Лидия Сандгрен

Собрание сочинений

© Lydia Sandgren, 2020

© Лавруша Ася., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Мартин Берг лежал на полу в гостиной, скрестив руки на животе. Окружённый кипами бумаги. У головы полуготовый роман, в ногах – образовавшиеся за четверть века горы заметок на салфетках. Локоть правой руки упирается в антологию многообещающих авторов поколения шестидесятых – единственная книга, в которой его напечатали. У левого локтя несколько небольших перевязанных шнурками стопок, на каждой красной ручкой нацарапано «ПАРИЖ». Вокруг – страницы, исписанные пером и шариковой ручкой, набранные на пишущей машинке, с карандашными пометками на полях, распечатанные на компьютере с двойным интервалом, покрытые пятнами кофе, смятые, матовые и глянцевые, сложенные пополам, соединённые скрепками и разрозненные. Незаконченные рассказы, эссе, синопсисы романов, наброски пьес, записные книжки в обложках, истёртых от долгой жизни в карманах пиджаков, и множество писем.

Ему пришлось сдвинуть журнальный столик, чтобы освободить место.

Лето, вечер, год его пятидесятилетия. В городе жара. Из распахнутых окон летят крики детей, велосипедные звонки, незнакомая мелодия и скрежет трамвая, сворачивающего на Карл-Юхансгатан. В парке напротив загорают люди, неподвижные, как осевшие на мелководье белые тюлени. Мартину захотелось вдруг крикнуть им что-нибудь в окно, но все звуки как будто застряли в горле. По телу мурашки, в животе засасывающая воронка, потные руки дрожат.

Он на перепутье, история меняет маршрут. Лишнее время между двумя важными событиями. То, что нужно перепрыгнуть, чтобы текст не забуксовал. Сделать ничего нельзя – только ждать. Возвращения детей. Похорон. Решения. Внезапное желание взять красную ручку и всё перечеркнуть. К чертям собачьим. Редактор Раймонда Карвера убил огромные куски в «О чём мы говорим, когда говорим о любви», выбросил большинство концовок – счастливых, – и в итоге получилось прекрасно.

Может, стоит попробовать стать нормальным. Встретить кого-нибудь, не забывать о еде, ходить на работу всего на несколько часов. Он всё ещё издатель, а издателю Мартину Бергу всегда найдётся чем заняться. Но вместо этого Мартин Берг собирает бумаги. Он много времени провёл на чердаке, заваленном под завязку: зимние детские куртки, велосипед без цепи, старый скейтборд Элиса, выпускное платье Ракели в прозаическом чехле из пластика, рюкзаки, палатка, афиши, которые приходилось разворачивать, чтобы понять, почему их сохранили. И старые шиповки Сесилии. Сколько пар обуви она износила и почему не выбросила эти? Мартин перебирал старые вещи, по спине и ногам стекал пот, потому что под крышей было настоящее пекло. Но в конце концов он нашёл коробку, на которой его собственным почерком было выведено «Мартин, пиши».

Он потерял счёт времени, пытаясь распутать нить, уводящую его нынешнего к некоей точке отсчёта. В какой-то момент он должен был оказаться у развилки, но он так долго просто шёл куда глаза глядят, вообще не думая о направлении. Когда это изменилось? Потому что это точно уже изменилось. Дети совершеннолетние, оба. И впервые за несколько десятилетий он ни за кого не отвечает.

Элис, маленький Элис, он сейчас путешествует по Европе… слава богу, вместе с сестрой… наверное, потом сразу уедет из дома. Он уже посматривает за горизонт, и рано или поздно Мартин увидит, как сын собирает свои жилетки и отправляется в коммуну на Хисингене [1], где, полуприкрыв глаза, будет слушать Жака Бреля и спокойно курить. Вот тогда-то пустота и наступит. И это будет конец.

Чисто рационально, размышлял Мартин, лёжа на ковре и подозревая, что в сложившихся обстоятельствах только рациональность ему и остаётся, – чисто рационально он понимал, что происходящее есть часть процесса. Дети вырастают, это житейская неизбежность, одна из многих. Тридцать лет назад он и сам поступил так же, и причёска при этом у него была ещё хуже. Всё верно. Он просто не готов к тому, что это случится так быстро. И не до конца представляет последствий – опустошённости и одиночества, расползающегося по комнатам и заполняющего всё вокруг; себя – седеющего, с тонкими ногами и слабеющим слухом; он не думал, что годы просто будут исчезать, ничего не оставляя взамен.

И что однажды всё закончится. И останется груда бумаги.

Мартин закрыл глаза и представил Густава Беккера – хотя он и не должен был думать о нём так часто. Но всё же он снова воочию увидел, как Густав смеётся, как тонкими пальцами берёт сигарету и не сводит с тебя взгляда, даже если ты уже смотришь в сторону.

Мартин посмотрел направо (листы бумаги), налево (листы бумаги) – вверх, на потолок. Белый, девственный, неисписанный!

Часть 1. Александрийская библиотека

1

К жизни его вернул будильник. Март, на улице в это время ещё не видно ни зги.

Привстав, Мартин зажёг ночник и отключил звук. На экране мобильного загорелся значок эсэмэс, сообщение отправил сын в 03:51. «Скоро буду. P. S. Никаких нежностей».

Мартин вздохнул. Элис отмечал приближающийся день рождения в джаз-клубе, который, видимо, больше не был пристанищем для любителей невинных танцев, и, возвращаясь из кабака домой, сын, вероятно, счёл необходимым напомнить, что никаких поздравлений слышать не хочет.

По пути в ванную Мартин постучался к Элису, но получил в ответ лишь приглушённое ворчание.

– С днём рождения! – произнёс Мартин.

Он включил кофеварку. Принёс из прихожей лежавшие на полу газеты. Поджарил хлеб и сварил яйцо. Он ещё не добрался до раздела культуры, когда на кухне появился его младший. Прошёл прямиком к раковине, налил воды и залпом выпил.

За последнее время Элис очень вырос, узкое лицо и светлые кудри всё сильнее подчёркивали сходство с матерью. Вкладом Мартина в генетический код Элиса стали карие глаза и, как утверждал Густав, склонность обижаться, делая при этом вид, что ничуть не обижен.

– Весело вчера было?

Элис кивнул и выпил ещё один стакан воды.

– Подарки хочешь сейчас или потом?

Сын немного подумал, а потом его грудь забилась от подступающей рвоты.

– Потом, – сдавленно проговорил он и бросился к туалету.

* * *

Мартин выпил остатки кофе и пошёл одеваться. Отражения в зеркале гардеробной он избегал. Он хорошо представлял, как выглядит. Волосы на груди начали седеть. Тощие икры, узловатые колени. Тренировки три раза в неделю в самом дорогом спортклубе Гётеборга не помогали. Это были лишь тщетные попытки отодвинуть неизбежное. Тело его предало: притворялось, что всё как обычно, но на самом деле уже отдало себя на волю старости. Шаг за шагом она подступала всё ближе, пока его увлекало другое. Раньше не было ничего неестественного в том, чтобы ежедневно после обеда пребывать в опьянении разной степени тяжести, курить сигарету за сигаретой, а проснувшись утром, обнаружить, что скоро начнётся Гётеборгский полумарафон, куда ты шутки ради даже записался, найти кроссовки и пробегать два часа. Он был уверен, что именно так и работает организм, и это притупляло бдительность. И вдруг ты начинаешь убывать, по чуть-чуть, и сначала этого даже не замечаешь.

Чёрные брюки, чёрный пиджак. Мартин Берг всегда одевался так, словно шёл за отпущением грехов.

* * *

Как обычно, первым делом он отправился в издательство.

Мартин любил смотреть, как под мерцание ламп пробуждался и разворачивался новый день.

В центре его монитора висел стикер: «ПОМЕЩЕНИЕ ЮБИЛЕЙ 25 – ЗАЛ “ФРИЛАГРЕТ” OK???» Округлый красивый почерк практикантки Патрисии. Он вспомнил, что не ответил на один мейл и переместил стикер на край экрана, где уже висело множество напоминаний о том, чем он собирался заняться, когда подойдёт срок или возникнет острая необходимость. Похоже, сколько бы он ни работал, количество дел, которые надо выполнить сейчас, величина постоянная. Но двадцатипятилетний юбилей наступит не раньше июня.

Поглаживая лоб кончиками пальцев, Мартин слушал, как урчит жёсткий диск загружающегося компьютера. У Элиса сегодня экзамен по французскому. Видимо, он подготовился, когда стоял в очереди желающих попасть в джаз-клуб.

Оценки сына нельзя было назвать ни блестящими, ни реально плохими – именно это и огорчало. Будь они действительно низкими, этого нельзя было бы отрицать. Но они не поднимались выше меридиана посредственности, потому что в какой-то момент Элис всегда уставал. Он откладывал ручку и начинал смотреть в окно, вместо того чтобы лишний раз перепроверить ответы. Когда от него требовалось поднапрячься ещё немного, он вздыхал с мученическим выражением лица – словно его попросили достать Луну или приручить белого медведя – и отвечал: да, хорошо, я всё сделаю потом. И Мартин автоматически повышал голос, говорил о рынке труда и высшем образовании, и о том, что бог его знает, что теперь будет, особенно учитывая, что Бьёрклунду позволяют все его глупости. Необходимости объяснять подобное Ракели не возникало никогда. Она всегда получала самые высокие оценки по всем предметам.

Входная дверь снова хлопнула, и раздались быстрые шаги.

– Утро доброе! – громко объявил Пер в своей обычной манере – как будто именно это он и имел в виду. Мартину пришлось изобразить некое подобие энтузиазма, когда через несколько минут его партнёр появился в комнате с двумя чашками кофе. Пер Андрен, в пиджаке оттенка «бычья кровь» и светло-розовой рубашке, безнадёжный жаворонок.

– Друг мой, почему ты так мрачен? Ты только посмотри, что мы получили вчера! – произнёс он, протягивая книгу. – Ну разве она не прекрасна?!

Не так давно они вдруг решили переиздать дневники Людвига Витгенштейна. Последний тираж ещё не был распродан, но к концу года в другом издательстве готовилась подробная биография Витгенштейна на шведском, которая, судя по всему, должна вызвать всплеск интереса к австрийскому философу. Для нового вступительного слова они привлекли эксперта по истории идей из Университета Сёдертёрна.

– Она восхитительна, – согласился Мартин. В твёрдом переплёте, тяжёлая, красивая, с шёлковым ляссе и широкими полями. Он открыл книгу, погладил желтоватую, без грамма древесной массы бумагу, но не прочёл ни строчки. Последнюю правку перед запуском в печать он тоже не просматривал.

Пер просто сиял:

– Амир отлично поработал со старым вариантом. Ты должен ему сказать.

– Подозреваю, что ты уже это сделал.

– Он хотел бы услышать это от тебя.

– Думаешь? – рассмеялся Мартин.

– Молодых больше всего интересует твоё мнение. И, кстати, влей уже в себя этот кофе, чтобы проснуться до того, как подтянутся все остальные.

Лет тридцать назад Мартин наверняка бы очень встревожился, узнай он, что именно Пер Андрен станет тем, с кем он будет общаться больше всего во взрослой жизни. Познакомились они ещё в нежной юности, оказавшись самыми неумелыми членами одной рок-группы. Мартин отчаянно рвался в гитаристы, и это его упорство долгое время успешно камуфлировало недостаточную музыкальность. Пер был менее уверен в себе. Скрючившись над бас-гитарой так, что видна была только его безнадёжно непанковская шевелюра, он потел и старался изо всех сил, изредка обращая к приятелям круглое лицо, на котором застывало выражение полной растерянности. Кожа на пальцах правой руки у него так и не загрубела, он всё время мучился от волдырей. Но он по нескольку раз перечитывал каждый номер «Крис», следил за шведскими книжными новинками, и к тому же происходил из семьи предпринимателей в третьем поколении. Издательство, естественно, было его идеей. Без него Мартин, возможно, вообще бы до этого не додумался.

Пер с женой постоянно приглашали Мартина домой на ужин, причём в последние годы всё чаще и чаще. Всякий раз предполагался неформальный вечер, экспромт – не заглянешь на огонёк в субботу? На деле же «огонёк» превращался в трепещущее пламя свечей, три блюда, компанию из нескольких человек и более или менее интеллектуальные разговоры под портвейн двадцатипятилетней выдержки, купленный на маленькой винодельне в Порто, куда прошлым летом супруги Андрен свозили своих на редкость сговорчивых детей. Мартин давно заметил, что они исправно приглашают какую-нибудь одинокую даму социально приемлемого возраста. Хотя он предпочитал говорить свободную. Слово одинокая звучало слишком жалко и отдавало неловкой попыткой скрыть отчаяние. Но семейное положение легко читалось между строк: «Обычно мы с бывшим мужем…», «…а когда мы с моим бывшим жили в Брэннё…».

Сам он всегда называл Сесилию Сесилией. А как иначе? А Пер всегда бросал на него печальный взгляд с другого конца стола.

Пришли остальные сотрудники. Сначала практикантка Патрисия, которая ежедневно протирала пыль с монитора, да и вообще содержала свой письменный стол в таком порядке, что закрадывались подозрения, будто ей нечего делать. Но она отлично справлялась с набором текста и корректурой, замечала все огрехи вёрстки и пунктуационные ошибки, а решение любой житейской проблемы начинала с составления документа в экселе. Мартин разгадал её только тогда, когда девушка призналась, что первым сильным читательским впечатлением для неё стал «Грозовой перевал». Она, конечно, не Кэти и никогда не выберет никого похожего на Хитклиффа, подумал Мартин. Но в этом стремящемся всё упорядочить существе есть нечто, жаждущее надлома, безумия – всего того, чем пропитан роман Бронте.

Потом примчалась Санна. Она работала редактором ещё с тех времён, когда они сидели в здании фабрики, где стояли стационарные телефоны и разрешалось курить в помещении. Санна крикнула «привет» всем и каждому, швырнула на стул коврик для йоги, переобулась в тапочки и, насыпав в тарелку хлопья, принялась поглощать их над кухонной столешницей.

Когда Мартин подошёл, чтобы налить себе кофе, Санна, закрыв ногой дверцу посудомоечной машины, сообщила:

– Я прочла рукопись Карин, она очень большая.

– Я говорил ей, что нужно немного сократить.

– Да какое «немного»? Думаю, там надо урезать процентов на двадцать пять! Она обидится?

Мартин задумался:

– Да, риск есть. Потом посмотрим.

Санна вздохнула, выбрала самую большую чашку и налила себе кофе.

Вернувшись к себе в кабинет, Мартин занялся поисками первого издания дневников Витгенштейна. Издательство «Берг & Андрен» выпускало около двадцати наименований в год, и на полках уже не хватало места. Балансируя на мягком кресле, он нашёл книгу на самом верху – пыльную, немного выгоревшую, но в остальном на удивление хорошо сохранившуюся, хотя они и издали её ещё в 1988-м с минимальным бюджетом. Клеёный корешок, дешёвая бумага и тем не менее благородная элегантность. Обложка глубокого каштанового цвета, название и автор чёрными буквами. На обложке значилось, что перевод выполнен аспиранткой кафедры истории идей и методологии науки Гётеборгского университета Сесилией Берг (род. 1963). В новом издании будет просто: Перевод Сесилии Берг.

– Амир! – громко окликнул Мартин, увидев, что молодой человек направляется на кухню. Амир резко остановился. Рубашка застёгнута на все пуговицы, а волосы торчат в разные стороны. Если Мартин правильно расшифровал личность их менеджера по производству, то тот явился на работу, не успев толком проснуться.

– Отлично сработано с Витгенштейном!

Плечи Амира распрямились, лицо озарилось улыбкой.

– Вы так считаете?

Немного старше его дочери, ближе к тридцати, чем к двадцати пяти. Начал карьеру как стажёр, в первый же день откровенно ужаснулся, зайдя на их сайт: «Когда вы в последний раз обновлялись? Вы шутите?» И решил вопрос в своей привычной манере: надел наушники, не пропускавшие ни звука, уставился в монитор и начал безостановочно стучать по клавиатуре. Когда практика закончилась, Пер был уверен, что без Амира ничего больше работать не сможет, поэтому его приняли в штат и купили дико дорогой компьютер.

Мартин кивнул. Амир поблагодарил его и продолжил путь.

День прошёл как обычно: горы писем, телефонные звонки, кофе, совещания и решение рабочих вопросов. После обеда он назначил встречу с одной писательницей, чтобы обсудить её недописанный роман. Дебютная книга получила хорошие рецензии и удостоилась премии, но теперь автора бросало из одной крайности в другую, парализовывала необходимость продолжения. Мартин собирался сказать ей, что всё это не так важно – первая книга продаётся хорошо, на складе есть ещё несколько коробок покетов, – хотя эти слова вполне могли вызвать и противоположную реакцию. Мартин по собственному опыту знал, что воспитательная стратегия, чередующая доброту и строгость, эффективна и для детей, и для творческих личностей, но нужные слова важно говорить в нужное время. Лиза Экман, не сняв куртки, сидела на самом краю дивана и, рассказывая о своём новом проекте, беспрерывно копалась в коробочке со снюсом.

– В общем, речь о девушке, которая поступает в народную школу, – начала она, глядя на огромную картину с видом Парижа, написанную Густавом. – Она как бы попадает туда неожиданно для себя самой и там знакомится с парнем и девушкой. Получается очень трагический любовный треугольник, но я не знаю, как это всё закончить. То есть у меня несколько идей. Думаю, к лету я всё допишу.

– Это очень интересно, – доброжелательно произнёс Мартин. – Присылайте, когда текст будет более или менее готов, и мы всё обсудим.

Потом он ходил взад-вперёд по кабинету Пера, обсуждая книгу об арт-рынке восьмидесятых. Они собирались дать на обложке «Умирающего денди» Дарделя, но в «Натюр & Культур» должна выйти биография художника, где эта картина тоже будет на обложке. Пер предпочёл бы какую-то из работ Густава, ведь его прорыв тоже так или иначе связан с этим пузырём на рынке искусства. Сама по себе идея звучала неплохо. Но Густаву могло не понравиться то, что его ставят рядом с «рынком», о чём он, разумеется, поначалу не скажет. Он согласится, потому что его попросит Мартин. А потом расстроится и больше не сможет молчать. Его придётся хватать за плечи, трясти и говорить, что это всего лишь чёртова книга, и если он не хотел помещать на обложке свою картину, он, чёрт возьми, должен был сказать!

– Но с тем же успехом он может разозлиться, если мы ему не предложим, – вздохнул Мартин. – Ладно, ещё вернёмся к этому. Мне нужно в Салухаллен [2]. У Элиса день рождения, и он захотел котлеты из ягнёнка.

– А разве он не стал вегетарианцем? – спросил Пер.

– Видимо, ягнятина идёт у него отдельной статьёй.

На улице ещё не стемнело. Мартин не мог припомнить, когда в последний раз уходил с работы при свете дня.

Собирая вещи, он посмотрел на стопку книг, которые привёз с Лондонской ярмарки. Английские и французские он посмотрит сам, но тот немецкий роман нужно кому-нибудь показать. Он подумал о дочери. Возможно, Ракель найдёт время прочесть.

Книга лежала на самом верху стопки. Ein Jahr der Liebe – несмотря на скудные познания в немецком, дешифровать слова ему удалось: «Год любви». Так себе название. Но с немецким издателем Ульрикой Аккерманн он знаком много лет, а она с несвойственной ей настойчивостью повторяла, что это «очень хороший роман, который наверняка вам подойдёт». Осталось в этом убедиться. Меньше двухсот страниц. За две-три недели Ракель должна справиться.

Не понимая ни слова, Мартин пробежал глазами несколько строк, и в ушах у него зазвучал голос Сесилии.

2

Гул в Салухаллене поднимался до сводчатого потолка. Расстёгнутые пальто и куртки, снятые шарфы, перчатки, зажатые в руке во время разговора с продавцом через прилавок. Мартин ждал, пока ему нарубят мясо, когда краем глаза заметил женщину. Тот же рост, стрижка паж, волнистые волосы. Мгновение – и он чуть не рванул за ней следом. Это же…

Нет, велел себе Мартин. Этого не может быть. Он слегка потряс ногами поочерёдно, будто возвращая себе способность ими управлять. Сейчас она повернётся, и всякое сходство исчезнет. Смотри же, она оглядывается…

Разумеется, он видел это лицо впервые. Острый взгляд и чёткие линии ложбинки между носом и верхней губой. Замшевые перчатки цвета морской волны, сумка на сгибе локтя, сейчас она придёт домой к семье, в Аским или Билльдаль, усядется с бокалом вина, раздражаясь на мужа, который будет суетиться на кухне и вечно чем-то стучать, хлопать, и неважно, что она много раз объясняла ему, что её уши этого не выдерживают и что ей попросту больно… а потом она спросит у детей, как в школе, и не услышит ни слова из того, что те скажут в ответ.

Они встретились взглядами, и он тут же посмотрел в сторону, как будто просто изучал помещение, задержавшись пару секунд на ней. Взял свою ягнятину и поспешил к выходу.

Солнце спустилось. Мартин стоял в потоке света, щурясь, пока пульс снова не стал ровным. Он пойдёт домой пешком. Обычно это помогает.

Каналы покрывал толстый слой льда, по улицам гулял пронизывающий ветер. На перекрёстках и в парках лежали кучи грязного снега. Деревья расчерчивали бледно-голубое небо голыми ветками. Мартин прошёл мимо «Хагабадет [3]», где регулярно занимался, строго соблюдая все выставленные на тренажёрах программы. Каждый раз, открывая дверь, он вспоминал, как выглядело это построенное в девятнадцатом веке здание до того, как здесь устроили спа и спортзал, и думал, что прикасается к талисману. Когда-то здесь располагалась одна сомнительная контора, занимавшаяся грамзаписью, попасть к ним можно было только окольными путями через задний двор, его тогда потащил с собой Густав, который хотел занять денег у какого-то знакомого. Ради приличия им пришлось там немного задержаться, одобрительно покивать, прослушав диск с какой-то резкой электронной музыкой, и выпить вермут из пластиковых стаканчиков. Бассейны в банях тогда были пустые, в них иногда устраивали импровизированные спектакли, и эхо гоняло звуки между облицованными кафелем стенами.

Сейчас дворы «Хаги» запираются и их регулярно убирают. По брусчатке фланируют дети в полосатых свитерах, воскресные гуляки и туристы, поглощающие огромные булочки с корицей. В «Спрэнгкуллене» [4] теперь университет, а не подпольный клуб. Единственный его приятель, который по-прежнему жил здесь, завязал с травкой и стал архитектором. А в «Хагабадет» теперь ходил только Мартин Берг и те, кто может заплатить тысячу семьсот в месяц за то, чтобы бегать на беговой дорожке. Поначалу он чувствовал себя голым дураком в тайтсах и футболке из синтетики, которая якобы отводит влагу (куда?). Его кроссовки были чистыми и новыми, потому что он никогда не ходил в них по улице. Он старался не думать о том, что по этому поводу сказало бы его двадцатипятилетнее «я». Но со временем он начал видеть в этом красоту. Всё это немногим отличалось от работы. Тут действовали те же принципы: ты прикладываешь определённое усилие – x. Оно генерирует определённый результат – y. Иногда y означает просто сохранение status quo – ты не набираешь вес, оборот предприятия не уменьшается. Превратить y в константу порой нелегко. Константа y — это уже неплохо. Для увеличения y нужно увеличивать x. Причём связь между ними отнюдь не прямая, что очень раздражает. Вне стен «Хагабадет» можно сколько угодно наращивать x, но никакого влияния на y это не окажет. А в спортзале связь между x и y более линейна. Тридцать минут на кросс-тренажёре напрямую влияют на твою физиологию. За этот факт можно держаться, поскольку во всех прочих аспектах существования такое встречается всё реже и реже.

А в конце ты всегда чувствуешь приятную усталость. И читаешь, пока в десять не возвращается сын, хлопая дверью и едва кивая. Ты достаточно устал, чтобы не ввязываться ни в какие дискуссии, ты просто мельком отмечаешь, что он разогрел в микроволновке лазанью и ушёл с ней к себе. Ты достаточно устал, чтобы погасить свет и уснуть. Достаточно устал, чтобы провалиться в наркотическую темноту, пока звонок будильника снова не извлечёт тебя на поверхность.

От холодного воздуха в голове у Мартина прояснилось. Ему всегда нравилось ходить пешком. Он всё время гулял по Парижу, пока не начал ориентироваться без карты, а по Гётеборгу наверняка намотал в общей сложности тысячи миль. Но несмотря на это, была одна улица, которую он предпочитал избегать.

Кастелльгатан находилась, собственно, в самом центре его маршрутов. Он каждый день проходил через площадь Йернторгет. Часто шёл по Линнейгатан и возвращался по Овре Хусар. Иногда он перемещался между этими улицами, скажем, по Рисосгатан или Майорсгатан, но на Кастелльгатан не попадал никогда. Так продолжалось больше десяти лет, с единственным ярчайшим исключением – когда он очутился у Сесилии в её старой однокомнатной квартире.

Это случилось довольно давно, он встречался с милой девушкой – графическим дизайнером, и она исправно брала его с собой на показы квартир, видимо, демонстрируя этим собственную независимость.

– Я собираюсь купить квартиру, – сообщила она однажды, и Мартин не понял, был ли в этом ещё какой-то подтекст. Так или иначе, у квартир всегда имелся какой-то изъян. То первый этаж, то кухня в тёмно-зелёном кафеле. То слишком дорогая, то слишком маленькая, то слишком новая. Пока она обсуждала с маклером замену стояка и ремонт балкона, Мартин блуждал по очередному жилищу, прибранному так, что складывалось впечатление, будто здесь живут понарошку, – и развлекался, пытаясь понять алгоритм этих показов.

В кухне всенепременно имелись свежие пряные травы в горшочках, с ценником на дне. На диване набор декоративных подушек. На полочке в ванной горела чайная свечка.

По сути, это всегда была бессмысленная трата времени, и, как следствие, он чуть было не отказался пойти именно на тот показ. Но он всё-таки пошёл, потому что одно «нет» потянуло бы за собой массу других «нет».

– Вот ты где! – воскликнула его подруга графический дизайнер – её звали Мимми, – встретив его на Скансторгет и быстро поцеловав в щеку. – Я только проверю номер.

Она копалась в своей сумке, а Мартин вдруг почувствовал спокойную уверенность. Это будет номер 11.

– Одиннадцатый! – сказала Мимми и потянула его за собой.

– С чего ты взял? Это же не один из тех домов, у которых проседает фундамент.

Они поднялись по винтовой лестнице, крутой, как панцирь улитки. На каждом из шести этажей было по три двери. Шанс один к восемнадцати. Пульс участился, когда Мартин словно издалека услышал голос Мимми:

– Похоже, это на самом верху.

Они поднялись на последнюю лестничную площадку. Дверь в квартиру Сесилии была распахнута. Её подпирала вывеска риелторской фирмы и ведро с голубыми бахилами. На пороге появился молодой человек в костюме из полиэстера, протянул руку для рукопожатия, и пока Мимми обменивалась с ним дежурными фразами, Мартин вошёл внутрь.

В прихожей точечные светильники, вместо потёртого линолеума – напольная плитка. Мартин приоткрыл дверь в туалет и, разумеется, не увидел ни треснувшей раковины, ни висевшего на крючке портрета Хайле Селассие [5] в окружении львов. Белый кафель, и ничего больше. На кухонной столешнице блюдо с лаймами. Отполированный до блеска паркет и свежекрашенные стены. На кровати гора декоративных подушек и длинный белый диван вдоль той стены, где стояли книжные стеллажи Сесилии. Но вид из окна – вид возвращал в прошлое. Жестяные крыши, дымоходы, Скансен Кронан [6], река и башенные краны.

Он стоял у окна, пока Мимми зорким взглядом оценивала плинтусы и шпингалеты. Через несколько недель она бросила его, мотивировав это тем, что обручальное кольцо, которое он так и не снял, кажется ей чем-то «совершенно нездоровым»:

– Мой психотерапевт говорит, что мне нужно чётче определять границы допустимого для меня самой.

А Мартин подумал: «Всё это просто отнимало массу времени».

3

Придя домой, Мартин обнаружил дочь на кухне. Поставив локти на стол и подперев одной рукой подбородок, Ракель склонилась над книгой и провалилась в чтение так глубоко, что не заметила, как кто-то вошёл. Сесилия была такой же. Они будто отключали какую-то кнопку. Ничего не слышали, ничего не видели. Совершенно непонятно, что с ними происходило. Когда Ракель была маленькой, её надо было звать несколько раз, повышая голос, пока она наконец не реагировала – смотрела с удивлением и делала то, о чём её просили: убирала игрушки или заправляла постель.

Сейчас она быстро оглянулась и предложила помочь приготовить ужин.

– Нет никакой спешки, – сказал он. – Что ты читаешь? Фрейд? «По ту сторону принципа удовольствия»? О господи! Надеюсь, это по программе?

Ракель отложила книгу в сторону, но оставила открытой.

– Мне кажется или в твоём голосе скепсис? – спросила она.

– Никакого скепсиса, – ответил он, выкладывая в раковину картофель. Но надо признать: пару лет назад, когда Ракель решительно настроилась на психологию, он удивился, вернее, даже засомневался. Дело было не в качестве образования – он понимал, что поступить туда так же сложно, как на медицинский или юридический, – его расстроило то, что дочь никак не собиралась использовать свои лингвистические и литературные способности. Столько времени потратить на изучение немецкого и не найти этим знаниям никакого другого применения, кроме как чтение измышлений старого мозгоправа?

Мартин полагал, что годы в Берлине сориентируют Ракель в сторону литературы и издательского дела. Он мог бы устроить её к Ульрике, если ей так важно жить в Германии. Но деятельность «Берг & Андрен» Ракель не увлекала, хотя она периодически и соглашалась поработать рецензентом. Вот бы у него были такие возможности в двадцать четыре года! Вот бы Аббе был издателем, а не списанным моряком, вот бы Мартин мог сразу оказаться в мире интеллектуальной элиты…

– Ты чем-то недоволен?

– Да, тут слишком много зелёных картошек… Кстати, у меня есть кое-что для тебя. – Он вытер руки и сходил за немецким романом. – Возможно, мы захотим это перевести. Можешь прочесть и поделиться мнением?

– Не уверена, что мне хватит времени, – ответила она, просматривая аннотацию.

– Это не срочно.

Что было не совсем правдой. Он знает Ульрику Аккерманн, она тянуть не станет и вскоре спросит об их решении, и нужно будет сообщить, заинтересованы они или нет.

– У меня сейчас завал с учёбой. Надо написать эссе об этом, – Ракель кивнула в сторону Фрейда.

Мартин смотрел на её руки, листавшие книгу, – узкие, с длинными пальцами, в точности как у Сесилии. В остальном она больше была похожа на него.

– По ту сторону принципа удовольствия, – усмехнулся он. – А по ту сторону что-то есть?

– Лишь беспрестанный путь к смерти и тлену вроде бы.

– Обнадёживающие перспективы. Посмотри, там сливки остались?

* * *

После ужина их маленькая компания быстро разошлась в разные стороны. Элис исчез, чтобы ещё раз отметить собственное совершеннолетие. Мартин еле удержался от вертевшихся на языке слов «ты всё отпраздновал вчера», которые были прямым заимствованием из набившего оскомину стариковского шлягера. Биргитта, мать Мартина, много лет назад превратившаяся в бабушку, отказалась вызывать такси, потому что «третий маршрут автобуса шёл ровно куда ей нужно». У Ракели была встреча с друзьями в кинотеатре.

– Разве так поздно ещё идут сеансы?

– Помимо прочего, у них там есть бар, папа.

Эхо голосов, прокатившись по лестнице, оборвалось с хлопком входной двери, после чего наступила полная тишина. Мартин разложил всю оставшуюся еду по пластиковым контейнерам, загрузил посудомоечную машину и вымыл руками то, что в неё не поместилось, налил себе бокал вина и поставил пластинку Билли Холидэй – но, несмотря на всё это, стрелки часов двигались подозрительно медленно.

Можно было посмотреть фильм. Или почитать. Он почувствовал нечто вроде энтузиазма и желания снова заняться проектом «Уильям Уоллес». Стоя в эркере с видом на мощёную дорогу и разноликие дома Алльмэннавэген, Мартин мысленно сформулировал аргументы за то, чтобы переиздать Уильяма Уоллеса в новом переводе. Но Пер начнёт вздыхать и снимать очки, круглые, в черепаховой оправе, которые он купил ещё до того, как круглыми черепаховыми оправами обзавелись все. Даже у Элиса такие были, хотя погрешность его зрения была минимальной и вообще не беспокоила его в том подростковом возрасте, когда носить очки считалось малопривлекательным. А у Пера действительно было плохое зрение, и он всегда снимал очки, когда кого-нибудь критиковал или с кем-нибудь не соглашался.

– Не уверен, что это правильное вложение чисто экономически, – наверняка скажет он.

– Но старые переводы бьют мимо текста…

– Думаешь, если сделать хороший перевод, его начнут читать?

Старая знакомая песня: Мартин за то, что Уоллес забытый гений, Пер за то, что он просто забытый, и точка. Мартин приведёт в пример успешные переиздания давно забытых книг, Пер вспомнит провальные проекты. Мартин скажет, что нельзя допускать, чтобы тобой управляла только жажда прибыли, а Пер процитирует «Убей своих любимых». Возможно, повторит он, возможно, действительно есть вероятность, что Уоллес снова обретёт некоторую популярность. Если, скажем, выйдет фильм или что-нибудь в этом духе. Но пока он не более чем писатель Интербеллума, которого затмили Хемингуэй, Фицджеральд и Джойс.

На практике почти все решения, касающиеся выбора издаваемых книг, обычно принимал Мартин, но именно об Уоллесе Пер всегда высказывался с непривычной для него категоричностью.

Так и не придумав, чем заняться, чтобы достаточно утомиться и уснуть, Мартин бесцельно слонялся по квартире. В конце восьмидесятых, когда они с Сесилией здесь поселились, дом на Юргордсгатан служил прибежищем для как минимум двух коммун, а во дворе с вечно разрисованными воротами их соседи благополучно выращивали травку. Потом семейство с нижнего этажа, которое всё время громко ссорилось и устраивало шумные гульбища, уехало ругаться и веселиться в какое-то другое место. А когда дом превратили в кондоминиум, из однокомнатных квартир исчезли все студенты и скользкие личности, вместо них появились стильно постриженные молодые люди, которые не отказывались убирать общие территории. Съехал алкаш со второго этажа, потому что приличные родители из числа жильцов (не Мартин) потребовали принять меры, так как собака алкоголика, плешивая, но в общем безобидная овчарка, «пугала детей». К новому тысячелетию здесь не осталось ни одного пьяного панка, а двор отвоевали детки из «Бюллербю». К Рождеству во всех окнах теперь зажигались звёзды. И ни у кого не было параболической антенны.

Мартин прошёл из кухни в гостиную и из гостиной в прихожую. Дверь в комнату Элиса была приоткрыта. Он распахнул её и слегка помедлил на пороге. Он почти забыл, как здесь всё выглядело, когда это был его кабинет.

Судя по обстановке, комната претерпевала метаморфозу: переход одной стадии жизненного цикла (личинка) в другую (бабочка). На стенах приятного светло-зелёного цвета, который они с Элисом выбирали почти десять лет назад, виднелись «шрамы» от многочисленных плакатов и граффити, Элис увлёкся стрит-артом в старших классах гимназии, что, правда, совсем не соответствовало его душевной организации. Старые поп-музыканты уступили место трубке Магритта и двум киноафишам. Первая – «Жюль и Джим» Трюффо: Жюль и Джим бегут в расстёгнутых пиджаках за героиней Жанны Моро по имени Катрин, у которой нарисованные чёрные усы, а волосы спрятаны под кепку. Вторая – «Трудности перевода» Софии Копполы: утративший иллюзии Билл Мюррей сидит на краешке кровати. Everybody wants to be found написано над названием.

Мартин сел на кровать напротив Билла Мюррея. У Элиса всегда царил образцовый порядок. В детстве все его комиксы лежали идеальными стопками, а трансформеры стояли по струнке. И кровать заправлена как в армии. Теперь он с той же тщательностью обращался со своей экипировкой: на стеллаже аккуратными рядами висели рубашки, брюки в стиле 50-х со стрелками, несколько жилеток и пиджак, купленный на «Ибэе» после недели мучительных сомнений, так ни разу и не надетый.

Письменный стол покупали для менее высокого и более субтильного человека. Степлер, дырокол, скотч, стакан с карандашами и ручками стоят по стойке смирно вдоль края. Белый слегка заляпанный макбук, а строго под прямым углом к нему стопка книг. Мартин склонил голову, чтобы прочесть фамилии авторов: Артюр Рембо и Шарль Бодлер. Вот как! Когда Элис был помладше, он читал только обязательное по программе. «Гарри Поттер» не в счёт, он воспринимался как некое отдельное явление, а не доказательство существования других книг, которые можно читать с интересом. В общем, впервые Мартин удивился – это случилось примерно полгода назад, – когда увидел сына, нахмурившего лоб над «Путешествием на край ночи» и забывшего о том, что держит в руке бутерброд, с которого должен был вот-вот упасть на пол смородиновый джем.

– Вам это задали? – поинтересовался Мартин из-за газеты.

– Ч-т-то? – рассеянно переспросил Элис.

– Селина? – Мартин кивком показал на книгу. Элис был примерно на двадцатой странице из четырёхсот пятидесяти. – Это к какому-то уроку?

– Нет, мне дали почитать.

– Кто?

– Мишель.

Мартин налил кофе. Он должен знать, о ком речь? Ему должно быть стыдно не знать? Для начала, Мишель – это парень или девушка? И какой пол вызывает большую тревогу?

– Кто есть Мишель? – спросил Мартин.

– Приятель. Он изучает литературоведение, – ответил Элис в приступе общительности.

– В университете? – Мартин с трудом представлял подростка Элиса, непринуждённо беседующего с литературоведом, но сын кивнул.

– Я думал, тебе не нравится Селин, – сказал Мартин и снова развернул газету.

– Нет, он классный.

– Но ты говорил, что «Путешествие на край ночи» для тебя «слишком медленно», если я правильно помню.

Элис раздражённо посмотрел на него и с искренним недоумением спросил:

– Что ты имеешь в виду?

Мартин уже собрался напомнить сыну о том, что, будучи доброжелательным и заинтересованным в интеллектуальном развитии ребёнка родителем, он подарил Элису этот роман на шестнадцатилетие. И тот прочёл несколько страниц и вынес свой вердикт. Наверное, пока за такие книги ему лучше не браться, «лучше подождать до тридцати лет или типа того». И если Элис пойдёт к себе и заглянет на ту богом забытую полку, он найдёт книгу. Первое шведское издание 1971-го (Gebers), с дарственной надписью на форзаце.

– Ничего, – произнёс он вместо всего этого.

Элис приподнял бровь и вернулся к чтению.

Прежний отвергающий Селина Элис превратился в нынешнего читающего Селина Элиса приблизительно за одну ночь. Сын вдруг начал носить какую-то растянутую, найденную на развалах секонд-хенда кофту и отрастил волосы, которые нимбом увенчали его голову. А однажды из-за закрытой двери донёсся вибрирующий голос бельгийского певца Жака Бреля. На аккаунте «Спотифай» появились новые плейлисты. Серж Генсбур, Франсуаза Арди, Франс Галль, Жюльетт Греко; виниловые хрупкие звуки, раскачивающие воспоминания о парижской осени и бульварах в желтеющих платанах.

И несмотря на всё это, Элис напрочь не желал пользоваться резервуарами отцовских знаний об ушедших европейских писателях. Сын вёл себя так, словно был первым человеком, читающим «Постороннего», словно «Посторонний» – это крутая новая рок-группа, а старшее поколение вообще и Мартин в частности не должны унижаться, притворяясь, будто что-то в этом понимают. (Мартину хотелось спросить: как ты думаешь, почему сингл называется «Killing an Arab»? Но он не был уверен, что Элис слышал The Cure.)

Ирония была в том, что Мишель, это загадочное существо, на которое ссылался Элис, поставило его ровно на те рельсы, куда его хотел отправить и сам Мартин. Элис всячески уворачивался, но бегал по кругу и в итоге вернулся в исходную точку. А французский кирпич «Путешествия на край ночи» взял из рук существа по имени Мишель, только потому что это были именно эти руки.

Мартин наблюдал, как сын продирается сквозь своего Селина, надевает подтяжки и жилетку, сосредоточенно, с отвисшей нижней губой готовится к урокам французского, но, когда он начал покуривать, всё это перестало казаться трогательным.

– Это не мои, – сообщил Элис, когда Мартин предъявил ему пачку «Мальборо лайтс», найденную в кармане его пиджака. – Это Оскара. Он не может хранить их дома, потому что его мать действует в худших традициях гестапо и роется в его вещах. Как, видимо, и некоторые другие родители.

– Ты помнишь, о чём мы договорились?

– Но они не мои! Можешь узнать у Оскара. Вот. Позвони. Спроси у него сам. Но ничего не говори его матери, потому что тогда она не оплатит ему курсы вождения.

Мартин посмотрел на Элиса, потом на мобильный в его вытянутой руке и снова на Элиса. И наконец произнёс:

– Это личное дело Оскара. Просто помни наш уговор.

– До того как мне исполнится восемнадцать, я не буду пить, курить, употреблять наркотики, набивать татуировки или ездить на мотоцикле, – произнёс Элис. Как на экзамене, он прикрыл глаза и перечислял заповеди, загибая пальцы.

– Yes. А потом ты станешь совершеннолетним, и я, увы, лишусь права решать за тебя. И смогу лишь надеяться, что к тому времени ты более или менее научишься оценивать риски.

– Бред.

Он подумал: должны быть правила. Никто не сможет сказать, что я всё пустил на самотёк. Что я за ними не следил.

Само по себе не страшно, если молодой человек покуривает, напяливая на себя берет и мрачную физиономию. («Давай начнём сначала», – простонал Густав.) Мартин сам впервые закурил в подростковом возрасте, причём родители даже не пытались ему запрещать. («О господи, – сказал Густав, – это же было в семидесятые. Десятилетие имени горящей сигареты».) И он курил до сорока лет. Решение принималось в два этапа – сначала разумом, потом эмоционально и более резко. Он же всё придумал сам. Решил обзавестись бородой. Взял себя за горло и бросил, затеял этот мучительный и печальный процесс. Мучительные и печальные процессы его, в общем, никогда не пугали, но чем процесс мучительнее и печальнее, тем выше риск, что бросить не удастся. Единственным человеком, резко и навсегда бросившим курить не по причине беременности или болезни лёгких, была Сесилия.

Мартину казалось, что главная проблема заключалась в том, что молодые не понимают, что могут умереть. Живут иллюзией, будто их время ничем не ограничено. Что с ними ничего не может случиться. Что жизнь будет разворачиваться перед ними красной ковровой дорожкой: добро пожаловать, именно вас мы и ждали, вспышки камер, аплодисменты. А на самом деле сигарета – это маленькая смерть, но поскольку в юном и взорванном гормонами мозгу слова СМЕРТЬ не существует, а существует только инстинкт размножения, то нет там и представлений об одинокой равнодушной смерти, что полностью противоположна размножению, – поэтому они не воспринимают табак как разрушительную силу и не понимают, что алкоголь и наркотики – это физическая манифестация неизбежного демонтажа тела, которому предначертан только такой конец. Думают, глупые, что беспечное пьянство, курение и наркотики и есть жизнь. И всё новые поколения Джеймсов Динов мчатся навстречу пропасти, веря, что живут, хотя в действительности от смерти их отделяет только педаль тормоза.

И в татуировках эта же неосознанность и неумение смотреть вперёд. В чём, размышлял Мартин, смысл метки на теле, которая сохранится навсегда? Какова цель? И, кстати, продуманная татуировка может быть ещё хуже какой-нибудь сделанной в случайном порыве безобидной бабочки или китайского иероглифа. Спонтанный идиотизм более простителен, чем убеждённость в том, что в данный момент времени тебе известно нечто такое, что ты обязательно должен передать поздней версии себя самого, и что это знание настолько важно, что ты просто обязан увековечить его на собственной коже. Молодым часто кажется, будто сейчас, в настоящем, они умнее и опытнее, чем когда-либо в прошлом, и это вполне может быть правдой. Но они забывают, что эта вера была с ними всегда, чем, собственно, сами себе и противоречат.

На стене у изголовья кровати Элис повесил фотографию: лёжа на спине на диване, Сесилия читает журнал. На её груди спит младенец, журнал она сложила над ним домиком. Взгляд смотрит в камеру и светится.

Только это не Элис, подумал Мартин. Диван они выбросили в восемьдесят девятом. Этот младенец – Ракель.

Мартин рассматривал чёрно-белое лицо Сесилии. Казалось, она собирается что-то сказать.

Он вышел из комнаты, оставив дверь строго в том же положении, как раньше. Он мог бы позвонить в Стокгольм Густаву. Да, он мог бы съездить в Стокгольм – забронировать билет, уехать завтра утренним поездом и вернуться в воскресенье вечером. Чёрт. Он мог бы задержаться там и до понедельника. Они бы ходили ужинать, пили бы пиво и разговаривали. Там сейчас свежо и холодно.

Густав не ответил, наверняка проводит пятничный вечер вне дома – где-то развлекается. Мобильного у него нет. Мартин оставил сообщение на автоответчике. И остался стоять у окна, глядя на тёмную улицу и парк.

Базовое образование 1

I

ЖУРНАЛИСТ [откашлявшись]: Итак, Мартин Берг, когда вы решили избрать литературную стезю?

МАРТИН БЕРГ [откидывается назад в кресле, сцепляет руки и кладёт их на колени]: Ой – да я не могу сказать, что я это решил. Скорее я всегда это знал. В детстве я, кажется, собирался стать пожарным или кем-то в этом духе, но потом у меня был только один путь. То есть вопрос выбора не стоял никогда.

ЖУРНАЛИСТ: Судьба?

МАРТИН БЕРГ: Да. Пожалуй, так.

* * *

Год, когда родился Мартин Берг, выдался богатым на события. В Европе построили стену. Мэрилин Монро умерла на белых простынях и с барбитуратами в крови. В Иерусалиме повесили Эйхмана. Советский Союз провёл испытание ядерного оружия на Новой Земле. Молодая библиотекарша Биргитта Берг сидела за кухонным столом в доме по Кеннедигатан и читала в утренней газете статью о кубинском кризисе, а столбик пепла её сигареты всё рос и рос.

Но в ядерной войне тогда никто не погиб. Империалистические страны отказались от своих протекторатов, и появился ряд новых государств. Потная молодёжь на танцплощадках вертелась в новых танцевальных ритмах. На орбиту запустили астронавтов – раз уж бомбить друг друга больше не надо, давайте посоревнуемся хотя бы на предмет господства в космосе.

Гётеборг рос, там, где раньше были луга и лес, возводились новые кварталы. Старое сносили, новое строили – пыль и шум. Беспорядочно расчерченное стрелами башенных кранов небо, грохот и лязг в порту. Корабли, покидающие гавань в сопровождении буксиров, скрывались в море.

Когда сын захныкал, Биргитта вздрогнула, на миг она, кажется, почти забыла о его существовании.

* * *

Отца Мартина окрестили Альбертом, но это имя фигурировало только в официальных бумагах и паспорте моряка. Он был стройным мужчиной среднего роста, кареглазый и темноволосый, с торсом, покрытым татуировками, которые с годами в буквальном смысле позеленели до цвета морской волны. Отец Аббе работал клепальщиком на заводе «Гётаверкен» и умер оттого, что ему на голову упала железная балка. «У трезвого хватило бы ума отпрыгнуть в сторону», – прокомментировала происшествие его жена. Дети остались на её попечении, и когда Аббе исполнилось пятнадцать, он ушёл в море. Несколько лет проработал где придётся, а потом его взяли в «Трансатлантик».

Аббе был неразговорчивым, в шумных компаниях чаще всего сидел с краю и решал кроссворды, скатывая очередной шарик жевательного табака. Он отлично играл во все настольные игры и был хорошим шахматистом. Часто выигрывал в покер, всегда оставаясь равнодушным к собственно результату игры. Книги читал редко, газеты всегда. Именно его звали на помощь всякий раз, когда требовалось что-нибудь перевести или сформулировать на английском, французском, голландском или немецком. Языками Альберт Берг владел так же ловко, как и орудовал гаечными ключами или отвёртками.

Однажды в конце пятидесятых на танцплощадке в Лисеберге он познакомился с Биргиттой Эрикссон.

Прелюдией появления на свет Мартина стала головокружительная случайность – Аббе вдруг решил пригласить её на танец, Биргитта вдруг согласилась, – даже повзрослев, Мартин не мог думать об этом без трепета. Их судьбы с тем же успехом могли разойтись в разные стороны. Из них могло получиться всё что угодно, но получилась семейная пара.

На фотографиях того времени Биргитта смутно напоминает Эстер Уильямс. Она, без сомнения, была красивой, но никогда не улыбалась как победительница, не бросала через плечо игривые взгляды и не строила глазки, подражая киноактрисам. Выражение её лица было неизменно отсутствующим, словно мысленно она находилась далеко от происходящего (то есть фотографирования), словно оказалась в этом месте совершенно случайно. На поставленном в рамку свадебном снимке, собиравшем пыль на комоде в гостиной, она держит охапку роз с таким видом, как будто не знает, что ей делать с цветами. Аббе во взятом напрокат костюме и наглухо застёгнутой рубашке выглядит слегка встревоженным.

Как-то на глобусе, подаренном семилетнему Мартину на Рождество, Аббе показал ему все те места, где он побывал: Антверпен, Гавр, Нью-Йорк, Рио-де-Жанейро. Между крошечной точкой, которую представлял из себя Гётеборг, и огромным четырёхугольником конечного назначения простиралось пугающе огромное море. Мать взяла Мартина с собой в порт посмотреть, как отбывает папино грузовое судно, которое оказалось таким гигантским, что Мартин был уверен: оно обязательно столкнётся с новым мостом. Он цепенел от страха, а оттого, что мать казалась совершенно безучастной, ему становилось только хуже. Но трубы легко проскользнули, не задев мост. Мартин выдохнул и даже не стал возражать, когда по дороге домой мать взяла его за руку.

От слова Атлантика веяло и приключениями, и опасностью, а Тихий океан звучал гораздо спокойнее. Северное море должно быть холодным и штормящим, хотя, с другой стороны, и более близким, и на глобусе оно выглядело достаточно маленьким, суша всегда была неподалёку. Обнадёживали и размеры корабля, пока тётушка Мод не рассказала племяннику о «Титанике», полагая, что тому понравится «интересная история из жизни». С тех пор Мартин с трудом засыпал, представляя айсберги и кораблекрушения и то, как быстро пучина может поглотить огромное судно. Оно потонет, опустившись на тысячеметровую глубину, куда никогда не проникает свет.

Но потом у входной двери раздавались тяжёлые шаги и голоса, звучавшие на более тёмных частотах, чем у других обитателей дома, на комод в прихожей со звоном высыпались монеты (если повезёт, среди них обнаруживались и выделяющиеся по размеру однокроновые с дыркой в середине). Далее следовала неделя или две присутствия Аббе. Он никогда не повышал голос и редко сердился, и всё равно рядом с ним Мартин старался играть потише. Аббе сидел на качающейся скамейке с газетой и пивом. Мартин подсматривал за ним сквозь дыру в изгороди из дальнего угла сада, где ветки сплетались в укрытие.

Долгое время всё так и было: мама, Мартин и отец, иногда появлявшийся и всегда исчезавший снова. Мартин играл с соседскими детьми, учился читать, каждый день ужинал в пять, ложился спать и слушал перед сном сказку, хотя позднее ему пришлось модифицировать понятие «сказка», так как у матери были собственные представления об этом жанре фольклора. Так, несколько ночей Мартину снились кошмары, в которых он, подобно Грегору Замзе, превращался в насекомое, и он долго размышлял над тем, что, собственно, не так с миссис Дюбоз.

Но потом мама начала как-то неловко двигаться и надевать большие незнакомые платья. Однажды вечером отец сообщил, что отныне он будет работать в типографии и каждый день возвращаться с работы домой. Мама объяснила, что у Мартина появится брат или сестра. Он начал ковырять вилкой репу в тарелке. В субботу пришла тётя Мод, чтобы присмотреть за ним.

– Скоро они вернутся домой вместе с твоей сестричкой, – сказала она, наклонившись к нему со своей зловещей высоты.

Кристина или, как все её называли, Кикки, поначалу не вызывала у него никакого интереса, а потом, когда подросла, она его по большей части раздражала. Сестра вечно увязывалась за Мартином и очень быстро превратилась в шумную, с дёргающейся походкой девчонку, которая часами прыгала на скакалке и играла в классики, обставляла всех в «Твистер» и мастерски выдувала пузыри из жвачки. Она вопила и не хотела учить уроки, зато любила гимнастические кольца, канаты, обожала прыгать через козла и прочие снаряды и часами могла репетировать танцевальные па. Говорила, что Мартин безнадёжный зануда, но когда к нему приходили друзья, пряталась у него в шкафу, а когда её обнаруживали, выбегала оттуда с криком и смехом. Мама Биргитта уверяла, что любит их обоих одинаково, но Мартин часто задумывался, правда ли это. Кикки была не похожа на мать, по характеру сестра больше напоминала тётю Мод.

Мать, единственная в своей семье, продолжила учиться после общеобразовательной школы. Что это значило, Мартин толком не понимал, но это как-то отличало её и от Мод, конторской служащей со скрипучим голосом и следами помады на зубах, и от деда с бабушкой, которые, приезжая на Рождество, отпускали малопонятные шуточки, а потом умерли с разницей меньше года. Мама на похоронах не плакала (в отличие от громко всхлипывавшей Мод), а рассматривала церковные витражи, слегка нахмурив лоб. Каждую неделю они ходили в библиотеку, ели печенье с её коллегами и возвращались домой со связкой книг. Мама складывала свои на прикроватной тумбочке аккуратной стопкой. Когда Мартин возвращался из школы, мама часто читала, сидя за кухонным столом, на котором стояли чашка остывшего кофе и пепельница. При виде Мартина она вздрагивала, спешно надевала на лицо улыбку и ставила на стол тарелки.

Все житейские обязанности Биргитта Берг выполняла с равнодушной обстоятельностью, ничего не выделяя и ничему не придавая особого значения. Она почти никогда не волновалась, и Мартин не помнил, чтобы родители ссорились. Всего несколько раз он видел её удивлённой, в том числе и когда она однажды прочла его школьное сочинение, ему тогда было лет двенадцать-тринадцать. Им задали тему «Мои летние каникулы», и Мартин написал об их семейном ежегодном круизе на катере, который всегда был для него большим испытанием. Он не собирался показывать матери сочинение, просто случайно забыл его на кухонном столе вместе с домашней работой по математике.

– Это очень хорошо написано, – сказала мама с выражением, которое он видел на её лице впервые. – Действительно очень хорошо.

И с зажатой между указательным и средним пальцем сигаретой продолжила читать дальше, не отрывая взгляда.

II

ЖУРНАЛИСТ: И как всё, собственно, началось?

МАРТИН БЕРГ: На самом деле я не помню. Да, кстати… [Смеётся.] Я очень рано приступил к тому, что, по моим предположениям, должно было стать моим дебютным романом. В действительности я понятия не имел, как писать книгу. Я много читал, а когда читаешь готовый напечатанный текст, он всегда воспринимается как нечто очевидное, верно? И кажется, что нет ничего проще. И сюжет родится сам по себе. Счастье, что молодые мало понимают, потому что иначе многое так и осталось бы незаписанным…

* * *

Когда главный офис машиностроительного концерна SKF сменил механические печатные машинки на электрические, тётя Мод стащила с работы одну из старых моделей и подарила племяннику. На этом мастодонте в корпусе из серой конторской пластмассы летом 1978-го Мартин отстучал следующие слова:

Как близко можно подойти к духовному преддверию ада в жизни земной.

Потом спустил строку (удар, звонок/бум, дзынь), откинулся на спинку стула и зажёг сигарету.

Не будучи заядлым курильщиком, он сразу закашлялся. А после обнаружил, что забыл поставить пепельницу, сходил за ней в спальню родителей и водрузил на самый верх стопки библиотечных книг. Удовлетворённый реквизитом, снова сел за письменный стол и, осторожно затянувшись, сквозь дым посмотрел на белый лист.

Ему скоро шестнадцать, и он впервые в жизни остался летом дома один. Остальные члены семьи ушли на яхте, которую отец купил, когда закончил работать на «Трансатлантик». Так у Бергов проходило каждое лето: перед отпуском надо было всё упаковать, найти спасательные жилеты, купить консервы и батарейки для транзисторного приёмника. А дальше четыре недели в море. Мартина ожидала неминуемая морская болезнь и невозможность блевать, перевесившись через релинг, потому что при виде разверзающейся под ними глубины его мутило ещё сильнее. Целыми днями он завязывал какие-то верёвки, и в любой момент мог прилететь коварный гик, а его младшая сестра прекрасно знала все узлы и к тому же любила морепродукты. Мартин мучился в спасательном жилете и ненавидел купаться в открытом море. Между приступами тошноты он сидел в кубрике и читал припасённые комиксы.

Чтобы избежать всего этого, в тот год он устроился работать на почтовый терминал, а кроме того, родители посчитали, что он уже достаточно взрослый и его можно оставить в городе одного. Он работал четыре ночи в неделю, с рассветом возвращался домой на велосипеде, опускал жалюзи и укладывался в кровать, а перед глазами у него прыгали почтовые индексы. Потом он спал до раннего вечера и пробуждался с солоноватым привкусом во рту и следами от подушки на щеках. Свободное время в пустом доме использовал наилучшим способом: ходил в трусах и футболке, на максимальной громкости слушал The Clash, рискуя взорвать динамики, ужинал бутербродами с сырыми сосисками и устраивал шумные вечеринки. Тётя Мод должна была за ним присматривать, но у неё намечался новый роман, и она появлялась нечасто – оставляла ему алюминиевую форму с каким-нибудь блюдом из духовки, исправно напоминала, что надо мыть посуду, и быстро прощалась, а Мартин видел в окно, как резко рвёт с места её серебристый «сааб».

Мартин с нажимом затушил окурок – он выкурил только половину – и вернулся к листу бумаги, вставленному в пишущую машинку. Этой весной мама принесла из библиотеки «Джека», так как заметила, что эта книга «популярна среди молодёжи». (Пролистав несколько глав, она высказала собственное мнение: «написано небрежно, но не без шарма».) Мартин прочёл роман не отрываясь, после чего несколько дней его мучило доселе неизвестное ему чувство полной опустошённости, и он перечитал книгу ещё раз. В романе всё было так легко и свободно. Мартин шёл по Кунгсладугордсгатан, и под ногами у него качался асфальт, в воздухе был чистый кислород, кровь пульсировала в жилах. Неведомая прежде тоска охватила всё его тело. Через несколько недель пришло само собой разумеющееся решение: он тоже мог бы писать.

Но сейчас ничего не получалось. Его разум оставался таким же чистым, как бумага.

Неудивительно, убеждал себя он. У него же нет опыта. Его нужно получить и задокументировать. Он должен больше встречаться с девушками. Чаще ходить на вечеринки. Уйти из дома и поселиться в каком-нибудь богемном месте. Но где в Гётеборге можно найти аналог домика в Вита Бергет? [7] На Гудземсгатан есть, конечно, дачи, но там, похоже, обитают преимущественно пенсионеры. И к тому же это в двух шагах от дома; всё равно что поставить палатку в собственном дворе.

Зазвонил телефон, и, поскольку уровень писательского мастерства ещё не позволял ему держать аппарат на рабочем столе, Мартину пришлось выйти в холл, чтобы ответить. Звонил Роббан, у него имелась упаковка пива, которую купил его брат, и новый Спрингстин, к нему придёт Сусси и ещё несколько человек, и он спрашивал, не хочет ли и Мартин присоединиться.

– Конечно, – ответил Мартин и ещё немного помял окурок, чтобы убедиться, что он точно погашен. На почте у него два выходных, а если он просидит весь вечер за письменным столом, никаких богемных впечатлений он гарантированно не получит. – Иду.

До того как попробовать алкоголь, Мартин думал, что это вкусно, – и страшно удивился, обнаружив, что всё не так. Это было в восьмом классе. Он зажмурился, глотнул и с нетерпением стал ждать, что произойдёт дальше. Он рассчитывал на немедленный эффект, но ничего особенного не заметил, кроме разве что приятного, как прикосновение хлопчатника, ощущения, которое возникло после того, как он влил в себя всю банку (что-то похожее он переживал в детстве, когда надо было пить лекарство от кашля). Он открыл ещё одну банку и, пока пил, пытался подумать о чём-нибудь другом. Чуть позже Мартин прыгал на диване и что-то орал вместе с пятью товарищами, а потом, когда решил слезть с дивана (привлекаемый, видимо, блюдом с чипсами), ноги его не послушались. Он упал навзничь, но боли не ощутил, наоборот, это было ужасно весело, он встал, но не сам, а с помощью Роббана, который тоже хохотал.

Поначалу для удачного вечера требовалось совсем мало. В принципе, хватало алкоголя. Напиться – в этом и состояла цель. Конечно, он немного огорчился, когда Сусси, пошатываясь, встала, поблагодарила за напитки и медленно потопала вниз по лестнице в своих сабо на деревянной платформе, которые носила не снимая, несмотря на то, что из-за них уже дважды серьёзно подворачивала ногу. Но попробовать смешать колу и водку, послушать имеющиеся у Роббана диски и почитать тексты на обратной стороне конвертов – тоже неплохо.

Таким был и тот летний вечер. Как всегда, встретились у Роббана. Как всегда, послушали его последние пластинки. Как всегда, Роббан трепался о группе, в которой начал играть, и о родес-пиано, которое собирался купить. Как всегда, какие-то друзья Сусси должны были «подойти попозже».

– Ну, и чего ты дуешься, – сказала Сусси, толкнув Мартина локтем.

– М-м.

– Пойдёшь с нами потом?

– А почему бы и нет.

– Почему бы и нет, – передразнила она, потянувшись за сигаретами. Обычно она казалась ему красивой, когда, стряхивая чёлку с глаз и запрокидывая назад голову, прикуривала свои «Вирджиния слимс», – но сейчас этот кадр как будто наложился на её будущий образ. Мягкая линия у шеи станет вторым подбородком, кожа утратит гладкую шелковистость и огрубеет.

Ему захотелось бросить в ответ что-нибудь умное и язвительное, но он ничего не придумал. В голове вертелись мысли о тусовке в каком-нибудь модном месте на Страндвэген или о том, как круто было бы отправиться в Юргорден [8], прихватив ящик пива (хотя они с классом ездили на экскурсию в столицу, и ни одного богемного типа он там не обнаружил). Люди, которых Мартин встречал, почти не отличались друг от друга, но он понимал, что они – это что-то другое.

Мартин точно знал, что будет дальше: стихийный сбор в Слоттскуген, сознательное накачивание алкоголем до вожделенной стадии, когда ты становишься непобедимым и бессмертным, втроём на одном велосипеде с горки вниз, восторг от внезапной блестящей идеи – залезть на дерево или искупаться в Сэльдаммен, кусты и хихикающая Сусси в обтягивающих джинсах, на которых ты сосредоточен до предела. Всё вибрирует, и нет ничего невозможного, бег куда глаза глядят по футбольному полю, кто быстрее, пока не собьёшь кого-нибудь и вы не свалитесь на землю вместе, задыхаясь от смеха, с огнём в груди. А потом всё переворачивается. Ты крутишь и засовываешь под губу порцию снюса, тебя вращает быстрая карусель. Или зелье наносит коварный удар, бьёт в живот, и внезапно всё снова идёт вверх. Кто-то уже уходит, кто-то мочится у входа в подъезд прямо на глазах у полицейского патруля, все ссорятся, Сусси ни с того ни с сего начинает сердиться, собирается уходить и, взяв в руки туфли, бежит босиком по влажной от росы траве.

А Роббан, покачиваясь, говорит «ну погнали тогда в “Слоттис”», и Мартин соглашается. Ну и что, что Сусси садится сзади на велик Роббана, а не к нему. Он смотрит вниз на собственные ноги, которые крутят педали, – с тем же успехом они могут быть чужими, не его. В Азалиадален они встречают знакомых, но кажется, что их смех и голоса звучат не здесь, а где-то далеко.

– Кого ты ищешь? – Сусси плюхается рядом.

– Что?

– Ты кого-то ждёшь или как?

– Кого я жду?

– Чёрт, ну почему ты такой надутый? Ну, не дуйся.

Позже в ту ночь Сусси стала ныть, что хочет увидеть рассвет, и они потащились к Мастхуггсчуркан и, забравшись на стену церковной ограды, заняли наблюдательный пост. Перед ними простирались красные черепичные крыши Майорны [9] и пустые предрассветные улицы. Блестела река, неподвижно стояли портовые краны. В небе кричали чайки. Мартин пристально смотрел на своих спутников. Роббан хочет чего-то добиться, но лишён дисциплинированности. Сусси перемещается по жизни, используя внешность, у неё нет потребности развиваться интеллектуально. Это станет очевидно в следующем году, когда он будет делать за неё уроки и ему придётся имитировать нелогичный и бессвязный ход её мыслей, чтобы внезапное улучшение качества её домашних работ не заставило учителей что-нибудь заподозрить.

– Не используй слова типа «релевантный», – просила Сусси, убирая прядь волос со лба.

Она повторяла, что дико устала от школы и хочет бросить и начать работать, как Роббан, но тот возражал: «Чёрт, Сусси, ты, что, хочешь потратить свои лучшие годы на то, чтобы гнить где-нибудь за кассой? Получи образование и, когда вырастешь, не бери пример с меня», – а Сусси в ответ смеялась и говорила, что он всего на год её старше, а Роббан пытался высчитать, сколько процентов от их жизни составляет этот год, и это занимало их долгое время, на протяжении которого они успевали выкурить все её сигареты.

Небо на востоке порозовеет, и первые, манящие и радостные солнечные лучи вот-вот соберутся пронзить воздух. Сусси, зевая, наденет солнечные очки, вспомнит о своих туфлях и найдёт их. И они втроём медленно пойдут по Банггатан, Сусси слегка прихрамывая, Роббан бесперебойно говоря о клавишнике из The Doors, а Мартин будет просто катить велосипед и думать о другом. Может, он пойдёт домой к Сусси, но она, наверное, будет хлопать глазами и обиженно ворчать, поэтому, пожалуй, нет. И после того как они расстанутся, он, никуда не торопясь, побредёт домой по пустынным улицам.

III

ЖУРНАЛИСТ: Чем именно вас привлекла литература, как вам кажется?

МАРТИН БЕРГ: Подростка всегда тянет туда, где его нет. Хочется бежать прочь. Куда-нибудь. Всё равно куда. Сесть в первый попавшийся автобус и уехать из страны. Но в кармане ни гроша, а на следующей неделе контрольная, и вообще… Но, читая, действительно можно убежать.

ЖУРНАЛИСТ: То есть это бегство от реальности?

МАРТИН БЕРГ: Не только. Чтение даёт доступ в другие, отличные от твоего миры. Ты можешь попробовать стать неверным русским аристократом или пьяным почтальоном, который идёт к продажной женщине. Рискнуть и отправиться колесить по Америке автостопом. Ты можешь стать кем угодно.

* * *

В первый день учёбы Мартин проснулся задолго до будильника. Рано позавтракал и принял душ (никто это, увы, не прокомментировал, потому что все остальные ещё спали). Надел то, что выбрал заранее: джинсы «Ливайс», футболку и новую, ещё жёсткую джинсовую куртку, неделю назад подаренную ему на день рождения. Если ехать на велосипеде, можно вспотеть, поэтому Мартин предпочёл трамвай.

Он запомнил расположение их классной комнаты, но всё равно заблудился и оказался в коридоре, где у шкафчиков толпились старшекурсники в облаке смеха, восторженных восклицаний и провокационных вскрикиваний. Мартин поступил от противного – спросил дорогу у стайки явно растерянных душ, нашёл свой класс и переступил порог так, словно это было проще простого. Ужасный момент, когда он чуть не опрокинул стул, но никто этого, кажется, не заметил. Обосновавшись на месте, он принялся оценивать будущих одноклассников, стараясь придать взгляду максимальное равнодушие.

Сплошные итоговые пятёрки гарантировали ему поступление в любую гимназию. Отец опустил тяжёлую руку ему на плечо и сказал: «Молодец, парень!» А мама вручила конверт с двумя затёртыми сотенными и «Процесс» Кафки. Мартин зарегистрировался в районе Ландала по адресу тёти Мод, чтобы подать заявление в Витфельдскую гимназию. Он знал о ней не больше, чем о любой другой гимназии, но у этих возвышающихся на холме в Васастане корпусов, окружённых ивами и кустами роз, была особая аура, здесь чувствовалось дыхание истории. Высокие стены, бесконечные ряды окон, длинные коридоры, широкие лестницы, по ступеням которых катается эхо. И Мартин представлял, как в ближайшем будущем будет ходить здесь с толстыми книгами в руках. Он вырос и стал шире в плечах. У него новые кроссовки. На уроках он всё внимательно записывает, но не становится зубрилой. В школьном дворе к нему подходит девушка с размытыми чертами лица…

В центре, у кафедры появилась невысокая женщина в сером костюме, она поглаживала лоб ладонью, жест, явно демонстрирующий раздражение, поправила прядь, выбившуюся из пучка волос, посмотрела на лист бумаги, потом на часы, откашлялась. Эффекта всё это не произвело, шум не утих (неужели здесь все знали друг друга раньше и он единственный новичок?), она снова откашлялась и произнесла:

– Итак…

Женщина представилась: она их классная руководительница и учительница математики:

– Можете называть меня фрекен Гуллберг.

Мел взвизгнул, когда она вывела своё имя на доске ровным учительским почерком, после чего фрекен посмотрела на них так, словно могла невооружённым глазом определить, есть ли в классе светлые головы. Поджатые губы намекали на отсутствие особых надежд.

– Для начала некоторые правила поведения, – объявила она, взяв в руку указку. – Курение в здании запрещено. Курить можно только во дворе. Для мальчиков, употребляющих жевательный табак: вы выбрасываете его только в мусорную корзину, и никуда больше! Никакой беготни в коридорах. На занятия не опаздывать. За одно опоздание ставится точка, три точки – это взыскание. Писать и рисовать на партах категорически запрещено. Всё понятно?

– Да, – едва слышно отозвалась какая-то девушка, но фрекен Гуллберг это проигнорировала.

– Давайте по списку. Ален Марита?

В алфавитном порядке Мартин всегда шёл в начале, и по какой-то идиотской причине его сердце вдруг громко забилось. И когда классная с умеренным интересом произнесла «Берг Мартин», он на секунду испугался, что у него пропадёт или – ещё хуже – сорвётся голос. Но, похоже, было достаточно лишь поднять руку, как это только что сделал Андерсон Кеннет.

– Здесь, – произнёс Мартин.

Пока читали список, разочарование Мартина росло. С этими людьми ему предстояло провести следующие три года, у всех чистые волосы и отглаженный воротничок поверх свитера с V-образным вырезом. Впереди сидела довольно красивая девчонка со вздёрнутым носом и тяжёлыми веками, которые придавали лицу мечтательное, почти отсутствующее выражение. Насколько он успел оценить, из всех одноклассниц именно она больше всего подходила на роль той, с кем он должен случайно встретиться в школьном дворе холодным сентябрьским утром, когда к зелени деревьев уже примешана желтизна, но к полудню ещё снова становится тепло, – в любом случае, она кивнёт ему, когда будет идти по двору с книгой (в кожаном переплёте), нежно прижатой к груди…

Она заметила, что Мартин на неё смотрит, и быстро улыбнулась; он улыбнулся в ответ. Он запомнил, что девчонка ответила на имя Кристина.

– Фон Беккер Густав, – произнесла фрекен Гуллберг, и парень на одной из передних парт, покачавшись на стуле, отозвался:

– Просто Беккер.

Хриплый негромкий голос. Мартин видел его обладателя только сзади. Одет в чёрное: джинсы и футболка. Незашнурованные кеды. На спинке стула тёмно-синяя армейская куртка. Бледные руки, шишковатые локти.

Фрекен Гуллберг кивнула и сделал пометку.

Далее последовала общая информация. Учебный план. Расписание. Мартина удивило большое количество «окон», в теории он это слово знал, но на практике никогда раньше не сталкивался. В старших классах школы уроки шли один за другим, как кирпичи в стене. Теперь таблица с расписанием образовывала непредсказуемые орнаменты из темных (свободное время) и светлых (уроки) полей. В четверг они начинали не раньше 09:40, в пятницу заканчивали уже в 14:30. Зато по вторникам занимались до 16:00, но и это казалось экзотикой. Мартин представил, как сидит в классе, погрузившись в книгу, а за окном восемнадцатого, кажется, века садится солнце.

Стулья вокруг вдруг заскрипели, народ загудел, начал подниматься с мест и тянуться к выходу с нарочитой неспешностью, свойственной людям, которые избирательно подходят к общению, предпочитая одних и избегая других.

Мартин сложил лист бумаги и сунул его в задний карман джинсов. И, не удостоив товарищей взглядом, вышел.

Единственным, кто его отчасти заинтересовал, был этот Густав, но в школьном дворе его вроде бы не видно. Возможно, у него есть друзья, которые хрипло смеются и слушают музыку, которая не похожа на музыку, и наведываются в Христианию, где покуривают травку и общаются с хозяевами огромных дворняг, чьи беспородные загривки перевязаны шейными платками. Сам Мартин от курева становится подозрительным и напряжённым, и несмотря на то, что, по официальной версии, он любит панк-рок – они с Роббаном всё время спорили об этом, Мартин обвинял Роббана в пристрастии к Элтону Джону, а Роббан отрицал это слишком рьяно, – но если честно, то «Never Mind the Bollocks» Мартин прослушал максимум три раза и к тому же на небольшой громкости. И всё равно ему нравилось, что этот ядовитый розово-жёлтый диск есть у него на полке, и младшая сестра не может брать его без разрешения.

Сунув руки в карманы, он попытался сделать вид, что кого-то ждёт.

– У тебя есть спички или зажигалка? Мои куда-то делись.

Это был Густав. В кармане у Мартина, к счастью, нашлась «Зиппо», которая вообще-то принадлежала Сусси.

– Конечно, – сказал Мартин. – Стрельнуть можно?

Густав протянул сине-белую пачку с текстом на французском, из которой Мартин выбил одну сигарету.

Вблизи первым делом поражали его глаза. За пошатывавшейся на переносице немодной круглой оправой скрывались тревога и уязвимость. Во вторую очередь обращал на себя внимание его нос – острый, со слегка покрасневшим кончиком. Ассоциации, резко отвернувшись от панк-рока, наркотиков и лающих собак, увели Мартина в девятнадцатый век с его туберкулёзом и игрой на пианино при свечах. Цвет взъерошенных волос можно было назвать «крысиный» или «тёмный блонд» – в зависимости от степени благожелательности. И несмотря на то, что лето выдалось долгим и тёплым, Густав был бледным, как платок (то, что бледным можно быть, как платок, Мартин недавно узнал от Толстого). Куртку Густав набросил на плечи, как мантию, хотя было достаточно тепло, чтобы ходить с голыми руками. Мартин же после долгих шатаний по улицам покрылся коричневым загаром, раньше ему это нравилось, но сейчас показалось слишком мирским. Складывалось впечатление, что стоявший рядом юноша не выносит яркий солнечный свет, что его нужно оберегать от душевных потрясений, а время он должен проводить у пюпитра или в каком-нибудь салоне, обставленном мебелью девятнадцатого века. Пальцы, щёлкавшие зажигалкой, были покрыты чернильными пятнами.

– Я не расслышал там твоё имя, – сказал он и протянул руку, – Густав.

– Мартин.

Они пожали руки.

Густав размял сигарету, поправил очки, окинул взглядом школьный двор, после чего уделил несколько секунд пристального внимания шнуркам на своих кедах. Мартин пытался придумать, что бы такого умного сказать, но от усилий мозг, напротив, отказывался соображать – и Мартин просто сделал несколько глубоких затяжек. И, как результат, у него резко закружилась голова.

– Где ты учился раньше? – спросил наконец Густав.

– В Кунгсладугордской школе. В Кунгсладугорде. – Идиот. – А ты?

– В «саме», – ответил Густав и несколько раз кивнул. Мартин не сразу сообразил, что тот имеет в виду частную школу «Самскула». – Ушёл после девятого. Из огня да в полымя. – Он издал смешок и стряхнул пепел указательным пальцем, жест нельзя было назвать иначе как грациозным.

– А что так?

– Да ну. Толпа послушных мальчиков, которые станут либо такими же, как родители, либо такими, какими родители мечтают их видеть. Хотя что это я – может, ты тоже планируешь будущее на отцовском поприще?

– Наоборот, – ответил Мартин, отметив, что при этом он невольно усмехнулся. Густав тут же улыбнулся в ответ. – Впрочем, он бы не огорчился, если бы я завербовался на какое-нибудь грузовое судно.

– Вот как? – Густав был, кажется, впечатлён. – А почему?

– Он был моряком.

– Где? Он умер?

– Нет, он теперь работает в типографии.

Густав рассмеялся, и Мартин тоже. И ровно когда нужно было оборвать смех, чтобы веселье не выглядело глупо, Густав поинтересовался, чем он собирается заниматься, если плыть за семь морей ему не хочется.

– Не знаю, – ответил Мартин. – Возможно, буду писать. Или стану музыкантом.

– Каким музыкантом? На чём ты играешь?

После каждой подробности, которую Мартин сообщал о себе, Густав задавал вопрос. Почему он не выбрал эстетический профиль? («Нет, ну так много заниматься музыкой я не хочу».) Что ты хочешь писать? («Что-нибудь в духе “Джека”».) Что он читает? («Как все…») Как было в его старой школе? Он знаком с таким-то? Что он думает о Патти Смит? «Easter»?

– Это очень круто, – сказал Мартин, который на прошлых выходных прослушал «Because the Night» раз двадцать минимум.

– Я был на её концерте, – сообщил Густав. – Это было невероятно…

Пришло время идти в аулу слушать речь директора, и всю дорогу к старым скамьям и потом, когда какой-то человек в сером со сцены требовал тишины, Густав тихо рассказывал о концерте.

И хотя директор говорил скучно и ничего особенного не случилось, Мартин чувствовал, как в нём пульсирует слабый электрический ток. Уверенный и обращённый в будущее ритм, бьющий по венам и мышцам.

* * *

После того как убрали приставку «фон», на перекличке Густав шёл перед Мартином.

Беккер? Да.

Берг? Здесь.

И если Беккер не отзывался, то, по всей вероятности, отсутствовал и Берг. В это время они были заняты чем-то другим. К примеру, разговаривали, расположившись на траве в Васапаркен, а когда сидеть на траве было холодно, перемещались на скамейку. Или шли в Шиллерскую гимназию, где у Густава были знакомые, изучавшие живопись и ваяние, и убивали там время, слоняясь по коридорам, заставленным керамикой, которую охраняли более или менее удачные автопортреты. Зимой они начали часто ходить в Хагу. Преимущественно во время «окон» и вечером, но случалось и вместо уроков, присутствовать на которых Густав не мог, поскольку был риск, что он там просто лопнет.

– От скуки, муки и общей бессмысленности.

То, что они вообще ходили на занятия, было, видимо, заслугой Мартина.

– Я никогда не был настолько «присутствующим», – признался Густав ближе к концу осеннего семестра.

– Но разве это не приносит тебе своего рода радость? – спросил Мартин.

– Не знаю…

– Тебя никто не заставляет, – это прозвучало резче, чем Мартину хотелось.

Насколько он понял, хорошие отметки – дело техники. Необязательно любить то, чем занимаешься. Главное правило – ты должен присутствовать – физически и вербально – или хорошо писать контрольные. Но Мартин подозревал, что, если в течение одного семестра тянуть руку и задавать правильные вопросы (искусство, которое он постоянно совершенствовал, чтобы случайно не попасть впросак), то на контрольной учитель будет более благожелательно толковать твои ответы, даже если они размыты, слишком абстрактны и при ближайшем рассмотрении свидетельствуют о том, что материалом ты толком не владеешь. И он стал выбирать стратегические места впереди, а лучше всего – в первом ряду. Всё получалось, если действовать уверенно и напрямик. Ты вызываешь жалость, если тебя сажают на первый ряд в качестве социальной меры – как, например, их одноклассника Гуннара, страстно увлечённого энтомологией, но, увы, совершенно безнадёжного во всех остальных науках. Когда Мартин и Густав впервые рухнули на стулья рядом с ним, Гуннар бросил на них испуганный взгляд и отодвинул в сторону учебник английской грамматики. А Мартин спиной почувствовал горячее внимание одноклассников, когда в ожидании англичанина раскачивался на стуле. В старших классах школы Густав много прогуливал, поэтому оценки у него хромали. И всё равно он очень много знал, причём так, словно все эти знания дались ему легко, как нечто само собой разумеющееся, что не нужно учить. (Тема недели по французскому: savoir-faire.) Его семья каждый год ездила за границу, в Италию или Францию, где жила его бабушка. Он легко оперировал словами, вроде «мизантропический» или «экзальтированный». Рассуждал о голландской живописи, дадаизме и la belle époque, а Мартин кивал, как будто понимал, о чём идёт речь.

Когда Густав однажды уклонился от привычных пятничных занятий – пара-тройка часов в кафе, прикуривая одну сигарету от другой, прогулка до Кунгсладугорда, лучше обходными маршрутами, чтобы потянуть время, потом домой к Мартину и обзвон знакомых с целью разведать перспективы для развлечений – когда Густав уклонился от всего этого, объяснив, что «идёт в театр с матерью», Мартин поначалу решил, что он шутит.

– Да нет, у неё билеты на премьеру «Дикой утки».

– О’кей – ответил Мартин, – как говорится, чего только не сделаешь ради Ибсена. – Он был почти уверен, что это Ибсен.

Густав сказал, что будет рисовать.

– Ты имеешь в виду, что станешь художником? – переспросил Мартин.

– Да, но это звучит слишком претенциозно. «Я хочу стать художником». Чтобы им быть, надо что-то делать, верно? И что касается меня, то я буду рисовать.

Они поднимались вверх к редуту Скансен Кронан, и Густав говорил, с трудом переводя дыхание. Мартин нёс две картонные коробки с горячими хот-догами, покрытыми сверху толстым зигзагом картофельного пюре. Густав волочил свою ношу – парусиновый мешок. Наступило короткое бабье лето, и до холодов надо было воспользоваться последним шансом пожить немного жизнью Лунделя, что вполне оправдывало побег с урока биологии.

Густав расстелил армейскую куртку. Потом вытащил бутылку водки и две завёрнутые в кухонное полотенце рюмки, в которых каскадом искр вспыхнул солнечный свет.

– Я скажу, как Бодлер, – объявил он, наливая водку. – Всегда нужно быть пьяным. В этом всё: это единственная задача. Чтобы не ощущать ужасный груз времени, который давит нам на плечи и пригибает нас к земле, нужно опьяняться беспрестанно. Чем? Вином, поэзией или истиной – чем угодно. Но опьяняйтесь! [10] Лично меня никогда не прельщало опьянение добродетелью. Но, я полагаю, у каждого на сей счёт есть свои варианты. Выпьем же!

Они чокнулись. «Цветы зла» лежали у Мартина на письменном столе, но он прочёл только «Альбатроса». Глупая чернь, не понимающая величие поэта, и тому подобное. Потом он сочинил несколько стихотворений сам, надёжно спрятав тетрадь среди учебников.

– Когда ты покажешь мне свои картины? – спросил Мартин. – Или хотя бы секретный альбом с набросками?

Густав улыбнулся. Обычно выражение лица у него было растерянное и немного подавленное – и Мартин не знал, действительно ли его друг растерян и подавлен, или же его черты в состоянии покоя всегда принимают такое выражение. Однако стоило ему улыбнуться, и его лицо озарялось сиянием, а ты думал: кажется, я сделал что-то очень хорошее, раз заставил улыбнуться этого человека.

– Вот, можешь взглянуть, – сказал он, открывая свой вещмешок.

И пока Мартин перелистывал страницы, Густав предельно сосредоточенно жевал сосиску с пюре.

В альбоме были сделанные карандашом и тушью портреты преимущественно незнакомых людей. Но он увидел также нескольких учителей и одноклассников, явно нарисованных без их ведома. Мартину стало интересно, найдёт ли он здесь свой портрет, и, не обнаружив себя, он испытал одновременно облегчение и разочарование.

– Разумеется, тут только наброски, – сказал Густав.

– Это классно.

– Не знаю…

– Брось! Это просто отлично! У тебя действительно способности.

– Ну, кое-что, да, получилось.

Счастье, что талант Густава лежал в той области, где Мартин был откровенно безнадёжен. Будь у Густава такая же склонность к музыке, это немедленно повлияло бы на занятия Мартина гитарой. Или если бы Густав блестяще писал сочинения и их преподавательница шведского всегда смотрела бы на него, рассчитывая услышать ответ на вопрос «есть кто-то, кто может рассказать о Стриндберге?». Оценки Мартина были выше по всем предметам, кроме рисования. На полях трафаретов Густава Мартин изображал собственных шедевральных человечков: Мону Лизу с её непостижимой улыбкой; Венеру на некоем предмете, который лишь при большом желании можно было назвать морской раковиной; четырёхугольного, разобранного на части человечка с пояснительной припиской PICASSO. Густав давился хохотом. А если учитель вдруг спрашивал, не хочет ли он поделиться с остальными тем, что его так развеселило, Густав брал себя в руки и сообщал всем, что Мартин нарисовал человечков на «Тайной вечере», и снова начинал хохотать, а одноклассники закатывали глаза, раззадоривая его ещё сильнее.

В начале семестра Мартин общался и с другими одноклассниками. Особых попыток с кем-либо сблизиться не предпринимал, но и не отказывался идти на контакт, как иногда поступал Густав. Когда их товарищи – несколько человек, казавшиеся нормальными, – подходили к ним поболтать, Густав молчал, курил, переводил взгляд с одного на другого и на все вопросы отвечал вежливо, но односложно. После знакомства с Мартином он даже не пытался подружиться с кем-нибудь ещё.

Мартин дал ему свой зачитанный экземпляр «Джека», с которым Густав незамедлительно ознакомился и сказал, что ему понравилось. Он тоже поделился с Мартином своей любимой книгой – замусоленным покетом «Дни в Патагонии» Уильяма Уоллеса.

– Никогда о нём не слышал, – признался Мартин и тут же пожалел. Возможно, Уоллес был тем, кого обязательно нужно знать. Надо спросить у матери. Но оказалось, что и Густав не знает о нём ничего, кроме имени.

– Какой-то англичанин, – сообщил он, пожав плечами. – Или американец. По-моему, приятель того, кто стрелял в слонов.

– Хемингуэя?

– Да, или кого-то из них. Жил в Париже.

– Неплохо было бы пожить в Париже, – мечтательно произнёс Мартин.

Густав просиял. Сказал, что отдыхал в Париже прошлым летом с семьёй, и было, в общем, так себе. Но им с Мартином обязательно нужно туда съездить. Когда-нибудь в ближайшем будущем. Они могут добраться автостопом. Или поездом. И автобусы наверняка есть. Что может быть проще. Несколько часов – и ты на континенте.

– А что мы будем там делать? – спросил Мартин. Семейство Берг никогда не проводило отпуск за границей.

– Пить вино в «Клозери де Лилас» и наблюдать гигантов философии в естественной среде их обитания. Сартра и всех прочих.

– Ты видел Сартра?

Густав ответил, что Сартр не был целью его философического сафари.

– К тому же он уже слишком стар. Но будь уверен: умрёт он в туфлях и с сигаретой в зубах, если не в «Клозери де Лилас», то в «Дё маго».

Густав Беккер не был похож ни на кого из знакомых Мартина, и хотя они проводили вместе бо́льшую часть суток, но точку на карте социальной жизни, куда можно было бы определить нового друга, Мартин найти не мог. Неприветливый, с вечным альбомом для рисования в руках, он производил впечатление странного типа. Их одноклассники, туповатые и благовоспитанные любители джемперов с V-образным вырезом, ограничивались лишь косыми взглядами, но в ночном трамвае Густава с большой вероятностью могли бы и побить, потому что кому-нибудь могла не понравиться его наружность. А он не смог бы себя защитить ни словом, ни действием.

И в то же время Густав напоминал Мартину не отличавшихся миролюбивостью дерзких панков. Отчасти из-за «вороньего» стиля одежды, отчасти потому, что Густав действительно водил дружбу с некоторыми из них. Когда они шли через Васапаркен, кто-нибудь из панковской тусовки часто восклицал: «О, Густав!», и он ненадолго останавливался перекинуться парой слов, пока Мартин мусолил сигарету, от которой ему чаще всего становилось дурно.

В покрытых заклёпками и шипами кожаных куртках, панки перемещались стаей, сопровождаемые звяканьем цепей, скрипом сминаемых пивных банок, харканьем и плевками. И хотя в целом они освежающе контрастировали и с загорелыми, правильными спортсменами (которые давно стояли Мартину поперёк горла), и с якобы вымирающими (и абсолютно неинтересными) поклонниками диско, и с крутыми любителями прогрессивного рока (чтобы примкнуть к этим, надо было больше интересоваться политикой) – но всё равно что-то удерживало их на расстоянии, потому что, положа руку на сердце, толпа, какая бы она ни была, – это всё равно толпа.

– Одеваются одинаково, слушают одинаковую музыку, – говорил Мартин. – И по-моему, неважно, «АББА» это или Эбба Грён.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что это в любом случае поведение толпы.

– Да, пожалуй. Но я как-нибудь отведу тебя в «Эрролс»…

Что такое «Эрролс», Мартин не знал, а притворяться не имело смысла, и он раздражённо спросил:

– Это что ещё такое?

– Рок-клуб. – Несколько месяцев назад Густав был на его открытии. – Сумасшедший дом. Когда играли Göteborg Sound, их солист изрезал себе щёки бритвой.

– Что он сделал?

– Просто взял и саданул себе по щекам. Публику забрызгало кровью, там всё было в крови. Кому-то удалось его остановить и отвезти в больницу. Но знаешь, что самое безумное? На следующий день они снова выступали! Хотя ему наложили двадцать два шва. Он выглядел немного расстроенным, но там был такой драйв!

– М-да, – выдохнул Мартин.

– Там вроде бы скоро выступает Attentat.

– Но как ты прошёл? – На восемнадцать лет Густав не тянул, даже с фальшивым удостоверением личности.

– У меня там есть знакомый… – сказал Густав. – Не всегда, но иногда он меня пускает. – Мартин посчитал парадоксом тот факт, что заведение, сцепившееся в схватке с властью, настаивает на возрастном цензе для посетителей. Густав возразил: если они будут впускать всех встречных-поперечных, они превратятся в развлекательный центр. Как бы там ни было, их визит надо отложить до того времени, когда там будет работать его приятель, а сейчас он в Амстердаме, и когда вернётся, пока неясно.

* * *

Когда вечером в пятницу Густав должен был пойти с матерью на концерт («какой-то русский играет Шопена»), Мартин ощутил, что его общество стало чем-то настолько само собой разумеющимся, что он не мог придумать, чем заняться. В итоге отправился в их любимое кафе в Хаге, убил пару часов, перечитывая любимые места из «Дней в Патагонии», но там было очень шумно, и у него разболелась голова. Потом поплёлся домой и лежал в кровати, пока сестра не крикнула, что ему звонят. Преодолевая краткий путь из своей комнаты до аппарата, успел решить, что это наверняка Густав, что концерт по какой-то причине отменили. И не сразу узнал голос, раздавшийся в трубке.

– Алло, – произнёс Роббан, – давненько не виделись.

Мартин вспомнил несколько записок (Роберт звонил во вторник вечером), он забывал о них, едва увидев. Роббан что-то говорил и говорил и до сути, как всегда, дошёл не сразу. Может, Мартин заглянет, чтобы выпить пива и послушать пластинки?

– Ну-у нет, наверное…

Он услышал ещё чей-то приглушенный голос.

– Сусси тоже считает, что ты должен прийти.

– Было бы классно, но… у меня… уроки.

Они повесили трубки, обменявшись любезностями в духе тех, что обычно практикуют взрослые, встретившись в магазине, – созвонимся, обязательно, в самом ближайшем будущем, действительно давно пора встретиться. Когда он возвращался к себе, его окликнула мать: иди ужинать.

Мясной рулет с картошкой. У жующего Аббе активно двигались усы. Биргитта резала еду на кусочки, на коленях у неё лежала салфетка. Кикки болтала о показательном выступлении на гимнастике.

– Как интересно, детка, – произнесла Биргитта, и родители заговорили об отставке Турбьёрна Фельдина.

Позднее, когда отец ушёл на работу в ночную смену, мама занялась мытьём посуды, а сестра впала в транс перед телевизором, Мартин сел на кровать и почувствовал, что ему трудно дышать. Впереди не один час бодрствования. Тяжесть на сердце. Густав сидит в бархатном кресле концертного зала Бергакунг, а пианист в чёрном фраке только что взял первый аккорд…

Он быстро встал.

– Пойду погуляю! – крикнул в сторону кухни.

– Поздно вернёшься? – В дверях показалась вытирающая крышку кастрюли мама, спокойная и явно поинтересовавшаяся просто так, чтобы знать. Она всегда отпускала его из дома и критически отреагировала только один раз, когда однажды в девятом классе он вернулся домой пьяным, умудрился споткнуться о неудачно поставленный стул, после чего его вырвало на пол в прихожей. «Но, Мартин…» – запахивая халат, сказала Биргитта таким тоном, от которого ему стало настолько стыдно, как не было бы, если бы мать его отругала.

– Нет, – покачал он головой. – Просто немного пройдусь. – Она кивнула и вернулась к посуде.

Вечер был холодным и влажным. Мартин поднял воротник, как у Альбера Камю. Вместо дутой красной куртки, которую ему купили в девятом классе – на тот момент вершины эстетического совершенства, – он приобрёл в комиссионном чёрное пальто. Поначалу казалось противным ходить в одежде, которую кто-то носил, но Густав был полон энтузиазма.

– Чёрт, да ты же вылитый Хамфри, если бы он слегка расслабился и начал пить пиво вместо виски со льдом.

И Мартин представлял, как свет фонаря выхватывает из мрака улицы тёмную фигуру, одетую в пальто. Одинокие тени выгуливали собак. Он бесцельно шёл в направлении центра. В похожем на дворец здании на Линнеплатсен яркими огнями светились окна. Дома в Линне такие красивые, но все, кого он оттуда знал, курили травку и жили на пособие. Чёрные мокрые улицы, тёмные витрины.

Он двинул к Йернторгет через Хагу. С верхних этажей доносились приглушенные звуки музыки, плакат, натянутый между двумя окнами, призывал «СОХРАНИМ ХАГУ!», голоса и смех прохожих. Антракт, и волна прилива вынесла Густава, его мать и остальных слушателей в фойе. Возможно, Густав вышел на улицу глотнуть воздуха или покурить и сейчас видит то же небо, что и Мартин, – тёмно-синий свод с чернильными кляксами облаков и дрожащими от одиночества звёздами.

Ноги привели его на Магазингатан. Он шёл не спеша, словно возвращался домой, куда невозможно опоздать. «Эрролс» он идентифицировал издалека, у входа стояла шумная компания. Преодолев по противоположной стороне улицы примерно половину пути, Мартин зажёг сигарету. Из дверей рок-клуба доносились глухие ударные и голодный гитарный вой. Он немного постоял, глядя в конец улицы, а докурив, затоптал окурок на булыжной мостовой и развернулся в сторону дома.

IV

ЖУРНАЛИСТ: Как бы вы охарактеризовали литературную среду того периода?

МАРТИН БЕРГ: Это было прекрасное время. Предполагалось, что литература должна быть нравоучительной и… честной в некоторых политических вопросах. Что впоследствии, разумеется, сделало её невероятно скучной. И в конце концов люди начали действовать от противного.

ЖУРНАЛИСТ: И вы?

МАРТИН БЕРГ: Мы считали себя в первую очередь эстетами, а не революционерами. Что, возможно, было вполне революционно в семидесятые…

ЖУРНАЛИСТ: Говоря «мы», вы подразумеваете себя и Густава Беккера?

* * *

Единственная попытка написать о своей семье и детстве, то есть создать слегка замаскированную автобиографию, как-то предпринятая им в гимназии, не вызвала у него ничего, кроме скуки.

Он вырос в самом дальнем конце Кунгсладугордсгатан. Семейство N обитало в кирпичном доме с безликим фасадом, зелёный косогор двора, спускаясь вниз, безвольно сливался с улицей. Позади дома располагался садовый участок – несколько кустов худосочной сирени и крыжовника. Имелась беседка, место для барбекю и скрипучие садовые качели под навесом из рифлёного пластика, откуда приходилось регулярно убирать опавшие листья. В гараже стоял тёмно-синий «вольво амазон» 1960 года. Ещё были окна, не раскрывавшие никаких секретов, и входная дверь с почти постоянно молчащим звонком.

И хотя писал он это, сидя в гремучем пивном баре, настроение он почувствовал тонко и точно. Медленное тиканье часов. Дым маминых сигарет, ползущий вверх равнодушной змеёй. Коричневатые в клетку обои в его комнате, на которые он, случалось, пялился так долго, что в конце концов ему хотелось закричать. Спина матери, молча моющей посуду. Шелест газеты, которую в беседке читал отец. Скрип садовых качелей. Мерцание телеэкрана. «Эхо» без четверти пять. Подстриженный газон. Асфальт на проезжей части и тротуаре летом. Вечный выбор – ускорить время, поссорившись с сестрой, или поехать куда глаза глядят на велосипеде.

Нежелание восстанавливать всё это было настолько сильным, что продолжить он попросту не смог. Впрочем, поразмышляв, решил, что проблема, возможно, в самом жанре – «Слова» Сартра тоже ужасны.

Другое дело – семейство Беккер. Это более благодатный материал для романа. В их квартире на углу Улоф-Вийксгатан и Сёдравэген Мартин бывал в общей сложности всего несколько раз, и в его памяти тут же возникли утратившие резкость и подсвеченные сепией картины прошлого. Присутствие директора фон Беккера ощущалось постоянно – струя сигарного дыма, шляпы на верхней полке в прихожей, тёмное пальто на вешалке, – но в действительности Мартин виделся с ним всего лишь один раз. В подъезде. Они поднимались по лестнице, а отец Густава спускался. Около сорока пяти, но походка энергичная. Его легко было представить на теннисном корте. Костюм, портфель, очки в черепаховой оправе. Мартин понял, кто это, ещё до того, как мужчина остановился и изрёк, словно в каком-нибудь киножурнале: «Вот так встреча», потому что с тех пор, как в порту начались неприятности, его портрет иногда появлялся в газетах. Он был исполнительным директором одного из пароходств. Не «Трансатлантик», это Мартин запомнил бы, но, кажется, «Стрёмбергс»?

– Папа… – Густав отвёл взгляд. Всё его существо явно разрывалось надвое – остановиться или пойти дальше, как будто ничего не произошло. Мартина внезапно осенило: проблема не в нём, наоборот, Густав не хочет, чтобы друзья встречались с его родителями.

– Здравствуйте, – сказал Мартин, протягивая руку. – Мартин Берг.

– Бенгт фон Беккер. – Этим голосом можно было бы визировать документы – подпись получилась бы крупная, с наклоном, выведенная перьевой чернильной ручкой.

– Это, соответственно, отец, – сказал Густав после того, как захлопнулась входная дверь.

Госпожа фон Беккер, появившись из лабиринтообразных недр квартиры, сказала, что ей чрезвычайно приятно познакомиться с Мартином. Марлен («меня назвали в честь Дитрих») была одета в бежевый костюм, не делавший тайны из её крайней худобы. Взгляд быстро сместился с уровня глаз куда-то вниз – к её ногам и львиным ножкам кряжистого комода. На фоне сияющего паркета и персидского ковра вещмешок Густава выглядел оборванцем.

– Я отведу девочек на хореографию, – обронила она где-то рядом с изящной скамеечкой для ног. Тут же, как по заказу, появились и сухо поздоровались две младших сестры лет одиннадцати-двенадцати, обе в пачках и с пуантами в руках. – По-моему, в холодильнике осталась какая-то еда… – На миг лицо Марлен стало растерянным, но потом на нём, точно лампочка, вспыхнула улыбка, и Марлен поцеловала сына в щеку.

Густав с мрачной физиономией смял край свитера.

Его комната выходила во внутренний двор дома с чугунными балконами и рядами высоких окон, в которые он, судя по всему, смотрел часто, потому что показал, где живёт старик – бывший военный, любитель ходить нагишом, а где женщина, которая днём изменяет мужу, как предполагал Густав, с почтальоном.

– Все думают, что это клише, а это, оказывается, правда жизни. По части грехов люди не так изобретательны, как кажется.

В углу стоял мольберт, повсюду валялись наброски. На стене висел кусок восточной ткани, прикреплённый канцелярскими кнопками. Постель не заправлена. На широких подоконниках завалы книг в мягких обложках, газет, пластинок, пустых сигаретных пачек, здесь же упаковка акварельных красок и банки с кисточками. У невысокого, в стиле рококо комода открыт один ящик, словно комод пытался выплюнуть содержимое (в основном носки), но ему это не удалось. На комоде бронзовая статуэтка балерины.

– Красиво тут у тебя, – сказал Мартин. Густав как будто этого не услышал.

– Идём, – произнёс он, – кое-что стырим.

– Что?

Но Густав лишь взял его за руку и потянул за собой.

Где-то пробили часы. Ковровое покрытие приглушало шаги. В гостиной Густав остановился, раскинул руки в стороны и осмотрелся, как искатель приключений, впервые поднявшийся в горы. Кожаные кресла и диван выглядели совершенно новыми. В мраморной пепельнице ни одного окурка. Пустой журнальный столик, пустая ваза для цветов. Суперсовременный телевизор. Вероятно, чета фон Б. смотрела здесь субботнее вечернее шоу, но было гораздо легче представить их в комнате, которую Густав назвал «салоном»: исключительно антикварная мебель, картины на стенах, мягкий свет хрустальной люстры.

Мартин рассматривал книжные полки. Ряды книг в кожаных переплётах с золотым тиснением. Он вытащил «Отца» Стриндберга. Издание 1924 года. Скрипучий корешок, жёсткие, нечитаные страницы.

Густав пошарил рукой за книгами.

– Что ты делаешь?

– Voilà, – подмигнул он и вытащил полбутылки водки. – Держи.

Он прошёл в глубь комнаты. Почесал спину так, что футболка приподнялась и обнажила полоску кожи.

– Но… разве не заметят?

– Она никогда ничего не скажет.

Сунув руку в большой синие-белый керамический сосуд, Густав вынул оттуда на четверть пустую бутылку коньяка.

– Непременно в вазе династии Мин, – проговорил он. – Вкус у неё все-таки есть.

Они пошли дальше. Салон. Кухня. Длинный коридор для прислуги. Зал с эркером. Единственным помещением, где Густав не провёл обыск, был прокуренный кабинет с большим письменным столом в центре. В комнатах сестёр он тоже не искал, но заглянул туда шутки ради. У обеих стены были оклеены плакатами с изображениями лошадей, «АББА» и Теда Гердестада с гитарой через плечо. Густав бросил Мартину старого лысоватого мишку и сказал:

– Не понимаю, почему она до сих пор его хранит. Думаю, тут хитроумная тактика: она кажется младше и безобиднее, чем на самом деле. Шарлотта – это реальный дьявол, просто Макиавелли. У неё под контролем вся моя бывшая школа, включая педагогический коллектив. Она реальный кукловод.

– А выглядела довольно милой, – сказал Мартин, хотя точно не понял, о какой из сестёр идёт речь.

– Внешность обманчива, друг мой. Обманчива… – Густав вдруг с внезапным интересом взял какую-то тетрадь, лежавшую на прикроватной тумбочке, но, пролистав её, презрительно вернул на место:

– Книга расходов. О боже. Эта девица выросла бы капиталисткой, даже если бы её феями-крёстными были Кастро, Мао и Маркс, а отцом – Троцкий…

В спальне родителей были опущены жалюзи и царил праздный полумрак. Огромная кровать, ни морщинки на шёлковом покрывале. Мартину всегда казалось, что так должен выглядеть номер в отеле. В ящике косметического столика Густав нашёл ещё одну бутылку водки, но, недолго поколебавшись, вернул её на место. Завернул находки в свитер и положил в свой вещмешок.

И пока он делал бутерброды и допивал остатки молока, Мартин проверял у него заданные на дом французские слова.

* * *

Как-то утром, скользнув на привычное место рядом с Мартином, Густав протянул ему раскрытую ладонь, на которой лежал ключ.

– Что это? – шёпотом спросил Мартин.

– У меня новая квартира, – ответил Густав. – Бери. Это запасной. Я свои вечно теряю.

Пропустив физкультуру, они отправились туда сразу после обеденного перерыва. Договор был оформлен на имя некоего Йоффе, который, по словам Густава, уехал из страны в какой-то кибуц искать душевного успокоения и сдал жильё в поднайм. Старый район у подножия горы. Улица Шёмансгатан была, по сути, крутым склоном, по обеим сторонам которого стояли накренившиеся дома, в Гётеборге их традиционно называют губернаторскими – трёхэтажные, с фасадами, выкрашенными в серый, грязно-белый и выцветший фалунский красный.

– Всего сто пятьдесят крон в месяц, – сообщил Густав, когда они поднимались по узкой лестнице. В подарок на последний день рождения он получил кое-какие деньги от бабушки, которая наверняка одобрила бы идею переезда.

Одна комната с кухней. Йоффе оставил диван – плюшевую рухлядь. Стол на кухне шатался, а дверцы у шкафчиков были зелёными.

Они принялись искать максимально дешёвую мебель. В ангаре для ненужных вещей обнаружилось старомодное кожаное кресло в отличном состоянии. В коридоре подвального этажа стояли четыре стула с решетчатыми спинками.

– Коридор – это не чья-то кладовка, – сказал Густав.

– Думаешь, их оставили здесь специально, чтобы кто-то другой мог забрать? – сказал Мартин.

Но на всякий случай они занесли стулья в квартиру поздно вечером. Густав где-то раздобыл матрас и положил его прямо на пол. Мольберт и проигрыватель принёс из дома, и жилище, таким образом, оказалось укомплектованным всем необходимым.

После этого Мартин редко шёл из школы домой. Иногда забегал, оставлял учебники, ел и снова исчезал. Диван на Шёмансгатан оказался на удивление удобным, в ванной стояла его зубная щётка, а одежду он чаще всего брал у Густава. Полосатые свитера и старые фланелевые рубашки, от вида которых мама морщила лоб. Она, собственно, и видела-то только эту прореху на манжете, а не самого Мартина, и недоумевала, когда сын отвергал предложение заштопать дыру:

– Но почему?

– Это Густава.

– Но разве Густав не хочет ходить в целой рубашке?

– Мне всё равно уже пора…

Непонятно, как он раньше проводил все те часы, которые сейчас просиживал в «Мостерс» с чашкой кофе и бутербродом с сыром – мелко натёртым и выложенным горкой. Наверное, он тупо лежал бы на диване, пялясь в экран, где шла очередная серия «МЭШ», и, чтобы не заснуть, поругивался бы с Кикки, которая требовала бы переключить на «Второй канал». Смутные, словно из другой жизни, воспоминания. Тихое блёклое прошлое – резкий контраст с симфонией кафе, складывающейся из шума разговоров, щелчков игрового автомата, звона посуды, пробивающихся из-за обязательного занавеса фраз, которыми на кухне громко обмениваются хозяева, потом это щедро оркестрованное произведение набирает (яростные движения дирижёрской палочки) крещендо в момент, когда над булыжником оглушительно-злобно взлетает мопед, отправленный за молоком. После чего в помещении снова воцаряется покой, и ты помешиваешь в чашке сахар, словно ничего не случилось. Кто-то заказывает бутерброд с анчоусами. В дверях появляется полузнакомый рокер.

До встречи с Густавом Мартин много раз проходил по Хага Нюгатан и заглядывал в окна этого кафе. И когда однажды после нескольких недель учёбы Густав предложил «пошли в “Мостерс”», торжественность момента оказалась не вполне сообразной чисто материальному, внешнему впечатлению, которое получил Мартин, впервые переступив порог заведения. Оно напоминало чью-то гостиную, заставленную мебелью и комнатными растениями, с покосившимися картинами на стенах. В углу стоял игровой автомат, у автомата – девушка с распущенными чёрными волосами и макияжем в стиле Siouxsie and the Banshees. Густав кивнул нескольким парням с зачехлёнными гитарами. Это было через несколько дней после того, как он уговорил Мартина купить в секонд-хенде то самое пальто, к которому Мартин пока ещё не вполне привык. Но заявиться сюда в яркой дутой куртке, вытребованной по глупости прошлой зимой, было бы социальным самоубийством. Тут собиралась публика, на которую всегда жаловалась подвыпившая Сусси, поскольку эти люди считали «обманом или чем-то таким» то, что Сусси красится. (Он тут же вспомнил её старшую сестру, сердитую девицу двадцати двух лет, которая иногда приезжала из своей народной школы и, пытаясь вдолбить в голову Сусси, что та жертва мужского социума, спрашивала, ради кого Сусси бреет ноги. Мать говорила ей «успокойся», но та не успокаивалась и начинала вопить что-то о пролетариате, а мать нудела «Эва хотя бы учится», потому что сама она всю жизнь работала в булочной, а потом всё это повторялось по новой, и Сусси вздыхала и говорила: «Идём отсюда».)

И вот он стоит в этом графитовом шерстяном пальто – Сусси наверняка скривилась бы от отвращения, сама она ни за что в жизни не надела бы то, что уже кто-то носил, – и кивает в ответ на вопрос, пойдёт ли он слушать Attentat по известному адресу через пару недель.

Потом был своеобразный период ученичества – он осваивал ритм и правила микрокосмоса кафе. Кофе они заказывали у Магритта, чей образ – золотые украшения, зелёный нейлоновый плащ – выбивался из общей массы. Мартин понял, что никогда нельзя спешить, и что, учитывая опрятность здешней кухонной зоны, надёжнее всего брать сэндвичи с сыром. Здесь всегда сидел кто-то из их (читай Густава) знакомых, и в зависимости от настроения можно было либо присоединиться к большой компании, либо расположиться отдельно. Из угла открывался прекрасный обзор, там хорошо было сидеть с чашкой кофе – если повезёт, свежего; если нет, приходилось пить выжимки от повторного прогона воды через фильтр, это был один из наименее привлекательных трюков экономных хозяев.

В тот ноябрьский вечер Мартин сидел в кафе один, за окном моросило. Дым поднимался к потолку, Мартин листал «Степного волка», которого ему посоветовала приятельница Густава, симпатичная датчанка из Копенгагена, в неё вполне можно было бы влюбиться, если бы не расстояние, да и к тому же у неё вроде был роман с каким-то художником. Она сказала, что эту книгу стоит прочесть. По крайней мере, он был почти точно уверен, что девчонка сказала именно это, потому что понять говорящего по-датски не всегда легко.

Заметив, что кто-то стоит рядом, Мартин оторвался от книги. Это был Густав, стёкла его очков покрывала тонкая сетка дождевых капель.

– Смотри, что я купил, – сказал он и высыпал содержимое пластикового пакета на стол – десяток пухлых тюбиков с масляными красками, на каждом маленькая этикетка с названием. Красный кадмий, цинковый белый, ультрамарин. А ещё несколько жёстких кисточек.

– Краски, – произнёс Мартин.

– У меня идея. Помнишь «Жизнь – это праздник» [11]? Обложку?

Мартин кивнул. Эта обложка ему всегда нравилась: на чёрном фоне стол, заваленный бутылками, пивными банками и окурками, а вверху название белыми буквами.

– Правда, немного напоминает какой-нибудь голландский натюрморт с фруктами, едой и прочим? Стол, на котором то, что вот-вот испортится, – слегка перезрелые груши, омар, пролежавший чуть дольше срока? И раковина устрицы. И скатерть в заломах, а в центре цветы и череп?

Густав искал в карманах пальто сигареты, а когда нашёл, начал искать, чем прикурить, и в конце концов обнаружил смятый коробок с двумя последними спичками.

– Да, наверное, – ответил Мартин, поймав себя на мысли, что всегда произносил слово «натюрморт» неправильно. Он отметил в воображаемом списке, что́ нужно посмотреть в библиотеке: голландская живопись, натюрморт, фрукты, череп.

– И всегда тёмный фон, – произнёс Густав. Он зажёг спичку и поднёс её к кончику сигареты, закрыл глаза и сделал первую затяжку. – Точно как на пластинке… Ладно, ты есть хочешь? Я проголодался. Может, пойдём в «Прагу»?

– У меня ни гроша…

– Бабуля угощает, прислала денег. Кстати, на краски, но у меня осталось. Мне кажется, ей нравится быть меценатом.

По дороге на Свеаплан Густав рассказывал о своей идее: он хотел комбинировать искусную, но консервативную живопись голландцев XVII века – и он перечислил имена, которые Мартин постарался запомнить, – с более пофигистской манерой в стиле обложки Nationalteater.

– Так сказать, встреча высокого и низкого. Чем, собственно, ребята в семнадцатом веке и занимались, но сейчас этого никто не помнит, сейчас это Великое Искусство, насколько я понимаю. Считается, что современное искусство – это сплошное дерьмо, мусор, козы в автомобильных шинах [12] и так далее.

Мартин надеялся, что по его лицу не видно, как он растерян.

В «Юллене Праг» было накурено и дымно.

– Два гуляша, пожалуйста, – заказал Густав. – И пиво. Хотя, если честно, то я понятия не имею, как работать маслом. Вроде надо загрунтовать холст – и вперёд… но мне кажется, что вся эта фигня будет потом просыхать целую вечность.

– Ты не хочешь спросить у учителя рисования?

– Отличная идея. – Густав хлопнул в ладоши, как будто всё решено, и наградил сияющей улыбкой официантку, когда та поставила на стол две кружки.

* * *

Иногда Густав мог несколько дней или неделю не приходить в школу.

– Я болел, – объяснял он, возвращаясь. – Страшно простудился, лежал с температурой и всем прочим.

Пока Густав был дома, Мартин поддерживал добрые отношения с теми нормальными одноклассниками, с кем при прочих обстоятельствах мог бы сойтись поближе. Много времени проводил в библиотеке, где за последние тридцать лет почти ничего не изменилось. Единственным свидетельством в пользу конца семидесятых была стройная девушка с взъерошенными волосами и в брюках на подтяжках, которая сидела у окна, склонившись над увесистым томом, и покачивала ногой в сабо на деревянной подошве: ещё лет десять назад такой небрежный стиль в гимназии был бы немыслим. Вздохнув, Мартин перелистнул страницу книги «ГОЛЛАНДСКИЕ МАСТЕРА – ОТ БОСХА ДО ВЕРМЕЕРА».

Слабость, постоянные простуды, температура и прочие серьёзные болезни Густава (опоясывающий лишай и воспаление лёгких) заставили Мартина ощущать собственное здоровье как нечто скучное. Он всегда был физически крепким и периодически старался проявить себя на физкультуре, чтобы ему не слишком снижали оценки. В играх с мячом он ничем не отличался от других, но хорошо бегал, особенно на короткие дистанции, и неплохо прыгал в высоту и длину. Заболевая, быстро выздоравливал, его организм как будто хотел поскорее избавиться от недомогания.

Он представлял, как укутанный в одеяла Густав лежит на своём матрасе.

Однажды во время очередной болезни Мартин купил несколько банок консервированного горохового супа и после школы пошёл домой к Густаву. Это было в марте с его свинцово-синим небом и слякотью на дорогах. Уличные фонари раскачивались на проводах от ледяного ветра, и, поднимаясь по Шёмансгатан, Мартин дрожал от холода. Дверь в подъезд оказалась закрытой, и, роясь в карманах в поисках ключа, Мартин вдруг явственно увидел: ключ остался дома на комоде. Он вытащил его из кармана джинсовой куртки, когда мама пришла за вещами для стирки.

Недавно на входной двери установили панель с отдельными кнопками для каждой квартиры. Мартин несколько раз нажал на звонок Густава, но ответа не последовало. В его окнах горел свет. Мартин подождал, позвонил в последний раз. А потом поставил банки с супом на землю и ушёл.

V

ЖУРНАЛИСТ: Назовите источники вашего литературного вдохновения?

МАРТИН БЕРГ [проводит рукой по волосам, размышляет]: Они, разумеется, самые разные, но Уильяма Уоллеса я упомянуть обязан. Уоллес всегда был рядом. Забавно, потому что в восьмидесятых он не был звездой. Он не был модным. Его ренессанс случился в шестидесятые благодаря фильму, снятому по «Дням в Патагонии» со Стивом Маккуином и Пьер Анджели. Экранизация действительно удалась. Я считаю, что режиссёр передал образность текста. И преодолел искушение превратить всё в мелодраму. Как бы там ни было, Уоллес – это представитель… можно сказать, классической литературной традиции. А она не была в тренде, когда под влиянием постмодернизма начался процесс проблематизации и пересмотра возможностей литературы. Да, Уоллес был новатором, но, несмотря на это, он всё же принадлежал старой гвардии. И у него самобытный язык, а его произведения можно назвать эпическими. Он очень серьёзно относился к самому себе. В этом нет ни капли иронии. Уоллес очень… я бы сказал, самодостаточный автор. Я вспомнил [смеётся]… как однажды на вечеринке разговорился с несколькими одетыми в чёрное типами, студентами университета, которые полагали, что читать стоит только Стига Ларссона и Маре Кандре. А все прочие – старьё и пережитки. Между нами завязалась довольно бурная дискуссия на эту тему… и мне удалось убедить одного из них дать Уоллесу шанс, чего он, разумеется, не сделал.

* * *

– Ну, что, пора принять?

Не дожидаясь ответа, Густав бросил кубики льда в бокалы для грога, которые он, по его словам, стащил в отеле «Эггерс», – просто спрятал их в карманах пальто и вынес. Потом он плеснул в каждый бокал изрядную порцию бурбона, отрезал пару лимонных долек, раздавил их, попробовал и отрезал ещё две.

– Сироп, – приказал он, как хирург ассистенту.

Мартин принёс кастрюлю с сиропом, остывавшим на подоконнике. Густав положил по паре ложек в бокалы, один из которых протянул Мартину.

Что касается алкоголя, то Мартину доводилось заливать в себя почти всё. Тёплое пиво. Кислое красное, обжигавшее желчью при рвоте. Самогон категории двадцать крон за канистру, который они смешивали с лимонадом, без особого, впрочем, эффекта. Зелья, найденные в домашних барах родителей друзей. Но пить с Густавом – это была совсем другая история. Виски огненным шаром катилось по пищеводу, согревая всё тело изнутри. Жгучая водка ледяным уколом пронзала мозг. А летом, когда жара добела раскаляла верхний этаж дома на Шёмансгатан, они предпочитали прохладный мутновато-жёлтый пастис.

– Ну, давай!

– За что? – спросил Мартин.

– За то, что пятьдесят процентов гимназии, в принципе, уже позади. – Густав добавил в свой грог ещё немного виски. – Я бы не справился один.

– Прекрати, разумеется, ты бы со всем справился.

– Ты представляешь меня tout seul [13] в нашем классе? Представляешь? Что бы я делал в перерывах? Обсуждал с Кристиной учёбу её парня в Беркли? Или… – он глубоко затянулся сигаретой и закрыл глаза, притворяясь, что думает, – погружался бы в тайны предпринимательства с этим, как там его, Улофом?

– Стефаном.

– Зачем он вообще поступил в наш класс? Почему не выбрал экономический профиль?

– Непонятно.

– Стена непонимания и скука, вот что меня ожидало бы.

Повисла пауза, и, воспользовавшись этим, Мартин жестом показал на пять сложенных вдвое машинописных страниц, которые лежали на кухонном столе.

– И что ты думаешь?

– О, это потрясающе, само собой.

Мартина окатила волна облегчения.

– Ты действительно так считаешь?

– Да, конечно. А вечеринка особенно удачное место.

Мартин цапнул со стола рукопись и быстро пробежал глазами первую страницу. Слова прыгали у него перед глазами, одновременно знакомые и чужие.

– Думаю, это надо развить. Так, чтобы получился… ну, роман.

На самом деле над книгой он работал уже давно. Но пока его magnum opus являл собой преимущественно исчёрканные страницы из блокнотов А4 плюс машинописные фрагменты. Он высчитал, сколько примерно слов нужно для романа в двести страниц и, прикинув число слов на странице, умножил на двести: получилось шестьдесят шесть тысяч.

Густав выпил свой напиток и принялся готовить вторую порцию.

– И тебе лучше выпить ещё, – сказал он, – у прозаиков всегда непростые отношения с алкоголем.

В школе к этому времени у них уже сложилось нечто вроде репутации. Ничего не предпринимая, чтобы раздувать слухи, Мартин, однако, и не опровергал какие-то заведомо ложные вещи. Когда они плечом к плечу пересекали школьный двор, на них смотрели все. Долговязый Густав, который круто рисует, и якобы круглый отличник Мартин. Они не ходили на классные сборища, а вместо этого слушали классическую музыку и пили вино. Умудрились пробраться на школьный чердак и устроили там своё логово. (Все считали, что это именно Густав и Мартин, потому что охранник нашёл там несколько замусоленных номеров «БЛМ» и «Крис» [14], пустые бутылки и две грязные упаковки от луковых чипсов.) Склонив друг к другу головы, они сидели на ограде школьного двора, а потом Мартин выпрямлялся во весь рост и, продекламировав, кажется, Рембо, спрыгивал с другой стороны и подворачивал ногу (здесь приглушённое ругательство), и ковылял в школьный медкабинет. На школьные вечеринки они приходили на пять часов позже остальных и уже пьяными. Не обращая никакого внимания на происходящее, воровали несколько банок пива и, немного потусовавшись, снова исчезали, так же внезапно, как и появлялись. Шли туда, где веселее? В какой-нибудь подпольный клуб? Точно никто не знал.

Всё это Мартин понял, когда на углублённых занятиях по французскому сел рядом с Ивонн Педерсен.

– О, это ты, – вздохнула она, не выразив, впрочем, никакого неудовольствия.

– Moi? – ответил Мартин. – Expliquez, s’il vous plaît [15].

Ивонн скорчила физиономию, но ответить не успела, потому что фрекен Хофф заскрипела мелом, выводя на доске формы глаголов. Ивонн была известна как «та, что похожа на Брук Шилдс», после урока она неотступно шла за ним от класса до гардероба и спрашивала, правда ли, что они автостопом ездили в Копенгаген, а на обратном пути привезли травку, и им удалось скрыться от полиции в Мальмё.

– Возможно, – ответил Мартин, запирая замок на своём шкафчике. – Возможно, правда, а возможно, нет. Представь, что это как кот Шрёдингера, – сказал он и вышел во двор, где его ждал Густав.

Что касается девушек, то он заметил закономерность: чем меньше он напрягался, тем легче всё складывалось. Как-то на уроке у него случился приступ интереса к математике – ему захотелось проиллюстрировать эту закономерность с помощью какого-нибудь графика.

– Ты с ума сошёл, да? – отреагировал Густав.

– Но чисто теоретически – есть же расчёты, подтверждающие существование чёрных дыр и прочего… Да что ты можешь знать? Ты же только и делаешь что рисуешь.

Так или иначе, но на основании экспериментов и наблюдения за поведением других был собран приличный эмпирический материал. Вместо того чтобы идти на ту или иную вечеринку (как он обещал Хелене или Осе), он сидел дома у Густава, играл на гитаре и пел неприличные песни собственного сочинения, пока Густав рисовал. Они пили вино в пыльных бутылках, изъятых Густавом из родительских запасов, смеялись и дурачились и, в сотый раз бросив взгляд на часы, спрашивали друг друга: может, стоит пойти? Или, вместо того чтобы провести вечер с Ивонн, которая намекнула, что её интересуют не только формы сослагательного наклонения (la question c’est voulez-vous/voul-ez-vous aha [16]), он бросил девушку одну в квартире её родителей на Кунгсхёйд и направился в «Эрролс», где буйствовала какая-то громогласная панк-группа, а Густав прыгал перед сценой.

Безразличие Мартина было наигранным, по крайней мере сначала. Оставляя Ивонн одну с тетрадками и словарями, он подсознательно знал, что в перспективе это себя оправдает. (И верно: как только родители уехали, она пригласила его на ужин, а после они занялись любовью в гостиной на диване, обитом цветастым гобеленом, который камуфлировал компрометирующие пятна.) Чтобы показать, что тебе всё равно, нужно всего лишь вести себя так же, как Густав. Густав шёл на вечеринку, потому что хотел пойти на вечеринку. И джинсовую рубашку в пятнах краски надевал не для того, чтобы изображать из себя художника и интересную личность, а потому что эта рубашка просто первой попалась под руку. В долгие и абстрактные рассуждения о будущем и прошлом портретной живописи Густав пускался не ради того, чтобы произвести впечатление на Соню из Шиллерской гимназии, а потому что в тот день он действительно думал о портретной живописи вообще и Мане в частности и хотел это с кем-нибудь обсудить. И увидев Соню, которая потягивала пиво и убирала за ухо выбившуюся прядь, Густав поправлял на носу очки и начинал говорить, а Соня подвигалась поближе.

– Всё, конец, – мог объявить он, наполняя посеребрённую флягу, бабкино наследство, чужой водкой. – Я за то, чтобы свалить.

И если потом они сталкивались с Соней из Шиллерской в «Мостерс» и она интересовалась, куда они тогда исчезли, Мартин пожимал плечами и отвечал:

– Мы пошли в «Эрролс».

Эти слова не умещали всего смысла, потому что «пойти в “Эрролс”» означало, что у тебя будет сосать по ложечкой, пока тебе не кивнёт охранник, что ты будешь тесно прижиматься к людям в чёрных кожаных куртках, что на сцене взорвутся ударные, а гитары будут резать тебя по живому, что ты заведёшь странный разговор со скептически настроенной девицей, выкуришь кучу сигарет, а потом будешь с кем-то обниматься и в конце концов выйдешь на улицу в холодную ночь, где снова будешь с кем-то обниматься, а потом, дрожа, пойдёшь искать работающий ночью гриль, а после помчишься домой на Шёмансгатан и, развалившись на матрасе, будешь пить грог и на маленькой громкости слушать Шопена и вдохновенно обсуждать нечто глубокое и важное, что рассеется как дым, когда ты поутру вспомнишь ночной разговор. Мартин редко планировал что-либо, не посоветовавшись с Густавом. И всё равно его друг раздражался, если Мартин отказывался играть в домино или пить в начале лета пастис, ссылаясь на то, что Ивонн нужно срочно помочь разобраться с Германом Гессе.

– Ну, вот, – произносил Густав тоном, в котором слышалось «и ты, Брут».

– Но мы же увидимся завтра, – говорил Мартин.

– Конечно.

– Ей действительно нужна помощь с этим эссе. Она вбила себе в голову, что Гессе был нацистом, так что положение, я бы сказал, серьёзное.

– О’кей.

– О’кей?

– Я же сказал, о’кей.

– До завтра.

– М-м-м…

* * *

Утверждать, что Мартин в гимназические годы кого-то любил, можно лишь с большой натяжкой. Возможно, он влюблялся, что подразумевало лихорадочную вспышку с последующей бессонницей, головокружением и сбивчивым мышлением. Впрочем, он быстро приходил в себя, и выключение системы происходило так же резко, как и запуск. Так было с (кажется, её звали) Анной – через месяц после знакомства он понял, что говорить им не о чем. Так было и с Ивонн, которая, конечно, была красоткой и всё такое, но, представив их вместе через три года, он почувствовал тяжесть в груди и шум в ушах – и спустя несколько дней сказал ей, что видеться им больше не стоит.

– Ты расстаёшься со мной? – взвизгнула Ивонн.

– Мы, по сути, и не встречались, – ответил Мартин.

Он подолгу препарировал природу любви, растянувшись на зелёном диване дома у Густава, водрузив себе на грудь бокал джин-тоника и зажав между пальцами сигарету. А Густав тем временем экспериментировал с маслом и эпизодически что-то мычал в ответ. Иногда рассуждения Мартина венчались выводом о том, что любовь есть иллюзия, созданная и поддерживаемая капитализмом, «опиум для народа, так сказать», а вера в то, что два человека должны полностью принадлежать друг другу, – это отголосок барочных представлений, и от неё нужно освобождаться.

– И тебе действительно будет всё равно, если твоя девушка переспит с другим? – спрашивал Густав.

– Нет, конечно. Именно поэтому я и говорю, что нужно освобождаться.

В другой день, пристально наблюдая, как растёт столбик пепла горящей в руке сигареты (от никотина, если честно, его всегда немного подташнивало), он говорил:

– Мне кажется, что рано или поздно ты встретишь кого-то особенного, и вы останетесь вместе, и это произойдёт само собой. Альтернатив просто не будет.

Помолчав, Густав сказал:

– Да. Увы, это так.

Из всех своих гимназических подружек он запомнил только Йенни Халлинг, наверное, потому что написал об их отношениях почти двадцатистраничный рассказ. Густав оценил его так: «Нормально, только с самокопанием слегка переборщил».

Они записались на один и тот же курс по выбору – киноведение, чуть ли не единственный предмет, на который он ходил без Густава, – и подружились после разговора о Скорсезе. Никаких скрытых намерений у Мартина не было. Обычно он обращал внимание на девушек совсем другого типа. И это отнюдь не была какая-нибудь случайная laissez-faire [17] история, когда рядом нет никого более подходящего, а впереди долгая и скучная зима. Йенни приехала из Умео, у неё был тихий голос, улыбка, похожая на лунный серп, и круглые очки, почти такие же, как у Густава. Она носила большие свитера, джинсы и обувь без каблуков и производила впечатление приличного человека, что не всегда соответствовало правде, потому как иногда она просто шутки ради воровала что-нибудь в магазинах, а напившись, лазала по заборам и водосточным трубам.

Ещё до того, как они переспали, он подспудно знал, что это будет ошибкой. Они посмотрели «Сияние» в «Палладиуме», Йенни пришла в восторг – а потом спросила, не хочет ли он обсудить фильм, и они отправились в её комнату в общежитии: девятнадцать метров, все стены в киноафишах, импровизированная штора из куска ткани.

– Разумеется, ты на что-то рассчитывал, – сказал потом Густав.

– Нет, это не так.

Оказалось, что у неё припасено несколько бутылок вина. Проигрыватель кружил пластинку Нины Симон. Места для обеденного стола в комнате не было, и, чтобы съесть спагетти с рыбными палочками – Йенни приготовила еду на общей кухне, – одному нужно было сидеть на стуле за письменным столом, а второму на кровати. Потом Мартин перекочевал на кровать, потому что сидеть на стуле с решетчатой спинкой неудобно, а кроме кровати, пересаживаться было некуда.

Йенни пребывала в прекрасном настроении, смеялась и, о чём-то рассказывая, жестикулировала с несвойственной для неё экспрессией. Нину Симон сменила Джоан Баез. Открыли третью бутылку. Их лица оказались совсем рядом. И в какой-то момент наступила та многозначительная тишина, которую нельзя игнорировать, которая требует реакции.

И здесь Мартин должен был зевнуть, потянуться и сказать, что пора и честь знать. А потом обуться, надеть пальто и уйти.

Но вместо этого он её поцеловал.

Йенни могла создать предпосылки – поздний вечер, tête-à-tête, вино – и тянуть до момента, когда другого выбора не оставалось, но она никогда не сделала бы решающий шаг. Да и можно ли было этого избежать? Разве такое развитие событий не определилось уже в тот миг, когда он сел рядом с ней на первом уроке киноведения? Когда они выходили покурить на переменах? Всегда вдвоём. Что само по себе неудивительно, потому что остальные в их группе были либо занудами, либо парочками, записавшимися на курс исключительно, чтобы тискаться на задних рядах в темноте под «Семь самураев».

Она отставила в сторону бокал и сцепила руки у него на шее. Дальше всё произошло сообразно той внутренней логике, по которой сменяются аккорды мелодии, сообразно тому неумолимому порядку, на который ты откликаешься всем своим существом, повторяющемуся с небольшими вариациями в разных произведениях, звучащих снова и снова.

– Это был просто вопрос времени, – сказал Густав, выглянув из-за холста.

– Ты так считаешь? Я ведь действительно пытался понять… И знаешь, это не было чем-то продуманным…

– Конечно, не было.

– …но как бы… это не то чтобы судьба, но этого нельзя было избежать. А раз так, то пусть это произойдёт сейчас. Да? Какая разница. Мне кажется, я должен ей позвонить. Она мне не звонила, – он вздохнул. – У тебя там мои сигареты. Брось сюда, пожалуйста.

Густав оторвался от работы, поставил пепельницу на тумбочку рядом с диваном, а пачку и зажигалку положил Мартину на грудь. Потом вернулся к мольберту и, нахмурившись, начал рассматривать свою работу и в конце концов произнёс:

– О’кей, продолжаем, пока есть свет.

Поскольку Мартину было велено смотреть перед собой, Густава он не видел, а видел только окно с верхушками деревьев и большой кусок неба. Он вытряхнул из пачки сигарету, зажал её зубами и поднёс зажигалку и, закурив, сразу почувствовал благотворность плывущего дыма, словно подтверждающего, что в этом мире есть хоть что-то правильное.

– Я не говорю, что она непривлекательна, – произнёс он, выпустив дым. – Я как-то пропустил это в самом начале. Но у неё такая внешность, к которой нужно как бы немного привыкнуть. Не супердевушка, так сказать. И одевается как парень.

– Какой же ты плоский.

– Но приходится же о таком думать. Ты разве не обращаешь внимания на такое? Конечно-конечно, внутренний мир важен, бла-бла-бла. И всё равно я хочу встречаться с симпатичной девушкой.

– Лежи и не двигайся.

– Умной тоже, само собой. Помнишь эту из Шиллерской? Я чуть не умер от её интеллектуального убожества.

– Не всем дано достичь высот твоего стратосферического купола.

– Но она реально была полной дурой.

Густав смешивал краски на палитре.

Мартин пытался пустить кольцо дыма, без особого успеха.

– Ты веришь в дружбу между мужчиной и женщиной? – спросил он спустя какое-то время. – Я имею в виду, могут ли их связывать отношения, начисто лишённые сексуального влечения?

– Могут, наверное.

– Потому что у нас с Йенни это не получилось. Странно. Ведь я ничего не планировал. Это произошло, и всё. И всё равно мне кажется, что это подтверждает тезис «мужчина не может дружить с женщиной». Другое дело, если бы у меня были скрытые намерения, но, клянусь, я хотел только поговорить о Скорсезе.

– Хм-м…

– А оно произошло.

Они замолчали.

– Как бы было хорошо, если бы я мог в неё влюбиться. Я даже не знаю, верю ли я в любовь. Я, чёрт возьми, даже не уверен, что когда-нибудь был влюблён. Думал, что да, ну, ты помнишь – Ивонн. Но это был самообман. Mauvaise foi [18]. Мне всегда казалось, что любовь должна обрушиться на тебя – то есть в буквальном смысле обрушить тебя. Ты не знаешь почему, но понимаешь, что это оно, и оно правильно, даже если придётся преодолеть кучу сложностей, но ты, насколько я представляю, просто ничего не можешь с этим сделать. Потому что это не рациональный процесс, а нечто неуправляемое, хотя как бы было удобно, если бы ты мог этим управлять… Ты понимаешь, что я имею в виду?

– О да, – мрачно отозвался Густав.

– Вот что, Густав, тебе нужно отпустить эту француженку. Ты не можешь вечно по ней скорбеть. Тысячелетие целомудрия не сделает счастливым никого. – Он бросил Густаву пачку сигарет. – Ни тебя, ни её.

Француженкой её назвал Мартин, потому что Густав отказывался рассказывать о встрече, которая, судя по всему, произошла во время их ежегодного семейного отпуска. По возвращении он несколько недель был грустным и подавленным, и Мартину всеми правдами и неправдами всё-таки удалось заставить его признаться, что летом он пережил небольшой роман.

– И как её зовут? – настаивал Мартин, но Густав менял тему разговора. Сообщил только, что это случилось в Ницце. Но всё закончилось. Поначалу Мартин страдал вместе с другом, который был явно выбит из колеи, но потом сострадание превратилось в злость.

– Сколько ты ещё будешь хранить это в себе, – вырвалось у него однажды. – Я, чёрт возьми, твой лучший друг. Ты должен рассказывать такое мне, понимаешь? Ты не можешь вот так просто ходить сердитым и никем не понятым.

И поскольку Густав ничего не рассказывал о таинственной личности, ставшей причиной столь длительной печали, Мартин начал говорить сам. Безымянный объект страсти окрестил француженкой, а местом действия каникулярной блиц-драмы была, как известно, Ницца. Может, она бросила Бедного Художника Густава ради скользкого, не вылезающего из казино игрока, образ которого был заимствован из романа Уоллеса. Возможно, её высокородная семья заставила её покинуть город на яхте, и, пока судно не скрылось в открытом море, она, охваченная сладостной мукой разлуки, стояла у леера и наблюдала, как застывшая на пирсе фигура в чёрном становится меньше и меньше.

– У причала там есть маяк, – сообщил Густав, но не уверен, что его можно назвать пирсом…

Возможно, продолжал Мартин, она обещала писать. Возможно, она положила бумажку с адресом Густава в карман платья. Возможно, по этому самому пирсу они гуляли с Густавом в сумерках и…

– Я же сказал, там нет никакого пирса. Прекрати.

Но потом у Густава случился роман, и Мартин решил, что сейчас-то уж раскрутит его по полной, чтобы уравновесить чаши весов. Речь в некотором смысле шла о балансе. Сам он всегда рассказывал об Ивонн, Йенни Халлинг или девице из Шиллерской. А что Густав? Густав говорил о кистях из свиной щетины, о том, как надо смешивать масляные краски, о важности олифы и обо всём, что ему рассказывала учительница рисования после уроков. В итоге получалось несимметрично.

Но и на этот раз Густав ничего не рассказал, что, впрочем, Мартина не удивило. Но в этом молчании не было дискомфорта, с его помощью Густав нейтрализовывал Мартина, когда тот снова вспоминал француженку. Мартин долго лежал, глядя, как ветер раскачивает верхушки деревьев за окном, и вообще ни о чём не думал.

– Если ты не влюблён в Йенни, продолжать не имеет смысла, – произнёс в конце концов Густав.

– Да. Не имеет, – вздохнул Мартин. – Я поговорю с ней. Слушай, ну как там с этой картиной? Мне уже хочется есть.

Мартин собрался с духом и решился на разговор с Йенни. Он был готов к слезам и ссоре, но, услышав, что им лучше остаться просто друзьями, она повела себя совершенно разумно и согласилась:

– Разумеется.

– Конечно. Да. Но… мы же встретимся во вторник?

Но она заболела и не пришла на последнее занятие, и Мартину пришлось смотреть выбранный большинством голосов фильм («Челюсти») в одиночестве, и не с кем было обменяться ядовитыми комментариями. Спустя несколько дней он заметил её во дворе и окликнул, но она не услышала, похоже, куда-то торопилась. И не пришла в «Синематеку» в ближайшую субботу, хотя там показывали Тарковского. После сеанса он отправился домой, а не в «Пэйли», куда они обычно приходили, чтобы обсудить увиденное и выпить кофе с меренговым рулетом.

Дома он начал было набирать её номер, но потом всё же повесил трубку.

4

Даже если Ракели Берг не нужны были новые книги, ноги всё равно приводили её в букинистический магазин «Рыжий Орм». На дворе стоял тёмно-синий мартовский вечер, улицы были покрыты льдом, а у освещённых витрин клубились снежинки. Они таяли на плечах, пока Ракель взвешивала на ладони одной руки книгу о Вене начала прошлого века, а в другой держала мобильный с недописанной эсэмэской: Не уверена, что у меня хватит сил на вечеринку, устала и не спала.

Сообщение она почему-то недописала.

Если она отвертится от приглашения Эллен, то купит пад-тай по пути домой, устроится на диване, загрузит какой-нибудь фильм Фассбиндера, чтобы поддержать в рабочем состоянии свой немецкий, а под занавес прочтёт несколько страниц из «По ту сторону принципа удовольствия» в оригинале на немецком. И это неотвратимо заставит её вспомнить о матери, которая была очень внимательна к словам.

– Всё и вся, – говорила Сесилия, сидя на корточках и помогая Ракели сложить дождевик, – можно извратить и потерять в переводе. Текст исказится почти незаметно. Читатель обязан быть начеку, иметь критический ум и всегда, насколько это возможно, выбирать оригинал, а не перевод.

То, что переводчик так резко отвергал перевод, да ещё и в разговоре с шестилетним ребёнком, могло показаться странным. Но Сесилия Берг так действительно говорила, Ракель даже помнила, как мать хмурила лоб – трудно сказать, то ли от осознания противоречивости своего ремесла, то ли оттого, что ярко-красная непромокаемая куртка была немного великовата, но всего одно ловкое движение – и она сворачивалась как надо по всей длине.

В общем, Ракель продерётся через несколько страниц «По ту сторону принципа удовольствия», издание 1920 года, уснёт и проснётся, чтобы заняться ровно тем, чем занималась сегодня – то есть пойдёт в библиотеку и будет писать эссе о теории Фрейда, о стремлении к повторению и так называемом влечении к смерти. Она занималась этим всю неделю и продолжит на следующей, перемежая это лекциями разной степени скудоумия о психологии личности.

А сейчас ей, конечно, позвонит Ловиса. И Ракель прекрасно представляла всё, что будет сказано.

– В смысле, хватит сил? – Она едет на велосипеде, несмотря на то, что идёт снег и скользко, рулит одной рукой и, естественно, без шлема. В багажнике пакет с алкоголем, в рукаве пальто болтается варежка. Ловиса напрочь отказывалась от варежек, пока не сообразила, что их можно привязать на шнурок и пропустить его в рукава, как у детей.

А Ракель скажет, что устала и у неё нет сил.

– Тебе просто не хочется, да?

– Нет, дело только…

– Но Эллен расстроится, если ты не придёшь. В конце концов, ей исполняется двадцать пять.

Когда прошлой осенью Ловиса познакомилась с Эллен, она всеми силами пыталась сделать из них троицу один-за-всех-мушкетёров, между которыми всегда царит единодушие. Затея была обречена, потому что изначально они были вдвоём, а превратить «два» в «три» без трения и искр нельзя. Ракель сразу нарисовала себе Эллен как коварную femme fatale, генерирующую вокруг себя атмосферу фильмов в жанре нуар: маслянистые чёрные лужи, неоновый свет и вечно тлеющая сигарета, независимо от погоды и времени суток в обычном мире. Реальная Эллен стала разочарованием. Её милое лицо плохо сочеталось с поджатыми губами. Эллен сыпала определениями вроде смена парадигмы, постмодерн и герменевтическая интерпретация с видом благодетеля, подающего нищим серебряные монеты. Раз в месяц она меняла причёску, говорила на смеси смоландского со стокгольмским и крутила роман с парнем, которого называла Докторант. Ракель толком не понимала, что́ в ней, собственно, особенного. Возможно, она никогда не отказывалась пойти в подпольный клуб в помещении склада на Хисингене, в то время как Ракель сидела дома и подчёркивала важные места в учебнике или ела мороженое и смотрела «Горькие слёзы Петры фон Кант».

Ракель вздохнула, удалила черновик сообщения и заплатила за книгу. Гулявший по улице ветер забирался под пальто и шарф.

* * *

Ловиса ждала у ограждения на Вогмэстареплатсен. Свет уличного фонаря падал на её волосы – неизменный крашеный блонд. Снег так и не прекратился.

– Клянусь, я только что видела Александра, – сказала она вместо приветствия. Потом обняла Ракель, отставив в сторону сигарету, чтобы случайно не поджечь ей волосы. – Он появлялся? Он вернулся в город?

– Понятия не имею.

– Он мог бы навсегда остаться в Берлине. – Ловиса увидела тюльпаны, которые Ракель купила в универсаме «Ика». – Цветы! Гениально. Об этом я не подумала. Я купила бутылку.

* * *

Приглушённые звуки веселья слышались уже в подъезде. Ловиса позвонила, подождала пару секунд и открыла дверь. На полу свалена обувь, вешалка ломится под пальто и куртками. Пританцовывая, появилась Эллен, издала преувеличенно радостный приветственный вопль и обняла их обеих. С близкого расстояния на её лице были хорошо видны крупицы пудры, которой она маскировала следы от прыщей, ровная линия подводки и невидимки в причёске, взбитой на манер 50-х. Она пошла на кухню за водой для тюльпанов и жестом показала им следовать за ней.

«Я смогу быстро уйти», – подумала Ракель.

– Ну что, у меня снова драма, – сказала Эллен, протянув им по бокалу вина. – Я слышала, что она написала ему письмо. То есть в буквальном смысле – письмо. И просто оставила на кафедре в его ящике.

– В ящике Докторанта, – уточнила Ловиса. – Он получил любовное письмо.

– А-а…

Главная интрига, насколько поняла Ракель, заключалась в положении кнопки «включить/выключить»: Докторант проявлял нерешительность во всем, от выбора темы диссертации и до отношений с бывшей студенткой, которая чередовала эти on и off так часто, что даже Ловисе это слегка надоело.

– Он одновременно ведёт себя и как ребёнок, и как параноик, – вздохнула Эллен. – Мне кажется, с людьми из девяностых что-то не так. Они не чувствуют границ.

Прожив в городе два года, Эллен обзавелась таким большим кругом знакомств, будто жила здесь всю жизнь. Ракель задумывалась, как людям такое удаётся; а ещё она подозревала, что Эллен её недолюбливает, хотя доказательств этому не было.

– Тут ты несправедлива, – возразила как-то Ловиса. – Зачем ей тогда вообще с тобой общаться?

«Потому что я полезное знакомство», – хотела ответить Ракель, но промолчала. Ловиса всегда преувеличивала. Они подружились в старшей школе, когда никого не интересовало, чем занимаются родители друзей. И только став взрослой, Ракель поняла, что наделена транзитной функцией и служит проводником к другим, более интересным личностям – эта функция запускалась не всегда, но достаточно часто, чтобы ей автоматически хотелось съёжиться при упоминании о том, что её мать – та самая Сесилия Берг, отец – издатель Берг из «Берг & Андрен», а крёстный – тут сложнее всего – художник Густав Беккер, самый известный из этой троицы.

Они прошли в гостиную, где собралось человек пятнадцать. Кто-то снова звонил в дверь. Вечеринка шла по известному канону. Первая фаза – когда люди ещё здороваются с вновь прибывшими гостями, ведут более или менее цивилизованные разговоры, удерживая в равновесии бумажные тарелки с едой со шведского стола – первая фаза ещё не закончилась. Эллен играла королеву, подданные, встав полукругом, одобрительно кивали.

– Можно было бы сказать, что нет ничего более исчерпывающего, чем дневники Нурена, – говорила Эллен. – Но у нас есть ещё один человек, просто изливающий себя на страницы, собранные в шесть томов. Я не утверждаю, что это нельзя назвать хорошей литературой. По сути, это типичный образец мужских литературных излияний. Излияния женщин превращаются в дрянь, о женщинах говорят, что они поглощены собой. Достаточно вспомнить Анаис Нин. Кто сегодня читает дневники Анаис Нин?

– Нин нужно рассматривать как предшественницу Кнаусгора, – сказал один из бывших одногруппников Ракели по курсу истории идей, слегка тучный юноша, косящий под солидного господина, соответствующе экипированный, – у него даже трубка имелась. Ракель допустила, что ремарка была напрямую связана с симпатией к Эллен.

– Анаис Нин, кажется, спала со своим отцом, да? – тихо спросила Ловиса.

– Да, и с двумя своими психоаналитиками, – ответила Ракель.

– И что, хорошая книга у неё получилась?

– Не очень. Кнаусгор лучше.

Ловиса скорчила мину – книги толще ста пятидесяти страниц она не читала – и, заметив приятеля, направляющегося на балкон, увязалась за ним, чтобы стрельнуть сигарету. Ракель поправила зацепившийся стежок на подоле платья, распустила и снова собрала волосы, обнаружила дырку на мыске колготок и, чтобы хоть чем-то заняться, пошла налить себе ещё вина. Она чувствовала себя здесь неловко, а тот факт, что чисто социологически это было не так, только ухудшал положение. На кухне она увидела смутно знакомую светловолосую девушку и попыталась придумать, что бы сказать, но, похоже, забыла, как надо общаться с теми, кого не знаешь. Девушка пришла на помощь:

– Ты ведь тоже изучаешь психологию? – спросила она глубоким и густым голосом, не сочетавшимся с обликом классической блондинки. Ракель сразу вспомнила: она из той группы, которая организовывала вечеринку по случаю начала учёбы, джазовый квартет и стоящее в университетском дворе старое пианино, на нём обычно играют эпатажные личности, жаждущие внимания в любой его форме, включая появление во дворе директора университетской клиники с требованием прекратить музицирование, которое мешает работе терапевтического отделения. Когда Ракель услышала её игру, она поняла, что та ни за что не стала бы бренчать во время обеденного перерыва. Потому что она действительно умела играть.

– Да, верно, – кивнула Ракель. И, зная о её отношении к собственному мастерству, захотела сказать что-то приятное в ответ. Отец говорил, что людям льстит, когда их называют по имени. Имена и прочие подробности Мартин запоминал плохо, и перед каждой встречей обязательно повторял все детали. А когда соответствующий человек появлялся, Мартин встречал его улыбкой, распахнутыми объятиями, радостным рукопожатием и совершенно естественным образом восклицал: «Харальд – или кто там был, – мы действительно не виделись тысячу лет!» – и дальше по тексту. Спешно перебрав воспоминания – довольно размытые, потому что на той вечеринке было очень много джина по двадцатке за порцию, – Ракель сказала:

– Тебя зовут Юлия, да?

Юлия удивилась и обрадовалась. Они долго обсуждали преподавателей, эксцентричных или психически неуравновешенных однокурсников, учёного, который, по слухам, занимается экспериментальной парапсихологией в лаборатории, где раньше содержали крыс, нехватку микроволновок и то, что картины на кафедре, как будто специально отобраны с прицелом на секс или смерть. Потом в их разговор вклинилась Эллен.

– Простите, что помешала, – проговорила она, – Ракель, у меня есть друг-искусствовед, Арон, он пишет работу об Уле Бильгрене и Густаве Беккере. Я сказала ему, что ты с ним знакома, и он очень хочет с тобой поговорить.

В следующую секунду появился и обстоятельно представился, видимо, тот самый молодой человек. Юлия оставила их, кивнув – увидимся. Ракель попала.

Искусствоведу Арону даже при обилии волос – окладистая борода, густая чёлка – удавалось производить впечатление безупречной чистоты и опрятности. Рубашка была голубой, как раннее летнее утро. Он сжал её руку прохладными мраморными пальцами и начал подробно рассказывать о своей диссертации, посвящённой шведской живописи последних десятилетий, реализму вообще и гиперреализму в частности. Возможно, думала Ракель, пока он говорил, всё это уловка в несерьёзной игре свести-Ракель-с-кем-нибудь. Предпочтительнее с тем, у кого высший балл по всем предметам и кто в разговорах склонен ссылаться на великих. Этап номер один: интеллектуальная, ни к чему не обязывающая беседа. Этап номер два: он придумывает повод попросить телефон, исключительно с платонической целью, к примеру, у него есть кое-какие вопросы по Жаку Лакану. Позвонит он не сразу и как бы между делом, предложит выпить «по бокалу в “Кино”». А этап номер три обычно не наступал никогда, потому что к этому времени Ракель освобождала себя от любых обязательств, не отвечала на эсэмэс и сворачивала в сторону, если вдруг замечала соответствующего эрудита в библиотеке.

– Мне кажется, что я вас уже где-то видел, – сказал Арон, морща лоб, словно разглядывая провокационную, но любопытную картину.

Только полный идиот не заметил бы, что Ракель фигурирует в целом ряде работ Густава.

– «Люкс в Антибе», – предложила она. – Я – ребёнок. И на той большой, берлинской? Там тоже я, на улице в русской шапке-ушанке. Далее по списку.

Арон, похоже, не понял, что сплоховал.

– Какой он? – спросил он и наклонился ближе. – Как человек? – Ракель вспомнился приезд Густава в Берлин. У него там была выставка – в шикарной галерее, куда сама она никогда не рискнула бы зайти, – но он всё время бормотал что-то в духе «просто так сложилось». Повёл её в ресторан, вопил, что она очень худая, заказал устриц, не спросив, любит ли она их, сам не съел ни одной, а Ракель выжала лимон, сделала глубокий вдох и проглотила.

– Мир искусства, – вещал Густав, пока она пыталась подавить рвотный позыв, – так же беден духовно и так же падок на сенсации, как и всё прочее в этом проклятом столетии.

Сделав глоток, Ракель осмотрелась в поисках пути для отступления. Неясно, действительно ли Ловису интересовала стоявшая на столешнице рядом с ними коробка вина с дозатором или она интуитивно почувствовала, что ситуация приближается к критической. Как бы там ни было, Ловиса вмешалась в разговор:

– А-а-а, вы обсуждаете Великого Художника! – воскликнула она, после чего подалась вперёд, чтобы открыть краник с вином, которое тут же пролилось на платье Ракели, Ловиса быстро нашла им занятие: сначала велела обоим искать полотенце, потом заставила Ракель оттирать пятно, а сама пустилась в откровения и стала рассказывать, что тоже любит использовать «это связующее звено с культурной элитой», если надо к кому-нибудь подкатить.

– Представляешь, – обратилась она к Арону, и её личико эльфа озарилось улыбкой, – вот так встречаешь какого-нибудь интересующегося искусством симпатичного парня, который предлагает выпить красного вина и посмотреть фильм, снятый пьяным Сальвадором Дали и его пьяными друзьями, а ты с таким вот элегантным спокойствием берёшь и переключаешь разговор на Густава Беккера. Знал бы ты – как тебя зовут? – Арон? – так вот, знал бы ты, Арон, насколько это беспроигрышная тактика!

– О’кей… – сказал Арон.

– И не играет ровно никакой роли то, что на своей искусствоведческой кафедре они всеми силами пытаются выбросить это… как там оно называется… – Она в нетерпении щёлкнула пальцами.

– Фигуративное искусство? – подсказал Арон.

– Точно, – быстро кивнула Ловиса, хотя Арон мог, по идее, сказать всё что угодно. – Так вот, они в тридцать лет получают свой высший балл, доказывая, что фигуративное искусство – это дерьмо. И всё равно, сто́ит среднестатистическому искусствоведу столкнуться со знаменитостью, как он тут же превращается в дитя, увидевшее рождественскую ёлку.

Без церемоний всучив свой бокал Арону, Ловиса вытащила из заднего кармана джинсов коробочку с жевательным табаком. Кто-то из друзей подарил ей большую упаковку снюса, и, будучи экономной, она чувствовала себя обязанной использовать её до конца. Скатала табачный шарик и с некоторой степенностью сунула его под губу.

– Хочешь? – предложила она. Арон, принадлежавший, по-видимому, к тому типу мужчин, которые не оставляют в раковине ни единого волоса и не разбрасывают по полу грязные носки, покачал головой.

– Но это не про Ракель, – сказала Ловиса. – Правда же?

– Правда.

– Ты очень скромная, – произнесла Ловиса, положив руку на её плечо.

– Я бы даже сказала, чрезвычайно скромная.

– А эти сомнительные замашки свойственны всем нам прочим…

– …черни, – проговорила Ракель, – плебсу.

– Но в отличие от всех нас прочих у Ракели есть кое-что и по материнской линии.

На челе Арона боролись замешательство и раздражение:

– Что-что?

– Читай, Арон, читай больше! – Ловиса забрала свой бокал у него из рук. – О боже, я думала, ты пишешь о Густаве Беккере? В таком случае ты должен был слышать о Сесилии Берг.

– Да, конечно. История идей. В каталоге Беккера, кстати, больше тридцати её портретов…

Наверное, подумала Ракель, он обсуждал свою работу со столькими людьми, что упакованные, как товар в магазине, фразы сыпятся из него без какой-либо привязки к «покупателю». Или, может, он всю жизнь старался быть прилежным учеником, а Ловиса в этой её манере магистра-провокатора сейчас с пристрастием спрашивает у него домашнее задание, которое не имеет никакого отношения к его реальности. Ракель посмотрела на дно своего бокала. Ловиса поправила комок табака под губой. И искусствовед Арон наконец сообразил, что ему не стоило просвещать дочь Сесилии Берг о числе портретов Сесилии Берг. Он замолчал, откинул назад свои красиво подстриженные волосы. На пальце сверкнул перстень.

– В последнем номере «Глэнта» была её статья… – начал было он.

Ловиса сквозь зубы издала специфически норрландское «да». Хотя всю жизнь живёт в гётеборгской Майорне.

– Старый текст. Кажется, девяносто пятого года, – сказал Арон.

– Девяносто шестого, – сказала Ракель и повторила: – Думаю, да, девяносто шестого.

– Что на самом деле с ней произошло? – Взгляд Арона блуждал по стенам кухни. Он переступал с ноги на ногу.

– Она исчезла, – сказала Ловиса.

– То есть как? – Он впервые посмотрел Ловисе в глаза.

– Пятнадцать лет назад она ушла и больше не вернулась. Что произошло, не знает никто.

– Это правда? – Наверное, он думал, что они его разыгрывают, потому что на его лице не появилось то испуганно-сострадательное выражение, которое обычно вызывало упоминание об исчезновении Сесилии. Вместо этого он приподнял бровь и покрутил кольцо на пальце.

– Послушайте, я уже должен… Ракель, было приятно познакомиться, увидимся. – Он ушёл.

– Ну и тупица, – пробормотала Ловиса, как только он скрылся из вида.

– Я вообще ничего не имела в виду, – сказала Ракель и заметила, что сложила руки точно так же, как обвиняемый в сериале «Счастливчик Люк».

– Очень надеюсь. На эту свою бороду он тратит не меньше часа в день. – Ловиса вздохнула и покачала головой. – У Эллен есть очень странные знакомые. Слушай, а нам ей спеть не пора? – И, перекрикивая шум в кухне, Ловиса объявила: – Внимание, сейчас все споём в честь именинницы! Где она? Кто-нибудь её видел? Кажется, надо снарядить экспедицию на балкон!

5

Ракель нашарила рукой будильник. Четверть десятого. Застонав, она накрыла голову подушкой. Долгое время лежала с закрытыми глазами в ожидании, что тело нальётся приятной тяжестью, предваряющей сон, но мозг, увы, уже занялся реконструкцией вчерашнего вечера. Кто-то приготовил грог. А потом Ловиса врубила музыку на такую громкость, что даже Эллен была бы против, если бы не сидела на балконе и не рыдала из-за того, что Докторант так и не объяснился ей в любви. Ракель случайно оказалась рядом, и ей пришлось выслушать отчёт обо всех фазах его нерешительного ухаживания, после чего Эллен наконец высморкалась, объявила, что им надо потанцевать, и они пошли в гостиную, где Ловиса как раз поставила Глорию Эстерфан. Эллен вытирала слёзы и яростно двигалась под «Conga».

Без четверти десять. Ракель села в ожидании возможной тошноты. Кажется, от тяжёлого похмелья она будет избавлена. С громким треском подняла жалюзи. Небо было ярко-голубым, и, пока она плелась в ванную, солнце беспрепятственно заливало квартиру светом.

Зимой, когда светало уже после того, как Ракель уходила в школу, а темнело задолго до её возвращения из библиотеки, полумрак скрывал убожество её жилища. Но этим воскресным утром оно стало неумолимо очевидным. Грязная посуда оккупировала раковину, бо́льшую часть рабочей поверхности и приличный анклав на обеденном столе. Метровая стопка старых номеров «Дагенс нюхетер» [19] напоминала компактный форт. Плита покрыта следами былых исторических битв. В гостиной хаос, вдоль стен толстый слой пыли. Книжный шкаф давно превратился в перенаселённый приют для беженцев, где, впрочем, внимательный глаз мог заметить намёки на Ordnung и Disziplin – попытки разделения томов на художественные, специальные и мемуары и тенденцию к алфавитному порядку – но постоянный приток новых экземпляров не дал системе прижиться, и книги лежали везде, где было свободное пространство.

Окна малогабаритной двушки на четвёртом этаже выходили, с позволения сказать, не куда-нибудь, а на два кладбища. Из кухни просматривалось еврейское, с его нагромождением старых могильных плит и куполообразными часовнями. За окнами спальни простиралось кладбище Стампенс, просторное и торжественное, надпись на воротах гласила: ПОМНИ О СМЕРТИ. Весьма подходящий призыв для старшеклассников, которые каждый день проходили мимо по дороге в школу (балбесов, вообще не задумывающихся об отведённом им сроке). А для Ракели это был повод вспомнить латынь. «Memento mori», – думала она всякий раз, когда трамвай проезжал мимо кладбища.

Ракель забрала в прихожей свежую газету, лежавшую на стопке конвертов. Обнаружила половину упаковки бекона и поджарила его в последней чистой сковороде вместе с яйцом и перезрелым помидором. Хлеб был несвежий, но тостер это сгладит. Она выпила кофе и прочла раздел культуры. Минутная стрелка показывала почти половину одиннадцатого. Тело уже зудело, дальше будет только хуже. На полях нерастраченного времени разворачивалось воскресенье – так, как ему положено. Повязав шарфы и натянув шапки, люди пойдут гулять в Слоттскуг, будут умиляться подснежникам и сидеть у южной стены, закрыв глаза и подставив лица новорождённому солнцу, и, разрумянившись, пойдут домой в голубовато-розовых сумерках, прошитых россыпью бледных звёзд.

Ракель решила пойти в библиотеку. Как всегда, быстро привела себя в порядок, хотя могла и не торопиться. Приняла душ, причесалась и собрала волосы в хвост. Краситься не захотела. Занялась поисками самого тёплого свитера и в итоге вытащила его из завалов газетницы рядом с диваном. Положила в рюкзак ноутбук и книги. Посмотрев на уличный термометр за окном, решила, что ещё достаточно холодно для зимнего пальто. Зашнуровала ботинки. На коврике в прихожей рядом с нераспечатанными конвертами заметила немецкий роман, который просил прочитать отец, взяла с собой и эту книгу. Она, по крайней мере, тонкая. Можно просто пролистать и попробовать оправдаться нехваткой времени. Хотя все её протесты всё равно заканчиваются тем, что она позволяет себя уговорить.

* * *

Гуманитарные кафедры располагались вокруг Нэкрусдаммен [20], бо́льшая часть зданий построена в восьмидесятых – сплошной кирпич, линолеум в коридорах и аудитории, неотличимые от классов в старшей школе. Впервые оказавшись здесь, Ракель ходила по этажам, разыскивая старый кабинет матери. Картины, нарисованные в памяти, не вполне соответствовали реальности, и ей так и не удалось найти помещение, которое фигурировало в воспоминаниях, то ускользающих, то чётких. Среди табличек с именами она искала профессора, который был у матери научным руководителем, но он, как оказалось, вышел на пенсию. В фондах библиотеки нашлись книги Сесилии, университетские издания в тёмно-красных или коричневых переплётах, название и имя автора набраны шрифтом без засечек. Судя по внешнему виду, их до сих пор регулярно читают.

После окончания гимназии прошло пять лет, и всё это время Ракель училась в университете, потому что ей казалось, что именно для этого она и создана. Ей всегда нравилась теория, нравилось наблюдать, как хаотичная реальность упорядочивается в удобных категориях, как абстрактные понятия вскрывают внешне окаменевшую суть. Но в какой-то момент теория всегда упиралась в границу, исчерпывалась, становилась недостаточной – и тогда Ракель покидала эту территорию, унося с собой всё, что здесь оказалось полезным. Перед поступлением её интересовала математика, потому что математическая вселенная представлялась ей бесконечной и безупречной (а ещё потому что она посмотрела «Игры разума» и воображала себя на месте героя – среди дубовых панелей, одетая в тёмно-зелёный вельвет, она нервно курит сигарету за сигаретой и в порыве вдохновения чертит белым карандашом на стекле замысловатые знаки). Но карьера математика рухнула под собственной тяжестью – даже построение графиков давалось ей в гимназии с большим трудом, – и Ракель свернула на гуманитарную стезю. Она получила шестьдесят баллов по истории идей («неудивительно, ты же дочь Сесилии»), прослушала два дремотных вечерних курса латыни, несколько семестров изучала литературоведение и немецкий, сначала в Гётеборге, потом в Берлине. Всерьёз задумалась об археологии, но на горло этой песне наступил отец («а на что ты собираешься жить, Индиана Джонс?»). И тогда она выбрала психологию. В конце концов, человеческая психика – это комбинация закономерностей бесконечного космоса и осколков собственного прошлого.

– Психология? – произнёс Мартин, как будто она объявила, что собирается стать циркачкой и будет всю жизнь жонглировать горящими факелами. – О господи, почему? Ты нашла наконец применение своим литературным способностям? – сказал он. – Будешь выписывать рецепты и вести журнал обхода палат? «Пациент такой-то неряшлив»? Ты уверена, что не хочешь продолжить заниматься историей идей? Или латынью?

– Amor fati [21], – ответила Ракель, но отец, по-видимому, последний раз читал Ницше в восьмидесятых. Он сделал вид, что не услышал.

В это мартовское воскресенье в библиотеке было пусто и тихо. Ракель обычно садилась либо в читальном зале, если была готова встретить кого-нибудь из знакомых, либо за укромный рабочий стол в библиотечных хранилищах – если хотела избежать встреч. Именно по дороге к хранилищам она и заметила между стеллажами сутулую фигуру, расположившуюся на стремянке со стопкой книг на коленях. Она узнала его не сразу:

– Эммануил?

Эммануил Викнер вздрогнул и посмотрел на неё, его нижняя губа блестела от слюны. Переход от растерянности к узнаванию слегка затянулся, Ракель успела испугаться, что он её не узнает. Как глупо – в последний раз они виделись на Рождество. Надо было на всякий случай сказать «дядя Эммануил».

– Ракель! – произнёс он наконец. – Ракель, дорогая, это ты? В такой день? – Он спешно встал, чтобы обнять её.

В последние годы угадывать возраст Эммануила Викнера становилось всё труднее. Он был на десять лет моложе матери Ракели и раньше занимал странное серединное положение – ещё не вполне взрослого, но уже определённо не ребёнка. Сейчас черты его лица утратили остроту, а взгляд зоркость. Редеющие светлые волосы венком окружали лысеющее темя. Стройное и ловкое, как у сестры, тело стало бесформенным, как будто каждый прожитый день изменял его очертания. Одет в разные оттенки бежевого, что производило бы невыразительно-блёклое впечатление, если бы не ярко-красный платок, задрапированный вокруг шеи, как у римского императора.

– Что ты читаешь? – спросила она.

– О, ничего, ничего. Весной я всегда начинаю думать о диссертации. – Он положил книги в стоявшую рядом тележку. Ракель заметила, что там были в основном Р. Д. Лэйнг и Вильгельм Райх, а ещё «Тибетская Книга мёртвых».

– Высвобождаясь из крепких объятий зимы, начинаешь думать о будущем. Опасное время года. Лёд тает, и всё становится возможным. И если я сейчас случайно объявлю о своих грандиозных планах, будь добра, напомни мне, что королём я буду чувствовать себя всего две недели, а все оставшееся время буду мучиться, причём не только из-за собственно творчества, но и потому что все эти явно не самые интересные мысли придётся додумывать до конца.

– Договорились, – ответила Ракель. Она не припоминала, чтобы Эммануил когда-нибудь собирался писать диссертацию, и не представляла, на какую тему он мог бы её написать. Когда-то давно он начинал изучать медицину, а потом занялся фотографией. Бабушка оборудовала ему тёмную комнату, а снимал он, помнится, всяческую еду, очень крупным планом. Когда он задумался о научной работе?

– Это всё проделки свежих весенних ветров, когда погода нашёптывает, – объяснил дядя. – Ты действительно собираешься тут сидеть?

В качестве алиби она предъявила старый экземпляр Jenseits des Lustprinzips:

– В универе задали.

– Вот так! Великий Зигмунд! Это хорошо, что вам дают полноценное образование. Вы должны быть во всеоружии. Там на улице все сумасшедшие, вот что я тебе скажу. Но кофе-то ты выпьешь? Твой старый дядюшка будет счастлив.

Выбора не оставалось, Ракели пришлось пойти в кафе и позволить ему заплатить за её кофе в одноразовом стаканчике и пончик с яблочной начинкой – потому что ему, очевидно, самому очень хотелось съесть такой – и выйти вслед за дядей на яркое солнце. Пруд был всё ещё покрыт льдом, под которым просматривались прошлогодние кувшинки. Извилистые ветки рододендрона были голыми у корней, а стволы огромных дубов покрывал мох. Серёжки лещины переливались жёлтым. На другом берегу располагалась игровая площадка, и детские голоса, звонкие и нежные, освобождённые от слов, взмывали в небо.

Эммануил предложил пойти к его любимой скамейке, с которой открывается прекрасный вид. У воды стояло с полдюжины скамеек, особой разницы между ними Ракель не увидела, но услышала собственный голос, произносящий «да, конечно, здесь и вправду замечательно».

– Бог ведает, – вздохнул не умолкавший ни на миг Эммануил, возвращаясь к своей потенциальной диссертации, – но, если я сделаю что-нибудь толковое со всеми этими моими гуманитарными знаниями, мамочка будет просто на седьмом небе от счастья. Она обрывает мне телефон, уговаривая переехать в Стокгольм. Заманивает собственным флигелем в том роскошном месте. Я объясняю, что у меня масса работы в связи с исследованием и я не могу никуда ехать, но она намекает, что может урезать финансирование моего диванного существования. Вот как-то так.

– О-о, – выдохнула Ракель.

– К счастью, мой психоаналитик, мудрая женщина, абсолютно уверена, что возвращение в лоно семьи негативно скажется на моей личностной проблематике. Я, видишь ли, читал кое-что, и должен сказать, что эта страшная зацикленность на эдипальном, то есть на любовном треугольнике, то есть ты сам и объект твоей любви, и тот другой, то есть отец, или – с большой буквы – Отец. Вопрос, в какой мере индивид действительно индивидуален, всегда остаётся без ясного ответа.

– Ну, – сказала Ракель, – эдипов комплекс – это центральное понятие у Фрейда…

В современном сознании он превратился в примитивную формулу, которую люди связывают, в общем, со всеми подряд психоаналитическими теориями девятнадцатого века, подумала она и откусила большой кусок пончика только для того, чтобы ничего больше не говорить. Он хотел убить своего папу и переспать со своей мамой, словно всё это детективная головоломка à la Агата Кристи, направленная на поиск невротической симптоматики, и в конце все соберутся вместе – папа, мама, крошка Ханс, няня, господин К, госпожа К и в углу великий ученик К. Г. Юнг – и доктор Фрейд начнёт разбираться в перипетиях запутанной семейной саги.

– Я рад, что ты этим занимаешься. Знаешь, я разговаривал с теми, кто говорит, что я должен правильно дышать и составлять различные списки. Я должен только что-то делать, делать, делать. В то время как необходимы мысли. То есть не просто конкретные мысли, а их форма и структура. Хотя, с другой стороны, меня это совсем не удивляет, Ракель. Ты всегда понимала что к чему. Это у тебя от матери. Ты же знаешь, из всех нас самой умной была Сесилия. Печально, но это так. Мне бы хотелось сказать, что это я. Петер – мастерский подражатель, а Вера неплохо справляется за счёт внешности и обаяния. Ты не будешь доедать пончик? Нет, спасибо, я не хочу… хорошо-хорошо, если ты настаиваешь. М-м-м. Волшебная кондитерская. Который, кстати, час?

– Половина двенадцатого.

– Половина двенадцатого! Мне уже нужно идти.

Он шёл так быстро, что полы пальто разлетались в стороны. Ракель сидела на скамейке и пила кофе. Солнце обнимало её голову и плечи.

6

Протаскав с собой подсунутый отцом роман почти неделю, Ракель наконец открыла его, расположившись в кафе «Сигаррен», надеясь, что географическая близость издательства разбудит в ней чувство долга, достаточное для исполнения обещания. Проблема заключалась не в самом чтении. Ракель, в отличие от многих других, в Берлине действительно потратила время на то, чтобы как следует выучить язык. Дело было скорее в энтузиазме Мартина, внезапном и поэтому подозрительном. Когда она выбрала в качестве второго языка немецкий, отец сказал:

– Конечно. Хорошо. Отлично. Стратегический выбор.

А когда начала изучать французский в гимназии, он откопал все свои любимые французские романы, подробно рассказал, как в незапамятные времена переводил Маргерит Дюрас, и вручил стопку видеокассет с классикой «новой волны». Ракель успела посмотреть только «Четыреста ударов», прежде чем кассета застряла в старом видеомагнитофоне. Тогда Мартин купил фильмы на DVD, заметив, что можно совершенствовать язык, отключая субтитры, но французский на тот момент Ракель учила всего семестр, уровень знаний не успел подняться выше фраз вроде Je m’appelle Rachel и J’habite à Göteborg, и в диалогах Трюффо она ничего не понимала.

Но как только появлялось что-то, способное связать её с издательством, начиналась совсем другая история. В данном случае очень кстати пришлись её лингвистические способности.

Отец, похоже, испытывал реальное счастье, если она выступала в качестве редактора-рецензента. Он утверждал, что очень ценит её отзывы, но Ракель иногда казалось, он говорит это только для того, чтобы как-то подключить её к деятельности «Берг & Андрен».

Она рассматривала книгу. Всего двести страниц, это плюс. Красивое издание – ещё один плюс. А вот название никакое: Ein Jahr der Liebe. Слово «любовь» для названия вообще безнадёжно. До дыр истёртое и утратившее всякий смысл.

Вместо того чтобы открыть книгу, она посмотрела в окно. Если достаточно долго наблюдать за площадью из окна «Сигаррен», наверняка увидишь ревю с участием персонажей твоего собственного настоящего и прошлого. Так было и сегодня: вон Эллен быстро идёт к остановке, и огромный портфель стучит о её бедро. Вон тип, с которым у Ловисы был короткий роман, катит на облегчённом велосипеде с белыми шинами и без тормозов. Вон бывший одноклассник, который, по слухам, набил у сердца татуировку «414», но не учёл сосок, и теперь тот неприлично торчит из последней четвёрки. А вон с поникшей головой тяжёлой походкой ковыляет Макс Шрайбер, старый друг матери. Он постоянно появлялся у неё в кабинете, и Ракель его боялась, пока он не дал ей апельсин и не рассказал дурацкую сказку, а она притворилась, что из таких сказок уже выросла. Кажется, науку он бросил и стал психологом, в школе иногда упоминают его имя. Ракель подумала, что ей, пожалуй, стоит использовать этот факт в какой-нибудь неизбежной дискуссии о Профессиональной Деятельности, на которой настаивает отец. Его последняя идея заключалась в том, что диплом психолога может пригодиться издательству, так как коммуницирование с тонко чувствующими авторами на всех этапах сочинительства требует такта и осторожности. А под клиническими исследованиями отец, по-видимому, подразумевал работу в психиатрической больнице. Но Макс ему нравился.

Ракель заставила себя сосредоточиться на задании. Кажется, роман о человеке, которого бросили, и он не знает почему. Прочитав несколько страниц, она вытащила мобильный, чтобы проверить незнакомое слово, но поймала себя на том, что вместо этого гуглит информацию о писателе. Интернет сообщил, что Филипу Франке сорок три года, на чёрно-белых снимках в прессе он был вполне себе ничего; ранее написал три романа, которые не вызвали большого интереса, а нынешняя книга недавно номинирована на литературную премию. То есть всё вовсе не так безнадёжно.

Она прочла ещё полстраницы и подчеркнула несколько непонятных формулировок, но в груди вдруг появилась тяжесть, стопы онемели, а все звуки стали очень резкими: стук и шипение кофемашины, голос комментатора, доносящийся из расположенного над дверью телевизора, по которому показывают бега, громогласная женщина у мойки – Ракель больше не могла думать, а последнее предложение исчезло где-то в космосе.

Она захлопнула книгу и снова посмотрела в окно. Впереди вечер, и его нужно как-то прожить. Можно пойти в библиотеку. Если пешком, то отсюда до университета полчаса минимум. Но в библиотеку она ходит, не пропуская ни дня; нет, вспомнить, когда она в последний раз не ходила в библиотеку, не удалось. А если не в библиотеку, то куда ты, Ракель Берг, можешь пойти?

Поддавшись порыву, она отправила Мартину эсэмэс с вопросом, не одолжит ли он ей машину. Она может поехать в загородный дом. Дел у неё там нет – дом сейчас стоит пустой, с закрытыми ставнями, – но это будет что-то другое, новый поворот в течении дней и недель, почти не отличающихся друг от друга. Встать рано. Принять душ. Одеться. Позавтракать. Доехать на трамвае до университета. Отсидеть на лекциях с девяти до двенадцати. Отстоять очередь к микроволновке. Придумать причину и отправиться в библиотеку, отказавшись идти куда-то с однокурсниками. Поговорить со знакомыми, пересечения с которыми избежать не удалось. Все же так хотят общаться. Все становятся друзьями. Устраивают вечеринки. Ходят вместе пить пиво. Собираются у кого-нибудь дома, чтобы готовиться к экзаменам – Ракель, ты придёшь? Эти чёртовы студенты-психологи с вечно склонённой набок головой и уже окрепшей морщинкой на лбу, хотя проучились всего пару семестров и до встреч с собственными пациентами ещё очень далеко. Ой, неизменно звучало в ответ, если речь заходила о Сесилии, а это рано или поздно случалось, особенно среди тех, чьим любимым занятием был анализ собственных чувств, мыслей, впечатлений и опыта, словом, всякого пригодного для препарирования движения души. В итоге ей так или иначе приходилось обнародовать тот факт, что её мать однажды приняла решение бросить мужа и детей, ушла и не вернулась. «Я понимаю», в очередной раз слышала Ракель. Но она не вполне представляла, что́ именно способен понять другой. И не хотела выглядеть идиоткой, переспрашивая и уточняя. Они думают, что у неё травма? Что ПРЕДАТЕЛЬСТВО причинило ей ВРЕД и это, возможно, останется с ней навсегда? И ей самой нужно срочно начать курс психотерапии? На чём основывается, пыталась определить Ракель, это их тёплое, сострадательное участие?

Одну вещь она усвоила ещё в детстве: важно, кто тебя бросил, мать или отец, и это далеко не одно и то же. Оставившего семью отца можно понять. Возможно, его позвал Дин Мориарти, и он отправился по горам и долам вселенной, как в известной «библии» всех бродяг пятидесятых. Он мог ловить кайф с Алленом Гинзбергом и жить, ни о чём не думая. Искать приключения. Встретить новую женщину, завести новых детей и жить с ними, пока зов беспокойной крови снова не выманит его в дорогу. От некоторых мужчин ждут именно такого поведения. Очередная женщина скандалит, хлопает дверью, но на смену ей всегда приходит новая, уверенная, что она-то уж направит его наконец на Истинный Путь.

А уравнение нерешаемое, потому что движущей силой Дина Мориарти служит именно тот факт, что он никогда и нигде не останется. Дин Мориарти не будет Дином Мориарти, если после нескольких дней без выпивки всё его тело не начнёт чесаться, и, если в тот момент, когда его подружка забеременеет, перед ним не замаячит каменная пустыня – неминуемая смерть под названием Семейная Жизнь.

Исчезнувших отцов полно. Лузеры-алкоголики. Творческие натуры, ценящие свободу превыше всего. Не терпящие постоянства соблазнители. Мятущиеся души, терзаемые собственными демонами. Всех их можно обвинить в безответственности, но при этом их можно понять. Но бросившая семью мать – это нечто иное. Осознав это, Ракель почувствовала, что её обманули. Она как будто бежала по бескрайнему полю и вдруг упёрлась в забор. Ей тогда было лет одиннадцать-двенадцать. Об исчезновении Сесилии уже знали и знакомые, и в школе, но для обсуждения и осторожных расспросов ещё прошло слишком мало времени. Речь всегда заходила об одном и том же: как она могла бросить детей? И хотя при Ракель взрослые не говорили это прямо, Ракель постепенно поняла, что именно этот вопрос всегда витал в воздухе, оставаясь без ответа и предположений, что, собственно, и породило в ней злость. Как доказать, что Сесилия не просто негодяйка, которой всё надоело и она ушла? Ушла от рутинной и скучной жизни туда, где больше свободы и радости? Что у неё не осталось физических сил разобраться с последствиями – развестись, найти новое жилье и забирать детей к себе каждую вторую неделю? Что она просто отказалась от ответственности? Конечно, Ракель не верила, что всё было именно так, и с трудом представляла собственную маму в роли Дина Мориарти, но образ Дина Мориарти всё же был предпочтительнее полного непонимания. Впрочем – и это был её главный козырь – большинство людей, рассуждавших об исчезновении её матери, не знали Сесилию Берг. И не могли судить, способна ли Сесилия Берг, взглянув на солнечный закат, сесть в машину и, взбив колёсами гравий, умчаться вдаль под разрывающий динамики голос Спрингстина. Они не знали, какой у неё был характер, у них не было оснований объяснять её поступок некоей нестабильностью психики. Удивительно, насколько люди подчас бывают глупы. На лоб им заползает та самая морщинка терапевтической заботы, и ты буквально слышишь, как где-то начинает тикать: бедный ребёнок, такая мать, что с ней было не так, как же она могла? Учителя, родители одноклассников, бывшая подруга отца – все пытались показать, что они на стороне шестнадцатилетней Ракели.

– Как же она могла бросить детей? – воскликнула как-то за ужином подруга отца, не заметив, что Мартин покачал головой и жестом попросил её не продолжать.

– На этот вопрос есть множество ответов, – произнесла Ракель и отложила в сторону нож и вилку. Она уже выросла и знала, что чувствами управляют слова и что владеющий словом способен победить всё что угодно – себя самого и других, выиграть любой спор и доказать любую идею.

На самом деле, сказала тогда Ракель подруге отца, искать нужно не ответ, а вопросы. Ответ ничего не изменит. Только новый вопрос позволяет двигаться вперёд. А каждый вопрос, в свою очередь, порождает новые вопросы или содержит в себе множество более мелких вопросов, и кроме того, всегда полезно задавать вопросы к вопросам, например, к вопросу «как она могла бросить детей?» можно задать целую массу дополнительных вопросов. То есть этот вопрос сам по себе не лишён внутренней проблематики. Он, к примеру, характерен для патриархального общественного уклада, в котором определённые вещи воспринимались как единственно возможные и естественные. Какие? Ну, например, считалось, что эмоционально женщина привязана к детям сильнее, чем мужчина. У знакомой отца есть собственное мнение на этот счёт? Мы будем рассматривать биологический или социальный аспект? Если речь о биологии, то существует ли особый ген родительской привязанности? Существование такого гена доказано или это только гипотеза? Можно ли, в принципе, всё объяснить генетикой? А если мы берём социум, то давайте допустим, что мнение о том, что мать привязана к ребёнку сильнее, а отец слабее (в силу чего отцы и удирают от семьи под аккомпанемент «Born to Run»), – это искусственно созданная конструкция, а если так – её можно разобрать и попытаться сконструировать нечто новое. Таким образом – подвела итог Ракель, – учитывая неисчерпаемость порождаемой проблематики, можем ли мы вообще что-либо понять наверняка?

Словом, задумываться над лежащим в основе простым вопросом «как можно бросить того, кого любишь?» не имеет вообще никакого смысла.

Звякнул колокольчик над входной дверью, и в кафе зашёл самый громогласный из завсегдатаев: на поводке собака, в руках сумка с логотипом театра Dramaten. Ракель начала спешно собирать вещи. Оставаться здесь больше нельзя. Она возьмёт машину и поедет за город.

* * *

Когда сломалась их старая «вольво», Мартин купил новую, хотя особой нужны в огромном багажнике, да и в самом автомобиле у него не было. По городу он перемещался на велосипеде, без шлема, с портфелем в багажной корзине, а зимой на трамвае или пешком. Но он, по-видимому, считал, что у семьи должна быть машина, хотя бы для того, чтобы просто удовольствия ради ездить на пикники, а о том, что Ракель должна получить права, Мартин начал нудеть сразу же, как ей исполнилось шестнадцать.

Едва она включила зажигание, в динамиках загрохотала Imperiet. Ракель выключила музыку, проверила ремень безопасности и, сдав назад, медленно выехала на проезжую часть.

У родителей матери была дача в нескольких милях от Гётеборга. Непрактично владеть домом, который похож на вороний замок и находится у чёрта на куличках – особенно учитывая, что они уже много лет жили в Стокгольме, – но семейство Викнер всегда отличалось подобной эксцентричностью. Насколько Ракель знала, прожили они в этом доме всего год, а потом её деду Ларсу пришла в голову светлая идея, которую он без промедления осуществил – уволился с академической должности в университетской клинике Сальгренска и организовал марш-бросок всей семьи в Стокгольм. Не уехала только Сесилия. Дом оставили как место проведения семейных торжеств и летнего отпуска. Предполагалось, что Эммануил, единственный из всех детей вернувшийся в Гётеборг, будет «присматривать» за домом, но у него, кажется, даже не было машины.

На скорости ниже установленной она проехала по трассе и второстепенной дороге, потом свернула наконец на грунтовую с её ямами и ползла по ней ещё добрую четверть часа. Дом стоял на отшибе у озера, окружённый диким садом, переходившим в лес. Большая двухэтажная деревянная вилла с высоким каменным фундаментом и многостворчатыми окнами. Наклонная черепичная крыша со слуховыми окнами и дымоходами. С обеих сторон фасада веранды из деревянных балясин, увитых увядшей жимолостью. Когда она подросла, папа обычно отправлял их с Элисом сюда на целое лето, приезжая по выходным, которые проводил, по большей части, расхаживая кругами по двору и общаясь по телефону, доисторическому суперпрочному мобильнику «Эрикссон», который выжил даже после того, как Ракель как-то швырнула его на пол.

– В типографии большие проблемы, – обречённо объявлял он последнюю новость о каком-нибудь долгом и сложном деле, которому все предрекали фиаско. Ему срочно нужно возвращаться в город, и он уезжал в воскресенье сразу после обеда.

– Я же руковожу компанией, старушка, – отвечал он на её протесты, – если меня нет на работе, никто другой за меня ничего не сделает.

Сейчас двор выглядел заброшенным, на ветру трепыхалась верёвка флагштока. Голые чёрные деревья, клумбы, засыпанные бурыми скелетами растений. Но в парнике прибрано, прошлогоднюю рассаду помидоров бабушка, видимо, выполола в рождественские каникулы. Ракель отыскала запасной ключ в сарае, где лежали стопки дров, которые нарубил Петер, ещё один её дядя, он называл колку дров высокоэффективной формой многофункциональной тренировки и почти все каникулы проводил с топором у колоды.

Скрипнула входная дверь.

– Есть тут кто? – крикнула Ракель в глухую тишину. Шаги по каменному полу сопровождало эхо. В холле она остановилась, не понимая, куда идти: она приехала, и что дальше.

Дом построил в начале прошлого века состоятельный фабрикант, занимавшийся текстилем, и мрачный портрет первого хозяина по-прежнему висел в библиотеке. Нижние помещения были просторными и предназначались для всех. В детстве их названия казались Ракели естественными и богоданными: Столовая, Большая комната, Большой холл, Малый холл, Библиотека, Кабинет, Ателье. Она никогда не задумывалась, почему Ателье называется Ателье, хотя никаких художественных материалов здесь нет, а только всякие ненужные вещи, вроде фисгармонии или ткацкого станка. Во всех комнатах лежали ковры, свидетельство недолгой карьеры Ларса Викнера в качестве импортера ковровых изделий, огромное количество которых осталось в доме, потому что почти ничего не удалось продать. Меблировка состояла из антиквариата и семейных реликвий, отобранных зорким взглядом бабушки Ингер и расставленных в продуманном порядке. Часть предметов попала сюда в те времена, когда Ларс был директором клиники в Аддис-Абебе: чашеобразные табуреты и стулья с узкими прямыми спинками, вырезанные из цельного дерева, словно церкви в Лалибэле, высеченные прямо в скале. Как все эти вещи доставили из Эфиопии в вестергётландскую глушь, оставалось загадкой, не говоря уж о том, как они прошли таможню. Кроме того, Ингер привезла оттуда огромное количество золотых украшений, которые раздаривала по праздникам. Ей хотелось, чтобы это эфиопское золото стало символом сплочённой семьи и чтобы его носили все родственницы, но тётушка Вера ни за что не надела бы вещь, которая выбивается из канонов европейской эстетики, а Ракель вообще почти не носила украшений. Жена Петера Сусанна дала понять, что ей не нравится «этника», а Ингер отомстила ей, заявив, что у их виллы в Бромме «нет души». И только Сесилия носила на шее золотую цепочку и маленькую, не больше монеты в пятьдесят эре, подвеску, которая покоилась в её веснушчатой ложбинке на шее и не давала Ракели покоя. Перед сном ей обязательно нужно было снять длинные пластмассовые бусы, которые она сделала в свободное время, но у взрослых, кажется, действовали совсем другие правила. Мама никогда не снимала своё золотое ожерелье, она с ним и спала, и купалась в море и занималась всем чем угодно – в детских представлениях Ракели, всё это объяснялось привилегиями тайного мира взрослых.

Ракель побродила из комнаты в комнату, постояла у окна, глядя на знакомый озёрный пейзаж, потом поднялась наверх. Все кровати не заправлены, одеяла и подушки аккуратно сложены в изножье. Двери в комнатах для гостей приоткрыты. Хрустальные люстры укутаны в простыни.

Посидев в кресле на лестничной площадке и порывшись на полках стоявшего рядом книжного стеллажа (там обнаружились три превалирующих направления: Пауло Коэльо, пособия по садоводству и биографии женщин – лауреатов Нобелевской премии), Ракель встала. Дом её не успокоил, но она на это и не надеялась.

На обратном пути Ракель заглянула в полуразрушенный сарай. Когда дедушка увлёкся этой своей охотой на бабочек, доступ сюда был закрыт, и сейчас, шагнув в сумрак, она чувствовала, что совершает что-то запретное. На окнах въевшаяся грязь. На стенах развешаны дырявые сачки, рабочий стол заставлен инструментами, там же пара давно пустых ёмкостей от эфира – всё, что осталось от коллекции бабочек.

Ракель уже собралась закрыть дверь, но нечто в дальнем захламлённом углу привлекло её внимание. Это были несколько холстов, прислонённых лицом к автомобильной шине и накрытых байковым одеялом, один край которого соскользнул. Ракель подумала, что сарай не лучшее место для хранения картин, тут влажно и нестабильный температурный режим. Ингер и Ларс должны знать об этом. Она убрала одеяло и перевернула первую картину. И тут же отступила, прямо на какой-то детский велосипед, с шумом его опрокинув.

Это был портрет Сесилии. Юная, но совершенно узнаваемая Сесилия, реалистическое изображение широкими мазками. На картине стояла подпись CW.

Базовое образование 2

I

ЖУРНАЛИСТ: Что значила для вас литература в подростковом возрасте?

МАРТИН БЕРГ: Помимо того, что я тоже начинал с «Почтамта», как Чарльз Буковски? Кстати, это способствовало развитию языка. Ведь умение формулировать чрезвычайно важно, согласны? Тот, кто не способен выразить себя, оказывается в подчинении, и наоборот. Сейчас мне порой становится очень страшно, когда я вижу, как общаются молодые люди. Они не пользуются языком. Считают невежливым писать без смайлов и трёх восклицательных знаков. А подчас и вообще отказываются от слов и шлют друг другу непонятные картинки. Происходит нечто вроде инфантилизации письменного шведского, и на самом деле виноваты в этом не только подростки, поскольку… я думаю… что бы мы ни говорили… О чём вы спрашивали?

* * *

Мартин проснулся от бьющего в лицо солнца. Футболка была мокрой от пота, щеку стягивала высохшая слюна. Он вскочил на ноги. Скрипнула скамейка, газета, лежавшая у него на животе, слетела на землю. Он поплёлся в дом выпить на кухне воды. Часы показывали четыре. Что он сделал за сегодняшний день – он взял свежий номер газеты и проверил дату – пятнадцатое июля 1981-го? Зевнув, выпил ещё воды.

Несколько дней назад родители и сестра ушли в море на яхте. Какое счастье избавиться от Кикки, которая слушает Duran Duran до одурения и часами болтает по телефону, унося его в самый дальний угол своей комнаты, куда еле достаёт просунутый под дверь телефонный шнур. С другой стороны, приходится самому себе готовить (спагетти с сосисками он ел уже три дня подряд). Но всё лучше, чем тихое присутствие мамы, которое всегда напрягало, а ещё нельзя было до обеда валяться в кровати. Как бы там ни было, именно этого он ждал несколько месяцев: лето, дома никого, можно бесконечно долго читать книги и писать. Конечно, он не рассчитывал, что Густав уедет во Францию, как, впрочем, и сам Густав.

– На два месяца, – сообщил он с поникшей головой. – Приговорён к наказанию в виде семейного отпуска.

– За что? У тебя же хорошие оценки.

На протяжении трёх лет Густав сразу менял тему, если речь заходила об оценках, и прятал проверочные работы сразу после их получения, однако в последнем семестре его вдруг охватила лёгкая паника:

– Не то чтобы меня это интересует, – объяснил он, – но бабушка волнуется.

Общим усилием воли они держались подальше от «Юллене Праг» и «Спрэнгкуллена». Мартин зубрил алгебру и взял шефство над растерянным Густавом, который теперь выступал в роли ученика. Мартин разыгрывал сцены из Французской революции, где превращался то в Марата, то в компанию разгневанных санкюлотов, то в Марию-Антуанетту, Луи XVI или Робеспьера, размахивая при этом бокалом и изрядно расплёскивая грог. Читал написанное Густавом вполне толковое эссе о Пере Лагерквисте, вплетая, где нужно, фразы, вроде «поэзия, посвящённая глубинам человеческой души». Целый вечер они обсуждали обстоятельства двух мировых войн (и только когда Мартин упомянул о выставке Entartete kunst [22] и пристрастии Гитлера к китчу, Густав проснулся). Объясняя Гомера, Мартин нарисовал весь ход Троянской войны в виде человечков на листе из самого большого альбома для эскизов («…это, значит, Прекрасная Елена, возможно, она не очень удачно получилась, но она реально была офигенной красоткой…»), они продирались сквозь бесконечные списки французских неправильных глаголов, считали размер александрийского стиха, определяли порядок рифм в сонетах и вовремя ложились спать накануне контрольных. Учитывая, что это длилось лишь последний месяц, средний балл Густава получился вполне приличным. Конечно, не сплошные пятёрки, как у Мартина, но тоже неплохо.

– Они же не могут заставить тебя поехать, – сказал Мартин.

– Нет, но… понимаешь…

– Я могу помочь тебе устроиться на почту. Это будет оправданием.

– Ты же ненавидишь почту.

– Да, но как-то надо зарабатывать.

– Ну…

Что бы Мартин ни предложил, у Густава находилось возражение, и спустя два дня он уехал. Мартин вернулся в сад, отодвинул в тень скамейку и начал наобум листать последний роман Уоллеса «Время и часы, наручные и настенные». Его не перевели, и, возможно, на то была причина – Мартин уснул на пятнадцатой странице. Понять что к чему ему так и не удалось, аннотация тоже ничего не прояснила. Из всех книг Уоллеса «Время» он оставил напоследок. Мама заказала её в другой библиотеке, и, судя по штампу в формуляре, её не брали читать с 1973 года.

Звонить и спрашивать, кто хочет увидеться и выпить пива, слишком рано. И кому звонить? На днях он столкнулся с бывшим одноклассником, и когда тот предложил зайти куда-нибудь выпить, Мартин услышал собственный голос, отвечающий, что он не может, потому что много дел. После чего он пошёл домой и написал длинное письмо Густаву. Поразительно, как много можно написать, когда событий так мало. Густав обычно отвечал открыткой: Всё très bien, очень солнечно, настроение Ван Гога минус сифилис & тот несчастный случай с ухом, нарисовал хорошую вещь, надеюсь привезти домой, привет gbg!!! Иногда приходили рисунки и эскизы, настолько изящные, что было сложно представить, что их и каракули слов создала одна и та же рука.

Но в основном он молчал.

Мартин снова лёг на скамейку, запустив её скрипящее раскачивание. Пыльное жаркое лето – вялое и ленивое. Всего месяц прошёл после спешных доучиваний к итоговым контрольным, ранних подъёмов и поздних отходов ко сну, крепкого кофе и рецептов канапе к выпускному, которые мама с задумчивым видом искала в кулинарных книгах. А потом выпускной бал, куда они не собирались, но всё-таки пошли, – шарики, серпантин, липкие коктейли в пластиковых стаканчиках – воспоминания Мартина обрывались на моменте, когда он, исполняя зажигательный танец под «Lust for Life» Игги Попа, упал под стол, утащив за собой скатерть, а кто-то заорал фальцетом. Но параллельно этому он делал всё, что требовалось для поступления в университет, получив в награду зависть сестры и подарок от тётушки Мод: новенькую портативную пишущую машинку «Фацит», голубую, как яйцо дрозда.

– Скоро они будут считаться несовременными, но ты же такую хотел, – вздохнула она, критически рассматривая содержимое бокала.

А потом оказалось, что лето, которое должно было стать началом всего, превратилось по большей части в ожидание. Мартин ждал писем из Франции. Ждал, пока накопятся силы, чтобы приготовить еду. Ждал решения о зачислении в университет. Ждал старта почтового рабства. Зарплаты. Нового номера «БЛМ». Он ждал осени, хотя признаваться в этом самому себе было грустно. Ждал вдохновения. Почтальона. Ждал, отказываясь в это верить, повестки на военные сборы. Ждал, что кто-то позвонит, но не знал кто.

И, наверное, он бы просто взорвался, если бы не взялся за роман.

В гимназии всегда возникали какие-то помехи. После того как поступлю, думал он. Тогда и придёт время. Роман будет слегка автобиографичным и острым. Он сотрясёт старые устои, сметёт всю дрянь и паутину. Мартин видел перед собой комнату, до потолка забитую книгами, и письменный стол у огромного окна. На столе пишущая машинка и горы бумаги, за столом, откинувшись на спинку вращающегося стула, в чёрном свитере, с длинными волосами и сигаретой, тлеющей между указательным и средним пальцем, сидит МАРТИН БЕРГ.

Он начал с описания мужчины и женщины в одном из отелей Памплоны, это была слабая отсылка к Уоллесу. В номере царила атмосфера страха – этим он остался более или менее доволен, но в диалогах увяз, наверное, потому что не вполне понимал, что герои хотят сказать друг другу. Кроме того, в Памплоне Мартин никогда не был; он вообще дальше Дании никуда не уезжал. Город он выбрал потому, что в его названии слышались отзвуки залитых солнцем улиц, ленной сиесты, корриды, трепещущих закатов в бархатных тёмно-синих небесах, и он даже не задумывался, как на его текст отреагирует человек, который действительно бывал в Памплоне.

А вот рассказом «В два часа у крепости» он остался более чем доволен. На этот автобиографичный текст его вдохновил случай: однажды вечером Мартин чуть не завёл отношения с одной девушкой ровно в тот момент, когда её бывшего бойфренда избили эргрютские [23] парни в белых джинсах. Девушке пришлось заботиться о пострадавшем, тот был на удивление счастлив, несмотря на хлещущую носом кровь, а закончилось всё тем, что Мартин и Густав выпили бутылку омерзительного шерри, наблюдая восход солнца с крепостного холма. В этом рассказе ему удалось передать ощущение хаоса, и к тому же его напечатали в школьной газете.

Но это был рассказ, а что есть рассказ, если не проба пера перед неизбежным романом?

Собственно, сюжета он не придумал, полагая, что в процессе всё решится само собой. Да и сюжет – это, кстати, не самое важное. Самое важное – это… Да, а что, собственно, самое важное? О чём, по сути, писал Уильям Уоллес? Всё, что происходит в его рассказах, похоже, особого значения не имеет. Смысл как бы не в этом.

И, веря, что сюжет определится позднее, Мартин писал, что приходило на ум, а приходило в основном всё то, чем они с Густавом развлекались осенью и весной. Себя Мартин назвал Юханом, но имени для Густава подобрать не мог, поэтому пока он обозначил его как Г. Юхан и Г. слонялись по городу, посещали музеи, и вместо того, чтобы пойти на студенческую вечеринку, забирались на какой-нибудь холм и сидели там на траве, наблюдая закат, и вели философские беседы о смысле жизни, растягивавшиеся на несколько страниц. Звонил телефон, но Мартину надо было дописать, как Г. стащил в магазине упаковку жевательного табака и им пришлось удирать оттуда со всех ног, и как потом они снова расположились у склона возле школы Кунгсладугорда, и как Юхан впервые в жизни попробовал жевательный табак, и первые пять минут это было круто, но в итоге всё закончилось грандиозным плевком, из-за которого на них крайне предосудительно посмотрели какие-то тётки.

Когда Мартин не понимал, как продолжить, он листал какой-нибудь из романов Уоллеса, чтобы посмотреть, как поступал тот. В «Днях в Патагонии» был фрагмент, от которого у Мартина начинала кружиться голова.

Главный герой книги, юный Билл, только что приехал в Париж. Он очень жаждет преуспеть – он очень голоден и одинок, его недавно бросили. Билл бродит по улицам, охваченный, как пишет Уоллес, «чернильной горячкой», письменный стол в гостиничном номере в равной степени манит его и пугает:

Учитывая требования профессии писателя, странно, что она остаётся столь притягательной для юных душ. Никто, и Билл Брэдли в том числе, не может вообразить, что вдохновение сидящего за письменным столом никогда не исчезнет, что пишущий всегда сможет черпать его из нескудеющего источника, работать одержимо и пылко, ведомый таинственными силами, управлять которыми невозможно. Нет, сомнение присутствует всегда. Это эквилибристика на краю пропасти. Случается, ты засыпаешь у самого обрыва, а пробуждаясь, сначала видишь тьму и осознаешь: если я сейчас упаду, возврата не будет. Если я упаду, мне конец.

Профессий, сулящих подобное счастье, единицы: золотоискатели, пожалуй, и писатели. И всё равно к ним рвутся. Садятся за стол, берут бумагу и ручку. Ищут первое предложение, тонкую, как паутина, леску, чтобы сплести сеть. Понимают, сколько времени это займёт, какой труд предстоит, и всё равно продолжают. Почему? Потому что писать означает завоёвывать мир. Присваивать его и становиться богом. Пишущий получает доступ ко всем пространствам, к умам и душам, в святая святых; все тайны мира лежат у его ног. Ему даётся шанс попасть в вечность. Писать – это значит отрицать смерть.

* * *

Однажды на пике июльской летаргии, когда до возвращения Густава по-прежнему оставалась вечность, а известий от него не было уже как минимум пару недель, Мартин начал играть в музыкальной группе.

Во Французском клубе он разговорился со светловолосым парнем, который представился как Пер Андрен и энергично пожал Мартину руку своей влажной лапой. Он утверждал, что помнит Мартина по Витфельдской гимназии, хотя Мартин там этого Пера вроде не видел.

– А, да, конечно, – соврал он. Пер напоминал лягушку, с тонкими ногами и мощным слегка наклонённым вперёд туловищем, и Мартин мысленно заносил в память этот образ, чтобы потом найти ему литературное применение, а Пер тем временем поинтересовался, как дела и играет ли он на гитаре.

Мартин кивнул, может, потому что был пьян, а может, потому что соскучился по фланированию по улицам с гитарой за плечами. (В последний раз это было год назад, когда он твёрдо решил бросить занятия у учителя музыки, которому было не меньше пятидесяти пяти и который при каждом удобном случае напоминал, что когда-то имел некоторое отношение к Blå Tåget [24]: «Хотя, с тех пор прошло, конечно, много времени…»)

Оказалось, что гитарист из группы Пера уехал в Италию давить виноград. И ему нужно найти замену. Потом Мартин познакомился с солистом Томми, который никогда не снимал солнцезащитные очки в помещении и не вынимал изо рта жвачку. Барабанщик работал на разогреве.

– Мы играем под Clash, Iggy & the Stooges, раннего Боуи, – сказал Пер.

– Какая у тебя гитара? – спросил Томми.

– И The Undertones, само собой, – быстро продолжил Пер, – Эбба [25], разумеется… Честно говоря, мы ближе к року, чем к панку.

– Звучит неплохо, – сказал Мартин. – Но моя гитара крякнула.

Правда была в том, что гитары у него не было, он променял её на перно, диски, платные клубы, газеты и чёрные джинсы «ливайс», в которых Густав предлагал прорезать дырки в знак символического протеста против капитализма.

– Ничего страшно, можешь взять гитару Эрика, – предложил Пер. – Там, где он находится сейчас, она ему всё равно не понадобится.

– Сейчас он кормит рыб, – сказал Томми по-английски [26].

– Я имею в виду, что он в Болонье.

Пер хотел, чтобы они выступили на фестивале в сентябре. Для этого нужно репетировать хотя бы два раза в неделю. А лучше три. Но в первый раз в репетиционном помещении забилась канализация. На вторую репетицию не пришёл барабанщик. А на тех редких репетициях, которые удавалось провести, они в основном обсуждали, что и как должно звучать. Мартин понял, что на электрогитаре Эрика играть сложнее, чем он предполагал. Пальцы соскальзывали со струн, он не вовремя нажимал на педаль эффектов, по спине стекал холодный пот, и когда кто-то предложил пойти выпить пива, он немедленно согласился.

Пер и Томми слегка заполнили пустоту, которую оставил после себя Густав. Пер был нормальным – он заезжал за ним на своём драном старом «жуке», заинтересованно кивал и помнил, кто и что говорил. А Томми, откинувшись на спинку сиденья, по двадцать минут рассказывал о себе самом. Общаться с ними было проще, чем не общаться, и именно с Пером и Томми он провёл последний вечер перед военными сборами.

Сам факт того, что надо ехать в Карлстад и пожертвовать два дня своей жизни на это шоу, уже раздражал. Армия и военное дело Мартину никогда не нравились. Работать в группе. Выполнять команды. Претерпевать лишения. Стричь волосы, уже отросшие до той длины, которая всякий раз заставляла маму спрашивать, не пора ли ему сходить к парикмахеру, пока Кикки однажды вдруг не простонала: «Мама, ему так надо» (редкий пример, когда сестрица приняла сторону брата, ничего для себя не выгадав). Обзавестись сослуживцами и до конца жизни обращаться друг к другу по фамилии, судорожно пытаясь пробудить давно исчезнувшее и подёрнувшееся паутиной чувство рядового Карлсона образца 91.

Они обсуждали это весь весенний семестр.

– Можно пойти в альтернативщики, – говорили одни, но это казалось бессмысленным. Тогда уж лучше поступить как Густав и отказаться совсем. (Хотя неизвестно, возможно, Густав вообще не окажется в ситуации, когда ему придётся отказываться: склонность ко всяческим болезням, близорукость, непрерывное курение и полное отсутствие мышечной массы делали его несопоставимым с самой идеей армии.) Они обдумывали разные способы откосить. Симулировать расстройство психики? Проблемы с наркотиками? («Нет, это слишком круто», – говорил Густав.) Признаться в том, что ты гомосексуалист? Нацик или сталинист? Прийти в чулках в сеточку? Завернуться в ковёр и объявить себя долмой? У Густава был знакомый, который не спал три ночи, а потом пришёл к психологу и заорал, что хочет стать морпехом, и начал биться головой о стол. Второй явился в стельку пьяным. Третий дал взятку частному психологу, и тот выдал заключение о непригодности для несения военной службы.

– Но это, пожалуй, немного аморально, – заметил Густав.

– То есть разыгрывать психа морально, а давать взятку нет?

– Это сильнее бьёт по системе.

– Это в любом случае бьёт по системе.

Но со временем Мартин смирился с этой мыслью. О’кей, семь с половиной месяцев к чертям собачьим. О’кей, будет неудобно и тяжело. О’кей, придётся выполнять какие-то команды (само слово «команда» – это уже что-то из мира животных). Но, с другой стороны, он получит права, и к тому же требование ОТСЛУЖИВШИЙ В АРМИИ часто встречается в рубрике «Вакансии», которую он иногда просматривает, прикидывая возможности для альтернативных заработков на период становления его как писателя. Может, его отправят в Шёвде или какой-нибудь другой относительно цивилизованный гарнизон. Может, он там даже как-то отличится. Удивит начальство умом и упорством, победит в каких-нибудь состязаниях и будет выносливо преодолевать долгие марш-броски. Однажды в пять утра он дошёл из другого конца города до дома, потому что не успел на последний трамвай.

И вот, в тот вечер накануне призыва – розовый, летний, как будто только что наступивший вечер, который будет притворяться ранним до самой темноты – они с Пером и Томми отправились в «Спрэнгкуллен» или «Эрролс», уселись там в самом прокуренном углу, смеялись над тем, что рассказывала им какая-то симпатичная девица, и, поднося ей зажигалку, Мартин мысленно писал очередное письмо Густаву. Было ещё светло, они купили картофельный салат, холодное мясо и виноград в «Консуме». У Томми была упаковка пива, что хоть как-то компенсировало эти его раздражающие откровения.

Мартин открыл банку и, с мыслью о предстоящем тестировании на интеллект, пообещал себе выпить ещё максимум две.

– Изображать психа не имеет смысла, – сказал Томми, поправив на шее пёстрый платок, который носил не снимая. – В виде наказания они пошлют тебя в Буден или Освенцим.

– Альтернативная служба – это неплохо, – заметил Пер.

– Если повезёт, попадёшь в спецвойска, – произнёс Томми. – Одиннадцать месяцев. Без особого разрешения никуда не отлучиться, могут только через государственную границу перебросить.

Мартин махнул рукой, отпугивая пчелу, кружившую над ветчиной.

– Вот чёрт! – Тыльная сторона ладони горела, он сморщился и потёр место укуса. По руке расползалось красное пятно.

– Эта дрянь меня ужалила. Это опасно?

– Не-а, – ответил Томми.

– Возможно, – задумался Пер, – если у тебя аллергия. У тебя есть аллергия?

– Откуда я знаю. Меня раньше не кусали.

– Успокойся, – сказал Томми. – Выпей пива.

– Можно я посмотрю твою руку? – строго спросил Пер. Мартин вспомнил, что в армии он служил санитаром.

– Ничего же страшного?

– Ну, у тебя же никогда не было сыпи на шее?

– Какой ещё сыпи? – Голос предательски сорвался.

Пер закатал Мартину рукав рубашки, предплечье было покрыто красными точками, напоминающими комариные укусы.

– Похоже на сыпь при крапивнице. Нам, наверное, надо… – нахмурив лоб, Пер бросил взгляд в сторону трамвайной остановки, – надо поехать в больницу.

– Я в любом случае останусь, – сказал Томми.

Когда они ждали трамвай до Сальгренской больницы, Пер велел Мартину сесть на скамейку. Живот у него свело, его подташнивало. Было трудно наполнять воздухом лёгкие, а голова казалась слишком лёгкой. Голос Пера звучал как будто вдалеке, и когда Мартин поднялся, чтобы зайти в трамвай, всё вокруг вдруг закружилось.

– Ищи в этом светлые стороны, ты точно получишь освобождение от армии, если у тебя аллергия на укусы пчёл. Как ты?

– Дерьмово…

– Что ты сказал?!

Слова казались огромными и не помещались во рту. Мартин попытался повернуть голову, но она оказалась настолько тяжёлой, что он сел, сложившись пополам, и пытался дышать, но чем больше он пытался, тем меньше воздуха поступало, перед глазами потемнело…

– Ты пьян? – раздался женский голос, и это было последнее, что услышал Мартин перед тем, как впервые в жизни упасть в обморок.

II

ЖУРНАЛИСТ: За годы работы издательство «Берг & Андрен» выпустило довольно много учебной литературы. Как бы вы охарактеризовали ваше отношение к образованию?

МАРТИН БЕРГ: Моё отношение к образованию… [Наклоняется вперёд, пьёт воду из стакана.] Образование и образованность – это ведь далеко не всегда одно и то же, так? Можно получить образование, научившись лишь правильно отвечать на экзаменационные вопросы, и ничему более. Образованность – это другое. Если мы говорим о гуманитарной или художественной области, то молодой человек здесь неизбежно необразован. Неважно, сколько он учился или насколько умён: он молод, он ещё не жил и поэтому другим быть не может. И всё же есть, пожалуй, один аспект образованности, который… [Замолкает, хмурит лоб.]

ЖУРНАЛИСТ:…который?..

МАРТИН БЕРГ: Да, который имеет отношение к способности использовать собственный жизненный опыт. И если ты не признаешь факт существования того, о чём ты не знаешь, тебе вообще будет очень трудно чему-либо научиться.

* * *

В первый день учёбы без семи девять Мартин Берг стоял в зале, как он очень надеялся, именно философского факультета. Там не было ни души. Вспотевшими руками он вытащил извещение о зачислении. Адрес правильный. Один раз он уже проверял, потому что снаружи здание тоже мало напоминало университет: слегка облезлый деревянный особняк из тех, которые обычно сносят, чтобы построить современный жилой комплекс или парковку. В холле тёмные деревянные панели, несколько мягких стульев, ковёр с «до шёпота» истёртым узором. Единственным свидетельством в пользу того, что это действительно университет, служила доска объявлений с хаосом бумажных клочков и явным дефицитом канцелярских кнопок: Ищу жилье. Продаю: История философии т. 1–5, не новая. Вступайте в наш хор!

Какие скрипучие половицы… Мартин приоткрыл одну из дверей. Помещение напоминало гостиную, обставленную случайной мебелью – продавленные диваны и кресла, низкие столы, – но во всю торцевую стену тянулась доска, а рядом высилась кафедра. Из ниши выглядывал гипсовый бюст какого-то сосредоточенного мужика с кудрявой бородой и строгим взглядом. Явно прокурено. Глупо стоять вот так и не знать, куда идти, и, не придумав ничего лучшего, Мартин снова вышел на улицу. Прошёлся немного по Мольндальсвэген, ощущая себя идиотом, за которым кто-то наблюдает из окон дома на противоположной стороне. Он тщательно распланировал время – чтобы прийти не слишком рано и не слишком поздно. Почему там никого больше нет?

И только ещё раз изучив расписание, он заметил небольшую ремарку «академическая четверть». Что это означает, он точно не знал, но интуитивно решил, что это и есть причина. И он пошёл дальше и дошёл до завода Люкхольма. Выкурил сигарету, о чём тут же пожалел, потому что почему-то почти ничего не съел на завтрак. А когда в десять минут десятого вернулся, в зале, помимо других студентов, находился и пожилой господин, державший в руках пачку бланков.

– Основы философии? – спрашивал он.

Мартин оглядел помещение, заставленное старыми диванами. Выбрал кресло, стоявшее немного в стороне. После того как все собрались, мужчина с бланками представился профессором и куратором курса. Бодрый, в выглаженной фланелевой рубашке, он мало напоминал эксцентричного типа, которого воображал себе Мартин.

– Итак, – объявил профессор с кафедры. – Добро пожаловать.

* * *

Мартин думал, что университет – это единое пространство, то есть несколько стоящих рядом зданий, примерно как Витфельдская гимназия. Но оказалось, что факультеты разбросаны по всему городу. Академия Валанда [27] сейчас находилась не в Валанде, а на Линдхольмене, по словам Густава, это было временным решением и страшной морокой, потому что ему каждый божий день приходилось мотаться на Хисинген. Литературоведы обитали в старом здании на Стура Нюгатан. Педагогический факультет, как он узнал от девушки, с которой как-то слегка флиртовал, но потом потерял из вида, выслали в Мольндаль. Бизнес-школа располагалась в жуткой коробке напротив старой городской библиотеки. Чалмерс [28], который, по представлениям Мартина, выглядел именно так, как должен выглядеть университет, оказался вообще не частью университета, а самостоятельным институтом.

Преподаватели не упускали случая покритиковать условия на философском факультете – масляное отопление регулярно выходит из строя, в неприспособленных для учёбы помещениях сквозняки. Мартину, впрочем, здесь очень нравилось. Превращённая в аудиторию бывшая столовая или гостиная – это же идеальное место для Изучения Философии, он так считал с тех пор, как прочёл о том, как Сартр сорок лет назад учился в Высшей нормальной школе Парижа. Удивительно, но Мартин явно чувствовал тепло, исходящее от протёртой обивки кресел, тёмных панелей на стенах и потолке, пепельниц, которые студенты обязаны были вытряхивать после лекций. Ему нравилось, что он знает, как поставить на место расшатанный оконный шпингалет, и нравилось приходить на факультет в восемь, сразу после открытия, чтобы лишний раз перечитать заданный текст.

От кого-то из однокурсников Мартин уже не раз слышал об «УБ», но, только увидев вывеску, сообразил, что подразумевалась Университетская библиотека. Он зашёл в полной уверенности, что в читательском абонементе ему сейчас откажут, но уставшая библиотекарша организовала всё за пять минут.

Довольно долго он просто бродил по залам без цели. Сплошные стеллажи, шкафы и полки, плотно забитые книгами, – и узкие проходы между ними. И никаких попыток показать книги так, чтобы привлечь к ним интерес. Родные обложки оторваны, и заново переплетённые книги превратились в анонимные тома тёмно-коричневого или бордового цвета. Он нашёл раздел философии и выбрал несколько книг, руководствуясь главным образом их обнадёживающим весом. Вернулся из книжного полумрака на свет и впервые переступил порог читального зала. Это было огромное помещение с высоким потолком и широкими окнами. Расставленные длинными рядами скамьи, каждое место снабжено перегородкой, настольной лампой и подставкой для книг. Там царила полная тишина, тишина того сорта, который нельзя встретить в городской библиотеке.

Мартин занял место на последнем ряду и положил книги на стол, стараясь сделать это максимально беззвучно. Но он не знал, с чего начать, и поэтому, по большей части, просто глазел по сторонам.

Впервые Мартин узнал о философии как об учебной дисциплине на третьем курсе гимназии. К ним пришёл молодой учитель, в которого сразу же влюбились все девчонки, несмотря на его мешковатый пиджак, дёрганую жестикуляцию и склонность брызгать слюной в приливах энтузиазма, случавшихся почти по любому поводу. Они проходили Платона, Аристотеля и Канта – и бо́льшая часть класса записывала что-то в блокнотах, – но главным была возможность обсуждать. Обычно дискуссии превращались в пылкие дебаты, ученики обвиняли друг друга то в коммунизме, то в недостаточной политической сознательности. Они вздыхали, скрипели стулья. Где-то лопалась бомба жевательной резинки. Мартин получил высший балл за сочинение о Сартре.

Университет представлялся ему как более цивилизованное продолжение всего этого, место, где вдумчивые размышления в плотной тишине нарушает лишь скрип перьев. Поскольку он всегда был лучшим в классе, то полагал, что и дальше останется лучшим; ведь другим он никогда не был.

На первом занятии им раздали по фрагменту текста. Там было полно слов, которые раньше ему не встречались, хотя лексикон у него был обширный – в отличие от многих других, которые, читая «Джентльменов» [29], лезли в словарь проверять значение слова «мизерабль». Но предложения были настолько распространёнными, что, добираясь до конца, он забывал, о чём говорилось в начале. Взгляд неотрывно скользил по строчкам. Мартин перечитал текст, ещё раз и медленнее. Это не помогло. Он всегда посмеивался над теми, кто называл сложные тексты китайской грамотой. И его вдруг осенило – тут подвох. По телу разлилось облегчение. Это должно быть непонятным. Сейчас профессор сделает какой-нибудь финт, скажет что-нибудь об умении формулировать вопросы или о критическом мышлении. Мартин посмотрел по сторонам, но остальные продолжали чтение. Они не поняли смысла задания.

Но когда профессор заговорил, речь пошла отнюдь не об объяснении хитрости.

– Итак, вы закончили чтение, – сказал он. – Это был фрагмент из «Феноменологии духа» Гегеля.

И он начал говорить о важности обращения к первоисточникам и о том, что нельзя приблизиться к великим мыслям, читая вторичную литературу, которая бывает разного качества. Кроме того, читать лучше на языке оригинала, чтобы избежать возможных ошибок перевода. Кто-нибудь читает по-немецки? Несколько рук робко потянулись вверх.

Примерно через неделю им задали написать первое эссе. Нужно было взять одно из понятий Аристотеля и изложить аргументы в пользу его актуальности в нынешнее время. Мартин писал текст в библиотеке, потратил на него много часов и результатом остался доволен. Когда же ему выдали работу после проверки, она была так густо испещрена красными пометками, что он даже решил, что по ошибке получил чужое эссе. Но никакой ошибки, это написал он.

Никому ничего не сказав, он быстро вышел из аудитории, направился в университетскую библиотеку и спрятался в самом дальнем её углу. Там он заставил себя внимательно прочесть комментарии. Взгляд отказывался это видеть, Мартину стало жарко, и он резким движением стянул с себя свитер. Закончив читать, какое-то время просто сидел, глядя в пустоту. Некоторые комментарии казались уместными, некоторые – немотивированно критическими. Хотя… Может, у него просто нет склонности к философии? Может, он просто не понял сути?

Он попал в ловушку. Он был лучшим среди незаинтересованных в учёбе ленивых одноклассников и перепутал это с талантом? Пожалуйста, доработайте и сдайте в двухнедельный срок. То есть ему даже «удовлетворительно» не поставили. Первый «неуд» в жизни.

Профессор носил эти его отглаженные рубашки и противно откашливался, Мартин был уверен, что одних он заваливает, а других хвалит ни за что, к примеру образцово-показательного Фредрика. Фредрик говорил спокойно и уверенно и продолжал кивать, когда другие откладывали ручки и сидели с открытыми ртами и хмурыми лицами. Иногда профессор обращался к нему напрямую, словно остальные на занятии отсутствовали. Фредрик получал отличные отметки, потому что точно знал, что от него ждут. (Мартин с Фредриком не разговаривал ни разу и делать этого не собирался.) Фредрик, видимо, вырос в семье, где было полно учёных, и поэтому чувствовал себя в их мире как дома и к тому же понимал, чем отличается ассистент кафедры от доцента.

Мартин снова внимательно перечитал основной текст и долго думал над смыслом замечаний. Вычеркнул несколько строк, которые ему очень нравились – это были ассоциативные выкладки, хорошо написанные, но довольно далёкие от темы, – и начал писать по существу. В итоге доработка заняла у него больше времени, чем само сочинение. И всё равно он сдавал его с неуверенностью. Через несколько дней работа вернулась с простой ремаркой «хорошо» в углу страницы, но, когда отхлынула первая волна облегчения, Мартин не мог избавиться от подозрения, что оценку ему поставили, просто чтобы отделаться, или, ещё хуже, из жалости.

* * *

Когда Мартин пришёл в «Юллене Праг», Густав уже успел осушить огромную кружку. Он смотрел в окно и грыз ногти.

– Как дела?

– Да вроде ничего. – Густав жестом попросил у официантки два пива.

– Расскажи о школе. Нравится? Как класс?

Густав пожал плечами, закусил щеку, посмотрел в окно на Свеаплан и наконец произнёс:

– Они так много говорят. Что есть искусство? Что ты хочешь выразить? Какой образ создать? И всё в таком духе.

– Но это же интересно, нет?

– Не знаю, – ответил он. – Я просто рисую. А ещё некоторые из них учились на подготовительном.

– Что?

– Подготовительное отделение. Я там самый молодой.

– И, надо думать, как всегда, самый лучший.

– У нас был семинар, каждый рассказывал о себе и о том, чем хотел бы заниматься. Про меня кто-то сказал, что у меня «классическая образность», но это звучало так, как будто это плохо. Не знаю. Может, это всё не для меня.

Густав вернулся из Франции две недели назад и впервые – загорелым. «Крысиные» волосы посветлели, в Каннах он сходил к парикмахеру (бабушка запретила мне стричься самому). В приличной одежде он выглядел бы как обычный турист на Ривьере, какой-нибудь проходящий персонаж Хемингуэя или нервный кузен Билла из «Дней в Патагонии». После возвращения он часто бывал очень рассеянным, а на вопрос «о чём ты думаешь?» отвечал «ни о чём». Постоянно закуривал, забывая о том, что уже держит в руках сигарету. Мог предложить выпить в середине дня, а когда Мартин отказывался, раздражался, делал несколько глотков и оставлял бокал недопитым. Не хотел идти в «Эрролс». Не хотел в «Спрэнгкуллен». Не пошёл на концерт Эббы в «Корен». В прошлую субботу вообще остался дома. И Мартин позвонил Перу. И хотя он не питал особых надежд, но вечер получился просто прекрасным: они выпили пива, послушали музыку, отправились дальше, встретили кучу народа, и Пер сразу со всеми подружился, а потом они все сидели, обнявшись за плечи, и кто-то пытался научить их петь «Интернационал» по-русски, чтобы подразнить кого-то, они не поняли кого, а потом слонялись по Бельмансгатан и пытались попасть в «Бахус». Членских билетов у них не было, и усталый охранник просто смотрел мимо них, а они, встав чуть в стороне, курили и обсуждали, кто из знакомых мог бы дать им рекомендацию в клуб.

– А это разве не клуб для голубых? – спросил Мартин.

– Здесь полно и другого народа, – сказал Пер и посмотрел на женщину, выходившую из такси. Даже издалека было видно, как она красива, просто героиня Феллини. Никто из его знакомых девчонок такой красотой не обладал.

– Один мой друг говорит, что это гётеборгский Нью-Йорк. Эх… Нам надо признать, что мы проиграли. «Спрэнгкуллен» уже закрылся?

Они срезали путь через Хага Чуркоплан. Навстречу быстро шёл парень, он смотрел себе под ноги, засунув руки в карманы.

– Густав?

Он вздрогнул, как от пистолетного выстрела.

– Чёрт! – воскликнул Мартин. – Ты же сказал, что останешься дома.

Густав пробормотал что-то про то, что он не мог заснуть.

– Куда ты идёшь?

– Просто гуляю. Кстати, привет… – Он пожал руку Перу, которого видел впервые. Мартин много рассказывал ему о Густаве Беккере и хотел бы, чтобы их встреча состоялась при лучших обстоятельствах.

– Мы уже домой, – сказал Мартин.

– Но можно и выпить пива в том месте в Хаге, – предложил Пер и посмотрел на Густава. – Хочешь с нами?

– Конечно, – ответил Густав. И за целый вечер не сказал ни слова.

Он быстро улыбнулся официантке «Юллене Праг», когда та поставила им на стол пиво.

– Кто, если не ты, должен учиться на художественном факультете? – произнёс Мартин. – Чем ты ещё можешь заниматься? Ну да, ты можешь пойти на альтернативную службу, как все простые смертные, а живописью заниматься на досуге по вечерам.

Густав поджал губы.

– Кредит на учёбу в любом случае дали.

* * *

Осень шла своим чередом. Сумерки наступали всё раньше, заливая акварели чернилами. Липы на Васагатан пожелтели, а в парке Аллен земля была усыпана блестящими каштанами. По утрам велосипедное седло сверкало от инея. Мартин вынул из шкафа пальто, снял с отворотов значки и перебросил через плечо шарф. Он никогда не носил сумку, но теперь требовалось придумать способ для транспортировки книг; пакеты такой вес больше не выдерживали. Он подумывал о вещмешке, вроде того, с которым ходил Густав, но в магазине неликвидов такие не продавались, да и носить в таком мешке книги не очень удобно. Портфель? Он нашёл один в секонд-хенде, но с портфелем в руках Мартин выглядел до смешного идиотски, так что в конце концов он купил чёрный кожаный рюкзак.

Проезжая на велосипеде по Улоф-Вийксгатан, он всегда смотрел на окна квартиры семейства фон Беккер. Несколько раз он слегка замедлял ход при виде Марлен, которая иногда отвечала на его кивок вспышкой неуверенной улыбки, а иногда вообще его не замечала.

Оказываясь на Мольндальсвэген, Мартин Берг оставлял пальто на вешалке у входа. Зажигал сигарету, откидывался на спинку дивана и фиксировал взгляд на лекторе. Он вытаскивал из нагрудного кармана огрызок карандаша и записывал. Он научился говорить так, словно мысль только что пришла ему в голову, и сопровождал слова небрежными жестами. Следующее его эссе вернулось с восклицательным знаком и похвалой, записанной на полях шариковой ручкой. Он поднимал руку, и преподаватели запомнили его имя. Он читал каждый заданный текст минимум два раза.

В его экземпляре Философского словаря было полно загнутых страниц и закладок, подчеркиваний и заметок на полях. Он читал всю рекомендованную литературу. И уделял изучению философии столько времени, что на сочинение романа действительно ничего не оставалось. Но его это не огорчало – у него появилась идея вплести в текст некое философское измерение, это и будет отличать его роман от «Джека» и всех «джекоподобных» книг, поэтому потраченное время становилось инвестицией.

III

ЖУРНАЛИСТ: Встречались ли на вашем пути обычные… писательские трудности?

МАРТИН БЕРГ: Знаете – когда вы берёте ручку – образно говоря, потому что от руки больше никто не пишет, – когда вы берёте ручку, вы становитесь богом. Вы свободны в выборе решения. И возникает соблазн описать мир таким, каким, как вам кажется, он должен быть. Поставить всё на свои места. Сделать героя идеальным и позволить ему победить. А его антагониста сделать крайне несимпатичным и воздать ему по заслугам. Не знаю, возможно, писатель иногда даже не прочь рассказать другим людям, как им следует жить. Или позволяет героям осуждать или предупреждать. Да ради бога, пожалуйста. Мы живём в свободной стране. И можем писать о чём угодно. Другой вопрос, насколько это будет художественно… не говоря уж о том, что именно почерпнёт из написанного читатель.

* * *

– Я хочу съехать, – сказал Мартин.

– М-м, – произнёс Густав, стоя у мольберта. Основа картины, как казалось Мартину, уже была готова. Если Густав, конечно, не поменяет стиль и не начнёт рисовать в абстрактной манере. Что вполне возможно, он же всё время вопит об этом нефигуративном искусстве Шандора и собственной «несчастной привязанности к сюжету».

Мартин лежал в мастерской на продавленном диване и пил виски из спецзапасов. Это было в ноябре. Пронизывающий холод, свирепый ветер. Всю дорогу до Хисингена он, дрожа, простоял на палубе (на максимальном расстоянии от леера), любуясь роскошными сумерками. А придя в школу, обнаружил, что Густав стоит во дворе и любуется тем же небом, и последний луч умирающего света отражается в стёклах его очков.

Все разошлись по домам, вернее, по компаниям. Кроме Густава, в здании оставалось два-три человека. Откуда-то доносилась приглушенная музыка, и в тёмный коридор падала полоска света. Остаться тут всё равно лучше, чем пойти к себе и разбирать скучные выкладки Фреге.

Всякий раз, когда Мартин переступал порог дома на Кунгсладугордсгатан, его лёгкие заполняло нечто густое и вязкое, словно бремя истории давило на грудь, а движения становились замедленными, как под водой. Ему даже хотелось, чтобы произошёл какой-нибудь конфликт, от которого можно было бы оттолкнуться. Чтобы ему пришлось собрать свои вещи и уйти. Но там сидела мама, она читала, низко падал свет от лампы, мама курила и ела леденцы. Отец смотрел истерически-юмористическое шоу по телевизору с отключённым звуком, потому что из-за типографского грохота у него шумело в ушах. Из комнаты Кикки доносились обрывки телефонной болтовни.

Сходив за виски, Мартин снова растянулся на диване.

– Я даже писать больше не могу. Мне кажется, дело в помещении. Это самое забытое богом место всех времён и народов. Там не смог бы писать даже Уоллес. И Стриндберг не смог бы, хотя он писал непрерывно, даже когда стал параноиком и пытался синтезировать золото. Клянусь, в моей комнате не выдержал бы даже Стриндберг. Там никто бы не выдержал.

– Тогда съезжай, – сказал Густав.

– Я это и имел в виду.

Мартин был уверен, что Густав предложит ему переселиться на Шёмансгатан. Это было бы идеально – он и так всё время здесь, и квартплата бы стала совсем маленькой. Конечно, для двоих тут немного тесновато, но Густав всё время в школе, а Мартин в библиотеке, и потом, это временно, пока не подвернётся что-нибудь другое…

Но Густав сказал:

– На доске объявлений куча предложений совместного проживания и прочего. Посмотри, что-нибудь найдёшь.

Мартин тяжело вздохнул.

– Конечно, – кивнул он и замер. – Так и сделаю.

По нескольким объявлениям он позвонил. В первом случае предлагалось жилье в доме под снос в Хаге, но его уже сдали. Во втором требовался депозит за два месяца, а туалет был только во дворе. Третьей была комната на Каптенсгатан.

– Думаю, тот, кто жил тут раньше, не сильно заморачивался насчёт уборки, увы, – сказал по телефону владелец квартиры Андерс. – Клозет есть… что ещё… – В трубке слышались бренчание гитары и чьё-то неуверенное пение. – Ну, и тут у меня всё время гости и всё такое, – продолжил хозяин. – Надеюсь, ты не против.

– Конечно, нет, – ответил Мартин.

– Я пытался как-то сдавать одному, ну, типа фанату порядка. Катастрофа. Может, просто зайдёшь и посмотришь?

Квартира располагалась на втором этаже в губернаторском доме. На двери была наклейка VPK [30]. Андерс открыл, как только Мартин нажал на звонок, будто стоял и ждал его прямо за дверью.

– Заходи, – сказал он. За влажным рукопожатием последовал жест, приглашающий идти следом. Он кого-то напоминал, Мартин пытался вспомнить, кого, пока ему показывали кухню, где давно пора было прибраться, и гостиную, где, помимо прочего, имелся цветастый диван и такие же кресла, кальян и несколько явно уставших от жизни комнатных растений. И только когда Андерс открыл дверь в комнату, предназначавшуюся Мартину, он вдруг понял, на кого похож хозяин, – возможно, не без подсказки слегка манерного жеста, брошенного в сторону двадцати квадратов с окнами на улицу. Портрет Джеймса Стюарта, герцога Леннокса, кисти Антониса ван Дейка. Он был в книге о голландской живописи, которую Мартин купил, чтобы понимать то, что Густав рассказывал о Вермеере и Рембрандте. Как и у Джеймса Стюарта, у Андерса было узкое лицо и золотистые локоны до плеч, большие и немного влажные глаза, длинный рельефный нос и пушистые усы. Аристократ у ван Дейка был одет в шёлковую блузу, а Андерс – в хлопковую робу маляра и, вместо груши, держал в руках коробочку со снюсом. Он скрутил табак в приличную порцию и спросил у Мартина, как ему комната.

Сумка на колёсиках и помощь Густава позволили перевезти всё имущество за две поездки на трамвае. Андерс пригласил их на ужин по случаю новоселья, который состоял из тушёной чечевицы и наполовину разведывательных, наполовину менторских бесед о ядерной энергии («видимо, необходима катастрофа, чтобы люди поняли, насколько это опасно»), нынешнем правительстве («печальное, но логичное следствие обезвоженных и замшелых социал-демократов») и собственном опыте работы на заводе («на конвейере»). Выяснив, что новый жилец изучает философию, Андерс спросил, что он думает о Марксе, и, услышав правильный ответ («понять политическое и философское развитие двадцатого века без этого мыслителя невозможно»), вроде бы немного успокоился.

Густав, присутствовавший на этом первом общем ужине, всё время молчал. Неважно, что он думал – он мог соглашаться и скандировать первомайские лозунги, надеясь на скорую погибель капитализма, как и предрекает ему материалистическая диалектика, – но Густав просто застыл и погрузился в себя, точно его в любой момент могли поставить к стенке. Он сидел, ковырял вилкой свою чечевицу и пил лёгкое пиво. Андерс рассказывал о своей недавней попытке замариновать морковь.

* * *

От Каптенсгатан до обиталища Густава на Мастхуггет пешком было не больше получаса, а, если срезать путь, то и вовсе минут десять. И всё равно они могли не видеться неделю или даже больше.

– Ты же можешь приехать сюда, – говорил он, когда Мартину удавалось поймать его по телефону.

«Сюда» означало к нему в школу, и Мартин иногда приезжал. Густав показывал свои последние работы, они пили грог и ели особые здешние бутерброды с домашним сыром. Рано или поздно к ним присоединялись валандские приятели, и разговор всегда крутился вокруг местных скандалов или преподавательских интриг.

– Уже уходишь? – спрашивал Густав без особого огорчения.

Однажды они договорились встретиться, только вдвоём, а Густав опаздывал. Мартин ждал его на Йернторгет. Стоял ранний апрель, и по прошествии солнечной недели Мартин сменил пальто на чёрный шерстяной пиджак, но сейчас было очень ветрено и с неба свисали тяжёлые угрожающе низкие тучи. Мартин несколько раз обошёл фонтан. Спросил у какой-то дамы, сколько времени. Густав опаздывал на десять минут. Потом на пятнадцать. Двадцать. Упали первые капли дождя. Мартин направился к телефонной будке. Набрал номер телефона, стоявшего в коридоре школы, и через несколько гудков услышал запыхавшийся голос:

– Да, алло? – На заднем плане раздавались голоса и звучала музыка.

– Это Сиссель? – Ему показалось, что он узнал однокурсницу Густава.

– Да, с кем я говорю?

– Это Мартин, Мартин Берг…

– Привет, Мартин! – Голос звучал радостнее, чем обычно. Может, она всегда так разговаривает, когда выпьет, только сам он ни разу не общался с ней в достаточно трезвом виде, чтобы это оценить.

– А почему ты не здесь?

– Э-э-э… А Густав там?

– Да, хотя подожди, он только что ушёл за льдом. Сказать ему, чтобы он тебе перезвонил?

– Спасибо, не надо.

Сиссель сказала ещё что-то, утонувшее в общем шуме и смехе, и повесила трубку. По окнам будки хлестал дождь. Мартин прошёл пешком три остановки. В квартире никого не было; Андерс уехал на практику в Албанию. Мартин повесил мокрый пиджак над ванной и сунул газеты в промокшие ботинки. Потом приготовил ужин, состоявший из бекона, яичницы и белых бобов, и уселся с тарелкой перед телевизором.

Первый звонок раздался на следующий день в два. Мартин не ответил, поэтому не был уверен, что это Густав, но к двум он обычно справлялся с похмельем и никогда не вешал трубку раньше девяти гудков. Мартин продолжил читать. В три телефон зазвонил снова. Потом в половине четвёртого и без четверти четыре. После чего Мартин собрал книги и пошёл в «Хэнгматтан», чтобы заниматься там.

Вечером он договорился встретиться с однокурсниками. Пиджак практически высох. Они долго обсуждали, существует логика или нет, белых и чёрных лебедей Карла Поппера (Мартин всё время беспокойно разминал в руках сигарету), гений ли Витгенштейн или шарлатан, гей или нет.

– Никаких доказательств его гомосексуальности не существует! – воскликнул Фредрик, который, вдобавок ко всему, начал курить трубку и теперь довольно агрессивно стучал ею, выбивая табак. Мартин сказал, что пора расходиться.

На следующее утро его разбудил звонок телефона, оставленного на кухне, он вскочил и чуть было не ответил, но успел вспомнить о принятом вчера решении. Телефон продолжал звонить, пока он пил воду и ходил в прихожую за газетой. Андерс скептически относился к тому, что Мартин выписывал «Гётеборг постен» – «это всё же либеральное издание». После отпущенного им комментария возникла небольшая пауза, потому что Мартин не знал, как лучше ответить. Но в конце концов сообразил и сказал, что привык читать утреннюю газету, поскольку отец всегда приносил её из типографии. И эта связка с пролетариатом, похоже, заставила смягчиться Андерса, чьи родители работали учителями в гимназии.

Мартин сделал бутерброды и заварил кофе, разгрёб на столе кое-какие завалы и поставил в раковину тарелки с засохшей едой, чтобы отмокли. Прочёл статью о Фолклендских островах, куда Тэтчер решила отправить целый флот. Насколько он понял, никакой особой ценности в плане природных ресурсов и прочего у Фолклендских островов не было, и происходящее скорее напоминало ссору двух детей, которые отнимают друг у друга неинтересную игрушку, чья притягательная сила исключительно в том, что её хочет другой. Он мысленно отметил эту тему галочкой, чтобы обсудить с Густавом, после чего внутри у него как будто что-то кольнуло. Он разобрался с грязной посудой и занялся холодильником, который давно никто не мыл, хотя официально это входило в схему уборки. Изначально они договорились, что у каждого будет по две полки. Но такая система не приживается, если нельзя определить, кто хозяин еды. Чашка с бобами в рассоле: Андерс. Полпалки колбасы в фольге: Мартин. Стеклянная банка с проросшими семенами: Андерс. Полпорции чего-то, что, видимо, когда-то было спагетти с мясным соусом: Мартин. Пастернак: Андерс. Открытая банка консервированных шампиньонов… Сморщившись, Мартин выбросил её содержимое. Бобы уже тоже пахнут не очень, Мартин думал, стоит их выбрасывать или нет, когда телефон зазвонил снова. Девять сигналов. Он пошёл в ванную и долго стоял под душем.

До обеда он занимался в кафе, домой вернулся вечером. Была суббота, он просто шатался по квартире, заглянул в комнату Андерса, где не обнаружил решительно ничего интересного, и никак не мог решить, чем заняться. Можно было позвонить девушке, с которой он иногда встречался, и сходить в кино, но, с другой стороны, там не шло ничего, что он хотел бы посмотреть. Он рассматривал корешки книг на полке Андерса, когда взвизгнул дверной звонок.

На несколько секунд Мартин замер, думая, что делать дальше. Но когда звонят в дверь, альтернатив немного: он открыл.

Густав топтался на коврике у двери. В тонких руках пакет из алкогольного магазина, в нём что-то звякнуло. Лицо осунувшееся, на щеках лёгкая щетина.

– Я звонил как сумасшедший, – сообщил он. Аккуратно поставил пакет на пол, снял пальто.

– Я занимался, – ответил Мартин.

– Это всё ещё Декарт?

– Декарт был прошлой зимой. Сейчас логика.

Густав сразу понял, что Андерса нет («родители в отъезде»), и начал искать в кухонных шкафах какие-нибудь бокалы, чтобы не пить из обычных стаканов.

– В общем, эта выставка… – Он покачал головой и открыл морозильник, чтобы взять лёд. – Я просто её не переживу.

– Какая выставка?

– Весенняя выставка!

Мартин вспомнил, что учебный год в Валанде заканчивается большой выставкой, на которой студенты представляют свои работы. И это не только экзамен, но и шанс действительно продать свои творения, что, по мнению Густава, не очень хорошо.

– Но это же не раньше конца мая?

– У меня ничего не готово.

– У тебя куча работ.

– Да, но они недостаточно хороши.

В голосе Густава звучало явное отчаяние. Мартин попытался вспомнить картины, которые он видел осенью и весной. Судя по всему, Густав продолжал заниматься этими его неопрятными натюрмортами и пробовал писать портреты.

– А что в них, собственно, плохого?

Динь-динь, упал в бокалы лёд.

Густав вытащил бутылку виски.

– Отсутствие идеи, – ответил он. – Работы есть. А идеи нет.

– Что ты подразумеваешь под идеей? – строго спросил Мартин, в конце концов, философ у них он.

Взгляд Густава выражал раздражение и отчаяние.

– У других всегда столько мыслей о том, что они хотят сказать своими работами, – произнёс Густав. – А у меня их вообще нет. Я просто рисую.

– И в чём здесь проблема?

– Я не знаю, что отвечать, когда спрашивают, «что я намерен исследовать» и всё такое. – Он закурил, хотя Андерс требовал, чтобы в квартире не курили, якобы потому что у него астма. На всякий случай Мартин открыл окно.

– И мне не надо было перерисовывать эти фотографии. Теперь все спрашивают: «Ты хочешь работать, опираясь на фото?» В первый раз я ответил, что это проще, чем притащить сюда стол, заставленный бутылками, а они начали смеяться и решили, что я валяю дурака или шучу. А потом снова спросили… Я думаю, может, мне всё переделать без фотографий…

– Ты не успеешь.

– Ты только что сказал, что у меня куча времени.

– Чтобы закончить – да, но не чтобы начать всё сначала.

Густав какое-то время сидел молча. Потом сказал, что Мартину лучше самому посмотреть, что у него получилось, и, кстати, в Валанде был, как всегда, праздник.

Они сели на паром, скользивший по иссиня-чёрной глади. Густав захотел остаться на палубе, чтобы смотреть, как в воде отражаются огни. Он приободрился и всю дорогу рассказывал какую-то запутанную анекдотическую историю о своём однокурснике. Когда Густав описывал своих друзей из Валанда, они все казались невероятно весёлыми, умными, талантливыми и заслуживающими любви. А потом Мартин с ними познакомился. Шандор Лукас, длинноволосый венгр с усами Заппы, вообще никак не ассоциировался с теми глубокомысленными комментариями, которые ему приписывал Густав. Сиссель, что «шестым чувством угадывала эмоциональное состояние других», по большей части сидела в углу и грызла ногти. Шутник Уффе оказался дёрганым и нервным, задавал одни и те же вопросы по несколько раз и вообще вёл себя как параноик.

– Он становится таким под кайфом, – сказал Густав. Уффе лелеял «совершенно безумный» проект – построить стену из телевизоров, где только три телевизора должны работать. Но пока его вклад в искусство заключался в том, что он всё время сидел в мастерской, смотрел фильмы ужасов и курил травку.

Паром причалил на Линдхольмене. Они поковыляли к школе. Густав так и не объяснил, почему не пришёл накануне, и не сделал этого позже. О чём бы ни заходила речь, он постоянно возвращался к весенней выставке, как будто ходил по кругу, неизбежно возвращаясь в одну и ту же точку. И с каждым новым витком наращивал подробности.

– Я просто думаю… – говорил он, опускаясь в кресло, – …а что я, собственно, могу? Что у меня получается хорошо? Я же жалкая копия Улы Бильгрена [31], и мой единственный талант – точность. Но кому сегодня нужна точность? А? И потом, когда точность считалась искусством? – Последнее слово он даже не проговорил, а выплюнул. – Искусством?

– Фотореализм, – обронил кто-то.

– Который был новым и интересным лет десять-пятнадцать назад, – вклинился кто-то другой и умолк, потому что сидевшая рядом с ним девушка ткнула его локтем. Густав как будто ничего не слышал.

– Я имею в виду… может ли точное воссоздание реальности считаться искусством? Или искусство рождается в том пространстве, которое разделяет изображаемое и изображённое?

Кто-то кивнул.

– Но кому, нафиг, нужна реальность? – Густав наклонился вперёд и налил себе ещё вина. – Реальность – это противоположность искусства, если цитировать… цитировать… ну, вы сами знаете кого… – Нетерпеливый взмах свободной рукой, разрозненные смешки.

Общий разговор переключился на собственно определение постмодернизма, а Густав понизил голос так, чтобы его мог слышать только Мартин. Он был на выставке этого приятеля Шандора Карла Микаэля, как там его, да, фон Хаусвольфф. И ни фига не понял. Но Шандор говорит, что это хорошо. И это наверняка так. Но, с другой стороны, Шандор говорит, что Густав – это «школа Одда Нёрдрума», что бы это ни значило. А Густав не уверен, что ему вообще хочется принадлежать к чьей-либо школе. Потом он посмотрел, кто такой Нёрдрум, и он, конечно, вполне ничего, и действительно у них есть что-то общее, хотя Густав видел только репродукции…

Дальше Мартин потерял нить, а Густав продолжал говорить, грустно глядя на дно бокала:

– Холст два на три метра, подумать только…

Следующий виток случился через час, когда Мартин обсуждал перспективы панк-культуры, опираясь на диалектику Гегеля.

– Короче говоря, – объяснял он, – панк ассимилируется в мейнстриме – синтез, если по Гегелю. То есть сама суть панка, панкизм, будет нейтрализована… – В этот момент рядом с ним сел Густав.

– Друг мой, что-то ты не очень весел, – сказал Шандор-усы-как-у-Заппы.

– Где твои очки? – спросил Мартин.

Густав молча раскрыл ладонь. На ней лежали аккуратно сложенные очки в тонкой металлической оправе. Глаза у него были большие, ясные и беззащитные. Он сидел, скукожившись, и курил сигарету, на которой рос и магическим образом не падал столбик пепла.

Шандор рассмеялся:

– Ты не хочешь надеть очки?

Густав покачал головой.

– Но ты же ничего не видишь?

Густав покачал головой ещё раз.

– Милые маленькие идеи, они приходят… – произнёс он, перебирая на столе винные бутылки.

– Что?

– Мне надо заканчивать с фотографиями. Фотографии переворачивают всё с ног на голову.

– Но фотографии интересны, Густав. – Голос Шандора звучал мягко и по-дружески. – Мы с тобой говорили об этом. Ты снова о том, что такое искусство, да? Где разделительная черта между искусством и, например, документалистикой.

Густав что-то пробормотал в ответ.

– Что ты сказал?

– Документалистика. Я забыл. Я думал об этом, но забыл…

Рядом с Шандором села девушка, разговор переключился на что-то другое, а Густав тихо, как бы себе самому, сказал:

– …и всё же они плохие…

Мартин вздохнул:

– Ты снова о работах?

– Я посредственность. Я неинтересен.

– Прекрати, – сказал Мартин. – Ты, пожалуй, самый талантливый человек из всех, кого я знаю. – И, только произнеся это вслух, Мартин осознал, что это правда.

Но Густав смотрел на него мутным и печальным взглядом.

– Мартин… я всегда тебе доверял… но ты предвзят. Предвзят. Тебе бы понравилось, даже если бы я насрал на холст и размазал по нему собственное дерьмо.

– Нет, я бы решил, что ты мерзавец и ублюдок.

– Мне нужна критика. – Он сфокусировал взгляд на точке под подбородком Мартина. – Но серьёзную критику фиг получишь. Если ты странный, то ты хороший. Если ты не странный, то ты скучный. Who wants yesterday’s newspaper [32]?

– Но ты же всегда расстраиваешься, когда слышишь критику. Как когда этот твой однокурсник сказал, что ты… что он тогда сказал…

– …прибран и сдержан. А сам. Как будто его вещи – это что-то особенное. А? А это просто китч. Милые зверюшки и прочая дрянь… он же даже животных не любит. Он однажды пнул кота. Ни в чем не повинного кота.

Густав с отвращением оглядел пространство в поисках заклятого врага, а тот весело пританцовывал рядом с девушкой, исполнявшей эротичный танец прямо рядом с динамиком. Вспомнив об очках, Густав с преувеличенной аккуратностью водрузил их на нос.

Мартин случайно посмотрел на часы – половина второго. Последний автобус через пятнадцать минут. Он не настолько пьян.

– Слушай, – он положил руку на плечо Густаву, – мне пора. – Густав ответил что-то невнятное и помахал сигаретой.

В автобусе он чуть не заснул, но умудрился выйти и пересесть у вокзала. В кармане пиджака лежала «Экзистенциализм – это гуманизм», и он с большим трудом одолел пару страниц.

Дома было очень тихо. Мартин поймал себя на том, что скучает по гитарным переборам и голосам, которые с азартом обсуждают коммунистов и синдикалистов, и не прочь услышать «если хочешь, там осталась порция картошки с мясом». Он сделал себе бутерброды, выпил стакан молока, разделся, почистил зубы, рухнул в кровать и вырубился.

Кажется, не прошло и десяти минут, как раздался звонок.

Мартин растерянно смотрел в потолок. Он не понимал, почему проснулся, но тут темноту прорезал очередной сигнал. Тишина в десятки раз увеличивала его громкость. По пути на кухню он стукнулся о дверной косяк, у него потемнело в глазах, и ему пришлось на пару секунд опереться о раковину, чтобы прийти в себя.

– Мартин? – немного испуганно спросила Сиссель, в трубке отдалённо слышались и другие голоса.

– Что случилось?

– Ты должен приехать и забрать его.

– Что?

– Густава! Он в полном ауте. Он нас не слышит – просто лежит, и всё…

Мартин зажёг свет. И тут же зажмурился.

– Где вы?

– Кунгспорт.

– О’кей. Оставайтесь, я скоро буду. Следите за ним.

Снова отдалённые голоса.

– Мы вообще-то собирались ещё на одну вечеринку, – начала было Сиссель.

– Какая, к чёрту, вечеринка, стойте там!

Ему было приятно наорать на Сиссель и бросить трубку. Он посмотрел на часы – четверть пятого. Они собираются на вечеринку. Идиоты.

Он натянул джинсы и рубашку. Проверил кошелёк – две смятые десятки. Открыл ящик, где хранил деньги на чёрный день. Почувствовал удары сердца, когда увидел, что там пусто, вспомнил, что отдал всё Андерсу в счёт квартплаты перед его отъездом в Албанию. То есть денег на такси нет. А трамваи уже не ходят. Он может поехать на велосипеде к родителям и взять машину – три секунды эта идея казалась отличной, пока он не вспомнил, что, скорее всего, отец уехал на машине на работу, да и сам он формально пьян. Чувствовал он себя совершенно трезвым и мог без проблем сесть за руль, но если что-нибудь случится, он реально влипнет… Мартин выругался и пнул ногой ящик из-под пива.

Поехать туда на велосипеде? Но если Густав не может идти с ними дальше на вечеринку, вряд ли он в состоянии сесть на велосипедный багажник.

Пер, вспомнил Мартин. У Пера есть машина. Он живёт на Мариаплан и подрабатывает в бюро услуг. Вдруг он трезвый, несмотря на то что суббота. Мартин открыл свою телефонную книжку. Пер вроде бы не прочь видеться с ним чаще, и это обнадёживало, да и выбора в любом случае не было; он набрал номер – может, он позволит взять свою машину.

Четыре гудка. Пять. После чего в трубке раздался сонный голос Пера. Мартин объяснил ситуацию.

– Нет проблем, – без колебаний ответил Пер. – Я отвезу. Через десять минут у подъезда притормозил его «жук».

Над городом разворачивался облачный рассвет. Крики чаек, на улицах ни души, разве только почтальон с утренними газетами или случайный гуляка. Пер включал поворотники и останавливался на красный, даже если на обозримом расстоянии не было ни одной машины.

– И это его прекрасные друзья из Валанда, – проговорил Мартин, сам удивившись, насколько сердито это прозвучало. – Что же они не позаботились о нём, раз они такие прекрасные? Но чуть что, и они звонят мне. Могли посадить его в такси или придумать ещё что-нибудь…

На площади Кунгспортсплатсен не был никого, кроме трёх фигур на ступенях рядом с конной статуей.

– Вы остановились перекусить по дороге? – произнёс Уффе.

Мартин выразительно посмотрел на него и ничего не сказал.

– Симпатичный свитер, – проговорил Уффе и зажёг сигарету.

– Он сказал, что просто хочет немного отдохнуть, – сообщила Сиссель. Она выглядела усталой и куталась в куртку из каракуля, которую Мартин уже видел на Шандоре. Самого Шандора поблизости не было.

– Он напился вусмерть, и нам не удаётся привести его в чувство.

Густав полулежал на ступенях, не подавая признаков жизни. Без очков.

– И вам не пришло в голову позвонить в скорую? – спросил Пер, включив свой медицинский тон, после чего наклонился и пощупал у Густава пульс. Сиссель сделала большие глаза и глубже укуталась в каракуль:

– Мы не думали, что…

– В скорую, – фыркнул Уффе.

– Это могло бы очень плохо кончиться, – сказал Пер, уперев руки в бока и посмотрев на Уффе и Сиссель так, как будто те были безответственными родителями.

– Мы просто собирались на одну вечеринку, – жалобно проговорила Сиссель.

Они поставили Густава на ноги. Его веки вздрогнули, он пробормотал что-то нечленораздельное.

– Плохо, если его вырвет в машине, – сказал Пер.

Но тут обошлось – сделав всего несколько шагов, Густав споткнулся, упал вперёд, и хлынувшая из него каскадом рвота попала Мартину на ботинки. Он заметил, что это была только жидкость винного цвета, без остатков пищи.

Сиссель подавила отвращение.

Пер подошёл ближе и вытер Густаву рот носовым платком. Тот по-прежнему что-то мычал, но дал усадить себя на заднее сиденье машины.

– А вы не могли бы заскочить на Редбергсплатсен? – крикнул им вдогонку Уффе.

IV

ЖУРНАЛИСТ: Вы выросли в семидесятые, в годы прорыва так называемой исповедальной прозы. Сейчас популярен автофикшн, беллетризованные мемуары. Что вы думаете об автобиографии как жанре?

МАРТИН БЕРГ: Ставить знак равенства между жизнью писателя и его трудами – это всегда упрощение. О некоторых событиях можно сказать, что они «случились» [жестом показывает кавычки], но текст отличается от реальности. Что бы вы ни делали, между ними всегда будет зазор.

Я думаю, что этот зазор необходим для существования именно того, что и называется литературой. И искусством в целом. Даже если я точно знаю, что хочу написать, до конца мне это не удаётся. Создать идеальный образ мира невозможно. Нельзя быть полностью честным или откровенным, потому что опыт всегда пропускается через фильтр субъективного восприятия. Даже с самыми искренними намерениями я бы не смог написать истинную автобиографию. И это подчас мешает людям – им необходимо одно из двух, либо правда, либо вымысел. Но литература неизбежно обитает в том электрическом поле, которое образуется между ними, и это просто надо признать.

* * *

Летом после первого курса университета они предприняли комбинированный художественно-фестивальный тур в Данию. В планах был сначала Копенгаген, потом «Луизиана», Скаген и, наконец, фестиваль в Роскилле. Мартин хотел увидеть U2, Лунделя и Эббу Грён. Густава больше интересовал сам фестиваль как действие. Они обзавелись двухместной палаткой, но ни один не знал, как её устанавливать. Мартин сидел за рулём родительского «вольво», Густав рядом, он курил, включал радио и подпевал. Периодически просил остановиться на заправке, где покупал свежий выпуск «Афтонбладет», солнечные очки модели «авиатор», пакет луковых чипсов или мороженое («Пиггелин» Мартину, «Корнетто» себе). Периодически сокрушался, что так и не получил права, не сильно, впрочем, по этому поводу огорчаясь.

С парома Густав позвонил своей копенгагенской знакомой и спросил, не смогут ли они переночевать у неё на полу. Он на удивление неплохо говорил по-датски или просто передразнивал, но так, что это не походило на пародию.

– Фредерика – золото, – сказал он. Они стояли у леера. Мартин не спускал взгляда с полоски суши, которая становилась шире и ближе.

– Я думал, ты с ней уже всё решил.

– Почему это?

– Ты же говорил, что спрашивал у знакомой, можно ли нам остаться.

– Ну я имел в виду в принципе.

– М-да.

– Она живёт в каком-то переулке рядом с Центральным вокзалом. – Он порылся в карманах в поисках бумажки с адресом Фредерики Ларсен.

– Вот, держи. А то я потеряю.

– Откуда ты её знаешь?

– Она жила в городе несколько лет назад, у неё был роман с моим знакомым, Закке, ты его знаешь, вы вроде где-то вместе играли. Мне кажется, ты и с ней пересекался, нет? Но Гётеборг не Копенгаген, у Закке была какая-то чёрная полоса, да и отношениями он не сильно дорожил, в общем, Фредди вернулась домой.

Густав вообще не умел читать карты, и его главный метод определения местонахождения заключался в том, чтобы опустить стекло и спросить дорогу у прохожего. Так что нужный адрес они нашли не сразу.

Здание представляло собой памятник ушедшему величию: шесть этажей, светло-серая штукатурка, высокие окна. Входные двери небесно-голубого цвета, несколько бесхозных велосипедов на цепях у водосточной трубы, в списке жильцов у домофона много вычеркнутых и написанных от руки фамилий.

– Фредди, Фредди, – бормотал Густав, нажимая на кнопку. Через несколько секунд зажужжал открывающийся замок, и они пошли вверх по лестнице, пока не увидели женскую фигуру в проёме двери. Она казалась смутно знакомой: тёмные волосы, полосатый свитер и клетчатые брюки, на пальцах серебряные кольца, живые глаза подведены на манер Сюзанны Бреггер [33]. Это она, вспомнил Мартин, та, которая однажды посоветовала ему прочитать Германа Гессе.

– Густав! – воскликнула она с датским произношением, образующимся где-то в глубинах рта, – Гоуусс-та!.. А ты, наверное, Мартин! – Последний гласный выпал. – Март-н. Я о тебе много слышала. Очень рада встрече. – Она взяла его руку обеими руками и улыбнулась. Ослепительная улыбка, Мартин не понимал, чем он её заслужил. Вряд ли он произвёл на неё особенное впечатление, когда они говорили о «Степном волке»? К собственному ужасу, он почувствовал, что смущается и тупит, а когда Фредерика показывала им квартиру, он не понимал и половины её слов. Заметив это, она перешла на более близкий к шведскому вариант родного языка.

– Это кухня. Еду из холодильника можно просто брать, если она там есть… ванная, краны, если что, нужно подкрутить. Это моя комната… – Промелькнули японские фонарики из рисовой бумаги и ширма для одежды из бледно-жёлтого шёлка. – …а это гостиная…

Повсюду вещи и коробки. Комнату, где им предстояло жить, Фредерика использовала для съёмок фильма, в котором сама собиралась выступить и автором сценария, и режиссёром, и оператором.

– Малобюджетное кино, – сообщила она. – Своего рода камерная пьеса, но сквозь фильтр сюрреализма… основное действие происходит в этой комнате. Исполнительница главной роли уехала навестить родителей, так что я всё равно не могу работать. Спальное место, увы, только такое, но зато тут все    улягутся. Рекорд был, кажется, пять человек.

Бо́льшую часть комнаты занимал огромный круглый матрас, который лежал прямо на полу. Окна и потолок были задрапированы красной, лиловой и розовой тканями, что делало комнату прохожей на цирк-шапито.

– И где вы только такое берёте? – сказал Густав. – Позвольте узнать? Эти датчане всегда и во всем впереди.

Фредерика улыбнулась.

– Завтра у меня маленькая премьера. В восемь. А сейчас мне пора на работу. Чувствуйте себя как дома. Вот ключи. – Она протянула Мартину связку и, быстро собравшись, уже через минуту захлопнула за собой дверь.

– Энергичная девушка, – заметил Мартин и, отодвинув драпировку, выглянул в окно. Судя по неоновым вывескам, это был район гостиниц, проституции и скотобоен. Приют для беглецов и плоти. Вильнув велосипедом, Фредерика поймала равновесие и уехала.

– Да, у неё всегда тысяча дел, – сказал Густав, перебирая фигурки, выстроенные в ряд на комоде, одну из них он поставил себе на ладонь. – Не думаю, что она что-нибудь заработает на этом фильме. Ради денег она вкалывает в психиатрической клинике. Однажды даже раздобыла там смирительные рубашки, чтобы сделать видео для одной группы. Но когда солиста одели и перевязали, у него случилась паника, а другие не могли надеть эти рубашки, потому что им надо было играть, так что ничего не вышло.

– Всё равно забавная идея, – сказал Мартин.

– А как-то она записала саундтрек, где сама играла на виолончели, хотя она вообще не умеет играть. Звучало, понятное дело, ужасно. Смесь Psycho и Эббы Грён, на струнных. – Он поставил фигурку на место. – В общем, этот автопробег, трасса, о лакрицах я вообще молчу, лично у меня вызвали дикую жажду, и я просто мечтаю о рюмочке и пиве. Что скажешь?

* * *

Мартин проснулся оттого, что его тряс Густав.

– Доброе утро, пора вставать! – вопил он, имитируя датский. – Кофе готов. Фредерика приготовила его по-турецки. Это вкусно, но с гущей надо поаккуратнее.

– Сколько времени?

– Пробил час Хаммерсхёйя.

– Кого?

– Вильгельма Хаммерсхёйя. В Глиптотеке.

Мартин сел. В голове шумело, драпировки как будто покачивались. Возможно, он ещё не протрезвел.

Вчерашний тёплый и ленивый июльский вечер начался с прогулки в поисках обменного пункта. Главной целью Густава была Христиания и неожиданно – джаз-клуб. Они выпили пива и покурили немного травки, съели свиные сосиски с горчицей, Густав настаивал, что так положено туристам. А в конце оказались в каком-то заведении с тёмными стенами и плотной, поднимающейся до потолка завесой дыма, где действительно играл джаз-квартет во главе с реально чокнутым кларнетистом. А потом были незнакомые улицы, длинные шеренги фонарей, которые, как они надеялись, выведут их куда надо, вынырнувший из мрака доберман, похожий на Цербера. На обратном пути они заблудились и попали на территорию скотобоен.

– Чиооорт! – кричал Густав на этом своём датском. – Мы не можем здесь оставаться! Мы же два поросёнка! Мы рискуем жизнью!

Им как-то удалось найти голубую дверь и квартиру Фредди, где они немедленно рухнули на круглый матрас. Что, возможно, произошло совсем недавно.

– Мне что-то плохо…

– А кому, чёрт возьми, сейчас хорошо, – ответил Густав. Выглядел он таким забулдыгой, что Мартин не удержался от смеха: всклокоченные волосы и перекрученная футболка, которая как будто сопротивлялась, когда он её надевал. Полинявшие длинные кальсоны, не доходившие до щиколоток и обнажавшие тощие, почти прозрачные бледные икры, напоминающие – как показалось полусонному Мартину – спаржу на этих его любимых голландских натюрмортах.

Мартин вытянул вперёд руку, а Густав стащил его с матраса и заставил встать на ноги.

– Кофе сделает своё дело, вот увидишь. Ну, и всегда есть возможность пропустить по маленькой.

– Слушай, никаких маленьких раньше трёх часов больше не будет.

Кухня у Фредди оказалась на удивление удобной. Ни гор посуды, ни свалки старых газет на столе, ни грязных пепельниц, ни забытых в углу кастрюль с остатками бобов, успевших мутировать в новый биологический вид. Всё было явно неновым – у шкафов не хватало пары дверец, кряжистый холодильник сделали ещё в пятидесятых, – но в кухне царили чистота и порядок. На стене над столом висели обрамлённая афиша 16th Chicago Film Festival и графика: небоскрёбы в оранжево-синих тонах. На полке лежал бонг, рядом аккуратными рядами чайники и жестяные банки. Это была кухня взрослого человека. Мартин понял, что неотрывно смотрит на пакет в горошек с двумя венскими булочками. Ему бы никогда не пришло в голову пойти и купить венские булочки двум похмельным шведам, которые, к тому же, на столько лет младше тебя.

– Ну, что я говорил! – воскликнул Густав. – Она – золото. А в холодильнике сосиски и прочее.

Он налил кофе Мартину и анисовую водку себе.

– Ну давай! – И опрокинул рюмку так, как будто это было лекарство.

Глиптотека находилась недалеко, но идти быстро они не могли. Они заприметили её большое красное кирпичное здание с арочными перекрытиями, ещё когда искали дом Фредерики. «Новая глиптотека Карлсберга» – значилось на табличке, и они оценили узаконенную связь между искусством и пивом. У самого слова «глиптотека» был янтарный отзвук девятнадцатого века. Что оно означает, Мартин точно не знал.

– Заметил, какая злая была билетёрша? – спросил он, когда они вошли в зимний сад с его тяжёлым тропическим воздухом.

– Что? Я не обратил внимания. Хочешь навестить мумий? – Густав развернул карту, которую взял у входа. – Или статуи с отбитыми носами? Или пойдём сразу к старику Вильгельму?

– Да, лучше так, – ответил Мартин.

Хаммерсхёй, откуда-то из тумана выплыло то, что он читал, готовясь к поездке. Творил на рубеже столетий. Тихая жизнь, лишённая событий. Женат на ничем не примечательной датчанке, с юности и до конца жизни. Скучная биография: ни сумасбродств Ван Гога, ни страстных любовных историй Пикассо, ни мрака и кошмаров Мунка. Бо́льшая часть его работ – комнаты, настолько пустые, что кажется, будто в них никто не живёт, рассеянный свет и тяжёлая атмосфера. Портреты одетых в чёрное женщин, стоящих спиной к зрителю. Несколько волшебных пейзажей, излучающих романтический золотой свет. Странным образом лучше всего Хаммерсхёйю удавалось передавать настроение на тех картинах, где не было людей.

Густава особенно восхищали интерьеры.

– В них как будто можно войти, да? Ты входишь, и тебе неприятно и странно. Как будто тикают часы, звук высокий и тонкий. А на улице всегда конец зимы, представляешь, такой липкий снег. Ничего никогда не произойдёт.

Мартину на самом деле больше всего понравилось само здание музея. Зимний сад с куполом был очень красивым, равно как и длинные галереи с мозаичными полами и стенами в приглушённо-красных, зелёных и пыльно-золотых тонах. Всюду бесконечные ряды мраморных статуй. Создавалось впечатление, что время остановилось и ты попал в измерение, парящее над повседневностью.

– Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины, – процитировал Мартин. Ницше они в университете не проходили. Всё, что было интересным – Ницше, Кьеркегор, Сартр, – всё это не нравилось преподавателям, как будто это была не настоящая философия, а некая популяризированная версия, обращаться к которой следует в гимназии, а в университете можно снизойти разве что до общего обзора. Вместо них изучают Рассела и Фреге, Поппера и Витгенштейна.

– Да, – согласился Густав, – всё так.

Как и было обещано, Фредерика организовала показ фрагментов своего фильма. Повесила в качестве экрана простыню, разбросала по полу подушки, и к девяти у неё уже собралась толпа датчан. Сама она, с уложенными волосами, в коктейльном платье в черно-красную диагональную полоску, являла собой идеальное сочетание стиля Сьюзи Сью и истинной элегантности. Фредди представила их своим друзьям, и Мартин чувствовал себя на удивление уверенно, хотя все они были старше и он понимал не больше трети из всего, что они говорили.

Фильм показывали в комнате-шапито. В розоватом полумраке. Женщина лет тридцати лежала на круглом матрасе среди подушек. Довольно долго она ничего не делала, только листала газеты, пыталась зажечь и выкурить сигару или с отсутствующим видом пила грог, бокал балансировал на книге, которая лежала рядом с ней на матрасе. Камера не двигалась, и когда в какой-то момент женщина встала, она полностью исчезла из вида, а когда вернулась, в руках у неё появилась пачка печенья. Потом была сцена с диалогом, партнёр сначала находился за кадром и ничего не говорил. Потом он лежал рядом с ней, и на экране застыли их лица крупным планом в профиль. Мартин понимал только обрывки фраз. Реплики разделялись длинными паузами. «Jeg håbede [34], – говорила женщина. – Jeg ventede altid for dig at forstå »[35], – сказал мужчина. Простые царапающие звуки саундтрека. Никакой настоящей музыки.

Потом все хлопали и говорили, что это потрясающе. Фредерика угощала вином, и Мартин оказался на скрипучем диване с каким-то её гётеборгским приятелем, который говорил о синтезаторах, сектах, чёрной магии и собственном опыте употребления дряни. Это был скорее не разговор, а монолог, и Мартин слушал его примерно час с задней мыслью, что когда-нибудь и как-нибудь это пригодится ему для романа. Потом он ушёл на кухню, сказав, что хочет что-нибудь выпить, и столкнулся там с молодым человеком в чёрной водолазке.

– Ты швед? – спросил он.

– Да, – ответил Мартин.

Парень в водолазке представился и спросил, читал ли Мартин Стига Ларссона, которого он сейчас переводит на датский. Ему попалось одно незнакомое выражение, и он хотел бы уточнить. Как же там было… Он щёлкнул пальцами и в нетерпении откинул со лба чёлку, но вспомнить, нет, не смог. Вот так всегда и бывает, когда рядом появляется эксперт, рассмеялся он.

И отчасти чтобы не возвращаться к любителю сект, а отчасти потому что этот Йен был таким приятным – пусть и не всегда понятно говорил, – Мартин задержался на кухне. Оперевшись о кухонную столешницу, они обсуждали попытки Йена переводить и то, как Мартин мучается с романом, который пока представляет собой лишь кипу разрозненных глав, напечатанных на машинке и записанных в тетрадях от руки. Йен прекрасно понимал, насколько это бывает мучительно, он сам уже больше года занимается немного похожей историей, но сейчас его терзают смутные подозрения, что всё это полная чушь. Они подливали друг другу вино и смеялись над одним и тем же. Когда у Мартина закончились сигареты, Йен предложил пойти с ним до ближайшего табачного киоска, а когда они вернулись к Фредди, им казалось, что они знакомы много лет. Но в явно растущем внимании, которое уделял ему Йен, сквозило что-то, что Мартин не мог уловить: Йен кивал с чрезмерным энтузиазмом и стоял очень близко, там, конечно, было тесно, но всё равно так близко можно не подходить. И эти внезапные паузы в разговорах, когда Йен просто улыбался, глядя в пол… Мартин вспомнил, что давно не видел Густава. Надо его найти. Может, он тоже попался в лапы любителя монологов и его нужно спасать – из чистой вежливости Густав мог часами слушать любую ерунду…

Он как раз обдумывал подходящий повод, чтобы уйти, как тут появилась Фредерика и, прошелестев юбкой, встала ровно между ними.

– О, ты познакомился с Мартином, – сказала она Йену, которому пришлось попятиться, уступая ей место. Потом она добавила что-то ещё, чего Мартин не понял, но тон говорил сам за себя. Йен приподнял бровь – слегка удивлённо, но спустя пару секунд удивление сменилось пониманием.

– Не знал, – сказал он по-датски. Фредерика закатила глаза и подлила вина в бокал Мартина. Йен, чей бокал был тоже пуст, вина не получил и выглядел так, словно хотел оправдаться, но, не сказав ни слова, просто покачал головой и ушёл.

– Пусть не прикидывается дураком, – проворчала Фредерика. – Он отлично знает, что делает. – Она сняла туфли и начала массировать пальцы, став на дециметр ниже. Тушь вокруг глаз размазалась, на колготках спустилась петля.

Не зная, что ответить, Мартин предложил ей сигарету.

– Я так рада, – сказала она, – что у Густава есть ты. Вы вдвоём такие классные. Ему повезло.

– Вот как…

– Знаешь, я всегда за него немного волновалась. Я думала, что он натворит всякого. Но иногда так приятно ошибаться, да? – Она стряхнула пепел в мойку. – С тобой, да, такое чувство, что теперь всё хорошо. Просто хорошо, что вы вместе.

Мартин разомлел от вина, слова Фредерики, заглушаемые смехом и гамом, долетали точно издалека.

– Густав очень хороший друг, – произнёс он в конце концов.

Фредерика тут же бросила на него быстрый взгляд:

– Хороший друг? – в её голосе прозвучала внезапная резкость.

– Хороший друг, – повторил Мартин.

– А-а, – она затянулась сигаретой и, прищурившись, посмотрела на него сквозь дым. – Я поняла. Хороший друг.

– Да.

– Хороший друг – это, конечно, тоже радость.

– Да… прости, мне нужно… – и сделав неопределённый жест, Мартин быстро ретировался из кухни.

Густава он нашёл в комнате-шапито, он сидел на краю матраса и сворачивал самокрутку. Звуки вечеринки сюда почти не долетали.

– Чем я заслужил такую честь? – произнёс он. – Я думал, ты всю ночь проговоришь со своим новым сердечным другом.

– С каким?

– С тем блондином-датчанином, с которым ты куда-то ходил.

Мартин плюхнулся рядом. Он так устал, что уснул бы как убитый прямо сейчас.

– Да это Йен. Мы ходили за куревом. Мне кажется, он пытался меня кадрить.

– Мало тебе девичьих орд, которые бегают за тобой в Гётеборге? Если к ним присоединится всё голубое сообщество, то тебе придётся эмигрировать в пустынные края, где ты сможешь обрести немного тишины и покоя.

Мартин шлёпнул его по руке.

– Ай, – вздохнул Густав. – Говори хотя бы, что у тебя уже есть девушка.

– У меня её нет.

– А как же Бритта?

Бритта, Бритта. Бритта с глазами, как у кошки, они познакомились за несколько недель до их датского турне.

– Там ничего серьёзного.

– Вы же договорились встретиться в Роскилле.

– Это можно сделать, и если нет ничего серьёзного.

– Тогда у Шандора ты целый вечер разговаривал только с ней. – Густав закурил и тоже лёг.

– Но все остальные хотели говорить только о том, существует ли поп-арт или его не существует. Что мне оставалось делать? Ты должен написать мне такие карточки с ответами, чтобы я знал, что говорить, если у меня спросят, что я думаю об Энди Уорхоле.

– Да ладно, ты можешь болтать о чём угодно.

– Но если дело касается Уорхола, то тут мой репертуар довольно ограничен.

– Я слышал, как ты говорил об Уорхоле часами.

– И я сказал что-нибудь умное?

– О да. Это были комментарии к сборнику цитат.

Мартин засмеялся и потянулся за сигаретой. Закрыл на миг глаза. Лучше, наверное, уснуть и сбежать от всего.

А завтра будет новый день.

7

Это, видимо, снова была пятница, и когда Санна отвлеклась от корректуры и спросила, какие у него планы на выходные, Мартин пробормотал в ответ что-то про театр. Это была потенциальная правда: он мог бы пойти в театр. Почему нет? Но до того как Санна успела задать следующий неприятный вопрос, зазвонил мобильный, и он, став важным-Мартином-Бергом, кратким жестом в её сторону сообщил: «подожди, сначала я должен решить это».

Один за другим уходили сотрудники. Мартин оставался на рабочем месте и отвечал на письма. Последние солнечные лучи пронизывали комнату и плавили краски большой парижской картины Густава. По-хорошему, ей надо висеть в более просторном помещении – знаменитый реализм проявлялся лишь на расстоянии, – но Мартин любил рассматривать мазки и фактуру. В семь он погасил свет и ушёл.

– Это я.

Ответа нет. «Les initials, les initials, les initials BB», – пела Брижит Бардо за закрытой дверью в комнате Элиса.

На полу лежала школьная сумка сына, содержимое из неё наполовину вывалилось. Записная книжка в кожаном переплёте, несколько механических карандашей. И – вот неожиданность! – зажигалка. Мартин наклонился было посмотреть, что ещё скрыто в недрах сумки, но передумал.

Вместо этого он разулся, пошёл в кухню и начал готовить еду.

Почти закончив нарезать лук, вспомнил, что рецепт был на клочке, вырванном из газеты какое-то время назад. Наверное, он на полке в углу вместе с другими стихийно размножающимися бумагами. Посмотрев, Мартин обнаружил: оценки Элиса за девятый класс (вполне достойные, но не такие блестящие, как у Ракели), вырезанные рецензии, старые счета за электричество, непрочитанный номер «Фактум», последний номер 10-tal, который он тоже не прочёл, весенняя программа Abf [36] (за прошлый год), каталог выпущенных фильмов, два десятка обведены кружочками (он видел три) и – несколько свёрнутых машинописных страниц.

Он вытащил их, нахмурился. Заголовок гласил:

Хага Нюгата, 14:23

Мартин прочитал со случайного места.

Он сидел, глубоко погрузившись в свою книгу, и, видимо, даже не заметил, что она вошла. И заметила ли она его присутствие, подняла ли взгляд, который, он знал это, был туманным и ясно-синим, как небо осенью или море весной, потому что всё её существо, казалось, пребывает где-то в другом месте. Никто не знал, о чём она мечтает и

Он не мог вспомнить, когда он это написал. Должно быть, давно.

Прочёл ещё несколько строк и вернул рукопись в самый низ стопки бумаг. Потом снова вытащил и швырнул себе на письменный стол.

Элис ел быстро и односложно отвечал на все вопросы, с помощью которых Мартин пытался завязать разговор. Потом сын скрылся в своей комнате, откуда раздались первые дрожащие аккорды «Амстердама» Жака Бреля. Через полчаса Элис вышел, облачённый в рубашку с галстуком-бабочкой и твидовые брюки на подтяжках. Он всегда тщательно следил за обувью, расшнуровывал и зашнуровывал, не занашивал до состояния, когда ботинки или туфли теряли форму и разваливались.

– Ты куда?

– На улицу, – ответил Элис.

Мартин рассмеялся. Элис явно не понял почему.

– Есть книга, которая называется… Черстин Торвалль, – начал Мартин, но сын, не ответив, надел куртку. Даже не куртку, а ветровку. Слишком тонкую для раннего апреля.

Мартин услышал собственный голос:

– Ты не хочешь одеться потеплее?

– У меня есть шарф, – ответил Элис.

Мартин простоял у окна ещё какое-то время после того, как спина Элиса в слишком лёгкой куртке скрылась из вида. В голове вдруг возникла строчка из того романа: её взгляд был туманным и ясно-синим.

Надо выбирать либо одно, либо другое. Туманным и ясным одновременно быть нельзя. Густав обычно читал такие куски и просто сыпал превосходными степенями:

– Супер. Я действительно так считаю. Не хватает единственного, ты… тебе нужно это дописать до конца.

Мартин отыскал телефон и снова набрал номер. Прождал не меньше пятнадцати гудков на случай, если Густав, пойманный вдохновением, не мог сразу прервать работу, или потому что только что вышел в туалет. И автоответчика нет. В любой коммуникации не с глазу на глаз Густав был совершенно безнадёжным. Но при встрече всегда так искренне каялся, что на него нельзя было сердиться долго.

Недоверие Густава к развитию техники чисто теоретически заслуживало восхищения, но на практике последствия могли быть весьма печальными. Лазерные диски он отверг задолго до того, как их стали отвергать все. Дома у него стоял телефонный аппарат образца 1987 года, с большими кнопками, который ему нравился, потому что там был достаточно длинный шнур, чтобы прижать трубку к плечу подбородком и продолжать работать. Он так и не обзавёлся компьютером, у него не было ни электронной почты, ни мобильника. Иногда эти факты упоминались в статьях о нём, Мартину казалось, что журналистов они, с одной стороны, восхищают, а с другой – заставляют заподозрить некую патологию (ибо кто же откажется от предлагаемого интернетом сёрфинга на волне вечности?). Ни о каком принципиально враждебном отношении к технике и ко всему новому речь не шла. Густаву просто было неинтересно.

– Но в гугле ты можешь найти всё что угодно, – сказал Мартин.

– А зачем?

– Ну, не знаю. Тебе может понадобиться что-то срочно проверить. Или ты захочешь изучить повадки гусеобразных птиц. Или на тебя внезапно нападёт страстное желание пересмотреть все работы Дантана.

– Тогда я пойду в библиотеку. И, кстати, у меня, кажется, где-то есть каталог выставки Дантана. Я могу посмотреть его. А на гусеобразных птиц мне плевать.

– Это просто пример. Ты мог бы отправлять электронные письма. Поддерживать связь с людьми.

– Но можно же звонить? Или писать?

Впрочем, на бумажные письма он тоже отвечал плохо. Читал и оставлял их на комоде в прихожей, на каминной полке или подоконнике, где было полно посланий, которых постигла та же участь.

Свет в комнате не горел, и улица хорошо просматривалась. Пятна льда и лужи льющегося на землю света фонарей. В парке вязы и каштаны, тёмные колоссы. Светящаяся жёлтым вывеска кафе «Зенит». На весну ни намёка.

Мартин снова нажал имя Густава. Череда безответных сигналов в прошлое. Может, стоит связаться с кем-либо из его стокгольмских друзей? Но вспомнить он смог только Долорес, а её глупо беспокоить без особой нужды. Проще всего, конечно, позвонить его галеристу, но был риск, что тот знает, где Густав, а Мартину не хотелось признаваться в своём неведении. Возможно, Густав просто уехал. Возможно, на какое-нибудь выставочное мероприятие, которое его заставил посетить Кей Джи. Возможно, беспокоиться не о чём.

И всё равно в голове у Мартина вертелся эпизод, случившийся несколько лет назад. Он приехал в Стокгольм по делам, и у него осталось свободное время. Густава он тогда тоже по телефону не поймал, хотя и пытался дозвониться до него не одну неделю, так что просто взял такси и поехал в мастерскую в Сёдере, проскочив в подъезд вслед за злобным мопсом, тащившим за собой женщину в наушниках. Позвонил, но ему не открыли, дверь, впрочем, оказалась не заперта. В пыльном полумраке гостиной Густав лёжа смотрел телевизор с выключенным звуком.

– А, это ты, – сказал он и выглядел при этом не слишком удивлённым.

– Я звонил. Как ты?

– Хорошо.

– Но ты же не отвечаешь.

– Да… – Густав сел и прижал пальцы к векам. Когда он открыл глаза, взгляд у него был мутным.

Мартин собрался сказать Густаву, что тот ужасно выглядит, но стадия, когда такое замечание могло освежить и сподвигнуть на какие-то действия, похоже, миновала; теперь это была просто горькая правда. Грязный свитер The Smiths, кальсоны. Тонкие бледные ноги. Дурной запах. Но больше всего пугало выражение лица – обнулённое, отсутствующее. Словно принадлежащее другому человеку, который просто воспользовался этим лицом.

Что было дальше? Наверное, он уговорил Густава принять душ. Наверное, он действовал напористо, чтобы скрыть свою растерянность. На кровати не было постельного белья, только махровое полотенце на матрасе. Мартин нашёл в шкафах чистые простыни. Перерегистрировал обратный билет и заставил Густава лечь спать. Туалет выглядел как коридор в студенческой общаге воскресным утром. У входной двери кучи неразобранной почты. В мастерской начатый холст, но палитра давно высохла, а тюбики с краской покрылись пылью. В холодильнике ничего, кроме полупустой банки маринованных огурцов, скрюченного тюбика майонеза и пачки сливочного масла. Раковина завалена посудой разной степени загрязнённости. На кухонной столешнице коробки из-под готовой еды. И пустые стаканы. Три бумажных пакета с пустыми бутылками скромно выстроены вдоль стены.

– У тебя был праздник? – спросит он позже, возможно, на следующий день, и Густав вздрогнет от резкости его тона.

Праздник. Именно праздником Густав всегда оправдывал заказ очередной бутылки, поход в ресторан посреди недели или желание выпить шампанского. Опьянение, по Бодлеру, ведьмин круг, всполохи золота в серых скучных буднях.

– Так, – сказала как-то давно Сесилия, – никто не веселится, только потому что ему просто весело.

* * *

Элис давно исчез из поля зрения Мартина, когда в него вдруг попала хорошо знакомая фигура. Длинное пальто и натянутая на уши шапка, но дочь Мартин узнал сразу.

Переходя дорогу, Ракель окинула взглядом обе полосы проезжей части, а потом посмотрела вверх на окна квартиры. Мартин помахал ей рукой прежде, чем понял, что она его не видит; свет в комнате был погашен.

– Я уже подумала, что никого нет дома, – сказал она, переступая порог.

– Ты голодна?

Он разогрел остатки ужина, поинтересовался учёбой (она пожала плечами), спросил, как с рецензией (она зевнула). Поев, тут же надела толстые носки и улеглась под пледом на диване. Читала, как он заметил, не немецкую Ein Jahr? Ein Tag?, а Фрейда.

Мартин открыл пиво и расположился в кресле с рукописью, читать которую ему на самом деле не хотелось. Обстоятельное название намекало на переизбыток писательского усердия. У дебютной книги автора были неплохие отзывы и продажи, его приглашали на телешоу и брали интервью, но его мрачный, растиражированный в газетах, журналах и на афишах пресс-портрет всё время слетал с их выставочного стенда на пол, сколько бы клейкой массы они ни использовали, чтобы его закрепить, и шелест падения предрекал писателю ту же судьбу через несколько лет. Мартин довольно долго относился к нему с осторожным оптимизмом, приглашал на обеды и даже заплатил небольшой аванс. Через три года пришла новая рукопись, по сути, это была та же история, но лишённая прежнего остроумия.

– К сожалению, мы не можем взять это, – сообщил Мартин по телефону и закрыл глаза, когда на другом конце провода стало тихо. Мартин пожалел, что бросил курить. Хотя закурить его не тянуло. Но ему хотелось, чтобы его тянуло закурить.

На сегодняшний вечер у него есть сто пятьдесят страниц A4, и все они, судя по всему, повествуют о бедах и горестях молодого писателя.

– О боги, – пробормотал он, краем глаза отметив, что дочь не обратила внимания на его бормотание.

Микаэль смотрел на серую воду. Твёрдая. Непроницаемая. Поверхность, просто поверхность. Ничего больше не видно. Поверхность. Глубина там, внизу. Он знал это точно – он чувствовал обещание глубины. Но не знал, как туда попасть. Начался дождь. Он поднял воротник плаща, позволив дождю погладить себя по голове. Закрыл свои серые глаза и попытался вспомнить эту цитату…

– Будешь чипсы? – спросил он у дочери.

– Нет, спасибо.

– Ты же не худеешь?

Ракель сдвинула книгу и закатила глаза:

– Нет, я не худею.

– Ты хорошо питаешься? Ты выглядишь слишком худой.

– Я просто не люблю чипсы.

– Ладно. – Когда она сердилась, в уголках рта у неё появлялась особенная линия.

– Ты теперь тоже не будешь есть чипсы? – спросила Ракель.

– Что?

– Ты же не перестанешь есть чипсы, потому что я их не ем?

– А-а, нет.

Он сходил за упаковкой.

…Стриндберга. «Каждый может написать по крайней мере один большой роман – о своей собственной жизни». Или что-то такое. Он слышал это в гимназии. От учительницы шведского. Хорошей учительницы, но он понял это только потом, когда уже было поздно. Но, может быть, он, Микаэль, исключение? Он не знает, как начать, не знает, как закончить… мимо течёт река. Одного цвета с гранитом. Такая же тяжёлая. У него нет вдохновения. Он внезапно развернулся и пошёл назад в город. Он должен сначала выпить, прежде чем…

– Ты останешься на весь вечер?

– Да, – ответила Ракель.

– Никаких вечеринок? Никакого подбрасывания туфель к потолку? Никаких подпольных клубов?

Ракель вытянула руки вверх так, что где-то хрустнули суставы, зевнула и покачала головой:

– Нет, но я скачала пару фильмов. «Энни Холл» и «Разбирая Гарри», можешь выбрать.

– Как ты думаешь, Элис начал курить? – спросил он позже, когда Энни везла Элви домой и тот боялся за свою жизнь.

– Наверняка, – ответила Ракель. Без особой тревоги.

– Он сейчас слушает только Жака Бреля и Сержа Генсбура, – сказал Мартин. – И я заметил немного Ива Монтана.

– Идёт по твоим стопам, – сказала она и взяла пригоршню чипсов. – Такое уже было, сам знаешь.

Вскоре она уснула, укутавшись в плед и свернувшись, как ёжик. Во сне её лицо казалось детским, каким оно было не так уж и давно.

В детстве на вопрос, кем она хочет стать, дочь всегда отвечала «археологом, или профессором, или и тем, и другим». Взрослые воспринимали это как милое умничанье, но Мартин подозревал, что всё серьёзнее некуда. Она всегда была очень любознательным ребёнком. Он не знал, чем интересуются другие дети её возраста, но был вполне уверен, что это не Помпеи (погребённые в 79 году под пеплом и лавой и превратившиеся в жуткий памятник), не Александрийская библиотека (предположительно сгоревшая во время разграбления города какими-то варварами) и не мифологические истории о капризных и помешанных на власти богах и их проделках (об Афине Палладе, которая родилась из головы Зевса в доспехах и с копьём). Потом она переключилась на майя, Древний Египет, вымирающих животных, царскую Россию и путешествия во времени. Она читала исторические романы, непременно толстые и с сомнительными рисунками на обложках. Появлялись вещи с названиями «Королева Солнца» и «Дочь расы», этими кирпичами её, видимо, снабжал «наркодилер» из школьной библиотеки. Она устроила раскопки на прибрежной полоске рядом с домом бабушки и деда и нашла семнадцать бутылочных крышек, несколько матовых стёклышек и нечто, что, как она надеялась, могло быть костью шпоры игуанодона. В голове у Мартина не укладывался сам факт того, что вся эта информация может храниться в детском мозгу. Она могла сказать:

– А ты знал, что сфинкс в Гизе одинок? Обычно сфинксов всегда двое! – И улыбнуться удивительной, мечтательной улыбкой.

Это было в то время, когда Мартин отчаянно хотел дать что-нибудь дочери – всё что угодно, лишь бы это было то, что дал ей он. Задача усложнялась тем, что Ракель ни в чём не нуждалась. Все куклы она отдала Элису и упорно выселяла из своей кровати мягкие игрушки, за исключением довольно потрёпанного старого тюленя. Но при каждом удобном случае она устраивалась на диванчике в кухне и читала, поэтому он дарил ей только книги, что было даже выгодно, поскольку книги не облагались НДС.

И волосы заплетать он ей не мог. Обычно это делала Сесилия. Когда он пытался, косички получались кривые и слабые.

– Я могу сама, – говорила Ракель и делала себе косы, даже не глядя в зеркало.

Мартин снова попробовал позвонить Густаву, хотя уже было начало двенадцатого.

Никто не ответил.

Он продолжил читать.

8

Из кресла у панорамного окна отлично просматривался вход в Университетскую библиотеку. Каждый раз, когда входил новый посетитель, Ракель смотрела краем глаза, но тот, кто на первый взгляд казался похожим на Эммануила Викнера, всегда оказывался кем-то другим. В какой-то момент она заметила сутулого парня с такой же походкой и в такой же дутой замшевой куртке, как у Александра, и, хотя она сразу поняла, что это не он, сердце вернулось к нормальному ритму только через несколько минут. За последние три часа ей удалось написать не больше чем полстраницы эссе по «По ту сторону принципа удовольствия», и дяди точно след простыл.

Она хотела спросить у него насчёт тех картин в сарае. Подпись в углу – СW – могла значить только то, что это автопортреты. Дедушка Ларс, приняв приличную порцию коньяка, любил, конечно, посокрушаться в духе «Сесилии надо было поступать на факультет искусств», но Ракель не помнила, чтобы мама когда-либо рисовала. По всеобщему убеждению, талант она унаследовала от Ларса, хотя Ларса тоже никто не видел рисующим, по крайней мере, на протяжении долгих лет. Ракель, похоже, никак не использовала свою предрасположенность к живописи, а Элис, который действительно хорошо рисовал, был слишком ленив, чтобы чего-то добиться. В детстве и отрочестве Ракель достаточно насмотрелась всевозможных вернисажей, чтобы понять, что это тот редкий случай, когда Ларс Викнер, кажется, прав. Даже с учётом простой техники, эти пять картин из сарая свидетельствовали о силе и эмоциональности, чувстве формы и цвета. Да, написано рукой самоучки, но это было намного выше обычного любительского уровня.

Сосредоточиться на задании было сложно, потому что каждый мог оказаться Эммануилом и потому что на экране мобильного постоянно вспыхивали эсэмэски от Ловисы, которая сидела дома и готовилась к экзамену.

Слушай, что ты об этом думаешь: стоит попытаться полечить моего приятеля от СДВГ (риталином) прямо во время экзамена?

Разумеется, по предписаниям ФАСС [37]

Или это хороший повод для введения более «тяжёлых препаратов»?

P. S. Шучу

Чёрт, засыпаю от скуки

Ты веришь, что я выбираю медицинский, находясь на государственной службе?

Ne quid nimis [38], написала в ответ Ракель и положила телефон в сумку.

На экране компьютера на последнем слове недописанного предложения мигал маркер. Фрейд описывает принуждение к повторению следующими терминами. Ни одной нормальной формулировки. Ракель закрыла компьютер.

Библиотека закроется через несколько часов. Есть шанс, что Эммануил ещё появится. Она, разумеется, могла бы позвонить, но раньше она никогда этого не делала, и к тому же у неё было ощущение, что заводить речь о картинах Сесилии лучше издалека. Фронтальная атака может обернуться чем угодно.

Чтобы потянуть время, она открыла Ein Jahr. Книга больше не выглядела новой, как будто её уже прочли. Но предложения просто кружили на месте, а альтер эго Филипа Франке было таким мрачным, что ей захотелось ему поаплодировать, хотя дошла она всего до двадцать первой страницы. Хватит лежать и отчаиваться, хотелось сказать ему. Что за манера? Это потому что тебя бросила женщина? Что изменится к лучшему, если ты будешь лежать и смотреть в потолок? (Или что он там делал, Ракель точно не запомнила, а искать было лень.) Конкретно – ничего. Ничего не происходит, если человек лежит и смотрит в потолок. Мир стоит на месте. Всходит и заходит солнце. По стенам перемещаются тени. Сквозь почтовую щель иногда падает газета. У соседа гудит водопровод. Но ничего не меняется. Всё остаётся прежним. Ты лежишь там, где лежишь.

Ракель пролистала несколько страниц вперёд, судя по всему, дальше в том же духе. Ну и пусть лежит и страдает, а она пойдёт домой. Медленно, потому что её тело казалось тяжёлым, будто налитым свинцом, она собрала вещи и застегнула пальто на все пуговицы.

Ветер на улице попытался сорвать с неё шарф. У склона стояли нарциссы с закрытыми бутонами. Дойти до Корсвэген – само по себе суровое испытание. Часы показывали половину шестого, слишком рано, чтобы прийти и сразу лечь спать. Надо выдержать хотя бы четыре часа, чтобы это не выглядело слишком жалко. Четыре часа для себя самой, Ракель, ты с этим справишься. Трамвай пришёл через восемь минут. Отлично. Можно убить немного времени, просто сидя на этой скамейке и глядя перед собой.

Если бы ехать нужно было дальше, она могла бы уснуть. Пойманная периферийным зрением, мимо проехала вывеска ПОМНИ О СМЕРТИ.

Четыре часа – это не безумно много. Четыре часа можно выдержать.

На коврике в прихожей кучи нераспечатанных писем. И горы газет. И стопки немытой посуды. Чистой сковородки больше нет, а то можно было бы пожарить яичницу. По идее, она уже должна быть голодной, поэтому она позвонила и заказала еду в тайском ресторане на углу. И поскольку у них не было доставки, она запахнула пальто, спустилась по лестнице вниз, прошла не меньше пятидесяти метров, подождала в наполненном чадом помещении вместе с толпой других людей, которым тоже срочно нужна была пища, преодолела те же пятьдесят метров в обратном направлении, держа в руках пластиковый пакет с горячими коробками, открыла дверь подъезда, весила та не меньше тонны, и снова поднялась по ступеням. И только в прихожей подумала, что могла бы воспользоваться лифтом. Но зачем упрощать, когда можно усложнить, да, Ракель Берг? Зачем выбирать лёгкий путь? Никаких простых решений, только всевозможные ненужные испытания, например, подняться пешком на четвёртый этаж, когда от усталости хочется выть, да? Зачем читать на шведском, когда можно читать на каком-нибудь ещё, лучше на немецком? Зачем довольствоваться освоенными языками, если вечерами по средам можно учить латынь? Может, лучше совсем скрыться от мира и полностью посвятить себя преодолению трудностей? Прекратить отвечать на звонки. А ещё лучше вообще выбросить телефон, чтобы тебя вообще никто никогда не нашёл. Забаррикадироваться дома. Непрочитанных книг тебе хватит на несколько лет. На лекциях в любом случае свободное посещение. Пиши свои эссе о принуждении к повторению и стремлении к смерти, о неизбежном уходе человека в ночь. На кого-нибудь это всегда произведёт впечатление. А выходить из дома, если понадобится, можно после заката. Пройтись по кладбищу. Или найти самый укромный угол в библиотечных катакомбах, куда точно не проникнут дневной свет и жизнь. И читать там свои книги. И писать там свои тексты. Не выходить из своего мавзолея, извлекая максимальную пользу из возможностей, дарованных усыпальницей.

В глубине одного из шкафчиков обнаружилась чистая тарелка. Ну, хоть что-то.

* * *

С полчаса она смотрела сериал, но так и не увлеклась сюжетом, потому что не было сил вникать; вымыла волосы, походила из комнаты в комнату, сгребла в одну кучу всю почту, разобрать которую решила потом, возможно, даже завтра, после чего встала возле кровати на колени и вытащила чемодан.

Истёртая старая кожа в выцветших наклейках – КАИР, АДДИС-АБЕБА, ФРАНКФУРТ, – на самом деле не было никаких причин его прятать. Папа появлялся на Фриггагатан очень редко, да и к тому же он, вероятно, не узнал бы чемодан, в котором Сесилия Викнер перевозила свои вещи из Швеции в Эфиопию в конце шестидесятых. Он долго стоял на чердаке в доме бабушки и деда, пока несколько лет назад Ракель тайком не притащила его сюда. Нашла она его случайно, во время одной из своих подростковых вылазок на чердак.

Тогда в чемодане лежали детские вещи из шестидесятых, аккуратно сложенные, принадлежавшие, очевидно, кому-то из младших детей, а потому не представлявшие никакого интереса. Но на внутренней стороне крышки было написано «СЕСИЛИЯ ВИКНЕР * 1968» печатными буквами детской рукой: пятилетний ребёнок готовился к поездке на другой континент.

Сейчас в чемодане хранились вещи, оставшиеся у Ракель от матери. Ракель открыла замок и начала перебирать содержимое. На самом верху лежало изумрудно-зелёное шёлковое кимоно с узором в виде белых перьев. Подол потрёпанный, на одном из рукавов тёмное пятно величиной с ладонь. Ракель смутно помнила, как мать наклоняется к ней, берёт на руки и она оказывается в облаке прохладного, шепчущего и шелестящего шёлка. Ещё там была футболка с принтом STOCKHOLM MARATHON 1992, столько раз стиранная, что хлопок стал тонким, как бумага; карманное издание «Чёрная кожа, белые маски» [39] без задней обложки и с рассыпающимися страницами, покрытыми карандашными пометками, с птичками на полях; а ещё пара старых шиповок из семидесятых или восьмидесятых.

И тетради в чёрных клеёнчатых обложках, всего одиннадцать штук.

Других бумаг после исчезновения матери Ракель не нашла. На чердаке дома хранились полдюжины коробок, на которых рукой Мартина было написано вещи Сесилии, и Ракель тщательно пересмотрела содержимое каждой. Там были в основном всякие мелочи и одежда. Книги отец оставил на полках квартиры на Юргордсгатан, возможно, потому что было бы сложно перевезти куда-то тысячи томов, или потому что книги были частью общей истории супругов Берг. На дне одной из коробок лежали клеёнчатые тетради.

В надежде понять её Ракель прочла всё, что опубликовала мать. Первый раз в подростковом возрасте, и мало что поняла. Слова – слова с другого края пропасти – обладали особой силой, но ничего не объясняли тринадцатилетней Ракели, которая, закрывшись у себя в комнате, искала значения слов парадигмальный или дискурс с таким чувством, будто она делает что-то запретное. В гимназии Ракель предприняла новый заход – вооружившись эспрессо в кафе «Ява», начинала читать, но прятала книгу всякий раз, когда рядом появлялся кто-нибудь знакомый, а происходило это почти непрерывно. На протяжении нескольких лет она читала одну главу здесь, другую там, загибала страницы, оставляла на них круги от кофейных чашек, читала, когда не спалось, забывала, где остановилась, и начинала сначала; как-то сослалась на один из текстов в школьном сочинении, но передумала за пять минут до конца урока и сдала работу, вычеркнув весь абзац целиком.

Первая книга «Атлантический полёт» была сборником эссе об исторических персонажах, которые так или иначе вызывали у Сесилии восхищение. Их общим знаменателем было бескомпромиссное отношение к жизни и те жертвы, на которые им приходилось из-за этого идти. Эссе, давшее название всему сборнику, посвящалось Амелии Эрхарт, первой женщине-авиатору, перелетевшей Атлантический океан и пропавшей без вести в Тихом океане в 1937-м. Далее Сесилия обращалась к Лу Андреас-Саломе, наиболее известной в качестве музы и друга великих мужчин; пианисту Гленну Гульду, чья эксцентричность порой воспринималась как истинное безумие; философу Людвигу Витгенштейну, чьи дневники Сесилия перевела и писательнице Анаис Нин, она в то время была актуальна благодаря своему знаменитому «Инцесту».

Вторая книга представляла собой переработанную и более лёгкую научно-популярную версию её научной диссертации. Она вышла через полгода после исчезновения Сесилии. С фотографии на обороте обложки смотрела серьёзная женщина с орлиным взглядом, на её лицо падали тени.

Из неопубликованных работ остались, видимо, только эти клеёнчатые тетради. Полностью исписанные всевозможными заметками, часто без дат. Почерк размашистый, с наклоном вправо, много букв, написанных без отрыва, крупные острые прописные. Точки и чёрточки иногда опущены. Чаще всего Сесилия писала параграфами, озаглавливая каждый, это походило на структуру отдельных работ Ницше. Короткие записи о том, что вызывало её интерес: отношение западного мира к Советам, раскрытое в «Рокки-4», теряющийся смысл классического образования в современном обществе, тот факт, что Бах закончил «Страсти по Матфею» до воскресения, когда Иисус мёртв, как любой смертный, и у его учеников нет ни проблеска надежды. Очень редко заметки касались её личной жизни. Иногда встречались имена, номера телефонов и списки дел, в которых вычеркнуто, как правило, было меньше половины. Рефрен – вопросы, которые нужно обсудить с М. Ракель всегда думала, что М. – это Мартин, но, учитывая характер этих «вопросов» – какие типы префиксов используются в определённых немецких или французских понятиях и прочее, – это с тем же успехом мог быть Макс или кто-то ещё. Кое-где встречались слова и выражения, записанные другими знаковыми системами, эфиопским письмом или на классическом греческом, но и в этих случаях почерк был размашист и небрежен. А греческие буквы и вовсе безнадёжны.

И нигде никаких дат, Ракель нашла только одну заметку, напоминающую дневниковую запись и сделанную так неаккуратно, что её с трудом удалось дешифровать. Когда Ракель – ей тогда было четырнадцать – прочла это в первый раз, ей стало противно. Потом она забыла об этом на несколько лет, пока однажды не вернулась домой грустной и пьяной и ей пришла в голову сомнительная идея перечитать записные книжки матери. Текст произвёл тот же эффект – живот свело так же, как при тошноте.

В самолёте: Густав спит, не знаю, как мне высадить его в Ландветтере [40]. Отвратительная кварт. в Камдене. В общ. красивый дом, фрески на лестнице и пр, но омерзительно грязная квартира. Запах старой еды, тела, мочи. Гейнсборо на стене, возможно, хорошая реп. (Густав?) Г. сидел на полу и кричал «нет, нет, без Л нет» снова и снова, но Л., слава богу, не было. Он должен был представлять писателя, лежал, не шевелясь & обкурившись, в кровати, издавал гортанные звуки, как будто угрожая. Г. худой & слабый, рассеянный & злой. Била, чтобы протрезвел. Всю дорогу до такси его рвало.

9

На тарелочках остатки чизкейков и скомканные салфетки, остатки вина разлиты по бокалам, свечи почти догорели. Мартин Берг откинулся на спинку стула, надеясь, что производит впечатление внимательного слушателя, разговор шёл о предстоящем двадцатипятилетии издательства «Берг & Андрен». На самом деле он думал о том, как часто Пер, стоически отказавшийся от добавки декадентского десерта, сейчас спит со своей женой Сандрой, которая в данный момент протирала стёкла очков подолом платья и близоруко смотрела на гостей. Как получилось, что они так долго женаты? Каково это, когда вместе удерживает общая фамилия, ипотека, двое детей и пятнадцать лет? Столько всего происходит, как в пьесе Ибсена, а ты приходишь на ужин и видишь лишь верхушку айсберга.

– На выходных мы хотим устроить небольшой ужин, – сообщил ему Пер за несколько дней до этого. – Если у тебя, конечно, нет других планов.

Да, есть, подумал Мартин, например, сидеть дома и читать посредственные тексты человека, у которого много всякого на сердце, а на голове какая-нибудь дурацкая соломенная шляпа; или ждать возвращения сына, который будет пытаться скрыть, что пьян, и визита дочери, который она нанесёт ему из самаритянского милосердия, чтобы прийти и быстро уснуть на диване. А ещё у него может быть план перечитать все книги Уоллеса, потому что последний раз он это делал несколько лет назад. Или, к примеру, остаться в тренажёрном зале до закрытия и удирать по беговой дорожке от своих средних лет.

– Отличная идея, – ответил Мартин.

Это было сильной стороной Пера – он любил выступать в роли устроителя подобных мероприятий, а Мартин охотно их посещал, но сам подобное затевал редко. В молодости он представлял себе бурные полуночные дискуссии интеллектуалов на его собственной прокуренной кухне: звон тяжёлых кубиков льда, холодные бокалы, Сесилия в кимоно, которое развевается за плечами, в окружении теней и схематично очерченных образов… Джаз на виниле или, ещё лучше, задыхающийся бибоп в исполнении живого трио, что удивительным образом совсем не мешает соседям. Соседи, возможно, тоже здесь, курят косяк в форточку и что-то кричат прохожим, и всё это продолжается по меньшей мере до восхода солнца.

Но когда Мартин приглашал к себе, ему никак не удавалось поймать баланс: знакомыми среди гостей оказывались либо двое, либо все. То же касалось и Сесилии, которую предстоящая роль хозяйки вечеринки превращала в лань, завидевшую приближающийся автомобиль, хотя её мать упражнялась в этой роли всю свою жизнь и играла её с изяществом Глории Свенсон [41]. В тех редких случаях, когда Сесилия устраивала вечеринку, мероприятие быстро выходило за рамки: Густав, к примеру, утверждал, что после того, как они отпраздновали за городом её тридцатилетие, его три дня мучило похмелье, а в ближайших к дому зарослях черники до сих пор можно найти бутылки и банки, эти лаконичные послания будущим археологам.

Среди нынешних гостей Мартин не знал только двоих. На его конце стола нить беседы вилась вокруг автобиографий. Редактор одного журнала говорил о нынешней одержимости правдивыми историями безотносительно их литературной ценности.

– Это люди реальности, – заметил кто-то.

– Просто проявление классового презрения, – добавил кто-то другой.

Мартин наклонился чуть вперёд:

– Если бы люди не любили правдивые истории или, скажем так, истории, которые закамуфлированы под вымысел, но воспринимаются как правда, – произнёс он, – то всем издательствам давным-давно бы сказали «спасибо и до свидания».

– Почему так? – спросил редактор журнала. Общий разговор к этому моменту затих, и все смотрели на Мартина.

В начале, рассказывал он, они несколько лет работали с результатом плюс-минус ноль. Не брали зарплату. Подрабатывали в других местах и искали гранты. Потом случился кризис девяностых (здесь слушатели всегда вздыхали и вспоминали недавний 2008-й), и маленькому издательству наверняка пришёл бы конец, если бы не Лукас Белл, известный на тот момент британский писатель, который по неведомой причине потребовал, чтобы шведский перевод его романа вышел именно в «Берг & Андрен». Возможно, это объяснялось эпатажным противостоянием истеблишменту. Зачем ему «Бонниер» или «Норстедс», когда можно выбрать крошечное издательство в Гётеборге, у которого почти нет денег на рекламу, и заодно рассориться с собственным агентом в Лондоне?

– Да, зачем? – сказал Пер, не первый раз подыгрывая в этом анекдоте.

– Затем что маркетинг – это для покорившихся капитализму приспособленцев, – продолжил Мартин. – Затем, чтобы пойти наперекор. Затем, чтобы тебя считали панком, потому что тогда тебя полюбит толпа, в которой панков нет. Затем, чтобы устроить нечто вроде перформанса и заставить всех подумать об отношениях искусства и коммерции. – Именно так они с Пером тогда и поняли ситуацию, а Пер поначалу вообще думал, что всё это шутка. Потому что в фарватере дебютного романа Белл обзавёлся репутацией enfant terrible и литературной рок-звезды. Под заголовками АРТЮР РЕМБО НАШЕГО ВРЕМЕНИ его портреты появлялись на обложках «Ай-Ди» и «Фэйс», его периодически арестовывали за употребление наркотиков и езду в нетрезвом виде. В романе было достаточно деталей, сопоставимых с жизнью автора, а на вопрос, что именно из описанного в книге он пережил сам, он всегда отвечал с нарочитой уклончивостью. Они никогда не встречались с Беллом лично, потому что всего за день до его приезда на книжную ярмарку у этого подлеца случился передоз и его увезли в клинику в Уэльсе.

Но книга продавалась. (Разрозненные смешки.)

– Я помню, я читал, – сказал кто-то, имеющий отношение к театру. – Как же она называлась… эээ…

– A Season in Hell, – подсказал Пер. – «Одно лето в аду», прямая аллюзия на Рембо.

– Как бы там ни было, потом он состряпал автобиографию, где рассказал, как опомнился и обрёл смысл жизни, – сказал Мартин. – Но её мы издавать не стали. – (Более дружный смех.)

Потом заговорили о газетной отрасли, где всё обстоит ещё хуже, чем в книжной, и дама, оказавшаяся журналисткой, произнесла длинный, в духе греческой трагедии, монолог о том, что газету, подобно Ифигении, принесли в жертву, дабы наполнить оцифрованным ветром паруса и пойти на войну, которая, скорее всего, всё равно закончится поражением.

Мартин почувствовал, как чья-то нога коснулась его ноги. Сначала он не придал этому никакого значения, решив, что это случайность, но игривая нога повторила манёвр. Вычислить, кому она принадлежала, не составило труда – Марии Мальм, которая сидела напротив, опустив ресницы и глядя на дно своего бокала. Он запомнил её имя только из-за яркой аллитерации, а ещё потому что она иногда писала для «Гётеборг постен»[42]. Пророчества о скорбной участи её работодателя она слушала с полным равнодушием. Мартин подался немного вперёд и ещё до того, как задать вопрос, вспомнил, что она что-то пишет.

Ну да, у Марии есть несколько поэтических сборников. Чёрт, подумал плохо разбирающийся в поэзии Мартин. Она что-то рассказывала, а он кивал.

Краем глаза заметил выразительный взгляд Пера и тоже посмотрел в его сторону. Не хватало только, чтобы Пер показал ему кулак с поднятым большим пальцем. В последние годы он играл сваху с энтузиазмом какой-нибудь бездельницы-вдовы из восемнадцатого века.

По молодости Мартин всегда раздражался, если люди завязывали отношения, это означало, что они исчезали с радаров. Потому что у них появлялись дети и пропадали интересы. Потом лет десять он пребывал плюс-минус в одной фазе со всем своим окружением, которое остепенялось, переезжало из полуразрушенного жилья, заканчивало образование, начинало работать, получало зарплату, прекращало покупать самое дешёвое пиво, вообще завязывало с пивом, потому что надо было пережить эту жуть младенчества детей; потом новая машина, лишний вес и постоянное место работы, не то, о котором мечталось, но тоже более или менее, плюс довольно стабильный доход.

Потом, после Сесилии, он какой-то период пребывал в одной фазе с другой, менее многочисленной группой – разведёнными и снова одинокими. Теми, кто неожиданно открывал для себя «Tunnel of Love» Спрингстина, альбом о разводе, который раньше терялся в захватывающем вихре мелодий семидесятых. Детей рядом не было, разведённые снова начали выходить на связь. Ходить в рестораны и сокрушаться, что все вокруг такие молодые, и восклицать, боже, почему у них нет больше возрастного ценза – и с ужасом высчитывать на пальцах, что люди за соседним столиком родились в тот год, когда ты лишился невинности на плюшевом диване на чердаке чьей-то дачи. А дальше – один раз переспать, напиться и всё испортить двухчасовым разговором о бывшем.

Сколько лет это окно обычно не закрывается? Пожалуй, лет пять. А потом что-то происходит. Переход на новый виток, более быстрый. Внезапно покупается дача. Или люди вступают в новый брак – стоя босиком на краю скалы в Бохусе. Дети супруга именуются бонусными, а слова «отчим» и «мачеха» остались только в сказках для обозначения злодеек и злодеев.

Ту черту, за которой одиночество становится аномалией, Мартин уже перешёл. Люди на такое реагируют, и даже пятидесятилетние, которые со всей серьёзностью называют своё положение «незамужняя» или «неженатый», не имеют в виду, что они одиноки, а дают понять, что они одиноки-но-ждут. Но одиночество, которое длится и дальше, вызывает подозрения. Что с человеком не так? Где он ошибся? Почему прекратил поиск? Предполагается, что такой человек обязан зарегистрироваться на сайтах знакомств. Выбрать фото, которое покажет его в лучшем ракурсе, но всё же не будет лгать. Он должен терпеть людей, которые используют в сообщениях смайлы, потому что не способны сформулировать мысли. Договариваться о встречах. Дейтинг, какой отвратительный англицизм. Дальше берётся курс на воскресные обсуждения культурных новостей за кофе, выезды на дачу к морю парами и ту тёплую тяжесть, которую приобретает жизнь от присутствия рядом другого человека.

Мария рассказывала о норвежском поэтическом сборнике, который сейчас переводит. Под тяжёлой пеленой вина его мысли зашевелились лениво, как первобытные животные, но всё же сгруппировались в форму, способную преодолеть сопротивление нервной системы, языка, зубов и губ – и, возможно, произвести впечатление на эту Марию Мальм, чьё аллитерированное имя он уже вспомнил и в связи с парой публикаций, в которых он даже что-то подчёркивал. Он сделал глоток и мельком посмотрел на её ключицу. Подлил вина в её бокал. Задал несколько вопросов. Похвалил её тексты в утренней газете.

– Короче, – проговорил Пер, с явным увлечением наливая кофе в чашку соседки по столу, – ты с ней флиртуешь.

Да, конечно. Разумеется. Давайте называть вещи своими именами. Он флиртует. Возможно, чтобы угодить Перу. Возможно, потому что этого не избежать. Вот они: издатель и писательница. Средних лет. Полжизни или скорее две трети позади. Бог знает, что у неё за плечами. А у меня: Сесилия, жена, исчезнувшая пятнадцать лет назад, странноватая история для всех, кроме меня, Пера и ещё нескольких человек, которые её знали.

Пер ничего не планировал, это было бы чистой паранойей, он не планировал приглашать этого покинутого Мартина на ужин, где будет одна из ста тысяч его знакомых, то есть эта самая Мария – недавно, надо думать, разведённая? – но когда они с Сандрой решили организовать эту встречу, этот ужин для смешанной компании, имеющей отношение к культуре, он вспомнил именно о Марии. Они же оба живут, зарабатывая словами. Он чужими, она собственными. (Подожди, это же что-то знакомое, где это было?) У обоих многоуважаемые книжные шкафы, которые можно сравнивать и обсуждать, хвалить и хвастаться – надо же, ты тоже ждёшь новый перевод «Улисса»! – и если бы не свойственный среднему классу невротический стыд тела, они бы угодили в медвежий капкан и рухнули бы в объятия друг друга прямо тут, под лампочкой, у первого же шкафа, неважно, чей он, его или её, поскольку собрание сочинений Фуко есть у обоих. Но нет, мы ненадолго остановимся, с медвежьим капканом повременим, пойдём к нему в обход. Итак, они случайно решают уйти одновременно. Она:

– Уже темнеет, – и лёгкий кошачий зевок.

Он:

– Пора, пожалуй, и честь знать.

Потом они медленно пройдутся через Васапаркен под шелест деревьев, она возьмёт его под руку своей маленькой ручкой. Сейчас неподходящий момент, дети, Тильде, скажем, и Вильде, пяти и семи лет, на этой неделе живут у неё, но в лоб она об этом не скажет, это было бы слишком прямолинейно, а поэтесса Мария Мальм так действует редко. И они расстанутся, договорившись поужинать как-нибудь на следующей неделе. Она сядет в такси. Он уедет на трамвае. Он проснётся с похмелья и начнёт шаг за шагом вспоминать вчерашний вечер и чувствовать, что он… – да, что? Растерян? Озадачен? На что-то надеется? Он включит кофеварку, откроет газету, где случайно окажется её статья, и он прочтёт её с чувством, как будто сделал что-то неприличное.

Они быстро договорятся о времени и месте, и он забронирует столик в «Торнстрёмсчёк» или в «Фонд». Погладит белую рубашку и причешет волосы, а Элис, на сей раз оставшийся дома, возможно, потому что у него кончились деньги, громко поинтересуется, куда он идёт, этим всё ещё ломающимся голосом. Мартину захочется ответить «на улицу» и хлопнуть дверью, но ему покажется, что шутку Элис не оценит.

– У меня встреча по работе, – ответит он.

Мартин будет стоять перед зеркалом и возиться с галстуком, пока Элис со вздохом не завяжет ему правильный узел.

– Не задерживайся, – скажет сын и подмигнёт, а Мартина так растрогает эта милая шутка, что он не сможет быстро придумать, как ответить. Ему пора – она уже на месте, целует его в щёку, они смотрят меню и заказывают вино. Мария в сдержанном чёрном, жемчужные серёжки, волосы собраны на затылке в пучок. У них «целая вечность, чтобы узнать друг друга». Она рассказывает, как разводилась с Хенриком, называя его «мой бывший муж».

В качестве холодной закуски: тост с тресковой икрой.

Он делится отредактированной версией ухода жены, которую называет Сисси.

– Она просто исчезла? – спрашивает Мария Мальм, делая вилкой вопросительный жест. – И ни разу не дала о себе знать?

Горячее: арктический голец и филе ягнёнка.

Она рассказывает о Тильде и Вильде, которые занимаются капоэйрой и ходят в центр творческого развития. Он рассказывает о Ракели и Элисе, и в середине развёрнутого пассажа о том глубоком интересе, который у Ракели вызывают древние цивилизации, фиксирует, что уже рассказал о сыне и дочери больше, чем следовало; но эту вербальную экскурсию Мария Мальм сворачивает весьма изящно – слегка склоняет голову набок и говорит:

– Вы очень любите своих детей, это видно.

Десерт: крем-брюле, сырная тарелка.

Она рассказывает о своём последнем проекте, поэтическом сборнике о лесе. Он рассказывает об издательстве и новых книгах. Они оприходовали как минимум две бутылки вина за вечер и поняли, что отлично подходят друг другу, писательница и издатель, Мария и Мартин, Мальм & Берг, это очевидно, это удивительно, столько совпадений, они хохочут, её рука касается его руки.

Счёт: пополам.

Они решают продолжить и выпить ещё по бокалу, он помогает ей надеть пальто, он слегка покачивается, что-то кажется им безумно смешным, они выходят на улицу, раннее лето, они идут, не глядя куда, в поисках подходящего бара, целуются по дороге, и проект с Ещё Одним Бокалом становится излишним. Берут такси. Она живёт в доме на Кунгсладугордсгатан, детская обувь, смятый тряпичный коврик на белом дощатом полу в прихожей. Она приносит бокалы и виски, он обнаруживает CD-проигрыватель, но, не загрузив диск, нажимает на play, и раздаются оглушительно громкие голоса смурфиков, проигрыватель быстро выключается, им очень весело, Мария ставит бокал и бутылку на журнальный столик из тика, её просто трясёт от хохота. Мартин находит диск Билли Холидей и, подталкиваемые смехом, они падают друг другу в объятия и целуются, её тёплое тело вибрирует, она берёт его за руку, они идут по лестнице наверх, она расстёгивает его рубашку, он стягивает с неё платье, её дыхание у его уха, его пальцы на её спине. Потом они лежат рядом, для него это впервые за очень долгое время, и он мельком думает, что хорошо бы это случалось чаще.

На следующее утро он просыпается в её постели и смотрит по сторонам, пока она ещё спит. Скошенный потолок, широкая кровать, явно предназначенная для двоих, как и его собственная. Кровать, купленная с мыслью, что на ней много лет будут спать двое, превратилась в одинокий корабль-призрак. Нечто вроде «Летучего голландца» в ночном море, размышляет он, глядя на спящую Марию. На её тонкий нос и проколотые уши.

И дальше: они завтракают, читают вместе газету, на ней пижама, волосы рассыпаны по плечам. Они продолжают встречаться. Ходят на прогулки, случайно забредают на деревянную набережную рядом с Рёда Стен, сидят там и смотрят на лодки и мост и снова рассказывают друг другу о себе. Ходят вместе в театр и кино. Мартин готовит свою самую любимую пасту, а она, усевшись на кухонный стол, пересказывает ему конфликт в редакции газеты. Он знакомится с её детьми, стеснительными, одетыми в полосатые свитера. Он сообщает Ракели и Элису, что «встретил человека», и Мария Мальм приходит к ним домой на нервный ужин. Все довольны. Все кричат «ура!». Особенно Ракель и Элис. Они созданы друг для друга! Все счастливы, конец!

Мария Мальм, не подозревавшая о том будущем, которое только что парило над ней, перебирая возможности времени и пространства, налила себе вина и уже собралась подлить и Мартину, когда он поднял руку и сказал:

– Спасибо, нет. Мне достаточно. Я должен идти.

– Но, Мартин, – начал Пер, – ты же сейчас не уйдёшь…

Мартин прикрыл глаза и кивнул, старательно изображая мудреца:

– Увы. Завтра будет новый день и так далее.

Мария опустила взгляд и закусила губу. «Что она себе навоображала, – подумал Мартин, – что мы тут герои какого-нибудь дурацкого романа Джейн Остин?» – Он поблагодарил и надел пальто.

Апрельский вечер встретил его как старого друга. Примиряющий, тёплый, лучшее время для пробуждения. Мартин прошёл мимо Васаплатсен, чтобы посмотреть, распустилась ли уже сирень или ещё ждёт.

Ждёт.

Углублённый гуманитарный курс 1

I

ЖУРНАЛИСТ: Таким образом, правды из художественной литературы не узнаешь?

МАРТИН БЕРГ: Напротив. Возможно, она именно там. Во-первых: что такое правда? Во-вторых: способен ли человек определить, что является правдой? В-третьих: может ли человек выразить её в словах и передать другому человеку? Если брать чисто бытовой уровень, то тут всё до банального просто. К примеру, правда, что мы с вами сидим здесь, в моем офисе. Правда, что сегодня вторник. Правда, что вы берёте интервью для «Свенск букхандель», я надеюсь?

ЖУРНАЛИСТ: О да…

МАРТТН БЕРГ: Правда, что река за окном называется Гёта эльв. Правда, что третий, девятый и одиннадцатый маршруты идут через Йернторгет. И так далее. Но как только мы покидаем физические факты и пытаемся проникнуть в то, что мы, наверное, можем назвать правдой человека, всё сразу становится намного сложнее.

* * *

Когда он увидел её в первый раз. Снова и снова он пытался описать эту сцену – ресторан в Васастадене, голубой бархат сигаретного дыма, шум и голоса на фоне скрежета Дилана – и снова и снова отступал. И всё же видел очень чётко. Свет от барной стойки падал ей на лицо. Бледные пальцы разминали сигарету. Складки куртки на плечах, закатанные рукава. И взгляд вдаль, сфокусированный на том, что никто, кроме неё, не видит.

Это случилось в конце третьего курса университета. Четверг, а до него череда долгих дней, обязывавших читать книги, которые не вызывали у него никакого интереса, картонные бутерброды на обед, ледяной ветер, библиотека, где всегда холодно, серое небо, вечная нехватка денег, безвкусное пиво и спагетти на ужин. Мартин тогда вдруг остро почувствовал отчаяние от одной мысли, что сейчас он пойдёт домой и ляжет спать, а безликий день, из которых состояла его жизнь, закончится, и с ним снова не произойдёт ничего важного. До стипендии оставалась неделя, и когда позвонил Густав и предложил пойти куда-нибудь выпить пива, Мартин отреагировал стойко:

– Не могу, я полный банкрот.

Кроме того, на него издевательски смотрела пустая тетрадь, лежавшая на столе рядом со сборником текстов Фреге и Рассела. На обложке он написал тушью КУРСОВАЯ РАБОТА, но дальше этого пока не продвинулся.

Написание эссе у студентов старших курсов сопровождалось сложными и изощрёнными муками творчества. Мартин наблюдал за всем этим в читальном зале, видел, как они таскают из запасников огромные стопки неизвестных книг. С некоторой завистью слушал их рассказы о научных руководителях и специальных семинарах и нетерпеливо ждал. Но сейчас в необходимости за ограниченный срок написать двадцать страниц на тему, которую ты толком не понимаешь, не осталось ничего привлекательного. На самом деле он хотел писать о Сартре, но руководитель, которого ему назначили, критически прищурился и начал протирать стёкла очков, явно пытаясь скрыть тот факт, что непонятное увлечение студентов экзистенциализмом у него лично вызывает крайнее раздражение, которое он пытается сдерживать. И Мартин услышал собственный голос:

– …Или, может быть, что-то по Витгенштейну?

После чего доцент Баклунд водрузил на нос очки и с довольным видом откинулся на спинку кресла. Университетские преподаватели, как заметил Мартин, напоминали пожилых родственников. С отцом, хочешь или нет, но надо обсуждать яхты и кризис социал-демократии, а с тётей Мод – её друзей. Точно так же приходилось идти навстречу университетским преподавателям и выбирать интересные им области. Епархией Баклунда была аналитическая философия; к континентальной школе он относился как к заблуждениям менее просвещённых. Настаивать не имело смысла.

В общем, Мартину следовало остаться дома, читать учебник логики и оживлять своё существование исключительно «Логико-философским трактатом »[43].

– Жить не по средствам значит жить ниже собственного достоинства, – заявил в трубку Густав. – Можешь одолжить у меня. Мне бабушка заслала бабок.

Вопрос, что лучше – заняться Фраге или слегка влезть в долги.

Когда Густав появился, Мартин успел выкурить две сигареты, поприветствовать троих знакомых и выбрать стратегически верную траекторию, чтобы обойти фонтан, избежав встречи с одной старой подругой. Густав шёл с прямой спиной, пружинистой походкой, военная куртка нараспашку, хотя на дворе стоял февраль.

– Я же не опоздал?

– Нет, что ты.

– Уффе сидит у тайцев.

– Ты не сказал, что Уффе тоже будет.

– Перестань. – Положив руку ему на плечо, Густав повёл Мартина за собой в Хагу. – Он там держит столик и всё прочее. Ну и погодка, чувствуешь? Скоро весна. – Он улыбнулся небу и подбросил вверх фуражку.

За последний месяц настроение Густава прыгало туда-сюда. Началось всё с того, что Мартин предложил пойти и сделать анализ на ВИЧ, просто чтобы быть уверенными. Густав покачал головой. Читать газеты он отказывался. Если кто-то упоминал, что в Стокгольме у одного знакомого его знакомого подтвердился диагноз, Густав вставал и выходил из комнаты. В этом чувствовалось некоторое преувеличение.

– Наверняка это не страшно, – заявил Мартин с уверенностью, свойственной тем, кто хочет прежде всего убедить себя. Ему казалось, он достаточно хорошо предохранялся и раньше, главным образом, потому что не хотел оказаться участником разговора, когда кто-нибудь, откашлявшись, объявит ему, что он станет папой. Завести ребёнка само по себе было плохой идеей, не говоря уж о ребёнке от какой-нибудь безумной девицы, вроде той, с игуаной, с которой он познакомился в «Спрэнгкуллене»… его передёрнуло.

– Об этом надо знать? – спросил Густав.

– Лучше знать, чем не знать и гадать.

– Это же то же самое, что знать, что тебя казнят.

– Женщины рожают верхом на могиле, мгновение сверкает день, потом снова ночь [44], – процитировал Мартин.

– Пер Лагерквист в этом ни хрена не понимал.

– Это Беккет.

– А-а, а я подумал, «Тоска, тоска моё наследство».

– Это очень далеко, – возразил Мартин.

В конце концов Густав дал себя уговорить. Пока они ждали, он без умолку говорил о том, как боится уколов, и порвал талончик на мелкие клочки. Он был уверен, что потеряет сознание. Повторял, что они не попадут в вену. И будут прокалывать её снова и снова.

– Тогда тебе лучше под наркозом, – сказал Мартин.

Когда они уходили из клиники, Густава вырвало в мусорную корзину.

За две недели ожидания они ходили в бары практически ежедневно. Когда Густав напивался, он либо засыпал, либо начинал говорить о смерти. Смерть, утверждал он, это его судьба. У него в роду было полно людей, которые откинулись слишком рано. У дяди было больное сердце, и он умер во сне, в тридцать пять. Двоюродная бабушка умерла от рака. И родная тётя тоже. Дед по матери умудрился утонуть в совершенно спокойном море.

– Смерть в любом случае – это судьба каждого, – заметил Мартин, но Густав лишь печально на него посмотрел.

До получения результатов Мартин учился, насколько это позволяло постоянное похмелье. Ответ был, разумеется, отрицательным. Густав от радости потерял сон. Он нарисовал картину, изображавшую мать и дитя, и назвал её «Слава жизни». Угощал булочками. Настоял, чтобы они пошли к памятнику жене моряка любоваться морем, и они пошли туда с красными от холода и ветра носами.

Столик в «Тай-Шанхай» заняли другие, и даже свой стул Уффе с кислой миной отдал первокурснику Валанда.

– Пойдём отсюда, – сказал он, сдержанно кивнув Мартину, пока тот закуривал сигарету. Всю дорогу через Хагу и половину пути по Васагатан Уффе разглагольствовал о каком-то преподавателе, который ничего не понимает и которого нужно снять с должности. Мартин подавил зевок.

– А давайте сюда, – сказал Густав перед дверью заведения, куда они обычно не ходили.

– Это что ещё за кабак? – спросил Уффе.

Они заказали пиво и расположились за единственным свободным столиком. Мартин сел спиной к стене и лицом к бару.

И она оказалась прямо у него перед глазами.

Она сидела с наполовину выпитым бокалом пива, поставив локти на стойку и держа в руке сигарету. Тонкие, покрытые веснушками руки выглядывали из закатанных рукавов слишком большой куртки. Волосы «тёмный блонд» длинными локонами рассыпаны на спине и плечах. В глазах напряжённое внимание. Несмотря на то, что вокруг было накурено и шумно, казалось, что вокруг неё сфера покоя.

Сначала он решил, что она кого-то ждёт. Возможно, мужчину. Он старше. В твидовом пиджаке и очках в черепаховой оправе, возможно, пишет диссертацию о влиянии кубизма на какого-нибудь малоизвестного немецкого художника. Или подругу, которая появится в любой момент и расскажет анекдот, и девушка в куртке не по размеру засмеётся, и магия исчезнет. Но никто к ней так и не пришёл. Она сидела одна и пила пиво. Потушила сигарету и начала разминать следующую. И ровно когда он решил подойти и что-нибудь ей сказать, она положила на стойку купюру, быстро улыбнулась бармену и исчезла.

Прошло не больше десяти минут. И всё равно помещение стало пустым и лишённым смысла. Мартин заметил, что неотрывно смотрит на дверь, только когда Густав предложил принять на грудь ещё по одной «подводной лодке» [45].

* * *

За несколько месяцев до этого он расстался с Бриттой, финал был затяжным и по-вагнеровски величественным. Бритта-сопрано отказывалась покидать свет рампы. Мартин-подневольный-тенор беспомощно поглядывал на занавес. Весь сюжет без проблем уместился в двух актах и не требовал особой оркестровки.

Первый акт был разыгран осенью и зимой второго курса университета. Она рассказывала Мартину… (да, а что она тогда, кстати, рассказывала?). Он ей рассказывал об экзистенциализме и, жестикулируя, объяснял, что именно Сартр подразумевал под дурной верой.

– Шведский перевод неточен. На французском это mauvais foi, что скорее означает «фальшивая» или «плохая» вера.

– Вот как, – отвечала Бритта. – Ну да…

Она смотрела на него этими её мечтательными глазами, и он чувствовал себя как никогда проницательным и умным.

Во втором акте наступило лето, и Мартин начал раздражаться. Его раздражало то, как она всё время поправляет причёску. Её небрежность или, вернее, безразличие к неопрятности и пофигизм, который она пыталась скрыть под очаровательной рассеянностью – только что может скрыть неглиже? Раздражал пустой взгляд, с каким она слушала его философские речи (да и слушала ли вообще?). Цоканье и прочие звуки, которые издавала, когда ей что-то нравилось. То, что она всё время грызла ногти. И занималась аэробикой перед телевизором, одетая в розовую лайкру и гетры.

Наступила осень. Угадывать Бритту в толпе стало одновременно сложнее и проще. Он заметил, что не испытывает больше никаких чувств, когда на неё смотрит. Он понял, что ошибся. Бритта – это не она. При беглом и искажённом взгляде она могла в неё превратиться, если сощуриться и если вокруг не очень светло. Бритту можно было принять за кого-то другого (она хотела стать актрисой), но она не, просто не, то есть, как сказать… ну, и так далее.

Примерно половину времени, когда он был с Бриттой, он думал о том, каково ему будет без Бритты. Сначала чисто гипотетически, потому что сначала с ней во многих смыслах было намного легче, чем без неё. Потом более конкретно. Но всякий раз, когда ему хотелось порвать отношения, что-то этому мешало. Она так восхитительно смеялась, когда разговаривала с другими, мужчины всегда смотрели ей вслед. А он обнимал её за талию и притягивал к себе, и ему было приятно. Приятно иметь на это право.

Поначалу было так легко поехать к ней домой, когда вечеринка затягивалась, Густав медленно моргал, сидя с виски прямо под динамиком, Уффе пытался склеить какую-нибудь девушку, в третий раз рассказывая одну и ту же историю, а Сиссель всхлипывала, забившись в угол. Сам же он мог застрять в кухне с каким-нибудь старым коммунякой-пролетарием, который безостановочно рассказывал о том, как когда-то работал на верфи Арендальсварвет, и пытался всучить Мартину какие-то листовки. В такой ситуации он линял к Бритте, что было хорошим оправданием. Он прыгал в трамвай, который шёл в восточные районы, если трамваи ещё ходили. Окна её квартиры на Данскавэген не горели, но он знал, что она только что вернулась с работы после смены в «Чэлларкруген», лежала, тёплая и мягкая, в кровати и что-то бубнила себе под нос.

Там было приятно просыпаться. Принимать душ, не рискуя столкнуться с каким-нибудь сердитым коммунистическим дружбаном Андерса, заглянувшим, чтобы перекантоваться у него на диване. Бритта вставала рано и готовила потрясающие завтраки и даже не забывала купить ему газету. В такое утро он завтракал с ней на балконе и вспоминал, как его тошнило, неудачный секс, заплёванную снюсом и заваленную пивными банками раковину, вонючую пепельницу, и представлял Густава, который скоро проснётся на незнакомом диване с затёкшей шеей и недоуменно уставится на ту чёртову четверокурсницу, а она спросит у него, что он делает в её мастерской.

Но в какие-то моменты его охватывал зуд и желание что-то поменять, но он же обещал Бритте, что встретится с её друзьями и будет макать кусочки хлеба в растопленный сыр. А ещё периодически случались и вечера формата недовольная-подруга-отказывается-объяснять-что-её-тревожит, и это был реально унылый фарс.

– Ты ещё слишком молодой, – сказал Густав.

– Молодой для чего?

– Чтобы быть связанным.

– Но я пока не связан.

– Как ты называешь то, что у тебя с Бриттой?

– Мы встречаемся. Но это не те отношения, которые навсегда.

– То есть ты думаешь, что в будущем ты с ней расстанешься.

– Я не знаю.

– Помнится, ты говорил, что если ввязываться в любовные отношения, то только в такие, которые навсегда, даже если это станет смертным приговором.

Когда Густав пересекался с Бриттой, он проявлял типичную для Густава вежливость. Спрашивал у Бритты, как самочувствие, как работа, чем она занималась сегодня, в выходные или на прошлой неделе, что она думает об этом и о том. А Бритта отвечала с типичным для Бритты азартным простодушием, то есть говорила обо всём подряд, открывала «скобки» и тут же теряла в них главную мысль, вспоминала какую-нибудь длинную и невнятную, но обещающую весёлый конец историю, которая случилась с их соседом, когда она была маленькой. А Мартин сидел между ними и переводил взгляд с Густава на Бритту и с Бритты на Густава, как будто следил за теннисным матчем между двумя посредственными юниорами. Никаких кручёных подач – игра удавалась, только если мяч летел долго и предсказуемо.

Все предыдущие романы Мартина заканчивались довольно быстро, но нынешний, с Бриттой, всё длился и длился. Возможно, из-за этой его простоты. Им было довольно весело вместе. Довольно, довольно. Это слово для смерти и тоски – занёс он в записную книжку.

Как-то субботним утром в ноябре они сидели у него на кухне. Бритта хлебала из миски молоко с хлопьями. Мартин ел питу и пил растворимый кофе.

– Мне кажется, так продолжаться больше не может, – сказала Бритта.

– Что ты имеешь в виду?

– Наши отношения. Такое ощущение, что тебе они совсем не нужны. Так больше нельзя.

– Ты права, – ответил Мартин и немедленно понял, что эта фраза может иметь два противоположных толкования. (Коварное свойство языка, интересно, Витгенштейн что-нибудь об этом писал?) Он проглотил большой кусок питы и запил его кофе.

– Я думаю, нам не надо больше встречаться.

Бритта посмотрела на него долгим взглядом – дирижёр, так сказать, поднял палочку перед исполнением финальной арии.

Они закрылись в комнате Мартина, потому что Андерс проснулся и начал ходить по квартире. Бритта сидела на краю кровати, красивые глаза подёрнула пелена слез. Мартин стоял у окна, скрестив руки на груди. Она сделал глубокий вдох и прижала руки к сердцу:

– Мартин, мы не можем просто выбросить всё это – выбросить, как будто это ничего не значит. Ты веришь в судьбу?

– В чисто метафизическом смысле нет, не верю. Мне кажется, люди часто употребляют понятие судьбы, как писал Сартр…

– А я говорю, что мы в любом случае должны быть вместе.

– Но ты же сказала, что так продолжаться больше не может? А как бы тебе хотелось, я…

– Я имела в виду только… – Она начала плакать. Ему надо было сесть рядом, положить руку ей на плечо, прошептать что-то утешительное, и всхлипывания бы затихли, они бы поцеловались, и всё встало бы на свои места, как будто этого разговора и не было.

Мартин не сдвинулся с места. Бритта рыдала.

– Дело в том, что я не вполне разделяю эти твои представления о Тристане и Изольде и той роли, которую один из нас должен играть в жизни другого.

– Что ты имеешь в виду?

– Бритта, тебе двадцать один год.

– И что с того? А тебе двадцать два! – резко ответила она.

– Я хочу сказать только, что… хочу сказать, что будут… э-э-э… другие… лучше, чем я…

– К чему ты клонишь?

Только ближе к вечеру ему удалось заставить её уйти. На самом деле Мартин не был уверен, кто кого бросил. Он сел на пол рядом с проигрывателем. Прелюдия к «Тристану и Изольде» звучала снова и снова – он купил диск на блошином рынке после того, как Густав ходил на означенную оперу с матерью, – и её звуки смешивались с голосом Эббы Грён, доносившимся из соседней комнаты.

«Я хочу чувствовать плоть и не хочу быть таким, каким ты меня видишь», хрипел Тострём [46]. Мартин налил себе красного вина из бутылки, которую стащил на кухне. Закрыл глаза, откинул голову назад и, уперев её в стену, попытался найти определение для чувства, которое его наполняло. Оно было подозрительно похоже на облегчение.

– Я почти не сомневался, что всё так и будет, – сказал Густав.

– Но почему ты ничего не говорил? – спросил Мартин.

– Ты бы стал слушать?

– Нельзя говорить такое людям, которые считают, что они влюблены, ты же это понимаешь.

Потом несколько месяцев Мартин жил тихо, что воспринималось окружающими как муки расставания. Пер клал руку ему на плечо и смотрел с выражением я-знаю-что-ты-сейчас-чувствуешь. Густав пытался вытащить его в «Спрэнгкуллен», упоминал названия групп, слушать которые Мартин не хотел, и делал вид, что обижается, когда Мартин рано уходил домой.

Мартин три раза прочёл «Философские исследования» и написал пятнадцать страниц в виде отдельных параграфов, что ему показалось весьма удачной формой. («Нечто вроде кавера самого Витгенштейна», говорил он явно впечатлённым однокурсникам.) Его больше не передёргивало от телефонных звонков, он дал себе обещание написать хотя бы два рассказа и почти его выполнил. Один об обречённом романе между молодым писателем и столь же молодой актрисой, этим текстом он оставался особенно доволен.

А потом потянулась долгая череда дней, напоминавшая степь, где нет ничего, кроме ветра. День проходил и забывался, и при мысли, что ему ничего не запомнилось, у Мартина начинался зуд, не в силах усидеть на месте, он начинал ходить кругами по комнате или городу.

* * *

После того случая в ресторане он всё время мысленно возвращался к той девушке в куртке у барной стойки. Он сделал её главной героиней рассказа, но не мог придумать, как развивать сюжет дальше, и незаконченный вариант в конце концов затерялся среди других бумаг на его письменном столе.

II

ЖУРНАЛИСТ: Каким образом литература помогает в… назовём это…

МАРТИН БЕРГ: Поисках правды?

* * *

Каждый год в Университетской библиотеке появлялись новые студенты, которые нарушали порядок. Молодые, эпатажно одетые, они перемещались стаями, потому что в одиночестве гулять по саванне боялись. Перешёптывались в читальном зале, не замечая неодобрительных взглядов. Устраивали птичьи базары в коридорах, прижимая к груди стопки учебников. Первые тёплые осенние недели проводили на газонах во дворе, как будто пришли на фестиваль, а не поступили на первый курс. Мартин не вполне понимал, куда все они деваются весной – возможно, перекочёвывают в заведения с кирпичными стенами, где продают дешёвое пиво, и сидят там, треща библейскими цитатами и подчёркивая случайные строчки в какой-нибудь поэтической антологии.

Заметив его в библиотеке, они переминались с ноги на ногу и отводили глаза, если он на них смотрел. Но Мартин чувствовал их взгляды затылком. Он был старшим, опытным, он писал научную работу. Наклонившись вперёд под бременем рюкзака, он шествовал по читальному залу. Выкладывал на стол тетради и книги, даже не пытаясь делать это тихо. Снимал пальто, но оставлял шарф, внутри было холодно. Может, стоит обзавестись перчатками без пальцев. Наливал в чашку кофе – сосед завистливо косился на термос, – и наступал момент, когда надо было открыть одну из книг.

Когда Мартин начинал изучать философию, он думал, что это будет более основательное и глубокое образование. Философия восполнит все те пробелы, которые он постоянно ощущал, но определить не мог. В действительности же перед ним всё время открывались новые области, в которых он мало что понимал. И вместо того, чтобы чувствовать себя просвещённым, он чувствовал себя дураком, сначала потому что не сразу понимал, что они, собственно, изучают. А потом – потому что не знал, как использовать свои знания в разговоре с другими. Несколько раз он невольно начинал слово в слово повторять то, что слышал на лекциях. Ни связей, ни опорных точек в массиве собственных знаний он не чувствовал. Что толку понимать этику Канта, если ты нигде не можешь её применить. Сюда, конечно, можно привязать какого-нибудь другого философа, но в этом случае ты оказывался в душном замкнутом круге, в котором один икс всегда делегируется другому иксу. А ему-то что делать с этим иксом? (В закалённом прошлогодним курсом логики мозгу кстати и некстати появлялись всякие нехорошие варианты.) Возможно, икс будет в помощь, если ты посвятишь себя исключительно этому иксу, но икс довольно бесполезен, если тебя интересует реальность.

В воображении Мартина тут же раздавалось возражение какого-нибудь однокурсника: «А разве мы можем быть уверены, что “реальность” существует?»

Он проучился пять семестров, но ему всё равно казалось, что чего-то по-прежнему недостаёт. Возможно, дело было в классовой принадлежности. Он задумался об этом после того, как пять часов проговорил с одним студентом-социологом на затянувшейся вечеринке, пока остальные курили травку или обнимались в соседней комнате. (Это было уже под занавес Бритта-оперетты, и ехать к ней ему уже не очень хотелось. Что служило оправданием социологу, неизвестно, возможно, его попросту действительно интересовала социология.) Нельзя не заметить, что все, у кого эта принадлежность была, что бы это ни значило, часто оказывались выходцами из академических семей или верхушки среднего класса. Но странно, что быть образованным представителем рабочего класса было тоже хорошо, первым из семьи поступить в университет и так далее. А семейство Берг застряло где-то посередине. По признакам – трудолюбивый средний класс (вилла, яхта), но Мартин всё равно не чувствовал себя здесь своим. Академическая традиция его не поддерживала, но опереться на крепкий рабочий класс он тоже не мог.

В окна бил ледяной ветер и грохот экскаватора. Философский особняк наконец снесли, для гуманитарных факультетов возводится новый корпус. Мартин старался не замечать шум стройплощадки. Он со вздохом раскрыл «Трактат». А ведь нужно ещё выбрать дисциплины для следующего семестра.

Март – снежные сугробы и горы гравия. У Андерса появилась девушка, угрюмая синдикалистка с косой чёлкой. Когда Мартин находился в гостиной, с ними приходилось как-то коммуницировать. Бо́льшую часть времени он проводил в своей комнате. На полу валялись нераспечатанные книги и газеты. Пустые кофейные чашки, скомканные носовые платки – следы борьбы с упорной простудой, вперемежку со старыми носками и грязными футболками. Ему надо постирать вещи. Ему надо встать и ответить на телефонный звонок. Много чего ему надо сделать. Но он лежал скрючившись в одежде под одеялом и читал, периодически проваливаясь в дремоту. Вечером вставал, чтобы приготовить еду: яичницу с беконом или спагетти с маслом и кетчупом. И Андерс что-то помалкивал насчёт горы грязной посуды, растущей возле раковины.

Заводить новые отношения Мартин даже не пытался. Идти с кем-то домой, вовлекаться во все последующие действия с обменом телефонами, периодическими походами в кино и так далее – всё это казалось ему бесцветным. Он как будто впервые задумался: чем, собственно, вся эта охота должна заканчиваться. Ведь конечной целью не может быть решительное совокупление на скрипучем матрасе с человеком, который тебя немного раздражает, в квартире, довольно, кстати, просторной, но где тебя внезапно охватывает клаустрофобия, пока ты наконец не забудешь и о себе самом, и о том, что тебя окружает, на несколько райских мгновений?

Он пробовал напиваться до беспамятства. Ходил на вечеринки. Закрылся ото всех на целую неделю и провёл её, как крот, в кровати с книгами, рассчитывая, что к выходным появится нечто вроде абстиненции и он захочет куда-нибудь пойти. Ничего не помогало. Каждый день звонил Густав, рассказывал о всякой всячине, и в конце концов явился на Каптенсгатан, чтобы вытолкать Мартина в кабак.

– Но у меня нет сил.

– Давай, надевай свитер.

– Я не могу надеть это.

– Почему? Нормальный свитер.

– Куда мы пойдём?

– Я думал в «Спрангис».

– Я потерял членскую карточку.

– Вон она, – Густав протянул ему чёртову бумажку, материализовавшуюся на письменном столе. Тяжёлыми движениями Мартин натянул на себя свитер.

В клубе он старался вести себя незаметно и ждал, когда музыканты начнут играть. Густав болтал про какое-то новое место, куда они могут пойти потом, но тут появилась Лотта, дома у которой Мартин несколько раз бывал, и Густав тактично удалился. Лотта, казалось, была искренне рада встрече, но при мысли о ещё одной ночи в квартире, которую она снимала нелегально в Хаге, он почувствовал… да, что же он почувствовал?

– Скуку, думаю, – сказал Мартин через десять минут, когда ему удалось сбежать от Лотты к Густаву. Он попытался найти философическое объяснение нежеланию идти к Лотте, но тут, к счастью, началось соло кларнета, и всё вокруг засвистело, загремело, загудело и загрохотало.

– Хм, – проговорил Густав, который почему-то не проявлял к теме особого интереса.

– Я хочу сказать, что дело не в ней. Она красивая. Но ты как бы всё время едешь по одним и тем же рельсам. Приходишь сюда или ещё куда-нибудь, но одна и та же история повторяется снова и снова. Ничего не происходит. Ничего нового. Ты топчешься на месте. Понимаешь? Как бы там ни было. Вся эта история с Бриттой. Я должен был сразу понять. Я должен был увидеть. Ты понимал, что будет дальше? – Мартин жестом попросил ещё два пива.

– Не знаю. Вы же уже были как семейная пара.

– Как это?

– Например: ты приходишь выпить пива, и тут появляется Бритта. Что происходит? Ей не нравится, когда ты говоришь о тех, кого она не знает. Но просто сидеть и молчать тоже нельзя, потому что тогда ты скучный. А потом обязательно происходит какая-нибудь драма, ну, например, ты слишком пристально посмотрел на другую девушку – причём критика может быть вполне оправданной. – Густав прикрыл рот рукой, пряча лёгкую отрыжку. – А потом снип-снап-снурре – и бал окончен. Я уж не говорю о тех вечерах, когда вы сидите дома и пялитесь в телевизор.

– Именно этого я и не хочу больше. Рутины. Скуки. Чувства, что ты… – Он сделал размашистый жест и чуть не сбил котелок с головы парня в рубашке и клетчатом галстуке. – …привязан.

– Но ты же не жаловался, – сказал Густав. – Ты сидел и наслаждался «Далласом» под сырные шарики.

– Я этого не делал.

– Я же видел, – ответил Густав.

– Как ты мог видеть, что я сижу перед телевизором и ем сырные шарики, если тебя там не было?

– Это фигура речи.

– Это не фигура речи.

На лице Густава промелькнуло заговорщицкое выражение, и они пошли в туалет, где выпили из горлышка виски, который Густав принёс в карманной фляжке, доставшейся ему от деда по матери, хотя иногда он утверждал, что раньше эта фляжка принадлежала солдату Французского иностранного легиона.

Лотта ушла с кларнетистом.

* * *

Через несколько дней Мартин заставил себя зайти в «Мостерс». К этому времени он уже выстругал некую форму из устрашающе огромного числа собранных записей.

– Интересный вопрос, – сказал руководитель, когда Мартин представил ему идею о связи языка и восприятия в философской перспективе. – Но, возможно, вам нужно будет установить некоторые границы…

Это значило, что ему, вероятно, придётся вычеркнуть запланированный фрагмент о феноменологии, который на сегодняшний день представлял собой тетрадь, от корки до корки заполненную полузашифрованными записями. Он надеялся таким путём получить сцепку между Витгенштейном, Хайдеггером и Гуссерлем и заставить экзаменаторов кивать, одобряя этот дерзкий (но, если теперь задуматься, само собой разумеющийся) приём, впрочем, подумают они, это же Мартин Берг, мыслящий оригинально и неожиданно. А потом рассмеются и поставят ему высший балл.

Если начистоту, то Мартин начал уставать от Витгенштейна. Он решил писать о мрачном австрийце главным образом потому, что тот был известен своей непонятностью. Считалось, что одолеть «Трактат» чрезвычайно сложно. Все спорили о том, гений он или безумец, а если гений, то в чём заключается его гениальность. До того как приступить к работе, Мартин прочёл всего несколько частей из «Философских исследований» и пролистал «Трактат», он, конечно, был тонким, но имел при этом плотность чёрной дыры, которая всасывала в себя всю энергию и ничего не отдавала взамен.

Потом был период, когда написание работы превратилось в рытьё огромной ямы очень маленькой лопаткой. И он не был уверен, что копает в правильном месте. Возможно, он вообще попал не туда и ему придётся начинать всё сначала. Он прочно держался за главную идею: язык влияет на то, как человек воспринимает что-либо. Или «Влияние доступных индивиду языковых выражений на восприятие различного рода явлений» – эту фразу он мог отбарабанить даже во сне, но Густав лишь покачал головой. Это ведь верно? Или? Он не был уверен. Он убеждал себя, что сомневаться хорошо. Начал с подозрением относиться к любой уверенности и стремился всегда занять позицию сомневающегося. Просыпался в поту среди ночи и думал, что надо изменить тему полностью. Сделал вывод, что неважно, верно это или нет, важно то, что он новатор и интеллектуал. Заподозрил, что представляет очевидную вещь как великое открытие. Прочёл статью об одном племени Амазонии, они якобы в упор не видели стоявшего перед ними радио, это объяснялось отсутствием у них понятия о феномене «радио», что в итоге и не позволило им выделить радио из окружающей реальности. Он позвонил Густаву и четверть часа с азартом говорил о статье. Пару дней лихорадочно писал, а потом им снова овладевали неуверенность и уныние. В чём, собственно, достоинства Витгенштейна? Внутри всё холодело при мысли, что хорошего ответа у него нет.

Сейчас он пребывал в фазе сомнений. Запланировал перечитать «Трактат» в надежде на обновлённое понимание или, если точнее, на понимание вообще. В «Мостерс» он вошёл тяжёлой походкой, как шахтёр, который идёт к своей угольной шахте.

Там сидела она, та, что в куртке, и ела бутерброд с фрикадельками. Он был уверен, что раньше в этом кафе её не видел. Но сейчас она здесь. Мартин прошёл мимо как ни в чём не бывало, но пульс зашкаливал, а сердечная мышца заработала на пределе. Делая заказ, он никак не мог ответить, чего хочет.

Сел за стол и тут же обжёг язык кофе. Взгляд, казалось, физически не мог удержаться на странице. Всё время опускался вниз, а потом огибал помещение и останавливался у стола на противоположной стене, этот стол притягивал его взгляд, как магнит – беспомощные железные опилки.

Холст, масло, 80×120 см, пожалуй, забытый шедевр Ренуара, ок. 1875. Свитер-матроска, дрожащие полоски белого и оттенка голубой мидии. Плавные линии носа и скул; бледно-розовая кожа в веснушках, летом их наверняка становится больше. Волосы каскадом падают на плечи… растрёпанные, как у прерафаэлитов… Она периодически убирает прядь с лица, быстро и немного раздражённо. Сидит, склонившись над книгой, и глаза, тёмно-синие, быстро перемещаются по страницам. Над одной бровью вертикальная морщинка. В свободной руке вилка, на которую она накалывает фрикадельки. А если взглянуть немного сбоку, чтобы не было очень заметно, что он на неё смотрит, образ кажется ясным и точным. Мартин перелистнул страницу.

И как только он немного сфокусировался на книге, раздался скрип отодвигаемого стула. Она встала и начала собирать вещи. Когда дверь открылась, звякнул колокольчик. Мартин вынул маленькую серую записную книжку и написал: Лёгкий звон дверного колокольчика – звук невозвратимости. В метафизическом смысле это мог бы быть звук тяжёлой двери, закрывающейся (навсегда???).

* * *

Теперь он искал её более целенаправленно. Он даже вернулся в бар, где впервые её увидел. Когда они вошли внутрь, он почти убедил себя, что она там, сидит одна, окружённая светотенью от золотого свечения лампы и синего сигаретного дыма. Но там никого не оказалось, кроме нескольких старых тусовщиков и мужчины в кожаной куртке, который вливал в себя фернет у барной стойки.

– Может, лучше к тайцам? – предложил Густав. И потом всю дорогу ныл, что в плане кабаков Мартин стал географическим либералом.

– Тащиться в Васастан. Интересно, куда дальше.

Поначалу Мартина беспокоило то, что ему нравятся блондинки. Что тело включало цепь реакций, которые не всегда одобрял мозг. Учащённый пульс, рассеянность. Он анализировал процесс в записных книжках, в которых собирал материал для романа. (Он решил его основательно отредактировать, может быть, даже полностью переписать, как только закончит с выпускной работой.)

Всё объясняется элементарной сексуальной неудовлетворённостью, которую он, вследствие эволюционной прихоти, принимает за сложное чувство? Он никогда не верил в эту идиотскую любовь с первого взгляда, но вожделение с первого взгляда – другое дело. Но она даже не в его вкусе. Слишком высокая, слишком худая. Когда он пытался вспомнить её лицо, черты размывались, как у импрессионистов.

Через несколько недель вдалеке у Хагачуркан он заметил её силуэт. И тут же испытал странное болезненное ощущение, у него как будто свело живот, но он это проигнорировал.

– Слушай, – сказал он Густаву, который увлечённо рассуждал на тему Что Такое Искусство, ты знаешь, кто она?

– Кто?

– В зелёной куртке.

– Понятия не имею.

– Уверен?

– Конечно, нет. Она же очень далеко. В общем, как я сказал… ему нужно было сделать копию Венеры Милосской, и он сделал гипсовый слепок своего друга или девицы, с которой переспал…

Она скрылась за Скансторгет.

Мартин понял, что чем больше пытается не думать о ней, тем больше думает. Он думал о ней, когда ехал в школу на велосипеде, хотя по дороге хотел подумать об интеллектуальном родстве Шопенгауэра и Ницше. В читальном зале вспоминал, как она заводила за ухо прядь волос, и в третий раз не понимал ни слова в «Трактате». Думал, чем она сейчас занимается, когда стоял в очереди к кассе в «Консуме», чтобы оплатить связку бананов, два литра молока, три банки консервированных бобов в томатном соусе, бекон, полкило картошки и две пачки «Лаки страйк». Думал о том, как её тонкие пальцы разминают сигарету, пока Андерс говорил о том, что у США военный менталитет старшего брата, и случайно пролил мясной соус на рубашку. Думал о ней, когда чистил зубы, одновременно пытаясь выдавить прыщ на лбу. Думал, когда засыпал под приглушённые голоса членов книжного кружка, который, подкрепившись красным вином, обсуждал за стеной Маркса. Представлял, как она где-то там потягивается в своей постели.

* * *

Когда на Бритту накатывало настроение поговорить о духовном, больше всего она любила порассуждать о Судьбе. Существует ли она? Если да, то это то же самое, что верить в Бога? Дискуссия была безнадёжной, потому что у Бритты не было, по сути, никаких аргументов в пользу существования судьбы, кроме того, что «было бы страшно грустно узнать, что смысла вообще ни в чём нет, и всё на свете случайность».

– Но именно это и есть главный принцип экзистенциализма, – отвечал Мартин.

Бритта обвиняла его в том, что он ко всему «приплетает свою философию», а если он не сдавался и говорил, что у неё нет никаких рациональных оснований для веры в судьбу и что это просто выражение её тревоги из-за бессмысленности всего и так далее, она начинала сердиться.

Иное дело – случайность. Её Мартин готов был признать. Она неизбежный фактор человеческого существования. Поэтому, когда он вспоминал тот апрельский день, у него всегда начинала кружиться голова. Он мог прийти в Университетскую библиотеку на пять минут раньше или позже. Он мог вообще туда не пойти.

Каштаны зацвели на удивление рано, сухой асфальт поскрипывал оставшимся после зимы гравием, на залитой солнцем лужайке возле Нэкрусдаммен сидели, расстелив пледы, студенты и пытались убедить самих себя, что они готовятся к экзаменам. Мартин Берг намеревался провести всю вторую половину дня в компании фон Гартмана, забытого немецкого философа с длинной окладистой бородой. Его «Философия бессознательного» на самом деле в работе была явно лишней, но Мартину хотелось включить сей малоизвестный труд в список источников. Чтобы показать, что он действительно глубоко проработал вопрос о языке и восприятии. Он прочтёт пару глав и найдёт подходящие цитаты… фон Гартман в 1869 году пишет, что… здесь просматривается параллель между Витгенштейном и немецким мыслителем фон Гартманом, выражающаяся в том, что… Что-нибудь такое.

Библиотекарь написал на бумажке номер стеллажа, и Мартин пытался сориентироваться. Вспотевший и нервный, он ходил по узким проходам и в какой-то момент решил, что, если проклятая полка не найдётся прямо сейчас, он вообще бросит всю эту затею.

И немедленно оказался там, где нужно.

И там стояла она.

Автоматически посмотрев на него, она продолжила осматривать книги. На ней была та же зелёная парка. Джинсы, обрезанные у щиколоток, и тенниски. С внезапной нежностью он заметил, что у неё разные носки: один с красной каймой, а второй без. В руке она тоже держала клочок бумаги.

Мартина поразило то, как сильно билось его сердце, пока он просматривал корешки. Обычно его тело никогда себя так не вело. Наверное, лучше всего отсюда удрать, и как можно быстрее, пока он не сделал какую-нибудь глупость, но тут она взяла с полки книгу, и, прежде чем он успел подумать, с губ у него сорвалось:

– Этого не может быть!

Она подняла на него взгляд:

– Простите?

– О нет, ради бога, извините. Я просто… я ищу именно эту книжку, которую взяли вы. – В доказательство Мартин протянул ей свою бумажку. – И я был абсолютно уверен, что буду единственным человеком в этом городе, который захочет почитать фон Гартмана в такой день. Да и в любой другой, пожалуй, тоже.

Она рассмеялась. Приятным глубоким смехом.

– Вот так, то есть у нас конфликт интересов. – У неё был глубокий голос с лёгкой хрипотцой, джазово-сигаретный тембр.

– Вы первая.

– С минимальным отрывом.

– Нет…

– Мы можем подбросить монетку. – Она нашла в кармане одну крону, подмигнула ему, выбрала решку и подбросила монету, которая, описав высокую дугу, упала единицей вверх. Девушка протянула ему книгу.

– Хорошо, – сказал Мартин, – но тогда с меня кофе.

Потом он не мог вспомнить, как они выходили из хранилища. Кажется, там были лестницы. Кажется, они прошли через холл, покрытый совершенно новым ковролином. Когда они оказались на улице, он ошалел от яркого света и не знал что сказать. Он остро осознавал, что она рядом, но воспринимал это фрагментами: её рука почесала затылок, вынула из кармана солнцезащитные очки. Вспыхнул верхний край уха, подсвеченный заблудившимся солнечным лучом. Распустившийся шов на ремне кожаной сумки.

– Меня, кстати, зовут Сесилия Викнер.

– Мартин Берг, – представился Мартин.

Они пожали руки.

– Итак, Мартин Берг, зачем тебе понадобился фон Гартман?

О книге в рюкзаке Мартин начисто забыл, хотя она весила не меньше килограмма.

– Я пишу работу о Витгенштейне. Или, точнее сказать, об отношении языка к восприятию. По философии, – извлёк он из себя, как будто это всё объясняло. Получилось не очень понятно, но он всегда мог рассказать о Витгенштейне: самый великий мыслитель двадцатого века, написал свою первую, ломающую все прежние представления книгу в окопах Первой мировой войны, на грязной бумаге, под свист гранат; родился в очень богатой венской семье, где почти все дети оказались так или иначе безумны, некоторые ушли из жизни раньше времени и преимущественно по собственной воле. Сам Витгенштейн успешно закончил Кембридж, и на самом деле Бертран Рассел…

– Известный шутник, – сказала Сесилия. – Что ты о нём думаешь?

– О Витгенштейне?

– Да.

– Э-э, думаю, что… Мне интересен процесс, скажем так, включения мира в язык. Мир, жизнь… сам человек, пишу я в моей работе, или собираюсь написать, я пока не… – Им овладело абсурдное желание покашлять, и он это сделал. – …дописал этот раздел… не могут существовать вне языка.

– Wovon man nicht sprechen kann, darüber muß man schweigen [47], – сказала Сесилия.

– Точно, – ответил Мартин, не знавший ни слова по-немецки.

Он был обескуражен тем, какой оборот принял их разговор, – как будто два приятеля встретились на улице и обсуждают общих знакомых, угрюмого Гартмана и его более эксцентричного друга Людвига В.

Они вышли к Художественному музею и стоящему перед ним Посейдону с этой его зажатой в кулаке огромной треской, которая, если встать между «Консертхусет» и «Консертхаллен», превращается в нечто совсем другое.

– А зачем тебе фон Гартман? – спросил он.

– Ну, у меня в этом году немецкий и немецкая тема в чтении, а фон Гартман – это что-то типа утешительного приза. Вообще-то я хотела прочесть Фрейда, но потом выяснила, что он австриец.

– Не повезло, – сказал Мартин. Он не вполне понял, что она имела в виду, но спросил, чем она занимается помимо того, что читает по-немецки.

– Изучаю историю, – ответила Сесилия.

Они сели за столик уличного кафе «Пэйли». Сесилия рассказывала, что у них в группе двадцать пять человек, из которых три девушки, включая её: вторая сердитая синдикалистка, а третья знает всё о наскальной живописи. Они втроём намыли себе остров в океане мужского интереса ко всяческим войнам – общими усилиями, хоть и не совсем по своей воле, потому что «нас объединяет только то, что у нас нет пениса, а на лице не появляется глубокомысленное и блаженное выражение, как только речь заходит о Второй мировой войне. Или Первой, или Гражданской в Испании, или войне во Вьетнаме, или Тридцатилетней, или любой другой войне».

Сесилия – он пока не решил, подходит ей это имя или нет, – разговаривая, жестикулировала, её руки как будто жили собственной жизнью.

– А чем интересуешься ты? – спросил Мартин.

Её это явно на миг удивило, но она быстро нашлась:

– Колониальными империями.

Ответ оказался таким неожиданным, что Мартин рассмеялся. Сесилия тоже, внезапно и весело.

Сначала они говорили исключительно об учёбе и интеллектуальных вопросах. У Мартина было неприятное чувство, что он не может мыслить ясно, наверное, из-за солнца и тепла, он боялся ляпнуть что-нибудь глупое. Направил беседу в сторону общих знакомых, потому что кого-нибудь всегда можно найти. И верно – синдикалистка-однокурсница оказалась той самой девушкой, с которой недавно сошёлся Андерс. Потом Мартин увяз в старом анекдоте о том, как Густав случайно попал на препати с Джонни Сандерсом, но не сразу понял, кто это, и предложил пить по схеме, которую придумал сам, хотя сам же её толком не понимал. Но Сандерс конкуренции не выдержал («как вариант, вообще не понял правил») и пил только водку, рюмку за рюмкой, пока не пришёл какой-то злой человек и не начал орать: «Джонни, Джонни, ты же должен играть!», но по-английски. А потом увёл его куда-то. Но он сыграл только две вещи, после чего уковылял со сцены и, по слухам, прилёг отдохнуть прямо на полу в туалете. А Густав попытался слинять, но тут пришли какие-то люди и начали обвинять его в том, что случилось.

Сесилия смеялась. О собственной партии в этом концерте он умолчал – о том, как стоял и целую вечность ждал Густава и как потом разозлился из-за того, что Сандерс сыграл только две вещи. Кроме того, он тогда ещё поссорился с Бриттой, она хотела вернуться домой пораньше и рассердилась, когда Мартин отказался уходить с ней, плюс ко всему, в баре не было ничего, кроме пива средней крепости. Он влил в себя с полдюжины банок и дико хотел в туалет, а когда они оттуда ушли и Мартин справил наконец нужду в каком-то дворе на Валлгатан, это засек полицейский, и пришлось заплатить штраф в двести крон.

Они выпили ещё по чашке, и ровно когда Мартин задумался, что будет дальше, Сесилия по-рысьи зевнула и потянулась.

– Ну, что, идём? – произнесла она. – Мне нужно домой.

Возле Валанда они расстались. Сесилия записала свой телефон, велела позвонить, когда он прочтёт фон Гартмана, и, держа руки в карманах, скрылась в конце Васагатан.

Возле библиотеки остался велосипед, и, когда он был уверен, что она его не увидит, Мартин повернулся и пошёл назад.

III

МАРТИН БЕРГ: Иногда люди хотят демифологизировать писательство. Рассматривать его как ремесло, которым может овладеть любой. Возможно, это как-то связано с тем, что очень многие хотят стать писателями, – но если задуматься, то человек подчас хочет «стать писателем», а не действительно писать… как бы там ни было. Разумеется, в работе с текстом присутствует значительный элемент ремесла. Но есть и другое: само сочинительство. Как образуются все те импульсы, из которых в конце концов и получается роман? Откуда они возникают? Почему? Я не знаю, а я проработал с этим двадцать пять лет.

* * *

Клочок бумаги с телефоном пролежал на письменном столе неделю. Как-то Мартину показалось, что он его потерял. В панике, с бьющимся сердцем, он переворошил все бумаги и нашёл его под печатной машинкой.

Шесть цифр, написанные карандашом.

Фон Гартмана он не прочитал. Он его даже не открыл. Но прочесть, наверное, всё равно придётся, хотя бы часть. Или просто сказать, что прочитал? Вряд ли она будет его допрашивать. Или будет? И если он позвонит – что он скажет? Пригласить её на ужин? Но большая часть месячной стипендии уже потрачена, до следующей две недели, так что ресторан исключён. Дома тоже плохо, Андерс никуда не уйдёт, особенно если его попросить. Именно потому что попросили, он вломится совершенно некстати, в рубашке, застёгнутой не на те пуговицы. (Мартин заметил, что пуговицы он специально застёгивает неправильно.) И потом – ужин? Ни с того ни с сего. Насколько он понимает, ей просто нужна книга. Или нет? Что, собственно, означает это «позвони»? Может, просто сходить куда-нибудь выпить пива? А ей не покажется, что он недостаточно заинтересован во встрече с ней? Что ему просто хочется послушать забавные истории про то, как Германия пыталась колонизировать Гану? Или он, наоборот, произведёт впечатление слишком заинтересованного, и она будет ёрзать на стуле, думая, как бы поскорее отсюда выкрутиться, не показавшись откровенно невежливой?

На встречу вообще можно прийти просто так, без цели. Он регулярно проверял, что бумажка на месте.

Он вспоминал её, сидевшую напротив за столиком «Пэйли», как будто рассматривал старое фото. Солнце состояло над ней золотым нимбом, она не сводила с него глаз. Серьёзных и сосредоточенных. И эта её внезапная улыбка – блеск в глазах, радостно приподнимающиеся брови.

Вполне возможно, она с кем-то встречается.

Она не упоминала об этом, но, с другой стороны, не упоминала и о противоположном. Никаких взглядов искоса, никакой загадочности, никаких медлительных фраз, которые Мартин ассоциировал с флиртом. Никаких скрытых или двойных смыслов. Учитывая всё это, неудивительно, если у неё уже есть друг или любовник. Он старше, художник или музыкант. Возможно, профессор. И где-то в его квартире – в мансарде – она сейчас ходит одетая в мужскую рубашку, с распущенными по спине волосами и с бокалом красного вина в руке, а профессор/бойфренд ставит Майлза Дэвиса и рассуждает о буддизме.

– Сумма суммарум, – сказал он однажды, жаря котлеты дома у Густава, – имеется слишком большое количество факторов, вызывающих сомнения, – и погрозил кому-то в воздухе лопаткой.

– Ты мог бы взять и позвонить, чтобы с этим покончить, – вздохнул Густав.

Он курил, сидя верхом на подоконнике, свесив одну ногу за окно. Эту его позу Мартин ненавидел, потому что Густав был из тех, кто может потерять контроль над ситуацией, просто мысленно переключившись на что-то другое. Но Густав клялся, что не упадёт, и лишь отмахнулся от Мартина, когда тот сказал, что такие клятвы принципиально невыполнимы.

– Представь, если она скажет «нет», – говорил Мартин.

– Тогда ты хотя бы будешь это знать. И прекратишь задаваться вопросами.

– Я не знаю, хочу ли я знать.

– Подожди-ка, – Густав поднял сигарету, призывая к вниманию, – почему-то мне кажется, что где-то я этот разговор уже слышал.

Мартин показал средний палец.

– А что бы сделал Сартр?

– Он бы, наверное, двинул напролом, несмотря на то, что был косоглазым и толстым.

– Слабый сам себя делает слабым, герой сам себя делает героем, у слабого всегда есть возможность не быть слабым, а у героя всегда есть возможностью не быть героем, – произнёс Густав. Мартин когда-то озаглавил так своё эссе о свободе воли.

– Да, но…

– Сделай это, и всё.

– Я сделаю это завтра.

– Почему не сейчас?

– Но уже почти десять. Нельзя звонить в десять вечера.

– Помнится, Бритте ты звонил когда угодно и просил купить сигареты, молоко и всё прочее.

– О боже, Бритта. Это же совсем другое.

– Думаешь?

– Она цитировала Витгенштейна на немецком. Во всяком случае, мне кажется, что это был Витгенштейн.

– Ты же говорил, что после Бритты хочешь какое-то время побыть один. Точнее, «свободным», помнится, именно этот термин ты использовал.

– Я свободен.

– Пару недель как.

– Слушай, прошло минимум два месяца. Плюс такими вещами нельзя управлять. Они случаются, и всё. И нужно признать факт. И это может быть совсем некстати. Мироздание не заботится о том, чтобы ты влюбился в подходящее время.

– Конечно, о’кей.

– Она учится на двух факультетах. Я говорил это? Также изучает немецкий.

– И кем она станет?

– Что?

– Ну, с этим немецким и историей? Нацистом?

– Очень остроумно. Хотя если серьёзно, я сам не знаю.

– Там уже горит, – Густав показал на сковороду, сделал затяжку и прислонился спиной к оконной раме.

На следующий день он сидел на кухне и держал в потной руке телефонную трубку. Набрал первые четыре цифры, но быстро нажал на рычаг, когда в дверях появилась подруга Андерса Нина. По какой-то причине он не рассказал ей о забавном знакомстве с Сесилией сразу, а сейчас уже не смог бы сделать это нейтрально. Она раскусила бы его за секунду.

Кивнув Мартину, она открыла холодильник и начала рассматривать его содержимое так, как будто там действительно было из чего выбирать. Потом взяла бутылку пива и долго рылась в шкафчиках в поисках открывашки. Нина встречается с Сесилией каждый день. Сидит рядом с ней на лекциях, болтает в коридорах, видит её профиль, очерченный солнечным светом в пыльном от мела воздухе…

– Как учёба? – спросил он.

Нина подёрнула одним плечом, возможно, ей не хватило энергии, чтобы пожать обоими.

– Так себе.

– А как преподаватели?

– Компания старых хрычей. С точки зрения марксизма – полный отстой.

– Но… – Он хотел сказать, что раньше старые хрычи были знамениты как раз тем, что пихали Маркса куда ни попадя, но тут, к счастью, появился Андерс с мокрыми после душа волосами, что ещё больше усилило его сходство с шотландцем, жившим в семнадцатом веке.

– В философии то же самое, – сказал вместо этого Мартин. – Очень плохие преподы.

На следующий день он взял клочок с номером и направился к телефонной будке на углу.

На этот раз он набрал все цифры и уже с первым сигналом почувствовал, как его сознание устремляется вверх к потолку будки, а живот тянется вниз к бетонному полу в пятнах жевательных резинок. Второй сигнал, третий. И ничего, кроме отчаяния, не осталось.

Позже вечером, уже лёжа в кровати, он вздрогнул от охвативших его подозрений. Вдруг она случайно записала неправильный номер? Или он не разобрал её почерк?

Он накинул халат и вышел в кухню, где на полке лежал замусоленный телефонный каталог. Потными пальцами он долистал до В.

ВИКНЕР СЕСИЛИЯ, КАСТЕЛЛЬГАТАН, 11.

Номер был правильным.

Он вернулся к себе и снова лёг в кровать.

* * *

Новых попыток позвонить Мартин не предпринимал, убедив себя, что лучшей альтернативой станет случайная встреча. И всеми силами наращивал её вероятность, высматривал Сесилию в библиотеке. Ходил мимо исторического факультета. Сидел до закрытия в «Мостерс». («Привет, – сказал Густав и помахал рукой, – ты кого-то ждёшь?») Однажды даже организовал себе дело на Кастелльгатан, всячески избегая при этом смотреть на её подъезд, а потом был рад, что не встретил её именно там.

Но Сесилия, вероятно, находилась в библиотеке, пока он сидел в кафе, и дома, пока он искал её в школе, потому что в апреле они не увиделись даже мельком.

Поворотный момент наступил как-то за завтраком в субботу. Мартин мучился похмельем после бессмысленной вечеринки с однокурсниками и больше всего хотел выпить кофе в одиночестве. Но, увы, Андерс с подругой затеяли бурную дискуссию о судьбах левого движения. Все попытки привлечь Мартина увенчивались односложным мычанием, пока Нина не сказала, смахнув со лба свою косую чёлку:

– Мартин, а ты сегодня вечером куда-нибудь собираешься?

– Ну, сегодня у одного приятеля вечеринка. – Мартин смотрел в кофейную чашку, как будто надеялся прочесть там инструкцию. – Но я пока не знаю. Это в Лонгедраге. А мне надо много выучить.

– У Хенке?

– Ты тоже его знаешь?

– Его все знают.

– Вы тоже идёте?

Нина и Андерс сначала устроили небольшую любовную перепалку в духе нет-давай-как-хочешь-ты, Нина «пошла бы», а Андерс «предпочёл бы тихий домашний вечер». Мартин намазывал печёночный паштет на хлеб и пытался выудить из банки последний кружочек огурца.

– Но если для тебя это так важно, то, конечно, иди, – сказал Андерс.

– Да не нужен мне этот твой фартук, – бросила Нина.

– Да нет, я хочу сказать…

– Моя однокурсница тоже идёт, я могу пойти с ней.

Мартин уронил вилку.

– Это та с наскальными рисунками? – спросил он. О фанатке наскальной живописи Нина рассказывала, по каким-то причинам та её раздражала.

– Нет, другая. Вы, кстати, читали, что пассивное курение совсем не безвредно?

Когда Мартин и Густав сели в трамвай, направлявшийся в западную часть города, было уже поздно. Людской поток сократился, подсчитывал Мартин-математик, держась за кожаную петлю и раскачиваясь в такт движению. В общем, если надо ехать, то они доедут. Или они не Мартин Берг & Густав Беккер. Собственно, именно Густав Беккер, выйдя из трамвая без двадцати двенадцать, побрёл, петляя по улице в поисках нужного дома. Вытащил карманный фонарик. Пересохшее горло, жар в животе. Если бы майской ночью 1984 года по Гётеборгу шлялся Караваджо с полароидом на шее, всё бы выглядело так. Щёлк. Густав стоит под фонарём, молочно-белая кожа, глаза как тёмные колодцы. Щёлк. Мартин Берг закуривает сигарету. Воротник его джинсовой куртки поднят, ночной свет делит его лицо на две части – светлую и теневую.

– Эй, оставь, не пей всё, – смеётся Густав.

В доме горел свет и было полно народу, оставалось просто войти и погрузиться во всеобщее веселье, здороваться со знакомыми, найти пару бокалов, смешать в них грог и начать наблюдение.

За болтовнёй они не заметили, как попали в гостиную. По физическим законам праздника, она сейчас должна пройти мимо него. По пути из одной комнаты в другую. Если не… Её здесь нет. И не будет. Она где-то в другом месте. Её друг рассеянно гладит её волосы и говорит:

– Разве ты не собиралась на какую-то вечеринку?

– Ой, да, – отвечает она, – я забыла.

У Мартина упало сердце. Он пил грог с водкой и слушал Густава, который рассказывал о подъёмных кранах. Слова звучали где-то вдалеке, он как будто слышал их по детскому самодельному телефону из двух связанных ниткой банок, помещённых в разные комнаты.

– Меня интересует один вопрос: как они там писают? У них там наверху в кабине есть маленький туалет? Или им приходится спускаться вниз? Или они терпят? И сколько часов можно так терпеть? Это же… как это называется… проблема организации труда?

В этот момент из гостиной вышла Сесилия Викнер. Его она не заметила. Через несколько долгих секунд она скрылась в кухне, которая – как он запомнил – хитро соединялась со столовой, а та в свою очередь соединялась с гостиной, то есть теоретически Сесилия Викнер могла снова исчезнуть из поля зрения. Откровенно скучно ей не было, но выглядела она довольно рассеянной.

Комната снова стала разноцветной, шнур между банками вернулся к стандартной для вечеринки длине в 0,4 метра, по горлу покатился холодный и прозрачный грог.

– Наверное, они писают в специальное ведёрко, – сказал Мартин.

Никакой спешки. Лучше подождать. Сейчас она поговорит с каким-нибудь знакомым, выпьет, возможно, потанцует, а потом, когда она начнёт разочаровываться и думать «ну-вот-опять-вечеринка-ничем-не-отличающаяся-от-других-дурацких-вечеринок», вот тут-то и состоится его выход. Он поднёс к губам бокал, но понял, что содержимое уже выпито до капли.

Он мужественно направился в кухню, готовый встретиться с ней, что, пожалуй, требовало нового плана. Но кухни теперь не избежать. Кухня – это та территория, где есть шанс раздобыть какой-нибудь мешанины.

Я должен кое в чём признаться, скажет он. С нашим другом фон Гартманом я никуда не продвинулся. Или что-нибудь в таком духе.

Но Сесилии там не было. А Шандор Лукас был. Он поприветствовал Мартина исполненным драматизма жестом и на вопрос, как дела, начал рассказывать, как поссорился с Виви. По его словам, это вообще была никому не нужная фигня, но она развернулась и ушла, а он теперь хочет основательно напиться, чтобы поехать к ней домой или, как вариант, встать под её окнами и орать, и цель в любом случае напиться, даже если она его не пустит. В общем, девушки – это кошмар.

Шандор говорил без перерыва, и от него было не отвязаться. Мартин искал глазами Сесилию и, кажется, заметил её в столовой, но из-за приглушенного света уверен не был. На мгновение он отвлёкся, а когда снова посмотрел туда, её уже не было. В гостиной громче зазвучала музыка, может, она там, танцует под «Kids in America», уже пьяна и ей не надо поддерживать разговор о том, что Америка – это большая империалистическая свинья.

Шандор ушёл искать телефон, а Мартин подсел на диван к незнакомой компании. Сказал им, что пишет роман. Слова сорвались сами собой, хотя это должно было быть тайной (никакого прессинга, никаких ожиданий), но произносить эти слова было так приятно, что, едва слетев с губ, они унеслись вверх, как воздушные шарики, и заняли почти весь потолок.

Ой, с уважением отозвался кто-то, а о чём? А сколько ты уже написал? А сколько всего будет страниц?

Проходивший мимо Густав заверил присутствующих, что если кто-то из гостей и умеет писать, так это Мартин Берг.

Выбравшись с дивана, Мартин пошёл за пивом, и в тот момент, когда он прищурился, чтобы понять, не она ли стоит на террасе, он на неё и натолкнулся. Ей пришлось опереться о его плечо рукой, которую она тут же убрала.

– О, привет!

– Вот так! Сесилия. Поборница мёртвых немцев.

– Что?

– Ничего. Как дела?

– Хорошо. А у тебя?

– Я бы сказал, просто супер.

– Даже так. – Она улыбнулась, рассматривая свой бокал. – Кажется, я видела тебя здесь раньше.

– Мы поздно пришли.

– И чем же ты был так занят? – Вежливый разговор. Она выглядела усталой, ей как будто требовалось усилие, чтобы поддерживать беседу.

– Ну… я приготовил простой ужин, состоявший из рыбных палочек и спагетти. За выпивку отвечал Густав. Мы послушали Die Walküre [48], а соседка снизу стала стучать в потолок, чем нарушила наш прошловековой покой и включила эту, ну, ты знаешь, там ещё та-та-та-та-та-та-таааа…

– «Total eclipse of the heart»?

– Точно. Она врубила её на максимальную громкость, открыла окна и всё такое, и мы подумали: ладно, уходим. Густаву всё равно надо было отвезти пару картин какому-то галеристу, который уже продал все его работы со студенческой выставки, ну, и мы двинули к Стигбергторгет, Густав, картины и я. Но у галериста там оказалась девушка. Я подчёркиваю, мы сразу сказали, что мы только на минуту и сразу уходим, а он такой: нет, заходите, просто выпейте по бокалу, ну, мы зашли на «по бокалу»… ну, Мартин и выпил… а эта девушка явно повеселела. Мне кажется, до этого у неё было не такое праздничное настроение, как при нас с Густавом. В любом случае, поскольку в социальном плане мы оба относительно компетентны, мы действительно задержались там только на один бокал. Это чёртов галерист был бы не прочь и дальше обсуждать – это цитата – «возможности сюжета в постмодернизме» и до утра пить шампанское, но мы сказали, что нам пора. Мы не можем вечно скрашивать своим присутствием их светское мероприятие. Потом выяснилась одна очень неприятная вещь: у нас кончились сигареты.

– Вот как.

– «Домус» был закрыт, и нам пришлось отправиться в сигаретную одиссею на Майорну, чтобы найти там открытый киоск. В трёх первых не оказалось «Голуаз», и я сказал, ладно, давай возьмём «Мальборо», давай возьмём «Кэмел», да хоть «Лаки страйк» давай, нафиг, возьмём, но ты же знаешь Густава, ему позарез нужны только «Голуаз», и мы потащились до того места на Мариаплан. А потом мы пришли сюда. А у тебя что сегодня было?

– Ну, у меня…

– Подожди! Густав! – Густав выходил из кухни и, казалось, избегал смотреть в сторону Мартина.

– Густав, иди сюда. Познакомься с Сесилией!

Густав покорно развернулся, улыбнулся Сесилии и пожал ей руку.

– Очень приятно, – сказал она.

– И мне, – ответил он.

Они втроём замолчали, тишина затягивалась. Первым нашёлся Густав – спросил, откуда Сесилия знает хозяина вечеринки. Сесилия ответила, что это знакомый её знакомого. И у нас так, сказали они. Все снова замолчали.

– Кажется, здесь не курят, – заметил Густав и спросил, не хотят ли они выйти с ним покурить на улицу.

– Конечно, – одобрил идею Мартин. Возможно, тем самым сжигая мосты. Но провидение его не оставило, Сесилия пошла с ними и, стоя на террасе в одних носках, они передавали друг другу зажигалку.

Теперь он видел её целиком: чёрные брюки и пиджак, белая рубашка, так одевается человек, который идёт на ответственную работу. Он услышал, как его собственный голос рассказывает о «Синематеке», как им повезло, что она есть, что это просто источник, утоляющий интеллектуальную жажду и не позволяющий мозгу высохнуть, без «Синематеки» у них остался бы только «Хагабион» [49] с его тупым Голливудом и депрессивными документальными фильмами о какой-нибудь деревне в Румынии. В самый разгар этой тирады Сесилия с лёгкой улыбкой потушила недокуренную сигарету и сказала, что ей нужно в туалет.

Густав ничего не сказал – ничего такого в духе: а, это та самая знаменитая Сесилия. Просто переключился на рассказ о каком-то киноклубе – Мартин толком не слушал, – как будто после ухода Сесилии надо было продолжать тот же разговор.

Потом кое-что произошло. Как из-под земли вырос Шандор и решил в шутку побороться с Густавом, но оба не устояли на ногах и рухнули на землю, и Мартину пришлось помогать им подняться. Потом через целую вечность он их всё-таки оставил под предлогом того, что ему надо пописать, и минут пять простоял в очереди у туалета за двумя девицами, которые тихо, но энергично обсуждали что-то, что ему даже подслушивать не хотелось; он смотрел на дверь в полной уверенности, что сейчас увидит Сесилию, но из туалета вышла незнакомая девушка. Своей очереди он ждать не стал и направился на кухню. Сесилии там не оказалось, но там был Густав. Забей на Сесилию, зачем тебе Сесилия, Густав обнимал его за шею и стоял очень близко, Мартин попробовал посмотреть на него и что-нибудь сказать, но ему почему-то было трудно открыть глаза.

– На вот, выпей, – сказал Густав. Стакан с прозрачной жидкостью. Водка? Вода? А какая разница! Это была вода. Открытый кран. Ещё. В раковине плевки снюса и размокшие чипсы.

– Ты в порядке?

– Oui. Я бы сказал даже tout va bien.

– Чёрт, отлично. Тогда давай выпьем.

– Пить больше нечего.

– Сейчас мы всё организуем. – Густав открыл холодильник и вытащил чьё-то пиво, ну и пусть, что чужое, пиво, оно, так сказать, всегда пиво. Вокруг них собралась толпа. Одна из многочисленных кухонь, которую они покинут, как ракета покидает стартовую площадку. На место, где стояла ракета, будут смотреть и думать: неужели она тут была? Они уйдут из этой кухни, и кто-то когда-то расскажет о вечеринке, куда пришли Мартин Берг и Густав Беккер, тогда они были такие молодые, что даже не верится, что те и нынешние – это одни и те же люди. Но, конечно, уже тогда можно было понять, увидеть зерно и проблеск будущего. У кого-нибудь есть фотоаппарат?

– Я сейчас в туалет и вернусь.

Тот, что в коридоре, занят. Надо было дождаться очереди. Те девицы торчали бы там целый год. Мартин пошёл к двери на веранду, надел чьи-то туфли, которые были ему велики, и вышел в сад. Тёмные ветки яблонь, свежий воздух, он поставил пиво рядом на траву и расстегнул ширинку, от мочи шёл пар.

Она, видимо, ушла домой. Домой или с кем-нибудь наверх.

Всё равно.

Деревья покачивались, наверное, ему надо отдохнуть, посидеть немного на диване, пару секунд подремать. Пару секунд, не больше.

Кто-то взял его за руку. Женская чёлка, раньше была кудрявая и длиннее, теперь короче, он её знает, но имя забыл. Она бывает в «Спрэнгкуллене». Она смеялась, проснись, Мартин, идём, у нас там танцы. Комната сначала накренилась, но потом выровняла курс, он должен налить себе вина из чужой бутылки в чужой бокал, она держала его за руку, носки легко скользили по паркету, он так её вращал, что юбка развевалась. Идём, сказал он, на веранду покурим. Она пошла за ним, но курить не захотела, и хорошо, потому что в пачке осталась одна сигарета. У неё были голые руки, и она обхватила себя за плечи, он перевесился через перила и пролил вино, зажёг сигарету… а она тёплая… он потушил окурок в цветочном горшке и поцеловал её, непривычное ощущение, как будто в воду нырнул, но привыкаешь быстро. Она прижалась к нему. Всё снова качалось.

– Слушай, мне надо… – Её рука на плече. Он её сбросил. – …надо в туалет.

– Мартин! – Прямо перед ним появился Густав. – Последний трамвай через пять минут.

– Чёрт.

– Мы успеем. Или ты остаёшься?

– Нет, дьявол. – Он нашёл только один свой ботинок, второй надел просто похожий, быстро вышел на улицу, на него обрушилась ночь, музыка умерла, он видел, как в жёлтом свете фонарей идут вперёд его ноги, из мрака вынырнул трамвай, с визгом и скрипом открыл свои недра – вперёд к свету и свободным местам. Так тепло, он погрузился в воду на глубину и, убаюканный, уснул – им не скоро выходить. Положил голову Густаву на плечо и что-то сказал, сам не разобрав, что именно.

– Мартин? Мартин? – Его легко трясут за плечи. Ступени, он падает вперёд, руки в траве, всхлипывает, горло горит, и его выворачивает наизнанку. Рука убирает волосы с его лба.

– Ты всё, проблевался? Ещё надо?

Он качает головой.

– От дряни лучше сразу избавиться, ты же знаешь.

Новый спазм сотрясает его изнутри. Возвращается голос, вместе с желчью, надо всё выплюнуть.

– Просто отдохни немного.

– Конечно. Ложись. Да не на спину, придурок. Вспомни Джима Моррисона. – Густав помогает ему лечь на бок, убирает его руку. Как будто он ребёнок. Кто-то всё устроит. Качели в темноте. Он летит вниз.

– Слышишь, Мартин? Мартин. Ты можешь идти? Мы не можем здесь уснуть. Будет дико холодно. Давай я помогу.

Его рука на плече, земля летит мимо ног.

– Я должен написать об этом.

Густав смеётся:

– Ты этого не будешь помнить.

– Я помню всё.

– Конечно. И что же ты напишешь?

– Слушай, это и напишу. Вот это вот всё.

– Я знаю, что напишешь.

– Конечно, напишу, да?

– Да, конечно. Ты должен. Осторожней, тут поребрик.

– Я действительно так считаю. Что я должен.

– Само собой, ты должен писать, я должен рисовать.

– Доказанный факт.

– Точно.

– Слушай, а это хорошее название… Факт… Кажется, меня опять вырвет.

Согнутые ноги, руки на коленях. На него вызывающе смотрит асфальт.

– Больше нечем. Мы скоро придём?

– Через две минуты.

– Я обещаю, что я это сделаю.

– Напишешь?

– Да.

Лицо Густава в красках рассвета. Он улыбается и сжимает руку Мартина, пожалуй, слишком крепко, у Густава сильные пальцы, но это обещание, его нужно как-нибудь закрепить, и Мартин так же сильно жмёт руку Густава в ответ. Что-то тёплое разливается под веками, Мартину нужно посмотреть в сторону и несколько раз моргнуть.

10

Распахнув дверцу холодильника, Ракель чертыхнулась при виде пустых полок. Это будет самый скудный завтрак года – чашка чёрного растворимого кофе и два хрустящих хлебца с маслом.

Она умудрилась начисто забыть о сегодняшнем семинаре по психоанализу, что само по себе уже подвиг. В предыдущих случаях она несколько раз читала текст, делала заметки, формулировала вопросы, смотрела, если надо, дополнительную литературу и не пила накануне. Большинство семинаристов учились на последнем курсе психфака и либо готовились к аккредитации, либо уже её прошли и активно ссылались на «клинику», всех интересовал анализ. Ничего не зная о «клинике», Ракель знала немецкие глаголы, чем и снискала некоторое уважение, хоть и была новичком.

За пять минут съев жалкое подобие завтрака, Ракель принялась искать одежду и бумаги. А ведь она даже говорила о семинаре с однокурсником, который тоже собирался пойти. Но потом это просто вылетело у неё из головы. Начало через три часа, а она ничего не прочла, ни о чём не подумала и даже чистую рубашку найти не может.

Спустя полчаса она сидела у окна в «Сигаррен». По телевизору показывали бега. Завсегдатаи кафе переместились за столики на улице, зимний сезон закончился, фонтан снова работал, и струи воды искрились на утреннем солнце. Ракель разложила на столе своё имущество: IX том Gessamelte Werke [50], записную книжку, механический карандаш и зачем-то уже изрядно потрёпанную Ein Jahr der Liebe с «собачьим ухом», которое было по-прежнему загнуто на двадцать первой странице.

На самом деле необходимости в тщательной подготовке не было. К семинару всегда предлагали прочесть специфический текст, который потом обсуждался вместе с приглашённым гостем, им чаще всего становился какой-нибудь психолог или психоаналитик старшего поколения. Группа большая, около тридцати человек, среди них можно спокойно затеряться. Она вообще не обязана ничего говорить. Но халтурить Ракель не умела чуть ли не физически. Она дважды перечитала текст, выпила вторую чашку кофе, кое-что записала, сформулировала несколько вопросов, которые, возможно, не решится задать.

К Лагерхусет шла медленно, чтобы прийти прямо перед началом и избежать болтовни со знакомыми. Заняв одно из стоявших полукругом складных кресел, она вспомнила ещё одну вещь: приглашённым гостем сегодня будет Макс Шрайбер. В чёрном свитере, скрестив руки на груди, он сидел за столом, на котором лежала стопка книг, и мрачно смотрел перед собой. Он был одним их тех, кто восклицал «а, дочь Сесилии» и говорил, что помнит её ребёнком. Но воспоминания Ракели о кафедре истории идей и методологии науки были фрагментарны и недостоверны – автомат со сладостями в длинном коридоре, открытое окно и узор на развевающихся шторах, текстура диванной обивки, неограниченный доступ к какао в пластиковом стаканчике – и очень редко дядечки в твидовых пиджаках и очках. Хотя Макса она помнила.

– Итак, Ракель, – сказал он, спускаясь со своей огромной высоты и присаживаясь рядом с ней в каком-то углу кабинета Сесилии, – твоя мама утверждает, что ты специалист по греческой мифологии. Может, расскажешь мне что-нибудь?

Уже откровенно немолод. Серьёзное сдержанное выражение лица. Взгляд сквозь блики стёкол круглых очков в металлической оправе. Ракель надеялась остаться незамеченной, но аккурат когда заговорил ведущий – молодой человек в модном пуловере, которого она немного знала и который всегда хотел поговорить о вкладе издательства «Берг & Андрен» в то, что он именовал областью гуманитарных наук, – Макс увидел её и с улыбкой кивнул.

Потом начался двухчасовой разбор текста Фрейда. «Пуловер» давал участникам слово, некоторые задавали толковые вопросы, другие, как обычно, сначала развёрнуто пересказывали какой-нибудь абстрактный тезис, а потом предлагали «сказать что-нибудь по этому поводу». Кто-то хотел обсудить отношение Фрейда к женщинам. Кто-то категорически не хотел обсуждать отношение Фрейда к женщинам. Один юноша начал подробно объяснять какой-то текст Лакана, который никто, кроме него, не читал. «Пуловер» тоже не смог устоять перед шансом продемонстрировать собственную начитанность – ушёл от темы, затеяв малопонятную двадцатиминутную дискуссию, в которой слово «желание» повторилось дюжину раз, и ни один из дюжины высказавшихся толком сам не понимал, что он хочет сказать. Макс откашлялся, и преданный букве протокола «пуловер» вернулся к теме семинара.

Через какое-то время Ракель отложила ручку. Потом всё закончилось, заскрипели кресла, народ начал потягиваться, а внутри у неё развернулась борьба между вежливостью и нежеланием общаться. Вежливость победила. Она подошла поздороваться с Максом.

– Ракель, – произнёс он с теплотой, ослабившей её стремление поскорее сбежать, – как я рад тебя видеть!

Ей захотелось заплакать, глупо и иррационально.

– И я рада. – Голос, к счастью, не сорвался.

Они немного поговорили об учебной программе у психологов и ещё о чём-то. Макс показал на книгу, которую она прижимала к груди:

– Вижу, ты читаешь в оригинале. Уроки Сесилии, да?

Ракель не помнила, когда в последний раз имя матери произносилось вслух и с такой уверенностью. Она кивнула.

– От неё по-прежнему ничего нет? – спросил он.

Она снова кивнула. Макс надел пиджак. Он совсем не такой высокий, каким ей когда-то казался.

– У неё всё и всегда было сверх меры, – сказал он. – Это очень необычный поступок – вот так исчезнуть.

– И не вернуться, – вырвалось у Ракели. – Это тоже очень странно.

Рядом появился «пуловер», поблагодарил Макса и предложил Ракели пойти с ним в «Пустервик» выпить пива. Ракель промямлила что-то про «следующий раз» и ушла.

* * *

Когда спустя некоторое время она зашла в холл квартиры на Юргордсгатан, то оказалась свидетелем перепалки между двумя другими носителями фамилии Берг. Папа решил, что Элис обязан присутствовать на семидесятипятилетии бабушки. Элис протестовал, во-первых, потому что считал, что никто не должен решать за него – он, как известно, уже совершеннолетний, – но, во-вторых и главных, потому, что бабушкин юбилей выпадал на Вальпургиеву ночь. Мартин говорил, что Элис обязан соблюдать правила, поскольку он пока ещё живёт в этом доме и не обеспечивает себя сам. Тут крыть было нечем. Деньги – вопрос щекотливый.

– Не понимаю, зачем она решила праздновать именно в Вальпургиеву ночь, – прошипел Элис со злостью и, захлопнув дверцу посудомоечной машины, скрылся у себя в комнате, где через несколько минут зазвучали отрывистые и затягивающие как воронка звуки «Le poinçonneur des Lilas» Генсбура.

Мартин вздохнул.

– Ты хоть придёшь? – спросил он. – Ингер прислала приглашение ещё месяц назад.

В воображении Ракели нарисовалась гора неразобранных конвертов, растущая рядом с почтовой щелью у неё в прихожей.

– Конечно, – ответила она.

Отец жестом показал на стол. Поставил перед ней прибор и тарелку.

– Думаю, надо подарить ей что-нибудь из Svenskt Tenn [51], то, чего у неё нет. Как думаешь? Или скучно? – Он вытащил остатки обеда: французский картофельный салат и жирного копчёного лосося, и только теперь Ракель ощутила в желудке сосущую пустоту.

– Отличная идея, – ответила она с набитым ртом.

Мартин сел напротив.

– Я подумываю вернуться к биографии, – легко произнёс он.

О намерении создать Великую Биографию Уильяма Уоллеса Ракель уже слышала раньше, и сейчас ей пришлось выслушать все выкладки в пользу этого проекта ещё раз. Raison d’être [52] для этой биографии может служить следующий «совершенно абсурдный факт» – «адекватного жизнеописания» британского писателя до сих пор не существует, хотя сам писатель уже больше шестидесяти лет как мёртв. И Мартин не верит, что это зависит только от того, что автор уже принадлежит прошлому, passé. Он считался writer’s writer – писателем для писателей, не получившим признания в широких читательских кругах. Большая слава не пришла к нему, потому что он никогда не был на одной волне со своим временем.

– В Штатах его творчество считалось слишком детерминированным, и это, конечно, сыграло свою роль в том, что его настоящий прорыв там так никогда и не состоялся…

– А где-нибудь в другом месте он состоялся?

– …но его описания человека всегда психологически заряжены, что, возможно, проистекает из его интуитивного и скорее теоретического понимания человека. Уоллес, к примеру, довольно много занимался психоанализом. В «Фуге» есть забавный эпизод, когда та страдающая пианистка, Фанни, попадает к мозгоправу, сама не понимая зачем, и…

– Хочешь чаю?

– Нет, спасибо. Как бы там ни было… Ты же читала «Фугу для Фанни»?

– Да. Ты мне дарил её два года назад. Первое издание.

Ракель поставила тарелку в посудомойку и включила чайник. Ракель и Элис Берг со строгой периодичностью получали книги Уоллеса в подарок на Рождество или день рождения в комплекте с небольшой речью о «значении Уоллеса для современной прозы». О том, что год назад эта речь уже произносилась, Мартин, похоже, забывал. Они разворачивали бумагу и восклицали: «Уильям Уоллес! Какой сюрприз!» Ракель даже одолела безнадёжно экспериментальную «Время и часы, наручные и настенные» – прочла все восемьсот пятьдесят страниц, отметив на полях карандашом все удачные, но необязательно понятные абзацы. Она даже подумала, пройдя весь путь до кинематографического THE END – это было последнее слово в книге, – возможно, она смогла бы это перевести, несмотря на то, что роман считался непереводимым. Когда все в один голос говорят, что некий текст непереводим, что это значит – помимо того, что все так говорят? Эксперимента ради она попыталась перенести роман с фонтанирующего словами английского на самоуверенный шведский. Получилось так себе.

Пока отец разглагольствовал, чай потемнел. Ракель почувствовала сильную усталость. Ноги подкашивались от одной мысли, что надо ехать домой на Фриггагатан.

– Я останусь до завтра, – сказала она, когда речь уже велась о «профеминистской», как её называл Мартин, теме другого романа Уоллеса. Она может провести вечер, читая в своей узкой девичьей кровати, надев всегда свежевыстиранную фланелевую пижаму, она рано ляжет спать – ей казалось, что она проспит сутки.

Папа быстро съехал на рельсы другой своей любимой темы: что мы будем есть на ужин.

– Ради меня не старайся, – сказала Ракель, но Мартин уже вовсю листал «Французскую кухню», всю в пятнах от жира и соуса, которая всегда открывалась на рецепте говядины по-бургундски, и бормотал что-то про coq au vin [53], и можно ли сейчас найти в «Хемщёп» свежего цыплёнка из экофермы, и что закончился лук-шалот. Обычный ужин мог у Мартина раздуться до пятичасового проекта. Несколько лет назад он отремонтировал кухню, и царивший здесь в детстве Ракели полный хаос сменился безупречным порядком. Теперь здесь была широкая рабочая столешница из мрамора, мягко закрывающиеся дверцы, современная плита (на самом деле он хотел установить газовую, наверное, потому что такая была у них в Париже, но у него не хватило сил переупрямить управление кондоминиума), ну, и сам Мартин в фартуке поверх чёрных джинсов и футболки. Поскольку он всегда делал минимум два дела сразу: одновременно с приготовлением еды обычно разговаривал по телефону, надев на ухо беспроводной наушник, как Борг из «Звёздного пути», или слушал канал «Культура», или выкрикивал разные команды детям, если те случайно оказывались поблизости.

Сейчас, проинвентаризировав содержимое холодильника, он с радостью констатировал, что нужно идти в магазин. «Салухаллен» ещё час будет работать. Ракель хочет чего-нибудь особенного? Нет? Точно? Может, оливки? Или грюйер? Что, неужели даже пралине от «Фликкурна Канольд» не хочешь?

Ракель покачала головой, а Элис выглянул из-за двери и сказал:

– Пралине можешь смело купить мне.

Далее завертелась неразбериха с логистикой – Элис должен был встретиться с приятелем и никак не мог найти свой кошелёк, который Мартин обнаружил на комоде, Элис вернулся в холл, прыгая на одной ноге, чтобы не снимать уже зашнурованный ботинок, Мартин потерял холщовую сумку для продуктов – но наконец они ушли, ввязавшись при этом в бурную дискуссию о том, нужен ли Элису завтра урок вождения или нет. Ракель подошла к окну эркера, чтобы понаблюдать за ними на улице. Они довольно долго стояли на перекрёстке рядом с припаркованным велосипедом Мартина. Отец жестикулировал, брат смотрел в землю. Потом Элис что-то говорил, а Мартин кивал. Расставаясь, каждый похлопал другого по плечу. Элис шёл медленно и свернул на Карл-Юхансгатан, а Мартин скрылся в конце Алльмэннавэген.

В гостиной была узкая дверь, обрамлённая перегруженными книжными полками. Ракель открыла её, затаив дыхание. Сразу за дверью шла вверх крутая лестница. Каждый шаг по ней сопровождался громким скрипом. Она вела на маленький чердак с квадратным окном, у которого стоял письменный стол. Пустой. Пустая столешница, и в ящиках ничего, кроме мелочей, которые обычно притягиваются туда сами: выцветшие билеты в кино, скрепки и старые проездные. Вдоль одной из стен тянулись пустые книжные полки. На другой – бабочки в застеклённых рамках. Под каждым экземпляром латинское название, выведенное рукой Ларса Викнера.

Ракель села на стул с решетчатой спинкой, подтянув колени к подбородку. Она помнила доносившийся отсюда стук пишущей машинки. Если наступала тишина, это значило, что скоро она услышит, как мать спускается по лестнице. А если в кабинете раздавался новый клавишный каскад, возможно, никем, кроме Ракели, не замечаемый, ожидание продолжалось.

11

Мартин нырнул. Потом поднялся на поверхность, убрал волосы со лба и моргнул, стряхивая капли с век. Перед ним простирался бассейн «Валхаллабадет» с хорошо просматриваемым кафельным дном и чистой хлорированной водой.

Он надеялся плаванием утопить весь этот ужасный день, давивший на лобную кость. Мозг казался перегревшимся, как будто слишком много думал на слишком большой скорости. Если мозг доходит до такой стадии, охладить его почти невозможно. Нельзя «просто успокоиться, пойти домой и посмотреть какой-нибудь фильм», как наивно предлагал ему Амир, когда по непонятной причине у Мартина завис почтовый ящик и длинное письмо исчезло безвозвратно, и даже Амир не смог ничего сделать.

– Дьявол, – прошипел Мартин и пнул ногой корзину для мусора. Он потратил не меньше часа на то, чтобы всё объяснить автору чернового варианта романа о мрачном поэте, страдающем от бессмысленности существования. Если реферативно, то издавать роман они не хотят, но у него есть некоторые достоинства, и его можно доработать. Только вот, думал Мартин, пялясь в монитор, ни сам роман, ни его гипотетически более удачная версия не вызывают у него ни проблеска интереса. И нет ни малейшего желания вникать в сюжет и сопереживать персонажам этой убогой рукописи. Будь его воля, так пусть бы этот несчастный поэт утопился в ближайшем водоёме, освободив от себя всех причастных.

Санна прочитала и тоже опустила большой палец вниз.

А потом всё вдруг пропало, все его утешительные фразы и тщательно сформулированные критические замечания. Мартина охватила горячая злость. Амир сказал, что это «стресс», которым сейчас называется практически любое душевное состояние, и, чтобы от него избавиться, достаточно просто пойти домой и «успокоиться». Увы. Мартин Берг не может просто «успокоиться». Мартину Бергу нужно составить список приглашённых на двадцатипятилетний юбилей, потому что он не может поручить Патрисии искать людей, которых нет в социальных сетях. Ему нужно связаться с одним редактором-консультантом, который должен был выйти на контакт ещё на прошлой неделе. В связи с юбилеем он обещал дать телефонное интервью одной газете. Он должен забронировать прачечную и постирать вещи или, как вариант, заплатить за это Элису. Надо сообщить Ракели, что пора определиться с немецким романом. Ридер не может бесконечно писать отзыв. То, как она с этим затягивает, явный знак, что издательство её вообще не интересует.

И надо поговорить с Пером о предложении, которое им сделали. Они должны вместе решить, как ответить. Это, разумеется, честь для нас, но… Мартин Берг не может предать свою с горем пополам, но успешную компанию. Мартин Берг не может оставить взрослых детей и престарелую мать, с которой видится реже, чем следует. Благодарю, но это, увы, невозможно.

С другой стороны, продажи у них далеко не блестящие. И никогда такими не будут. Случалось, конечно, они вспыхивали бенгальским огнём, к примеру, когда у них вышла Книга Лукаса Белла «Одно лето в аду», но насколько велик шанс, что подобное повторится? Возможно, продолжать их относительно скромную издательскую деятельность – это идиотизм. Есть ли у них будущее? Сколько человек купят новое издание дневников Витгенштейна? Сотни две-три бедолаг, которых по неведомым причинам интересует внутренний мир философов? В перспективе пара тысяч как максимум. И это достойный результат. Подготовить нового Витгенштейна непросто. И Сесилия сделала отличный перевод.

На краю бассейна шумела орава школьников. Привыкший к тихой и спокойной атмосфере «Хагабадет», Мартин послал им убийственный взгляд. Видимо, это цена за возможность плавать в пятидесятиметровом бассейне. Мартин увеличил скорость и обогнал тётю в купальной шапочке.

И Густав. Он так и не ответил. Мерзавец. Думает, что может исчезать и появляться в жизни других, когда ему хочется. Звонит после нескольких месяцев молчания и рассказывает, какой потрясающий человек такой-то и как он ездил сначала сюда, а потом туда или ещё о каком-нибудь грандиозном событии, в котором ему довелось поучаствовать. А ты ходил кругами и слушал безответные гудки. Если ты тревожишься, он злится. Если ты не тревожишься, он тоже злится. И Пер со своими намёками на эту, как там её… поэтессу. Утончённую Марию Мальм.

– Плохо, что ты так рано ушёл. Бла-бла-бла. – Что он придумает дальше? Ещё один ужин? Билет в театр, который внезапно окажется лишним? Ты не хочешь?..

Он доплыл до короткого борта бассейна. Оттолкнулся ногами от кафеля и поплыл вперёд, не экономя силы.

* * *

Элис лежал на диване в типичной манере подростка: словно, упав с большой высоты, он застыл в той же позе, в какой приземлился, и, даже здороваясь, сын умудрился не пошевелиться. Он подключил компьютер к телевизору и держал в руке пульт, рядом лежал телефон. Экран то и дело вспыхивал, извещая о новом эсэмэс.

Когда Элис начал одеваться в стиле 50-х, его домашний гардероб тоже изменился. Исчезли мягкие штаны и застиранные футболки, в которых он ходил по полдня. На смену пришли клетчатая фланелевая пижама, уютная кофта с декоративными заплатками на локтях и зелёный халат хорошего качества, который Элис с нескрываемой радостью извлёк из комода; этот халат Мартин получил в подарок на сорокалетие, но ему больше нравился старый. Следующим этапом, видимо, должен стать шлафрок. Даже носки Элис теперь носил особенные, высокие, из мериносовой шерсти или чего-то подобного. С тех пор как Элис с отчаянием на лице вытащил из машинки носок детского размера и закричал: «Ты что, не понимаешь, что их нельзя сушить в машине!», стирку носков Мартину больше не доверяли. Сын стирал их сам и развешивал сушиться над ванной.

На экране телевизора мужчина с массивным подбородком беседовал с женщиной в шляпке-таблетке.

– Как в школе?

– Хорошо.

– Выучил что-нибудь новое?

– Да не особенно.

– А чем тогда занимался?

Элис изловчился и пожал плечами, не выходя из позы полного расслабления:

– Делал доклад.

– О чём?

Элис вздохнул, что-то пробормотал и ответил:

– О Китае. Мы готовили в группе, дополнительно.

– И как прошёл доклад?

– Нормально.

Мартин сдался и пошёл на кухню проверить содержимое холодильника. Когда-то Элис приходил из школы и рассказывал долгие и бестолковые истории, а потом требовал, чтобы у него проверили домашнее задание, чтобы там точно не было никаких ошибок.

Мартин взвесил на ладони кочан цветной капусты и вздохнул.

Потом потянулись те самые часы – когда все дела сделаны, а спать ещё рано.

Что-то постукивало в работающей посудомоечной машине. Элис от чая отказался. Мартин заварил себе чашку и вернулся за письменный стол.

Много лет назад у него была знакомая, которая настаивала, что ставить письменный стол в спальне плохо по фэн-шуй.

– Это должно быть место для расслабления, – говорила она, слегка морща нос в универсальной мине отвращения.

А ещё она – та самая Мимми, которая так и не купила квартиру, – называла чистым идиотизмом то, что он не использует маленький чердак, просто созданный для офиса – домашнего офиса бизнесмена и издателя Мартина Берга, только, разумеется, надо убрать этих гадких бабочек. И, возможно, повесить несколько открытых полок и поставить красивый письменный стол белого цвета, обязательно белого, потому что так помещение будет более воздушным.

Мартин сел, открыл компьютер, начал перебирать книги. С обложки тонкого томика писем на него насмешливо смотрел Уильям Уоллес. Уголки рубашки помяты, твидовый пиджак в пятнах от красного вина или какого-нибудь вустерширского соуса, заметных даже на чёрно-белом фото. Такой потрёпанный вид бывает либо у бедняков, либо у тех, кто уверен в собственном превосходстве. Уоллес был и тем, и другим.

Писатель Уильям Уоллес умер от инсульта ночью в 1954 году за письменным столом. Его нашли на следующее утро склонённым над листом бумаги, на котором он, сам того не подозревая, начертал последнее предложение. Оно заканчивалось словами He was inevitably [54] и огромной чернильной кляксой, судорожно поставленной, видимо, в момент кончины. Мартин давно решил именно так и назвать биографию «ОН БЫЛ НЕМИНУЕМ – БИОГРАФИЯ УИЛЬЯМА УОЛЛЕСА».

Он искал папку с материалами по Уоллесу, тихо ругая себя за неспособность организовывать файлы, рылся в компьютере и успел просмотреть изрядное количество информации, не относящейся к делу, когда вдруг вспомнил, что документ остался в старом ноутбуке, который унаследовал Элис после того, как содержимое компьютера сбросили на внешний жёсткий диск. А до того на протяжении нескольких отпускных недель Мартин редактировал последнюю версию проекта «Уоллес» и сейчас с уверенностью вспомнил, что, предполагая в ближайшее время вернуться к работе, распечатал текст и положил его в какое-то надёжное место, где он точно не потеряется. Куда, ради всего святого, он его положил?

Сначала он копался в ящиках письменного стола, хотя он не такой дурак, чтобы хранить там что-то важное. Потом рыскал повсюду в комнате. Потом расширил поле поиска и, пройдя мимо набирающего эсэмэс сына, открыл дверь гардеробной в холле, но тут же со вздохом её закрыл. Вернулся к стеллажу, где лежали папки с загадочными наклейками. БУМАГИ ПРОЧИЕ 1., БУМАГИ ПРОЧИЕ 2., РУКОП. ПР., БУХГАЛТЕРИЯ 2004., БУХГАЛТЕРИЯ 2005. Он швырнул наиболее вероятных кандидатов на кровать и начал перебирать бумаги.

И вдруг вскрикнул от удивления.

– Что там? – громко спросил из гостиной Элис.

– Ничего…

– А почему ты заорал?

Мартин посмотрел на пачку бумаги, которую держал в руках. Толстая. Набранная с двойным интервалом, этот трюк он часто использовал, чтобы создавалось впечатление, что он уже много сделал. Имелся и амбициозный титул:

СОНАТЫ НОЧИ

РОМАН

Мартин Берг

Он помнит. Название (слегка закрученное à la Уоллес). Куски сюжета (запутавшийся герой, какое-то объяснение причин, почему он запутался). Он работал над этим до рождения Элиса. Этот вариант, судя по шрифту, сделан той осенью, когда у Сесилии взяли сборник эссе. Он помнил компьютер: гладкий серый, с голубым экраном. С компьютером всё так упростилось! Сочинительству начали помогать технологии, так что теперь он добьётся большого успеха! Дискета вместо кипы бумаг. Только вот дискетам он не очень доверял. И всё равно распечатывал. А отредактировав, ничего не выбрасывал – вдруг он передумает? Захочет вернуть старый вариант? Таким образом, бумажные горы росли ещё быстрее, чем в эпоху пишущей машинки, когда он делал копии рукописи только в тех редких случаях, когда написанное ему очень нравилось.

Последняя страница пронумерована 312 и снабжена заметкой от руки: Что делать с ЛС? Нужен какой-то поворотный момент!

Он открыл нижний ящик письменного стола и затолкал рукопись как можно дальше, после чего продолжил поиски бумаг по Уоллесу.

12

Несколько дней спустя Мартин перевернул страницу утренней газеты и чуть не поперхнулся кофе при виде самого себя. Или, если точнее, себя образца тридцатилетней давности, увлечённого разговором с Сесилией. Разумеется, в нарисованной версии. Но работа Густава была настолько реалистичной, что при беглом взгляде воспринималась как фотография. Поскольку сама картина висела в гостиной с тех пор, как они получили её в подарок к свадьбе, сюжет Мартин знал прекрасно, что отнюдь не делало его появление в разделе культуры «Гётеборг постен» менее неожиданным. Обычно в качестве примера творчества Густава брали какой-нибудь из портретов Сесилии.

Мартин выругался. Придётся переодеть рубашку.

Газетный заголовок гласил: ГУСТАВ БЕККЕР: ЖИЗНЬ ЧЕРНИЛАМИ И МАСЛОМ. На другой странице было чёрно-белое фото Густава. Он смотрел прямо в камеру с сигаретой во рту. Лицо исчерчено линиями, редеющие пряди волос торчат в разные стороны. Снимок сделан несколько лет назад британским фотографом, имя, напрочь вылетевшее у Мартина из головы, обнаружилось в газете, набранное мелким шрифтом, – Стефан Веллтон. В памяти Мартина всплыл Музей фотографии. У него там была выставка? Он знаменит? Галерист Густава настаивал на новых пресс-портретах, для чего вроде бы и пригласили известного Веллтона. У самого Густава фотографии вызвали смех.

– Но ты так выглядишь, – возражал Мартин. – Ну, может, не вылитый Шерлок Холмс, но сам дух схвачен. И поло ты иногда носишь. А ещё я помню берет.

– У меня никогда не было берета.

– Был в восьмидесятых.

– И в восьмидесятых у меня тоже не было берета.

Мартин тогда нашёл альбом, который составила Сесилия, пролистал его и предъявил фотодоказательство.

Сейчас Мартин пробежал глазами разворот. Художественный музей намерен устроить ретроспективу работ гётеборгского художника Густава Беккера (о том, что он много лет живёт в Стокгольме, не упоминалось). «Это большая честь для нас», – говорил директор музея. «Это одно из главных имён современного шведского искусства», – утверждал галерист Кей Джи Хаммарстен. Комментарий самого художника отсутствовал – связаться с ним журналисту не удалось, и пришлось довольствоваться беседой с пустозвоном Кей Джи.

– Чёрт, – произнёс Мартин, хотя рядом никого не было, Элис по-прежнему спал. Мартин вытащил мобильный, но Густав не ответил, на что Мартин, впрочем, и не рассчитывал. Потом набрал номер Ракели. После пятого сигнала она ответила сонным голосом.

– Ты знала, что у Густава будет ретроспектива? – спросил Мартин.

– Нет, – зевнула она. – А где?

– В Художественном музее. Похоже, это будет нечто довольно грандиозное. – Мартин про себя отметил, что его голос звучит возбуждённо и бодро.

В трубке раздался сначала шорох простыней, а потом снова голос Ракели, на этот раз более отчётливо:

– А сколько сейчас времени?

– Половина восьмого.

– Но сегодня же суббота.

– Ты уже видела «Гётеборг постен»?

– Я вчера была на вечеринке. Ловиса получила 2.0 [55] на экзамене. Мы это отмечали. А ты звонишь в половине восьмого. Нет, у меня не «Гётеборг постен». У меня «Дагенс нюхетер».

Мартин заставил Ракель пообещать, что она прочтёт статью сейчас или потом, но когда он заговорил о двадцатипятилетнем юбилее, она сказала, что хочет ещё поспать.

– А как с немецкой книгой? – поспешил он спросить до того, как дочь повесит трубку.

Ракель молчала на несколько секунд дольше, чем нужно.

– Я правда занимаюсь этим… как его… – Голос зазвучал тише, как будто она отошла от телефона, но потом снова стал громким, – Франке. Филипом Франке. Ну и имя у немца. При случае предоставлю заключение психолога.

– Ты же понимаешь, что рано или поздно мне надо что-то ответить издательству. – Мартину казалось, что он говорит с ободряющей интонацией, но дочь лишь промямлила что-то по-немецки и закончила разговор.

Мартин вернулся к статье. Сигарета там, пожалуй, лишняя. Кому сегодня простят курение на фото? Да, только Густаву, пожалуй, и Кнаусгору.

Сам Мартин выкурил последнюю, как он поклялся, сигарету на рубеже тысячелетий в надежде, что символичность этого ритуала гарантирует его непреложность. (Это не сработало, но когда в следующем октябре он снова закурил, он чувствовал себя настолько жалким, что та сигарета за барной стойкой в Кларе [56] особого удовольствия ему не принесла.) После введения запрета на курение в общественных местах для некоторых пламенных никотиновых сердец, вроде их сотрудницы Санны, не расстающейся с «Лаки страйк» и зажигалкой, практично хранимой прямо в пачке, начались чёрные дни. Сам Мартин официально считал запрет идиотской идеей, говорил, что это изуродует рестораны и обесточит ночную жизнь. Это просто помпезный морализм. Люди прекрасно понимали, что поход в ресторан предполагал несколько часов пассивного курения, подумаешь, ерунда, но разве менталитет «большой-брат-следит-за-тобой» будет принимать это в расчёт, просачиваясь и разрушая последний форпост шведа посреди холода и вечной зимы?

Однако через несколько месяцев ему всё же пришлось признать, что бокал пива в «Пустервике» [57], не напоминавшем больше газовую камеру, был куда более освежающим. А потом Санна, заложив за губу порцию снюса, сообщила, что хочет бросить курить до того, как ей исполнится сорок. Виви и Шандор Лукас изменили своим «Мальборо лайтс» и «Кэмел» без фильтра в пользу йоги и Васалоппет [58] соответственно. Да и молодые, кажется, больше не рвались начать курить, как это было в семидесятые, предпочитая, впрочем, какую-нибудь другую гадость, скорее всего из интернета, но, по крайней мере, их лёгкие оставались чистыми и не содержали смол.

На призывы сократить интенсивность и постепенно полностью отказаться от курения, а также на пропаганду против рака Густав не реагировал. И продолжал курить свои «Голуаз», одну-две пачки в день. Мартин вспомнил, как в начале двухтысячных у Густава появились новые соседи – молодая пара из медиаиндустрии, которым поначалу, видимо, нравилось, что на следующем этаже прямо над ними живёт Густав Беккер – l’artiste, но через несколько месяцев они начали жаловаться на запах дыма у себя в квартире.

– Что мне делать? – спрашивал по телефону Густав. – Они собираются поднимать этот вопрос на общем собрании жильцов.

– Слушай, – отвечал Мартин, который в этот момент с двумя детьми и пакетом, набитым продуктами, в руках совершал марш-бросок от магазина к дому. – А ты не можешь курить на балконе?

– На балконе! – фыркнул Густав. – На балконе я не работаю.

– Ты пробовал говорить с ними?

– Да, но они считают, что они правы, а я нет, поэтому речь идёт не о дискуссии, а о переубеждении, и мне при этом приписывается роль злодея. Он вполне нормальный, а она реальный волк в овечьей шкуре. Стоит всегда такая в полосатом свитере с суперкороткой чёлкой, и будущим детям сто процентов запретит играть с мечами. Ровно этот тип. Я думаю найти адвоката.

– Это, кажется, слегка…

Щёлкнула зажигалка:

– М-м-м?

– Да нет, ничего. Ракель, можешь открыть дверь?

– Мартин, тебе не надо пользоваться мобильным телефоном. Ты знаешь, какое у него излучение?

– Нет…

– Вот именно. И никто не знает. Держу пари, что через двадцать лет самой распространённой причиной смерти станет опухоль мозга.

– Но это же проверяется…

– С чего ты это взял?

– Логика капитализма. Если ты замешан в скандале, это не окупится.

– Логика капитализма скорее предполагает, чтобы нажиться на том, на чём можно нажиться за самое короткое время до того, как будет обнаружено, что это опасно. Взять ДДТ. Талидомид. Всё что угодно.

– Сигареты.

– Очень смешно.

К этому моменту они уже вошли в квартиру, и Мартин поставил пакет на пол в прихожей, рука побаливала. Ракель и Элис разулись и сразу убежали, возможно, чтобы не помогать ему с едой. Элис имел обыкновение подолгу сидеть в туалете, а когда его звали, отвечал: «Я какаю», хотя он читал там статьи из лежавшей в газетнице национальной энциклопедии.

Высказавшись о биче мобильных телефонов, Густав вернулся к теме адвоката:

– Знаешь кого-нибудь толкового?

– Только тех, которые занимаются договорами и авторским правом.

– Х-м. Я должен кого-нибудь найти. Слушай, мне надо валить. Давай, будь здоров!

Вскоре он действительно нанял адвоката.

– Сэхэр. Фантастическая женщина. Страшно представить, сколько всего разного мы не учитываем. Это ведь то же самое, что жить внутри романа Кафки и не осознавать этого, да? Получается смесь Кафки и «Матрицы», да? Я даже не задумывался на предмет завещания. А она посмотрела на меня как на полного идиота. А я такой: Сэхэр, речь не о том, что я умру. А она такая: я вам гарантирую, что рано или поздно это случится. Нереально жёсткая.

Мартин так и не понял, какую роль она сыграла в сигаретной тяжбе, но Густав продолжал курить у себя в квартире.

Он взял с собой чашку и сел в гостиной напротив свадебной картины. Несколько лет назад её брали на выставку и расположили между Цорном и Крёйером. Густав остался очень доволен, и они с Мартином приходили посмотреть на экспозицию несколько раз, а однажды Густав тайком пронёс в зал бутылочку виски, которую они, соблюдая все меры предосторожности, и выпили, пока охранник ходил туда-сюда по вверенной ему территории. Мартин тогда так и не привык к отсутствию картины. Всякий раз заходя в гостиную, он чувствовал себя дезориентированным, и поэтому решил никогда больше её не отдавать.

Это было большое полотно, метр на полтора. На нём изображались молодожёны, ужинавшие вдвоём за столом в саду.

Сесилия, справа, смеётся, а Мартин что-то говорит ей на ухо. Рядом с Мартином один пустой стул, рядом с Сесилией – два, то есть фигуры слегка смещены влево. Ни он, ни она не смотрят на зрителя: Мартин смотрит на Сесилию, а Сесилия смотрит мимо публики, в вечность. На столе много стаканов, недопитых и пустых, фарфоровых блюд с остатками еды, пара вибрирующих зелёных бутылок вина, серебряные приборы. В ополовиненной кружке пива утонула оса. Позади куст жасмина, занимающий всю верхнюю часть холста. Рубашка Мартина застёгнута на одну пуговицу, галстук висит криво, как будто на картине провели косую дробную черту. Кружево на платье с длинными рукавами выписано тщательно, хотя Мартин знал, что, если подойти очень близко, покажется, что белые закорючки и чёрточки ставились наугад. И всё это утопало в золотом свете, какой бывает в разгар лета, и Мартин не понимал, как Густаву это удалось: нарисовать нечто, не являющееся физической сущностью, постоянно меняющееся и неуловимое, как сам свет.

– Я всегда хотел, чтобы вы поженились, – сказал Густав на свадьбе, в миг просветления, когда вдруг отхлынуло глубокое опьянение, в котором они с Мартином оба пребывали. – С самого начала.

– Она же тебе не понравилась сначала.

– Она мне понравилась.

– Ты был скептичен и зол.

– Нет, не был. Сисси мне понравилась с самого первого дня.

– Прекрати. Ты со мной несколько недель не разговаривал.

– Это ты не разговаривал со мной. Я звонил как сумасшедший, но тебя никогда не было дома. Этот, как его звали, у которого ты жил, он лишь вздыхал, когда понимал, что это опять я.

– Андерс.

– Точно. Андерс. Что с ним сейчас?

– Понятия не имею. Думаю, ушёл в какие-нибудь профсоюзы.

– В любом случае суть в том, что Сисси не было равных. И это все понимали. Ей просто не было равных.

Углублённый гуманитарный курс 2

I

ЖУРНАЛИСТ: Что вы можете сказать о вашем отношении к чтению?

МАРТИН БЕРГ: Я рад, что вы задали этот вопрос. Вам не кажется, что чтение часто оказывается в тени письма? На самом деле нет писателя, который не был бы одновременно страстным читателем. В этом я твёрдо убеждён. Тот, кто говорит, что хотел бы писать, но мало читает… лжёт. Возможно, он хочет, чтобы им восхищались. Хочет заработать определённую репутацию в обществе. Я не знаю. Если вы пишете всерьёз, вы обязательно читаете. Жадно и постоянно.

* * *

Довольно долго диплом Мартина представлял собой стопку исписанных тетрадей на пружинке, которую при детальном рассмотрении никак нельзя было назвать завершённой, как он пытался убедить себя, работой. Попытки раскрыть казавшуюся ему блестящей идею только запутывали её. Кстати: а кто-нибудь когда-нибудь интересовался отношением языка к восприятию? Это вообще важно? Почему он решил взяться за Витгенштейна, австрийца, увязшего в своей логической системе настолько, что мир, для которого эта логика предназначалась, превратился в не более чем абстрактную идею, материал для размышлений.

Приближался конец семестра, и ни на что, кроме диплома, не оставалось времени, что, впрочем, значения не имело, потому что, всегда и везде высматривая Сесилию, Мартин очень боялся где-нибудь на неё натолкнуться. Он почти не выходил из дома. Целыми днями ходил по квартире в пижамных штанах и футболке с надписью The Clash Scandinaviumspelning 1980 [59], а если мёрз, надевал сверху халат. Питался чёрным кофе, бутербродами с печёночным паштетом и солёными огурцами, яичницей с беконом и белыми бобами и дешёвым французским вином в дозах, необходимых для оптимальной продуктивности работы. Иногда Андерс заставлял его съесть тушёную чечевицу. Иногда, доковыляв до Стигсбергсторгет, он покупал в киоске сосиски с картофельным пюре на бумажной тарелке и запихивал их в себя, сидя на скамейке рядом с парой алкашей, жаловавшихся на размеры пособия.

Густав, дела у которого после успешной весенней выставки снова пошли в гору, говорил, что Мартин «если начистоту, слишком серьёзно относится к учёбе», и ему надо слегка поумерить свой пыл:

– Может, хотя бы по бутылочке в «Пустервике»? – гнул своё он.

– Никаких бутылочек.

– Адская дисциплина.

Мартин со вздохом начинал перелистывать свои бумаги.

В конце мая он передал свежие копии диплома научному руководителю и оппоненту. Наступила недельная передышка. Накануне, в последний раз перечитывая работу, он не спал до четырёх утра, и теперь уходил с кафедры одновременно разбитым и встревоженным.

Он хотел одного – поскорее оказаться дома и лечь спать. Из телефонного автомата возле Городской библиотеки он позвонил в Валанд и попал на Сиссель. Она сказала, что пойдёт поищет Густава. Мартин ждал, опуская в таксофон монету за монетой.

Именно в тот момент, когда голос Сиссель раздался снова, Мартин увидел, что по ступеням поднимается хорошо знакомая фигура, на сей раз без куртки.

– Прости, что ты сказала?

Сиссель повторила: Густав и Шандор вышли поесть, но позже должны вернуться. Мартин поблагодарил и быстро направился в библиотеку.

У неё была максимум сорокапятисекундная фора. Ни на абонементе, ни у полок с зарезервированными книгами её не было. И на лестнице тоже. Значит, либо минус первый, либо минус второй этаж. Вторник, сеанс в «Синематеке». Он спустился, аккурат когда она показывала билет на входе в зрительный зал. Следующим вошёл он. В зале было от силы человек десять. С громко стучащим сердцем он перемещался вдоль рядов. Он знал, что она там, и всё равно при виде её Мартина словно током ударило. Сесилия сидела ближе к середине ряда, скрестив ноги и положив руки на колени. Протиснувшись мимо недовольного клавишника, обладателя длинных ног, и надеясь, что она не задумается, почему он не выбрал какое-нибудь более легкодоступное место, Мартин воскликнул:

– Сесилия! – с интонацией, как будто это был для него неожиданный и приятный сюрприз.

Она подняла взгляд и в растерянности произнесла:

– А, привет.

На ней были голубые джинсы и мужская рубашка. В голове, как комар, запищала мысль: рубашка не её. Это рубашка её бойфренда. Она испачкала свой свитер и со смехом попросила его одолжить ей что-нибудь. Поцелуй на прощание в дверях, ему нужно поработать, а она, Независимая Подружка, пойдёт одна в кино. У Мартина возникло секундное подозрение, что она не помнит ни его имени, ни кто он такой вообще. Но Сесилия убрала с соседнего сиденья сумку так, словно они договаривались встретиться и она придержала для него место, и сказала:

– Итак, Мартин Берг, мы уже второй раз встречаемся в культурном пространстве подвала. Мне казалось, в такой день все должны находиться на свежем воздухе, – она улыбнулась. – Как поживаешь?

Мартин услышал, как блеет что-то про только что сданный диплом, который он писал до последнего и не успел отправить по почте, и теперь, когда он всё закончил, он подумал, почему бы ему не пойти и не посмотреть… тут Мартин сообразил, что не знает, на какой фильм купил билет… и не посмотреть… кино, – неуклюже закончил он. А когда слегка пришёл в себя и спросил, как дела у неё, свет в зале погас. И, прежде чем повернуть лицо к экрану, Мартин успел заметить – она улыбается. Прозвучала музыкальная отбивка «Синематеки», кулисы распахнулись и показ начался. Это была «Космическая одиссея 2001 года» Стэнли Кубрика. Всего пару недель назад они смотрели её с Густавом. Тогда фильм вызвал у него непонятное ощущение безысходности, хотя в разговоре с однокурсниками он утверждал, что «это мощный эпос о банальной ничтожности человека».

Под сотрясавшие зрительный зал звуки Also sprach Zarathustra [60] Мартин со всей очевидностью понял, что его диплом написан идиотом, облачившим в претенциозные предложения те электрические вспышки, что мелькали у него под закрытыми веками.

– Мартин, – сказала Сесилия во время сеанса, соприкоснувшись с ним плечом, – ты очень бледный. Ты себя нормально чувствуешь?

Они покинули пещеру зрительного зала – вспотевший Орфей и встревоженная Эвридика. Как в тумане Мартин отметил, что она его поддерживает.

– У меня просто крыша едет из-за диплома, – сказал он, хотя собирался произнести какое-нибудь глубокомысленное замечание о фильме из тех, которые он прокручивал про себя в течение последнего часа.

– И о чём ты думаешь?

Они вышли на улицу, в тёплый сиренево-лиловый вечер. Не понимая, куда деть руки, Мартин сунул их в карманы брюк.

– О том, что они решат, что это хрень, – сказал он и попытался добавить смешок.

– Какие конкретно части хрень?

– Все. И в первую очередь, полемика.

– Судя по твоим словам, тебе надо что-нибудь выпить, – заметила Сесилия.

Они оказались в баре, где он увидел её в первый раз. Мартин уже открыл было рот, чтобы рассказать ей об этом, но в последний момент передумал. Они сели за один из столиков, которые уже выставили у тротуара. Вместо того чтобы убеждать его, что всё будет хорошо (как Густав), или ругать экзаменаторов (как однокурсники), Сесилия начала его расспрашивать:

– Есть какая-то часть, о которой ты сам знаешь, что она слабая? Или тебе кажется, что всё плохо?

– Мне кажется, плохо всё.

– Ладно, что бы ты сам раскритиковал? Если оппонент просто заявляет, что всё плохо, он выглядит кретином.

Он немного подумал.

– Есть кусок, где я сравниваю раннего и позднего Витгенштейна. Он вполне ничего, но я не уверен, что там всё стыкуется.

Они выпили по первому бокалу пива. Через какое-то время Мартин вытащил из сумки довольно потрёпанный к этому моменту оригинал, чтобы Сесилия могла прочесть сама. Мимо то и дело проезжали грохочущие трамваи. По тротуару и бульвару шли люди. Она переворачивала страницы. Он закурил. Спустя какое-то время она тоже вытащила сигарету из его пачки и легонько постучала ею о столешницу, не отрываясь от чтения.

– Тут всё в порядке, – сказала она в конце концов. – В целом ты затрагиваешь релевантные вопросы и строго подходишь к разбору. Возможно, слегка отклоняешься в сторону в самом конце. Всю последнюю часть можно, в принципе, вычеркнуть. Она интересна и всё такое, но необходимости в ней нет. И она довольно большая, – Сесилия перебирала страницы, – так что, если будут настаивать на сокращениях, можешь пожертвовать этим и урезать выводы вначале. Они не должны занимать, – она снова пролистала работу, – больше полутора страниц. – Она зажгла сигарету и выпустила дым в небо.

– Ты сказала «в целом»?

– Насчёт Бертрана Рассела – это, возможно, не так уж и нужно.

– Мне кажется, получилось довольно красиво.

– Красиво не значит релевантно, mein Freund. Кстати, Гартман тебе пригодился?

– Что? Да… что-то там есть. – Мартин безвольным жестом показал на груду бумаги, ставшую итогом его изнурительных трудов.

Она ничего не сказала о том, что работа оригинальная, выдающаяся или ломающая стереотипы. И единственную ссылку на фон Гартмана Сесилия, вероятно, тоже убрала бы, будь на то её воля.

– Ну а ты какую тему раскладывала по полочкам в своей работе? – спросил он.

– Историография Второй итало-эфиопской войны.

– Я не знал даже, что была первая. Что происходило во второй?

– Муссолини аннексировал Эфиопию, объявил её колонией и назвал Итальянской Восточной Африкой. Продлилось это недолго, потому что Эфиопию поддерживали союзники, и в 1940-м итальянцев изгнали. Эфиопы обычно подчёркивают, что они единственная африканская страна, которая избежала колонизации, но это не совсем так, если уж быть дотошным. Лично я считаю, что речь тут шла скорее об оккупации, а не о колонизации.

– Почему ты решила изучать историю?

Она прищурилась и посмотрела в фиолетовые небеса:

– У меня был хороший учитель истории в Аддисе. И я тоже собиралась стать учителем, но, честно говоря, не уверена, что у меня будет хватать сил на учеников.

– Аддис? – Слово ему ни о чём не говорило.

– Аддис-Абеба. Я там выросла, – улыбнулась Сесилия.

Мартин лихорадочно пытался вспомнить что-нибудь, имеющее отношение к Эфиопии. Нарисовавшаяся в голове карта из учебника начальной школы не помогла – в какой части лошадиной головы Африки находится Эфиопия? Над или под экватором? Джунгли или пустыня? В конце концов он вспомнил недавний газетный заголовок.

– Там ведь сейчас голод, да?

Она кивнула.

– А что… почему?

– Потому что было мало дождей, но главным образом потому, что президент тратит все государственные средства на ненужную войну с Эритреей. Слушай, вопрос немного не в тему. Можешь сказать, что тебе дала философия? Твой самый важный опыт?

– Мой самый важный опыт?

– Ты чему-нибудь научился? Твоё мышление изменилось? Или это было больше похоже на набивку колбасы? «P эквивалентно Q»? Онтологическое доказательство бытия Бога, доказательство Декарта? Точное определение монады? Просто я подумываю осенью взять философию, нужно выбрать между ней и историей идей, и мне хотелось бы избежать медленной смерти от скуки.

Когда чуть позже Сесилия отлучилась в туалет, Мартина пронзила ледяная уверенность: они станут друзьями. Летом они несколько раз встретятся. Она представит его своей компании: «Мой друг из библиотечных катакомб». Они будут пить вино и вести интеллектуальные беседы. Даже Густаву она понравится. И ровно когда он соберётся с силами, чтобы как-то ускорить развитие событий, она познакомит его со своим новым бойфрендом. Он на несколько лет старше, у него есть настоящая работа. И, возможно, учёная степень. В очках, но внешне не ботан. Чёрный свитер. Говоря о Горации Энгдале и Стиге Ларссоне, называет их «Гораций и Стиг». Играл в группе Маре Кандре. Нет. Вычёркивай. Надо знать меру. С Маре Кандре он не играл, другой типаж, он из Эргрюте. Когда она на него смотрит, в её взгляде появляется поволока…

– Ты выглядишь очень подавленным, – произнесла Сесилия, поставив перед ним полный бокал пива. Потом она предложила ему рассказать что-нибудь о себе, и он признался, что хотел бы писать.

– Писать что?

Мартин рассказал о почти, ну, или почти-почти законченном романе, который ему, похоже, придётся бросить, потому что «там слишком много “Джека”». А тот, за который он намерен взяться всерьёз, будет рассказывать об интеллектуальном пробуждении в университетской среде, но он пока не придумал подходящий сюжет.

Наступили весенние сумерки, долгие и синие. После очередного бокала он сказал, что думал, она пошутила, когда сказала, что читает только немецких авторов. Сесилия расхохоталась.

– Но почему только немецких? – спросил Мартин, по-прежнему не понимая, что здесь смешного.

– Это была система. Мы вернулись в Швецию, когда я должна была начать учёбу в гимназии. Я сходила в Городскую библиотеку и впала в панику. Кажется, я тогда впервые поняла, как много непознанного. То есть буквально – того, о чём ты не имеешь ни малейшего представления. – Отклонившись назад, Сесилия запустила руки в волосы. – Я не знала, с чего начать. Сперва думала взять всех авторов на «А» и идти дальше по алфавиту, но в этом случае одну только художественную литературу мне пришлось бы читать лет до пятидесяти. И тогда я придумала страны.

Прошлый, к примеру, был годом России. Сесилия плотно занималась Чеховым и Достоевским. («Правда же, Раскольникову хочется врезать? А с этой святой проституткой немного затянуто».) Она одолела «кирпич» биографии Толстого. («Как можно быть таким жёстким и при этом так хорошо писать?») Она сомневалась, каким писателем считать Владимира Набокова – русским или американским, поскольку он менял и язык, и гражданство, но потом решила, что родина всё же перевешивает. Не без усилий прочла Маяковского («раздут») и Солженицына («о’кей»). А до этого был год Англии. А ещё раньше Франции. Со смехом в голосе она рассказывала, как посвятила целый месяц книге «Бытие и ничто» [61] в надежде найти ответы «на некоторые фундаментальные вопросы, касающиеся жизни в целом».

Когда раздался звонок последнего заказа, их разговор уже длился больше пяти часов. Никто из них не чувствовал, что некуда девать руки. Они не соприкасались коленями. Не наступали на ноги. И не обменивались долгими взглядами, потому что Мартин обнаружил, что не может без смущения смотреть ей в глаза дольше нескольких секунд. У Сесилии блестели глаза и появился румянец, и когда официантка унесла все остальные стулья, Мартин и Сесилия встали и пошли к Васаплатсен. Ночь была насыщенно-синей, как у Ван Гога. Отдельными облаками и целыми грядами цвела сирень.

– О’кей, – сказала она, сжав его руку, – каким будет следующий этап нашего турне по кабакам?

Он положил руки ей на плечи и поцеловал её.

II

МАРТИН БЕРГ: Конечно, в жизни бывают ситуации, когда лучше заняться чем-нибудь… другим, а не читать…

* * *

У Сесилии не было штор на окнах, и комнату заливал утренний свет. Она спала, положив ногу между его ног, а руку ему на грудь. Когда он освободился, чтобы пойти в туалет, она что-то пробормотала и обняла подушку.

Мартин выпил воды из крана и посмотрел на своё лицо в зеркале. Под глазами тёмные круги. Щетина. Волосы торчат в разные стороны. Неловкими движениями он попытался их пригладить. Он выглядит потрёпанным, но, с другой стороны, рассуждал он, возвращаясь в постель, выглядеть потрёпанно не так уж плохо. Потрёпанными выглядели Хамфри Богарт и Альбер Камю. Потрёпанный – это поднятый воротник пальто, сигарета и наплевательское отношение к светским условностям. На самом деле – Мартин почувствовал, как вырисовывается тема для разговора – в наше время, когда так сильно превозносятся молодость и свежесть, потрёпанность становится формой протеста. В республике беспечных загорелых и мускулистых людей измотанный и бледный человек становится бельмом в глазу, бунтом против нынешней американизированной житейской истерии, противовесом пустым самозванцам, которые считают себя счастливыми и…

Сесилия Викнер застонала и перевернулась на бок.

– Как ты? – спросил он.

– Меня сейчас вырвет.

Она пошлёпала к туалету. Он должен ей помочь? Придержать её волосы? Или она предпочла бы, чтобы её оставили в покое? Мартин не успел ничего решить, а она уже вернулась и плюхнулась рядом с ним, несчастная и бледная.

– Обычно со мной такого не бывает. – Она подняла с пола свою рубашку, медленно застегнула пуговицы и легла на спину. – Я никогда больше не буду пить.

– Многие так говорят.

Мартин принёс стакан воды, и Сесилия сделала несколько глотков.

– Уходи, – сказала она с закрытыми глазами. – Я сейчас так себе компания.

– Я останусь.

– У тебя наверняка были какие-то планы…

– Вообще никаких, – соврал Мартин. Он обещал Густаву, что они что-нибудь придумают, впрочем, не факт, что Густав об этом помнил. Мартин поцеловал её в лоб и пошёл на кухню готовить завтрак.

Сесилия вскоре снова уснула, длинные волосы разметались по подушке.

Мартина, слава богу, вырвало, ещё когда он был слишком пьян, чтобы об этом беспокоиться. Оставив большую миску рядом с кроватью на экстренный случай, он занялся инспекцией холодильника.

Договорённость с Густавом отменялась легко.

Другой на его месте, наверное, воспользовался бы возможностью и слинял. А потом позвонил вечером, чтобы «разведать обстановку». И что бы ответила Сесилия? Спасибо, всё хорошо? Прохладным чужим голосом человека, который сидит с голыми ногами и в мокрой от пота рубашке на краю кровати и сжимает в руках телефонную трубку. Может, она хочет встретиться завтра, просто погулять или куда-нибудь пойти? Нет, увы, не могу. Но мы же увидимся? Да, конечно. Но потом она не перезвонит, а когда позвонит он, скажет, что именно тогда-то и тогда-то она не может. У неё другие планы, и не скажет какие. Как-нибудь в другой раз, скажет она в конце с выражением, подразумевающим, что этот другой раз не наступит никогда.

Но он будет рядом с ней, когда она проснётся. Заставит её съесть омлет. Он-то знает, как плохо, когда у тебя похмелье и ты один. Телевизора у неё нет, что она будет делать – читать Ницше?

Пока Сесилия спала, Мартин знакомился с её обиталищем. Однокомнатная квартирка с кухней на последнем этаже старого шестиэтажного дома. Похоже, прогрессирующая разруха: кухонные шкафы без дверец, странные трещины на стенах, вода в кране непредсказуемо становится то ледяной, то кипятком. Выцветший линолеум на кухне вздулся, паркетом в комнате явно никто никогда не занимался. Она сказала, что живёт здесь давно, но всё, кроме книжного шкафа, выглядело так, словно она только что въехала. Посуды мало, и почти вся грязная, свалена на большом столе у стены. Помимо стола, который, судя по стопкам книг и пишущей машинке, служил в качестве письменного, имелась кровать, продавленное кожаное кресло и настольная лампа. На полу проигрыватель и пластинки. Он посмотрел: Шопен, «Страсти по Матфею» Баха, Мулату Астатке (это ещё кто такой?), Дэвид Боуи, Джон Колтрейн.

На стенах ничего, кроме портрета девочки, выполненного решительными, уверенными мазками. Нигде никаких разоблачающих записок и старых фотографий на холодильнике. Никаких сентиментальных сувениров. Ни ракушек с берегов детства, ни поблёкших семейных снимков. Убедившись, что она спит, он заглянул в гардероб. В глубине висела шуба, никто из друзей Мартина ни за что бы её не надел, поскольку это была поддержка Убийства Невинных Животных. На крючке висела пара шиповок со связанными шнурками. На полу стоял чемодан, Мартин приподнял его, почти уверенный, что он не пустой.

Оставался книжный шкаф.

Мартин часто слышал комментарии по поводу его собственного книжного шкафа, которые, надо признать, были довольно лестными. Даже Бритта одобрительно кивнула, хотя её собственное книжное собрание состояло из стопки детективов Агаты Кристи в мягких обложках и с пожелтевшими страницами, которые она перечитывала много раз в разнообразных шезлонгах и гамаках, параллельно поглощая несметное количество лакричного мармелада. Бритта читала, чтобы убить время, без каких бы то ни было высоких целей. Она присаживалась в своей слишком короткой юбке на ступенях букинистического магазина и, вздыхая, рассматривала прохожих, пока Мартин бродил внутри от полки к полке в пыльном полумраке.

На первый взгляд никакой системы у Сесилии не было, но потом он понял, что книги отсортированы по тому самому географическому принципу. На самом верху слева стояли Стриндберг, Лагерлёф, Фрёдинг, Сёдерберг, Экелёф, Бойе, Транстрёмер… все, включённые в школьные хрестоматии: Ивар Лу, Сара Лидман, Харри Мартинсон. Мартин загибал пальцы: видимо, годом Швеции был 1979-й. Дальше шли американцы. Он отметил «Сияние» и «Кэрри» Стивена Кинга и закладку на пятой части «Моби Дика». Пара книг Хемингуэя рядом с «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат, дальше «Бойня номер пять» Воннегута, к которой прислонился «Великий Гэтсби» в разваливающемся бумажном переплёте. Здесь уже появлялась и специальная литература: «Человек говорящий» Ноама Хомского, «Теория относительности» Эйнштейна. Потом дерзкий прыжок через Атлантику: Великобритания. Это был 1981-й, Сесилия читала сонеты и пьесы Шекспира, «Гордость и предубеждение» Джейн Остин и «Грозовой перевал» Эмили Бронте, потом шёл Ивлин Во, а за ним Локк и Юм, пара несчастных философов, их окружали Вульф, Уайльд, Йейтс и Китс (кажется, кто-то из них был ирландцем?). Дальше длинный ряд Грэма Грина. На долю британцев приходилось больше шестидесяти корешков, откуда у неё деньги, подумал он. Но книги были старыми, так что она, видимо, тоже имела обыкновение заглядывать к букинистам.

Когда наручные часы, прикреплённые кнопкой к стене над письменным столом, показали половину двенадцатого, Сесилия снова проснулась.

– Завтрак готов, – сказал Мартин. – Как состояние желудка?

Она перевернулась на спину и положила руку на живот:

– Я могу попытаться. – Сидя в кровати, она съела несколько ложек омлета и половину бутерброда с хрустящим хлебцем. И снова упала на подушки.

– Мартин Берг – добрый самаритянин.

– Прекрати.

– Я, наверное, наименее приятная компания, которую ты мог бы найти в этом городе сегодня. Да и, если подумать, в любой другой день тоже.

– На земле сейчас нет места, где я бы хотел находиться больше, чем здесь, – произнёс Мартин, не подумав. Несколько мгновений Сесилия смотрела на него, мгновения были тяжёлыми как свинец. С каких пор он начал практиковать откровенность без предварительного взвешивания всех «за» и «против»? Да ещё и в таких банальных выражениях?

– Почему? – наконец спросила она.

– В смысле, почему? А ты как думаешь?

– Ну, я не знаю.

Мартин забрался в кровать, устроился рядом с Сесилией и взял её руку в свои.

– Ты пропустила Уильяма Уоллеса, – сказал он, – в английский год.

– Кто такой Уильям Уоллес?

– О боже, Сесилия, в твоём образовании серьёзный пробел.

– Ну надо же.

– Я просто в шоке.

– Так, может, ты меня и просветишь?

– «Дни в Патагонии», тебе о чём-нибудь это говорит?

– Фильм со Стивеном Маккуином.

– Ой, какой невежественный ответ, – поцокал он языком.

– Значит, то, что я видела фильм, не заслуживает никакого плюса?

– Увы.

– Но, может быть, среди нас сегодня найдётся эксперт по данной теме?

Он положил руку ей на плечо:

– Эксперт эксперту рознь, – произнёс он притворно скромным тоном, и она рассмеялась. Он погладил её ключицу. Под рубашкой на ней ничего не было. Он помнил свои руки, обвивающие её бёдра, и как она задерживала дыхание в момент оргазма.

– Фильм неплохой, – сказал он, – но книга намного лучше. Жаль, что твой английский год ушёл в невозвратное прошлое.

– Здесь система дала сбой, – ответила она. – А я не могу просто брать и читать всё, что мне рекомендуют начитанные молодые люди.

– Полагаю, такие рекомендации ты получаешь часто.

– Уоллеса мне рекомендуют впервые.

– А кто в топе из рекомендованных? Верхняя тройка?

Она задумалась.

– Я бы назвала Буковски, Кафку и Достоевского. А в шведском топе у нас Стиг Ларссон и монсеньор Лундель.

– Отличная компания.

– Разве нет? Речь ведь о романе, где спившийся почтальон отправляется к продажным женщинам. Прямой путь к женскому сердцу.

Мартин потрогал круглую подвеску, висевшую на золотой цепочке. Подвеска лежала строго в ложбинке. У Сесилии была потрясающая ложбинка.

– Я заметил, что часть французов ты читала по-французски, – сказал он.

– Я брала уроки, – ответила она, зевнув, – у пожилой француженки. – Она была дико строгой и ненавидела Аддис.

– А почему она не уезжала?

– Она была замужем за миссионером, который пытался спасти народ из Огадена.

Солнце поднялось выше, в комнате стало прохладнее. Окно было распахнуто. Сверху открывался вид на городские крыши, простирающиеся вплоть до портовых кранов Хисингена. Мартин расстегнул пуговицы на её рубашке и осмотрел все её родинки и родимые пятна. Лицо Сесилии было совсем рядом, глаза полуприкрыты. У неё тонкие запястья. И влажные волосы на затылке.

Потом она ушла в туалет. Он слышал, как в душе льётся вода. Когда она вернулась, волосы у неё были собраны в пучок, отчего черты лица стали более чёткими. У неё были широкие брови с изломом, как у актрис старого Голливуда.

– Мы можем позже сходить в «Прагу», – предложила она, залезая в кровать. После душа её кожа была прохладной и гладкой, как мрамор.

– Отличная идея. При условии, что твой желудок сможет удержать съеденное и ты не устроишь там шоу с рвотой.

Сесилия толкнула его локтем.

– Я видела там твоего приятеля, – сказала она, – того, нервного в очках. Он там часто появляется с шумной компанией художников.

– А, Густава?

– Да.

– Странно, что ты не видела там меня, – и, только произнеся это, Мартин понял, что с тех пор, как узнал, что она живёт неподалёку, уже не первый месяц не заходит в «Прагу».

– Кажется, мне уже лучше, – произнесла она, положив голову ему на плечо. – Ну, что ж, давай займёмся пробелами в моем образовании. Что ты можешь рассказать об этом Уильяме Уоллесе?

III

МАРТИН БЕРГ: Чаще всего с большими жизненными вопросами мы сначала сталкиваемся в литературе и только потом в реальности.

ЖУРНАЛИСТ: Какие вопросы вы сейчас имеете в виду?

МАРТИН БЕРГ: Смерть, например. И любовь. Особенно любовь. Есть безумцы, которые считают, что любовь должна быть простой. Что любить – это как плыть на надувном матрасе в бассейне, температура в котором равна температуре тела… Что, разумеется, нелепость. Истина в том, что любовь это нечто очень сложное. И человеку тут необходима всяческая помощь.

* * *

– Это глупо, – сказал Мартин.

Над ними простирались золотые арки крон Слоттскугена. Воздух был наполнен птичьим пением. Он поставил банку пива себе на живот. Рядом диссонирующим аккордом к псалму во славу прекрасного лета сидел Густав: в рваных джинсах и полосатом свитере, провисавшем на его худосочной грудной клетке. Густав, похоже, вёл ночной образ жизни, и под глазами у него залегли глубокие фиолетовые тени, хотя сегодня (Мартин это знал) Густав проспал двенадцать часов кряду и плотно поел (бифштекс в панировке с картофелем и луковым соусом в «Юллене Праг»).

– Что глупо? – переспросил Густав, и Мартин понял, что тот уловил только конец фразы.

– Что работа отнимает целую прорву времени.

– Вот, и я о том же. Безумие.

– Вечером вообще не остаётся сил. Только к воскресенью удаётся оклематься, но что толку – над тобой уже занесён топор понедельника. Говорят, к этому можно привыкнуть, но вот только когда же это наконец произойдёт?

– Привыкнуть можно, вопрос в том, к чему ты привыкаешь, – философски заметил Густав.

– Полагаю, к тому, что ты крепостной.

– All in all you’re just another brick in the wall [62]. Куда я дел фильтр?

В приступе экономии Густав перешёл на самокрутки. Он получил стипендию и, чтобы не спустить деньги на что-то другое, сразу купил холст и масло и был очень доволен собственной находчивостью. Деньги исчезали у него из карманов, как будто он в буквальном смысле ими сорил. Случалось, оплачивая счёт, он добродушно искал сотню, которая «точно где-то была». И никогда не стыдился, если не находил ничего, кроме монет, каких-то бумажек, чеков и спичечного коробка. Разумеется, он снова платил – выуживал мятую пятисотенную после того, как продал картину или получил денежный перевод от бабушки, и настаивал на десерте или коньяке к кофе. Для Густава деньги представляли собой нечто такое, что просто откуда-то появляется. Когда же они исчезают, приходится какое-то время довольствоваться самокрутками и дешёвым вином, но потом они обязательно заводятся снова.

Мартин же, вместо привычной работы на почтовом терминале, летом устроился почтальоном, это позволяло проводить больше времени с Сесилией. В первые недели после пробежек по лестницам с почтой и рекламными буклетами у него болело всё тело, и уже в девять он чувствовал смертельную усталость. Если сейчас немного подремать, к вечеру он будет пободрее, но он должен поговорить с Густавом о Сесилии. Мартин закрыл глаза.

– Именно «крепостной», – произнёс Густав, словно он, уже имея опыт рутинной работы, решил, что это не для него.

– Сизиф, надо думать, счастлив, – сказал Мартин.

– Что?

– Камю. Из «Мифа о Сизифе». Слушай, мы с Сесилией собираемся выпить вечером пива – давай с нами, а?

Густав ответил не сразу:

– Я планировал…

– Пойдём. Рано или поздно ты должен с ней познакомиться.

– Мы уже знакомы.

– Вы виделись три секунды.

– Она кажется приятной.

– Почему ты тогда не можешь просто выпить с нами пива?

– Хорошо, – вздохнул Густав. – Но только один бокал.

– С каких пор ты начал останавливаться на одном бокале?

– В общем, вы теперь вместе.

– Думаю, да. Ну, или не знаю.

– Ты не знаешь, вместе вы или нет?

Уже несколько недель они регулярно встречались. Чаше всего у неё, но иногда приходили в «коммуну» на Каптенсгатан. (Она заметила, что это не в прямом смысле «коммуна», а квартира, которую снимают два человека.) Они вели себя ровно так, как ведут себя те, кто «вместе». Медленно гуляли в Слоттскугене и кормили уток чёрствым багетом. Готовили еду, которую оба не очень любили (цыплёнка в апельсинах), одновременно слушая музыку и между делом выпивая всё вино, предназначавшееся к ужину. Часами лежали под цветущими вишнями возле Аннедальсеминариет, расстелив на земле плед. Ходили в кино. Искали старые пластинки. Катались на велосипедах до Сальтхольмена. Ездили за город на её разваливающемся старом «вольво».

Мало-помалу он все о ней узнал. Бо́льшую часть детства она провела в Аддис-Абебе, где её отец-врач руководил специализированной клиникой для женщин с осложнённым течением беременности. После возвращения в Швецию семейство Викнер пару лет проживало под Гётеборгом, а потом перебралось в Стокгольм. Сесилия, похоже, не имела ничего против географической дистанции, Мартину это тоже нравилось. Семью девушки он всегда воспринимал как неизбежное зло, приложение, с которым обязывал считаться социум. Но что хорошего в семье? Произвол семейных ограничений, правила, которых придерживаются не потому, что на это есть осмысленные причины, а просто потому что так надо, – всё это неразумно и ограничивает. На самом деле – Мартин думал об этом не раз, – на самом деле философия и семья – это два противоположных полюса. Семья – это коллектив, схема действия которого неясна, а мотивы иррациональны. Философия же, напротив, оплот разума, небесный корабль мысли, парящий над семейным месивом: философия a priori требует одиночества. Шопенгауэр не нуждался в семейных рождественских обедах. Ницше не было дела до воскресных стейков, за исключением, пожалуй, того времени, когда он общался с Рихардом Вагнером. Сартр так никогда и не женился. Витгенштейн жил в горах и по большей части отвергал все, что можно назвать семьёй.

Таким образом, в истории Сесилии мать, отец и трое младших детей Викнеров остались абстрактными персонажами. Когда ей исполнилось шестнадцать, она поселилась в коммуне в Хаге, обзавелась там комнатой, в которой жила вместе со своими книгами. Соседи устраивали вечеринки, трахались, играли на гитарах, печатали трафареты на матричном принтере, готовили чечевицу, ходили на демонстрации против ядерного оружия, учились, набивали ботинки снегом, спорили о коммунизме, расправлялись с традиционной семьёй, стоя во дворе, орали в закрытое окно: «Но ты же обещал, Микки!» А потом их дом снесли. И Сесилия нашла квартиру на Кастелльгатан, в которой Мартин и провёл бо́льшую часть ночей последнего месяца.

Но случались и дни, когда они не виделись и не звонили друг другу. Сесилия могла выпрыгнуть из постели, одеться, ругаясь из-за того что опаздывает, и убежать на работу – в дом престарелых, где главным образом читала в ожидании какого-нибудь поручения – и на прощание лишь быстро поцеловать его и ничего не сказать о том, когда они увидятся в следующий раз.

– Всё выглядит так, как будто вы вместе, – зевнул Густав.

– Но мы никогда не говорили об этом.

– А надо? Если люди вместе, это и так ясно.

– Легко говорить тому, кто всегда один.

– В твоём варианте эта концепция не особо привлекательна. Сплошные страдания и муки. Так что там с пивом?

Она ждала их в кафе на Скансторгет.

– Зачем сюда? – спросил Густав. – Мы же никогда тут не были.

– Это нормальное место. У них дешёвое пиво.

– Но почему нельзя пойти в «Прагу» или в тайский?

И в первом, и во втором наверняка сидит кто-нибудь из знакомых, а этого Мартин хотел избежать.

– Сесилия уже здесь, – ответил он.

– Странное место, должен я всё же сказать.

Мартин вздохнул и вошёл внутрь первым. Продымлено до потолка, вяло жужжат вентиляторы. У окна сидела Сесилия. В лучах яркого вечернего солнца её волосы горели, а блузка светилась. Заметив их, она отложила в сторону книгу, которую читала. На столе стояла пустая чайная чашка. Густав и Сесилия поздоровались за руку.

– Мы мельком встречались, – сказал Густав вежливым голосом, обычно предназначавшимся для взрослых и сотрудников учреждений.

– Да. В Лонгедраге.

Они как будто попали в пузырь тишины. Все смотрели на столешницу.

– Я закажу, – сказал Мартин. – Пиво? Все будут пиво? Или вино? Что ты будешь пить, Сесилия?

Девица в баре была нерасторопной и медлительной. До чего там у них дойдёт, когда он наконец вернётся и сможет помочь? Если они сидят и просто молчат, это хорошо или плохо? Плохо, конечно, плохо. Он оставил на барной стойке скомканную купюру, взял запотевшие бокалы и поспешил назад.

– …и немного подрабатываю в доме престарелых, – говорила Сесилия.

– Да, и как там – интересно?!

– Интересно? Я бы, пожалуй, выбрала другое наречие. Там нормально. Старики милые. А ты? Работаешь где-нибудь летом?

– Нет, я… – Густав начал рыться в карманах и в конце концов нашёл коробочку, в которой хранил свои самокрутки. Одну из них сунул в рот и принялся искать зажигалку. И именно в тот момент, когда Мартин собрался что-нибудь, всё равно что, сказать, ответил:

– Я не работаю. В отличие от моего друга-почтальона. – Густав стукнул Мартина по спине и продолжил: – Что скажешь, Мартин? Я что-нибудь потерял? Ты чувствуешь себя частью большой общественной машинерии?

– Разумеется. Я чувствую себя незаменимой шестерёнкой в зубчатой передаче.

– А ещё ты чувствуешь радость труда, – произнёс Густав.

Сесилия переводила взгляд с Мартина на Густава и обратно с улыбкой, слегка напоминавшей о да Винчи, улыбка могла означать всё что угодно. Он должен сменить тему, они не должны говорить о работе. Но Густав его опередил.

– Но вообще ты учишься? – спросил он, хотя ответ ему был известен.

– Да, на историческом.

– Звучит интересно.

Сесилия кивнула. Вытащила из сумки пачку сигарет. Густав услужливо предложил зажигалку. Она убрала волосы и склонилась над пламенем.

– Но это, как бы, старая история или?..

Во время этого безнадёжного интервьюобразного опроса Мартин наблюдал за своей девушкой, или кем там она ему приходилась. Свободной от сигареты рукой Сесилия то и дело совершала движение: кончики пальцев по порядку касались подушечки большого, сначала от мизинца до указательного, а потом от указательного до мизинца. Затягиваясь, она всегда немного щурила глаза. Голос звучал как обычно, но она была на удивление немногословной. Это из-за Густава, который упорно продолжал задавать вопросы пожилого родственника. Кажется, она подавила зевок?

Чаще всего Сесилия напоминала бедную и не слишком следящую за собой Одри Хепбёрн, но сейчас она выглядела достойно и образцово. Такие девушки берут поносить мамино жемчужное ожерелье и на посиделках с подругами едят бутерброды с сыром в чисто прибранной квартире где-нибудь в Тюннереде [63]. При взгляде на неё незнакомец предположил бы, что под столом скрыты идеально выглаженные джинсы или юбка до колен. Для сравнения – внешний вид приятелей Густава заставлял прохожих оборачиваться, а некоторых особо выделяющихся периодически за это даже били.

Сесилия предложила купить всем по второму бокалу и ушла к барной стойке ещё до того, как они успели возразить. На ней были фланелевые брюки, слишком короткие, широкие и шуршавшие при ходьбе: девушка с жемчугом на шее такие не надела бы под дулом пистолета. Мартин почувствовал облегчение.

– Я, пожалуй, успею выпить ещё одно пиво, – сказал Густав.

Сесилия вернулась к столу с бокалами и плавно опустилась на свой стул. Посмотрела в сторону Мартина, но тот сделал вид, что пьёт. Он должен перехватить инициативу в этой обречённой беседе, но как? Ни одной мысли в голове. Если он заговорит о почте, лучше не станет. Может, о романе. Он написал кое-что, пока они с Сесилией были не вместе, и пытался отвлечься от того, что они не вместе, но сейчас они уже наверняка вместе. Да, надо завести разговор о романе. Скажем, трое интеллектуалов сидят в кафе и обсуждают Условия для Творчества; примерно так он и представлял себе нынешнюю встречу. Но пока он искал подходящий момент для того, чтобы сменить тему, Сесилия его опередила:

– Я видела у Мартина одну из твоих работ, – кивнула она Густаву. – Напоминает Хаммерсхёйя, но без его клаустрофобии.

– Ты знаешь Хаммерсхёйя?

– У родителей моей матери была одна его небольшая картина – масло, интерьер без женского образа. Довольно мрачная.

– Женщина, даже если мы видим только её спину… – произнёс Густав, – важна для… – Он широко махнул рукой в поисках слов.

– Психологического напряжения? – предложила Сесилия.

– Точно!

– Мне всегда казалось, что Хаммерсхёй незаслуженно оказывается в тени Крёйера и прочих.

– Для публики он менее понятен, – наклонился вперёд Густав. – Крёйер, разумеется, потрясающий художник, но многие из его сюжетов при этом банальны. Между возвышенным и банальным грань зыбкая.

– Чтобы уйти от банальности, нужен большой талант, – произнёс Мартин, потому что давно ничего не произносил. Хаммерсхёйя он видел несколько лет назад в Копенгагене на той самой выставке. Но Крёйер? Он вспомнил картину в Художественном музее, которая всегда вызывала у него желание напиться где-нибудь в беседке.

– Крёйера воспримет любой, – продолжил Густав, как бы подчёркивая свои слова взмахами зажатой в руке сигареты. – Не любить Крёйера – это то же самое, что не любить милых собачек. Это то же самое, что не любить мороженое.

– Что, собственно, и есть умонастроение времени, – сказала Сесилия.

– Конечно. Но не следует забывать, что Крёйер однажды был бунтовщиком.

– А он действительно был? – спросила Сесилия. – Я имею в виду, что импрессионизм уже какое-то время существовал? Так ведь? Во Франции? Не он был первым.

– Я возьму ещё пива, – сказал Мартин.

Он смотрел на них, стоя у барной стойки. О чём они говорят, Мартин не слышал, но Сесилия смеялась, а Густав размахивал руками.

– Выпьем же! – сказал Густав, когда Мартин вернулся к столу. – За датчан, образцовый народ!

Спустя несколько часов они брели по улице. Стояла тёплая ночь, в наэлектризованном синем небе висел серебряный месяц, окружённый россыпью звёзд. В липах на Овре Хусаргатан пели невидимые птицы. Сесилию слегка покачивало, и ей пришлось опереться на Мартина. Он обнял её за плечи.

– Куда мы идём сейчас? – спросил Густав, бросив окурок на землю. – Ближе всего Французский клуб.

– Что это такое? – спросила Сесилия.

– Ты там ни разу не была?! – заорал Густав.

– Что в этом такого особенного?

– Ты живёшь в пяти метрах от этого заведения, – сообщил Мартин под хохот и аплодисменты Густава.

– И всё-таки что это? – настаивала Сесилия. Она взяла под руки их обоих, оказавшись в середине. – Какое отношение это имеет к la France? Expliquez-moi, s’il-vous plaît [64].

– О боже, неужели ты никогда не была в подпольных клубах? – спросил Густав.

– Сколько пробелов в образовании, – произнёс Мартин. – О’кей, мадемуазель, мы организуем для вас членский билет…

У «французов» по какой-то причине оказалось закрыто, и они пошли в «Спрэнгкуллен». Сесилия встретила нескольких знакомых и разговаривала с ними, пока Мартин и Густав снова заказывали пиво. Мартин наблюдал за ней из другого конца помещения. Фиксировал все её жесты, подрагивание плеч при смехе, поворот головы и направление взгляда, которым она обводила помещение, пока они не встретились глазами, после чего она улыбнулась, а он улыбнулся в ответ, и она, всё ещё улыбаясь, снова посмотрела на кого-то из своих приятелей.

Вернувшийся Густав приволок в руках кучу бутылок.

– Где Сесилия? – спросил он. – Она покинула тонущий корабль? Назрел бунт? Она поплыла на закат в одиночестве?

– Она встретила каких-то знакомых.

– И они увезли её на более плодородные земли.

– О чём ты говоришь?

– Береги свою девушку, горемычный ты наш, ибо она способна очаровать не одного влазня.

– Ты вообще знаешь, что означает «влазень»? – рассмеялся Мартин.

– Кажется, в восемнадцатом веке так называли парня. Нет?

– Влазень – это зять. Но «ибо» тут, да, к месту.

– Смотри, она идёт к нам. Вечер спасён! Сесилия! Сисси! Бери пиво. Тебя кто-нибудь называет Сисси? Ты против этого не возражаешь? У тебя не было никаких детских травм, полученных в школьном дворе? Никаких жутких тёток с пробирающими до костей голосами? Мы думали, тебя поглотила пучина черни. Ты, часом, не стащила мою зажигалку?

IV

МАРТИН БЕРГ: Возьмём такую вещь как влюблённость. Вы когда-нибудь влюблялись?

ЖУРНАЛИСТ: Э-э…

МАРТИН БЕРГ: Разумеется, да. Помимо всей этой неземной и возвышенной дрожи [делает нетерпеливый жест], которую обычно ассоциируют с влюблённостью, она может означать нечто совершенно чудовищное. Разве нет? Как всё это выдержать? Как вообще понять то, что с нами происходит? Но мы знаем, в чем суть, потому что Вертер страдал по Лотте, потому что Кэтрин и Хитклифф так никогда и не были вместе, потому что Арвид совершенно запутался в своих чувствах к Лидии [65]. Мы знаем это, потому что учитель шведского заставлял нас читать Сафо и Карин Бойе. Так что, когда любовь, если говорить об одной из перипетий человеческой жизни, обрушивается на нас… то мы хотя бы подготовлены к тому, что должно произойти.

* * *

– Мартин! Тебе звонят!

«Успокойся», – велел себе Мартин, выходя из комнаты и отставив в сторону записи, из которых он без особого энтузиазма пытался скроить Главу Первую нового романа. Он взял трубку.

– Привет, – произнёс Густав, – у нас тут тусовка в школе, не хочешь заглянуть? Будет группа… Уффе, как там они называются? Да без разницы. Вроде хорошая.

– Не уверен, что я в подходящей форме для Валанда…

– Ты думал, что это Сесилия.

– Нет, я просто…

– Давай, признавайся. Ты думал, что звонит Сисси, а это оказался твой старый друг Густав.

– Я вообще ничего не думал, – прошипел Мартин.

– Если ты ничего не думал, ты бы не разозлился.

– Я просто устал.

– В любом случае. Есть пиво и прочее. Можно просто заскочить по пути.

Мартин воздержался от замечания, что в Валанд вряд ли можно «заскочить по пути», поскольку Линдхольмен находится через реку и надо ещё думать, как туда добраться. Это же не Хага или ещё какое-нибудь место в радиусе «по пути».

Прошло четыре дня с их последней встречи. Четыре дня. Если вспомнить, за всё время их знакомства ни разу не было такого, чтобы на протяжении четырёх дней никто из них не подал признака жизни. И явной причины этому он найти не мог. В их прошлую встречу, конечно, случилось нечто необычное: она остригла волосы. Стояла тёплая синяя ночь, окна были приоткрыты. Мартин почти уснул, когда вдруг услышал, что Сесилия, выбравшись из-под его руки, встала с постели. Окончательно проснулся он только после того, как понял, что её нет довольно долго. Он обнаружил её в туалете у зеркала с ножницами в руках, а в раковине уже лежала куча длинных локонов.

Волосы Сесилии – это отдельная история. Похоже, у них был довольно независимый характер. Чтобы их высушить, требовалась целая вечность. Сколько бы она их ни расчёсывала, они снова возвращались в состояние изначального хаоса. В жаркие дни они превращались в плед, укутывавший её плечи и спину. Слипались от пота и вопросительными знаками намертво приклеивались ко лбу и шее.

– Можешь помочь с затылком? – попросила она его. Она оставила длину до подбородка.

Он заметил, что ровная линия не имеет особого значения, поскольку волосы всё равно живут своей собственной жизнью. Пока он стриг, она не моргала.

– Вот, – сказал он в конце концов и поцеловал затылок и бледную беззащитную шею. В молодой женщине, смотревшей на него из зеркала, что-то изменилось. Длинные волосы делали её прохожей на девчонку, без них она казалась образом из вечности, вне времени и истории.

– Ты очень красивая, – сказал он.

– Мама сойдёт с ума, – улыбнулась она.

Когда на следующее утро он тихо ушёл на работу, она ещё спала. Они не условились о следующей встрече; он думал, они созвонятся. Целый день у него кружилась голова от недосыпа – обычное состояние влюблённого – и вечером он рано уснул. В среду вздрагивал от каждого телефонного звонка. Вернувшись с работы в четверг сразу пошёл к телефону, твёрдо уверенный, что она оставила сообщение. Андерс всегда писал ему что-то мелким правильным почерком. Густав звонил в 16:30, сказал, что они пошли «в то место на Викториагатан рядом с парком». Мариэтт М звонила в среду вечером. Просит, чтобы ты перезвонил. Звонил Фредрик, хочет поговорить о Витгенштейне на неделе.

Мартин убедил себя, что она работает и позвонит в пятницу, то есть сегодня. Ещё не поздно. Он снова сел за письменный стол и посмотрел за окно.

Есть три возможных объяснения.

Она не звонит, потому что не хочет с ним встречаться.

Она не звонит, потому что хочет с ним встречаться, но очень занята: у неё неожиданно умер родственник, ей пришлось спешно уехать и пр.

Она не звонит, потому что хочет получить эмоциональное преимущество над путающимся под ногами Мартином Бергом, который в отчаянных попытках хоть чем-нибудь заняться целый вечер проиграл с Андерсом и его приятелем в скрэббл. (И произвёл на обоих большое впечатление тем, что собрал слово «пролетарский» стоимостью 63 очка.)

Не звонить, чтобы получить власть, – это было не в её стиле. Хотя почему нет? Он не мог разобраться. Её наивность. Удивлённый смех. Он вспоминал выражение её лица, одновременно заинтересованное и встревоженное.

Но в последний раз звонил он. И в предпоследний тоже. Теперь её очередь.

Первый вариант – она не хочет его видеть – самый простой и поэтому наиболее вероятный. Единственная проблема в том, что такое поведение непоследовательно. В нём мало логики. Нет ничего, что подкрепляло бы гипотезу Сесилия не хочет видеть Мартина. Или есть. Есть кое-что, что он не может истолковать. Однажды Сесилия, к примеру, вздохнула и сказала: «А ты, пожалуй, из тех, кого надо опасаться». Он хотел узнать, что она под этим подразумевает, но она отказалась что-либо объяснять. В следующий раз он проснулся у неё в квартире от звука открывающейся двери, она вернулась с улицы и направилась в кухню, хотя на часах было не больше половины седьмого. На его вопрос она ответила, что вышла за хлебом. Но хлеба у неё с собой не было, и Мартин уверен, что она отсутствовала дольше, чем требовалось, чтобы дойти до булочной. И выглядела напряжённо и встревоженно… кстати, именно тогда она и сказала, что его нужно опасаться, а когда он пришёл в раздражение из-за того, что она не объяснила почему, вид у неё стал ещё более несчастным.

Мартин методично перебирал в памяти все их встречи. Были ли какие-то знаки, подтверждающие, что он ей не нужен? Что она пытается от него отделаться? И если ей нет до него никакого дела, почему она соглашалась встречаться? Прямо она, пожалуй, на такое не ответит. Просто перестанет звонить и откажется видеться, пока всё само собой не уйдёт в песок…

По спине Мартина побежал ледяной холод. Он бесцельно бродил по квартире, оторвал несколько засохших листьев у комнатных растений и полил их, хотя у парочки надежды выжить явно не осталось. А потом сел за пишущую машинку и впервые за несколько недель с неподдельным вдохновением написал:

О МОИХ ЖЕНЩИНАХ И О ТОМ, КАК Я ИХ БРОСАЛ

Я не должен был позволять этому заходить так далеко. Я должен был знать. Я должен был попытаться избежать ненужной боли – я не из тех, кто наслаждается их страданиями, даже если их чувства приносили мучения мне самому. Парадоксально, но именно страх причинить боль так долго удерживал меня рядом с Б. и Л. С самого начала было ясно, что между мной и Л. было слишком мало общего, если не сказать ничего, чисто плотское общение, которое, конечно может длиться относительно долго. Но рано или поздно ты достигаешь пылающего зенита уныния и одиночества. Плотские удовольствия обнажают убогость души. Она была слишком гордой, чтобы показать, что обижена. Я понял, что в стремлении к честности нарушил правила игры. Вместо этого мне следовало прекратить перезванивать ей, когда она меня искала. Она бы всё поняла и при случайных встречах смогла бы сохранить достоинство.

На ужин он съел спагетти с фрикадельками. Пытался читать, но понимал только отдельные фразы. В восемь на очередное занятие марксистского кружка явились приятели Андерса. Мартин извинился и ушёл, сказав, что его позвали на вечеринку.

Когда он прибыл в Валанд, там уже собралась толпа народа. Густав в пончо из золотистой ламы раскинул руки для объятия:

– Возвращение блудного сына! Узрите же, сомневающиеся, ибо Господь даровал нам чудо!

– Я тоже рад тебя видеть. Что это? – Мартин пощупал переливающуюся материю.

– Виви использовала это для своего перформанса. – Густав выбрался из одеяния. Очки слегка покосились, и он поправил их преувеличенно аккуратным жестом. Мартин заметил, что одна дужка перемотана скотчем.

– Ну, что у тебя нового? – спросил Мартин. Он взял тёплое пиво, хотя не очень его хотел.

– От Сесилии ничего не слышно?

– Прекрати.

– Я интересуюсь исключительно по дружбе.

– Я бы назвал это подколом.

– Я тебя не подкалываю. Ну, может, самую малость. Но ответ, как я понимаю, «нет». Сесилия В. сидит дома в своей башне из слоновой кости.

Мартин пожал плечами. Густав тут же переключился на другую тему. Виви сегодня показывала перформанс под названием Exposé [66] об истории искусства. С большим успехом. Сиссель собирается бросить учёбу и уехать в Исландию, чтобы вести там уединённую жизнь. Сам он только что продал ещё одну картину, хотя с весенней выставки прошло уже несколько недель, один из тех похмельных натюрмортов, на которые его вдохновила голландская живопись семнадцатого века, а покупатель, стокгольмский галерист, сказал, что работа праздничная и практически гениальная. Но потом Густав сразу начал размышлять о том, что его собственный успех обусловлен некоторой имитацией или подражанием. А настоящие мастера – это Курбе, Мане, Вермеер и Хаммерсхёй. Может ли живопись Густава существовать не как приложение к ним, а в каком-либо ином качестве? Между прочим, ссылаться на Курбе как на «мастера» нельзя, и на Вермеера тоже, потому что «Девушка с жемчужной серёжкой» – это в принципе китч, хотя все думают, будто это и есть настоящая живопись. Впрочем, что такое «настоящая живопись»? Он устал от натюрмортов. Больше никаких натюрмортов. (Несмотря на то, что людям они нравятся.) Но когда он пишет интерьеры и портреты, он всегда чувствует присутствие предшественников, к примеру, Улы Бильгрена, от них ему не избавиться, эти черти стоят у него за спиной и пялятся, но стоит ему оглянуться, как там уже никого нет. И в действительности, что бы он ни нарисовал, всегда найдётся тот, кто уже сделал нечто подобное раньше. Может ли настоящее искусство восприниматься как то, что не является искусством? А на самом деле – здесь Густав понизил голос, чтобы никто больше его не услышал, – истина в том, что он удручающе равнодушен к работам подобного плана. Ему действительно всё равно. Или нет, его разум это немного будоражит. Но сердце? Сердцу это безразлично. «Но ни в коем случае не рассказывай это Виви».

Говоря, он вертел в руках пачку сигарет, вскакивал с дивана, чтобы с кем-то поздороваться, и тут же возвращался, ходил за пивом.

– Или, может, коктейль? Сиссель делает пинаколаду. – Мартин получит стакан с содержимым, похожим на пинаколаду, только безо льда.

Атмосфера была напряжённой и наэлектризованной. С импровизированной сцены летели звуки микшерного пульта и синтезаторов. Он позвонит Сесилии, когда достаточно накачается для того, чтобы это показалось ему хорошей идеей. Он вполуха слушал Густава, который теперь говорил, что подумывает прекратить продавать свои картины, потому что ему кажется нелепостью, что хорошо одетые люди в начищенных ботинках берут его в кольцо и хотят дать ему денег.

В помещении было не протолкнуться. Плотный дым поднимался к потолку. Группа сорвала оглушительные аплодисменты, несмотря на то что барабанщик не попадал в такт, а солист компенсировал неуверенный вокал эпилептическим танцем. Мимо, танцуя, прошёл Уффе в джинсах, заправленных в мотоциклетные ботинки. У многих, как и у Мартина, поверх мятой рубашки была надета жилетка. У многих, как и у Мартина, были длинные пряди на затылке и чёлка. Потрёпанные вязаные свитера украшены блестящими брошками. Лоснящиеся замшевые куртки валялись в углах и висели на динамиках. Девушки в лосинах вприпрыжку перемещались по залу. Его семнадцатилетнее «я» мечтало именно о таких вечеринках. И вот он здесь, но сидит на диване, как парализованный. И вот он здесь, но рядом с ним не симпатичная девушка, а Густав. И Густав говорит прямо в ухо Мартину, потому что иначе его не слышно. Дыхание у Густава горячее и влажное.

– Торговля искусством коррумпирована по своей сути, – продолжал он. – Продаваясь и покупаясь, искусство превращается в товар и утрачивает душу.

– В каком плане «душу»? – переспросил Мартин. – Как бы ты определил душу в данном контексте?

Ответ он не услышал, потому что кто-то так сильно увеличил громкость, что динамики начали фонить. Далее последовал быстрый барабанный перебой и серия коротких ударов по педали. Поплыл вибрирующий синтезатор, а дальше перезвон хай-хэта и бас.

Густав отодвинулся в сторону.

– Это супер! – выкрикнул он и зажёг сигарету.

– Что это?

– New Order.

– Впервые слышу.

Мартин ничего не слышал, но Густав продолжал говорить, опершись на спинку дивана, глядя в потолок и пуская сигаретный дым.

Мартин вышел в туалет. Стоял там и смотрел на себя в зеркало, пока кто-то не начал колотить в дверь и кричать: «Идите трахаться в другое место!»

На обратном пути он наткнулся на знакомую по имени Пиа. Она широко улыбалась и поправляла волосы, явно недавно перекрашенные в иссиня-чёрный цвет. Между ними что-то когда-то намечалось, но по какой-то причине сорвалось. Мартин заключил пари с судьбой: если он сейчас откажется от привычного для вечеринок полупьяного флирта, Сесилия завтра позвонит.

– Как жизнь? – Пиа сделал шаг, пропуская кого-то. Она имела какое-то отношение к художественной школе, какое именно он не помнил. Кажется, это она делала скульптуры из проволоки и пряжи, которые всегда так уморительно разваливались?

– Ты как будто немного подавлен. Но это же вечеринка! – Она легко обняла его за плечи. Сильные пальцы, длинные ногти.

– Ну…

– Что тебя тревожит? – Она предложила сигарету, чёрную, ароматизированную ванилью. Он помнил их дерьмовый вкус, но не отказался.

– Если ты встретился с человеком и этот человек несколько дней не звонит, что это означает?

– Это зависит…

– От чего, например?

– От разного…

– Приведи конкретный пример.

– Кто звонил в последний раз?

– Я.

– А до этого?

– Тоже я.

Пиа покачала головой:

– Ты должен заставить её немного ревновать, обычно такое срабатывает.

– Я думаю, с ней это не сработает.

– Понятно.

– Понимаешь, это словно дверь, которая немного, совсем чуть-чуть, приоткрылась, просто небольшая щель, и если сделать что-то не то… ну, пойти с кем-то другим или ещё что-то… то щель исчезнет. И дверь снова закроется. Другая бы, наверное, распахнулась, а потом захлопнулась. Видишь ли… Можно ведь выбежать и устроить громкую ссору. Но она просто закрыла дверь, и никто её больше не видел.

– Вот, значит, как.

– Она… – Он подбирал слова. – …бескомпромиссная. Человек «либо да, либо нет». Сейчас она не отдыхает, как все нормальные люди, а проходит летний курс по социологии, кстати без стипендии. Кто на такое способен? Проблема в том, что я не знаю её «да» или «нет» по отношению ко мне. Ты меня понимаешь?

К ним подошёл Уффе, положил руку на плечо Пие и что-то сказал о музыкантах. Через полминуты они уже целовались.

Мартин потушил сигарету и пошёл искать Густава.

На следующий день он встал в половине второго, натянул халат и направился на кухню в коконе абсолютной уверенности. Но последняя записка у телефона была написана его рукой. (Хенке передает, что в пятницу встреча будет у нас, потому что Карин заболела.)

Часы тянулись ужасающе медленно. В пять он держал в руках трубку и крутил диск. Если он сейчас позвонит, а Сесилия скажет «да, конечно, приходи», то весь их вечер пройдёт под тенью того факта, что снова позвонил он, а не она.

Мартин положил трубку, мимоходом пожалев, что упустил вчерашний шанс с Пией. Дома он остался не для того, чтобы караулить у телефона. Скорее само мироздание противодействовало его уходу. Густав не отвечал. Пер собирался в ночную смену. И Мартин занялся книгой, опустив жалюзи, чтобы не видеть, что на улице тёплый и прекрасный субботний вечер. До этого его метод заключался в том, чтобы записывать всё, что в данный момент приходит ему в голову, в итоге у него собралось огромное число фрагментов, объединённых только тем, что речь в них шла об одних и тех же людях. «Деконструированная диспозиция с фокусом на невозможности Романа», – мрачно сформулировал он для Сесилии. Имелись длинные диалоги о том, что логика умерла, вписать которые в общий текст будет, видимо, трудно. И с чего ему начинать – с начала или с конца? Или организация процесса сочинительства с опорой на, соответственно, начало или конец – это скучно и обычно? Может, лучше сунуть в машинку рулон бумаги и строчить, как Керуак?

Когда стемнело, он немного почитал «Визит в музей» Уоллеса и нашёл слабое утешение в том, как героиня романа Жюли облачала в слова страшные муки, которые ей причиняло молчание любимого.

Обнаруженный в кровати носок Сесилии он бросил на пол со всей силой, на какую был способен.

* * *

В воскресенье телефон молчал.

Ей надоело. Внезапно объявился бывший любовник и пригласил её во Флоренцию на спонтанный уик-энд; и сейчас она бродит по галерее Уффици, рассматривает полотна Боттичелли и переживает внутренний кризис: кого выбрать? Идущего рядом с ней франта в костюме или бедного студента-философа Мартина Берга? М-да, сложный выбор! Что не сделаешь ради возможности обсуждать Витгенштейна каждый день, начиная с сегодняшнего и до скончания веков?

Он уже чуть было не схватил трубку, но негромкий рациональный голос велел ему сдержать порыв. Это только выходные. Неделя ещё не прошла. Он дождётся вечера и позвонит. Будет говорить беззаботно, как будто ему только что пришла в голову идея набрать её номер. Спросит, не хочет ли она посмотреть какой-нибудь фильм. Или погулять. Он сделает это до шести.

Без четверти он позвонил. Никто не ответил. Он звонил трижды и в последний раз прождал двадцать пять гудков. Так и не услышав ответа, надел пиджак и вышел на улицу.

До конца сам не осознавая этого, направился к Леннестану. И даже оказавшись у подъезда Сесилии, он всё ещё не знал, что собирается делать. Из дома вышла женщина, и он успел придержать дверь и юркнуть внутрь.

На каждом этаже думал: ещё не поздно повернуть назад.

Он стоял у её квартиры. Позвонил в дверь, не успев продумать, что скажет.

Сесилия сразу открыла, сперва ему показалось, что она удивилась, но потом она явно обрадовалась.

– Привет, – сказал она. – Зайдёшь?

Мартин вошёл в прихожую, переступив через валявшиеся на полу шиповки. Откидной столик в комнате был завален бумагами и открытыми книгами, а в центре всего, окружённая кофейными чашками, стояла пишущая машинка. Хаос царил только на столе, потому что вся квартира была тщательнейшим образом прибрана. Раковина блестела. Плита сияла белизной. Тихо курлыкала кофеварка; Сесилия только что поставила свежий кофе. На полу стоял накрытый курткой телефон.

– Ты пишешь выпускную работу, – сказал Мартин. – По социологии. – Я пытался звонить, я…

– Ой, прости, я…

Он притянул её к себе и почувствовал тепло её тела и удары сердца.

– Я не знала, что ты будешь звонить. – Голос звучал глухо, она говорила, уткнувшись ему в плечо. – Я просто… я не думала, что…

Он молчал.

– Я рада, что ты пришёл, – прошептала она.

13

Внешне летнее обиталище семейства Викнер мало изменилось с тех пор, как Мартин увидел его впервые, так что, когда он выходил из своего «вольво» – Элис демонстративно зевал, – судить о том, какое нынче столетие на дворе, можно было только по припаркованным машинам. Кажется, думал Мартин, захлопывая дверь и потягиваясь, дом сейчас выглядит получше. Несколько лет назад они с Петером Викнером зашкурили и полностью перекрасили фасад, и он до сих пор сияюще-белый.

На веранде стоял Ларс Викнер. Когда автомобиль Бергов свернул на ведущую к дому аллею, рука Ларса взмыла вверх в таком энергичном приветствии, как будто оборвался невидимый трос, удерживавший её внизу. Раздуваемые ветром брюки и рубашка трепетали, как флаги. Одет в белое, на шее украшение из керамических бусин. Некогда громоподобный голос хрипит, скрипит и никого больше не вызывает, кроме разве что Ингер, которая всю жизнь занималась калибровкой внимания, обращённого на супруга. В старости его левая рука начала так дрожать, что ему приходилось держать в правой и бокал с коньяком, и сигариллу – искусство, которым он овладел в совершенстве. Тростью Ларс обзавёлся задолго до того, как в ней возникла необходимость, и сейчас, когда без неё он бы не справился, она не выглядела уступкой возрасту.

Ларс поцеловал Ракель в обе щеки на французский манер и, несмотря на тщедушность, похлопал Элиса по спине так, что тот пошатнулся.

– Я прочёл кое-что, – сказал он, пожимая Мартину руку, – ты должен это издать. Итальянская книга. Очень интересное исследование… – он шмыгнул носом, – развитие искусства в монастырях Северной Италии в Средние века.

– Как она называется? – вздохнул Мартин.

– Я забыл. Она там, в доме. Напомни попозже…

На веранде появилась Ингер:

– Вот вы где!

За последние десятилетия её длинная коса поседела, а лицо осунулось; яблочки щёк стали более твёрдыми, вокруг рта пролегла сеть мелких морщин.

Под передником вышитая туника. Ингер спустилась во двор, щебеча о том, как вырос Элис и какая Ракель красавица. Обняла обоих и повела в дом, по дороге рассказывая о положении дел. Эммануил уже прибыл. Петер и Сусанна приехали ещё вчера. Сусанне скоро рожать.

Двое имеющихся детей, как заметил Мартин, уже успели подрасти и носились по двору, как будто их накачали энергетиками.

– Чистая лирика, – произнесла Ингер.

Петер был на пробежке.

– А Вера, надеюсь, уже подъезжает. Не понимаю, почему она не поехала на машине со всеми нами. Но вы же её знаете: по уши в работе. Полагаю, я должна быть благодарна уже за то, что она останется на целых два дня.

Ингер проводила Ракель и Элиса в одну из спален для гостей.

– А ты, Мартин, будешь жить в Угловой комнате.

– В Угловой комнате?

Она заметила растерянное выражение на лице зятя, перебиравшего в памяти все помещения дома в поисках Угловой комнаты, и, когда поняла, что он её так и не нашёл, добавила:

– В комнате Сесилии.

– Почему бы не сказать просто…

Но Ингер заметила Сусанну и набросилась на неё с расспросами насчёт того, удалась ли глазурь.

Мартин взял сумку и пошёл наверх.

От старых, покрытых следами кнопок и гвоздей обоев с медальонами не осталось и следа; ему когда-то казалось, что в сумерках эти обои начинают двигаться, образовывать новые линии, подобно растению, цветущему ночью. Теперь же стены перекрасили в белый. Сняли все картины Сесилии. И поставили новую кровать, обычную двуспальную из «Икеи». Единственным свидетелем прошлого был комод, стоявший там же, где и раньше, наверное, потому что его нельзя было сдвинуть с места. Резная мебель из массива, сделанная в девятнадцатом веке, голые, истёртые сосновые поверхности, ключи от дверец и ящиков давно потеряны. Раньше на крышке комода за несколько часов могли материализоваться горы книг и бумаг; теперь там стояла только ваза с цветами.

Поддавшись порыву, Мартин открыл комод. На полках лежала одежда. Сначала он подумал, что это склад того, что Ингер решила сохранить на-случай-вдруг-пригодится – халаты, тёплые носки, дождевики всех размеров. Он вытащил одну рубашку. Голубая, хлопковая, ткань от времени стала тонкой, как паутина. Рукава по-прежнему закатаны. На груди пятно от кофе.

Он перебрал остальное. Он не вспоминал об этих вещах почти пятнадцать лет, но сейчас казалось, что он видел её в этом несколько дней назад. Она оставила их здесь, чтобы уехать налегке. Белые и голубые мужские рубашки, джинсы, летнее серое полотняное платье. Её обнажённые плечи под узлом волос, бледные, в веснушках, серый хлопок. И лицо, залитое солнцем, проникающим сквозь поля соломенной шляпы.

Он почувствовал внезапную сосущую боль в животе, и ему пришлось на какое-то время прилечь.

Чуть позже Мартин вышел на веранду. Ингрид вложила ему в ладонь бокал джин-тоника и вернулась к каким-то приготовлениям, отказавшись от предложенной помощи. Он им только помешает, так что лучше ему остаться здесь.

Из открытого окна было слышно, как Ларс допрашивает Элиса о его планах на будущее, но разобрать ответы сына он, увы, не мог.

По аллее ехало такси, медленно, с сомнением, точно заблудившееся в городе животное. В самом центре двора оно остановилось. Открылась дверь, на гравий опустился компактный кофр. Далее показалась пара чёрных лодочек и тонких лодыжек. А затем плавным движением из машины вышла Вера Викнер, хлопнула дверью и выпрямилась во весь рост, пока такси разворачивалось.

Пару мгновений она стояла во дворе одна, оглядываясь по сторонам. В аэропорт Кеннеди прибыла Гарбо, где все папарацци? Потом она заметила Мартина и подняла руку в приветствии. Вера Викнер – строгое жёсткое имя, сплошные грани и прямые линии, не соответствующие физическому облику ВВ. Её должны были назвать Изабеллой, Лаурой или Софи – каким-нибудь плавным именем с шёлковым отливом, – но Верой звали (на тот момент умирающую) мать Ларса, и кто-то должен был унаследовать это имя. На самом деле она была очень похожа на Сесилию, но сходство становилось заметным только на фотографиях. Они совершенно по-разному обжили доставшиеся им тела. Вера покачивала бёдрами, опускала взгляд, садилась, элегантно скрещивая ноги, носила высокие каблуки.

Ей уже должно быть около пятидесяти, но об этом безопаснее не спрашивать. Мартин не видел её несколько лет, потому что на Рождество она всегда умудрялась оказаться в отъезде. Насколько он понимал, её работа заключалась в том, чтобы объяснять богатым людям, какие предметы искусства им надо покупать. Она жила в Стокгольме за углом от родителей. И, по-видимому, дружила с галеристом Кей Джи, если можно назвать дружбой общие финансовые интересы. Несколько лет Вера твердила, что хочет стать натурщицей Густава, и он нарисовал её портрет, потому что отказаться было сложнее. Работа Густаву не понравилась, и он попытался подарить её Вере («там почти нет пульса, я просто хотел избавиться от этого портрета»), но Вера настояла, что он должен его продать. А потом нашла покупателя и получила нереально высокую цену.

В семействе Викнер считалось благом, что хоть кто-то из них продолжает интересоваться искусством.

Возможно, Ингер услышала звук машины, возможно, включился её социальный радар, но через минуту после того, как такси отъехало, Ингрид выпорхнула на веранду.

– Ты чудесно выглядишь! Потрясающе. Но я думала, что ты привезёшь с собой своего кавалера…

– Кого-кого? А, Рикарда. – Вера рассмеялась, глядя на Мартина. – Нет, его я отвергла.

– А он казался таким милым.

– Мама, ты с ним ни разу не встречалась.

– Рыжие волосы, – сообщила Ингер Мартину, – немного напоминает принца Гарри. – Они скрылись в доме, и он слышал, как стихают их голоса. Вскоре на аллее показался Петер, он бежал трусцой, красный, потный, с головы до пят упакованный в технологичный материал.

– Добро пожаловать на стройку, – произнёс он и начал растягиваться, опираясь на перила веранды. – Отец ещё не поделился своей блестящей идеей о средневековых монастырях? Он говорил об этом всю дорогу.

– Сейчас он, похоже, о ней благополучно забыл, – ответил Мартин.

– Подожди. Папа свято верит в этих монахов. Изолированные в монастырях, они занимались исключительно искусством, святым писанием и чем-то там ещё. Он читал по-итальянски и уверен, что это может быть коммерчески интересно. Я, кстати, понятия не имел, что он знает итальянский. – Петер вытащил мобильник из браслета-держателя, посмотрел на время и поморщился. Нужно ещё поднажать, если он хочет побить собственный рекорд на марафоне в июне, объяснил Петер. Показатели вполне ничего, но до идеала всё равно далековато. С беговыми шагами он поработал, он сейчас вполне в форме, так что вопрос в том, что ещё можно сделать, чтобы бежать быстрее. Он вздохнул и, переменив позицию, начал растягивать другую ногу.

Как и все дети Викнеров, Петер был высоким и худощавым. Волосы пострижены ёжиком, ни грамма жира на теле. Длинные сильные мышцы на ногах, узкий таз, спина прямая, как доска. Раньше на семейных сборищах он всегда казался бледной фигурой. За столом обычно слушал отца и мелко резал блюда, которые не ел, так что к концу ужина какой-нибудь стейк портерхаус оказывался расчленённым и утопленным в луже соуса. Со временем он вообще прекратил появляться на этих встречах, Ингер объясняла это тем, что он «ужасно занят». Сплошные дежурства, внеурочные вызовы, дополнительные курсы и подтверждение квалификации – из-за всего этого Петер ни при каких обстоятельствах не мог приехать ни на Рождество, ни на Пасху, ни на Мидсоммар, ни вообще куда-нибудь. Но Мартин подозревал, что белый халат старшего брата Сесилии был лишь поводом и прикрытием, и со временем Петер вызывал у Мартина всё бо́льшую симпатию. В кругу нервных эксцентриков Петер был средоточием нормальности. Без возражений терпел заботу матери. Никогда не устраивал представлений la tragédienne [67] в духе Веры или le Pierrot [68] в духе Эммануила. Его голос всегда звучал спокойно, и говорил он только по делу. Физическим тренировкам он предавался с пылом, свойственным тем, кто действительно боится смерти, и постоянно готовился то к велопутешествию по Альпам, то к очередному марафону. Его жена, тоже хирург, была многословна, как Ингер, и так же быстро переходила от мысли к действию, как Ларс, но в целом их брак казался гармоничным.

Петер ушёл в душ, а Мартин отправился на поиски второго брата Сесилии – чтобы сразу разделаться со всеми. Эммануила он нашёл в полумраке библиотеки, где всегда были задёрнуты шторы, а вдоль стен тянулись тёмные полки книг, собиравшихся от начала времён. Неловкая, раздувшаяся от лекарств, бесформенная фигура сидела в мягком кожаном кресле. Когда Мартин вошёл, Эммануил то ли его не заметил, то ли просто сделал вид.

– Привет. Что читаешь?

– О нумерологии. – Взгляд Эммануила переместился в сторону Мартина, но застыл в точке рядом.

– Ты знал, что число дюймов половины основания пирамиды Хеопса соответствует количеству дней в году? Удивительный народ эти египтяне.

Положив руки на раскрытую книгу, Эммануил рассказывал о разных противоречиво трактуемых находках Древнего Египта, заставляющих думать, что научных завоеваний там было значительно больше, чем предполагалось, мало того, эти завоевания весьма трудно объяснить. То есть они труднообъяснимы в рамках действующей научной парадигмы. Эммануил коснулся лба, словно это заключение далось ему ценой чрезвычайного умственного напряжения. Эта научная парадигма, по сути, смирительная рубашка человечества. Это нужно признать. Оковы, не позволяющие свободной мысли воспарить. Железный занавес для знаний и наития. И даже… но тут он остановился и с отвращением покачал головой.

– Что ты говоришь… – сказал Мартин, прикидывая, может ли он считать, что на этом приветственный этикет уже соблюдён. А потом добавил: – Кажется, ты в неплохой форме.

В случае Эммануила это примерно означало «тебя хотя бы не забирают в стационар», но не факт, что сам Эммануил это понимал. Он давно жаловался на то, что в его представлении было начинающимся ишиасом, на целый ряд явных симптомов, которые тем не менее игнорировались врачами. Невероятно, насколько некомпетентны нынешние доктора, сказал он и с трудом встал с кресла, чтобы продемонстрировать свою хромоту. Работу врачей приходится делать самому. Не просто терпеть все эти симптомы, но и ставить диагноз и назначать лечение. Единственное, что у них хорошо получается, – это выписывать рецепты, хотя зачастую они и с этим не справляются.

Эммануил Викнер проковылял вдоль книжных шкафов. Мартин же видит, что он хромает? Правда, это выглядит ужасно? А эти чёртовы шарлатаны ничего не нашли, ничего.

* * *

Наконец все собрались за столом, тихо зазвенели приборы, завязались негромкие беседы. Сидевшая напротив Мартина Вера перемещала еду на своей тарелке, но ничего не ела.

– Должна сказать, – произнесла она, подливая себе белого вина, – что Энгр недооценён. Действительно. То есть его спины, кожа… – Она выпила. – Они феноменальны.

– Это ведь Энгр добавлял лишний позвонок, потому что считал, что так будет красивее? – спросила Ракель.

– Весь его стиль и есть особый взгляд на красоту, необычный для нашего времени. Красивое кажется неинтересным – и это печально. Но ирония в том, что оно по-прежнему продаётся. Продаётся! Взять хотя бы Густава Беккера. В прошлом месяце одна из работ «Люкса в Антибе» ушла на аукционе за триста тысяч долларов. По-моему, это была «Читающая Сесилия».

– Есть как минимум двадцать картин, на которых Сесилия читает, – сказал Мартин, не отрывая взгляда от тарелки.

– Как бы там ни было, но Беккер не увяз в постмодернистском болоте, а работает в традиции, где красота по-прежнему играет роль…

– Сесилия могла бы быть как минимум не хуже, – произнёс Ларс, – если бы она только всерьёз захотела. – И пока Ларс, произнося эти слова, шипел и кашлял, Вера сменила тему.

Полностью отключённый от происходящего Элис быстро набирал эсэмэс.

– Элис, – прошипел Мартин, – никаких телефонов за столом.

– Оскар и Мишель в Слоттскугене, – пожаловался сын и спрятал мобильный в карман брюк. – Им очень весело.

Мартин вспомнил вечеринки собственной молодости в Слоттскугене: на тебе футболка и джинсовая куртка, хотя на улице дикий холод. Гремучая смесь из алкоголя, отлитого из разных бутылок так, чтобы не заметили родители, ты бежишь от охранника, появляющегося как по волшебству всякий раз, как только кому-нибудь приходит в голову невинная идея искупаться в пруду, падаешь навзничь в какие-то кусты, теряешься среди цветущих в ночи тёмных азалий.

– Успеешь ещё навеселиться, – сказал Мартин.

– В эту Вальпургиеву ночь уже нет. А в следующую я буду слишком старым. – Элис подцепил вилкой стручок фасоли и печально на него посмотрел. – Есть вещи, которые бывают весёлыми, только когда ты молод.

На противоположной стороне буфером между дядьями сидела Ракель, разговаривая то с одним, то с другим. Её длинные волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы, такую же причёску делала Сесилия до того, как подстриглась в их первое общее лето. Чем старше становилась их дочь, тем больше она походила на мать, лицо как будто постепенно получало окончательные черты.

Подали десерт. Спели заздравную в честь Ингер Викнер. Общество распалось, разбившись на новые подгруппы. Торт так и стоял на столе, точно кондитерский Акрополь, свечи на нем почти догорели. На стул рядом с Мартином тяжело опустилась Сусанна, жена Петера, сообщив, что из всех испытаний сегодняшнего дня самым суровым оказалось укладывание детей спать.

– Ингер с одиннадцати утра кормила их сладким. Они просто не могли остановиться. Ты не представляешь, как я хочу, чтобы они выросли и на них можно было кричать, не опасаясь, что кто-нибудь настучит в социалку.

Держа руки на огромном животе, она отклонилась назад и застонала.

– Не хватало только, чтобы воды сейчас отошли. Какая больница ближе всего? Бурос или Гётеборг? Ларс и Ингер в любом случае страшно обрадуются шансу организовать в сарае маленький полевой госпиталь. Как в старые добрые времена в Эфиопии.

Мартин рассмеялся. Такое легко можно было представить.

Сусанна ему всегда нравилась. Они жили в совершенно разных мирах и вряд ли бы когда-нибудь встретились, разве что ему бы вдруг понадобилась помощь кардиоторакального хирурга и он попал бы к ней на операционный стол. Концепция семьи включает в себя одну тонкость: твоя жизнь разворачивается рядом с людьми, которых ты не выбирал, а возможно, тебе бы даже в голову не пришло, что их можно выбрать. Мы не выбираем детей, родителей, братьев и сестёр. Не выбираем тёщу или тестя, свёкра или свекровь. Всех их мы получаем вслепую, волею случая, и нам приходится находить себе место рядом.

– Одного не могу понять, – продолжала между тем Сусанна, – почему они не остались в Аддисе? Ларс сделал отличное дело с этой клиникой. Представляешь, она до сих пор работает. У меня есть подруга из «Врачи без границ», так вот она утверждает, что его там до сих пор почитают как, чёрт возьми, святого. Родовспоможение там, конечно, было просто ни в какие ворота и стать героем было довольно просто, но я всё равно считаю, что всё заслуженно. Он был прекрасным хирургом. Он построил прекрасную клинику. И его передвижные госпитали до сих пор работают. Но после возвращения в Швецию его начало бросать из стороны в сторону. Ушёл с работы, чтобы ловить бабочек, импортировать ковры и ещё что-то. По-моему, дольше, чем на полгода он в Каролинском [69] не задерживался. О господи, я готова убить за бокал вина.

Потом она ушла качающейся походкой, а Мартин, воспользовавшись случаем, улизнул на улицу глотнуть свежего воздуха.

Весенняя ночь была холодной. Встав спиной к дому, он вглядывался в мелькавшую между деревьев озёрную гладь. Он здесь ни разу не купался. Озёра почти так же ужасны, как и моря.

– А, ты тоже сбежал? – Вера похлопала его по плечу и сделала несколько неуверенных шагов на высоких каблуках. – Хочешь сигарету?

– Нет, спасибо.

– Я думала, ты вышел покурить.

– Я не курю, – ответил он. – Мне просто захотелось посмотреть на воду.

Вера поставила бокал с вином на траву и вытащила пачку сигарет. Пламя осветило лицо, так сильно напоминавшее Сесилию. Она наклонила голову в сторону, выпустила дым и, не спуская с Мартина взгляда, повторила:

– На воду.

Когда она затягивалась, огонь сигареты тихо потрескивал. Серия едва заметных манёвров (подняла с земли бокал, переступила с ноги на ногу, слегка покачалась), и Вера переместилась немного ближе. Вздрогнула всем телом.

– Холодно, – произнесла она так, словно температура нанесла ей личное оскорбление. Пальцы, державшие сигарету, слегка дрожали.

Мартин отступил на шаг в сторону и сунул руки в карманы пиджака.

– Ты никогда не звонишь, когда бываешь в Стокгольме, – сказала она.

– Я давно там не был.

– Мне казалось, ты часто навещаешь Густава Беккера, нет?

– Да, но, понимаешь… – Мартину не хотелось признаваться, что они с Густавом не виделись почти полгода. И он замолчал.

Вера не выносила тишины, длившейся дольше нескольких секунд.

– Ты не в курсе, там что-нибудь новое намечается? У Густава?

– Полагаю, о выставке в Художественном музее ты уже слышала?

– Да, но это ретроспектива. А я имею в виду новое. Потому что на этот случай у меня есть несколько заинтересованных клиентов. Разумеется, я говорила с Кей Джи, но он что-то промямлил, из чего я, увы, делаю вывод, что он не знает, чем Густав Беккер занимается в настоящее время.

«Значит, галерист так же отдалён и несведущ, как и он сам», – торжествующе подумал Мартин. И тут же почувствовал более дружеское расположение к Вере, которая говорила о том, как редко можно получить доступ к новым работам Густава.

– Труднодоступность – неглупая стратегия. Это набивает цену. Реально. – Она заговорила тише: – Подобная отстранённость – хорошая тактика для того, чтобы повысить спрос и в других областях.

– Что ты имеешь в виду?

Она сделала глубокую затяжку:

– Ничего.

– Ты не можешь просто изречь нечто непонятное и не объяснить, что имеешь в виду.

Вера выпустила мощную струю дыма и раздражённо произнесла:

– Ты говоришь как Сесилия. Всё и всегда нужно определить и проанализировать. Разобрать на части, насколько это возможно. Слушай, скажи честно, Сесилия хоть когда-нибудь веселилась?

– Ну, разумеется…

– Так чертовски умна, прочла столько книг, такой диплом. Сколько лет ушло у неё на эту книгу? Так усердно трудилась, и как всё закончилось. – Вера щёлкнула пальцами и покачнулась. – Но, чёрт, на это ушло десять лет. Она ведь десять лет этим занималась, верно? Примерно, да? И знаешь что? За это время кто угодно написал бы докторскую. Восьмидесятые – ерунда! То ли дело сейчас, когда тебе должны утвердить исследовательскую программу, ты должен получить грант и всё прочее дерьмо. – Она размашисто повела рукой, это был типичный жест Сесилии.

Расстояние между тлеющей сигаретой и её волосами оказалось устрашающе близким.

– Знаешь, в чём была главная проблема Сесилии? Она, чёрт возьми, вообще не умела радоваться. Всё и всегда было важным. Она учитывала всё и ни на что не могла наплевать. А ведь это необходимо, согласен? Необходимо, чтобы жить. Чтобы пожать плечами и пойти дальше. Но каждый раз, когда случалась какая-нибудь дрянь, Сесилия воспринимала её в духе Erbarme dich, mein Gott [70].

– Да, она воспринимает существование всерьёз, – ответил Мартин.

– Tempus [71], Мартин, tempus! – Вера втоптала окурок в траву. – И ты, как никто другой, должен его учитывать. Правильным здесь будет прошедшее время. Она, чёрт возьми, существование всерьёз воспринимала. Что бы ты под этим ни подразумевал.

И в развевающемся за спиной пальто она пошла назад к дому.

14

Эммануил Викнер расположился в самом дальнем углу гостиной. Ракель села в кресло рядом. Праздник угасал. У стола криво стояли пустые стулья, края скатерти смялись, пламя догорающих стеариновых свечей отражалось в бокалах, покрытых жирными пятнами.

– Добро пожаловать на обзорную площадку, – сказал Эммануил и предложил Ракели шоколадную конфету с подноса, лежавшего у него на коленях. – Слева по курсу мамочка в изрядном подпитии после бутылки «Амаретто» оживлённо беседует с бедной лучезарной Сусанной. Думаю, они обсуждают воспитание детей. Сусанна слегка удручена, тебе не кажется? Захмелевшая свекровь вцепилась коготками в её запястье и делится опытом родов в шестидесятых годах прошлого века. А Сусанна трезва. Страшная участь. И всё равно я удивлён тем, что Петеру удаётся производить детей с такой регулярностью. Честно говоря, именно он вызывал у меня наибольшие сомнения. Впрочем, что я могу знать. Гляди-ка, он даже взял ещё одну порцию десерта. А вот и Вера, в этом развевающемся одеянии она просто Скарлетт О’Хара. Ой-ой, кажется, она встревожена. Она на кого-то рассердилась? У неё наметилась сделка? Нет… идёт мимо. Боже, как же громко её каблуки стучат по ступеням, – Эммануил покачал головой. – Не секрет, что она всегда свирепеет, как только речь заходит о живописи Сесилии.

Ракель поняла, что это шанс.

– Представляешь, а я не видела ни одной её работы, – соврала она. Упоминать о картинах в сарае не хотелось. Днём она снова зашла туда тайком, собираясь разглядеть их как следует, но ничего не обнаружила. Байковое одеяло, аккуратно свёрнутое, лежало на полке рядом с бутылочками из-под эфира.

– Безобразие, – произнёс он равнодушно. – Это же часть твоего культурного наследства. У меня дома есть несколько работ, заходи как-нибудь посмотреть.

– С удовольствием.

Эммануил Викнер с пристрастием осматривал очередную конфету, прежде чем положить её в рот и приступить к тщательному разжёвыванию. Ракель задумалась, не стоит ли всё же сказать о картинах в сарае, но слов подобрать не смогла и вместо этого спросила, показав на одинокую с зелёными переливами бабочку, висевшую на стене неподалёку.

– Это одна из дедушкиных?

– Что? А, да, наверное. Бабочки, бабочки. Они повсюду. Бабочки. Ракель, ты что-нибудь знаешь о бабочках?

– Почти ничего.

– Главная функция бабочки – размножение, – произнёс Эммануил. – Я сейчас цитирую «Википедию». Многие виды, к примеру, вообще не способны питаться. Они заинтересованы только в поиске одного или нескольких партнёров для спаривания, а если это самка, то, прежде чем умереть, она должна отложить как можно больше яиц. Меня вдруг осенило, что где-нибудь без четверти три ночи с бабочкой можно легко перепутать среднего посетителя какого-нибудь заведения на Кунгспортавенин, но бог с ними, разве это не говорит во многом и о человеческом существовании?

– Что ты имеешь в виду?

– Да ты, наверное, назовёшь меня циником или обвинишь в слишком упрощённом видении человеческого существования, и в обоих случаях будешь совершенно права. И, кстати, меня очень радует, что моя столь проницательная и критически мыслящая племянница Ракель не принимает слепо на веру всё, что я говорю, только потому, что я её старший родственник. Но я думаю – говорю это, поскольку тридцать семь лет гнул спину, изучая жизнь эмпирически, – что всё, чем мы занимаемся, это хитроумный объездной путь, мы идём в обход, но всё равно вернёмся к отправной точке, а она одна и та же и для нас, и для бабочек… – Он сунул в рот конфету и продолжил: – Ты же, конечно, помнишь своего Фрейда? Непрерывное путешествие организма к смерти. Мы все постоянно едем в одну и ту же сторону, но, как мудро заметил Зигмунд, сидя за письменным столом на Берггассе, 19: «организм стремится к смерти, но она поступает по-своему». «По ту сторону принципа удовольствия», страница сорок два. И всё же надо признать, что с бабочками природа преуспела. Они не ищут окольных путей. Они идут напрямик. Сначала жизнь, а потом смерть. Существование, вываренное до сути. Слушай, давай за это выпьем.

– Давай, – согласилась Ракель. Она была почти уверена, что он ошибся с цитатой.

– Увы, коллекционирование бабочек невозможно метафизически. – Эммануил долил в бокалы из ближайшей бутылки. – Вот бы кто-нибудь объяснил это папочке до того, как он бросил работу и уехал в Амазонию. Коллекционирование бабочек – это время, потраченное зря. Если в виде яркого маяка для жизненных исканий брать метафизически возможное…

– Не уверена, что я тебя понимаю…

– Бабочка, дорогая Ракель, по своей природе такова, что нам никогда не дано узнать о ней всё. Познать её до конца. Пролетая мимо, она в любом случае не позволяет себя изучить. Мы успеваем заметить, какого она цвета, оценить её размеры, а если она немного посидит на каком-нибудь цветке, создаём представление об узоре на её крыльях. Но узнать о живой бабочке всё нельзя, потому что быть бабочкой означает летать. Улетать от вас. А вот если вы её поймаете. Если притаитесь в траве с сачком. Если сделаете сачком движение, осторожное, точное и лишённое сомнения. А потом поместите бабочку в банку. Если заполните эту банку эфиром, чтобы бабочка уснула, то есть умерла. Если потом вы проткнёте бабочку иголкой – только тогда вы сможете её изучить, да. Тогда она откроется вашему взгляду целиком и полностью. Вы определите ее вид, задокументируете, поймаете для сравнения ещё несколько экземпляров. Но в этом-то и смысл: бабочка, проткнутая булавкой, – это уже не целая бабочка. В ней отсутствует важный признак бабочки – способность летать. Бабочка, которая от вас не улетает, вопреки всему, бабочкой попросту не является. Таким образом… что бы мы ни предпринимали, бабочка от нас ускользает. И когда мы её отпускаем, и когда мы её ловим. Слушай, мне надо пописать. Будь добра, постереги, пожалуйста, моё место.

* * *

Шторы были задёрнуты, комнату наполнял светлеющий сумрак. С нижней кровати доносилось похрапывание. Ракель спустилась вниз. Брат спал в одежде, завернувшись в одеяло. Мягкое лицо, округлые щёки.

Она взяла одежду, вытащила из сумки немецкую книгу и вышла на цыпочках в коридор. Ковёр в гостиной на верхнем этаже сбился, на кресле валялся чей-то пиджак. В туалете же ничто не напоминало о вчерашнем празднике, кроме стоявшего на раковине недопитого бокала.

Ракель оделась и умылась. У неё ныло в затылке.

Ступени скрипели, хотя она старалась идти очень осторожно. В холле на полу лежало Верино пальто, как будто у него не осталось сил, чтобы висеть на вешалке. Бесцеремонно пробили позолоченные настенные часы. Половина восьмого, Ракель проспала не больше четырёх с половиной часов.

Все следы праздника на кухне были ликвидированы. Ракель поставила кофе и намазала масло на кусок подсохшего багета. И тихо поднялась на чердак.

На самом верху ей пришлось преодолеть несколько метров плотной застарелой темноты, потому что выключатель располагался на дальней стене, а света, просачивавшегося из окна, было явно недостаточно. Секунды, предварявшие мигание и вспышку люминесцентной трубки, всегда тянулись слишком долго. А потом перед тобой распахивался тайный мир: горы мебели и коробок, полки со всякой всячиной, письменный стол, заклинившие жалюзи, старый архивный шкафчик с выцветшими чернилами на бумажных этикетках, приклеенных к ящикам, деревянная клетка для птиц с просунутыми сквозь прутья пластиковыми цветами, детские велосипеды. На чердачных балках лежали пластинки и нечто, что когда-то было лодкой.

На комоде стояло чучело крокодила.

Удерживая в равновесии кофе и бутерброд, поставленные на книгу, как на поднос, Ракель протиснулась к потёртому велюровому дивану у одного из маленьких чердачных окон. Похоже, за почти пятнадцать лет никто так и не обнаружил гнёздышко, свитое вокруг дивана. Там стояли банкетка для ног, плетёный стул, приспособленный для подносов с едой и кофейных чашек, а ещё столик в стиле рококо со стопками старых номеров «Старлет» и «Векко-Ревин». Когда Ракель была подростком, они бесплатно делились с ней житейской мудростью типа У ТЕБЯ БУДЕТ ИДЕАЛЬНЫЙ ЛЕТНИЙ ЗАГАР, ЕСЛИ ТЫ… (забудешь о раке кожи) или БЮДЖЕТНАЯ НАХОДКА ОСЕНИ (красный берет, «Хеннес & Мориц), и частенько обещали то, что не выполняли (ТАНТРИЧЕСКИЙ СЕКС – ПОДРОБНЫЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ). Наверху стопки журналов лежали «Мир как воля и представление» Шопенгауэра и «Клан пещерного медведя» Джин М. Ауэл.

Окно было грязным, между рамами покоилось множество дохлых мух, но обзор всё же открывался прекрасный. С улицы окно выглядело как маленький квадрат, спрятанный под коньком крыши. Стоя во дворе, кто-нибудь мог полюбопытствовать, что происходит на кухне, в Кабинете или Ателье, но ни один взгляд никогда не поднимался до чердачного окна, сидя у которого ты становился невидимым, но видел всё.

Ракель рассматривала пустынные окрестности, пока не почувствовала, что пора взяться наконец за книгу, которую она вот уже месяц носит с собой. Приберегая на случай, если под рукой не окажется ничего другого. Можно, разумеется, дать ещё один шанс старому немецкому мизантропу или Айле, девочке-кроманьонке, которая, вопреки всему, выживает в землетрясении и схватках с пещерным львом и племенем неандертальцев, но об этом хотелось читать ещё меньше.

Словом, она взялась за немецкую книгу. Перепрыгивала через незнакомые фразы, бегло пролистывала одни абзацы и целиком пропускала другие, чтобы просто создать себе впечатление о книге и прежде всего сказать отцу, что она её прочла.

Простая, по сути, история. Рассказчик выведен под тем же именем, что и его создатель, малоизвестный, судя по всему, писатель, живущий в Берлине. Не то чтобы совсем неудачник, но успеха определённо не добившийся. Он слишком много времени потратил на сочинительство и не может свернуть с этой дороги, несмотря на безрадостные перспективы и полную нехватку новых идей. Случайное знакомство с женщиной. Мимолётная, как ему кажется поначалу, связь. Но постепенно женщина увлекает его всё больше, и в конце концов герой оживает всем своим существом; его мир переворачивается. То, что он воспринимал как легкомысленную игру, становится безумно важным. А потом – и читатель понимает это быстрее, чем бедняга-рассказчик – всё начинает рушиться. Женщина отдаляется и через какое-то время полностью разрывает отношения. Герой в отчаянии, его жизнь и представления о самом себе разбиты вдребезги, он ничего не понимает и не может вернуться к принципам и мироощущению прошлого. Дорога туда закрылась. В чём он ошибся, почему он ей не нужен – одержимо думает он об этом и обо всём том прочем, что любой несчастный влюблённый вечно гоняет в голове по кругу. Постепенно проступает портрет женщины, которую он любит, – загадочная, но искренняя, самодостаточная и одинокая, чередующая холодную отстранённость и нежную близость, – но при этом её уклончивые действия никак не объясняются. А потом она исчезает, бесследно, и книга заканчивается, вынуждая читателя смириться с неведением и тайной.

Нужно признать, подумала Ракель, что в языковом плане текст чистый, сильный и ясный, даже учитывая, что его шлейф по-прежнему оставался слегка за горизонтом её понимания. Хронология фрагментарна, но сводится воедино так мастерски, что в любой момент читатель ощущает хрупкость истории любви, разворачивающейся между рассказчиком и женщиной, на протяжении всей книги именуемой «она». То, что в начале кажется банальной хроникой разрыва, местью брошенного любовника, через несколько глав внезапно становится интересным. Читатель попадает на тот же крючок, что и рассказчик Филип, и так же лихорадочно жаждет понять, что происходит с женщиной, которая одновременно так загадочна и беззащитна. Ракель ожидала увидеть классический портрет femme fatale – красавицу с её неуловимыми двусмысленностями и жестокостью, – но Филип Франке описал совсем другой тип женщины. Её квартира забита книгами на нескольких языках, в остальном же это жилище аскета. Когда ей не спится, она имеет обыкновение читать Гомера на древнегреческом. Она стайер, но не фанатик, просто выскальзывает утром из постели, зашнуровывает шиповки и уходит бегать по рассветным берлинским улицам. Она кажется самостоятельной личностью, честной и целостной, стремящейся к правде и неспособной ко лжи. Однако огромные территории её жизни и истории остаются закрытыми, и Филип то и дело натыкается на запертую дверь или глухое молчание. Когда однажды герой-рассказчик издалека замечает любимую с другим мужчиной, он не верит, что она ему неверна. И всё-таки долго идёт за ними, и в его воображении незнакомец обретает богоподобные масштабы, хотя внешне это довольно потрёпанный мужчина средних лет в бесформенной военной куртке из тех, что раньше продавались в секонд-хендах.

Пока Ракель читала, дом проснулся. Снизу доносились пронзительные детские крики. Шумели трубы. Услышав шорох гравия во дворе, Ракель посмотрела в окно и увидела дядю Петера в беговых тайтсах и сигнальной жилетке, хотя на улице уже было совсем светло. В конце аллеи он перешёл на спортивный шаг.

Утро выдалось мрачноватым и тревожным, Ракель списала это на похмелье, раздражение и эмоциональное перенапряжение. Когда она спустилась в кухню, все уже встали. Бабушка Ингер пыталась дирижировать семейством, отдавая чирикающие команды. Сусанна жарила колбаски, одной рукой на манер Мадонны поддерживая свой огромный живот. Элис, точно в замедленной съёмке, намазывал на тост джем в явном неведении, что рядом с его рукавом один из кузенов размахивает ложкой йогурта. Эммануил читал вслух из «Тибетской книги мёртвых». Папа ходил в наушниках туда-сюда по коридору и что-то приказным тоном говорил. Вера жаловалась, что её яйцо пашот оказалось слишком жидким. Дедушка Ларс, видимо, только что удалился в библиотеку. Один из старших кузенов, напрочь забывший о вчерашней стеснительности, завидев Ракель, немедленно пожелал рассказать ей о том, что недавно случилось в садике или, возможно, у него в воображении – сначала там фигурировал кто-то по имени Вильям, потом тираннозавр и какая-то хижина, – он подполз к ней по диванчику, сел рядом, тёплый и мягкий, в пижаме с человеком-пауком, и послушно открыл рот, когда она предложила ему кусочек появившегося на столе круассана.

Через несколько часов они выехали назад в город. Ракель пыталась уснуть, но из полудрёмы её вытащили воспоминания об утреннем чтении. Роман напоминал полузабытый сон. Прозрачные осколки сюжета смешивались с тусклыми и не до конца понятными фрагментами.

Она вышла из машины на Фриггагатан и, не глядя под ноги, поднялась по ступеням к себе в квартиру. В какой-то миг ей показалось, что она забыла роман в доме, и, пока она рылась в сумке, её пробирал холодный страх. Но, нащупав тонкую книжку, она не испытала никакого облегчения.

Когда она открыла дверь, на неё обрушился поток солнечного света. Воздух внутри был тёплым и затхлым. Она бросила сумку на пол и открыла окно. В кладбищенском саду, превратившемся в сплошную зелень, пели птицы. Помни о смерти, Ракель Берг. На дворе первое мая. На улице пахло влажной землёй, магнолии раскрывали пушистые почки, поворачивая их к солнцу, зацвели вишни, небо было ясным и чистым, открытым космосу, у Ракели перехватило дыхание, весна со всей силы ударила её в грудь, Ракель отступила на шаг от окна, хотя идти ей некуда, вернее, путь у неё был только один.

Она привела себя в порядок, соблюдая ритуал и никуда не торопясь. Надела водолазку и брюки от костюма. Нашла пиджак и немецкий словарь. Собрала волосы в пучок. В расписание трамваев внесли изменения из-за демонстрации, поэтому она пошла пешком. В библиотеке никого не было. Ракель села в самом конце читального зала, положила перед собой роман, словарь и тетрадь. И, склонившись над книгой, начала читать сначала.

В деталях не было ничего примечательного, но, собранные воедино, они позволили увидеть пугающие очертания. Книги на разных языках. Бег на длинные дистанции. Неожиданная привязка к Эфиопии – знакомство рассказчика с женщиной происходит в эфиопском ресторане, где он обращает внимание на то, как она ест руками инджеру [72] – изящно, а не неряшливо и неловко, как он.

Но, подумала Ракель, откидываясь на спинку стула из-за ноющей спины, в Берлине довольно большая эфиопская диаспора. Много эфиопских ресторанов. Одновременно отметила, что женщина разговаривает с официанткой на языке амаринья, а это для европейской женщины уже редкость.

И, перечитывая сейчас, Ракель обнаружила абзац, который в первый раз не вполне поняла. Там говорилось, что женщина носит на шее золотое украшение, небольшую подвеску, шарик солнца в венце коротких плотных лучей, под которые она подсовывала ноготь большого пальца, когда о чём-то думала.

Ракель уходила из библиотеки на дрожащих ногах. Ранний вечер. Солнце слепило глаза.

Дома на Фриггагатан она нашла коробку со старыми фотографиями и высыпала их на пол. По большей части это были снимки, сделанные полароидом на каких-нибудь фестивалях и во время их недельного пребывания в Барселоне, им с Ловисой тогда как раз исполнилось по восемнадцать… вот они неумело курят перед Саграда Фамилия. Но были и фотографии, сделанные дома, дубликаты, по которым не станет скучать отец, если вдруг захочет среди ночи полистать семейный альбом. Больше всего Ракель любила чёрно-белую фотографию очень молодой Сесилии. Она сидела по-турецки, почему-то в круглых очках Густава, одной рукой жестикулировала, и фотограф поймал это движение. А во второй руке она держала бокал с вином. Верхние пуговицы на рубашке расстёгнуты, и лежащий в ложбинке кулон чётко виден. Ракель трогала его, когда была маленькой. Она не понимала, что это солнце, пока мама ей не объяснила, а потом она не понимала, почему раньше не видела этого очевидного факта. А ещё она протестовала против того, чтобы снимать с себя длинные бусы из ярких пластиковых жемчужин, которые сама сделала в свободное время, тогда как мама своё украшение не снимает никогда.

– Это всё потому, что я очень неаккуратная, – говорила Сесилия, вешая бусы на столбик кровати. – Я положу его куда-нибудь и забуду. Так что надёжнее всего его никогда не снимать.

Часть 2. Немецкая грамматика

Год в Париже 1

I

ЖУРНАЛИСТ: Расскажите, пожалуйста, о вашем отношении к Парижу.

МАРТИН БЕРГ [откидывается назад]: Я был достаточно сообразительным, чтобы пожить в Париже в молодом и восприимчивом возрасте. И считаю это очень ценным опытом. Чрезвычайно ценным. Важно, что была возможность вернуться в Гётеборг и решить, что ты хочешь жить здесь. Всё было бы иначе, если бы ты просто никуда не уезжал. И так и не увидел мира.

ЖУРНАЛИСТ: В чём заключалась ценность этого опыта?

МАРТИН БЕРГ: Я же думал, что должен писать. Как это обычно бывает, когда тебе двадцать три или двадцать четыре. Я уеду в Париж и напишу роман. Подобное решение – это серьёзный опыт. Ты остаёшься один на один с чистым листом бумаги.

* * *

Они говорили об этом ещё в гимназии.

Все пути ведут в Париж, так или иначе. Уильям Уоллес написал «Дни в Патагонии» за столиком завсегдатая «Клозери де Лилас», в непрерывном чередовании алкогольного прилива сил и похмельного бессилия, под непременную сигариллу, плохо сочетавшуюся с его мальчишеским обликом. У Хемингуэя был «Праздник, который всегда с тобой», а Джойс дописал наконец «Улисса» и опубликовал его под синей, как Эгейское море, обложкой.

Парижский проект оставался не более чем смутным планом, пока Пер Андрен не рассказал, что может снять там квартиру через своего родственника.

– Мансарду, – сообщил он и чуть не расплескал пиво, откидываясь назад. – С видом на Эйфелеву башню. Что скажете?

Разве у них было этическое право не поехать? Разве это не шанс для Мартина? Резкий прыжок по направлению к вечности? Разве смена Гётеборга (серого, дождливо-туманного, хорошо знакомого) на Париж (блестящий, играющий джаз, бесконечный) – это не именно то, что необходимо ему, чтобы наконец превратить гору замёток в законченный роман? Разве это не выпустит наконец на свободу все его блестящие идеи? Разве это не сделает его Уоллесом, Хемингуэем и Джойсом? Разве не об этом он мечтает много лет?

– Мне кажется, звучит неплохо, – сказал Густав.

Не особо обольщаясь, Мартин послал заявку на стипендию в студенческий фонд Гётеборгского университета. И, к удивлению своему, получил пятнадцать тысяч крон. Вместе с летними почтовыми накоплениями этого должно хватить на некоторое время при условии, что он будет жить экономно. В приступе бурной деятельности даже Густав откопал программу обмена студентами между Валандом и художественной школой Парижа и подал туда заявку. Пер, самый организованный из них, нашёл себе курс французского в Сорбонне.

– Ой. Это… ой, – сказала Сесилия, когда он впервые сообщил ей о своих планах.

– Ты можешь поехать с нами, – добавил он, полагая, что от него этого ждут.

Она покачала головой.

– У меня диплом. И нет денег. Я просто… – Голос стих, а Мартин тут же заполнил тишину изложением практической стороны дела. А главный аргумент приберёг напоследок.

– Я действительно считаю, что это пойдёт на пользу моему сочинительству. Ты же понимаешь, такой шанс выпадает редко. В этот вагон надо запрыгивать.

– Конечно.

Почти все дни и ночи прошедшего года они провели вместе, и тоска от предстоящей разлуки ещё была абстрактным понятием. Расклад казался допустимым: они будут звонить и писать, а летом Сесилия приедет в гости. Это даже хорошо, что не будет никаких отвлекающих факторов. Мартин слышал, что перед важными поединками боксёры объявляют целибат. Ничего плотского, вместо этого он обратит своё либидо в литературу, и на этот раз роман будет дописан.

– Я как бы должен поехать, – сказал он. Иначе в старости я буду злым. И в сорок лет пожалею обо всём, чего не сделал. Я не могу поступать так с самим собой. Если ты понимаешь…

– Конечно.

– Представь, что вся твоя жизнь – это площадка для разгона, и ты должен оказаться в определённой точке, и именно в этой точке всё и начнётся. Или лучше взять врата. Представь. Ты въезжаешь в открывающиеся врата. И вся твоя жизнь была подготовкой к этому. То есть врата – это символ чего-то более экзистенциального. Это судьба, и пусть даже Сартр ничего не говорил о «судьбе», на самом деле ему очень не нравилось само понятие «судьба» и, скорее, то, что человек верит в неё как в нечто такое, что решает и управляет жизнью за рамками того, что человек может контролировать и за что способен отвечать сам. В любом случае, если на миг позволить себе более приземлённое толкование этого понятия, «судьба», то она и заключается в том, чтобы пройти через эти врата. Человека привёл сюда его жизненный путь, и теперь он должен сделать шаг или прыжок – Кьеркегор, ещё один экзистенциалист, говорит о прыжке…

– Я читала Кьеркегора.

– Разумеется… э… о чём я говорил?

– Прыжок через врата.

– Да, в эти врата ты должен прыгнуть сам. В этом-то всё и дело. Осмелиться, решиться и броситься вперёд. Экзистенция, если присмотреться, есть не более чем долгий призыв к смелости. Отпусти и займись сёрфингом на глубинах неуверенности, хватит плескаться у берега, где безопасно и ты находишься в поле зрения родителей.

– А что по ту сторону?

– Что?

– По ту сторону врат?

Пока они готовились к поездке, Сесилия всё больше времени отдавала беговым тренировкам.

Поначалу Мартину было сложно вписать Сисси-спортсменку в образ своей девушки. Только для тренировок она собирала волосы в хвост и носила спортивный костюм и футболку. Только на тренировках её можно было перепутать с любой другой фанаткой физкультуры. Стиль её бега был слегка забавным (прямая спина, вздёрнутый подбородок), и бегала она не по специальным дорожкам, а там, где ей хотелось, чаще всего в центре города.

Сам Мартин ещё в ранней молодости понял, что в соревновании между Телом и Мыслью надо принять чью-то сторону. Он предпочёл Мысль, вследствие чего прекратил стремиться к тому, чтобы хорошо играть в командные игры, владеть мячом и развивать координацию. Но просто отказаться от спорта было недостаточно; требовалась демонстрация убедительного презрения. И Мартин демонстрировал его, заявляясь на стадион «с подвёрнутой ногой» и читая Камю. Если дело происходило на открытых трибунах, он ещё и курил, чтобы подчеркнуть, как мало его беспокоит объём собственных лёгких.

Судьба, похоже, этому слегка противилась, поскольку наградила Мартина некоторым спортивным талантом. И так как Мартин всегда поддавался искушению стать первым в классе в чём бы то ни было, он приходил для участия в забеге на восемьсот метров, ставил свои тонкие ноги, торчащие из шортов, которые он надевал раза четыре в год, в стартовую позицию – и отдавал себя на волю Тела.

Самым странным оказалось то, что, когда ты бежишь, тебе не надо думать. Не надо следить за другими людьми или непредсказуемыми, хитрыми мячами. Не надо делать ставку на единственный бросок, который мог быть неудачным. Бег – это возможность стать лучше. Даже когда ты состязаешься с другим, это не значит, что ты напрямую меришься силами, как в боксе или борьбе, где тебя побеждают открыто. В беге не нужен партнёр или соперник и нет риска проиграть. Сам не желая в этом признаваться, Мартин всё же иногда бегал, и поэтому три года подряд подтверждал собственный рекорд на восьмисотметровке, что их учитель физкультуры называл чудом физики.

Сесилия бегала определённое количество раз в неделю, постепенно увеличивая дистанцию, и скоро должна была дойти до нескольких миль. Она бегала по утрам. Бегала под дождём. Для тёмного времени суток обзавелась безобразной светоотражающей курткой.

А потом она бросила курить, и Мартин задумался, не слишком ли далеко она зашла. Это было вечером в четверг, поздней осенью, все они устали. Мартин устал от литературоведения, потому что он только и делал что читал, читал, читал и никак не мог прочесть всё что нужно. Сесилия устала, потому что занималась параллельно на двух отделениях, немецким и истории идей, писала курсовую и только что пробежала две мили. Густав устал, потому что снова погрузился в фазу как-художник-я-никто и дни напролёт спал. Но они отправились в «Юллене Праг», где поужинали, выпили пива, и существование уже начало казаться всем немного приятнее. После еды Густав вытащил портсигар своего деда-сибарита, утонувшего во время ночной прогулки на парусной яхте у мыса Антиб. Он предложил сигарету Мартину, и тот взял, а потом Сесилии, которая, ко всеобщему удивлению, произнесла:

– Нет, спасибо. Я бросила.

– Ты бросила? – переспросил Мартин.

– Разве ты не должен был это заметить? – спросил Густав.

Сесилия кивнула непонятно чему:

– Я не могу бегать и курить одновременно.

– А ты и не куришь, когда бежишь, – сказал Мартин, почувствовав себя остроумным примерно на секунду.

– Разумеется, когда я бегаю, я не курю.

– То есть вот просто так взяла и бросила? – спросил Густав.

– Да, именно.

– Это же трудно?

– Ну да. Сейчас мне, к примеру, страшно хочется закурить.

– Но чёрт, – произнёс Мартин, – ничего страшного не случится, если ты выкуришь одну сигарету. Маленькую сигаретку. Это ничего не значит.

– Значит. Всё на свете имеет значение. Если ты выкурил сигаретку, это значит, что курить ты не бросил.

– А это так важно – бросить курить? – сказал Мартин. Он взял портсигар Густава и протянул его ей:

– Ты же хочешь!

– Оставь её в покое, – сказал Густав.

– Мне просто интересно: почему так важно бросить курить? – Мартин не мог понять, чем его так задевает эта дискуссия. – Я понимаю, что, когда ты бегаешь, это плохо, но ничего совсем уж плохого в этом точно нет, знаю по собственному опыту, поскольку я и бегаю, и курю, да, по отдельности. Можно сократить, скажем, убрать семь из десяти, а три оставить, три приятные сигаретки, которые можно выкурить, к примеру, в кафе после вкусного ужина. Что в этом дурного? А?

– Никто не сказал, что в этом есть что-то дурное, – ответила Сесилия. – Я сказала только то, что бросила курить.

– Но, Сисси, ты выкуривала, насколько я помню, с полпачки в день…

– Меньше.

– Это же три пачки в неделю. Я прав: три пачки в неделю?

– Две-три, да.

– Какое это имеет отношение к делу? – спросил Густав.

– Подожди, – ответил Мартин, – То есть ты курила две-три пачки в неделю, сколько я тебя знаю, а это полтора года, и, вероятно, до этого тоже.

– Всё верно.

– И ты выкуривала эти две-три пачки в неделю с большим удовольствием и, насколько я знаю, без чувства вины и ощущения, что ты совершаешь что-то, по сути, вредное для здоровья.

– Совершенно справедливо, – ответила Сесилия.

– И в один прекрасный день, просто так, ты решаешь бросить. Резко. Не сократить. А стопроцентно бросить.

– Именно. К чему ты клонишь?

На несколько мгновений за столом стало тихо. Мартин забыл, в чём он считал себя правым. Чтобы скрыть растерянность, он закурил:

– Я не понимаю, что опасного в одной сигарете.

Сесилия пожала плечами:

– Просто одна сигарета – это в любом случае сигарета.

– То есть раньше ты курила и при этом могла бегать.

– Да.

– Всё это немного, да, немного…

– Немного что?

– Немного преувеличение. Просто взять и бросить.

– Почему тебя выводит из себя то, что я хочу бросить курить?

– А ты бросила? Когда ты курила в последний раз?

– В прошлое воскресенье.

– Это, – Мартин молча считал, – пять дней назад. Пять дней! Ты снова начнёшь.

– Но, чёрт, я сама лучше знаю, бросила я курить или нет, – сорвалась Сесилия.

– Конечно, – ответил он. – Разумеется.

– Давайте поговорим о чём-нибудь другом, – предложил Густав.

– Даю тебе неделю, – сказал Мартин.

– О господи, – произнесла Сесилия.

Периодически он подкалывал её насчёт курения тайком. Из гордости, думал он, из гордости и упрямства она не желает признаваться в этой маленькой человеческой слабости. Само собой, он ничего не сказал бы, пойди она на попятную. Он бы просто всё отпустил. А с её стороны ребячество – так твёрдо стоять на том, что после той сигареты, которую она официально объявила последней, она ни разу не сделала ни одной затяжки. Это было так по-детски упрямо, что он не мог удержаться и слегка её подначивал. Он делал это любя и с юмором. Но она, похоже, не понимала, что здесь смешного. Он предполагал, что её это даже злит, но она не повышала голос и не истерила. У неё портилось настроение, она замыкалась в себе, но он ни разу не увидел эпическое шоу, которое, бывало, устраивала Бритта с её вагнеровским сопрано, – и поэтому не чувствовал в происходящем ничего настораживающего.

Однажды – за пару недель до его отъезда в Париж – Мартин спросил, как дела с абстиненцией. Дело было в его комнате в Майорне. Мартин паковал вещи, Сесилия сидела на кровати и читала газету.

– Ужасно сложно. – Голос Сесилии прозвучал совершенно искренне. – Особенно в последние дни. Все, с кем я встречаюсь, курят.

И тогда Мартин сказал, что ей было бы легче, если бы она действительно бросила, а не курила тайком ото всех. Сесилия посмотрела на него и вышла из комнаты. Мартин продолжил заниматься своим делом, а именно, сортировать разложенную на кровати одежду на две кучи: Париж и домой-на-Кунгсладугордсгатан. Он был уверен, что она сидит на кухне с хмурой миной и имеет на это право, хотя он всего лишь пошутил (ну, да, это не самая его удачная шутка), ладно, сейчас он выйдет и скажет «прости», но сначала хорошо бы собрать десять пар одинаковых носков.

Но когда Мартин вышел на кухню, Сесилии там не оказалось.

– Сисси! – крикнул он. Ответа не последовало. – Сесилия?

Он проверил туалет и гостиную. Даже в комнату Андерса заглянул. Вышел в прихожую и не обнаружил там ни её ботинок, ни куртки.

В голове всё перепуталось. Он вернулся в свою комнату. Сложил пару джинсов, снова направился на кухню. Выпил воды, сел. Встал. Взял телефон и набрал её номер, хотя из квартиры она ушла минут пять назад. Долгое время он просидел за столом, слушая, как исчезают безответные сигналы.

II

ЖУРНАЛИСТ: В то время вы много писали сами.

МАРТИН БЕРГ: Да, или нет. [Кашляет, продолжительно.]

ЖУРНАЛИСТ: Как жилось молодому писателю в Париже?

МАРТИН БЕРГ: Разумеется, это очень стимулировало. В те времена можно было жить на весьма скромные деньги. Ты умел довольствоваться малым. У тебя было время писать. Ты общался с другими пишущими. Можно сказать, это была творческая среда. По-настоящему. Сейчас многое из этого утрачено. Но тогда это действительно была часть старого мира.

* * *

Сгорбленная троица продиралась сквозь снежную жижу. Пер тащил чемодан, в котором лежали словари и твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях, куда их пришила его мама, хотя оба рукава были целыми. Мартин вёз с собой портативную пишущую машинку. А багаж Густава исчерпывался яхтенным вещмешком и курткой с конверсионного армейского склада, которая, впрочем, была неплохо приспособлена для путешествия, набитая предметами первой необходимости (сигареты, фляга) и тем-что-могло-пригодиться (складной ножик, огрызки карандашей).

Они шли в юго-восточном направлении от метро «Сен-Сюльпис», пока Мартин, державший в руках карту, не остановился у дверей, над которыми висела ржавая табличка с номером 16. Пер вытащил ключи, присланные его кузеном по почте. Они поднялись по мраморной винтовой лестнице, похожей на улитку, прошли мимо тяжёлых дверей с латунными табличками.

То, что в теории представлялось богемной мансардой, на практике оказалось одной огромной комнатой на чердаке, который был пристроен к дому намного позже. Потолок был достаточно высоким и позволил кое-как втиснуть сюда кровать с балдахином. В другом конце комнаты доминировал диван-кровать, обитый тканью с крупным цветочным узором. В центре размещался кухонный уголок с самодельной барной стойкой. Рядом с входной дверью установили раковину из покрытого трещинами фарфора, над ней висело круглое зеркало; помимо этого, имелась облицованная кафелем фисташкового цвета ванная, по дну ванной тянулась грязная полоска. Кто-то забыл здесь старый номер «Нувель обсерватёр» и открытый пакет мумифицировавшегося печенья «Мадлен» из супермаркета. Комната была сырой и страшной, но из четырёх арочных окон открывался вид на городские крыши, дымоходы, электрические провода и широкое белое небо. И даже кусочек Эйфелевой башни, если наклониться. По вечерам можно будет выбираться из окна, сидеть на остывающей жестяной кровле с сигаретами и красным вином, говорить о la vie, l’amour и la philosophie [73] и демонстрировать своё презрение к смерти. Но это потом. Сейчас крыша была покрыта слоем мокрого снега.

Как только они оставили вещи, Густав настоял на том, чтобы отправиться завоевывать западный берег «на манер Вильгельма».

Они жили в небольшом проулке рядом с широкой и прямой рю де Ренн, простиравшейся между бульварами Сен-Жермен и Монпарнас. Пока они ехали в поезде, Мартин тщательно изучил купленную накануне карту города. Им предстояло жить на левом берегу, где, по его представлениям, должно быть много тенистых авеню и уличных кафе, где ночи тёплые, а небо усыпано звёздами, и можно сидеть в каком-нибудь маленьком прокуренном джаз-клубе, устроенном в средневековом подвальчике, немного похожем на тот, куда в конце приходит Сесиль/Джин Сиберг в «Здравствуй, грусть». Стоял январь, уже стемнело. Они топтались на перекрёстке. По обе стороны улицы шли грязноватого цвета дома из песчаника с коваными балконами. На нижних этажах магазины и прочие заведения. Витрины, неоновые вывески. Ярко освещённая прачечная самообслуживания. Какое-то кафе, потом бистро. Ни одного дерева. Мимо на большой скорости проносились машины, шины шипели в тающем снегу. Автомобили все как один маленькие и компактные. Достаточно бросить взгляд на тротуар, чтобы понять почему: машины стояли там длинными плотными рядами, бампер к бамперу, одна пара колёс на поребрике, другая на проезжей части. На юге высилась башня Монпарнас, как монолит 2001 [74].

– Направо или налево? – спросил Густав, жестикулируя, как нерешительный дорожный инспектор. Пер подрагивал от стужи в своём дафлкоте, и взгляд его не выражал ничего, кроме голода. Они оба посмотрели на Мартина, тот сказал «направо». Если он не ошибся в расчётах, то они идут на север, к Сене.

Они зашли в первую попавшуюся по пути брассерию. Мартин подумал, что им повезло: ему всегда хотелось, чтобы они стали завсегдатаями именно такого места. Пол в шахматную клетку, закреплённые в стенах скамьи с тёмно-красной обивкой и кантами. Столы и стулья из тёмного дерева, такие же настенные панели. С потолка гроздьями свисают круглые лампочки. Над широкой барной стойкой зеркало и сотни сверкающих бутылок.

– Messieurs, – перед ними появилась женщина лет сорока со стопкой меню. (Он запомнит её имя, мадам Робер, или мадам Дорме, или что там ещё может быть, и будет перекидываться с ней шутками так, как это делают постоянные клиенты, а она расскажет ему историю своей несчастной любви с жокеем пригородного ипподрома. Он покажет ей письмо, когда его рассказы возьмёт «БЛМ» или «Урд и Бильд», даже если она не поймёт, что там написано.)

Они заказали шницель с картошкой, сосиски с чечевицей, киш лорен. Мадам Робер записывала, кивая, а потом что-то спросила, но Мартин не понял. А Густав ответил:

– Бутылку домашнего вина.

Да. Мартина до корней волос залило жаром. Как он мог упустить такую простую вещь.

После того как они поели, Густав предложил пойти искать какой-то кабак – Фредерика советовала ему несколько, адреса у него где-то записаны, Густав рылся в карманах, – но Мартин так громко зевнул, что у него хрустнула челюсть.

– Я бы лучше поспал, – сказал он. Тело всё ещё болело после поезда, в голове грохотали разрозненные фрагменты нескольких последних суток. Сесилия поехала с ним на вокзал. Она была подавленной и бледной, избегала смотреть ему в глаза, но не хотела отпускать его, когда он поцеловал её на прощание. Похоже, чувствовала себя не очень хорошо, наверное простудилась. В Копенгагене они четыре часа ждали поезда в Париж и пили с Фредерикой пиво в кабачке рядом с вокзалом. Они изрядно накачались, в итоге пришлось бежать по перрону со всем их багажом, и в вагон они заскочили в последнюю минуту. Билеты были куплены без спальных мест, и поезд оказался не самым быстрым. На протяжении двух суток, едва им удавалось уснуть, их тут же будили мужики, вваливающиеся в вагон с криками «паспорта!».

Когда они плелись назад, пошёл снег. Колючие снежинки забирались за воротник и в рукава.

* * *

Следующим утром Мартин проснулся от стука собственных зубов. На полке с постельным бельём нашлось только три тонких пледа, которыми они укрылись поверх простыней. Густав был опытным и предусмотрительным – из-под пледа на кровати с балдахином торчала худая нога в толстом носке. А Пер на всякий случай взял с собой спальный мешок.

Стараясь не разбудить остальных, Мартин натянул ледяные джинсы и шерстяной свитер. Сделал несколько «мельниц», чтобы разогнать кровь, обулся, надел пальто и вышел на улицу. Он боялся встретить соседей, которые наверняка спросят, что он здесь делает, а ему нечего будет сказать в ответ, но в парадной, слава богу, никого не оказалось. Рю де Ренн при свете дня выглядела ещё более серой, но сейчас по ней хотя бы перемещались люди. Мартин шёл, пока не увидел кафе, на грифельной доске у входа было написано petit déjeuner [75]. Место до странного напоминало вчерашнее.

Заказывая, он с трудом выговаривал непривычные слова. И даже на простом je voudrais [76] запнулся.

В ожидании Мартин закурил, хотя никогда не курил до завтрака. Вытащил из кармана новую записную книжку и написал на первой странице: Париж, 1986. И только когда он посмотрел за окно, на непрерывный поток машин и автобусов, на пешеходов, спешащих по тротуару, на голые деревья и переполненные мусорные баки у ворот… когда он увидел двух женщин, переступивших порог и заговоривших на языке, который он понимал только отчасти… когда официант поставил перед ним чашку с серым café au lait… – только тогда Мартин почувствовал, что внутри у него медленно зашевелились слова. И приготовился.

Но едва ручка коснулась бумаги, понял, что писать не о чем.

* * *

Каждое утро в половине восьмого звонил будильник Пера. Густав ненавидел, когда его будил этот «звонарь смерти», но не решался сказать об этом Перу. С другой стороны, Густав легко засыпал снова, закутываясь в одеяла, как куколка бабочки. Мартин же, напротив, переживал все стадии мучительного пробуждения, пока Пер бесшумно перемещался по квартире и ровно без десяти восемь закрывал за собой дверь. Пер всегда завтракал по дороге в Сорбонну. Он утверждал, что эти уличные завтраки в виде горячего круассана и маленького эспрессо позволяют ему ощутить, что он «действительно живёт в Париже», но Мартин подозревал, что дело было ещё и в заботе о спящих в мансарде товарищах. За годы, прожитые в однушке на Мастхугг, коммуне на Каптенсгатан и студенческом общежитии Валанда, Мартин и Густав научились делить маленькую территорию с другими людьми. Пер всегда жил один. Он не бросал где придётся грязную одежду, покупал новую пачку сока, когда выпивал предыдущую, и гасил свет, если другие хотели спать.

Когда шаги Пера затихали, у Мартина начиналась борьба с собственными веками. Наступал самый трудный момент дня, поскольку кровать была тёплой, а комната ледяной. Изоляция на окнах, похоже, отсутствовала как таковая. Крошечная батарея вообще не грела. Мартин завёл обыкновение спать в длинных кальсонах, толстых носках и фланелевой рубашке, и чтобы снять всё это с себя, требовалась особая сила воли. Впервые в жизни он пожалел, что не служил в армии.

Чтобы извлечь из кровати Густава, нужно было приготовить завтрак. Мартин надевал ботинки, куртку, шарф, шапку и шёл в булочную по соседству. Настенные зеркала там запотевали, и он успевал основательно вспотеть, прежде чем на прилавок падал его заказ. Но, с другой стороны, ощущение от того, что ты, бросив в монетницу несколько франков, кричишь une baguette s’il vous plaît [77], было чисто парижским. Иногда он заодно покупал по дороге «Монд».

Вернувшись в квартиру, Мартин варил кофе и накрывал на стол. Густав ворчал и вертелся, но в конце концов выбирался из-под своего балдахина, заворачивался в халат поверх кальсон и падал на стул, волосы торчали в разные стороны, очки на переносице сидели криво.

– Эликсир жизни, – бормотал он, когда Мартин протягивал ему чашку кофе.

Взбодрившись, Густав брал свои рисовальные принадлежности, складной табурет и шёл в какой-нибудь из музеев. Насколько понимал Мартин, никто не заставлял его часами перерисовывать чужие портреты, чтобы, как говорил Густав, «научиться кое-чему по части композиции и пропорций», то есть он делал это добровольно и как студент художественного вуза не платил за билет. Чаще всего он ходил в музей Орсе («к Моне и компании»), Лувр («такое шоу, когда американцы впадают в транс перед Моной Лизой») и центр Помпиду («психоделическое сооружение»). В какой-то период он находился под большим впечатлением от «голландцев» и подолгу рассказывал, что собирается написать парадный, как в восемнадцатом веке, портрет Сесилии в рубашке с белым воротником на шоколадном фоне. В первые месяцы он ходил в музеи по вторникам, средам и четвергам, с одиннадцати до трёх. Здоровался со смотрителями, знал их всех по именам, и те смотрели сквозь пальцы, когда он, случалось, продавал эскизы туристам, наблюдавшим из-за плеча за тем, как он рисует. Густав легко расставался со своими работами и охотно рисовал на заказ. За набросок «Олимпии» он получил пятьсот франков от одного американского энтузиаста. Они тогда пошли в «Клозери де Лилас», где Мартин впервые попробовал гусиную печень.

Пер быстро заговорил по-французски, хотя и не смог избавиться от акцента. У Мартина было идеальное произношение, но, поскольку говорил он мало, этого никто не замечал. Он пересмотрел почти всего Трюффо и Годара, но воспринимать то, как люди разговаривают, оказался не готов. Он чувствовал себя водителем, которого посадили за руль на трассе после одного занятия на курсах по вождению. Он не представлял, как быстро человек теряет терпение, если ищет и не находит слова за пределами банальных и базовых свай языка. И даже если ему удавалось справиться в бытовых ситуациях без особых ляпов – сделать заказ, поболтать с хозяйкой кафе или табачной лавки, купить овощи на стихийном рынке, иногда появлявшемся в их квартале, представиться и поверхностно коснуться общемировых проблем в беседе с приятелями Пера из Сорбонны, – он понимал, что это совсем не то же самое, что обсуждать Витгенштейна или Уоллеса. Интеллект опирается на грамматические столпы. Во рту теснились чужие, неуклюжие слова. Звуки легко искажались, получались не такими, как ему хотелось. Он не мог сразу сказать то, что пришло в голову, надо было сначала перевести это со шведского. Нюансы и многозначность сглаживались. Он радовался, даже когда ему просто удавалось выразить суть: заказать бутылку вина или спросить, где находится ближайшая прачечная самообслуживания.

При этом Мартин помнил все неправильные глаголы и мог образовать сослагательное наклонение. Учительница французского в гимназии не скрывала, что он был её любимчиком, впрочем, никого в их классе французский особо не интересовал. Но одно дело, блистать на уроке «разговорной речи» перед сонными гимназистами, и совсем другое – гулять по Парижу и разговаривать, сохраняя достоинство.

– Когда тебя подбадривают, получается, пожалуй, легче, – пробормотал Мартин.

– Bien sûr [78], – согласился Пер.

Мартин был не готов к тому, что из-за неправильно произнесённого слова его могут принять за connard [79]. И потом, ну что, чёрт возьми, страшного, если случайно употребить глагольную форму для «ты», а не «вы». Он пересмотрел кучу французских фильмов в «Синематеке» на языке оригинала, а французы всё дублируют. Он годами мучился над грамматикой и произношением. А французы? Они просто говорят по-французски. И считают, что Джонни Холлидей круче, чем Спрингстин.

Пришлось привыкать к тому, что зеленщиков скрючивает, если ты вдруг забыл, как по-французски «цветная капуста» (chou-fleur). Хуже того, ты чувствовал себя идиотом, когда пытался читать что-нибудь посложнее газет. И Мартин читал шведское издание «Экзистенциализм – это гуманизм» параллельно с французским, дабы обрести хоть какую-то точку опоры. Он купил два галлимаровских издания Жене и Камю в обложках сливочного цвета и читал, регулярно заглядывая в словари и справочники, – чтобы прочесть одну страницу, требовалась уйма времени. Он выискивал в тексте понятное предложение и опирался на него, осваивая следующее, ничего не понимал, соединял два слова, тихо повторял их значения, переводил на шведский и наконец чувствовал, как постепенно проступает смысл.

Мартин представил себя со стороны: вот он гуляет вдоль набережных, вот копается в ящиках с книгами. Вздохнул и отбросил Сартра агрессивнее, чем хотел, зажёг сигарету – здесь он курил втрое больше, чем в Гётеборге, – и посмотрел на часы. Уже пять. Самое время открыть бутылку вина.

Стартовым вложением в будущее сочинительство стало перемещение к самому дальнему окну шаткого, но вполне функционального столика, на котором поместилась пишущая машинка, пепельница, стопка чистых листов, тетради для записей, отточенные карандаши, а также шариковые ручки с красным и синим стержнями. Но в первые недели он написал совсем немного, потому что надо было разобраться с массой организационных моментов. К примеру, поход в банк растянулся на несколько дней. За квартиру они платили чеком. А для получения чековой книжки требовался банковский счёт. Они зашли в ближайшее отделение банка. Но мсье не могут открыть счёт, если у мсье нет постоянного адреса. Нет, того, что мсье проживают по данному адресу, недостаточно, необходим договор, который это подтверждает. (Далее следовали недели интенсивной переписки с кузеном Пера, а их финансы стремительно таяли.) Нет, мсье фон Беккер не может открыть банковский счёт на имя Густав, поскольку первым в его паспорте указано имя Бенгт. И неважно, что Густав утверждает, что это его второе личное имя, потому что во Франции (банковский служащий тщательно артикулировал каждое слово, как будто разговаривал со слабоумными) личное имя – это то имя, которое записано в паспорте первым. Густав таким образом получил чековую книжку на имя Бенгта фон Беккера – так звали его отца и деда, – в то время как Мартин и Пер, чьи родители записали их вторые имена так, как принято во Франции, остались теми, кем приехали. На самом деле для оплаты квартиры и электричества им хватило бы одной чековой книжки, но клерк наотрез отказывался понимать эту мысль. Во Франции чековые книжки есть у всех, и он попросил их зайти через неделю. Когда же он торжественно вручал им три новенькие чековые книжки, Мартин не потрудился указать, что a в его втором личном имени таинственным образом превратилась в e.

Они единодушно решили, что жить будут скромно. Из соображений самосохранения Густав попросил мать присылать стипендию частями. Пер ежемесячно получал выплату по студенческому займу, но Мартин, распоряжавшийся своими деньгами самостоятельно и никогда раньше не занимавшийся хозяйством, с параноидальной дотошностью фиксировал в памяти каждую трату и быстро просчитал, что они не могут ходить в кафе постоянно (двое других послушно закивали). Они должны сократить ненужные расходы. (Подумайте, сколько мы сэкономим на здешнем дешёвом вине, добавил Густав.) Какое-то время Мартин честно вёл жизнь человека, стеснённого в средствах: варил чечевицу, читал парижскую книгу Слэса [80], герои которой были как один бедны и голодны, варил кофе, второй раз прогоняя воду через уже использованный фильтр, и с гордо поднятой головой шёл мимо мясного отдела в супермаркете.

Далее бережливость слабела, и ей на смену приходила, как выражался Мартин, «диалектика расточительства». То есть маятник перемещался от ощущения «мы на мели» до уверенности в собственном финансовом благополучии в рамках предлагаемых жизнью обстоятельств. То есть они выбирали не ближайший ресторан, а что-нибудь получше, покупали не самое дешёвое вино и тратились на билеты в джаз-клуб – или какое-нибудь другое заведение, а не тащились двенадцать остановок на метро к кому-нибудь из приятелей Пера по Сорбонне, в чьей крошечной квартирке толпа студентов по обмену методично накачивалась кислым красным вином до бессознательного состояния. Потом, чаще всего в состоянии похмелья, все, ну, или Мартин и Пер, раскаивались в собственной безответственности. И на несколько дней снова включался режим строгой экономии. Они готовили еду на предназначенной для лилипутов кухне и сидели дома по вечерам. После трёх-четырёх дней скромного существования (что достаточно долго) им начинало казаться, что их самообладание заслуживает вознаграждения. Например, устриц с белым вином, да и невозможно же всё время просто сидеть дома.

У него постоянно спрашивали: ну, Мартин (имя произносилось с французским назальным [ä], глубоким английским [a], с глотательным датским [i]), а что ты делаешь в Париже?

И он всегда отвечал:

– Пишу.

– А что ты пишешь? – само собой, спрашивали потом, и тут всё слегка усложнялось. «Рассказы», – отвечал он иногда. У него была гора разрозненных заметок, которую вполне можно было превратить в сборник рассказов. Но чаще всего он склонялся к тому, чтобы объединить всё это в роман, и тогда он отвечал «роман». Это звучало лучше.

На всякий случай он привёз с собой рукопись, над которой работал в последние годы. Хотя «рукописью» это мог назвать только большой оптимист. Точнее подошло бы «заметки». Там, собственно, не было ни главной интриги, ни поворотного пункта. «ПЕРИПЕТИИ» – написал Мартин в записной книжке. И что? У него была идея, что поворотным пунктом станет путешествие в Париж, но теперь, когда он находился в Париже, желание возвращаться к этому тексту пропало. Это юношеский труд. Незрелый. Не без удачных («блестящих», как утверждал Густав) моментов, но в целом очень неровный. Пытаясь переделывать его, он только потеряет время.

В ожидании следующей идеи Мартин посвящал себя тому, что называл «подготовительной работой». Вёл с разными людьми длинные, тонущие в красном вине беседы о противостоянии «органически растущего» и «интеллектуально сконструированного» рассказов. Бродил по улицам и коченеющими пальцами вносил заметки и наблюдения в записную книжку. Наведывался к дому Уильяма Уоллеса (на безвестной улочке, где единственным напоминанием о нём служила небольшая мемориальная доска, извещавшая, что британский писатель Уильям Уоллес жил здесь в 1918–1938 гг.). Сидел в «Кафе де Флор», где был дорогой кофе и надменный персонал, заполнил там несколько страниц описаниями деталей интерьера, сливочно-белого столового фарфора и униформы официантов (галстук-бабочка, чёрная жилетка и длинный белый передник). Отметил также явный избыток официантов, «как будто у них тут Советский Союз».

Но чаще всего он проводил дни один дома, удерживаемый особым притяжением пишущей машинки. Мартин ходил вокруг неё. Мыл посуду. Варил кофе. Читал «Инрокуптибль» [81]. Выписывал незнакомые слова из статьи о The Smiths и искал их в словаре. Заправлял постель. И, в конце концов понимая, что больше тянуть не может, садился за письменный стол.

Каждый удар по клавише отдавался в комнате эхом, а паузы между словами заполняла тишина. Он закуривал, считал слова. Хотя какая разница, сколько слов он написал, если эти слова нехороши? Вполне приличный кусок мог на следующий день показаться никуда не годным, в то время как текст, которому он не придал никакого значения, найденный спустя пару недель в самом низу стопки бумаг, внезапно оказывался продуманным и ясным. Ему всегда говорили, что надо доверять собственному мнению, но мнение Мартина напоминало сломавшийся компас, который с равной уверенностью показывает то на север, то на юг. (Он записал это в блокнот.) Сомневаясь, он показывал свои наброски Перу и Густаву. Прихватив с собой листы рукописи, шёл в библиотеку Сорбонны, надеясь, что величественная обстановка в некотором смысле заразна. А потом вдруг взял и за один вечер написал «Хамелеонов».

Весь текст от первого до последнего слова стал результатом того состояния сознания, которое Мартин назвал не иначе как вдохновение. Накануне они отлично развлеклись, и он проснулся ближе к обеду. Лежал в кровати с закрытыми глазами и тяжёлой – после вчерашней инвентаризации парижских кабаков – головой. Попытался сориентироваться во времени и пространстве. Да, четверг.

Перед ним простирался день, совершенно ровный, лишённый препятствий. Ничего не нужно сделать к определённому часу, ничего вообще делать не нужно.

Когда он наконец встал, на груди у него оставался отпечаток простыни. Тело казалось тяжёлым, щёки покрывала щетина, но всё это, увы, не делало из него измотанного писателя, который проводит ночи за пишущей машинкой в сетчатой майке в компании бутылки виски.

Мартин поставил кофе и начал бриться. И когда он стоял перед круглым зеркалом без единой мысли в голове, когда его мозг был занят только движениями бритвы – именно тогда первое предложение и появилось – прилетело из ниоткуда, как воробей, который сел на подоконник и уставился на тебя крошечными чёрными глазками: Одна фотография отца и Марианны стала довольно известной.

Он пошёл к письменному столу и записал предложение на первом попавшемся листе бумаги. В растущем предвкушении закончил бритьё, налил чашку кофе и сел за машинку. Посмотрел на крыши и белое небо. И продолжил писать то, что приходило в голову.

Когда он поставил точку, успело стемнеть и текста он почти не видел. Мартин вынул из машинки седьмой, последний лист и сложил все семь по порядку. Он боялся перечитывать. Именно в этот момент он понял, что рассказ должен называться «Хамелеоны». Чаще всего он придумывал непростые, привлекающие внимание названия заранее, записывал их и ждал, когда придёт всё остальное. Но «Хамелеоны» просто существовали, их как будто даже не он придумал. Он просто протянул руку и их нашёл.

III

ЖУРНАЛИСТ: Что вы можете рассказать о методе вашей работы?

МАРТИН БЕРГ: В сущности, речь идёт о том, чтобы не сдаваться. Вы сталкиваетесь с различными препятствиями. С плохими рецензиями. Непонимающими читателями. Периодами, когда инерция сильна. Всё это заставляет нормального человека думать: «Нет, больше я этим заниматься не хочу». И такая реакция совершенно адекватна.

ЖУРНАЛИСТ: И что тогда нужно делать?

МАРТИН БЕРГ: Продолжать. Это, кстати, я тоже понял в Париже. Иными словами, не всегда бывает легко. Я бы так сказал. Даже учитывая, что время вдохновляло на восемьдесят или даже на девяносто процентов, но легко бывало не всегда.

* * *

Уже во второй свой парижский вечер Мартин сочинил длинное письмо Сесилии, в процессе написания которого пил красное вино и следил, чтобы сигарета повисала между губами, как у Камю. Со всей виртуозностью, на какую был способен, живописал поездку, квартиру, район и жизнь, которая ещё не выкристаллизовалась, но уже им себя пообещала. Машинка стучала беспрерывно, текст на почтовой бумаге стремительно рос.

В мансарде отсутствовал телефон, что, в общем-то, не было большим минусом, потому что международные звонки всё равно стоили дорого. На срочный случай есть телефонная будка, но для этого нужно разменять монеты и выбирать время, когда Сесилия точно дома. Пока же Мартин купил в Le tabac блок почтовых марок и пачку авиаконвертов продолговатой формы с красно-синими полосками по краям. Он всегда думал, что когда-нибудь станет одним из корреспондентов какой-нибудь легендарной переписки. И строго следил за тем, чтобы прочитанное письмо вернулось в родной конверт. Письма Сесилии он хранил в обувной коробке под кроватью.

Вначале он писал от двух до четырёх писем в неделю. Ответы приходили быстро, часто они писали друг о друге, и её почерк на конверте всегда вызывал у Мартина вспышку радости.

Он писал, что ему её не хватает, хотя это было не совсем так.

Конечно, будь она рядом, в этом не было бы ничего плохого. Они бы сняли какую-нибудь квартирку. Она бы училась в Сорбонне.

(Она бы там отлично смотрелась – старая библиотека, на Сесилии чёрная водолазка и слаксы, светлая голова склонилась над биографией Сартра.) Но они приехали в Париж как трое друзей. Если бы она была с ними, то в Париже бы жили трое друзей и Сесилия, а это уже совсем другая история. Мартин и Густав не гуляли бы по безлюдному городу в час, когда утреннее солнце только-только начинает золотить окна квартир на верхних этажах. В половине четвёртого утра не останавливались бы у булочной и не покупали бы горячие круассаны. Не делали бы большой крюк, чтобы увидеть Люксембургский сад на рассвете, несмотря на то, что им до боли в глазах хотелось спать.

– Правда же, – спросил Мартин у Густава, который шагал рядом в распахнутом пальто, потому что весна уже началась, – это была бы совсем другая история?

Они перепрыгнули через забор и сели на скамейку. В парке не было ни души. Широкие поляны блестели от росы. Тюльпаны на клумбах склонили головки, будто в молитве, деревья осторожно переодевались в зелёное, а во всех дворцовых окнах отражалось опаловое небо. Мартин закурил. Нет, если бы здесь была Сесилия, он бы сейчас лежал в тёплой постели и не видел бы ни малейшей причины не лежать в тёплой постели.

– Да и вообще, разве в Париже можно скучать по кому бы то ни было? – добавил он.

– К тому же она скоро приедет, – произнёс Густав.

– Скоро? Сейчас всего лишь март.

– Время пройдёт быстро.

– Ты будешь этот круассан? – спросил Мартин.

Однажды они пришли в бар, где (по словам Пера) собирались художники и писатели, но заведение оказалось совершенно обычным, с совершенно обычными скучно одетыми посетителями, которые ничего интересного, судя по всему, не обсуждали.

– Ты уверен, что мы пришли куда надо?

– Адрес правильный, – ответил Пер.

– Давайте всё равно выпьем по бокалу, – предложил Густав.

Мартин осматривал помещение, пока Пер пытался привлечь внимание официанта и сделать заказ. Ни одной раскрепощённой богемной компании. Ни одной падшей роковой женщины в потускневших пайетках. Никаких зорких глаз, в шуме и дыме пеленгующих интересный материал и начинающих немедленно его обрабатывать, замешивать тесто слов из впечатлений, оставлять его бродить и расти, чтобы на следующий день, когда оно будет готово, приступить, так сказать, к выпеканию…

Мартин вытащил из кармана записную книжку. Замешивать тесто слов из впечатлений, записал он, добавлять дрожжи, печь. Это хороший образ или нет? Ему захотелось багета.

В качестве компенсации за несостоявшееся близкое знакомство с французской художественной общественностью они напились. Обзавелись новыми друзьями – тремя немцами, которые тоже пребывали в изгнании. Девушка была довольно симпатичной, и ей, похоже, понравился Пер, а Пер, как всегда, сиял, как солнце, заставлял всех хохотать, а сам с ног до головы заливался румянцем. Густав, напротив, был неразговорчив и сдержан, молча пил вино, а потом ушёл, сославшись на то, что ему завтра надо рано в музей.

Мартин вышел в туалет, но он оказался занят, и, прождав минут пять, направился на улицу искать подходящее дерево или подворотню. На улице горели фонари, а до стадии пьяного бесстыдства Мартин ещё не дошёл, поэтому он прогулялся вперёд до небольшого парка, погружённого в обнадёживающую темноту. Помочился у дерева в стороне от входа и пошёл назад. Но тут возникла проблема: он вдруг перестал понимать, куда идти. Вернулся на ту же улицу, огляделся, место показалось незнакомым, но он всё равно прошёлся немного вперёд. Один бар, второй. Это проклятое заведение ничем не отличается от остальных. Мартин никак не мог его найти. Там были маркизы на окнах? А шаткие уличные столики и пошатывающиеся женщины? Чёрт его знает. Он порылся в карманах и нашёл пачку сигарет.

Он вдруг вспомнил о Пере. Там же Пер! Но он же с этой немкой. Пер справится. Пер действительно справится без Мартина лучше, чем с ним. А Мартин сейчас tout seul [82] на этом французском бульваре, по которому наверняка ходил не один беспокойный интеллектуал, держа руки в карманах, а мысли – вдали от этого убогого и поверхностного мира с его немыми фасадами и жестокими улицами, хотя что это меняет (тут Мартину удалось зажечь спичку, и он закурил, бросив дерзкий взгляд в сторону мелькнувшей впереди рю де Жардин) – что, скажите, это меняет, когда он тут один, а стройная сонная Сесилия Викнер находится в другой стране, в другой постели и – раньше эта мысль не приходила ему в голову, но сейчас она его действительно ударила, – и в этой постели Сесилия может быть с кем-нибудь другим. Не с ним! Какой смысл в том, что Мартин идёт, ну, да, о’кей, идёт, покачиваясь, по этой улице в компании писателей-привидений, а шёлковый затылок Сесилии Викнер находится в сотне миль отсюда? Зачем ему этот Париж, с этими его улицами, которые расходятся из Мартина, как спицы из ступицы, если на этих улицах нет Сесилии… с картой в одной руке и с fyllecrêpe [83] в другой?

Мартин увидел перед собой телефонную будку, что не смог истолковать иначе как знак, посланный мирозданием. Нашёл в кармане монету и, предельно сосредоточившись, набрал номер.

– Алло? – хрипло ответила Сесилия после седьмого сигнала.

– Это я! – произнёс Мартин. Как же замечательно слышать её голос! – Как же замечательно слышать твой голос!

– Мартин! Ты видел, сколько времени?

– Mais oui, ma chère [84] – ты… ты же одна, да?

– Разумеется, я одна. А ты пьян?

– Может быть, или да, наверное, я тут задумался и понял… но давай не об этом, тут всё как обычно, ничего не происходит, вообще ничего, а ты что делаешь?

– Ну, для начала, я сплю, потому что сейчас половина третьего… – В её интонации проскользнула улыбка.

Мартин начал излагать теорию, которая его только что осенила (отчасти под вдохновляющим воздействием того факта, что спала Сесилия явно одна). Озарение заключалось в следующем: и у неё, и у него есть нечто, качественно отличающее их от большинства людей, состоящих в отношениях.

– Нечто, привязывающее нас друг к другу. Dans la façon de [85] Жан Поль Сартр и Симона де Бовуар, – сказал Мартин.

– Я, разумеется, Симона.

– Неважно, кто есть кто! Важно, что… – Но тут автомат проглотил последний франк, и тёплый голос Сесилии сменили разъединяющие гудки. У Мартина тут же вылетело из головы, что именно было важно. Но, повесив трубку на рычаг, он вдруг почувствовал, что жизнью теперь доволен больше, чем раньше. В кровати в Гётеборге спит Сесилия. Сесилия спит одна.

И, довольный и уверенный, он направился домой. Дорога заняла дольше обычного, потому что первые десять минут он шёл строго в противоположном направлении.

* * *

Поначалу хватало прогулок по улицам. И не имело значения, что именно он писал – если текст разворачивался в рамках всех этих rues и boulevards, это уже становилось залогом успеха. После «Хамелеонов» Мартином овладела уверенность, что он вышел на правильный путь. И чтобы простимулировать дальнейшее творчество, он решил на несколько дней освободить себя от обязанности писать.

Вместо этого он вознамерился более основательно исследовать город. С L’existentialisme est un humanisme в кармане он бродил по кварталам, где меньше десятилетия назад гулял Сартр. Читал Генри Миллера в кафе в Клиши, где вполне мог когда-то сидеть и сам писатель. Искал все парижские адреса, упомянутые в «Днях в Патагонии», и отмечал их крестиками на своей карте. Шатался по захваченному американскими туристами Монмартру, а в еврейском квартале, где неподалёку от площади Рене Вивиани герой Уоллеса Билл Брэдли снимал комнату, каждый встречный казался Мартину гомосексуалистом. Нет, у него не было никакого предубеждения, но шёл он, уставившись себе под ноги и держа руки в карманах, а когда его окликнул парень с сигаретой во рту, примерно его ровесник, и спросил, не найдётся ли у него зажигалки, Мартин пробормотал лишь non, désolé [86].

Но когда он решил вернуться к сочинительству, дело встало. Он потратил полчаса на письмо Сесилии и попытался ещё раз. В итоге, написав триста никак не связанных друг с другом слов, сдался и снова пошёл на улицу.

На следующий день всё повторилось.

– Я его потерял, – со вздохом сказал он Перу, который был дома и примерял одежду, купленную на блошином рынке.

– Как ты мог это потерять? Помнится, ещё в четверг ты говорил, что оно у тебя было.

– Тогда оно было.

Перу нравилась роль Стабильного Друга Мятущихся Художников. И, снимая одну рубашку в турецких огурцах и надевая другую, он успел произнести небольшую, но пламенную речь. Мартин же безучастно стриг над раковиной свои слишком отросшие волосы.

– Вспомни, сколько раз ты это говорил, – сказал Пер, – и вспомни, сколько раз оно к тебе возвращалось.

– Наверное, у меня его вообще нет. Мне просто казалось, что оно есть.

– Что ты, собственно, имеешь в виду? – спросил Пер.

– Талант. Способности. Вдохновение.

– Ты же сам всегда говоришь, что вдохновение – это миф, а в зачёт идёт только тяжёлый труд. «Это как рыть яму» – так ты это описывал, насколько я помню. «Вы́резать лопатой пласт и выбросить, вырезать и выбросить…» Так ведь?

На мгновение Мартин почувствовал облегчение, но потом снова впал в подозрительность.

– Но я, возможно, просто пытался делать хорошую мину при плохой игре, – сказал он, – потому что таланта у меня нет. – Каждое слово он как бы отрезал в воздухе ножницами. – Поэтому я и берусь за своё единственное оружие: лопату. И тяжело работаю. В поте лица. Но что толку, если пишу я всё равно одно дерьмо? Если у меня не получается ничего, кроме навозной кучи?

– Ты пишешь не только дерьмо.

– С чего ты это взял?

– С того, что я читал!

– Но ты мой друг, и ты предвзят.

– Мартин, послушай. Ты пишешь хорошо. Я всегда так считал. Но чтобы я мог продолжать так считать, ты должен написать то, что я смог бы прочесть и о чём смог бы составить мнение.

Мартин перестал бриться. Интересно, Хемингуэй в такие дни брился? А Джойс? (У Джойса вообще такие дни случались?) А у Стриндберга? Или у Уоллеса? Наверное, они вливали в себя бокал абсента (l’absinthe) или, возможно, виски (on the rocks, please [87]). Но если Мартин пил до трёх часов дня, он становился вялым и сонным.

И дело не в том, думал он, предельно медленно устанавливая бумагу за валик пишущей машинки, что он против тяжёлой работы. Он может переписывать сколько угодно раз. Он где-то читал, что Хемингуэй тридцать девять раз переписывал начало «Фиесты». Понятно же: он хотел, чтобы стало как можно лучше. Вопрос в том, как выдержать восемнадцатый, двадцать третий и тридцать второй варианты, если они всё равно не такие, как тебе хочется. Мартин положил руки на клавиатуру, подобно пианисту перед концертом. Как выдержать, если ты знаешь, что ты хороший, но считаешь, что всё, что ты написал, – плохо? Где вообще взять силы, чтобы писать? Ведь столько всего хорошего уже написано. Неужели ты думаешь, что сможешь что-то к этому добавить? Неужели есть то, о чём до тебя никто не писал? Обо всём, что ты хочешь написать, уже написали другие, причём гораздо лучше, разве нет?

В замочной скважине повернулся ключ. Вошёл Густав.

– Как дела? – Он снял пальто и швырнул его на ближайший стул.

– Отвратительно.

– У тебя просто плохой день.

– А что, если у меня плохой год. Или я сам плохой.

– Разумеется, ты не плохой. Смотри, что я приобрёл в нашем премиленьком supermarché [88]. – Судя по раздавшимся звукам, в пакете лежали бутылки.

– Мне надо писать…

– Пять уже пробило, путь свободен.

– Позже я ничего не напишу.

– Ты и сейчас ничего не напишешь, ведь так? Будешь просто сидеть, напечатаешь двадцать слов, а потом перечеркнёшь их этой злобной красной ручкой. Кому-нибудь от этого станет лучше? Pas du tout [89]. Я бы сказал, что твой шанс вновь обрести в этой жизни надежду находится здесь… – Хлоооп, бутылку покинула пробка. – …в этой маленькой и милой склянке.

Уоллес говорил «нет»? А Хемингуэй?

Густав искал бокалы и услужливо протирал их до блеска, рассказывая о заведении, где, по словам однокурсников Пера по Сорбонне, регулярно бывает Серж Генсбур вместе с новой подругой, «похоже, ещё несовершеннолетней азиаткой». А ничего было бы посидеть в кафе рядом с Генсбуром. Мартин согласен?

– Идём. Ты не можешь всё время торчать дома.

– Не знаю…

– Это станет материалом для книги, – сказал Густав, и вопрос решился.

* * *

Они думали, что уехали из Швеции в тёплые края, но в их первые парижские месяцы припаркованные здесь машины быстро превращались в сугробы, народ призывали не выезжать на трассы, в домах замерзали и лопались водопроводные трубы, а в магазинах заканчивались обогреватели. «Куда катится мир, – вздыхала хозяйка табачной лавки и качала головой. – C’est comme la guerre [90]».

На горизонте собирались грозовые тучи. В феврале группа террористов трижды взрывала бомбы, одну заложили в книжном магазине на площади Сен-Мишель неподалёку от их квартала. Мартин сразу позвонил из автомата домой и подрагивающим голосом сообщил, что с ним всё в порядке. Густав посчитал, что родителям звонить не стоит, но бабушку известил. Следующие несколько дней прошли в ожидании новых взрывов, но Мартин, Густав и Пер уверяли друг друга, что из дома не выходят только из-за лютого холода. Чтобы разобраться в случившемся, Мартин читал «Монд» со словарём.

– Это ливанцы, – объяснял он. – CSPPA. Comité de Soutien avec les Prisonniers Politiques et Arabes et du Moyen-Orient [91]. Плохое, кстати, название для террористической группы.

– Moyen-Orient? – переспросил Пер.

– Да, но Moyen-Orient при этом в аббревиатуру не включили.

– Это потому что CSPPAMO звучало бы не так жёстко, как CSPPA.

– We’re the People’s Front of Judea [92], — процитировал Густав «Монти Пайтон».

Потом застрелили Пальме. Мартин читал новостные заголовки, и от ощущения нереальности происходящего по спине у него бежал холодок. Даже мать казалась взволнованной, когда он говорил с ней по телефону.

Да, теоретически Мартин мог находиться в книжном магазине на площади Сен-Мишель, но всё равно и «Хезболла», и эта малопонятная организация, поддерживающая неважно чьих политических заключённых, были от них далеко. Но Пальме – это Пальме. Мартин не помнил жизни без Пальме. А теперь его убили, вечером, когда Пальме пошёл в кино.

– Они думают, что это могла сделать ООП [93], – сказал Пер, который понимал телевизионные новости быстрее, чем Мартин и Густав.

Снег растаял, воздух стал мягче. Земля в парках была чёрной и влажной. Зелёная Сена блестела, как стекло на солнце. Открывались двери, официанты выносили столики на улицу. Мартин спрятал шерстяной свитер и надел рубашку под пальто, которое вскоре сменил на пиджак. Однажды ему пришлось возвращаться домой в обход, потому что бульвар Распай был буквально забит людьми. Он спросил у прохожего, по какому поводу демонстрация, и в ответ услышал, что хоронят Бовуар. Симону де Бовуар Мартин не читал, но именно в её Париже больше всего хотел оказаться: в Париже пятидесятых и шестидесятых, когда в «Кафе де Флор» собирались философы, а не туристы, когда в клубах звучал джаз, а не американская попса, когда мир ещё как-то двигался вперёд.

Ещё через несколько недель взорвался Чернобыльский реактор, и Европу накрыли ядовитые ветра. В новостях сообщалось об опасных осадках, и даже Сесилия, всегда спокойно относившаяся к текущим политическим событиям, понимая, что все они рано или поздно станут просто историческим материалом, даже Сесилия писала ему встревоженные письма. Правительство только что приняло решение модернизировать Рингхальс [94], и носить значки «НЕТ АЭС» уже не имело смысла.

В целом складывалось ощущение, что мир вырулил на прямую дорогу в ад.

– Неужели всё так плохо? – спрашивал Пер. – Давайте подумаем о чём-нибудь хорошем.

– То есть ты предлагаешь искать утешения в том, что, если нас не прикончит «Хезболла» или ядерный взрыв, мы успеем насладиться медленной смертью от чернобыльского рака? – спросил Густав. – Или тихо задохнёмся от нехватки кислорода, который уже высасывается через озоновую дыру?

– Кислород не исчезает через озоновую дыру. Но риск получить рак кожи есть.

– Договорились. Мы все умрём от рака.

– От рака необязательно умирать. Рак часто излечивается. Наука зашла уже очень далеко.

Впрочем, перед ВИЧ пал даже оптимизм Пера. Однажды он вернулся домой к завтраку – лицо серое, под глазами мешки.

– Возвращение победителя! – прокомментировал Густав, протягивая «победителю» чашку кофе. Мартин, только сейчас сообразивший, что Пер не ночевал дома, спросил:

– Похоже, у тебя была нелёгкая ночь? В хорошем смысле?

– У меня был секс, – прошипел Пер.

– Поздравляю!

– Небезопасный! – добавил Пер.

– А-а…

– Я должен сдать анализ.

– Всё наверняка в порядке, – заверил его Густав. – Выпей лучше, это поможет! Там остались и виски, и водка…

– Можно же пойти в какую-нибудь больницу, да? – У Пера срывался голос. – Ну почему они нас этому не учат? Что толку, что я могу спросить, как пройти к почтовому отделению! Но я был бы рад, если бы мне объяснили, как сказать: «Я хочу проверить, не заболел ли я в вашем городе СПИДом?!» Что? Я переспал с подозрительной девицей из Бата, это в Англии, и теперь мне кажется, что я подхватил эту долбаную смертельную заразу.

– Успокойся, – сказал Мартин. – Ничего ты не подхватил.

– Откуда ты знаешь? Она могла раньше спать с кем угодно. Она переспала со мной, хотя я был просто в стельку и сначала вообще клеился к её подруге.

– Риск заразиться очень маленький…

– Всё, больше никакого секса, никогда.

Как-то вечером они пришли на вечеринку к знакомому Пера по Сорбонне. Говорили, что этот парень фотограф, но его работ никто не видел, потому что он был очень замкнут (возможно, до степени, которая вообще не позволяла ему фотографировать). У него были блуждающий взгляд и улыбка, которая вспыхивала и гасла, как у ребёнка, играющего с выключателем: включил-выключил, включил-выключил. Они выставили на стол принесённые бутылки, нашли бокалы, поприветствовали нескольких знакомых. Стоя в гуще людей, собравшихся на вечеринке в парижской квартире, Мартин испытывал странное чувство совпадения реальности и картинки, нарисованной воображением. И он был так увлечён этим чувством, что едва слышал приятеля Пера, который рассказывал ему о только что прочитанном экзистенциальном детективе, где действие разворачивалось в Нью-Йорке.

Когда он обратил на неё внимание? Трудно сказать. Но он помнил охватившее его тогда смутное чувство вины.

Появление брюнетки в красном свитере с бутылкой в руках не произвело на присутствующих никакого эффекта. Девушка поцеловала хозяина в щеку и начала с кем-то разговаривать, а Мартин понял, что не может оторвать от неё взгляд.

Если бы он мог сказать, что всё объяснялось её необычайной красотой. Редкой, как у Катрин Денёв. Красотой, что по принципу мотылёк/лампочка притягивает взгляды, неважно, мужские или женские, безотносительно сексуальных предпочтений и всего прочего. Это бы всё прояснило, сделало понятным. Это был бы эпизод рубрики КРАСИВЫЕ ФРАНЦУЖЕНКИ, КОТОРЫХ МЫ ПОМНИМ. Но Дайана – тогда он, разумеется, ещё не знал, что её так зовут, – Дайана была не Денёв. Да, она была симпатичной. Привлекательной. Но в ней не было ничего, что оправдывало бы взгляд, который Мартин не мог от неё отвести. К счастью, Густав захотел уйти. В какой-то клуб, и такси уже приехало. Они попрощались и пошли вниз по лестнице. Дверь подъезда закрылась за ними с громким хлопком.

15

Утром второго мая Ракель вдруг пришла в голову история, которую ей не раз рассказывала мать. Ракели тогда было лет семь-восемь, но все подробности истории она помнила прекрасно. Уже подростком она изложила её в тетради, в которой записывала связанные с матерью воспоминания и события.

Сесилии было пятнадцать, и она поехала со своим отцом-хирургом в полевой госпиталь, устроенный в бедной деревне под Аддис-Абебой. Доктор Викнер утверждал, что его детям полезны контакты с реальностью, причём не только столичной, но и деревенского разлива.

Они отбыли из Аддиса в четыре утра. Стояла кромешная тьма, чаша лунного серпа повисла над горным гребнем на востоке. Скоро должен был раздаться вечный аккомпанемент рассвета – лай собак и жалобные голоса мулл. Укрывшись от холода пледом, Сесилия зевала на сиденье джипа. Шофёр был уставшим. Акушерка была уставшей. Но доктор Викнер был, как на зло, чрезвычайно бодр и всю дорогу разглагольствовал о множественных изъянах эфиопского здравоохранения на языке амаринья, совершая как минимум одну ошибку в каждом предложении и сглаживая все взрывные согласные.

Они ехали несколько часов и наконец прибыли в маленькую деревню. Сесилия, одетая в белый халат, ассистировала во время операции наравне с остальными. На операционном столе лежала, наверное, её ровесница. Сильно истощённая, слишком узкий таз, чтобы ребёнок мог родиться сам. Сесилия тихонько перешёптывалась с роженицей о разных бытовых вещах, что успокаивало и служило отвлекающим манёвром. То, что белая девушка свободно говорит на местном языке, всегда вызывало удивление.

– Когда мы вернёмся в Швецию, у тебя больше не будет шанса поучаствовать в чём-либо подобном, – сказал потом Ларс Викнер, снимая забрызганный кровью халат.

– В Швецию? – переспросила Сесилия.

– Мы уезжаем в июне, – ответил отец. – В Гётеборг.

– Но мы же потом сюда снова приедем?

– Нет, чёрт возьми, нет. Хватит с меня этого дерьма.

Таким образом Сесилию известили о том, что она уезжает оттуда, где выросла, в страну, которую домом называли только родители. Ничего не ответив, она вышла во двор. Вокруг деревни простирались холмы. Везде росли акации, тёмная зелень контрастировала с жёлтой выжженной землёй. Высокое чистое небо, осторожное тепло тонких солнечных лучей. Через несколько месяцев должны пойти дожди, а потом наступит настоящее лето с его удушающей жарой, но пока прохладно и сухо.

Не глядя по сторонам, она побежала прямиком в буш [95].

По вторникам и субботам Сесилия тренировалась в беговом клубе, где долгое время была одной из самых слабых. Самой сильной была её подруга Рахиль, которая тоже ходила в английскую школу. Как газель, легко и свободно, она бегала по стадиону, едва касаясь ногами земли. Когда бежала Рахиль, её тело просто радовалось тому, что оно существует. Ей не нужно было напрягаться, бег был внутри её тела – как у некоторых певческий голос. Но у подростка Сесилии Викнер такого дара не было. При неплохих данных – телосложении, как у масаи, и упорстве – бегать так же легко, как, скажем, рисовать, у неё не получалось. Она отставала, натирала мозоли, у неё болели мышцы, горели лёгкие, и даже на коротких дистанциях она приходила последней. Никто от неё ничего не ждал, она же была ференги, а эфиопы считались лучшими бегунами в мире. Мировой рекордсмен Абебе Бикила дважды брал олимпийское «золото», причём один раз бежал босиком. Но Сесилия была намного сильнее дочери американского посла, которая сдавалась сразу.

Впрочем, положение слабого давало определённое преимущество. Можно было тихо делать своё дело, не пытаясь никому ничего доказывать, что давало тебе свободу. Со временем Сесилия стала приходить на стадион после школы и даже в выходные. Начала тренироваться самостоятельно. Не имея ни шансов, ни желания стать лучшей. Никто не сомневался, что первой всегда будет Рахиль. На тот момент Сесилия сама не смогла бы объяснить, почему начала заниматься каждый день, несмотря на то, что ей это не очень нравилось. И только после того долгого забега в буше она нашла слово, описывающее собственно суть. Преодоление.

Есть заданная точка, до которой человек может дойти. Но рано или поздно она стирается. Тринадцатилетняя Сесилия, которая только начала тренироваться в клубе, не могла пробежать длинную дистанцию. Тело выдержало бы, но всё упиралось в психику. Тот, кто не пытается определить пределы собственных возможностей, не знает, на что способен. Ты боишься показать плохой результат, тебя сдерживают сомнения и неуверенность. Мозг посылает тревогу сердцу и всему телу. Тело цепенеет и теряет способность действовать. Однако в пятнадцать лет Сесилия уже познакомилась со всеми стадиями бега, физическими и умственными. Она постепенно увеличивала дистанцию. Подчиняла воле дыхание, шаг и ритм. И в конце концов была вознаграждена возникающим при беге полным слиянием души и тела, чувством гармонии с собой и миром. Она сделала два важных открытия. Первое: бегая, нельзя быть несчастным, и второе: у тебя всегда есть силы сделать ещё чуть-чуть. В этом и заключается суть бега. Вечно стонущая на приближении к финишной черте дочь американского посла, разумеется, физически могла преодолеть последние пятьдесят метров восьмисотметровки, но она не могла смириться с тем, что придёт последней. И всегда сходила с дистанции раньше, то есть не мобилизовывала силы и ни разу не вышла за границы собственных возможностей. С другой стороны, ей не приходилось испытывать унижение оттого, что, выложившись до предела, она всё равно проиграла. Бегущий обязан внутренне принять поражение. Выиграет тот, кто от всего отречётся – сказанное в Евангелии от Марка справедливо и для бегуна, и для всякого, кто ищет своё место в мире. Только тот, кто смирился с собственной незначительностью, способен её преодолеть.

Когда Сесилия бежала в буше, она не волновалась. Она была уверена, что в таком темпе выдержит несколько миль. На ней были плоские матерчатые туфли на резиновой подошве, хорошо подходившие для бега. Она поддерживала постоянную скорость, позволявшую спокойно и комфортно дышать. Это был отличный день для дальнего забега. Эфиопское нагорье расположено на высоте две тысячи двести метров над уровнем моря, в воздухе здесь меньше кислорода, и приезжие быстро начинают задыхаться, но организм Сесилии давно научился вырабатывать красные кровяные тельца, адаптировавшись к местным условиям. Иными словами, Сесилия ничего не боялась. В голове пульсировало, что-то тяжёлое сжимало грудь, и не было слов, да и не могла бы она ничего сказать, потому что в горле застрял крик, но кричать во дворе полевого госпиталя в бедной деревушке нельзя, особенно если ты дочь врача.

Она не знала, через какое время они обнаружат её пропажу. Какие-то дети заметили, как она выходила, и, смущаясь, показали направление. Доктор Викнер закурил и сказал, что после кофе дочь вернётся. Состоялась кофейная церемония. Управляющая госпиталем насыпала на пол траву, поджарила и смолола кофе, сварила его, разлила до краёв в маленькие щербатые фарфоровые чашки и подала присутствующим. Доктор пил не спеша. После третьей чашки шофёр по имени Тесфайе позвал детей. Когда она ушла? Дети опустили глаза, они не знали.

– Она вернётся, – сказал доктор Викнер и начал собирать сумку.

Шофёр, акушерка и медсестра тихо переговаривались. Медсестра выглядела испуганной. Прошло много времени. Девочка могла пораниться, неизвестно с чем она там столкнулась. Она взяла с собой воду? Акушерка из Аддиса снова обратилась к доктору. Тот настаивал, что дочь вернётся, а им следует ждать.

Тесфайе вышел во двор и завёл джип. Он проехал довольно долго и уже начал думать, не пора ли вернуться, когда заметил мелькнувшее вдали красное пятно её футболки. Когда он догнал дочь врача, та продолжала бежать вперёд. Он помог ей забраться на переднее сиденье и дал выпить воды из канистры.

Доктор Викнер ни единым словом не прокомментировал произошедшее. На обратном пути Сесилия притворялась спящей. Тело болело, словно его выжали, как тряпку. Интересно, сколько она пробежала. Много раз она думала, что пора повернуть назад, но всё равно продолжала, разумеется, всё медленнее и медленнее, пока не перешла на мучительную трусцу, но она по-прежнему двигалась вперёд. И не знала зачем.

Конечно, бежать так в буше было страшной глупостью, говорила Сесилия своей восьмилетней дочери. Если бы она споткнулась или поранилась, всё могло бы закончиться очень печально. Ночи тогда были холодными. Ничего подобного Ракель совершать однозначно не должна. Но, как бы там ни было, Сесилия кое-что узнала о самой себе, узнала то, что можно узнать, только совершив такой поступок. Этот поступок её изменил, хотя тогда она этого ещё не поняла и не могла оценить последствий.

Через несколько месяцев семейство Викнер покинуло страну. Родители и остальные дети поселились в старом доме за городом – это было ещё до окончательного переезда в Стокгольм, – а Сесилия сняла комнату в Хаге и поступила в гимназию. Детство закончилось. Она закончила его сама.

* * *

Проснувшись, Ракель долгое время лежала в кровати, а проспала она, если верить будильнику, часов двенадцать. С тех пор как она сидела на чердаке и читала, прошли всего сутки. Казалось, это было в другой жизни.

Она встала, это единственное здравое действие, которое она могла совершить. Светило яркое утреннее солнце, и не заметить грязь на окнах было невозможно. Вдоль стен тянулись длинные дорожки пыли, со вчерашнего вечера на полу в гостиной так и лежали груды фотографий.

Ракель выбросила старый кофейный фильтр в переполненное ведро для компоста, помыла сковороду, взбила два последних яйца с каплей молока, срок годности которого истёк два дня назад, но, судя по запаху, оно ещё не испортилось. Читать газету не хотелось. Она сидела на единственном из четырёх стульев, который не был завален книгами и старыми номерами «Дагенс нюхетер» и смотрела на свои увядающие комнатные растения. Ростки, которые ей принесла Ловиса, так и оставались тощими и скрюченными, хотя она ухаживала за ними в соответствии с инструкцией. Похоже, не имеет значения, поливает она их или нет, обрывает или оставляет засохшие листья. Проблема была в том, что растения и не росли, и не умирали. В последнем случае она с чистой совестью прекратила бы все свои растениеводческие эксперименты: всё, что могла, она сделала, но этого оказалось недостаточно. Растения, однако, находились в той стадии атрофии, которая не была ни жизнью ни смертью, они как будто не могли выбрать сторону. Смерть означает смерть. А жизнь означает, что нужно принимать вызов и преодолевать все трудности роста.

Ракель допила кофе и занялась поисками пластикового пакета. Выбрасывать землю в компост нельзя. Это казалось нелогичным, но текст на мешках сомнений не оставлял: не выбрасывайте в компост окурки, подгузники и землю. Она вытряхнула содержимое всех горшков в найденный пакет, не заботясь о том, что часть земли просыпалась на пол, пылесосить всё равно придётся. Потом продолжила убирать мусор с кухонных поверхностей и обеденного стола. Завязывала пакеты и выносила их в прихожую. Нашла в шкафу пару больших синих мешков из «Икеи» и сложила в них газеты. Собрала весь прочий сор и отнесла в контейнер для перерабатываемых отходов во дворе. Утро было прохладным, а воздух чистым и насыщенным кислородом.

Потом она занялась скопившейся посудой, помыла все столешницы, выбросила из холодильника старые продукты и, кажется, впервые за два месяца вытащила пылесос.

Под фланелевой рубашкой тёк пот. Она продолжила уборку в других комнатах – выбросила все ненужные бумаги, очистила прикроватную тумбочку, пропылесосила диван, собрала все рубашки, простыни и нижнее белье и оттащила всё в общедомовую прачечную – чёрт, она и вправду теряет форму, – поэтому по лестнице Ракель уже поднималась пешком через три ступени. Вытряхнула на балконе одеяла, вытирая пыль, пережила приступ кашля и нашла под диваном старую коробку от пиццы. Помыла все окна.

К обеду тело дрожало от перенапряжения, и она поплелась в тайский ресторан на углу. Съев из бумажной тарелки цыплёнка с рисовой лапшой, приступила к проекту выбивания ковров во дворе.

Закончила ближе к вечеру. Убирая, она следовала логике наведения порядка, когда одно конкретное действие ведёт к другому конкретному действию. Теперь же её окружила пустота. Пустота отступила на время, пока Ракель принимала душ и мыла волосы – самой себе она казалась такой же пыльной и липкой, какой была квартира, – но потом пустота снова подкралась. Дезориентированная, Ракель ходила из комнаты комнату. На столе больше нет ненужных распечаток лекционных слайдов и конспектов. Там только старая машинка Сесилии марки «Оливетти» с давно высохшей печатной лентой. Ракель отодвинула её немного в сторону, чтобы освободить место для Ein Jahr и тетради.

Она подумала, что находился в положении кота Шрёдингера.

Это сравнение иногда употреблял отец, возможно, не до конца понимая его суть, поскольку суть имела отношение к физике. Если Ракель правильно помнила школьные уроки, положение кота Шрёдингера было настолько шатким, что по законам квантовой механики он мог считаться одновременно живым и мёртвым. Шрёдингер был физиком, а не философом, и его мысленный эксперимент демонстрировал недостатки квантовой теории, а не очерчивал душевные состояния человека. И тем не менее Ракель, как и этот учёный, стояла сейчас у коробки с котом. В романе Филипа Франке действовал персонаж, который мог быть списан с Сесилии Берг. Однако вполне вероятно, что мозг Ракели сам дорисовал и дополнил этот образ, а воображение взбило сходство в легчайшую пену, которая исчезнет при первом же соприкосновении с реальностью. Ракель вытащила телефон, намереваясь позвонить Ловисе, но так и не набрала её номер. Ловиса никогда ни в чём не сомневается. Она уверенна от природы и всегда с непробиваемым упорством отстаивает свою точку зрения. Она может решить, что в книге изображена Сесилия и начнёт бомбардировать Ракель вопросами, на которые та не сможет ответить.

В какой-то момент Ракель пришло в голову, что можно было бы поговорить с Александром, но его контакты она давным-давно удалила.

Вместо этого она взяла ручку и начала искать куски, отмеченные карандашом. Вчера ей казалось само собой разумеющимся, что собранные вместе фрагменты складываются в портрет матери, но Ракель читала в полусонном состоянии и, возможно, её просто заморочила ностальгия, нахлынувшая на чердаке, в этом её тайном книжном убежище. Осталось удостовериться, что выводы выживут и в переводе.

16

Жжение в лёгких она почувствовала уже через километр. Ноги бетонные, кеды, найденные в шкафу, натёрли. К тому же тело слушалось плохо. То, что у других бегунов превращалось в гармоничное движение, Ракель ощущала как несогласованные шаги и махи, посредством которых ей неким загадочным образом всё же удаётся перемещаться вперёд. Спортивный бюстгальтер сидел неплотно. Кожа под тайтсами зудела. Каждый шаг отзывался болью во всём теле – и у Трэгордсфоренинген она замедлила темп и пошла враскачку трусцой.

Эммануила Викнера она заметила издалека – в бежевом вельвете с головы до ног, а на плечах задрапированный шарф имперски-красного цвета. Он снимал только что распустившиеся тюльпаны на цифровой фотоаппарат. Когда он посмотрел в её сторону, Ракель приподняла руку, чтобы поздороваться, но взгляд дяди, не задержавшись на ней, скользнул дальше.

Она сделала несколько глубоких вдохов и снова увеличила темп.

Весь день Ракель переводила куски, где фигурировала безымянная женщина, о которой она всё чаще думала как о Сесилии. Она исправно пыталась отбивать очередную мысль залпом благоразумия: ты не можешь знать наверняка, вероятно, это совпадение, ты проецируешь на этот текст собственные, не всегда осознанные желания, это роман, а не документальное свидетельство. И всё равно героиня книги обретала черты матери, навеки застывшей в тридцатилетнем возрасте. Ракель писала от руки, потому что, пока она писала от руки, всё было как бы не всерьёз. Да она и сама потом не разберёт свой жуткий почерк. После долгих часов, проведённых за письменным столом, её охватило желание подвигаться, сильное и внезапное, как порыв ветра. Аллею Сёдравэген она пробежала в нормальном ритме, но по Улоф-Вийксгатан уже бежала с трудом, обогнула Артистен [96] и, что называется, назло себе, преодолела последние сто метров до Гётаплатсен, где под тенистым фронтоном Стадстеатер [97] сложилась пополам от боли в боку и делала глубокие вдохи, пока не успокоился пульс. Ко лбу прилипли влажные пряди, выбившиеся из собранных в хвост волос. Спина была мокрой от пота. Ноги дрожали, колени подкашивались. Она опустилась на корточки, опёршись спиной о стену, и проверила расстояние на мобильном: три километра.

Ракель рассмеялась. Для марафона нужно сорок два.

Когда она подняла голову, взгляд уткнулся в висевшую на фасаде Художественного музея гигантскую афишу ретроспективы Густава. Портрет Сесилии. В фокусе внимания – строгое красивое лицо. На Ракель смотрели мамины серьёзные глаза.

Благодаря работам Густава ни малейшего риска забыть, как выглядит мать, у Ракели не было. Но вопреки почти воинственному реализму, который и прославил Густава, его портреты Сесилии чем-то неуловимым отличались от фотографий. Ракель давно не открывала семейный альбом Бергов, но помнила, что самые старые снимки запечатлели молодую женщину, которая редко смеялась, но почти всегда находилась в движении, и поэтому фото чаще всего получалось размытым, или в момент, когда щелкал затвор, она случайно корчила гримасу. На удивление часто она была поймана в позах, требовавших изрядной ловкости: сидела на стуле по-турецки, лежала под покрывалом на садовых качелях, опустив одну ногу на землю, а вторую запрокинув на спинку под прямым углом к телу. Из бокала у неё в руках, случалось, расплёскивалось содержимое, а сигарета горела в опасной близости от чего-нибудь легковоспламеняющегося. Её кудри всегда торчали во все стороны, а если она была обута, казалось, что туфли с неё вот-вот слетят. Но эта живая, похожая на мальчишку девушка, проступавшая на снимках Мартина, – а фотографировал почти всегда он, – на картинах Густава превращалась в светлый и сосредоточенный образ. Его Сесилия находилась вне времени и приобретала королевскую строгость. А если и улыбалась, это была улыбка с территорий да Винчи, и на всем её облике лежал отпечаток спокойствия и силы.

Автопортреты Сесилии, обнаруженные в сарае, были другими. Они отличались и от фотографий Мартина, и от идеальных портретов Густава. Ракель жалела, что не додумалась сразу сфотографировать эти картины на телефон. Аккуратно сложенное одеяло позволяло заподозрить в причастности бабушку Ингрид, но спрашивать у неё Ракель не хотела. В тех редких случаях, когда Ингер заговаривала о своей пропавшей дочери, она называла её не иначе, как «твоя мама», а между бровями у неё появлялась вертикальная морщинка.

Пульс и дыхание вернулись в норму. Ракель встала и на подрагивающих ногах трусцой направилась к дому. Взгляд Сесилии сопровождал её до конца улицы.

* * *

Принимая душ и одеваясь, Ракель составила план на ближайшее будущее. Для начала нужно съездить на Юргордсгатан. Отчасти потому, что она хочет ещё раз посмотреть фотоальбомы. Но главное – чтобы встретиться с отцом, рано или поздно всё равно придётся это сделать, так почему бы не сейчас. Она не знала, надо ли всё ему рассказать или нет. И пока не понимала, хочет ли она всё ему рассказать или нет.

С одной стороны, Мартин очень редко говорил о Сесилии. С другой, он до сих пор носил обручальное кольцо. Последнее превращалось в проблему, когда он, пусть и без особой заинтересованности, но всё же пытался завязывать новые отношения. В подростковом возрасте Ракель видела множество женщин, и ей понравилась бы каждая, будь она учительницей шведского, библиотекарем или преподавательницей музыки по классу виолончели. (В то время Ракель вообразила, то у неё есть скрытые музыкальные способности и настаивала на том, чтобы начать играть на виолончели, этот инструмент ассоциировался у неё с девятнадцатым веком, косыми дорожками света, падающего из высоких окон, бархатом, оплывшими стеариновыми свечами и письмами с сургучными печатями. Отец ответил твёрдым отказом, видимо, из чувства самосохранения.) Будь они учительницами, библиотекаршами или виолончелистками, она восхищалась бы их блестящими волосами и шёлковыми блузками. От их улыбок и внимания у неё теплело бы на душе. Она бы хотела, чтобы они смотрели на неё долго и с подчёркнутым одобрением произносили: «Молодец, Ракель». Но всё было иначе: за ужином вместе с семейством Берг сидели обычные, неуверенно улыбающиеся женщины. Все они без исключения были более заинтересованной стороной, но постепенно разочаровывались, начинали выражать недовольство и обвинять Мартина в безразличии, бездействии и лени, а Ракель подслушивала всё это через дверь.

С фонариком под одеялом она читала книгу о государстве инков и, возмущённая конкистадорами, которые только и делали, что всё разрушали, – жадными испанцами, лицемерно прикрывавшимися христианством как алиби везде, где можно было хоть что-нибудь захватить и уничтожить, – не могла спать. Вертящиеся стрелки на будильнике показывали четверть двенадцатого. За стенкой шла приглушенная ссора. Слово анергия она услышала впервые. Максимально бесшумно Ракель встала и взяла с полки академическое издание толкового словаря, который она попросила в подарок на тринадцатый день рождения.

1) Анергия в медицине: полное отсутствие реакций организма на любые раздражители; снижение или утрата способности к активной деятельности (психической, двигательной, речевой).

2) Анергия в термодинамике: часть внутренней энергии, которая не может быть преобразована в эксергию, то есть в энергию, которая может быть использована полезным способом…

«Я не знаю, чего ты хочешь, – продолжала женщина, – было бы намного проще, если бы ты это объяснил». Похоже, это правда, ни к каким энергетическим преобразованиям отец не стремился. И вскоре Ракель снова видела знакомую гримасу, с которой отец встречал номер телефона на дисплее, и слышала, как он, поколебавшись, говорит:

– Привет, да, прости… я не успел позвонить. Очень много работы. Нет, я с детьми за городом.

Подобные истории тянулись некоторое время и уходили в песок, не вызывая ни у кого особой печали. А по большом счёту, даже принося облегчение. С годами семейство Берг застыло: папа, двое детей и отсутствующая мать.

Одинокая жизнь Мартина, судя по всему, устраивала. У него не было ни грамма того отчаяния, которое подчас излучают одинокие немолодые люди. Отношения с женщинами – в памяти Ракели они сбились в стаю, но на самом деле их было не больше трёх-четырёх – становились, главным образом, уступкой общепринятым правилам. Когда ему намекали, что он должен с кем-то познакомиться, он отвечал стандартно: «Сейчас у меня очень много работы», и тут же переключался на что-то другое, чаще всего, на книги. В последние двадцать пять лет он много работал и сбавлять темп не собирался. Ему действительно нравились дедлайны, совещания и отсутствие свободного времени. Ракель не помнила случая, чтобы он жаловался на свою работу.

Пока она ехала в трамвае, у неё побаливал живот. Ранний вечер: отец мог быть в издательстве или тренажёрном зале. Элис мог быть где угодно и не знать ничего, что происходит вокруг.

Ракель впервые подумала: открытие из Ein Jahr касается и Элиса. Уже не один день это знание образует вокруг неё тайный болезненный пузырь, непроницаемый для окружающих, уже не первый раз она думает, как отреагирует отец, если она ему всё расскажет. Но о том, что всё это касается и Элиса, она, кажется, забыла. И – об этом она тоже не вспомнила – что делать с отзывом? Издательство «Берг & Андрен», так или иначе, должно определиться, будут они печатать книгу или нет, и, насколько она поняла из прочитанных фрагментов, у Филипа Франке были шансы на успех. Пока Ракель шла по Алльмэннавэген, её захлестнул холодный ужас, слегка напомнивший тот первый и последний раз, когда она пришла на экзамен полностью неподготовленной, поскольку совершенно о нём забыла. (По иронии судьбы, ей тогда достался вопрос по истории колониальной экспансии Европы, и она получила «отлично» за то, что написала всё, что помнила из текстов матери.) Это был банальный, но всё же страх, страх на детском уровне – все прожекторы направлены на тебя, и мозг утратил способность находить подходящее алиби.

Если на немецком рынке у книги Ein Jahr будет успех, издатель Мартин Берг об этом непременно узнает. Рецензент Ракель может, разумеется, не порекомендовать роман для печати, но если книгу возьмёт другое издательство – а это вполне вероятный сценарий, – если на книгу обратят внимание и она будет хорошо продаваться, то Ракель будет выглядеть идиоткой. Её представления о финансовом положении издательства были довольно размыты, но она знала, что дела идут не так чтобы очень блестяще, и бесчисленное количество раз слышала историю о том самом декадентски-романтическом тексте девяностых, который много лет назад спас компанию от банкротства.

Сердце громко стучало. Больше всего ей хотелось вернуться и почитать побольше о Филипе Франке, чтобы понять, насколько плачевно её положение, но она уже открывала тяжёлую входную дверь. На лестничной площадке второго этажа пожилая женщина поливала цветы в горшках, плотно оккупировавших весь подоконник, так что остановиться и погуглить не получилось. Кивнув, Ракель шмыгнула мимо, чтобы не затевать вежливый разговор о приходе весны.

– Чем я заслужил подобную честь? – выкрикнул Мартин из глубины квартиры.

Силы закончились, Ракель опустилась на стул, снимая обувь. Стул тут раньше не стоял, он, скорее всего, появился недавно в связи с непонятными проблемами Мартина со спиной. Он утверждал, что к возрасту они не имеют никакого отношения, это просто следствие слишком сильного увлечения тренировками или, как вариант, сидячей работы.

В прихожей возник папа. Дома он ходил в биркенштоках, дополнявших похожую на униформу чёрную одежду, к которой тяготели взрослые, предпочитавшие в молодости альтернативный стиль. Им по-прежнему было не всё равно, что на них надето, но, прочно встроившись в социум, они уже не могли использовать одежду как маркер бунтарской дистанции и ретировались на известный островок в бескрайнем море стилей – в случае Мартина это были чёрные джинсы, чёрная футболка, чёрный пиджак и изредка дерзко белая рубашка – и не вылезали оттуда годами.

– Милые тапки, – сказала Ракель, кивнув на ноги Мартина.

– Это ирония?

– Нет. Такие сейчас в моде.

– Я заметил на днях такие на одной девице и подумал, что она живёт на пособие. А ты хочешь сказать, что это была рядовая хипстерша из Майорны?

– Вполне возможно. Да и кто сейчас живёт на пособие? Сейчас все состоятельные, даже алкоголики из «Сильверчеллан» [98] получают хорошую пенсию. Так, во всяком случае, говорит Ловиса. Ну да ладно. Что у тебя? Выглядишь бодрым.

Она уделяла неоправданно большое внимание собственным шнуркам.

– Просто присматриваюсь к Уоллесу. Прочёл так называемую биографию, которую написал муж его внучки. Вряд ли эту книгу можно назвать объективной. Он слишком глубоко погружается в историю семейства Уоллес, а семейство Уоллес на девяносто процентов состоит из сумасшедших. Они же хапнули всю его переписку. И даже близко не подпускают исследователей. Похоже, вообще не понимают, что скрывают от мира значимую часть истории литературы двадцатого века. Но говорят, что защищают его от «голодных до сенсаций волков». Бред.

– Du hast wahrscheinlich recht, lieber Vater [99].

– Не дерзи! Тебе надо было заняться французским. Поехала бы в Париж, и язык не пришлось бы учить с нуля, и не жила бы в том жутком месте, где тебя мучила бессонница. Хотя, – вздохнул Мартин, – с другой стороны, я рад, что твоим единственным подростковым бунтом стало желание выучить немецкий. Ты могла увлечься нацизмом, наркотиками или ещё чем-нибудь. Но, знаешь, если человек в молодости не уезжает в Париж, он действительно что-то в этой жизни упускает.

– Ты считаешь, что я уже недостаточно молода, чтобы успеть съездить в Париж в молодости?

Но Мартин, переключившись на другое, повёл бровью и поднял указательный палец:

– Кстати, как там с отзывом? Тот роман, как он называется… Ein Tag?

В этот момент Ракель встала, что было опрометчиво, поскольку на ногах она могла и не удержаться.

– Ну, – ответила она, – я его прочла. Правда, всего один раз.

– О, и что ты думаешь?

– Мне надо прочитать ещё раз…

– Конечно.

– Но он… неплохой. В нём есть что-то особенное.

– Из твоих уст это похвала. Что именно тебе понравилось?

– Хорошо написано и умно построено. Увлекательно, хотя это просто история любви.

– Никаких убийств? Страшных тайн? Мистических персонажей, избежавших справедливого возмездия?

Перед ней открылась возможность сделать признание. Сказать правду или солгать – альтернатив не было. Что бы она сейчас ни сделала, это будет означать, что продолжение следует. Она открыла рот и услышала, как её собственный голос спокойно отвечает:

– Нет, напрямую ничего такого. Это просто история неудавшейся любви.

– Судьба, уготованная большей части человечества, – вздохнул Мартин. – Напиши отзыв где-нибудь через неделю, посмотрим, что из этого можно будет сделать. Ты голодна? Там есть лазанья. Ты выглядишь похудевшей. Ты же не стала вегетарианкой?

17

Сквозь жалюзи проникали вспышки фар проезжавших машин. По Карл-Юхансгатан с грохотом прокатился трамвай, из-за стены доносился приглушенный разговор соседей. Мартин лёг по диагонали кровати, захватив прохладу её пустой половины, и уставился в темноте на потолок.

Он читал, что лежать больше получаса не имеет смысла. Необходимо, как объяснял на развороте «Дагенс нюхетер» какой-то жизнерадостный психолог, «перезапустить сон». Создать спокойную, расслабляющую среду. Ни в чём себя не винить. Смириться с существующим положением. Мартин уже успел побродить по квартире, съесть банан, осмотреть из окна неосвещённый двор и по привычке проинспектировать детские.

Ракель целый вечер ходила по дому как привидение, пока наконец не ретировалась к себе, где, как ему хотелось надеяться, сейчас читала книжку. Никому другому он не позволил бы так долго тянуть с отзывом. Мартин подумывал, стоит ли говорить, что он должен дать ответ немецкому издателю в ближайшее время, ведь это может привести к обратному эффекту. Сейчас она, по крайней мере, работает с книгой.

Элис, в свою очередь, прошляпил информацию, которую отец передал ему в виде эсэмэс, написанного по «принципу айсберга» Хемингуэя. Мартин вздохнул. В детстве Элис всегда держался рядом, иногда ему снились кошмары, и он отказывался ночевать у приятелей. Боялся, что папу похитят («не думаю, что найдётся дурак, которому это покажется выгодным», – успокаивал его Мартин), или что в их квартиру влезут воры, когда они будут в отъезде («твоё “Лего” они точно не тронут»). После пожара в Бакке [100] младшеклассник Элис, вернувшись из школы, настаивал на том, чтобы они немедленно проверили исправность всех противопожарных датчиков. Он часто болел или думал, что заболевает. Маленький и бледный, сидел на банкетке в кабинете районной медсестры и говорил, что у него болит живот, нет, какать может, просто живот как бы болит, а ещё его тошнит и хочется вырвать, но вырвать он не может. Элис так часто хотел пропустить школу и остаться дома, что Мартин позвонил учительнице, чтобы спросить, нет ли у Элиса проблем в классе и дружит ли он с кем-нибудь… но их классная – молодая женщина с бронебойным оптимизмом героини книг для девочек сороковых годов – заверила, что всё в порядке, что в школе Элис весёлый и все его любят, что он играет на переменах и внимателен на уроках.

Иногда Мартин присаживался на кровать к сыну, когда тот утверждал, что у него температура, гладил его по волосам и спрашивал, скучает ли Элис по маме.

– Понимаешь, тогда в этом нет ничего странного… – говорил Мартин, – когда ты по кому-нибудь скучаешь, ты чувствуешь, что тебе… грустно… и всё такое.

Но Элис качал головой, укутывался в одеяло и просил, чтобы Мартин прочёл ему ещё одну главу из «Гарри Поттера», для которого был тогда, пожалуй, слишком мал.

По истечении, как ему казалось, предписанного времени Мартин вернулся в постель. Сложности с засыпанием у него случались и раньше, но сейчас никаких причин для бессонницы не было. Ничего необычного. Никаких поводов для беспокойства. Просто одноразовый сбой. Он перевернулся на бок, закрыл глаза, чтобы максимально убедить тело, что оно спит. Раньше он никогда не пил снотворное, потому что, если что-то произойдёт с детьми, он должен быть начеку. В надежде уснуть от скуки, он открыл Хемингуэя своей молодости, утешаясь тем, что мастер дозированной стилистики и невольный образец для подражания Элиса тоже не спал по ночам в Париже двадцатых. Тактика Хемингуэя заключалась в том, чтобы закрыть глаза и отдыхать – он считал, что эти долгие часы без сна всё равно приносят пользу, – отдыхать и ждать утра, чтобы встать и вернуться к работе.

Главный вызов состоял в том, чтобы не думать. Но в тишине спальни размышления накатывали волнами, и ни остановить, ни рассортировать их ему не удавалось. Где-то, возможно, в той самой статье из «Дагенс нюхетер», он читал, что мысли нужно замечать и фиксировать, но не оценивать, а отпускать, позволять им уйти. Да, это может сработать. Ещё он читал о визуализации – надо представить все свои тревоги в виде палой листвы и позволить ей разлететься. Но тут его, во-первых, раздражало то, что банальная природа в этих образных интервенциях с тихо журчащими ручьями и полянами, залитыми солнцем и птичьим пением, реконструирует в памяти худшие образцы пейзажной лирики девятнадцатого века. А во-вторых, ему претила сама идея, что о тревогах нужно забыть. У тревоги всегда есть причина. Это проблема, которую нужно решить тем или иным способом, и сделать это в большинстве случаев ты обязан лично. Раньше Мартину не нравилась сама идея, что кто-то может решать за него, но сейчас он понимал плюсы ситуации, когда тобой руководят. Кто-то должен находиться на самой верхней ступени ответственности. Молодым кажется, что высокая позиция в иерархии даёт возможности и свободу. О существовании ответственности они, пожалуй, догадываются, но их представления о том, из чего именно она состоит, абстрактны и безосновательны. А ведь реальная ответственность – это часто целая цепь непривлекательных действий, отказ от многого: от вечеринки в пятницу, от желания нравиться – и никто тебя за это не хвалит и не благодарит. Они с Пером смогут продолжать ещё лет двадцать, если не случится какого-нибудь проклятого инфаркта. И если они не продадут компанию, им нужен план на будущее. Книжная отрасль стремительно трансформируется, но «Берг & Андрен» сейчас на гребне, насколько это возможно для их специфики и масштаба. Разумеется, оттуда можно постепенно скатиться, если издатели начнут больше времени посвящать дачам и прочим хобби, появляющимся у того, кто отдаляется от профессии, но его подобное не привлекало. Издательство «Берг & Андрен» не равнозначно людям Бергу и Андрену; это фирма, а фирма по определению должна продолжать существовать. Ракель могла бы стать очень хорошим преемником. Она обязательная и упорная, а её любовь к литературе не замутнена собственными художественными амбициями. Она во многом очень похожа на мать: больше аналитик, чем художник, и жажда знаний для неё мощное подводное течение в жизни. Сесилия, конечно, была талантливым художником, в этом они отличаются. В какой-то период все твердили, что она должна поступить в Констфак [101], то есть твердил Ларс Викнер, а Сисси закатывала глаза и молчала. То, что она могла учиться в Стокгольме, а не в гётеборгском Валанде, само по себе было странной идеей.

В дверь внезапно позвонили, Мартин вздрогнул. Соскочил с кровати и поспешил в прихожую. В глазок никого не видно, он открыл и выглянул на площадку – ни души. Начало четвёртого, серый предрассветный час.

По опыту он кое-что знал о бессоннице: рано или поздно наступает момент, когда пытаться дальше не имеет смысла. Вернувшись в спальню, Мартин надел халат и зажёг лампу на письменном столе.

* * *

Спустя несколько часов, в девять утра, Мартин Берг – в руках портфель, в ушах беспроводные наушники – здоровался с коллегами по пути в свой кабинет. Разговаривавший по телефону Пер помахал ему из-за стеклянной стены.

Мартин бросил портфель на диван и снял пиджак – от велопробега ему стало жарко, он тяжело опустился на стул у письменного стола, но тут же решил, что в сидячем положении будет соображать ещё хуже, нажал на кнопку, и столешница с жужжанием поднялась на высоту, позволявшую работать стоя. В центре экрана компьютера торчал стикер: «“Фрилагрет” не продаёт алкоголь??!!!»

Мартин выглянул из кабинета, Патрисии по близости не оказалось, и он громогласно её позвал. Та высунулась из-под своего рабочего стола, распрямилась и, прихрамывая, зашла к Мартину.

– Ногу натёрла, – объяснила она и продолжила: – Я разговаривала с теми, кто сдаёт помещение в аренду. У них, видимо, какие-то заморочки с баром. Или даже вообще нет бара. И я подумала, что двадцатипятилетний юбилей без алкоголя как-то не очень.

– Мысль правильная.

– И что мы будем делать?

Мартин посмотрел на вызывающе розовый стикер, как будто там и скрывался ответ. В обиталище его собственных мыслей всё ещё простиралась каменная пустыня бессонницы.

– Решайте, – сказал он. – У вас получится. You’re in charge [102].

– О’кей, – Патрисия смотрела на него недоверием.

Он умеет давать поручения. Все знают, что это он умеет.

– Кстати, приглашения разослали?

Недоверие на лице Патрисии сменилось подозрительностью.

– Мы же послали их на прошлой неделе? Вы перепроверили, всё было в порядке.

– Да. Конечно. Разумеется.

Он помнит. Он сам всё помнит. Сливочно-белые конверты с адресами, написанными от руки. И помнит, как положил в конверт Густава маленькую записку, потому что странно обращаться к Густаву в формальном тоне официального приглашения. Но не факт, что Густав вообще проверяет почту. И он так до сих пор и не перезвонил, хотя Мартин оставил несколько сообщений.

Патрисия осторожно забрала у него стикер и вышла из комнаты. Кликнув на ящик с входящими, Мартин первым увидел имя Ульрики Аккерманн, в теме письма стояло «Филип Франке?».

Вместо того чтобы открыть письмо, Мартин сходил за кофе и застыл у окна. От набережной Росенлунд отчалил паром в сторону Линдхольмена. На месте старой гавани теперь сияли здания из стали и стекла, в которых располагались филиалы Чалмерса и офисы предприятий. Старые деревянные дома на Слоттбергет реконструированы и стоят страшных денег. Здание, где раньше находилась художественная школа, стало центром психологической помощи. Никто больше не устраивает здесь никаких вечеринок. Не ведёт жарких споров, чья мастерская лучше, и Густав Беккер не спускается вразвалочку с холма, щурясь на солнце и закусив сигарету в уголке рта.

– Мартин? Есть время посмотреть обложку?

– Конечно, – ответил он, пытаясь вспомнить, о какой обложке идёт речь. День начался. Надо налить ещё кофе и просто следовать рабочему ритму движения вперёд.

Обедать пошли все вместе в «Бомбей». Темой разговоров стали планы на лето. Молодой человек Патрисии хотел гулять по горам в Абиску [103], а Патрисия считала, что как раз там их отношениям и наступит конец. Санна намеревалась перестелить крышу на даче и не прочесть ни одной книги. Пер рассчитывал провести как можно больше времени на Урусте [104], но слабо представлял, чем он там займётся теперь, когда многолетнее строительство дома закончилось. Амир пробормотал, что он ещё не решил, после чего наступила напряжённая тишина – Амира недавно бросили, после семи лет серьёзных отношений.

– А ты, Мартин? Ты что будешь делать? – спросила Санна.

– Я собираюсь поработать над биографией Уоллеса, – ответил он и немедленно занялся тушёным ягнёнком.

– Понятно. И на каком она этапе?

– Ну, ты же знаешь… там масса материала и вечно нет времени свести всё это вместе. – У Мартина снова возникло чувство, что его рот отвечает за него сам. – Может, сниму с детьми дом во Франции… буду там работать…

– Ты читал Уоллеса? – спросила Санна, толкнув Амира в бок.

– Не напомните, что он написал?

Услышав хриплый смех, Санна сказала:

– Будем надеяться, что ты не типичный представитель молодого поколения.

Позже в тот же день Мартин листал книгу, которая только что пришла из типографии. В ней рассказывалось о шведском колониализме, преимущественно о Сен-Бартелеми на Карибах. Автор был известным профессором из Лунда, на коммерческий успех надеяться, конечно, не стоит, но подобные работы попадают в университетские списки рекомендованной литературы, что даёт скромные, но стабильные продажи. Мартин оценил широкие поля, предназначенные для заметок, и удачно подобранный шрифт, и тут его взгляд упал на ссылку, данную в тексте: Берг (1997).

На миг растерявшись, подумал, что речь о нём, и быстро пролистал к списку источников, словно желая сорвать маску со своего неизвестного тёзки.

Берг, C. (1997). Terra incognita. История идей колониализма. Гётеборгский университет.

Ему пришлось сесть. Плечи пиджака приподнялись, ему трудно дышать, здесь душно, надо позвонить арендодателю и попросить провести вентиляцию.

Год в Париже 2

I

ЖУРНАЛИСТ: Как автор выбирает конкретную тему, на которую будет писать?

МАРТИН БЕРГ: Я думаю, что это тема выбирает автора. Ты не выбираешь то, о чём пишешь. Не выбираешь это так же, как не выбираешь, кого полюбить, не выбираешь собственных детей или что угодно ещё. Перефразируя Сёдерберга: «Они у вас есть, случается, вы их теряете. Но выбирать их вы не можете».

ЖУРНАЛИСТ: То есть вы считаете, что возможность самому выбрать тему у романиста невелика?

МАРТИН БЕРГ: Это интересный вопрос: существует ли свобода воли и так далее? И простые люди, и философы обсуждают это столетиями. Тут, разумеется, скрывается некоторая религиозная проблема, но когда вы определились с существованием Бога, то вопрос становится действительно интересным. Что заставляет нас делать то, что мы делаем? Мы делаем это, потому что сами этого хотим, или потому что нас к этому толкает капитализм? Или общество? Подсознательные силы? И когда я, к примеру, решаю писать на определённую тему, кто делает этот выбор? Мартин Берг? Предопределение? Рынок? Или [смеётся] некая непроработанная травма?

* * *

Мартин с усилием открыл глаза и несколько раз моргнул. Поезд шёл вперёд, убаюкивая мерным ритмом. Кроме него, в купе ехали мужчина средних лет, шелестевший газетой, и две американки, которые, слава богу, прекратили читать вслух главы из разных путеводителей и погрузились каждая в свою книгу.

Он вытащил записную книжку из кармана рубашки и написал два слова по диагонали страницы. Сонаты ночи. В полудрёме начал обдумывать этот вариант названия романа, когда дверь купе открылась и на соседнее сиденье опустилась Сесилия.

– Не понимаю, зачем люди заводят детей. – Она взяла висевшую на его связке ключей открывашку и открыла две бутылки «Оранжины».

– А что такое?

– В вагоне-ресторане было несколько трёхлетних головорезов. Они пятнадцать минут обсуждали, как маленький Джордж теперь ходит в туалет.

– Трёхлетние головорезы?

– Их мамаши, – Сесилия скорчила гримасу. – Там была очередь, и наглый подросток на кассе. Деваться было некуда. Им больше не о чем говорить? И о чём они говорили до того, как появился petit [105] Джордж?

– Что ты хочешь, женщины, – сказал Мартин, чтобы её подразнить, но Сесилия не услышала, неотрывно глядя на пробегавший за окном экспрессионистский пейзаж в охряных и ржаво-красных тонах.

– Не всё такими становятся, – произнесла она через какое-то время с сомнением в голосе.

Никто из его друзей детьми пока не обзавёлся. Когда он думал о собственном будущем, детей в нём не было, он всегда представлял их как призраков из ещё очень далёкого времени. Он станет старше. Лет в тридцать. Зато он легко воображал себя дедом: Мартин Берг, писатель, пятьдесят плюс, в плетёном кресле на веранде, что-то правит в своей последней рукописи и перекидывается шутками с какой-то мелюзгой, копошащейся на заднем плане.

– Я не против детей как концепции, – сказала Сесилия. – Дело скорее в концепции родителей. Моя мама настаивает, что со временем запускается нечто биологическое, но мне кажется, что люди заводят детей по психологическим причинам. Чтобы получить новый шанс сделать то, что им самим не удалось. Или… – рассмеялась она безрадостно, – просто чтобы чем-то заполнить свою маленькую жизнь.

– Или потому что бессмысленность существования пробуждает экзистенциальный страх. – Несколько этапов работы со словарём и сверка со шведским переводом позволили-таки Мартину усвоить L’existentialisme est un humanisme.

– Это я и имела в виду. Когда же мы приедем?

Две недели они колесили по Европе. После ночей на скамейках железнодорожных станций и в дешёвых отелях у Мартина болела спина. Последний раз он принимал душ в придорожном мотеле в Цюрихе четыре дня назад. Конечно, они купались в Женевском озере, но вряд ли это можно считать гигиенической процедурой. Рюкзаки были набиты грязной одеждой и покетами в замусоленных обложках, там же лежал пакет с фотоплёнками, который следовало положить в холодильник по приезде. Когда они уезжали с Лионского вокзала, он чувствовал себя первооткрывателем, но на всех станциях было полно молодёжи со специальными льготными проездными билетами. Страдающие от похмелья, с грязными волосами, они сидели на своих рюкзаках, глазели на небо из-под тёмных очков и ждали поезда на Флоренцию в 11:45. Что они будут делать во Флоренции? Гулять. Натирать мозоли. Пить дешёвое вино. Делать размытые снимки Арно. Ходить в обязательные для посещения музеи.

В назначенное время они прибыли в Антиб.

– Я никогда больше не захочу сесть в поезд, – бормотала Сесилия, выбираясь на перрон.

Личность, вышедшую из тени, Мартин поначалу не узнал. Густав был загорелым, кожа на носу шелушилась, оттенок выгоревших волос рисовал в воображении теннисный корт, белые шорты и британскую жизнерадостность (jolly good! [106]). Обняв Мартина и расцеловав в обе щёки Сесилию, он без умолку говорил, пока они шли через здание вокзала к стоянке такси, где загрузили рюкзаки в пыльный «мерс». Густав сел впереди и дирижировал шофёром на своём доморощенном французском.

– Là! À gauche! [107] – вскрикивал он, и машина дёргалась и поворачивала, выезжая на петляющую асфальтовую дорогу, блестевшую на солнце, как серебро.

– Судя по твоему виду, тебе неплохо живётся, – сказал Мартин.

– Я живу как принц. Хотя как раз в последнее время начал слегка страдать от одиночества. Мари – она занимается хозяйством – сначала отважно пыталась со мной говорить, да, отважно. А потом, похоже, решила наладить некоторое общение посредством собственно еды, потому что на столе каждый день паштеты, пирожки и буйабес, а ещё блюдо с персиками, дыней и виноградом, которые я воспринимаю как натюрморт, но она настаивает, что я обязан это есть. Подозреваю, что всё это по велению бабушки. Сейчас она уехала к своей дочери и забила холодильник морковкой и прочим, с записочками, которые я всё равно разобрать не могу. Надо сказать, она явно обрадовалась, когда поняла, что ко мне едут amis suédois [108].

Густав показал направление шофёру и снова повернулся к Сесилии и Мартину:

– Кстати, у меня в работе потрясающая вещь. Грандиозный альтернативный китч, и мне страшно хочется услышать ваше мнение…

Через десять минут они прибыли на место. После того как такси уехало, они услышали шум моря и крики чаек.

– Bienvenus [109], – сказал Густав.

Белый фасад дома сиял так ярко, что слепил глаза. Одна стена была целиком увита бугенвиллеей, в саду росли лимонные деревья и пальмы. К маленькому песчаному пляжу спускалась каменная лестница. Густав сказал, что каждое утро плавает и поэтому чувствует себя совсем другим человеком.

– У меня никогда раньше не было такой ясной головы, так что действительно рекомендую. Ну, и не устаю повторять: то что вы здесь – это феноменально.

* * *

Они решили, что это будет рабочее лето.

Густав переживал так называемый художественный роман со светом. Сесилии предстояло написать эссе по «Сердцу тьмы» Джозефа Конрада. У Мартина была гора бумаги.

Он зашёл настолько далеко, что даже придумал главного героя, который немного, но не целиком, напоминал его самого: Йеспер, литературовед, пишет научную работу о… тут Мартин пока не определился, должна ли тема казаться интересной Йесперу, но быть при этом убийственно скучной для всех остальных, или же она просто должна быть скучной во всех отношениях. Йеспер снимает комнату в коммуне, куда попадает случайно. На самом деле он приехал из деревни… Но возможно, и нет. Возможно, он всю жизнь прожил в городе. Жизнь в коммуне так или иначе нужна, с её свободой экзистенции, живой и подвижной атмосферой. А потом должно случиться нечто – на хронологической прямой Мартин здесь поставил «X», – и это нечто заставит Йеспера вырваться из будничной рутины. Что-то заставит его поехать на юг, он встретит по дороге интересных людей. Должна быть женщина, которая, в представлении Мартина, напоминает, скажем, Лену Олин [110]… впрочем, тут Йеспер мог пойти и против воли своего создателя. Они встретятся в поезде. Окажутся в одном купе. Разумеется, будет описание Ривьеры. В духе «Дней в Патагонии» Уоллеса и этой посмертной вещи Хемингуэя, что вышла не так давно. И, конечно, отсылка к «Здравствуй, грусть», которую Мартин прочёл по-французски и нашёл юношески прелестной. Мартин уверен, что получится довольно внушительный том. Он его видит воочию, ведь пятьдесят страниц уже готовы, а герой ещё даже не думает уезжать из слякотного Гётеборга.

Мартин сел за письменный стол. Положил рядом пачку «Голуаз», поставил чашку кофе и пепельницу. Заправил в машинку чистый лист. Если поднять взгляд, то через открытую балконную дверь видно море и небо.

С веранды вниз полетело: так-так-так-так так так… так так. Так-тактак-так. Дзынь. Тактак так так так.

Идея заранее отправить сюда из Парижа пишущие машинки принадлежала Сесилии. Таким образом, его «Фацит» и её «Оливетти» ждали их на почте Антиба в старой кожаной сумке и оранжевом футляре из прочного пластика соответственно, к обеим ручкам были привязаны картонки с адресом. Можно отдавать должное электрическим машинкам, компьютерам с их текстовыми редакторами, но в плане мобильности они не идут ни в какое сравнение с дорожными машинками. Само название дорожная пишущая машинка запускает в воображении цепь ассоциаций, которую никогда не породил бы текстовый редактор. Мартину внезапно захотелось полной тишины. Он закрыл балконную дверь, и обаяние Ривьеры немедленно ослабло.

Мартин смотрел на белый лист.

Может, стоит начать перечитывать уже написанное.

Он взял пачку исписанной бумаги и пошёл к гамаку во дворе.

Их антибская жизнь быстро обрела направление и ритм. Когда на неделю к ним приехала Фредерика, все, конечно, оживились, но, несмотря на это, после её отъезда и Густав, и Сесилия явно обрадовались возможности вернуться к прежним занятиям.

Время с утра и до обеда предназначалось для письма. Сесилия вставала первой, совершала пробежку, после чего готовила завтрак и варила кофе. Последним, в десять, просыпался Густав, он усаживался на веранде с кофе и сигаретой, потягивался так, что футболка с принтом Imperiet задиралась, обнажая грудь, широко зевал, провозглашал «au travail [111]!» и скрывался за углом. Писал он в основном на улице, закатав рукава рубашки и напялив на макушку мятую соломенную шляпу, «чтобы защититься от безумия Ван Гога».

– Я никогда не любил жить на свежем воздухе, – говорил он. – Потому что такая жизнь неудобна и травматична. Помнишь, как мы ставили палатку, Мартин? В Скагене? А потом пошёл дождь? Лило как из ведра, а мы понятия не имели, как надо ставить палатку, у нас везде протекало, мы промокли как суслики. У меня был альбом с эскизами, и я, идиот, не оставил его в машине, там пропало всё. Хотя и ладно. Но здесь совсем другое дело. Здесь можно полагаться на погоду. Здесь она не может шизофренически измениться в любую секунду.

Для запланированных картин он запасся множеством полароидных снимков Сесилии и проделал основательную подготовительную работу с живой натурщицей. Сесилия же была так погружена в своего Джозефа Конрада, что присутствия Густава почти не замечала. Весенний учебный семестр принёс результаты – Густав теперь вычленял именно то, что хотел донести, и убирал всё, способное затуманить смысл, тем самым его подчёркивая. То, что раньше делалось из интуитивного чувства композиции, теперь стало сознательным выбором.

Рабочий процесс Густава был, как он сам говорил, «отчасти болезненным». Он делал наброски, думал, комкал и выбрасывал бумагу, ходил взад-вперёд и утверждал, что, даже если ему и удавались какие-то вещи раньше, нет никакой гарантии, что это случится ещё раз. А когда у него получалось что-то, чем он был по-настоящему удовлетворён, он становился особенно мрачным и подавленным, поскольку это означало, что следующая картина должна быть хуже. Он не слышал здравых аргументов, и приближение к холсту превращалось в путь Скорби, путь к неминуемой Голгофе. Потом он всё же приступал к новому полотну. На этом этапе результат его не беспокоил, он просто работал – работал, случалось шестнадцать часов подряд, а его единственным провиантом был мягкий крекер и литр просроченного молока. Далее наступало радостное облегчение:

– А что, хорошо получилось, – мог сказать он, подбоченясь и рассматривая собственное творение, – неплохо накорябал, да?

Но, независимо от того, был он доволен или нет, его обуревали сомнения. Всегда. Сомнение, похоже, служило ему отправной точкой. Что бы ему ни говорили. Сколько бы он сам себя ни опровергал. Рано или поздно он в любом случае начинал сомневаться. Он мог признавать, что талантлив – утверждать обратное было бы явным заблуждением, – но какую, вопрошал он, это, собственно, играет роль?

– Талант не означает, что тебе есть что сказать, – говорил он, раздавливая окурок в переполненной пепельнице. – И нет никакой гарантии, что ты сделал что-то хорошее.

Сейчас Мартин ожидал спада, как бывалый генерал, не расслабляющийся, даже если оружие сложено и между противоборствующими сторонами наступили мир и гармония. Все эти вибрирующие от солнца и жары дни Густав работал минимум восемь часов с производительностью, достаточной для как минимум одного раунда его вечнозелёных сомнений Кто я такой, чтобы это писать или А я вообще способен написать что-нибудь существенное. Но он продолжал писать, просто насвистывая мелодию, едва слышно доносившуюся из транзисторного приёмника.

Первым их утреннюю рабочую сессию обычно прерывал Мартин. Кто-то же должен приготовить обед, и, помучившись несколько часов с книгой (название «Сонаты ночи» сделало её более реальной, произносить просто «роман», не добавляя название «в кавычках», всегда было сложно), Мартин с радостью брался за такое конкретное и конечное поручение, как приготовление еды. На рынок в старых кварталах он ездил на велосипеде даже чаще, чем требовалось. Покупал черешню и абрикосы, артишоки, баклажаны и картошку, оливки, яйца и большие куски сыра, выдерживавшие обратный путь благодаря сухому льду на дне велосипедной сумки. При хорошей скорости он управлялся за полчаса. Мартин убеждал себя, что использует это время, чтобы подумать над текстом, но в действительности он вообще ни о чём не думал. Ослепительно сверкающее море с его многочисленными белоснежными парусами, яхты, стоящие на якоре недалеко от берега, скалы оттенка жжёной сиены, шелест сухих пальмовых листьев, шуршание шин по асфальту – всё останавливало мыслительный процесс, оставляя ему только движения мышц, ритм сердца, дыхание, пот, стекающий по спине, и солнце на коже. Мартин много лет не проводил столько времени на улице, и обнаружил, что тёмный загар сделал его похожим на отца. Первым это заметил Густав:

– Ничего себе, как ты похож на Аббе. – Сесилия согласилась. И она, и Густав были белокожими, от солнца у них только волосы выгорали.

После обеда Сесилия мыла посуду, после чего они шли к морю. Можно сказать, что она ввела эту традицию. Мартин никогда раньше не встречал человека, который любил бы море так же сильно, как Сесилия, кроме, разве что, Аббе, хотя отец, впрочем, предпочитал оставаться на поверхности воды, а не под ней. Сесилия прыгала со скалы и заплывала так далеко, что её голова превращалась в маленькую точку. Возвращалась кролем и, выходя на берег, щурилась от солнца.

– Зачем так далеко заплывать? – взывал Густав. – Вдруг у тебя сведёт ногу или ещё что-нибудь.

Она уверяла, что в бассейне отеля в Аддис-Абебе у неё был отличный тренер.

Густав же проводил время на берегу, не снимая рубашку и читая Сименона под тенью зонтика, бледные ноги он зарывал в песок и забывал о сигарете, которую держал между пальцами. Перед уходом подбирал изрядное число собственных окурков и выбрасывал их в ближайшую урну с комментарием:

– Один – ноль в пользу права свободного доступа граждан к природе.

На самом деле Густав всё лето читал одну и ту же книгу и, как только ему попадалось незнакомое слово, спрашивал у Мартина, и происходило это каждые пять минут.

– Что, собственно, означает langoureux? Брось персик, пожалуйста? Смотри, настоящая тётка с Ривьеры. Чёрная, как автомобильная шина. А неплохо было бы сейчас выпить пастиса, как считаешь?

Как и сомневающийся герой «Дней в Патагонии», Мартин поставил себе цель внимательно прочесть Гомера; у него возникла идея, что главный герой «Сонат ночи» может выступать как современный наследник Одиссея. Тогда, разумеется, придётся прочесть ещё и Джойса.

Мартин раскрыл карманное издание Гомера и перевернулся на живот.

– Предполагаю, это что-то вроде «душещипательный», – сказал он, бросая Густаву тёплый от солнца персик, который тот поймал обеими руками, не выпуская сигарету изо рта. – Серьёзный писатель не должен и близко подпускать такие слова к своему тексту.

– Тогда тут допущена ужасная ошибка. Звони комиссару Мегрэ.

Мартин рассмеялся. О берег бились волны, в небе кричали чайки. По бухте прокатилась лодочная сирена.

– Где она? – спросил Густав. – Ты её видишь?

– Вон она, там! Уже возвращается. А тебе пора увеличить диоптрии в очках.

– В гостинице же есть бассейн! Против акулы у неё не будет ни малейшего шанса.

– Здесь нет никаких акул, Густав.

Но облегчение, с которым Густав встречал каждое появление её головы над поверхностью моря, было очевидным.

По вечерам они играли в карты и смотрели кино, если его показывали по TF1. Когда Сесилии надоедали дублированные диалоги, она придумывала собственные реплики и произносила их на разные голоса. Таким образом Джефф Бриджес в «Кинг-Конге» всё время говорил с немецким акцентом, а Джессика Лэнг на далекарлийском диалекте шведского, плохо сочетавшемся с её воплями, а ещё все персонажи версии Сесилии имели чёткую позицию в вопросе отношения западного мира к африканским колониям.

Но чаще всего они подолгу сидели после ужина за столом под лимонным деревом. Тёплыми ночами в свете пары оплывающих стеариновых свечей и под пение цикад разговаривали, курили и пили вино. Однажды, предполагая, что неисчерпаемым источником алкоголя служит винный погреб, Мартин не удержался от вопроса, обязаны ли они восстановить все запасы перед тем, как уедут.

– Что? Нет-нет, – Густав размашисто повёл рукой, оставив в темноте огненный след сигареты. – После того, что случилось с дедом, бабушка вообще не пьёт. Да и я прикупил кое-что до вашего приезда. А то тоскливо, если все всегда трезвы.

– Что случилось с твоим дедом? – спросила Сесилия.

– У них был маленький катер. Однажды утром деда в доме не было, а когда бабушка посмотрела на море в бинокль, она увидела, что катер плавает без управления, сам по себе. Он свалился за борт. Возможно, был пьян, потому что тогда был полный штиль, и к тому же он забыл взять с собой сети.

– Какой ужас.

– Это произошло до того, как я родился. Его потом вынесло на берег. В любом случае, по части «горячительных напитков» бабушка слегка параноик. Но жизнь всего одна. И её нельзя прожить в тени утонувшего пьяницы. N’est-ce pas ?[112]

– Мудрые слова, – сказал Мартин.

– Это, кстати, море Гомера, – продолжил Густав, показав на бесконечную даль за скалами, которая приобрела в ночи фиолетовый оттенок вина или бычьей крови. – Гомер, как и некоторые умелые живописцы, знал, что синий – это грубое упрощение морских цветов. И он не позволил ни Одиссею, ни сиренам, ни кому-либо из этих сексуальных девиц на островах, как там их звали…

– Нимфы, – сказала Сесилия.

– Слушай, давай отправим тебя в Jeopardy [113], а на выигрыш поедем в Грецию.

– Volontiers [114].

– О чём я говорил? Я забыл, что хотел сказать.

– А я знаю, – сказал Мартин, – ты собирался сказать, что нигде, ни в «Илиаде», ни в «Одиссее», море не описывается как синее, хотя оно в этих текстах присутствует постоянно.

– Звучит так, как будто этим наблюдением я уже с вами делился.

– Да, делился.

– Но я же прав?

– Не уверен, – ответил Мартин. – Но я могу добавить кое-что, открывшееся мне сегодня: гекзаметр немного напоминает ритм волн.

Они в один голос попросили его процитировать что-нибудь в подтверждение. Мартин немного поломался, после чего всё же воздел руки к небу, призывая друзей замолчать, затянулся сигаретой и произнёс:

– Ладно, это когда Ахилл получает известие о смерти Патрокла. Посланника зовут Антилох, но это неважно…

И он прочёл:

Горе, Пелея отважного сын! От меня ты услышишь

Страшные вести, каким никогда не должно бы свершиться!

Пал Патрокл, и кипит над убитым кровавая битва, —

Голым уже! А доспех его снял шлемоблещущий Гектор.

Чёрное облако скорби покрыло Пелеева сына.

В горсти руками обеими взяв закоптелого пепла,

Голову им он посыпал, прекрасный свой вид безобразя.

Весь благовонный хитон свой испачкал он чёрной золою,

Сам же – большой, на пространстве

большом растянувшись, —

В серой пыли и терзал себе волосы, их безобразя [115].

Кусок был довольно мрачным, но Густав и Сесилия хлопали и свистели. Густав назначил его следующим великим скальдом Средиземного моря, который ещё чуть-чуть, и войдёт в историю со своим эпосом о тщете существования. Потом они начали обсуждать, какие исторические судьбы могли бы им выпасть. Густав, как уверял Мартин, точно был бы придворным художником в Испании или Италии в эпоху Ренессанса.

– Пиры и неограниченный доступ к алкоголю. Время от времени заставляли бы, правда, увековечить какую-нибудь благородную даму, но в целом жизнь была бы довольно приятной.

Мартин, парировал Густав, оказался бы рядом с Гутенбергом, аккурат когда тот разворачивал свою деятельность, а потом сорвал бы куш с его знаменитого изобретения книгопечатания в другом конце Европы.

– Ты бы с большим успехом печатал Библии, тем самым соединяя религию с зарождающимся капитализмом, то есть ты наверняка стал бы достопочтенным и уважаемым членом общества.

– А я бы, вероятно, ушла в монастырь, – сказала Сесилия.

– Ты говоришь это с пугающим оптимизмом, – сказал Мартин.

– Сами подумайте: тишина и покой. Времени навалом. Свободный доступ к богатой библиотеке. Прогулки в саду среди роз. Обильное питание три раза в день.

– Ты бы точно вызвала благородное восхищение какого-нибудь бедняги-рыцаря, – сказал Мартин, – и вошла бы в историю как дама из средневековой баллады.

– Ну, не знаю. Рыцари особого внимания на меня пока не обращают.

– Не скажи.

– Пока я пользуюсь успехом исключительно у нечестивых шутов.

Они рассмеялись, Густав даже икать начал. Потом Густаву захотелось окунуться в ночное море Гомера, и они с грехом пополам его остановили.

* * *

Существование во всех смыслах было райским, но вопрос в том, могло ли оно стать плодородной почвой для романа. Уильям Уоллес написал «Дни в Патагонии» в крайне сложных обстоятельствах и вопреки всему, а Мартин подозревал, что Йеспер, его главный герой, слишком доволен своей жизнью на горячей солнечной Ривьере. Необходимо что-то новое. Поэтому однажды вечером он уговорил Густава и Сесилию съездить в город. Сесилия вздохнула, смыла соль с волос и надела платье. Густав бормотал, что дома всё равно лучше, но переодел забрызганную краской рубашку и вымыл руки скипидаром. Мартин вызвал такси.

Они ели устриц в ресторане с белыми льняными скатертями, гуляли по старым улицам, нашли в гавани приятный бар, пили розе, снова пили розе, хохотали так громко, что люди оборачивались, но какое это имело значение – Мартин наполнил бокалы, чуть не уронив сигарету, – подумаешь, туристы, которые только и могут, что пялиться на тех, кто знает, что значит жить. Так выпьем же, chin-chin.

И вдруг Густав исчез.

Он встал из-за стола и вышел – в туалет? Непонятно, сколько времени с тех пор прошло. Мартин и Сесилия увлечённо спорили о Милане Кундере.

– Где Густав? – спросила Сесилия, как он было подумал, только для того, чтобы сбить его с толку, потому что ей показалось, что она проигрывает.

– Ты утверждаешь, – сказал он, лишь слегка запнувшись, – что он овеществляет портрет женщины, но разве дело здесь не в том, что женщина или, скажем так, «женщина» Кундеры – это, скорее доступ к… – Здесь Мартин сделал слабый жест, потому что где-то в пути потерял собственный тезис из вида.

– Его нет очень давно.

– Он наверняка сидит где-то и наблюдает за переливами света в гавани, – Мартин икнул.

– Но его сигареты тут.

Мартину пришлось согласиться, что это странно.

Сесилия позвала официанта. Он не видел их друга? Тот покачал головой. Тогда, в уютном ватном тумане опьянения, Мартин не почувствовал никакой тревоги. У Густава всё и всегда заканчивается благополучно, рано или поздно. Но Сесилия протрезвела и попросила счёт. Мартину показалось, что со счётом что-то не так, и он захотел обсудить это с официантом, но Сесилия взяла его за руку.

Не меньше часа они искали его на улицах, во дворах и всех заведениях квартала. Желание обсуждать литературу у Сесилии пропало напрочь. В конце они снова пришли к тому же бару в надежде, что он вернулся и ждёт их, но там его не оказалось.

– Наверняка ничего страшного, – сказал Мартин, – Густав всегда так поступает.

– Всегда? В самом деле?

– Ну, может, не всегда. Но такое определённо случалось. Он мог просто где-то вырубиться.

– Его могли ограбить.

– С вероятностью девяносто процентов грабить у Густава нечего.

Оба допустили, что он мог поехать домой. Всю поездку на такси Сесилия грызла ногти и смотрела в окно.

Но когда они приехали, дом был пуст, Густав не появился и на следующее утро. Сесилия хотела ехать в город, но Мартин уговорил её подождать до обеда.

Всё утро она ничего не писала.

В двенадцать они заметили силуэт вдали на дороге. Густав завязал на голове носовой платок, на носу были незнакомые солнцезащитные очки. Его мучила сильная жажда, но в остальном, по его словам, он чувствовал себя вполне сносно. Он немного проехал автостопом, а последнюю часть пути прошёл пешком.

– Где ты, собственно, был? – спросила Сесилия.

– Честно говоря – понятия не имею.

– Хорошо, где ты проснулся?

– В одном премилом парке.

– Но почему ты ушёл?

– Не помню, – пожал он плечами. – Наверное, там были плохие устрицы.

– От устриц провалов в памяти не бывает.

– Так или иначе, но я же здесь, да? И я, пожалуй, не прочь выпить и сыграть партийку в скрэббл. Как вы на это смотрите? Кто принимает вызов? Мартин? Вижу по твоим глазам, ты уверен, что выиграешь у такого раздолбая как я.

II

ЖУРНАЛИСТ: То есть возможности писателя выбирать тему ограничены. Но что вы думаете о выборе как таковом? Возможна ли свобода выбора?

МАРТИН БЕРГ: Да, пожалуй… есть ситуации, когда выбора как такового нет. Или единственный выбор – это выбор правды жизни. Если вы живёте с мыслью о смертном одре, то, наверное, столкнётесь с вещами, которые не сможете не совершить. И вопрос, таким образом, существует ли вообще… [Замолкает, похоже, погрузившись в размышления.]

ЖУРНАЛИСТ: Да?..

МАРТИН БЕРГ:…существует ли вообще какой-либо выбор.

* * *

В Париже целый месяц не было дождя, и платаны стояли серые от выхлопных газов. Гудело метро. Сигналили пыхтящие автомобили. Прохожие сталкивались друг с другом и шли дальше, не извиняясь. На фоне мглистого неба прорисовывались шеренги грязных фасадов. Неповоротливая мутно-зелёная Сена вяло текла к морю, ограниченная набережными с их битым стеклом, граффити, бляшками жвачек и американскими туристами, фотографирующими друг друга.

Мансарда оказалась меньше, чем Мартин её помнил.

Переполненная пепельница, которую забыли вытряхнуть. На подоконнике засох птичий помет. Мартин вздохнул и раздвинул диван-кровать.

Пока они с Сесилией путешествовали по Европе, Пер Андрен совершал велопробег с англичанкой – той самой, которая так и не оказалась разносчицей СПИДа. Вернулся на несколько кило вина-и-сыра стройнее и загорелым, как Хемингуэй. Лиззи из Бата не останавливало ни похмелье, ни спущенная шина, что в итоге и пробудило в Пере джентльменский инстинкт соревнования. Как правило, они преодолевали пятнадцать миль [116] в день с тяжёлым багажом. И уже договорились следующим летом поехать на велосипедах в Испанию.

– Mais d’abord, le trimestre d’automne [117], – сказал Пер, встряхивая твидовый пиджак, всё лето провисевший в шкафу. – Кто-нибудь видел мой портфель?

Начало учебного года у Мартина было любимым сезоном. Само словосочетание уже немедленно рисовало в памяти прохладное утро, поездку на велосипеде до университета, свежевымытую аудиторию, глянцево-чёрную доску, на раме которой лежит полная коробочка с мелом, отточенные карандаши и неисписанные тетради. Перекур у кирпичной стены с однокурсниками, слепящее солнце, обсуждение новых лекторов. А потом привычный тур по букинистам в поисках литературы из списка. И кофе в «Пэйли», куда приходит Сесилия с наброшенным на плечи плащом, улыбается, машет рукой, наклоняется, чтобы поцеловать его, и плавно опускается на стул напротив…

– Серьёзно. Кто-нибудь видел мой портфель? – повторил Пер.

– Pierre, mon ami [118], успокойся, – проговорил Густав, – твой портфель на шляпной полке.

Пер облачился в пиджак, хотя погода ещё позволяла без него обойтись, взял портфель и ушёл в Сорбонну.

Густав лежал в кровати, на животе последний номер журнала «Инрокуптибль», рядом книга – ненадёжная подставка для чашки кофе.

– Как же нам там было хорошо, – произнёс он ни с того ни с сего. – А представляешь, если бы так было всегда.

– Даже от такого можно устать, – ответил Мартин, не отрывая взгляда от пишущей машинки. Он надеялся, что его голос транслирует, что он чрезвычайно занят своим Романом.

В Антибе он сделал ещё тридцать вполне сносных страниц. На Ривьере его протагонист попадал в разные противоречивые ситуации. Появилась женщина, но то, какой она получалась, Мартина не устраивало. Она была как бы неуловима. Непонятно, почему Герой романа Йеспер так сильно ею увлечён. Нужно что-то такое… да, что-то нужно. Нужно то, что её выделяет. Поднимает её внутритекстуальный статус от просто женщины до Женщины. Может, шляпа-котелок?

– Не знаю. – Густав потянулся за сигаретами. – Понятно, что Сесилия должна сначала закончить учёбу. Но если бы она тоже писала… А если нам надоест, мы отправимся в Марсель. Или в Ниццу и пойдём в казино.

– И ты там, как всегда, вчистую проиграешься, а Сесилия прочтёт небольшую лекцию о том, что все игроки в конечном итоге проигрывают, а казино можно рассматривать как микрокосм капитализма, – заметил Мартин.

– Бабушка точно разрешила бы нам там пожить. Она всё время жалуется, что её французские приятельницы – это не вполне то, что она бы хотела.

– А откуда мы бы брали деньги?

– Я могу продать несколько картин. Придумаем что-нибудь.

– Мне нужна работа, – сказал Мартин. – И, возможно, машина, чтобы я мог ездить на эту работу каждый день. Так, как сейчас, больше нельзя. Стипендия скоро кончится, и за мои труды туристы мне, увы, не платят. На самом деле никто не платит мне за мои труды. И, честно говоря, я плохо представляю, как мне выкрутиться.

– Для начала тебе не надо злиться, – сказал Густав.

– Я не злюсь.

– У тебя злой голос.

– Мне просто нужно хоть что-то сделать из этого… дерьма.

– Это не дерьмо. Прекрати называть это дерьмом.

– Пойду пройдусь немного, – сказал Мартин и сгрёб со стола тетрадь и ручку.

Вместо привычного кафе на углу он отправился дальше, к Монпарнасу.

Он привык говорить с Сесилией, когда начинал где-то буксовать. Йеспер только что прибыл поездом в Канны. Мартин попытался представить голос Сесилии. O’кей. И что он там делает? Что он там делает в первую очередь? Кого встречает? В «Клозери де Лилас» Мартин заказал кофе и начал листать записную книжку.

И так же, как на той вечеринке весной, он не сразу заметил её появление. Осознание пришло как бы постепенно. И сейчас, на миг оторвав взгляд от страницы, он увидел, что она здесь, сидит за одним из соседних столиков. Он не сообразил, кто это, но потом вспомнил: девушка в красном свитере на вечеринке того типа, который считает себя фотографом.

Мартин попытался снова сосредоточиться на тексте.

Но теперь он её узнал, и уже не мог не прислушиваться к её голосу, когда она делала заказ. Она вытащила из сумки газету. Прошло минут двадцать, всё это время она читала, а Мартин лихорадочно строчил в тетради и выкурил четыре сигареты.

Потом она встала и ушла. Мартин смотрел ей в спину, пока она не скрылась в толпе.

И дрожащими руками закурил пятую.

* * *

Мартин не очень хотел отмечать свой день рождения, но Пер и Густав устроили в мансарде праздник. Нечто подобное Мартин и представлял, когда думал, что будет жить в Париже в статусе молодого амбициозного писателя. Комната была забита людьми, Мартин не знал и половины из них, под вибрирующие звуки нового переносного магнитофона Пера велись громкие разговоры как минимум на четырёх языках, и клубы дыма поднимались до самого потолка. Вино в неограниченном количестве. Мартин беседует со всеми, кто-то подливает шампанское ему в бокал. В мыслях он формулирует письмо Сесилии. Поскольку имелось всего три диска, Боуи и какой-то джаз, то весь вечер их ставили снова и снова. Пер оседлал любимого конька и исполнял на вечеринке роль фотографа – снимки я тебе покажу. Густав олицетворял собой идею «Художник в юности», только берета не хватало…

Потом все разошлись. Густав вырубился. Пер ушёл с Лиззи – на следующей неделе она собиралась вернуться в Англию. Мартин взялся наводить порядок: выбросил окурки, собрал пустые бутылки. А когда мансарда приобрела нормальный вид, наполнил бокал и сел в открытом окне, вытянув ноги на крышу. Кровля была ещё тёплой. Париж играл огнями.

До начала лета у него в распоряжении всё ещё оставалось время, но пик был пройден, и год быстро катился к концу. Он загибал пальцы – всего три месяца до декабря. Он, конечно, может задержаться и дольше, но тогда нужно искать работу. И что-то решать с Сесилией. Она могла бы переехать сюда. Они могли бы жить вместе в однокомнатной квартире с большими окнами. Зимой, наверное, будут сквозняки, и туалет, возможно, на лестнице, но зато богемная хозяйка, которую все называют «мадам», и горячие круассаны на завтрак. Хотя как он найдёт эту квартиру? Сколько она будет стоить? Сесилия вообще захочет уезжать? Он попытался вспомнить, на каком она курсе, но как это определить, если она учится параллельно на двух факультетах и на одном должна получить степень кандидата филологии, а на другом магистра политологии? Весной она писала диплом, он был по истории идей или немецкому? И что у неё с социологией? Она может уехать на семестр по обмену? Может, она тоже будет писать? Нет, зарабатывать этим Сесилия не захочет. Но, может, она захочет написать здесь магистерскую?

Если время и дальше будет так лететь, то скоро он кубарем покатится к тридцати. Пока этот возраст являл собой чисто теоретическую конструкцию, слегка напоминающую логические понятия из философии.

Он допил вино, хотя его уже немного подташнивало. На кровати под балдахином храпел Густав.

Мартин решил вернуться в Гётеборг с готовой рукописью. Он почти физически ощущал тяжесть книги, а перед его внутренним взором парило отпечатанное имя автора – МАРТИН БЕРГ. Но на письменном столе по-прежнему лежала огромная стопка исчёрканных шариковой ручкой листов, а заправленная в машинку страница под номером 105 начала потихоньку пылиться. Он снизил нагрузку с определённого количества слов до определённого количества часов, потому что важно ведь не то, сколько он написал, а качество написанного. Джеймс Джойс тоже писал не так уж много слов в день. Уильям Уоллес мог неделями мучиться над одной и той же страницей, прежде чем его удовлетворяло написанное. Хемингуэй переписывал первую главу «Фиесты»…

– Знаю, тридцать девять раз, – сказал Густав. – И в этом был смысл. Продолжай.

– Тебе не надо в музей или ещё куда?

– Может, попозже, я ещё не решил.

Он так и не встал, и сейчас, лёжа в кровати, писал так называемый ежемесячный отчёт матери – краткий и подкорректированный конспект их парижской жизни, в которой Мартину часто отводилась выдающаяся роль. Родители Густава считали Мартина типом, которому можно доверять, и верили, что он «хорошая компания», что, возможно, было правдой, но тем не менее, очень раздражало.

Мартин вернулся к пишущей машинке. Он зашёл так далеко, что дал женщине имя – Летиция, в честь старой песни Генсбура, – но контуры её так и оставались размытыми, особенно если сравнивать её с Йеспером. Йеспер, это утверждали и Густав, и Пер, получался достоверным. Он ожил. Но вот Летиция… Мартин вздохнул, затушил выкуренную наполовину сигарету и посмотрел на лист бумаги. Слова выглядели красиво. Выглядели как настоящий фрагмент романа. Он закурил новую сигарету и прищурился в дыму так, как делал фотограф, приятель Пера.

Ему нужно вдохновение, что-то, что его поведёт. Кто-то вроде той, в красном свитере. La Femme avec le Pull Rouge [119]. Она могла бы стать для него прообразом, Густав ведь тоже пишет, глядя на натурщиц. На самом деле ему нужно с ней встретиться, понаблюдать за ней более внимательно, зафиксировать все те мелкие детали, которые ему потом пригодятся. Попросту поймать суть. Материал. Материал, необходимый для книги. В этом нет ничего плохого. Любому писателю всегда нужен материал. А как его найти? Как найти материал, если сидишь за письменным столом в душной мансарде? Материал надо сначала собрать, потом переработать и воплотить в образах. Именно это и есть литературное творчество. Сбор, переработка.

Это была первая интересная идея, посетившая Мартина за последние дни, и он думал об этом постоянно.

– Ты куда? – крикнул Густав. – Можешь купить вина на обратном пути?

«Sur ma Remington portative j’ai écrit ton nom Laetitia» [120], – тихо бормотал он, спускаясь по лестнице на улицу с записной книжкой в кармане.

В последующие дни, шатаясь по Монпарнасу, Мартин смотрел на город новыми глазами. Осеннее солнце плавило улицы. Ветер раскачивал кроны платанов. Толпа казалась ему оживлённой. Он шёл в «Ротонду». В «Селект». В «Клозери де Лилас». Садился за столик и, полуприкрыв глаза, представлял, что переместился во времена Уоллеса, и в это даже можно было поверить, особенно сейчас, когда уехали американцы и вокруг звучала только французская речь. Её он нигде не видел, но велика ли была вероятность этой встречи? Он воссоздавал в тексте её образ. Нежные белые запястья. Тёмные волосы, падающие на плечи. Едва заметный кивок, с которым она разворачивала газету. Он воображал их первый разговор и записывал его для Йеспера и Летиции.

Она наклонила голову, обнажив ванильно-белый затылок. А потом посмотрела вверх: взгляд быстрый, мимолётный, манящий. Или ему показалось? В полумраке поблёскивал её красный свитер. «Я вас узнала, – произнесла она. – Вы обычно сидите в кафе у Вавин, верно?» И поскольку это действительно было так, ему оставалось лишь признаться, что обычно он сидит именно там. Она рассказала, что несколько раз проходила мимо. Он польщён тем, что она его узнала, и не хотел притворяться. Нащупывая тему для разговора, схватился за первую: «Вы живёте где-то рядом?» – «Нет», – ответила она и улыбнулась.

В час ночи Пер осторожно заметил, что из-за стука пишущей машинки, ему трудно уснуть.

– Но у тебя, похоже, вдохновение. И это отлично, правда.

* * *

В сентябре пошла новая волна террористических атак. Бомбы взорвались в казино «Дефанс», в ресторане и ратуше. Опять «Хезболла» или кто там ещё. Несколько morts [121], много blessés [122]. Мартин листал «Монд» жирными от утреннего круассана пальцами. Установлена какая-то связь с каким-то ливанцем, сидевшим в тюрьме. Мартин пытался разобраться, потому что об этом можно будет поговорить с Летицией, если он когда-нибудь её встретит.

В дверях появился Густав с блоком «Голуаз» под мышкой.

– Опять что-то взорвали?

– Ресторан на Елисейских Полях.

– Хорошо, что мы туда не ходим. А то известное дело – пришёл и вляпался в какой-нибудь долбаный политический акт.

– Но зато для карьеры умереть молодым всегда хорошо, – сказал Мартин.

– Конечно. Но тогда лучше умереть, погрязнув в разврате. Как Джим Моррисон, или Дженис Джоплин, или Джексон Поллок, или… что-то у меня народ подбирается исключительно на «джи».

– Поллок вроде на машине разбился, – заметил Мартин.

– Да, но он был сильно поддатый. – Густав опустился на стул напротив. – Джими Хендрикс, Брайан Джонс. Чёрт, ты когда-нибудь обращал на это внимание – тут ни одного имени без «джи». Похоже, мы вышли на след. Джонс, Джим, Джими, Джоплин, Джексон. Конспирология?

– Думаю, в общем знаменателе наркотики.

– Точно. А что все делали до наркотиков?

– Болели сифилисом.

– Ну конечно. Сифилис. Ван Гог. Мунк. Ницше, – перечислил Мартин.

– Интересно, СПИД получит такой же культурный статус, как сифилис?

Густав вытащил из бумажного пакета последний круассан и ел его, разделяя на полоски.

– СПИД слишком страшный, – сказал Мартин. – Плюс от него умирают не художники, а геи.

– И Мишель Фуко.

– Фуко был геем.

– Тогда лучше сифилис, – сказал Густав. – Медленно подступающее безумие, взявшееся ниоткуда. Это что, изнанка гениальности? Икар, наказанный богами? Или ты просто неаккуратно трахнулся с провинциальной проституткой? – Мартин рассмеялся.

– Уж лучше так, чем если тебя взорвут, потому что кто-то разозлился из-за того, что кого-то посадили в тюрьму, – продолжил Густав. – Пока не было ни одного случая, чтобы погибшего в результате непонятного террористического акта признали великим художником.

– Разве только тебя прикончит RAF [123], – сказал Мартин. – Или умертвит лично Гудрун Энслин [124].

– От rive droite [125] лучше держаться подальше, – сказал Густав. – Не будем лишать себя шанса крякнуть каким-нибудь более художественным способом и стать недосягаемо великими после смерти. Хотя рискнуть всё-таки придётся. Приятель Пера с Республики снова устраивает вечеринку.

– Какой приятель?

– Тот, который думает, что он крутой. Фотограф. Если мы проберёмся туда под покровом ночи, то, возможно, уцелеем.

– Тот, у которого мы были весной?

– А мы не можем раздобыть где-нибудь эти лыжные маски, которые носят грабители?

– И ты ушёл раньше, потому что хотел попасть в какой-то клуб, который мы долго искали, а когда нашли, оказалось, что за вход надо заплатить уйму денег, и мы отправились пить виски домой, да?

– Таких вечеров было море. Это имеет какое-то значение? У приятеля Пера вечеринка. Единственная проблема, как я понимаю, заключается в том, чтобы добраться живыми на правый берег и обратно… может, такси?

Они отправились туда, и Мартин испытал облегчение, когда нигде не увидел брюнетки в красном свитере. Он запасся вином. Поболтал с приятелями Пера по Сорбонне. Он увлечённо рассказывал кому-то, что Фуко не дали место в докторантуре Уппсальского университета, потому что посчитали его слишком странным, когда вдруг заметил, что в комнату вошла она.

Ловушка захлопнулась, третий звонок прозвучал, на то была воля Вселенной, и вот уже Мартин подносит ей зажигалку и спрашивает, как её зовут, и это уже первые строки короткого и напряжённого рассказа, где главным разделительным знаком станет запятая, за которой последует многоточие. И вот Мартин Берг сидит на диване рядом с Дайаной Томас, и его рука лежит у неё на плече, а его левая нога прижата к её правой, и кто-то поднимает полароид, а Мартин поднимает свой бокал, щелчок, и всё уже необратимо.

III

ЖУРНАЛИСТ: Насколько автобиографичны тексты того периода?

МАРТИН БЕРГ [пьёт воду, слегка кашляет]: Насколько? В процентах?

ЖУРНАЛИСТ [взмах рукой]: В них есть автобиографическая составляющая?

* * *

Поскольку телефона у них не было, не было и безответных гудков, притягивающих тишину. Не было ожидания. Проснувшись утром после вечеринки и посмотрев на часы, Мартин понял, что с того момента, когда он, прислонившись к стене, обнимал тёплую талию Дайаны, прошло меньше двенадцати часов. Меньше двенадцати часов назад её тихий смех звучал совсем рядом с его ухом, хотя с тем же успехом это могло быть двенадцать лет назад. Телефонами они не обменялись. И никогда больше не увидятся. И хорошо, потому что тогда он сможет писать домой Сесилии с чистой совестью. (Во всяком случае, с меньшими угрызениями.) Не придётся недоговаривать и скрывать, как он уже себе представлял. Всё почти невинно.

Через несколько дней Мартин в недоумении смотрел на адресованное ему письмо с незнакомым почерком на конверте.

Внутри оказался полароидный снимок – он и брюнетка в красном свитере, и записка: дата, время и подпись «Дайана».

* * *

С их первого свидания он вернулся на следующий день в два часа дня. Дома никого не было. Он лёг в кровать и немедленно уснул.

Ближе к вечеру объявился Густав, шумел, звенел бутылками и наконец неоправданно громко хлопнул дверью. Мартин растерянно моргал. Обессиленное тело болело, как будто он бежал Гётеборский полумарафон, после чего отрывался на вечеринке.

– Где ты был вчера? – спросил Густав, не глядя на него.

– Вырубился на диване у Пауля и немца.

Густав кивнул, на лице вспыхнула подозрительная улыбка.

– С перепоя?

– Причём дикого.

– Пойдём есть пиццу?

– Bien sûr [126].

В последний месяц Густав сбросил килограммы, набранные летом. Ноги – спички в чёрных джинсах. Старая тельняшка болтается на груди. Джинсовая куртка явно велика. Вместо соломенной шляпы фуражка. Вместо сандалий разваливающиеся баскетбольные кроссовки. Пожилые дамы смотрели ему вслед с осуждением, а Мартин почему-то чувствовал, что критика направлена в его адрес, потому что он недостаточно заботится о своём друге. Хотя вряд ли Мартин был виноват в том, что завтрак Густаву заменяли две сигареты, а об обеде он чаще всего забывал.

Съев только половину своей пиццы, Густав отложил в сторону нож и вилку и заказал ещё одно пиво.

– Написал что-нибудь?

Мартин с набитым ртом покачал головой, а проглотив, сказал:

– Пока нет. А ты?

– Не-а. С тех пор, как мы вернулись, всё только хуже и хуже.

Начинался сезон смертной тоски, и никуда им от него не деться, пока Густава снова не разомкнёт. Мартин, видимо, не удержался от гримасы, потому что Густав спросил:

– Ты хочешь что-то сказать? – В голосе звучало явное раздражение.

– Нет, я просто подумал… так всегда бывает. Сначала всё хорошо, потом плохо. А потом всё снова хорошо. Но тебя охватывает паника, и кажется, что плохо будет вечно.

Густав тёр переносицу большим и указательным пальцами.

– Дело не только в этом.

– А в чём тогда?

– Ну… Просто у меня самого спад. Давай лучше сменим тему.

Вскоре пришло очередное письмо от Сесилии. Несколько дней оно пролежало рядом с пишущей машинкой.

– Что нового в Гётеборге? – спросил Густав, заметив конверт. – Всё равно это сложно – когда человек, с которым ты вместе, так далеко.

– Да, – ответил Мартин.

Когда Густав вышел в туалет, Мартин распечатал письмо и пробежал его глазами. И слава богу, потому что, вернувшись, Густав спросил, как там эссе о «Сердце тьмы»:

– Его напечатали?

– Э… да, напечатали.

– Круто!

– Да. Потрясающе.

– Поздравь от меня, когда будешь говорить с ней в следующий раз. Или я лучше сам позвоню. У тебя есть монеты?

Мартин наблюдал за ним из окна. Вот он вышел из парадной. Приблизился к таксофону на углу. Жестикулирует, плечи трясутся от смеха. Идёт назад.

Мартин заправил в машинку лист бумаги, но ни одного слова для ответа найти не смог.

На следующий день CSPPA или «Хезболла» взорвали бомбу в магазине «Тати» на их улице. Это случилось в среду, занятия в школах отменили. Семеро погибших. Рю де Ренн была забита скорыми и полицейскими машинами. Когда через несколько дней Мартин проходил мимо, на тротуаре по-прежнему лежали осколки стекла.

– «Тати» для тёток. Хорошо, что мы туда не ходим, – сказал Густав.

– Густав… – вздохнул Пер.

Мартин лежал в кровати и думал, когда он в следующий раз встретится с Дайаной Томас.

* * *

Потом их роман покажется ему более продолжительным и содержательным, чем на самом деле.

Мартин сможет перечислить все их свидания с точной датой и количеством проведённых вместе часов. Он будет помнить, сколько раз они ходили в ближайший бар на набережной канала Сен-Мартен (четыре). Сколько раз занимались любовью в её квартире в Бельвиле, в этом таинственном месте с полами в шахматную клетку и красными шалями, наброшенными на плафоны (пять). Он сможет шаг за шагом воспроизвести ход событий в тех случаях, когда она говорила, что всё кончено, но потом передумывала (таких случаев было два с половиной).

Она работала официанткой, но хотела заниматься литературой. Знакомый её знакомого имел какое-то отношение к какому-то издательству, куда её обещали устроить. Пока же она вкалывала в ресторане в шестнадцатом аррондисмане. Хорошие чаевые, но тоска смертная. Мартин представлял её в униформе – на работе она переодевалась – и в его воображении появлялось чёрное платье, белый передник и, наверное, шляпка. В остальное время Дайана чаще всего носила тот самый красный свитер, который был ей слегка коротковат, и когда она поднимала руки, можно было увидеть полоску живота. Белую, как сливки, кожу. Дайана не придавала одежде никакого значения, надевала то, что первым попадалось под руку. Чаще всего это были «ливайсы», раздражающе похожие на те, что носила Сесилия.

Поначалу думать о Дайане было приятно, но потом это превратилось в мучение. Он терял нить разговора. И смотрел на белый лист бумаги перед собой, пока сигаретный дым лениво поднимался к потолку. И он решил, что освободиться от этой одержимости Дайаной можно, только встретившись с ней. Всего один раз – и он выключит эту систему навсегда. Но он всегда попадал в один и тот же замкнутый круг: Она хочет увидеться? Она не хочет больше видеть его? Если да, то почему? Он сделал что-то не так? Как истолковать ту её фразу, тот взгляд?

Он погасил окурок и напечатал одно предложение. Ему хотелось, чтобы Йеспер и Летиция остались вместе, но для романиста это, видимо, был плохой выбор. Получится мелодрама. Он же не может писать о счастливой любви.

И Мартин оставлял попытки, надевал куртку и шёл бродить по городу.

У них не было ни одного свидания, когда они не занимались бы любовью.

В тот первый раз она привела его в свою однокомнатную квартиру в восточной части города, неподалёку от кладбища, на котором однажды они проведут несколько часов, разыскивая могилу Джима Моррисона. На самом деле, думал он, пока они трахались на кухонном столе, он предаёт Сесилию не сейчас, не в этот момент. (Хотя, если честно, в процессе Мартин ни о чем особенно не думал; это пришло позже, когда Дайана быстрым движением снова натянула свои пятьсот первые «ливайсы» и спросила, хочет ли он что-нибудь выпить, может, пива.) Он предал Сесилию, уже когда пошёл на встречу с Дайаной. Когда они сели в метро. Когда он поднимался вслед за ней по лестнице. А если копать совсем глубоко, то, может, предательство произошло ещё раньше? На вечеринке у Люсьена. Когда он протянул ей зажигалку и представился. Или позже, когда просунул руку ей под свитер и она улыбнулась.

На фоне всех этих предательств, и микроскопических, и более крупных, разве имеет значение собственно половой акт? Разве ущерб не нанесён до того? В морально-философском плане? Если бы он совершил все эти шаги, но в решающий момент, когда Дайана расстегнула джинсы, отступил, – это можно было бы считать смягчающим обстоятельством?

И поскольку они всё равно уже переспали, то можно с тем же успехом сделать это ещё раз.

Через пару недель она перестала отвечать на звонки. Он снова и снова набирал номер, но с тем же успехом сигналы можно было посылать в космос.

Аккурат когда он сидел и думал, не стоит ли написать письмо, явился Пер и предложил пойти выпить к одному из его приятелей по Сорбонне. Мартин отреагировал скептически, пока не узнал, о каком приятеле речь: приглашал тот самый самовлюблённый фотограф.

Они пошли втроём. Пер, получивший максимальный балл за сочинение, пытался приободрить Густава, но тот по-прежнему грустил. Мартин шёл на полметра позади них и почти ничего не говорил.

Они прибыли на место. Позвонили в дверь. Надеяться вряд ли стоило.

Но Дайана там была. Он сразу же узнал её затылок. Она оглянулась посмотреть, кто пришёл, но Мартин старательно притворялся, что её не замечает, и не успел увидеть выражение её лица.

Через какое-то время она к нему подошла. Они расцеловались в щёки, обменялись вежливыми фразами. Взгляд Густава жёг Мартину спину.

– Я тебе звонил, – сказал он, когда был уверен, что Густав не слышит. Она посмотрела в свой бокал.

– Я уезжала.

Разумеется. Так просто.

Он спросил куда. Она ответила «Рошель» и спросила, писал ли он le roman, и он сказал oui, naturellement [127], и она спросила, это роман о ней, и время текло одновременно очень быстро и очень медленно, и он смотрел в её глаза, карие и влажные, и будущее становилось физически осязаемым, он видел, как она стягивает свитер через голову, чувствовал, как складывается пазл, в какой-то момент промелькнуло лицо Сесилии, но он притворился, что не заметил его, что случилось в Париже, остаётся в Париже, господи, нужно жить, молодость даётся только раз, есть мгновения, когда не надо ни о чем думать.

– Возможно, – ответил он.

Пер ушёл домой рано, но Густав настаивал, чтобы они с Мартином остались. Он сидел на кухне, крутил самокрутки, пил водку и говорил об искусстве. А потом вызвал такси и громко позвал Мартина, и Мартин почувствовал, как его тело поднимается с дивана, на котором он сидел, беседуя с Дайаной и ещё какими-то людьми.

Он поднял руку и по-армейски отдал честь Дайане и остальным.

– À la prochaine [128], – сказал он, и они вышли на лестницу.

Неужели это всё обо мне.

Он мог подождать.

* * *

Вскоре после этого Дайана прямо сказала, что продолжать отношения – плохая идея, что они явно скатываются к катастрофе и в этом по большей части виновата она.

– Je suis impossible [129], – проговорила она без особой печали, – и с этим, увы, ничего не сделать. Rien [130].

Но через несколько дней снова захотела встретиться.

Стараясь писать так, чтобы это не выглядело как дневник, Мартин пытался понять, что такого особенного было в Дайане. Пер решил, что у Мартина наконец сдвинулось дело с романом. Сесилия, писал он, была его духовной спутницей. Она олицетворяла ту любовь, которой не угрожает любовь другая, практикуемая им с Дайаной. Любовь во Плоти. Но сколько бы длинных эссеистических заметок Мартин ни писал, сколько бы он ни ссылался на Сартра/де Бовуар, трансцендентную/контингентную любовь, принимать идею одновременного существования двух женщин он, похоже, отказывался всем своим существом. Если сердце заполнялось одной, о другой оно, кажется, забывало. Ему хотелось поговорить об этом с Сесилией. Чисто философски.

Он по многу раз писал «я люблю Сесилию» – и это не казалось ложью.

Он слышал, как она говорит, сухо и по сути: А если бы я была с кем-то другим? Даже сейчас сама эта мысль казалась ему невыносимой.

Когда они расставались, Дайана просто говорила «увидимся». И никогда не уточняла когда.

И Мартин осознал, сколько времени может отнимать ожидание. Просыпаешься утром, и тут же приходит мысль: возможно, сегодня.

Ты ждёшь, пока завтракаешь. Ждёшь, пока пишешь слова, смысла которых не улавливаешь. Ты разоблачаешь себя, решая уйти из библиотеки и вернуться домой ровно тогда, когда должен прийти почтальон. Когда резко открываешь почтовый ящик и быстро перебираешь его содержимое.

Потом всё начинается сначала. Решаешь позвонить в определённое время и ждёшь. Ждёшь, разговаривая с друзьями, ждёшь, пытаясь ответить что-нибудь умное.

Ждёшь, пока идут гудки.

Она не отвечает, и ты смотришь на только что повешенную трубку. Но, может, в эту минуту она сидит и пишет письмо? Может, именно сейчас, вечером, она идёт опустить его в ящик, чтобы не забыть завтра? Или она уже отправила его, и письмо лежит среди тысяч других в мешке и ждёт сортировки? Может, оно уже отсортировано и находится в ближайшем почтовом отделении?

Ждёшь, пока опьянеешь. Ждёшь, когда пойдёшь домой. Ждёшь, пока уснёшь.

И к тому моменту, когда от неё приходит известие, ты почти сдаёшься.

Но тут начинается новое ожидание, лихорадочное ожидание дня и часа. Ожидание мгновения, когда ты узнаёшь её лицо в толпе. Ожидание того, когда вы вместе пойдёте домой. Когда она снимет одежду. Когда между ней и тобой исчезнет расстояние.

Он понял, что само время может стать непостижимым. Ещё несколько дней назад всё было хорошо, а теперь ты в любую минуту рискуешь провалиться в бездну отчаяния. Настоящее простирается во всех направлениях. Что дальше – не видно. Указатели времени, имевшие раньше смысл, больше ничего не значат. В следующую субботу? На Рождество? Пожимаешь плечами. Конечно, хорошо.

Листопад. Тяжёлое небо над крышами. Оттенки серого сланца и свинца в переливах Сены. Колокола судного дня в церквях. Собачье дерьмо на тротуарах. Пластиковые пакеты, плывущие по каналу Сен-Мартен.

* * *

Сесилия писала. Он не мог вскрыть конверт.

IV

МАРТИН БЕРГ: Нельзя забывать, что вымысел – это всегда вымысел.

ЖУРНАЛИСТ: Вы не могли бы рассказать что-нибудь о том, как вымысел соотносится с пережитым опытом?

* * *

Две долгие недели ноября от Дайаны ничего не было слышно. Я должен был догадаться, думал он спустя время.

Она говорила, что собирается уехать. Надолго? Да всего quelques jours [131].

Разговор состоялся, когда она причёсывалась и собиралась на работу. Они должны были доехать вместе на метро до площади Шатле, этот маршрут Мартин ненавидел и иногда, расставшись с Дайаной уже на улице, шёл до следующей станции пешком. И всё ради того, чтобы стереть расстояние, разраставшееся между ними в присутствии других людей, стереть тот миг, когда она, прощаясь, быстро целовала его в щёку, как любого другого знакомого. Впрочем, именно в тот день его ничего не беспокоило. Напротив. Он пожелал ей хорошей поездки, потом пошёл домой и лёг спать.

Это был редкий случай, когда он ночевал у неё. Обычно он отказывался оставаться до утра, что, по иронии, давало ему некоторый психологический перевес. Дайана демонстративно вздыхала, когда он вставал с кровати, и по мере того как он надевал свою одежду, она снимала свою. Пусть и поздно, но, возвращаясь домой, он старался не смотреть в глаза Густаву. Приличия соблюдались, если хотя бы часть ночи он проводил один в собственной кровати. Если бы он совсем не ночевал дома, это выглядело бы подозрительным.

– Зря ты ушёл в загул, – донёсся из ниши голос Густава. Он курил, лёжа под своим балдахином. В динамиках тянувшего кассету магнитофона звучало что-то похожее на «Ashes to Ashes».

– Я не успел на последний поезд в метро.

– Черт. А где ты был?

– Недалеко от Порт-д’Орлеан.

– Я имел в виду у кого.

– Если честно, понятия не имею. У какого-то приятеля…

– Дай угадаю. Это был приятель Пауля и того немца.

– Нет, только Хенрика. Пауль заболел.

– А почему с собой не позвал?

– Тебя же не было дома, когда я уходил. И, кстати, ты недолюбливаешь и Пауля, и Хенрика.

– То есть его уже повысили до Хенрика.

– Ты, помнится, называл его типичным немецким гомиком с претензиями. Что бы это ни значило. Мне он кажется приятным. И потом, зачем тебе идти со мной, если ты всё равно будешь там сидеть и злиться?

Густаву удалось в лежачем положении артистически подёрнуть плечами. Он начал скручивать самокрутку, и повисло долгое напряжённое молчание. Мартин пожалел, что дома нет Пера. Тот терпеть не мог плохое настроение и обычно секунд за пять придумывал, как растопить лёд.

Разложив диван-кровать, Мартин занялся постельным бельём, хотя сна не было ни в одном глазу, да и усталости он больше не чувствовал.

Густав сдался первым:

– И что, было там что-то весёлое?

– Не особо.

– Никаких эксцессов?

– Ну, какие-то люди забили в углу косяк. А хозяин вечеринки в основном сидел в спальне и ругался со своей девицей. Хенрик рвался в клуб, но вместо этого мы выпили бутылку фернета.

– М-да, похоже, я ничего не потерял.

– Это точно.

Это была гениальная ложь, потому что всё было правдой. Мартин действительно встретил Хенрика по прозвищу «немец» (изначально приятеля приятеля Пера). Вечеринка действительно была довольно скучной, Мартин пошёл туда по единственной причине: ему хотелось побольше пообщаться с настоящими французами, ну, и до Дайаны оттуда недалеко. И у них действительно была бутылка фернета. Но почти всю выпил Хенрик. И когда он застрял в ванной, Мартин слинял.

Густава эта купированная правда, похоже, удовлетворила. И в знак примирения он переместился на диван-кровать, чтобы сыграть в карты.

Когда зашло солнце, никто из них не потрудился включить свет, они лежали в полутьме, говорили ни о чём и курили. Кассета закончилась, и они уснули.

Потом Мартин не раз и в подробностях восстанавливал события того дня, после которого Дайана надолго исчезла, и не мог припомнить, чтобы у него возникали какие-либо дурные предчувствия.

Сесилия прислала три письма за три же недели, он на них не ответил, и четвёртое письмо не пришло.

Сначала он почувствовал облегчение, больше не нужно было помнить о невскрытых конвертах, лежащих под кроватью в коробке из-под обуви. Но он бы не удивился, если бы вдруг узнал, что Густав, чемпион мира по безответным письмам, умудрился нацарапать ей несколько строк. Это подчеркнуло бы тот факт, что Мартин, процветая и пребывая в полном здравии, просто не отвечает на её письма.

Единственным спасением было то, что Густав не знал, что Мартин не отвечает, плюс то, что у Густава было искажённое восприятие времени. Однако это не может помешать Сесилии написать Густаву и спросить, почему Мартин не отвечает. Что так же плохо. И даже хуже.

И Мартин заключил пари с судьбой: сейчас он прочтёт и ответит на её последнее письмо, и это даст ему право пойти и позвонить Дайане из телефонной будки.

В письме был осторожный упрёк за то, что он не отвечает, и всякая всячина об учёбе и родственниках, с которыми она недавно повидалась на дне рождения брата. Не больше страницы, нейтральный тон, такое письмо она могла написать кому угодно.

Мартин сварил кофе, вытряхнул пепельницу, протёр пыль с клавиш, вынул заправленный лист и вставил новый. Потянулся, хрустнул суставами и приступил.

Написал, что подхватил ангину, что действительно отвратительно чувствовал себя, пока не пошёл в больницу, где ему выписали мощные таблетки. Написал, что думал о ней (правда, пусть и не совсем так, как она могла представить) и что он по ней скучает (тоже правда, на метафизическом уровне). Добавил немного воды о Париже и Густаве. Он старался изо всех сил, но получилось всё равно меньше полутора страниц. Закончил жизнерадостно: Скоро ещё напишу! Люблю, очень, Мартин.

Довольный собой, потопал к почтовому ящику, который располагался рядом с таксофоном.

Он не удержался и позвонил, ответа не было. Он прождал не меньше двадцати гудков и, повесив трубку, тут же пожалел об этом.

Легко представил равнодушное лицо Дайаны, которая ждёт, когда телефон наконец замолчит.

По иронии судьбы, он действительно вскоре заболел. Не ангиной, но довольно мерзкой простудой. Из организма как будто выкачали всю энергию, и сил хватало, только чтобы лежать в кровати под одеялом. Пер заваривал ему имбирный чай, а Густав вопил, что надо бросать курить. Мартин листал газеты, не дочитывая статьи до конца, на небольшой громкости слушал радио и спал дни напролёт, периодически вливая в себя немного супа. Существование съёжилось до сбитых простыней, корзины с использованными бумажными носовыми платками, стакана с водой, раскрытого номера «Пэрис ревью», блюдца с недоеденным круассаном из супермаркета, толстых носков и пижамных штанов.

Когда пришёл ответ на то бартерное письмо, он написал ещё одно, хотя отупел от болезни настолько, что ничего толком не соображал.

А известий от Дайаны не было уже две недели.

Мартин предпринял ещё одну телефонную попытку, пообещав себе, что эта станет последней. Но сейчас раздалось запыхавшееся «алло».

Что можно было считать по её интонации, когда она поняла, что это он? Удивление, вину? Она отвечала уклончиво и кратко; Мартин же поймал себя на том, что остервенело крутит телефонный шнур.

– Хочешь встретиться? – выдавил он из себя, получилось довольно сердито. – Или нет?

– Да, да, конечно…

– А похоже, что нет.

– У меня много дел.

– Х-м.

– Давай завтра? – предложила она. – В семь подойдёт? – Она назвала бар на набережной. Закончив разговор, Мартин смотрел на трубку. Его подташнивало.

На следующий день ему казалось, что он снова заболевает. В какой-то момент он был готов позвонить и отменить встречу. Но всё же принял душ и отыскал относительно чистые джинсы.

Когда он пришёл, Дайана уже была на месте. Пальто она не сняла.

Они сделали заказ и вежливо поговорили о каких-то пустяках. Через десять минут Дайана сказала:

– Мне жаль. Мне кажется, всё это ни к чему не приведёт.

– Но я не понимаю…

– Нас это ни к чему не приведёт, ни тебя, ни меня.

Он не знал, что ответить. Она тоже молчала.

– Но ты же не можешь просто… – произнёс в конце концов Мартин.

– Что?

– Ты сказала, что…

Но он забыл, что она сказала.

Дайана положила на стол купюру. Она выпила меньше половины бокала вина. Он думал, что они просидят здесь долго, во всём разберутся, он всё поймёт, они закажут ещё вина и возьмутся за руки.

– Мне сегодня нужно сделать ещё одно дело, – сказала она. – Увидимся.

Увидимся.

Однако где-то через неделю она позвонила сама. Она подумала и всё такое… Он всё-таки хочет встретиться?

Мартин несколько дней тянул с ответом. Конечно, лучше всего было бы вообще больше не выходить на связь, но его характеру, видимо, недоставало твёрдости.

На встрече он всё равно ничего не понял. Дайана была чем-то задета, но не объясняла чем. Потом она его поцеловала и со словами «давай не будем о скучном» потянулась к поясу на его джинсах.

Было бы очень благородно остановить это. Оттолкнуть её, взять плащ и уйти. Но ушёл он позже, оставив её на сбившихся простынях и ограничившись сдержанным прощанием.

* * *

Ему пришло письмо. Незнакомый почерк на конверте. Когда он его раскрывал, сердце безотчётно забилось, скорее по старой привычке.

Оказалось, что его «Хамелеоны» заняли первое место в конкурсе рассказов, о котором он начисто забыл.

– Это же потрясающе! – воскликнул Пер.

– Нам надо это отметить, – сказал Густав.

Его рука легла на плечо Мартина. Между уголками рта у обоих провисли улыбки. Клоунские.

Пер объявил общую мобилизацию, собрались все их знакомые, заказали шампанское, раздался звон бокалов. Руки Мартина совершали все движения, необходимые для выпивания, язык выполнял свою работу самостоятельно и, сам собой командуя, произносил всё, что другие хотели от него услышать, skål [132], да, спасибо, поживём – увидим, возможно, да, старт карьеры…

* * *

Однажды он поднялся пешком к базилике Сакре-Кёр, даже не испытывая раздражения оттого, что Монмартром, некогда районом художников, декадентов, абсента и абстиненции, теперь завладел туризм и площадное искусство. Он шёл, уставившись под ноги, спрятав руки в карманы. Как и всех сомневающихся, его потянуло к церкви.

Это ведь она начала. Он бы вполне удовлетворился собственными невинными фантазиями. Глупыми мечтаниями, которые потом забылись бы без следа, если бы только она не втянула его во всё это… а потом так ловко выкрутилась. Зачем ей вообще это было нужно? Что она выиграла? Он ей вообще когда-нибудь нравился? Она точно хотела встретиться – иначе зачем ей было посылать это письмо с полароидным снимком? Он ей точно нравился. А если он ей нравился, что заставило её бросить его? Это он что-то сделал, и если да, то можно ли это как-нибудь изменить? Чем-то компенсировать? Или дело в ком-то другом? Если да, то в ком?

Он подошёл к собору и, как положено, посмотрел с холма вниз. Над Парижем простирался молочный туман. Сквозь него просматривались крыши, бульвары, Эйфелева башня и вокзалы, разбросанные по городу словно кубики.

* * *

– Что это с тобой?

– Со мной? Ничего особенного.

– Чёрт возьми, Мартин. Я же вижу, что с тобой что-то происходит.

В баре, где они сидели, от наплыва посетителей трескался кафель на стенах, от шума лопались барабанные перепонки, а лицо Густава расплывалось, как на какой-нибудь авангардистской картине маслом.

– Ты в зеркало смотришь? – В голосе тревога. – Ты выглядишь совершенно сдувшимся.

– Да просто лёгкий зимний сплин.

– Что-то с Сесилией?

– Сисси? О боже, нет.

– Тебе опять не пишется?

– Да, – ухватился Мартин. – Просто ты же знаешь: работаешь-работаешь, и чем больше тебе не нравится то, что получается, тем хуже ты себя чувствуешь. – Он сделал глоток вина, несколько приободрённый собственными словами. – Прямая дорога во мрак.

Он забыл дома записную книжку. Надо запомнить. Прямая дорога во мрак.

Жизнь утекала сквозь пальцы. Он часто просыпался к обеду, в похмелье, а из дома выходил только в бар или кино. Пропадал в благодатной темноте кинозалов. Покупал билет, не глядя на афишу. Перед ним промелькнули «Лучший стрелок» и «Выходной день Ферриса Бьюллера», дублированные на французский. В день, когда на демонстрации убили студента, Мартин в полудрёме смотрел «Парень-каратист-2» и, возвращаясь домой через Латинский квартал, даже не заметил охватившего улицы возбуждения. Но Пера тревожил Густав.

– Он выглядит слегка истощённым, тебе не кажется? – сказал Пер, когда Густав решил вдруг в виде исключения отлучиться куда-то из дома.

– «Слегка истощённый» – это нормальное состояние Густава. Мартин не придавал значения тому, что Густав, полностью одетый и с сильным запахом перегара вылезает из-под своего балдахина и начинает день с рвоты в туалете. И когда Густав на несколько дней исчез, Мартин не особенно беспокоился. Вечеринка, на которую они тогда пошли, не удалась. Мартин слишком много выпил, и Пер повёз его домой. А Густав остался. И не появился дома следующим вечером. Мартин пытался объяснить Перу, что беспокоиться не о чем, и начал было рассказывать, как Густав отошёл от них на минуту в ресторане в Антибе и появился только через сутки. Но от одного упоминания о лете, у Мартина заболел живот, и он вернулся к первоначальной теме.

– Скорее всего, он встретил каких-то клёвых ребят, которые живут где-то у чёрта на рогах, и всё такое. Если бы у нас был телефон, он бы наверняка позвонил.

– А если он заблудился или ещё что-нибудь…

– На улице не мороз. Так что замёрзнуть до смерти он не может.

Он говорил это в шутку, а Пер задумчиво кивал. Прошёл ещё один день. Температура как по заказу упала, окна покрылись инеем. Они почти не разговаривали и всё время прислушивались к шагам на лестнице.

– Наверное, нам надо пойти в полицию, – сказал Пер за обедом.

– Он наверняка скоро появится.

– А если нет?

Они решили ждать до семи и, если он не придёт, предпринимать какие-то меры. Без четверти Густав вернулся.

– Да, вечер получился на славу, – проговорил он и, не снимая пальто, тяжело опустился на стул.

– Вчера или позавчера?

– И вчера, и позавчера.

– Видишь, – сказал Мартин Перу, – волноваться не стоило.

V

ЖУРНАЛИСТ: Я прочёл один из ваших ранних рассказов, когда готовился к интервью…

МАРТИН БЕРГ: Да что вы!

ЖУРНАЛИСТ: Вы очень убедительно пишете о молодом человеке в поисках любви. Что значило для вас литературное творчество в тот период?

* * *

Наступил декабрь. Улицы превратились в тёмные тоннели. Мартин попытался убедить друзей поехать на Рождество в Марсель, аргументируя тем, что, в отличие от отредактированного музейного Парижа, Марсель – это город рабочий, портовый, с тяжёлыми условиями для жизни, то есть такой немного Гётеборг:

– Хотя, возможно, и не такой безопасный. Поехали, будет весело! По крайней мере, это что-то новое.

Но Пер готовился к выпускному экзамену, а Густав вообще никуда не хотел ехать. Сказал, что на мели и не хочет, чтобы грабители отняли его несчастные франки.

Ну и чёрт с вами – Мартин поехал один. У него быстро появились новые друзья: Леонард – порывистый трёхъязычный француз с очень светлыми глазами, один из которых косил, Катя – молчаливая русская и её то-жених-то-нет американец, чьё имя Мартин так и не запомнил. Американец рассказал, что они приехали покататься по Европе на поездах, но он не предполагал, что здесь такие холодные зимы, и теперь они стараются строить максимально удобный маршрут. В поезде они заняли одно купе, и Леонард угостил всех вином из бутылки без этикетки. «Une fête internationale, quoi» [133], – рассмеялся он и провёл длинными пальцами по постриженной ёжиком бугристой голове. Мартину казалось, что он видел его в кафе на Лионском вокзале. Человек вроде Леонарда собирает вокруг себя людей, как липкая лента мух, – Мартин ещё прикинуть не успел, что к чему, а они уже приехали и оказались в каком-то подвале в районе порта. Там они пили абсент (по предложению Леонарда) и пели советские застольные песни (по предложению Кати). Дайана отдалилась на расстояние световых лет. А Сесилия ещё дальше. В какой-то момент Мартин почувствовал, что находится в той восхитительной стадии душевного покоя, где всё уже неважно. А потом вспыхнула молния и наступила кромешная тьма.

Он проснулся от головной боли, во рту сухая песчаная пустыня, казалось, что ещё чуть-чуть, и его вывернет наизнанку. Помимо этих хорошо знакомых мук (которым он не противился – наоборот, он их даже приветствовал, как бичующий сам себя монах), было ещё кое-что: новая неведомая боль, локализованная на левом плече. И, только помочившись и ополоснув голову ледяной водой в дешёвом гостиничном номере, заказанном до абсента, Мартин исследовал источник этой боли. Когда он стягивал через голову свитер, она стала невыносимой.

Плечо распухло и покраснело. В зеркале он увидел явные контуры якоря.

Он даже не знал, как якорь по-французски.

Он спросил у портье, где его друг мсье Леонард. Служащий махнул в сторону кафе метрах в двадцати от отеля.

Леонард сидел в пальто, пил кофе из крошечной чашки.

– C’est quoi ça? [134] – спросил Мартин, закатав рукав.

– Une ancre [135], – ответил Леонард.

– Чёрт, только этого не хватало, – сказал Мартин по-шведски.

Леонард рассмеялся. Мартин спросил, как ему пришла в голову эта идиотская идея. Леонард ответил, что не уверен, но, кажется, мимо проходил татуировщик, и Мартин решил, что нельзя упускать шанс.

– В час ночи? – спросил Мартин.

– Это Марсель, – пожал плечами Леонард. – Моряки и прочее. Всё может быть.

– Но почему ты меня не остановил? – спросил Мартин.

– Откуда я мог знать, что ты хочешь, чтобы тебя остановили? – ответил Леонард. – Брось. Он совсем маленький. Хочешь чего-нибудь? Кофе? Пиво? А кожу надо смазывать, следить, чтобы не воспалилось. И на твоём месте я бы пошёл и сдал анализ.

– Анализ?

– На СПИД, – ответил француз, как будто это было что-то само собой разумеющееся. – Обычно у них чистые иглы, но всё может быть.

Марсель оказался промозглым и выцветшим, как старая открытка. Голубое льдистое небо, ни на миг не стихающий свист ветра и белые дома, жмущиеся к холмам, будто от холода. Мартин бродил по улицам, но о размерах города представления так и не сложил. Возможно, он ходил кругами. Во второй вечер он снова пошёл поесть, читай, выпить с Леонардом. Это был сочельник, и, перемещаясь из бара в бар, он собрал достаточно монет и мужества, чтобы позвонить домой в Швецию. Он не рассчитывал на ответ, и его не получил. Возможно, Сесилия уехала за город. Но он сможет сказать, что пытался звонить.

На следующее утро он чувствовал себя вполне сносно, как будто алкоголь стабилизировал организм и всё снова пришло в равновесие. После завтрака в кафе – эспрессо и пропитанная маслом бриошь – Леонарда поблизости не было, он нашёл аптеку и купил мазь.

Якорь был примерно с дециметр, не особо красивый, что, пожалуй, даже хорошо, – татуировщик, видимо, работал не очень тщательно.

Мало ему неудач. А с годами это посинеет, как все папины татуировки.

* * *

Вернувшись в Париж, Мартин обнаружил на столе записку, написанную аккуратным почерком Пера. Густав уехал к бабушке и не сообщил, когда объявится. А сам Пер отправился на экскурсию с друзьями из Сорбонны и рассчитывает вернуться к тридцатому.

Мартин не слышал голос Сесилии больше месяца. Он поменял деньги в табачном киоске и позвонил из таксофона на углу.

– Алло?

– Это я, Мартин, – произнёс он и сразу же осёкся, Сесилия ведь и так поймёт, что «я» в этой приветственной фразе это «он».

– О господи, я думала, это снова мама… Как ты?

– Хорошо, хорошо. Послушай… – Он положил в монетоприёмник ещё один франк, – у меня деньги могут кончиться. Я хотел сказать только, что купил билет домой.

– Вот как, – в голосе звучало удивление, – а на когда?

– Послезавтра. В пятницу буду дома.

– Ой… но я думала… ты разве не останешься там на Новый год? Или ещё дольше?

– Что? – Мартин вспомнил, что раньше утверждал что-то в этом духе. Писал, что, возможно, задержится ещё на пару месяцев. Весна в Париже и так далее. – Ну да. Но нет. Нет, я соскучился по тебе.

Она пообещала встретить его на вокзале.

– Спасибо. Ты просто сокровище, – сказал он. – Послушай, Сесилия, я… – Но тут раздался разъединяющий гудок, и разговор прервался.

* * *

Франция в снегу, Бельгия тоже, и бесконечные белые просторы Германии. После пересадки в Берлине Мартин почти всю дорогу спал. Беспокойным и неглубоким сном. Проснулся в Хальмстаде и оставшуюся часть пути смотрел в окно. Небо и земля слились воедино, белые, неотличимые друг от друга. От голода свело живот, и он затолкал в себя половину бутерброда, купленного в вагоне-ресторане. Несмотря на длинные кальсоны, два свитера, шарф и пальто, Мартин дрожал от холода. Чтобы отвлечься, он пытался читать газету, которую кто-то забыл на соседнем сиденье. Кричащий заголовок: Рекордные холода. Самая холодная зима за последние 20 лет.

Выкатываясь на перрон, поезд лязгал, свистел, скрипел и наконец затих, внутри у Мартина всё так болело и переворачивалось, что ему очень хотелось сложиться пополам.

Он вышел одним из последних, окинул взглядом толпу и почувствовал, как в груди растёт паника. От людской массы отделилась фигура и пошла ему навстречу. На ней была длинная шуба с поднятым, как у русской княгини, воротником, а шапки не было, несмотря на минус пятнадцать. В лице появилось что-то незнакомое, и, приближаясь к ней, он подумал о разбившейся кофейной чашке, которую очень аккуратно склеили.

Он её обнял. Они долго стояли и молчали.

– Я больше не уеду, – пробормотал Мартин, уткнувшись в её волосы. Он не знал, правда это или нет, но чувствовал, что это правильные слова.

– О’кей, – ответила Сесилия. – Хорошо.

18

Факультет психологии, прямоугольный колосс из красного кирпича, олицетворял борьбу между честолюбием и самоуничтожением, это был архитектурный образ внутреннего конфликта обитающих здесь студентов. Центром и доминантой здания служил широкий просторный светлый двор, но аудитории были тесными и душными. На огромных окнах висели специально заказанные шторы с узором, вытканным из букв psi, но в критически тесной столовой явно не хватало микроволновок. Ни одного работающего ксерокса при обилии живописи и прочих произведений искусства.

Сидя в одном из этих маломерных классов, Ракель Берг тщетно пыталась сосредоточиться на мелькающих на экране слайдах о психометрических тестах. Кто-то поднял руку и поинтересовался, будет ли это на экзамене. Ещё кто-то спросил, нельзя ли разослать всем презентацию по почте. Та, которая спрашивала об экзамене, снова подняла руку, чтобы рассказать, что у директора социального дома для пожилых, где она работает, явно имеются все черты психопата. Тетрадь Ракели осталась чистой.

Вместо учёбы, Ракель занялась поиском сведений об авторе Ein Jahr. Маленькая статья в «Википедии» сообщала, что Франке родился в Мюнхене, живёт в Берлине и написал четыре романа, дебютировав в 90-х. Последний, Ein Jahr der Liebe, вызвал наибольший интерес. Насколько поняла Ракель, успех книги оказался неожиданным и имел эффект снежного кома. Звезда Филипа Франке уже закатывалась, вернее, она, в принципе, не восходила, и никакой PR-кампании у Ein Jahr, соответственно, не было. Книга вышла без шума – несколько упоминаний в кратких газетных обзорах, и всё. Но через пару месяцев что-то произошло. Роман отметили многие задающие тон критики, Франке хвалили за «мощную прозу, за описание любви, приговорённой к неминуемой смерти», и так далее. Известный журнал взял у автора большое интервью, его номинировали на литературную премию и показали по телевизору в канун рождественской ярмарки, книгу включили в пару рейтингов лучших романов года. В прессе постоянно повторялось словосочетание «успешный роман».

Кликнув на поиск по картинкам, Ракель увидела подборку фотографий неулыбчивого вихрастого мужчины лет сорока – сорока пяти. В определённом смысле, он хорошо выглядел – как старый добрый знакомый. На более ранних снимках Франке был моложе и жизнерадостнее. Улыбаясь на камеру, в красном шарфе и твидовом пальто в ёлочку он стоял на фоне какой-то старой стены. В ролике на «Ютубе», записанном на прошлогодней Франкфуртской книжной ярмарке, он десять минут говорил о теме воссоединения Германии в современном немецком романе. Звучный голос, точные ясные формулировки.

Ракель с трудом могла представить, что существует какая-то связь между матерью, какой она её помнила, и человеком на чёрно-белом пресс-портрете. Мужчина средних лет, принимающий серьёзный вид, невольно опускается до смешного, хоть сам этого не осознаёт. У Густава есть несколько действительно удачных официальных снимков, где его лицо расслабленно, открыто и полностью избавлено от маски, которую надевают люди под прицелом объектива. Густава снимал его приятель фотограф. Ракель даже как-то встречалась с ним на вернисаже в Берлине, и её тогда поразил его подход к делу, он как будто осторожно исследовал фасад в поисках трещин, где скрыто некрасивое и потаённое. Когда он был рядом, ей казалось, что за ней наблюдают, но не оценивают. Фотограф Филипа Франке так явно не умел. Снимки получились закрытыми, плоскими и статичными. И, только услышав голос и увидев мимику писателя, Ракель начала улавливать личность. Пристальный взгляд, полная сосредоточенность, тяжело дышит, когда думает, морщится, когда произносит слова, кажущиеся ему недостаточными. Шутки полны едкой самоиронии, и внезапная смущённая улыбка.

Стулья вокруг заскрипели, начался перерыв.

Ракель собрала вещи и вышла из здания. Она бесцельно бродила по улицам, и с каждой встречной афишной тумбы на неё смотрели глаза Сесилии. У Васа Виктория случайно вышла на проезжую часть и чуть не угодила под трамвай. Город внезапно показался очень маленьким. Пойти некуда, а сидеть на месте невозможно. Миновав Васастан и Йоханнеберг, она оказалась у Нэкрусдаммен, где и расположилась под мшистым дубом. Постелила на землю пальто и легла на спину. Под кроной витала золотистая дымка, трава была тёплой, на кустах рододендрона набухли готовые лопнуть бутоны, из лещины доносилось жужжание шмелей и птичий щебет. Это, отметила про себя Ракель, первый случай, когда она прогуливает лекцию. Это вообще первый прогул в её жизни.

Она закрыла глаза, и реальность исчезла. Она думала о Филипе Франке, думала о матери. Если роман Филипа имеет хоть малейшее отношение к действительности, то ей это даст лишь брата по несчастью: Сесилия Берг приехала на гастроли в жизнь Филипа Франке, чтобы ярко выступить и безвозвратно исчезнуть. А образовавшуюся пустоту заполнили тоска и отчаяние, и всё вокруг изменилось. Представляя женщину, которую мог встретить Филип, Ракель видела перед собой тридцатилетнюю Сесилию, но сейчас ей уже больше сорока пяти.

Человеческая память обманчива, в этом на удивление едины представители всех психологических школ. История жизни индивида – это трясина фрагментарных воспоминаний, рассказов, услышанных от других, бессознательного желания обращать внимание то на одно, то на другое. Переживания и события забываются, придумываются, накладываются друг на друга и искажаются. Сесилия всегда принадлежала прошлому и обитала на недоступной и величественной территории, откуда Ракель выслали. Сесилия была тенью, проходившей сквозь все воспоминания, её очертания проступали на мгновение, чтобы вновь ускользнуть в недосягаемую даль. Самой чёткой главой прошлого оказалось долгое лето в загородном доме, видимо, как-то связанное с рождением Элиса. Редкое, странное время, полное событий, отличающихся от нормальных, что, собственно, и обеспечило ему особое место в детских воспоминаниях. Происходившее тогда Ракель едва понимала. Только ей казалось, что она вот-вот уловит суть, как картинка ускользала, чтобы спустя какое-то время снова мелькнуть перед глазами. Все взрослые были заняты, и Ракели одним махом пришлось превратиться из Ребёнка в Большую Девочку, что дало ей целый ряд привилегий. Она могла одна играть в лесу, позже ложиться спать и ездить на велосипеде по аллее. Ей доверили самой следить за временем и вручили старые наручные часы, которые папа нашёл в подвале, с помощью молотка и гвоздя он сделал новое отверстие на кожаном ремешке, чтобы часы можно было носить на маленьком нежном запястье. Никто не проверял возрастное ограничение у фильмов, которые она смотрела; ходить одной на озеро строго запрещалось, однако ничего не говорилось о том, чтобы бродить вдоль ручья и ловить головастиков сачком для бабочек, который подарил ей дед.

Мама находилась в комнате на верхнем этаже, и ей ни в коем случае нельзя было мешать. Нельзя было бегать по коридору. Нужно было собирать игрушки. Иногда появлялся отец и приводил её в комнату, почти беззвучно закрывая дверь. Там среди подушек сидела мама, в пижаме, хотя была середина дня. На кровати стоял поднос с чайником и нетронутыми бутербродами на блюдце. Ракель не знала, что ей делать, и рассматривала собственные ноги, довольно грязные. На коленке пластырь, она упала, когда училась ездить на большом велосипеде, который, как говорил папа, предназначался для детей старше девяти лет, а не для семилеток, как она. Но на фига эти ограничения, сказал папа, забыв, видимо, что ругаться нельзя, ты только шлем надень, а если доедешь до конца аллеи и обратно, получишь двадцать крон.

– Привет, малышка, – сказала мама. – Чем ты сегодня занималась?

Ракель спасла пчелу, которую папа хотел убить, поймала её сачком и выпустила на улицу, пока папа переворачивал всё вверх дном, пытаясь найти эту штуку с уколом, хотя его никто и не ужалил. Она построила в лесу шалаш. Исследовала пересохший фонтан в дальнем углу сада. Ходила на луг искать божьих коровок. Изучила все растения и выяснила, что там растут тимофеевка луговая, ромашка, у которой очень жёсткий стебель, тысячелистник, который легко рвётся, пушистый мышиный горошек, синие и белые люпины, розовый любисток – она вытерла руки о штаны – и опасная наперстянка, которую трогать нельзя.

Digitalis purpurea. Очень ядовитая.

– Ничем особенным, – пожала плечами Ракель.

– Эммануил говорил, что вы играли в шахматы. – Ракель кивнула. – Он не сказал, кто выиграл, но я думаю, ты.

Ракель снова кивнула. Переступила с ноги на ногу. Почесала комариный укус ногтем большого пальца. Мама похлопала одной рукой по одеялу, и Ракель забралась в кровать и легла рядом.

– Ты знаешь, что в Древней Греции существовало два слова для обозначения времени? – произнесла Сесилия. Глаза у неё были полуприкрыты, а волосы – таких длинных волос у мамы никогда раньше не было – размётаны по подушке. В этом Ракель открыто завидовала матери, потому что именно такие волосы высоко ценились её одноклассницами – светлые и вьющиеся. Ракель знала, что когда-то они были очень длинными, папа показывал – примерно до середины спины, а мама рассмеялась и сказала, что он преувеличивает, – но Ракель видела только длину до плеч. Ракель водили к парикмахеру, а мама стригла себя сама перед зеркалом в ванной, слушая кассетный магнитофон, который включала в розетку, хотя использовать электрические приборы в ванной нельзя. А теперь волосы выросли и окружают её, как нимб у святого. Белая пижамная рубашка расстёгнута, видна бледная грудная клетка. Среди одеял лежит старая книга. Похожая на те, что хранятся в библиотеке, но за всё время пребывания Ракель ни разу не видела, чтобы мама спускалась в библиотеку. Наверное, она попросила кого-нибудь принести.

– Два разных слова, – сказала мама. Голос звучал хрипло и тихо, но Ракель лежала, прижавшись головой к её ребру, и слышала вибрацию слов, резонанс.

– Хронос и кайрос.

– Что они значат? – спросила Ракель. Нужно, чтобы мама продолжала говорить.

– Хронос – это хронологическое время, – сказала Сесилия, по-прежнему не открывая глаза. – Это понятно из самого слова, правда? Ты знаешь, что означает «хронологический»?

– Нет.

– Это когда что-то идёт в определённом временном порядке, начиная с того, что случилось первым, и вперёд в той последовательности, в какой события происходят. А вот кайрос – это такое время, которое привязано к ситуации, правильное время для действия.

– А когда оно наступает?

– Самое интересное, что это ты должен научиться понимать сам.

Мамино тело под одеялом было тёплым и сонным. Она гладила Ракель по волосам, и Ракель замирала, желая, чтобы ничего никогда не менялось. Шторы развевались, как белые паруса. На комоде стояла ваза с пионами, ирисом и белыми розами. Ракель запомнила названия цветов, потому что несколько дней изучала здешнюю флору, сверяясь с найденной на полке книжкой. И от безделья запомнила почти все растения в саду, мысленно разделив их – под впечатлением от книг Эльзы Бесков [136] – на дикие/невоспитанные и культурные/достойные. Сейчас ей хотелось, чтобы мама спросила её о чём-нибудь и она смогла показать свои познания в ботанике, но мама, увы, хотела говорить о греческих словах. Под одеялом было тепло и уютно, а знакомая мелодия речи навевала сон. Когда Ракель снова открыла глаза, в комнате уже стемнело. Мама лежала на боку и тяжело дышала. Наткнувшись рукой на старую книжку, Ракель положила её на прикроватную тумбочку и выбралась из-под одеяла. Внизу всё было как всегда. Её отсутствия никто, похоже, не заметил. Все сидели у телевизора и кричали всякий раз, когда парни в жёлто-голубой форме завладевали мячом.

То, что мама проводила дни в закрытой комнате наверху, имело какое-то отношение к рождению Элиса. В первые месяцы жизни младший брат создавал большие проблемы. Он почти всё время кричал, младенческий визг, не умолкающий в квартире ни на минуту, лишал всех покоя. Но в загородном доме он был слышен не везде, что становилось большим преимуществом. Когда Элис начинал кричать, кто-нибудь, чаще всего отец, относил его в Ателье, самое изолированное помещение внизу, а Ракель уходила в другую часть дома и там в тишине читала. Потом Элис, конечно, немного поутих, но он всё равно всегда оставался в центре. Только Эммануила не волновало то, как он переворачивается на своём одеяльце, держит головку, послушно сосёт из бутылочки и совершает прочие совершенно простые действия. Всех остальных это очень впечатляло.

Как и семья Ракели, Эммануил Викнер жил тогда в доме постоянно, а другие родственники иногда заезжали их навестить, вызывая радостное оживление. У Петера была ординатура; что это значит, Ракель толком не понимала, но по тону бабушки становилось ясно, что это чрезвычайно важно. Он оставался всего на пару дней и занимался преимущественно практическими делами. Когда все смотрели футбол и ели чипсы, Петер хрустел огурцами и морковкой, наструганными аккуратной соломкой. Вера задерживалась дольше, а её комната мгновенно превращалась в таинственное царство. Всегда задёрнутые шторы, шёлковые шали, наброшенные поверх абажуров, заставленный коробочками и флаконами прикроватный столик, разбросанная, вопреки правилам, одежда. Эммануил с недоверием смотрел на её наряды, и особенно на короткое платье с пайетками, висевшее на плечиках на дверце шкафа.

– И куда ты в таком пойдёшь? – спрашивал он. Одежды у Веры действительно было в избытке, хотя до обеда она всегда ходила в короткой шёлковой сорочке, а остальную часть дня загорала. Наверное, она тоже искала Покрытие, потому что во всём огромном саду всегда выбирала именно ту зону, где по кривой, напоминающей букву «дельта», которую Ракели показала в книжке мама, вышагивал Мартин, разговаривая по мобильному телефону. Папа вёл важные разговоры – это было видно по его сгорбленным плечам и суровой мине – и не замечал ни Веры, ни кого-либо другого.

Если шёл дождь, Вера оставалась в кровати и читала яркие модные журналы, стопка которых лежала у неё в ногах. Потом она вздыхала и спрашивала, не хочет ли Ракель принарядиться, Ракель, разумеется, хотела, но минут через пять Вера уставала, а игра становится скучной, если другой в неё больше не играет. Через какое-то время Вера снова уезжала, и из комнаты исчезали все те фантастические предметы, которые были здесь ещё вчера.

Тем летом у них в первый и единственный раз гостила Фредерика. Она была связана с поездками во Францию, с солнечным, пряничным Копенгагеном, куда они иногда ездили, поэтому, увидев её в доме, Ракель смутилась. Фредерика странно разговаривала, много смеялась и привезла всем подарки. Мама спустилась с верхнего этажа, одетая в обычную рубашку и лосины, а не в пижаму и кимоно. Они так долго пили на веранде кофе, что стало скучно.

И Ракель рассердилась, хотя обстановка была весёлой и лёгкой. Она сердилась, потому что мама вела себя как нормальная женщина, потому что Фредерике удалось выманить её из комнаты на втором этаже, потому что Элис лежал у неё на руках, потому что всё изменилось, потому что папа ничего не сделал, чтобы всё стало как всегда, потому что бабушка даже не посмотрела на её рисунки, потому что все хотели, чтобы она вела себя как большая и умная, но, когда она вела себя как большая и умная, этого никто и никогда не замечал, что бы она ни делала, и тогда она встала и ушла в сад, ожидая, что её позовут, но никто её не позвал.

Ракель села и несколько раз моргнула. Судя по нарастающему нечленораздельному гулу, утренние лекции закончились. У неё болел и урчал живот.

По дороге в факультетскую столовую она подумала, что Сесилии, которая объясняла греческие слова, было всего тридцать один. Она родила Ракель в двадцать четыре. Ракель сейчас столько же.

Блюдом дня оказался жареный лосось с ризотто. Подобрав кусочком хлеба последнюю каплю соуса, она нашла контакты Филипа Франке. Собственной страницы у него не было, но на сайте издательства нашёлся электронный адрес PR-менеджера. Ракель начала было писать письмо, но всё стёрла. Она сидела, замерев, и смотрела на покрывшуюся травой лужайку и цветущие каштаны. Вспыхнувшее лето набирало силу, чудесное и недолговечное, как цветок мака.

19

Во дворе Шиллерской гимназии было безлюдно. Ракель стояла у тёплой каменной стены и, щурясь, смотрела на солнце. Потом дверь открылась и на улицу вывалилась толпа школьников. Внешне они напоминали какую-нибудь поп-группу, где у каждого участника собственный яркий стиль: девица с розовыми волосами и в серебряной куртке, особа в развевающемся пальто с бабушкиной сумкой, парень в кожаной куртке и узких джинсах, и Элис, одетый как статист из американского фильма о студентах 50-х, причём троечник. Всю весну он работал над проектом Плохое Зрение и настаивал, что ему нужны очки. Проверка у окулиста показала минимальную, не нуждающуюся в корректировке близорукость, но Элис упорно жаловался на головную боль, и папа без колебаний оплатил круглые очки в черепаховой оправе, которыми Элис и отполировал собственный образ.

Когда она окликнула брата по имени, тот в полной растерянности огляделся по сторонам, потом обменялся парой слов с друзьями и быстро подошёл к ней.

– Что ты тут делаешь?

– Хочу поговорить с тобой кое о чём.

– А почему эсэмэску не послала? – Пристрастие к эстетике прошлого удивительным образом сочеталось в нем с одержимостью техникой.

– Я всё равно проходила мимо.

Он вздохнул и махнул приятелям.

– Итак, ты собираешься обсудить это папино пятидесятилетие, да? – сказал он и, когда Ракель покачала головой – о предстоящем дне рождения она забыла начисто, – искренне удивился, как будто другой темы для разговора и быть не могло.

Несколько дней она обдумывала, как всё изложить, и решила, что лучше всего поговорить наедине в каком-нибудь спокойном месте. Методично, без эмоций, стараясь не слишком его обнадёживать, она перечислит все пугающие параллели между романом и реальностью, представит ситуацию как невероятную и очень странную возможность выяснить всё и докопаться до правды.

– Я прочла одну книгу, и мне кажется, что она о нашей маме, – слова прозвучали так, как будто были записаны заранее и она просто включила воспроизведение.

– В каком смысле? – Элис уставился на неё с таким недоверием, что Ракели захотелось сорвать и растоптать эти его ненужные очки.

– Мне кажется, что писатель знаком с мамой и главную героиню списал с неё.

– Понятно…

Теперь он хотя бы присел на ступень школьной лестницы, подстелив выуженную из полотняной сумки газету «Метро». Ракель села рядом на холодный камень. Она решила молча ждать, пока Элис что-нибудь скажет, между сестрой и братом Берг повисла тишина.

– Почему ты так решила? – сказал в конце концов Элис. По части выдержки он ей всегда уступал.

Все её заготовки исчезли. Вместо слов она протянула ему книгу в качестве физического доказательства, и он осторожно листал её от одной загнутой страницы до следующей, задерживаясь взглядом на обведённых кружком абзацах и комментариях на полях. Ракель пересказала сюжет в общих чертах – случайная встреча, влюблённость, назревающий разрыв, попытки рассказчика удержать любимую, противоборство, желание узнать правду и, как следствие, неизбежный конец, – а потом перешла к подробностям, каждая из которых сама по себе ни на что не указывала, но если свести их воедино, то вырисовывался хорошо знакомый силуэт. Марафон, перечисляла Ракель, тщательно избегая смотреть брату в глаза, многоязычие, начитанность, жизнь за границей, связь с Эфиопией, подвеска.

Элис ни разу не перебил её, он сидел, глядя в землю, курил сигарету за сигаретой и нервно рвал крышку пачки своих «Лаки страйк».

– Но с тем же успехом это может быть случайность, – закончила Ракель.

– Нет, всё звучит разумно. Сколько человек могут разговаривать на этом, как он называется…

– Амаринья?

От замечания, что на амаринья говорят двадцать миллионов эфиопов, Ракель удержалась. Вместо этого она произнесла:

– Возможно, всё это выдумано.

– Но зачем кому-то такое выдумывать? Для просто выдумки это очень странно.

– Что ты имеешь виду?

– Это же чистый рандом. Зачем заставлять придуманную героиню говорить на амаринья?

– Возможно, чтобы дать понять, как много важных вещей о ней знает рассказчик.

– Но почему именно амаринья? Почему не что-нибудь другое? О’кей, наверняка найдётся пара тысяч белых людей, говорящих на амаринья, миссионеры там или ещё кто-то. Но сколько из них при этом бегают марафон и учат греческий? Это настолько надуманно, что должно быть правдой. – Он провёл пальцем по корешку книги.

– Она есть на английском?

– Только на немецком.

– Жаль. Я бы хотел прочесть.

– Я кое-что уже перевела, могу тебе прислать.

– На шведский? Вау!

– Это ирония?

– Нет!

Ракель ожидала возражений и готовилась убеждать, а когда этого не потребовалось, посчитала, что Элис слишком легко поверил ей на слово.

– Конечно, это очень маловероятно, – произнесла она строгим голосом, – и я могла всё это вообразить.

– Но зачем тебе это делать?

Ответ сорвался с языка сам:

– Потому что мне её не хватает.

– Она же ушла. – Элис раздавил сигарету о гранитную ступень. – И вряд ли ей не хватает нас. Иначе она бы вернулась.

И хотя сама Ракель ничего об этом не помнила, но рассказ об исчезновении Сесилии был так прочно пропечатан в сознании всех причастных, что автоматически использовался как улика. Однажды субботним утром в апреле, когда семейство Берг проснулось, Сесилии на месте не оказалось. Всего несколько недель назад она защитила серьёзную научную диссертацию, и предполагалось, что осенью она начнёт преподавать на кафедре. Она оставила письмо Мартину, в котором сообщала, что уходит. Полиция не стала заниматься расследованием, потому что состав преступления отсутствовал. Все верили, что рано или поздно она вернётся, но этого так и не произошло. Сесилия Берг, тридцати трёх лет, мать двоих детей и многообещающий учёный ушла в подполье.

– А я её фактически не помню, – сказал Элис. – Помню только садик и прочее. Помню день рождения в пять лет. Мы с тобой и папой пошли в кино, а потом ели гамбургеры. Помню, как мы жили в этом доме с Густавом, папа всё время был весёлым. Мы ходили в школу плавания, и я боялся медуз, а Густав стоял на скале и кричал, если их видел. У меня очень много детских воспоминаний с Густавом, но ни одного – с ней.

Впервые за как минимум последние лет пять Ракель услышала от Элиса так много слов.

– Вообще ни одного?

– Иногда мне кажется, что я что-то помню, но это скорее фотографии и то, что рассказывали другие. Мне же было всего три. Можно ли вообще что-то помнить с трёхлетнего возраста? Или это типа вытесненная травма?

– Да ну…

– Возможно, если меня отволокут на детскую площадку в Зенитпаркен и накачают бензо [137], что-нибудь и прояснится…

Ракель не сразу поняла, о чём он, а сообразив, не могла не рассмеяться.

– Ладно, – произнёс в конце концов Элис, – не так уж это и смешно. И что мы теперь будет делать?

– Мы ничего не скажем папе.

– Похоже, да, говорить ему не стоит. Он же из-за всего начинает беспокоиться. – Элис с удивительной точностью изобразил отца:

– Элис, в воскресенье у тебя урок по вождению. Элис, ты же не начал курить? Элис, у тебя сегодня французский? – Он вытащил из пачки сигарету, не докурив предыдущую. – Не будет знать, не будет мучиться.

– Я пока толком не знаю, как нам поступить, – произнесла Ракель. – Но я что-нибудь придумаю.

Брат кивнул, явно довольный услышанным. Она решит, как им поступить; как бы то ни было, она старшая. Поскольку он всегда был младшим, ей приходилось быть старшей. Извечная проблема детей одной семьи.

Ракель казалось, что после такого обескураживающего открытия ему захочется побыть одному – медленно дойти по безлюдным улицам к смотровой площадке, обозревать оттуда город и думать о жизни, – но Элис отправился в кафе к друзьям.

– Ладно, до связи, – сказал он быстро и скрылся в конце улицы.

* * *

Возвращаться домой ещё рано, а от одной мысли провести вечер с папой, который будет ныть о рецензии, у Ракели сразу разболелась голова. К тому же наверняка придётся в очередной раз выслушать его рассказ о превратностях работы над биографией Уильяма Уоллеса. Уверенно управляя издательством, Мартин оказался на удивление непредприимчив с собственной рукописью. За чужие книги он брался рьяно и вёл их от идеи до воплощения, сомневался редко, а если возникала проблема, быстро определял её суть, поручал кому-либо решение и на момент выхода одной книги уже занимался следующей. Но как автору ему, видимо, больше всего нравились воздушные за́мки и горы заметок – когда всё возможно и перед тобой простирается залитая солнцем трасса, когда уже вибрируют первые аккорды Спрингстина, а будущее ещё впереди.

Ракель поплелась к кинотеатру «Хагабион», где, судя по атаке взволнованных эсэмэс, сидела Ловиса, «в полном одиночестве и всеми покинутая». В то, что Ловиса может оставаться без компании дольше пяти минут, верилось слабо, но Ракель не виделась с ней около месяца и не отвечала на звонки, так что бокал пива станет актом соблюдения приличий. Она могла бы рассказать о Сесилии, а могла всё утаить. Поразмыслив, Ракель решила пока молчать, хоть и не смогла сформулировать никакой внятной причины почему; исключением был только Элис, который имел право на эту тайну по факту рождения.

Ловиса действительно сидела одна за шатким столиком у изгороди из хмеля. Лицо обращено к солнцу, на носу огромные очки, в руках запотевший бокал пива. Уличный столик для двоих-троих, явно непредназначенный для весёлой орды друзей разной степени близости. Походка Ракель сразу стала более лёгкой.

– У тебя такой вид, как будто перед тобой привидение! – воскликнула Ловиса. – Это из-за моих волос, да? Они кажутся странными, да? – Ловиса снова осветлила корни, и волосы стали белыми и ломкими, как сахарная вата.

– На восемьдесят процентов Дебби Харри, на двадцать – Мэрилин Монро в депресняке, – ответила Ракель.

– Отлично. Какое облегчение. А тебе надо срочно выпить, это было видно издалека. Иди возьми себе что-нибудь.

Единственным, что царапало мозг Ракели, был оставленный без ответа вопрос Элиса – что им, собственно, делать дальше? Но мысли гасились шумом, скоплением людей, алкоголем и, прежде всего, головоломными проблемами Ловисы. Пришли окончательные результаты экзамена, и она действительно получила 2.0. Это достижение подтверждало хороший эффект дружеского риталина, принятого перед экзаменом, что, в свою очередь, заставляло Ловису задуматься, не следует ли ей пройти обследование на предмет СДВГ.

– В риталине содержится амфетамин, – сказала Ракель, – и ты, понятное дело, собралась и хорошо себя чувствовала.

– Но как понять, почему я хорошо себя чувствовала – потому что у меня СДВГ или потому что там амфетамин?

Ответить на это Ракель не могла, и Ловиса погрузилась в воспоминания о своих прежних опытах с амфетамином.

– Помнишь, когда мы были в «Бергхайне» [138]? Ты тогда ещё была в таком ауте, что мне пришлось поднимать тебя с дивана и практически волоком тащить за собой. Ты вообще тогда выглядела как лесбиянка в печали, кстати, может, нас только поэтому и впустили? Во всяком случае, моё обаяние и энтузиазм на них никак не подействовали. Ты же это помнишь? А я ещё хотела проверить, вправду ли там все писают в душевых кабинках? Во всяком случае, тогда… алло, что это с тобой? – Она пощёлкала пальцами прямо у Ракели перед носом. – Ты спишь, что ли? Ты же меня не слушаешь!

– Ты была в «Бергхайне» под кайфом? – спросила Ракель, чтобы показать, что всё слышала.

– Во всяком случае, тот тип сказал, что это дурь. Но откуда мне знать? Я же была просто туристом. Так или иначе…

На самом деле Ракель думала о том, что у Сесилии вообще не было подруг. Быть может, только Фредерика, но их дружба выражалась по большей части в том, что они посылали друг другу малоизвестные книги с убористо написанными посвящениями на форзаце. Но никого вроде Ловисы в жизни матери не было. Её окружали мрачные серьёзные люди вроде Густава или Макса Шрайбера – сплошной рой спин в пиджаках вокруг светлого образа Сесилии – плюс немецкая грамматика и отношение Ницше к искусству. А Ловиса была рядом, когда у Ракели в первый раз начались месячные, в восьмом классе они вместе выпили украденную банку дешёвого пива, Ловиса свела её с парнем из Шиллерской, с которым Ракель потеряла невинность, Ловиса участвовала во всех прочих инициациях молодости. Роман Филипа Франке стал первым важным событием, из которого Ловиса была исключена. В последнее время пузыри с её остающимися без ответа эсэмэс выстраивались в длинный ряд, но она всё равно писала снова и снова, и если бы Ракель не подавала признаков жизни слишком долго, Ловиса наверняка появилась бы у неё на пороге – скрестив на груди руки, топнула бы ногой и прищурила глаза.

Ловиса сняла солнцезащитные очки и, уставившись в какую-то точку за спиной Ракели, прошипела:

– Не поворачивайся.

Ракель оглянулась и впервые за два года увидела Александра.

Он стоял у барной стойки и ждал пиво. Рефлекторно отреагировав на таранящий его взгляд, он их немедленно обнаружил, но агрессию Ловисы, увы, не уловил, а помахал рукой, явно обрадовавшись, и направился к ним, издалека громко окликнув по именам:

– Сколько лет, сколько зим!

Далее последовали неловкие объятия. Ракель заметила, что у него новый рюкзак, но старый пуловер. Она спросила, когда он вернулся, и Александр кратко отчитался о том, чем занимался в последние месяцы. Сдал экзамены, подрабатывал, снял жилье на Хисингене, но скоро собирается переезжать в квартиру сестры на Хёгсбу. Они проговорили достаточно долго, и из вежливости уже следовало предложить ему сесть, но никто из них этого не сделал, и, махнув кому-то рукой, он сказал, что пришёл встретиться с друзьями, но был рад повидаться, и вообще, почему бы им как-нибудь не выпить вместе? Конечно, согласилась Ракель, и он открыл контакты, чтобы проверить, остался ли у него её номер. Мобильный тоже новый – блестящий айфон, а не видавшая виды «Нокиа», будившая её короткими сигналами посреди ночи, – но её номер, как оказалось, сохранился.

– Отлично, супер, ну, ладно, тогда до связи! – проговорил он и, не торопясь, удалился.

В его поведении не было ни намёка на обстоятельства их расставания, на то, как в один прекрасный день Ракель просто собрала все свои вещи и съехала из квартиры в Крузберге, оставив на кухонном столе в качестве единственного сообщения квартплату за следующий месяц, предварительно сняв из банкомата наличные.

– Вот так, значит, – произнесла Ракель и выпила.

Вечернее солнце подсвечивало ветки хмеля, кожа Ловисы была бледной, как выросший в погребе цветок. Окружающий мир снова покатился дальше вперёд, но она заметила, что что-то изменилось.

Нынешняя жизнь Александра вызывала у неё рассеянный интерес, но ей не особо хотелось с ним общаться.

– Итак, Мэрилин, – сказала она, – помимо того случая в Берлине, когда ты была под кайфом, имеется ли у тебя какой-либо другой опыт употребления препаратов, стимулирующих центральную нервную систему?

20

Густав так и не ответил ни на звонок, ни на письмо, и, когда до юбилея оставалось две недели, Мартин отправил короткий мейл Долорес – из всех стокгольмских друзей Густава только её Мартин знал более или менее близко и всегда подозревал, что имя у неё ненастоящее. Ответ пришёл через несколько часов.

Привет, Мартин! Рада весточке. Здесь всё хорошо. От Густава действительно в последнее время ничего не слышала, но знаю, что в апреле он ездил в Лондон. Напомню ему, когда буду разговаривать с ним в следующий раз!

Обнимаю!

Долорес

Долорес, видимо, тоже ждала звонка или хотя бы открытку с гномическим посланием и поддерживала надежду обилием восклицательных знаков. Сколько их, объединённых ожиданием известий от Густава? По залам Художественного музея наверняка в нервном неведении бродит куратор, гадая, соблаговолит ли главный объект внимания явиться на открытие или нет.

Мартин вспомнил последнюю встречу с Густавом. Это было прошлой зимой. Вечные тёмно-синие сумерки, люди идут вперёд, сопротивляясь завывающему ледяному ветру. Снежинки, клубящиеся вокруг фонарей, Стрёммен, или как там называется этот водоём, блестит, точно оникс.

Густав ждал его на перроне, опёршись о колонну и держа в руках сигарету. Глубокие морщины на лбу, небритые впалые щёки, под глазами фиолетовые тени. Крысиного цвета волосы, разбавленные сединой, казались светлее и висели печальными прядями. На затылке невидимая для самого Густава плешь. Он немного поправился, но все жировые отложения сосредоточились в районе живота. И если физиономия говорила о решительном наступлении среднего возраста, одежда свидетельствовала об обратном. Судя по вроде бы новым и хорошо сидящим чёрным джинсам, ему попался на редкость толковый продавец; и незастёгнутая, несмотря на холод, старая армейская куртка поверх футболки.

Густав не заметил, как Мартин подошёл, но вспыхнул ослепительной улыбкой, когда Мартин окликнул его по имени. Они обнялись.

– Очень по-деловому выглядишь.

– Стараюсь.

Мартин заметил, что его акцент звучит заметнее.

– Мы коты среди горностаев, – произнёс Густав.

Мастерская на Сёдермальме, определил Мартин, хотя в городе ориентировался плохо. Густав как-то предположил, что некоторый топографический кретинизм – это проявление давнего свойственного гётеборжцу неприятия столицы, но это было не так. С тем же успехом Мартин легко мог заблудиться и в Париже, но там он месяцами носил с собой карту и в конце концов научился определять своё местонахождение, даже если с картой выходила путаница. А вот карты Стокгольма у него не было никогда. Так что расположение районов или водоёмов всегда оказывалось непредсказуемым и неожиданным, улицы появлялись внезапно и там, где он их меньше всего ожидал, и исчезали безвозвратно, он всегда нырял и выныривал из метро, не имея ни малейшего представления о том, где окажется.

Старый, начала прошлого века, дом. Довольно необычные фамилии на соседних дверях. Густав долго возился с ключами, прежде чем сообразил, что оставил дверь незапертой. Внутри, как в гостиничном номере, – чисто и красиво. Густав объяснил, что нанял уборщицу.

– Или это называется как-то иначе? Техничка? Или технички только в школах? Как бы там ни было, это страшно приятная женщина, которая приходит раз в неделю и содержит всё здесь в рамках допустимой санитарии… Выпьешь что-нибудь? Виски, вино?

– Бокал вина было бы неплохо…

Мартин уже направился в мастерскую, когда Густав его окликнул:

– Какого чёрта, мы, что, не можем подождать с картинами? Мне нужно немного пространства для себя самого.

И они посидели в гостиной, Мартин на диване, Густав в кресле, оно казалось единственным предметом мебели, которым действительно пользуются. Мартин его не сразу идентифицировал – одно из тех двух, которые они притащили из контейнера в однушку на Мастхуггет. Кресло из пятидесятых-шестидесятых, которое в восьмидесятых выглядело безнадёжным, но сейчас снова оказалось в тренде. Все остальные поверхности в комнате были чистыми и нетронутыми. Большой блестящий телевизор. Густав, даже с учётом новых джинсов, плохо вписывался в свой новый дом. Он поёрзал в кресле, пошарил в карманах, встал и сходил за пачкой «Голуаз». Открыл окно и прикурил.

– Будешь?

– Я бросил.

– Вот как. Ну да, – он издал короткий хриплый смешок, похожий на скрип гравия под ногами. – Бросил. Сейчас все бросают и начинают заниматься йогой. Ты же не начал заниматься йогой?

– Никакой йоги на горизонте, – ответил Мартин, хотя подумывал сходить на пробное занятие в «Хагабадет», уж слишком активно его подбивала коллега Санна, утверждавшая, что это нормализует давление и понижает общий уровень стресса.

– Приятно слышать. Люди могут заниматься чем хотят, мне само отношение не нравится. Все становятся слишком правильными. Это как у беременных. Они думают, что немного лучше других. – Повернувшись в сторону улицы, Густав выпустил дым. – А вот Сесилия так себя не вела, когда была в положении. Хоть, откровенно говоря, общаться с ней тогда было не очень весело.

– Ты дома больше не куришь?

– Ну да… Просто всё очень быстро пропитывается этим дерьмовым дымом.

– То есть соседи своего добились?

– Какие соседи?

– Те, которые жаловались.

– А, те. Нет, они съехали. У них родился ещё один ребёнок, и они переехали в Бромму или ещё какой-то заповедник для детей. А их квартира ушла за четыре лимона. Убогая трёшка. Люди психи – берут кредиты и покупают, покупают и покупают, не понимая, что всё принадлежит банку. Ещё один кризис, и им конец. Можно же просто снимать.

– Но ты же тоже купил, а не снимаешь?

– Да, но я ни фига не занимал. – Густав щелчком выбросил окурок и закрыл окно. – Ну, что, куда пойдём ужинать? В «Опера чэлларе»?

Столик, как обычно, заказал Мартин, а когда они вошли в ресторан, он попытался подавить раздражение из-за этого «оппозиционного» стиля, в котором Густав одевался.

И дело было не том, что на них смотрели – подобные места как раз хороши тем, что здесь никто ни на кого не смотрит. Кроме того, ХУДОЖНИК ГУСТАВ БЕККЕР мог одеваться во что угодно, хоть в футболку с принтом Liket Lever [139] и вывернутую наизнанку куртку «Хелли Хансен», как сейчас. Проблема в том, что Мартин автоматически наделялся ролью скучного обывателя. На Мартине был пиджак «Акне» и наручные часы, а в гардеробе он оставил шерстяные пальто и шарф, и он, кстати, соврал сыну, когда тот спросил, сколько стоят эти кожаные итальянские туфли. Но выбора у него не было, потому что на богемность сделал ставку Густав. Да и как бы выглядел издатель Мартин Берг в потёртой фланелевой рубашке?

Густав пробежал глазами винную карту, заказал бутылку бордо за девять сотен и начал вертеть в руках салфетку, как только официант отошёл от их стола. Мягкий свет размыл следы лет на его лице. Росчерки морщин казались изящными и не напоминали об усталости. Но с момента, когда Мартин сошёл с поезда, Густав, похоже, ни разу не улыбнулся.

– Как дети? – спросил он.

Мартин завёл довольно долгую речь об Элисе, о его поздних возвращениях домой и вечном недовольстве, о том, что сын считает, что у него всё в порядке, хотя это, похоже, не совсем так, и о том, насколько всё это печально. С Ракелью всё было иначе, о ней вообще не приходилось волноваться. Хотя она, конечно, слишком увлечена этой её психологией и не особенно интересуется издательством, что, честно говоря, странно, потому что…

– Я выйду покурить, – сказал Густав.

В тот вечер говорил в основном он, и его раздражало, когда его перебивали.

Густав жаловался на всё, что ему не нравилось: сначала на жителей Стокгольма, потом на старых приятелей, которые никак себя не проявляли, когда он был никем, а теперь изображают закадычных друзей, он жаловался на современное искусство, «поверхностное и банальное», не говоря уж об арт-рынке, «блистательном борделе капитализма, где все без исключения шлюхи».

– Тебя никто не заставляет продавать, – заметил Мартин, но Густав не унимался, незаметно переключившись на своего галерейщика, людей, употребляющих глагол «чатиться», буржуазное правительство, руководство выставочных залов и реконструкцию станций метро. Немногословным он был, только когда говорил о работе.

Периодически он прерывал себя одним и тем же рефреном: «Я выйду покурить». В первые два раза Мартин шёл с ним, но на улице было холодно, и в третий раз Мартин остался. На тарелке Густава лежало едва тронутое седло оленя с грибами, но аккуратно сложенные нож и вилка показывали двадцать минут пятого, сообщая об окончании трапезы. Вернувшись, Густав намеренно пошёл не в обход, а между столами, и случайно задел пустой стул. Остановился, чтобы поставить его на место. Со стулом он обращался как с неким на редкость докучливым предметом, ножка стула задела чью-то ногу, скрытую под белой скатертью, и Густаву пришлось снова пытаться водрузить предмет мебели на место. Ему это толком не удалось – стул по-прежнему стоял криво, – и в итоге Густав просто, не оглядываясь, скрылся с места преступления.

– Ты слышал, – начал он, усаживаясь, – что появился человек, возжелавший написать обо мне научную работу. О таком ведь принято сообщать домашним, да?

– О чём конкретно он пишет?

– Ни малейшего представления.

Мартин рассмеялся, поперхнулся и закашлялся.

– В смысле, ни малейшего представления? – переспросил он, когда снова смог говорить.

Густав сделал неопределённый жест:

– Какая-то девушка, историк искусства. Там речь о категории рода и… женских субъектах, о том, как они изображаются. – Он покачал головой. – Особа приятная, но злая. Не на меня, понятно. А на мир. На мужчин. Почему феминистки всегда такие злые?

– Они, наверное, недовольны тем, что стали утраченной частью патриархальной общественной структуры.

– Она так завелась, когда начала говорить об этом. Объективизация женщины, бла-бла-бла. Но я ей нравлюсь, потому что я написал много картин, на которых Сесилия изображена в процессе работы. Хотя на самом деле, если мне хотелось писать Сесилию, я мог делать это, только когда она работала.

Он подцепил вилкой раструб лисички и с недоумением посмотрел на него:

– А в итоге я получился героем-феминистом.

– Далеко не всякий занимающийся культурой мужчина средних лет способен таким похвастаться…

– Но обо всём прочем она же не напишет ни слова. Не напишет, к примеру, о моём духовном родстве с голландцами семнадцатого века. Профаны считают, что всё началось с Улы Бильгрена, но это отнюдь не так. Всё началось с Вермеера и Рембрандта. И ещё нескольких. Возможно, она назовёт Цорна, но только затем, чтобы пнуть его за объективизацию этих несчастных наивных даларнийских девиц… – Густав махнул официанту, попросив ещё одну бутылку.

– Мне достаточно, – сказал Мартин. Мысли стали неясными и неповоротливыми. Окутанными ватой. Он способен дойти до туалета и не споткнуться. И чек он подпишет не бессмысленной закорючкой. А потом им надо как-то добраться домой. Они вызовут такси? Пойдут пешком? Он понятия не имел, где они находятся, далеко ли это от дома Густава. Это ещё Сёдер? Он полез в карман, чтобы свериться с Гугл-картами, но остановился: Густав свирепел, когда кто-то сидел перед ним, копаясь в телефоне.

– Нет, какого чёрта! Разумеется, мы должны продолжить, – сказал Густав и хлопнул в ладоши. – Ты же приехал, да? И это надо отметить. Да, я считаю, что это надо отметить. Ещё одну такую же, пожалуйста. Мы же не можем обойти вниманием такое редкое событие, ты согласен, Мартин Берг? Это было бы святотатством. Я в этом уверен. Над чем ты смеёшься? Что тут смешного? А?

Принесли вино. Они выпили.

– По-моему, они закрываются…

Остальные посетители незаметно исчезли. Ресторан превратился в полотно Ренуара – размытые, как во сне, очертания, умбра и красное дерево. На втором плане маячил персонал, наверняка им хотелось домой, но Густав лишь рассмеялся и сделал последний глоток кофе с коньяком, «rien [140]» сказал Мартин, и Густав снова захохотал. Он дал знак, чтобы принесли счёт, они затеяли галантный спор, кому платить, выиграл Мартин, и вот карточка ложится на серебряный поднос, Мартин ставит короткую подпись – завиток, слабо напоминающий обычный автограф… и вот они уже идут к гардеробу, надевают пальто, где перчатки, он их забыл?.. нет, вот же они, в карманах… улица, снежная ночь, суровый мрак, холод, немедленно вгрызающийся в горло, пока пальцы застёгивают пуговицы на пальто. Разве у него не было шарфа?

Густав и слышать не хотел о том, чтобы идти домой.

– Мартин. Мы же только начали. Как говорится, нельзя упускать шансы. Скоро понедельник, ты вернёшься к делам, будешь решать жизненно важные вопросы и готовить мясо по сложному рецепту… – Он махнул рукой подъезжающему такси. – Оставаться на улице в такую погоду, пожалуй, опасно для здоровья. Можно заблудиться, упасть в сугроб, замёрзнуть и умереть.

– Только если ты пьян.

– А кто в этой стране не пьян? Наверное, только мусульмане. Залезай. – Густав придержал ему дверь, а потом сам забрался в салон и назвал водителю адрес. Мимо них летели городские огни. – Эта страна построена на алкоголизме. Вспомни девятнадцатый век. Все пили, включая подростков. Одна пятая всего населения уехала. Что совершенно понятно. И только государство, только его жёсткий патронаж позволил нам свернуть с дороги слаборазвитой североевропейской страны и стать той высокомерной Швецией, той страной всеобщего благоденствия, которую мы все знаем и любим. А что мы видим сейчас! Что сейчас делают эти идиоты? Голосуют за правительство, которое намерено отменить государство. Они, видимо, забыли, что когда народ сам определял, что делать, он напивался до невменяемости, и никакого прироста, никакого… вот здесь остановите, пожалуйста!

На улице Мартин попытался было остановить Густава, но тот шёл к цели уверенно, как товарный состав по железной дороге. Красный свет в окнах. Шумная толпа у входа. Очередь. Сигаретный дым, смех. Витой бархатный канат. Охранник махнул им рукой, радостно приветствуя Густава. Снова гардероб, номерок в кармане пиджака.

Внутри жарко и влажно, оглушающий шум, музыка. Гранатовый свет. Блеск хрустальной люстры, отражённый в зеркалах. Скучено и тесно, ты постоянно натыкаешься на чьё-то тело, всё выглядят так, словно малейшая деталь внешности продумана и под контролем. Обнажённые плечи, короткие юбки. Воздух, сгустившийся от возможностей для обмена – улыбками, напитками, номерами и визитными карточками.

Густав, бродячий кот среди персидских и сиамских собратьев, заказал шампанское и окинул толпу взглядом.

– Ты только посмотри на них! – выкрикнул он. Разговаривать нормально было невозможно. – До чего увлекающийся пошёл народ. Точно знает, чего хочет, и считает, что вправе этого хотеть. Потому что он этого достоин. И ни до одного, чёрт возьми, не дойдёт – он ничем не отличается от других. Все на поверхности приятные, просто до жути приятные, но каждому здесь что-то от кого-то нужно. Иногда мне кажется, что они злятся на тех, кто не пользуется интернетом, потому что это лишает их возможности продемонстрировать все свои знакомства… Понимаешь, это всё ненастоящее. Это игра, игра на публику. Из ворота его свитера торчала нитка. Мартин её убрал и прокричал в ответ:

– Что же ты тогда не возвращаешься домой?

– В старый добрый Гётеборг, – проговорил Густав с гётеборгским акцентом и вдруг злобно рассмеялся.

– Я серьёзно.

– И всё-таки нам было очень хорошо, правда же?

К ним подошла девушка, она положила руку на плечо Густаву, чтобы он заметил её присутствие. На ней была чёрная кожаная футболка, что, учитывая жару, выглядело абсурдно, хотя выносливость того, кто способен носить вещь из кожи в этом тропическом климате, заслуживала восхищения. Она не могла не потеть, но выглядела при этом как девушка, которая потеть не любит, – безупречная стрижка паж и свойственная всем присутствующим свежесть, словно все они только что из душа. Как будто их хирургическим путём избавили от лишней растительности, угрей и прочих изъянов кожи, а также от ненужных физиологических жидкостей.

– Мартин, это Нина! – прокричал Густав. За Ниной потянулся эскорт людей возраста Ракели или чуть старше. Они здоровались с Мартином, слабые легко забывающиеся рукопожатия. На одном парне кепка, на затылке у другого нечто похожее на огромную кипу. Над головой летали воздушные шарики и взрывались салюты шампанского.

– Чем вы занимаетесь? – прокричала Нина.

Лучше бы она спросила о чём-нибудь другом. У него не было сил рассказывать о себе, и он переадресовал вопрос ей – оказалось, что она работает в галерее Кей Джи, Мартин пытался кивать с заинтересованным видом, параллельно в шутку обдумывая, не стоит ли завести разговор на одну из любимых тем Сесилии, о том, что капитализм, то есть его raison d’être [141], – это наиболее эффективная общемировая система, остановить развитие которой, судя по всему, невозможно. Конечной станцией для устремлённого вперёд локомотива может стать только одно: полное истощение ресурсов земли и, как следствие, неизбежные войны, голод и (это она произносила со всей гегельянской серьёзностью, на какую была способна) конец истории.

Но вместо этого он рассказал забавный анекдот о Густаве. Нина смеялась, кивала, и стояла как вкопанная, хотя он намеренно делал паузы, чтобы она могла извиниться и изящно уйти.

Шум давил на барабанные перепонки, мысль, как накачанный гелием шарик, взмывала вверх, не давая себя поймать, эта Нина считала, что у него экзотичный акцент (сама она говорила на стокгольмском, хотя, родом, видимо, была из Вестероса). И когда Густав жестом показал покурим? Мартин кивнул и извинился перед Ниной. Они вышли с той стороны бархатного каната, которая предназначалась для правильных клиентов, очередь – о, боже – никуда не делась, и когда Густав протянул Мартину пачку, тот взял одну сигарету и прикурил от зажигалки Густава. Выбивая из пачки сигарету для себя, Густав уронил её в снег, рассмеялся, вытащил новую и, прикуривая, споткнулся, ему пришлось опереться о Мартина. Он прихватил с собой на улицу бокал.

– Кто это? – спросил Мартин, показав в сторону клуба. – Твои друзья?

– Просто знакомые.

– Они родились, когда нам было столько же.

– Они нормальные, нормальные… – пожал плечами Густав.

– Ты видишься с Долорес?

– Долорес, Долорес. Ты не замечал, что если это имя повторить несколько раз, оно перестаёт быть похожим на имя? Ну, да, вижусь… Она заглядывает, когда ей по пути… но она же сейчас работает в мэрии, так что у неё, так сказать, другой график.

Мартин попытался вспомнить ещё кого-нибудь из старых приятелей Густава:

– А Виви и Шандор? Я слышал, он здесь и работает…

– Шандор. Стопроцентно приспособился к рынку. А ведь он мог… – Густав махнул рукой. – …Он мог бы стать приличным художником.

– О тебе все спрашивают.

– Конечно. Вундеркинд, у которого всё получилось. «Стоппа Прессарна» [142]. Слушай, я себе сейчас задницу отморожу.

– Мне надо ещё немного побыть на воздухе.

Сигарета потухла. Надо срочно выпить воды. Да. Стакан воды, и сразу домой. Внутрь влетела стайка девиц, кто-то взвизгнул от смеха, шпильки проваливаются в зернистый снег, бурно жестикулирующие руки.

Густав взял в баре несколько стопок и раздал знакомым, проще было принять угощение, чем отказаться, проще выпить, чем не выпить, опрокинуть рюмку и вытереть ладонью рот. Густав что-то еле слышно говорил, и все смеялись, Мартин в том числе.

Позже Мартин поймал такси. По лестнице Густава пришлось вести, так что путь выдался долгим, Густав всё время повторял, что Мартин его единственный друг, чёрт, никому ведь нельзя доверять, кто бы вот так ему помог, да его бы просто бросили в канаву, как какого-нибудь Бельмана, куда подевался ключ? У него же точно был с собой ключ… он снял пальто и несколько раз тщательно обыскал карманы, а Мартин сидел на ступеньке, подперев руками голову, пока ключ наконец не нашёлся под ковриком.

Экзамен

I

МАРТИН БЕРГ: Наряду с чтением, сочинительство тоже может быть способом, который позволяет понять себя и окружающий мир. Писатель может думать, что он пишет о некоем x, но, когда книга закончена, вдруг становится очевидным, что на самом деле в центре повествования y. Зачастую текст знает больше, чем тот, кто его сочиняет. Что-то происходит, когда вы облекаете собственный опыт в форму вымысла, и подробности этого процесса мне неизвестны. И никому они, пожалуй, неизвестны. Да они и неважны.

ЖУРНАЛИСТ: А что тогда важно?

* * *

Снег падал и падал. Народ перемещался по городу на лыжах. Ряды припаркованных автомобилей были покрыты снегом. От мороза лопались трубы, и из крана, случалось, исчезала горячая вода. Сначала Мартин думал, что термометр за окном сломался, поскольку он постоянно показывал минус двадцать три градуса. Иногда он просыпался, и его дыхание превращалось в белый пар. Они наскребли денег и позвали на Каптенсгатан трубочиста, который привёл наконец в порядок изразцовую печь, и Мартин переместился в девятнадцатый век – покупая дрова на крохи, оставшиеся от стипендии.

Следов случайных жильцов, обитавших в его комнате за последний год, Мартин не обнаружил, за исключением разве презерватива в комке пыли под кроватью и нескольких номеров журнала «Арбетарен». Мама при встрече сказала, что он неплохо выглядит (сомнительный вывод, если судить по реальному положению дел), а отец пробормотал что-то о гавани Марселя (Мартин почесал руку, на которой под тремя слоями свитеров скрывался вытатуированный якорь). Рассказать кому-нибудь он пока не решился. Пер вернулся примерно через неделю после него, а Густав задержался у бабушки. Единственным человеком, с кем Мартин встречался, была Сесилия.

Утром ему больше всего хотелось, чтобы она оставалась в кровати под пуховым одеялом. Он обнимал её, долго и крепко, пока из её тела не уходило напряжение. Иногда она плакала. Если он начинал что-то говорить, она лишь качала головой, а потом они оба засыпали. Во время его отсутствия она обзавелась телевизором с четырнадцатидюймовым экраном и видеомагнитофоном, и они несколько дней пролежали в постели, смотрели фильмы, заваривали чай, чистили апельсины и ели чипсы, пока постельное белье не стало грязным и не покрылось пятнами. Первое, что сделал Мартин, – сдал анализ на СПИД, а заодно и на прочие венерические заболевания. Якорь послужил идеальным алиби. Он даже слегка приподнял им настроение, потому что Сесилия издала нечто похожее на смех, когда он поднял свитер и рассказал о Марселе.

– Моряк Мартин Берг, – произнесла она почти обычным голосом, лёгким и глубоким. – Вот уж не подумала бы.

На самом деле ему хотелось рассказать о Дайане. Сесилия давно спала, а он лежал и мысленно формулировал признание. Как-то он даже пришёл к ней на Кастелльгатан с твёрдым намерением облегчить душу. Однокомнатная квартира была холодной и больше, чем когда-либо напоминала монастырскую келью: пустые белые стены, пустые подоконники, голый дневной свет. Пустой холодильник. По её словам, ела она в основном в «Юллене Праг». Лицо у Сесилии было бледным, на нём отчётливо проступили линии скул и подбородка. Пояс на фланелевых штанах был застегнут на последнюю дырочку. Она несколько месяцев не стригла волосы, и, гладко причёсанные, они были собраны в пучок на затылке. В этой полученной по наследству песцовой шубе она напоминала покинутую всеми русскую княжну. Хотелось посадить её в сани и отвезти куда-нибудь, где есть камин, борщ и балет Большого театра.

Он так и не решился. Вместо этого он, как приговора, ждал анализа крови. Когда через несколько недель пришли результаты, он сто раз успел представить себя лежащим при смерти, и тот факт, что все тесты оказались отрицательными, положил конец мучительным фантазиям о похоронной процессии, белых лилиях и посмертном успехе шедевра под названием «Сонаты ночи».

* * *

Пока Сесилия писала свои дипломные работы – она защищала магистерскую по истории идей и кандидатскую по языку, – Мартин готовил в её плохо обустроенной крошечной кухне. В секонд-хенде он за несколько крон нашёл керамический казан и французскую поваренную книгу Джулии Чайлд. Выбирал блюда, готовить которые нужно было долго и в несколько этапов. Оказалось, что курица целиком стоит вовсе недорого. Но её нужно нафаршировать, добавить специи, следить за ней в ненадёжной духовке, периодически поливая стекающим жиром. Он взбивал домашний майонез. Научился готовить яйца пашот. Он ждал сезона раков, потому что Сесилия всегда радовалась, когда что-то можно есть руками, а пока покупал бюджетные креветки и мидии в «Фескекорка». Готовил айоли по рецепту Джулии Чайлд. Жарил в масле камбалу. Три часа варил томатный соус с красным вином. Научился печь хлеб. Поскольку после четырёх утра Мартин всё равно уже не спал, он вставал и готовил тесто, а пока оно подходило, ждал газету и пил кофе. В темноте горел красным индикатор включённой духовки.

Когда Сесилия не писала, она хотела спать. Уже в девять забиралась под толстое одеяло, сворачиваясь там, как ёжик. Просыпалась, когда ложился он, расслаблялась в его объятьях; они не говорили друг другу ни слова, он держался, пока не замечал, что она теряет контроль; звуки, которые она издавала, забывая о себе, когда всё её тело сотрясала дрожь.

По утрам она не слышала будильник.

Через неделю после возвращения Мартин отправился в библиотеку за книгами для углублённого курса по литературоведению. Ему даже абонемент обновлять не пришлось. После этого семестра ему останется только магистерская работа и выпускные экзамены. А потом стипендия закончится. И кем станет бедный гуманитарий? Он может заняться докторской. Может взять ещё пару курсов и стать библиотекарем. Можно применить философию и литературоведение на учительской стезе. Пойти работать в гимназию… Мартин вспомнил одноклассников. Но, чтобы не почувствовать всю безутешность жизни, ты должен встать у доски не раньше, чем пройдёт как минимум десять лет с тех пор, как ты встал со школьной скамьи.

На обратном пути ему казалось, что весь город может уместиться у него на ладони. Тихие белые аллеи, по которым медленно прокладывают борозды одинокие фигуры в тёмных пальто. В это время он обычно бродил по Сен-Жермен, заходил в какое-нибудь кафе с полом в шашечку и зеркалами на стенах. Здесь же в одних и тех же кафе сидели одни и те же люди, обсуждая одни и те же темы, в магазинах продавалась одна и та же еда, вид из окна не менялся, равно как и трещины на потолке, в который ты глядел.

Но кое-что произошло: его напечатали. Обычной бандеролью пришла книга. На ярко-синей обложке антологии выделялось чёрное название «80-е». Внутри два столбца, по пять имён в каждом, одно из которых МАРТИН БЕРГ.

Он прочёл свой текст и пробежал глазами чужие. В любом случае, получился хороший рассказ. Ему за него не стыдно. Напротив, он должен написать продолжение. Кто угодно способен сочинить хороший рассказ. Ковать надо, пока горячо, подумал Мартин, немедленно осудив себя за использование клише. Надо брать себя в руки – чёрт, надо сделать большой и полифоничный дебютный роман, к тому же он уже почти готов.

В конце января пришла посылка, которую он отправил из Парижа в один из последних дней. Там были прошлогодние записные книжки: всевозможные заметки, письма и рукописи; ящик был слишком тяжёлым, чтобы везти его с собой в поезде. В обычной ситуации он бы боялся, что посылка потеряется – примерно как у Хемингуэя, чья жена Хэдли забыла рукопись в такси и она навсегда исчезла, – но сейчас он об этом даже не задумался.

Мартин нашёл черновик «Сонат ночи». Потом написал на коробке «ПАРИЖ» и поставил её в шкаф.

В один февральский день на Каптенсгатан появился Густав с бутылкой вина и пакетом рождественских булочек, которые он обнаружил в морозилке. Они не виделись почти два месяца. Единственной весточкой была открытка, полученная пару недель назад: Алоха! По-прежнему в плену у бабушки, считаюсь выздоравливающим. Увидимся, вероятно, в февр.!

Он, похоже, набрал вес, хотя во всей этой одежде понять трудно. Под пальто у Густава оказалась вязаная кофта с норвежскими снежинками, а под ней приличный чёрный свитер, без дырок и спущенных петель.

– Рождественский подарок от бабушки, – объяснил Густав. – Она настаивает, чтобы я носил вещи из кашемира. Не в моём стиле, но зато офигенно тепло. Где все? – спросил он, открывая холодильник.

– Ну, Андерс, наверное, на работе.

Густав задумчиво кивнул, как будто Мартин произнёс нечто необычайно глубокомысленное. Потом вытащил сыр и понюхал его.

Мартин включил кофеварку и поинтересовался:

– Как Рождество?

– Сносно. Бабушка слегка доставала. Говорила, что я не должен перенапрягаться, требовала, чтобы я остался. Ну, мне и пришлось. – Густав закрыл холодильник, сел на стул и тут же начал раскачиваться. На пятке одного носка зияла дыра.

Мартин засыпал кофе в фильтр.

– А теперь что собираешься делать?

– Вернусь в школу. Последний рывок. Неплохо довести что-нибудь до конца, я считаю… А ты?

Пока булькала кофеварка, Мартин рассказал о литературоведении в целом и сегодняшнем семинаре в частности. Это был первый семинар в семестре, и Мартин оказался слегка не в форме. Вяло соображал. Они обсуждали Ауэрбаха, он пролистал текст в надежде, что этого хватит. На углублённом курсе меньше студентов, и все они исключительно начитанные крутые типы с академическими родителями и с младших классов привыкли к выражениям вроде «релевантная критика». И как только ты что-нибудь не то ляпнешь, тебе тут же на это укажут.

– Ну да, весёлого мало, – резюмировал Густав.

Они выпили кофе, часы показывали больше четырёх, самое время найти штопор и открыть принесённую бутылку.

– Но вопрос в том, хочу ли я этим заниматься всю оставшуюся жизнь, – произнёс Мартин. – Хочу ли я разбирать и анализировать? А не создавать что-нибудь самостоятельно. Интересно, что будет иметь больший смысл в перспективе.

– Ну да, – проговорил Густав после паузы. – А как Сесилия?

– Хорошо.

– Где она?

Мартин чуть не ответил «не знаю», но это было бы неправдой.

– Сидит дома, пишет работу. Я хотел, чтобы она пришла сюда, там у неё дико холодно, а тут всё-таки печка, но она говорит, что у неё здесь нет рабочего места. Ты же её знаешь. У неё должно быть своё место.

– Изразцовая печь – это большой плюс, – сказал Густав.

– И к тому же она придаёт существованию немного достоевщины, да? Кстати, угадай, что со мной случилось в Марселе?

– Я должен это знать?

– Скажем так: тебе я об этом поведать могу, а вот родителей мне лучше оставить в счастливом неведении.

– Заинтриговал.

Мартин поднял свитер, закатал рукав футболки и показал якорь:

– Voilà.

– Боже правый, – произнёс Густав. – Счастье, что тебя не похитили марокканские моряки и ты не оказался в Иностранном легионе, как Рембо.

– Рембо торговал оружием в Эфиопии. Но, конечно, на этой кухне с деревянными панелями я сижу по чистой случайности, а ведь мог бы влачить жалкое существование в Алжире и стать проституирующим морфинистом.

– И что бы на это сказала Сесилия?

– Tant pis [143].

– Книга в любом случае должна получиться хорошей.

Они рассмеялись. Густав налил Мартину вина.

– Итак, – произнёс Мартин, – мы снова дома.

– О, Париж останется с нами навсегда.

II

ЖУРНАЛИСТ: Были ли у вас решающие моменты в профессиональном плане?

* * *

Они шли через Слоттскуген, под ногами слякоть, сверху капало, мокрый снег залетал под воротник. Голый чёрный асфальт, бурлящие ливневые стоки, зато темнеет теперь позже.

Сесилия зашнуровала шиповки и отправилась на пробежку, первую за несколько месяцев. Вернулась разрумянившаяся, с блеском в глазах, сказала, что снова чувствует себя человеком, выпила два станка молока и скрылась в ванной. Но чем ближе к защите, тем чаще она чувствовала слабость, она жаловалась, что её подташнивает, что она потеряла аппетит, и спрашивала, могут ли головокружение и усталость быть симптомами опухоли мозга. Мартин поспорил на сто крон, что после успешной защиты от этой опухоли не останется и следа.

Во всяком случае, она немного поправилась, и ночи напролёт спала в его объятиях. Он бы отдал – о’кей, не всё что угодно, но – многое за то, чтобы так же безмятежно спать девять часов подряд, но в четыре утра он просыпался от какого-то тревожного сна, которого не помнил, смотрел в потолок и слушал её глубокое дыхание.

Чтобы не беспокоить Сесилию, Мартин ретировался в коммуну на Каптенсгатан. Днём Андерс, разумеется, работал, но, будучи доброй душой, он выделил диван в гостиной приятелю, которого выгнала девушка. Свободные личности хороши, но не когда стоят в трусах перед зеркалом в ванной и давят прыщи, а тебе хочется в туалет. И не когда съедают собственноручно взбитый тобой голландский соус («я думал, ты собирался его выбрасывать»). И не когда просто из любви к жизни устраивается ужин с вином, после которого остаётся гора посуды, а девица с выкрашенными хной волосами начинает спорить с тобой о несуществующей феминистской перспективе у Гёте. А тебе хочется сказать ей «закрой рот и иди домой», но ты не можешь, потому что новый жилец, по всей вероятности, хочет с ней переспать, иначе он не сидел бы с этой блуждающей ухмылкой и не подливал ей вино. И они действительно потом активно совокупляются на диване в гостиной, которая отделена от твоей комнаты тонкой стенкой. Мартину даже пришлось накрыть голову подушкой.

На письменном столе лежала рукопись «Сонат ночи», пачка толщиной пять сантиметров (он замерил). Но для того, чтобы писать, всегда было «завтра». Зачем себя мучить, если нет вдохновения. Если нет настроя. Есть хоть один пример, когда хорошая литература родилась под флагеллантскими пытками? Он молод. О господи, да у него масса времени. Сначала он должен закончить с литературоведением. Найти отдельную квартиру. Доварить этот бульон. Он выудил из кастрюли лук с помощью шумовки – о существовании которой ещё два месяца назад даже не подозревал. На кухонном столе лежала поваренная книга Джулии Чайлд и «В поисках утраченного времени». Семинар в четверг, он прочёл пока четыре романа. Но у него ещё уйма часов для Пруста. И все они простирались перед ним. Сегодняшние, завтрашние, и так до выходных. Что ему со всеми ними делать?

Он прикрыл кастрюлю крышкой, оставив небольшую щель для выхода пара.

Густав вернулся в Валанд к своей больной мозоли – «живописи-теории и живописи-практике», тезисы, судя по всему, принадлежали тому самому Шандору Лукасу с усами Заппы.

Густав ходил туда-сюда по мастерской и рьяно жестикулировал. Говорил, что год за годом пишет одни и те же сюжеты. Преимущественно портреты. В частности, Сесилию. Либо Сесилию, либо «постмодернистские натюрморты» (снова Шандор). Самым смелым прорывом стали несколько парижских видов. Он писал дома. Он писал крыши домов и небо Парижа.

– Кто-нибудь может одолжить мне берет? А тельняшку? И где мой багет? Где брошенная любовница Пикассо?

Густав размахивал сигаретой, пепел разлетался в стороны. Кроме того, он использует, по сути, только одну технику: масло, холст. Где акварель, тушь, старый добрый уголь, офорт, гуашь, пастель? Не говоря о коллаже? Скульптура? Или, в конце концов, инсталляция или перформанс? Разумеется, масло это его! Масло ему удаётся. И развивать то, что у тебя хорошо получается, идея сама по себе неплохая. Он хотел написать Сесилию в духе Рембрандта – белый воротник и чёрный сюртук, чтобы изображение получилось объёмным, как в 3D. Но потом задумался, действительно ли это его собственная идея, или он подсмотрел это у Нёрдрума, его автопортрет, разумеется, мастерски написан, но… Густав затягивался и качал головой… Слишком ностальгический взгляд в прошлое. Стилизация. И вообще, разве теперь важно, твоя это идея или нет, ведь Нёрдрум всё равно успел первым?

Он тут попытался обойти проблему восприятия образа, просто исключив из сюжетов людей – Густав выгружал на диван листы из папки, а Мартин тем временем пытался открыть бутылку вина с помощью гвоздя и молотка, потому что штопор кто-то заныкал. Это были эскизы интерьера мастерской.

– Я рисовал свою проклятую мастерскую. А это то же самое, что рисовать собственный пуп. Всё сворачивается. Картины прячутся сами от себя. И, если я не говорил, сейчас восьмидесятые, и восьмидесятые этого, а не прошлого века. Кто-нибудь, пожалуйста, телепортируйте меня в прошлые восьмидесятые. Позвольте мне изображать читающих женщин в светлых комнатах правильного столетия!

– Либо мы остаёмся без вина, либо мы пьём вино с раскрошенной пробкой. Чисто гипотетически, что бы ты предпочёл? – спросил Мартин.

– Однозначно второй вариант.

Мартин вдавил пробку внутрь бутылки и разлил вино в обычные стаканы. После чего собрал эскизы, с которыми так бесцеремонно обращался Густав, и сказал:

– А по-моему, неплохо.

– Само собой, неплохо. – Густав вытащил изо рта кусочек пробки.

– О, мсье le génie защищает свои труды.

– Я хочу сказать, что они совершенно нормальные.

– А я хочу сказать, что они хороши. А свою фальшивую скромность оставь для Сиссель и прочих слабоодарённых товарищей.

– Сиссель очень толковая…

– Это напоминает ту картину на лестнице Художественного музея, на которую ты всегда пялишься. Там где два скульптора и голая девица.

– Эдуард Дантан, – кивнул Густав, – «Литье с натуры», 1887-й.

– То есть Дантану в этом году сто лет.

– Вот и я о том же. Где мне взять машину времени и немного абсента.

– Попроси Сесилию, может, она снова тебе попозирует? Ей нужно отвлечься. Она говорит только о Франце Фаноне и о том, что у неё язва или, как вариант, какое-то неизученное заболевание кишечника. Слушай, вино с пробкой на вкус так себе.

Несколько недель Густав волновался, что его французские работы потеряются при пересылке. А когда они пришли, неоткрытый ящик так и стоял в прихожей.

– Давай посмотрим? – предложил Мартин.

– Да не, в другой раз.

– Я не понимаю, почему ты так нервничаешь из-за выставки. У тебя же масса работ.

Густав махнул рукой, мол «не факт».

По мере приближения весенней выставки, Густав всё больше времени проводил дома. Денег на кафе у него не было. Он не выносил «толпу», то есть Андерса и нового жильца на Каптенсгатан. И не выносил «депрессивные вибрации» однокурсников. У Мартина по-прежнему был запасной ключ от квартиры на Шёмансгатан, и иногда он приходил туда, когда Густава не было дома. Полы скрипели. На кухне высились горы немытой посуды и пустых бутылок. Рисунки были всюду, висели на стенах, лежали стопками рядом с рулонами холстов, пустыми тюбиками и растрескавшимися палитрами. Мольберт стоял пустой. Интересно, окна мылись хоть раз с тех пор, как… Мартин подсчитал, сколько лет здесь живёт Густав – цифра получилась шокирующей. Выбросил в мусорное ведро засохший комнатный цветок вместе с горшком. В ванной не обнаружилось ни одного полотенца, все они валялись на полу в куче грязного белья. Он заметил несколько разбежавшихся в стороны мокриц. Пепельницы, пепельницы, пепельницы. В нижнем ящике на кухне Мартин нашёл мешки для мусора.

– Оставь как есть, – первое, что сказал Густав, появившись на пороге. В пакетах из алкогольного магазина что-то звякнуло.

– У тебя есть пылесос?

– Нет, пылесос мне нафиг не нужен.

Мартин выпрямился и отправил в ведро содержимое мусорного совка. Во всяком случае, стало почище.

– Я сложил всю почту на столе. Жёлтые конверты имеет смысл открывать. А ещё кто-то из Франции прислал тебе кучу открыток с католическими сюжетами.

– Это, видимо, тот, кого опять тревожит бессмертие моей души. Ты что-то готовишь? О боже.

– Просто спагетти с томатным соусом.

После ужина они смотрели передачу, в которой, прикуривая сигарету от сигареты, Кристина Лунг [144] и Йорн Доннер [145] беседовали с Сивертом Охольмом [146].

– В среду придёт Сесилия, – сообщил Густав, тоже прикуривая.

– Что?

– Для картины. Помнишь – картины Дантана?

– А, отлично.

Апрельское небо темнело. Густав убрал посуду. Мартин нашёл старую пластинку с фортепианными сонатами Шопена.

– Что мы будем делать летом? – спросил он.

– Понятия не имею, – Густав наполнил свой стакан и посмотрел в сторону, – что-нибудь придумается.

Мартину захотелось крикнуть: «Как ты можешь так говорить?» У тебя, может, что-нибудь и придумается, потому что кто-нибудь обязательно купит у тебя картину, пригласит на ужин, или ты неожиданно найдёшь в кармане пачку смятых сотен. Но что делать другим?

Он вышел выбросить мусор и так громко хлопнул крышкой мусоропровода, что по подъезду прокатилось эхо.

Что делать другим, не вундеркиндам? Кто возьмёт на работу гуманитария с одним опубликованным рассказом? И какая это может быть работа? Что он может со своим высоким университетским баллом – встать у станка в типографии? Пойти докером в порт? Как думаешь? Может, на завод «Вольво»? К конвейеру? Герой-пролетарий из него не получится. Увы. Он не носит кепочку в заднем кармане. Он вообще не создан для того, чтобы вкалывать, а потом приходить домой и читать Достоевского. Опять на почту? Вот он вернётся туда и однажды отпразднует пятнадцатилетие профессиональной деятельности, получится типа кротовой норы, просто «Звёздный путь», раз, и ты в 2002-м (он рассмеялся от нереальности даты), и вот он стоит в этом 2002-м и потешается над каким-нибудь устроившимся на лето практикантом, когда тот клянётся, что никогда не превратится в Мартина Берга, который когда-то опубликовал хороший рассказ, а потом устроился на почту.

* * *

Кафедра литературоведения теперь размещалась в новом здании у Нэкрусдаммен и называлась Гуманистен. Мартин ходил на все лекции и семинары. Сидел там в чёрном свитере и слышал, как его собственный голос произносит: «Когда я жил в Париже…» Диплом ему больше всего хотелось писать по Уильяму Уоллесу. Руководитель, уставший доцент, несколько лет назад защитивший диссертацию по «Песни о Роланде», почесал бороду и приподнял бровь:

– Уоллес, говорите? Вот как… А в каком ракурсе вы намерены рассматривать тему? У вас уже сформулированы какие-либо тезисы?

Он пошёл и напился. На такое не жаль потратить уйму времени. Он взял пару бокалов пива. Четыре, пять. Ладно, семь или восемь. С Густавом и его приятелями. С Пером и его приятелями. С Фредриком с философского и его приятелями. А Сесилия не хочет присоединиться? Нет, Сесилия переписывает на чистовик один из дипломов, защита через две недели, она уверена, что провалит, к тому же она очень устала. Она слопала огромную порцию буйабеса. Она ещё раз пройдётся по списку источников и пораньше ляжет спать, сказала она, благовоспитанно подавив отрыжку.

Список использованной литературы у неё был в два раза больше, чем в его работе по Витгенштейну, или о чём там он писал. Кроме того, она всё читала в оригинале. Это предполагается при защите докторской, но к магистерской или кандидатской таких требований нет. Она словно записалась на соревнования по прыжкам в высоту для средних классов и прыгнула на два метра, в то время как планка стояла на метр десять. Причин усердствовать не было. Считалось, что любой, кто сдаст экзамен и выберет тему, способен защититься. Фредрик (который перешёл с трубки на сигариллы) в настоящее время обсуждал тему с руководителем и завкафедрой. Приятель Фредрика, утверждавший, что общался с Мартином на какой-то вечеринке в Лонгедраге сто лет назад, писал магистерскую по социологии и утверждал, что пока не готов становиться рабом зарплаты и вертеться как белка в колесе, и именно поэтому поддался искушению написать научную работу и ещё немного задержаться в крепких университетских объятиях.

Мартин курил, переводя взгляд то на одного, то на другого. В своей семье он был первым, кто получил академическое образование. Отец кивнул, что-то пробормотал и спросил, не хочет ли Мартин сыграть партию в шахматы, но Мартин отказался – в шахматы он играл из рук вон плохо. Мама сидела с сигаретой и «Анной Карениной» или какой-то другой книгой. А вообще как часто человек может перечитывать «Анну Каренину»? Сесилия тоже помочь не могла. Она смотрела на него взглядом провидца, который появлялся у неё всякий раз, когда она всерьёз чем-то увлекалась. Она перемещалась по дому в кимоно и разговаривала сама с собой, она писала работу, которая, разумеется, станет великой и…

– Сесилия? – переспросил приятель Фредрика. – Сесилия Викнер? Ты с ней встречаешься?

– Да…

– Это многое объясняет.

– Что ты имеешь в виду?

– Мой друг пытался за ней ухаживать, полгода, безуспешно, – пожал плечами приятель Фредрика.

– Это обнадёживает.

– Я учился с ней два семестра. Если преподы кого-нибудь из нас и помнят, так это её. Такие как она становятся профессорами до тридцати пяти. Это правда, что она говорит на шести языках?

– На пяти. На французском недостаточно бегло.

Когда Мартин вернулся, Сесилия крепко спала. Он не настолько пьян, чтобы не приготовить тесто. Это же просто как дважды два. На закваске. Тёплая вода. Чёрт, слишком горячо. Всё сначала. Стоять у плиты и глаз не спускать. Давай, соберись, Мартин Берг! Смирно! Должно быть тридцать семь градусов. Он попробовал мизинцем. Отлично. Соль. Масло. Мука. Мерный стакан. Перемешиваем, перемешиваем, перемешиваем, деревянной лопаткой. Сверху вафельное полотенце. Если мы всё правильно рассчитали, тесто увеличится в объёме ровно в два раза как раз к тому моменту, когда ты проснёшься в страшном похмелье и не будешь хотеть ничего, кроме как опять забыться сном.

В апреле Сесилия сдала обе работы. Насчёт немецкого она была более или менее спокойна, но переживала из-за магистерской по истории идей. Поначалу она не хотела показывать её Мартину. Но потом всё же дала и, пока он читал, ходила по квартире взад-вперёд.

Текст был глубоким и тонким, это понял бы любой. Тщательно проработанная тема. Ясно и чисто изложенная, при всей её сложности и обилии подробностей. Элегантные формулировки и собственная трактовка источников.

Он сказал, что над интерпретацией данных можно ещё поработать, потому что некоторые моменты обрисованы нечётко. И есть что улучшить в плане языка, добавил он, возвращая пачку листов.

* * *

Вскоре после этого Мартин проснулся, потому что Сесилия вскочила с кровати и помчалась в туалет: её вырвало. Какое-то время Мартин стоял, ориентируясь во времени и пространстве. Накануне Густав продал картину какой-то «деловой даме-финансистке», после чего пошёл и купил пару бутылок «Моэт э Шандо» просто потому, что мог себе это позволить. Они оприходовали эти бутылки в Валанде, а потом оказались в клубе на Русенлундсканален, название которого уводило к суровым временам викингов, что-то типа «Драупнир [147]», и пили там немецкое пиво. Какая-то группа играла синти-поп, Мартин его не любил: ему казалось, что ожившие станки сочиняют монотонную фабричную музыку, в которой, впрочем, звучала особенная пронзительная и заряжающая энергией злость, – и они танцевали в облаках, извергаемых дым-машиной, а дальше он уже плохо помнил. Густав куда-то исчез. Когда он оттуда ушёл? В три? В четыре? Сосиска с пюре и тёртым огурцом на площади. А потом он поковылял домой к Сесилии.

И вот она сидит в туалете на корточках, а он мучительно и медленно соображает. Пищевое отравление? Какое-то желудочное заболевание? Он пытался вспомнить, были ли у неё в последнее время какие-либо симптомы, непохожие на обычное похмелье.

– Сисси? Ты как?

Она смыла воду в унитазе, что-то ответила, но он не расслышал.

– В общем, мне довольно хреново, – сказала она, когда вернулась и рухнула на край кровати.

– Наверное, что-то с животом? – Он немного отодвинулся.

– Наверное, – с сомнением кивнула она.

– Мне тоже не очень.

– Но тебе заслуженно, – слабо улыбнулась она. – Я думаю, мне нужно записаться на приём…

– На какой приём?

– К врачу.

Это был не первый случай проблем с желудком, и в конце концов она позвонила в поликлинику.

– Конечно, сходи.

– А если я их заражу?

– Нет, у них иммунитет. Вокруг них постоянно бактерии и прочее дерьмо.

Получилось, что последние часы юности Мартин провёл, поедая чипсы и посматривая старый телесериал: с голым Свеном Волльтером и Томасом Хелльбергом [148], щеголявшим в свитере фасона, который одноклассники Мартина в семидесятых считали крутым.

Сесилия вернулась домой к концу серии, села рядом на кровать, подождала, пока закончится финальная стрельба, а когда пошли титры, выключила телевизор и сказала:

– Слушай, я беременна.

III

МАРТИН БЕРГ: Конечно… рано или поздно жизнь неизбежно вмешается в литературу.

* * *

Плод, как сказали в женской консультации, к этому времени уже величиной с ладонь и весит примерно двести граммов. Сесилия, нахмурив лоб, рассматривала свой живот в зеркале. Он слегка округлился. Если бы Мартину не сказали, он бы ничего не заметил.

Он знал, что после лета в Антибе она прекратила пить противозачаточные таблетки. И не возобновила их приём, потому что предполагалось, что он задержится в Париже ещё на несколько месяцев. Хотя Сесилия и побаивалась манипуляций с гормонами, но, с другой стороны, она ненавидела месячные, которые начались у неё только в семнадцать лет и были нерегулярными, а когда она начала принимать таблетки, они стали приходить редко, поэтому она и выбрала противозачаточные, а не спираль. На отсутствие месячных она не отреагировала и даже не помнила, когда они были в последний раз. Кажется, в начале января.

Раньше Сесилия никогда не говорила о собственном теле, теперь же она сидела на краю дивана с этой обрушившейся на неё новостью и пыталась объяснить, что ничего не заметила, потому что у неё никогда не было даже мысли, что она может забеременеть. Мартин был поражён той тайной жизнью, которая протекала без него. Со всей ясностью вспомнил череду эпизодов, когда решал не возиться с презервативом, думая, что вместо этого можно просто «быть осторожным». И смутное представление, что Сесилия каким-то мистическим образом должна сама чувствовать, может она забеременеть или нет. Сонная, тёплая, прекрасная Сесилия бормотала что-то вроде «помнишь, что я не пью таблетки?», и он отвечал «конечно», когда уже был внутри, когда на ясность мысли уже рассчитывать нельзя.

Беременность со всей определённостью преодолела срок, когда ещё можно было сделать аборт. То есть необходимости принимать решение уже не было.

* * *

– Вот как… поздравляем, – сказал Аббе, положив под губу жевательный табак.

– Замечательно, – сказала мама и сняла передник. А потом она, обычно избегающая любых прикосновений, накрыла своей ладонью руку Сесилии. Её тошнит? Она устаёт? А как прошла защита? Она показала фотографии новорождённого Мартина.

– Никогда не подумала бы, что он был таким толстым, – раздался из комнаты голос Сесилии.

Мартин сидел в беседке. Отец ушёл купить вечернюю газету и пирожные в кондитерской на Мариаплан. Весь двор был покрыт цветами, Мартин почти наверняка знал, что они называются крокусы. Мама недавно посадила несколько новых кустов. Земля вокруг них была чёрной и влажной. В деревьях щебетали птицы. На столе лежал наполовину решённый кроссворд. Он поставил себя в шеренгу отцов. Его отец объездил весь мир и теперь дни напролёт пьёт кофе и разгадывает кроссворды. Дед пил и получил по голове железной балкой. А прадед – о нём что-нибудь известно?

Мартин встал и пошёл в дом.

На столе стояли шахматы, партия была не закончена.

– С кем он играет?

– Это шахматы по переписке, – ответила мать. – Он ждёт письма от противника из Буроса.

– Это я, Смерть [149], – произнёс Мартин. – Кстати, а чем занимался дед отца?

– Он тоже был моряком, – Биргитта перелистнула страницу фотоальбома, – дожил до восьмидесяти пяти, ему очень легко давались языки. Скопил приличную сумму денег, но твой дед всё проиграл.

– То есть в ад мы попадаем через поколение.

– Для него это хорошая новость, – сказала Сесилия, положив руку на живот.

Собственных родителей Сесилия известила, только когда они приехали из Стокгольма, чтобы отметить Пасху. На ней было широкое платье, живот был похож на гладкий округлый бугорок, который замечали только посвящённые. За ужином доктор Викнер подробно рассказывал о голубянке, «удивительном крошечном создании», которое, да, занесено в список исчезающих видов, но, чёрт подери, это же его земля, и что ему сделают, если он будет ловить бабочек на лугу за домом, принадлежащим ему по закону? Он сейчас занимается проектом, главной целью которого является подробное описание разновидностей и ареала обитания голубянки.

– А это требует самого пристального внимания учёного, – сказал он, почесав бороду с заметной проседью. В свете стеариновой свечи прямой нос доктора и глаза, в которых стайками мелькали голубянки, перемещали его в русский девятнадцатый век, придавая некоторый то ли царский, то ли распутинский демонизм. Мартин не знал, как ему реагировать на эти энтомологические монологи. Ларс мог в любой момент рассмеяться стаккатообразным «ха-ха-ха», шлёпнуть Мартина по руке и непонятно над чем подшутить.

Когда шоколадный мусс был почти съеден, Сесилия без преамбул сказала:

– У нас будет ребёнок.

Никто не уронил десертную ложку. Ларс до краёв наполнил бокал портвейном и произнёс речь о врачах-акушерах, угостил Мартина сигарой, после чего удалился в сарай к своим бабочкам.

Ингер побежала на чердак, чтобы найти коробку с детскими вещами, которые наверняка сохранились. Петер, на тот момент проучившийся несколько семестров в медицинском, робко расспрашивал сестру о разных симптомах беременности. Вера со скучающим видом продолжала поглощать шоколадный мусс. Эммануил во все глаза наблюдал за происходящим. У него тогда был период, когда он говорил крайне редко и только шёпотом.

Мартин толкнул его в плечо:

– Хочешь мой десерт?

Эммануил кивнул и опустил в мусс свою ложку.

Остаток вечера Ингер рассказывала о собственных беременностях, протекавших как по маслу.

– Я набирала десять килограммов, а потом раз! И они исчезали за месяц! У меня тогда была прекрасная фигура. Я даже периодически работала моделью. Во всяком случае, до рождения Эммануила, но с ним возникли осложнения, процесс затянулся, так что эта история получилась с кровью, по́том и слезами – меня пришлось зашивать. И представляете, после этого мне так и не удалось похудеть. Я следила за собой, сидела на диете, но ничего не помогло.

Она говорила о сцеживании, тазовых болях, коликах и диарее, а когда Сесилия сказала, что устала и хочет спать, Ингер приступила к сравнительному анализу плюсов и минусов грудного и искусственного вскармливания.

В кровати Сесилия оказалась ближе к полуночи. Пружинный матрас скрипел. Она вытянулась и, положив руки на живот, сказала:

– Что, если я никогда больше не смогу бегать?

* * *

Сообщать Густаву не спешили оба.

– Скажи ты. Это твой друг, – сказала Сесилия.

– Он и твой друг.

– Изначально он твой друг. А я твоя девушка. В иерархии близких ты выше.

– Ребёнок родится у тебя.

– Ребёнок, чёрт возьми, родится у нас обоих.

– Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы он сам что-нибудь заметил.

– Не увиливай.

Они договорились сделать это вместе за ужином в «Юллене Праг».

Сначала разобрались с тревогами Густава по поводу дипломной выставки, потом он спросил, как обстоят дела у них, на что Мартин ответил «хорошо» и начал рассказывать о своей учёбе, а Сесилия сказала:

– Дело в том, что у нас будет ребёнок.

Рука Густава, поднявшая бокал с пивом, остановилась, не донеся его до рта:

– Что?

Сесилия шевельнула бровью, с выражением ну-помоги-же посмотрела на Мартина, тот открыл рот, но не смог произнести ни звука.

– Я беременна, – сказала она.

Густав поставил бокал, взял нож и вилку и снова положил их на место. Потом покачал головой и произнёс:

– Ой. Или что надо сказать. Поздравляю.

– Спасибо.

– Но, ой. А как так получилось?

– Ну, в общем, – начала Сесилия нарочито назидательным тоном, – когда мужчина и женщина… или в нашем случае успешный in spe писатель и рассеянный историк идей встречаются и начинают хорошо понимать друг друга, то иногда они…

Густав швырнул в неё скомканную салфетку:

– А разве тебе можно пиво?

– Это лёгкое.

– Вот чёрт.

– Это наказание за плотские утехи.

– Это случится в октябре, – сказал Мартин, посчитав, что обязан тоже поучаствовать в разговоре.

Густав наклонился, чтобы получше разглядеть живот Сесилии.

– Ничего не видно, – сказал он.

– Мы подумали, что ты можешь стать крёстным отцом, – сказал Мартин. – Если хочешь.

– Если хочу? Разумеется, я хочу.

У Мартина был с собой фотоаппарат, и он сделал снимок. На фотографии, которую проявили через несколько недель, лицо Густава получилось бледным и переэкспонированным на фоне мрачного интерьера. Он широко и удивлённо улыбался – улыбкой, от которой у всех становится тепло на сердце. Очки немного сползли с переносицы, и, если присмотреться, можно заметить, что одна дужка перемотана изолентой. На мочке красное пятно от неудачной попытки проколоть ухо, предпринятой в прошлые выходные. На столе тарелка с недоеденным шницелем и пустой пивной бокал.

* * *

Знакомый их знакомого (студента Валанда Уффе) решил переехать в Норсесунд [150], а Мартину и Сесилии выпал шанс перезаключить договор на его квартиру на Юргордсгатан. К будущим родителям люди всегда проявляют особую благожелательность, хотя, возможно, у Уффе просто не было денег, чтобы снять эту квартиру самому.

Жилище располагалось на третьем этаже, и до недавнего времени, судя по прикреплённому на двери скотчем листу бумаги, представляло собой коммуну «Ноготки», где обитали носители пяти фамилий, одной из которых была Моне, рядом с ней бодро призывали «Остановить империализм!!!» и прозаически просили «Пожалуйста, никакой рекламы» – всё это было написано каллиграфическим почерком. Когда приятель Уффе решил осуществить мечту и перенести коммуну в сельскую идиллию, семенная коробочка «Ноготков» треснула, и жильцы разлетелись кто куда, не потрудившись перед отъездом как следует прибраться. Между прихожей и гостиной висели драные нитяные шторы из бусин. На стене в одной из комнат кто-то намалевал солнечный круг с длинными волнистыми лучами. На чердаке прямо на полу лежал засаленный матрас. На двери холодильника был приклеен портрет Мао.

– Придётся поработать, – сказала Сесилия. Она изучала взглядом стены и потолок, щупала отвисшие обои. – Покрасить и всё такое. Это тоже наверняка можно будет убрать, – она поддела носком напольное покрытие на кухне.

– У нас будет по отдельному кабинету, – решил Мартин. Он представил письменный стол и свет, бьющий в окна с мелкой расстекловкой, и горы, горы книг…

Сесилия рассматривала пустые комнаты, дохлых мух на подоконниках, грязный ламинат, а когда заметила забытый кем-то цветочный горшок с останками, видимо травки, расхохоталась. И, продолжая смеяться, поцеловала Мартина, взяв его лицо в ладони.

Сесилия, слава богу, знала, как делают ремонт, потому что Мартин об этом не знал ничего.

В детстве Сесилию привлекала к своим «проектам» мать – сначала в Аддис-Абебе, потом в их загородном доме, – поэтому Сесилия отлично ориентировалась в мире шпателей и скребков, красок и кисточек, в том мире, которого Мартин избегал с достойным гордости старанием». «Я понятия не имею, как чинят протекающий кран», – говорил он и разводил руками. Как обращаться с зубилом, я не знаю. Даже не спрашивайте, есть ли у меня ватерпас. Он категорически отказывался забивать гвозди, хотя легко бы с этим справился. Дело было в принципах. Свои принципы он отстаивал неоднократно, преимущественно в ближних боях с бывшей подругой Бриттой (манера, в которой Бритта орудовала дрелью, казалась Мартину одновременно неестественной и неприличной).

– То есть как это? – с предельным разочарованием говорила Бритта. – Как это ты не знаешь, как привинтить полку?

– А почему я должен это знать?

– Но мужчина должен это знать.

– То есть ты считаешь, что умение пользоваться инструментами прилагается к Y-хромосоме автоматически? Ты это имеешь в виду?

– И ты что, ни разу ничего не сверлил? Когда был маленький?

– Когда я был маленький, я читал книги.

– Но разве твой отец никогда не…

– Почему бы тебе самой не привинтить эту полку? «Женщины могут», и так далее.

– Но я же сказала, что я не знаю, как это делать.

– И я не знаю, – пожимал плечами он.

Возможно, она начала бы его презирать, не защищай он своё право ничего не знать о дрелях с таким мрачным напором. Пытаться извиняться или что-то сделать и не преуспеть – просверлить кривое отверстие, согнуть гвоздь, промахнуться молотком – было бы крайне унизительно.

– Сделай сама, – говорил он Бритте, зажигая сигарету, хотя она просила его не курить в квартире. – Или ищи себе другого парня.

Поначалу Мартин воспринимал все прикладные навыки Сесилии с исключительным одобрением. Ему нравилось, что у неё имеется этот устрашающе огромный ящик для инструментов, сделанный из голубоватой и слегка потёртой листовой стали, где хранились всевозможные шуруповёрты и гвозди, разводные ключи и прочие предметы с неизвестными ему названиями. Ему нравились красные плоские карандаши с толстым стержнем, которые она точила туристическим ножом. Нравилась уверенность, с которой она разматывала рулетку. Нравилось, что они – Современная Пара и не похожи на его родителей с их безнадёжными гендерным стереотипами и соответствующим разделением обязанностей и компетенций. Нет, они с Сесилией избавились от всех отягощений нуклеарной семьи. Они отказались от установок, которые бездумно принимались на веру предыдущими поколениями. Они видят жизнь в свете постмодернизма и понимают, что «мужское» и «женское» (тут Мартин представлял, как он жестом показывает «кавычки») – это искусственные категории, а не закон природы. Они, Мартин и Сесилия, представляют поколение, которое свободно от предрассудков и научилось воспринимать собственное тело не как судьбу, а скорее как политическую и историческую арену. Так будем же глубоко признательны Сесилии Викнер за то, что она так ловко управляется с валиком! И выглядит при этом очень сексуально в рабочем комбинезоне и рубашке, заляпанной краской.

А он хорошо разбирается в другом. К примеру, в философских течениях двадцатого века. Сартр тоже потолки не красил. И Хайдеггер не брал в руки молоток. Возможно, Витгенштейну приходилось колоть дрова, когда он жил в этой своей норвежской сторожке, но он вообще был очень странным. Так что Мартин спокойно слушал Сесилию, которая объясняла, как снять обои с медальонами, как потом зашпаклевать стену и покрасить её, выбрав спокойный оттенок белого. И нестрашно, что Сесилия работала в три раза быстрее и её движения были верными и точными, а он действовал неловко и наобум.

Первые дни ремонта протекали в гармонии. Настежь открытые окна, эхо включённого радио в пустых комнатах, Мартин сходил за пиццей на обед, и они ели её прямо из коробки. Но работать приходилось много, время поджимало, Андерс уже пообещал комнату новому жильцу. И Мартину начало казаться, что Сесилия говорит, что он сделал что-то не так, чаще, чем надо, а когда он действительно делает что-то неправильно, она не проявляет понимания и выбирает неверный тон.

В общем, они впервые по-настоящему поссорились, если это можно назвать ссорой.

Всё детство Мартин ссорился с сестрой. Они освоили все конфликтные формы. Яростные рукопашные. Тонкий холодный игнор. Вербальные издевательства, как вариант китайской пытки водой. Политические интриги с привлечением родителей. Прямые и тайные кражи имущества. Метания различных предметов друг в друга. Выкрикивание изощрённых ругательств и обязательное хлопанье дверьми. Потом он, как и все, ссорился с подругами. (Бритта, скажем, ценила хорошую ссору выше, чем мирную жизнь.) Но Сесилия всегда вела себя так разумно, так спокойно и рационально, никогда не повышала голос, с ней всё и всегда можно было обсудить. Обстоятельно и включив логику.

Началось всё с какой-то банальной мелочи. Кисть не положили в скипидар или неплотно закрыли банку с краской, и в этом упущении оказался виноват Мартин. И когда по завершении долгого дня утомительных малярных работ в воздухе заискрило горькое раздражение, Мартин, видимо, не смог сдержаться. Видимо, он сказал, прости-меня-за-что-я-не-такой-ловкий-и-быстрый-как-некоторые-из-присутствующих. Видимо, он сказал, чёрт-возьми-может-тебе-стоит-немного-отдохнуть. А она, видимо, ответила, ничего-такого-я-не-имела-в-виду, а он сказал, нет-ты-именно-это-имела-в-виду-не-отпирайся, а она сказала, господи-как-же-мне-всё-это-надоело.

Примерно так это и произошло, и Сесилия стояла посреди комнаты со скребком для обоев в руке и странным выражением лица, подозрительным и испуганным. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, а глаза стали как будто прозрачными. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но раздалось только прерывистое дыхание. И, покачав головой, она осторожно положила на пол скребок и почти бесшумными шагами вышла из комнаты.

– Ты не можешь вот так сейчас уйти! – завопил Мартин. – Ты не можешь уйти, пока мы всё не выяснили! Сисси… Черт возьми, Сисси!

Какое-то время он стоял, не шевелясь и прислушиваясь. Ни звука.

– Вот чёрт, – пробормотал он, после чего очистил кисти, вымыл лицо и руки и пошёл её искать. Дверь на чердак оказалась закрытой, он поднялся по лестнице и увидел, что она лежит, свернувшись, на матрасе.

– Послушай, Сисси, – произнёс он. Ответа не последовало. Она крепко спала. Он прикоснулся к её лицу и понял, что она плакала. Мартин сидел у матраса на корточках, не зная, что ему делать.

IV

ЖУРНАЛИСТ: Как вы относитесь к успеху?

МАРТИН БЕРГ: К успеху? О боже. [Надувает щёки, вздыхает, почёсывает голову.] Успех – это неизбежное зло, если вы намерены писать. [Смеётся.] Можно ли долго притворяться, что тебе всё равно? Не знаю. Есть люди, которые считают, что сочинительство само по себе уже награда, и неважно, есть ли у тебя читатели. Но если ты всё время сталкиваешься с препятствиями, отказами и прочим… если успех так и не приходит…

ЖУРНАЛИСТ:…то?..

* * *

На последней студенческой выставке Валанда они нашли Густава в углу зала, он пил вино из пластикового стаканчика.

– Я тут прячусь от матери. Она ходит и восхищается всем подряд.

Марлен фон Беккер действительно стояла у одной из работ сына, задрав голову и скрестив руки, на сгибе локтя болталась сумочка. С картины смотрела Сесилия, сидящая в кресле рядом с самодельными книжными полками. Скрещённые ноги на банкетке, в руке ручка. На лице полная сосредоточенность. На полу блокнот для записей и несколько оторванных страниц.

Обычный для Густава сюжет, точный моментальный снимок увеличенного масштаба. Кстати, это была последняя картина, написанная в старой квартире Сесилии, она её уже сдала, а книги переехали на Юргордсгатан и вместе с книгами Мартина стояли в настоящем книжном шкафу, который они купили в «Икее» и на удивление легко собрали.

– Мартин! – Рука у Марлен была влажной и холодной. – А вы, надо полагать, Сесилия. – Молниеносный взгляд на живот, слегка выпирающий под рубашкой, быстрый подсчёт:

– Поздравляю! Какой месяц?

– Четвёртый, – ответила Сесилия, улыбнувшись так, как она улыбалась всем родителям, кроме собственных.

– Как замечательно. Я знаю, что Густав пишет очень точно, но вас он действительно уловил. Я не знаток искусства, но… на мой взгляд… разумеется, меня он не слушает, но я считаю: ему нет равных.

Марлен сообразила, что её сильно занесло и, опомнившись, улыбнулась. На ней было шёлковое платье с накладными плечами, подпоясанное на тонкой талии. Старела она с той же осторожностью, с которой совершала любые действия, но её лицо соотносилось с молодостью так же, как высушенная роза со свежесрезанной. Мартин задумался: чем она занимается сейчас, когда дети выросли? Он знал, что Густав иногда ходит с ней в театры и на концерты, возвращается всегда нарядным, но измученным и идёт прямиком к бару или холодильнику, где хранится алкоголь.

– Мне сказали, что у него купили всё, – сообщила Марлен, перейдя на деловой шёпот.

Перебрав содержимое сумочки, она вытащила оттуда пачку сигарет. Мартин предложил зажигалку. Сигарета вспыхнула. Марлен откинув голову назад, смотрела на них сквозь дым.

– Проданы все картины до единой. И я слышала, что «Галерея 1» очень заинтересована. Но не говорите ему, что я вам это сказала. Моё бахвальство он ненавидит. Но разве я могу удержаться? Знаете, он начал рисовать, как только научился держать в руках карандаш. И это понятно… – Она сделала большую затяжку, и пепел упал на пол. – …мой отец тоже был очень талантлив, так что Густаву есть в кого. Но папа умер. Сын владельца крупнейшего гётеборгского пароходства утонул. – Она тихо усмехнулась. – Наши корабли десятилетиями пересекали океаны, а он умудрился утонуть утром в полный штиль. Правда, забавно? Нет, знаете, тут слишком много народу. Мне, пожалуй, пора. Бенгт, разумеется, тоже должен был прийти, но ему пришлось уехать в командировку в Китай…

Мартин не помнил, чтобы на студенческой выставке был такой аншлаг. Интересно, кто все эти люди. Студенты вычислялись легко, как и их родители: немолодые добропорядочные семейные пары, дрейфующие по залу с выражением заинтересованной благожелательности на лицах. Потом их с Сесилией категория – друзья и знакомые. А остальные? Взгляд Мартина привлёк высокий мужчина в светлом костюме и галстуке, расположившийся перед работой Виви – огромным гнездом, свитым из стальной проволоки, которое, по её словам, являлось «феминистским комментарием к ремесленной традиции в искусстве». Рядом с типом в костюме стояла строго одетая молодая женщина с блестящим портфелем, она кивала, когда мужчина говорил ей что-то на ухо.

– Наверное, коллекционеры, – предположила Сесилия, заметив, что он за ними наблюдает.

– Здесь?

– Лучше всего покупать то, что пока неизвестно, но может стать великим. Биржевые маклеры поступают так же. Искусство – это как акции: покупаешь дёшево, продаёшь дорого.

Мартин рассматривал серию картин, автором которых, судя по всему, была Сиссель: олени, жеребята и крольчата, яркие цвета – как будто Бруно Лильефорс [151] впал в детство и дурачится. Представить, что уважающий себя финансист приобретёт это как объект инвестиции, было трудно.

– На самом деле ничего странного, – продолжила Сесилия, взяв его под руку. – Как только нечто приобретает ценность, оно становится предметом для спекуляций. Но ценность сама по себе – это то, что мы придумываем сами, так ведь? Каким-то образом, мы приходим к соглашению, что предмет А может стоить столько-то, а предмет Б не может.

Мартин обнял её за талию. Прикосновение к скрытому под рубашкой напряжённому тёплому животу по-прежнему оставалось новым и неожиданно приятным чувством.

Они двигались в тесноте выставочного пространства в поисках работ Шандора, когда их перехватил Уффе. В комнате, где мерцали его телевизоры, зрителей, по наблюдениям Мартина, было меньше всего.

– Ты в положении? – кивнул Уффе Сесилии и вытащил сигарету. – Молодцы. Не видели, куда смылся так называемый вундеркинд? Там его снова ищут. Эта дама из «единицы», – упоминая главную галерею, Уффе с равнодушным видом помахал зажигалкой. – Похоже, они купили твой портрет, Сисси. Так что следи за фигурой, когда родится ребёнок. Да. Если встретите его, передайте, что его тут все разыскивают. – И Уффе быстро скрылся в толпе.

В конце концов Сесилия захотела подышать свежим воздухом. Наверху возле музея они заметили одетую в чёрное фигуру Густава. Он сидел сгорбившись на ступенях и курил. Когда они подошли, поднял голову и кивнул.

– Там тебя ищут, – сказал Мартин, усаживаясь рядом. Сесилия села по другую сторону. Перед ними простиралась Авенин. Наверху лестницы всегда кажется, что весь город лежит у твоих ног.

– В каком году мы поступили? – спросил Густав. – В 82-м?

– Нет, вроде бы в 81-м.

Густав выбросил окурок.

– Точно. Пять лет плюс год в Париже.

Он вздохнул:

– До первого августа я должен выехать из мастерской.

– А где ты будешь работать? – спросила Сесилия. – Снимешь что-нибудь? Я слышала, как Виви говорила что-то о новом месте. Констэпидемин…

– Как-нибудь образуется, – пожал плечами Густав. Потом вздохнул, снял очки и прижал пальцами закрытые веки. – Так или иначе, но всё образуется.

* * *

Сесилия сходила в библиотеку и взяла там всё, что нашлось о беременности. Хмурила лоб, рассматривая фотографии Леннарта Нильссона [152] в книге «Зарождение жизни». Изучала свой живот в зеркале. Записывала толчки и движение плода и докладывала обо всём в женскую консультацию наблюдавшей её акушерке, которую считала слишком эксцентричной, но готова была терпеть все её странности. Следила за тем, чтобы питание было полноценным, отказалась от алкоголя и просила Густава курить в форточку. Ей дали место в группе первородящих, и она исправно посещала все занятия, хотя ничему интересному там не учили.

Летом она решила, что у них будет девочка и они назовут её Ракель. Мартин запротестовал: во-первых, с тем же успехом мог родиться мальчик, во-вторых, людей моложе семидесяти по имени Ракель в природе не существует. Сесилия снисходительно допустила, что Мартин тоже сможет предложить имя, если её гипотеза, вопреки всему, не подтвердится и родится мальчик, но имя потенциальному сыну Мартин тогда так и не придумал.

Однажды июньским утром ему позвонил Пер и сообщил, что он нашёл на бирже труда курс для начинающих предпринимателей.

– Хочу разобраться, сложно это или нет, – говорил Пер. Мартин, прижимая трубку плечом к уху, заправлял кофеварку.

– Ты и я, – продолжал Пер, – небольшие, но продуманные тиражи, прибыль невысокая, но, с другой стороны, расходы на производство тоже маленькие… Насколько я представляю, а я тут уже немного прикинул, всё это вполне реально запустить. Может, мы и не разбогатеем, но работать это будет, а потом, возможно, расширимся, смотря как всё пойдёт.

– О чём ты?

– Об издательстве же! Можно зайти и с другой стороны, посмотреть, чем мы рискуем даже при самом плохом раскладе. Ну да, в этих занятиях на курсах весёлого мало, но это нестрашно, особенно если с самого начала действовать осторожно. Но можно рискнуть. Как бы там ни было, я считаю, попытаться стоит.

– Конечно, – ответил Мартин, хотя по-прежнему до конца не понимал, с чем согласился. Он настрогал сыр сырорезкой и вынул из пакета ломтик белого хлеба фабричной нарезки.

– В общем, мне кажется, что эти бухгалтерские курсы станут хорошим началом, – подытожил Пер. – Ты пойдёшь со мной?

– Конечно, – ответил Мартин с набитым ртом. – А когда они?

Всё завертелось, когда Пер и l’écrivain [153] Мартин, бесцельно слоняясь по Парижу, говорили о будущем. Писательские амбиции Мартина Пер не разделял. Он утверждал, что для чего-то такого у него нет таланта, и ему лучше всего находиться за сценой. Только он пока не представлял, что ему за сценой делать. А Мартин признался, что готов на старте карьеры влачить скудное существование. Это обычно и даже ожидаемо, а значит, ему надо бы поискать какие-то подработки на стороне. И когда они с закушенными сигаретами сидели на парапете набережной, болтая ногами над Сеной, им пришла идея открыть собственное издательство.

– Подумай, сколько есть книг, – сказал Пер, – неизданных книг. Или изданных, но не переведённых на шведский.

– Не будет никаких начальников, – сказал Мартин.

– Мы сами будем начальниками, представляешь, – сказал Пер, глядя вдаль на крыши домов четвёртого аррондисмана. – Почему бы нет? У других же получилось.

Мартин думал, что эта идея пройдёт тот же путь, что и все прочие: яркая вспышка, период напряжённого планирования, в процессе которого пыл гаснет, а идея замораживается и забывается. Таков был жизненный цикл любого проекта, в чём, собственно, и заключался главный шарм. Этот проект Мартин забыл напрочь. И в душный офис, где обучали основам предпринимательства, пришёл вместе с Пером без особого интереса.

Он всегда представлял себя по другую сторону редакторского стола, или где там сейчас сидят… ему казалось, что стол должен быть в любом случае… в общем, он в кресле гостя, напротив редактора, а редактор, пожилой и солидный, или женщина, почему бы нет (в строгом костюме) складывает руки домиком, наклоняется вперёд и говорит: «Да, Мартин Берг, мы считаем, что это хорошая книга… очень хорошая… мы даже гордимся тем, что издаём её».

Мартин никогда не предполагал, что он и будет тем самым редактором, человеком за письменным столом, с визитными карточками и, может быть, даже с секретарём. Он никогда не представлял, что сделает карьеру и станет богатым. Быть владельцем успешного предприятия – именно к этому, как считал отец Мартина, и надо стремиться. Но Мартин пытался классифицировать собственные устремления. Нет, он хочет прийти в офис, где хозяин не он, прийти, может быть, как антипод хозяина, например, в чёрной кожаной куртке. Прийти и положить на стол свежую рукопись, немного поговорить с солидным господином или дамой в строгом костюме и попрощаться, выйти на солнечную улицу, закурить, сощуриться от яркого света и почувствовать, что свобода простирается перед ним, как тундра перед королём гуннов Атиллой. Он не хотел быть тем, кто остался сидеть в офисе до пяти, кто потом наденет пиджак, возьмёт портфель и, насвистывая, отправится домой в точности, как сотни тысяч других людей.

– То есть я не знаю… – сказал он Густаву. Откровенно демонстрировать сомнения не хотелось, потому что Пер уже притащил стопку книг, которые, по его мнению, стоило перевести.

– У тебя должна быть работа, – пожал плечами Густав.

– У меня должна быть работа? А у тебя она есть?

– На выставке у меня купили все до единой картины.

– Мне кажется, издательство не самый надёжный способ справиться с ролью отца семейства, – сказал Мартин.

– Тогда иди работать на «Вольво». Или SKF [154]. Там хорошая зарплата. Как вариант – к отцу в типографию. А что, размножающийся печатный текст, и ты неподалёку. Уже неплохо.

– Ты серьёзно?

– Чёрт, ну конечно, нет.

В общем, вокруг идеи издательства начал расти перламутр, превращая её в жемчужину. Каждый день живот Сесилии становился немного больше, и там, бесспорно, находился ребёнок, и этого ребёнка придётся как-то содержать, а скромного гонорара, полученного за публикацию в антологии, не хватило бы, чтобы прожить самому. Этого было мало, даже если бы он получал такую сумму ежемесячно. (Мартин думал, что на младенца деньги не нужны, что расходы появляются, когда ребёнок подрастает, но однажды зашёл в магазин детских колясок, просто потому что оказался рядом, после чего представления пришлось корректировать.)

Он сможет качать ногой коляску и одновременно читать рукопись. Он сможет говорить по телефону с важными людьми. Читать много непереведённой английской литературы, и французской, пожалуй, тоже, ведь язык в любом случае нужно как-то поддерживать. Решать вопросы с правами на шведское издание. А может, переводить самому? У них будут светлые комнаты с книжными полками до потолка, а на письменном столе чёрный бакелитовый телефон. Они будут принимать на работу людей и давать им различные поручения.

На самом деле Мартин, который всего месяц назад сидел в столовой Гуманистена и с пеной у рта доказывал, что частное предприятие – это моральное извращение, сейчас представлял, как их маленькая компания растёт и развивается, благодаря непогрешимой литературной интуиции, свойственной ему, и непогрешимой деловой интуиции, свойственной Перу. Как они становятся теми, с кем отрасль считается. Он будет принадлежать отрасли.

И после курсов на бирже труда они с Пером отправились в налоговое управление, где поговорили с консультантом о том, как начать дело. Он неожиданно понял, что конспектирует то, что слышит, а потом заполняет анкету, чтобы зарегистрироваться как предприниматель. Он купил чёрный пиджак хорошего качества. Впервые в жизни задумался о галстуке. Он ликовал, когда Пер позвонил и рассказал, что его дедушка, эстонский предприниматель-иммигрант, который, по слухам, владел портом к югу от Хельсинки, сказал, что гордится – «и растроган, да, он сказал именно растроган» смелым начинанием внука и даёт ему сто тысяч.

– Он говорит, что мы сможем вернуть, когда получится, а если не получится, я могу рассматривать это как аванс наследства.

* * *

В октябре у них родилась дочь.

Во время родов Сесилия была сдержанна и решительна. А когда она неловко приняла новорождённую, то сначала посмотрела на неё с недоверием, а потом устало улыбнулась. Малышка кричала из своего свёртка от шока или, кто знает, от обиды, что родилась на свет. Она была такой крошечной и лёгкой, что острое счастье Мартина смешалось с сильным страхом: вдруг он её уронит, вдруг случится что-то не то, вдруг она перестанет дышать? Но ребёнок просто смотрел на него тёмными, почти чёрными глазами, смотрел так пристально, что Мартин засомневался, что все новорождённые, как считалось, близоруки – дочь с любопытством смотрела прямо ему в глаза.

Через пару месяцев Густав сообщил, что переезжает в Стокгольм. Он уверял, что думал об этом целую вечность, хотя Мартин не помнил, чтобы он хоть раз об этом говорил. Так или иначе, квартиру на Шёмансгатан он, по счастью, сохранил, ибо только что переоформил на себя договор аренды, а то ведь Густав запросто мог бы прошляпить преимущества первого съёмщика.

V

МАРТИН БЕРГ: Но, безусловно, успех – бритва обоюдоострая. Да.

ЖУРНАЛИСТ: Что вы под этим подразумеваете?

МАРТИН БЕРГ: Ну, когда ты безвестен, ты отчасти свободен. Успешный живёт по правилу, которое гласит, что предыдущая работа лучше нынешней. К сожалению. И рано или поздно ты попадаешь в ситуацию, когда даже большой успех… [кашляет, прочищает горло] скрывается за…

* * *

Из стокгольмского поезда они вышли последними, потому что пришлось, как обычно, возиться с коляской. Ровно в тот миг, когда Мартин пересчитал по головам своё немногочисленное семейство и проверил принадлежащий ему багаж, знакомый голос заглушил шум и все предупредительные сигналы вокзала:

– Приветствую! Сесилия! Мартин! – стуча каблуками и раскинув руки, как Иисус Христос, к ним приближалась Ингер Викнер.

– О, мама… я же сказала, что нас не надо…

– Эммануил так хотел приехать. Правда, Эммануил?

Вместо какого-нибудь этнического жакета на Ингер Викнер было пальто цвета ультрамарин, а вместо косы – пучок на затылке, Мартин даже не сразу её узнал. Позади неё молча ковылял Эммануил.

– Давайте я что-нибудь возьму, – предложила Ингер и сжала руку Мартина железной хваткой. – Может, я понесу Ракель? – Она радостно зацокала, глядя на ребёнка, которого Сесилия несла на бедре.

– Спасибо, не нужно, – произнёс Мартин.

Ингер продирижировала посадкой в такси. Зажатая в середине Сесилия прикрыла глаза с миной о-дайте-мне-сил, которая подошла бы какому-нибудь католическому мученику.

Эммануил неотрывно смотрел на свою восьмимесячную племянницу. Та отреагировала на изменение обстановки, погрузившись в крепкий сон, которому не мешали ни пристальный взгляд дяди, ни щебечущее внимание бабушки.

Знания Мартина о Стокгольме исчерпывались школьной экскурсией в девятом классе (Старый город, Королевский дворец, обзорная площадка на телебашне) и поездкой автостопом в гости к приятелю (Сёдер [155], замороченное метро, какая-то квартира, где, рассевшись группками, народ курил травку). У него сложилось впечатление, что город красив, чему, впрочем, могли сильно поспособствовать Сёдерберг и Стриндберг. И синие сумеречные фьорды Эжена Янссона в Галерее Тиля [156], куда его затащил Густав. Мартин плохо знал столицу, а его гётеборгский акцент – в сравнении с изящным стокгольмским – ассоциировался со снюсом, портовым районом и отморозками в чёрных кожанках. И если бы не год в Париже, он бы почувствовал себя потерянным. Но что такое Стокгольм в сравнении с Парижем? Pas beaucoup [157].

Во время их недолгой поездки в такси до Остермальма, где обитало семейство Викнер, Ингер показывала и называла самые дорогие улицы метрополии.

– Может, вам съездить на Юргорден [158], – предложила она, – там сейчас очень мило.

– Не уверена, что мы успеем, – перебила её Сесилия.

– Ты же не собираешься весь день бежать марафон?

– Собираюсь. А потом мы встречаемся с Густавом.

Улицу обрамляли солидные здания девятнадцатого века с напоминающими кофейные торты фасадами и коваными балконами, похожими на те, что появились в Париже благодаря Осману [159]. В доме имелся старинный лифт, в который еле влезла коляска, не оставив места никому, так что Эммануилу пришлось заранее побежать наверх, чтобы успеть открыть двери. Пропуская их в жилище, свекровь безостановочно говорила о том, как неразумно бежать марафон сейчас, потому что «после родов прошло слишком мало времени».

– Вдруг что-то случится? Что тогда?

– Что может случиться? Периостит?

– К примеру. Да. Или что-нибудь похуже.

– Ты не могла бы уточнить, что конкретно похуже?

– Противоестественно подвергать организм подобному испытанию. У папы был знакомый, который умер во время игры в теннис.

– Ему было пятьдесят пять, и он был тучным. Сердце не выдержало.

Апартаменты были, конечно, меньше, чем загородный дом, но это были именно апартаменты, а не квартира. Тут имелись звонок для вызова прислуги, коридоры и коридорчики, широкие подоконники, настенные бра, хрустальные люстры, приставные столы и срезанные цветы. И двери, двери, двери. Ингер устраняла визуальные погрешности, как только таковые возникали. Телефонная книга с рассыпающимися страницами переместилась в ящик. Увядшие тюльпаны завершили своё существование в мусорной корзине, мелькнувшей за на миг открывшейся дверцей кухонного шкафа. Она убрала нитку с рубашки Сесилии и поправила завернувшийся угол воротничка. Подняла упавшую на пол подушку. Расправила складку на ковре. Сложила в стопку журналы. Цапнула шапку, которую носил Эммануил, несмотря на тёплое раннее лето, но тот так же ловко забрал её и снова надел, не слыша увещеваний матери о том, что носить головной убор в помещении невежливо.

Обновлённую информацию о делах семейства Викнер пришлось выслушать Мартину, потому что обычно, когда звонила Ингер, Сесилия начинала игру в шарады, изображая меня-нет-дома, и Ингер привыкла отчитываться перед Мартином. Эммануил, судя по всему, в Стокгольме осваивается плохо. Бо́льшую часть времени он проводит у себя в комнате. Никто не знал, чем он там занимается, но Ингер всегда старалась выманивать его оттуда. Она шпионила за ним, когда он ходил в школу, но так ни разу и не выяснила ничего интересного. Так что, либо ему нечего скрывать, либо он умнее её, и неизвестно ещё, что лучше.

– Представляешь, Мартин, – говорила Ингер с подчёркнутым отчаянием, – каково это, когда тебя отвергают. А? Отвергает собственный сын. Он всегда был таким умным мальчиком. Чувствительным, но умным. А сейчас он даже разговаривать со мной не хочет… Папе, – так Ингер называла Ларса Викнера, – иногда удаётся заставить его собраться, но долго так длиться не может, верно? Мы не сможем постоянно быть рядом и помогать ему…

У Веры же дела шли неплохо, она блестяще сыграла роль новенькой в гимназии. Она недавно подала документы в институт и теперь ждёт решения о зачислении в Драматен [160]. (Учёбу в Театральном Гётеборга она даже не рассматривала.)

Ларса «уговорили» вернуться на службу в Каролинский после перерыва, он ведь в последнее время занимался импортом ковров из Ирана, Пакистана и Турции. О том, как развивался этот бизнес, Ингер умолчала, но обилие образцов восточного ткачества в каждой комнате наталкивало на мысль, что товар сбывался без особого успеха.

– Я действительно пыталась убедить Петера прийти на ужин. Когда мы ещё сможем собраться все вместе, – щебетала Ингер, ставя на стол блюдо с овощами, приготовленными на пару. – Я позвонила ему за месяц. А он тогда сказал, что не может ответить, потому что, как он выразился, «это слишком далёкое будущее», а когда я позвонила ему на этой неделе, выяснилось, что у него экзамен. Но я считаю, он должен прийти, ведь все здесь и всё… я хочу сказать, что это редкий случай… – Она наконец села.

Стол был накрыт в столовой. Вера косилась на собственное отражение в соуснике. У Эммануила на коленях лежал «контрабандный» комикс. Ракель сосредоточенно выплёвывала морковное пюре. Ларс Викнер открыл бутылку вина.

– Что ты ела вчера? – спросил он Сесилию. – Вечерний приём пищи очень важен. Сесилия перечисляла всё, что они съели на ужин, и Ларс одобрительно кивал.

– Я читала, что от этого часто страдают колени, – сказала Ингер. – Самое важное – тебе это должно приносить удовольствие. Помни об этом.

– Самое важное всё-таки бежать быстро, – возразил Ларс.

– Какая разница, насколько быстро она будет бежать, если она себе что-нибудь повредит, – ответила Ингер.

– Она ничего себе не повредит. Она в отличной форме.

– Я хочу сказать, что главное – не победа, а удовольствие.

– О победе речь не идёт, – сказал Ларс, разрезая картофелину, – и никогда не шла. Какой-нибудь кениец справится с маршрутом за два часа. Шансов победить нет. Речь о том, чтобы принять вызов и оценить собственные возможности.

Ингер приподняла брови и опустила уголки губ.

– Зачем люди участвуют в таком глупом забеге, – произнесла Вера. – Только потеешь и выглядишь некрасиво.

– Я полагаю, документы на факультет живописи в этом году ты снова не подала? – спросил Ларс у Сесилии.

– Совершенно верно, – ответила старшая дочь.

– Единственное, что они требуют, – работы и личное заявление. Ничего сложного. Нужно просто послать. Если бы к живописи ты относилась с таким же рвением, как к бегу, ты бы могла продавать картины за большие деньги. Как ваш друг Беккер.

Возникшую паузу заполнил звон приборов. Ларс показал вилкой на Мартина:

– А как дела с издательством?

Мартин ждал этого вопроса. И для театрального эффекта ответил не сразу – сначала сделал глоток вина, поставил бокал и промокнул губы льняной салфеткой. Разговор с Ларсом был отдельным видом спорта. Тесть предпочитал высокоскоростной словесный поток, преимущественно собственный. Но поскольку одновременно он хотел быть в курсе происходящего у других, то иногда всё же снисходил до молчания, и смотрел на говорящего, почти не моргая, светлыми глазами хищной птицы.

– Наша первая книга выходит через несколько недель.

– И что это за книга?

Мартина расспрашивали об издательстве так часто, что у него даже сложился развёрнутый ответ, который можно было запускать в режиме автопилота. Иногда он шутки ради менял интонацию и делал паузы в других местах. В общем, он рассказывал о Первой Книге (это был яркий дебют молодой писательницы, которая наверняка могла бы пристроить рукопись в какое-нибудь крупное издательство, будь она посмелее, но она так обрадовалась, что кто-то в принципе решил её напечатать, что согласилась и на минимальный тираж, и с тем, что у них нет денег на рекламу. Потом он рассказывал о Будущих Проектах (многообещающих рукописях, планах издавать философские тексты и прочую узкоспециализированную литературу). Подчёркивал, что издательство «Берг & Андрен» намерено придерживаться «так сказать, эстетской и интеллектуальной линии». Вскользь касался вопроса окупаемости, демонстрируя отношение que será será [161], которое подразумевало, что на самом деле всё под контролем, просто он не хочет утомлять гостей, собравшихся поужинать, скучными деталями. Хвалил коллег: у Пера отличная деловая хватка, которой недостаёт Мартину, а Сесилия проделала фантастическую работу в связи с переводом дневников Витгенштейна.

– Ты действительно успеваешь? – спросила Ингер у дочери. – С Ракелью и всем прочим?

– Расскажи нам о научной работе, – попросил Ларс. – Сколько сейчас платят защитившему докторскую?

На следующий день Мартин стоял в толпе у Страндвэген рядом с провисающей пластиковой лентой, разграничивавшей бегунов и зрителей, в компании молчаливого Эммануила в сером меланжевом спортивном костюме и тёщи, которая настояла на том, чтобы катить коляску. При виде марафонцев у Мартина кольнуло в груди. На самом деле они бежали не очень быстро. И казалось, что им вовсе не трудно. Любой мог бы так. В них не было ничего монументального, ничего величественного – обычные бегущие люди, которые на несколько секунд попали в поле его зрения.

* * *

Они прождали в уличном кафе минут двадцать, после чего Густав наконец появился в сопровождении какой-то девушки. Если бы он поднял взгляд, он бы заметил Мартина и Сесилию заранее, но он шёл, уставившись в землю, а вверх посмотрел, только оказавшись на месте, после чего заключил их обоих в долгие крепкие объятья.

– Господи, – пробормотал Густав, – сколько же мы не виделись.

Рядом с боттичеллиевским лицом Сесилии, сонным и розовым после марафона, лицо Густава казалось размытым карандашным эскизом. Глаза затушёваны тенью, нос нарисован небрежными штрихами. На висках появились седые волосы; терять цвет он начал в двадцать пять. Одет в чёрное.

– Только берета не хватает, – пошутила Сесилия, ущипнув его бесформенный пиджак, тёплым июньским вечером казавшийся неуместным.

И тут Густав улыбнулся. Мартину вдруг стало легко, хотя он сам толком не понимал, что именно его тяготило раньше.

Девушка, которую привёл с собой Густав, напоминала сердитую Лайзу Миннелли, подстриженную маникюрными ножницами. Её звали Долорес, она представилась как поэтесса. С напускным безразличием вынула из сумки короткий мундштук и церемонно поместила в него сигарету, которую Густав зажёг. После чего недовольно заметила, что из-за забега никуда нельзя проехать, и ей вообще непонятно, что заставляет людей участвовать в этой идиотской затее и бежать четыре мили группами:

– …мне просто любопытно, что это, если не проявление человеческого идиотизма. – На этих словах Густав и Мартин с головой погрузились в изучение меню. Долорес огляделась, рассерженная отсутствием поддержки.

– Я тоже бежала, – театральным шёпотом сообщила Сесилия, и тут к ним подошла официантка, чтобы принять заказ.

– У вас есть «Трокадеро [162]»? – спросил Густав. – Мне, пожалуйста, один «Трокадеро».

Мартин подумал, что Долорес должна удивиться странному выбору напитка, но та была полностью поглощена изучением закусок.

Густав не предупредил, что придёт не один, а в присутствии других всё всегда складывалось немного иначе. Приходилось объяснять очевидное. Стирать пыль с сути историй. Уточнять нерелевантные детали («дело в том, что я выросла в восточной Африке», – сказала Сесилия Долорес, которая закусила нижнюю губу и кивнула так, словно это был достойный восхищения подвиг). Нужно было либо опускать, либо объяснять слишком личные моменты. И потому разговор разворачивался медленно и с пробуксовками, затрагивая только общие темы. Они поговорили о выставке Пикассо в Музее современного искусства (которая Долорес не понравилась). Обсудили приговор расчленителю (Долорес прочла всё, что об этом печатали). Вспомнили о деле Эббе Карлссона [163] (Долорес зевнула).

Густав говорил меньше всех. Он подолгу смотрел то на Сесилию, то на Долорес и не задерживал взгляд на Мартине. Разрезал антрекот на маленькие кусочки и сосредоточился на еде, как будто это была очень трудная работа. Выпив содовую, заказал ещё одну.

Долорес легко могла поддерживать беседу самостоятельно. Ей около двадцати, она немного моложе. Вполне возможно, позже вечером она попробует навязать ему мятую рукопись, написанную шариковой ручкой, и ему придётся произнести ещё одну заготовленную маленькую речь «к сожалению, мы не издаём поэзию, просто потому что сейчас не можем себе этого позволить по финансовым соображениям». Долорес постоянно вставляла комментарии в духе «Густав делает то-то и так-то» или «для Густава это типично», словно Густава рядом не было. Мыслями он, похоже, действительно был далеко – сидел, откинувшись назад, а столбик пепла на его сигарете всё рос и рос, и в конце концов Долорес протянула ему пепельницу. Эти её ремарки пробудили в Мартине соревновательный инстинкт, и он внезапно понял, что парирует анекдотами из их десятилетней дружбы. В какой-то момент он взял сигарету из пачки Густава, а тот протянул зажигалку, и он с болью вспомнил бесконечно повторявшуюся ситуацию – Густав протягивает ему зажигалку, и их тела находятся ровно в этих позах: они оба слегка наклонены вперёд и соприкасаются пальцами в том сферическом покое, который порождает зажигаемая сигарета.

У Густава была очень холодная рука. И она слегка дрожала, когда Густав нащупывал щель кармана, чтобы вернуть зажигалку на место.

– По дороге сюда мы заглянули в твою галерею, – сказала Сесилия. – Там просто прекрасно.

Второй раз за вечер на лице Густава вспыхнула улыбка.

– Вот как. Тогда вам, надо думать, выпало сомнительное удовольствие лично познакомиться с великим Кей Джи Хаммарстеном.

Вскоре после переезда Густаву предложила сотрудничество одна стокгольмская галерея. Он рассказывал об этом как о чисто практической мере, потому что заниматься продажами самому хлопотно, а в ответ на расспросы Мартина о том, как это устроено финансово, только отмахивался. Имя владельца Класса-Йорана, или Кей Джи, как его все называли на английский манер, Густав упоминал с равной степенью недовольства и уважения. Мартин подозревал, что с галереями всё обстоит так же, как и с издательствами, – одни более авторитетные, другие менее, однако о внутреннем устройстве мира искусства Мартин не знал ничего и толком не представлял, какое место Кей Джи занимает в иерархии. Обо всём этом он, в общем, не особо задумывался, пока Сесилия не предложила туда пойти.

Оказалось, что галерея находится совсем рядом с домом её родителей, на цокольном этаже здания девятнадцатого века. За большими арочными окнами просматривались белые стены с картинами, висевшими на почтительном расстоянии друг от друга. Чтобы войти внутрь, требовалось позвонить. Мартин пробормотал, что тут, скорее всего, закрыто, но Сесилия взяла его за руку:

– Перестань, идём.

Внутри было просторно и прохладно. Стояла мёртвая тишина. Блестели мраморные полы. Откуда-то доносились приглушённые голоса. Мартин был абсолютно уверен, что для этого места они слишком молоды и слишком просто одеты, и, когда Сесилия направилась в глубь помещения, Мартин старался держаться поближе к двери. Сначала он объяснил её уверенность в себе тем, что она была дочерью врача. Но потом он увидел одну из картин: Сесилия в белом с книгой на коленях смотрела на них со стены – холст, масло, 150 x 100 см. В следующем зале висел ещё один огромный портрет. При появлении загорелого мужчины средних лет в тёмном костюме Сесилия улыбнулась и своим глубоким голосом произнесла:

– Вы, наверное, Кей Джи, – после чего спокойно подождала, пока он её узнает.

И сейчас она уверяла Густава, что его галерист очень приятный человек, а выставка очень впечатляющая.

– И натюрморты поданы именно так, как надо. Они выигрывают, когда вместе.

– Это старые работы, – сказал Густав. – В действительности довольно незрелые и незаконченные.

Но выглядел он очень довольным.

Во время этого пассажа Долорес нетерпеливо дымила сигаретой. А потом резко потушила её и, извинившись, ушла «в дамскую комнату». Мартин жалел, что они уже рассказали о визите в галерею и, не зная, о чём говорить дальше, откашлялся. Густав моргал, как игуана. Сесилия сменила позу, поморщившись от мышечной боли после физической нагрузки, и в конце концов спросила:

– И как вы познакомились?

– С кем? С Долорес? А, ну, знаешь. Так, как обычно. Она тоже приезжая. Из Эстерсунда, что ли. Два провинциальных изгнанника.

Молчание снова прервала Сесилия:

– Тебе здесь нравится?

– Конечно. Очень.

– Как… как тебе здесь?

– Отлично. Просто отлично.

Тут вернулась Долорес, тяжело опустилась на стул и заявила, что лучше бы они пошли в «Принсен»:

– Потому что здесь одни яппи и туристы.

Сразу после кофе они разошлись. Густав и Долорес собирались на вечеринку и звали их с собой, но Сесилия хотела домой, спать. Мартин, поколебавшись, тоже покачал головой.

Они попрощались, Мартин смотрел вслед удаляющимся фигурам. Сигарета в мундштуке у Долорес подрагивала, как светлячок, а Густав ни разу не оглянулся.

21

Все окна в квартире на Фриггагатан, и выходившие к железнодорожным путям и те, что смотрели на кладбища, были распахнуты. Внутри гулял лёгкий сквозняк. Ракель сидела за письменным столом и пристально смотрела на то, что уже могло сойти за вполне приличный перевод фрагментов романа Ein Jahr der Liebe. Текст, написанный от руки, отличается от набранного на компьютере. Временное рукописное качество – отличная защита от ответственности за работу. А прыгающий маркер ворд-документа заставляет сидеть неподвижно, подперев подбородок рукой; она даже за кофе сходить не могла. На самом деле сейчас Ракель должна сидеть на лекции о социально-когнитивных перспективах личности, что бы это ни означало. Но ей нужно сделать перевод для Элиса. Он хоть и сказал, что её слова звучат «разумно», но поверит ей, только когда прочтёт всё сам. То, что он так слепо на неё полагается, вредит его критическому мышлению, подумала Ракель. Она всегда могла убедить его в чём угодно. На него запросто можно было влиять. Но когда брат прочтёт сам, он хотя бы сможет опровергнуть её домыслы.

Кроме того, она пообещала отзыв и пробный перевод отцу, который три или четыре раза звонил, чтобы ей об этом напомнить.

– Прекрасно, прекрасно, я буду ждать, – сказал он ей.

– Не обещаю, что это будет быстро, у меня же… – Но Мартин уже вовсю разглагольствовал о возможностях, которые издательство может предложить вдохновенному переводчику в обозримом будущем, и неделя-другая, в общем, сущий пустяк.

Так что время в запасе у Ракели было, но рано или поздно ей всё же придётся что-то ему показать.

Перевод в неаккуратно исписанном блокноте делался не для читателя. Там было полно догадок и опущенных недопонятых фраз. Перевод каждого предложения на шведский с сохранением авторской палитры и направления мысли – иная задача. И когда Ракель увидела на экране переписанные набело строчки из блокнота, ей показалось, что они потеряли силу и блеск, как сверкающее на дне реки «кошачье золото» превращается в серный колчедан, едва ты вынимаешь его из воды.

И тем не менее ничего неверного в переводе не было. Она сверяла слово за словом, нигде ничего не проваливалось. Если что, смысл передан предельно точно.

Всю жизнь Ракель слышала, что у неё «способности к языкам», отчасти потому что они действительно есть, отчасти потому что они должны быть у всех представителей семейства Берг. Дело было не только в Сесилии. Если проследить генеалогию полиглотов, то она уходила к деду Ракели Аббе. Когда несколько лет назад у него случился удар и Ракель пришла навестить его в больнице, он заговорил с ней по-немецки:

– Ты пошла в свою маму, – сказал он ей, хотя считалось, что она в Бергов. Она решила, что немецкий деда объяснялся тем, что она недавно вернулась из Берлина, но, вероятнее всего, язык стал случайным выигрышем в некоей неврологической лотерее.

– До этого он говорил со мной по-голландски, – сообщил ей потом ходивший взад-вперёд по коридору папа. – Я даже позвал медсестру, потому что думал, что это снова инсульт. Ты же знаешь, по мелодике голландский похож на шведский, но слова совсем другие. Нет, он, скорее всего, просто не вполне «ориентируется во времени и пространстве». Что это значит? Что Альберт Берг находится в Антверпене 1965 года?

– Он знает голландский?

– Если его выпустить в Полинезии, он заговорит и на… на чём там они разговаривают. Ты видела бабушку? Она ушла купить газету, и её уже нет полчаса. А на чём они там говорят, Элис?

Июньским днём вскоре после этого Аббе хоронили на Вэстра Чуркогорден.

– По какой-то причине он не захотел, чтобы его кремировали, – пробормотал отец на поминках. – Хотя мог бы распорядиться, чтобы его прах развеяли над морем со всеми соответствующими церемониями. Бохусленские прибрежные островки, подсвеченные солнцем, и так далее. Но нет, он твёрдо решил гнить в Майорне.

Потом Мартин встал, постучал по бокалу, вынул из кармана лист бумаги и произнёс речь перед родственниками и коллегами Аббе из типографии и пароходства. Он говорил о языковом чутье, шахматах и море, причём о последнем говорил так, что никто не смог бы предположить, что последний раз нога Аббе ступала на палубу яхты лет тридцать назад. Это была прекрасная речь, но между строк таилось невысказанное. Что, если Аббе оказался бы не на корабле, а на кафедре романских языков? Если бы он учил латынь и греческий? Если бы ему дали Розеттский камень, а не кроссворд из старого номера «Коррьере делла сера» [164]? И хотя всё это не прозвучало, но образ альтернативного деда Мартин в своей речи нарисовал. Аббе в пиджаке, на велосипеде, по дороге в университет – а не Аббе в футболке с принтом на спине за рулём «вольво» по пути в типографию.

То есть заняться языками и не оказаться в тени прочих членов семейства Берг было невозможно. Но даже при наличии способностей Ракель – это следовало признать – не гений. Она вздохнула. Ей захотелось встать из-за стола, но она заставила себя остаться на месте. У стены стояла старая мамина «Оливетти». Ракель заправила бумагу и нажала несколько клавиш. От ударов на листке остались лишь контуры букв, хотя клавиатура была исправна. Для того чтобы печатать на машинке, требовалось намного больше усилий, чем на ноутбуке, каждый удар сопровождался громким звуком. Ракель напечатала строку невидимых букв, после чего раздалось «дзынь», как всегда при переходе на новый ряд. Когда печатала мама, этот звук повторялся через равные промежутки времени, а сразу за ним слышался лязг, с которым в изначальное положение возвращалась каретка.

Она вспомнила одну из любимых фраз Сесилии: «Что здесь, собственно, сложного?» Она произносила это, наморщив лоб, словно действительно пыталась понять, в чём может быть проблема. Это была не критика – недостатки других она воспринимала совершенно спокойно, – вопрос был по существу. Пробежать марафон, к примеру, не сложно. Марафон – это не то, что по силам только übermensch [165], тут не нужно быть уникальным. Разумеется, это нелегко, если ты не тренировался, но подготовиться может любой слабак с нормальными физическими данными. Ты хочешь бежать, но не бежишь не потому, что это сложно. Причина иная, это может быть лень или страх. Страх, пожалуй, сильнее всего. Страх неудачи – тяжёлые путы, не позволяющие людям действовать. Жизнь человека полна абстрактных порывов и начинаний, которые так и не доводятся до конца. И при этом прерванная попытка позволяет сохранить мечту; а при неудаче ты всегда что-то теряешь. Можно прожить жизнь, планируя пробежать марафон, пока возраст не освободит тебя от необходимости притворяться, и ты действительно уже не сможешь это осуществить.

Поскольку Ракель тогда была слишком мала и слишком буквально воспринимала слова матери о марафоне, она не думала, что всё это может касаться не только марафона. За последнюю неделю она несколько раз выходила на пробежку и начала видеть всё слегка в другом ракурсе. Её тело постоянно находилось на какой-либо болезненной стадии тренировочного процесса. Она бежала медленно, ноги заплетались. Тяжёлое дыхание распирало грудь. В горле собиралась желчь. В этом не было ничего приятного, за исключением разве что финала, когда на последних минутах в мокрой от пота футболке она дрожащими ногами приближалась к дому. Одетые в лайкру бегуны мчались мимо нечеловечески пружинистыми шагами.

Можно было спокойно плюнуть на тренировки – и спокойно плюнуть на перевод. Просто взять и бросить. Если она бросит, она освободится и от тяжести в груди, и от стыда за то, что ей приходится мучиться с тем, что другим даётся легко.

Зазвонил телефон, Ракель вздрогнула. Прошло несколько сигналов прежде, чем она решилась ответить. Папа сообщил, что для неё пришли книги. «Какие книги?» – чуть было не прошипела Ракель – она не может писать отзывы на все книги подряд, ей нужно заниматься собственным эссе о принуждении к повторению, а кроме того, ходить на лекции – но потом она вспомнила, что просила Мартина заказать другие романы Филипа Франке, объяснив это тем, что хочет получше познакомиться с его языком и стилем, хотя на самом деле ей просто нужно было выиграть время.

– Зайдёшь забрать в издательство или мне взять их домой? – спросил Мартин.

Эта услужливость давно стояла у неё поперёк горла.

– Я сама заберу, – ответила Ракель.

* * *

С годами помещения «Берг & Андрен» постепенно увеличивались и благоустраивались – никаких больше проводов под ногами, никаких заклинивающих оконных рам – нынешний офис был светлым и уютным, с видом на реку.

– Привет, Ракель, – громко сказала Санна. Все бумаги на её столе лежали аккуратными стопками, карандаши были отточены, а скрепки хранились в специальной коробочке. – Твой отец на встрече, но должен вот-вот освободиться.

Через стеклянную дверь Ракель увидела, что отец сидит, подавшись вперёд и поставив локти на колени. Потом он провёл руками по волосам и что-то сказал, сопроводив это усталым жестом. Пер стоял, наклонившись над письменным столом и скрестив на груди руки, кивал, когда Мартин говорил, и продолжил кивать, когда тот закончил.

– Я слышала, у тебя там что-то намечается с этим немецким романом? – спросила Санна.

– Ну да… – Возможно, у отца новая стратегия: он сообщил всем, что его дочь вовлечена в работу издательства, и теперь ей не отвертеться, так как в этом случае она будет неудачницей – раз, и всех подведёт – два. Хитроумный крючок, на который пытаются подцепить её чувство долга. Она могла бы отказаться читать Ein Jahr, но по какой-то причине этого не сделала. Ракель вдруг поняла, что вообще очень редко говорит «нет». Всё, что она делает или не делает, похоже, направленно на то, чтобы минимизировать неудобства для других. Это хороший способ вызывать симпатию, но сомнительно как главный жизненный принцип. Что в итоге получится из обязательной и разумной Ракели Берг?

Отец тяжело поднялся со стула. Пер что-то произнёс, настала очередь Мартина кивать. Они говорили ещё довольно долго, хотя Мартин уже держался за ручку двери. Когда же он вышел из кабинета Пера и попал в поле зрения сотрудников, с ним тут же произошла метаморфоза: спина выпрямилась, плечи откинулись назад, походка стала решительной. Он увидел Ракель, убедил её в том, что она хочет кофе, и безостановочно говорил, пока кофеварка наливала по капле эспрессо в крошечную чашку. Главной темой был предстоящий юбилей издательства, за ним последовали уроки вождения у Элиса и какие-то проблемы с дизайнером, работающим над обложкой. Ракель поплелась следом за ним в кабинет. На стене висела большая парижская картина Густава. Сияющие чистые цвета, фасады, словно запечатлённые сразу после весеннего дождя. На полотнах Густава с мира как будто срывали пелену.

Мартин схватил со стола газету и помахал ею в воздухе:

– Ты видела? – спросил он и показал целый разворот, посвящённый выставке Густава. Иллюстрация та же, что и на городских афишах: серьёзное лицо Сесилии, взгляд, обращённый к Ракели. Внутри у неё что-то сжалось. Она не нашла что ответить.

– По крайней мере, они не скупятся. Я имею в виду Художественный музей, – продолжал Мартин. – Знаешь, сколько стоит разворот? Выставка должна получиться интересной. Грандиозной. Так что оно того стоит. Вот, кстати, где-то здесь у меня твои книги.

Разыскивая их среди стопок, он рассказывал о тексте австрийского философа, который, возможно, напечатает, и там, разумеется, есть отсылки к психоанализу, и Ракель может заодно посмотреть и, если понравится и захочет, сделать пробный перевод…

– Это сложно, – перебила его она. – С философией не получится. – Она же только-только научилась ходить, а он предлагает пробежаться по канату, натянутому на большой высоте. В издательстве Мартин имеет дело с профессионалами, и он должен понимать, что она любитель и от неё можно ждать только любительской работы.

– Почему ты так уверена? Ты же не пробовала.

– Предложи Максу Шрайберу, – сказала она.

– Отличная идея, – щёлкнул пальцами Мартин. – Я не знаю никого, кто был бы так же увлечён немецкой грамматикой, как он.

– А мама?

Мартин замер. А после медленно и осторожно произнёс:

– Да, и твоя мама тоже. И она.

Он перебирал книги, и Ракель понимала, что у неё в распоряжении всего несколько секунд, после чего он снова соберётся с силами и сменит тему.

– У тебя осталось то её письмо? – спросила она.

Мартин посмотрел на неё безумным взглядом:

– Какое письмо?

– Письмо, которое она оставила, когда ушла.

– А-а, это. Да. Не знаю. Где-то, наверное, есть.

– Я могу его прочесть?

Он так долго молчал, что она повторила вопрос.

– Ракель, прошло очень много времени, я не знаю, где оно, может, оно вообще не сохранилось, я мог его выбросить… – Он протянул ей три тома. – Вот, твои книги. И пожалуйста, поторопись с этим отзывом.

* * *

На улице поднялся ветер. Он развевал её волосы и рубашку, поднимал волны и раскачивал реку. На западе за изгибом Эльвборгсбрун [166] просматривалась гавань, позади моста блестели нефтяные цистерны. Небо над Хисингеном было изрезано силуэтами башенных кранов. Ракель присела на набережной, охваченная внезапным желанием выбросить все три романа Филипа Франке в воду, просто чтобы посмотреть, как они исчезнут под тёмной поверхностью. Но вместо этого она вытащила телефон и, игнорируя сюжет, который продолжал разворачиваться в её воображении – вслед за книгами она бросает в Гёта-Эльв телефон, чей потенциал потопляемости гораздо выше, чем у книг, те, вероятно, будут раздражающе плавать на поверхности, пока не впитают достаточное количество воды, чтобы медленно пойти ко дну. – Ракель вытащила телефон и нашла в сети страницу с контактами издательства. Кликнула на электронный адрес, представила получательницу как немецкую копию Санны и написала, что она журналистка, которая очень хочет взять интервью у Филипа Франке. И простым движением мизинца кликнула на «ОТПРАВИТЬ».

22

Глупо бояться бессонницы. Надо вести себя так, как будто тебе всё равно. Тогда её можно если не обмануть, то хотя бы лишить возможности отвоёвывать новые территории. Одновременно следует соблюдать правила, которые психолог из газеты называл гигиеной сна. Мартин загуглил всю статью, хоть его и разозлили стереотипные описания лесных полян с ручьями, куда ему советовали «мысленно уноситься». При первом прочтении статья показалась ему интереснее. Что ему делать на этой лесной поляне? Большего стресса, чем оказаться на лесной поляне, он и представить не мог. А кто будет следить за тем, чтобы работа шла без сбоев? Пер? Пер феноменален по части финансов и административных вопросов, но в литературную работу он уже почти не вовлечён. Когда издательство достаточно выросло и им уже не надо было всё делать самим, Пер с облегчением занялся собственно бизнесом. А литература как таковая стала епархией Мартина. Он – последняя инстанция. Без него всё рухнет.

В общем, несмотря ни на что, некоторые советы этого крутого сомнолога он всё же попробует применить. Лишённый сна мозг явно менее работоспособен, чем мозг, который погружался во все эти фазы быстрого или глубокого сна или что там ещё у них есть. Мартин ввёл строгий запрет на кофе после трёх часов дня. За час до сна откладывал в сторону все электронные девайсы, даже если ему действительно нужно было послать короткий мейл. Пил рекомендованный чай и читал «Визит в музей» Уоллеса, текст, который знал вдоль и поперёк и который не мог пробудить в нем неожиданную мысль или чувство.

А потом лежал и как проклятый пытался уснуть. Горячий мозг лихорадило. Из сознания катапультировались нерассортированные впечатления. Разговор с Пером. Визит Ракели в издательство, и этот её вопрос о письме. Смазанное интервью для профессионального журнала книготорговцев, нужно было лучше к нему подготовиться. А вечером позвонила мама и попросила помочь с интернет-подключением, которое у неё периодически пропадает. Во время разговора у неё начался сильный приступ кашля, и она очень долго не могла остановиться.

– Ты ходила к врачу, говорила ему о кашле? – настаивал он.

– Ничего страшного, у меня есть таблетки, – ответила Биргитта.

– Ты куришь меньше, как тебе велел доктор?

– Ну… да… – В переводе это означало, что она по-прежнему выкуривает пачку в день.

Нужно сказать Кикки, чтобы поговорила с матерью. Кикки медсестра, она сможет давить на мать своим авторитетом. Но она уже много лет живёт в Норвегии и, скорее всего, постарается держаться на безопасном расстоянии от подступающей к матери старости.

Долгое время он смотрел в потолок.

Бессмысленно. Мартин Берг, способный ученик, зажёг свет и ещё немного почитал. Как же мастерски Уоллес описывает злость, которую у юной Джулии вызывает профессор Мэттью! Диалог – чистое удовольствие: каждая вежливая официальная реплика искрится гневом, и всё это в жёстких рамках приличий. Когда у Мартина от усталости расфокусировался взгляд, а действие уже близилось к финалу, он знал, чем закончится роман Джулии и профессора (ничем хорошим) – Мартин погасил свет и задремал.

В четыре очнулся от неглубокого сна. Развернул к стене будильник. Минут через, как ему показалось, десять, снова уснул. Половина шестого. Перевернулся на живот. В семь проснулся и встал с постели. В одном он с сомнологом был согласен: днём помнить о бессоннице нельзя. Жизнь разрушается, если жить в ожидании ночи. Жить в ожидании ночи невозможно. Строгий диктат, только он работает. День после бессонной ночи превращается в долгий и мучительный путь к кровати, но шансы уснуть существенно возрастают, если не давать себе никаких поблажек. Никакого дневного сна, никаких перенесённых встреч. Можно, как выясняется, выдержать очень многое, проспав всего три часа. Зомби вполне способен внешне производить нормальное впечатление.

Он побрился и почти не порезался. Стоя съел несколько бутербродов. Положил в сумку полотенца и одежду для офиса. Надел спортивные штаны и свитер. И вот перед нами бодрый мужчина средних лет, в семь утра направляющийся на велосипеде в спортзал, чтобы потренироваться перед работой! Порядок и дисциплина.

Когда он подъехал, они ещё даже не открылись. У входа стояла женщина примерно его лет. У неё была белая сумка с логотипом «Хагабадет», которую люди носят, чтобы продемонстрировать, что они сюда ходят. Припарковавшись, он её узнал: это была одна из сестёр Густава.

– Доброе утро, Шарлотта, – сказал он, надеясь, что это не Хелена. Насколько ему было известно, одна из них живёт в Эргрюте, а вторая вышла замуж за какого-то полукровку из сконской деревни, где они сейчас разводят лошадей.

– Здравствуй, Мартин, – сказала Шарлотта фон Беккер. – Ты тоже встаёшь с петухами?

– В моём возрасте надо всеми силами предотвращать распад.

– Совершенно верный подход. Я здесь из тех же соображений.

– Но ты выглядишь так, как будто тебе вчера исполнилось тридцать пять. – Что было почти правдой.

Шарлотта улыбнулась и сообщила, что тренируется по системе «Классикер» [167].

– В марте была Васалоппет [168], а несколько недель назад Вансбрусиммет [169]. В сентябре будет забег Лидингё, но бегать мне почему-то скучно. Обычно я слушаю аудиокниги, но это почти не помогает.

Девушка в тенниске открыла двери изнутри. Они направились в соответствующие раздевалки.

– Передавай привет Густаву! – крикнула на прощание Шарлотта.

* * *

Мартин ходил по офису из угла в угол, когда в дверном проёме появилась практикантка Патрисия.

– Вы послушали группу? – спросила она.

– Что?

– Я отправляла ссылку на группу, которую мы можем пригласить на праздник. – На его лице, видимо, появилось выражение непонимания, и она уточнила: – У них джаз и многоголосный вокал.

– Конечно, конечно. Всё наверняка будет хорошо.

– То есть мне их заказывать?

Он жестом показал: да, ты за это отвечаешь.

– Может быть, вы всё же послушаете?

– Я знаю, кто имеется в виду, – соврал Мартин. – Хорошая группа. Зовите. – Он же не контрол-фрик, которому нужно проверять всё до последней мелочи, и неважно о чём речь – о празднике, жизни собственных детей или издательском проекте. Он не шлёт бедняге-дизайнеру письма с просьбой сделать оттенок белого на толику теплее. И не всегда сидит до рассвета, продумывая аннотацию. Восьмидесятые, когда никто не смотрел на часы и все торчали на работе до ночи, вместо того чтобы идти домой и жить другой жизнью, закончились.

Он поискал в телефоне номер человека, который занимался помещением для вечеринки. Но передумал и отложил мобильный в сторону. Вместо этого загуглил «дача + Готланд». Баснословные цены за недельное проживание. Вспомнил, что летом Готланд оккупируют жители Стокгольма, и запросил «дача + Костер» [170]. Или, почему бы нет, Дания? Он может взять с собой Густава. Или Франция? На Ривьере было бы отлично. Снять дом. Взять детей. Несколько долгих недель под этим сумасшедшим небом.

Рука снова нашарила телефон и набрала номер Густава. Он прождал минимум двадцать гудков, прежде чем отключиться.

В помещении было тепло. Палило солнце. Всё вокруг приобретало чётко очерченные контуры: беспорядок на столе, тонкий слой пыли на экране компьютера, следы кофейных чашек на столике возле дивана и кресел. Цвета парижской картины Густава пылали, казалось, они всасывают свет, а потом снова его излучают.

Липкими руками Мартин снял с себя пиджак. По спине стекал пот, тело горело. Голова кружилась. Казалось, что в воздухе вообще нет кислорода. Мартин открыл окно. Солнце ударило его наотмашь. Режущий глаза отблеск речной воды. Сердце быстро застучало. Пульс не падал. Озноб и внезапная тревога. Перед глазами потемнело, звон в ушах, он закрыл дверь кабинета и опустился на диван. Трудно дышать, внутри волна тошноты. Он придвинул компьютер, открыл 1177 [171] и набрал в поисковой строке «инфаркт». Распространёнными симптомами инфаркта, возвещалось профессиональным языком, были сильная и продолжительная боль в грудной клетке, которая иногда иррадиирует в конечности, дискомфорт в области грудной клетки, который может также ощущаться в глотке, челюсти и плечах; тошнота, затруднённое дыхание, холодный пот, чувство страха и отчаяния. Мартин закрыл глаза и прислушался к себе. В руки ничего не отдавало, впрочем, эксперты 1177 утверждали, что инфаркт может произойти и без боли в груди.

Что будет, если он позвонит 112? Приедет скорая, суматоха на лестнице, посреди издательского офиса санитары-атлеты в зелёной униформе с носилками… Он перешёл в следующий раздел: «Когда следует обращаться за помощью?» Среди обилия слов ему удалось вычленить «четверть часа» – если боль не проходит в течение четверти часа, необходимо позвонить 112.

Часы показывали без двадцати два. Мартин вернулся на диван, стараясь дышать как можно спокойнее. Подумал, не стоит ли позвонить Ракели, но решил, что сделает это после скорой. Возможно, уже из приёмного отделения. Пересчитал окна на парижской картине, потом дымоходы. О, эти дымоходы, чёрные настилы крыш, туманное небо, частокол антенн! Приглушенная какофония транспорта, просачивающаяся сквозь чердачные окна! А французский у него неплохой. Возможно, он был слишком самонадеянным, когда брался за перевод того романа Маргерит Дюрас, и времени на это у него ушло гораздо больше, чем он думал, но у него действительно получилось. Недавно пролистав книгу, он не заметил там ни малейших следов самого себя – только Дюрас и её язык, который не перепутаешь ни с каким другим. Может, ему снова заняться переводами…

Через какое-то время пульс упал. Нигде ничего не болело. Тело ощущалось, в общем, как обычно, только казалось, что каждую мышцу выжали, как тряпку. Он посмотрел на часы: семь минут. Скорая, видимо, не потребуется.

В половине третьего у него встреча.

Мартин пошёл в туалет, где долго простоял, опёршись руками о раковину и прижавшись лбом к прохладной поверхности зеркала.

Когда вечером Мартин пришёл домой, в квартире никого не было. Он включил телевизор и послал Элису сообщение «ты где?». В последнее время сын был необычайно молчалив и едва здоровался, а весь вечер накануне стирал и гладил свои рубашки под Жака Бреля и его маниакальный аккордеон. Закончив со своими, он принялся за рубашки Мартина, хотя обычно просто оставлял их на самом дне бельевой корзины. Потом достал средства для обуви и начистил все их туфли. Если его прерывали, к примеру, невинным вопросом, хочет ли он чаю, Элис выплёвывал «что?», как будто ответить на такой вопрос цивилизованно невозможно. Утром, разыскивая в прихожей ключи, Элис буркнул, что собирается на блошиный рынок, и почти сразу же захлопнул дверь. Мартину пришлось убирать за ним, на полу в гостиной он оставил разбросанные фотоальбомы. Видимо, педантизм сына работает избирательно, подумал Мартин и сделал мысленную пометку: провести беседу об Ответственности и Распределении Домашних Обязанностей.

В комнате было душно. Мартин открыл окно и задёрнул шторы. По телевизору шёл датский детективный сериал. Двое полицейских сидели в машине, в окна бил дождь. А им, пожалуй, стоит издавать больше детективов. Даже плохие детективы продаются. Что скажут будущие литературоведы о наблюдавшейся в начале двадцать первого века одержимости криминальными романами? Где-то на периферии сознания на миг вспыхнула искра интереса.

«Симптом культурной деградации и общее интеллектуальное увядание». Мартину было достаточно прикрыть глаза, чтобы услышать голос Сесилии и почувствовать рядом её присутствие – увидеть вмятину в диване, там, где она обычно сидела, поджав под себя ноги, услышать шорох её хлопковой рубашки. Когда Сесилия критиковала современность, её гётеборгский акцент почему-то становился заметнее, хотя смешанная мелодика её речи обычно больше тяготела к нормативному шведскому. «Это одна из гипотез. Благожелательные толкователи считают криминальную литературу ареной для общественной критики, что для определённых авторов вполне справедливо. Но в девяноста восьми случаях из ста эта арена превращается в Колизей, в котором народ развлекают демонстрацией разрушения и смерти». Она заводит за ухо прядь волос. Её длинные пальцы всегда чем-то заняты, как у завершившего карьеру пианиста. Она вертит на безымянном обручальное кольцо или теребит подвеску на шее. «С другой стороны, криминальная литература – это симптом нашего времени, сам по себе весьма интересный. Здесь уместно сравнение с так называемыми БДСМ-романами. Почему они настолько популярны? Какую потребность удовлетворяет такого рода литература у тысяч женщин, читающих её со страхом и трепетом?» Издательству, усмехается она, следует полностью перейти на детективы и эротику. Тогда мы сможем купить дачу во Франции и уйти на пенсию. «Смерть и секс – в конечном счёте именно к ним и сводятся все явления культуры, разве нет? Может быть, ещё к Богу. Но Бог, в свою очередь, неразрывно связан и со смертью, и с сексом. Бог – наш последний шанс укрыться от вечной проблемы смерти и секса». Она встаёт, чтобы принести что-нибудь из кухни. Он слышит, как звенит посуда, а Сесилия насвистывает арию Баха. Как-то она цитировала фрагмент «Страстей по Матфею» на немецком.

Ему всегда нравилось слушать, как она говорит на непонятных ему языках.

* * *

Несколько ночей подряд Мартину не удавалось уснуть. На улице как заведённые пели птицы, напоминая, что сейчас ранее лето и начинается жизнь. Он сбросил одеяло и накрыл голову подушкой, надел пижамные штаны, снял пижамные штаны, встал, выпил воды, заглянул в комнату Элиса. Сын храпел с приоткрытым ртом, закинув за голову бледную руку. Было бы разумно продать издательство сейчас. Лучше отойти от дел, когда «Берг & Андрен» на пике. Разумеется, мы высоко ценим вашу компетенцию и будем рады по-прежнему видеть вас в роли издателя. Он мог бы переехать в Стокгольм. Снять дом на какой-нибудь разодетой в камень набережной и дописать книгу об Уоллесе. Мир открыт.

Дни летят. Он поискал ссылку на «Спотифай», которую ему прислала Патрисия. Он купил новый дорогой костюм. Когда раздался звонок с незнакомого номера, начинающегося на 08 [172], у него забилось сердце, но это оказалась всего лишь реклама телефонов.

– Меня это не интересует, – ответил он и отключился.

Он сходил в поликлинику, врач осмотрел его, прижимая к спине холодный стальной стетоскоп. Сказал, что никаких проблем с сердцем нет.

23

Ответа от издателей Франке не было. И ни слова от Элиса, которому она послала перевод отрывков романа. Даже отец, звонивший кстати и не кстати, не выходил на связь.

По вечерам Ракель переводила и поздно ложилась спать, утром просыпалась задолго до будильника. Поскольку она перестала ходить на лекции, о задании по психологии личности она забыла, а сегодня был последний день его сдачи, о чём Ракель узнала совершенно случайно, листая ежедневник в поисках номера телефона Эммануила Викнера. Странное ощущение, когда приступаешь к заданию в последний момент. Она взяла с собой термос с кофе и нашла самый укромный угол в лабиринтах университетской библиотеки, где проработала несколько часов, ни разу не вспомнив о матери, Филипе Франке и обо всём прочем. Когда текст был более или менее готов, она отправила его руководителю, даже не перечитав. И тут же быстро встала из-за стола и вышла – не могла оставаться там ни секунды. Ранний вечер был туманным и прохладным, и она в растерянности остановилась на холме, не понимая, в какую сторону пойти и чем заняться.

Эммануил жил поблизости. Он, конечно, приглашал её посмотреть старые рисунки Сесилии, но это было несколько недель назад. Наверное, он разнервничается, если она вдруг появится без предупреждения. С другой стороны, дядя сможет притвориться, что его нет дома.

Ракель легко сбежала по ступенькам. Даже зная, что он живёт в городе, она всегда представляла его в обстановке загородного дома, и в его квартире на Лундгренсгатан не была ни разу.

Брат матери так и остался для неё тем юным Эммануилом из летнего детства. У него была серьга в ухе, от него всегда немного пахло по́том, окна в своей комнате он занавешивал одеялом, и там всегда царил дымчатый сумрак. По окрестностям Эммануил перемещался на мопеде с коляской и не возражал, чтобы Ракель ездила с ним, давал слово, что ни во что не врежется, клялся будущей могилой матери, что никаких дорожных происшествий не будет, но ей всё равно лучше спросить разрешение у тех, кто несёт за неё официальную ответственность. («Ты никуда не поедешь без ремня безопасности», – заявил папа.) Присутствие Эммануила в доме казалось обязательным, и он, в отличие от всех остальных взрослых, всегда находил для неё время.

– Я слышал, ты круто играешь в шахматы, – мог сказать он, закуривая на веранде. Бабушка протестовала против его курения, но он всё равно ставил на поднос цветочный горшок, приспособленный под пепельницу.

– Меня научил дедушка Аббе, – сообщала Ракель.

– Отлично, отлично. En garde, ma petite cousine [173]. Давай покажи, на что ты способна. Никакого снисхождения. Играй жёстко. И без pardon.

– Я не знаю французского.

Эммануил вытряхнул из бархатного мешочка фигуры и начал расставлять их на доске.

– Потом выучишь, – сказал он. – Посмотри на своего папу. Он прекрасно разбирается в романских языках. А твоя мама! Скажу тебе по секрету, она настоящий гений. Феноменальное чувство синтаксиса, времён и всего такого. У некоторых есть чувство мяча. А теперь представь, что есть люди, которые обращаются со всеми этими словечками примерно так, как Равелли, Бролин и Ларссон [174] с мячом. Вот такая Сесилия Викнер разносторонняя. Ладно, начинай.

Ракель сделала ход той пешкой, с которой обычно начинал дедушка.

– О, идеально, – Эммануил поместил сигарету на край цветочного горшка и потирал ладонями в предвкушении.

– Скоро придёт мамочка с соком и булочками. Выздоравливающая спит. Твой отец, успешный издатель, ведёт ужасно плодотворный разговор с выдающимся писателем. Младенец отдыхает в люльке. Три волхва видят, как на небе загорается звезда. Нуклеарная семья в полном комплекте! Да здравствует нуклеарная семья! Фанфары и кортеж. Ты так пошла ладьёй? Дерзкий ход, надо отметить.

Эммануилу тогда было около двадцати. С годами он всё больше времени начал проводить с компьютером в своей комнате, а покурить на веранду выходил только ночью. Ракель выросла, что странным образом воспринималось как предательство, будто она пообещала ему остаться ребёнком-компаньоном, но нарушила обещание в силу неизбежного хода жизни. Сам же Эммануил остался в этой жизни примерно на том же месте. Он периодически поступал учиться на разные гуманитарные факультеты, но по неясным причинам ни один из них не окончил. Потом он решил вернуться к фотографии, но исключительно, с силой подчёркивал он, ради собственного удовольствия – как будто его снимков ждали толпы ценителей. Планировал съездить в Японию, но так и не собрался, а потом пошли эти вечные разговоры о «научной работе».

Лундгренсгатан представляла собой короткий проулок, и дом номер десять, где жил Викнер, она нашла быстро. Квартира Эммануила располагалась на третьем этаже. Она позвонила, но ничего не произошло, и Ракель уже собралась уйти, но тут дверь наконец открылась. Как всегда, он был полностью в бежевом. Из монохромного образа выбивалась единственная деталь – кольцо с большим красным камнем на мизинце.

– Ракель! Вот так сюрприз. Я думал, это уборщица, но она приходит по вторникам. Сегодня же не вторник? Успела открыться бездна возможностей… и все, должен признаться, довольно неприятные. А тут ты! В Кардамоне [175] мир и покой. Заходи, заходи же.

– Когда мы виделись в последний раз, ты говорил о маминых рисунках… Я могу на них посмотреть?

– Рисунках? Каких рисунках? – Эммануил выглядел настолько удивлённым, что Ракель похолодела, но после долгой паузы дядя расхохотался громким и лающим смехом.

– Да шучу я, шучу, – сказал он. – Не смотри на меня так испуганно. Рисунки Сесилии. Разумеется. Без проблем. Так точно, капитан. Кофе хочешь?

– Спасибо, с удовольствием…

Она пошла за ним в кухню. Жилище, судя по всему, было меблировано антикварной мебелью с чердака загородного дома, слишком крупной и громоздкой для двухкомнатной квартиры. Повсюду висели хрустальные люстры разных размеров, на комоде в гостиной Ракель мельком заметила чучело павлина.

– Как у тебя хорошо, – соврала она.

– Спасибо. Наверное, немного старомодно, но я не могу жить в хаосе.

Эммануил громыхал кофеваркой.

– Я как-то пробовал, жил в коммуне в Христиании. Наркотики можно было не употреблять. Одна девица из Оденсе разрисовала мандалами потолки и дверцы шкафов. Она сбежала от какой-то буржуазной судьбы и вела разгульную жизнь, чтобы не пропасть в ужасном омуте приспособленчества, у Харибды быта. Золотой, оранжевый, лиловый, всё как надо. Там никто и никогда не мыл посуду, а я со своим остермальмским воспитанием был единственным, кто иногда мыл туалет, пусть даже это был акт самосохранения, а не желание угодить компании. Так что, нет, хаос не для меня. «Остиндия» или «Мон ами» [176]?

Он открыл шкафчик, и Ракель увидела стопки фарфора «Рёрстранд». Целых два полнокомплектных сервиза, включая супницы и бульонницы.

– Пусть будет на твоё усмотрение.

Подбоченясь, он долго рассматривал содержимое шкафа, после чего вынул две костяные чашки и до краёв налил в них кофе. Не поинтересовался, надо ли ей молока. Ракель отхлебнула немного, чтобы чашку можно было нести, не расплескав.

Они вернулись в гостиную. На инкрустированном, округлой формы комоде в стиле рококо действительно красовался павлин. Жалюзи опущены, в комнате стояла пыльная духота. Пол полностью закрыт коврами. Единственным, что напоминало о двадцать первом веке, был на удивление современный телевизор.

– Маме и папе, разумеется, нравилось, что Сесилия «художественно одарена», – сказал Эммануил, устраиваясь в потёртом кожаном кресле. Ракель присела на край дивана. Под гобеленовой обивкой скрывалась коварная компания жёстких пружин. – Или, во всяком случае, папе. Ты же его знаешь. Он всю жизнь борется с посредственностью. Презирает довольство малым. Бросает вызов уравниловке. Выделяться хорошо. Так что, когда к ним приходили гости, он всегда приносил альбом с её эскизами и устраивал нечто вроде импровизированного мини-вернисажа с красным вином. Все ахали и соглашались: она так юна, так бескомпромиссна в своём художественном кредо, настоящий талант и тому подобное. Во всяком случае, Сесилия хранила свои старые вещи здесь. «Не говори, что они у тебя, – просила она, – если кто-нибудь спросит». – «Почему кто-то должен спросить?» – спрашивал я, но она сказала лишь то, что мне она доверяет. И если задуматься, то я, пожалуй, был единственным, кому она действительно могла доверять. – Голос Эммануила стал хриплым, он прикрыл глаза. Блаженное лицо, как у мученика.

Ракель ждала, когда он продолжит, но он так долго сидел с закрытыми глазами и молчал, что она звякнула чашкой о блюдце, чтобы напомнить о своём существовании. Дядя вздрогнул.

– Она оставила их на моё попечение, – произнёс он. – Попросила меня сохранить, позаботиться… – Голос снова растворился в молчании, испытывая терпение Ракели.

– Что именно она оставила?

Он рассмеялся лающим смехом.

– А ведь ты думаешь: зачем же он рассказывает это сейчас, если поклялся Сесилии, что будет молчать?

Эммануил с явным усилием встал и направился туда, где, видимо, располагалась спальня, которая, как заметила Ракель сквозь приоткрывшуюся дверь, была загромождена ещё сильнее. Вдоль стен – плотно заставленные полки. На полу стопки газет и бумаг, между ними проходы. Жалюзи опущены и здесь, и всё это утопает в слабом свете старомодной хрустальной люстры.

Эммануил копошился там достаточно долго и наконец появился с двумя бумажными пакетами «Консум Стигбергсторгет».

– Ответ на твой вопрос звучит так: я думал, что она вернётся, – произнёс он. – Несмотря ни на что, это было бы нормально, да? Мы же верим, что завтра солнце снова взойдёт и законы гравитации никуда не денутся.

С осторожностью, противоречившей небрежному способу хранения, Эммануил развернул лист с написанным углём автопортретом. Сесилия изобразила себя в полупрофиль, с настороженным взглядом, она как будто сомневалась в том, что видела.

– Сколько ей здесь?

– Шестнадцать. Ну или семнадцать. Был период, когда она писала по автопортрету в день. Думаю, она оставила только хорошие, то, что ей не нравилось, она обычно сжигала.

Тут были преимущественно автопортреты в разных техниках: тушь, карандаш, уголь, пастель. Пара акварелей и несколько холстов, написанных маслом. Портреты получились с разной степенью сходства и в разной цветовой гамме, но на зрителя был обращён один и тот же взгляд. Помимо портретов, было несколько натюрмортов, интерьеров и изображений очень юных детей Викнеров. Среди работ затерялся аэроснимок формата A4 – глубокая долина посреди туманного ландшафта.

– Восточно-Африканская рифтовая долина, – объяснил Эммануил. – Сесилия любила рифтовую долину. У папы был знакомый археолог, и мы ездили посмотреть раскопки сразу после того как нашли Люси [177]. Это было потрясающе. Папа чуть не рухнул в этот самый раскоп. А мама пыталась втереться в доверие к парочке Лики [178].

Ракель спросила, можно ли ей взять какой-нибудь автопортрет, и Эммануил начал перекладывать шуршащие листы, бубня себе под нос:

– Пожалуй, этот… хотя нет, этот не подойдёт… – По его лбу катились капли пота. – Вот, смотри-ка! – наконец воскликнул он с победоносным видом, протянув ей неприметный листок – тонкий карандашный набросок, видимо эскиз для более серьёзного портрета. Ракель положила его между страницами блокнота и спросила:

– А когда она оставила тебе всё это?

– О, я точно помню. Это было 4 апреля 1997-го.

Ракель отодвинула в сторону чашку, руки слегка дрожали.

– И что она тогда сказала?

– Я и это хорошо помню, очень хорошо, – Эммануил закатил глаза и сложил ладони. – Она сказала мне позаботиться о её работах, потому что я единственный – единственный, – на кого она может положиться, и что она рада довериться тому, кто ей очень дорог и в чьей преданности она уверена на сто процентов.

– А тебе не показалось это странным?

– У неё были на то причины.

– И она ничего не рассказала об этих причинах?

– Она процитировала Витгенштейна, – хихикнул Эммануил. – Вот что она сделала. Вот это Warum man nicht sprechen kann [179] и далее. Это очень на неё похоже. Витгенштейн… – И он рассмеялся чему-то, понятному только ему одному, ничуть при этом, видимо, не смутившись. Ракель подумала, что цитата неверна. Там не warum, там wovon.

– Ты не помнишь, может быть, в то время, когда она исчезла, произошло что-нибудь необычное? – спросила Ракель.

– Я тогда учился в медицинском, второй семестр… и на всех моих учебниках стояло имя Петера.

– Как себя тогда чувствовала мама?

– Полагаю, хорошо. Как обычно.

– Весной того года она защитилась.

– Правда? А разве не за год до того?

– В тот же год, – покачала головой Ракель.

Эммануил принялся считать на пальцах, поскольку был готов поклясться, что она защитилась годом раньше, но, с другой стороны, за год до того он поступил в медицинский.

– Хм… – промычал он. – Девяносто шестой, девяносто седьмой… если она защитилась в девяносто шестом… – Так и не разобравшись, он с кряхтением встал, сообщил, что сейчас найдёт экземпляр диссертации, и снова надолго скрылся в спальне.

У Ракели сводило руки, кожа ладоней зудела. Ей тоже пришлось встать и немного походить по комнате. Она не понимала, почему Эммануил придаёт такое значение вопросу, который того не стоит.

Ей хотелось щёлкнуть его по носу за то, что он пошёл перепроверять дату, которую Ракель знает точно – ведь это она брошенная дочь, – но он ей не поверил сразу и не верит сейчас. Хронология ясна как день. Осенью Сесилия работала над диссертацией, в марте защитилась, в апреле ушла. И утверждение, что перед тем, как бросить их, она чувствовала себя «как обычно», вряд ли может быть правдой. Той зимой все полушёпотом твердили «твоя мама работает над Диссертацией», и это означало, что мама занята, ей трудно и её нельзя беспокоить. А потом всё будет хорошо. Надо просто выдержать и дождаться.

Из глубин памяти всплыл эпизод, как пузырьки воздуха с озёрного дна. Зима, игра в снежки во дворе, дети вернулись домой, только когда совсем стемнело. У Ракели насквозь мокрые варежки, выбившиеся из косы волосы прилипли ко лбу, а шапка съехала на затылок. Где-то в квартире звучала музыка. Папа вышел, чтобы помочь ей снять обувь, Элис куда-то исчез.

Ракель положила варежки и шапку на батарею и поставила ботинки на старую сморщившуюся от влаги газету. Куртку повесила на крючок, прибитый на высоте детского роста. Потом прошла в гостиную и залезла на диван рядом с матерью.

Мама провела рукой по векам. Перегорающей лампочкой вспыхнула улыбка, Сесилия спросила хрипловатым голосом: как дела в школе.

– Но сегодня суббота. Я была на улице.

– И как там было, на улице?

– Мы там играли в снежки.

– Вот как. В снежки.

– Что это за музыка? – Ей наверняка будет интереснее говорить о музыке, а не о снежках.

– «Страсти по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха.

– О чём она поёт?

– Приблизительно так: помилуй меня, Господи, за слёзы мои. Смотри, как горько плачут о тебе мои глаза и сердце, помилуй меня.

– Это на немецком?

– Das ist richtig. Кажется, ты умеешь считать по-немецки до двадцати?

Ракель просчитала richtig [180], только пропустила Zwölf [181]. Мама погладила её по голове и сказала:

– Принеси свою расчёску, я тебя заплету.

И Ракель долго сидела на полу, по обе стороны от неё стояли мамины длинные ноги. Сесилия распустила ей волосы и расчёсывала их прядь за прядью. Руки у неё были мягкие и осторожные, она приводила в порядок спутавшиеся пряди, и Ракели никогда не было больно. Потом Сесилия сделала ей прямой, как лезвие бритвы, пробор и начала заплетать. Когда дело доходило до косы, Ракели сразу становилось грустно, потому что это означало, что скоро всё закончится.

Воспоминания исчезли при появлении Эммануила, он шёл, уткнувшись носом в книгу.

– Похоже, ты была права, – произнёс он. – Здесь написано 1997-й. Очень странно.

– Спасибо за кофе, – сказала Ракель. – Мне пора.

– Я был готов отдать руку на отсечение, что это 1996-й. Надо же.

На улице она сделала несколько глубоких вдохов. Вечерний воздух был свежим и прохладным. Спиной почувствовав, что Эммануил наблюдает за ней сквозь рейки жалюзи, Ракель пошла по улице в обычном темпе. И только свернув за угол, остановилась у стены дома и проверила, когда нашли Люси. Оказалось, что названную в честь песни «Битлз» гоминиду трёх миллионов лет от роду откопали в год рождения Эммануила. Таким образом, рассказ дяди о раскопках достоверным быть никак не может.

Раздался звук уведомления о новом электронном письме, но это оказалось лишь сообщение из Университетской библиотеки об истечении срока возврата книг. Ракель стояла на месте, пока сердце снова не начало биться в нормальном ритме.

Защита

I

ЖУРНАЛИСТ: Что бы вы назвали самым ценным качеством романиста?

МАРТИН БЕРГ: Пожалуй, всё же выносливость. Помимо, разумеется, многого другого. Необходимо хорошее чувство языка, понимание законов драматургии, и так далее. Но людей, обладающих этим, множество. Для того чтобы осуществить задуманное от первого слова до последней точки, необходима особая выносливость. Как у марафонца. Просто бегать могут все, но совсем другое дело – пробежать сорок два километра. Каждый, кто бежал на длинную дистанцию, знает, что в начале это довольно приятно. Но рано или поздно сопротивление становится неизбежным. Включается инерция. Ты натираешь мозоли. Ноги становятся чугунными. Хочется остановиться. А ведь забег писателя только начался.

* * *

Ему всегда казалось, что тридцать – абсолютная граница, река Стикс, переплыв которую уже нельзя вернуться назад. Мартин думал, что примерно в тридцать произойдёт некое важное внутреннее преобразование, но в действительности ход времени знаменовался лишь внешними факторами. Пер купил квартиру. Виви из Валанда получила диплом арт-педагога или что-то в этом духе. Сесилию взяли докторантом на кафедру истории идей. Хотя казалось, что только вчера он сам ходил на лекции первого семестра и внимательно слушал докторантов, которые все как на подбор были анемичными мужиками в вельветовых брюках и очках. А теперь среди них его жена. Он толком ещё не привык называть её так и, произнося «моя жена», ожидал, что над ним будут потешаться, но этого никто не делал. Сесилия Викнер стала Сесилией Берг, и Сесилия Берг оперативно поменяла права, паспорт и табличку на двери кабинета. Попросила домовладельца сменить фамилию на почтовом ящике и записала новый текст на недавно купленном автоответчике.

«Издатель» стояло на визитке Мартина, хотя на практике всё, что нужно для выхода книги, он делал сам, разве что кроме обложки. На полке в офисе, который располагался в районе Кунгстен в бывшем фабричном здании, уже выстроился ряд книг, ещё несколько были на подходе, а горы непрочитанных рукописей росли. Пер бормотал что-то, читая финансовый раздел в газете. Назвать перспективы издательства «Берг & Андрен» безоблачными было нельзя, но на плаву они держались отчасти благодаря дотациям Совета по культуре. Может, сейчас и не самое подходящее время, чтобы издавать малоизвестных философов, но ему почему-то кажется, – говорил Мартин своему скептически настроенному партнёру, удивляясь энтузиазму в собственном голосе, – что их катерок прекрасно обойдёт все препятствия низкой конъюнктуры.

И хотя он всегда считал себя представителем молодого поколения, но, оказываясь на вечеринке, Мартин вынужденно признавал, что для алкогольных магазинов, кабаков и ночных тусовок семидесятых он уже слишком старый. Нынешние тусовщики говорили о незнакомых музыкальных группах, ставили диски, которые он не слушал, и Мартин с горьким облегчением констатировал, что не разделяет их систему ценностей.

– Ты по-прежнему молод, – говорила Сесилия. – Если сравнивать с тем, какими люди были раньше.

Однажды Мартин открыл записную книжку и обнаружил, что последняя запись сделана шесть месяцев назад. Он так и застыл с ручкой в руке. Вспомнил мамины журналы в синих дерматиновых обложках, где каждому дню полагалась небольшая отдельная колонка, нечто вроде краткого дневника. Ограниченный формат не вдохновлял на долгие мысли или излияния. От этих простодушных записей о днях рождения и первых примулах ему всегда становилось грустно.

Он начал листать запылившуюся стопку с «Сонатами ночи». В тот субботний вечер ему впервые за долгое время было нечего делать. Вернее, не было ничего такого, что он должен был сделать. Жена и дочь ушли на урок плавания, стояла тишина, кабинет заливало бодрящее весеннее солнце. Чем ещё заняться Мартину Бергу, как не перелистыванием тонких машинописных страниц?

Последний кусок звучал так:

Он не знал, как оказался в таком положении. Он попытался проследить последовательность, цепочку событий, уводящих к источнику, но солнце светило слишком сильно, а он, пожалуй, выпил слишком много джин-тоника, и его мозг был усыплён, притуплён, разбит этим немилосердно палящим солнцем, и цветные пятна плясали у него перед глазами, и он думал – вернее, не думал вообще. Несмотря на то, что он смутно догадывался, что в будущем это будет иметь последствия, он пребывал в легкомысленном настроении, отмеченном максимой «была не была», и прыгнул в лодку вместе с остальными.

«Усыплён» и «притуплён» – это одно и то же, «немилосердно палящее солнце» – заезженный образ, а «последовательность» и «последствия» употреблены в двух соседних предложениях. (Мартин нащупал на столе ручку, нашёл к ней красный стрежень и подчеркнул эти строки пунктиром.) Но гораздо больше тревожило то, что он не имел ни малейшего понятия, какое положение герой имел в виду и в какую лодку он запрыгнул. Фрагмент заставил вспомнить о сильной жаре, прохладном пастисе и песке в туфлях, следовательно, он написал это в Антибе во время отпуска пару лет назад. Хотя значит ли это, что с тех пор он ничего больше не написал?

Он встал и прошёлся по комнате. Что-то он, разумеется, писал, он просто сейчас не помнит, что именно. Где-то должна быть дискета. Но, наверное, всё же не «Сонаты ночи».

Добрую четверть часа он пытался работать с текстом, но процесс не шёл. По ногам бегали мурашки, он хрустел суставами, ломило затылок. Внутри разворачивалась белая пустота.

Мартин взял рукопись и красную ручку, встал из-за стола и расположился на диване. Он успел просмотреть не больше страницы, когда раздался телефонный звонок.

– Это я, – сказал Густав. Похоже, он одновременно что-то жевал. Дело в том, сообщил он без преамбул, что он стоит на Центральном вокзале Гётеборга и размышляет, что бы такое придумать в «увольнительной из столицы».

– Когда ты приехал?

– Пять минут назад. Что ты делаешь? Когда мы можем увидеться?

Мартин уже собрался сказать, что это слишком неожиданно и он не может так быстро менять свои планы. Но тогда Густав обидится и позвонит Уффе, который никогда не отказывается пойти выпить пива, и они будут весь вечер ныть о деградации искусства в эпоху капитализма или обсуждать другие избитые вещи. И Мартин со вздохом сказал:

– На Йернторгет через пятнадцать минут, устроит?

Купив сигареты, Мартин расположился у фонтана и закурил. Сплошные машины. Он отвык курить, никотин поступал прямиком в мозг.

Несмотря на то, что Густав переехал в Стокгольм пять лет назад, Мартин, всякий раз, оказываясь в «Пустервике» или «Тай-Шанхай», всё равно ждал, что сейчас откроется дверь и Густав появится. Сквозь запотевшие очки окинет взглядом помещение и, держа руки в карманах, широко улыбнётся, заметит столик в самой глубине, махнёт в приветствии и направится к нему, обходя другие столы:

– Всё, с меня хватит, – скажет он. – Тот, кому нужна хоть какая-то духовная жизнь, к существованию в Стокгольме, видимо, не приспособлен.

И официантка его узнает, потому что официантки его всегда узнают, и он ей улыбнётся, широкой фантастической улыбкой, и тебе покажется, что ради него ты способен на всё. Он закажет пиво, и всё будет как всегда.

Мартин думал, стоит ли закуривать вторую сигарету сразу после первой, когда заметил на переходе Густава, он опоздал на десять минут.

– На Кунгспорт стройка! – крикнул он.

– Там всегда стройка.

– Но лучше не становится. К примеру, эта чёртова дорога. Кому пришла в голову блестящая идея проложить шоссе через Йернторгет…

На нем была армейская куртка, чёрные джинсы, высокие кроссовки и носки гармошкой – снаряжение, уже приобретавшее статус униформы. Одна дужка очков перемотана скотчем.

Несколько мгновений они стояли молча.

– В общем, ты в городе, – проговорил Мартин. – Как ты?

– Да ты и сам знаешь. Как обычно. Ну что, в «Прагу»?

Они шли по Ландсвэген. Кинотеатра на Лилла Рисосгатан больше не было. У Скансен Кронан стоял новый кирпичный дом с рядами пустых окон.

– Памятник идиотизму мэрии, – сказал Густав, кивнув в его сторону.

– Многие старые дома в аварийном состоянии, – произнёс Мартин.

– Их можно было бы восстановить. Быть такого не может, чтобы снести и построить новое было дешевле реконструкции.

– Я думаю, именно так и есть.

Здание, в котором располагался ресторан «Юллене Праг», исчезло несколько лет назад, но заведение перекочевало в новостройку. Для наплыва посетителей было ещё рано, в углу сидела лишь стайка завсегдатаев. Когда принесли меню, Густав просиял: оно почти не изменилось.

– Ну, как там у тебя? – спросил Мартин, когда официантка принесла запотевшие кружки. Он пытался вспомнить, когда они виделись в последний раз. Спрашивать не стоило – Густав в ответ наверняка обиженно скажет, что Мартин тоже мог бы приехать и лишний раз его навестить, если бы хотел.

– Так себе. Люди больше не покупают живопись. Наступила, видимо, Великая Депрессия, и яппи в тревоге.

Казалось, выставка дипломников Валанда была вчера – Мартин вспомнил толчею, приподнятый настрой и воодушевление от того, что у Густава раскупили все работы. Но, сказал себе Мартин, прошло уже пять лет. Густаву тогда повезло. Через каких-нибудь полгода после выставки биржа обрушилась и утащила за собой рынок искусства. В то время Мартин был целиком занят новорождённой дочерью и лишь мельком просматривал заголовки новостей из мира, который не имел к нему никакого отношения. Сейчас Ракель серьёзна и по-детски косолапит, до крови расчёсывает комариные укусы и сосредоточенно читает комиксы. И Густав Беккер больше не безвестный художник, на чьих картинах можно подзаработать.

– Ты же всё равно не хотел продавать картины яппи?

Густав сунул в рот сигарету:

– В Стокгольме от этого никуда не деться.

Вскоре Мартин поймал себя на том, что вовсю рассказывает об издательстве: справятся ли они с финансовым кризисом? Что делать, если нет? Выдавал незамысловатые шутки и фразы, которыми пользовался и в других разговорах, но от темы старался не отклоняться. Когда принесли еду, он почувствовал облегчение, потому что тарелка со шницелем, которая «выглядела в точности, как десять лет назад», привела Густава в полный восторг. Мартин про себя согласился, в конце концов вариантов у тарелки со шницелем действительно немного, и они выпили за постоянство «Юллене Праг».

После второй кружки Мартин пошёл позвонить – предупредить, что будет поздно. В глубине души ему даже хотелось, чтобы Сесилия попросила его вернуться домой, как вроде бы делают другие жёны. Но она лишь завистливо вздохнула и велела передать привет.

После третьего или четвёртого бокала Густав стал более разговорчивым – темп он держал вдвое быстрее, но и распалялся сильнее.

– Все перешли на тёмную сторону. Сплошные званые ужины, свежие цветы и прочее дерьмо. И дети. Народ заводит детей. Виви беременна, так что от них теперь тоже уже несколько месяцев ничего не слышно. Канули в чёрную дыру семейной жизни. – Густав, щурясь, подозрительно смотрел на Мартина сквозь сигаретный дым, как на потенциального предателя. Дети, по словам Густава, вызывают у него стресс. Исключение только Ракель – «умный и эмоциональный человек».

Другой темой, к которой он то и дело возвращался, были города – тот, в котором он родился, и тот, в котором он живёт. «Гётеборг» – «выплёвывал» он с нарочитым произношением портового рабочего. Весь этот «маленький Лондон» не более чем эвфемизм для дыры, построенной на глине. А чемпионат мира по лёгкой атлетике – задокументированный комплекс неполноценности. Авенин – насмешка над главной улицей. У людей отсутствует стиль. Клубная жизнь убога и неинтересна. Искусство чахнет в этой провинциальной топи. Праздник города – печальная вакханалия обитателей Партилле [182]. Кубок Готия [183] – единственное важное международное мероприятие – то есть действительно важное для всех детей среднего школьного возраста в мире.

– Вам тоже надо отсюда уехать, – говорил он, вытряхивая из пачки очередную сигарету. – Кто открывает издательство в Гётеборге? Это то же самое, что предлагать устрицы на матче IFK [184].

– Сесилии кажется, что это будет слишком близко к её родителям, – сказал Мартин.

На самом деле они даже ни разу это не обсуждали. Но по мере роста промилле Густава начало кренить к противоположному полюсу. В Стокгольме, заявлял он, стряхивая пепел мимо пепельницы, полно народу, которому ты интересен, только если ты что-то из себя представляешь. А если ты просто сидишь в парке на скамейке, тебя даже взглядом не удостоят. Чуть расслабишься в метро, и тут же получишь в спину локтем. Все нервные, галеристы снобы, настоящих друзей нет.

– А тут, конечно, всё по-другому, – сказал Мартин.

– Тут, во всяком случае, живут настоящие люди, – провозгласил Густав, и его голос сорвался. – Реальные люди. Я действительно так считаю.

– Что ж, возвращайся.

– Я думал пожить какое-то время в Берлине. Или Лондоне. Нет, чёрт. Сколько мы тут сидим? Ещё только одиннадцать? Куда мы пойдём?

– Мне, наверное, пора… – Мартин не был уверен, сколько из стоявших на столе кружек выпил он. Перед ними постоянно появлялись новые.

– Ты не можешь меня сейчас бросить! Время детское, Мартин!

– Я не знаю…

– Пойдём. Подумай о рутине. Подумай о своей уходящей молодости.

– Да, но я что-то очень устал…

– «Вальвет» – это антитеза усталости.

– Ты уверен, что он ещё есть?

– Ты это у меня спрашиваешь? Мартин, я разочарован. Кто из нас живёт в этом городе, а?

Размашистыми шагами они шествовали по Линнегатан, и им казалось, что всё почти как раньше. Но «Вальвет» действительно закрылся, а в «Магасинет» выстроилась немыслимо длинная очередь. Мартин вспомнил о новом заведении на Кунгсгатан, и они тут же оказались в давке на прокуренной лестнице. Ни одного знакомого лица. Девицы с космами, в ботинках. Парни в клетчатых фланелевых рубашках и драных джинсах. В лицо ударила вспышка фотоаппарата.

– Я стар для всего этого, – сказал Мартин.

– Брось. До того момента, когда тоска и уныние вопьются в тебя своими когтями, ещё верных десять лет.

– Возможно, они уже…

– Прекрати, в главном ты молод. Чёрт, а представь, что тебе сорок, – возразил Густав.

– Я надеюсь умереть до сорока.

– Не говори так.

Компания перед ними начала внезапно раскачиваться и громко смеяться, кто-то упал, а девушка, которая стояла ближе других, толкнула Мартина и с хихиканьем извинилась. Она посмотрела на него с любопытством, а рука, упёршаяся в руку Мартина, задержалась на несколько секунд дольше, чем нужно. В воображении Мартина молниеносно пронеслось: она двигается на танцполе, слегка не попадая в такт – тонкие руки вокруг его шеи – рассветное небо – дурацкий смех и слишком яркий свет у ночного киоска с грилем – она стягивает свитер через голову – слишком узкая кровать в захудалой однушке где-нибудь в Горде…

– Ничего страшного, – ответил он и отвернулся.

II

МАРТИН БЕРГ: Писатель всегда ущемлён.

ЖУРНАЛИСТ: Что вы имеете в виду?

МАРТИН БЕРГ: Если он неизвестен, никто не думает, будто он делает что-то такое, что нужно всем. Он должен всё время доказывать, что чего-то стоит. А с другой стороны, если ему удаётся написать что-то хорошее, все ждут, что следующая вещь будет неудачной. И чем лучше он пишет, тем выше шанс, что ему не удастся снова выйти на свой же уровень. Как Набокову после «Лолиты». Джойсу после «Улисса». То есть всё время надо бороться.

* * *

Из всех событий девяностых самым положительным было то, что одно весьма крупное, особенно в сравнении с «Берг & Андрен», издательство захотело напечатать эссе Сесилии.

– Но вас я, разумеется, застолбила первыми, – сказала она.

К тому моменту стало, впрочем, ясно: возможности издавать элитарную литературу у «Берг & Андрен» ограничены. Или их нет вообще. Кроме того, констатировал Мартин, было бы неплохо, если бы в их финансовый резервуар поступило бы и внешнее вливание.

Но, надо отметить, он был удивлён.

Её работы каким-то образом приобрели известность не только в университете. Где-то напечатали статью, где-то эссе. Она рассылала их в различные журналы, и если что-то брали, сообщала об этом с удивлением и воодушевлением. Разумеется, он был за неё рад. Впервые увидев её имя напечатанным, он почувствовал гордость. Само собой.

Началось всё с текста, который она написала об Амелии Эрхарт, первой женщине, перелетевшей Атлантику, её двухмоторный самолёт упал в море в 1937-м. У Сесилии был период восхищения Амелией Эрхарт, она прочла её автобиографию, написанную незадолго до катастрофы, и повесила фото отважной лётчицы на доске для записей у себя в кабинете. А потом на волне этого увлечения написала о ней небольшое эссе. В фокусе были женщины, добивающиеся поставленной цели и погибающие ради неё, Сесилия проводила параллели с Антигоной из драмы Софокла. (Мартин никогда толком не понимал, какой смысл рисковать жизнью, чтобы вопреки запрету похоронить брата.) Они как-то ходили на спектакль в Городской театр, оставив дочь на няню, пили в антракте вино, а потом поссорились из-за его вопросов о психологической достоверности образа Антигоны. То есть на обратном пути в трамвае она прочитала ему небольшую и отлично аргументированную лекцию об отношении к индивиду, коллективу и судьбе в античной Греции, а Мартин поймал себя на том, что говорит:

– Послушай, Сисси, если это наша ежегодная ссора, то ссориться из-за Софокла я, чёрт возьми, не хочу.

Эссе взял авторитетный журнал о культуре. Сесилия получила скромный гонорар, но вошла во вкус, продолжила писать, и в итоге на свет появился сборник «Атлантический полёт». Он был опубликован осенью, и критики приняли его на удивление хорошо. Сесилия же утверждала, что вообще не рассчитывала на какие-то отклики.

– Кого может заинтересовать такая книга? – недоумевала она. – Пару интеллектуалов узкой специализации in spe [185].

Но как это подчас случается, «Атлантический полёт» вышел вовремя. СЕСИЛИЯ БЕРГ, которой ещё не исполнилось тридцати, докторант истории идей и переводчик, оживила эссе как жанр, снова сделала его содержательным и интересным. СЕСИЛИЯ БЕРГ пишет в манере между Монтенем и Бангом, как, видимо, не пишет больше никто, – и критики начали активно включать «Атлантический полёт» в списки рекомендуемых рождественских подарков.

«Её стиль одновременно лёгок, как полёт бабочки, и неумолим, как правый хук Джейка Ламотты [186]», – написал рецензент из «Дагенс нюхетер». Мартин благородно забыл, что этот же человек несколько лет назад толкнул Сесилию на книжной ярмарке, и, аккуратно оторвав заметку, повесил её на холодильник.

* * *

На втором ребёнке настаивал именно Мартин. Но оба считали, что, когда ребёнок один, он часто растёт несносным. Хотя Ракель, похоже, была совершенно счастлива, когда, задрав нос, гуляла с родителями и держала маму за одну руку, а папу за вторую. Она гордилась тем, что научилась читать в четыре года и делала вид, что не понимает, почему другие только начинают учить буквы. Разговаривая со взрослыми, она употребляла такие слова как «релевантный», а в детском саду вела себя подчёркнуто высокомерно.

– Может, после того, как я закончу диссертацию… – говорила Сесилия. Но они оба знали, что на это уйдёт несколько лет.

Мартин представлял, как передаст издательство молодому поколению, в то время как поседевшая и более солидная версия его самого снова сосредоточится на литературе. А по воскресеньям они все вместе будут устраивать шумные богемные ужины, ничем не напоминающие ковыряния в тарелках с пересушенным стейком под аккомпанемент отцовского покашливания и тиканья настенных часов из его детства и юности.

– Все говорят, что труднее всего с первым ребёнком, – произнёс он. – А второй – это уже как дважды два. И коляску покупать не надо, и всё прочее. Да и ты не молодеешь. – Он хотел сказать это в шутку, обычно подобные комментарии отпускала её мать, но Сесилия посмотрела на него без улыбки.

Это был год её тридцатилетия. Сесилия не считала, что эта цифра что-то значит, но её уже начали раздражать молодые студенты («выводок поколения семидесятых, стремящийся исключительно развлекаться»), а как-то вечером он обнаружил, что она копается в ящике с нерассортированными фотографиями.

– Смотри, какая я была маленькая, – она протянула ему снимок угрюмого подростка с волосами, похожими на заросли осоки; полностью одетая, она сидела у бассейна в Аддис-Абебе.

– Почти Ракель, – сказал Мартин.

– Я тут минимум на семь лет её старше, – рассмеялась Сесилия.

– Семь лет туда, семь лет сюда. Скоро у тебя самой будет сердитая дочь-подросток, которая не захочет купаться в бассейне.

Она вырвала у него из рук фотографию и ушла к себе в кабинет.

На тот момент диссертация Сесилии представляла собой бесчисленные стопки бумаги и горы книг с закладками. История идей колониализма оказалась предметом почти необозримого масштаба. Откуда начать? С какого времени? С какой части света? Или – она ходила кругами в гостиной и как бы рубила сформулированный вопрос вербальным мачете, – ей лучше взять историю идей постколониализма? И писать о той путанице мировоззрений и идей, которая царит на философских пространствах бывших колоний Запада? (Это предложение она записала в одном из валявшихся по всему дому блокнотов.) Она перечитывала Фанона, углублённо изучала Саида [187], думала, не прочесть ли всего Фуко и не стоит ли включить сюда дискурсивный анализ. Научный руководитель отмечал, что материал разрастается с неуправляемой скоростью.

Потом, вместо «если у нас будет второй ребёнок», она начала говорить «когда у нас будет второй ребёнок». И на своё тридцатилетие устроила неожиданно большой праздник.

– Поминки по моей улетающей молодости, – сказала Сесилия. И впервые за долгое время напилась так, что её основательно вырвало в цветочный горшок, после чего она немедленно потребовала, чтобы ей налили ещё виски.

– У меня задержка, – сообщила она вскоре после этого. Несколько дней она забывала купить тест на беременность, а когда потом вышла из туалета с полоской, на которой появился голубой плюс, выглядела скорее удивлённой.

Мартин оказался не готов к накрывшей его волне счастья. Он вспомнил вес новорождённого, когда ты поддерживаешь ладонью его пушистую головку, вспомнил миниатюрную ручку, пытающуюся схватить тебя за мизинец. Взрывную радость от первой ответной улыбки, то, как младенец высовывает крошечный язык в древнем рефлексе подражания, как фокусирует взгляд и смотрит прямо на тебя. Он обнял Сесилию и сделал спонтанное танцевальное па, но её тело было как будто каменным и движение не подхватило.

– Что с тобой? Ты не рада?

– Рада, конечно, я просто думала, что это произойдёт не так скоро…

– Когда он родится? – Мартин считал. – Получается, в следующем марте, да? Когда мы сообщим Ракели? И в поликлинику надо позвонить.

– Да.

– Видишь, твоя мама ошибалась, когда утверждала, что у тебя не фертильный тип.

* * *

В сентябре снова приехал Густав, на сей раз он явился с визитом к ним домой. Они условились о времени, но он пришёл на два часа позже, пожаловался на транспорт и вручил Ракели гигантский пакет со сладостями, схватив который, она молниеносно – чтобы родители не успели вмешаться – исчезла. Если им повезёт, она уснёт от пресыщения где-то на середине «Астерикса и Клеопатры», подумал Мартин.

Сесилия встала с кровати, причесала спутанные пряди и облачилась в слаксы и выглаженную рубашку. Над поясом брюк аккуратно выпирал живот. Её состояние разоблачала, главным образом, походка, Сесилия перемещалась осторожно, слегка откинув плечи назад.

– Что я вижу! – сказал Густав. – Эта женщина в положении. Поздравляю!

Когда Мартин сообщил о прибавлении семейства по телефону, Густав вздохнул:

– Ну, это был лишь вопрос времени.

Он вёл себя галантно: поддерживал Сесилию за локоть, сопровождая в гостиную, решительно отклонил предложенный кофе. Вернее, заявил, что «в состоянии сходить и взять чашку сам». Сказал, что у неё сияющий вид, что было очевидной ложью, спросил, знают ли они уже, мальчик или девочка. И тут Сесилия впервые за долгое время рассмеялась:

– У меня пятнадцатая неделя. Ребёнок сейчас величиной с апельсин. У него только что появились глаза в нужном месте.

Мартин нашёл в морозилке пакет с булочками. Густав съел половину, а Сесилия три.

– Я переезжаю в Лондон, – вдруг сообщил Густав. Он вертел в руках выбившуюся из свитера нитку. – Временно. Не навсегда.

Сесилия отодвинула от себя чашку кофе.

– Вот как, – произнесла она, приподняв одну бровь.

– Швеция слишком мала, – продолжил Густав. Он словно подготовил речь в свою защиту и не хотел от неё отступать. Сказал, что духовно иссякает. Если так будет продолжаться и дальше, он скоро начнёт рисовать китч с лисицами или займётся мозаикой. Кроме того, Кей Джи открывает британский филиал и хочет выставить работы из Антиба:

– Он считает, что они «образуют мощную целостность». И что для пиара хорошо, если я буду находиться в Лондоне. Он говорит, что может организовать интервью в «Арт ревью».

– Кстати, – произнесла Сесилия, – Антиб был давно. У тебя есть что-нибудь новое?

– Ничего. Я о том и говорю – сплошное дерьмо. Мне нужен новый старт. Не потому что ещё остались люди, покупающие искусство, но тем не менее.

Сесилия смотрела на него, сложив руки на животе.

– Но что-то ты делал? Что ты написал в Стокгольме?

– Несколько портретов Долорес и ещё кое-кого. Занимаюсь интерьером бара, куда захаживаю, посмотрим, что из этого получится. Сначала это показалось интересным – trompe l’oeil [188] огромного формата, но не знаю… – Он вздохнул. – Не знаю, было ли у меня что-то удачное после той, где ты с книгами. После «Историка».

– Но это действительно выдающаяся работа, – сказал Мартин. – Шедевры нельзя создавать ежедневно, разве нет? Будешь ещё булочку? А ты, Сисси? Да ладно, одну ты ещё точно осилишь. Помни, что тебе нужно есть за двоих.

Когда Сесилия прилегла и задремала, они вдвоём пошли гулять к центру. Висевшее прямо над кранами Хисингена солнце щедро заливало светом улицы. Каштаны пожелтели. У ветра был свежий солоноватый привкус.

– Я не прочь зайти в «Пустервик», – сказал Густав. – Или куда там сейчас ходят?

– «Карл фон», – ответил Мартин. Он не то чтобы совсем выпал из жизни, но случаи, когда за последние полгода он заглядывал в какой-нибудь бар, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Издательство отнимало всё его время. Малоутешительные перспективы заставляли выбирать: либо бросить всё и умереть, либо закатать рукава и попытаться ещё немного, «Берг & Андрен» со всей очевидностью предпочитали второе.

– В общем, давай, к «Линнею» [189], – сказал Густав. – Как вообще Сесилия?

– Ей запретили ходить на работу. У неё, похоже, расхождение лобковых костей. Она была на встрече с научным руководителем и в конце не смогла встать, и он погнал её к врачу.

Уже на раннем сроке беременности Сесилия начала жаловаться, что ей «дьявольски больно ходить по лестнице». Мартин включал здравый смысл: вряд ли всё так страшно, это же только третий месяц. Он напоминал ей о первой беременности, когда в ожидании Ракель она отдирала в квартире старый линолеум:

– Помнишь подпалины от кальяна? – Её губы растянулись в улыбку, которая тут же погасла, Сесилия со стоном опустилась на диван.

Потом она начала засыпать где придётся. Несколько раз он обнаруживал её спящей над книгой, а потенциально интересный абзац из «Чёрная кожа, белые маски» был отмечен засохшей слюной. Если они решали посмотреть фильм, она отключалась на начальных титрах. Однажды заснула в трамвае по дороге домой, и на последней остановке её разбудил водитель; она поехала назад и едва справилась с тем, чтобы по дороге к Стигбергсторгет снова не уснуть.

Мартин считал, что Сесилия переутомилась.

Она пыталась отдыхать, читая романы. Зачем-то выбрала «Войну и мир», но уже после третьей главы швырнула книгу в стену и закричала:

– Я не помню, кто есть кто у этих проклятых русских! Мартин предложил ей перейти на рассказы. Может, Чехов?

Через несколько дней он обнаружил её на полу в своём кабинете, она лежала в позе эмбриона, окружённая бумагами и книгами. Бормотала, что не может сконцентрироваться. Забывала, что только что написала, не могла привести в порядок разбегающиеся мысли. Мартин обнял её. Они раскачивались вместе, она всхлипывала и шмыгала носом. Он шептал что-то нечленораздельное, пока она не успокоилась.

– Она показалась немного разбитой, – сказал Густав и начал рыться в карманах. Зажигалка, пачка сигарет.

– Да, это расхождение лобковых костей – вещь, судя по всему, довольно неприятная.

– А что это вообще по сути?

– Там что-то расходится.

– Наверное, швы?

Мартин хлопнул его по руке и попытался вспомнить, что сбивчиво и устало рассказывала Сесилия после визита в женскую консультацию.

– Это что-то с тазовой костью, – сказал он. – Суставы становятся более подвижными или что-то такое. И из-за этого больно.

– Да, весёлого мало. Может, лучше к «тайцам»?

Несмотря на вторник и ранний час, в «Тай Шанхай» наблюдался явный аншлаг. Их посадили за столик рядом с входной дверью. У потолка клубился густой сигаретный дым. За длинным столом сидела большая шумная компания, видимо, музыкантов – у стены стояли зачехлённые гитары. Мартин заметил нескольких однокурсников Сесилии, молодых академических мужчин в бесформенных твидовых пиджаках. Они помахали ему, он кивнул в ответ и на миг увидел себя их глазами: Мартин Берг, издатель, несомненно, зрелая личность, в скором времени отец двоих детей, женатый на красивой, умной и для всех, кроме него, недоступной Сесилии, переступает порог заведения в компании известного художника Густава Беккера.

– Почему здесь всегда полно народа? – спросил Густав. И так с 1981-го.

Они заказали по бифштексу с побегами бамбука и крепкому пиву. Густав выдвинул теорию, что на душу населения Гётеборг употребляет намного больше крепкого пива, чем Стокгольм.

– А что пьют в Стокгольме?

– Фиг его знает. Шампанское, коктейли, вино, если на то пошло.

– Но жить ты всё равно хочешь именно там.

– Искусство, друг мой, требует некоторых жертв, – Густав подавил отрыжку. – И кстати, я переезжаю в Лондон. Почему мы там никого не знаем? – Он сложил нож и вилку на двадцать минут пятого, хотя съел меньше половины порции, и залпом выпил оставшееся пиво. – Такое ощущение, что кто-то знакомый там должен быть. Девушка, будьте добры, ещё два таких же! Спасибо, большое спасибо. Ну, Мартин, куда мы пойдёт дальше? Давай в «Вальвет»?

– Он же закрылся.

– Точно. К тому же у них не продают крепкое пиво. И в «Драупнире», кажется, тоже.

– Страшно такое говорить, но «Драупнира» вообще больше нет, дом снесли.

Охмелев, они ещё немного просто посидели у «тайцев». В «Драупнире» Мартин не был с восьмидесятых, он вспомнил лабиринт пьяных людей в кожаной одежде, тёплое пиво, наяривающих на сцене музыкантов, чьи длинноволосые головы поднимаются и опускаются в заданном ритме, публику, похожую на шайку хулиганов.

– Но мы же можем пойти выпить пива к «Линнею»? – в конце концов произнёс Густав.

– Уже поздно…

– Конечно. Я понимаю. Понимаю. Необходимость содержать семью и прочее.

– Дело не в этом, – начал было Мартин и тут же почувствовал резкую усталость. Завтра среда. На письменном столе его ждёт гора непрочитанной почты. В том числе, подозревал он, несколько вызывающих беспокойство счетов. Надо позвонить бухгалтеру. Надо готовиться к книжной ярмарке. Проверить коробки в подвале, они могли отсыреть. Он должен был сделать как минимум пять звонков ещё вчера.

– Оставим эту тему, – махнул рукой Густав, после чего закурил и посмотрел вокруг. – Таких заведений в Стокгольме нет, – произнёс он, – я имею в виду, что там, конечно, есть и «Транан», и «Принсен», и «Кей би», – названия он произносил на вальяжном стокгольмском, – но «тайцев» нет. Прости, пожалуйста, мне нужно позвонить…

В последующие полчаса Густав несколько раз отлучался к телефонному автомату в углу зала. Зажимал трубку между подбородком и плечом, выбивал из пачки сигарету, опускал в монетоприёмник очередную крону и притворялся, что не замечает жующую жвачку девицу, которая, скрестив руки, ждала своей очереди. Но Уффе не отвечал, и Сиссель тоже, а остальные номера он не помнил наизусть.

Мартин откинулся на спинку стула и думал о своём тридцатилетии, которое они отмечали в прошлом году. Густава известили за несколько недель.

– Знаешь, когда я последний раз был на реальном празднике? – спросил он по телефону. – То есть не когда приятели собрались хряпнуть пива, а на настоящем празднике? В восьмидесятых. В том десятилетии. В незапамятную старь. Может, я возьму с собой Долорес. Хочу показать ей настоящую гётеборгскую вечеринку.

– Может, не стоит завинчивать ожидания до упора…

– Э-э, да Долорес достаточно, чтобы был кухонный стол, пепельница и несколько родственных душ, с которыми можно ужасаться поп-культуре. Тогда она как рыба в воде. Внешне это незаметно, но в душе она премилая, как Арне Вайс [190] из рождественского выпуска. Но ей обязательно нужно немного поругать современность и всё прочее.

Мартин не думал, что придёт так много людей, но квартира оказалась битком набитой. Разговоры и смех заглушали музыку. Все пили, ели торт и хором пели заздравную. Густав и Долорес появились лишь к одиннадцати. Хихикая и покачиваясь, сняли в прихожей обувь и верхнюю одежду. Долорес была укутана в огромную шубу из искусственного меха. Густав напоминал плохо держащегося на ногах тамбурмажора.

– С днём рождения, – сказала Долорес. Рука её была холодной и влажной.

– Мы заглянули выпить в «Эггерс», – сообщил Густав. – После поезда отель показался таким уютным. Тебе бы там понравилось. Кожаные диваны. Хемингуэй. В таком стиле.

Долорес закрыла руками рот, округлила глаза и сказала:

– Мы же забыли картину.

– Что?

– Картину! Мы забыли картину для Мартина.

Густав захохотал.

– А ты её так красиво упаковала, – проговорил он.

– Это не смешно. Чёрт, надеюсь, она осталась в этом проклятом отеле.

– Успокойся, это всего-навсего картина.

– Но это подарок для Мартина.

– Да ладно. Подумаешь, материальные вещи. Я напишу новую. – Долорес и Мартин переглянулись.

– Можно мне позвонить? – спросила Долорес. Завертелся телефонный диск. Она набрала справочную.

– Да, здравствуйте, – произнесла она деловым голосом. – Будьте добры, соедините меня с отелем «Эггерс» на…

– Дроттнингторгет, – подсказал Мартин. – Дроттнингторгет в Гётеборге. Спасибо. – Ожидая соединения, она барабанила пальцами по комоду.

– Большое дело, картина, – пробормотал Густав и скрылся на кухне.

Шуба Долорес упала на пол. Мартин вернул её на вешалку. В отеле ответили, и Долорес начала объяснять ситуацию:

– Она упакована в синюю бумагу. Примерно сорок на семьдесят сантиметров… Нет, но вы же можете пойти и проверить… У окна. Да, я подожду… Вы уверены? Посмотрите ещё раз. Справа от входа… Точно! Слава богу! Спасибо огромное, завтра мы её заберём.

Она положила трубку, покачала головой и произнесла:

– Всегда приходится трезветь раньше времени, когда он рядом, да?

Пока Мартин готовил ей джин с тоником, Долорес рассказала, что у неё вышел поэтический сборник в маленьком издательстве.

– Но если быть реалистом, – вздохнула она, – то надо признать, что я не Лугн [191] и не Фростенсон [192]. – Потом она сказала, что собирается пойти учиться. А пока работает в реабилитационном центре, и общение с людьми ей многое даёт.

Вечер был в разгаре. На столе и комодах стояли пустые бутылки и захватанные бокалы. Пепельницы были постоянно переполнены. В гостиной, склонившись головами друг к другу, сидели Сесилия с Фредерикой.

– О чём это вы тут секретничаете? – спросил проходивший мимо Мартин, заодно подлив им вина.

– Об отношении структурализма к психоанализу, – рассмеялась Сесилия. Он поцеловал её в макушку и пошёл дальше.

Как это всегда бывает, никто толком не помнил, с чего всё началось. Мартин собирал в гостиной чашки и блюдца из-под торта, когда из кухни донеслись громкие голоса. Уффе из Валанда, которого Мартин, кажется, не приглашал, но который всё равно каким-то образом пришёл, сидел у открытого окна. Одна рука на спинке стула, другой рукой он указывал на Мартина.

– …со всеми деньгами, да? – говорил он. – Они же в банке или как? На скромном пенсионном счёте?

– Хватит, – сказала Долорес.

– Маленькое путешествие на Багамы? – продолжал Уффе. – Отдых от прессы. Трудно же быть, как там они писали… – Он наморщил лоб, притворяясь, что вспоминает, – …одним из самых многообещающих представителей поколения. Это обязывает, да? А что делать, если больше нельзя воровать идеи у Улы Бильгрена и того норвежца?

– Он ничего не ворует.

– А ты, подруга, похоже, давненько не трахалась, – сказал Уффе. – Что, впрочем, меня не удивляет, но…

Долорес плеснула ему в лицо свой напиток.

Раньше Мартин видел такое только в кино. Удивление Уффе как будто было снято в замедленном темпе, большая рука, стирающая с лица джин-тоник. Повисла тишина.

– Ваше здоровье! Рад вас видеть! – сказал Мартин, бросив Уффе полотенце. – Хочу напомнить всем присутствующим, что торт ещё остался, и желающие могут допить вино.

Хлопнула пробка шампанского, Пер, верный помощник, отвесил учтивый поклон, приглашая продолжить веселье. Смех облегчения. И все снова зашумели. Время шло. Кто-то уже откланялся. Пер и Фредерика танцевали босиком. Сесилия смеялась и проливала на себя вино. Сестра Мартина Кикки спала в кресле, устав после смены на станции скорой помощи Сальгренской больницы. Ни Долорес, ни Уффе не было видно. Не веселился только Густав. Он занял место у окна и молча курил сигарету за сигаретой. Стаканы, видимо, закончились, потому что он сделал себе грог в чашке Ракели с картинкой из Пеппи Длинныйчулок.

– Как ты? – спросил Мартин, присаживаясь рядом на подоконник.

– Ça va [193] – пожал плечами Густав.

Мартин взял сигарету из его пачки. Он целую вечность не покупал собственные и курил только по праздникам.

– Значит, тридцать, – сказал он. – Всё-таки немного странно.

– Ты же олицетворение взрослости, – сказал Густав.

– Что ты имеешь в виду?

Густав махнул рукой. Он с трудом фокусировал взгляд, который всё время упирался куда-то в пол.

– Эти твои изразцовые печки и эта твоя стиральная машина в квартире, это так прак… практично, если у тебя дети…

– Виноват. Признаю, – ответил Мартин.

– И эти визитные карточки, портфель и всё остальное.

– Портфеля у меня как раз и нет.

– Будет. Ты уже на волосок от портфеля. И не забудь, от кого ты это услышал в первый раз.

– Хорошо, Нострадамус.

– На волосок. Здесь никто не пьёт. Ты видел Долорес? Мы должны были остановиться в отеле. Мы договорились, что будем жить в отеле.

Мартин вспомнил, что видел Долорес и Уффе в прихожей, и его рука лежала на её талии.

– Для отеля уже немного поздновато, – сказал он.

– Но я обещал. – Густав наполнил чашку Пеппи. – Мы хотели позавтракать…

– Долорес предприимчивая женщина. Она организует завтрак, где бы она ни находилась.

– Всё время говорит, что только обещаю и обещаю, и я должен выполнить это.

– Можешь остаться здесь. Комната Ракели свободна.

– Чёрт, и из-за этой картины она разозлилась. Всегда же можно написать новую. Правда же? Написал, и пожалуйста, новая картина, да?

– Нет. Мы завтра её заберём.

– Всем и всегда нужны картины. Густав, Густав, нарисуй новую картину, – он икнул и покачал головой. – Я не собираюсь завтра сидеть пять часов в поезде. Если она так думает, то она сошла с ума. Мы полетим.

III

МАРТИН БЕРГ: Все знакомые мне пишущие люди – упрямые черти. Они не сдаются. В этом деле сдаваться нельзя.

* * *

Мартин положил ключи на комод и разулся, стараясь действовать как можно тише. На диване сидела его жена, одетая в залитую молоком фланелевую рубашку, она качала ногой детское автокресло, в котором лежал Элис, и не мигая смотрела перед собой. Как только она останавливалась, ребёнок начинал скулить, а его личико сморщивалось и раздавался крик, нарушавший покой всей улицы.

– Ну как?

Сесилия лишь покачала головой.

– Давай я посижу немного, – сказал Мартин.

Она нашарила костыль, Мартин помог ей встать. Он слышал, как она включила воду в ванной. Она всегда принимала горячий душ, настолько горячий, что шёл пар. Он несколько раз обжигался, потому что она забывала повернуть смеситель. Их сын, похоже, уснул. Едва Мартин встал, собираясь поставить воду для пасты, как Элис снова захныкал, а когда Мартин ставил на плиту кастрюлю, мальчик уже кричал во всё горло.

– Это колики, – сказал на приёме педиатр. – Через три или четыре месяца пройдёт.

Поначалу они почувствовали облегчение, ведь им объяснили причину, по которой их родившийся месяц назад ребёнок часами безутешно кричит, но через неделю им уже было всё равно – слова врача с тем же успехом могли подразумевать «три-четыре года». У Мартина кружилась голова от постоянного недосыпа, и пару часов после обеда он лежал в бессознательном состоянии на диване в офисе. Впоследствии громоздкая офисная мебель будет ассоциироваться у него с полным комфортом и душевным покоем. Дело в том, что работа всё больше и больше напоминала отпуск. Только тихие офисные звуки. Только взрослые, с кем возможно вербальное общение. Только интеллектуальное и эстетическое времяпрепровождение. Всё, что располагалось вне стен квартиры Бергов, теперь казалось беспроблемным. И его охватывала спасительная лёгкость, похожая на приятное опьянение. Они купили персональный компьютер. Они наняли редактора, специалиста на все руки, Санну Энгстрём, которая, конечно, вечно грозилась найти более выгодную подработку, но никуда не уходила и, прикуривая одну сигарету от другой, ловко управлялась с текстами. Ну и пусть «Берг & Андрен» обанкротятся! Ну и пусть весенний тираж не разойдётся! Отвезут на свалку. Ему всего тридцать два. Он никогда не собирался становиться издателем. Он придумает что-нибудь другое.

И Мартин Берг наливал себе большую чашку чёрного кофе, моргал, избавляясь от песка в глазах, и отвечал на звонок предельно бодрым голосом.

Не откладывая, обсуждал неприятные вопросы с типографией. Читал рукописи так, словно они действительно собирались их издавать. Начал переводить предисловие с французского на шведский и понял, что это легко. Заканчивал одно предложение и брался за другое – в итоге получилась страница текста, и эта страница представляла собой нечто конкретное. То, чего раньше не было, а теперь появилось. И он лично – Мартин Берг, le traducteur [194] – был при этом невидимым и незаменимым. Он взвешивал значения и коннотации слов. Обстоятельно обдумывал сложные куски. Радовался элегантно подобранной глагольной форме. Подливая себе кофе, щёлкал шариковой ручкой, тянулся за словарём. Он был покорным слугой текста. Шли недели, с работы он уходил всё позже и позже.

– Не смотри с таким укором, – вспыхивал он, появляясь наконец дома, но Сесилия просто молча возвращалась к своему неусыпному бдению с Элисом на плече.

Всюду валялись простыни, грязные рубашки и заплёванные распашонки. В раковине высились горы немытой посуды, на плите следы пригоревшей пищи. Сколько ни пылесось, на липком полу всё равно оставались крошки. Холодильник не мыли полгода как минимум. Единственное помещение, которое не стыдно было кому-нибудь показать, – комната Ракели: на столе царил идеальный порядок, журналы лежали в ящиках, а мягкие игрушки восседали на кровати. Ракель ходила в первый класс, где остальные дети, видимо, осваивали алфавит. Осенью она пришла домой и показала прописи, в которых нужно было исписывать страницы рядами одной и той же буквы, хотя писать она научилась давно. (Мартин внезапно вспомнил пыль от мела у доски, точилку для карандашей, прикреплённую к столу, фрекен [195] Карин, бескрайний асфальт школьного двора, утешительный звон стеклянных шариков в кармане вельветовых штанов. Он всегда получал золотые звезды за свой ровный почерк.) «А» и «b» Ракели выглядели прилично в начале страницы, но по мере повторения теряли красоту и устойчивость. Однако после рождения младшего брата Ракель научилась производить идеальные строчки с правильным наклоном. Уроки она делала часами, склонившись над письменным столом, как маленький средневековый монах. Или сидела на кровати с берушами в ушах и книгой на коленях.

Когда Мартин открыл дверь, она не отреагировала и заметила его, только когда он уже вошёл.

– Ты, что, не видел табличку? – спросила она. – Там написано: «Стучите, прежде чем войти».

– Я стучал. Но, наверное, в берушах не слышно.

Ракель пожала плечами, для её семилетнего тела это движение было слишком велико.

Раздался крик отчаяния из преисподней. Элис. Ракель заткнула уши, а Мартин вышел помочь жене.

Для всеобщего блага Ракели позволили проводить выходные у родителей Мартина.

Мартин воспринимал эти уик-энды как практику ориентированного на ребёнка гедонизма в тренировочном лагере под девизом «Обгони сверстника в развитии». У бабушки с дедушкой работали «ТВ3» и «Пятый канал», что предполагало новые детские программы, гораздо более интересные чем те, которые Ракель смотрела дома: здесь мелькали яркие и разноцветные мультипликационные вселенные, непробиваемо непонятные для взрослого человека. Кроме того, они обзавелись видеомагнитофоном и записывали интересные передачи, которые Ракель пропускала в будни. Через десять минут после того, как он привозил дочь к своим родителям, она впадала в транс перед «Моим маленьким пони» («…приключения с нетерпеньем ждёшь и волшебство в себе несёшь, милая пони, давай скорей с тобой дружиииить…» – вот этот дикий напев потом ещё долго раскалывал на части его высушенный бессонницей мозг). Что бы на это сказала Сесилия? Сесилия бы нахмурилась, потому что в своём эфиопском детстве она никогда не испытывала на себе колдовскую силу телевидения. Но зачем лишний раз её беспокоить? К тому же Биргитта брала внучку в библиотеку, а по вечерам читала ей вслух «Джейн Эйр». Аббе взаимодействовал с Ракель преимущественно так: сажал её в машину и вёз на Свеаплан в кондитерскую, а на обратном пути они заезжали в магазин с видеокассетами. Но он же учил её решать кроссворды и играть в шахматы, периодически позволяя выигрывать. А ещё у них была игра: Ракель раскручивала глобус и с закрытыми глазами останавливала его, а Аббе рассказывал историю о том месте, куда ткнул её испачканный шоколадом пальчик. За возрастным цензом этих историй он не особенно следил, возможно, потому что сам нанялся на судно, едва достигнув шестнадцатилетия. А Мартин подчас ощущал нечто похожее на зависть – ему отец не рассказывал о трансвестите из Антверпена, и уж точно не когда ему было семь.

Одним воскресным вечером он пришёл за Ракелью, все увлечённо играли в бридж. Четвёртой была тётя Мод.

– Ты так рано? – спросила Биргитта и дала карту в масть. Мод посмотрела на него поверх огромных очков, которые были в моде лет десять назад:

– Что-то ты как в воду опущенный.

– У их мальчика колики, – сообщил Аббе.

– Вот оно что. Ну, иногда можно и покричать.

– Мы скоро закончим, – сказала Ракель, быстро взглянув на отца, и вернулась к своим картам.

Налив себе остатки остывшего, с дубильным привкусом кофе, Мартин рассматривал людей, волею случая ставших его ближайшими родственниками.

У Аббе поседели волосы и усы. И хотя его нельзя было назвать толстым, но живот с годами заметно увеличился, и отец больше ничем не напоминал стройного моряка со старого фото. Тётушка Мод сделала химическую завивку, облачилась в юбки по щиколотку и мешковатые кружевные блузки, что слабо сочеталось с её бесцеремонностью и прокуренным голосом. Она всегда приносила Ракель сладости, но такие, которые дети не любят: английскую карамель, шоколадки After Eight, финские мармеладные шарики.

У мамы были морщины вокруг глаз и рта, в размывающихся границах вежливости молодёжь называет таких женщин тётями. Она зажгла сигарету, демонстрируя королевское равнодушие к профилактике рака, и бесстрастно посмотрела в свои карты.

Мартин вздохнул, цапнул мармеладный шарик прямо из-под носа тёти Мод и вышел из комнаты. В доме почти ничего не изменилось. Узорчатые коричневые обои и постоянный табачный дым создавали впечатление, что ты попал внутрь ящичка для сигар. Ванная с сантехникой фисташкового цвета проехала станцию «несовременно» и явно направлялась к станции «китч», но он явственно слышал, что возразила бы мать:

– Зачем менять то, что работает?

В шкафу в гостиной по-прежнему стоял список рекомендуемых книг за 1974-й и изделия художественного стекла, которые человек обычно покупает, когда не знает, что подарить на юбилей. На отдельной полке все книги издательства «Берг & Андрен», которые он им приносил. Всё было как раньше, за исключением огромного раскладывающегося кресла с пуфом для ног, которое на фоне остальной мебели из гладкого тика выглядело нелепым иноземцем. В бывшей комнате Мартина стоял велотренажёр.

Он лёг на кровать. Она была застелена тем же вязанным крючком покрывалом, которое он сбрасывал на пол сто лет назад. На улице ветер раскачивал ветви берёзы. Где-то тикали часы. Из гостиной доносились приглушённые голоса. И даже лязг трамвая, проезжавшего мимо в направлении Маркландсгатан, не помешал ему провалиться в тёмную прохладу сна.

* * *

Элису исполнилось три месяца, но он всё ещё кричал, кричал безостановочно, как сирена.

– Прошёл уже год, – сказала Сесилия.

– Какой год?

– Прошёл год с тех пор, как я забеременела.

Да, действительно год, можно посчитать по календарю. Мартин попытался вспомнить, что произошло за этот год, но память подсовывала ему события прошлых лет. Долгий период времени, заполненный обломками событий сомнительной важности. Если бы ему потребовалось отчитаться о том, чем он занимался в последний месяц, он не смог бы сказать вообще ничего. Он обладал отличной способностью забывать. Хотя для романиста это вряд ли хорошее качество; Уильям Уоллес однажды сказал, что его главный рабочий инструмент – «memory, this unfaithful bride, coupled with the urgent wish to escape the dingy dreariness of everyday life [196]». По иронии судьбы, эту цитату Мартин мог воспроизвести без малейшей запинки.

Сесилия стояла в эркере и смотрела на улицу.

– Я почти не выходила из квартиры, – проговорила она.

– Так всегда, когда у тебя маленький ребёнок.

– Но не для тебя. Ты ходил на работу. Я лежала тут овощем и даже до туалета не всегда могла дойти сама. Все говорили, что после родов будет легче. Я думала, что девять месяцев можно выдержать, а потом станет лучше. Но какое, к чёрту, лучше.

Она стояла без костыля, но вряд ли об этом имело смысл упоминать.

Мартин обнял её, ему очень хотелось, чтобы в его руках она снова стала мягкой и маленькой, как раньше, но её плечи оставались жёсткими и прямыми, а под рубашкой чувствовался каждый позвонок. После родов она похудела и стала очень бледной. Она жарила бифштексы с кровью, но не могла проглотить больше двух-трёх кусочков. (Мартин возвращал мясо на сковороду, дожаривал и съедал сам.) Она целыми днями ходила в пижамных штанах и его застиранных футболках. Замедленными, как в подводной съёмке, движениями выполняла все бытовые действия. Раньше главной точкой притяжения жизни Сесилии был письменный стол, теперь же всё крутилось вокруг кровати. При малейшей возможности его жена забиралась под одеяло. И засыпала, с отключённым сознанием и морщинкой между бровями. Простыни в пятнах от молока и срыгиваний младенца, но она этого как будто не замечала. На прикроватном столике – детские книжки, стаканы с водой, пластиковые детали молокоотсоса, блюдца с недоеденными бутербродами. На полу – кучки грязного белья, игрушки, снова книги и скомканные одноразовые носовые платки. Опущенные жалюзи и вечный полумрак внутри.

Возвращаясь поздно вечером домой, Мартин нередко обнаруживал всех в одном и том же положении: Элис спал на спине, стиснув крошечные кулачки и нахмурив личико, Ракель посапывала, уткнувшись носом в плечо матери. И Мартин стелил себе на диване и затыкал уши берушами, рассчитывая, если повезёт, на несколько часов рваного сна.

Периодически его будил младенческий крик – мелькала тень, которая потом превращалась в раскачивающийся и издающий баюкающие звуки силуэт Сесилии, тёмный на фоне более светлого четырёхугольника окна.

Минимум раз в неделю звонила Ингер Викнер – после рождения Ракели она именовала себя бабушкой – и предлагала помощь:

– Чтобы вас немного разгрузить. Вам бы это пошло на пользу, разве нет?

Она говорила, что они могут переехать в загородный дом. И бабушка будет заботиться о маленьком Элисе. Она будет варить свой особый куриный бульон. Сесилия отдохнёт и будет гулять на свежем воздухе. Ей станет лучше на природе. Разве нет?

Мартин держал в руках трубку, а Сесилия молча качала головой. Она качала головой снова и снова, пока однажды Мартин, к собственному удивлению, не швырнул телефон на пол с такой силой, что тот разбился вдребезги.

Через несколько дней они подъехали к загородному дому семейства Викнер. Июнь только начался, вокруг всё цвело. Как наступило лето, Мартин даже не заметил.

– Вот это да! Какой зайчик! Какой пупсик! – Ингер с причмокиваниями склонилась над детским автокреслом. Элис – редкий случай – молчал, видимо, от шока.

– У тебя папины глазки. Точно папины. Пойдёшь к бабушке на ручки? Да? Пойдёшь к бабушке?

Мартин чуть не сказал, что как раз глаза у Элиса совсем не папины, а голубые, как у Сесилии, – но вовремя сообразил, что под «папой» имелся в виду не он, а Ларс Викнер.

– У человека не могут быть чьи-то глаза, – сказала Ракель. – У человека могут быть только его собственные глаза.

– Совершенно верно, детка, – произнесла Сесилия, с явным трудом выбираясь из машины. Почти всю дорогу она просидела молча.

Ингер удалось высвободить Элиса из автокресла, и она взяла его на руки, привычным движением придерживая головку и бормоча что-то в духе «у тебя колики, да-да эти колики», после чего повернулась к дочери и сказала:

– Вот ты кричала. Ты кричала так кричала. У меня несколько месяцев не было ни минуты покоя. Твоему отцу пришлось переселиться в больницу и ночевать в палате для дежурного врача, только там он мог выспаться. Дорогая, тебя как будто только что выпустили из лагеря для военнопленных. Иди наверх и немедленно ложись в кровать. Мартин, бери сумки. Ну-ка.

В холле стояли пылесосы и половые ведра. Хрустальная люстра в столовой была завёрнута в простыню, рояль тоже. У стен высились рулоны свёрнутых ковров. Мартин вскользь подумал о комнатных цветах – когда Ингер в доме, она заботится о них так самозабвенно, что в отсутствие тёщи они должны немедленно погибнуть.

Мартин и Сесилия застелили постель. Впервые за долгое время они делали что-то вместе.

– Нужно покормить Ракель, – сказала она, присаживаясь на край кровати. – А Элис вот-вот оправится после киднеппинга…

– Я всё устрою, – кивнул Мартин. Само пребывание вне радиуса потребностей младенца уже вселяло покой. А тёща, насколько он её знает, вскоре попытается запихнуть в их дочь гораздо больше сухарей и домашнего ежевичного джема, чем та способна съесть.

– Подгузники в красной сумке, а его одежда в рюкзаке… – сообщила Сесилия уже полусонным голосом, натягивая на себя одеяло.

В течение последующего часа Мартин получал подробнейший отчёт о делах и заботах семейства Викнер. Ларс приедет только через месяц, не может оставить работу. Ему очень многое нужно сделать, поскольку почти все его коллеги некомпетентны и/или тайные алкоголики. Петер взял летнюю подработку врача-стажёра и уже снискал благосклонность старшей медсестры. Вера уехала учить язык в Италию, где на неё очень быстро вышло модельное агентство, и она теперь должна сняться в рекламе какой-то модной марки одежды, Ингер забыла какой. Потом раздалось фырканье мопеда, и во двор въехал Эммануил Викнер с пакетами из супермаркета в люльке, уже через минуту он появился на кухне.

– Привет, – сказал он.

За последние пару лет Эммануил очень вытянулся и начал сутулиться, как бы извиняясь за новые сантиметры. Волосы собраны в конский хвост, он проколол одно ухо и обзавёлся серьгой. Всё это Мартин заметил ещё на присланной фотографии с выпускного, но, сопоставив нынешнего сгорбленного подростка с тем молодым человеком в костюме, Мартин сделал вывод, что на снимке Эммануил Викнер выглядит лучше, чем в жизни. Там он был совсем другим, с решительным подбородком и прямым взглядом. А в реальности складывалось впечатление, что ему всё время хочется спрятаться. У него подворачивались ноги, подрагивали руки, бегал взгляд. От него слегка несло по́том, а футболка с названием группы, которое Мартин явно слышал, но не помнил, в каком стиле они играют, была явно несвежей.

Из сада прибежала Ракель, обняла Эммануила и, посмотрев на его майку, спросила:

– Что означает «нирвана»?

– Это высшая цель буддизма, – серьёзно ответил ей дядя. – Это означает прекращение перерождений и постижение всего сущего.

– Ясно, – сказала Ракель без особого интереса. Вопросы о значении того или иного слова, как подозревал Мартин, Ракель задавала, чтобы собеседник понял, что она умеет читать и внимательно слушать.

– А ещё это американская рок-группа, которую не любит моя мама.

– Эммануил, ты не прав. Я их не «не люблю». Я просто не считаю их… так сказать, хорошими музыкантами. Я считаю, что они, как там они называются, не умеют петь. Я считаю, что у них нездоровое отношение к наркотикам.

– Мама опасается, что я могу пристраститься к дряни, – сказал Эммануил Ракели.

– Что такое дрянь?

– Это наркотик.

– Эммануил, я действительно не считаю… – начала Ингер, но её прервал истошный младенческий крик.

Они с облегчением удостоверились, что успокоительный репертуар Ингрид (покачать, попробовать покормить из бутылочки, поменять подгузник) неэффективен. Поначалу Элис вёл себя так тихо, что их, похоже, сначала заподозрили в преувеличении масштаба катастрофы.

– Я покатаю его в коляске, – сказал Мартин, – чтобы мы не мешали Сесилии.

Ингер уверяла, что в этом нет необходимости, она может сделать это сама. Мартин по инерции пытался настаивать.

– И как вы с ума не сошли, – сказал Эммануил, когда они скрылись из вида. – Честно говоря, я иногда задумываюсь, зачем люди вообще заводят детей. Это же постоянное балансирование на грани безумия.

– Всё не так страшно, – вздохнул Мартин.

– Полагаю, это эволюция, – сказал Эммануил. – Продолжение рода и так далее.

– Что такое эволюция? – спросила Ракель.

Сесилия проспала шестнадцать часов.

Мартин завтракал, когда услышал её шаги на лестнице.

– Где все? – Она была ещё в пижаме и направилась прямиком к кофеварке.

– Ракель с Эммануилом пошли на рыбалку. Твоя мама сделала из платка нечто вроде кенгурушника и привязала Элиса к себе.

– О боже.

– Но оказалось, что это неплохо работает. Он там висит, как мартышка. Она с ним в саду.

Несколько мгновений они, синхронно дыша, прислушивались, не кричит ли их сын. Было тихо.

– Ракель взяла спасательный жилет?

– По-моему, они собирались для начала подсечь лучепёрую щуку с мостка.

– Эммануил как-то действительно поймал щуку, – рассмеялась Сесилия. – Мама её сварила. Там было полно костей. На вкус отвратительно. Большое разочарование.

Целых пятнадцать минут они сидели вместе на кухне. Мартин поначалу не знал, что сказать, но Сесилию, похоже, удовлетворяло пролистывание газеты. Она отпустила какой-то комментарий о Руанде, попросила его передать сыр и снова замолчала.

Он вспомнил, что в начале знакомства отмечал все детали: все её родинки, веснушки, руки, порывистый жест, которым она как бы подчёркивала сказанное, то, как она прикусывала щеку, как запускала руки в свою шевелюру, и волосы торчали в разные стороны. За последний год она как будто застыла, как будто физической энергии ей хватало только на самое необходимое. Потом появилась Ингер в испачканных глиной сапогах и велела кормить малыша. Сесилия вышла в салон, чтобы ребёнок мог спокойно поесть.

* * *

За огромным столом в библиотеке Мартин писал письмо Густаву. Не очень большое, но на него ушло несколько часов, потому что четыре варианта пришлось забраковать.

Несколько месяцев из Лондона не было никаких известий. Сразу после переезда Густав иногда писал, но вскоре вся корреспонденция свелась к редким открыткам. Последним приветом стало поздравление с рождением Элиса, пришедшее с двухнедельным опозданием, – короткое сообщение, сформулированное с шаблонной вежливостью. Зато достоверным источником информации становились газеты. Весной «Гётеборг постен» напечатала большую статью под заголовком «Работы гётеборгского художника Густава Беккера успешно продаются в Лондоне». Цикл «Люкс в Антибе» – название для французских картин, видимо, придумал Кей Джи – имел огромный успех и удостоился всеобщих похвал. Как минимум две работы приобрёл для своего собрания Музей современного искусства. «Что очень радует», – говорил галерист К. Дж. Хаммарстен. Журналисту удалось также выяснить, что молодой художник является сыном Бенгта фон Беккера, исполнительного директора «Стрёмбергс рэддериет», упоминалось и о трудностях, возникших у компании в связи с судоходным кризисом. В качестве иллюстрации была напечатана зернистая фотография Густава, сделанная, судя по всему, несколько лет назад.

Мартин вздохнул и начал вертеть ручку между пальцами.

Ему было трудно выбрать для письма правильный тон: лёгкий, но не сглаженный, правдивый, но не жалобный. Сперва он слишком подробно написал о коликах, бессонных ночах и о том, что издательство, возможно, не протянет больше года. Потом вычеркнул все фразы, в которых звучала жалость к самому себе, но получилось сухо и стерильно. Представил неприятную сцену: Густав лишь пробегает глазами письмо утром после калейдоскопической клубной ночи, и оно не вызывает у него никакого отклика.

Финальная версия содержала всю существенную информацию, которая была изложена кратко и без сантиментов: три месяца непрерывного крика, отчаявшаяся Сесилия, упадок в издательстве и возможное банкротство. Загородный дом Викнеров стал кулисами буржуазного цирка, временным прибежищем изгнанника, а Мартин – Джеймсом Джойсом в Триесте.

Он перепечатал чистовик письма на забытой пишущей машинке с высохшей лентой и, не найдя марок, положил его в полиэтиленовый пакет вместе с десятью кронами, вышел на дорогу и прикрепил пакет к почтовому ящику с помощью специальной скрепки.

IV

ЖУРНАЛИСТ: Чего, по вашему мнению, писателю следует остерегаться?

МАРТИН БЕРГ: Налоговой инспекции.

ЖУРНАЛИСТ [вежливо смеётся]

МАРТИН БЕРГ: А если серьёзно – слишком сильной фиксации на собственных амбициях. Одно дело, когда у тебя это в голове, но совсем другое – вытащить это из головы на бумагу. Если вы Моцарт, это легко, вы же помните этот фильм. Но человек чаще всего не Моцарт. Большинство – обычные смертные, поэтому им может понадобиться руководство, которое поможет не заблудиться в собственных устремлениях.

* * *

Мартин вообще-то хотел взять отпуск не раньше июля, но какая разница, находится он на работе физически или нет. Разумеется, и он, и Пер ежедневно приходили в помещение, получившее название «офис» («редакция» звучало бы слишком претенциозно, учитывая, что где-то рядом маячило банкротство), но делали они это скорее просто для поддержания духа.

К концу недели Мартин завершил все неотложные дела в городе, записал сообщение с номером телефона загородного дома на автоответчик и заказал пересылку почты. Под предлогом, что нужно привести в порядок квартиру, он на несколько дней задержался в городе, и по их истечении чувствовал себя как никогда отдохнувшим. Перед отъездом он даже собрал все те многочисленные страницы, которые имели отношение к «Сонатам ночи», и бросил их в сумку вместе с издательскими рукописями и корректурами.

Ехал на минимально допустимой скорости, останавливался заправиться, купить газету или сосиску в тесте – и съесть её, опершись на капот. Июньское солнце было тёплым и нежным, газета свежей, бумага гладкой. В Фалуне какой-то сумасшедший лейтенант расстрелял семерых. Известный журналист перечислял причины для вступления Швеции в ЕС. Представляли новую сборную по футболу – компанию аккуратных парней с напомаженными чёлками и серьёзными минами.

Когда Мартин въехал во двор, навстречу ему выбежала дочь.

– Папа, – произнесла она и, запыхавшись, на миг остановилась, – ты можешь отвезти меня и Эммануила в магазин с видео?

– Детка, я же только что приехал…

– Ну пожалуйста!

– Ты же знаешь, что это три мили. – На самом деле полторы.

– Но мне скучно.

– Почитай книгу.

– Я почитала.

– Завтра я тебя отвезу.

На этом она успокоилась и убежала.

За пять дней его отсутствия дом стал напоминать санаторий для выздоравливающих. На окнах в залитых солнцем комнатах развевались белые шторы. Все чувствовали себя обязанными соблюдать тишину. Ингер сняла звенящие ожерелья и этнические накидки, сменив их на простое платье и передник.

В большой кованой кровати лежала, укутанная в одеяла, его жена, бледная и измождённая, в свежевыглаженной хлопковой пижаме. Ингер определила диагноз и назначила лечение: Сесилия «переработала», и ей необходим отдых, чтобы «прийти в себя». Ингер же, закалённая четырёхкратным материнством, в это время позаботится об Элисе. Конечно, ребёнка надо будет кормить, но между кормлениями Сесилия будет соблюдать постельный режим. Максимум – выходить на прогулку в сад. Ракель не должна беспокоить её ни при каких обстоятельствах, Ракель будет хорошей девочкой и не станет докучать маме. Ну и, разумеется, никакой истории идей колониализма.

На веранде установили шезлонг, и когда Сесилия сказала, что чувствует себя Касторпом из «Волшебной горы», Мартин не сразу сообразил, что она шутит. Шутки такого рода её мать не улавливала, так что реплика предназначалась только им двоим.

Мартин так толком и не разобрался, какая роль в этом санатории отводилась ему. Он предпринимал неуклюжие попытки помогать на кухне, но возмущённая тёща выставляла его за дверь и возвращалась к жарке котлет на пятерых и наблюдению за спящим внуком. Мартин уходил навестить Сесилию, но при ней всегда находился её брат. Эммануилу велели следить за тем, чтобы все пожелания Сесилии немедленно удовлетворялись, и к этой обязанности он отнёсся с большой серьёзностью. Она хочет чаю? А как насчёт книги? А насчёт партии в карты?

– Нет, спасибо, я всем довольна, – отвечала она с закрытыми глазами.

– Давай хотя бы в карты сыграем?

Но Сесилия качала головой.

Мартин привёз с собой из города несколько книг и представлял, как она растрогается, узнав о его заботе, но книги так и остались в сумке. Сесилия не читала ничего, кроме газет. Кроссворды решала только наполовину и не могла вспомнить простые слова. Когда на следующий день Мартин повёз самых младших членов семейства в местный видеопрокат, она попросила только солёной лакрицы, а из фильмов «можно что-нибудь типа “Рокки”».

В машине Эммануил предложил поискать вместо Р4 [197] другую радиостанцию, а Ракель начала считать пасущихся коров и заставила отца пообещать, что он купит ей комикс, если она досчитает до пятисот.

– Семнадцать, восемнадцать…

– Детка, а ты не хочешь считать про себя?

Когда они вышли из машины, Ракель сообщила:

– У меня получилось всего тридцать две.

– Но за проявленный в полях героизм ты всё равно получишь своего Дональда Дака.

* * *

Раньше Мартину казалось, что энергия Ингер Викнер направлялась преимущественно на бессмысленные хозяйственные действия: по-особому разложить на подносе печенье, убрать из букета увядший цветок. Теперь же все её безостановочные движения обрели стратегию и цель. Она вела себя как старшая медсестра в частном лечебном учреждении начала двадцатого века, причём остальному персоналу (Эммануилу и Ракель) она не могла поручить ничего хоть сколько-нибудь ответственного, более того – остальной персонал тоже требовал присмотра. Эммануил быстро забыл об обязанностях сиделки и вернулся к себе в комнату, окна которой были занавешены одеялами. Из-за закрытой двери доносился приглушённый рок. Посыпание сахаром финских булочек не вызывало у Ракели никакого энтузиазма, и при первой возможности она убегала из кухни. И вдобавок ко всему порвала в кустах ежевики матроску, в которую её переодела Ингер.

– Это же было винтажное платье! – взвыла бабушка при виде дыры. Лицо Ракели сморщилось, и она снова убежала. Мартин найдёт её не скоро – спящей за диваном.

И если Ингер находилась в нескольких местах одновременно, то присутствие в доме Сесилии было вообще незаметным. Наверху скрипели половицы. Вниз опускали поднос с недопитым холодным чаем и яичной скорлупой. Наверх относили вечерние газеты. На веранде обнаруживались кожаные туфли с заломленными задниками. Из спальни доносился её тихий голос, она сидела на кровати рядом с дочерью и держала на коленях книжку. Девочка не шевелилась, словно малейшее движение могло стать поводом для выдворения из комнаты.

Какое-то время казалось, что пребывание за городом никак не помогает его жене почувствовать себя лучше. В городе она хотя бы сохраняла минимум нормальности; теперь же любое занятие казалось ей непосильным. Она уклонялась от всех действий, предполагавших одновременное общение более чем с одним человеком. Кормление длилось вечность, после чего она выглядела усталой и как будто постаревшей. Тридцать минут с Ракелью требовали двух часов некрепкого сна. Лишь изредка выходя в сад, Сесилия передвигалась со стариковской медлительностью. Бо́льшую часть времени она дремала, либо в кресле Касторпа на веранде, либо у себя в комнате. Весь дом жил в ускоренном темпе – на кухне суета, что-то падает, Ракель бегает по траве, Эммануил заводит мопед, – но в прохладной полутёмной комнате Сесилии все движения замедлялись, а звуки становились тише.

Мартин осторожно присел на край кровати. Сесилия всегда была слишком уставшей, чтобы разговаривать, и он просто пересказывал ей все события дня: Ракель проплыла в озере пятьдесят метров после того, как он пообещал ей мороженое, Элис перевернулся на живот, что, по мнению Ингер, случилось «чрезвычайно рано». Он выпил её недопитый чай, доел бутерброд. И дорешал лежавший на тумбочке кроссворд.

– От Густава ничего не слышно? – спросила она как-то. Глаза закрыты, словно ей требовалось приложить усилие даже для того, чтобы сформулировать вопрос.

– Пока нет, но я написал ему всего неделю назад. Пересылка наверняка займёт время…

На самом деле прошло уже две недели, а почта задерживалась не дольше чем на пару дней.

Но Сесилия, удовлетворившись ответом, кивнула.

Однажды вечером, когда в доме ещё не зажгли свет, а небо приобрело насыщенно-синий и невозможный в городе оттенок, Мартин извлёк рукопись своего романа и со значением водрузил её на письменный стол.

За прошедшие годы magnum opus пережил ряд переименований. От Au revoir Antibes [198] (претенциозно) через «План X» (временно, не вдохновляет) и «Молодые годы» (ничего не говорит) – назад к непонятным и ускользающим «Сонатам ночи». Основная часть была написана в те годы, когда они с Сесилией и Густавом проводили лето в Антибе, время вспыхивало в памяти ярким солнцем, искрящимся морем, песком под ногами и веснушками на плечах Сесилии. Страниц, в общем, хватало, но он понятия не имел, что на этих страницах должно происходить. Он знал, какой эффект должен был произвести конец – конец должен был утяжелить повествование экзистенциально, выявить более мрачную траекторию оставшейся части романа, – но как это воплощать, он не знал.

Привлечь внимание молодостью он больше не может. Многообещающим молодым писателем он считался бы лет восемь-десять назад. Молодостью он может удивить, если в ближайшее время получит Нобелевскую премию или профессорскую должность, что маловероятно, поэтому возраст больше не козырь. Ульф Лундель дебютировал с «Джеком» в двадцать семь. Стиг Ларссон написал «Аутистов» в двадцать четыре. На момент выхода «Аттилы» Класу Эстергрену не исполнилось двадцати, а в двадцать четыре он издал «Джентльменов».

За письменным столом сидел Мартин Берг, тридцати двух лет от роду, и не знал, с чего начать.

* * *

В следующем месяце произошло два неожиданных события.

Первым стало появление на ведущей к дому аллее блестящего чёрного «сааба 900». Машина ехала на приличной скорости, из-под колёс разлеталась щебёнка – за рулём сидела Фредерика. Сесилия выбежала во двор с такой прытью, что потеряла шлёпанец, но со смехом запрыгала дальше на одной ноге, чтобы поскорей обнять Фредерику. Когда церемония приветствия и знакомства со всеми обитателями дома закончилась, Фредерика сообщила, что купила машину и проезжала мимо.

– Откуда ты узнала, что мы здесь? – спросил Мартин.

– Сесилия написала, – ответила Фредерика, как будто удивившись вопросу. Её высокие начёсы сменила короткая аккуратная стрижка с чёлкой, которая то и дело падала на глаза. Ни кожаной куртки, ни серебряных колец, ни полосатых брюк, ни ковбойских сапог – на ней были слаксы и лоферы.

– Может быть, кофе? – прокричала с веранды Ингер.

Пока они перекусывали, Мартин молчал, вертел в руках чашку, сворачивал салфетку. Да, Сесилия выглядела уставшей и изнурённой, но она улыбалась, а её жесты были быстрыми и энергичными. Если у неё едва хватало сил, чтобы прочесть газеты или дойти до озера, то когда она могла написать письмо Фредерике? Эта мысль раздражала его, пока он не понял, что она наверняка сделала это в первую неделю, когда он ещё находился в городе. Сесилии наверняка было одиноко в этой пещере горного короля, и она в отчаянии пыталась установить какой-нибудь контакт с внешним миром.

Обе женщины надолго скрылись в саду, и после прогулки Сесилия сидела гораздо ровнее.

Через несколько дней Мартин вошёл в ванную и увидел, что его обнажённая жена стрижёт волосы перед зеркалом. Он вспомнил, как она делала это одной синей летней ночью много лет назад. В раковине и на полу было полно волос.

– Давай я, – сказал он и взял у неё ножницы. И встав близко, так близко, что чувствовал тепло и запах её тела, он остригал её локоны, оставляя длину до плеч.

Взгляд Сесилии застыл в одной точке.

– Не слишком коротко, – шёпотом произнесла она.

Потом она вернула ножницы на верхнюю полку шкафчика и провела рукой по волосам. Мартин поцеловал её пушистый затылок и смотрел ей вслед, пока она шла по тёмному коридору. Вздохнул и вернулся в комнату для гостей, в которой его поселили.

Когда на следующий вечер он принёс ей почту, она, порозовевшая и с ясными глазами, сидела в кровати, положив под спину подушки, и увлечённо читала какую-то старую книгу, казавшуюся слишком тяжёлой для её тонких бледных рук. Мартин присел на край кровати. Поднос с завтраком, как он заметил, на этот раз был пустым. Кофе выпит, бутерброды с поджаренным хлебом съедены до корки.

– Что ты читаешь?

Сесилия протянула ему том, а он ей письма. Он уже просмотрел адреса отправителей в поисках известия от Густава, но там были лишь Фредерика, научник и фамилии каких-то коллег с кафедры.

Книга, которую она так упоённо читала, оказалась учебником классического греческого языка, изданным в 1935 году в технике французского переплёта. Книги достались семейству Викнер вместе с купленным в семидесятых домом, с тех пор они так и стояли на своих местах, их не читали, но пыль протирали регулярно. Он давно всё просмотрел в надежде найти что-то интересное. Видимо, жена поступила так же, но с другим результатом.

– Греческий? – спросил он. – Ты же не собираешься сейчас заняться греческим?

Но занятая почтой Сесилия его не услышала. У неё на коленях уже лежали несколько развёрнутых машинописных листов.

– Макс Шрайбер перевёл небольшую вещь Вебера, – сообщила она. – Похоже, получилось неплохо. Вот, прочти.

Мартин отбросил книгу так, что она стукнулась об угол кровати. Он всё утро возил туда-сюда по аллее коляску с Элисом. Если повезёт, Элис проспит до обеда. А когда проснётся, его надо будет кормить, переодевать и таскать на руках, а он будет кричать, проверяя на прочность твои барабанные перепонки. Он срыгнёт половину съеденного и начнёт безостановочно ныть, когда его попытаются снова уложить спать. А тем временем Ракель – да, чем, кстати, занимается их дочь? После завтрака он её не видел.

– Нам всем бы очень помогло, если бы ты иногда, между делом, спускалась с небес на землю, – сказал Мартин.

И он оставил её в постели среди всех этих бумаг.

* * *

Второй неожиданностью стал звонок от Пера Андрена, он спрашивал, известно ли Мартину имя некоего Лукаса Белла. В голосе Пера одновременно звучали возбуждение и скепсис.

– Вроде что-то знакомое, – ответил Мартин, хотя никогда раньше этого имени не слышал. Или всё-таки слышал? Может, он имел в виду Квентина Белла? А кто такой Квентин Белл? Племянник Вирджинии Вульф, написавший биографию своей знаменитой тётушки. Мартин купил его книгу у букиниста, чтобы побольше узнать об истории издательства «Хогарт».

– Вот что о нём написали несколько недель назад в «Таймс», – продолжал Пер, – не укладывается ни в какие рамки. Но в хорошем смысле. Сравнивают с Керуаком. С Керуаком же всегда сравнивают, да? И Рембо. В общем, как бы там ни было, к нам обратился его агент… довольно унылый тип, хотя мог бы быть пободрее, потому что дела у этого парня явно идут в гору… короче, этот тип, как там его, мистер Голдман… – Незаметно появившаяся в комнате Ракель не мигая смотрела на Мартина. Мартин прикрыл ладонью трубку и спросил:

– Что там у тебя?

– Можно мне посмотреть фильм с дядей Эммануилом?

– Какой фильм?

– Про робота, который прилетел из будущего и стал добрым, хотя раньше был злым, и там ещё есть…

– Спроси у мамы.

– Но она спит.

– Детка, я сейчас разговариваю с Пелле…

– Ну пожалуйста.

– О’кей, хорошо, – вздохнул Мартин и вернулся к Перу.

– …никаких оферт и торгов, насколько я понял, и вопрос только в сроках. Всё дело в том, что этот парень по какой-то причине хочет, чтобы его книгу опубликовали мы. Он считает, что крупные издательства, это цитата, «в одной связке с капитализмом и способствуют тому, что искусство становится продажным».

– Это похоже на Густава.

– Если мы хотим, книга наша.

– А разве мы не в одной связке с капитализмом?

– О боже, да я об этой связке просто мечтаю. А вот капитализм, похоже, о нас и знать не хочет.

– Что конкретно написали в этой статье?

На другом конце провода зашелестели страницы.

– Так… бла-бла-бла… вот a clear and я relentless voice [199]. Сравнивают с Сэлинджером. Black humor and a nihilistic gaze upon society [200].

– Только что ведь был Керуак? То есть сравнивают и с Керуаком, и с Сэлинджером?

– И с Рембо.

– Похоже на эссе гимназиста. Что думаешь?

Пер сказал, что прочёл только статью в литературном приложении к «Таймс», но книгу должны прислать по почте.

– В общем, что мы имеем: печального агента в Англии, одну – одну – претенциозную рецензию и никаких конкурентов. Похоже на выигрышную концепцию.

– Ну ты можешь хотя бы прочитать.

– Конечно. Только чтение и сможет привести меня в чувство после проигрыша в шахматы собственной дочери.

– Но, Мартин, решать нам надо быстро.

– Он с кем-то ещё договорился? Или мы первые? – Пер красноречиво молчал. Мартин снова вздохнул, на этот раз тяжелее. – Это как прийти в клуб, а там никого, кроме бармена и кислого диджея.

– В любом случае прочти книгу.

– У нас остались хоть какие-то деньги? Мне казалось, мы банкроты.

– Прочти книгу. Я пришлю. А потом поговорим.

* * *

Ларс Викнер появился в загородном доме только в августе.

Заехал во двор, посигналил, чтобы Эммануил передвинул мопед, хотя места для парковки хватало. За три минуты успел осмотреть Элиса и объявить, что у ребёнка такой же нос, как у него, расположиться на веранде, послать за бутылкой коньяка, зажечь испанскую сигариллу, поинтересоваться у Мартина, почему он не издаёт беллетризованные биографии и прокричать неизвестно кому, что у него в машине два кило свежей скумбрии.

– Где Сесилия? – спросил он. И так громко, что все вздрогнули, закричал:

– Сесилия!

Ответа не последовало.

– Она наверняка не в доме, – сказал Мартин. И снова сел, потому что уйти было бы невежливо.

Удовлетворившись объяснением, Ларс вытянул ноги и положил сигариллу в пепельницу. Одет он был в белое с ног до головы. Рубашка и брюки, видимо, представляли собой некий праздничный наряд индуса. На шее сверкала золотая цепочка. Мартин задумался, насколько подробно тесть осведомлён о проходящих в доме оздоровительных мероприятиях (представить, что супруги Викнер наедине обсуждают серьёзные темы, почему-то было трудно; казалось, что они, как куклы-марионетки, живут только на сцене, а всё остальное время хранятся в ящике), и внезапно понял, что доктор Викнер уже какое-то время рассказывает ему о «беллетризованных биографиях». Услышав, что именно такую биографию Леонардо да Винчи его тесть только что закончил, Мартин встревожился.

– Я сразу понял, что она как раз для издательства Мартина. – Так, реплика брошена, и время на то, чтобы натренировать выражение лица «сожалею, но», у Мартина есть. Он поведал тестю о положении дел, сказал, что, возможно, их фирма вообще ничего больше не сможет издать, а Ларс, слушая, милостиво кивал.

– Разумеется. Разумеется. Я всё понимаю. Но в любом случае, взгляни… Эммануил? Эммануил! Принеси из багажника зелёную сумку.

То, что одержимость доктора Викнера бабочками и провал затеи с импортом ковров выльются в колоссальный литературный проект, даже не удивляло. Будучи, судя по всему, действительно хорошим хирургом, он почему-то не мог навсегда посвятить себя медицине. И периодически уходил с работы, влекомый какой-нибудь светлой, но безнадёжной идеей. На сей раз это была рукопись – почти шестьсот страниц в трёх папках из искусственной кожи, – созданная с прицелом на издательство зятя. Мартин удалился в библиотеку. Лучше отделаться от этого сразу.

Первые страницы описывали обстановку в Анчиано пятнадцатого века. Сер Пьеро появился на пятой странице, после бескрайних оливковых рощ, мирно пасущихся коз и каменных домов, залитых солнцем, чей «сильный, ясный и всепроникающий» свет должен был символизировать главного героя. Сам Леонардо всплывал – Мартин пролистал вперёд – на странице сорок два в виде младенца. Мартин открыл папку наугад примерно в середине.

«О-о, – изрекла Изабелла д’Эсте хорошо модулированным голосом с примесью печали. – Я не могу поверить, что человечеству уготована такая судьба. Это было бы ужасно. Нужно найти что-то ещё!»

«Только при встрече с Богом убогое существование человека обретает какой-то смысл», – прогремел кардинал и погладил длинную ухоженную бороду рукой, украшенной кольцами с драгоценными камнями, и посмотрел на даму подёрнутым поволокой, но несколько критическим взглядом.

За час, проведённый с рукописью о Леонардо, у Мартина практически угасло желание побывать в Италии. Глаз застревал в громоздких придаточных, все герои разговаривали как Айвенго, Леонардо был удивительно галантным, изобретательным, проницательным, праведным, гениальным плюс ещё множество эпитетов, которые складировались в штабеля, теряя всякий смысл. И, похоже, он вовсе не был гомосексуалом; его дружеские отношения с учениками описывались как исключительно платонические. Мартин даже пробежал глазами несколько глав в поисках обратного, что могло бы хоть как-то оживить «шедевр». На страницах не было ни одной орфографической или пунктуационной ошибки. И никаких карандашных пометок.

Всё это одновременно раздражало и огорчало.

Мартин стоял у окна и думал, как лучше сообщить об отказе доктору Викнеру, когда в дверях появилась Сесилия. В ней что-то изменилось. Он не сразу понял что. Вместо пижамы она была одета в тренировочную форму.

– Тут для тебя почта, – она протянула ему пакет. – Это, наверное, книга, о которой говорил Пер.

Так он и думал: дешёвая бумага, плохая обложка. На обороте портрет длинноволосого юноши, покрытые татуировками руки сложены крест-накрест, прищуренный взгляд и выражение лица как бы говорят потенциальному читателю: забей на книгу, пойдём лучше ко мне домой.

– Что это? – спросила Сесилия.

– То, что, как считает Пер, мы должны издать, хотя я, честно говоря, не понимаю, как нам…

– Нет, я имею в виду папки.

– А-а, это твой отец пытается пристроить свой чрезвычайно многоречивый роман о Леонардо да Винчи…

В тексте под фото Лукаса Белла было минимум два восклицательных знака, а также слова «секс», «наркотики», «рок-н-ролл»; книгу, видимо, сочинил какой-то обдолбанный семнадцатилетний.

– Только не говори, что он написал это сам.

– Mais oui, ma chère [201]. Он лишит тебя наследства, если я откажу?

– Я перестану тебя уважать, если ты не откажешь. – Она наклонилась и поцеловала его в щёку, быстро и легко. Через мгновение он уже слышал, как на улице шуршит под её ногами гравий. Мартин открыл «Одно лето в аду», сосредоточился, взял красную ручку, готовый дать волю чувствам, которые сдерживал, читая о Леонардо. Серая, грубая бумага, плохо подобранный шрифт. Его раздражало уже то, что юнец на обложке позировал как рок-музыкант.

Но он прочёл одну главу, и на полях не появилось ни одной возмущённой пометки. Он прервался, чтобы налить кофе и сходить за словарём. Прогнал Ракель, которая пришла позвать его ужинать. Ещё через час зажёг лампу, вспыхнул яркий свет, и только тогда Мартин понял, что в комнате уже темно.

Когда он дочитал, часы показывали начало одиннадцатого. Мартин осмотрелся, нашёл телефон и прижал трубку плечом к уху. Ему казалось, что после набора очередной цифры проходит вечность, прежде чем диск вновь возвращается в изначальное положение.

V

ЖУРНАЛИСТ: К вопросу о сочинительстве как о марафоне. Я подумал о писательском ступоре, когда просто не пишется, – у вас был подобный опыт?

МАРТИН БЕРГ: Да, и это может быть очень болезненным. Ступор может возникнуть по разным причинам. Ты закрыт, ничего не получается. Единственное, что можно сделать в этой ситуации, – продолжать работать, я так считаю. Вопреки всему. Тут многое определяется психикой.

ЖУРНАЛИСТ: Но если получается плохо? Если автор недоволен написанным?

МАРТИН БЕРГ: Даже если вы написали пять строчек, у вас уже есть то, от чего можно отталкиваться. Лист бумаги не должен вызывать страх. Это самое главное. Нельзя бояться неопределённости. Надо просто довериться самому себе и смотреть, куда это приведёт.

* * *

Снова наступила осень. Ракель вернулась из школы с новыми рабочими тетрадями, Мартин с некоторым страхом прочёл её написанное старательным почерком сочинение на тему «МОИ КАНИКУЛЫ».

Мне было очень весело. Моя мама спала, а мой папа работал. Мой младший брат очень противный, но мой дядя, которого зовут Эммануил, добрый. Мы катались на мопеде и покупали конфеты в киоске.

В начале семестра Сесилия встретилась со своим научным руководителем и, вернувшись домой, рассказывала о диссертации, о семинаре, который начнётся этой осенью, о конференции, где только что защитившийся коллега представит свою работу:

– А у меня материала намного больше, чем у него. Я хочу сказать, что это не так уж и сложно, да?

Полдня она приводила в порядок свой кабинет. Собрала несколько мусорных мешков, а когда Мартин заглянул, чтобы спросить, не хочет ли она кофе, то обнаружил, что она сидит на полу по-турецки и читает, рассеянно грызя ноготь большого пальца.

– Это, – она кивком показала на текст, – местами вполне прилично.

Она снова начала бегать, и пусть даже называть это «бегом», по её словам, пока можно было с большой натяжкой, в Слоттскугене она сбивалась с темпа и складывалась пополам, не преодолев и километра. Приковыляв домой, закорючкой отмечала в настенном календаре количество минут (девять). На следующий день всё повторялось. Она никогда не жаловалась на то, что невынослива, а её дистанции настолько короткие, что даже записывать их не имеет смысла. Она просто фиксировала каждый результат.

Долгое лето за городом стало важным водоразделом: границей между до и после. Всё, что было «до», оправдывалось сложной беременностью и постоянным недосыпом. В итоге этот период опутало перламутровое безмолвие, хотя прошло всего несколько месяцев. Колики исчезли, Элис стал спокойным и особых хлопот не доставлял. Он премило лепетал, робко улыбался в ответ и предпочитал есть, лёжа на руках у Мартина, как детёныш ленивца. В струйке тёплой мочи, стекающей по руке к джинсам, было даже что-то приятное. («Папа, он писает!» – кричала Ракель, видимо для того, чтобы дать понять, что свои естественные потребности она уже много лет контролирует сама.) Элис позволял кормить себя из бутылочки, после чего срыгивал у отцовского плеча. Он научился хватать вещи и при каждом удобном случае развлекался, переворачиваясь на живот.

Идея взять до весны отпуск по уходу за ребёнком звучала даже соблазнительно. Утром он мог бы писать, потом гулять с коляской, встречаться с друзьями. Сидеть у дома, смотреть, прищурившись, на солнце и пить кофе, пока мальчик спит… А Сесилия напишет диссертацию, и всё будет как раньше.

Пер был по-прежнему взвинчен в связи с Лукасом Беллом. Мартин же хладнокровно констатировал: роман хороший, с правами на перевод им повезло, – но фонтанирующего энтузиазма почему-то не испытывал. Это лотерея. Всегда ведь есть что-то, что может пойти не так. В худшем случае у них будут груды нераспроданных книг и обанкротившееся предприятие.

Компенсируя собственный пессимизм, он очень внимательно работал с переводом, часами выбирал шрифт и бомбил художника идеями для обложки. И пусть он не разделял страстную веру Пера, но, работая с книгой, Мартин чувствовал, что делает всё чётко и правильно. Ему как будто дали список вопросов к экзамену, и он выучил все до единого.

Ощущение уверенности распространялось, увы, только на работу. А было бы неплохо, если бы его хватало и на «Сонаты ночи». Мартин понятия не имел, как продолжить повествование. Надо бы дать кому-нибудь прочесть, но сама мысль, что вместо «хорошо» он услышит что-нибудь другое, уже была невыносима. Да и «хорошо», по сути, ничего не значит. Должно быть интересно. Захватывающе. Другое дело, если бы ему нечего было терять, но он же претендует на то, что разбирается в литературе… Мартин представил разговор: «Вы слышали о романе Мартина Берга? Он наваял шестьсот страниц полной чуши…»

Его сознание буравил летний опус о Леонардо: образчик грандиозного поражения. Потребовать тишины, откашляться, убедиться, что все на тебя смотрят, – и опозориться. Они купили Ракели новые резиновые сапоги, в коробку из-под которых отлично укладывались листы A4. В ней Мартин и решил хранить рукопись, испещрённую таким количеством исправлений, что он уже и сам не понимал, какой из вариантов актуален. Коробка поместилась в ящике письменного стола. Это на время – обещал он себе. Пусть пока полежит.

* * *

На письмо Густав не ответил. Позвонив по оставленному номеру телефона, Мартин услышал механический женский голос, сообщивший, что абонента с данным номером не существует. Пять месяцев Густав не подавал никаких признаков жизни. Сесилия обзвонила всех, кто мог что-то знать, но безуспешно. Кей Джи пересекался с ним на вернисаже «Люкса в Антибе» примерно полгода назад и с тех пор его не видел. Но, сообщил галерист с сомнением в голосе, возможно, Густав «работает и делает своё дело», и если они его найдут, путь он ему позвонит, хорошо?

Сесилия, сделав скептическую мину, положила трубку.

– «Делает своё дело» необязательно означает, что он пишет. Может, стоит позвонить его родителям?

– Гарантирую, что они ничего не знают.

– А бабушка? Хотя если она начнёт волноваться…

Мартин пожалел, что сам не додумался позвонить Эдит, его бабушке. Они нашли номер, накорябанный на внутренней стороне обложки адресной книжки, им ответили после третьего сигнала (прежде чем перейти на шведский, Сесилия автоматически произнесла bonjour). Когда разговор закончился, она глубоко вздохнула.

– Он, судя по всему, должен был приехать погостить у неё летом, но так и не появился. А потом позвонил из Шотландии и что-то блеял про друга, который арендовал там за́мок. Собирался пить виски и носить килт. Что показалось бабушке вполне здравым, и она решила, что тревожиться не о чём. Но теперь, понятное дело, разволновалась. Я сказала, что он наверняка просто куда-то уехал. Кто знает… может, это действительно так и есть.

– На пять месяцев?

Мартин решил найти то подозрительно формальное вежливое поздравление, которое они получили, когда родился Элис, но Сесилия, видимо, умудрилась его потерять.

– Он бывает страшно забывчив, – произнесла она, хотя, судя по интонации, в эту версию не верила.

– Слушай, честно, ну, вот как ты думаешь, чем он может заниматься? – проговорил Мартин. – В любом случае первым выходить на связь я больше не собираюсь.

– И всё равно это странно…

– Наоборот. Это абсолютно в его стиле. Сам никогда пальцем не пошевелит, а когда так же поступают с ним, обижается.

Но хотя Мартин решил, что отныне ему всё равно, о пофигизме Густава он вспоминал кстати и некстати. Когда стоял под душем или чистил зубы. Вытирал посуду. Ехал на велосипеде на работу. Это раздражало его так сильно, что однажды он даже швырнул велосипед на землю, когда заклинило замок. Спустя несколько дней он столкнулся с Виви из Валанда, беременная на большом сроке, она выбирала в «Консуме» бананы. Они поговорили о том о сём, а потом Виви спросила, как Густав – почему все всегда спрашивают «как Густав» у него? Он, что, диспетчерская? – И он обстоятельно рассказал ей обо всём. Виви кивала и озабоченно хмурилась, но когда Мартин начал развивать теорию, что их друг переехал, никого об этом не известив, стало понятно, что Виви его больше не слушает.

Сесилия утверждала, что Мартин к нему несправедлив. И Мартин составил в голове список коммуникационных прегрешений Густава за долгие годы.

– Должен отметить, что тенденция очевидна. Это я всегда выхожу на связь. Это я звоню. А он потом появляется и требует, чтобы мы шли куда-то пить и чтобы всё было как десять лет назад. Он напивается и начинает злиться, что его все осуждают, а тебе хочется сказать: Густав, никто тебя не осуждает. Кто тебя, к дьяволу, осуждает? А? Посмотри вокруг, кто здесь тебя осуждает? А он бормочет что-то про остальных, «остепенённых», подразумевая, видимо, кандидатов филологии и магистров политологии… а я даже не магистр!.. И при том, что сам он пять лет проучился на художественном факультете проклятого Валанда, да? Он думает, что «все» только и делают, что всё «до косточек разбирают»? А он такое дитя природы, которое плещется во чреве интуитивного искусства и исключительно творит, в то время, как мы, все прочие, только пачкаем искусство анализом и критикой? Как будто это такая крутая добродетель – не быть интеллектуалом, тогда как на самом деле ты просто плевал в потолок и не удосужился что-нибудь выучить? Как будто интеллектуальная деятельность – это занятие второго сорта и всегда в тени… да что я, чёрт возьми, могу понимать. Да, в тени искусства. Жизни. Да?

В конце концов он начал гасить любую мысль на эту тему. И всё равно, случалось, просыпался, а в голове у него вертелись два слова: Густава нет.

Однако вскоре после этого эмоционального взрыва события начали разворачиваться стремительнее. Сесилии позвонил научный руководитель и предложил поехать в Лондон на конференцию «Меняющаяся Европа», которую проводил London Congress of Humanities and Social Sciences [202]. Докторант, который должен был ехать, застрял с велосипедом на трамвайных путях и сломал ногу, поэтому не хочет ли она занять его место?

– Разумеется, да, – ответила она и, вцепившись в трубку, стала ловить взгляд Мартина. – Или я должна выступить? У меня нет никаких… хорошо… да… да… да, получится. Мне только нужно поговорить с мужем.

Тысячу лет она не называла его мужем. Слышать это было неожиданно приятно.

– …всего несколько дней, – сообщила она, перемещаясь кругами по кухне. – Две ночи, максимум – три. Нормально? Я могу позвонить маме, чтобы она пришла помочь с детьми…

– Если для тебя это так важно, то…

Она посмотрела на него как на идиота:

– Мне плевать на конференцию. Я подумала о Густаве. – План был простой: она заедет по адресу, который у них есть, а если там его не окажется, то, может, кто-то в галерее что-нибудь знает, а если нет, то что делать… – Но мы хотя бы попытаемся.

И через неделю она уехала в Англию. Элис закричал, как только отъехало такси. Ракель нашла беруши периода колик, сунула их в уши и расположилась на диване со стопкой библиотечных комиксов об Астериксе.

– Спасибо за помощь, – проворчал Мартин.

День прошёл в преодолении трудностей. Элис переключился на менее эксгибиционистскую протестную форму – отказался от пищи. Ракель ела с отменным аппетитом, не выпуская из рук коробку с динозаврами, своим последним увлечением. Тираннозавр Рекс – это в первую очередь падальщик. Динозавры откладывают яйца, в точности как птицы. А мозг стегозавра размером не больше грецкого ореха, но ему больше и не надо, потому что он не делает ничего, кроме того что ест траву и листья. Все динозавры произошли от птиц, это не гигантские ящерицы, как может показаться по их внешнему виду. Папа, а как ты думаешь, какого размера мозг у Элиса?

Потом прогулка в Слоттскугене – коляска, восьмилетка на велике, банановое пюре в рюкзаке, трагедия из-за пропавшей шапки, утомительный трёп с Уффе, общаться с которым хотелось меньше всего, но именно он (в не по сезону лёгкой джинсовой куртке) встретился им на пути.

– Есть новости от великого художника? – спросил Уффе. – Как поживает баловень истеблишмента?

– Он написал несколько реально крутых вещей, – соврал Мартин. – Так что всё в порядке. Вполне. Нет. Нет! Элис, нельзя в рот ветку. Я сказал, нет! Ракель, пожалуйста… Уффе, мне тут надо разобраться. Рад был тебя видеть, ну давай, пока.

На следующее утро позвонила Сесилия и сообщила, что Густав нашёлся:

– Мы вечером будем. Сможешь уложить детей и приготовить кровать для гостей?

– О’кей, – быстро ответил Мартин, потому что в её голосе читалось «пожалуйста-не-спрашивай-больше-ни-о-чем», и к тому же это был дорогой междугородний звонок. – Хорошо.

Мартин провёл несколько часов, убирая кухню – попытался работать, но почему-то не мог сосредоточиться, а вытирая дверцы шкафчиков, раздражался всё больше и больше. Потом раздался звук поворачиваемого ключа, и эти двое вошли в прихожую.

При виде Густава Мартин забыл всё, что собирался сказать. Он попытался поймать взгляд Сесилии, но та снимала пальто.

Все пятнадцать лет их дружбы Густав выглядел более или менее одинаково. Разумеется, определённые акценты в его облик привнесла учёба в Валанде, и в шестнадцать он казался менее побитым жизнью, чем в тридцать. Но у него всегда были круглые очки в металлической оправе, торчащие волосы, вещмешок и армейская куртка. (Тут армии надо отдать должное: для военных производятся до неприличия износостойкие вещи.) Поэтому первым делом Мартин заметил одежду. Дикое пальто из пурпурного бархата. Под ним короткая чёрная шёлковая рубашка. Нечто вроде бахромчатой шали. Кожаные штаны на размер больше, придерживаемые усыпанным заклёпками ремнём. Разумеется, очки – той же круглой формы, но маленькие и с затемнёнными стёклами.

А потом пришлось посмотреть ему в лицо. Пустой расфокусированный взгляд. Кожа головы на размер больше черепа. Две резкие носогубные складки, на серых щеках редкая щетина. Длинные волосы собраны в тощий хвост.

Кроме того, от него воняло.

Густав откашлялся:

– Здорово, парень.

– Привет.

– А где дети? Ракель и…

– Элис, – сказал Мартин. – Они спят.

Густав медленно кивнул. Прошёл в кухню, в пальто. Методично осмотрел стол, шкафы и холодильник, продолжая кивать. Потом спросил, есть ли что выпить.

– Чай, – ответила появившаяся из прихожей Сесилия.

– Какого чёрта, Сисси, давай лучше…

– Но сначала ты примешь душ.

– Ну зачем ты ведёшь себя как в гестапо?

Сесилия показала на дверь ванной. Густав беспомощно посмотрел на Мартина, тот жестом показал «здесь-она-решает», и Густав скрылся за дверью, бормоча:

– Как же это трудно. Никто же не знает, что это просто до одури трудно.

Сесилия тем временем попросила Мартина найти какую-нибудь «сносную одежду». Потом вошла в ванную – Густав слабо запротестовал – и вынесла оттуда кожаные штаны и остальное. Брезгливо положила всё в пакет, и хлопок крышки мусоропровода Мартин услышал раньше, чем успел спросить, что она собирается с этим делать.

Ничего не обсуждая, они просто совершали все необходимые действия, пока из ванной не показался завёрнутый в полотенце Густав. Он явно похудел. Руки висели, как плети. Ничего не комментируя, он надел выданные ему вещи: джинсы, которые Мартин не носил с восемьдесят второго, футболку и фланелевую рубашку. Она велела ему съесть суп, и он влил в себя порцию. И выпил чай.

Посреди всего этого появилась Ракель, молча встала на пороге, сминая в руках подол ночной рубашки. Сесилия повела её обратно в спальню и что-то тихо и спокойно ей там говорила, но из-за стенки долетал звонкий детский голос: «Но я хочу побыть с Густавом».

Густав не мигая смотрел перед собой.

24

– Некоторые подтвердили, что будут, но не отмечены, – сказала Патрисия, глядя в список гостей на клипборде. Она озирала помещение с самоуверенностью любительницы телесериалов о женщинах, делающих карьеру на Манхэттене. Стук её каблуков слышали все, включая Мартина. Спина прямая, кажется, что-то ещё нужно было сделать, но все незначительные мелкие поручения, увы, выполнены. Безупречный порядок. Полчаса до начала.

– Хорошо, – произнёс Мартин, когда до него дошёл смысл её слов. – Что это может значить?

– Они не прислали подтверждение по электронной почте. Там была чёткая инструкция, что нужно прислать мейл.

– Ракель ничего не прислала, – сказал Мартин. Честно говоря, он сомневался, что дочь вообще появится. Последний раз он общался с ней пару недель назад, когда она заходила в издательство за теми книгами. А с романом надо срочно что-то решать. Он несколько дней не открывал мейл от Ульрики Аккерманн, а открыв, полчаса формулировал три строчки ответа на заранее известный вопрос, нужно было, с одной стороны, извиниться и сказать, что роман им понравился, а с другой – ничего не пообещать. Голос Патрисии извлёк его из размышлений.

– Нет, она прислала. Ракель и ещё двое.

– А Густав?

– Беккер Густав… тоже есть.

– Что?

– А что такое? У вас другие сведения?

– Нет, нет… Я достаточно презентабельно выгляжу?

– Вы выглядите очень стильно.

Подошёл Пер, подёргал свой галстук и спросил:

– Он нормальный? А то я сто лет не носил галстук.

– На мой неподготовленный взгляд, хорошо. Задай контрольный вопрос Элису, когда он появится. Мне он помогал выбрать.

– Элису?

– Да, он теперь одевается как студент Кембриджа образца 1955-го.

– Он же был любителем этого их странного хип-хопа? Кепка с прямым козырьком, мешковатые штаны.

– Ты не следишь за трендами.

В последние дни Мартин жалел, что всё это затеял. Сейчас он смотрел на суетящихся барменов, на джазовых музыкантов, занятых установкой тарелок и тихо тестирующих микрофон, на Пера в дорогущем пиджаке, который всё равно слегка морщился в плечах, – и праздник казался ему претенциозным и избыточным. Что им, собственно, отмечать? То, что им случайно повезло? Что они не обанкротились? Что делали своё дело? Да, по всей вероятности, они достигли пика, на который может рассчитывать издательство, ориентированное на интеллектуальную узкоспециализированную, но качественную литературу. Но значит ли это, что теперь всё пойдёт на спад? Да, вас удивит, если в топ-20 самых продаваемых книг попадут два по-настоящему хороших писателя, но вы и бровью не поведёте, обнаружив там же четыре книги, рассказывающие о странной диете, которая позволяет есть всё, что испокон веков считалось вредным, но предостерегает от опасного для здоровья картофеля.

– Что, если никто не придёт? – сказал он прямо.

– В этом случае, – заявил Пер, поправляя запонки, у нас будет пятьдесят бутылок шампанского и практически неограниченное количество вина, чтобы напиться и утешиться.

Именно это опасение оказалось напрасным. В половине восьмого Мартин уже волновался, как бы вегетарианцы не начали жаловаться, что остался только цыплёнок, или что его сын напьётся и опозорится; Элис пил вино с такой скоростью, как будто ждал появления полицейского патруля, который отнимет у него бутылку. Людей было много. У барной стойки Уффе из Валанда разговаривал с их дизайнером, и тот выглядел озабоченным. Материализовались Виви и Шандор (с усами Заппы), оба искали Сиссель, которая не выносит толпу и поэтому приняла двойную дозу успокоительного. Они предполагали, что она уже отключилась в каком-нибудь углу. Мартин посоветовал спросить у Патрисии, хотя Патрисия запросто может выставить любого, чьё поведение посчитает недопустимым на вечеринке приличного издательства. Виви и Шандор скрылись в толпе, но тут подошла Йенни Халлинг, старая знакомая Мартина из гимназии, чтобы пожать руку и сказать, что ему действительно есть отчего задирать нос. Она не изменилась, стрижка паж, огромные чёрные очки; она работала директором кинофестиваля. Йоханнес Аниуру [203] в углу обсуждал что-то с людьми из «Глэнта» [204]. УКОН [205] ел орешки. Почему-то присутствовал даже Свен Волльтер, хотя Мартин не помнил, чтобы тот был в списке гостей. Он что-то оживлённо обсуждал с одним из молодых авторов. Был Макс Шрайбер (надо не забыть поговорить с ним о переводе) в компании старых сотрудников кафедры истории идей. У стены кудахтали его мать Биргитта и тётя Мод, похожие на двух тётушек, которые случайно забрели не по адресу. Приехала даже сестра Мартина Кикки, хоть и утверждала, что её точно не отпустят; она уже несколько лет работала медсестрой где-то в норвежской глуши. Но, видимо, ей всё же удалось договориться, и вот она здесь, с короткой стрижкой и морским загаром, грызёт солёные палочки и рассматривает деятелей культуры, как рассматривают стаю пингвинов в загоне, когда больше глядеть не на что. Если Кикки что-нибудь и читала, то это были книги о пользе бега босиком или о правильном питании, но даже они, скорее всего, казались ей пустой тратой времени. Мартин знал, что её конёк – скорая помощь, кровавые ДТП, разбившиеся альпинисты, роды в экстремальных условиях. Видимо, это близкое знакомство со смертью и стало защитным футляром для всего её существования.

Надо бы подойти и поговорить с родственниками, но, к счастью, Мартин увидел, что к ним приближается Элис. С лица тётушки Мод тут же исчезло подозрительное выражение. Элис всегда был её любимчиком.

Мартин уже собрался продолжить своё приветственное турне, когда почувствовал легчайшее прикосновение к локтю.

– Поздравляю, – произнесла Мария Мальм, поэтесса со званого ужина. – Двадцать пять. Это немало…

– Спасибо. Ну да. Довольно страшно, если задуматься.

Он мог бы в ответ прикоснуться к её волосам, убрать со лба тонкую прядь. Он крепко держал бокал.

– А у меня не получилось двадцать пять лет заниматься чем-то одним, – сказала она.

– Время проступает, когда вырастают дети. Вы представляете: раз, и вдруг оказывается, что они живут рядом с тобой столько же лет, сколько было тебе, когда они родились.

– Да, это так… – Она сменила тему, спросив об издательстве, как они начинали, почему решили заняться именно этим. Мартин завёл свою привычную речь: им обоим очень хотелось издавать литературу, которой, как им казалось, не хватает, они были молоды, безрассудны и не думали о возможных трудностях и так далее. Мария слушала и кивала в правильных местах. В середине пассажа об абсурдной рыночной монополии остросюжетной литературы он увидел, что в зал вошла Ракель.

– Извините, – сказал он Марии. – Там пришла моя дочь, и я сейчас только… – И он оставил Марию, махнув рукой Ракель.

Ракель сделала вид, что не заметила приветствия. Она была одета как Гермина из «Степного волка», в чёрный костюм-тройку и белоснежную рубашку с бархатным бантом на шее, волосы на этот раз были собраны на затылке в аккуратный пучок.

– Привет, – сказала она, когда он подошёл так близко, что игнорировать его она больше не могла.

– Как здорово, что ты пришла.

Она что-то ответила на немецком, он не стал притворяться, она добавила:

– Как классно вы тут всё устроили.

И ушла к своим друзьям.

Оставшуюся часть вечера он наблюдал за ней со стороны. Она серьёзно кивала, разговаривая с тётей, Санна поправила бант на её шее, она поговорила с пианистом, когда музыканты сделали небольшой перерыв, похихикала с Патрисией и Амиром, перекинулась несколькими словами с Максом. Она лучезарно улыбалась всем, кроме него, и уходила, как только он приближался, упрямо отводя в сторону взгляд.

Мартин продолжал пожимать руки и произносить стандартные фразы, удивляясь числу собравшихся гостей.

– Мартин! – Из толчеи выбралась Вера Викнер. За ней плёлся Эммануил. Вера поцеловала его в щёку и начала нахваливать декорации, периодически сканируя помещение взглядом. Мартин подумал, что, как только появится шанс, она отделается от брата и профессионально приклеится к самой большой знаменитости. На Эммануиле был светлый льняной костюм с рубиново-красным платком в кармане. Он весь взмок, ко лбу прилипли несколько влажных прядей.

– Здравствуй, – сказал он, – мама позвонила и сказала, что мы обязаны присутствовать на этом важном для тебя событии. Они с папой, к сожалению, прийти не смогли, но скоро они поедут за город, где тебе с «детьми» – это мамино слово, не моё, – разумеется, будут рады. Между нами, они начали подумывать, не продать ли дом, чтобы «купить что-нибудь уютное поменьше и поближе», так что это может быть последний шанс.

– Ужасно, если они продадут дом, – вздохнула Вера, сделав глоток шампанского.

– М-да…

В Вере было что-то, что заставляло собеседника чувствовать себя актёром второго плана, который забыл свой текст. Мартин вспомнил странную сцену во дворе несколько месяцев тому назад. Оба подчёркнуто вели себя так, как будто её не было. И хорошо, потому что от того вечера у него остались размытые воспоминания. Он молчал, не зная что сказать. Вера заговорила о какой-то галерее, но потом заметила знакомого и исчезла.

Мартин, как усталый генерал, осматривал своё войско: смеющееся, одетое в чёрное, шумное и пьяное. Его взгляд чуть было не проскользнул мимо мужчины средних лет в очках, который стоял у входной двери. На самом деле, если извлечь Густава Беккера (сейчас он хлопал по карманам в поисках сигарет, чтобы в следующую секунду обнаружить, что курить в помещении нельзя) из интерьера двадцать первого века, то датировка этого образа была бы практически невозможной. Позже вечером к Мартину робко подсядет Шандор и, ворочая языком так, что усы будут ходить вверх-вниз, скажет, что Густав вроде бы «в хорошей форме». Пер заметит, что Густав «слегка прибавил – в хорошем смысле», а Виви, которую в почтенном возрасте начало сносить к эзотерике, почувствует, что «у него хорошая энергетика».

Густав и сам это говорил.

– Всё хорошо. Мартин, со мной всё хорошо. – И, как бы подчёркивая это, крепко держал руку Мартина в своей. Его руки, эти тонкие руки девятнадцатого века, были чистыми, без следов краски.

– Как тебе Англия?

– Хорошо, отлично. Воспользовался случаем и пожил в деревне. Потрясающие пейзажи. Просто как в той песне Кейт Буш.

– Мне всегда казалось, что ты неизлечимый горожанин, – Густав засмеялся, – да, конечно, на самом деле так и есть, – и тут же рассказал о своих визитах в Тейт и галерею Саатчи.

Они немного поговорили на общие темы. Да, конечно, он ждёт предстоящую выставку, но – ты же знаешь, насколько меня прельщает роль того, кто в центре внимания… В последнее время он много думал о собственных приоритетах. Успех, вопреки всему, попадает в самый конец списка, правда? Кажется, он уже готов поступить как Лундель – купить дом в глуши. Чтобы писать там картины. Гулять у моря. Он начал играть в теннис.

– В теннис?

– Да, но вопрос, можно ли это называть теннисом, учитывая мою физическую форму… Но попробуй как-нибудь. Это интересно.

Бо́льшую часть праздника Густав провёл в углу, смущённо вертя в руках бокал. Рядом с ним всегда стояла небольшая группа людей, которые с равной периодичностью сменяли друг друга, как будто молча сговорившись о продолжительности аудиенции. Вокруг него образовалось то силовое поле, которое генерируют знаменитости: сфера уплотнённого внимания, быстрых взглядов по сторонам и прямой подчёркивающей достоинство осанки. В помещении, разумеется, были писатели, которых по праву можно назвать знаменитыми, но (прискорбный факт для «Берг & Андрен») их слава была не того калибра, что у художника в углу. Может, думал Мартин, дело в деньгах, которые люди платят за его картины? Или дело в самом Густаве? Он, наверно, блудный сын, который нанёс Гётеборг на карту и теперь вернулся домой. Надо, чтобы пришёл мэр и предложил ему квартиру в Хаге…

Меньше чем через два часа после появления Густав уже стоял у дверей, наматывая на шею шарф.

– Мы же сможем увидеться на неделе? – сказал он Мартину.

– Я посмотрю в понедельник, там кое-какие интервью, но в остальном никаких планов. Позвони, сходим куда-нибудь.

И он ушёл.

Ближе к полуночи характер праздника изменился. Джаз-бэнд заиграл быстрее и громче. Господин с развевающимися белыми волосами и его жена вышли в центр и начали танцевать сложный парный танец, к ним незамедлительно присоединились другие. Мария Мальм кокетничала с незнакомцем. В баре методично напивался один из их самых мрачных авторов, с фланга его атаковал приятель Ракели, по их жестам легко определялась тема баталии – Бытие Человека в Посмодернистском Социуме. В дальнем углу зала Мартин обнаружил своих детей, которые – редкий случай – разговаривали друг с другом, склонив головы с типичным для обоих выражением лиц: у Элиса сомнение, решительность у Ракели. Мартин хотел пойти к ним, но кто-то тронул его за плечо, и Пер Андрен с ослабленным узлом на галстуке представил молодого человека, который пишет работу о перспективах постколониализма в свете… Говорил Пер невнятно, и «свет» постколониальных перспектив был погашен общим шумом. Мартин подумал, не стоит ли упомянуть о работе Сесилии. Но его спасла Патрисия – сбившаяся причёска, обеспокоенный взгляд: она спросила, не пора ли закругляться. И после секундного колебания добавила, что Лиза Экман отключилась в туалете для людей с ограниченными возможностями. Поскольку нечто похожее случилось и на презентации Лизиного дебютного романа, Мартин знал, что лучше не впадать в панику и не вызывать службу спасения, а взять ножницы и взломать замок. Именно это он вскоре со всем хладнокровием и проделал, предварительно громко и долго постучав в дверь. Лиза лежала на полу в позе эмбриона, но, увидев Мартина, тихо поздоровалась. Пока он помогал ей встать на ноги и собрать вещи, она что-то лепетала про синопсис, который скоро сделает, про то, что уедет на лето в деревню, где нет интернета, и будет там писать, это в Нэрке, а потом у неё начались рвотные позывы и её вывернуло в унитаз.

Посадив Лизу в такси до её унылого северо-восточного пригорода (то ли Бергшён, то ли Хьелльбу), Мартин направился прямиком в бар и попросил джин-тоник, который выпил быстрее, чем следовало, и тут же заказал ещё один. Почему в экстренных ситуациях всегда зовут именно его? Почему он должен возиться в туалете среди груды размокших бумажных полотенец, выручая несовершеннолетнего, по сути, человека, которому каким-то чудом удалось получить премию Буроса за лучший дебют? Теперь этот автор рано или поздно разродится анемичным вторым романом, и это будет литературный аналог оленя, парализованного светом дальних фар. А ещё она может начать сочинять стихотворения в прозе. А когда он откажется издавать эту экспериментальную прозопоэзию, он превратится в трусливого капиталиста, который боится выносить искусство на передний фронт. И вещать всё это она будет тем дрожащим голосом, каким читают свои опусы на поэтических слэмах люди поколения 80-х. Зачем они упорствуют с этим фальшивым тембром и возмущённой интонацией?

Они что, не могут послушать Кристера Хенрикссона [206]? Музыканты продолжали играть, но плейлист сменился и состоял главным образом из треков Мадонны. Его дети ушли домой, видимо, не желая видеть, как их отец отрывается под «Vogue». (Мартин попытался заверить их, что этого не будет, но Элис сказал лишь: да, папа, да.) Патрисия бегала по залу, собирая бумажные тарелки. Пер перешёл на лёгкое пиво и признался, что сегодня утром разговаривал сам-знаешь-с-кем. Световая декорация под потолком погасла. Где-то что-то разбилось. В углу ссорилась пожилая пара. Бармен зевал и готовил ему напиток на автопилоте. Появившаяся рядом Мария Мальм поинтересовалась, доволен ли он вечеринкой.

А потом он сидел в такси, за окном бежал сияющий город, длинные лучи света в тёмно-синей летней ночи, через центр к восточным районам, и рука сидевшей рядом Марии Мальм лежала в его руке, он не должен больше называть её мысленно «Мария Мальм». Ему пора начать называть её «Мария». Мария. Но это оказалось нелегко. Мария Мальм склеилась в одно слово, и фамилия не успевала отцепиться от имени.

Они приехали. В ночи хлопнули двери машины. Район обитания Марии Мальм он не угадал – она, как оказалось, жила в одном из таунхаусов Коллторпа. Пока она звенела ключами, он рассматривал цветочный горшок на ступеньках крыльца.

– Ну вот, мы на месте, – сказала она, пропуская его в холл, где вспыхнувшие лампы осветили дощатый пол и оригинальный радиатор. Он выпьет что-нибудь, может, виски? Мартин сказал «да», и в ту же секунду понял, что продолжать пить – идиотская идея. Спросил, где туалет, ему показали дверь, писать ему не хотелось, но он сделал это, чтобы потянуть время и оценить себя в зеркале, что, впрочем, почти не удалось из-за расфокусировки взгляда. А чем сейчас заняты остальные? Где Густав? Все знают, что он здесь? Все заметили, как они уходили, и что все подумали?

Чтобы не пить виски, который, разумеется, уже налили, он её поцеловал. Мария Мальм. Запомни.

25

Незнакомый скошенный потолок. Серый зернистый свет зари. С белыми проблесками. Белые стены, белые шторы. Белое постельное белье. Мартин опустил взгляд на собственный торс, обнажённый. Нога соприкасалась с тёплой мягкой кожей. Он повернул голову и увидел прядь тёмных волос.

Он мог бы снова закрыть глаза. Уснуть. Через несколько часов она бы встала, приготовила завтрак, они бы пили кофе в беседке на заднем дворе. В тёплом уюте июньского утра он почувствовал бы себя таким, как все. Ещё чашечку? Да, спасибо. Апельсиновый сок из кухонного комбайна последней модели. Потом, почему бы нет, и вот они снова занимаются любовью, трезвые и способные думать…

С бесконечной осторожностью он переместил одну ногу к краю кровати. Потом вторую. Сел и замер, когда она перевернулась, и не шевелился, пока не убедился, что она крепко спит.

Нашёл свои вещи, оделся, стараясь двигаться максимально бесшумно. На цыпочках спустился по лестнице – тоже белой, поверхностей другого цвета в этом доме, похоже, не было, – забрал пиджак, висевший на спинке стула в кухне. Мобильник и портмоне лежали во внутреннем кармане. Часы показывали 06:41. Ни пропущенных звонков, ни сообщений. Грустно.

В прихожей деревянными пальцами зашнуровал туфли, тщательно отслеживая скрип половиц и прочие звуки, которые могли бы сопровождать её пробуждение. В доме стояла полная тишина. Мартин тихо закрыл дверь и быстро направился к остановке трамвая.

Уже на пороге своей квартиры он почувствовал пустоту жилища, где никто не ночевал. Постель в спальне Элиса не расстилалась. Мартин вытащил мобильный, чтобы послать эсэмэс с упрёком – нужно предупреждать об отсутствии, как они договаривались, – но понял, что тем самым признается, что тоже был не дома.

Он снял костюм, бросил рубашку в корзину для белья, выпил два стакана воды, стоя у кухонной раковины, а третий взял с собой в спальню. В кровати долго формулировал сообщение, которое звучало бы как извинение и одновременно освобождало бы его от всяких обязательств перед этой МАРИЕЙ МАЛЬМ, чей телефон он ночью внёс в свои контакты. Потом открыл окно, впустив в комнату прохладный воздух, лёг на одеяло, закрыл глаза. И почти мгновенно уснул.

* * *

Мартин услышал, как открывается входная дверь, но поскольку этот звук он нередко улавливал в состоянии полусна-полуяви, то никак на него не отреагировал. Его разбудила упорная муха. Он уставился в темноту, инвентаризируя существование. Воскресенье. Юбилей позади. Приехал Густав. Они созвонятся, может, даже встретятся, днём. Он забыл поговорить с Кикки о мамином кашле, но она останется на выходные, так что времени много. Надо туда съездить, а потом пойти в кафе. Элис ночевал не дома и неизвестно где. Сам же он – тут Мартин почувствовал, как морщится его лицо, – удрал из таунхауса Марии Мальм в Коллторпе. Нашарил телефон: ответа нет. Он испытал облегчение. Его сообщение она уже наверняка прочитала. И если сразу не ответила, то, скорее всего, не ответит никогда.

Он с трудом упаковал в халат свои обессиленные телеса. Всё болело, будто по нему проехал каток. Он не помнил, когда пил в последний раз. С Густавом, пожалуй. Теперь с чистой совестью можно спокойно читать все выходные, оправдываясь тем, что ему нужно прийти себя.

На диване сидела его дочь с раскрытым фотоальбомом на коленях.

– Проснулся, – только и сказала она.

Мартин убедил себя, что её присутствие – хороший знак, а вчерашняя отстранённость объяснялась тем, что ей стыдно из-за опоздания с отзывом, – но в его размягчённом мозгу одновременно пульсировала и толика чего-то неприятного.

– Вчера всё получилось удачно, да? – произнёс он и направился на кухню, предполагая, что она последует за ним. У семейства Берг именно кухня была местом для общения. Мартин сделал бутерброд, осмотрел содержимое холодильника, нашёл в шкафчике пакет орешков. Но Ракель не появилась, и, включив кофеварку, Мартин вернулся в гостиную и сел в кресло напротив дочери.

Ракель пристально посмотрела на него. Она сидела неподвижно, залитая светом раннего лета, который понравился бы Густаву. Тяжесть молчания нарастала.

– Некоторые, разумеется, перебрали, – произнёс Мартин так, словно никакой паузы в разговоре не было, – и под конец уже слегка зашкаливало. Но в целом мероприятие удалось. Тебе понравилось?

– Очень. Но я, собственно, зашла совсем по другому поводу, – её голос звучал сухо и по-деловому.

– О’кей, – ответил Мартин, чувствуя, как внутри разливается холод. Она уже что-то знает о Марии Мальм? – И по какому же?

Она развернула и показала ему фотоальбом:

– Мама.

Это были последние снимки Сесилии. Почти всё сделал он. Сесилии тридцать один, она стоит за кафедрой во время защиты, в белой одежде, залитое ярким светом лицо исчезает в дымке.

– Я схожу за кофе, – произнёс он спустя мгновение, показавшееся ему нереально долгим. – Ты будешь?

– Нет, спасибо.

– Уверена? А то без проблем. Ресурс почти неисчерпаем, так что только скажи.

Когда он ставил чашку на блюдце, рука дрожала, но он заставил себя как ни в чём не бывало пронести кофе несколько метров до гостиной.

– Ты, кстати, не знаешь, где твой брат?

– Нет.

Мартин снова встал, на этот раз чтобы принести мобильный. Он нашёл телефон среди простыней не сразу и только для того, чтобы увидеть на его заблокированном экране извещение о эсэмэс от Марии Мальм и отбросить мобильник в сторону так, как будто тот обжёг ему руки. Мартин вернулся в гостиную, Ракель молча сидела на диване. Звякнула чашка, он пролил кофе на халат.

– Итак, – произнёс Мартин.

– Я не хотела спрашивать тебя до юбилея, – в её голосе почувствовалось некоторое дружеское расположение.

– Спрашивать о чём?

Ракель перелистнула страницу фотоальбома. Мартин знал, что там: пустой разворот. Альбом с последними фото Сесилии был заполнен наполовину.

– Единственное, что я помню о дне, когда мама исчезла, – произнесла Ракель, – это то, что я долго не ложилась спать и что Густав принёс много сумок. А потом мы первый раз поехали в тот дом в Бохусе.

– Это было позже. – Голос как будто застревал в горле. Он откашлялся. – Бохус был позже. Летом.

Ракель проигнорировала его замечание.

– Ещё я помню, что ты рассказал мне и Элису о том письме. Что мама ушла и оставила письмо. Я тебя о нём недавно спрашивала.

– К чему ты всё это говоришь?

– Что она написала?

– Ракель, это было пятнадцать лет назад. Кажется, я уже говорил, что не помню. Письмо было коротким. Она написала, ну… не знаю. Что она уходит.

Дочь молчала так долго, что он успел бы сходить на кухню и сделать бутерброд. Он не ел ничего, кроме закусок на вчерашнем фуршете. Ему хотелось как-нибудь вернуть разговор в привычное безопасное русло, но ровно в тот момент, когда он собрался спросить что-нибудь о предстоящей выставке Густава, Ракель снова взяла слово:

– Почему ты не попытался найти её?

Мартин пожал плечами, но понял, что движение неверное и потянулся за чашкой, чтобы его замаскировать. Снова откашлялся. Что-то с горлом, возможно, он простудился.

– Я пытался заявить о её исчезновении, – произнёс он, – но полиция не стала этим заниматься, потому что она ушла «по собственной воле», если я правильно помню формулировку.

– Я спрашиваю не об этом. Мне интересно, почему ты её не искал?

– Где бы я её искал? С чего я мог начать? Ориентироваться было не на что. Она хотела, чтобы её оставили в покое. Такое нужно уважать.

– Каждый, кто уходит, хочет, чтобы его нашли, – ухмыльнулась Ракель и отшвырнула альбом в сторону. – Этого нельзя не понимать.

– Но что я мог сделать?

– Я этого не знаю. Это не я была на ней жената.

– Это ни к чему бы не привело. Сесилия была упряма как чёрт. И всегда поступала как хотела.

– А ты просто принял это? Просто оставил всё как есть?

Мартин сложил руки так, как делал это, когда хотел, чтобы его слова дошли до какого-нибудь особо буйного писателя или до его собственных буйных детей – как дирижёр перед оркестром, – но сказать ничего не смог. Голова была пуста, а открытый рот так и не издал ни звука. Руки снова повисли.

– Такое впечатление, что ты был доволен тем, как всё сложилось. – Ракель говорила тихим глубоким голосом. – Тебя всё вполне устраивало, и в её возвращении ты был, в общем, не заинтересован. – Она сидела на диване, ровно держа спину, скрестив ноги и обхватив руками колени. Руки напряжены, костяшки пальцев побелели. Она смотрела на него в упор и не мигая. Глаза – карие, как у него, как у Аббе, как у моряков и докеров из семьи Берг.

– Ракель, я сегодня спал четыре часа. – На самом деле не меньше девяти. – И мне хочется допить кофе, пока меня не обвинили в ещё каких-нибудь грехах.

Его дочь встала, не сказав ни слова. Вышла в прихожую, раздался хлопок входной двери и постепенно затихающий звук шагов на лестнице.

26

В музее было столько людей, что Ракели захотелось развернуться и уйти. Несколько дней она неотлучно сидела дома. Четыре пятых Ein Jahr были готовы, и, перечитывая перевод в последний раз, она поняла, что краснеть от стыда, пожалуй, не придётся. Сейчас её оглушали суета и шум, и она реагировала на все резкие движения, улавливаемые периферийным зрением. Где-то здесь отец и Элис, и хотя встречаться с ними не хотелось – во всяком случае, с отцом, который в последние дни вообще не выходил на связь, – но в данной ситуации приличия обязывали семью выступить в виде некоторой общности.

Приглашённые на вернисаж стояли группками, потягивали вино и кивали друг другу и Ракели. И пусть толпа заслоняла картины, но Ракель знала, чей взгляд направлен на неё с очередного портрета. Перемещаясь среди гостей, она старалась быть максимально незаметной, но, попав в тупик из одетых в чёрное спин, она задела кого-то плечом, протискиваясь мимо, и увидела прямо перед собой Фредерику Ларсен.

– Ракель! – воскликнула Фредерика, и Ракели тут же захотелось, чтобы та вела себя потише. Встреча с друзьями родителей всегда возвращала ей статус ребёнка; их всегда поражал тот факт, что она справилась с очередной банальной задачей: получила права, сняла квартиру, поступила в университет. Фредерику она не видела несколько лет и подозревала, что та, равно как и прочие присутствующие, живёт отчасти в замороженном времени «Люкса в Антибе», где ничего не меняется и царит вечный солнечный свет.

Фредерика посокрушалась из-за того, что ей не удалось попасть на юбилей издательства, но Союз психоаналитиков Дании проводил конференцию, которую она никак не могла пропустить, и сейчас она с нетерпением ждёт встречи со всеми, они ведь действительно очень давно не виделись. А как дела у Ракели?

– Спасибо, хорошо, – ответила та, в некоторой дезориентации от головокружительного обилия слов.

– Какое красивое кимоно, – сказала Фредерика, пощупав ткань. – Тебе идёт зелёный.

В поисках родственников Ракель перемещалась среди посетителей, пока не нашла наконец отца, который разговаривал с длинноволосым и седым незнакомцем в джинсовой куртке. Рядом стоял Элис с бесконечно скучающим видом.

Завидев Ракель, Мартин тут же отвёл взгляд, всего на секунду. После чего поднял руку в приветствии, довольно, как ей показалось, сдержанном.

– Уффе, ты же помнишь Ракель? Ракель, это Ульф.

– Давний приятель из Валанда, – представился Уффе, пожимая ей руку. – Последний раз я видел вас, когда вы были примерно такого роста. Время, похоже, действительно не стоит на месте. И это чудовищно. Где вы нашли это вино? А там ещё есть? I’ll be back [207], господа. До встречи.

Между ними возник пузырь молчания: Элис скроллил ленту в телефоне, Мартин смотрел в потолок и что-то насвистывал. В другом конце зала куратор выставки тестировала микрофон, звук сильно фонил. На сцену ловко запрыгнул техник и начал что-то прилаживать. Куратор, слегка запутавшись в проводах, поприветствовала всех и пригласила на сцену героя вечера.

Густав часто моргал, ослеплённый освещением, и слегка встревоженно кивал в ответ на аплодисменты. Что-то сказал в микрофон, но ничего не было слышно. «Включите его!» – крикнул кто-то. Подошла куратор, начала крутить и поворачивать микрофон. Звук снова зафонил.

– Вот, – сказал Густав, – теперь слышно? – Зал накрыло хриплым голосом человека, выкуривающего две пачки «Голуаз» в день на протяжении тридцати пяти лет.

– Нет! – крикнул Уффе, и по залу прокатилась волна смеха.

Густав улыбнулся, и стало ясно, почему ему всегда прощают опоздания и неотвеченные звонки: у него была очень красивая улыбка.

– Я не оратор, но… – произнёс он, и смех раздался снова. – В самом деле. Когда нужно говорить, лучше обращаться к Мартину Бергу. Он человек слова. Мартин, где ты?

– Здесь, – громко отозвался тот.

– Все вопросы, касающиеся моего так называемого творчества, можно адресовать ему. Он прекрасно обо всём осведомлён, начиная с семидесятых. Вот он здесь, – Густав показал со сцены, – в пиджаке антрацитового цвета. Видите? Согласен, Мартин? Будешь моим поверенным?

– Разумеется.

– Счёт пришлёшь потом. Шучу. Так или иначе, вы можете лицезреть Мартина в обличии молодого негодяя на многих картинах, которые здесь представлены. Ну, что ещё…

Дальше он сказал, что рад выставке, что для него это действительно честь, прекрасно, что собралось столько гостей, и огромное спасибо куратору Анне за такую хорошую работу. После Густав спорхнул со сцены, уступив место мужчине лет шестидесяти, который, приняв уверенную позу, спокойно озирал публику, ожидая, пока его представит куратор.

– Кей Джи, – пробормотал Мартин.

– …Кей Джи Хаммарстен, – эхом повторила куратор, – галерист Густава Беккера с восьмидесятых годов. – Раздались аплодисменты.

– Я буду краток, – пообещал Кей Джи и добрую четверть часа рассказывал о том, что был рядом с самого начала (вернее, с того момента, когда Густав начал продаваться, прокомментировал, ни к кому не обращаясь, Мартин), что для него было настоящим счастьем наблюдать за развитием Густава Беккера на протяжении всех этих лет, что творчество Беккера отличается необычайной целостностью и бескомпромиссностью, и т. д.

Ракель поискала глазами Густава, но его нигде не было.

– По крайней мере им удалось заставить Густава говорить со сцены, – произнёс её отец, когда в зале снова стало шумно. – Уже неплохо.

Ракель издала звук, который при желании можно было принять за «да». Собственно, сам зал – цветные пятна и игра светотени – напоминал скорее Моне, а не Беккера, и Ракель не сразу различила, чья рука машет ей из толчеи. Это оказалась Эллен, приятельница Ловисы. Её сопровождал тот тип с идеальной стрижкой, которого она видела на вечеринке. На языке завертелось имя: Антон? Адам?

– Я сейчас, – пробормотала она и, не взглянув на отца, ушла.

Эллен обняла её и сказала:

– Да, с Ароном вы уже встречались, – после чего Арон и Ракель пожали руки и обменялись вежливыми фразами.

– Что вы думаете о выставке? – спросила Ракель и в ту же секунду поняла, что у неё нет сил выслушивать ответ. Но поздно: Арон погладил бороду и принял задумчивый вид.

– Проделана потрясающая работа, – сказал он, – возможность проследить oeuvre [208] Беккера – это нечто… – Он развёл руками, будто ему не хватало слов, в чём Ракель сильно сомневалась. – Здесь видны истоки его поисков, развитие его собственной траектории. Его юношеская живопись, я подразумеваю работы до прорыва, – это уже сильная форма и артикуляция.

– Да, действительно, – кивнула Эллен.

– Другой интересный момент – это то, что Беккер часто изображает женщин, занятых интеллектуальным трудом, отличающихся от тех женщин, чья главная функция быть эстетическим объектом, неким сосудом для художественных проекций и представлений живописца о Женщине. – Арон выпрямил спину и сделал сдержанный и точно рассчитанный жест, как будто обращался не к Ракели и Эллен, а к более широкой аудитории. Он придерживался мнения, что Беккер рассматривал человека вне пола и сексуальности, и в основе этой идеи множество сюжетов, где изображаются читающие и пишущие женщины. Но эти сюжеты, в свою очередь, порождают вопросы, связанные с привлечением Беккером натурщиц, это устаревший метод, порождающий особое психологическое напряжение между портретистом и образом.

– Хм, – произнесла Ракель.

Множественное число в сюжетах с «читающими и пишущими женщинами» Арон использовал ошибочно, поскольку речь почти всегда шла о единственной женщине. В «Люксе в Антибе», конечно, фигурировала Фредерика, эффектная затемнённая и воронообразная рядом со светлой Сесилией, но её позы не имели отношения к каким-либо занятиям. То же касалось и прочих портретов. Родных и друзей Густав писал всегда – это было нечто вроде проявления нежности, – но его натурщицей была Сесилия par excellence [209].

Ракель совладала с собой, приветливо, насколько это было возможно, улыбнулась, подумав, что была бы не прочь, если бы за неё этот разговор продолжил какой-нибудь дублёр.

– Я пойду посмотрю картины, – сказала она, пожалуй, слишком резко, потому что Арон уже продолжал своё выступление.

Ракель надеялась, что, когда она останется одна, ей будет легче дышать, но тяжесть в груди только усилилась. Это было самое большое собрание картин Густава, которое она когда-либо видела. Висящие рядом, они подавляли. Ракель насчитала двадцать пять портретов Сесилии, написанных менее чем за десятилетие. На некоторых огромных полотнах Сесилия была изображена в полный рост, как в былые времена изображали королевских особ. Подавляюще часто она была в светлом и, словно Афина Паллада северного разлива, серьёзно, молчаливо и мудро взирала на простых смертных.

У всех работ были таблички с указанием года создания, и Ракель смогла сгруппировать их хронологически – это слово её мозг автоматически связывал и с двумя греческими понятиями времени, и с событиями собственной жизни, – как будто ангел и дьявол сидели каждый на своём плече. Она нашла картину, написанную в год своего рождения, но определить, беременна Сесилия или нет, было невозможно. Полотно называлось «Сесилия в мастерской», и во внезапном озарении (желая тут же блеснуть знаниями, она посмотрела, нет ли поблизости Элиса) Ракель узнала сюжет картины девятнадцатого века из собраний музея. Три человека в мастерской скульптора. На столе, в окружении керамических предметов и полуготовых скульптур, стояла обнажённая натурщица и рассеянно наблюдала, как двое мужчин делают гипсовый слепок её ноги.

В каталоге указывалось, что картина Густава – «комментарий» к работе Эдуарда Дантана. Три человека в мастерской: Мартин, Сесилия и сам Густав (один из немногих автопортретов, отмечалось в каталоге). У Сесилии те же поза и выражение лица, что и у натурщицы Дантана, но она полностью одета. Одной рукой опирается о стол, взгляд направлен на раскрытую газету. Мартин и Густав сидят на стульях чуть в стороне. Как и скульпторы Дантана, они чуть развёрнуты вперёд и чем-то увлечены – надо полагать, разговором, поскольку в руках у них ничего нет. Комната залита чистым красивым светом, и в ней беспорядок, характерный для работ Густава, – полные пепельницы, пустые стаканы, скомканные тряпки для скипидара.

Пока Ракель ходила по залам, у неё сформировалось твёрдое убеждение: настоящий сюжет Густава Беккера – Сесилия Берг. Разумеется, у него были ранние натюрморты, городские виды, пейзажи и портреты всевозможных знакомых, но с большинства картин на зрителя смотрит Сесилия, её присутствие ощущается почти физически, кажется, она сейчас моргнёт и заговорит глубоким жизнерадостным голосом сквозь года. Но всякое представление, думала Ракель, всегда создаётся за счёт другого представления. Сесилия на полотнах и другая Сесилия – вне рамы. Смутный образ в темноте, изъятый из истории и перемещённый в мир незримых теней. Кто она на самом деле?

Уровень шума зашкаливал. Кислород, похоже, закончился. Ракель оторвалась от картин и решила наконец сделать то, что должна была, – найти Густава.

Вокруг были люди, многих она видела раньше, но не могла определить, кто они. Она прошла мимо дамы в шёлковом платье, висевшем на крючковатом теле, опиравшемся на клюку. Когда-то она явно была красавицей, а сейчас смотрела вокруг влажным блуждающим взглядом, на губах рассеянная улыбка, один уголок рта подрагивает. Рядом с ней стояла скучающая сорокалетняя женщина и что-то писала в телефоне. Натренированная в спортзале блондинка в узких джинсах и белоснежных кедах. Обе показались ей смутно знакомыми, и Ракель решила, что это мать и сестра Густава. Чуть в стороне от них отец разговаривал с женщиной, похожей на героиню романа, которая «забывает» о еде, питаясь исключительно книгами и зелёными яблоками. Ракель обошла их стороной и в углу зала обнаружила брата, который скептически листал каталог выставки.

– Она на самом деле так выглядела? – На развороте был портрет «Историк». В уменьшенном формате неотличимый от фотографии.

– Всё зависит от смотрящего. Ты не видел Густава?

– Нет. От немца что-нибудь слышно? Нет? Тёмная история. Мне кажется, он что-то скрывает.

– Зачем ему что-то скрывать? Я ничего не писала о маме. Просто спросила, не согласится ли он дать интервью.

– Может, он заподозрил что-то неладное.

– «Заподозрил неладное»? Заподозрил, кто водится в тихом омуте? Догадался, где зарыта собака? Учуял, что прогнило что-то в Датском королевстве?

Брат как будто не услышал.

– Мне кажется, он написал вполне хорошую книгу. Смотри: она флиртует с папой? – Элис кивнул в сторону женщины-с-зелёными-яблоками, которая как раз, склонив голову, расхохоталась над тем, что сказал Мартин.

– Не надейся! – сказала Ракель.

Она почти потеряла надежду, когда заметила Густава в противоположном конце зала. Он перемещался вдоль стены, видимо, к выходу. Не выпуская его из вида, Ракель попрощалась с Элисом и направилась следом.

Когда она осуществила свой план-перехват, Густав от неожиданности так вздрогнул, что расплескал содержимое бокала, который нёс в руках.

– Чёрт! Ой, Ракель, это ты. Так непривычно видеть тебя в… – Он показал на кимоно. – Этот цвет. Господи, сколько же здесь народа. Как они сюда попали? Они просто проходили мимо? Им больше делать нечего? Я думал, тут будет тоска. – И, теребя пуговицы рубашки и поправляя очки, он спросил…    спросил, довольна ли она, как ей выбор алкоголя и что она вообще думает о выставке.

– Странно видеть повсюду маму, – сказала Ракель, прекрасно отдавая себе отчёт, что это неверная реплика. И, отступив от сценария, она внимательно наблюдала за реакцией крёстного, но тот лишь приподнял очки проверить, не испачкались ли стёкла.

– Могу себе представить, – ответил он.

Внутри у Ракели что-то затряслось, точно материковые плиты над горячей магмой пришли в движение и в разломах всё содрогнулось и загрохотало. Отовсюду на неё смотрели глаза Сесилии Берг.

– Я хочу спросить у тебя кое-что, – сказала Ракель. Голос сначала сорвался, ей пришлось повторить.

– Спрашивай, – ответил Густав с абсолютно нейтральным выражением лица.

– Как ты думаешь, почему она ушла?

Он ответил не сразу.

– Я не знаю. Не имею ни малейшего понятия. Не стоит в этом копаться, Ракель. Не надо. Пусть всё остаётся как есть. – Он вздохнул, как будто речь шла о чем-то неприятном и неинтересном, и попытался сменить тему.

– Ты был одним из самых близких ей людей, – перебила его Ракель.

– И всё равно я не знаю. Люди поступают, как им хочется. Не надо над этим думать. Думать надо, как Дилан. Don’t look back [210].

Что-то не так с полем зрения, по краям темно, мир принял форму тоннеля.

– Вы хотите, чтобы она поступала по-вашему! – Голос звучал уверенно и резко, сейчас её нельзя было перебить. – Всё, что вам не подходит, вы отрезаете и оставляете за рамками. И вас нужно поддерживать в этом притворстве. Тот, у кого это получается, считается страшно способным. Но это, – она махнула рукой на картины, – это не правда. Даже если это выглядит как правда, это всё равно не правда. Но это единственное, что я знаю о ней. Почему никто не хочет рассказать мне всё как есть.

Пока она говорила, Густав молча смотрел в пол, а когда он поднял взгляд, на его лице вспыхнула та самая улыбка победителя, уверенного, что жизнь прекрасна. Лицо Ракели напоминало застывшую посмертную маску, а сдерживаемые слёзы обжигали веки.

Резко развернувшись, она спустилась по лестнице и, тараня толпу, пересекла фойе и распахнула двери, кимоно развевалось, как парус.

Ракель успела дойти только до Гётаплатсен, когда пришло извещение о новом письме. Она схватила телефон.

Филип Франке просил прощения за то, что заставил ждать, но он был занят переездом в Париж. Он с удовольствием встретится с ней и даст интервью. Она может предложить подходящую ей дату.

У неё подкосились ноги. Минут пять она просидела на скамейке у фонтана, и за ней никто не пришёл. Как только руки перестали дрожать, она написала ответ.

Защита

I

ЖУРНАЛИСТ: То есть преувеличивать уважение к чистому листу не следует?

МАРТИН БЕРГ: Есть только один способ перехитрить состояние, когда не пишется, и здесь я процитирую Уильяма Уоллеса: «Работать так же, как вол, ювелир, скалолаз или уличный музыкант». Нет смысла сидеть и ждать вдохновения. Но, разумеется, иногда у тебя возникает ощущение, что всё разворачивается против тебя. Ощущение, что провал рядом. И ты сам чувствуешь, как иссякаешь. И внезапно ничего дальше не идёт, ты смотришь на лист бумаги и думаешь: что такое, чёрт побери! Вы понимаете. И самое страшное – ты не знаешь, сколько это продлится. Несколько часов. Или несколько дней. Неизвестно. Может, это затянется надолго, и тогда остаётся только одно. Надо просто продолжать, как какой-нибудь корабль «Аниара» [211].

* * *

Сесилии не удалось убедить Густава поселиться в квартире на Мастхуггет или пройти курс лечения, и тогда она через своих родителей нашла семидесятипятилетнюю вдову Венделу, коллекционера искусства, и устроила так, чтобы Густав пожил у неё.

Мартин ничего не сказал. Да, Густав явно потрёпан, но виной тому затянувшийся и слишком интенсивный загул. За которым последует период, когда в холодильнике будет только лимонад, а потом Густав соберётся с силами, вернётся к работе и решит, что снова может позволить себе рюмку-другую. Немного виски, или глоток егермейстера как аккомпанемент к пиву. Вечный замкнутый круг. У Мартина нет причин беспокоиться.

Однако Густав не сильно протестовал, когда Сесилия загрузила его в машину и отвезла на место. Вернувшись следующим вечером в Гётеборг, она налила себе вина и расположилась в гостиной, не зажигая свет.

– Ну, и как там? – спросил Мартин, обрадовавшись, что может выключить телевизор. В новостях показывали крушение пассажирского парома в Балтийском море. От одной мысли, что судно перевернулось и пошло ко дну, унеся с собой сотни жизней, бросало в дрожь.

– На неё, судя по всему, можно положиться. Думаю, хорошо, что он там поживёт. – Сесилия замолчала и не сразу продолжила. – Мы ездили к нему в квартиру за вещами. Там как будто два года пролежал скончавшийся старик, а квартплату снимали автоматически.

– Быт его никогда не интересовал.

– Картин в Лондоне не было. Ни одной. Кисти, краски, холсты, но не картины. Несколько автопортретов тушью – это всё, что я нашла.

Она потянулась вперёд, чтобы включить торшер, и на неё упал золотой свет. Она вдруг напомнила ему ту Сесилию, которую он не знал, а лишь представлял: совсем юную, живущую в коммуне в Хаге, она сидела у себя в комнате, пока остальные курили травку и громко обсуждали политику, она спала в вязаных носках и шерстяной кофте с оленями, потому что никто не платил за электричество, она не понимала, что её кадрят, предлагая поговорить об историческом материализме, и просто радовалась возможности обсудить Das Kommunistische Manifest [212]. А когда рука собеседника оказывалась у неё на плече, она замирала, ей становилось неловко, она искала предлог, чтобы сменить позу, и вскоре незаметно уходила с вечеринки и шла домой сквозь снегопад, держа руки в карманах дафлкота.

– У него бывали периоды, когда он вообще не писал? – спросила она.

Мартин задумался. Сначала альбом для эскизов в гимназии. Потом он начал экспериментировать с маслом. Сделал несколько портретов Мартина, особенно запомнился тот, где он курит, лёжа на зелёном плюшевом диване в квартире на Шёмансгатан.

– Этот я видела, – сказала Сесилия. – Там много от Улы Бильгрена.

– Только Густаву это не говори. Да, а потом он занялся натюрмортами. – Мартин рассмеялся. – Я как-то хотел помыть два грязных стакана со стола на кухне, пить было не из чего, так у него началась полная паника. Нет, нет, нет – не трогай их. То, что я принял за обычный беспорядок, оказалось тщательно продуманным сюжетом. А после гимназии, что мы делали…

– Валанд, – произнесла Сесилия.

– Точно. И Париж. Нет. Я действительно не могу вспомнить период, когда он долго не писал. Кроме нынешнего. – Сесилия кивнула.

– У этой Венделы очень приличная коллекция. В столовой Эжен Янссон, он, видимо, был другом семьи. В общем, Густава это слегка встряхнуло, и он говорил, что будет писать воду. – Она залпом выпила оставшееся вино. – Так что не всё ещё потеряно.

* * *

Осенью Сесилия снова вернулась к работе. Сквозь некрепкий утренний сон Мартин слышал, как сначала пыхтит кофеварка, а потом скрипят ступени чердачной лестницы. Первое время она проводила за письменным столом не больше получаса, но этот срок поступательно увеличивался, как увеличивалась дистанция бега. И в конце концов её осязаемое тепло исчезало из кровати уже в четыре утра.

Но в том же темпе росла её самокритика.

– Это не неправильно, но и не релевантно, – могла заявить она, отбросив от себя лист бумаги. – Очевидно, мне это казалось важным, но, честно говоря, сейчас я не понимаю почему.

Слишком много аспектов, слишком много отсылок, слишком широкая тема. Проект могла погубить его масштабность. Что-то надо было делать, как минимум прекратить читать очередной опус малоизвестного французского автора девятнадцатого века – «каким бы удивительным он ни был». И она быстро, чтобы не передумать, запихнула толстую пачку бумаги в мусорную корзину. Убрала с письменного стола скопившуюся посуду и яблочные огрызки. И поехала на велосипеде на кафедру, чтобы встретиться с научным руководителем. Она могла вскочить из-за стола и отправиться на пробежку. А потом она жарила бифштекс, поливала оставшимся в сковороде соком спагетти и ела стоя над раковиной.

Когда Мартину нужно было на работу, она выходила из своего кабинета. Как генерал, при появлении которого все низшие чины немедленно бросаются к своим обязанностям, Ракель спешно собирала школьный рюкзак, Элис прекращал размазывать по столу детское питание и послушно глотал. Покидающий поле боя Мартин получал на прощание рассеянный поцелуй.

Степень лицензиата она получила, когда Элису исполнился год.

Недели и месяцы отламывались от жизни большими кусками. Каждое дело само по себе было не особенно трудоёмким. Сходить в магазин. Приготовить еду. Отправиться вместе с дочерью в школу на плановую встречу с учительницей и благосклонно принимать хвалебные слова в адрес не по годам сообразительной Ракели. В тысячный раз прочесть сыну книжку про обезьянку Никки. Загрузить стиральную машину. Обнаружить и оплатить старый счёт и разобрать стопку конвертов, скопившихся на столике в прихожей. Потратить много времени и энергии на то, чтобы отвезти всё семейство в Стокгольм, разместить детей в квартире тестя и тёщи и побывать на первой за несколько лет персональной выставке лучшего друга. Ходить на работу. Забронировать стенд на книжной ярмарке. Вести телефонные переговоры с едва владеющим английским директором типографии в Риге, пытаясь понять, почему, чёрт возьми, они до сих пор не напечатали шестой тираж книги, которую все ждут и считают «главной литературной сенсацией девяностых» («Афтонбладет»), «до головокружения грустным и обжигающе прекрасным описанием процесса расчеловечивания» («Дагенс нюхетер»), словом, «лучшим “романом поколения”» («Свенск букхандель»). Твоя жена везде оставляет чайные пакетики и листы, кровоточащие от пометок красной ручкой. Ты нашёл фрагмент рукописи под диваном. Ты несёшься за сыном по парку, потому что он научился бегать на своих разъезжающихся купидоньих ножках и, похоже, взял курс к пруду с утками. Да, ещё надо купить наколенники дочери, которая заявила, что хочет играть в футбол. Ты засыпаешь, едва голова касается подушки.

Почему у его отца было время сидеть на веранде или красить яхту? Часы, которые он на это тратил, – откуда они брались? Но ведь Биргитта Берг никогда не роняла на стол мужу многостраничный «кирпич» со словами «ты это читал или нет?», и мужу не приходилось признаваться, что, осваивая французскую философию, он читал Сартра, Камю, Леви-Стросса, Мерло-Понти, Барта и Фуко, но книгу, которую ему показывают с укором, он пропустил. И Биргитта не заставила бы мужа клятвенно пообещать, что он прочтёт, и ему не нужно было бы выполнять это обещание немедленно, и он бы не остановился на странице 133 (из 840), чтобы по какой-то причине переключиться на «Второй пол», и не читал бы Симону де Бовуар полгода, тайком вернув первую книгу в шкаф.

Осенью и зимой от Густава эпизодически приходили открытки, но весной, примерно через шесть месяцев после того, как они забрали его из Лондона, он прислал письмо. От руки, на нескольких листах, видимо, самое длинное из всех написанных за почти двадцать лет дружбы. Густав отчитывался о том, как они с Венделой подстригали ветки, вскапывали клумбы, сеяли, ездили в магазин для садоводов и купили триста килограммов земли. Густаву пришлось тащить мешки из машины, и остаток дня он вообще ничего больше делать не мог. Поскольку сам принимал участие во всех приготовлениях, весну он теперь воспринимает совершенно по-новому. Он писал, что какое-то время тому назад ему против собственной воли пришлось ползать на коленях и тыкать куда попало луковицы, поскольку у Венделы случился прострел позвоночника и она это сделать не могла. А теперь он видит, как из земли появляются крокусы, гиацинты и нарциссы, и испытывает гордость творца. Когда расцвели яблони, он осматривал сад, как настоящий помещик. Несколько недель он волновался, как поведут себя ирисы и анемоны.

– А анемоны – это точно цветы? – крикнул Мартин жене.

– Да.

– Я думал, анемоны бывают только морскими.

– Морские анемоны тоже есть.

– Это общеизвестные сведения? Люди об этом знают? – Появившаяся в дверях Сесилия спросила, почему это так его интересует; Мартин жестом отклонил вопрос и вернулся к письму.

Весну, писал Густав, он раньше воспринимал исключительно как время, когда позволительно и уже вполне комфортно употреблять алкоголь на свежем воздухе. Но безоглядное увлечение Венделы жизнью растений заставило его изменить ракурс. И сейчас он пишет несколько работ на эту тему.

Мартин удивился, виды природы и пейзажная живопись не интересовали их никогда. Разве что психоз Карла Фредрика Хилла [213] – единственное, что приходило на ум. И тем не менее Густав Беккер сейчас живёт в доме богатой вдовы и пишет длинные пассажи о стокгольмских шхерах.

– Лишь бы писал, – произнесла Сесилия.

– Но это же не он. Густав пишет портреты и натюрморты с пепельницами и старыми носками. Что на очереди? Дама с пуделем?

В августе состоялся вернисаж. Рассчитывающий на международные проекты Кей Джи сменил шведское название Galleri Hammarsten на Hammarsten Gallery. Как только они вошли в прохладное помещение, Мартину захотелось оказаться где угодно, только не здесь. Немилосердная жара исхода лета плавила асфальт, а всё утро они провели в поезде, где не было кондиционера. Элис с большим энтузиазмом размазал йогурт по его рубашке. Запасную он не взял, это выяснилось уже дома у Ларса и Ингер, а идти в футболке не хотел, даже несмотря на то, что Густав тоже, скорее всего, будет в футболке. Ингер быстро погладила одну из рубашек Ларса, но доктор Викнер был немного выше, и Мартину рубашка была слегка великовата, и он никак не мог решить, закатывать рукава или нет. Все остальные здесь, разумеется, были в идеальных рубашках. Кроме того, за ними увязалась Вера Викнер. После семестра на факультете искусствоведения, она объявила, что станет галеристкой или, как вариант, арт-дилером.

– Есть огромное число людей с деньгами, но без вкуса, а у меня есть вкус, но нет денег – идеальный расклад для обеих сторон.

Когда Вера спросила, можно ли ей тоже пойти на вернисаж, Сесилия со вздохом ответила: «Да, можно, если тебе так хочется». Мартину не нравилось её слишком короткое платье и вызывающе яркий макияж. Вероятно, она хотела выглядеть старше своих двадцати или сколько там ей было, но эффект получился скорее противоположным – Вера гордо фланировала по залам в счастливом неведении, что похожа на девицу из Шиллерской гимназии, нарядившуюся для школьной экскурсии.

– Мартин Берг, давно вас не видел. – Кей Джи жал ему руку слишком долго и слишком сильно. – Всё в порядке? Чудесно! Чудесно! С издательством, как я понимаю, всё хорошо? А вот и Сесилия. Рад, действительно рад вас видеть.

Несмотря на жару, он был в чёрном костюме. Он говорил, что Густав сменил «сюжетный круг» и рассказывал о Стокгольмской выставке [214].

Когда Мартин почувствовал на плече знакомую руку, он вздрогнул всем телом. Загорелый свежевыбритый Густав сиял, как солнце. Сказал, что так долго не был в городе, что сейчас у него голова кругом от впечатлений. Просто ходить по улицам уже реальный шок. Вендела говорит, что он может оставаться, сколько захочет (он представил им даму с острым, как буравчик, взглядом, дама была минимального размера, но максимально одета в «Шанель»), хотя к осени он собирается вернуться, потому что осень прекраснее всего в Стокгольме, верно?

Вендела и Сесилия быстро посмотрели друг на друга. Он и вправду написал даму-коллекционера с собакой – фокстерьером, как его кто-то просветил. Портрет растрогал всех, кроме Мартина. Раньше размер картин Густава из года в год увеличивался, а сейчас они были не больше чем пятьдесят на семьдесят. Даже портрет Венделы получился относительно небольшим, хотя перегруженный салон на заднем плане, если его усилить, мог бы задать полотну сатирический вектор – высохшая тётя в гигантском богато декорированном доме, современная Медичи, только наряд из колоды игральных карт с кружевным воротом и золотым шитьём сменился на костюм и жемчужное ожерелье.

Помимо этого, имелся десяток картин ещё меньшего размера. На примерно половине из них изображались чёрные ели, отражающиеся в серебристой водной глади. Кое-где небо было того самого оттенка синего газового пламени, который Густав использовал в ранних городских видах, но другие работы тяготели к зелёному абсенту, новому для него цвету. Остальные работы – итог изучения растительности, органические и гротескные формы в палитре ранней весны и поздней осени. Гипердетализированные вблизи, но с расстояния в несколько шагов почти абстрактные.

– Как перевёрнутый Моне, – сказала Сесилия.

Впервые не было ни одного её портрета.

Через несколько дней вышла рецензия в «Дагенс нюхетер». Во время чтения у Мартина стучало сердце и сводило живот. Выставку хвалили, Мартин отложил газету и не мог понять, что он чувствует.

* * *

Народ одобрительно хлопал его по спине, когда первый тираж Лукаса Белла разошёлся за месяц, как будто это заслуга его, а не писателя. Его поздравляли, когда другого их автора номинировали на литературную премию. Некоторые благодарили его в предисловиях. «Выражаю признательность моему издателю Мартину Бергу за бесценные советы в процессе работы». Но когда издатель Мартин Берг пытался вспомнить, что такого «бесценного» он посоветовал, в голову не приходило ничего, кроме обычных рекомендаций «это лучше вычеркнуть», «давайте ещё подумаем над названием» или «здесь лучше подробнее». У него возникало ощущение, что сделать это может кто угодно.

Когда он жаловался жене, она говорила: «Пиши. Закончи роман».

Он протестовал: невозможно написать роман, если у тебя полноценный рабочий день. И двое детей. Роман пишется не так, как теоретический текст, его нельзя выковать ударом молота, это процесс и…

– Но ты же можешь работать меньше?

Как он может «работать меньше», если это его издательство? Никто за него ничего не сделает. Дела будут просто накапливаться, и он всё время будет помнить о них. А нужен полный покой, время и пространство; за несколько выкроенных то там, то тут часов он всё равно ничего не успеет.

– Оформи отпуск по уходу за детьми, – предложила Сесилия. – В этом случае дети могут четыре часа находиться в садике. Или четыре часа тоже мало, чтобы что-нибудь успеть?

Мартин заметил, что отпуск по уходу за детьми в его случае равно «работать меньше», то есть Перу и Санне придётся работать больше; как вариант, Мартин может работать по ночам, но долго он так не протянет, – и чем дольше он говорил, тем скептичнее становилось выражение её лица.

– Но ты мог бы закрываться в своей комнате и писать… – Он вдруг вспомнил, как Элис опрокинул тарелку с кашей, а Ракель сидела, уткнувшись носом в «Нэнси Дрю и тайна ранчо “Тени”», и ни на что не реагировала, кофе остыл, и куда-то пропали непромокаемые штаны…

Не надо было всего этого говорить, он понял это по подрагивающей у неё на шее жилке и поджатым губам, понял и немедленно добавил:

– А синхронизировать всё так, как ты, я не умею. Я не умею делать несколько дел одновременно, я делаю только что-то одно. Сисси. Подожди. Не уходи – какого чёрта, ты не можешь просто так взять и уйти.

Он обедал с Пером Андреном и в какой-то момент понял, что уже долго и возбуждённо рассказывает ему о нехватке времени, не позволяющей ему писать.

– Но ведь быть владельцем бизнеса – это уже половина дела, ты же сам распоряжаешься своим временем, – сказал Пер. – У тебя нет начальника. У нас нет жёсткого графика. И у тебя нет необходимости приходить на работу в восемь утра.

Но работа всегда есть, и она будет ждать, даже если он придёт позже, – возразил Мартин.

Пер наставал на своём: сколько времени у него уходит на кофе, долгие телефонные разговоры с закинутыми на письменный стол ногами, листание литературных журналов или ещё одну вычитку рукописи, которую уже два раза вычитали? Книги становятся лучше, если автор не ограничен сроком и всё время перечитывает и исправляет? Кто-нибудь когда-нибудь сделал что-нибудь без дедлайна?

– Давай так, – сказал Пер. – Вторник, среда и четверг ты встаёшь утром как обычно. И всё утро пишешь. А на работу приходишь к обеду. Попробуй так месяц. Начиная со следующей недели. А если не будет получаться, мы всё переиграем. О’кей? Отлично. Договорились.

– Не уверен, что из этого что-то выйдет.

– Такое ощущение, что ты сам не хочешь дописать этот роман.

– Конечно, хочу. – Мартин жестом попросил счёт. Он вдруг разгорячился: – Разумеется, я хочу. Так что, да, хорошо. Так и сделаем. Почему нет.

Но тут возникли некоторые практические проблемы. Первая – на чём писать? Сесилия не расставалась со своей «Оливетти». Машинка стучала, щёлкала и звенела, Сесилия вынимала один лист бумаги и заправляла новый. Мартин пытался убедить её в целесообразности перехода на компьютер, но ей не нравилась, как она говорила, сама эстетика.

– Это очень удобно, – уговаривал Мартин. – Можно сохранять написанное на дискетах. Тебе больше не понадобятся все эти груды бумаги.

– Может, это и практично, но это некрасиво.

– Если бы мы жили в девятнадцатом веке, ты бы доказывала, что стеариновые свечи – это очень уютно, и вообще – зачем электричество, если полно функциональных керосиновых ламп?

Раньше он тоже относился к компьютерам скептически. На работе, да, они необходимы. Но дома? Чтобы писать роман? Текст, набранный на пишущей машинке, приобретал особые физические качества. Становился итогом, трудом. У Мартина состоялся долгий разговор с Пером, поклонником и защитником техники, и в этом разговоре Мартин сам выступил в роли ретрограда. Он спрашивал себя: что именно заставляет держаться за пишущую машинку в ситуации, когда преимущество компьютера в практическом плане уже очевидно любому.

Более того, чтобы списать налог, он только что купил домашний компьютер, и этот компьютер не должен стоять без дела.

Но следующая проблема была головоломнее. Что он будет писать? Перечитывая «Сонаты ночи», он не мог избавиться от желания переписать кое-что. Возможно, вообще всё. Стоит ли продолжать? Или лучше начать что-то новое? Но новые идеи не приходили, а в «Сонатах ночи» были хорошие куски. И он решил дать им последний шанс.

Так, в следующий вторник, после того как дети ушли – старшая в школу, младший в садик, он сел за письменный стол. На экране мигал курсор. Он написал несколько слов. Стёр. Снова написал несколько слов. И снова стёр.

Есть несомненный плюс в том, чтобы не видеть, сколько ты удалил.

Но прошло полчаса, а Мартин по-прежнему видел перед собой tabula rasa. Он выключил компьютер и переставил его со стола на пол, а на его место водрузил извлечённую из шкафа пишущую машинку.

Заправил чистый лист.

Какое-то время просто сидел и смотрел на него.

Сходил на кухню за чашкой кофе.

Впрочем, неудивительно, что он не может сосредоточиться, ведь у него на столе страшный беспорядок. Он встал и начал убирать: прочь все бумаги, все стопки книг, все конверты. Некоторые конверты пришлось открыть, он о них явно забыл. Надо рассортировать документы с работы. Если он не был уверен, в какую стопку положить бумагу, он клал её на пол, чтобы разобраться потом, на полу было пыльно. Надо пропылесосить. В пыльных бумагах есть что-то невыразимо депрессивное. И окно, подумал он, грязное. На солнце это очень заметно. На мытьё окна ушло полчаса.

Вернувшись за письменный стол, он долго сидел, глядя на цитату Уоллеса, которую прикрепил когда-то на стене:

Писать – это значит отрицать смерть.

Да, но в процессе перемещения наружу того, что находилось у него внутри, что-то происходило. Слова искажались и превращались в нечто иное. В написанном на бумаге он не узнавал то, что чувствовал. И знал, что может лучше. Знал, что в нём есть потенциал для чего-то значительного. Если бы только он смог это вытащить. Если бы кто-то другой смог это вытащить. Потому что какой смысл создавать что-то посредственное? Мир уже полон полузнакомых эмоций, простеньких любовных историй и плохо скроенных мелодрам. И это мелкомасштабное бытие в обрамлении набранного курсивом предисловия и плаксивого эпилога регулярно поступает в издательство, вдобавок ко всему ещё и небрежно оформленное. (Почему они не удосуживаются хотя бы перепечатать свой опус набело? Они думают, что текст настолько блестящ, что можно не обращать внимание на замазанные штрихом строчки, карандашные зачёркивания и орфографические ошибки?) Мартин безразлично читал, думая о том, сколько времени ушло на пачку бумаги, которую он держал в руках, и какие надежды возлагал на неё автор, а ещё о том, что ему хватило двух глав, чтобы на волне недоброжелательности быстро сформулировать письменный отказ. Начинался такой ответ обычно в критическом тоне, а заканчивался в более мягком, потому что к этому моменту Мартин осознавал бесконечный трагизм ситуации, когда время потрачено зря. Потрачено на что-то, по сути, неважное. Все эти часы за письменным столом. Спасибо за проявленный интерес, но…

Только успех мог уравновесить усилия. Мартин встал так резко, что опрокинул стул. Он ходил по квартире кругами. Из кабинета в кухню, через холл в комнату Ракели, а потом в гостиную. На работе он должен появиться ещё не скоро. Он не предполагал, что Сесилия тоже будет дома. Хотя… он представлял, как они утром пьют кофе и говорят о работе, а падающие на кухонный стол косые солнечные лучи преломляются в стеклянных стаканах, и он, тридцатилетний владелец издательства, пишет роман, а она его красавица-жена, и у них двое детей с именами, популярными в начале двадцатого века, и они живут в просторной квартире на Юргордсгатан в Майорне, этой жемчужине города, рядом прекрасная спокойная река, по ней перемещаются величественные паромы.

Он не рассчитывал, что пишущая машинка начнёт стучать безостановочно. Трудно не впасть в транс от белизны бумаги, от белизны собственного сознания, от пустой и необжитой белизны существования в целом. Но потом он, возможно, покурит, и, кто знает, может, именно сигарета запустит интересный мыслительный процесс, пока ты слушаешь стук другой пишущей машинки, доносящийся с верхнего этажа. Он снова вернулся в комнату и закрыл дверь.

Сел и внимательно посмотрел на бумагу. Посмотрел на клавиши. Посмотрел на письменный стол, на котором больше не было ни единой ненужной вещицы. (Может, проблема именно в этом? Может, лучше окружить себя творческим хаосом?)

Стриндберг переживал кризис «Инферно» в полном одиночестве. Бродил по Парижу, пил абсент и ненавидел жизнь абсолютно самостоятельно. Он не жил под одной крышей с безумно продуктивной академической личностью. И когда Джеймс Джойс мучился с «Поминками по Финнегану», он был точно избавлен от лицезрения того, как неумолимо растёт гора рукописей Норы Джойс.

Мартин снова открыл последнюю главу. Где-то он свернул не туда и попал в тупик. Самое простое, пожалуй, да, всё переписать. Он перепишет и выйдет на правильный путь.

Наверху раздавалось негромкое постукивание, напоминающее дождь.

* * *

Через месяц «Сонаты ночи» снова переместились в обувную коробку, а Мартин набросал синопсисы как минимум трёх новых романов. Тема, многообещающая в начале, в конце всегда оказывалась слишком абстрактной. Множество убористо исписанных стикеров, каждый из которых вмещал в себя по книге, при ближайшем рассмотрении, были просто массой слов.

Ему советовали писать то, что он хотел бы прочесть сам. Но что хочет читать Мартин Берг? Помимо уже написанного другими? Единственное, что пришло на ум, – по-настоящему исчерпывающая и понятная биография Уильяма Уоллеса, что-то вроде книги Рэя Монка о Витгенштейне. Утром он приехал на велосипеде в Университетскую библиотеку, чтобы вместе с не до конца проснувшимся библиотекарем убедиться, что единственная существующая биография Уоллеса написана двадцать пять лет назад племянником писателя. Насколько Мартин помнил, это было отрывочное, идеализированное жизнеописание, герой которого выглядел безобидным шутником, а о его литературных деяниях говорилось вскользь, как о фоне для его восхитительной эксцентричности. Разумеется, этот пробел можно заполнить. Учитывая, что в англосаксонском мире популярность Уоллеса выше, его биографию могли бы даже перевести. Книгу с прекрасными фотоиллюстрациями напечатали бы на плотной сливочно-белой бумаге. Всё это сопровождалось бы переизданием главных произведений Уоллеса. Можно даже подумать о переводе на шведский романа «Время и часы, наручные и настенные» – что было бы грандиозно, поскольку текст считается непереводимым. Газеты писали бы о возрождении Уоллеса. Мартин Берг, этот Говард Картер от литературы, беседовал бы о незаслуженно забытом авторе с Гуниллой Киндстранд [215] в программе «Красная комната». С большой вероятностью, его бы даже номинировали на Августовскую премию [216].

– Неплохая идея, – сказала Сесилия. – Но ты ведь собирался написать роман, нет?

Он будет писателем-биографом. Навеки увязнет в жизнеописании других. И если ему когда-либо удастся в муках создать роман, он попадёт в тень от написанного им о собственно процессе сочинительства.

Покопавшись в бумагах, Мартин взял блокнот и направился в «Яву», где нервно смотрел на чашку эспрессо и горящую сигарету, мысли вертелись в голове, как какой-нибудь экспериментальный джаз. (Последнее предложение он и черкнул в блокноте слегка дрожащей рукой, после чего сложил оружие и ушёл домой.)

* * *

Так складывалась жизнь Мартина Берга на момент, когда в первый день книжной ярмарки он явился к собственному стенду, и, взвалив на стол коробку с книгами, выпрямился.

Это была первая передышка за несколько недель. Подготовка к ярмарке занимала столько времени, что он не успел написать ни слова, но на его месте никто бы не успел. На полу лежали персидские ковры, импортированные в восьмидесятых доктором Викнером. На столе высились стопки последних изданий «Берг & Андрен». На складе ожидали коробки с только что полученным из типографии «Одно лето в аду». Лукаса Белла, обещавшего приехать на автограф-сессию, которую, впрочем, отменили – за несколько дней до того его положили в реабилитационную клинику.

– Не мог подождать недельку с передозом, – прошипел Пер.

Оставалось лишь подчиниться ярмарочному ритму. Продавать книги. Разговаривать с сотрудниками издательств. За десять минут запихивать в себя багет. Пить вино после закрытия. Никаких других дел, кроме этих, у него не было. Сесилия с детьми уехала в загородный дом.

Мартин рассматривал неторопливый поток посетителей. И впервые за долгое время чувствовал себя совершенно довольным. И вдруг глаза в глаза увидел Дайану Томас из Парижа. Дайана, которая десять лет назад отводила взгляд, как будто Мартин никогда не играл в её жизни сколько-нибудь важную роль, на секунду пришла в замешательство. А потом широко и беззаботно улыбнулась.

II

ЖУРНАЛИСТ: Как достичь такой рабочей дисциплины?

МАРТИН БЕРГ: Не позволять себе отвлекаться на мелочи. Сохранять фокус. Не сбиваться с пути. Жизнь всегда тебя отвлекает, но реагировать не надо. В каком-то смысле это очень легко. Отказаться от всего и работать.

* * *

С некоторым удивлением Мартин констатировал, что время обнулило счёт. Это была просто невероятная встреча двух старых друзей. Как обычно в такой ситуации, они радостно смеялись. Спрашивали что-ты-тут-делаешь и как-ты-поживаешь. К формам превосходной степени (quelle chance, c’est fantastique [217]) больше тяготела Дайана. Дайана же спросила, хочет ли он потом увидеться. Дайана же развернула карту, чтобы показать, где находится её отель.

Что странного в том, что они выпьют по бокалу вина?

На самом деле ни времени, ни желания встречаться, чтобы выпить с ней этот un verre [218], у него не было, и он до последнего пытался придумать оправдание. Но когда она появилась прямо перед закрытием и они вместе вышли на улицу, он решил, ладно, пятнадцать минут. Они отправились в «Клара». Мартин Берг намеревался максимально сократить сеанс общения. Будь у него задние мысли, разве он выбрал бы место, где с большой вероятностью мог встретить знакомых? Кого-нибудь из однокурсников или коллег Сесилии? Нет. Он вообще ни о чём не думал. Его совесть чиста.

Мадемуазель Томас (без обручального кольца) приближалась к тридцати пяти, но, не считая новой короткой стрижки, она не изменилась. А стрижка её даже молодила, превращая в раздражённую Ирен Жакоб. Убрав чёлку со лба, она заказала бутылку красного вина, закурила и сказала, что, слава богу, наконец-то избавилась от страшной зануды Хелен. После чего начала рассказывать о своей запутанной и лабиринтообразной профессиональной деятельности.

С каждого места работы её рикошетило на новое место работы, подчас никак не связанное с предыдущим, и таким образом она оказалась в «Альянс Франсез» [219], который и представляет на выставке вместе с этой душной Хелен. Тема ведь мультикультурализм, напомнила она, заметив его вопросительный взгляд. Их стенд на втором этаже, можно записаться на курсы, и так далее. От его дальнейших вопросов она отмахнулась и спросила о его жизни, но, когда Мартин начал рассказывать об издательстве, Сесилии и детях, Дайана рассеянно рассматривала помещение.

– Здесь мило, – сказала она.

– Да, конечно…

Больше всего его радовала возможность поговорить по-французски. Поначалу было непривычно, но потом язык «развязался». Когда вино закончилось, он спешно попрощался, чтобы она не успела заказать что-нибудь ещё. Извинился, сказал, что завтра рано вставать, что нужно обсудить кое-что с коллегой и так далее, но вот его карточка, и она может ему позвонить, если захочет, – да-да, вот, это его, и ещё один поцелуй в щёку.

Мартин вышел на улицу и направился к Авенин. Сентябрьский вечер, запах дождя и старой листвы. И тут он сообразил, что по рабочему номеру она его всё равно не найдёт, его не будет в офисе. Надо, пожалуй, обзавестись этой трубкой, как у Пера.

На следующий день Париж был повсюду. Вальсирующие воронки листьев на аллее напоминали об осеннем Тюильри. Кофе, которым он обжёг язык, нарисовал в памяти язвительную мадам из ближайшего к их жилищу кафе. В те времена его будничное существование строилось вокруг процесса письма, а не наоборот. Он просыпался, когда хотел, и впереди у него были целые часы для сочинительства. Но поскольку он был молод, у него не хватало ума это ценить, и он не понимал, что всё может измениться. Казалось естественным просидеть четыре часа в кафе, ведь у тебя всё равно останется бо́льшая часть дня. Вино открывалось в любой день, а не только по выходным. И если бы он тогда заглянул на десять лет вперёд, он бы испугался, обнаружив, что в тридцать один год будет пить безалкогольное пиво, чтобы наутро избежать похмелья, засыпать в десять по пятницам и тревожиться в связи с покупкой нового автомобиля.

Юноша в мешковатом свитере, долго и тщательно изучавший их книги, напомнил ему себя самого у книжных развалов вдоль Сены. (Мартин уже решил сделать ему скидку, но он ушёл, ничего не купив.) После обеда ему нещадно захотелось курить. «Голуаз» в киоске не оказалось, и он удовлетворился «Лаки страйк».

В день закрытия он нашёл себе дело на втором этаже и долго искал стенд «Альянс Франсез», но, обнаружив, не увидел там Дайану. Он прошёл мимо, не попросив передать привет.

В тот вечер они с Пером пошли на вечеринку в «Скандик». Пер, излучая блаженство и неиссякаемую энергию, незаметно показывал Мартину разных людей.

– А вон тот… ты что, не слушаешь?

– Слушаю, слушаю. Просто устал.

– Вот, выпей шампанского.

– Мне хватит…

– Пей. В общем… Что я говорил? Так вот…

Было уже очень поздно, когда Мартин сел на велосипед и поехал домой, стараясь сосредоточиться на движении и не петлять. В квартире было пусто и тихо. Соблазняла перспектива лечь спать в одежде, но ему всё же удалось стащить с себя хотя бы джинсы.

В субботу времени подумать у него не было, а растерянность улетучилась, как липкое похмелье или бессонница. Поглотив заветренный салат с макаронами, он снова направился на второй этаж, на сей раз решительными шагами.

* * *

По календарю прошла неделя, но на самом деле измерить капризное время было невозможно. Дни растягивались так, что казалось, ещё чуть-чуть – и связь времён порвётся. Часы могли быть бесконечными или пролетать как минуты. 1986-й, долго находившийся на изрядном расстоянии, внезапно приблизился вплотную. Потом, даже глядя в календарь, он не мог с полной уверенностью сказать, сколько это продлилось. Никаких следов. Ни единой заметки. Записывать время их встреч ему было не нужно, даже если бы он отважился. Названные наобум часы и минуты, скорректированные в переговорах, как принято на континенте, пульсировали перед его внутренним взором постоянно. Немыслимо, чтобы для другого человека они ничего не значили.

Они пошли в ресторан, в котором Мартин не был, но о котором читал в разделе «Ресторанный гид». Он приготовил правдивое объяснение на случай, если встретит кого-нибудь из знакомых: это старая знакомая из Парижа, они случайно встретились на выставке.

Наверное, они о чём-то разговаривали. Смотрели друг другу в глаза. В стекле бокалов вспыхивали искры. Белые скатерти, шум. Её бледный затылок. Французский рыбный суп. Счёт, пожалуйста. Недолгая прогулка по чистой после дождя улице. Медленные шаги. Коньяк в баре отеля, как янтарь. Её нога рядом с его. Рука на его руке. Лифт. Скрежет ключа. Ночное освещение в комнате. Широкая кровать, застеленная. Белые бесшумные гостиничные простыни.

* * *

Он был уверен, что Сесилия сразу поймёт. Что-то в лице или голосе его выдаст. Но когда она, вопреки всему, повела себя как обычно, он заволновался: что, если она найдёт какие-нибудь компрометирующие улики. Волос? Письмо, обжигающее дрожащие руки взволнованной жены?

Несмотря на это, он ещё дважды встречался с Дайаной. В понедельник она планировала поехать отдохнуть в Стокгольм. Они попрощались, и он гордился тем, что обошёлся без сантиментов. Она села в поезд, поехавший на север, он вернулся в офис. Когда зазвонил телефон, он пересчитывал купюры и разбирал чеки. Она сообщила, что решила задержаться на несколько дней. Стокгольм подождёт. Она погуляла по городу, «там très jolie» [220], они поужинают вместе?

Но он обещал посидеть с детьми, чтобы Сесилия могла отправиться на пробежку. Он заставил себя сказать «нет». Тут в комнате появился Пер, он попросил её перезвонить завтра и быстро повесил трубку.

Вторник прошёл на скорости ультрарапид. Он сварил себе кофе. Сел за рабочий стол, начал разбирать бумаги. Зазвонил телефон, но это была не она. Он пошёл в туалет, забрал почту. Позвонили ещё раз – нервный автор спрашивал, прочёл ли Мартин его рукопись. Он снова за письменным столом, барабанит пальцами, смотрит на телефон. Сортирует почту. Идёт за чашкой кофе.

Лучше всего ей, конечно, уехать и навсегда исчезнуть. Он не неверный тип.

Он представил серьёзный разговор с детьми.

Самолёт, он смотрит вниз на облака и миниатюрные бельгийские деревни, потом он выбирается из недр Шатле – Ле-Аль и, ослеплённый солнцем, перебрасывает пиджак через плечо. Au revoir, Швеция, серая, неподвижная, старая Швеция с заснеженными улицами, холодными вёснами и тихими тенями на тротуарах. Швеция, где Густав Беккер пишет заболоченные луга, и все вспоминают о том, как хорошо было в девятнадцатом веке.

Дайана позвонила в два, и они договорились увидеться через час.

На следующий день он поехал к ней в гостиницу во время обеда. Он этого не хотел. И всё равно так получилось. Он пробыл там до пяти. Перед тем как уйти, принял душ, стараясь не мочить волосы, чтобы у Сесилии не возникло вопросов. Но она скрылась у себя в комнате сразу же, как только смогла оставить Элиса с ним, и пробыла там несколько часов; она ничего не заметила бы, даже если бы он явился в котелке и фраке.

В четверг в издательство несколько раз звонила «француженка» и спрашивала его. Но Мартин Берг был очень занят и не успел перезвонить. И только в пятницу он набрал её номер из автомата, запасшись достаточным количеством монет, но портье сообщил, что мадемуазель Томас, к сожалению, уже уехала.

III

ЖУРНАЛИСТ: И напоследок: какой совет вы дали бы тому, кто хочет писать?

МАРТИН БЕРГ: Не уклоняйтесь от правды. Это важно [смеётся]. Это, пожалуй, единственное, что я могу посоветовать.

* * *

– Мартин? Это ты? – Голос Густава был хриплым и сонным.

– Доброе утро, – сказал Мартин.

– Почему ты шепчешь?

– Я не шепчу.

– Это подозрительно похоже на шёпот. – Зевок и щелчок зажигалки.

– Слушай… я… давно не общались, – сказал Мартин. – Я хотел узнать, как ты.

С отъезда Дайаны прошла неделя. Случившееся уже казалось нереальным. Может, потому что он ни с кем об этом не говорил и ничего об этом не писал, вообще ничего. Всё это находилось вне слов. Мысль можно спрятать и забыть, но, если она высказана вслух, возврата быть не может. Он начинал волноваться, когда оставался один на один с Сесилией, между ними всё время витало невысказанное. Ему казалось, что он лежит на тонком льду. Под ним чёрная холодная бездна. Слова весили слишком много.

Он был уверен, что никто ничего не узнает. Это невозможно. И Сесилия, надо признать, не ревнива. Мысль, что его может привлечь другая, не приходит ей в голову. Она просто сидит наверху и пишет, а спускаясь вниз, предполагает, что мир ровно такой, каким был, когда она уходила. Рассеянно накручивает на вилку спагетти и говорит Ракель отложить книгу, рассеянно спрашивает у него, как дела на работе. И реагирует «вот как», «ой», «м-да», «о’кей», и это отсутствие мыслительных усилий раздражает его ещё больше. Отвечает на автомате, как какая-нибудь домохозяйка, хотя могла бы помочь ему разобраться в некоторых сложных вопросах.

– Алло? Ты слышишь?

– Что? Да… слышу. Что ты сказал?

– Я спросил, как Сисси и дети?

– Хорошо. Прекрасно.

– А Ракель далеко? Я не прочь послушать последние новости из мира динозавров.

– Динозавры, кажется, в прошлом.

– Господи, она скоро станет подростком.

– Ей девять.

– Вот и я о том же. Ещё четыре года и будет тайком курить за школой и встречаться с парнем на мопеде.

– Это, пожалуй, не про Ракель…

– Все, друг мой, так говорят. Все. Но серьёзно, она там?

* * *

Дни шли своим чередом. Завтрак, одевание. Детский сад, школа. Не забудь мусор. На работу. С работы. Приготовление еды, уроки. Детская программа по телевизору, ванная. Полистать газету, посмотреть новости. Немного почитать в постели. Октябрьскую листву тем временем сбили дожди и наступил ноябрь, серый, слякотный, погруженный в сумрак. Машины катились по лужам, в трамваях было влажно, в окнах появились подсвечники, а Ракель заболела ангиной. Все помнили прошлогодние снегопады, и Мартин вместе с детьми надеялся на что-то похожее: на то, что всё вокруг укутают снежные объятия и мир станет новым и чистым.

У него снова появилось желание писать. Он забыл, когда чувствовал это в последний раз. Мартин отложил проект Уоллеса и, распрямив спину, встал у стола.

СИНОПСИС. Главный герой, мужчина средних лет, имеющий отношение к культуре (драматург, режиссёр?) ведёт рутинную семейную жизнь с женой (культурологом?) и детьми. (Или, возможно, у них ещё нет детей. Наличие детей, разумеется, влечёт за собой определённые моральные сложности.) Мужчина занят постановкой [пьеса], на одну из ролей пробуется женщина, мистическим, магнетическим образом притягивающая режиссёра. Сначала он пытается убедить себя, что дело в её драматическом даровании, но вскоре понимает, что там скрывается и нечто иное. Жизнь, которую он строит с женой, распадается и рушится.

Классическая история, разумеется, но в его тексте будут напряжение и нерв, как в фильме нуар, как в триллере. Он будет писать в чёрных и тёмно-красных тонах. Единственная проблема заключалась в том, что он не вполне представлял, чем всё закончится. Развязка, которая прельщала его: всё хорошо, режиссёр и актриса остаются вместе – была маркёром самого низкого литературного качества (если не его полного отсутствия).

Он писал около часа, потом присел, посмотрел в окно, но не увидел ничего, кроме собственного отражения.

На уроках философии в гимназии они когда-то обсуждали вопрос: если в лесу падает дерево, но этого никто не слышит, это звук?

Если никто никогда не узнает о событии Икс, можно ли сказать, что событие Икс случилось? Мартин клялся, что Сесилия никогда ничего не узнает. От этого он её защитит. Его почти растрогала собственная решительность. Ведь люди изменяют кстати и некстати. В литературе полно измен. В фильмах все постоянно ходят налево. Да, обычные люди это не афишируют, но это не значит, что этого нет. Это, наверное, случается даже чаще, чем можно предположить. И жизнь идёт дальше. И необязательно всё заканчивается как у Эммы Бовари или Анны Карениной, и даже не как у Гарпа и Хелен Хольм [221].

Возможно, даже Сесилия…

От этой мысли он сразу начал задыхаться. Сесилия и кто-то из докторантов. Или из её бывших однокурсников. Или Макс с его немецкими переводами. Хотя Максу, конечно, всего двадцать четыре или двадцать пять. Профессора и доценты опаснее. Он попытался представить людей, о которых она рассказывала, и тот факт, что все они всегда оставались в тени, положение только ухудшал. Несколько дней его мучили видения. Сесилия всегда интересовала мужчин больше, чем мужчины интересовали Сесилию. Опасная для жизни комбинация. Она легко могла оказаться в ситуации, которую по собственным непостижимым причинам ей захочется довести до конца.

Он крепко обнимал её ночью. Листал её телефонную книжку, сам не понимая, что ищет. Смотрел на неё глазами других мужчин. Красивое, но слегка усталое лицо, длинная шея, плавная линия подбородка. Высокая и стройная, она стояла, склонившись над кухонной столешницей, читала газету и заправляла за ухо прядь волос. Однажды они договорились встретиться в городе – им нужно было в банк, – и издалека он её не узнал. До того как материализоваться, Сесилия была незнакомой женщиной в пальто из верблюжьей шерсти.

Он обзавёлся дурной привычкой постоянно спрашивать её, о чём она думает. Похоже, она замкнута больше обычного. Или напряжена? Недоступна? Она часто переспрашивает «что?», как будто не слышит его. По ночам ведёт себя отстранённо. Иногда он просыпается, а её рядом нет. Он убеждает себя, что она в туалете, и снова засыпает. Когда он спрашивает, всё ли в порядке, она кивает, дело просто в постоянном стрессе и диссертации. До дедлайна ведь совсем близко. Возможно, ей придётся переписывать какие-то куски.

И она запускает руки в волосы так, что они торчат в разные стороны, смотрит ничего не видящим взглядом и проваливается в свои мысли.

* * *

Ровно когда режиссёр решает совершить прыжок и сломать ритм своей жизни, он узнаёт, что у актрисы отношения с другим членом труппы, смазливым самодовольным молодым актёром на вторых ролях. Режиссёр возвращается к жене-культурологу и издалека наблюдает за страстной и невероятно банальной историей любви артистов. Он понимает, что у них всё закончится плохо, и не удивлён, когда актриса приходит к нему, печальная, с красными заплаканными глазами. Но слишком поздно: /…/

* * *

Дайана оставила адрес, и он долго носил его в портмоне. А потом скомкал и выбросил в канал.

* * *

Назначили дату защиты, рабочие дни Сесилии стали ещё длиннее. Мартин призывал её заниматься, сколько нужно, каждый день ходил в садик, покупал продукты, готовил еду, отправлял Сесилию назад в кабинет, предлагал ей оставаться на кафедре, потому что там можно спокойно работать. Зимой они редко ложились спать одновременно. Утром она просыпалась раньше всех. При любой погоде зашнуровывала шиповки и исчезала на несколько часов пробежки, с которой почти никогда не возвращалась уставшей. Под глазами были круги, но разгорячённое лицо сияло. Она быстро и сосредоточенно ела, но еда как будто шла не впрок. С хрупких плеч свисали рубашки. С помощью гвоздя и молотка она проделала новую дырку на ремне. Они снова занимались сексом, но всегда в плотной темноте, без слов и на грани бодрствования и сна. Потом она сразу засыпала.

На Рождество они уехали на виллу Викнеров. Всего несколько дней – и библиотека завалена открытыми книгами, кипами бумаги, забытой апельсиновой кожурой, высохшими чайными пакетиками, блюдцами с остатками рождественской еды, которую она ела, склонившись над письменным столом.

Он призывал её быть спокойной, в ответ она лишь натянуто улыбалась, но взгляд оставался жёстким.

IV

ЖУРНАЛИСТ: Спасибо, на этих словах мы и закончим.

МАРТИН БЕРГ: Спасибо вам.

* * *

Позже все детали предстали в ярком свете, как в комнате для допросов или музейной витрине, – в том свете, который не оставляет теней и неясностей.

И не только день, когда всё случилось, а и предшествующие недели, дни, которые, без сомнений, не оставили бы в его памяти ни следа, если бы он не восстанавливал их час за часом снова и снова. Эти часы выстраивались перед ним, едва он прикрывал глаза: парад повседневности, который раз за разом казался всё более абсурдным и малопонятным. В каждом закоулке памяти он искал знаки того, что он что-то упустил и поэтому не смог предвидеть случившегося.

От защиты до исчезновения прошло две недели. Как потом Мартин рассказывал полиции (хотя они не спрашивали), за это время не произошло ничего особенного. Сесилия готовила диссертацию к печати, но работала не так интенсивно, как перед защитой. Она больше не забывала, что нужно купить в магазине. Она проветривала одеяла, меняла постельное белье и тщательно прибиралась. Как-то он пришёл домой и с порога почувствовал надёжное и уютное тепло изразцовой печки. Сесилия любила печку в теории, но топила её редко, а сейчас она не только сделала это, но и выбила во дворе все ковры. Она отводила и забирала Элиса из садика, помогала Ракели с уроками и бегала, как обычно. Да, он часто спрашивал, о чём она думает, и она отвечала «ни о чём», не глядя ему в глаза. Да, случалось, она стояла у окна и неоправданно долго смотрела на синий в сумерках парк с яркими кляксами уличных фонарей – стояла, сгорбившись и обхватив себя руками, как будто ей было холодно.

Но Мартин не знал, как рассказать об этом полицейскому, который был настроен слегка скептически и явно думал, что его жена просто бросила его, как это иногда делают женщины. И он промолчал.

* * *

Накануне вечером они поужинали как обычно. Сесилия долго читала Элису, а потом посидела в комнате у Ракели. Когда дети уснули, она забралась на диван и с интересом начала смотреть «Рокки», который шёл по телевизору.

Он поцеловал её, пожелав спокойной ночи.

В половине восьмого его разбудил Элис, который забрался в кровать и спросил, где мама.

Мартин хлопал глазами, пытаясь сориентироваться. Тело казалось тяжёлым, голова не соображала. Он посмотрел на часы: а ведь он проспал восемь часов. Сколько ему нужно спать, чтобы чувствовать себя человеком?

– Мама наверняка наверху у себя в кабинете. – У входа на лестницу они сделали дверцу, чтобы пресечь тягу Элиса к опасному альпинизму.

– Хочешь посмотреть телевизор?

– Я хочу есть, – ответил тот.

Мартин надел к пижамным штанам первую попавшуюся футболку и посадил Элиса себе на бедро.

Проходя мимо лестницы по пути на кухню, он громко её окликнул. Ответа не последовало.

– Мама наверняка на пробежке, – сказал он Элису. – Иди на кухню, я сейчас приду. – Элис рыбкой выскользнул из рук.

В кухню медленно пришла сонная, со всклокоченными волосами Ракель. Мартин приготовил омлет и манную кашу. Ракель напомнила, что у неё сегодня матч.

И только после того, как Элис с его привычной обстоятельностью позавтракал и сел у телевизора смотреть детскую передачу, Мартин почувствовал раздражение. Она могла хотя бы записку оставить. Это очень похоже на Сесилию – свалить в утреннюю одиссею, наплевав на то, что другому (то есть ему) приходится отвечать за завтрак и одевание. Он надеется, что она хотя бы пойдёт с Ракелью на этот матч. Он надеется, что она вот-вот появится в прихожей, потная и извиняющаяся. Он надеется, что ему не придётся упоминать о том, что она испортила ему утро.

Мартин выпил две чашки кофе и от начала до конца прочёл газетную колонку о культуре. Когда он дошёл до кинорецензий, часы показывали десять.

Сначала он долго распалялся, готовя справедливо сердитую речь на тему Ответственность и Коммуникация. Вспомнил все случаи, когда она исчезала, не предупредив, а потом удивлялась, что он беспокоился. «Я не думала, что ты заметишь», – сказала она однажды, словно была невидимкой, которая может приходить и уходить, когда ей вздумается. Она впадала в отчаяние, когда он сердился. И сейчас, чёрт возьми, опять – ушла и ни ответа ни привета, даже записку не оставила, а ведь секундное дело – написать, где ты находишься, и речь, в общем, не об этом, а о том, что ей даже в голову не придёт, что такое нужно сообщать мужу, но нет, рассеянный доцент Сесилия Берг где-то бегает, витая в небесах, поскольку слишком умна для того, чтобы провести субботнее утро с семьёй.

Он накидал полную корзину белья для стирки, главным образом, чтобы был ещё один повод для упрёка. С каждой минутой ожидания её шагов он приближался к эпицентру тревоги.

К этому времени она не могла не вернуться.

Кофе, уже четвёртая чашка, был безвкусным. Трескотня детской передачи доносилась как будто издалека. (Обычно Элису не позволялось так долго смотреть телевизор.) Может, она встретила кого-нибудь знакомого и… зашла на чашку кофе? Может, что-то с её родственниками и ей пришлось срочно уехать в Стокгольм… но тогда бы она сообщила.

Он пришёл в гостиную и выглянул в окно проверить, что с машиной. Она стояла там, где всегда.

– Где мама? – спросила Ракель.

– Я не знаю, – прошипел он.

Мартин оделся, застелил постель, почистил зубы, помыл посуду, оставшуюся после завтрака, и, замерев у окна, не мигая, смотрел на растущий у дома клён. Потом он попросил Ракель пять минут присмотреть за братом и закрылся в спальне с телефонным каталогом.

Он обзвонил три городские больницы: Сальгренска, Остра и Мольндальс. Нет, подходящих под описание пациенток у них нет. Мартин не понял, что он почувствовал: облегчение или тревогу.

Он позвонил в полицию и поговорил с уставшей женщиной-оператором, которая, похоже, не осознавала всю серьёзность ситуации.

– Когда, вы говорите, она ушла?

– Утром.

– Тогда для заявления ещё рано. Перезвоните…

Он пытался возражать, говорил, что это крайне странно, что она никогда так бы не поступила, но оператор его перебила:

– Если речь о совершеннолетних, то мы можем предпринять что-либо только по истечении двадцати четырёх часов.

Повесив трубку, Мартин понял, что последний раз видел её накануне вечером. Он набрал половину номера, чтобы скорректировать данные, но передумал и вернул трубку на место. Сходил в туалет и, когда мыл руки, заметил, что они слегка дрожат.

Элис, как загипнотизированный, сидел перед телевизором. Ракель не сводила с него взгляд десятилетнего человека, постичь значение которого взрослый не способен.

– Когда придёт мама? – спросила она. На ней уже была чёрно-оранжевая форма детского футбольного клуба.

– Скоро, я надеюсь… Слушай, посиди с Элисом ещё немного, пожалуйста.

Ракель вздохнула.

Прошло ещё полчаса, Мартин загрохотал кастрюлями, готовя обед, хотя на самом деле есть никто не хотел. В какой-то момент в подъезде раздались быстрые лёгкие шаги, и он на несколько секунд почувствовал счастливую уверенность, что это она. Но потом раздался звонок в соседскую дверь, и Мартин снова пошёл в спальню и позвонил Густаву.

Он ответил через восемь показавшихся вечностью сигналов, хриплым, рыхлым голосом.

– О Сесилии? – переспросил он, зевая. – А почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что её здесь нет.

– То есть где «здесь»?

– Её нет целое утро.

– А что она сказала, когда уходила?

Мартину захотелось кричать.

– В этом-то и проблема! Она ничего не сказала. Её просто не было, когда я проснулся, и прошло уже пять часов…

– Но, может, она на пробежке? – Щелчок зажигалки. – Или… не знаю, встретила кого-нибудь из приятелей.

– У Сесилии нет приятелей.

– Да ну, наверняка есть.

– Во всяком случае, не такие, с кем она может провести субботу. Фредерика разве что, но она в Копенгагене.

Положив трубку, он сразу сообразил, что есть простой способ проверить, бегала она утром или нет, – теоретически она могла доехать на трамвае до Скатоса [222], пробежать там четыре мили, остановиться где-нибудь позавтракать и сейчас ехать домой. Желание, чтобы это подтвердилось, было настолько сильным, что, когда он вышел в прихожую проверить, на месте ли шиповки, то совсем забыл, что проще всего поехать туда на машине. Шиповок нет. От обрушившегося на него облегчения пришлось даже закрыть глаза.

Но, открыв их снова, он увидел, что чёрных галифе тоже нет.

И нет пальто из верблюжьей шерсти.

Мартин бесцельно ходил по квартире. Зубной щётки нет. Ноги и руки похолодели. Когда он поднимался наверх в кабинет, ему пришлось держаться за перила.

Письменный стол прибран. Он впервые заметил, как состарилось дерево, раньше он этого не видел, потому что на столешнице всегда лежали бумаги и старые газеты, блокноты для записей, открытые книги и письма. Сейчас ничего этого не было, только конверт, прислонённый к чашке. На конверте было написано «Мартину».

Часть 3. Кайрос

27

Филип Франке всегда мечтал об успехе, но никогда не говорил об этом журналистам. Им он говорил массу всего другого. Что сочинительство – это экзорцизм. Что литература – это утешение и убежище. А герои и отношения между ними – плод его воображения.

Он столько всего наговорил разным журналистам, что со временем при виде собственного портрета в газете у него появлялся пресный привкус во рту. Это и стало решающей причиной для временного переезда из Берлина в Париж, в страну, где его не издавали. («Э-э, – поправил его редактор, – пока…»)

Почему бы хоть раз не сознаться в собственном честолюбии? – думал Филип Франке, рассматривая гардероб с рубашками. Теперь он отдавал их в химчистку, и они всегда были белоснежными и выглаженными, а сэкономленное на глажке время можно было использовать для письма. Жаль только, что он этого не делал. Почему бы не признаться, что ещё совсем недавно приезд иностранной журналистки, желающей взять у него интервью, заставил бы его задохнуться от эйфорического шока? А ведь Ein Jahr der Liebe даже не переведена на шведский. Ульрика утверждает, что что-то намечается, но новостей нет уже не первый месяц, да и сил думать обо всём этом у него нет. «Послушайте, Ракель, – мог бы для разнообразия сказать он, – главной движущей силой моего творчества я считаю жажду успеха».

Он жаждал успеха, когда в средних классах школы его последним или предпоследним отбирали в любую командную игру. Он жаждал успеха, когда его бросила первая подружка и смысла жить дальше почти не осталось, ну, разве что прославиться в чём-нибудь необычном, чтобы она захотела вернуться. Он жаждал успеха, когда в семнадцать лет отправил первый рассказ в школьную газету и впервые увидел своё имя напечатанным. (Скромное достижение, учитывая, что он же и был редактором.) Он жаждал успеха, когда через год принимал участие в поэтическом турнире, проводившемся в их районной библиотеке, и держал в дрожащих руках листок с удачным, как ему тогда казалось, стихотворением. Он жаждал успеха, когда начал работать журналистом в культурном журнале с амбициями, хотя называть это работой, пожалуй, не стоило, поскольку за семь лет он не получил ни гроша, но, с другой стороны, ему неоднократно выпадало счастье лицезреть собственную фамилию, венчающую различные текстовые массивы, которые он называл прозаическими стихами или фрагментами. Он жаждал успеха, когда устраивался учителем-стажёром у старшеклассников, потому что иначе финансовое положение не позволяло ему работать в журнале. (Тогда он жаждал успеха особенно страстно, потому что ненавидел юных мерзавцев.) Он жаждал успеха, чтобы не терять присутствия духа, когда ему пришлось прожить зиму, питаясь исключительно макаронами и бобами, а для экономии электричества ходить по дому в шарфе и тапочках – но не ходить на работу, а писать. Писать, писать, писать роман, который он сначала опустит в почтовый ящик вместе с маркированным конвертом, а потом получит из редакции с присовокуплённым стандартным отказным письмом. Спасибо за обращение в наше издательство. К сожалению, мы вынуждены отказать в публикации. Он с новой силой жаждал успеха, когда брался за следующий роман, получившийся во всех смыслах короче, злее и стремительнее. Его он тоже разослал в издательства. Его напечатали и даже продали четыреста пятьдесят экземпляров, причём половина продаж происходила на различных унизительных мероприятиях с участием автора. В отсутствие заинтересованной публики он стоял на сквозняке в библиотеке на окраине города и в рамках некоммерческого литературного фестиваля беседовал с каким-то поэтом. Солёный арахис, кислое вино.

И если бы он так сильно не жаждал успеха, он бы, наверное, на этом остановился. Закончил бы университет, не пахал бы бесплатно в журнале, который медленно, но верно рыл себе могилу, публикуя десятистраничные интервью с малоизвестными литераторами.

Его второй роман провалился, что было почти ожидаемо. Третья книга – семейная хроника, разворачивающаяся с конца семидесятых и до настоящего времени, привлекла внимание и неплохо разошлась. В издательстве её хвалили, он получил несколько хороших рецензий, но никто не назвал книгу точным слепком современной Германии, а Филип на это рассчитывал.

И он снова жаждал успеха, мечтал о рецензиях в культурных разделах, о регулярной авторской колонке в престижном журнале и литературных программах на телевидении. И о деньгах, надо признать, мечтал тоже. До недавнего времени жажда успеха всегда была рядом. А сейчас она оставила его, как ампутированная часть тела. Иногда он ощущал фантомные боли или скорее фантомное удовольствие – краткую вспышку радости оттого, что книгу переводят, согревающую гордость при виде собственного напечатанного имени, – но настойчивое тиканье прежней жажды успеха исчезло.

Пока Филип собирался, пытаясь привести в порядок волосы, он представлял, как журналистка спрашивает его что-нибудь типа: «А почему, как вы считаете?»

Знаете, Ракель, – скажет он ей, – может показаться, что это имеет отношение к Ein Jahr. Что вожделенный успех утратил привлекательность после того, как был достигнут. Но в действительности жажда успеха начала пропадать и полностью иссякла ещё раньше. Вопрос – когда. В какой момент она подгнила? Или – если посмотреть на это иначе – атрофировалась?

Возможно, стартом послужила встреча с женщиной, которая, образно говоря, катапультировала его в будущее. Но тогда он, разумеется, ничего не понял. Пройдут месяцы, прежде чем он что-то заметит, но будет поздно. В этом и заключалась ирония судьбы: только по завершении процесса он смог более или менее точно определить, когда процесс начался. Несколько лет тому назад, прячась от ливня, он забежал в ресторан и решил заодно поужинать, хотя эфиопская – он заглянул в меню, протянутое молодой официанткой, – кухня его обычно не прельщала.

Прошло полгода после выхода семейной хроники, и каждый месяц он брался за новый роман. Полученного гранта и мелких подработок вполне хватало, и он запросто мог провести целый день на диване с чипсами и хорошим сериалом. А проголодавшись, заказывал еду на дом. В полумраке за опущенными жалюзи вечер подступал незаметно. И тогда Филип включал свет, надевал очки для чтения, заваривал чай, садился за письменный стол, откашливался, проводил рукой по волосам, морщил лоб и приступал к проекту, над которым работал. Именно в тот день он заставил себя выйти погулять, чтобы получить немного новых впечатлений, и тут, разумеется, начался проливной дождь.

Посетителей в ресторане было мало. Кроме него и семьи за столиком у окна, в зале, склонившись над книгой, сидела женщина.

Филип занял соседний столик. Заказал пиво и, как он надеялся, цыплёнка. Вид увлечённого книгой человека его порадовал; в общественных местах сейчас редко кто читает, народ сидит, уткнувшись в телефоны. Свой он специально оставил дома, чтобы наблюдать за окружением.

Женщина отщипнула кусочек инджеры и изящным жестом зачерпнула ею соус. Длинные пальцы действовали осторожно и точно. Рукава рубашки закатаны, мышцы предплечья двигались вместе с кистью. Периодически она переворачивала страницу.

Перед ним поставили тарелку с цыплёнком и корзинку с инджерой. Он хотел было попросить нож и вилку, но потом решил, что это будет поражением, и приступил к еде. Женщина не замечала его присутствия. Поскольку колец у неё на руках не было и сидела она одна, он решил, что женщина одинока, несмотря на красоту.

Она съела инджеру и о чём-то говорила с официанткой. Глубокий и хрипловатый голос – таким голосом пела в церковном хоре мать Филипа, – и он настолько увлёкся этим тембром, что не сразу понял, что разговор шёл на языке, который он никогда раньше не слышал. Официантка явно была эфиопкой, а блондинка ею явно не была, но обе над чем-то смеялись, и ничего не понимающий Филип внезапно почувствовал укол болезненной пустоты. Официантка принесла ей добавку, сказала что-то на неведомом языке и ушла.

– Что вы читаете? – спросил он, не подумав.

Дожёвывая, женщина перевернула книгу, чтобы показать обложку. У Филипа внутри всё оборвалось от страха. Это был его роман, считавшийся его лучшим текстом, семейная хроника, с которой он промучился несколько лет. Он надеялся, что она узнает его по фото на обороте, и одновременно этого не хотел.

– Хорошая книга? – спросил он. Через растянувшуюся на целую вечность секунду она проглотила инджеру и кивнула.

– Это семейный портрет, психологически очень точный, – произнесла она. – И много чёрного юмора.

Филип к стыду своему покраснел. И сказал, что ему приятно это слышать и что он должен признаться: он и есть автор. Она просияла и спросила, как он собирал материал для книги.

Через несколько минут он взял своё пиво и пересел за её столик. И история началась.

Пройдёт много времени, и Филип с предельной точностью вычертит траекторию их отношений со всеми развилками и этапами. Уже когда он писал, драматургическая кривая представлялась ему очевидной, и он не понимал, почему был так слеп и ничего не предвидел. Но начало было хорошим. Во всяком случае, достаточно хорошим, чтобы он смог убедить себя, что всё идёт как надо. И именно этот первый период было сложнее всего облечь в слова. Возможно, потому что чистая и головокружительная любовь затуманивалась горечью и ядом финала. Думать о начале ему не хотелось. У него вообще не было желания вспоминать о том, как он верил, что жизнь вместе с ней возможна, близка, почти предопределена и неизбежна. Нет, у романиста Филипа Франке не было ни малейшего желания об этом думать; он хотел только одного – злиться и писать. Но поскольку рассказ об односторонней ненависти проигрывает рассказу о борьбе между ненавистью и любовью, вспомнить, увы, пришлось.

Сначала было неясно, о каких отношениях будет идти речь. Филип никогда не знал, как её можно назвать. «Подруга» отдавало обыденностью и нормальностью и плохо соотносилось с тем откровением, каким она для него стала. Сама она не проявляла никакого интереса к его категоризации, да и необходимости в этом не было, поскольку общались они только вдвоём. Разговор, завязавшийся в эфиопском ресторане, продлился много часов, перенёсшись на улицу, в бар и её расположенную неподалёку двухкомнатную квартиру. Она жила на четвёртом этаже дома, построенного в двадцатых годах прошлого века по Грюнбергерштрассе, всего в нескольких кварталах от Филипа. Кроме книг, вещей у неё почти не было, только самое необходимое из мебели.

– У тебя нет дивана? – изумился он.

Она рассмеялась и покачала головой. Филипу стало интересно, сколько она здесь живёт.

– Довольно долго, – ответила она и опустила взгляд. Будь он художником, подумал Филип, он бы рисовал это лицо десятилетиями.

Она ничего не рассказывала о своём прошлом, но дала понять, что работала переводчиком. На какие средства она жила, он не знал, потому что из всех вопросов на эту тему она выкручивалась с элегантностью фокусника. Несколько дней в неделю она ходила в университет, где изучала классический греческий. Филип не вполне понимал, что она там делает и как это связано с её материальным положением. На её прикроватном столике лежало старое издание «Одиссеи». Как-то она рассказала, что, когда ей не спится, она читает вслух свои любимые фрагменты. Мёртвый язык, звучащий в тишине ночи, производит удивительный эффект, иногда ей даже нужно потом встать с кровати, подойти к окну и увидеть улицу – машины, фонари и голубоватые от работающих телевизоров окна, – чтобы закрепить себя в правильном пространстве и времени.

Бо́льшую часть времени она штудировала литературу и писала работу на тему «Основания для депортации и высылки». Когда он сказал, что готов прочесть её опус, она рассмеялась и протянула ему лист бумаги. Текст был написан на другом языке. Шведский, предположил он. Правильно, сказала она.

Как-то в начале их отношений он пошёл вместе с ней на концерт, хотя классическая музыка всегда казалась ему невероятно скучной. Надо было вытерпеть – он посмотрел в программке – «Страсти по Матфею» Баха. Это длилось целую вечность. Сколько ещё сопрано будет выть о божьей милости? Он старательно подавлял желание вытащить мобильный и в какой-то момент, иронически улыбнувшись, даже попытался встретиться с ней взглядом, но она не отрываясь смотрела на сцену. И щёки её блестели от слез.

В антракте он заметил долгие взгляды, которыми мужчины провожали её фигуру в платье с глубоким вырезом на спине. Она позволила ему держать себя под руку. Сама она редко к нему прикасалась, не брала за руку, никогда бы не села к нему на колени в общественном месте и не позволила бы другой вульгарный тактильный контакт. Маркировать своё особое право он мог только этим лёгким касанием, от которого она не уклонялась.

Вернувшись в темноту зала, он подумал, что изъян скорее в нём, а не в музыке. Он откинулся на спинку кресла и попытался, забыв обо всём, отдаться впечатлению.

– Что ты об этом думаешь? – спросила она по дороге домой. Обычно Филипа не мучила необходимость отвечать нечестно. Наоборот, если говорить то, что хочет услышать собеседник и требует ситуация, всё становится легче и проще. Другое дело писать – писать он мог, только веря, что во всём мире существует только он и его текст. Кроме того, текст, в котором нечто болезненное подменяется или искажается, редко получается хорошим. Но это не касается человеческого сосуществования. Люди редко говорят что думают. И не стремятся услышать, что думают другие. Люди готовы слышать что угодно: что они уникальны, хотя они посредственны, что они красивы, хотя они внешне заурядны, что тебе хорошо, хотя ты в отчаянии, и что в субботу будет солнце, хотя вероятнее всего будет дождь.

С женщиной, которая шла с ним рядом, всё было иначе. Свою историю она хранила в тайне, но при этом вела себя безоговорочно искренне, плакала на концерте и по природе была прямой и открытой. Её увлекали самые разные вещи, и она крепко держалась за всё, что вызывало у неё интерес. Постепенно, методично и осторожно нащупывала главное. Филип знал, что она работала переводчиком где-то в воюющей Африке, и именно этим опытом он объяснял её упорное желание проникнуть в глубины человеческого существования. Ничто человеческое мне не чуждо, как это выразили Маркс и Теренций. Подобная позиция стимулировала ответную откровенность. И эта откровенность представлялась ему условием для нахождения в её световом радиусе. Любезности и преувеличения она вычислит и отбросит мгновенно. Не говоря уж о попытках выглядеть умным.

– Мне кажется, Баха я не понимаю, – в конце концов сказал Филип. Банальный комментарий, но ничего другого он придумать не смог. Он постарался развить мысль: – Я видел, что тебя музыка тронула. Но сам я и близко не почувствовал ничего подобного. Мне казалось, то, что тебе нравится или не нравится та или иная музыка, – это дело вкуса, но сейчас я подозреваю, что у меня просто недостаточно опыта восприятия определённого искусства.

– А что тебя обычно трогает? – спросила она. – Ты когда-нибудь плакал от музыки?

Раньше Филип полагал, что способен говорить с кем угодно, если человек достаточно умён. Теперь он в этом сомневался и думал, что всё намного сложнее. Теперь всё воспринималось по-другому. Ему было трудно объяснить, о чём речь, потому что было сложно передать само содержание разговора. Описания поневоле становились обобщёнными. Более того, слова другого нужно уметь переформулировать, а он почти всегда помнил их неточно, из-за чего часть их смысла терялась. И главное, что отличало их разговоры, – он никогда не знал, что она скажет. Они начинали с Баха и переходили от темы к теме, разговаривая часами и не зная, куда приведёт их этот разговор.

Эти беседы навевали мысли об обретённом доме, ему казалось, что он нашёл наконец своё место в этом мире. Именно это состояние он и не хотел потом вспоминать, хотел забыть его начисто, но ему пришлось совладать с собой, чтобы осколок этой печали не превратил его роман в проект, движимый ненавистью и жаждой мести. Она открыла ему дверь в прежде неведомое. Филипа всегда тянуло туда, где нас нет, однако теперь ему больше всего хотелось находиться рядом с ней. Много позже он нащупает опорные точки, на которых основывалось ощущение контакта и близости, но тогда оно воспринималось как нечто абсолютное и цельное. И он был твёрдо уверен в том, что оно взаимно. Что их двое. Двое одиноких людей, которые обрели что-то вместе.

В первые месяцы они разговаривали друг с другом часами, без перерыва, молчание пришло потом. Сначала оно наведывалось в пространство между разговорами периодически, как в летнее тепло наведываются первые осенние ветра. Конкретных причин он не видел и искал объяснения. Она уставала. Она была занята своей работой. Она мучилась с трудным переводом. Беспокоиться не о чём, думал он. Всё хорошо. Она просто… он толком не знал, что дальше, потому что она ничего не рассказывала, но верил, что скоро всё снова будет как раньше. Ведь и вначале такое случалось, просто редко и он об этом забыл.

Он всё чаще спрашивал, всё ли в порядке. Она всё чаще отвечала, что да. И звонила всё реже. И отрицала, когда он говорил, что она его избегает. Утверждала, что это не её метод, хотя неделю не отвечала на звонки и явно избегала его взгляда. Вокруг неё как будто образовывалась чёрная дыра бессловесности, чьё притяжение разрушало всю его жизнь. «Мне нечего сказать», – повторяла она чаще всего.

Однажды он случайно увидел её на улице, они жили всего в нескольких кварталах друг от друга. Она шла широкими шагами, плечи опущены, руки в карманах верблюжьего пальто. Сначала она коротко кивнула ему как случайному знакомому. Но потом опомнилась, быстро поцеловала его в щёку – дань приличиям, подумал он, простая вежливость – и спросила, как дела. Лицо сдержанное, тело обороняющееся. Филип произнёс что-то дежурное про «созвониться вечером».

Но потом всё вдруг менялось. Она звонила, смеялась и разговаривала, и мир снова был прекрасен. До следующего поворота. Вечный маятник между близостью и дистанцией. И каждый раз ему казалось, что отныне они будут рядом всегда, но холод отстранённости подступал снова, и она снова становилась недоступной. Если бы они разговаривали, взаимопонимание было бы возможно, думал он, и у них был бы общий сюжет. Но что толку говорить одному, если она замкнулась и ничего не слышит? Она предпочла бы вообще не произносить ни слова, он это понимал, но всё равно заводил очередной разговор, предлагал всё обсудить, она же, будь её воля, окутала бы их связь молчанием, подобно римлянам, которые, по легенде, сыпали соль на поля Карфагена, чтобы там ничего не росло. Филип бесцельно бродил по Берлину, а когда начинали болеть ноги, садился на парковую скамейку где-нибудь на окраине. У него впали глаза, он так похудел, что ему пришлось найти джинсы, которые он не носил много лет. Когда на Рождество он приехал к родителям в Мюнхен, мать, пристально посмотрев на его трагическую фигуру, тихо спросила, всё ли с ним в порядке. Не ворвись в тот момент в комнату орущие племянники, Филип бы, наверное, не выдержал и всё ей рассказал.

В надежде, что она позвонит, он никогда не отключал звук мобильного. Никуда не ходил по вечерам, ждал её прихода. Когда она наконец появлялась, он чувствовал предельное напряжение. Он взял за привычку делать крюк, чтобы пройтись по её улице и посмотреть, горят ли её окна. Причём любой вариант не предполагал ничего хорошего. Если горят, значит, она дома, но не хочет общаться с ним. Если не горят, она не дома, и может случиться что угодно. Он пытался убедить себя, что тёмные окна означают, что она на пробежке, а пробежка это неопасно, но света не было очень часто, а число пробежек в неделю ограничено даже для опытных марафонцев.

Его укрывали уличные липы. Однажды он стоял там и смотрел на золотисто-жёлтый четырёхугольник окна, свет в нём внезапно погас. С громко стучащим сердцем он рванул к ближайшему подъезду на противоположной стороне улице. Вскоре открылась её входная дверь, и в синие сумерки вышла светлая фигура. Он шёл за ней, не приближаясь и чувствуя себя полным психом. На ближайшей пощади он спрятался за киоском с фалафелем, пока она прохаживалась у памятника. И прежде чем Филип мобилизовал волю, чтобы выйти, к ней подошёл какой-то худосочный тип, и они обнялись. Как друзья, отметил про себя Филип. Друзья, обрадовавшиеся встрече. Умирающее солнце отражалось в очках мужчины, с расстояния больше ничего нельзя было рассмотреть. Не управляя собственными ногами, он шёл следом за ними, пока они не скрылись в хорошем, по слухам, ресторане, куда Филип собирался её пригласить.

Позже, в процессе самобичеваний, он убедил себя, что их отношения продолжились бы, если бы он держал рот на замке. Если бы просто следовал за маятником в ту или иную сторону. Если бы не стремился заякорить их отношения в реальности. Если бы эти отношения так и остались не от мира сего. Но ему вдруг потребовалось во что бы то ни стало сообщить ей, что он видел её с другим мужчиной. (Включать в исповедь тот факт, что он за ней ещё и следил, Филип, слава богу, не стал.) А потом, как бы заколачивая гвозди в собственный гроб, он захотел, чтобы она пошла с ним на день рождения приятеля, а когда она отказалась, сославшись на встречу с другом, заявил, что тогда пойдёт на эту встречу вместе с ней. И что он в итоге получил? Малоприятное общение со сдержанной женщиной – хотя он предполагал, что «другом» окажется тот тип в длинном пальто – и забрезжившее подозрение, что он ведёт себя как сумасшедший.

Уже потом, когда всё закончится, он посвятит много времени инвентаризации собственных ошибок. Последние два эпизода венчали топ-лист идиотских шагов. Поступи он так или эдак, всё сложилось бы иначе. Надо было молчать, а не говорить. Надо было говорить, а не молчать. Не надо было ей возражать. Надо было возразить ей раньше. Надо было пустить всё на самотёк. Надо было быть хладнокровным и отстранённым. Надо было действовать скрытно, а не откровенно показывать свои чувства – и прочее и прочее. Список его прегрешений был бесконечным, и он корил себя за каждое. Он упустил все свои шансы. Он убил её любовь собственной грандиозной глупостью и собственными требованиями.

Когда прошло три недели с их последнего контакта, он отправился к ней домой. К этому моменту он уже не испытывал никаких надежд на то, что она станет общаться с ним дальше. Единственное, что он хотел, – получить объяснение. Прибыв на место, он увидел, что дверь в квартиру Сесилии приоткрыта, а внутри ходят рабочие. В какой-то момент ему показалось, что его втянули в некий тайный сговор, подобно Николасу Эрфе из «Волхва» Фаулза; этот роман он перечитывал каждый раз, когда проводил отпуск в Греции. Тайные силы вознамерились сделать самонадеянного эгоцентрика смиренным и неуверенным, внушив ему настоящие любовные муки? Он сидел на лестнице в её подъезде, подперев руками голову, не отличая настоящего от воображаемого, и в конце концов к нему подошёл хозяин квартиры. Фрау Берг переехала, сообщил он. В квартире были проблемы с канализацией, ничего серьёзного, и ремонт планировался заранее, вот, видите – он жестом показал на парня с ящиком инструментов, – ремонт шёл полным ходом, но фрау Берг надоели все эти мелкие неполадки, и она расторгла договор. Филип спросил, знает ли он, куда она переехала. Хозяин квартиры пожал плечами.

Через несколько дней он собрался с духом и позвонил, хотя обещал не звонить. Она сменила номер. Сначала он решил, что она сделала это, потому что хотела оборвать все контакты с ним, – это его странным образом приободрило, поскольку означало, что он всё таки что-то для неё значит. Но потом вспомнил, что у неё был кнопочный телефон с устаревшей сим-картой и она давно собиралась обзавестись смартфоном с интернетом.

Он удалил номер из контактов.

После её исчезновения он сел, сложившись пополам, на диван и прослушал «Страсти по Матфею» от начала до конца. Он не находил в этом никакой логики. Единственный понятный сюжет, который можно было сформулировать, – их отношения никогда и ничего для неё не значили, поэтому она оборвала их без сожаления и печали. С другой стороны, это означает, что все мгновения близости и понимания существовали только в его голове. И взаимность жила только в его собственных фантазиях. Словом, она никогда его не любила.

Филипа раздирало от сильного желания добиться хоть какой-то реакции. Писать – единственная форма насилия, которую он смог придумать. Возмещение ущерба и обвинение, крик и возмездие. Самое страшное заключалось не в том, что она его бросила; его бросали и раньше. Самое страшное, что он не оставил в её жизни ни малейшего следа, в то время как она повлияла на него до степени, позволившей превратить их отношения в книгу. То, что она заключила в скобки, у него выросло в любовный роман.

Через неделю после её исчезновения он прекратил выходить из дома. Шёл чемпионат мира, и он смотрел все матчи. А в перерывах писал. Он перемещался между кроватью, диваном, компьютером и ближайшим универсамом, где покупал кофейные фильтры и йогурты с фруктовыми добавками в маленьких упаковках.

Парень, доставлявший китайскую еду, скептически косился на его заляпанное худи. Он писал по странице за подход. И не решался перечитывать написанное накануне. Открывал очередную пачку чипсов. В четвертьфинале Германия забила четыре гола Аргентине, и он почувствовал лёгкий всплеск радости. Полуфинал он пошёл смотреть с приятелями. Он не помнил, когда в последний раз надевал нормальную одежду. «Как ты?» – спрашивали друзья. «Хорошо», – отвечал Филип, хотя каждое утро просыпался с тяжестью в груди.

Как романист, он считал владение композицией одним из своих главных козырей. В молодости, изучая на одном из разрозненных университетских курсов «Поэтику» Аристотеля, он, к собственному удивлению, понял, что задет мыслью о пользе трагедии. Максимальный трагический эффект достигается, когда элементы истории развиваются в соответствии с собственным внутренним принципом и движутся к предначертанной кульминации. У истории должна быть логика, ведущая к печальному финалу. Потому что конец и есть самое печальное, это понимал даже юный и беспечный Филип. Ни один из его романов не заканчивался счастливо. Несчастливо они, впрочем, тоже не заканчивались, но конец всегда был последовательным.

В данном случае понять, как отдельные события выстроились в последовательность, он поначалу, увы, не мог. И только когда сочинительство заставило его отказаться от упрямой зацикленности на самом себе, он услышал голос разума и увидел истинное направление сюжета. Филип, смотри: то, что она живёт без прошлого и семьи, не может быть просто случайностью. Ей, со всеми её достоинствами, не удалось найти долговечную любовь не потому, что ей не повезло. У её одиночества должны быть очень глубокие корни. История героини, предпочитающей уединённое существование и отстранённость от жизни, вряд ли может иметь счастливый конец, как бы писателю этого ни хотелось. Да, на какое-то время тебе позволили быть рядом с ней в её пустом и одиноком космосе, но потом она продолжила путешествие без тебя. Тебя она оставила так же, как оставила всё и вся.

Это закончилось и прошло, и ничего другого быть не могло.

Раньше он мучительно и долго придумывал название, но сейчас он записал первое, что пришло ему в голову: Ein Jahr der Liebe. Не перечитав текст, он отправил его своему издателю Ульрике по электронной почте. После чего принял душ, вышел в город и напился в стельку.

Ещё через несколько недель Филип уже практиковал более прикладные методы забвения. Каким-то образом ему удалось закадрить симпатичную студентку-социолога, и он отправился с ней в ночной клуб, где принял маленькую таблетку и протанцевал четырнадцать часов без перерыва. Он чувствовал себя превосходно. Потом, правда, проснулся в незнакомой постели в какой-то коммуне, где, видимо, жила студентка. Тело болело. Где-то в куче чужой одежды лежали его джинсы, и в их кармане звонил телефон. Филип не ответил, но звонок раздался снова. Он отыскал штаны и выдавил из себя мрачное «алло». Звонила Ульрика.

Он не сразу понял, о чём она говорит. Его отвлекло какое-то движение рядом – студентка села в постели, моргая, как сова. У неё были подкрашенные хной дреды.

– …действительно лучшее, что ты написал. Я реально в это верю. Семейная хроника хороша, но сейчас это нечто совсем другое. От семисот страниц к двумстам… Я всё же должна признаться, что удивлена, Филип, удивлена и обрадована…

К тому моменту Филип Франке уже очень давно не вспоминал об успехе, и сейчас он о нём тоже не вспомнил. Он подумал: нужно выпить кофе. Он подумал: как я отсюда выберусь? Он подумал: где мои трусы?

28

Хотя Филип Франке уже считался «успешным автором», но избавиться от привычки приходить на любую встречу заблаговременно, ему пока не удалось. На интервью со шведской журналисткой он пришёл за пятнадцать минут. Осмотрел кафе, где они договорились встретиться. Найти другое место за четверть часа было, увы, невозможно.

Он попросил свою подругу Николь посоветовать что-нибудь подходящее для интервью, и это была её рекомендация: новое заведение на бульваре Монпарнас, где молодые люди в роговых очках, подозрительно напоминающих те, что когда-то носил его учитель истории, сидели перед тонкими, как папиросная бумага, компьютерами.

Филип помедлил у двери, чтобы увидеть, не наблюдает ли кто-нибудь за посетителями – шведы ведь тоже известны своей пунктуальностью, – но заметил только, как японская девица фотографирует на мобильный свой малиновый тарт. Он вздохнул и выбрал столик у окна. Николь сюда отлично бы вписалась. Утром она ходила перед ним в одной сорочке и трусах и курила так, как будто рак лёгких угрожал кому угодно, но не ей, да, это казалось ему сексуальным, но пахло в квартире отвратительно. Он демонстративно сказал ей «нет». Когда он уходил, она оделась, вытащила штатив, настроила камеру на автоспуск и приготовилась себя фотографировать.

Филип возлагал большие надежды на переезд в Париж, но, прожив здесь пару месяцев, понял, что ошибся. Все попытки выработать хоть что-то, напоминающее тоску по родине, оказались безуспешными. Он представлял свою новую квартиру в Митте [223], со звукоизолированным кабинетом и просторным рабочим местом. Все его предыдущие романы были написаны за старым столом неясного первоначального назначения. Скорее всего, он предназначался для прихожей. Столешницу из тикового шпона покрывали следы кофейных чашек, ставившихся сюда десятилетиями; ничего, кроме ноутбука и стопки рукописных листов, на нём не умещалось. При переезде Филип собственноручно отволок стол в мусорный контейнер и услышал звук, с которым сломались его четырёхугольные ножки. Он купил новый принтер и новый компьютер. Установил кофеварку-эспрессо и понял, что ему никогда больше не придётся пить растворимый кофе. Всё было новым, белым и чистым. Окна выходили в парк. Всё предусмотрено. Всё отлично. Всё замечательно, помимо того факта, что он не может сосредоточиться. Документ на большом экране оставался пустым.

– Филип, – решительно сказала Ульрика, – тебе нужно на какое-то время уехать. У тебя был напряжённый период. Нужно на несколько месяцев прерваться. Ты немного абстрагируешься. И снова сможешь работать.

Он подумал о Карибах или Мехико, но потом на неделе моды в Берлине встретил Николь, и, ну да, Париж тоже неплохо.

Филип Франке покосился на часы. Он вынул из кармана новую записную книжку и положил её на стол, потом снова засунул в карман, потом снова вытащил и бросил на стол. Положил рядом ручку. Он сидел, глядя на улицу, и развлекался, гадая, кто из проходящих мимо окажется журналисткой.

Трудно сказать, что именно позволило ему понять, что это она. Совсем ещё молодая женщина с тем типом внешности, который встречается в любой европейской стране, однако стиль одежды был стопроцентно скандинавским. Вместо сумки холстинный мешок, волосы собраны на макушке в небрежный пучок, широкая рубашка и лёгкие широкие брюки. Она уверенно шла по улице и, войдя в кафе, узнала его сразу и помахала рукой.

– Здравствуйте, – сказала она. – Я Ракель. Рада познакомиться. – Она огляделась по сторонам, сказала «приятное место» тоном, которым называют «милым» некрасивого ребёнка. К ним подошёл официант. Она заказала кофе по-французски и спросила на немецком, что будет Филип. Он заказал капучино на английском.

Он ждал, что она заведёт привычную волынку о том, что ей действительно очень понравилась книга, потом вытащит мобильный и спросит, можно ли записать их разговор, и так далее, но она лишь внимательно смотрела на него, нахмурившись и сжав губы. Филип решил, что ни в коем случае не следует отводить взгляд в сторону.

– Я должна признаться, – произнесла в конце концов Ракель. – На самом деле я не журналистка. Я действительно хотела сначала взять у вас интервью, но мы бы только попусту потратили время. – Она вынула что-то из своего полотняного мешка. – Я прочла ваш роман, и он произвёл на меня странное впечатление. Главная героиня кажется мне очень знакомой. И я хочу выяснить, что здесь правда, а что разыгралось исключительно в моём воображении.

Молодая женщина положила на стол фотографию. Филип сразу понял чью.

– Откуда вы её знаете? – Он не узнал собственный голос.

Она улыбнулась и наклонилась к нему через стол, сцепив руки.

* * *

Филип открыл для себя литературу в тринадцать лет, и не мог представить, как бы он пережил без неё пубертат. Он до сих пор не понимал, где нечитающий человек берёт силы, чтобы вынести существование. До того как Филип начал читать, его будни заполнялись более или менее бессмысленными занятиями, основная цель которых заключалась в том, чтобы развеять скуку. Он собирал марки. Ходил на тренировки в клуб любителей флорбола. Моделировал самолёты. Играл на трубе. Научился разными причудливыми способами тасовать карты. В двенадцать он с пугающей удачливостью раскладывал пасьянсы и, видимо, в тот же период наловчился строить карточные домики. Сгорбленный, он сидел за столом в гостиной и ставил карту за картой, заостряя растущую башню. Это увлечение требовало точности, и он мог провести за ним, не отрываясь, всю вторую половину дня. Секунда неуверенности и ослабленного внимания – и всё рушилось. Карты, казалось, теряют стабильность при малейшей вибрации сомнения. Точная причина краха определялась редко. Конструкция внезапно просто рушилась, и всё. Он до сих пор помнил негромкий звук падающих игральных карт: звук безвозвратности.

И сейчас, когда Филип смотрел на дочь Сесилии Берг, его охватило некое родственное чувство – чувство совпадения.

Мысль, что она могла быть матерью, никогда не приходила ему в голову. В собранных им фактах не было ничего о детях и семье. Ему были известны лишь разрозненные детали из прошлого Сесилии, вещи, которые едва ли бы его интересовали, если бы они касались другого человека, но в её случае все эти мелочи превращались в насаженную на иголку бабочку или скарабея-могильщика. Он мог бы каталогизировать все эти сведения, что он, собственно, и сделал в Ein Jahr, в той главе, где мучительно признавался, как мало он на самом деле знает о близком ему человеке.

Ракель, не прерываясь, на хорошем немецком рассказала ему всю историю и замолчала. Звенела посуда, тарахтела кофемашина, стоял оглушающий шум, в это кафе народ, судя по всему, приходил большими компаниями, многие оставались в помещении в шляпах и солнцезащитных очках, многие фотографировались, фоном звучала электронная музыка, солистка, похоже, была под кайфом.

– Пойдёмте, наверное, – произнесла Ракель. – Можно прогуляться.

День был пыльный и жаркий, со стоячим воздухом и мутным от смога небом. На миг он забыл, где они и куда собираются идти. Город обступил его и закружился, покатились автобусы и такси, от невидимого ветра шелестели листвой платаны, а разговор прошедшей мимо американской пары врезался прямо в мозг.

– Я не знаю, где она сейчас, – ответил он на вопрос, который Ракель не задавала.

Она глубоко вздохнула и слегка покачнулась.

– Да, – проговорила она.

– Всё было примерно как в книге. Через три недели я пришёл к ней домой, а она уехала. Исчезла. Если бы я захотел, я бы, наверное, смог узнать, где она находится, но…

– Это ничего бы не дало, – продолжила она. – Ничего не изменило.

Они оказались у кладбища Монпарнас и направились дальше по его обрамлённой деревьями аллее. Когда Филип впервые приехал в Париж, он провёл несколько дней, навещая могилы гениев старой литературы. Сейчас это занятие казалось ему совершенно бессмысленным.

– Мне любопытен один вопрос, – произнёс он, чтобы не думать о расставании. – Почему ей не нравился Лукас Белл?

– Лукас Белл?

– Британский писатель, звезда девяностых. Он написал роман.

– Да, я знаю, A Season in Hell. Он вышел в папином издательстве. Но я ничего не понимаю. Что она могла иметь против него?

Когда Филип говорил, дочь Сесилии останавливалась, а он замечал, что подбирает слова так, чтобы максимально нарастить маленький эпизод. Всё было примерно так, начал он… Конечно, все поздние тексты Белла – эта его сентиментальная автобиография завязавшего наркомана Notes from the Edge, это так, что называется, ни о чём, но Филипу всё равно захотелось посмотреть на создателя идеального текста, «чёрной жемчужины», поскольку Season действительно ею был. Поэтому, когда для оживления продаж Белла пригласили на берлинскую книжную ярмарку, Филип в приступе ностальгии решил пойти и подписать у автора свой потрёпанный экземпляр. Но ушёл он оттуда в приятном убеждении, что Белл, хоть по-своему и гений, но уже переместился в прошлое, а будущее за молодыми талантами, за новыми авторами, которые рано или поздно добьются успеха и всеобщего признания.

– Лукас Белл? – произнесла Сесилия, когда он предложил ей пойти на встречу вместе с ним. – Ни за что. Я его видела. Он идиот. Возможно, он хороший писатель, но идиот.

Филипу, разумеется, захотелось узнать почему. Сесилия как обычно выкрутилась. Сказала, что это неважно, что это было давно, что у одного её близкого друга были неприятности, что её это не касается, и им это лучше не обсуждать, потому что думать об этом неприятно.

В итоге Филип пошёл на встречу один. На сцене сидел осунувшийся и бледный мужчина с остатками некогда волнистой гривы – унылыми, седыми у корней прядями. Он, видимо, когда-то сильно поправился, а потом сбросил вес, отчего кожа на подбородке повисла бульдожьими складками. Узнать его можно было только по татуировкам на руках – что-то вроде птиц и какая-то цитата небрежными прописными буквами. Говорил он обстоятельно и всё время уходил от темы. Когда микрофон передали желающим задать вопросы, Филип спросил об автобиографии. Белл забеспокоился, долго думал и в конце концов ответил что-то банальное.

Встать в очередь за автографом Филип не решился и сразу пошёл домой к Сесилии.

– И как встреча? – спросила она. – Как он?

Она охотно слушала подробности о деградации Белла, а описание того, как он мямлил и произносил тривиальные фразы её почти развеселило – enfant terrible сжёг свой талант, пропагандируя декаданс.

– Странно, – произнесла Ракель, – ничего особенного в связи с этим Лукасом Беллом я не помню. Папа обычно вспоминает, как за два дня до книжной ярмарки у Белла случился передоз. Думаю, отец до сих пор злится. А мама вообще не злопамятный человек. Не могу себе представить, чтобы такое её задевало.

Это правда – Сесилия не была злопамятной. Проблема заключалась в другом – в её жизни люди попросту не удерживались.

– Есть ещё что-то, что, как вам кажется, может помочь мне найти её? – спросила Ракель. – Или кто-то?

Филип заметил, что каждую деталь о матери Ракель заглатывает с голодом, о котором он знает всё. Его друзья давно устали слушать о Сесилии, а Николь раздражалась уже при одном упоминании имени. Николь считала, что хватит того, что он посвятил cette femme [224] целую книгу, и полагала, что следующая будет о ней. Она не понимала элементарного принципа сочинительства: человек пишет, чтобы уменьшить боль или тоску по утраченному. Иногда ему казалось, что вся Ein Jahr и есть попытка избавиться от терзающих его вопросов. Буря внутри стихала, только когда он писал, а когда он закончил, она окончательно улеглась. Впрочем, сейчас он уже не был в этом так уверен.

– Похожая на птицу женщина и мужчина в камуфляжной куртке, – сказал Филип. – Я ничего о них не знаю, но, возможно, вам это о чем-то говорит.

Этот эпизод, сказал он, довольно точно описан в романе. Лучший друг Филипа отмечал сорокалетие. Все с нетерпением ждали его новую подругу, или как её можно назвать. Соответствующая новая подруга до последнего тянула с ответом, а в конце сказала, что не сможет пойти. Филип, разумеется, захотел узнать почему. Когда она сообщила, что должна встретиться «со старым другом», он ей не поверил. И сказал, что тоже пойдёт на встречу с этим «другом». И потребовал объяснить, почему она предпочитает этого «друга» вечеринке. Сесилия согласилась, скорее всего, просто чтобы прекратить разбирательство, и через несколько дней они в мрачном настроении направились к ближайшей площади. Другом, в чьём существовании он сомневался, оказалась остроносая иностранка в чёрном развевающемся на ветру пальто. Больше всего она напоминала зловеще-равнодушную ворону. Судя по всему, Сесилия предупредила её заранее, потому что вместо приветствия она сказала:

– Вот, это и есть Филип.

Они пожали руки, обменялись какими-то фразами и разошлись. Филип пошёл на вечеринку один. И только потом понял, что птицеобразная женщина так и не сказала, как её зовут. Что за люди, думал он, впервые чувствуя, как интерес заглушается усталостью. С учётом всей этой таинственности, можно было заподозрить, что Сесилия скрывается от правосудия.

– Сколько ей было лет? – спросила Ракель.

– Около пятидесяти.

– Какого роста? – Он примерно показал рукой.

– С тёмными волосами, да? Короткая стрижка с чёлкой?

– Вы знаете, кто это?

– Возможно. – Голос Ракели звучал глухо. – Но расскажите о мужчине в армейской куртке.

Филип сгустил историю, наделив себя ролью ментально нестабильного детектива и сделав Сесилию таинственной femme fatale. Сказал, что несколько дней постоянно думал об этом мужчине. Восстанавливал в памяти его внешность, осанку и походку, как бы прокручивая дёргающуюся плёнку немого кино. Искал его везде, вздрагивал при виде каждого худого человека в круглых очках, случалось, даже шёл за кем-нибудь следом, хотя понимал, что это вряд ли он. При случае обыскивал квартиру Сесилии, пока она, скажем, принимала душ. Это было несложно, потому что там не было ни одной вещи, которая имела бы отношение к её прошлому. Ни крошечного сувенира. Никаких фотографий в ящике письменного стола, ни оторванных газетных статей, ни старых календарей, ничего.

Человек в армейской куртке был важен не сам по себе, это понимал даже Филип. Он мог быть кем угодно, и он действительно выглядел как приятель из прошлого, такой престарелый панк-лузер. Но он стал символом её немногословности и молчания, неведения, лежавшего в основе их отношений. А что может породить неведение, кроме желания возразить, потребовать и получить возмещение? К чему такая замкнутость могла…

– Ракель? С вами всё в порядке?

Она опустилась на скамейку, одной рукой держась за её спинку, другую положив себе на живот. Филип сел рядом. Ракель несколько раз глубоко вздохнула, а потом вытащила мобильный и по-деловому быстро нашла фотографию. Без слов протянула ему телефон.

– Кто он? – Филип увеличил портрет на заднем плане фото, явно удивлённый сходством с Сесилией.

– Лучший друг моего отца. – Она смотрела прямо перед собой, не мигая.

Они долго сидели молча. Филип ничего толком не понимал, но это и не было нужно. Подобное ощущение возникает в момент, когда роман начинает обретать форму: разрозненные фрагменты проступают из темноты, где-то в тёмных глубинах мозга само по себе начинает работать воображение, чтобы потом поднять на поверхность историю.

У Ракели были руки той же формы, что у матери. Она теребила заусеницу на большом пальце.

– Перестаньте, – сказал он. – А то пойдёт кровь.

– Мне нужно вернуться к брату, – сказал она.

– Я провожу вас до метро. – Филип предложил взять её под руку, и она не стала возражать. Прямые плечи поникли, затылок опустился, как цветок мака. Она напоминала ребёнка, который обманул всех, притворившись взрослым, а потом возненавидел взрослых за то, что те поддались на обман.

Оставив спокойное кладбище, они вышли на бульвар Распай. На проезжей части было полно машин, в горячем воздухе неподвижно висели выхлопные газы.

Он должен уехать из Парижа. Ему здесь нечего делать.

– Мне, кстати, очень понравился ваш роман, – сказала Ракель, когда они подошли к станции. – Я начала его переводить.

– Сообщайте мне, если что…

– Конечно. Там есть абзац в третьей главе, где…

– Я имею в виду Сесилию.

Она рассмеялась, полоска солнечного света упала на её лицо.

– Разумеется.

И она быстро направилась по лестнице вниз.

29

– То есть дом уже недоступен?

– Да, насколько я могу видеть, его уже сдали. – Было слышно, как юноша из турбюро стучит по клавиатуре.

– Но вчера мне сказали…

– Я понимаю. Видимо, произошло недоразумение.

Мартин увидел себя, разбивающего телефон о стену.

– В чем смысл турбюро, если сегодня вам подтверждают бронь, а завтра говорят, что дом был сдан раньше. Что сложного в том, чтобы…

– Я вижу, что есть квартира в Ницце, если вас…

– Мне не нужна квартира в Ницце, мне нужен дом в районе Антиба. – Он с трудом дышал, ему пришлось нашарить стул и сесть, он слышал, как парень говорил в трубку, но не слышал что. Телефон был мокрым от его пота.

В трубке что-то спросили и замолчали.

– Я не понял, – сказал Мартин.

– Давайте я поищу ещё и перезвоню вам позже. Вас интересует Средиземноморское побережье?

Отключив разговор, Мартин продолжал сидеть на стуле, держа руки на коленях и чуть наклонившись вперёд, как будто приготовившись встать.

Пришла суббота. Он рано проснулся. Явился в «Хагабадет» ещё до открытия и занимался на беговой дорожке, пока по спине не потёк пот. Вернулся домой. На часах меньше одиннадцати. Он думал встретиться с Густавом, но у того интервью. С каких пор он начал давать интервью? ГУСТАВ БЕККЕР СНИМАЕТ С СЕБЯ ОБЕТ МОЛЧАНИЯ И ПРЕКРАЩАЕТ ИЗОБРАЖАТЬ СЛОЖНОГО ХУДОЖНИКА. Они увидятся завтра.

Когда дети объявили ему, что собираются в какую-то европейскую одиссею с единым проездным Interrail, он почувствовал… «нечто вроде обиды», как предположил по телефону Густав.

– Но Ракель и Элис…

– Хорошо же, что они что-то делают вместе.

– Но они никогда ничего не делали вместе.

– Насколько я помню, обычно Ракель организовывала какое-нибудь безобразие и втягивала в него Элиса. Игры всякие и домики. – У Густава там что-то шипело.

– Что ты делаешь? – спросил Мартин. – Ты готовишь еду?

– Всего лишь омлет.

– Не знал, что у тебя есть сковородка.

– Это та, на которой ты жарил котлеты, если я ничего не путаю. А вот… – снова шипение – …лопатки я что-то не нахожу.

– За лопатку сойдёт сырорезка.

После этого разговора Мартину пришла идея снять дом на Французской Ривьере. Мысль была такой очевидной, что он не понимал, почему не додумался до этого раньше. Лето в доме бабушки Густава предстало в лирическом, как выразился корреспондент «Дагенс нюхетер», свете, том самом свете, которым залиты легендарные работы Беккера серии «Люкс в Антибе», желающие могут посмотреть их в Художественном музее Гётеборга.

В самом начале двухтысячных бабушка умерла, после чего Марлен фон Беккер с братьями и сёстрами продали французскую недвижимость британскому телепродюсеру, разбогатевшему на шоу, в котором обычных людей запирали в доме с неограниченным запасом алкоголя. «Концепция, отнюдь не чуждая духу маминой семьи», – прокомментировал Густав в длинном письме, написанном в уличном кафе, где он укрылся после похорон, чтобы «насладиться белым вином, устрицами и общением с окружающим миром».

Но вдоль этого длинного побережья стоят и другие дома, подумал Мартин и снова принялся искать подходящее место. Представления о грядущем лете накатывали на него волнами. Пейзажи, тонированные охрой и сиеной. Море – пособие по оттенкам синего. Густав сидит в тени лимонного дерева и пьёт пастис, обмахиваясь позавчерашней «Монд». Если закрыть глаза, слышен прибой, отдалённые крики морских птиц и уютное жужжание шмеля. Они возьмут с собой детей. Поедут в Канны, съедят всевозможных ракообразных и в опалово-синих сумерках пойдут гулять по набережной Круазет. И раз уж Мартин всё равно будет там, можно будет заодно найти дом, в котором жил и писал Уоллес. Если повезёт, на месте окажется concierge [225], который знает историю дома и всё им покажет. Мартин будет – сейчас он в этом абсолютно уверен – в дневные часы работать над книгой об Уоллесе, пока Густав, насвистывая, будет возиться с фотоштативом и делать снимки для будущих картин. Гениальным творением биография, наверное, не станет, но вы можете назвать хоть одну гениальную биографию? Это будет документально обоснованная и целостная работа, с безупречными сносками и списком источников, написанная с той лёгкостью и уверенностью, которые даёт полное знание материала. Уильям Уоллес, столько лет незаслуженно находившийся в тени Хемингуэя, Фицджеральда и прочих, предстанет во всей полноте своей двойственной, витальной и непостижимой натуры. Его блестящая проза покрылась пылью десятилетий. Мартин легко представлял себя гостем Джессики Гедин и программы Babel [226], он откидывается на спинку кресла и говорит, отвечая на какой-то вопрос:

– На самом деле Уоллес мастер сложных и интересных женских портретов. Он часто упоминал «Грозовой перевал» Эмили Бронте в качестве одного из своих главным литературных впечатлений и был большим поклонником Эмили Дикинсон. Среди его романов есть, к примеру, «Визит в музей», чья тема – борьба женщины с собственными потребностями в контексте социума, который отвергает её сексуальность и стремление к свободе. Старый известный сюжет об отношениях молодой женщины и пожилого авторитарного мужчины Уоллес раскрывает с особой чуткостью к социальной и психологической ситуации женщин. (Что к тому же абсолютная правда. Можно даже подумать, что Уоллес сам был влюблён в этого нерешительного профессора.)

Это блестящая идея – поехать на Ривьеру. А на случай, если он ничего не найдёт во Франции, всегда есть Италия.

Мартин собрался позвонить Густаву и заручиться его одобрением, но вспомнил, что тот на интервью. И он начал убирать на кухне, хотя необходимости в этом не было. Он уже много лет стремился не переходить ту границу, за которой наступал хаос. Крошки, кляксы джема и игрушки на полу. Лоскутный ковёр, свёрнутый рулоном, у стены. Стопки посуды на столешнице, вырастающие быстрее, чем работает посудомоечная машина. Нет, теперь всё стояло на своих местах. Даже Элис больше не устраивал беспорядка. Мартин переключился на содержимое холодильника. Может, заняться обедом? Остались кое-какие продукты с истекающим сроком, лосось, покупавшийся для Ракель, придётся его съесть, если в ближайшее время она не вернётся из этого их железнодорожного турне. Хотя есть не хочется.

Написать детям? Но с Элисом он общался накануне вечером, это был типичный для них разговор: Мартин напомнил, что надо выключать роуминг и слегка увяз в анекдоте про кузена коллеги, который забыл об этом маленьком манёвре и привёз из заграничного отпуска огромный телефонный счёт. Элис в ответ простонал, что он обо всём помнит, а именно сейчас они сидят в «Старбаксе», потому что здесь бесплатный интернет, а ему нужно проверить кое-что на Гугл-картах. Мартин спросил, почему Элис не пользуется простой картой. Какой картой? – спросил Элис, и Мартина бросило в холодный пот. Он не должен был давать ему карту Парижа.

Нужно было предвидеть. Хотя это его внезапное волнение… Элис, наверное, не почувствовал… он сказал «а, та карта, она осталась в гостинице».

Нет. Он позвонит им позже.

Пульс не падал. Бестолковый интерн из поликлиники утверждал, что с сердцем у него всё в порядке и он в хорошей форме, давление нормальное, так что, если что, ему просто надо пересмотреть условия работы для профилактики связанного с работой стресса. Мартин попытался объяснить, что работа – это наименьшая из его проблем. Да, учитывая шаткое положение отрасли в целом, колоссальные и стремительные изменения, вызванные цифровизацией, новые потребительские модели и прорыв аудиокниг, оборот «Берг & Андрен», разумеется, сократился, но ни о каком настоящем кризисе речь не идёт – но врач, украдкой посмотрев на часы, выписал успокоительное и посоветовал принимать при случае.

Может, записаться в другую клинику? Услышать ещё одно мнение? Здравоохранение должно быть заинтересовано в сохранении его жизни. Сколько он заплатил налогов за последние двадцать пять лет? Разве можно позволить работоспособному мужчине, у которого впереди ещё не одно десятилетие высокопродуктивного труда, умереть от неизвестного сердечного недуга? Что, если у него аневризма аорты? Что это значит, Мартин понимал не до конца, и здравый голос из глубин мозга советовал ему это не выяснять. Сто́ит приоткрыть дверь болезням среднего возраста, и сразу наступит конец. Рак простаты, сердечно-сосудистые заболевания, коварные аневризмы, что бы это ни было: они завладеют его существованием и сделают его невыносимым. Он хотел только одного: чтобы опытный врач гарантировал, что он не умирает от недиагностированного инфаркта.

Чтобы отвлечься, Мартин открыл переписку с Марией Мальм. В последние дни их беседа превратилась в нечто вроде перекидывания бадминтонного волана через провисшую сетку. Он мог полчаса формулировать какую-нибудь совершенно незначительную мысль, скрупулёзно отмеряя пропорции дистанцированности и интереса. И сразу после того, как раздавался сигнал отправленного сообщения, спрашивал себя: «Чем я, собственно, занимаюсь?»

«Пузырь» с её последними словами завис без ответа. На это эсэмэс можно было ответить, а можно нет. До того они обсуждали выставку Густава. ММ считала, что она потрясающая. Больше всего ММ понравились работы карандашом и тушью, кроме того, очень интересные и необычные автопортреты. ММ сразу узнала Мартина на некоторых ранних картинах. (О явно повторяющемся персонаже ММ не упомянула ничего.) Мария Мальм, Мария Мальм. Давайте представим: Мария Мальм занимается йогой в своей беседке. Мария Мальм обводит взглядом сад, потягивая смузи из капусты и киви. Мария Мальм – страж мелочей. Следит за семенами, ростками и родинками. Её стихи просты и очищены. Все слова выверены. И вся она тоже выверена. Тонкие руки, узкие запястья. Отношения с ней ему бы подошли. Они бы ездили на выходные в европейские столицы, а летом на стильно оформленную небольшую дачу, и, в общем, у них нашлась бы тысяча дел после того, как Элису надоест и он съедет в коммуну на Бископсгорден и будет появляться дома только в конце месяца, когда закончатся деньги даже на еду.

Мартин удалил особо стойкое пятно на плите, он тёр его до тех пор, пока эмаль не стала ослепительно-белой.

30

День прошёл в режиме ультрарапид, тишина становилась всё более компактной. Мартин слушал Торстрёма на большой громкости. Слушал новости культуры на Радио Швеции. Отвечал на письма, включив для фона телевизор. Ничего не помогало. В итоге он позвонил Густаву, хотя обещал себе подождать, и когда услышал ответ, всем телом почувствовал невероятное облегчение.

– А, привет, это ты, привет-привет… – Густав сказал, что встретиться сегодня не может. Устал после интервью. Лучше завтра.

– Конечно, – ответил Мартин. – Завтра просто отлично.

Ему хотелось рассказать о планах на лето, но Густав, похоже, не был расположен к разговору. Завтра. Он подождёт до завтра. Они успеют выпить не по одному бокалу вина в каком-нибудь достойном заведении. Он представит проект «Ривьера», и Густав вспыхнет этой его улыбкой и произнесёт тост за гениальную инициативу, которая спасёт их от зелени шведского лета, этой территории весьма скромных удовольствий. Они составят план и назначат дату… Завтра.

Но нетерпение свербело, и Мартин надел пиджак и вышел на улицу. Это не помогло. Он шёл по Алльмэннавэген, и тишина по-прежнему сдавливала виски. По каждой улице этого города он прошёл тысячу раз. Куда бы он ни направился, он рискует провалиться в кроличью нору прошлого. Преимуществом продажи издательства будет возможность уехать.

Стоял солнечный вечер, полный цветущих вишен и распускающихся каштанов – и та чёртова сирень у Васаплатсен, видимо, тоже уже цвела, – для пиджака было слишком жарко. Но Мартин всё равно его не снял. Портной из NK подогнал пиджак по фигуре, и Мартину нужна была эта крепкая поддержка в плечах. Он бесцельно фланировал по центру мимо битком набитых уличных кафе. Куда все эти люди деваются зимой – загадка. Яркие пятна одежды на фоне грязновато-белого камня фасадов. Громкий смех, улетающий в светлое небо. Втоптанные в асфальт окурки со следами помады. Девица на высоких каблуках споткнулась, и её с воплем подхватила подруга.

Но на Кунгспортсбрун он заметил Макса Шрайбера. Макс! Подарок свыше. Если есть на свете человек, равнодушный к банальным удовольствиям, то это он. Немецкие глоссарии важнее всего.

– Привет, Макс, – сказал Мартин. На вечеринке они перебросились парой слов, но Мартин не успел рассказать о небольшом сборнике эссе, переводить который Ракель отказалась, но посоветовала предложить его Максу. Рассуждала она, по сути, здраво. Она вообще прекрасно справилась бы со всей пропастью проблем, возникающих у книгоиздателя. А на людей, которые уверены, что могут всё, полагаться нельзя. Но ей нужно научиться концентрироваться. Вот что это – взяла курс психологии и вдруг уехала по Европе? Она слишком распыляется.

Макс вздрогнул, и мрачное выражение его лица сменилось радостным узнаванием. Он сказал, что был на семинаре, а теперь идёт домой смотреть матч. Да, конечно, ответил Мартин, хотя понятия не имел, о каком матче речь и даже о каком спорте. Футбол, наверное. Если не брать в расчёт очки в металлической оправе, то Макс всегда выглядел скорее как закончивший карьеру футболист, а не как учёный. Очень симпатичный человек.

Мартин почувствовал прилив тепла и доброжелательности к этому едва знакомому человеку. Он помнил его сердитым и умным студентом, к которому Сесилия относилась с рассеянным вниманием старшей сестры. Она была всего на пять-шесть лет старше, но тогда это казалось существенным. Их дружба основывалась на глубоком интересе к немецкой грамматике, в которой Макс разбирался блестяще. Иначе у Сесилии не было бы особых причин общаться с тем, кто изучает базовый курс истории идей. Он помнил, как она тихо смеялась, разговаривая с Максом по телефону, одновременно пытаясь приладить на место оторвавшийся кусочек обоев. Она не раз рассказывала, что эмигрировавший в шестидесятых из Германии отец Макса завёл детей со шведкой, но не научил их родному языку. И носитель немецкого имени Макс, уже будучи взрослым, самостоятельно овладел той речью, которую должен был унаследовать от отца. Мартин никогда не понимал, почему её так занимал этот факт.

– А я только что о тебе подумал, – сказал Мартин, что было до определённой степени правдой. – Ты ведь по-прежнему переводишь?

Они пошли вместе через Кунгспаркен. Повсюду сидели компании, сплошные пикники, из краников винных коробок вино лилось в пластиковые стаканы, музыка разрывала динамики. Рассказывая о книге и её авторе – австрийском философе, писавшем в том же ключе, что и Славой Жижек, но, увы, менее известном, – Мартин чувствовал, как его наполняет знакомый энтузиазм. С годами он научился доверять этому приливу адреналина и воспринимал его скорее как барометр.

Остановившись там, где им предстояло расстаться, они проговорили ещё довольно долго, пока Макс не опомнился и не понял, что рискует пропустить матч. Мартин смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из вида. Вспомнил историю из прежней жизни. Их с Сесилией пригласил на ужин один из докторантов её кафедры. Там были сам докторант, его подруга, Макс Шрайбер и его девушка. Мероприятие получилось более чем приличным. Гости пили в меру. Никто не пустился в двадцатиминутный монолог. К Сесилии все относились с явным и непонятным для Мартина почтением. И вовремя разошлись по домам. По дороге к трамвайной остановке Мартин сказал, что ему было приятно встретиться с её друзьями и коллегами, и ему кажется, что все они, ну… он пытался подобрать слово, но под воздействием красного вина мысль почти не шевелилась… они показались ему приятными.

– Они нормальные, – рассмеялась Сесилия.

Докторант работоспособный и целеустремлённый, но назвать его блестящим интеллектуалом было бы преувеличением. Просто кирпичик в стене здания науки. Сделает всё, что от него ждут, а усердие и обстоятельность обеспечат ему карьерный рост, пусть и не быстрый. Подруга не отпускает его ни на шаг и всегда недовольна. Рассказывая об их жизни, ретуширует все невыгодные подробности, хорошая «работа» оказывается временным замещением, статью в журнале «90-е» на самом деле взяли только с четвёртой попытки, а собственные «апартаменты» на Кунгхёйден они снимают у какой-то полубезумной тёти. Макс, продолжала Сесилия, разумеется, способный и многообещающий, но исключительный перфекционист, крайне высокого мнения о себе, поэтому зажимается и тормозит. Кроме того, Макс по натуре пассивен, а это – способности и пассивность – комбинация ненадёжная. У него всё может сложиться, и, возможно, он действительно добьётся многого, просто из страха стать неудачником. Девушке Макса хочется, чтобы он интересовался ею больше, чем Гегелем, желание, в общем, понятное, но малореальное. Будущего у этих двоих нет.

Одновременно, сказала она, эти люди зависят друг от друга. И за идею любви будут держаться до конца. Потому что альтернатива – одиночество, а этот удел хуже смерти, так думают все. Кроме, пожалуй, Макса, который, похоже, уже склоняется к тому, что общаться с людьми «слишком сложно». Сесилия размашистым жестом показала «кавычки» и случайно задела Мартина. Похоже, она пьяна, они расхохотались.

– Люди так часто занимаются самообманом, – сказала она, крепко схватив его за руку, чтобы не потерять равновесие. – Люди пишут книги и защищают докторские, становятся профессорами, признанными интеллектуалами. Но почти все они посредственны. Хотя и способны узнать настоящую гениальность и величие, а при некотором везении и сами могут немного продвинуться за черту заурядности. Но в подавляющем большинстве люди ничего из себя не представляют. И отказываются это признавать. Вместо этого они покупают дома, строят в садах беседки и заводят детей, и всё это превращается в железобетонное алиби. Книга не получилась, говорят они. Нужно заниматься домом, беседкой и детьми. Работа им, кстати, вполне нравится. Следующим летом они собираются в продолжительное турне по Франции. Говорят, что любят читать, но сколько они читают на самом деле? Книгу в месяц в лучшем случае? Им жаль, что у них не остаётся времени для чтения. Они мечтают найти время для того, чтобы писать. Они страстно желают написать свою книгу, но где взять время. Времени нет. Есть же беседка и всё то прочее, что время отнимает. Может быть, в следующем году, когда дети подрастут, или… смотри, там, кажется, наш трамвай?

Добежим?

И они добежали. Запрыгнули в тёплый и светлый салон, подавляя смех, уцепились за кожаные петли, а потом он её поцеловал и погладил её сияющее лицо.

* * *

У Йернторгет ничего не изменилось, если не стало ещё хуже. Спрессованный от запаха цветущих каштанов воздух. У «Пустервика» толпились весёлые люди в летних одеждах. Каскады фонтана блестели на солнце. По площади и аллее гуляли компании, вечер только начался, народ покупал в киосках сигареты, отпрыгивал от лязгающих трамваев, фотографировался на фоне цветущих вишен. Через несколько часов вокруг «Бургер Кинга» и «Гриллен» встанут кольца очереди.

Раз уж он всё равно здесь, он может зайти в издательство и немного поработать.

Мартин снял сигнализацию и обошёл офис, опуская жалюзи. И только когда в помещении наступил полумрак, а тишину тонировал лишь гул вентиляции и жужжание кофемашины, Мартин почувствовал нечто похожее на покой.

Когда дети были маленькими, он любил работать по вечерам: это были только его часы, когда больше не надо за всем следить, быть начеку, не надо никому нравиться, давать поручения и что-то решать. Благословенная возможность – просто сидеть и читать. Люди охали, когда речь заходила о его рабочем графике, ему советовали «снизить скорость» и «поберечь себя» – что бы это ни значило. Но ни одно из предлагаемых доброжелателями занятий его особо не привлекало. По-хорошему, мало что нравилось ему так же, как работа с книгами. А раз так, то зачем отказываться от удовольствия?

Мартин сбросил туфли, ноги после прогулки отекли, стопы были горячими. Нарушив зарок, налил себе кофе и расположился на диване с ноутбуком на коленях, а ноги закинул на стол. За вечер пришёл десяток писем, среди которых было и от Ульрики Аккерманн. Он открывал одно за другим, оставив Ульрику напоследок. Потом вспомнил, что должен отправить Максу книгу, сходил в туалет, убрал на рабочем столе, заодно распечатал недавно присланную рукопись, которой собирался заняться завтра. И только потом заставил себя открыть письмо. Как он и подозревал, Ульрика интересовалась романом, о котором они говорили в Лондоне. Ein Jahr der Liebe – он постарался раз и навсегда запомнить правильное название Ein Jahr, а не Ein Tag, то есть «год», а не «день», и повторял его как новое слово, пока ходил за добавкой кофе. Ульрика спрашивала, заинтересовала ли их книга. В противном случае она будет предлагать её другим. К письму прилагалась статья из журнала, которую Мартин пробежал глазами, хотя понимал только отдельные слова. Но чтобы почувствовать зудящую тревогу, ему хватило уже объёма статьи (щедрого) и фотографий (полтора разворота): судя по всему, этот Филип Франке поднимается из прежней безвестности.

До отъезда Ракель говорила, что пришлёт перевод фрагментов и отзыв в течение недели. Загадка, как ей это удастся в этом её европейском турне, но смысла возмущаться всё равно нет. Мартин пресёк порыв переслать ей мейл в качестве мягкого напоминания о том, что сроки уже даже не поджимают, а горят. И вместо этого написал Ульрике, пообещав в ближайшее время сообщить о решении.

«Берг & Андрен» действительно нужен небольшой успешный проект, и в финансовом плане, и для морального удовлетворения. Маленькому издательству бороться за великие имена не по силам, и они делают ставку на неизвестных, но многообещающих авторов, из которых может что-то получиться. Когда в девяностых они издали Белла, решающим фактором стали даже не продажи, а то, что они, Мартин и Пер, поступили правильно. Идеи нужно со строгой периодичностью откалибровывать с учётом реальности. Это был выдающийся роман, из тех, которые рекомендуются гимназистам учителями-энтузиастами, и он до сих пор продаётся. Ибо приток юных заблудших душ, слава богу, не иссякает, а покет по цене равен паре кружек пива на Андра Лонггатан. Единственным просчётом оказались последующие книги Белла. Он, похоже, израсходовал на дебют всё, что ему было отмерено, вынужденно замаскированная автобиография получилась сентиментальной и самодовольной, с долгими описаниями всяческих несправедливостей, в которых читатель неизбежно вставал на сторону антагониста, потому что альтер эго самого Белла находилось настолько далеко, что идентифицировать себя с ним читатель не мог. Сегодня это, возможно, назвали бы беллетризованной автобиографией, но Белл снабдил всех героев вымышленными именами и не предполагал, что читатель будет воспринимать их как более или менее реальных людей. В общем, после некоторых мучений от публикации они отказались. И другие издательства тоже. История оказалась по-своему трагичной и отнюдь не назидательной для гимназистов: автор написал потрясающий роман на наркотиках, а в реабилитационке у него получилась полная чушь.

Мартину захотелось проверить, действительно ли текст был провальным. Вопреки всему, он быстро нашёл книгу в самом дальнем углу одного из стеллажей. Вечер, таким образом, складывался не так уж безнадёжно: у него есть новая рукопись и старое воззвание к трезвости, он купил чипсы и лёгкое пиво, по телевизору наверняка найдётся что посмотреть, а завтра они встречаются с Густавом.

31

Элис Берг сидел на скамейке возле Музея искусств и ремёсел. Он почистил стёкла очков специально предназначенной для этого тряпичной салфеткой, после чего со всей обстоятельностью вынул из пачки сигарету и закурил. Встречаться с Филипом Франке он не захотел. Вместо этого он пошёл на выставку моды haute couture 1900–1950.

– Это она, – сообщила Ракель, как только подошла достаточно близко, чтобы он мог услышать. Брат смотрел на неё, широко раскрыв глаза, забыв о зажатой в руке сигарете – курить со всей достоверностью он пока не научился.

– Офигеть, – произнёс он наконец. – И где она сейчас?

– Он не знает. От него она тоже ушла.

– То есть мы проделали весь этот путь, чтобы узнать, что она исчезла снова?

– Ну, не только это. У тебя есть вода? Меня тошнит.

Он протянул ей бутылку. После каждого глотка, который делала Ракель, пластик издавал стук. Они сидели в тени, но по спине у неё всё равно стекал пот. Жар и духота прижимали к земле. На каменной мостовой шуршали сухие листья. Ракель охватило странное ощущение невесомости, словно миропорядок обрушился, никаких связей больше нет, нет ничего незыблемого и всё возможно. Она не испытывала ни одного внятного чувства. Её охватил полный, парализующий покой.

Она начала с наименее сложного: малоправдоподобного известия о том, что у Сесилии была какая-то неприятная история с писателем Лукасом Беллом.

– Странно. Об этом было бы известно, – произнёс Элис, подперев кулаками подбородок. – Такую интересную драматургическую подробность папа ни за что бы не упустил.

Историю о Лукасе Белле Элис тоже слышал бесчисленное количество раз: нависшее банкротство, последний шанс, успех, которого никто не ждал. Масштаб падения Лукаса Белла, грязная изнанка декаданса, слава, настигающая в момент распада, – именно на такие темы отец любил плести словесные кружева на званых ужинах.

– Я не помню никаких поводов для их столкновений, – произнесла Ракель.

– Он ведь потом написал плохую книгу, да? – спросил Элис.

Ракель рассмеялась, хрипло и безудержно, до боли в груди и животе. Элис спросил, что её так развеселило, и Ракель попыталась объяснить: её позабавила мысль о том, что возвышенная и недосягаемая Сесилия была абсолютно равнодушна к людям, но литература вызывала у неё эмоциональные реакции широчайшего диапазона.

– Как будто литература и была для неё настоящей жизнью, а вся остальная фигня просто шла фоном. Человек не мог задеть её по-настоящему, а книга могла.

– Печально, – произнёс Элис. – Не понимаю. Поэтому она не любит этого Лукаса? Потому что он сначала был хорошим, а потом стал плохим?

– Разумеется, нет. Хотя… я так не думаю. Я сама не понимаю.

Брат схватил мобильный, о котором на несколько минут забыл, – спинномозговой рефлекс, срабатывающий у молодого поколения при любой неопределённости.

– Может, ей не нравилось, что он был наркоманом?

– Вряд ли у неё в этом плане были какие-то высокоморальные принципы.

– Почему?

– Может, потому что она бросила собственных детей, чтобы вести жизнь беженца-кочевника? – предложила Ракель. Её возбуждённый мозг работал плохо. Тошнота не прошла.

– Пожалуй. – Элис открыл телефон. – А вообще он был довольно симпатичным.

На обложке журнала «Ай-Ди» за 1993-й позировал стройный юноша в джинсах и с голым торсом. Лицо напоминало Арлекина «поглощающим взглядом» и «высокими скулами». Каскад тёмных волос на плечах, жилистые руки в татуировках: на одной летящая воронья стая, на другой цитата из Рембо. A thousand Dreams within me softly burn [227]. В руке наполовину выкуренная сигарета.

– Я понял! – щёлкнул пальцами Элис. – У них был роман, страдания, все дела, он её бросил, и она его так и не простила.

– Лукас Белл гей, – снова рассмеялась Ракель.

– Чёрт. А то хорошая получилась бы гипотеза, да?

– Конечно.

В памяти что-то шевельнулось, какие-то слова Филипа Франке, но он столько всего рассказал, что всё смешалось. Элис сбил её своим трёпом, и она потеряла нить. С «Летом в аду» брат был, видимо, знаком только по фильму, и сейчас он листал какие-то рекламные фото. Ракель вспомнила разрозненные фрагменты: стопка видео из проката «Видеомикс» на Каптенсгатан (дождливый вечер, Ловиса настаивает на том, чтобы смотреть «Детей кукурузы»). В «Лете» Леонардо Ди Каприо, румяный с чёлкой на прямой пробор в большой кожаной куртке, бродил по лондонским улицам, пока закадровый голос пытался растолковать зрителю, что происходит. Вайнона Райдер играла девицу, которая была второстепенным персонажем в книге, но в голливудской версии превратилась в одно из главных действующих лиц. Её главная функция заключалась в том, чтобы оленьим взглядом смотреть на принимающего разные наркотики Ди Каприо и крупным планом демонстрировать стройные ноги в драных нейлоновых колготках. Потом она долго и мучительно умирала в больнице. Саундтрек исполняла британская инди-группа, известная одним хитом.

– На самом деле Лукас Белл не так важен, – сказала Ракель и прикрыла глаза. – Филип рассказал кое-что ещё. – Жара сдавливала голову. Она весь день ничего не ела. При мысли о еде ей пришлось с усилием сглотнуть слюну, подавляя рвотный позыв. Живот свело.

– Что именно? – Элис положил мобильный экраном вниз на скамейку между ними.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – пробормотала она.

– Прямо сейчас?

Ракель кивнула. В жизни ей уже приходилось делать это в общественных местах – на трамвайных остановках, за деревьями Слоттскугена, на перекрёстке между Васой и Викторией после особо удачного препати, – но это было давно, под покровом темноты и, что немаловажно, она всегда была пьяной, что служило хоть каким-то оправданием. Но сейчас ранний вечер, центр Парижа, рядом музей. И она ничего не может предпринять, чтобы остановить развитие событий. Подростки – это вторая после родителей младенцев группа, которая знает, что нужно делать, если человека тошнит, и Элис тут же вскочил на ноги:

– Вставай, – приказал он. – В музее есть туалет. – Он перебросил через плечо её полотняную сумку, крепко взял Ракель за локоть и ловко провёл через фойе с работающим кондиционером к туалету для инвалидов, после чего тактично предоставил её самой себе.

Ракель встала на колени возле унитаза, и её вырвало.

Когда живот более или менее успокоился, она с трудом, но поднялась, умылась и прополоскала рот. Отражение в зеркале являло собой печальное зрелище: влажные пряди волос торчат в разные стороны, бледные щёки, мутный взгляд. Привкус желчи в горле. Она включила максимально холодную воду и поставила под струю ладони и запястья, а потом наклонила голову и выпила из крана.

Элис стоял в музейном магазине и разглядывал модель одного из первых аэропланов.

– Купить? – произнёс он. – Как думаешь?

Закрыв глаза и уперев голову в окно вагона метро, Ракель рассказывала о женщине, которая, по идее, должна быть Фредерикой. Иногда Элис о чём-то переспрашивал, и Ракель изо всех сил старалась говорить так, чтобы он её слышал: вверху стекло было опущено на несколько сантиметров, что обеспечивало приток живительной прохлады и страшный грохот подземных рельсов. У Северного вокзала они вышли.

Их гостиница располагалась в здании девятнадцатого века, от которого остались только стены, все внутренние пространства были перестроены и превращены в тесный улей с маленькими комнатами и узкими коридорами. Все полы покрыты ковролином цвета, который можно было бы назвать песочным. В их номере стояли две односпальные кровати с белоснежными простынями и пёстрыми покрывалами, жёсткое кресло и узкий письменный стол, за которым, видимо, никто и никогда не писал.

Ракель рухнула на кровать. Элис ходил туда-сюда от двери к окнам, выходившим на вокзал и перекрёсток с интенсивным движением.

– То есть он всё это время знал? Предатель.

– Наверняка есть какое-то объяснение…

– Всё равно это ненормально, – фыркнул Элис. – Подумай о папе. – Он сказал, что должен покурить и долго пытался открыть окно.

У Ракели всё время урчало в животе. Доносившиеся с улицы звуки вонзались в мозг, а от горящей лампы под закрытыми веками лихорадочно распускались цветы.

– Что? Опять тошнит? Идём. – Элис помог ей встать и довёл до ванной.

Ракель легла на кафельный пол, свернувшись клубком. В отличие от туалета в Музее искусства и ремёсел, здесь было безупречно чисто. Она смогла бы пролежать на этом полу в позе зародыша целую вечность, отодвинув мир на безопасное расстояние. В ожидании рвотного позыва она вспоминала Густава, будничные ситуации, по непонятным причинам осевшие в памяти и сейчас отделяющиеся из прошлого. Среди них были и его приезды в Берлин.

На протяжении того года, когда Ракель учила немецкий, что для большинства прочих шведских студентов было эвфемизмом бесконечных тусовок, Густав навещал её регулярно. Говорил, что просто заехал по пути – на очередную выставку или ещё куда-то, куда его «обманом завлёк» галерейщик, – но чаще всего, как ей казалось, он просто уставал от Швеции. У неё было всего несколько лекций в неделю, остальное время она проводила либо в городской библиотеке, либо в бассейне. В библиотеке читала, учила длинные списки слов и повторяла глагольные формы, пока в голове не образовывалась каша из имперфектов и презенсов. В бассейне без спешки переодевалась, окружённая немецкими тётеньками, которые не обращали на неё никакого внимания, и проплывала столько дорожек, на сколько хватало сил, после чего плелась в сауну. Так проходили дни между визитами Густава. Он всегда звонил заранее, спрашивал, есть ли у неё время, желание и силы увидеться со старым крёстным, и она всякий раз говорила «конечно», после чего меняла планы, если они были. Обычно они отправлялись на какое-нибудь связанное с искусством мероприятие, гуляли по городу, если была хорошая погода, и ужинали в одном из лучших берлинских ресторанов. Особенно отчётливо Ракель помнила случай в самом начале. Они отправились в «Борхардт». Она надела своё единственное приличное платье, чёрное с длинными рукавами из прозрачного кружева, которое купила за пять крон в секонд-хенде, и убрала волосы так, чтобы не было видно, что она стригла их сама маникюрными ножницами, когда была пьяной. Густав в рубашке вид имел непривычно достойный и настоял на меню из семи блюд, чтобы отпраздновать проданную картину.

– Мне она очень нравилась, и на самом деле я не хотел её продавать, – сказал он. – На ней, кстати, твоя мама. Но её купил музей, и мне заплатили хренову тучу денег. Как будет шампанское по-немецки? Или у них есть какой-нибудь местный аналог, чтобы не поддерживать вражескую Францию?

– Мне кажется, всё, что касается Франции, изрядно преувеличено. Ты можешь заказать бутылку? Бери «Дом Периньон», если есть.

Он покопался вилкой в икре, предложил ей свои гребешки, отодвинул в сторону тарелку с палтусом, вылил в бокал Ракели остатки шампанского и жестом попросил одного из бесшумных официантов принести ещё. Потом откинулся на спинку стула и сказал, что хочет услышать всё, что касается Берлина.

Ракель напряглась и – достаточно, как ей казалось, честно – рассказала о своей жизни.

– Ты способная, – сказал Густав с сияющим лицом. – И по-настоящему дисциплинированная. В точности как Сесилия.

В его глазах Ракель жила исключительно аскетично и добродетельно, как уменьшенная копия той Афины Паллады, которой была её мать. Истина, однако, заключалась в том, что все свои привычки и правила она придумала для того, чтобы справляться с жизнью. У неё не было денег, она чувствовала себя несчастной. Александр влюбился в другую. Она не могла удержаться от того, чтобы следить, когда он уходит и приходит, если приходит вообще. Лучше всего было находиться в квартире как можно меньше и всегда быть чем-то занятой. Если думать о глагольных формах, не надо думать обо всём остальном. Если до изнеможения плавать, у тикающей в груди тревоги наступит передышка. То, что Густав считал талантом и дисциплиной, на самом деле было попыткой избежать коллапса.

По сути, Ракель никогда раньше как следует не училась – гимназия была временем лихорадочного чтения учебника в коридоре перед уроком и сочинений, которые пишутся в последнюю ночь, – Ракель только сейчас поняла, как хорошо всё получается, если она прикладывает усилия. Она была лучшей в классе, преподаватели считали её очень способной. Что, впрочем, подразумевало, увы, не гениальность, а лишь то, что она предпочитала библиотеку «Бергхайну». Она не тратила время на то, чтобы прийти в себя после безудержной амфетаминовой ночи, не сжигала синапсы, как бенгальские огни, и хотя чисто теоретически сумрачное наркотическое подполье могло бы стать притягательным, но ей не хотелось потерять тот маленький контроль над собственным существованием, который давала учёба и желание говорить на немецком без ошибок и бегло.

Сидевший напротив Густав внимательно её рассматривал:

– Ты нормально питаешься? Ты очень худая.

– Ты говоришь как папа.

– Ты не можешь вот так взять и иссякнуть.

Глядя в свою тарелку, Ракель сказала:

– На самом деле в последнее время всё было довольно сложно, – и в следующую секунду пожалела об этом.

Густав начал теребить в руках салфетку.

– Жизнь, – проговорил он. – Что тут скажешь. Бесконечная череда трудностей и разочарований. Давай вот, съешь ещё. Молодые думают, что со временем станет лучше, а старые думают, что лучше было, когда они были молодыми, хотя бы поэтому. Слушай, а рыба весьма неплоха.

– Да, действительно.

– Место всё же супер. Буржуазное до жути, но вот вопрос – не слишком ли много дерьма незаслуженно выливается на буржуазию в последнее время? Ведь, что бы там ни было, именно буржуазия несёт, так сказать, цивилизацию, разносит, так сказать, созданные цивилизацией яйца Фаберже по мрачным траншеям нашей любимой Европы… Откуда это?

– Понятия не имею.

– Может, Селин или Гессе? В любом случае…

Большое и тёмное одиночество разрасталось, превращаясь в непреодолимый глинистый ров между нею и миром. Густав выходил курить через равные промежутки времени. Один раз он отсутствовал дольше двадцати минут. Официант вежливо поинтересовался, не желает ли фрейлейн чего-либо ещё, но фрейлейн лишь покачала головой и улыбнулась, не разжимая губ. Она уже подумывала просто встать и уйти, но тут Густав вернулся, хлопнул подтяжками, поправил съехавшие на кончик носа очки, сто раз извинился за своё невежливое отсутствие и потребовал, чтобы они в любом случае съели по кусочку шварцвальдского торта.

Несколько месяцев спустя Ракель увидела картину, которую он написал после той берлинской поездки. На картине Ракель шла по сумеречной улице в развевающемся пальто и шапке из лисьего меха. Получился эмоционально точный портрет печального и встревоженного человека, и от этого ей стало ещё тяжелее.

А сейчас Ракель лежала, прижавшись щекой к полу туалета в парижском отеле, и её воспалённый мозг из последних сил высчитывал даты. Тот ужин, скорее всего, состоялся примерно тогда же, когда Филип Франке заглядывал в окна Сесилии. И Густав вполне мог, расставшись с одной Афиной Палладой, сразу пойти на встречу с другой. То есть они жили в Берлине в одно и то же время. И когда Ракель бродила, опустив голову, по университетским коридорам, она запросто могла пройти мимо матери, возвращавшейся с занятия греческим. Ракель могла проехать мимо матери на велосипеде по Унтер-дер-Линден. Пока Ракель сидела в библиотеке, склонившись над списком немецких глаголов, Сесилия могла ходить вдоль полок всего в нескольких метрах от неё. И Густав об этом знал. Он мог рассказать Сесилии, где находится её дочь. Как он использовал эту возможность?

Ракель склонилась над унитазом. Рвотные позывы сотрясали тело, живот скрутило, оставалось лишь отдаться процессу, обхватить руками холодные края унитаза и извлечь из себя всё. Прочь.

Острая жгучая боль в глотке.

Он либо промолчал, либо рассказал. Если рассказал, то решение не вступать в контакт приняла сама Сесилия. Отказалась от выбора быть с детьми или не быть с детьми. Снова повернулась к ним спиной и ушла.

Но если Густав ничего не сказал? Знал, но промолчал?

Она сплюнула в унитаз и с трудом поднялась на ноги. В дверь ванной постучали.

– Алло? Как там? Тебе что-нибудь нужно? – Она открыла, Элис покачал головой и сказал:

– Ты жутко выглядишь.

Ракель упала на кровать и, видимо, уснула, потому что через какое-то время её разбудило нависшее над ней лицо брата.

– Ты в порядке? Я хочу пойти погулять. Они же жили на Сен-Жермен, да? Папа и остальные?

– Да. Рядом с Рю де Ренн.

Ракель прислушалась к себе, её вроде бы больше не тошнило, она чувствовала лишь бесконечную усталость.

– Пешком это очень далеко, но ты можешь поехать на метро. Дай карту, я покажу.

Элис вытряхнул содержимое рюкзака на кровать: бутылка воды, пачка листов A4 с переводом, зарядка для мобильного, папина карта Парижа со списком улиц на обороте.

– Зачем Гугл-карты, если у тебя есть список улиц? – настаивал отец, не слыша протестов. Когда Элис разворачивал карту, из неё что-то выпало на пол.

– Какая-то фотография, – сказал он равнодушно и протянул её Ракель.

На полароидном снимке молодой Мартин сидел рядом с красивой брюнеткой. Она обнимала его одной рукой, а его рука лежала у неё на бедре. Они смеялись, она склонила голову к нему, и их подбородки сложились в пазл. На обратной стороне фото была напечатала дата: 03 oct 86.

Голос Элиса доносился будто издалека.

– Фиолетовая ветка идёт до «Сен-Сюльпис». Ты уверена, что тебе ничего не нужно в аптеке? Наш препод по французскому утверждает, что во Франции можно без рецепта купить любое ядерное болеутоляющее.

32

От холода, обрушившегося на неё каскадом в ду́ше, перехватило дыхание. Ракель досчитала до тридцати, потом до шестидесяти. На числе «сто» кожа покрылась пупырышками, но в голове прояснилось, сегодняшняя встреча с Филипом представлялась смутной, как сон, приснившийся в лихорадке, но логика заработала.

Элис ещё не вернулся. Ракель вышла из отеля на нетвёрдых ногах. В животе урчало. Она как будто ни разу в жизни не ела. В сумке лежала толстая тетрадь с переводом и Ein Jahr, захватанные страницы уже начали отрываться от корешка. Но осталось перевести всего несколько глав.

Она шла по улице. Стоял ранний вечер. Над крышами простиралось небо в нежных оттенках синей пастели. Дневное тепло сохранилось, но липкая жара ушла. Квартал был заполнен людьми в летних одеждах. Ракель зашла в попавшийся по пути вьетнамский ресторан, сощурилась от люминесцентного освещения и села за столик, покрытый пёстрой клеёнчатой скатертью. Заказала пиво, роллы и лапшу. Пиво было холодным, и она залпом выпила половину бокала. Проглотила роллы, как только их принесли. Пропитанная маслом оболочка таяла во рту.

Ракель вытерла жир с пальцев. Многое нужно понять, она начала с матери. Думай, Ракель Берг, думай. Не слишком много и не слишком мало. Сто́ит подумать, и человек перемещается в твою собственную голову, но сто́ит почувствовать, и происходит то же самое. Ты замыкаешься в самом себе, в мирке собственных впечатлений. Чувствовать можно, в принципе, всё что угодно, но далеко не факт, что это хоть как-то соотносится с реальностью. Что-то увело Сесилию от её детей, мужа, работы, жизни, и едва ли это был здравый смысл. Да, рационального учёного Сесилию Берг здравый смысл здесь явно подвёл. Полный коллапс интеллекта. Одна непродуманная глупость за другой.

Сначала бунт, исчезновение, ставшее чёткой границей в жизни семьи, да и в её собственной жизни. Такой уход не забыть. Эта рана останется навсегда. Нельзя будет притворяться, что это исчезновение – пустяк, ибо оно вне сферы нормального. А после того, как ты совершил нечто невыразимо глупое, возможно только одно – попытаться что-нибудь об этом сказать. Но далее последовали годы молчания. Ни единого признака жизни. Ни попыток примирения. Словами нельзя отменить случившееся, но можно проложить путь вперёд. Однако вместо того, чтобы заговорить, виртуозно владеющая языком Сесилия предпочла молчать. Переводчику нечего добавить.

Принесли суп. Ракель отхлебнула бульон так, что он пролился на её последнюю чистую рубашку.

И потом это её шастанье по окраинам старой жизни. Независимо от того, говорил ей Густав или нет, само его присутствие – это возможность для возобновления контактов с семьёй. Или было, поправила себя Ракель, – было возможностью. Она посмотрела на лежавший на столе мобильник. Тёмный безмолвный экран.

Сесилия бросила Мартина, бросила детей, бросила Филипа Франке. Но не бросила Густава. К Густаву она вернулась. Выбрала его и не выбрала их. Потому что это именно так: что бы ты ни сделал, ты делаешь выбор. Ничего не предпринять – это тоже действие. Жизнь есть постоянное движение вперёд через бесконечные развилки, где тебе приходится выбирать. Либо одно, либо другое направление. И если ты не принимаешь жизненно важное решение, это не означает, что ты от него избавляешься – ты просто делаешь пассивный выбор. На протяжении стольких лет дети, она и Элис, находились на расстоянии телефонного разговора, но Сесилия ни разу не позвонила. С другой стороны, разговор оставался постоянной возможностью: она могла позвонить. Она сама поместила себя в положение кота Шрёдингера – когда одновременно можно навсегда вернуться и навсегда исчезнуть. Густава она смогла бы бросить снова – вероятно, именно поэтому к нему она и вернулась. Ведь вернувшийся обязан признать последствия своего ухода, а в чём мог упрекнуть Сесилию Густав? Она бросила старого друга – всё, что он мог ей предъявить. Он мог осудить её поступок, исходя из общей морали и этики. Но возмущённый и увещевающий друг, если Густав, в принципе, мог быть таким – в чём Ракель сомневалась, – это совсем не то, что брошенная семья. А до семьи ей не было никакого дела. Роль матери её не прельщала. Её не интересовала пустота, образовавшаяся после её ухода. Пусть на том месте, которое она когда-то занимала, будет дыра.

Довесок к вопросу как она могла бросить детей, неумолчное жужжание которого сопровождало Ракель всё детство: почему она не вернулась? Каждый день, прошедший с момента её исчезновения, равнялся дню, в который она не вернулась. Ребёнком Ракель придумывала утешительные сценарии, и все они исходили из того, что Сесилия стремилась домой, но ей мешали разные причины. Может, она потеряла память, как Джина Дэвис в фильме «Долгий поцелуй на ночь», который десятилетняя Ракель увидела на канале «ТВ4» однажды вечером, когда у Мартина горели какие-то сроки и он начисто забыл о том, во сколько она должна ложиться спать. Или мама незаслуженно оказалась за решёткой в какой-нибудь стране, где нет честного правосудия. А может, она находилась на борту потерпевшего кораблекрушение судна, но выжила, еле выбравшись на берег необитаемого острова, и сейчас ест там кокосы и пытается добыть огонь с помощью увеличительного стекла и клочка бумаги… Со временем Ракель поняла, что это были детские выдумки, но об альтернативных объяснениях думать не хотела. Они были хуже. Об этом нельзя думать, это надо задвинуть подальше. Поэтому альтернативные варианты Ракель игнорировала, и всякий раз, когда видела или читала о ком-то, кто потерял память, где-то очень глубоко в её душе начинала теплиться надежда.

Вспомнить всё это через пятнадцать лет – всё равно что найти коробку со своими детскими игрушками: радость встречи в сочетании с пониманием, что их время прошло. Эти реликвии ей никогда больше не пригодятся. Магия исчезла, упала сказочная пелена. Осталась реальность, в которой надо как-то жить. И в этой реальности Сесилия Берг обитала всего в нескольких станциях метро от дочери, но не давала о себе знать. Почему – это и надо попробовать понять. Фантазии о необитаемых островах вряд ли тут чем-то помогут. Равно как и обвинения, раз уж на то пошло.

В воображении Ракель ожили фрагменты рассказа Филипа Франке: мать и дочь в Университете Гумбольдта, одна идёт на занятие немецким, другая греческим. Сесилии Берг навсегда осталось тридцать три года. Для ребёнка эти тридцать три не особенно отличаются от сорока или пятидесяти трёх, но с каждым годом Ракель подступала на ступень ближе к той цифре, когда их возраст совпадёт. Дневники Витгенштейна вышли, когда матери было двадцать восемь, значит, она начала работать над ними не позднее двадцати пяти – двадцати шести. А двадцать шесть – это всего на два года старше нынешней Ракель. Как ей вообще пришла в голову эта идея? Перевод великого философа двадцатого века – задача совсем иного плана, нежели работа с романом Франке, что к тому же частный проект, предназначенный только для неё и Элиса. Но Сесилия всегда стремилась перейти границы возможного. И действовала на крайних территориях здравого смысла.

Оглядываясь назад, происшедшее легко истолковать как цепь неотвратимого, однако когда-то прошлое было таким же пластичным и изменчивым, как настоящее. Сейчас Сесилия легко вплеталась в историю о гениальности и самодисциплине, но вопрос в том, что с тем же успехом это могло быть не так. Знаменитая диссертация, потребовавшая многих лет работы, могла пойти ко дну под собственным весом. Перевод Витгенштейна мог превосходить пределы того, что ей было на тот момент по силам. Объём сборника эссе был, разумеется, более разумным, но если бы Ракель хотела добиться к этому возрасту примерно таких же результатов, ей бы уже пришлось работать в полную силу. Сколько часов она потратила на банальное школьное задание о фрейдистском стремлении к смерти? А это был всего лишь один текст. Ничтожная часть работы, потребовавшейся для «Атлантического полёта».

Она была чрезвычайно, как говорил Макс, работоспособной. А её мир имел совсем иные пропорции.

Ракель отвлеклась на вылавливание из тарелки последней лапши. Судя по всему, Сесилия продолжила в том же духе. Но греческий стал последней каплей. Греческий увёл её в царство Аида.

В отличие от Филипа – и Мартина – Ракель пыталась изучать классические языки. После гимназии список университетских дисциплин вызывал у неё муки выбора, но после интенсивной переписки с куратором ей всё же удалось понять систему выбора курсов и сколько баллов нужно набрать за семестр. То есть, помимо истории идей и немецкого, у неё была возможность взять что-то ещё. Теоретическую философию? Религиоведение? Поскольку она тогда читала «Тайную историю» [228], то выбрала латынь, которую не учил ни один из её родителей, что освобождало её от непременного «о, дочь Сесилии» и одновременно могло стать проблемой в силу отсутствия вооружённого опытом проводника.

Курс читали в ауле Гуманистена по средам вечером, с шести до девяти. Класс являл собой дюжину непохожих друг на друга особей в возрасте от девятнадцати до семидесяти двух. Лектор, престарелый филинообразный человек, не имевший ничего общего с Джулианом Морроу [229], целую вечность выписывал глаголы на маркерной доске нестираемой, как потом оказалось, ручкой. Ракель, единственная, пожалуй, в группе, у кого префронтальная кора работала на полную мощность, листала учебник и рисовала геометрические узоры на полях тетради. Помимо общего понимания языковой структуры и крылатых выражений, которые она с переменным успехом обычно цитировала в барах, изучение латыни позволило ей сделать один жизненно важный вывод: она со всей очевидностью поняла, что времени на всё не хватит, а значит, нужно выбирать. Для того чтобы выучить латынь и эффективно применять эти знания, нужны годы. Один семестр по сокращённой программе – это то же самое, что зажечь спичку в соборе, где не видно ни зги, и попытаться за несколько мгновений увидеть всё, что скрыто в темноте. Разумеется, Ракель могла выбрать маршрут классической филологии, но тогда закрылись бы другие пути. Так, собственно, и работает основная механика жизни. Все дороги не могут быть открыты. И с самого момента рождения человек отмеривает время для чего-то одного, урезая его от чего-то другого.

Мартин часто повторял, что литература не существует сама по себе. Если хорошую книгу не читают, то книгу жаль, но таков неизбежный ход истории. Функция литературы – встреча с читателем, проникновение текста на потаённые территории души. Текст без читателя – это артефакт, черепок исчезнувшей эпохи, способный заинтересовать разве что любителя археологии. Ценность языка и литературы, говорил Мартин, в конечном итоге определяется возможностью их использования. Бессмысленно издавать книги, которые никто не хочет читать. Бессмысленно владеть языком, на котором никто не говорит.

Здесь, подумала Ракель, откинувшись на спинку стула и осматриваясь в поисках официантки, и скрыта, собственно, суть: её мать слишком стара, чтобы применять знание древнегреческого каким-либо разумным способом. Если бы она, начиная с сегодняшнего дня, посвящала языку всё своё время, то, возможно, через энное количество лет освоила бы его в той мере, которая позволила бы использовать знания продуктивно, но для этого пришлось бы отказаться от ряда других целей. Что казалось маловероятным. Для чего Сесилии её греческий сейчас? Читать бессонными ночами «Одиссею» и в торжественном одиночестве бродить по пыльным античным греческим коридорам, под забытыми могильными сводами, но cui bono [230]? Величественно удалившись от мира, она отказалась от шанса поставить собственный талант на службу цивилизации и начать преподавать. После чего её жизнь превратилась в перемещение между библиотеками, единственным сотрудником которых стала она сама. Сесилия Берг бесцельно бродила между руинами. Ракель махнула рукой, попросив счёт.

На улице её встретил тёплый синий вечер, наполненный голосами и смехом, стрёкотом мопедов, стуком открывающихся окон, обрывками музыки. Она вышла из кафе ровно в тот момент, когда вдоль бульваров длинными жемчужными нитями зажглись круглые молочно-белые фонари.

* * *

На следующее утро из парижского пригорода отправился поезд на Копенгаген.

– Я очень надеюсь, что это Фредерика, – сказала Ракель. Мысль, что Фредерика может иметь ко всему какое-то отношение, посещала Ракель и раньше. Хотя, по большому счёту, все доводы в пользу этого исчерпываются словами Филипа и тем фактом, что Сесилия действительно доверяла датчанке. То есть всё вполне может быть правдой; впрочем, с той же вероятностью Ракель сейчас просто теряется в бредовых рассуждениях, пытаясь подогнать обстоятельства под собственные фантазии. Разве можно что-то знать наверняка?

– Альтернатив у нас всё равно нет. – Элис приподнял соломенную шляпу канотье и прикрыл ею лицо. – Ну, или мы ещё можем поехать в Берлин и случайно встретить её на улице. А что, отличный план. Плюс Фредерика всегда казалась мне подозрительной особой. – На последних слова Элис подавил зевок.

После вылазки на Сен-Жермен он вернулся поздно и сразу же начал рассказывать, как прошёл вечер. Он пытался проникнуть в подъезд дома, где жил папа, но дверь оказалась заперта. Тогда он нашёл старый дом Сержа Генсбура на рю де Верней и там выкурил сигарету пилигрима. Потом он просто гулял, съел кебаб, заблудился и вышел к Пантеону, где, как ему казалось, похоронен Жак Брель, но выяснилось, что нет. Потом он пил кофе в «Кафе де Флор», и официант там упорно говорил по-английски, что опровергало распространённое мнение о французских официантах. Примерно здесь Ракель уснула и проспала до утра, пока звонок будильника не пронзил её сознание страхом опоздать на поезд.

– Она наверняка ничего не знает, – сказала Ракель скорее для того, чтобы умилостивить судьбу, а не потому что в это верила.

– И мы это выясним, да?

Их мобильные звякнули одновременно. Сначала пришла эсэмэска с изображением какого-то дома на фоне назойливо-синего неба. Потом несколько отдельных сообщений:

Три недели в июле. Что скажете?

Море рядом. На пешем расстоянии от какого-то городка.

Элису: ты сможешь попрактиковаться во французском.

Общался с владельцем. Оч странный. Хочет ответ СЕЙЧАС погуглите Кассис

Элис вздохнул.

– Он тут хотел, чтобы мы отправились в Мачу-Пикчу и маниакально гуглил отели.

– Мне он об этом ничего не говорил.

– Это потому, что ты высказываешься в духе «зачем нам лезть на гигантский фаллический символ». А он, кстати, чуть не забронировал три билета в Перу. Мне кажется, ему некуда девать энергию. Ему нужно придумать какое-нибудь хобби.

– Он же занимается этой биографией Уоллеса.

– Если он её допишет, он реально не будет знать, куда грести дальше.

Сигнал сообщения раздался снова.

Поговорю с Густавом. Он наверняка тоже захочет поехать.

Или поближе к Парижу? Как добираться до континента?

Ракель удалила цепочку сообщений. За окном мелькали мосты и многоэтажные дома. Несколько месяцев назад совместный отпуск вызывал бы у неё энтузиазм, но сейчас это станет спектаклем в камерном театре. Папа нудит о каком-то адресе, где два месяца прожил Уоллес. Густав пьёт вино и читает газету. Элис невольно ломает комедию. И она, с застрявшим в горле криком.

Когда на вечеринке у Эллен парень-искусствовед из обычного любопытства расспрашивал её о Густаве – казалось, с тех пор прошла целая вечность, – Ракель была уверена, что хорошо знает собственного крёстного и может ответить на любой вопрос, не предав доверия. Теперь она сомневалась. Вся история утратила устойчивость, все точки крепления ослабли. Всё пришло в движение. Всему нужна переоценка. Отец и Густав дисквалифицированы, усердное молчание, пожатие плечами и победоносные улыбки лишили их права претендовать на правду. Сейчас она больше доверяла Филипу Франке, хотя видела его всего один раз, а их знала всю жизнь. Книга Филипа стала эпитафией утраченному. Признанием, что существует противоположность бессловесности и тишине. А те чемпионы исключительности, с которыми Ракель выросла, делали всё возможное, чтобы вообще не проронить ни слова.

Она вспомнила эпизод в Берлине, из тех, которые легко забыть, но этот в памяти закрепился. Сама по себе ситуация была вполне обычной. Густав выставлялся в этой его крутой галерее, и она пошла на вернисаж. Заметив её, он сказал ей несколько приветственных слов и отошёл поздороваться с кем-то ещё. Ракель осталась одна, вокруг были взрослые, дорого одетые и уверенные в себе люди. Ей захотелось тут же уйти, но странно было бы вообще не посмотреть на работы. Она встала на оптимальном расстоянии от картины с неясным размытым сюжетом, несколько раз моргнула. Глаза щипало от подступивших слез.

– Вы, видимо, Ракель?

Он представился как Стефан Веллтон, друг Густава. В нем всё было приятным: рукопожатие, британский акцент, низкий хрипловатый голос. По возрасту между пятьюдесятью и шестьюдесятью, редеющие седые волосы. Ракель заметила фотоаппарат, висевший на ремне через плечо, и Веллтон сообщил, что он фотограф.

– Lovely to meet you [231], – произнёс он. Похоже, он был в курсе подробностей её жизни. – Как идёт учёба? Что думаете о Берлине? – От его сдержанного вежливого внимания ей захотелось расплакаться. Он остановил проходившего мимо Густава и сказал:

– Я с большим удовольствием познакомился с твоей крестницей. – Густав что-то промямлил в ответ. Рука Веллтона так и держала его локоть, как бы не давая Густаву уйти. Ракель, переводя взгляд с одного на другого, лепетала, что картины потрясающие (она их едва увидела), но ей пора на вечеринку (явная ложь).

Следующим вечером Густав, как всегда, пригласил её на ужин. Долго рассказывал о выставке, но ни слова не сказал об этом Стефане. Как будто того не существовало. И чем дольше Густав о нём не упоминал, тем сложнее было задать простой вопрос. В какой-то момент Ракель уже собралась произнести что-нибудь безобидное, вроде «а этот Стефан Веллтон, кажется, приятный человек», но почему-то физически не смогла извлечь из себя ни звука, как будто внезапно онемев.

– Во всяком случае, я ехать в отпуск с Густавом не собираюсь, – проворчал Элис из-под своей шляпы. – Но если Фредерика нам ничего не расскажет, мы всегда сможем спросить у него.

33

В комнате было темно, насколько это возможно шведским летом, окно приоткрыто, постельное бельё свежее, но – и в этом Мартин мог винить только себя самого – кофе, выпитый в издательстве, отнял у него возможность заснуть, и без того слабую. Мысли вертелись в голове на большой скорости, явно не намереваясь успокаиваться. Период выведения из организма кофеина – шесть часов, то есть уже после полуночи. Кроме того, остаток вечера он провёл в порочных удовольствиях: вместо нормального ужина уничтожил пакет чипсов и три банки пива, читая книгу Лукаса Белла «Заметки на краю» с подзаголовком «Основано на реальной истории». Обложку украшало фото Белла, сделанное в его лучшие дни.

Написано не без азарта, надо отдать ему должное. Немного отстранения, чуть больше юмора и основательно сократить объём – получился бы отличный рассказ о тёмных сторонах славы. Множество разрозненных эпизодов возвращают рассказчика в прошлое, когда он был востребованным писателем. Но сначала детство в грязном лондонском предместье. Глава с портретом насквозь гнилого отчима, следующая – описание бессмысленной и косной школы, где все идиоты. Потом появляется бабушка и, как добрая фея, благословляет будущего Писателя, уверовав в его потенциал, который в тот момент никто больше не видит. Учителя, к примеру, упорно не ставят герою хороших оценок, видимо, мстя за прогулы и блестящие ответы в те редкие дни, когда он заглядывает в школу на гастроли. «Они не могли смириться с тем, что я иду своим путём, а не позволяю им вести себя банальными дорогами глупости», – пишет Белл. Непосредственно после этого совершается собственно Прорыв. Он всегда чувствовал, что станет великим, и в восемнадцать лет начал писать то, что потом станет его дебютным романом. Появлению книги посвящалось несколько страниц; он принял решение и взялся за дело, а дальше раз-два – и книга издана. У Мартина были немного другие представления о том, как это происходит, ну да ладно.

Он пролистал обрывочный фейерверк: ночные клубы, наркотики и знаменитости, о которых давно ничего не слышно. Разгульные сцены чередовались апатией и раскаянием. Спустя какое-то время он испытывает неизбежное состояние «не пишется». Альтер эго Белла не отрабатывает аванс за вторую книгу, потом за третью и ещё за одну, и выбросившее деньги на ветер издательство отказывается поддерживать финансово его беспутную жизнь. (Впрочем, что возьмёшь с кучки капиталистов, ничего не понимающих в муках творчества и тонкой психике Писателя.) Доходы от продаж тоже заканчиваются подозрительно быстро. (А народ всё время клянчит деньги, а Белл себе в ущерб и по доброте душевной отказывать не умеет и даёт в долг направо и налево. Хоть один человек вернул ему хоть что-нибудь?) Помимо клубов и кабаков, средства уходят и на возведение «готического вороньего замка», плюс антикварный дизайн, включающий в себя чучело павлина и викторианскую кровать с балдахином. В любимом эпизоде Мартина описывалось, как на аукционе герой с восторгом приобретает чернильницу и гусиное перо, которые якобы принадлежали Артюру Рембо, после чего несколько дней вдохновенно записывает то, что представляется ему великим сюжетом, – заодно покрывая всё вокруг чернильными кляксами, поскольку писать гусиным пером под кайфом очень нелегко, – но, очнувшись через несколько суток, он понимает, что получилась галиматья. Тут были проблески настоящего Белла: наблюдательность, чёрный юмор и умение замесить блестящие осколки в кучу дерьма. Дальше всё сползло к истории некоего нервного, но талантливого художника, которого герой-рассказчик и его свита подобрали на очередной вечеринке и перевезли в «вороний замок». Что там произошло дальше, читатель так и не узнаёт, поскольку эту нить повествования Белл обрывает, свернув к экранизации «Одного лета в аду» и переключившись на подробное описание конфликта с режиссёром, «чрезвычайным дебилом и весьма злобной личностью».

Мартин перевернулся на живот и накрыл лицо подушкой. Не издавать книгу было абсолютно правильным решением, так почему же он всё время думает об этом? Почему это прилипло? Почему заставляет мозг работать на высоких оборотах? Он должен чувствовать усталость. Ведь скоро запоют птицы, парковые деревья ими просто кишат, скоро птицы откроют свои клювики, высунут вибрирующие язычки и будут одержимо петь, пока встаёт солнце.

Лукас Белл заставил его вспомнить девяностые, а вспомнить девяностые – это то же самое, что открыть крышку старого, забитого всякой всячиной ящика. И пока Мартин лежал с закрытыми глазами, стараясь не шевелиться – техника засыпания Хемингуэя, – в голове у него шёл парад ущербного времени, наступившего после исчезновения Сесилии. Он позвонил Густаву, как только понял, что Сесилии нет. И Густав с неслыханной для него энергией собрался и успел на ближайший поезд до Гётеборга. Когда он появился на Юргордсгатан, Мартин его не узнал: таким обиженным и огорчённым он выглядел.

– Что она, чёрт возьми, делает? – прошипел он, бросив свой вещмешок – Она сбежала?

Мартин протянул короткое письмо, которое она оставила. Густав прочёл, приподняв бровь, и покачал головой.

Они просидели за кухонным столом до глубокой ночи и выпили три бутылки хорошего бурбона, который Мартин приберегал для какого-нибудь особенного случая. В какой-то момент он, видимо, уснул, а когда проснулся, Густав стоял у кровати с завтраком, сервированным на подносе.

– Я не знал, тебе с молоком или без, – проговорил он, поднимая жалюзи. Мартин посмотрел на поднос. Чёрный кофе, бутерброды с сыром, газеты. Среди разномастной посуды Густав выискал чашку и блюдце из одной пары. Порывшись в гардеробе, он бросил на кровать джинсы и свитер:

– Одевайся! – сказал он и закрыл за собой дверь. И пока Мартин пытался запихнуть в себя бутерброд – есть совсем не хотелось, – он слышал отзвуки обычной утренней перепалки: «По-моему, ты всё-таки хочешь кашу. О’кей: давай ты отдашь мне этого мишку на три минуты, и мы съедим кашу. Как? Устраивает?»

Первую неделю Густав спал на диване, а потом перебрался в однокомнатную на Мастхуггет. После обеда сидел с детьми, объединившись с Биргиттой Берг. Исчезновение Сесилии она восприняла с привычным спокойствием сфинкса.

– Что ж, такое случается, – произнесла она, после чего Мартин швырнул в стену чашку и закричал, что такое не случается, люди не должны исчезать, они могут разводиться, что само по себе уже плохо, потому что если ты в браке, то ты заключил договор и не можешь просто взять и сбежать, а если брак нужно расторгнуть, то делать это надо нормально, надо послать заявление в налоговую, а не просто взять и уйти, на что это, чёрт возьми, вообще похоже, это же чистое безумие, а не то, что случается на каждом шагу.

Не принеся облегчения, чашка разбилась всего на две части и несколько мелких осколков, которые Биргитта собрала и выбросила. Они с Густавом обменялись выразительными взглядами. Они были заодно. Выходили вместе покурить в сад, когда Мартин запретил им курить в форточку на кухне, заботясь о здоровье детских лёгких. Биргитта занималась стиркой, хотя Мартин утверждал, что прекрасно справится с этим сам; Густав взял на себя какие-то хозяйственные обязанности, которыми пренебрегал, когда дело касалось его самого. Вооружившись ножом для бумаги, он сидел и сортировал скопившуюся на комоде в прихожей почту; письма, адресованные Сесилии, Густав складывал лицевой стороной конверта вниз.

– Хорошо, – сказал он. – Давай посмотрим, что у нас тут. Эй, Мартин, не уходи. Тут, возможно, что-то для тебя важное. Так, что это… – Журнал «Диван» предлагал выгодные условия подписки.

– Спасибо, не надо, – сказал Мартин. Издательство Сесилии сообщало о допечатке тиража «Атлантического полёта». – So what [232], как мы говорим на континенте. – Макс Шрайбер прислал снятую на светокопировальном аппарате копию страницы какой-то немецкой книги, набранной фрактурой [233], сопроводив запиской на немецком.

– Trop tard, mon ami [234], – пропел Густав.

Дальше шаблонное извещение от деканата о реконструкции третьего этажа, которая будет проводиться на протяжении осеннего семестра, в связи с чем некоторые занятия, возможно, перенесут в другие аудитории, но серьёзных неудобств это вызывать не должно. И какие-то счета, оплатить которые Мартину нужно вовремя.

– Вот и всё, – он собрал все письма в одну кучу. – Ничего, как видишь, сложного. Советую всегда открывать коричневые конверты, в них обычно бывает что-то важное.

Густав, как оказалось, был экспертом в вопросе, что есть, когда не можешь смотреть на еду. Его блюда состояли максимум из трёх, но чаще двух ингредиентов, а именно: спагетти и рыбные палочки, фрикадельки и макароны, армейский гороховый суп, который дети не любили, но съели, потому что их кормил Густав. Мартину полагался особый паёк: подогретый консервированный суп из овощей, йогурт и мороженое «фруктовый лёд», которое он съел тайком от детей. Пока Мартин давился, Густав смотрел на него и говорил:

– Съешь всё. Тебе завтра на работу.

Кажется, что крушение твоего мира освобождает тебя от жизни, но всё, увы, продолжает идти своим чередом. Мартину нужно было оплачивать квартиру, покупать еду и делать массу других вещей, для чего приходилось работать, а чтобы работать, приходилось рано вставать, независимо от того, спал он ночью или нет. Бессонница, по его наблюдениям, была двух видов. Первый – он не мог уснуть, хотя каждая клетка его тела находилась в максимальном напряжении. Иногда он сразу проваливался в глубину, в туманную полудрёму, но стоило перевернуться или покашлять, и сознание снова поднималось на поверхность. При втором варианте он просыпался в половине четвёртого и больше не мог заснуть. Это был час волка, то самое время суток, когда горести окружают тебя плотной тенью, до неузнаваемости искажая пропорции существования. В этом случае оставалось лишь сдаться. Работать можно было даже после четырёх часов сна. Ему удавалось даже после двух.

После того как Густав переехал на Шёмансгатан, он всё равно каждое утро приходил будить Мартина.

– Никогда раньше я не просыпался так рано, – зевал он, присаживаясь на край кровати. – Половина седьмого. О боже. Это бесчеловечно. Это наказание за грехи наши. Слушай, не выпадай из реальности. Вставай. Au travail [235].

Лицо, которое Мартин видел в зеркале ванной, чистя зубы, должно было принадлежать человеку минимум сорока лет. Над ушами торчат волосы. Откуда у него время на парикмахера? Если издательство не начнёт приносить больше денег в ближайшие два года, ему придётся сменить работу.

– Тебе не нужно думать об этом сейчас, – сказал Пер, положив руку ему на плечо. – Решай вопросы по мере поступления и по одному. – Но нет, «по одному» Мартин не умел. Он всё быстрее строчил на компьютере. Делал всё больше звонков. Носил в рюкзаке корректуры. Засыпал, окружённый бумагами, и просыпался от судороги со звонком будильника. Подгонял детей в прихожей. Ехал на велосипеде, не видя ничего вокруг. Успевал купить еду за несколько минут до закрытия супермаркета. По Карл-Юхансгатан катились лязгающие трамваи. Благословляя парки, пышно расцветали каштаны. С улиц убирали щебень. Тренькали велосипедные звонки. Ребёнок принёс из школы новое расписание уроков. На письменном столе лежали письма, которые нужно прочесть. Бумаги, везде бумаги. Отсортированные в разные стопки. Он шёл в магазин и покупал свиные отбивные. Говорил дочери, что нельзя читать за столом. Продирался вперёд сквозь время. Время было единственным союзником. Именно на него Мартин возлагал надежды. Все кругом говорили ему, что со временем станет легче, и пусть это звучит банально, но это действительно так.

Он кивал. Говорил: «Да, конечно. Я тоже так думаю».

По вечерам читал рукописи, пока буквы не начинали танцевать перед его воспалёнными глазами.

Когда тебя бросают, жизнь разделяется на «до» и «после». И это «после» может длиться сколько угодно. В первые недели по утрам ещё было не так тяжело, потому что каждый новый день мог стать днём её возвращения. Всякий раз, когда из подъезда доносилось эхо чьих-то шагов, у Мартина громко стучало сердце. Когда звонил телефон или на пол в прихожей падала свежая почта, в душе у него робко шевелилась надежда. Все в трогательном единодушии считали, что она скоро вернётся. Мать Сесилии была убеждена, что это «просто её очередной каприз». И рано или поздно она вернётся домой. Она всегда была эгоистичной. И всегда всё делала по-своему. И никогда не думала о том, как её поступки повлияют на других. Взять хоть это непонятное желание бросить живопись. Она не поступила бы так легкомысленно, если бы хоть на миг задумалась над тем, что её живопись значит для отца. Что она значит для других. Но о других Сесилия не думала никогда, утверждала по телефону Ингер Викнер. Сесилия думала исключительно о себе самой. И действовала без оглядки на родных и близких. Скажем, эта её «научная работа», она хоть раз задумалась, как это влияет на её семью? На детей? Она предпочитала сидеть, уткнувшись в книгу, а не общаться с собственными детьми. А вот Ингер бросила работу и занималась детьми, включая Сесилию, её дети не ходили в садик и не оставались с чужими людьми. Конечно, у неё были няни, но это была просто помощь. Матерью им, вне всяких сомнений, была Ингер. Она ухаживала за ними, кормила, на её глазах они делали свои первые шаги, она их одевала и воспитывала. Что отнюдь не всегда было легко, учитывая, что Викнеры находились на задворках цивилизации, ведь именно так можно назвать Аддис-Абебу, но она старалась изо всех сил и проделала хорошую работу. А Сесилия отказывалась понимать, что материнство требует времени. Для этого нужна вся твоя жизнь. Причём не только на период беременности, но и в последующие годы. Надо быть готовой посвятить себя служению ребёнку полностью. Как из её дочери получилась эта изменчивая и непредсказуемая особа – загадка. Возможно, вздыхала Ингер, она сама была слишком заботливой и слишком много внимания уделяла тому, чтобы удовлетворить все потребности детей. Возможно, именно это и сыграло свою роль. Возможно, эти её забота и чуткость и внушили Сесилии уверенность, что весь мир вращается только вокруг неё. Вполне возможно. Но Ингер всегда поступала наилучшим, как ей казалось способом, выбирала то, что искренне считала правильным, потому что материнский инстинкт не может обмануть, верно? Ведь так? В любом случае Сесилия наверняка скоро вернётся. Ингер не понимает, как Мартин может жить с таким человеком. Это же предательство. Чистое предательство, по сути. Она вспомнила, как однажды…

Мартин убрал трубку от уха. На расстоянии голос Ингер напоминал комариное жужжание.

Она даже не оставила ему историю, которую он мог бы рассказывать окружающим. Любой человек поймёт «мы развелись». Но Сесилия создала некую переходную форму, ускользавшую от любого описания. Она «ушла из дома». Она «исчезла». Но она его «бросила» или нет? Эмпирически, разумеется, да. Факт неопровержим – мужа и детей она оставила. В квартире её больше нет. Она не открывает дверь. В кабинете не раздаётся стук её пишущей машинки. Но то, что тебя «оставили», не означает, что к тебе никогда не «вернутся». Человек, заплаканный и раскаявшийся, может в любой момент появиться и попросить прощения. Что означает глагол «оставить», если проанализировать его смысл более глубоко? Что, собственно, подразумевает фраза «Сесилия Берг оставила свою семью? Что она никогда не вернётся? Или речь о временном отсутствии? Это определённый и однозначный факт или нечто, способное измениться в неизведанном для нас будущем?

Однажды долгой и бессонной ночью Мартин раскрыл Tractatus Logico-Philosophicus, сам не понимая зачем, просто из желания взять что-нибудь в руки. (И почти услышал шепчущий в ухо голос Сесилии «и ты, конечно, выбрал Витгенштейна.) Витгенштейн, подумал Мартин, пытался упорядочить мир, контролируя его с помощью предложений. Этот неприспособленный человек лежал в траншее и формулировал афоризмы, тем самым генерируя мгновения ясности и крошечные анклавы здравого смысла в хаосе охваченного мировой войной, разрушающегося мира.

Время существовало и до Сесилии. Существовало время, когда она была лишь стройной девушкой в армейской парке. Он помнил, как они сидели в кафе. Он читал и комментировал её работу. Помнил её молчание, её пристальный взгляд, как она прищуривала глаза, затягиваясь сигаретой, как бледной рукой заводила за ухо прядь волос.

В книге было полно подчеркиваний и заметок на полях, он не помнил, когда их делал. Сейчас он обнаружил абзац на нетронутой пометками странице, что свидетельствовало о том, что в прошлый раз это не привлекло его внимание:

Границы моего языка означают границы моего мира. Логика наполняет мир; границы мира являются также её границами. Поэтому мы не можем говорить: это и это существует в мире, а то – нет, так как для этого логика должна была бы выйти за границы мира: чтобы она могла рассматривать эти границы также с другой стороны. То, чего мы не можем мыслить, того мы мыслить не можем; мы, следовательно, не можем и сказать того, чего мы не можем мыслить [236].

Мартин обвёл это карандашом и продолжил чтение.

Когда с момента исчезновения Сесилии прошло два месяца, Густав решил, что им нужно сменить обстановку. И по объявлению в газете снял домик в Букенэсе. Они уехали, как только закончилась учёба в школе.

Дом – красные стены, белые наличники, пузырчатые оконные стёкла и скрипящий деревянный пол – стоял практически на берегу Гулльмарсфьердена [237]. Мартину местность была незнакома, хотя в Бохуслене он провёл не одно лето, сидя в кубрике с комиксами и страдая от морской болезни.

Они будут приезжать сюда и в последующие годы, но в то первое лето без Сесилии им открылся совершенно новый мир. На следующее после приезда утро Мартина разбудили рассветные лучи, сочившиеся через москитную сетку. Он осторожно встал, надел футболку, прикрыл двери в спальню. Расположился на ступеньках наружной лестницы, ожидая, пока сварится кофе. Трава блестела от росы. По земле у кромки леса стелился туман. Было холодно, но он не решался пойти за свитером. С несвойственной ему предусмотрительностью Густав организовал доставку сюда утренних газет, и без особой уверенности, что это сработает, Мартин побрёл к почтовому ящику. Но они были там, свежие и влажные. Из «Дагенс нюхетер» выпала уховёртка.

Каждый день был максимально растянут во времени, и Мартин всегда сомневался, сколько они там провели. Две недели? Три? Изумительную монотонность дней нарушали лишь нечастые поездки в Люсекиль за провиантом и фильмами, которые они смотрели на старом телевизоре, признанном Ракелью и Элисом единственным источником развлечений. С утра они шли на море, впереди по ступеням бежали дети, Мартин нёс приготовленные бутерброды, а Густав рассказывал о какой-то склоке между двумя знакомыми стокгольмскими художниками. У скал весь мир отступал в сторону, оставляя только слепящее солнце и ветер, надувающий рубашку. Жизнь сокращалась до собственно настоящего, и его единственной задачей было стоять на утёсе и наблюдать за выдрообразной головой дочери в миниатюрной армаде учеников школы плавания. Густав отмечал успехи детей голосом спортивного комментатора.

Так, без особых событий, и проходили дни. Но Мартин оставил номер их телефона на городском автоответчике, и всякий раз, когда раздавался звонок – что, к счастью, случалось нечасто, – его чресла начинали дрожать. Он всегда хватал трубку первым, потому что надежду следовало убить как можно раньше. Разумеется, это всегда была не она. Это был Пер Андрен, мама, писатель, требовавший, чтобы ему вернули рукопись, а однажды галерист Густава. Чтобы добиться хоть сколько-нибудь нормального голоса, Мартин представлял, что он на работе.

– Здравствуйте, Кей Джи, да, спасибо, хорошо, хорошо… А у вас? – Густав, сидевший с кроссвордом за кухонным столом, замер.

– Поговори с ним, – прошептал он и тихо вышел.

– Густава, к сожалению, сейчас нет, – произнёс Мартин. Кей Джи развёрнуто выругался.

– Я надеялся, что он сидит в самолёте и летит в Нью-Йорк, – сказал он.

– К сожалению, это не так. Ему что-нибудь передать?

– Пусть он мне позвонит, – вздохнул галерист.

Когда Мартин повесил трубку, показавшийся в дверях Густав спросил:

– Что там?

– Кей Джи, похоже, думает, что ты сейчас должен направляться в Нью-Йорк.

– А-а, это… Там какая-то выставка в галерее его приятеля. У них была идея фикс, что я должен присутствовать на открытии, но зачем? У них же есть мои картины. У них к тому же мои лучшие картины. Зачем им я? – Он нервно рассмеялся. – Я сказал, что не собираюсь никуда ехать. И не поехал. Ну, или я почти уверен, что я им это сказал.

В последующие дни он листал прессу в поисках какого-нибудь упоминания о нью-йоркской выставке. Ничего не обнаружив, отбрасывал газету и ворчал, что арт-критика в этой стране – просто насмешка. Как-то вечером они сидели в заросшей сиренью беседке и пили пиво с остывшими сосискам гриль. Вверху мерцало опалово-бледное небо, вдали сквозь кроны деревьев мелькали серебряные осколки моря. Зажжённые сигареты прокладывали в сумерках светящиеся рельсы. Где-то глухо ухала сова.

Густав откинулся на спинку садового кресла. Глубокие тени красиво очерчивали его лицо. Он снял очки и поднял взгляд на Мартина. Оба долго и пристально, глаза в глаза, смотрели друг на друга. К горящей над крыльцом лампе устремлялись ночные мотыльки. Обжигаясь, они отлетали в сторону, но уже через миг их снова влекло к свету.

– Тебе, пожалуй, надо смириться с мыслью, что всё кончено, – произнёс Густав. – Всё кончено, даже если она вернётся. Даже если она будет рядом, до неё нельзя будет дотянуться. А это ещё хуже. Когда кто-то одновременно близок и недосягаем.

Вокруг лампы кружилась крупная павлиноглазка.

34

Липы на Васагатан шумели, Мартин перевернул страницу рукописи. Он забыл написать комментарий и теперь понятия не имел, что это и кто автор, да и смысл слов от него ускользал. Возможно, причина ещё и в том, что прошлой ночью он спал всего три часа.

Он не смотрел на часы, потому что, если он не будет знать, на сколько опоздал Великий Художник, он будет меньше злиться, когда тот наконец появится. От шелеста раскачивающихся деревьев хотелось закрыть глаза.

Он применил обычную при бессоннице стратегию – встал и сделал с утра что-то полезное, несмотря на то что не выспался. В девять пришёл в «Хагабадет», где встретил Шарлотту фон Беккер по пути на йогу. Пробежал полмили на тренажёре и выполнил привычный набор упражнений, после чего решил немного посидеть на открытой террасе кафе «Сигаррен». Стояло ясное прохладное утро, и на площади, в отличие от вчерашнего вечера, было безлюдно. Среди мусора ходили чайки, поклёвывая высыпавшуюся из пакетов картошку фри. Жизнь, подумал Мартин, выбирая столик, не принадлежащий никому из завсегдатаев, не так уж плоха, вопреки всему. У него есть планы на лето. Он встретится с Густавом. Ночью он с большой вероятностью выспится, потому что организм должен восполнить недостаток отдыха. У него есть свежая рукопись. Его мозг уже сгенерировал несколько идей в связи со сборником эссе австрийского философа, и пока остывал слишком горячий кофе, он написал Максу длинный мейл, в котором изложил эти идеи, а также некоторые общие мысли о современной философии в кильватере постмодернизма. Пожалел, что не может развить эту тему более глубоко, сохранил написанное в черновики, но передумал и отправил как есть. Вскоре от Макса пришёл ответ, как минимум такой же длинный. Мартин решил, что прочтёт его внимательно, когда снова придёт в форму интеллектуально.

Остаток дня прошёл в вязком тумане. Часы тикали, отмеривая очередной час ожидания назначенной встречи. Густав – Мартин позволил себе взглянуть на циферблат – опаздывал уже на полчаса.

Разумеется, все практические вопросы в связи с отпуском будет решать Мартин. У Густава, возможно, даже паспорт просрочен. Хотя паспорт, наверное, в порядке, потому что всю весну он провёл в Англии. Но билеты, бронирования, страховки – это придётся взять на себя Мартину. Само по себе это несложно, возразил он сам себе (он может поручить всё практикантке Патрисии), но эта его пассивность как жизненный принцип… У Густава всё обычно решается как бы само собой, но интересно, он понимает, что проблему за него всегда решает кто-то другой? Что это вовсе не добрая воля мироздания?

Мартин сунул пачку бумаги в сумку и направился к этому безнадёжному перекрёстку Васагатан и Авенин, потому что Густав за столько лет отсутствия мог легко забыть, что «встречаемся у Валанда» означает «у киоска рядом с Валандом».

Наверху у Художественного музея висели афиши выставки. Нельзя не признать – это выдающаяся живопись.

Когда прошло сорок минут, а Густав так и не появился, Мартин позвонил. Он несколько раз набирал номер, но никто не ответил. Мартин застыл на месте с телефоном в руке. Можно позвонить Марии Мальм и спросить, не хочет ли она выпить по бокалу вина. Подумав об этом, он положил мобильный в карман и пошёл в сторону запада.

Пока он двигался, ему казалось, что всё не так уж плохо. Пока ты движешься, ты в пути. Но стоит остановиться, всё теряет устойчивость. Огромные безмолвные дома. Из всего квартала, казалось, выкачали жизнь. Пустота разрасталась, а сила тяжести клонила вниз, ноги с трудом отрывались от земли, тело как будто забетонировали, зачем вообще куда-то идти, ведь вокруг те же улицы, те же подъезды, те же окна, те же люди, те же тайские рестораны со склизкой едой, те же кафе, в которых скучающая молодёжь пьёт дорогой латте, те же туристы, притворяющиеся, что их интересует Хага, те же потрясающие булочки с корицей, та же булыжная мостовая, те же книги у букиниста. На Линнейгатан не было ни души. Всё население, видимо, сосредоточилось в уличных кафе рядом с кинотеатром. Может, им тоже стоит пойти туда и выпить пива? Густав наверняка выдернул телефонный шнур из розетки и спит. Очень, кстати, на него похоже. Ему Мартин этого не скажет. Все комментарии он оставит при себе. Атмосфера будет лёгкой, и он поделится идеей о лете на Ривьере, и Густав сразу повеселеет, потому что он, возможно, чувствует себя подавленным и после недавнего успеха его одолевают мрачные мысли. А так он отвлечётся.

Сам не понимая как, Мартин поднялся по лестнице у церкви Оскара Фредрика и вышел на Фьелльгатан. Ему было жарко, он тяжело дышал. В глаза светило солнце. Он вытащил и надел свои «вайфареры», очки тут же пригасили сияние мира зеленоватой тенью. Мартин поднимался на холм. Если всё время идти вперёд, окажешься в Майорне. На самом деле он уже недалеко от дома. Но он перешёл улицу в том месте, где Шёмансгатан резко поднималась вверх. Конечно, скорее всего, его вообще не окажется на месте. Он напился и уснул у кого-нибудь из старых приятелей, а сейчас играет в бильярд, напрочь забыв о Мартине. Чёрт, он должен позвонить Марии и пригласить её куда-нибудь на бокал вина, можно в восемь, тогда он успеет зайти домой, принять душ и минут пять отдохнуть и успокоиться…

Подъезд был открыт. Молодой мужчина заносил внутрь торшер и набитую сумку из «Икеи». На лестничных площадках положили новый пол. Из какой-то квартиры доносилась музыка. Мартин поднялся на третий этаж.

Дверь выглядела ровно так же, как тридцать лет назад. «БЕККЕР» было написано над щелью для почты, а рядом выцветшая бумажка «ПОЖАЛУЙСТА, НИКАКОЙ РЕКЛАМЫ», которую когда-то прикрепил скотчем Мартин, раздражённый горой рекламы, вырастающей на полу в прихожей.

Он позвонил. Когда никто не ответил, он заглянул в щель для почты.

– Алло! – крикнул он. – Густав? – Он надеялся, что никто из соседей не наблюдает за ним в глазок.

Мартин толкнул дверь, скорее потому что так делают в фильмах, а не потому что надеялся, что не заперто.

Дверь открылась.

Жалюзи опущены. Очень душно, сильный запах табака и чего-то ещё, наверное, затхлого одиночества в квартире, где никто не живёт бо́льшую часть года. Запах остановившегося времени.

Он зажёг в прихожей свет и через миг заметил обувь – те же конверсы, в которых Густав был на вернисаже, воспринятые Мартином как нежелание признавать факт принадлежности к взрослому поколению. Мартин отметил эти кеды бессознательно, потому что за те несколько шагов, что соединяли прихожую и единственную комнату, его охватило неприятное предчувствие.

Там, в кресле.

Туловище, наклонённое вперёд.

А потом всё смешалось. Мартин что-то кричал. Трогал лоб и шею Густава. Прощупывал пульс. Тряс его и ругался. У него так сильно дрожали руки, что он чуть не уронил мобильный, а когда он прохрипел диспетчеру неотложной помощи своё имя и адрес, внутри у него всё перевернулось, и его вырвало.

35

Наступило утро следующего дня, Мартин лежал в кровати. Он мог двигать руками. Он мог двигать ногами. Он только встать не мог. Не мог пойти до ванной и принять душ. Мысль о завтраке казалась абсурдной. Звонил телефон. Мартин не отвечал. Телефон снова зазвонил. Он снова не ответил. Звук ему почти не мешал. К звуку он быстро привык. Резкие сигналы, между ними благословенные паузы. Он лежал в том же положении. Кто-то прислал эсэмэс. Он продолжал лежать. Подумал, сколько сейчас времени. Он плыл в полумгле безвременья. Он не знал, что проходит – минуты или часы.

Он снова проснулся. Сухость во рту, тяжёлое тело. С трудом встал с постели, пришлось опереться на дверной проем. Каждая мелочь в доме лежала там же, где и была, когда Мартин уходил из дома, чтобы встретиться с другом за ужином.

Он выпил воды. На лице остались следы подушки. Перед глазами прыгали цветные пятна. Часы на кухне показывали двадцать минут двенадцатого. В десять у него была назначена встреча. На полу в прихожей лежали утренние газеты. Густав на первой странице «Гётеборг постен», один из тех удачных чёрно-белых снимков. Фото: Стефан Веллтон. Мартин напомнил себе, что нужно сказать это Амиру. Рано или поздно возникает потребность в хорошем фотографе. Подумав об этом, Мартин на миг забыл факт, который обрушивался на него из утренней газеты: УМЕР ГЁТЕБОРГСКИЙ ХУДОЖНИК ГУСТАВ БЕККЕР. Густав Беккер, художник с мировым именем, род. в 1962-м, найден мёртвым вчера в своей квартире в Гётеборге. Причина смерти пока неизвестна. Слава пришла к Беккеру в связи с… В разделе культуры «Дагенс нюхетер» случившемуся был посвящён целый разворот. В тексте смешали всё, что можно.

Мартин положил газеты на кухонный стол заглавной страницей вниз.

Плеснул в лицо водой, почистил зубы.

Ему нужен его письменный стол. Он должен ответить: «Мартин Берг», если кто-нибудь позвонит. Он должен разобрать почту. Ему нужны стопки рукописей. Бумажки с напоминаниями. Писатели, которые придут, чтобы рассказать о своих последних проектах. Ему нужно спросить у Пера, что сказал аудитор, и заняться какими-нибудь восхитительно бессмысленными цифрами.

Он чуть не надел ту же одежду, в которой был вчера, но потом бросил её на пол, как будто обжёгшись.

Воздух под стальным и серым небом мог вот-вот взорваться от жары. Мартин появился в издательстве к обеду. Как только он переступил порог, повисла тишина. К нему подошёл Пер, совершенно бледный:

– Я знаю о Густаве…

Они попытались заставить его пойти домой. Санна обняла его за плечи, как ребёнка. Сказала, что сегодня не нужно работать. Надо пойти домой. Успокоиться, найти силы. Быть рядом с семьёй.

Мартин ушёл к себе в кабинет и запер дверь. Ноги его не держали, и он опустился на пол. Запустил пальцы в ворс ковра. Между настоящим и ненастоящим ковром огромная дистанция, утверждал Ларс Викнер.

Иди домой и будь рядом с семьёй.

– Мы приедем, как только сможем, – сказала вчера Ракель. Он всё ещё находился в квартире Густава. Он звонил всем, кому должен был позвонить. Таких было немного. Дети, семья фон Беккер. Номер Шарлотты он нашёл в записной книжке, которая лежала в кармане пиджака Густава. Ракель не сказала: мы выезжаем немедленно. Мы прилетим первым же рейсом. Её голос ни разу не дрогнул, в нём не было ни единой расщелины, где мог бы уместиться вопрос или намёк. Он был гладким, как мрамор.

В дверь постучал Пер, и Мартин с трудом переместился на стул у письменного стола, чтобы хоть сколько-нибудь достойно отреагировать на вопрос Пера о том, может ли он чем-то помочь. Сделать что-то, что нужно Мартину. Что угодно. Кому-нибудь позвонить? Принести обед?

– Нет, нет, спасибо. Я скоро уйду. Я только… – Он сделал жест в сторону стола, заваленного бумагой, этой вечной бумагой. Вездесущей бумагой. Мириадами прочитанных слов. А что он, собственно, помнит? Некоторые цитаты, которыми активно пользовался в те времена, когда получал удовольствие от цитирования наизусть целых абзацев. Если присвоить слова себе, облечь их в плоть, включить в структуру души, они действительно могут стать чем-то большим, чем просто слова. Но это редкость. Читать нужно много и внимательно. И без усилий здесь не обойтись.

Он перебирал стопки с рукописями, некоторые названия были удачнее самого текста, некоторые придумывались явно начинающими авторами, третьи создавались с учётом всех алгоритмов саспенса. Девочка/мальчик/мужчина/женщина, предлог, место действия.

Пер кивнул, его озабоченное лицо исчезло, дверь снова закрылась.

– Когда похороны? – спросила Санна. Она не спускала с него глаз, смотрела на него так, словно он в любую минуту мог упасть навзничь. Он хотел сказать ей, что с ним всё нормально, но его отвлёк вопрос о похоронах. Он не знал. Смертью распоряжаются кровные узы. Смерть отсылает к сёстрам фон Беккер, которые умеют сохранять мину и носить маску. Там будет море белых лилий и хор, и скорбные лица, оттенённые широкими полями шляп. Чёрные платья и костюмы, и анонимные речи, провозглашающие, что Густав, один из Великих Современников Швеции, покинул нас слишком рано.

Он послал сообщение Шарлотте фон Беккер.

Когда он позвонил ей вчера из квартиры Густава, она ответила запыхавшимся голосом. Он спросил, где она. На тренировке, сообщила она с подозрительной интонацией. Образ женщины, с которой Мартин говорил по телефону, как бы расслоился, превратившись в двух одетых в балетные пачки девочек, встреченных однажды в холле семейства фон Беккер.

– Я у Густава, – сказал он. – Он мёртв.

Мартин услышал стон, за которым последовало долгое молчание.

– О господи, – произнесла в конце концов Шарлотта.

– Да, – сказал Мартин.

– Чёрт… – проговорила Шарлотта.

– Да, – сказал Мартин.

– Ужасно говорить такое, но это был лишь вопрос времени, – вздохнула Шарлотта.

Сейчас она ответила сразу же, написав: «Пока не решено. Позвоню, как только будет ясность. Береги себя». И ряд сердечек.

* * *

Когда Мартин вернулся домой, было ещё рано. Под кожей покалывало. Вечер простирался в бескрайнем временном поле. Он собрал было сумку на тренировку, но потом силы его оставили. Он не смог встать с дивана. Просидев минут десять, включил телевизор, но громкость резанула слух, и, убрав звук, Мартин просто смотрел на мелькающие и мерцающие в вечернем освещении картинки.

Потом он всё же с трудом встал, чтобы порыться в ящиках письменного стола Элиса. Да, так и есть: пачка «Лаки страйк». Нашёл коробок спичек, открыл окно в кухне и наполнил лёгкие дымом.

Снова зазвонил телефон. Журналисты, чьи имена он тут же забывал. Он может прокомментировать случившееся? Один сообщил, что планирует написать книгу о Густаве Беккере, биографию, впрочем, не чистую биографию, это будет широкая панорама шведского искусства в восьмидесятых и девяностых, но с творчеством Густава Беккера в качестве отправной точки. Энтузиазм в голосе нарастал, но потом будущий автор слегка одумался, откашлялся и сбавил обороты. Не согласится ли Мартин дать интервью?

Не ответив, Мартин завершил разговор.

Позвонил старый приятель из «Гётеборг постен» с вопросом, не хочет ли Мартин написать некролог.

– Я пойму, если нет… но я подумал, ты же, наверное, знаешь его лучше всех, так что… но если не хочешь, никаких проблем, мы тогда…

Мартин направился к компьютеру. Дедлайн в 22:00. Дедлайн – это точка, за которую можно держаться в хаосе, где других точек нет. Неотрывный взгляд на мигающий курсор, и тебя не унесёт в водовороты и завихрения времени.

Он набрал одно слово. Потом ещё одно. И ещё несколько, довольно быстро. Прочёл написанное. И удалил одним кликом. Начал сначала. Одно слово. Ещё одно. Нужны две тысячи пятьсот знаков с пробелами.

Он начал рыться в ящиках в поисках старой фотографии. Он собирался поставить её в рамку. Где-то она должна быть.

Сердце стучало, пока он её не нашёл. Чёрно-белый снимок троих. В тот год ему и Густаву исполнилось двадцать пять. Они сидели на земле у стены дома. Мартин в середине. Длинные волосы, лицо открытое и юное. Рубашка с абстрактным узором. Сесилия справа, с вытянутыми в сторону ногами. Она единственная не смотрит в объектив; похоже, она что-то говорит, у неё подняты руки. Густав слева, в покосившихся очках и куртке «Хелли Хансен», смеётся.

Мартин не смог встать. Он прислонился к стене и закрыл глаза.

Некролог он закончил и перечитал его ещё раз. Когда зазвонил телефон, он так сильно вздрогнул, что расплескал половину бокала вина, которое, как он надеялся, могло перенести его на тенистую территорию сна.

Сесилия. Но уже через долю секунды он отбросил эту мысль, заменив её более вероятной альтернативой. Его мать. Нет, с ней он уже поговорил, она показалась ему искренне потрясённой. Он был хорошим мальчиком, сказала Биргитта. Ракель или Элис? Но на дисплее светился незнакомый номер, и Мартин автоматически ответил.

Зрелый женский голос произнёс:

– Мне нужен Мартин Берг.

– Это я, – произнёс он с обычной интонацией. После чего на него обрушился поток информации, уследить за которым он не мог. Слова «адвокат Густава Беккера» зависли так надолго, что смысл всего, сказанного потом, от него ускользал. В трубке внезапно стало тихо.

– Простите, я не вполне понимаю…

Видимо, он сказал это растерянно, потому что голос заговорил снова, на этот раз медленнее.

– Таким образом, я уполномочена распорядиться имуществом, принадлежавшим Густаву Беккеру. И звоню вам по поводу его завещания.

– Хорошо…

– Вам всё известно?

– Что всё?

На миг стало снова тихо.

– Он говорил вам что-нибудь о завещании?

– Ни слова.

Женщина издала почти неслышный вздох, который Мартин истолковал как «почему люди никогда не доигрывают свои пьесы при жизни?». Теперь думать было немного легче.

– Основная часть принадлежащих Густаву работ, – говорила адвокатесса, – завещана вам и Сесилии Берг.

36

Во все стороны простирались поля Зеландии, изрезанные серебряными лентами автодорог.

– Следующий съезд наш. – Элис, прищурившись, смотрел на экран мобильного. – Я практически уверен, что это здесь.

– Я ничего не узнаю́.

– Когда мы были здесь в последний раз? Тебе было типа лет семнадцать? Что ты тут можешь узнать? Но о’кей, мисс-топографическая-гениальность, предложи свой вариант!

Ракель бросила на него сердитый взгляд и включила правый поворот.

Они позвонили утром сразу после того, как Фредерика узнала о смерти Густава. Она уверяла, что будет очень рада видеть их, голос звучал так искренне и испуганно, что Ракель подумала, что ей тоже нужно реагировать более отзывчиво. После того как Мартин всё рассказал – это произошло накануне вечером на какой-то станции в Германии, где поезд делал часовую остановку, – мир вокруг неё как будто на несколько секунд схлопнулся, реальность упала, утратив точки опоры. Однако кристальная ясность ума вернулась довольно быстро, а знание о случившемся как бы закапсулировалось, полностью изолировавшись от эмоций. Пока Мартин произносил несвязный монолог обо всём подряд, начиная со скорой помощи и её сотрудников и заканчивая процентом смертей от инфаркта, Ракель шагала по перрону, вставляя краткие и здравые комментарии там, где могла. Потом она вернулась в вагон и сообщила обо всём Элису. После того как прошёл первый шок («Что! Это правда?»), он тоже особо потрясённым не выглядел, а значит, с облегчением подумала Ракель, с эмпатией у неё всё в порядке. Как бы там ни было, Густав старше их на поколение и по определению должен умереть раньше. У отца и Фредерики не укладывался в голове тот факт, что из жизни ушёл их ровесник, но они, видимо, просто ещё не до конца смирились с тем этапом жизненного пути, на котором уже находились.

– Как это всё ужасно, – произнесла Ракель, как бы тестируя собственную эмоциональную реакцию. Ничего особенного она не почувствовала. Что-то шевельнулось у неё в душе, только когда она вспомнила их последний разговор в музее.

– Он же был старым, – сказал Элис.

– По-твоему, пятьдесят – это старый? – усмехнулась Ракель.

– Он же пил как проклятый и жил так, как будто завтра не наступит, – ответил Элис. – Его телу должно быть восемьдесят пять как минимум.

На биологии, рассказал Элис, они проходили влияние алкоголя на клетки организма, после чего одноклассники все как один отказались от практики многодневного пьянства. Оно ещё опаснее, чем малоподвижный образ жизни.

– Ладно, – сказал он, – давай теперь вперёд два километра триста метров, а там налево.

Ракель не оставляло ощущение, что всё это уже было с ней раньше. И ведь, если задуматься, всё это действительно было. Летом в первые годы исчезновения Сесилии они часто так путешествовали. Ехали на машине до Дании, навещали Фредерику, ходили в Тиволи, где отец и Густав пили пиво, а она таскала брата на разные аттракционы и периодически в условленное время появлялась у кафе, дабы становившийся всё более благодушным папа мог удостовериться, что их не похитили и они не покалечились, а также снабдить их новыми жетонами, которые Ракель проигрывала на шоколадном колесе. Дом в Бохусе снимался несколько лет под тем предлогом, что детям необходимо море. Насколько помнила Ракель, ни у неё, ни у Элиса никаких особых чувств эти каникулы не вызывали, по крайней мере, до момента, когда возраст уже позволил им сделать вывод о полной бесполезности мест, где нет интернета. Идея снимать дом принадлежала папе, и её главное достоинство заключалось в гарантированном отсутствии членов семейства Викнер. Когда она вставала ночью в туалет, из сада доносились приглушённые голоса и смех отца и Густава, а засыпая снова, она знала, что они рядом и им хорошо.

Теперь всему этому наступил конец, подумала Ракель и, поворачивая налево, посмотрела в обе стороны. Больше никаких уикэндов в Копенгагене. Никаких каникул у моря. И хорошо, что de facto эти увеселения закончились ещё несколько лет назад, иначе было бы, наверное, ещё хуже; в какой-то момент они просто прекратили ездить. Когда и почему, она не помнила.

– Через тысяча двести метров мы на месте, – сказал Элис. – Там море?

Дом Фредерики Ларсен стоял чуть в стороне от дороги, в окружении яблонь. Тяжёлая предгрозовая жара обрушилась на них, едва они выключили кондиционер и вышли из арендованного автомобиля. После поезда и городов тишина оглушала. В застывшем воздухе жужжали насекомые, а высоко в небе кричали чайки – и никаких других звуков.

Фредерика вышла им навстречу в испачканных землёй джинсах и льняной рубашке. Испуганная и встревоженная.

– Как ужасно, – сказала она. – Не могу поверить, что его нет. – Она сняла и отбросила рабочие перчатки и обняла Ракель и Элиса, как будто они были жертвами чудовищного несчастного случая. Потом провела их в сад, безостановочно разговаривая на своём датском лайт, в котором слова лишались дифтонгов и проглатываемых слогов. Как они себя чувствуют? Когда они узнали? Она утром, буквально только что. Как они доехали? Легко нашли? Они хотят что-нибудь поесть или выпить? Кофе?

– От кофе мы бы не отказались, – сказал Элис вежливым голосом, который предназначался взрослым, не приходившимся ему родственниками.

Фредерика велела обоим сесть в тенистой сиреневой беседке, но потом согласилась на настойчивые предложения помощи от Элиса. Ракель осталась одна. Вокруг простиралось садовое царство, где-то лопата вскрывала холмик чернозёма, влажного, несмотря на жару. Густой воздух был насыщен запахами бурно цветущей растительности.

Как только они скрылись в доме, Ракель послала Филипу Франке ссылку из Berliner Zeitung: Der schwedische Künstler Gustav Becker wurde tot gefunden [238].

Всё ощущалось бы иначе, не начни она спорить с ним на вернисаже? Она тестировала эту мысль, как в предчувствии боли трогают шатающийся зуб.

Сложно сказать, у неё в распоряжении нет всех фактов, все факты были только у Густава. Но был ли он надёжным свидетелем, даже когда был жив? Между открытием выставки и смертью прошло меньше недели. Стал ли тот её вопрос запуском некоего механизма – неизвестно. Возможно, она вызвала у Густава чувство вины, такое же, какое мучит сейчас её. Грубо разбередила его тайны. Но в путешествие по направлению к смерти Густав отправился очень давно. В его случае исключением становилась жизнь. Он наблюдал, а не участвовал. Из двух главных величин человеческого существования, работы и любви, он выбирал одну, прячась от другой. И его искусство – в чисто эстетическом плане близкое к реальности, – возможно, тоже служило инструментом подчинения мира и формирования его в соответствии с собственными потребностями.

Среди яблонь появились Элис и Фредерика, принесли кофейник и поднос с чашками и печеньем. За несколькими общими фразами прозвучал вопрос, за который и ухватилась Ракель: «…и как вы оказались в Дании?»

– Мы решили покататься по Европе на поездах, – соврал Элис, расправляя на столике скатерть. – Мы были во Франции, а вчера вечером, когда мы уже сели в поезд, позвонил папа…

– Ну, – сказала Ракель. – Всё как бы немного сложнее.

– Это касается мамы, – перебил её брат.

– Сесилии? – Фредерика посмотрела на них, прищурившись, потом произнесла «хм» – звук получился кратким и решительным – и откинулась на спинку стула. – В каком смысле это касается Сесилии?

– Мы её ищем, – ответила Ракель. Она не знала, как продолжить.

– Ракель прочла одну книгу, – подхватил Элис и сбивчиво пересказал содержание Ein Jahr, в конце драматически сообщив:

– Мы подумали, что это она.

– И поехали встретиться с писателем, – добавила Ракель, – мы поговорили с ним буквально на днях.

Фредерика кивнула, вздохнула и снова кивнула. Потом встала и ушла в дом. В какой-то момент Ракель показалось, что разговор закончен, но тут Фредерика вернулась с книгой в твёрдом переплёте, которую бросила на стол. Et År med Kaerlighed [239].

– Вышла на днях, – сообщила она. – Сесилия всегда говорила, что он хороший писатель, и, я думаю, она не ошибалась. Это очень точное описание не самых привлекательных её черт. Как вы, наверное, уже поняли, мы с ним виделись всего один раз и мельком. Я не успела понять, что он за человек.

– Он довольно тонко чувствующий тип, – сказала Ракель. Сердце у неё билось так сильно, что это, наверное, было заметно даже через рубашку.

Фредерика усмехнулась:

– Она должна была понимать, на что идёт, связываясь с тонко чувствующим писателем, который просто обязан был сделать её героиней романа. Разбитое сердце писателя не игрушка. Не надо быть дипломированным историком, чтобы это понять.

– Она читала книгу? – Ладони были мокрыми от пота, и ей пришлось отодвинуть чашку, чтобы не уронить её.

– Не знаю, мы давно не общались. Во время нашего последнего разговора она просто заметила вскользь, что поэты намного выносливее, чем пытаются казаться. И всегда придумают хитроумный способ для использования собственного горя.

– То есть её адрес известен?

– Да, если она не переехала. Но не думаю, что она это сделала. Скорее всего, она по-прежнему в Берлине.

Взяв с подноса сигариллу и спички, Фредерика неспешно закурила.

– Вы хотите знать, почему я ничего не рассказала? Если коротко, то мне казалось, я не тот человек, который обязан это сделать. Сейчас вы сами приехали за правдой, и меня это радует; я помогу вам всем, чем только смогу. Но выгрузить эту правду в вашу жизнь без вашего желания я не могла. Все эти годы я думала, на что́ у меня есть право, что я могу рассказывать, а что нет. У психологов всё просто: они обязаны хранить тайну. Но за стенами клиники чётких правил нет. И некоторые считают, что правду нужно рассказывать всегда, что это всегда во благо и что в любых заданных обстоятельствах необходимо придерживаться того, что представляется вам правдой. Но люди придумывают истории, чтобы защититься, чтобы можно было управлять собственной жизнью. А если разрушить историю, может наступить хаос. Но если история не соотносится с реальностью, если она основана на грубых недоразумениях и неверных толкованиях, то такая история сама по себе становится проблемой. И тем не менее, возможно, именно такая версия действительности в данный момент позволяет человеку жить дальше. Почти все мы смещаем и цензурируем смысл. И память здесь ведёт себя нечестно. Мы невольно отодвигаем трудное и болезненное. И выбираем другой небольшой эпизод, подчищаем его и отшлифовываем, пока он не превратится в символ всей истории. Понимаете?

– Понимаем, – сказал Элис. Он так долго молчал, что Ракель почти забыла о его присутствии. – Итак, что тогда случилось?

– Думаю, мне лучше начать с самого начала.

37

Начало разворачивалось в ранние восьмидесятые. У Фредерики был роман с гётеборгским художником. Имя ничего Ракель не говорило, но Элис утверждал, что слышал о нём. Потусоваться в Хагу приходил один чел, на несколько лет младше, он молча сидел в углу, посмеиваясь над чужими шутками. Курил французские сигареты и пил красное вино, которым его кто-нибудь угощал. Когда напивался, какая-нибудь девушка всегда брала его под опеку. Фредерика тоже пошла с ним как-то прогуляться, когда ему понадобился свежий воздух, чтобы протрезветь до степени, которая позволила бы вернуться домой. Она не знала, где он живёт, но он сказал, что неподалёку. Он всегда вёл себя вежливо, даже когда блевал, держась за дерево, и с него слетели очки. «Ты не могла бы помочь мне найти… видимо, я потерял… вот уж действительно невезение». Он вытер рот рукавом рубашки. «Фредерика, прости, мне действительно очень неловко…» Её удивило, что он знает её имя, ей казалось, что он в упор её не видел до момента, когда бойфренд попросил её выйти с этим типом ненадолго, чтобы его «не вырвало на ковёр». Выгулять, как собаку, думала тогда Фредерика, спускаясь по лестнице и придерживая парня за тощие плечи.

Со временем она познакомилась и с Мартином, который говорил громко и чётко, использовал слова, вроде «многострадальный» или «двоемыслие» и всегда и во всем поддерживал Густава. Они были не разлей вода. Услышав о Сесилии, Фредерика забеспокоилась: был риск, что в этих отношениях Мартин исчезнет. В паре Густав – Мартин ни для кого больше не оставалось места. Даже если теоретически у Мартина мог быть роман – Фредерика помнила какую-то громогласную девицу с сильно подведёнными глазами и в кожаной куртке, – но в чисто эмоциональном плане этой особе отводилась совсем иная роль. Но рано или поздно у Густава должен был появиться конкурент, а Густав очень нуждался в человеке, который заботился бы о нём, когда он переберёт спиртного, находил бы ободряющие слова, обрывал разглагольствования о бессмыслии всего и вся и развеивал тоску, мешавшую работать, поскольку только живопись и возвращала существованию Густава более или менее правильный вектор. Словом, поначалу Фредерика Сесилию не приняла, а события долгого лета 1986-го ей не понравились.

Элис и Ракель, как сказала Фредерика, наверняка помнят, что у бабушки Густава была вилла неподалёку от Антиба на Французской Ривьере. Летом, когда она уезжала в Швецию, она предоставляла дом в распоряжение Густава, чтобы тот мог «писать и отдыхать». У неё были и другие внуки, к примеру, сёстры фон Беккер, которые тоже с радостью пожили бы во Франции, но бабушка решила, что летом дом принадлежит только Густаву. Для истории искусств выбор оказался удачным, потому что именно там и тогда её талантливый внук создал «Люкс в Антибе» и другие знаменитые картины.

Как-то от Густава пришла очередная забавная открытка, в которой он приглашал Фредерику приехать, что она и сделала, поскольку других планов на ближайшую пару недель у неё не было. Ей нравились и Густав, и Мартин, но в её глазах оба были слишком молоды: ей тридцать, а им двадцать четыре – двадцать пять, и их всё ещё жадно интересовал тот мир, который она уже оставила в прошлом. К тому моменту она как раз поняла, что кинематографические опыты не принесут ей никакого дохода, и начала изучать психологию с внятным намерением найти настоящую работу. Тут и пролегла демаркационная линия между ней и её юными друзьями. Ни о какой «настоящей» работе те и не думали. Густав намеревался обеспечивать собственное существование продажей картин, а Мартин увлечённо сочинял некий роман поколения. Но Фредерика подумала, что, если в их компании ей станет совсем уж невыносимо, она всегда сможет удрать в Ниццу или Марсель.

Но на вилле её встретили трое. Подруга Мартина Сесилия, чьё имя до того изредка упоминалось в письмах и телефонных разговорах, оказалась высокой спортивной девушкой, от которой как будто веяло чистотой и правильностью. Красивая, но строгой и торжественной красотой, которая больше подошла бы столетию крахмальных воротников и горностаевых мантий. Одевалась как мальчик – в рубашки и слаксы, отрезанные до середины голени. Живая, с быстрой реакцией, она громко смеялась, ныряла со скал и плавала дольше, чем кто-либо из них. Фредерику удивило уже первое рукопожатие, оказавшееся по-дружески крепким.

К моменту появления Фредерики они успели провести в доме какое-то время. То, что Мартин и Сесилия – пара, было почти незаметно; эти трое скорее как бы образовывали единое целое. У них сложились свои ритуалы и привычки. С утра каждый занимался своим делом, а после обеда они на несколько часов уходили к морю. После чего снова довольно долго работали. Густав рисовал, Мартин сочинял роман, а Сесилия писала эссе на мудрёную тему, и не потому что должна была, а потому что ей было интересно, но она, по её собственным словам, толком не знала, как это делается, и пыталась научиться.

Постепенно Фредерика привыкла к заведённому порядку, хотя поначалу ощущала некий слабый диссонанс неясного происхождения. Она, к примеру, помнила один неловкий разговор на веранде. Сесилия сидела под парусиновым навесом, который просеивал палящее солнце, превращая его в прозрачный и чистый свет. Фредерика просто из вежливости о чём-то спросила, но тут же поняла, что отвлекает молодую женщину.

– Прости, я помешала? – произнесла Фредерика.

– Да, – ответила Сесилия, не отрываясь от пишущей машинки. – Мы позже поговорим.

Работа была тем остовом, вокруг которого формировалась их жизнь, и главным было упорство Сесилии. Прямая спина, письменный стол, горы бумаг и стопки книг: всё это внушало спокойствие, желание размышлять и влияло на атмосферу в доме. Без Сесилии Мартин и Густав, наверное, валялись бы в теньке, слушали кассеты на портативном магнитофоне, пили пастис и как верх предприимчивости шли бы гулять по окрестностям. Появление Фредерики нарушило равновесие, вернее, могло бы нарушить, если бы Сесилия дала слабину хоть на миллиметр.

В принципе, Фредерика ничего не имела бы против того, чтобы пить вино и до полуобморока сидеть под жарким солнцем, но в присутствии сосредоточенной фигуры на веранде эти занятия теряли привлекательность. К счастью, она взяла с собой несколько книг из обязательного списка, и сейчас, спустя четверть века, самым любимым экземпляром «Толкования сновидений» для неё по-прежнему остаётся покет с песчинками между страницами, распухшими от морской воды, тем летом она прочла эту книгу дважды.

Фрейда Сесилия не знала – «знать», в её понимании, означало прочесть «центральные работы в оригинале», – и он её очень интересовал. На самом деле Сесилию интересовало почти всё. «Надо же!» – эту реплику Фредерика слышала от неё не раз. И «расскажи ещё». Всё на свете казалось ей частью пазла, который объяснял устройство мира. Всё было потенциально важным. На любой вопрос она всегда искала ответ. Не будучи местной жительницей, она умудрилась справиться с жесточайшей бюрократией, свойственной французским учреждениям, и получить читательский билет городской библиотеки. Туда она регулярно ездила на велосипеде и возвращалась, счастливая и пыльная, со связкой книг, которые должны были прояснить то, что её занимало в данный момент. Под сенью лимонного дерева она усаживалась в выцветший шезлонг, держа книгу на коленях и скрестив ноги так, что были видны покрытые песком стопы, – и полностью отключалась от мира, пока не чувствовала, что пора искупаться в море.

Жара в саду у Фредерики была такой сильной, что Ракели достаточно было просто закрыть глаза, чтобы представить то первое лето в Антибе: стальной солнечный диск, острый блеск моря, горячий песок. Аллея лимонника и парусиновый навес веранды были ей знакомы по картинам Густава, но образ из рассказа Фредерики не вполне совпадал с контурами серьёзной молодой женщины на его полотнах. Ракель вдруг подумала, что ей никто никогда не говорил, что Сесилия была такой хорошей пловчихой.

– Это может показаться странным, – продолжила Фредерика, – но по отношению к ней у меня почему-то срабатывал своего рода инстинкт защиты. Да, именно так. В ней чувствовалась некая преждевременность, как будто она с рождения была взрослой и всё умела. Мартин и Густав воспринимали её как связующее звено с реальностью и здравым смыслом, но она ведь была ещё очень юной, просто бо́льшую часть собственных взрослых лет она провела за чтением и письмом. А узнать, что происходит в её голове, было отнюдь нелегко.

Потом они подружились – Сесилия прекрасно ладила со всеми, если ей не мешали работать, – и много времени проводили вдвоём. А один эпизод Фредерика не раз вспоминала уже после того, как Сесилия исчезла. Видимо, он произошёл в то самое лето, потому что Ракель ещё не родилась. Однажды вечером Сесилия по какой-то причине решила не работать, а поехать на велосипеде в город и пригласила с собой Фредерику. На узкой спине Сесилии парусом раздувалась рубашка, педали крутились легко и быстро, хотя дорога шла в гору. На вершине холма Сесилия остановилась, чтобы подождать Фредерику, а та, уже смирившаяся с перспективой навсегда остаться режиссёром-любителем, пожалела, что у неё нет с собой камеры, чтобы увековечить светлый образ на фоне терракоты и охры пейзажа.

Хорошо ориентировавшаяся в городе Сесилия провела Фредерику по средневековым улочкам к небольшой площади. Они сели за столик уличного кафе, Сесилия широко улыбнулась официантке, заказала белое вино и устрицы и попросила принести пепельницу. Фредерика отлучилась в туалет, а ровно в момент её возвращения рядом с их столиком появился и заговорил с Сесилией молодой мужчина.

За несколько дней до этого Фредерика стала свидетельницей обмена репликами между её новой подругой и другим мужчиной, который попытался познакомиться с ней на пляже. Сесилия тогда попросту сказала: monsieur, вынуждена вас прервать, я занята и продолжать разговор не могу. Monsieur спросил, чем она занята. Ça ne vous regarde pas [240], ответила Сесилия и вернулась к своей книге. Мужчина, видимо, не знал, как реагировать дальше. Возможно, он воспринял «нет» как призыв к возобновлению инициативы. Его сомнения явно затянулись, и он выглядел глупо – стоял, неприкаянно опустив руки, игнорируемый особой, вызвавшей его интерес, и рассматриваемый её подругой. Но тут подошёл Мартин, и навязчивый собеседник ретировался.

– Я вижу, тут опять женихи Пенелопы, – сказал Мартин, целуя Сесилию в макушку. Хотя он редко так поступал на публике.

– Да, я тку мою «тёмно-широкую ткань», – сказала Сесилия, повернув к нему лицо. Он обхватил её голову руками и поцеловал в губы.

Но сейчас Мартина поблизости не было – он сидел, склонившись над рукописью, которую никак не мог закончить и, почти как Пенелопа, каждую ночь в клочья разрывал страницы, написанные днём. А мужчина, остановившийся у соседнего столика, ничего не говорил о том, что Сесилия красавица, блондинка или типичная шведка – не произносил всех тех слов, от которых Сесилия отворачивалась, как юная кобылица отворачивается от слишком высокого препятствия. Он вёл себя во всех смыслах цивилизованно. Извинился, что помешал, объяснил, что пришёл на встречу с другом слишком рано и решил укрыться от солнца под маркизой. В вежливых фразах на понятном французском как бы звучало обращённое к Сесилии предложение: вы вольны прервать разговор и вольны позволить мне остаться. Оба варианта возможны с сохранением достоинства всех присутствующих.

– Пожалуйста, – сказала Сесилия, – вы можете подождать рядом с нами.

Он оказался английским археологом. Он заметил, что Сесилия читает драмы Эсхила. А он как раз специализируется на античной Греции и последние три месяца провёл на раскопках храма недалеко от Коринфа, что и объясняет его загар, – он почувствовал, что об этом надо сказать, чтобы они не приняли его за бездельника с какой-нибудь яхты. Такой жизни он бы, увы, не вынес, даже если бы ему её предложили.

Сесилия поинтересовалась, что это был за храм и какая храмовая деятельность там велась.

– Храм Афины Паллады, – ответил он и спросил:

– Вы же знаете её историю?

– Do tell [241], – предложила Сесилия.

И он рассказал им, что Афина Паллада – одна из центральных фигур греческой мифологии, богиня войны и мудрости – родилась, когда у верховного бога Зевса сильно разболелась голова, и её решили расколоть, чтобы посмотреть, что внутри не так. А оттуда вышла взрослая, облачённая в доспехи Афина.

Пока он говорил, Сесилия не спускала с него глаз. Она взяла сигарету из пачки, которую оставила на столе Фредерика. Мужчина поднёс зажигалку. Он наклонился, и его рука слегка коснулась её руки.

Дело в том, что Сесилия совсем недавно говорила об Афине Палладе за ужином. Её последний библиотечный улов включал в себя несколько книг по истории и мифологии Античности, этот интерес появился в связи с тем, что Мартин постоянно упоминал Гомера. И Сесилия наверняка знала миф, который по её просьбе рассказывал археолог. Фредерика задумалась, как ей относиться к этому факту, но тут на противоположной стороне площади появился растерянный персонаж со всеми атрибутами туриста: слегка тучный, красное лицо, мятый льняной костюм, фотоаппарат, висящий на шее, и карта, в которую он смотрел с выражением человека, только что обнаружившего, что он где-то свернул не туда.

– А вот и Пендлтон, – вздохнул археолог и посмотрел на наручные часы, – человек, который крайне свободно обращается со временем, за исключением времени, протекавшего до Рождества Христова. Там он чудовищно точен. Без сопровождающего его можно оставлять только на территории Кембриджа. Mesdames, был очень рад пообщаться. Au revoir.

Они видели, как он перешёл площадь и поздоровался с коллегой. Прежде чем они скрылись из вида, он с улыбкой оглянулся. Сесилия подняла руку в древнем приветственном жесте.

– Ты встречала его раньше? – спросила Фредерика.

– Петера? Никогда.

– Ты ему понравилась.

– Может быть. – Сесилия улыбалась, глядя в стол и вращая ножку бокала. – Как знать.

И только потом Фредерика сообразила, что археолог не представился по имени. Эту мысль она попыталась отогнать. Наверное, она просто прослушала. И всё равно сценка застряла в памяти, как песчинка, которую никак не вытряхнуть.

38

Поезд тронулся. Мартин Берг смотрел на картонную упаковку с обёрнутой плёнкой булочкой, йогуртом и мюсли. Живот свело. На утренний стокгольмский в кассе остались только билеты в первый класс, но какая Мартину от этого радость? По старой привычке, он сходил за чёрным кофе и взял по экземпляру всех дневных газет, включая «Дагенс индустри».

У еврейского кладбища пытался рассмотреть окна Ракели, но забыл, на каком этаже она живёт – втором или третьем. Вернулся к газетам. «Гётеборг постен» опубликовала некролог и крупное фото скоропостижно скончавшегося ХУДОЖНИКА ГУСТАВА БЕККЕРА.

Обнаружил, что забыл дома портфель. И у него нет рукописи, которую можно читать. Нет компьютера. Есть мобильный, но Мартин отключил звук и положил его во внутренний карман. До встречи с адвокатессой в мастерской оставалась ещё масса времени. Она предлагала офис, но он настоял на мастерской. «Вы там когда-нибудь были?» – спросил он у неё. «Нет», – ответила она. – «Тогда это последний шанс, – сказал он. Ведь так? Потому что скоро всё упакуют и прочее». – «Да, – ответила она. Почему бы и нет?» – «Pourquoi pas!», – воскликнул Мартин. Потом откашлялся и продолжил нормальным голосом: «Хорошо, да, отлично. Тогда увидимся там в час».

Сначала смерть, потом оглашение завещания. Надо составить своё, подумал Мартин. Рано или поздно что-то начнёт разрушаться в крошечных клетках мускулатуры и мозга. Я завещаю мириады бумаг моим детям, Ракели и Элису, они могут распоряжаться ими по своему усмотрению. Все маленькие записные книжки. Все полуготовые романы. Законченную на девяносто процентов магистерскую работу по литературоведению. Кипу бумаги, которую можно превратить в качественную биографию незаслуженно забытого писателя Уильяма Уоллеса. Пожалуйста, дети. Вот вам собрание сочинений вашего отца.

Мимо мелких железнодорожных станций поезд пролетал за секунду. Теперь, когда ушла сдерживающая сознание растерянность, в памяти развернулось воспоминание о бдении с покойным. Он долго оставался наедине с Густавом, с телом, которое когда-то было Густавом. Диспетчер скорой помощи спросила, есть ли пульс.

– Я не уверен, – ответил Мартин. Она проинструктировала, как класть пальцы на шею. Мартин сообщил, что Густав совсем холодный, а он ничего не знает, потому что раньше с таким не сталкивался, что это должен определить специалист, немедленно, потому что, если он ещё жив, речь может идти о секундах.

– Разумеется, разумеется, мы высылаем бригаду, – спокойно ответила женщина.

Когда Мартина однажды укусила оса и это вызвало тяжёлую аллергическую реакцию, скорая материализовалась немедленно. И до сих пор ему казалось, что звук сирен должен раздаваться уже через несколько секунд после того, как повешена трубка, а пострадавший должен без промедления попадать в надёжные руки профессионалов. Но прошло пять минут, и ничего не произошло. Он подумал: дам им ещё пять минут и снова позвоню. Густав не сидел бы один в дурно пахнущем полумраке. Густав сказал бы: «Какая разница, я же умер, да? Умер так умер. Главный признак смерти – утрата значений. Смерть великий уравнитель. Неважно, расплатился ли ты с долгами. Неважно, в порядке ли твои бумаги. Неважно, что ты сказал или не сказал родным и близким или как называются те бедолаги, которым пришлось иметь с тобой дело при жизни. Со смертью приходит безразличие. Смерть – это абсолютизация. Смерть освобождает тебя от твоего существования, от твоей недостаточности, от грехов, совершить которые ты хотел, но не решался».

Где-то должна быть пачка сигарет, подумал Мартин. Она нашлась на подоконнике рядом с белой пластиковой зажигалкой из магазина «Сэвен-Элэвен». Закурил «Голуаз». Он находится в однокомнатной квартире на Шёмансгатан, Масхуггет, Гётеборг. Его сердце бьётся. Через месяц ему исполнится пятьдесят. На кресло с Густавом он старался не смотреть. Мёртвого человека он видел только раз, это был отец, и словно в двойной экспозиции, Мартин увидел себя у его смертного одра, увидел измождённое изменившееся лицо отца. Лицо Аббе Берга, способного человека, из которого ничего не получилось. И не потому что мир был к нему жёсток, а судьба несправедлива. Если бы Аббе захотел, ему бы всё удалось, но именно этой воли ему и не хватило. Больше всего его тянуло в море. Но вместо этого он обзавёлся детьми, списался на берег, устроился на первую подвернувшуюся работу, попав в типографию, где дослужился до руководителя, и не потому, что ему нравилось принимать решения за других, а потому что был ответственным и компетентным. У него имелись основания чувствовать себя удовлетворённым. Но его настоящая жизнь протекала в море на протяжении нескольких недель ежегодного отпуска, праздников и долгих выходных с подходящей погодой.

Сотрудники скорой появились через двадцать минут. Двое спортивных и коротко подстриженных молодых мужчин в зелёной униформе с ярко-жёлтыми отражателями. Принесли носилки и красную сумку. Заполнили квартиру собственным присутствием и собственными эффективными действиями. Сразу констатировали, что Густав мёртв, и Мартин на миг почувствовал сильное облегчение оттого, что не ошибся. Его попросили удостоверить личность Густава, и Мартин механически проговорил его полное имя и личный номер, включая четыре последние цифры.

Пока парни из скорой раскладывали носилки и накрывали тело простыней, Мартин ходил вперёд-назад по коридору. Потрескивало радио. Они записали его контакты. Сказали, что известят родственников, но, разумеется, Мартин тоже может это сделать, если хочет. Мартин пообещал, что поговорит с семьёй. И с полицией. Ведь в подобных случаях следует известить полицию? Он им тоже позвонит. Ему нужно ехать вместе с ними в больницу? Парни покачали головами. Мартин придержал им входную дверь. Услышал, как хлопнула дверь подъезда. Скорая отъехала без сирены.

Мартин закрылся изнутри. Закурил, но почувствовал, что его тошнит. Ему показалось, что квартира мгновенно уменьшилась в размерах. На кухонной столешнице лежал пакет с логотипом алкогольного магазина, внутри обнаружился чек, оплаченный утром за день до их встречи. На Линнегатан в 11:23 Густав купил три бутылки водки и шесть банок крепкого пива. Одна из бутылок была пуста и лежала в аккуратном бумажном пакете вместе с пустым стаканом. Вторая непочатая стояла в холодильнике. Третья, наполовину выпитая, валялась под креслом.

На спинке стула висел потёртый шерстяной пиджак. В карманах Мартин нашёл четыре однокроновые монеты, скрепку, зажигалку, пачку сигарет, двадцатикроновую купюру, бумажник с одной кредиткой и удостоверением личности, выданным в 2004-м, на котором Густав выглядел как полукриминальный тип, и карманную записную книжку в чёрной обложке с красным обрезом. Такие ещё можно найти в книжных, подумал Мартин, но это явно вымирающая товарная позиция. В книжке была дюжина номеров, написанных крупными цифрами, по одному на странице, рядом инициалы. На первой странице Мартин увидел собственные: «Мб». «Фл», видимо, означало «Фредерика Ларссен», а «шФб» – «Шарлотта фон Беккер».

А потом иностранный номер и «СВ».

39

Через несколько часов сидения в поезде и блуждания в столичном метро Мартин прибыл к сёдермальмскому адресу Густава. Почти не опоздав. У двери стояла и что-то тихо говорила в микрофон наушников женщина в костюме, судя по всему, та самая Сэхэр. Когда Мартин приблизился, она прервала разговор и с профессиональной дистанцированностью выразила соболезнования.

– Он очень тщательно всё прописал в завещании, – сообщила она на лестнице. Слова отдавались негромким эхом. – Мы его несколько раз пересматривали, прежде чем окончательно оформить. Последний раз в начале года.

Скрежет ключа. На мгновение мир перевернулся, ноги подкосились, но Мартину удалось совладать с собой. Он слышал собственный голос, сообщающий Сэхэр, что мастерская находится выше этажом. Он забыл, почему настаивал на встрече у Густава, а не в приятном и обезличенном офисе.

– Пока всем занимается страховая компания, – сказала Сэхэр. – Но я советую вам обоим следить за тем, что происходит. Предметы представляют собой известную ценность.

Вам обоим. Множественное число. Он откашлялся.

– Что касается Сесилии…

– Я знаю, – прервала его она. – Я указывала, что юридически проще сделать наследником вас одного. Но он решил, что наследниками должны быть вы оба.

На рабочем столе лежала раскрытая газета, рядом чашка с кофейной гущей на дне и недоеденный бутерброд с сыром на тарелке. Сыр зачерствел, превратившись в маслянистый жёсткий пласт. На мольберте стоял холст, загрунтованный, пустой. Масляная краска сохнет несколько недель. Густав включил бы радио «Экот», убавил бы громкость, начал бы возиться с кистями и тюбиками, сел бы в кресло и рассматривал бы холст со стороны, обдумывая, как действовать дальше.

Картины стояли у стен, некоторые лицом, некоторые тыльной частью. На полках лежали пухлые папки и разнокалиберные рулоны. Рисунки и эскизы хранились в шкафчиках с широкими низкими ящиками.

– Сегодня вы, к сожалению, ничего взять отсюда не можете, – сказала адвокатесса и начала выкладывать из сумки документы. – Нам необходимо сначала составить каталог. Это займёт порядка месяца. Итак, мы должны обговорить некоторые официальные моменты.

Он что-то читал и подписывал, но толком не понимал что. В конце концов сдался и начал, не читая, ставить закорючку на указанной строке. Именно это движение, слава богу, получалось как надо. И с подписью всё в порядке. Она выглядела как обычно.

– Хотите посмотреть картины? – спросил Мартин, когда они закончили и она начала снова раскладывать бумаги по разным папкам. Адвокат сдержанно согласилась. Мартин слышал собственный голос, рассказывающий о Валанде, о выставке студенческих работ, о годе в Париже, арт-рынке конца восьмидесятых («вы, наверное, ещё не родились») и о последующем прорыве.

Он, пожалуй, впервые видит собрание работ Густава без… И тут они перевернули большое полотно и отступили на несколько шагов. На картине была изображена Сесилия в полный рост. Она сидела у огромного окна, в чёрном, а на ногах у неё были беговые шиповки. Прямая осанка, гордый серьёзный вид, слегка вздёрнутый подбородок, пристальный прямой взгляд.

Дело было не в том, что она выглядела старше. Шиповки. Современная модель. В таких сейчас ходят в тренажёрные залы.

– Эта не подписана, – сказала Сэхэр. Она пометила, что должна проверить, как следует поступать с неподписанными работами. Быстро улыбнулась ему, как бы говоря «хорошая картина», и перешла к следующей.

Вскоре Сэхэр уехала в такси, оставив его одного на улицах Стокгольма. Нещадно палило солнце. Город кишел туристами. Мартин перебросил пиджак через руку. Он мужчина, направляющийся на деловую встречу. Обратный билет он не забронировал и не знал, в какой стороне находится вокзал. Решив, что с высоты сориентируется лучше, Мартин поднялся на вершину холма, обрамлённого домами с фасадами пастельных цветов. Между зданиями действительно сверкала вода, но различать, где в городе канал, а где шхеры, где Мэларен, а где море, он так и не научился и просто пошёл к воде.

Ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь, кто знал Густава. Сперва он подумал, что, кроме Сесилии, таких людей нет. Но потом вспомнил о Долорес. Высокомерную резкую девушку в чёрной ермолке а-ля Салли Боулз [242]. Она знала Густава с начала девяностых.

Мартин набрал её номер, но никто не ответил. Написал эсэмэску и, когда телефон завибрировал, ответил сразу. Но вместо строгого уставшего голоса Долорес услышал мягкую встревоженную речь:

– Здравствуй, это Мария. Я знаю о Густаве. И просто хочу спросить, как ты.

Мария? Какая, к чёрту, Мария? Мартин закрыл глаза и попытался соединить голос с живым человеком, и только потом сообразил посмотреть на дисплей. Мария Мальм – подсказала ему эта фантастическая современная штуковина.

– Рад, что ты позвонила, Мария. – Его благодарность больше напоминала принудительную вежливость. – Я сейчас в Стокгольме, занимаюсь бумагами Густава.

Она что-то говорила об утрате, горе и времени, которое должно пройти. Когда он возвращается? Может быть, они увидятся?

«Офисным» голосом он сказал ей, что сейчас это будет сложно, у него, увы, много дел, но потом можно будет созвониться, как-нибудь. Он знал, что не позвонит. И она, скорее всего, понимала, что он отвечает формально, но «да, конечно» она произнесла с такой сердечностью, которая позволяла заподозрить, что она вообразила, что он пока не в себе и ему нужно время, и, если она подождёт, то шанс появится. Она утешит его в горе. Их объединят потери и прошлое. В их отношениях появятся искренность и открытость. Если всё понимающая Мария Мальм просто будет ждать, ждать, как ждут верные жёны моряков, а они ждут целую вечность, не замечая времени, то рано или поздно всё у них наладится.

После разговора силы Мартина оставили окончательно, и он опустился на скамейку у воды. Мимо плыл туристический катер, и ветер принёс ему обрывок экскурсии. And here on the left side we have Martin Berg, a liar and a coward, despite his mature age still not capable of being honest neither to himself nor to others [243]. То, что тебе нужно, думал Мартин, ты от меня никогда не получишь. Ты используешь меня для собственной иллюзии любви, а реальность тебя разочарует. Со временем ты начнёшь проявлять недовольство, критиковать, возможно, даже возненавидишь меня. Будешь хлопать дверью. Плакать. Хотеть не того, чего хочу я, и корить меня за это. Начнёшь спрашивать почему. Говорить, что ты сама виновата. Будешь думать, что всё это потому, что ты неудачница. Указывать на несправедливость. Требовать возмещения. Будешь заставлять меня извиняться и внушать мне чувство стыда. Но ты должна была с самого начала понять, что́ я могу тебе предложить. Нет, это не тот случай, когда любовь просто прошла. И не тот, когда надо перевернуть страницу и забыть обо всём, кроме работы. Признать это – значит открыть дверь в подвал, где обитает смерть. Будущее нужно сохранять, как утешение и шанс. Возможность воображать будущее позволяет вынести свинцовую тяжесть того факта, что происходящее здесь и сейчас, собственно, и есть земная жизнь.

* * *

Долорес перезвонила ему через пятнадцать минут или через час – определить, сколько прошло времени, Мартин не мог, да и это было неважно. Голос звучал сдержанно, по-деловому, почти настороженно, как будто она разговаривала с человеком, который только что пережил серьёзную аварию и ведёт себя не вполне вменяемо из-за шока. Какая ужасная новость, сказала она. Она очень хочет повидаться. Сейчас у неё встреча, но в пять в «Транан» его устроит? Он помнит, где это? Карлсбергсвэген рядом с Оденплан? Хорошо? Точно?

– Да, разумеется, отлично, увидимся. Пока. До встречи.

Он был в этом заведении тысячу раз. Шумные вечеринки из другой жизни, хотя… Нет, полностью сохранивший интеллект Мартин Берг без труда доберётся от набережной, судя по всему, это Сёдермальм, до старого доброго заведения под названием «Транан». Особенно – он прищурился, вглядываясь в часы на здании церкви – учитывая, что в запасе у него полтора часа. Pas de problème [244]. Надо просто двигаться. На метро или такси получится слишком быстро. Лучше он прогуляется. Для начала надо перейти на другой берег. Водоём – это первый этап. Впереди мост. По пути к нему он прочёл себе небольшую нотацию. Нужно сосредоточиться только на том, чтобы из пункта А переместиться в пункт Б. Он не должен думать о новом портрете Сесилии. У нового портрета Сесилии наверняка есть несколько объяснений. Сейчас он ни одного придумать не может, но они точно найдутся. Не сразу. Всему свой срок. Придёт время, и он задастся вопросом, почему его жена появилась на картине в мастерской Густава. А сейчас ему нужно найти дорогу до «Транан». Он разберётся со всеми проблемами по мере их поступления.

Несколько раз он спрашивал у прохожих дорогу, и почти никто не мог ему ответить (проклятые туристы), но в конце концов нужный адрес нашёлся. Все столики на террасе были заняты, но внутри, слава богу, было немноголюдно и царил полумрак. Официантка посадила его у стены и решила за него, что он хочет бокал вина. Мартин занялся чрезвычайно сложным делом – покупкой железнодорожного билета на вечерний поезд. Если он выпьет два-три бокала, он, возможно, уснёт, что было бы предпочтительней всего остального.

Когда часы пробили пять, в дверях появилась Долорес с велосипедным шлемом в руках. Встреть Мартин её на улице – ни за что бы не узнал. Быстрые движения, былая медлительность рептилии исчезла без следа.

– Ужасно, – произнесла она, крепко его обняв, и рухнула в кресло напротив. – Я страшно огорчилась, когда узнала. Кажется, что такого не может быть, а оно вдруг случается. Банальнее, конечно, не скажешь, но это так. Ты голоден? Когда ты ел в последний раз?

Мартин медлил с ответом, и она сказала материализовавшейся у столика официантке:

– Мы возьмём фрикадельки, оба.

В любой момент она могла заговорить о Густаве. Спросить, как это произошло. И ему придётся рассказывать о теле в кресле и…

– Мы давно не виделись, – сказал он, – чем ты сейчас занимаешься?

Она выучилась на менеджера и работает руководителем среднего звена в социальной службе.

– Да бог с ним, – махнула она рукой, когда Мартин предложил ей рассказать о работе, – ничего интересного.

Ей хотелось поговорить о Густаве. Она жалеет, что не поехала на открытие выставки. Собиралась, но не получилось. А сейчас понимает, что приоритеты надо было расставить иначе, но вообще она была на всех его выставках, начиная с 1988-го. Потом она задумалась – вот почему мы что-то делаем, а что-то нет. Ты, к примеру, просидел весь день на работе, пытаясь пробить какой-нибудь проект в районе, где поджигают автомобили, а в двухкомнатной квартире живёт двенадцать человек… ты приходишь домой в шесть, и единственное, чего хочешь, – сесть в саду и выпить бокал вина, ты же счастливчик, потому что у тебя есть сад. Потом она воскликнула – как же хочется избавиться от одной простой вещи: сделать так, чтобы не было вопросов. Чтобы никто не звонил и не заставлял её проверять какие-то мелочи. Чтобы не надо было отвечать на какие-то письма по дороге в тренажёрный зал, потому что в зал обязательно надо, иначе она снова пропустит занятие и ей заблокируют членскую карточку… И у тебя просто нет желания одеваться, идти в какую-то галерею и кокетничать там с малознакомыми людьми. Сейчас-то она понимает, что надо было поехать. Но именно на те выходные у её мужа были давние планы, и ей пришлось остаться дома с детьми. Выставка ведь до октября. А потом, если Долорес не ошибается, её перевезут сюда, в Музей современного искусства. Кто же мог предположить… Принесли еду: огромное количество залитых сливочным соусом фрикаделек, взбитое картофельное пюре, брусника и маринованный огурец. Он должен справиться.

– Я помню, как Густава замкнуло в первый раз, – сказала Долорес, принимаясь за свою порцию. – Он ещё чувствовал себя здесь чужим, а его звезда только-только начала восходить. Это было до того, как лопнул арт-пузырь; он продавал много и дорого. Купил эту мастерскую, в которой долго не было ничего, кроме кровати и телевизора. Он был как изгой-подросток, которому наконец-то позволили тусоваться с крутыми, – продолжала Долорес. – Но крутые над ним издевались, и он им не доверял.

Она тогда не сразу поняла, что в Гётеборге Густав аутсайдером не был, напротив, там он был прочно встроен в социальную, как сказали бы сегодня, сеть.

– Он говорил, что Гётеборг создан из грязи и жижи, что он только угнетает и что там сплошное дерьмо.

Когда они познакомились, ей было около двадцати, и она сильно встревожилась, узнав, что у него есть тайная жизнь, куда её не допускают. Она поняла это по склянкам с лекарствами в шкафчике в ванной и по его исчезновениям, которые могли длиться неделями. Она упорно звонила, но он не отвечал. Как-то при таких обстоятельствах она просто пришла к нему домой, без предупреждения. Квартира была в жутком состоянии. Везде валялись пустые стаканы. Работал телевизор. Густав посмотрел на неё, как на мерзкое, но неопасное животное.

– Можешь передать Кей Джи, что новых картин не будет, – сказал он. – Пусть все катятся к чёртовой матери.

Обнаружив несколько пустых блистеров от таблеток, она вызвала такси и отвезла его в приёмное отделение скорой психиатрической помощи больницы Святого Георгия. Он ходил взад-вперёд по залу ожидания и что-то бормотал, разрывая какие-то бумажки на мелкие клочки. Когда его наконец принял доктор, Густав сообщил, что он знаменитый художник и его следует обязательно отпустить домой, чтобы он мог вернуться к своей деятельности. Доктор тут же начал что-то записывать в журнал. Откашлявшись, Долорес сказала, что Густав действительно художник, пока не очень известный, но он наверняка скоро прославится. Врач переводил взгляд с Густава на Долорес и с Долорес на Густава.

– Он недавно выставлялся в галерее «Хаммарстен», – добавила Долорес, что вроде бы произвело на психиатра некоторое впечатление. Густав потянул за торчавшую из рукава свитера нитку, и рукав начал распускаться. Сказал, что хочет курить, спросил, где его сигареты. Неужели запрет на курение добрался и до этого забытого цивилизацией места, куда его угораздило попасть? Может, всё-таки есть шанс получить одну сигаретку или на удовлетворение этой базовой человеческой потребности не стоит даже надеяться? Он всё время оглядывался по сторонам, хлопал себя по карманам и одной ногой совершал мелкие круговые движения. Врач дал ему сигарету и нажал на кнопку. Появилась медсестра и велела Густаву следовать за ней. В конце коридора его громкий голос затих.

Врач задавал Долорес вопросы, и та чуть не плакала, потому что на большинство из них ответить не могла. Такое с ним впервые? Она не знает. Раньше ему бывало плохо? Она не знает. Встречались ли у него в роду случаи маниакально-депрессивного психоза, шизофрении или чего-либо подобного? Она не знает. Суицидальные попытки? Она качает головой, потому что снова не знает. А что насчёт злоупотребления алкоголем? Она шмыгнула носом и наконец произнесла что-то связное:

– Он довольно много пьёт, потому что они часто ходят в рестораны и бары, по пятницам и субботам, хотя случается, что и в другие дни тоже, по средам и четвергам, но в их кругах это не редкость, они воспринимают ресторан как что-то вроде гостиной, «Принсен» и прочее, они так общаются. – Врач спросил, сколько бокалов пива Густав обычно выпивает в ресторане за вечер. Ну, задумалась она и начала загибать пальцы, получалось, конечно, много, но когда они собираются у кого-нибудь дома, они пьют что-то крепкое.

Позже она навещала его в «бескис» [245], ещё до того, как больницу закрыли. Там сейчас жилые дома, родители её мужа как раз недавно туда переехали, но неважно. Замолчав и наморщив лоб, Долорес пережёвывала еду. А потом сказала, что до того случая никогда раньше не была в подобных местах. Длинные коридоры, круглые плафоны из молочного стекла, блестящий линолеум на полу, медсестры в белой униформе и сабо на резиновой подошве, общая комната с громко работающим телевизором, у которого сидят в застывших позах несколько человек. Шевелится только сигаретный дым. А Густав лежал, глядя в потолок, у себя в палате и на её появление почти не отреагировал. Медсестра проводила их в красивый сад.

Он казался замедленной, заторможенной версией самого себя, как пластинка, проигрываемая на низких оборотах. Когда она протянула ему пачку «Голуаз» и украденный в букинистической лавке поэтический сборник Гуннара Экелёфа «Поздно на земле», он на пару секунд просиял, но вспышка энтузиазма оказалась краткой, как новогодняя хлопушка. На нем были брюки с подтяжками и тапочки. Ремни и шнурки, сообщил он, тут под жёстким запретом, видимо, потому что на них можно повеситься. Какой-то придурок несколько дней назад попытался. Да ещё и прямо перед вечерним обходом, то есть при минимальных шансах преуспеть. Потерпел бы совсем немного – получил бы в своё распоряжение несколько часов и повесился бы без помех. Вот что это за манера! А теперь обо всех остальных тоже плохо думают и ко всем относятся с неоправданным подозрением. Ему еле разрешили взять в палату рисовальные принадлежности, а на перо для туши с острым металлическим наконечником пришлось получать разрешение у главврача.

Но за сигареты и книгу он тогда поблагодарил. «Кое-что из истории литературы Мартину всё же удалось вдолбить мне в голову, и я понимаю, что для человека в моей ситуации Экелёф – хороший выбор». О Мартине Долорес слышала не впервые, чаще всего Густав называл его «мой гётеборгский друг» или как-то так. А тогда Густав говорил о нём так, как будто он уже был и её другом. Да и вообще о Мартине он говорил чаще, чем о ком-либо другом. Мартин сказал бы об этом так… Мартин считает, что… Кажется, Мартин звонил и сейчас волнуется, почему он не ответил… Ему нужно в Гётеборг, чтобы встретиться с Мартином. У него мало времени. Она должна помочь ему удрать отсюда, чтобы он успел на поезд. Только и разговоров, что о Мартине, но, когда Густав заявил, что хочет сбежать из клиники, Долорес встревожилась, хотя он продолжал спокойно сидеть, опираясь рукой на подлокотник скамейки, курить и рассматривать кленовые кроны. И не стал возражать, когда она сказала, что лучше не убегать, а поговорить с главврачом о выписке.

Эпизод в психиатрической клинике они потом никогда не вспоминали. Как будто вырезали его из истории, поместили в хранилище и заперли. Со временем она о нём забыла и воспринимала как странный сон.

Долорес сделала паузу, чтобы подобрать вилкой остатки пюре и огурца. А прожевав, сказала, что потом несколько лет всё было более или менее спокойно. Следующий большой срыв случился у него, разумеется, в Лондоне. Там он действительно увяз основательно, но об этом Мартин уже всё знал. И как Сесилия вытаскивала его из того жуткого места, и как он блевал в такси, и все прочие подробности. Когда он выкарабкался, Долорес и вдова Вендела объединили усилия и следили за тем, чтобы он ничего не употреблял. Периодически звонила с проверками Сесилия. Эти трое как бы заключили молчаливое соглашение, и ни одна из них так никогда и не призналась Густаву в этом их сговоре.

Мартин осилил половину порции. Так уже будет прилично. Фрикадельки в горло не лезли совсем, а пюре ещё более или менее. Он сложил нож и вилку на краю тарелки.

– А потом? Как он жил в последнее время?

Долорес вздохнула. Последние лет десять-пятнадцать, сказала она, они мало контактировали. У неё был сложный период, муж учился, родился первый ребёнок, она сменила работу, они переехали из двухкомнатной в Сёдере в трёшку в Мидсоммаркрансене [246], родился второй ребёнок, они купили таунхаус. Несколько лет ремонта, обычные хлопоты семьи с двумя маленькими детьми. Она прекратила красить волосы, начала надевать велосипедный шлем и больше не называла себя поэтом. Иногда она звонила Густаву, и они встречались где-нибудь в городе. Пили пиво, это были, в общем, приятные встречи, но, как правило, к ним присоединялись какие-то его новые друзья из мира искусства, и она неизбежно начинала чувствовать себя старой и скучной, хотя на самом деле была вполне довольна своей жизнью. Она по-прежнему следит за поэтическими новинками. И теперь, когда дети подросли, они с мужем ходят в «Синематеку» и на концерты. Летом ездят к родственникам мужа на Оланд, где у неё неожиданно обнаружилась страсть к рыбалке. Да, конечно, они с ним не раз пересекались, и она всегда считала Густава одним из самых близких друзей.

* * *

Долорес довела его до метро и несколько раз повторила: центральный вокзал, отсюда всего несколько минут. У него не было никакого багажа? Точно? Он ничего не забыл в ресторане? Она чуть не вернулась, чтобы спросить, но он решительно покачал головой.

– Увидимся на похоронах, – сказала она, застёгивая шлем.

Уже на перроне Мартин вынул маленькую записную книжку Густава.

Пролистал до сВ и, затаив дыхание, набрал номер.

40

Лёгкий бриз раскачивал кроны яблонь, но воздух оставался плотным и горячим. Над блюдом со сладостями кружила назойливая оса. У Ракели вспотели ладони. Фредерика налила воды и велела им пить.

– Надеюсь, я вас не утомила всеми этими деталями, – сказала она.

– Всё в порядке, – ответил Элис так, как будто ей этот разговор был нужнее, чем им, а не наоборот. Он за два укуса проглотил печенье с малиновым джемом. – Но я не совсем понимаю, как это связано с Берлином. Она же сейчас в Берлине, да? У неё был роман с этим археологом? Что с ним было потом?

– Думаю, они никогда больше не встречались, – улыбнулась Фредерика. – Хотя откуда мне знать.

– А что было потом?

– А потом прошли годы. Вы тоже поймёте, как они проходят, а проходят они пугающе быстро.

Фредерика и Сесилия переписывались. Сесилия писала о будничных новостях и о семье, и только в виде исключения – о собственных мыслях и чувствах. Иногда упоминала о Густаве, преимущественно в том ключе, что она за него волнуется. Потом письма из Швеции стали приходить реже. Это совпало с тем, что Фредерика нашла новую работу и пребывала в процессе расставания с мужчиной, с которым прожила вместе несколько лет, поэтому письма, как и многое другое, откладывались на потом. И кроме короткого телефонного разговора сразу после рождения Элиса, известий долго не было, пока однажды, несколько месяцев спустя, Фредерика не получила открытку, типа той, которую шлют туристы, там был фрагмент ватиканской «Градивы». Не скажу, что меня держат в плену, писала Сесилия, но на выздоровление меня, похоже, заговорили. И ниже адрес загородной виллы.

Фредерика приехала в разгар лета. Ей пришлось взять себя в руки, когда она увидела женщину, вышедшую ей навстречу: худая, сгорбленная фигура, откровенно измождённое лицо, блуждающий взгляд. Хриплый, почти неслышный голос, Фредерике приходилось просить её повторять слова. Когда они гуляли по саду, Сесилия двигалась осторожно и медленно, как человек, которому очень больно. Они остановились в дальнем углу у врытого в землю небольшого заросшего мхом бассейна.

– Это место для фонтана всегда казалось мне странным, – произнесла Сесилия. – Логичнее было бы устроить его где-нибудь в центре. И выглядело бы круче, ведь чем круче выглядит, тем оправданнее само существование фонтана. А какой смысл устраивать фонтан здесь, где его никто не видит?

– Как ты? – спросила Фредерика.

– Ты же видишь, – легко ответила Сесилия. – Мама говорит, что у меня истощение. Я недосыпала и плохо чувствовала себя физически. Роды были довольно сложными. Считается, что мучения быстро забываются, а хорошее помнится долго – эдакий книксен человеческому восприятию от эволюции. Впрочем, акушерка, кажется, выразила это немного иначе. Она сказала что-то типа «совсем скоро ты об этом даже не вспомнишь». И я до сих пор жду, когда же наступит это «скоро». Я очень сильно этого жду. Мне до сих пор снится, что меня везут на этой каталке, я должна родить ребёнка и все вокруг считают, что моё состояние крайне опасно. А мне совсем не страшно, потому что я точно знаю, что это какое-то недоразумение: мне никого не нужно рожать. Я пытаюсь объяснить им это, но меня никто не слушает. Они все в отчаянии и требуют, чтобы я родила ребёнка, хотя я не беременна, – и я думаю, что делать, как мне это решить. А потом я обнаруживаю, что у меня огромный, просто гигантский живот: я стопроцентно беременна. И тут я просыпаюсь. – Она рассмеялась. – А кроме того, у Элиса колики, я воспринимаю это как наказание за мои грехи. Счастье, что Мартин так хорошо со всем справляется. Он действительно очень хорошо во всем разбирается. Гораздо лучше меня.

– У обоих твоих детей библейские имена, – произнесла Фредерика. А потом подумала, что вряд ли сказала бы это какой-нибудь другой подруге, если бы та вдруг рассказала ей что-то похожее.

– Я об этом не задумывалась.

– Ветхий Завет. Израильский пророк Илия и Рахиль, жена Иакова, после долгого бесплодия родившая ему двоих сыновей.

Они медленно спустились к воде, и Фредерика процитировала:

– «А женщине Он сказал: – Я мучительной сделаю беременность твою: в страдании ты будешь рожать детей. Ты будешь желать мужа, и он будет властвовать над тобой». Наказание Адаму, Еве и змею за то, что Ева съела запретный плод, открывший ей знание о добре и зле, и призвала к этому же Адама. И бог изгнал их из рая, велев возделывать землю, из которой они произошли.

Под ногами у них скрипели мостки. Сев на их край, Сесилия спросила:

– Если бы тебе пришлось выбирать между вечной жизнью в невинном раю и знанием, которое можно получить ценою труда и духовной жизни на земле, что бы ты выбрала? – Она свесила ноги, и под водой их бледная кожа приобрела янтарный оттенок.

– Труд на земле, – ответила Фредерика.

– Я тоже. Густав бы наверняка предпочёл рай. А Мартин… сложно сказать. Он бы встал одной ногой там, другой здесь, и никак не мог бы решиться. – Она немного помолчала. – Это проклятье: быть беременной, рожать, желать мужа. Это всё наказание за стремление к знанию.

Не глядя на Фредерику, она рассказала, что снова начала понемногу учиться, взялась за греческий. Это не должно быть уж очень сложно, раньше греческий и латынь входили в программу всеобщего образования, но теперь – она глубоко вздохнула – представления об образованности полностью изменились.

Они вернулись к дому, чтобы выпить кофе на веранде.

В чёлке у Мартина появились седые волосы, он выглядел уставшим. Держался как бы в тени, почти ничего не говорил и чаще всего смотрел на жену. Спросил, не холодно ли ей, положил ей под спину подушку, обнял за плечи, когда она что-то ему сказала. Ловко обращался с Элисом. В какой-то момент, когда он сидел на веранде, держа Элиса на руках, сын улыбнулся той случайной улыбкой, которая иногда появляется на лицах младенцев. И Фредерика заметила, что выражение лица Мартина тоже полностью переменилось: остановив взгляд на ребёнке, он так тепло и широко улыбнулся, что на щеках проступили ямочки.

– Давайте я его возьму, – предложила мать Сесилии появившаяся в этот момент с подносом, щедро нагруженным печеньем. Она протянула руки к Мартину, чтобы как бы освободить его от бремени.

– Всё в порядке, я подержу его, – ответил Мартин, не спуская глаз с мальчика. Элис что-то лепетал.

– Его пора переодеть, – сказала Ингер, не отводя рук.

– Мы это сделаем потом.

– Я могу сделать это сейчас.

И только тут Мартин поднял на неё взгляд и сказал:

– Спасибо огромное, Ингер, но пока у нас всё в порядке.

Эту его интонацию Фредерика слышала впервые – он говорил приветливо, но без малейшего люфта, куда могло проникнуть возражение.

– Лучше отдохните пока немного, – продолжил он чуть мягче. – А Элису нужно привыкать к общению с академической элитой.

Когда Ингер ушла, Мартин протянул ребёнка Сесилии.

– Он сейчас закричит, – сказала она.

– У него хорошее настроение. Он понял, что умеет улыбаться. Смотрите.

И Элис действительно улыбнулся своей матери. Сесилия расстегнула рубашку и приложила ребёнка к груди, прикрыв его кимоно, как птичьим крылом.

На момент визита Фредерики в доме были только Ингер и Эммануил; и Фредерика, в интересах Сесилии, надеялась, что другие члены семейства были на них не похожи. Младшего брата Сесилии выманили из комнаты, только посулив печенье, и Фредерика очень удивилась, когда в дверях появился молодой и высокий мужчина. С длинными лохматыми волосами, собранными в хвост, от него пахло по́том, а рука, которую она пожала, была влажной.

– Эммануил Викнер, – представился он, после чего просветил Фредерику на предмет того, что его имя, по предположениям, было именем мессии, а её имя – это женская форма Фредрика, в основе которого германский корень со значением «мир» и «власть», что у римлян «Сесилия» означало «слепая», а Мартин происходит от латинского Мартинус…

– …что означает «боевой» или «воинственный», – подхватил Мартин, который наверняка не первый раз слышал это перечисление.

Как только Эммануил сел, он начал говорить, и говорил без перерыва довольно долго. Речь главным образом шла об экономическом кризисе и нависшем над издательством «Берг & Андрен» банкротстве.

– Ты опережаешь события, – сказал Мартин, хотя сам раньше говорил Фредерике что-то в таком же духе.

– Пока всё не так плохо, давайте надеяться на лучшее, – прощебетала Ингер.

Эммануил разразился долгой тирадой о банках, займах, рентах и автоматически вытекающих из всего банкротствах. В конце концов Сесилия перебила брата в середине фразы.

– Это дело Мартина, – сказал она с ударением на двух последних словах. – Тебе не нужно волноваться. Он знает, чем занимается.

– Но… – снова начал Эммануил.

– Тебе не нужно об этом беспокоиться, – повторила Сесилия. В голосе появились отголоски былой глубины и звучности.

– Беспокоиться об этом должны вы, – выдавил из себя брат и удалился с веранды так быстро, что опрокинул стул.

Лицо Мартина исказила едва заметная гримаса, Сесилия сжала его руку.

Ингер Викнер в свою очередь расстреливала её пулемётными очередями вопросов, то и дело кивая, как человек, который внимательно слушает ответы. Значит, Фредерика психолог? Где она работает? Где она училась? Она живёт в Копенгагене? В каком районе? Ей там нравится? Копенгаген прекрасный город, восхитительный, она согласна? У неё есть семья? А дети? Ещё не поздно, разумеется, нет. Фредерика ещё очень молодая, и со временем всё у неё обязательно будет. Пообещав это, Ингер вцепилась в руку Фредерики своей узкой, на удивление сильной ладонью, похожей на птичью лапу. Жест должен был подразумевать женскую доверительность, и Фредерику так и подмывало сообщить что-нибудь о своём расставании и многочисленных выкидышах, случившихся у неё за последние годы, чтобы с садистским удовольствием понаблюдать, как Ингер будет выдёргивать из разговора эти кровавые нити.

Вскоре она попрощалась, и Мартин проводил её до машины.

– Я рад, что ты приехала, – сказал он.

Она ни о чём не спрашивала, но он сам прямо сказал, что беременность протекала очень тяжело. Сесилии было очень больно, несколько месяцев она не могла подниматься по лестницам. Роды длились почти двое суток, и она думала, что умрёт. Последнее время она почти не вставала с кровати. И то, что сейчас она ходит, это большой прогресс.

– А ещё она начала заниматься греческим, – сказала Фредерика, подразумевая, что это тоже хороший знак, но Мартин лишь грустно покачал головой:

– Это она тебе сейчас сказала? А она ничего не говорила о том, что боится, что больше никогда не сможет бегать? Что она не может находиться рядом с детьми дольше десяти минут? Что Элис, благослови господи его молчание, в первые три месяца своим криком едва не пробил дырку у неё в голове так, что она действительно чуть не сошла с ума?

– Ну да, об этом она тоже говорила… в некоторой степени.

– «В некоторой степени»? Дай предположу, в какой. Она соотносила свою ситуацию с сюжетами из истории литературы, верно?

Да, верно – с Библией.

– Но первой начала я, – сказала Фредерика.

Мартин вздохнул.

– Иногда это единственный способ до неё достучаться. Никого умнее её я не встречал, но она не может или не хочет воспринимать реальность.

Уезжая по аллее, Фредерика смотрела на него в заднее зеркало, пока он не скрылся из вида. Одинокий человек посреди большого двора.

41

– Сегодня это назвали бы послеродовой депрессией, – сказала Ракель.

Ветер с моря подул сильнее, над золотистыми засеянными полями нависли свинцово-серые тучи. У членов семьи Викнер, никаких депрессий, разумеется, быть не могло. Допускалось «переутомиться», и Сесилия, вероятно, могла бы чувствовать «переутомление» до конца жизни, если бы захотела. Могла бы навсегда закрыться от всех и вся в комнате на втором этаже, где лежала бы среди свежих простыней, получая завтрак на подносе в постель.

– Да, это послеродовая депрессия, – сказала Фредерика, разливая по чашкам оставшийся кофе. – Для этого диагноза у неё наверняка нашлись бы все симптомы. Но этим история ведь не исчерпывается? И кроме того, мы попадаем в область психиатрической терминологии, которая всегда несёт на себе отпечаток мнимой объективности… Я сейчас говорю как Сесилия.

Ракель предприняла новую попытку:

– Тогда так – её жизнь обрушилась. У неё не было опоры, чтобы заботиться обо мне и Элисе, у неё не было опоры, даже чтобы заботиться о себе самой. Она как бы сделала чек-аут из материнства, предоставив всё отцу и бабушке, а сама легла в постель.

Пока в какой-то момент ей не захотелось освободиться и от мягкого сумрака болезни, где от неё никто ничего не ждал и не требовал. Возможно, её пришпорило то, что она оказалась на дне; насколько помнила Ракель, Сесилия невысоко ставила людей, которые просто плывут по течению, продолжая делать лишь то, что умеют. «Из них ничего не получится», – говорила Сесилия о не умеющих проигрывать спортсменах или способных студентах, не переносящих критику. «Пусть тешат собственное эго или что там им мешает. Они уже сгорели. Вспыхнули и так же быстро погасли». Рано или поздно ценительница марафонов должна была зашнуровать шиповки, выйти на пробежку и обнаружить, что не способна преодолеть даже расстояние до конца аллеи и обратно.

Фредерика улыбнулась, получился осколок грустной улыбки.

– Я предлагала ей поговорить с кем-нибудь, – произнесла она. – Но сомневаюсь, что она меня послушала. Так или иначе, со временем ей стало лучше – что бы это «лучше» в её случае ни значило. Она снова начала работать. Читать и писать.

Переписка возобновилась, и следующим летом они, скорее всего, виделись, но воспоминания об этой встрече стёрлись. Сесилия была увлечена диссертацией. Несколько друзей Фредерики защитились, и хотя все они рвали на себе волосы с приближением дедлайнов, но их работы казались пустяками по сравнению с проделанным Сесилией исследованием колониализма. Она словно строила океанский лайнер, в то время как остальные довольствовались простенькой яхтой. С осени 1996-го до начала 1997-го её письма представляли собой написанные от руки и часто неразборчивые отчёты о том, как продвигается диссертация. Когда пришло время защиты, Фредерика отправилась в Гётеборг. В дороге её не оставляло чувство, что что-то пойдёт не так, что защита сорвётся, оставшись памятником человеческой мегаломании. Ощущение, разумеется, было совершенно иррациональным – диссертации не защищаются без одобрения руководителя, – и тем не менее в воображении сидевшей в поезде Фредерики безостановочно разыгрывались катастрофические сценарии. Руководитель впал в маразм. Сесилия упала с велосипеда и получила сотрясение мозга. Оппонент нашёл принципиальную ошибку, которая всё перечеркнула…

Вдобавок ко всему зал оказался битком набитым. Фредерика протолкнулась к первому ряду, где Мартин и Густав заняли для неё место. Мартин сиял. Густав выглядел одновременно смущённо и гордо. Фредерика успела только поздороваться, после чего перед собравшимися появился ведущий и шум стих. Представили комиссию и оппонента из Лундского университета. Из боковой двери появилась докторантка, кивнула публике и встала за кафедру. Прямые плечи, уверенная поза, ни тени волнения. Как обычно, в светлой одежде, и Фредерику рассмешила это аллюзия на классический колониальный стиль.

Сесилия приступила к презентации. Она была свободна, как свободен взаимодействующий с инструментом скрипач-виртуоз. К напечатанному тексту она вообще не прикасалась. Спустя какое-то время вышла из-за кафедры, чтобы перемещаться вдоль доски, занимавшей всю ширину подиума и продолжать громко и чётко говорить. Параллельно рисовала схему или фигуру, иллюстрирующую нужную мысль. На вопросы оппонента отвечала точно и по сути. Если нужно было подумать, она замолкала, иногда надолго, после чего снова начинала говорить. Когда пришло время вопросов публики, она выслушивала каждого серьёзно и терпеливо, а потом произносила что-нибудь вроде «Макс, вы задали очень интересный вопрос, над которым я много размышляла. Но, видимо, без особого результата… сейчас я лишь попытаюсь определить то, что может стать отправной точкой для дальнейшей дискуссии».

Затем кратко выступил председатель комиссии. Защита научной работы Сесилии Берг состоялась. В ответ на аплодисменты Сесилия слегка поклонилась.

Фредерика замолчала. Её сигарета потухла, и она взяла зажигалку Элиса, чтобы снова прикурить. От жары и дыма у Ракели закружилась голова.

– Это была наша предпоследняя встреча, – сказала Фредерика. – А примерно спустя месяц Сесилия возникла у меня на пороге.

За день до этого ей позвонил растерянный и сердитый Мартин, разыскивавший жену. Заявил, что она «просто взяла и ушла», и повесил трубку, как только выяснил, что в Копенгагене её нет. То есть Фредерика была подготовлена к тому, что что-то пошло не так, и впустила Сесилию в дом с ощущением, что заманила в ловушку дикого зверя. Она думала, что это обычный кризис супружества. Конечно, отношения четы Берг казались прочными, но годы и профессия научили Фредерику ничему не удивляться и смиряться с мыслью, что о людях ей известно не всё.

– Прости, что без предупреждения, – сказала Сесилия. – Я помешала?

Разулась сдержанными скупыми движениями, поставила сумки. Пальто из верблюжьей шерсти не сняла. Она была очень бледной, под глазами лежали серые тени. Пепельные волосы, летом отливавшие серебром и платиной, собраны на затылке в маленький пучок. Собственное появление она никак не объяснила и на все вопросы Фредерики отвечала уклончиво.

– Хочешь кофе? – спросила наконец Фредерика, как будто это был обычный воскресный визит, и Сесилия утвердительно кивнула. Бесшумными шагами проследовала за ней на кухню. Что-то, разумеется, спрашивала у Фредерики о делах и работе, но двигала ею скорее просто вежливость, а не желание услышать ответы. Она просто стояла рядом, в верхней одежде. И не обращала внимания на долгие прерывавшие их беседу паузы. Фредерика радовалась, что может заниматься кофе и бутербродами.

– Садись и сними пальто, – велела Фредерика, закончив приготовления. Сесилия повиновалась, механически, как марионетка. Под пальто она была с ног до головы в чёрном. Высокий обхватывающий шею воротник свитера напоминал монашеское облачение.

– Сесилия, дорогая, – произнесла Фредерика, наклонившись вперёд, – что произошло?

На лице Сесилии появилась слегка болезненная гримаса. Сесилия молчала.

– Вчера звонил Мартин. Спрашивал о тебе.

– Прошу тебя, – произнесла Сесилия и впервые посмотрела на неё прямо, – никому не рассказывай, что я была здесь. И ему тоже. Можешь пообещать?

Фредерика долго думала, потому что редко даёт какие-либо обещания, а потом ответила:

– Да, обещаю.

Сесилия вздрогнула, как будто искра жизни пробежала по её застывшему телу.

– Ничего не случилось, – сказала она. – Просто я… – Она покачала головой и развела руки в жесте, напомнившем об изображениях Христа.

После защиты прошло всего несколько недель, но различие между человеком, стоявшим за кафедрой, и женщиной, сидевшей сейчас у неё на кухне, было разительным. Обычно Сесилия любила говорить. Любила формулировать в стремлении проникнуть в глубины смысла, добраться до основ и уже оттуда возводить структуру, способную выдержать хаос человеческого существования. А сейчас она молчала, пила кофе и покачивала головой. Потянувшись через стол, Фредерика взяла её за руку, и они сидели так, пока в глазах Сесилии не появились слёзы. Потом она пробормотала, что ей нужно в туалет. Долго не возвращалась. Когда шаги наконец раздались, Фредерика вздрогнула от звука её голоса:

– Спасибо за кофе. Мне пора.

– Ты уверена? Я буду очень рада, если ты останешься. Может, тебе стоит немного отдохнуть?

– Не волнуйся так, – сказала Сесилия и в первый раз улыбнулась. – Со мной всё в порядке. До встречи.

Потом Фредерика стояла у окна и смотрела вслед подруге, шагающей по Маттхэусгаде и исчезающей из вида на ближайшем перекрёстке. После этого они много лет не виделись.

Порыв ветра качнул кроны деревьев и поднял край скатерти так, что звякнули чашки. Сразу позади сада простирались поля, а у горизонта виднелась тёмная полоска моря.

– Наверное, у меня даже мысли тогда не возникло, что она может не вернуться, – сказала Фредерика. Знай она об этом, она не пообещала бы молчать. Но ей, как и всем остальным, казалось, что Сесилия обязательно появится. Она подумывала, не рассказать ли о той странной встрече Мартину, но решила, что её признание вряд ли что-то изменит. Да и рассказывать было почти нечего. И как отреагирует Сесилия, если Фредерика нарушит обещание? Советоваться было не с кем, а Фредерике очень хотелось и в будущем сохранить прежние отношения с Сесилией.

– Другое дело, если бы она хоть что-нибудь сказала о том, куда направляется. Но это она скрыла от меня так же, как и от всех остальных. – А спустя время Фредерика вспомнила о кораблях первооткрывателей, которые останавливались у Азорских островов, прежде чем направиться через Атлантику дальше на запад. И подумала, что их встреча как раз и стала той последней остановкой, которую Сесилия сделала перед тем, как покинуть старый мир. Путешествие уже было запланировано, а курс взят.

– Что было потом? – спросил Элис, у которого на метафоры не хватало терпения, хоть он и одолел от скуки половину Fleurs du mal [247].

– Ну, потом прошло десять лет, – ответила Фредерика. – Я уже давно не верила в её возвращение. И однажды в Стокгольме зашла в мастерскую к Густаву без предупреждения. Он никогда не просил, чтобы его предупреждали о визите, к нему можно было приходить когда вздумается. На мольберте стоял портрет Сесилии, я его сразу заметила, потому что он уже давно не писал портреты, особенно её. Он уверял, что писал со старой фотографии, просто чтобы поупражняться. Я случайно тронула холст, но краска ещё не высохла, и на ней остался отпечаток пальца. А его это даже не разозлило. В другом случае он бы озверел, если бы я испортила картину.

Не задумываясь, она спросила в лоб: ты что-то скрываешь? Нет, ответил он. Не лги мне, сказала она.

Как всякого мучимого совестью человека, Густава тянуло исповедаться, Фредерика смотрела на него долго и пристально, чем и вытащила из него правду: Сесилия позвонила ему за пару лет до того, и с тех пор они снова поддерживают контакт. Ничего больше он сообщать не хотел, а Фредерику это так потрясло, что на подробностях она не настаивала.

Вскоре и у неё дома в Копенгагене раздался телефонный звонок.

– Привет, давно тебя не слышала, – произнёс глубокий и хрипловатый голос. – Это Сесилия Берг.

С тем же успехом она могла сказать «это я» – приветственную фразу, которую они практиковали с Мартином и Густавом задолго до появления телефонных дисплеев. И, прижав трубку к плечу ухом, Фредерика изрекла «да, это я» – как нечто естественное и единственно возможное в качестве ответа.

* * *

Фредерика приготовила ужин и выделила им по комнате. С родительской авторитарностью отобрала всю грязную одежду и, посмотрев в темнеющее небо, сказала, что сушить надо в подвале, а не на улице, потому что будет дождь. Записала адрес Сесилии на двух бумажках и дала каждому свою – как детям, которые могут потеряться, чтобы какой-нибудь взрослый в этом случае помог им найти дорогу домой. Потом она отправила их спать, обеспечив фланелевыми пижамами.

Ракель проснулась от звуков грозы. Часы вроде бы показывали половину четвёртого. Она встала с кровати и вышла во двор. Над полями висело низкое тёмно-фиолетовое небо. Из тучи ударила молния, а вслед за ней прогрохотали громовые раскаты. Начался дождь, сначала упали отдельные капли, а потом ливень быстро набрал силу, вода барабанила по крыше и вколачивала в землю дорожную пыль. Ветер дул к морю, шторм пронесётся по заливу и доберётся до Швеции. Молния снова рассекла горизонт зигзагом, и мир снова сотрясся от сильного грохота.

Вернувшись в комнату, Ракель сдвинула все подушки к изголовью и села в кровати, положив на колени компьютер и Ein Jahr. Струи дождя стекали по стёклам, а в глаза бил свет прикроватного светильника. Осталось всего несколько страниц.

42

Пока звучали сигналы, сердце Мартина не билось. А как только он решил нажать на отбой, в трубке раздался мягкий британский английский. Мартин рухнул на ближайшую скамейку рядом с девушкой-подростком. Та метнула на него из-под утяжелённых ресниц одновременно скептический и утомлённый взгляд, явно думая, что он настолько пьян, что не смог удержаться на ногах. Он открыл было рот, чтобы сказать девице, что не намеревался садиться, но подумал, что ситуацию это не поправит.

Из-за этой интермедии он пропустил начало, но человек, судя по всему, его знал и ждал его звонка.

– Сожалею, но, кажется, я неточно помню ваше имя, – произнёс Мартин. У него кружилась голова. Он пил воду в ресторане? Или только вино? Надо купить воду в киоске. Хотя в поезде должен быть вагон-ресторан. Он купит там воду, выпьет и попробует уснуть.

– Это Стефан, – ответил англичанин, – Стефан Веллтон. Мартин, я очень рад, что вы позвонили…

Мартин попытался объяснить, что нашёл номер в записной книжке Густава, но его английский, похоже, пришёл в полную негодность, он говорил, словно действовал в темноте на ощупь. В голове ни с того ни с сего зазвучал французский, лаконичный и правильный, как в учебнике. J’ai trouvé votre numéro dans le carnet d’adresse [248]. Стефан делал вид, что эта словесная каша вполне удобоварима, и повторял I see, I see [249]. Сказал, что приезжает в Швецию завтра утром, на похороны. Хочет посетить Гётеборг, потому что это родной город Густава. Он там никогда не был. Они могут увидеться? Давно пора это сделать, пусть и при таких трагических обстоятельствах. Густав так много о нём рассказывал. Он будет жить в отеле «Эггерс», это ведь где-то в центре, да? Хорошо, договорились, завтра созвонимся насчёт времени.

На перрон выкатил грохочущий поезд. Со свистом открылись двери. Мартин поискал портфель, но вспомнил, что не взял его, после чего приступил к следующей задаче, которую поставила пред ним жизнь, – к поискам своего вагона и места.

* * *

Когда следующим утром Мартин проснулся, солнце уже взошло. Первым делом он проверил мобильный, но дети не звонили, только от Ракели пришла вечером эсэмэска: тут хаос с поездами, но на похороны приедем.

Тикали настенные часы, пока он запихивал в себя чёрный кофе и кусочек хрустящего хлебца с маслом. На полу в прихожей ждали газеты. За окном сверкало небо, голубое, как яйцо дрозда. День будет жарким. Отличный день для пляжа, Мартин Берг. Или для очаровательной дачи, нуждающейся в лёгкой реновации. Или он может предпочесть великие дела и отправиться на работу! Но что он там будет делать? Что полезного способен совершить издатель Мартин Берг? Продавай к чёртовой матери, продавай! Пусть его поглощает огромное и мощное издательство со всеми интернет-ресурсами, аудиокнигами и продвижением «Амазона» на шведском рынке! Кто сегодня читает качественную художественную литературу, а не попсовый научпоп?

Найди блогера, способного регулярно выдавать по сто пятьдесят тысяч слов о любви, или как назвать ту пустоту, что переполняет человеческие тела ночью?

Он захотел позвонить Густаву. Мгновенное желание, а потом мысль: нет, сейчас всего семь, ещё слишком рано.

В лучах утреннего солнца Мартин исследовал содержимое винного шкафа. Неожиданные бутылки оказались неожиданно пустыми. Элис, маленький эльф! Воровал и химичил, рассчитывая, что никто не заметит. Хоть бы воду не доливал до нужного уровня, как обычно делают новички. Но бутылка виски оказалась на удивление тяжёлой, и напиток был цвета янтаря. Вытаскивая из холодильника лёд, он уронил несколько кубиков на пол. Хотел плюнуть и оставить их там, но подумал, что, когда лёд растает, останутся некрасивые пятна, и, опустившись на четвереньки, пошарил по углам и всё тщательно собрал. Виски опрокинулся в глотку маленьким шершавым солнцем. Сколько нужно времени, чтобы стать алкоголиком? Если пить всерьёз? У него в этом плане хорошие гены: дед по отцу умер с максимальным промилле в крови, не успев отскочить от железной балки в порту. А алкогольная траектория Густава формировалась по образцу материнской. Мартин помнил затуманенный взгляд и рассеянную улыбку Марлен фон Беккер. И тем не менее это она хоронит сына. Мать у гроба собственного ребёнка, ей непременно нужно будет подкрепить силы рюмочкой – кто её за это осудит? Дрожащие пальцы демонстративно отвинтят пробку на бутылке водки. И никто не вспомнит деда, невезучего брата, члена достойного семейства судовладельцев, который безветренным утром вышел в море на яхте и навсегда исчез. Интересно, Мартин единственный, кто об этом помнит? Когда растаяли воспоминания Марлен и замолчали сёстры? В кого превратится Густав, если историю его жизни будут писать они? Они упомянуты в завещании? Мартин не виноват, что наследует картины стоимостью… лучше даже не пытаться посчитывать. На похоронах, наверное, будет странная атмосфера. Как следует вести себя в подобных обстоятельствах? Может, написать Магдалене Риббинг [250]?

Мартин долил себе виски, хотя бокал ещё не был пуст. Кроме того, имеется ещё одна шаткая, так сказать, деталь – его жена. Сесилия Берг. Он никогда не понимал, почему она с такой лёгкостью рассталась с девичьей фамилией. Хотя явно принадлежала к типу женщин, предпочитающих её оставить, снабдив в крайнем случае громоздким дополнением: Сесилия Викнер-Берг, такое имя навевало бы мысли об энергичных прогулках по земельным владениям, фыркающих в конюшне лошадях, игре в теннис, летних ужинах и холодном крюшоне в высоких бокалах. А чем могла гордиться семья Берг? Типичным для двадцатого века перемещением внутри социума? Да, это о них. От спившегося докера к образованному человеку, из лачуги к финансовому благополучию, дарованному обществом всеобщего благоденствия вкупе с лютеранской моралью, поощряющей трезвость и трудолюбие. Дом, машина, дети, выросшие в семидесятые с их техническим бумом, первый член семьи с университетским дипломом и внуки, воспринимающие университет как нечто само собой разумеющееся.

Стоя в эркере, Мартин пил виски маленькими глотками. Улица только что проснулась. Молодая мамаша едет на велосипеде с коляской, в которой сидят двое маленьких детей. Все в шлемах. В противоположном направлении быстро шагает парень, держа руки в карманах джинсовой куртки. Похоже, направляется домой после долгой вечеринки. Молодец! Отрадно видеть, что в этой цитадели среднего класса хоть кто-то предпочитает декаданс! Но таких очень мало. Девушка в униформе почтальона катится мимо, в ушах белые наушники. Мужчина с портфелем открывает электронным ключом дверь блестящей чёрной «ауди».

Кого он пытается обмануть? Он не из тех, кто пьёт виски утром в четверть восьмого. Даже если de facto он сейчас делает именно это, но метафизически он не из тех, кто пьёт виски утром в четверть восьмого. Если он и сходит с рельсов, позволяя себе выпить в будние дни, то он пьёт только вино. Бокал-другой. Небольшая удобная упаковка стоит в холодильнике. А крепкий алкоголь в неположенное время – ни в коем случае.

Мартин надел и зашнуровал туфли. Спустился по лестнице. Оказался во дворе. Открыл ворота, вышел на улицу. Направо или налево? Несколько секунд поколебался, после чего тело само повернуло направо. Впереди эти длинные улицы. Ему не нужно думать о маршруте. Он дошёл до заправки. Пересёк Экедальгатан и направился к Кунгсладугордену. Он совершает утреннюю прогулку. Дышит свежим воздухом перед работой. Только кроссовки надо было надеть.

А не кожаные туфли на шнурках. Со шнурками он ошибся. И с рубашкой тоже. На прогулку ходят в кроссовках и футболке. Солнце поднялось высоко. Трамвайные рельсы отбрасывали слепящие блики. Хорошо, хоть солнцезащитные очки у него с собой. Вот он уже на Мариаплан!

У кругового разворота он долго стоял, пропуская велосипедистов. Западное кладбище, как всегда, казалось бесконечным. Он понятия не имел, где находится могила. Семейного захоронения у них, насколько он знал, не было. Дедушки и бабушки Берги покоились где-то в других местах. У отца были какие-то братья, но он понятия не имел, что с ними стало. А последний приют моряка и работника типографии Альберта Берга находился где-то тут, в Кунгсладугордене, всего в нескольких сотнях метров от его отчего дома. Мартин посмотрел по сторонам. Всюду ряды могил. Всюду кусты рододендрона. Всюду аллеи с липами или как там называются эти деревья. Он помнил, что рядом с местом захоронения тоже находились деревья. Высокие деревья с белыми стволами – берёзы. Берёзы, как у Толстого. И пока распорядитель произносил то, что должен произносить распорядитель на похоронах, Мартин наблюдал за игрой солнечных лучей в берёзовой листве. Каждый листок ритмически вздрагивал от буйного, но тёплого ветра. Когда листва оказывалась под определённым углом к солнцу, она ловила его свет и становилась на мгновение ярко-золотой. Но листья постоянно двигались, и уже в следующую секунду их положение менялось и они снова становились зелёными. И, глядя на эти берёзы, он вспомнил, как – сто или целую тысячу лет назад – они с Густавом лежали валетом в парижской кровати под балдахином и слушали Боуи. Ashes to ashes, funk to funky, we know Major Tom’s a junkie [251]. Он отвёл взгляд от деревьев и осторожно посмотрел на Густава, но друг, сцепив и держа перед собой руки, смотрел, как гроб опускается в яму. Отец Густава скончался за несколько лет до того, и некролог тогда напомнил Мартину о том, что он, в общем, знал, но это знание, сформировавшись в подростковом возрасте, никогда не обрабатывалось разумом взрослого человека. Директор фон Беккер получил диплом инженера в пятидесятых годах и сразу поступил на службу в пароходство, основанное семьёй его супруги. Он сменил кого-то из Стрёмбергов на посту исполнительного директора и не покинул его в годы кризиса и модернизации последних десятилетий.

Вся его профессиональная деятельность заключалась в руководстве предприятием, полученным в результате брака. В семьдесят лет он умер, так и не успев выйти на пенсию.

Мартин тогда написал небольшое письмо с соболезнованиями матери Густава, которая осталась одна в огромной квартире на Улоф-Вийксгатан. Он помнил порт, огромные корабли, ревущие гудки, трубы, лес подъёмных кранов, построенный наполовину мост Эльвборгсбрун, который, кажется, должен вот-вот упасть, но который волшебным образом не падает. Тёплые руки мамы. Она показывает на покидающий гавань папин корабль. Они машут руками ему вслед. Он представляет отца в одном из этих круглых окон. Как Аббе стоит и машет им в ответ, хотя они этого не видят.

Заасфальтированные дорожки не заканчивались. Тут должна быть система, но на надгробиях нет никаких указателей. Он наугад свернул направо. Здесь покоились умершие в 1998-м и 2006-м. Где логика? По спине стекал пот. Ему казалось, что его горло выстелено изнутри наждачной бумагой. Он начал искать ближайший к дому матери выход и по пути туда увидел то, что искал: простой гранитный камень, Альберт Берг, годы жизни. На надгробии лежал букет искусственных цветов.

Биргитта Берг сидела в беседке, вязала носок и слушала аудиокнигу на большой громкости.

– Это ты? – спросила она, увидев его в саду. На этот раз в её голосе звучало лёгкое удивление. – Что это ты вдруг, Мартин?

Он принёс себе из кухни стакан воды и выпил большими глотками.

– Почему ты в него влюбилась? – спросил он.

– В папу? – засмеялась она. – Ну и вопрос. На него никто и никогда тебе не ответит.

43

Когда Мартин вернулся домой, воздух уже стоял неподвижно. Брюки и рубашка были мокрыми от пота. Мартин распахнул все окна и сбросил с себя одежду. Голова немного кружилась. Он лёг на пол и закрыл глаза. Через шесть часов он придёт в отель, чтобы встретиться с британским фотографом. Немыслимое перемещение во времени. Огромное множество минут, если отсчитывать по одной. Когда он стоял на кухне у матери и ждал, пока льющаяся из крана вода станет холоднее и из-за шума бьющей в стальную раковину струи не слышал то, что говорила ему мать, часы показывали 09:15. Но что на самом деле означают эти цифры на часах? Ведь время растяжимо и движется по спирали.

Он встал на ноги и открыл дверь гардеробной. Он не убирал здесь годами. Составленные стопкой стулья, чемодан, пылесос. Весь пол заставлен. Он пинками отфутболил в коридор всю обувь и начал разбирать то, что находилось внутри. Вдоль одной стены шёл стеллаж с верхней одеждой, развешанной настолько плотно, что вещи вытаскивались с трудом. Рывком извлёк сначала короткую куртку из искусственной кожи, потом дафлкот, купленный Элисом на блошином рынке, лыжную куртку, надетую не больше трёх раз, пальто в ёлочку с абсурдными подплечниками, ветровку и – в самом конце – парку Сесилии.

С закатанными рукавами. В одном кармане лежали два высохших каштана и выцветший чек, во втором карандашный огрызок.

Он не знал, куда её положить. Швырять в кучу остальной одежды не хотел. Походил с ней, не выпуская из рук, и в конце концов оставил на диване. Вернулся в коридор. Сквозь приоткрытую дверь гардеробной просматривались её недра: полки, забитые обувью, велосипедными шлемами, папками и ящиками. И voilà: скоросшиватели с этикетками, без сомнения призванными облегчить труд будущих исследователей. Написанное в 1990-м. Написанное в 1991-м. Написанное в 1992-м. Интересно, куда девались восьмидесятые.

Может, на чердаке? Там должны быть коробки для переезда, одна или две, набитые старыми бумагами.

– Разумеется, мы определим её местонахождение, – сказала адвокатесса. И именно в этот момент, как заметил неисправимый наблюдатель Мартин, отвела взгляд и поправила волосы несвойственным ей нервным жестом. Она что-то быстро говорила о вступлении в наследство, огромной завещанной сумме, которой следует распорядиться. Он кивал, его кивок выражал доверие, он произносил что-нибудь из набора «да… да… конечно… я понимаю… вот как… хорошо… прекрасно» – пока она не замолчала.

Перегнувшись через сваленные в кучу вещи, Мартин со всей силы рванул на себя папки. Поскользнулся, но равновесие удержал. Принёс бумаги в гостиную. Хороший учёный всегда заранее собирает материал для исследования. Слишком большой масштаб может навредить проекту. Нужно сначала создать общее представление.

* * *

Надо выглядеть презентабельно, когда идёшь на встречу с незнакомцем, который, судя по всему, знает, кто ты такой, хотя ты с ним ни разу не общался и знаком шапочно – его имя стояло в углу газетных портретов знаменитого художника ГУСТАВА БЕККЕРА, ныне покойного, 1962–2012.

Мартин принял душ, он, кстати, не вспомнил, когда делал это в последний раз. Почистил зубы. Надел чистую белую рубашку. Сунул в карман записную книжку Густава. В «Эггерс» пришёл ровно в четыре. В отеле царили полумрак и прохлада, и, войдя внутрь с залитой солнцем улицы, Мартин поначалу ослеп и никого не увидел.

– Мартин? – спросил подошедший к нему высокий седой мужчина. Крепкое сухое рукопожатие. Они представились, обменявшись стандартными вежливыми фразами. Он хочет что-нибудь выпить? Нет, спасибо, да хорошо. Как дорога? О, замечательно. Кроме них, в холле сидел всего один человек – мужчина в шортах и сандалиях с носками, который с хмурым видом читал путеводитель.

Англичанин жестом показал на пару огромных мягких кожаных кресел. Они сели друг напротив друг друга.

– Как вы? – спросил Стефан. – Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – ответил Мартин, понимая, что это не так. И что Стефан это тоже заметил. И Мартин просто развёл руками и дал им упасть на колени.

Стефан Веллтон кивнул.

– А вы? – спросил Мартин.

– Приблизительно так же.

Какое-то время они просидели молча, но молчание не угнетало. Зрение Мартина привыкло к полумраку фойе, и образ пожилого мужчины стал более чётким. Он сидел, откинувшись назад, положив руки на подлокотники и закинув ногу на ногу, и Мартин невольно соотнёс эту позу со своей: сам он сидел, подавшись вперёд, сгорбившись и сцепив руки так сильно, что на предплечьях проступили жилы. Вздохнув, Мартин не без усилия занял такое же положение в кресле, как и Стефан. Англичанин был старше, но не настолько, чтобы разница в возрасте пугала. Черты лица слегка размыты и, видимо, всегда были такими, их как будто нарисовала неуверенная рука. Исключение – глаза: твёрдый, ищущий и цепкий взгляд, Мартину казалось, что его рассматривают и изучают. И что скрывать что-либо от этого взгляда бессмысленно, потому что само сокрытие уже становится разоблачением. Ниткой, дёрнув за которую можно размотать запутанный клубок правды.

Молчание прервал Стефан:

– На самом деле я мало его знал.

Они познакомились несколько лет назад, потому-то ему поручили сделать фото к одной архитектурной выставке в Лондоне. Среди участников были известные художники, но наибольшее впечатление на него тогда произвела работа Густава Беккера, чьё имя он слышал впервые. Интерьерная композиция: пять огромных полотен с изображениями европейских зданий, переданных настолько точно, что на расстоянии их можно было принять за фотографии. Людей на картинах не было, но полотна явно транслировали ощущение энергии и жизни.

В отличие от их создателя, пребывавшего в глубоком похмелье. Густав провёл рукой по волосам, тонким и неаккуратным, хоть немного заботящийся о собственной внешности человек давным-давно сходил бы к парикмахеру. «Давайте побыстрее с этим покончим», – сказал он и зажёг сигарету. У него были жёлтые от никотина ногти. «Ничего, если я закурю?»

Его было трудно фотографировать. Он подозрительно смотрел в камеру, вертелся, словно хотел выкрутиться из собственного тела, вообще не воспринимал инструкции: неуверенно замирал, когда его просили встать или повернуться так или эдак. Стефан предложил пойти в ближайший паб и выпить пива. Густав заметно повеселел.

Поскольку Стефан видел только его архитектурную живопись, он думал, что швед именно на ней и специализируется, но, узнав об этом, Густав злобно прошипел: «Я портретист». Впрочем, тут же извинился за интонацию и попытался исправить неловкость, повторив ту же фразу вежливо. Сказал, что здания занимают его только в отсутствие интересных людей, и не сами по себе, а как своеобразные человеческие останки. Иначе это просто дома. Но никакой чёртовой мавзолеизации. Стефан не хочет ещё по пиву?

Потом он настоял на том, чтобы показать одну из своих «других картин», возможно, потому что знал, что Стефан прославился своими портретами (пока Стефан настраивал камеру, Густав спросил «то есть вы, таким образом, новый Ричард Аведон?»). На улице он поймал такси и назвал шофёру адрес галереи «Тейт». Сказал, что горд тем, что там висит его работа. Это надо признать. Он этому очень рад. Расплатился мятой купюрой и отмахнулся, когда шофёр возразил против того, чтобы оставить себе сдачу; водитель, видимо, решил, что перед ним не разбирающийся в банкнотах иностранец, кем Густав, собственно и был. Но, не слыша возражений, Густав вышел из машины, и Стефану ничего не осталось, как последовать за ним.

В галерее, как всегда, было полно посетителей, но Густав устроил так, что их впустили в обход очереди. По залам он перемещался, как по родному дому, показывал какие-то картины, объясняя, почему одни ему нравятся, а другие нет, пока наконец не остановился перед портретом светловолосой женщины со стопкой книг в руках. «Вот это сделал я», – сказал он, тяжело дыша. Всю дорогу они почти бежали, а он выкуривал по две пачки сигарет в день.

– Видимо, речь о картине «Историк», 1989, – заметил Мартин.

– Именно. Если я не ошибаюсь, это его так называемый комментирующий период.

– Да. И «Историк» был комментарием к Рембрандту, в частности к тем самым портретам в интерьерах.

– Технически – это было безупречно, – произнёс Стефан. – Композиция, то, как он обращался со светом, цвет, сами мазки – всё это и давало эффект присутствия. А ведь ему тогда и тридцати не исполнилось. Не верилось, что в таком возрасте можно создавать такие портреты… просто на грани безумия.

Пока Стефан рассматривал картину, Густав топтался поблизости, сунув руки в карманы и изображая интерес к другим представленным в зале работам; хлопал по нагрудному карману, проверяя, на месте ли пачка сигарет, и явно сдерживал желание что-то сказать. Потом Стефан узнал, что «Историк» – одна из его любимых работ, помимо «Свадьбы» и ещё нескольких. То есть Густав продемонстрировал себя по максимуму, показал лучшее незнакомцу, чьё мнение почему-то оказалось для него важным, – и теперь ждал вердикта.

– Принятие критики не самый, пожалуй, развитый навык Густава, – сказал Мартин.

– О да, – рассмеялся Стефан. – Иногда люди считали его не слишком притязательным, поскольку он был очень щедр на самокритику. Однако его отношение к творчеству предполагало полную уверенность в своих силах. Иначе за такую живопись не берутся.

Там, в зале престижной лондонской галереи, Стефан неожиданно почувствовал эмоциональное потрясение. И от искусства, и от самой ситуации. Он подумал, что в профессии они оба стремятся рассказать больше, чем позволяет собственно изображение. Хотят видеть, но не оценивать, описывать, но не присваивать, давать миру возможность проявиться во всей его простоте и красоте одновременно.

Это или что-то в этом духе он и сказал Густаву и увидел, как его тело тут же расслабилось, а насторожённость ушла.

– Вот так всё и началось, – сказал Стефан и замолчал.

Мартин понял, что теперь его черёд. И начал рассказывать их с Густавом общую историю, стартовавшую во дворе гимназии в 1978 году и покатившуюся дальше: университет, Сесилия, Париж, его работа с издательством, успех Густава после художественной школы, дистанция, возникшая вследствие семейной жизни и переезда, и, как исключение, золотые летние месяцы во Франции, лондонский срыв, упавшая работоспособность и уход Сесилии, который вряд ли поправил положение. Он говорил долго, и слова приходили легко, пока речь не зашла о событиях последних лет. Что говорить здесь, Мартин не знал.

– Я был сегодня на ретроспективе его работ, – сообщил Стефан. – Там было очень много народу, как всегда при внезапной кончине автора. Атмосфера – смесь нездорового интереса и благоговения. Все плакаты и каталоги распроданы.

В газете опубликовали интервью с куратором, и хотя Стефан не знал шведского, общую канву он уловил. У него ведь непропорционально много друзей, имеющих отношение к искусству, и число тех из них, кто рано, преимущественно от СПИДа, умер, тоже непропорционально велико. И переживший их Стефан видел, что происходит с работами после того, как смерть ставит в творчестве точку. Он видел, как люди сначала замыкаются в горе, как начинают подсчитывать рейтинг величия и как потом наступает период осмысления. Только время способно определить место работ в истории. Иногда о них забывают. А иногда они становятся авторитетным ориентиром для потомков. У Густава Беккера сейчас апофеоз. И Густаву Беккеру, этому слабому и сложному человеку, которого они любили и с которым по-разному делили жизнь, предстоит пройти горнило идеализации и мифологизации.

– На самом деле я никогда раньше не видел так много его ранних картин, собранных в одном месте, – сказал Стефан. – Не скажу, что это стало для меня шоком, но я понял, что очень многое о его жизни не знаю. И я могу сказать одну вещь, которую никогда не сказал бы ему, потому что тогда бы наступил конец света. Но я могу решиться на это сейчас…

– …когда он умер, – продолжил Мартин. Он был рад возможности сказать это слово тому, кто его не боялся. И был рад возможности сказать это слово на чужом языке. Потому что в «dead» нет могильного отголоска, звучащего в шведском глаголе. Шведский звучит на той же частоте, что и немецкое «Tod», в то время как латинские «mort», «morte» и «muerte» явно имеют более лёгкий и поэтичный подтон, вдохновляющий на фантазии о загробной жизни. Мартин шевелил губами, беззвучно проговаривая эти обозначения смерти, пока не понял, что похож на сумасшедшего. Собрав волю, он направил всё своё внимание на сидевшего напротив человека.

– Что именно ему нельзя было говорить?

– Что после того, как исчезла Сесилия, он начал писать хуже.

Мартин издал нечто, похожее на смех, но не имеющее никакого отношения к радости.

– Я не уверен, что она действительно исчезла, – сказал он.

– Речь не только о ней. Речь о том, что вас было трое, и это исчезло, когда исчезла она. Его лучшие работы написаны в те десять-двенадцать лет. Портреты Сесилии грандиозны. Это был его tour de force [252].

Мартин рассказал о картине, которую видел в мастерской. Сказал, что с художественной точки зрения дать ей оценку он пока не может, поскольку на его восприятие повлиял шок, но если сделать шаг назад и попытаться взглянуть на живопись Густава немного извне, то, да, Мартин готов признать правоту Стефана. Чего-то не хватает, хоть он и не может предположить, чего именно.

– Я думаю, не хватает вас, – сказал Стефан, и ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Меня?

Взгляд пожилого мужчины скользил по помещению.

– Есть одна история, – произнёс он, – вы её наверняка знаете, поскольку всю жизнь занимаетесь историями. Суть там вот в чём: живёт себе одинокий и несчастный человек. А потом он кого-то встречает – женщину, соседа, племянника, кого угодно. Возникает любовь или дружба. И эта встреча меняет всё. Герой освобождается от той стоячей печали, которая, собственно, и была его жизнью. Освобождается от собственной истории. Совершает то, на что не отваживался раньше. Справляется с тем, с чем раньше не справился бы. И встреча с этой женщиной, соседом или племянником становится первым шагом к счастью. Начинается новая жизнь. А история кончается.

– Знакомая история, – сказал Мартин.

– С вами она когда-нибудь случалась?

– Нет, – покачал головой Мартин после некоторого раздумья.

– Человек думает, что другой способен измениться, – произнёс Стефан. – Что сила любви устранит изъяны фундамента и всё поправит. Человек думает: со мной у другого всё будет иначе. Со мной он сможет то, чего раньше не мог. Со мной его воля и желания станут иными. Сорок девять лет их направление было неизменным, но я, единственный, выманю его из одиночества, недоверия и этого полуживого существования. – Он развёл руками. – Никто ничему не учится.

– Надежда уходит последней, – произнёс Мартин. – Увы. Густав мной дорожил. И он устал.

Стефан сказал, что часто думает о последней жене Пикассо. Романтики с их неглубоким пониманием природы желания верят, что с ней он обрёл совершенную, подлинную любовь, избавившую его от потребности в новых сексуальных завоеваниях и безумных влюблённостях. Но брак семидесятидвухлетнего Пикассо и двадцатишестилетней Жаклин Рок, продлившийся двенадцать лет, до самой смерти художника, не изменил его ни на миллиметр. Это был старый человек, который всю жизнь с маниакальным исступлением работал и любил, а потом устал. Уставший человек легко становится верным. Густав тоже устал, возможно, по другим причинам. Он разрешил себе погрузиться в жизнь Стефана. Они вместе путешествовали. Играли в теннис. Гуляли в Хэмпстед-Хит. Пили чай и читали. Ходили в музеи. На зиму уезжали в Италию. Пили хорошее вино, но когда Густав решал заказать ещё бутылку, Стефан предлагал пойти домой, в красивую виллу на склоне холма, принадлежащую его другу-архитектору, и Густав на это соглашался, как соглашался на всё прочее. Стефан знал, что внутри у Густава бьёт сильный источник бунтарства, желание вырваться на свободу, разрушить эту уютную тюрьму, и если отнять у Густава эту возможность свободы – какой бы деструктивной она ни была, – он исчезнет. О долгих срывах в Стокгольме он ничего не рассказывал. Периодические запои лучше постоянного пьянства. И Стефан всегда воздерживался от упрёков, когда Густав наконец появлялся после многомесячного отсутствия. И никогда не расспрашивал о том, о чем Густав не хотел рассказывать сам, надеясь, что важное рано или поздно всё равно станет известно.

– Все хотят, чтобы их заметили, – сказал Стефан. – Тот, кто прячется, хочет, чтобы его нашли.

– Вы встречались с Сесилией?

– Никогда.

Мартин вытащил записную книжку.

– У вас одинаковые инициалы. До того, как она вышла замуж, она так подписывала картины: «СВ».

– Я не знал, что она занималась живописью. – Стефан открыто удивился.

– Это было много лет назад. Ещё до того, как мы её узнали.

Возле отеля они остановились попрощаться. Стефан сказал, что хочет где-нибудь прогуляться, и Мартин порекомендовал Трэгордсфоренинген [253] на другом берегу канала.

– Увидимся на похоронах, – произнёс он.

Стефан медлил с уходом.

– Для него это были мгновения благословенного отдыха, – сказал он в конце концов. – Но не любовь всей его жизни.

– Благословенный отдых – это прекрасно. Многие даже на это надеяться не могут.

– Да, согласен.

И, пожав друг другу руки, они разошлись в разные стороны.

* * *

У Лейонтраппан Мартин позвонил Элису. Тот ответил после третьего сигнала. Фоном звучал поезд и вокзальный громкоговоритель.

– Я просто хотел узнать, как там у вас.

– Всё хорошо.

– Что делаете?

– Ничего. Только что поели.

Оба замолчали.

– Как грустно с Густавом, – произнёс Элис. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– Мы приедем, как только сможем. На похороны.

– Спешки нет, занимайтесь своими делами. Привет Ракели.

Вода канала сверкала. Кричали чайки. Свет был слишком ярким. Солнце обхватило его голову тяжёлыми ладонями. Ему нужно высморкаться, но у него нет носовых платков. Он всхлипнул и вытер щёки рукавом рубашки.

44

Городская библиотека Берлина на Потсдамерштрассе открывалась в десять, но желающие занять место в читальном зале должны были прийти заранее. В те дни, когда у Ракели не было занятий в университете, она заводила будильник и при его звуке заставляла себя свесить ноги с кровати. Потом дольше обычного стояла под душем, спешно готовила термос и заваривала кашу, надевала то, что лежало на самом верху груды одежды, тихо, чтобы не разбудить Александра, закрывала входную дверь, неловкими манёврами вывозила велосипед на дорогу с места парковки и ехала на нем через весь Кройцберг. Изо дня в день квартал жил в одном и том же ритме. Народ спешил на работу. Катились потоки машин и велосипедов. Сигналили грузовики, паркующиеся на проезжей части. Просевшие довоенные дома, с фасадами, на высоту человеческого роста покрытыми вывесками и рекламой. Химчистка, аптека. Турбюро, специализирующееся на поездках в Турцию, в окнах всегда полуопущены жалюзи. Две кебабные напротив друг друга – кафе Ахмеда и кафе Метина. Обычно Ракель приходила к библиотеке без пяти девять, пополняя разобщённую компанию ожидающих снаружи завсегдатаев. Когда их впускали, каждый устремлялся к любимому месту, как в стае, где за каждой птицей закреплено определённое положение. Ракель училась до обеда, который съедала в ближайшей фалафельной, после чего ещё на несколько часов возвращалась в библиотеку.

Все на свете считали исключительно благом тот факт, что она столько времени проводит в библиотеке. И поскольку она была общепризнанно способной и дисциплинированной, ей не надо было задумываться, чем и зачем она, собственно, занимается. Библиотека работала семь дней в неделю, и Ракель всегда находилась там. На почтительном расстоянии от мира людей. Когда звонил отец, она рассказывала ему о последнем визите Густава, о немецкой литературной сцене и обо всём прочем, о чём он обычно расспрашивал, пока часы не подтверждали, что их разговор уже продлился полчаса. И тогда она говорила, что ей пора – на вечеринку с друзьями, – и возвращалась библиотеку.

Сейчас все студенты ушли на каникулы, семестр закончился несколько недель назад, и огромное здание было безлюдным. Редкие посетители ходили вдоль стеллажей осторожно и тихо, как и положено в библиотеке. Всё здесь осталось прежним, кроме Ракели.

«Её» привычное место оказалось свободным. Она включила компьютер, положила на стол словарь и раскрыла Ein Jahr. Книга пришла в плачевное состояние – переплёт разваливался, мятая обложка покрылась пятнами от кофейных чашек, – но оставалось перевести всего страницу. Полароидный снимок, выпавший из папиной парижской карты, Ракель использовала в виде закладки.

– Сколько это займёт времени? – перегнувшись через перила, Элис рассматривал библиотечный холл.

– Час или чуть больше.

– Я успею в центр?

– Что ты там собираешься делать?

– Не знаю. Просто погуляю. Я же здесь никогда раньше не был.

Он ушёл, она осталась одна. С текстом никаких особых проблем у неё не было. К этому моменту голос Филипа Франке стал настолько знакомым, что подчас казался ей её собственным, а последние строчки романа и вовсе складывались как будто под действием неведомой силы за пределами её сознания. Вполне возможно, она заглушила голос автора собственным, но сама она определить это не могла. Текст обязательно должен посмотреть профессиональный переводчик и сделать замечания. Но всё это потом. А сейчас она сделала всё что могла. У собственных возможностей существуют границы, и лучше просто максимально хорошо закончить работу, чем бесконечно стремиться к идеалу. Тот, кто отдаёт жизнь незаконченным великим проектам, одной ногой стоит в царстве мёртвых.

В кошельке обнаружилась старая карточка для принтера, и Ракель положила на неё пятьдесят евро в ближайшем банкомате. Копировальный аппарат зажужжал и начал выгружать страницы. Она села на пол спиной к нему.

Когда он остановится, она встанет и пойдёт на встречу с матерью. Но что может сказать Сесилия в ответ на все её вопросы? Она же предпочла молчать, вместе с Мартином, Фредерикой и Филипом Франке. Мне нечего сказать. Да и кому вообще известна правда о самом себе? У всех есть слепые пятна и тёмные континенты. В лучшем случае можно попытаться собрать осколки: даты, годы и всё то прочее, что не вызывает сомнений. Хронология, как сказала бы учёный Сесилия Берг, занимает центральное положение. Когда события выстраиваются в верной последовательности и периодичности, что-то начинает происходить с подвижными завихрениями прошлого. Явления и впечатления вневременного космоса обретают устойчивость и связи. Вырисовывается узор. Однако не факт, что тот ясный взгляд, каким Сесилия смотрела на историческую науку, она сможет направить на самое себя. Собрать все части пазла должна Ракель, собрать и отметить самые важные.

В числе важных была, разумеется, и сама Ракель. Ребёнок воспринимает собственное существование как нечто естественное – в детстве весь мир впервые появляется одновременно с тобой, – но из той точки, в которой Ракель находилась сегодня, она могла разглядеть и более мрачные подробности собственного появления на свет. Будущие родители были молоды, даже по меркам восьмидесятых, оба не закончили учёбу, Мартин только что вернулся из Франции, где неизвестно чем занимался. Ребёнок должен был провести в их жизни жёсткую черту. Разделить на «до» и «после». «До» рождения Ракель мир был свободен и открыт, обязательства практически отсутствовали, связи с территорией взрослых были слабыми, и не было ничего невозможного. А «после»… После они оказались связаны обязанностями. Обязанностью обеспечивать материально. Заботиться. Быть рядом.

Вопрос в том, понимали ли это Мартин Берг и Сесилия Викнер заранее, или осознание пришло потом? Скорее всего, второе. Молодости вообще свойственно ввязываться в житейские проекты по глупости, не имея ни малейшего представления об их масштабах. Ракель рассмеялась: мысль о том, что она могла бы забеременеть, звучала странно, и не только с практической или биологической точки зрения. (Интересно, как бы это могло произойти? В библиотеке детей не делают.) Дело в психологии. Она слишком увязла в роли дочери, чтобы открыться чему-то другому. Раз уж на то пошло, то и здесь, среди этих книжных берлинских стеллажей, она оказалась потому, что ищет мать. И всё пришло в движение. А что за этим последует, покажет время.

Но Сесилия-то опрокинулась во взрослую жизнь не по собственной воле и неподготовленной.

– Люди конструируют сюжеты, в которых могут жить, – сказала Фредерика Элису и Ракели вчера на прощание. – Сесилии казалось, что будет только хуже. «Мартин прекрасно о них заботится, – сказала она, когда я однажды усомнилась в том, что ей по-прежнему нужно жить вдали от вас. – Без меня им лучше».

По крайней мере, она последовательна, подумала Ракель. И не суетится. Так что рана, образовавшаяся в сюжете после её исчезновения, – это чистая рана, точный хирургический разрез, заживающий быстрее того, что остаётся, когда тебя искромсали бездумно.

Ход рассуждений Сесилии, при всей его неверности, был не так уж оторван от реальности. В семье Берг она была обязана играть роль родителя, и в конце концов её это сломало. А в мире карьеры она могла жить. Жить среди пособий по немецкой грамматике и греческих словарей. Но всё то прочее, чем все эти годы занимался Мартин? Все эти тысячи пакетов с едой, которые он волочил из магазинов, все встречи с учителями, спланированные каникулы, приготовленные ужины, курсы по вождению, бесконечные напоминания об уроках, авторитарные решения, отстаиваемые вопреки громким протестам и бунтарским настроениям, – вот это вот всё? И постоянное отодвигание в сторону себя самого?

А то, как это случилось, – отдельная история. С множеством параллельных и пересекающихся причин и следствий. Витгенштейн был не вполне не прав, утверждая, что нужно молчать о том, о чём нельзя говорить. То, о чём ты не можешь сказать, можно выразить иначе. Можно сообщить это другими способами, и их превеликое множество.

Но у того, что может знать дочь, должны быть, пожалуй, некие пределы.

Постукивая и жужжа, принтер выдавал страницу за страницей «Года любви». Ракель поднялась и посмотрела на растущую стопку бумаги. Её занимал ответ, но, возможно, важнее был вопрос? Вопрос, который заставил её прекратить библиотечное существование, вытащил её из её замкнутого мирка. Вопрос, который сделал главным ориентиром истину, а саму Ракель переводчицей. Вопрос, который привёл её сюда, где закончится её детство и начнётся жизнь.

Вопрос, который она получила в наследство от Сесилии.

– Ну, супер, – сказал появившийся в условленное время Элис. – Хоть я и не понимаю, зачем тебе понадобилось делать это именно сейчас.

В табачном киоске у метро Ракель купила большой конверт с воздушной защитой. Стопка листов в него отлично поместилась. Крупными буквами Ракель написала на конверте имя отца. Подумала, не стоит ли присовокупить и полароидный снимок, но всё же выбросила его в мусорную корзину под прилавком.

Почтовый ящик они нашли сразу возле выхода из метро. Ракель просунула конверт в щель. Он со стуком упал.

– Теперь поехали, – сказала она брату, и первая направилась ко входу в метро.

45

Мартин отодвинул журнальный столик и принялся вытряхивать на ковёр содержимое разнообразных папок и скоросшивателей. Сколько бумаги. Его атаковали слова и предложения. Бумага, бумага. Рано или поздно он должен был что-то сделать с этими бумагами. Потому что однажды кто-то позвонит Ракели и Элису и скажет: «Я сожалею, но ваш отец…» (Но кто может позвонить? Кто найдёт его в кресле? Кто, в его представлении, должен позвонить его детям?)

Потом наступит период уборки. Из квартиры извлекут сюжет. Или, точнее, определённые части сюжета будут вплетены в сюжеты Ракели и Элиса, а остальное пропадёт. Они обязаны пересмотреть его бумаги. Все эти бумаги! Элис захочет выбросить всё и сразу, но Ракель настоит на том, чтобы они вместе разобрали архив. И вот они сидят за столом на кухне, перелистывают, читают, раскладывают в разные стопки.

– Тут ещё один роман, – говорит Ракель.

– М-м, – бормочет Элис, он глубоко погружён в чтение.

– Что там?

– Это что-то вполне хорошее. Вот, тут первая глава.

Ракель читает. Наливает в чашку кофе, но не пьёт. Долгое время в кухне не слышно ничего, кроме урчания холодильника и шелеста переворачиваемых страниц.

– Интересно, почему он ничего не говорил, – произносит в конце концов Ракель. – Он должен был делать всё это тайком. Смотри, эта версия датирована 2011-м.

– Там есть ещё главы или только эта? – спрашивает Элис.

Они звонят Перу: «На это, пожалуй, стоит посмотреть…» Общими усилиями они редактируют текст и издают его. Книга становится знаменитой, и её срочно переводят на разные языки. Только подумайте, ничего похожего мы раньше не встречали. Прекрасный конец, всё прекрасно. Кто-нибудь снимает фильм.

Но нет. Издатель Мартин Берг знает, что шедевра у него в ящиках нет. Кто как не он должен такое знать. Знать такое и есть его работа.

Он схватил все записи об Уоллесе, перевернул вверх дном ящики письменного стола, освободив их от охапок старых писем и рукописей «Сонат ночи» и швырнул всё это на пол гостиной. Потом перешёл к опустошению пристенных полок и газетницы у кровати. Ему необходим взгляд сверху. Хороший генерал знает, что перед решающим сражением нужно найти на местности самую высокую точку. Где-то должно быть что-то ещё. Годы с Сесилией. Время, когда их было трое. И это прекрасно работало, хотя каждый жил своей жизнью.

Впрочем – нет, этого не может быть. Мартин смотрел на груды бумаги. Но душа была одновременно спокойна и встревожена. Нити мыслей свились в клубок. Это не так, потому что он вдруг вспомнил слова Долорес о том, что Густав лежал в психиатрической клинике. А потом Лондон, откуда его привезла домой Сесилия. Сесилия, Сесилия. Перед глазами встал тот новый портрет из мастерской Густава. Она всегда была рядом. Пыталась направлять его на верный путь. Заставляла работать. Нацеливала его на работу. Не требовала, чтобы он бросил пить, а помогала вернуться к живописи. Чтобы отказаться от алкоголя, у алкоголика должна быть причина. На другой чаше весов должна находиться некая любовь.

Но если любовь сама по себе проблема… Мартин начал сортировать бумаги.

Ему она тоже была нужна. Она нужна была им обоим. Не каждому по отдельности, а обоим вместе. Когда их было трое, а не двое, наступало равновесие, жизненная машинерия работала, и всё катилось вперёд в более или менее правильном направлении. А когда она исчезла, обрушилось всё, что у них было. Не сразу, со временем. У Густава была своя жизнь, у Мартина своя. С Сесилией они могли жить рядом, а без неё…

Среди рукописей попался старый выставочный каталог. Мартин взял его дрожащими руками – он снова выпил слишком много кофе, – и озарение вспыхнуло фейерверком. Завещание Мартину и Сесилии Берг.

Речь о картинах стоимостью в миллионы крон. Как долго может скрываться наследница подобного состояния? Должны быть документы. Параграфы. Подписи. Деньги, которые надо поделить. Решения, которые надо принять.

Густав наверняка понимал это, когда писал завещание. После его смерти Сесилию так или иначе найдут.

Мартин встал на ноги и посмотрел на бумаги. Многого действительно не хватает. Нужно предпринять экспедицию в кладовку на чердак.

Он закатал рукава и начал…

46

Это собрание сочинений Мартина Берга. Полуготовые романы и рассказы. Иссякшие через несколько страниц эссе. Торжественные драматургические опыты. Бесконечные записные книжки. Мириады бумажек, на которых он что-то записывал и хранил с трепетом учёного, собирающего артефакты. Всё это размещалось в ящиках письменного стола, в ящиках комодов и во всех мыслимых ящиках, а также в шкафах, на полках и прочих местах, куда можно положить вещь и забыть о ней. Фрагменты сюжетов. Эксперименты с исторической прозой. Первые предложения. Открыть рот, чтобы что-то сказать, и не найти слов. Как-то в доме у Гулльмарсфьёрден Мартин так напился, что не держался на ногах. Густаву пришлось затаскивать его в дом и укладывать в кровать.

– Не уходи, – говорит ему Мартин, хватая за запястье.

– Ты в стельку пьян, – отвечает Густав. И не пытается высвободиться.

– Элементарно, Ватсон. – Мартин переворачивается в кровати, предоставляя место. – Оставайся у меня.

– Пьяный в хлам, – говорит Густав и ложится рядом.

Мелкоузорчатые обои шевелятся. Приходится закрыть глаза, чтобы остановить головокружение. Распахнутое в ночь окно.

47

Ракель и Элис Берг ехали в вагоне метро по западной ветке и молчали. Когда объявили станцию, у Ракели подкосились ноги и потемнело в глазах.

Незнакомый район, вдоль улиц тянулись длинные ряды деревьев. Дом недалеко от метро, и чем ближе они подходили, тем медленнее становились их шаги, пока нужное здание не появилось перед ними со всей неотвратимостью. Пять этажей. Темные окна, не выдающие никаких секретов. Глянцево-чёрная входная дверь.

На улице их удерживала только сигарета Элиса, и когда она наконец догорела, он с такой силой растоптал окурок, что от него почти ничего не осталось.

– Слушай, да ну его, – сказал он. – Какой смысл? Идём отсюда.

Ракель взялась за ручку двери. Дверь открылась. Они вошли в тёмный прохладный подъезд. Она повернула выключатель, и изразцовый пол залило светом. Широкая винтовая лестница с истёртыми до блеска перилами заворачивалась, как панцирь улитки.

Ракель пошла вверх. Внутри у неё всё обрушилось вниз. На дверях висели таблички с фамилиями. Может, её нигде не окажется. Может, они поднимутся до последнего этажа и там выдохнут, а потом найдут отель, подробно обсудят там все свои действия по поиску следов и признают, что сделали всё, что могли… На четвёртом этаже было написано: «БЕРГ».

Ракель подождала, пока поднимется Элис. Взяла его за руку. Нажала на кнопку звонка.

И услышала, как внутри взламывается тишина, как тасуются года и перемещаются массивы времени. Услышала паузу – краткий перерыв, позволяющий взять дыхание перед началом чего-то нового.

Примечания

1

Остров в проливе Каттегат, район Гётеборга. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Салухаллен – известный рынок в Гётеборге.

3

«Хагабадет» – спортивный клуб и спа-центр в Гётеборге, бывшие общественные бани.

4

«Спрэнгкуллен» – осн. в 1974 году, известный досуговый центр в Гётеборге, место встречи музыкантов.

5

Хайле Селассие – последний император Эфиопии, представитель династии потомков царя Соломона. Символом Соломоновой династии эфиопских правителей был Лев Иудеи, изображавшийся на государственном флаге с 1897 по 1974 год.

6

Скансен Кронан – крепость XVII века в Гётеборге.

7

В 70-х в домике, расположенном в стокгольмском районе Вита Бергет, начинал свой творческий путь известный шведский писатель, поэт и музыкант Ульф Лундель.

8

Юргорден – парк, достопримечательность Стокгольма.

9

Майорна – жилой район в Гётеборге.

10

Пер. Е. Баевской.

11

Трек из одноименного альбома шведской музыкально-театральной группы Nationalteater.

12

Речь о работе Роберта Раушенберга «Монограмма», находящейся в собрании Музея современного искусства Стокгольма.

13

В одиночку (фр.).

14

Шведские литературные журналы.

15

Я? Объясни, пожалуйста (фр.).

16

«Вопрос в том, хочешь ли ты…» (фр.) Цитата из песни группы «АББА».

17

Laissez-faire, принцип невмешательства – экономическая доктрина, согласно которой государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным; в переносном смысле «естественная свобода».

18

Mauvaise foi – ложь, в которой стирается различие между обманчивым и обманываемым в единстве одного сознания. Философская концепция, введённая Ж. П. Сартром.

19

«Дагенс нюхетер» – крупнейшая дневная газета Швеции.

20

Нэкрусдаммен – пруд на территории гётеборгского парка Рэнстрёмспаркен.

21

Любовь к судьбе (лат.). Одно из понятий философии Ницше.

22

Дегенеративное искусство (нем.).

23

Эргрюте – район Гётеборга.

24

Шведская прог-рок-группа.

25

Эбба Форсберг – известная певица.

26

Фраза из романа Марио Пьюзо «Крёстный отец».

27

Школа кино, фотографии, литературного и изобразительного искусства при Гётеборгском университете.

28

Технический университет Чалмерса, осн. в 1829 г.

29

Роман Класа Эстергрена, написанный в 1980 году.

30

Левая коммунистическая партия Швеции.

31

Ула Бильгрен – шведский художник и теоретик искусства.

32

«Кому нужны вчерашние газеты?…» (англ.). – Песня группы The Rolling Stones.

33

Датская писательница.

34

Я надеялась (дат.).

35

Я всегда ждал, что ты поймёшь (дат.).

36

Шведский фонд образования рабочих.

37

Справочник лекарственный препаратов Швеции.

38

Ничего лишнего, не превышай меру (лат.).

39

Франц Фанон. «Чёрная кожа, белые маски», 1952 г.

40

Аэропорт Гётеборга.

41

Глория Свенсон – американская актриса немого кино.

42

«Гётеборг постен» – крупнейшая газета Гётеборга.

43

Крупнейшая работа Людвига Витгенштейна.

44

С. Беккет «В ожидании Годо», пер. М. Богословской.

45

Популярный в Скандинавии коктейль из водки и пива.

46

Йоаким Тострём – шведский певец, композитор и поэт.

47

О чём нельзя говорить, о том следует молчать (нем.). Последняя фраза «Логико-философского трактата» Витгенштейна.

48

«Валькирия» (нем.) – музыкальная драма Р. Вагнера.

49

Кинотеатр в Гётеборге.

50

Собрание сочинений (нем.).

51

Старейший шведский магазин дизайна и интерьера, осн. в 1924 г.

52

Основание (фр).

53

Курица в вине (фр.).

54

Он был неминуем (англ.).

55

Чтобы получить балл 2.0, необходимо написать экзаменационную работу лучше, чем 99,9 % всех сдающих.

56

Квартал в центральной части Стокгольма.

57

Концертно-развлекательный комплекс в Гётеборге.

58

Массовая лыжная марафонская гонка между посёлком Селен и городом Мура в Даларне. Впервые проводилась в 1922 г., названа в честь шведского короля Густава Васы.

59

Концерт группы Clash на спортивно-концертной арене Scandinavium в Гётеборге.

60

«Так говорил Заратустра» – симфоническая поэма Р. Штрауса.

61

Книга Жана Поля Сартра.

62

«В конце концов, ты всего лишь кирпич в стене» (англ.). Строка из песни Pink Floyd «Another brick in the wall».

63

Район Гётеборга.

64

Франции, объясните, пожалуйста (фр.).

65

Персонажи романа Яльмара Сёдерберга «Серьёзная игра».

66

Доклад (фр.).

67

Трагических (фр.).

68

Пьеро (фр.).

69

Каролинский институт – крупнейший в Швеции и один из крупнейших в Европе медицинский университет.

70

Смилуйся надо мной, Господи (нем.).

71

Время (лат.).

72

Лепёшка из муки теффа, традиционная пища эфиопской и эритрейской кухни.

73

Жизнь, любовь, философия (фр.).

74

Инопланетный артефакт из фильма «Космическая Одиссея 2001» С. Кубрика.

75

Завтраки (фр.).

76

Я хочу (фр.).

77

Один багет, пожалуйста (фр.).

78

Разумеется (фр.).

79

Придурок (фр.).

80

Один из псевдонимов шведского писателя Стига Клаэсона (Классона), 1928–2008.

81

Французский культурный журнал, основан в 1986 году.

82

Один (фр.).

83

Тонкий блин с начинкой (фр.), популярная уличная еда.

84

Да, дорогая (фр.).

85

Так же, как (фр.).

86

Простите, нет (фр.).

87

Со льдом, пожалуйста (англ.).

88

Супермаркет (фр.).

89

Отнюдь (фр.).

90

Как на войне (фр.).

91

Комитет солидарности с арабскими и ближневосточными политическими заключёнными (фр.).

92

«Мы народный фронт Иудеи (англ.)». Цитата из комедии «Житие Брайана по Монти Пайтону», популярной британской комик-группы «Монти Пайтон».

93

Организация освобождения Палестины.

94

Крупнейшая атомная станции Швеции, расположенная недалеко от Гётеборга.

95

Буш – поросший кустарником и низкорослыми деревьями неосвоенный человеком ландшафт в Австралии, Новой Зеландии, Африке, Канаде и на Аляске.

96

Концертный зал Гётеборгской высшей школы музыки и театра.

97

Городской театр Гётеборга.

98

Известный бар в Гётеборге.

99

Видимо, вы правы, дорогой отец (нем.).

100

Пожар на дискотеке Гётеборга, повлёкший за собой многочисленные жертвы.

101

Констфак – крупнейшее высшее учебное заведение Швеции в области живописи, дизайна и декоративно-прикладного искусства, основано в 1844 году, расположено в Стокгольме.

102

Вы за старшую (англ.).

103

Сельское поселение в Лапландии.

104

Остров в проливе Скагеррак, третий по величине остров Швеции после Готланда и Эланда.

105

Крошка (фр.).

106

Здорово (англ.).

107

Тут налево (фр.).

108

Шведские друзья (фр.).

109

Добро пожаловать (фр.).

110

Известная шведская актриса.

111

За работу (фр.).

112

Не так ли? (фр.)

113

Телевикторина, вариант «Своей игры».

114

С удовольствием (фр.).

115

Перевод Н. И. Гнедича.

116

Шведская миля равна ~10688,54 м.

117

Но сначала осенний семестр (фр.).

118

Пьер, мой друг (фр.).

119

«Женщина в красном», название французского фильма Л. Куни.

120

«На моем портативном “Ремингтоне” я написал твоё имя – Летиция» (фр.). Строка из песни С. Генсбура.

121

Мёртвый (фр.).

122

Раненый (фр.).

123

Red Army Faction – немецкая леворадикальная организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 годах.

124

Немецкая террористка, одна из основательниц RAF.

125

Правый берег (фр.).

126

Конечно (фр.).

127

Да, разумеется (фр.).

128

До следующей встречи (фр.).

129

Со мной лучше не связываться (фр.).

130

Ничего (фр.).

131

Несколько дней (фр.).

132

Общепринятый шведский заздравный тост.

133

Международная вечеринка (фр.).

134

Что это такое? (фр.)

135

Якорь (фр.).

136

Эльза Бесков – известная шведская детская писательница и художница.

137

Бензодиазепины – психоактивные вещества.

138

Ночной клуб в Берлине.

139

Шведская рок-группа.

140

Чисто (фр.).

141

Предназначение (фр.).

142

Шведский интернет-журнал о жизни знаменитостей.

143

Что поделать (фр.).

144

Кристина Лунг – 1948–2020, шведская поэтесса.

145

Йорн Доннер – 1933–2020, финский общественный деятель, политик и писатель.

146

Сиверт Охольм – 1939–2017, шведский журналист и телеведущий.

147

Драупнир – волшебное кольцо Одина.

148

Свен Волльтер, Томас Хелльберг – известные шведские киноартисты.

149

Цитата из фильма И. Бергмана «Седьмая печать».

150

Сельская местность под Гётеборгом.

151

Бруно Лильефорс – шведский художник, график и скульптор.

152

Леннарт Нильссон – шведский учёный и фотограф, автор серии фотографий, рассказывающих об эволюции эмбриона.

153

Писатель (фр.).

154

Расположенный в Гётеборге крупнейший в Швеции завод подшипников.

155

Один из центральных районов Стокгольма.

156

Галерея Тиля – художественный музей в Стокгольме.

157

Ничего особенного (фр.).

158

Остров в Стокгольме, крупный развлекательный объект.

159

Османизация (фр. Travauxhaussmanniens) – масштабные градостроительные работы, проводившиеся в Париже в период Второй империи под руководством барона Османа.

160

Театральный институт в Стокгольме.

161

Будет как будет (фр.).

162

Шведская содовая вода с яблочным или апельсиновым вкусом, содержащая кофеин.

163

Политический скандал 1988 года, связанный с расследованием убийства Улофа Пальме.

164

Итальянская ежедневная вечерняя газета, издаётся в Милане с 1876 года.

165

Сверхчеловек (нем.).

166

Мост в Гётеборге.

167

Популярная в Швеции система тренировок для участия в различных массовых соревнованиях.

168

Ежегодная массовая лыжная гонка (90 км).

169

Популярный массовый заплыв, проводящийся в Швеции с 1950-х годов.

170

Архипелаг на западном побережье Швеции, недалеко от норвежской границы.

171

Справочный медицинский портал.

172

Код Стокгольма.

173

Я присмотрю за моей маленькой кузиной (фр.).

174

Томас Бролин, Хенрик Ларссон, Томас Равелли – звезды шведского футбола 90-х.

175

Отсылка к детской книге норвежского писателя Турбьерна Эгнера (1912–1990) «Люди и разбойники из Кардамона».

176

Сервизы старейшего фарфорового завода Швеции «Рёрстранд».

177

Лю́си – скелет женской особи австралопитека афарского, найденный 24 ноября 1974 года в Эфиопии.

178

Луис (1903–1972) и Мэри (1913–1996) Лики – известные британско-кенийские антропологи и археологи.

179

О чём невозможно говорить (о том следует молчать) (нем.).

180

Правильно (нем.).

181

Двенадцать (нем.).

182

Район Гётеборга.

183

Кубок Готия – международный молодёжный футбольный турнир, который проводится в Гётеборге с 1975 года.

184

Гётеборгский футбольный клуб.

185

Надеюсь (лат.).

186

Американский боксёр.

187

Эдвард Вади Саид – американский интеллектуал арабского происхождения.

188

Обманка, тромплёй (фр. trompe l’œil) – способ изображения и приёмы, создающие оптическую иллюзию.

189

«Линней» – кафе в Гётеборге.

190

Арне Вайс – известный шведский журналист и шоумен.

191

Кристина Лугн – шведская поэтесса.

192

Катарина Фростенсон – шведская поэтесса.

193

Хорошо (фр.).

194

Переводчик (фр.).

195

Принятое в Швеции обращение к школьной учительнице.

196

«память, эта неверная невеста, сговорившаяся с внезапным желанием сбежать от унылой скуки будней» (англ.).

197

Один из федеральных радиоканалов Швеции.

198

Прощай, Антиб (фр.).

199

Чистый и беспристрастный голос (англ.).

200

Чёрный юмор и нигилистический взгляд на социум (англ.).

201

Да, моя дорогая (фр.).

202

Лондонский конгресс гуманитарных и социальных наук.

203

Йоханнес Аниуру – шведский поэт.

204

Культурный журнал и издательство в Гётеборге.

205

Ульф Карл Улоф Нильссон – известный шведский писатель, психолог и психотерапевт.

206

Кристер Хенрикссон – известный шведский актёр.

207

Я вернусь (англ.).

208

Творчество, творческий путь (фр.).

209

Преимущественно (фр.).

210

Не оглядывайся (англ.).

211

«Аниара» (1956) – фантастическая поэма шведского писателя Харри Мартинсона.

212

Манифест Коммунистической партии (нем.).

213

Карл Фредрик Хилл (1849–1911), известный шведский пейзажист, страдавший психическим расстройством.

214

Стокгольмская международная выставка массового искусства и дизайна.

215

Гунилла Киндстранд – шведская журналистка.

216

Августовская премия – ежегодная шведская литературная премия, присуждаемая с 1989 года Ассоциацией шведских издателей.

217

Удача, фантастика (фр.).

218

Бокал (фр.).

219

Некоммерческая организация Франции, осуществляющая международное сотрудничество в области образования, языка и культуры.

220

Мило (фр.).

221

Герои романа Джона Ирвинга «Мир по Гарпу».

222

Скатос – центр беговых видов спорта на территории природного заповедника под Гётеборгом.

223

Район Берлина.

224

Этой женщине (фр.).

225

Консьерж (фр.).

226

Популярная программа о литературе на телеканале SVT, Джессика Гедин – известная журналистка, ведущая программы.

227

Тысяча сновидений тлеет во мне (англ.).

228

Роман Донны Тартт.

229

Герой романа «Тайная история» Донны Тартт, преподаватель.

230

Кому выгодно (лат.).

231

Рад встрече (англ.).

232

И что (англ.).

233

Поздняя разновидность готического письма.

234

Ты опоздал, мой друг (фр.).

235

На работу (фр.).

236

Перевод Л. Добросельского.

237

Пороговый фьорд архипелага Бохуслен на западном побережье Швеции.

238

Умер шведский художник Густав Беккер (нем.).

239

Год любви (дат.).

240

Вас это не касается (фр.).

241

Расскажите (англ.).

242

Танцовщица кабаре, вымышленный персонаж, созданный англо-американским романистом Кристофером Ишервудом.

243

А посмотрев налево, вы увидите Мартина Берга, лжеца и труса, неспособного, несмотря на зрелый возраст, быть честным ни с самим собой, ни с другими (англ.).

244

Не проблема (фр.).

245

Разговорное обозначение Beskomberga sjukhus – крупной психиатрической клиники (1932–1995).

246

Престижный район Стокгольма.

247

Цветы зла (фр.).

248

Я нашёл ваш номер в адресной книге (фр.).

249

Я понимаю (англ.).

250

Магдалена Риббинг (1940–2017) – писатель, журналист, эксперт по этикету.

251

Прах к праху, страх к страху, мы знаем, что майор Том наркоман (англ.).

252

Подвиг (фр.).

253

Ботанический сад Гётеборга.

Content

Лидия Сандгрен
Собрание сочинений

Часть 1. Александрийская библиотека

1

2

3

Базовое образование 1

I

II

III

IV

V

4

5

6

Базовое образование 2

I

II

III

IV

7

8

9

Углублённый гуманитарный курс 1

I

II

III

10

11

12

Углублённый гуманитарный курс 2

I

II

III

IV

13

14

Часть 2. Немецкая грамматика

Год в Париже 1

I

II

III

15

16

17

Год в Париже 2

I

II

III

IV

V

18

19

20

Экзамен

I

II

III

IV

V

21

22

23

Защита

I

II

III

IV

V

24

25

26

Защита

I

II

III

IV

Часть 3. Кайрос

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Примечания