Татьяна Алферова

Память по женской линии

© Татьяна Алферова, 2023

© ООО «Издательство К. Тублина», 2023

© А. Веселов, оформление, 2023

www.limbuspress.ru

Память по женской линии

Я последняя хранительница памяти нашей семьи. Той памяти, что передавалась из поколения в поколение по женской линии, от матери к дочери. Некогда огромная семья до сих пор внушительна: у меня десять племянников, но своих детей нет, и линия прервалась. Женщины играли ведущую роль не обязательно в силу характера, порой за счет количества. В третьем колене их было три – три сестры. Старшая – Мария, моя бабушка. Средняя – Катерина и младшая – Антонина не продолжили рода.

Такое важное женское понятие, как семья, у каждой висело в рамочке на почетном месте, а вот любовь обдувалась ветерком во дворике. Это не означает, что они не мечтали об избраннике, но один принц вполне подлежал замене другим. Унаследованное свойство, традиция. Со смехом, но более с гордостью, передавалась история сватовства прабабушки Анны. К безземельной сироте, живущей у крестного отца, посватались сразу четверо. Ответ отложили на следующий день, до утра. Тетка Пелагея, жена крестного, искрутилась на лавке, а прабабушка спит себе на полатях. Но тетка не обладала безмятежной сонливостью, которая будет передаваться по наследству, как память, и поэтому сердито шептала снизу:

– Анна, спишь, что ли?

– Сплю, Кока, сплю.

И в конце концов:

– Да ты не спи, Анна, думай, за кого идти-то!

Отдали, конечно, за самого богатого.

Оборачиваясь, обнаруживаешь прошлое сахарным. Решения принимались легче и быстрее. Их поступки, увеличенные биноклем времени, кажутся полновеснее наших. И разумнее. Несмотря на то, что они промахивались, даже если выбирали богатых. Жизнь складывалась из бесконечной работы, а память хранила, в основном, историю отношений.

1. Каменные розы

Бабушка умерла, и я прокатила родственников с наследством. Я забрала не только фаянсового теленка, который каждое утро, пока я была маленькой, приносил в копытцах горошину обсыпанного сахаром драже, но и весь город. Город с непременным городским садом, желудями и черемухой, с центральной улицей, где обосновалась местная сумасшедшая, умещавшая в одном выкрике-предложении целые истории:

– Она бегала с бритвой по переулку, когда за ним пришли!

И двор, бабушкин двор, я забрала со всеми дровяными сарайчиками и пристройками, со старой квартирой, помещавшейся в каретном сарае бывшей купеческой усадьбы. В центре двора стояла маленькая покосившаяся мазанка, там жил Универсам. Так прозвал его мой дед за «помоечный» промысел. С утра Универсам с тележкой совершал обход мусорных баков по всему району, к обеду возвращался нагруженный, тяжело стуча разномастными колесиками по булыжной мостовой. Через тридцать лет этот промысел повсеместно освоят бомжи. По смерти Универсама осталась полуслепая жена Раечка, взятая им «из тюрьмы» после войны. Выпив, она часто пела странные будоражащие песни. Некоторые из них я встречу позже в сборниках «Русский городской романс» и «Споем, жиган». На семидесятом году у Раечки появился молодой двадцатишестилетний кавалер. Пока хватало Раечкиной инвалидной пенсии по зрению, они пили «белое» и вместе пели по вечерам, когда пенсия кончалась, переходили на «синюху» – средство для мытья окон; иногда дрались. Во дворе давно перестали об этом судачить, привыкли.

Загадкой оставалась лишь Дуся, живущая не в каретном сарае, как все, а в старом господском доме с полуразрушенным вторым этажом. Она выходила из дому раз в сутки, ненадолго: вынести мусорное ведро и покормить кошек. Во дворе обреталась целая орава серых, рыжих, полосатых и муаровых Васек и Мусек. Как говорит знакомый кошковед: «Порода помоечная, мелкобашковая». Где Дуся брала еду или, допустим, спички, не ходя на улицу, – не знаю. Дровяные некрашеные сараи в то время не зияли провалами и скрывали массу удивительных вещей – в дедушкином я нашла слегка объеденного мышами «Дон Кихота». Он пах подберезовиком и сыроежками, это был восхитительный запах.

Я приезжала на время летних каникул. Темнело рано, и вечерами мы перематывали шерсть. Я растягивала пряжу на руках, а бабушка мотала клубок и рассказывала истории, каждый вечер по одной. Большей частью о наших родственниках, населявших, похоже, половину Рыбинска. Прабабка со стороны деда, не нашей женской линии, родила одиннадцать сыновей, и все, кроме последнего, выжили, я имею в виду – из младенцев. Потом-то погибли, кто в германскую, кто в финскую, кто в Отечественную. Мой дед, младший из братьев, дожил до девяноста и умер от пневмонии. Все оставили наследников. Я не знаю даже имен.

Бабушкины истории могучими ударами сокрушали литературу. Вряд ли она выдумывала сюжеты, описаний не давала, характеристики персонажей выводила крайне скупо. Может быть, поэтому истории ошеломляли.

Я забрала их с собой, как город, но в той моей памяти, памяти десятилетней школьницы, они сохранились неотчетливо.

К примеру, образ дочери вдовы вижу ярко, почти как мост через Черемуху или пожарную каланчу, но подробностей не соберу. Да ведь от каланчи в памяти тоже остались: галки на белых наличниках и струи воды перед воротами, когда пожарные мыли машины, – ни фактуры стен, ни точного их цвета.

А вдова сделалась вдовой еще до революции. Какая-то очередная моя родственница из девятнадцатого века. Ко всем прочим неприятностям, бобылка, безземельная. Дочерей вдова нарожала не меньше трех, число неважно, ведь речь об одной, старшей и самой красивой. В крестьянских семьях старшие дети частенько вырастали самыми красивыми, рослыми и сильными, успевая родиться, пока родители их еще любили друг друга без повседневной неизбежной привычки, не то ненависти от трудного быта, тяжкой работы. Нынче не проверишь: либо детей мало – ну, один, много два, либо любовь и семья уж очень отличаются от тех патриархально-крестьянских. Это я не иронизирую, это я по-честному.

И эта вот дочь, достигнув определенного возраста, стала пользоваться успехом не только в своей деревне, но и в трех соседних. Вдова возложила на нее большие надежды: выгодная партия, все как положено. Наконец-то, паче чаяния, своя землица появится. Но город Рыбинск недалеко, при желании – пешком дойти, а желание у дочери присутствовало, у кого его не будет-то от скуки и тяжести полевых работ, тем более на чужом поле. В городе, как водится, нашелся молодой купец. Дальше по схеме: любовь, угроза мезальянса, разгневанные и богатые родители. Ну, мальчишка и струсил. Лет ему, надо полагать, ненамного больше, чем ей, а ей исполнилось шестнадцать.

Месяца через три-четыре вдова замечает, что с дочерью неладно: тошнит по утрам, и на соленые огурчики аппетит прорезался. Положение у вдовы пиковое. Во-первых, позору не оберешься, очень непринято это было, видать, в той деревне. Может, глобальное пробуждение достоинства в народе после отмены крепостного права или еще чего. Но не принято, и все. Во-вторых, материальная сторона вопроса. И так трех девок кормить-одевать, а тут еще будущий младенец. Вдова с месячишко поплакала, пока уже заметно не стало у дочери-то, да и выгнала ее из дому от греха.

Чуть не забыла: у вдовы еще сын имелся, погодок с дочерью. Но то ли он в это время на заработки в город ушел, то ли рыбу промышлял.

Где скиталась изгнанница до родов, не помню. А все-таки не в городе, потому что родила в скирде, ибо там нашли мертвого ребеночка. Как установили, задушенного.

Как ее разыскали, не знаю – не ходила же она кругами по лесам и долам в оборванном платье, питаясь одними ягодами. А вдруг как раз зима была? Хотя, скорее, лето или осень, раз речь о скирде в поле. Короче, ее судили и отправили в тюрьму. Там она от горя немного помешалась на время. Но свое отсидела, хоть и не слишком долго, раз вышла немногим старше двадцати лет. Домой не вернулась, устроилась в городе. А дальше у меня огромный провал в истории.

Может, она имя-фамилию сменила, может, еще что, но, встретив родного брата в городе, не признала его, как и он ее. И кончилось тем, что от большой любви они повенчались. Через несколько лет все выяснилось, но брак не расторгли. Не иначе революция подоспела с антиклерикальными настроениями и свободой выбора. В деревне к женитьбе отнеслись спокойно, то ли уморились склонять на все лады бедную дочь, то ли брак между близкими родственниками считался в их краях приличнее, чем внебрачный ребенок.

Дети, кстати, у них имелись. Совершенно полноценные.

Жить устроились в городе, где вопрос владения землей никого не волновал. То есть, буквально, они были счастливы и умерли в один день.

Какой там Маркес-сто-лет-одиночества!

Бабушка, я все забрала с собой, и потому мне некуда приехать, чтобы посмотреть на «каменные розы», что по традиции сажают у вас на кладбище.

2. Ландрин

Если бы снова прожить те дни, когда я кричала на нее или, схватив за локти, отчего на истончившейся коже проступали белые пятна, тащила в ванную отмывать неистребимый старушечий запах.

Если бы снова прожить, может, кричала бы тише?

Иногда она ошарашивала какой-то дремучей логикой. Если я расходилась из-за хлебных корок, упрятанных под подушку, спокойно заявляла:

– Ну, чего надрываешься, а еще инженер! – И ехидно добавляла, обернувшись к стенке: – Боялись мы тебя!

Отец называл ее Кати`нка, Каточек. Все говорили, что она была необычайно хороша собой, и не только в молодости, а еще очень-очень долго. Мне-то кажется, что у нее не было ни молодости, ни зрелости. Из Катинки сразу скачком превратилась в Бабу Катю, когда ее племянница родила (меня), и ей пришлось стать нянькой, а потом в Бабаньку, когда в девяностолетнем возрасте согласилась ко мне переехать, сама уже не управлялась.

У нее не было ни молодости, ни зрелости, потому что со всем этим нежным и румяным цветом лица, узкими алыми губами и маленьким прямым носом она совершенно не желала взрослеть. И взрослую – чужую – жизнь успешно отвергала. Даже ее недоброта и капризность являлись чисто детскими.

Отторжение жизни обнаружилось с женихами, они начали поступать рано, едва ей исполнилось пятнадцать. В общей сложности ее сватали тридцать восемь раз. Число имело символическое значение – последним сватался тот несостоявшийся Единственный, когда ей исполнилось как раз тридцать восемь. Наверное, посватался бы еще, год спустя, но началась война.

Впервые Единственный появляется в свеженькой подготовительной партии женихов, которую она без раздумий отвергает, как первое наступление взрослости. А он, Единственный, думает, что дело в Косте Белове, который провожает ее после «беседы», а совсем не в оборонительной, непонятной его бесхитростному деревенскому уму, позиции.

На «беседу» – деревенские молодежные посиделки – собираются в доме одной из девушек под присмотром матери. Подруги прядут и поют песни, ждут парней – выражения «молодые люди» или «юноши» не в ходу. Те появляются скопом, для храбрости. Если изба просторная, затеваются танцы, нет – поют песни вместе с парнями. Медленнее крутится веретено, прядется уж не шерсть – будущая судьба, завязывается флирт, составляются пары, выпевается любовь. После «беседы» избранницу прилично проводить. Иные по дороге завернут не туда, запутаются длинной косой в мягком сене, кому придется со свадьбой торопиться, а кому и плакать.

Катинка ходит с Костей, ведь одной ворочаться стыдно. Костя провожает, сирени цветут, вечера липки и душисты, как припасенные Костей мятные леденцы, ландрин. А Единственный ходит в соседнюю деревню Пономарицы к ее старшей замужней сестре Марии и просит уговорить Катинку замуж, а дома мачеха шумит насчет лишнего рта, но быстро отходит. У Кости есть неоспоримое достоинство – в свое время ухаживал за старшей Марией, что как бы вводит его в круг семьи, делает неопасно-чужим. В прогулках с Костей нет стремления младшей догнать старшую, никакого нарождающегося кокетства, ничего женского, лишь детское самолюбие.

Но в какой-нибудь вечер она выглядит окончательно прирученной, и Костя совершает непоправимую ошибку. Вместо того чтобы бежать к мачехе сговорить свадьбу, решает заручиться согласием невесты, хуже того, ее целует. Ужасное прикосновение чужих мокрых губ она будет вспоминать и в девяносто шесть, когда черты Костиного лица растворятся в ее памяти. А сегодня – стремглав мчится домой до крови оттирать губы водой и золой. И мрачный Костя клянет день, когда обратился душой к этим сестрам, что не помешает ему через пять лет ухаживать, также безуспешно, за младшей Тоней. А Единственный тихо радуется Костиной отставке и караулит ее за гумном.

Время идет, мачеха настроена решительно, и Катинка собирается в батрачки, от греха подальше. Единственный рассчитывает верно, ждет до отъезда, надеясь, что ее маленькое, как леденец, сердце дрогнет хотя бы перед выбором: работать на чужих или на собственную семью. Да не учел, что другая семья – не ее клана, никогда не будет считаться ею собственной. Когда он повторно сватается вместе с Федей-пропойцей, Феде отказывают из-за пьянства, а ему заодно.

Все, чего он добьется, приезжая в далекую деревню, где она работает по найму, – счастья провожать ее в гости к старшей сестре Марии. У Марии муж, четверо детей, живут у свекра-свекрови. Там Катинке приткнуться негде. Но вырастает решительная младшая сестра Тоня, улепетывает от всей этой родни-деревни (у Тони-то они давно в печенках) в Петроград и принимается жить самостоятельно и цепко. Катинка едет следом: ей все равно, где жить, лишь бы кто-то из родных рядом, хоть на одной лестничной площадке; пусть город, пусть тяжелая неквалифицированная работа – учиться она не будет, боится, не сумеет, как ни уговаривает, сердясь и крича, Тоня. У Тони своя авантюрная жизнь, а она уж как-нибудь, так, маленько, около.

В старости на вопрос, положить ли ей каши, картошки или супа, она всегда отвечала: «Все равно, так, маленько». Не умела долго и тихо плакать, как, бывает, плачут старухи; если я особенно допекала ее, взвизгивала, как собачка. На ночь громким шепотом перечисляла имена родных, иные по несколько раз, вроде молитвы – когда сами молитвы стали забываться.

Приход в церковь стал ее первым свободным поступком: не чтобы прокормиться, для души устроилась служкой в Троицкий собор Александро-Невской лавры. И мне сумела передать радостно-сказочное восприятие Библии; навсегда переплелись в памяти с ее голосом истории о Прекрасном Иосифе и о сером волке, о царе Соломоне и о Марье-царевне. Только про Марью-царевну она читала по книжке, а про Иосифа Прекрасного рассказывала так. В церковь она устроилась уже ближе к сорока.

Вот тут-то появляется в последний раз Единственный со своим упорством жениться на ней. Через двадцать с лишним лет со дня первого предложения. Он приходит в убогую девятиметровую комнатушку, где мебель стоит по одной стенке, чтоб можно было пробраться к окну, и все больше места занимают иконы. Он в первый раз столь красноречив. Обещает, что переедет в город из деревни, раз ей тут лучше. Сулит, что ничего не заставит – и не попросит! – делать по хозяйству (все-таки постиг ее невысказанный страх), что достаточно получает, чтоб нанять домработницу, если ей не понравится, как он справляется. Ничего не говорит о любви, опять же, разгадав ее и боясь спугнуть. И в первый раз честно, но главное долго она говорит с чужим мужчиной. Что из всех женских дел знает разве вязание крючком, которое осваивают десятилетние девочки, и что это нехорошо для брака. И как бы он ни обещал, придется стирать и готовить, а она не может, не умеет, и все будут мучиться, и людям на смех. И – самое главное под конец – что здесь рядом сестра, а как она без сестры?

У него не хватит сил уйти, и он долго просидит, бесцельно повторяя сказанное, заклиная голосом, покашливанием и смущенным взглядом. Но она, с заново отстоянной детской независимостью, не пожалеет выпроводить гостя за порог в глухой сентябрь, куда он отправится ночевать: может, на вокзал, может, к знакомым.

На будущий год начнется война, и мне кажется, что он погиб там, иначе бы дал о себе знать. Хотя после войны для него вовсе не осталось пространства. Приехала на учебу дочь старшей сестры, племянница Елена, поселилась у Катинки. У Тони, живущей в соседней квартире, комната гораздо больше, но у Тони новый муж и вообще. Появилась забота: ждать вечерами племянницу из института, а после каникул – из Города, с письмами от Марии. Слово «город» навсегда отнесено к Рыбинску, волжскому городку неподалеку от родной деревни, а не к Питеру.

После племянница получила комнату, вышла замуж, родила девочку, и сразу потребовалась няня, потому что новую работу Елена не могла оставить ни на месяц и прибегала кормить ребенка со службы в перерывах между лекциями.

Так совершился внезапный переход в маленькую Бабу Катю. Маленькую и по ее отношению к «взрослой» чужой жизни, и по росту, старшей сестре едва по плечо. Как стыдила меня незнакомая тетка на Банном мосту:

– Такая большая девочка и такая маленькая бабушка – не стыдно тебе на ручки проситься?

Она рассказывала про свое детство и про Иосифа Прекрасного; подробно – о том, как завивала волосы на сахарную воду, даже про Костю Белова рассказывала. Но Единственного не вспоминала никогда. О нем я узнала от других бабушек, от тех моих бабушек, которые выросли, прожили сложную и разную жизнь и состарились к тому моменту, когда я научилась задавать вопросы.

Баба Катя пережила сестер и даже племянников.

Но вот чего я боюсь. Своими криками (она плохо слышала) и упреками из-за открученных кранов, хождения по ночам и разнообразных бытовых неурядиц я научила ее обижаться. А научившись обижаться надолго, как случалось в последние годы, она вдруг повзрослела и догнала наконец свои девяносто шесть лет. И умерла.

3. Шар голубой

Легкомысленная, горячая, восхитительно-несправедливая Кока! На самом деле младшую сестру бабушки звали Антониной, но она крестная моей мамы, и Кока привилось, заменив имя или другие формы обращения.

В свои семьдесят пять учила меня танцевать кадриль, подпевая тоненьким высоким, но не старушечьим голоском. Летом на даче успевала испечь к завтраку пироги, а до обеда прополоть все, что требовалось прополоть в огороде. Дача в Рощине пропала, отошла деду Николаю, ее третьему мужу. Они развелись стремительно, когда ей стукнуло семьдесят два.

Не последнюю роль в разводе сыграла соседка по квартире Тося, с которой Кока жила одной семьей. Не думаю, что так тесно их связала пережитая вместе блокада. Кока легко подпадала под чужое влияние, а Тося оказалась при ней вроде злого гения. Тосина комната напоминала склад антиквариата, среди прочего там хранились целых два бронзовых Меркурия с крылышками на сандалиях, высотой в половину человеческого роста. Старуха из подъезда шепнула, что Тося в блокаду мародерствовала – оттуда, дескать, картины и фарфор. Кто знает. На даче у Коки Тося жила дачницей на правах хозяйки. Ходила между грядок под зонтиком от солнца и журчала о деда-Колиной «шизофрении», что заключалась в собирании гвоздей. Но он же эти гвозди и заколачивал иногда, причем большей частью по делу. При мне за пару дней построил маленькую домушку для кролика, взятого напрокат у соседей на лето, чтобы позабавить внучку. В этой домушке мы играли с подружками во время дождя, втроем, кролик – четвертый.

Как бы то ни было, дача отошла деду, а комната в Питере – Коке, плюс двадцать тысяч, огромная сумма по тем временам. Кока немедленно накупила платьев, сшила летнее пальто-пыльник и укатила в Евпаторию, развеяться.

Она обожала изображать барыню. Помню, как мы вместе отправились в Москву, и на вокзале я спросила, глядя на золотое сияние вокруг ее пухлого запястья, сколько времени. Кока, не смутившись, ответила, что часы не ходят, зато золото настоящее червонное. Она носила часы для красоты, так же как шелковые платья. Правое плечо у Коки заметно выше левого – всю жизнь проработала поваром, с шестнадцати лет. От постоянного перемешивания тяжелым черпаком в котле плечо перекосилось. Это крестьянская хватка пробилась сквозь легкомыслие: устроиться поближе к еде. Подумать – в революционном Петрограде, деревенской девочке, одной… Она быстро сориентировалась.

Первый муж, «гражданский», был много старше, чуть не на сорок лет. Они познакомились в столовой, где Кока работала. Что делал в пролетарской столовой потомственный польский дворянин? Полагаю, то же, что и все: обедал. Он умер, оставив ей коллекцию картин, столовое серебро со своей монограммой, помеченное 1872 годом, и персидские ковры, тем самым защитив на первое время.

Второй муж на старых фотографиях крупнее Коки в четыре раза: два в высоту и два в ширину. Помню всего один рассказ. Как он вроде бы охладел к молодой жене, а может, узнал о небезупречном прошлом и обиделся. Кока надела очередное шелковое платье с буфами и полтора часа (для верности) прогуливалась под собственными окнами с весовщиком из столовой, заставляя того периодически целовать ей руку. Самое поразительное, что незатейливая уловка сработала. Этот муж тоже умер: не пережил блокаду. Тучные люди умирали в первую очередь. Худенькая маленькая сестра Катя выжила, Кока носила ей кашу с работы. Во рту, больше нигде нельзя спрятать, на проходной проверяют. Выкормила буквально, как птенца.

Похоронив двух мужей, разведясь с третьим, Кока не стала бедной-несчастной. До смерти, не такой уж далекой, успела и сумела промотать доставшиеся при разводе двадцать тысяч, и это мудрый поступок. Она любила гостей, любила веселиться, держала канарейку и разводила кактусы. Кактусы, спасенные от меня и глядевшие печальными столбиками, у нее жирели до шаров и немедля принимались цвести. Канарейка с обрезанным хвостом, спасенная от детей сапожника, пела, как заводная.

А дед Николай оказался первым мужчиной, который устроился (электриком) в Боткинские бараки после блокады, когда Кока трудилась там среди таких же бледных изможденных женщин, выживших благодаря баракам, благодаря близости работы и еды. Она была постарше и взялась женить неопытного электрика, дескать, познакомлю с кем-нибудь и так далее. Но познакомить не успела, так быстро он женился сам. На ней.

Ненавижу закон равновесия, не хочу, не верю в него. Она легко жила и почему умирала долго и мучительно?

Последнее, что сделала «серьезного» перед смертью сама, – сняла золотые коронки. Чтоб не пропали.

4. Ложка с чужой монограммой

Мы гуляем с собакой по окраине садоводства, она носится, я хожу медленно и разглядываю молодые шишки на елях. На всех елях светлые, желтовато-зеленые, а на одной ярко-синие. Если долго смотреть на синие шишки, все вокруг синеет. Небо насыщается, и набегает туча, большая, на все садоводство. Вот-вот начнется гроза. Значит, пора бежать к дому, меня ждут. В серванте на даче старинная серебряная ложка с монограммой и годом: 1872. Там живет Лиза. Во время грозы ее личико показывается в ложке, и она рассказывает истории. Это похоже на сон, но не надо закрывать глаза, чтобы увидеть цветные картинки и услышать голос. Голос принадлежит мужчине, произносит одно-единственное слово. Имя.

В прошлую грозу мне показали город, похожий на Львов. Витрина ювелирного магазина с тиковыми навесами над окнами, стекла от них синие-пресиние. «Лиз!» – зовет важный поляк, вешает трость на локоть и раскрывает футляр с брошью в виде веточки смородины. Очень знакомая вещица, по-моему, такую я видела у Коки.

Он, поседевший, располневший, но все еще красивый, сидит в ресторане, заткнув салфетку за воротник, и отчитывает лакированного официанта.

Две грозы назад обрюзгший старик в феске и с аккуратно подстриженными усами грезил за стаканом жидкого чая и тарелкой с двумя блинами под портретом Калинина. Рядом к стене прислонена палочка. «Лиз!» – он шепчет в тарелку, и приходит буфетчица в наколке на забранных волосах, смотрит с интересом.

«Лиз!» – он же, но не старик, а почти мальчик в ловких сапожках, держит лошадь под уздцы, восхищенно запрокинув голову к всаднице.

Очень хочется увидеть бал и шампанское из туфельки, но Лиза мне этого не показывает. Никогда не показывает и себя. Личико в ложке крошечное, только и видно черную прическу и черные глаза.

Я пересказываю Лизе те обрывки, что сохранились в памяти о ее муже. Стараюсь, чтобы история отношений с Кокой выглядела поприличнее. Лиза, он же старый человек, ему нужен уход и крепкий чай; она неопытна до такой степени, что не отличает хорошего от дурного, сама подумай, с пяти лет сирота, «в людях». Да она и не красива, Лиза, веселая, правда, и готовит хорошо, ну и продукты от столовой. Я даже не знаю, как твой муж овдовел, а может, не овдовел, и ты живешь где-нибудь в Польше? Нет, не сейчас живешь, сейчас и Коки уже нет, а тогда, когда они сошлись, когда разыгрывалось начало истории с Кокой, собственно, не начало – завершение. Трудно объяснить. Особенно если сама толком не знаешь.

Так хочется сделать Лизе приятное. Раскладываю Кокины кольца на столе, вдруг какое-то из них Лизино? Старые фотографии остались в городе, не таскать же на дачу весь архив. Рискуя пропустить эту грозу без Лизиных картинок-историй, говорю и говорю про Коку, какая она щедрая, как старалась для этого поляка на сорок лет старше себя и как ей негде было жить, когда приехала в Питер из деревни. А если Лиза не понимает по-русски? Как объяснить Лизе, что за ее мужем в его последний год хорошо ухаживали и белье меняли – как там у них было положено? – раз в десять дней. Не сердись, Лиза, не злись на Коку, она берегла его, видишь, даже вещи, его драгоценные подарки не продала, не сменяла на хлеб в блокаду. Ты слышишь, Лиза?

Мне кажется, она смеется там, в ложке, и грозит пальчиком. Точно, смеется, слышно даже сквозь грозу за окном.

И гроза не за окном, а на картинке, знакомый поляк застыл в растерянности посреди – наверное – будуара. Имя «Лиз» тоже застыло, непроизнесенное. Боязливо взглянув в сторону постели, берет с туалетного столика ожерелье, камни вспыхивают в слабом свете ночника, он стискивает холодные искры и разжимает пальцы. Украшение падает на пол, но удара не слышно. Ничего не слышно. С трудом, словно пространство стало вязким, идет через комнату, останавливается у тумбочки с лекарствами, разглядывает пузырьки, бонбоньерки, стакан с серебряной ложкой. Выплескивает в форточку остатки жидкости из стакана, помедлив, обтирает ложку о скатерть и отправляет в карман. Видимо, не понимает, что делает. Когда он поворачивается к двери и проходит мимо постели, мне становится видно свесившуюся оттуда мертвую черную косу. Гроза разгулялась, не утихает. Прощай, Лиз!

5. Числа-1

Я забыла, как звучат ночью копыта, когда на дедовом диване неудержимо летишь в сон, а за окном по неразличимой дороге громыхает телега, и на грохот накладывается четкий перестук копыт низкорослой лошадки, мешается с цоканьем маятника, медленно отступает: то ли вдаль, то ли в сон. Сон всегда большой, плотный, ему не мешают пружины, звенящие из глубин старого дивана, прервать его может запах ватрушек с черникой, испеченных «в поддымке», но это будет утром, нескоро. Сон – наследство. Так спала прабабушка Анна в ночь после сватовства, на жестких полатях у крестного.

«Жесткие» полати ничего не значат, не означают, что ей там плохо жилось. У Осипа Ивановича, Кокоя (так называли крестного) имелась мелочная лавка – завел после службы в армии, но не было ни земли, ни детей. Собственно, его жена Пелагея и была Анне теткой – родная сестра матери Анны, тоже Анны, Ивановны, чтобы не путаться.

Мать Анна Ивановна раздала дочерей сестрам: Анну – Пелагее, Татьяну – другой сестре, а сама доживала с двумя сыновьями. Раздала не от хорошей жизни, понятно, – в двадцать восемь лет уже овдовела, осталась одна с четырьмя ребятами. Дети – это в благородных семьях, крестьяне называли детей ребятами. Муж Степан Иванович (можно подумать, что у нас в шестом колене только одно отчество на всех) попал под поезд – впервые в нашей истории появилась железная дорога. Потом она часто будет выезжать, но не столь трагически. Я и то училась в железнодорожном институте.

Так вот, Степана Ивановича зарезало поездом, и дочь Анну отдали в семью крестного. Еще один повторяющийся сюжет.

Коку, крестную уже моей мамы, также отдали «в люди». Но в люди чужие – через пару лет после смерти матери, этой самой Анны, которая еще в предыдущем абзаце называлась дочерью.

В первый вечер у «чужих» семилетней Коке было заявлено:

– Тонечка, ты – дома, чем хочешь заняться?

– Дома?

– Дома.

– Пойду на качелях качаться!

– Ах ты, падера, а по хозяйству помочь!

Но Коки еще и в проекте нет, и Анне далеко до собственной смерти, ей всего четыре.

Кокой Осип сам учил крестницу читать и считать, вряд ли она полюбила его за это, а полюбила больше матери, которую, наверное, плохо помнила; больше родной тетки.

Кокой переживет ее всего на год и после ее смерти помешается, как скажут «от скуки». Слова меняются. «От скуки» может означать от безделья. У Осипа Ивановича в прямом смысле: слишком скучал по крестнице.

Итак, числа. Двенадцать лет Анна прожила у крестного, еще семнадцать лет с мужем. И все.

Замуж ее отдали шестнадцати лет, посватали сразу четыре жениха, и бедная тетка Пелагея не спала всю ночь, думала, за кого отдавать.

Сейчас шестнадцатилетние школьницы со своими сигаретами-косметикой выглядят детьми и, большей частью, дети и есть. Прабабушка на единственной фотографии (после замужества уже не снималась) возраста не имеет. Дело не в том, что снимок выцвел и черты лица не отчетливы, – различим характер, не сильный, не волевой, просто характер.

Выдали за самого богатого. Будущий свекор Константин Самсонов, сын старовера, держал катальню, где делали валенки, и кабак, был богат по крестьянским меркам и характером крут. Оба его сына не снесли тяжести родительской воли. Младший, женившись, украл у отца деньги и двадцать лет скрывался, а старший Василий, мой прадед, сделался запойным пьяницей. По молодости начинал курить, но бросил раз и навсегда после того, как однажды, беззаботно одолжившись папиросой у приятеля, столкнулся с отцом на улице. Василий, от стыда, спрятал папиросу в рукав, что отец, конечно, заметил, но остановился и говорил с сыном как ни в чем не бывало, пока у того не затлел рукав. За то, что испортил одежу, Василий свое получил.

Прадед Василий даже поменял фамилию с Самсонова на Петрова, чтобы забрали в армию – иначе как старший сын набору не подлежал. Не помогло. Младшему повезло больше: три года отслужил, пожил три года без отца. Деньги потом уж своровал, когда вернулся.

Строго говоря, Василий жил с отцом всего месяц в году, когда брал отпуск на лето, на покос. Но, видимо, и того хватало.

В двенадцать лет Васю, после двухлетнего обучения на дому у соседа, отправили в Петербург мальчиком-бакалейщиком зарабатывать опыт. Он чистил сапоги хозяину и приказчикам «за еду». Позже дорос до приказчика, перешел в большой магазин. В двадцать лет посватал Анну. Первое время молодые жили у Самсоновых, у родителей мужа, как положено. После свадьбы Василий провел с молодой женой отпуск (весь медовый месяц они вместе косили) и уехал обратно в Питер. К тому времени он стал приказчиком у Жоржа Бормана, знаменитого торговца кондитерскими товарами и бакалеей, поставщика императорского двора; был на хорошем счету, за то, что сам считал замечательно быстро.

Зимой Анна съездила к мужу в город, в комнату, что он снимал с братом на Лиговке, – уже беременная. Но ничего не рассказала о житье у свекра со свекровью, побоялась: ведь и мужа-то почти не знала, всего два месяца общения чистого времени. В следующий отпуск Василий приехал к готовому ребеночку. Семнадцатилетняя жена при встрече залилась слезами.

– Аннушка, что плачешь?

– Родители все запирают, а есть хочется.

Вторая сноха (жена брата) подтвердила, что утром свекор, уходя в свои катальни-кабаки, наказывает жене:

– Татьяна! Печку не топи, хлеб запри. Пусть едят, что хотят.

Не затем, что люто ненавидел невесток: деньги по-своему считал, экономил. Так сегодня в деревнях иные хозяева не кормят кошек: сами должны искать пропитание, мышей ловить. А держат в доме в тепле, за ушком чешут под настроение.

Василию на сей раз хватило характера забрать жену с младенцем и пойти за четыре километра на поклон к Осипу, крестному. Тетка Пелагея к тому времени умерла.

– Примешь, Кокой?

– Да я с радостью, но дом-то какой худой!

Дом безнадежно разваливался. Куда делась мелочная лавка, куда испарилась «зажиточность»? Может, все рассосалось, пока Анна была маленькой, может, ее бы и не выдали так рано, если бы не нужда.

Следующие шестнадцать лет супружества отличались только рождениями и смертями детей, из шести детей трое мальчиков умерли, три девочки остались. Насчет среднего мальчика, Михаила, подозревали, что его удушила нянька: приходилось брать чужую няньку на лето, хозяйство ведь. Анна нанимала земельки и за нее работала по три-четыре дня в неделю. Держала корову, овец. Сено покупали, косить она никак не успевала, а Кокой уже старенький, семьдесят лет – что он может.

На своих семи сотках я не успеваю, кроме цветника, ничего. Мне жалко, что они, мои предки, вообще не выращивали цветов. Но представить, как обрабатывала два огорода, обихаживала скотину прабабушка, рожая при этом что ни год, – невозможно.

Виделись с мужем, как повелось с самого начала, дважды за год: летом в деревне во время его отпуска на сенокос, зимой она отрывалась от хозяйства и ездила в Питер. Итого, за семнадцать лет супружества: 17 × 2 месяца = 34 месяца, меньше трех лет общего времени. Хорошо ли они друг друга знали, интересно?

После того как молодые ушли от родителей, Василий навестил отца через неделю:

– Тятенька, мне ничего не надо, дай только дедов крест и створы и благослови!

Отец сел на лавку, заплакал:

– Всего у меня много – никого у меня нет. Приходи и живи, а благословения не дам!

Видимо, такие сцены случались, потому что Василий ответил просто:

– Нет так нет, было бы прошено, – хотя отличался крайней религиозностью и боялся уйти не прощенным. Отец все-таки благословил. Но после они уже не встречались. Василий не поехал даже на похороны.

Самсоновы-родители остались с разведенной (поразительно для семьи с такими традициями!) дочерью и двумя внуками. Другая дочь держала в Рыбинске трактир – пошла по стопам отца. Похоже, дочери устроились получше сыновей, или гнет старшего Самсонова распространялся только на мальчиков.

Бабушка моя родилась уже в доме Кокоя, он стал и ее крестным тоже. И учил ее сам, как Анну. Бабушке исполнилось десять лет, когда они переехали вместе с Кокоем из разваливавшегося дома в крепкий дом Самсоновых. Нет, не соединилась семья, примирившись и простив друг другу, – дом пустовал. Свекор Константин Самсонов умер, свекровь Татьяна Кондратьевна ушла к дочке, второй сын скрывался в Саратовской губернии после кражи денег (значит, не совсем скрывался, раз известно где).

Самсонов сделал завещание: дочке полтора надела земли, Василию надел, Николаю-вору полнадела. Странно, что сыновьям в ущерб тогдашней морали меньше, чем дочери, еще более странно, что вторая дочь оказалась обделенной.

Анна, поди, радовалась собственной земле, просторному дому, где дети могли спать отдельно (не друг от друга, от взрослых). Не нужно больше отрабатывать за наемную землю, сколько времени освободится. И дров надо меньше, раз дом теплый и печь большая. Она опять была беременна, седьмым ребенком. Но через полгода умерла, не разродилась. После ее смерти Кокой не остался с семьей, ушел обратно в свою развалюшку и жил – всего год ему было отпущено – с племянницей, сам не мог себя обиходить; быстро заскучал и помешался.

Я все рассуждала, насколько муж с женой, Анна с Василием, друг друга знали и понимали. Как это на самом деле неважно! Василий женится через полтора месяца после смерти первой жены, деревенские свахи сосватали вдову. Это не значит, что он не любил Анну, ничего это не означает, но остались три сироты, и хозяйство пустовало.

Вторую жену он не знал вовсе – до свадьбы. У них еще были впереди шесть лет (6 × 2 месяца = 12 месяцев общего времени).

6. Числа-2

Жизнь моих родных в числовом выражении выглядит внушительно. Не говорю уже о десяти дедовых братьях, возьмем хоть свадьбы.

На бабушкиной свадьбе «гуляло» шестнадцать подруг (у меня пять, и то, показалось, многовато). Жаль, не догадалась спросить, сколько было всего гостей. Причем на свою свадьбу бабушка сама и заработала. Летом после пашни, как отсеяли, пилила месяц дрова в наемке, а осенью те же дрова возила. Дед, кроме положенного обручального кольца и ткани на платье, доставил невесте два пуда мяса, о прочем не упоминалось. Тридцать два килограмма мяса – это, по нашим меркам, под сотню гостей, меньшему числу и не съесть. Из традиционного чайного сервиза, даренного молодым, у бабушки до золотой свадьбы сохранился заварочный чайник кузнецовского фарфора и пара чашек. Где-то мой «свадебный» сервиз? Сейчас на даче пью чай уже из четвертого по счету, хотя ушел обычай одалживать посуду соседям на праздники – сами бьем. Бабушка Мария вышла замуж в январе семнадцатого года, в период «новейшей» – термин из школьного учебника – истории.

Взаимоотношения с историей занимали меня в детстве, помню, как с негодованием приставала к няне Кате:

– Баба Катя, ну неужели, вы не знали Ленина?

– Да, помню, Нюрка Костомарова прибежала на «беседу» и говорит: «Ленин умер!» Ну, мы и давай плясать.

– Баба Катя, ведь он уже после революции умер, как же вы ничего больше не помните?

То, что они могли радоваться его смерти, мне просто не приходило в голову. А могли они не заметить революцию в своей деревне? Не заметить Антоновский мятеж? «Война» на их языке означала войну Русско-японскую или германскую, на которой воевал мой дед, никогда – Гражданскую. От страха? Такого страха, что внучке боялись рассказывать? Боялись, что сболтнет что-нибудь не то по малолетнему недомыслию? Так ведь уже не страшно и сболтнуть, не те времена.

Голод тридцатых годов в их рассказах возникал неожиданно, откуда ни возьмись:

– Леша уже взрослый был, четырнадцати лет, подрабатывал в сельсовете, вот и смог наши паспорта оттуда выкрасть. Быстро перебрались в город от голода. Первый год еще корову держала.

– Бабушка, зачем корову?

– Мы жили на нее, я молоко продавала.

Бабушкиных коров я представляла себе отлично, имена их помню до сих пор, но представить взрослого дядю Лешу четырнадцатилетним мальчиком – свыше сил, поэтому спрашиваю о том, что проще, с детской обстоятельностью:

– А где вы держали корову, в городе-то?

– Во дворе. Там, где сейчас дровяные сарайчики.

Рыбинск – купеческий город, бывшая столица хлебной торговли. Богатые двухэтажные каменные дома с пристроенными каретными сараями. В таком кирпичном оштукатуренном сарае жили дед с бабушкой. Всего в доме разместилось четыре квартиры. Жильцы с тех самых тридцатых годов не менялись. Когда умер в семидесятом первый сосед, его выносили со двора под духовой оркестр: традиция, сохранившаяся в небольших городах. И дед, атеист по духу противоречия, наблюдавший в окно печальные проводы, из того же прекословия, забыв на время об атеизме, заявит:

– Чтобы по мне этих дьявольских плясок не устраивали!

Но ведь я начинала о свадьбах, о десяти дедовых братьях…

Алена Трофимовна Воронина, бабушкина свекровь, родила одиннадцать сыновей, только один умер маленьким; у восьмерых родились дети: от двух до семи числом, итого сорок моих дядьев и теток. Разве можно знать-упомнить всю родню в таком случае? Алене не повезло, ее выдавали замуж после отмены крепостного права. Считалось, что теперь девки выходили, как хотели, на самом же деле отдали силой. Старшую сестру тоже силой, но до реформы 1861 года, то есть силу приложила не мать, а барин.

Разница в том, что старшую отдали за эстляндского дворянина. Вряд ли, конечно, дворянина, скорее хуторянина, но так передается эта история, без того темная. Аленина мать жила у барина в «мещанках». Что стыдливо скрывается за словом – можно предположить, но с другой стороны, почему мы так плохо думаем о барах? В пользу «скользкой» версии говорит то, что барин забрал овдовевшую «мещанку» к себе и сам выдавал ее дочерей замуж. Но странно, для чего было поселять в доме, полном дворни, как минимум сорокалетнюю вдову; на старых фотографиях мои родственницы этого возраста выглядят древними старухами. Плохо мы бар знаем, если честно.

Старшая сестра сильно плакала, не хотела уезжать с мужем-дворянином. Не знаю, плакала ли шестнадцатилетняя Алена, когда мать передала ее из рук в руки девятнадцатилетнему Алексею Гавриловичу, известному у нас, его потомков, обычаем вопрошать жену после посещения им трактира, для верности усевшись прямо посередь небогатого двора:

– Кто я есть, жена?

На что следовал немедленный ответ:

– Царь и Бог, Алексей Гаврилович!

А попробовала бы ответить иначе!

«Царский» обычай не помешал им завести кучу сыновей, дед оказался младшим, так как последний ребенок, которого Алена родила в сорок два, умер трехлетним. Рожала прабабка вместе со снохами, и у деда водились племянники старше него, а разница с первенцем, самым старшим братом, – двадцать два года. Несмотря на бедность, частые роды и пьянство мужа, Алена дожила до семидесяти семи, а умерла, потому что поранила ногу, видимо, началась гангрена.

Царь и Бог, прадед Алексей Гаврилович, подрабатывая зимой каталем[1] у богатого хозяина, ухитрился сосватать хозяйскую дочь за второго сына. Ушлый оказался мужичонка, пусть и пьяница, пусть невидный собою, ростом меньше жены на голову – ну почему, почему она его боялась, позволяла бить себя; что стоило развернуться, да с размаху… А может, потому и прожила долго, что терпеть умела? Когда терпение входит в кровь, нервные клетки не расходуются, так, что ли?

Дед, чуть не единственный из всех сыновей, взял невесту без приданого, но на то имелись причины. Он женился поздно – в двадцать семь лет, успев повоевать на германской, заработать туберкулез и полежать целый год в госпитале. Будущую невесту видел маленькой девочкой, когда приходил в бабушкину деревню на «беседу».

– Что же ты, Павел, не женишься? – пристали к нему деревенские кумушки, у каждой, поди, по пять дочерей на выданье.

– А вот мои невесты, они только подрастают, – и ухватил за косу бабушку, которая еще не была сиротой, не впряглась в хозяйство и могла подсматривать, как гуляют на «беседе» старшие.

– Напророчил, усатый черт, – смеялась бабушка лет шестьдесят спустя, и это было самое настоящее кокетство, несмотря на ее семьдесят.

Уже бабушка выросла, уже заработала себе «на ремонте» черный кружевной шарф, не хуже, чем у Нюшки Костомаровой, уже отказали первому жениху Косте Белову, тому самому, что будет свататься ко всем ее сестрам по очереди. Уже ухаживал за ней Иван Петрович из богатой семьи – не по чину.

Дед пронесет ревность через всю жизнь и спросит после золотой свадьбы:

– Что же он тебя не сосватал, если любил?

А сватал ведь (о чем дед знал, разумеется), на другой день после сговора с дедом пришел к бабушке бледный, да только деду слово дали, а два пуда мяса взяли – как отступать?

Но сперва Иван Петрович ухаживал. На «беседе» положил бабушке в носовой платок, разделяющий руки танцующих, стишок, написанный на листе наоборот, как писал Леонардо да Винчи, так что прочесть можно только через зеркало. Стишок ничего интимного не содержал, такой был стих:

Загадочная девушка, загадочный цветок

мне подарила бледный увядший василек.

Я взял его и выбросил, «не нужен мне» – сказал,

цветка печальной тайны я не разгадал.

Загадочная девушка с узором голубым

легла под бледным камнем, холодным и немым.

С тех пор я понял снова, с тех пор я понял вновь,

как много раз безжалостно я выбросил любовь.

От всей души надеюсь, что авторство «шедевра» принадлежит не Ивану Петровичу. В пасхальное утро он подкараулил бабушку в лесочке, когда та шла забрать из церкви освященный кулич, – чтобы первым похристосоваться и спросить, не собирается ли замуж за деда и не пошла бы за него, Ивана, если бы он посватал. Но бабушка, решительная, властная и в молодости, не любила разговоров в сослагательном наклонении.

Я-то поначалу уверилась, что она любила Ивана Петровича, от избытка зеленого романтизма предполагая у каждой из своих родственниц огромную несчастливую и судьбоносную любовь. Услышанный позже рассказ сильно меня разочаровал, но это тогда, по молодости, сейчас я рассказом горжусь, равно как и крепким сном прабабушки Анны после сватовства.

– Николая больше всех любила. Больше Ивана. Такой веселый, добрый. Но не пошла бы за него замуж. Он троюродным братом был. Да и жить негде. У него мать – молодая бобылка, гулять начала, негде жить было.

При всей лаконичности рассказ необычайно выразителен. Успокаивает мысль об относительности ранней любви. Не так все и страшно. Зная о шестидесятитрехлетнем в целом счастливом опыте бабушкиной семейной жизни, легче усвоить банальнейшую мысль о воспитании любви. Банальные мысли вообще туго приживаются, именно в силу очевидности.

Дед поехал смотреть невесту вместе с товарищем: как бы мимоходом в гости зашел, из соседней, но далекой деревни, ага. Мария – лучше я буду называть ее по имени, какая «бабушка» в восемнадцать лет – плакала так, что лицо распухло; надела темное повседневное платье, специально пряла перед приездом гостей, чтобы руки покрылись разводами от немытой шерсти. Бабы говорили: не понравилась жениху-то, руки грязные. Тем не менее родители сватов прислали. Мария понимала, что мачеха держать ее в доме не будет: сестры Катя с Тоней на подходе, а у мачехи своих трое ребят (отец, мой прадед, умер к тому времени), но надеялась, что и сейчас откажут, как отказывали женихам до этого.

Почему они так не хотели замуж?

Ответ деду обещали дать в восемь вечера. Мария плакала, мачеха пожалела ее, решила отказать жениху, но пока запрягала лошадь – передумала, поехала к гадалке, не сказавши падчерице. В это время зашла сноха Ивана Петровича, по деревенской простодушной хитрости не объяснив цели визита:

– Манька, парни на «беседе» волнуются, какой ответ жениху?

Мария отвечала, что поехали отказывать. Сноха не сказала, что спрашивает от Ивана, что тот просил, мол, подождите. Решила – много чести будет. Успокоилась, что откажут, и ушла.

А мачеха отправилась от гадалки к жениху и помолвила жениха с Марией. По дороге домой узнала от соседок про гостью, приступила к падчерице с расспросами, прежде чем объявить о решении:

– Машутка, Ивана Петровича сноха являлась, спрашивала небось, что мы Павлу ответили, а, Машутка?

Бабушка молчала.

– Так ведь, ирод, сама-то ничего не говорит, проклятая! (В третьем лице о падчерице, это не ругань – растерянность.) Павел за приданым не гонится. Что скажешь-то? Нравится он тебе?

…

– А Иван Петрович из богатой семьи, такой никогда не посватает – неровня.

…

И наконец:

– Машутка, завтра в город поезжай, Павел на платье денег дал, кольца купил, перстень тебе, два пуда мяса обещал. Пятьсот рублей за тебя даю приданого и машину швейную.

Вот тут-то, на ночь глядя, пришел бледный Иван Петрович с предложением взять без приданого. Повезло мачехе: раз невесту перебивают, можно ее в любом случае без пятисот рублей отдавать. Павел согласится.

Мария хотела передать жениху, что отдают силой, но побоялась. А Ивану отказала. На другой день пришли родители Ивана Петровича, не погнушались – подтвердить, что берут без приданого. Толку… Вскоре – девичник в Горках, выкличка в Роздумовской церкви и свадьба в Пономарицах, деревне жениха. Маленькая Тоня плакала басом:

– Сестричка, пойдешь замуж, возьми меня с собой.

Сводный братик Сережа уговаривал:

– Не ходи, не ходи, сестричка!

Спустя год мачеха признается, что ездила к гадалке, и та велела отдавать за бедного жениха, а богатому выпадала короткая жизнь. Иван Петрович сватался после к Катерине, как и Костя Белов, и так же получил в ответ классическую формулу: «Что мне, объедки после старшей сестры подбирать?» К Тоне хотел посвататься, но не успел – она была еще очень мала, а его забирали на войну. Погиб Иван Петрович в первый месяц службы на Первой мировой войне.

7. Кукла

Прекрасно помню Кокину комнату с запахом меди, начищенными дверными ручками и рядами темных картин на стенах, мама возила меня в гости чуть не каждую неделю. От Московского вокзала мы шли пешком по Гончарной улице, потом ныряли в хитросплетения проходных дворов и подворотен, выходили на Тележную, и вот он: Кокин дом. Уже на Гончарной, казалось, тянуло пирогами, которые в изобилии подавались у Коки к столу, даже дух сырой штукатурки в подворотнях не мог сбить меня со сдобного следа.

Удивительно, но я помню и другую комнату, в Дровяном переулке, где Кока жила до войны, а я – ну никак – не могла ее видеть, ведь мама еще не приехала в Питер, не поселилась у тетки, не вышла замуж и не родила меня. Но отчетливо вижу, как Кока, улыбаясь, машет гостям из эркера, отведя локтем шелковую занавеску загадочного цвета «фрез», как пасутся на комоде мраморные слоники перед фарфоровой пастушкой и цветут бальзамины на подоконнике.

Воспоминания наслаиваются друг на друга, пестрят лоскутным ковриком. Такие шили, пристрачивая разноцветные лоскутки к куску холста или дерюжки. Пушистые коврики, цветущие настолько бессистемным, что казался продуманным, узором; их весело разглядывать – вот кусочек от бабушкиного халата, а это от моей старой блузки. Но бывает, непонятно откуда взявшийся парчовый жесткий лоскут возьмет да и выпрыгнет, кинется в глаза вперед других, как воспоминание, не подходящее череде соседних.

Много у Коки безделушек. Часть из них ненадежно перекочевала ко мне, вроде маленького, с ноготь, стеклянного ежика; всего-то и пожил у меня полгода, потом исчез. Так много, что, сколько ни ходи в гости, все увидишь что-нибудь новое.

Я ночую у Коки – не знаю почему, больше, по-моему, и не ночевала. Мамы нет. Кока укладывает меня спать на ковровый диван, он пахнет вкусной коричной пылью; сама ложится в другом углу огромной комнаты. Свет погашен, но хитрая луна пробирается во двор-колодец и освещает красавицу куклу, сидящую напротив. Это кукла на чайник. С широкой парчовой юбкой, с фарфоровым личиком и жемчужной сеткой на высокой прическе. Под дрожащим светом – тучи там наверху, что ли? – бледное с глуповато-злобным выражением личико лезет в глаза и начинает выделывать странные штуки: поводит бровями-шнурочками, кривит губки. Жесткая раззолоченная юбка топорщится и шуршит. Я знаю, что под ней нет ножек, только пустота для чайника, но край юбки будто приподымается маленьким коленом, вот нижние кружева показались, сейчас она шагнет, а глаза смотрят на меня, в их фарфоровой голубизне пляшет непонятное желание, боюсь угадать, что оно означает. Кукла гораздо ближе ко мне, чем вначале, видно, как тряпичная грудь вздымается под обрывком кружев, размыкаются сцепленные на животе ручки, уж пальчики видны, без ноготков, слепые пальчики; лоб и щеки розовеют, еще чуть-чуть – и будет поздно, ручки поднимаются, тянутся к моему лицу…

– Баба Кока, – кричу я, и кукла слегка отступает, – мне страшно!

– Что еще придумала. – Кока сонно, беззлобно ругается, она задремала, не слышит ужасных шорохов.

– Баба Кока, родненькая, возьми меня к себе спать!

– Вот падера какая! – Спросонок Кока обзывает меня прозвищем, предназначенным для кошки, а вообще-то падера – это плохая погода. – Ладно, полезай.

– Я боюсь на пол спускаться.

Кока, невнятно чертыхаясь, встает, маленькая и смешная в длинной кружевной рубахе, тащит меня к себе, в безопасность. Блаженно вцепляюсь в ее руку, с другой стороны локтя, где ямка, – живая Кока, настоящая.

– Ну, будет шкрябаться, – ворчит она, но я уже сплю, подкатившись к ее надежному горячему, как печка, боку.

У печки в тепле раньше рожали, там появилась на свет Кока, там раскрасневшаяся повитуха приняла у прабабушки Анны шестерых, а седьмого – нет, седьмым Анна не разродилась. Да из шестерых-то остались только три девочки, остальные умерли маленькими. Про четвертого младенчика Мишу говорили, что его придушила нянька, кто знает, врача не звали, списали на детский паралич.

Прадед слал семье из Питера посылки, чье содержимое плохо согласовывалось с представлением о жизни беднейшего крестьянства, представлением, взятым из школьных учебников. Такая дикость, как роды у печи, согласовывалась, а вот посылки – нет. Отдельно шли письма с подробным перечислением подарков: мало ли что. И были в этом перечне икра и семга, шоколад, коньяк и кофе. Кофе прадед настоятельно советовал смешивать с цикорием: фунт на фунт, не из скупости, а для здоровья. Встречались в письмах наказы: «неоднократно Анну Петровну пригласите чайку попить с конфетами», верно, Анна Петровна и привозила продукты. Но одними посылками сыт не будешь, и вот Анна в поле – своем или на отработке, а дети с наемной нянькой, совсем молоденькой, малость придурковатой девчонкой.

Тяжелое густое полуденное время. Анна с крестным в поле отдыхают, перекусывают. Детям бы поспать, но пятилетняя Маняша увела маленькую Катинку за поленницу, на холодок. За плетнем нескошенное поле, полное цветов, не поникших даже на солнцепеке. Зачем им было сажать цветы, все и так есть: яркие кругляши мака-самосейки, легкая синь васильков и насыщенная – горечавки, жесткие стебли ромашек-попов, пыльное серебро полыни.

Няньке и легче, что старших детей нет, уложит маленького да поиграет «на спокое» с нарядной куклой-барыней, таких не видывала ни у кого. Какая прическа у куклы, из тощих нянькиных косичек половину такой прически не сделаешь. Нянька берет твердую зеленую ягоду бузины, надо бы снизку бус из нее собрать, как покраснеет, подносит к капризному фарфоровому ротику:

– Ешь, барыня. Матушка ты моя!

Неуловимое движение, и бок ягоды теряет округлость, на глянце проступает отпечаток крохотных зубов.

– Ай! – Нянька пугается, роняет куклу в зыбку, рядом с Мишаткиной головой в оборчатом чепчике.

Миша пугается, разражается слезами и криком. Парчовая барыня недобро усмехается, и нянька забивается под лавку, редко выглядывает оттуда. Кукла разлепляет ручки – или это воздух дрожит, кукла приподымает пышную юбку, подступает к младенцу. Нянька уж знает, что последует, но нет сил крикнуть, страшно двинуться. Вот раззолоченный подол покрывает маленькое личико, мальчик краснеет, выгибается, но тряпочные ручки удерживают подол; тельце вздрагивает нечасто, потом синеет. Кукла откатывается в сторону. Няньке делается все равно, слезинки у нее высыхают, как и светлая дорожка под носом от жаркого испуганного дыхания, она подходит деревянными шагами к зыбке, натягивает покрывало на ребенка и, скорее чувствуя, чем видя в окне приближающихся Анну и Осипа, разражается криком.

Я вздрагиваю, просыпаюсь. Кока несет прямо в постель горячую ватрушку с творогом, ее нельзя брать руками – обожжешься, хватаю ртом с тарелки, все равно обжигаюсь и старательно не смотрю туда, где ночью сидела кукла.

Ни следующую неделю, ни послеследующую не спрашиваю Коку про куклу, а куклы нет – ни у дивана, ни на подоконнике, ни за этажеркой. На Пасху, когда взрослые делаются смешными и нестрашными от выпитого кагора, я наконец решаюсь:

– Баба Кока, а где та кукла в парчовой юбке, которая была, когда мы с тобой ночевали?

– Какая кукла? Тебе приснилось? – говорит Кока, и глаза ее смеются, а дед Коля настораживается. – Ну что ты, Николай, ребенка слушаешь?

Я уже знаю, что Кока продает иногда вещи, тайком от деда, так надо, наверное, но разве старую куклу кто-нибудь купит? Или Кока говорит правду? Правда приснилось?

8. Цветы ее памяти

Она прожила девяносто шесть лет, пережила мужа, младшую сестру, двоих из своих детей, голод, войны, революцию и слепоту. Она была самым счастливым человеком из всех, кого я знала.

«Здравствуйте, мои дорогие Лена и Танечка, шлю я вам свой привет и сердечные пожелания, а также шлет привет папа и дедушка» – этой формулой начинались письма, написанные ею, но с обязательной ссылкой на деда. Уважение к мужу и близким в любых формулах являлось величиной постоянной. Трудно выделить какой-либо эпизод из ее многоцветной жизни, всего много, а на стержень не нанизывается. И страшные эпизоды («тяжело было, как голод случился, в сорок третьем ездили за картошкой на крыше поезда; стреляли, конечно, приходилось прятаться за составом»), и забавные («Ленечке рубашечку шила, хотела сюрприз, чтоб Надежда не заметила, все лоскуты с полу собрала, а под стол не заглянула, один и остался») представляла в одном масштабе: масштабе семьи. Нянчилась с внуками, дождалась семерых правнуков. В обращении с маленькими проявляла необыкновенную изобретательность. Один из внуков, Саша, отличался капризами. Как-то раз при бабушке устроил великолепную «выревку», родители обреченно пытались успокоить дитятко, пока бабушка не спросила:

– Санька, батюшка! Что же ты все ревешь? Слезы-то ведь могут кончиться, что делать будем? Покупать придется слезы-то!

Внук перепугался не на шутку, молчал два часа кряду, но пореветь хочется, надо бабушку просить:

– Бабушка, пойдем в магазин слез покупать!

Бабушка безропотно сходила, вернулась.

– Ну что, купила слез-то?

– Купила, батюшка. – Полезла в сумку, нашарила бутылку постного масла, помазала внуку брови. Средство оказалось чудодейственным, внук почти перестал капризничать.

Пытаюсь что-то вспомнить про бабушку, мучаюсь – не складывается сюжет. С чего начать? Со сватовства деда и Ивана Петровича? Но вместо этого вспоминается чихающий ход зингеровской швейной машинки, бабушка строчит за круглым столом обнову кому-нибудь из внуков. Дед в белом начищенном кителе перед зеркальным ждановским шифоньером массирует лысую голову волосяной щеткой, тщательно приглаживает усы маленькой расческой, хмурится, вглядываясь в отражение, кричит: «Мария!» – и та неторопливо оставляет шитье, идет за ножницами, начинает осторожно выравнивать и так безупречную линию дедовых усов.

Определение «кроткая» подходит бабушке меньше всего. Властная – да, решительная, но замечалось далеко не сразу. Ей удавалось ни с кем не ссориться, ее любили мачеха и свекровь, соседки бегали к ней за советом. Даже с дедом, человеком непростого характера, ухитрялась жить мирно. По молодости дед было затеял затяжной конфликт: целый месяц, как приедет из города, не заходя домой – на сенокос допоздна. Причина, по деревенским меркам, серьезная и требовала разбирательства: речь о продуктах. Дед переслал со снохой в деревню пару бутылок масла, а та отлила себе – раз две бутылки посылает, значит, от избытка; не грех и позаимствовать. Приезжает дед, садится за стол некрашеный, как положено, подают ему каши пшенной из печи. Каша протомившаяся, рассыпчатая, но вот масла маловато.

– Побольше можно бы маслица полить, – замечает дед, а мать тут же нетипично вступается за невестку:

– Павел, так ведь мало масла-то!

– Как – мало? – ложкой об стол и вон из избы.

Бабушка решила ничего не выяснять, но, увидав, что за месяц он так и не успокоился, стала ходить встречать мужа на станцию за несколько километров. Встретит и идет рядом, чуть он попривыкнет, спросит:

– Ну что, так и будем молчать?

Сломался дед, высказал, что накипело, и успокоился. Про нечестную сноху узнал, но время-то ушло.

Кроткий бабушкин метод действовал безотказно: со всеми по очереди, и со мной, она вела долгие беседы, лучше по ночам. Задавала нехитрые вопросы, а ты отвечай. Вокруг тихо, ничто не отвлекает, не убегает молоко, не заходят гости. Незаметно от первых обвиняющих ответов переходишь совсем к другим. Да что я, оправдываюсь, что ли? Точно, оправдываюсь. Что же я, не права? Похоже, не права. Бабушка учила нелегкому искусству уважения других: людей, желаний, поступков.

Когда ослепла, какое-то время продолжала жить одна, несмотря на уговоры невесток перебраться к ним, не потому, что боялась зависимости – боялась безделья. На девятом десятке показывала мне, как колоть дрова, но у меня, шестнадцатилетней, не получалось; сама белила стены. Тринадцатью годами позже, беспомощная, чуть стыдясь, признавалась:

– Как хочется поделать что-нибудь.

Мы приезжали с мужем на недельку за грибами, бабушка обязательно участвовала в их заготовке. Сказать ей «отдохните» не то что неуместно – немыслимо. На ощупь вытаскивала отваренные шляпки из бака, промывала, узнавала пальцами, радовалась:

– Какой груздь большой! А это сыроежка-кулачок, мы еще коров ими кормили, еле тащишь из лесу корзину.

Память не подводила ее, помнила даже друзей своих многочисленных внуков, но редко обращалась к собственным детским воспоминаниям, только для тех же внуков и пересказывала, как жили их ровесники более полувека назад. Почему она не вспоминала детство? Так много несла в себе, что не требовалось черпать ниоткуда, или принимала только одно движение – вперед? Не сожалела об ушедшем времени, о молодости: дети, внуки растут, уходят в свою жизнь, но для нее разлуки не существует, пока жизнь меряется тем самым масштабом семьи.

Один раз, когда она была уже безнадежно больна и я приехала ее навестить, вернее, проститься, она высказала сожаление. Мы говорили о моей даче, о посадках, о том, почему раньше не выращивали цветов, и вдруг я услышала:

– Жаль, что я мало красоты видела.

Тотчас она задремала, утомившись. Я решила, что это о цветах, ведь о них были последние фразы. Лишь после ее смерти поняла, что цветы ни при чем. Трудно понять, когда живешь в другом масштабе; он включает разные города, события чужих жизней, лишние и нужные книги и куда меньше масштаба семьи.

9. Чужая память

Как эпически строго ровнялись мои воспоминания. Побуждение, подобное тому, что толкает детей разбирать любимые игрушки, рассекать беззащитное ватное нутро, потащило меня на встречу с теткой, некровной родней – копаться в ее памяти.

Зачем? Все рухнуло. Пусть у каждой памяти своя правда, никогда им, этим правдам, сложившись, не создать новую, общую.

Мы, я и тетка, сидели за столом с блинами и клубничным вареньем удивительного розового цвета, на меня сыпались один за другим неканонические эпизоды, страшные и грубые. Чужая жизнь в чужой памяти. Куда делся МОЙ дед? Только ЧУЖОЙ мог кричать на жену, еле дошедшую до дома по рыхлому снегу в валенках, хлюпающих от крови после посещения деревенской акушерки, забившуюся на полати – на горячие полати с кровотечением! – безуспешно баюкающую боль по нерожденному ребенку. Кричать, зачем жена посмела принять решение без его участия. А какое еще решение, если в доме уже четверо детей, а на дворе шаром покати: голод. Только чужой дед мог забрать у жены свои продуктовые карточки, когда приехали сын с невесткой:

– Тебя должны дети кормить!

Чужой дед порубил топором рукавицы-наголицы, убранные невесткой в более подходящее, как ей казалось, место:

– А! Мои наголицы помешали! – и опять забирать карточки и отдельно от всех питаться, чужой, неродной дед.

Мой дед любил выпить, знал крестьянскую работу. ЧУЖОЙ не брал в рот ни капли спиртного и не умел даже косить. Не наклонялся за поленом, чтобы подбросить в печь: садился на корточки с прямой спиной – тетка объяснила, что врач не велел утруждать спину, я восприняла жест как преувеличенное уважение к своей персоне – не поклонись.

Незнакомая бабушка не жаловалась, тихо плакала в уголке. Когда дед одним из первых вступил в колхоз. Когда продал дом в деревне и повез семью в город – не в дом, им позже выделили для жилья склад; повез жить в обоз, к себе на работу. Когда больной дед незадолго до смерти заставлял бабушку себя одевать, чтобы выйти на улицу – а брюки-то не натягиваются, ноги не двигаются, – и махал бессильной рукой, заявляя:

– Каким я был, таким остался, – знакомо, но теперь за этим стоит другое знание.

Записи в его трудовой книжке: заведующий обозом горжилснаба, «смотрак лесного склада», начальник снабжения строительной конторы – не пугают. Ну, любил человек походить в начальниках, пусть в мелких, подумаешь! Не надо, не надо думать, что может скрываться за этим.

Как я гордилась – кто в восьмидесятые не гордился бы! – что в 37 году деда «вычистили» из партии. Пусть за то, что числился компаньоном (фиктивно, из-за налогов) дальнего родственника, держащего лавку.

Все неправда, все чужая память.

Самое ужасное, что мог натворить МОЙ дед – выпороть сыновей, Владимира и Алексея, после подслушанного спора, кому из них в случае его смерти достанется костюм: ну и что, что маленькие, все равно обидно, родители-то разговоры о смерти воспринимают всерьез, особенно о своей смерти.

Конечно, все неправда, ведь в теткиных рассказах не оставалось места для бабушки – вот доказательство неправды, я-то знаю, все наши женщины знали, кто главный, кому принадлежит первенство в событийной ли канве памяти, в значимости ли.

Мой дед, на чьих руках так удобно было сидеть, чьи усы так весело было крутить на палец, он не может жить таким в чужой памяти. Чужая память не имеет права на его зайцев, сделанных из носового платка. Чужая память не знает о горошинах драже, с вечера положенных под морду фаянсового теленка, чтобы утром внук или внучка быстрее просыпались и бежали проверять, конфетку какого цвета принес теленок на этот раз.

Мой дед остался там, на старинных фотографиях, хранящихся у меня, рядом с бабушкой, положившей руку ему на плечо скованным жестом, и галуны топорщатся на рукаве. Тех фотографиях, которые я никому не отдам и не передам уже, так как у меня нет дочери, которые, и сейчас сильно выцветшие, наверное, вовсе сотрутся – потом, когда меня не будет.

10. После памяти

Мы встретились: все внуки, кроме одного, шесть человек, плюс один из правнуков и две бабушкиных невестки, обеим хорошо за семьдесят. Давно умерли дед и бабушка, умерли их дети. У внука Андрея родилась собственная внучка. Внук Саша, тот самый, кому покупали слезы, придумал собраться в Рыбинске – в Городе и отправиться на кладбище. Мы приехали из разных городов: Москвы, Питера, Вологды и Ярославля. С некоторым трудом нашли дорогу к Роздумовскому кладбищу, где сохранилась старая церковь и могилы генерала с супругой 1814 года захоронения. Полагаю, генерал, как теперь говорят, спонсировал строительство церкви. Могилы бабушки и деда, к моему удивлению – а ведь ничего не стоило узнать раньше, – оказались в одной ограде с прабабушкой Анной.

Помню, когда умирала Катинка – Баба Катя, – она просила похоронить ее на Митрофаньевском кладбище. Я объясняла, что такого кладбища в Питере больше нет, она сердилась:

– Как же нет, там мой отец похоронен!

Могила прадеда залита асфальтом Митрофаньевского шоссе в Петербурге, могила прабабки в деревне Роздумово оказалась в полном порядке. Деревенские кладбища не бывают запущенными, как, к примеру, некоторые участки нашего Северного или Южного. Прабабушкина могила 1908 года, без цветов, но относительно прибранная, меня изумила. С ходу и отчество прабабушки не вспомнили, однако же навалились всем составом, смели опавшие листья, поправили дедов памятник, посадили цветы на все три могилы. Поездка на кладбище оказалась важнее последующего сидения за столом. Я боялась родственников, иных не видела двадцать лет, неизвестно, как мы друг другу понравимся, по отдельности некоторые вызывали отторжение. Но большая семья за столом, абсолютно непривычное и знакомое на генном уровне ощущение, – совсем другое. Прошлое казалось сахарным и сусальным – куда же отнести настоящее, когда такие разные братья и сестры собираются вместе и так уместно молчат у вековой ограды? Я люблю вас, хотя двадцать лет назад решила, что родственники ничего не значат по сравнению с друзьями. Я вижу бабушкины черты в племяннике, которого не знала прежде, я понимаю, что связь не прервалась. А банальные мысли, писала же, всегда воспринимаются со скрипом. Но есть Интернет, фотографии можно сканировать. Память сохранится.

Цвет черемухи

Я люблю фильмы о времени «до меня». Хотя бы о 50-х годах, но лучше – раньше. В этих фильмах узнаю детали из рассказов бабушки, я к ним готова, пусть не видела сама, только вещи оставшиеся видела; вещи оттуда. Вот валик, которым колотили белье, чтобы разгладить, вот саперная лопатка, которую дед хранил еще со службы в той, царской армии. Но это древнее, дореволюционное. Довоенных вещей в моей семье больше, много. Многими и сейчас пользуюсь: посуда, столовые приборы, кружева.

Часть дореволюционных – вещи прадеда. Отдала реставратору на починку киот со старообрядческим распятием, доставшимся прадеду от отца; по семейной легенде, прадед заказывал киот в мастерской на Невском проспекте. Реставратор присылает снимок разобранного киота: внутри, под рамой, рукой прадеда указана дата (1904 год) и его подпись. Я хорошо знаю выразительный почерк прадеда по заметкам в семейной библии и псалтыри, по его единственному оставшемуся, но пространному письму. Мой скверный скорый почерк, если освободить его от неряшливой торопливости, похож на почерк моей мамы, бабушки и – да, именно так, на почерк прадеда. Всякую букву пишу одной линией, даже «ы». Хотя учили иначе.

У прадеда судьба, как у всех на границе XIX и XX веков, сложная. Границы веков, они провоцируют проблемы, есть такая беда. Но я не о сегодняшнем дне, я о прошлом. Прадед – заслуженный питерщик[2], его наверняка посчитали тамошней статистикой – работал в Петербурге у Жоржа Бормана, в деревню под Рыбинском, к семье, ездил раз в год на сенокос, так он проводил свой отпуск. Если бы не алкоголь, жил бы много лучше и дожил бы до раскулачивания. Но пил, запойно. Терял должности, Борман его жалел, под конец оставил работать в передвижной лавке. Прадед держался тем, что на год давал зарок у иконы «Неупиваемая Чаша» в храме Воскресения Христова у Варшавского вокзала. Сейчас нет вокзала, там торгово-развлекательный комплекс. Но храм есть, действующий.

Старшей дочери прадед успел подарить полупарюру, то есть золотые брошь и серьги, а еще золотые часы. Бабушка (она же – старшая дочь) снесла золото в Торгсин, когда голод начинался. В Торгсине с 1931 по 1936 год можно было обменять золото на еду. Но маленькая брошь от прадеда осталась, вероятно, потому, что застежка сломана.

Раз в год, между зароками, прадед пускался в запой. В запое и умер, запершись в передвижной лавке-фургоне. На 43-м году, если по генеалогическому древу, а по легенде – в 37 лет. Похоронил первую жену, женился на вдове с ребенком, плюс своих три дочери. От второй жены еще три дочери. Первая, Вера, умерла младенцем, имя такое, да… Последняя – Ольга, она уродилась смугляночкой, не в нашу родню, рыжевато-русую да светлоглазую.

Начало века. Рыбинск, столица бурлаков и главная хлебная биржа, колыбель верфи Нобелей (в том числе того самого Нобеля, чья премия, его бюст сейчас стоит на аллее, где раньше был памятник Ленину в меховой шапке и пальто с по-купечески каракулевым воротником). Цыгане – частые гости, а и не гости: кочующие жители. Они раскидывают шатры на площади в центре, на набережной Волги, у вокзала. У вокзала я лично видела шатры еще в 70-х годах ХХ века: с розовыми шелковыми подушками на газоне, с полосатыми перинами. Цыгане добираются до ближних деревень.

– Хозяйка, подсобить с конем? Хромает, гляжу!

– Отстань ты, ради бога! У нас свой кузнец!

– Да сколько он возьмет-то с тебя? А мы полюбовно договоримся!

Ах, какой красавец, кудреватый да черноокий! То-оненький! Пущу на ночь, что мне – старухе, сорок лет уже скоро, через четыре года. Не позарится, чай! Пусть в сарайке на сене переночует, в хлев-то не пущу, еще коня сведет! Проверить разве, как устроился на ночь-то? Хлебушка снести, молочка крынку. Тоненький больно, голодает, поди! Детки уснули, намаялись за день на поле. Я и сама-то намаялась, не уснуть от усталости. Луна, проклятущая, так и сверкает в окошко, так и сверкает! Ах, муж мой, Василий Петрович, что же не пишешь, не шлешь посылочку? Как жить, как справляться в одну женскую силу на всем хозяйстве? Ладно, Маняшка помогает, остальные еще малы, а с Сергуньки какой спрос, да и жаль его, памятка о первом муже… Пожили с ним что-ничто, жарко, да мало. Зачем умер так скоро? Хорошо хоть всего один ребятенок выжил: память осталась, но не обременительная. А с Василием Петровичем сложно, только на сенокос и приедет. Зовет к себе в Питер зимой, да куда же я от хозяйства, от его же детей? Плохо Василий Петрович понимает, плохо рассчитывает. Что я в том Питере не видала? Живут, как на постоялом дворе, в одной комнате, мужичищи. На улице – Лиговском проспекте – толчея, воняет.

– Хозяюшка! Дай водички, красавица! Дай, ясноглазая!

– Какая я тебе красавица, окстись! Вон в сарайку поди, если переночевать. Утром навоз уберешь!

Сглазила меня Савосиха проклятущая… Еще на прошлогоднем сенокосе сглазила. А если бы Василий Петрович приехал, и не было бы ничего…

– Ладно, сейчас молочка принесу!

– Ай-я, какое у тебя, хозяюшка, молочко сладкое да гладкое!

Черемуха цветет, как сумасшедшая, аж за Волгу запах перелетает! Ах, если бы Василий Петрович прошлым летом хоть на сенокос приехал! Да разве до черемухи сейчас, столько дел: картошку садить, сарай поправить, надо работника нанять. Вот, цыгана-то и найму. Нет, цыганы же не строят, им нельзя, это все черемуха мысли путает, молочка ему в сарай, хлебушка теплого утром…

– Ты сама, как хлебушек, теплая, мягкая, пышная, словно и не крестьянка! Беленькая!

– Да какая я тебе пышная!

Ах, черемуха плывет над Волгой – пышная, плывет над лесом, над полями, голову кружит. Цвет у черемухи беленький, водичка в Волге мягкая, теплая, обе шепчут: ах-ах, последняя дареная весна, дальше-то что? Цыганы на гитарах играют, у этого и гитары нет, маленький, то-оненький. Но силищи в нем, силищи, как у здоровущего мужичины! Откуда что? Пусть еще одну ночь переночует в сарайке, и все. За две ночи осыплется скорая черемуха, пройдет морок, следов на водичке волжской не останется.

Ушел, как договаривались, на третью ночь. Не взял ничего, не уворовал, а боялась, что скрывать! Но следы остались. Муж Василий Петрович приехал на сей раз на сенокос на Петра и Павла в начале июля, а у нее уж живот проклюнулся, самую малость, но у часто родящих это сразу заметно. Боялась, что прибьет: обошлось, даже не сказал ничего. А первый-то муж точно бы прибил, любил первый муж-то. Ну так молодыми венчались!

Девочка родилась хорошенькая, черноглазая. Савосиха пыталась сплетни распускать, но сказали ей, что бабка была черноглазая. А уж когда стало ясно, что девочка совсем в другую породу, годам к трем стало ясно окончательно, Василий Петрович, муж, умер, запершись в своем фургоне в Питере неподалеку от Лиговского проспекта. И дедов-родителей не было, ни своих, ни свекра-свекрови. Кому судить-то? Некогда судить, дети на руках: три падчерицы, свой сынок, да с Василием Петровичем общая девочка. И еще одна девочка. Шесть детей. Было бы семь, но Вера быстро умерла.

А порода – что порода? Не собаки же! Порода – условность. Исчезнет, не запомнится.

Летом я ездила на Волгу, в те края, где жили поколениями мои предки. И на выставке увидела чудесную работу ярославского скульптора Натальи Павловой: рыженький купец в красной поддевке. У него было лицо моего прадеда. Фотографии конца XIX века сохранились, я легко узнала. Ничто не исчезает. Ничто.

Братья

У меня три братика. Двоюродных, но это неважно, когда нет родных. Три братика в разных городах. И все далеко от меня.

Одному братику можно позвонить всегда. Другому под настроение – лучше под его настроение. Третий обычно сильно занят, он врач. Но бывало, что раньше звонил сам. Сейчас не бывает, и я скучаю.

В первого я была влюблена в свои девять лет на целых полчаса, пока ждали автобус: мы с бабушкой провожали его в город из деревни Вздыхайлово; на остановке у дороги над нами вздыхала прямо-таки бесконечная ива, навевала, да, всякое навевала. И братик был такой романтический, черноглазый, ну чисто Лермонтов.

Со вторым я долго переписывалась, после месяца полусовместного житья и времяпровождения в Риге. У меня практика институтская, а он работал в рижском Ботаническом саду. Ох, сколько было приключений! Как-то раз даже залезли в чужой коттедж за городом и отпраздновали там Иванову ночь, я порвала юбку, перелезая через забор. Утром, уже в Риге, встретили у театра известную латышскую актрису, и та уставилась на мою несчастную разодранную юбку, но дело не в том, а в том, что звонить ему нынче можно только по настроению.

С третьим мы ровесники, вместе росли летними месяцами. Зимой – нет, всякий рос отдельно в своем городе, в своей школе. Третий братик меня заложил, еще до школы, когда нам было по пять лет, – наябедничал бабушке, что сказала плохое слово. Слово было «гадский», относилось к предмету одежды. Этому братику не в раз позвонишь, а ябедничать уже некому, нет бабушки. Я бы сейчас поябедничала, пожаловалась.

А полгода назад у меня было четыре брата.

Старший брат умер этой тяжелой зимой.

Он был какой-то отдельный, старше меня на десять лет, любого из нас, двоюродных, много старше. Я помню обрывки, легенды о нем. Жил у нас с мамой в комнате в коммуналке, когда поступил в институт в Ленинграде, после перебрался в общежитие на проспекте Максима Горького, как тогда (временно, как оказалось) назывался Кронверкский.

Там – ужас-ужас – они с однокурсниками ловили голубей, приманивая их хлебными крошками на подоконник, а после жарили. 1965 год, наши в космосе, а еды студентам не хватало: трудно поверить. Немного легче будет, если представить, что стипендию брат со товарищи тратили не на еду, а на то, что традиционно покупают юные шалопаи со времен вагантов (и это далеко не всегда книги или музыкальные инструменты). К тетке же – моей маме – ходить харчеваться каждый день было неловко.

Там на Горького – куда смотрел комендант общежития – брат целиком расписал стену комнаты, входящего встречала фреска, копия ивановского «Явления Христа народу».

Еще одна легенда – принес котенка бабушке с дедом. Мы, двоюродные, еще не родились, а он уже вовсю котят пристраивал. Много позже его сын выучится на ветеринара. Но пока – брат приволакивает этого шелудивого черно-белого котика в родовое гнездо, и наш суровый капризный дед котика возьмет, дав имя Котище. Котик имя оправдает, вырастет крупным и гладким, начнет таскать цыплят у соседей. На все претензии соседа, мужа Раечки, дед философски станет отвечать:

– А я при чем? Лови кота, разбирайся с ним.

Кота сосед не словил. Дед этим весьма гордился.

Может, этот кот, проживший долгую счастливую кошачью жизнь, забрал кураж моего брата? Нет-нет, жизнь брата вполне сложилась: женился на энергичной сокурснице, из-за темперамента она не вполне пришлась ко двору в семье, эта очаровательная полячка. Родил сына. Строил-проектировал мосты, хорошо строил, наверное, потому что приглашали в разные города, нарасхват был.

Конечно, чтобы проектировать мосты, надо уметь рисовать. Мне жаль, что не знаю (а раз не знаю, то и не было?), рисовал ли он «для себя» после фрески-копии в комнате общежития. Но копия была ничего себе, не ремесленная поделка.

Как-то раз он заехал в гости, проездом из Николаева в Петербург, ближе к ночи. Я его лет десять или пятнадцать не видела – разные города, большие дороги. Поужинали, я принялась расстилать гостевой диван, но тут брат увидел пианино.

Он играл до двух часов ночи, удивительно, что соседи не возмутились. Муж мой переживал, потому что выпил мало, наверное: в шесть утра вставать на работу.

– Саша, что он играет? – шептала я мужу.

– Это Брубек, это Глен Миллер, а это – ты что, не узнаешь, что ли? – Муж сердился.

В два ночи я узнала, что брат был руководителем джазового ансамбля, джаз-банда, если по-человечески. А кто знал? И куда все делось? Котище съел? Ведь у брата дома в Николаеве не было ни фоно, ни даже гитары. Точно знаю, десять или пятнадцать лет назад мы приезжали к нему с мамой. И картин – его картин – тоже не было.

Но его мосты над большими и не слишком большими реками связывали пути-дороги страны так же надежно, как вокзалы на севере, построенные его дедом – другим, не нашим общим. А я ведь не помню фамилию его деда, хотя тетка, некровная родня, сколько раз говорила. Умерла тетка…

Но фамилия брата не затеряется: нас, двоюродных, еще довольно много с такой фамилией. Пока много.

Странный воздух Матисова острова

Очень поздно я сообразила, что с жильцами Матисова острова были проблемы. Ученикам советую не использовать слово «очень», разве по жизненной необходимости. Тут именно такая.

Мама получила комнату в коммуналке от института, где преподавала. Большая комната, 28 метров, светлая, красивая. Но рожать меня поехала к родителям в Рыбинск. Потому у меня в паспорте место рождения не Ленинград, в Ленинград я переехала в возрасте трех недель. Соседей любила, особенно бабу Досю, Домну Андреевну. Она жила с сыном и невесткой в двух комнатах. И сын, и невестка – бывшие заключенные по уголовной статье. Случалось, дрались до крови. Сын бабы Доси, алкоголик, как говорили мои родные, периодически жертвовал частью своей водки мне на компрессы: от простуды. При такой, как сейчас сказали бы, маргинальной жизни и соседи, и мама нанимали знакомую санитарку мыть окна: самим было не принято. Санитарка работала «на Пряжке» – в сумасшедшем доме. Я ходила в школу мимо него, в окнах торчали женщины, махали руками. Мы с подружками делали вид, что их боимся, рассказывали друг другу байки о побегах «психов».

Позже мама смогла поменять комнату на другую, в соседнем подъезде. Новые соседи считались «приличными», здесь даже можно было пользоваться ванной. В предыдущей коммуналке в ванне порой плескались живые карпы из магазина «Диета», что на площади Труда, и не было горячей воды. А сын бабы Доси, рыбак, частенько держал свой улов.

Приличные соседи формально были в разводе. Соседка развелась с мужем, пока он сидел – долго-долго, больше десяти лет, – по политической статье. Сидел по политической, а не развелась по этой статье. Мама шепотом рассказывала об их разводе своей подруге, я подслушала и изумилась, потому что эти старики (им было за шестьдесят) явно любили друг друга; меня поражало, что они вместе мылись в ванне: терли друг другу спинку, о чем и сообщали громогласно. Ведь развод – это все врозь, как у моих родителей!

У меня была взрослая подруга, тетя Заря. Пыталась учить меня английскому, заинтриговывала:

– Если хочешь зайти в гости, смотри на мое окно. Увидишь, что занавеска подвязана, можешь заходить.

Шпионские штучки! На самом деле – тюремный опыт. Но тогда это было непонятно. Хотя что-то витало в воздухе Матисова острова. В третьем классе мы с дворовыми друзьями взялись выслеживать шпионов и, конечно, сразу нашли: тощий дядька из первой парадной, он еще конфетами нас угощал.

У подружки моей Оли, это еще во втором классе выяснилось, с дедом что-то не то. Подружка-то была что надо, а дед у нее финн, не там оказался, не в то время. Где сейчас дед, Оля не знала.

Беда с Матисовым островом. Хотя есть домашняя река Пряжка, кусочек реки Мойки с парадной оградой и даже Нева, но к ней не подобраться из-за Адмиралтейских верфей. Две улицы, один переулок, а мостов целых четыре. У воды хорошо жить, весело, вот только в воздухе что-то странное. Из-за заводов, что ли? Заводов несколько, не одни верфи.

У мамы завелась своя подруга, тетя Варя. Мы ходили к ней в гости в квартиру напротив, тоже коммуналка, но коридор длиннее, темнее и опаснее. Зато в коридоре бегала большая деревянная лошадка-качалка, я таких не видела ни до, ни после. Черная лаковая, в желтых яблоках, с настоящей гривой – чудесно длинной, желтой. У тети Вари сын старше меня на пять лет, потому неинтересный. И муж дядя Леша. Мама всегда про дядю Лешу удивлялась нехорошо, но это она бабушке Коке удивлялась.

– Вот, – говорит мама, – до гостей два часа, а он тянет Варечку гулять. Если ему приспичило гулять, она должна идти с ним. А ведь скатерть еще не погладила!

Времена были строгие. Скатерть, как правило, одна на все случаи, ее отбеливали хлоркой, сушили во дворе, а перед гостями прыскали водой изо рта и гладили на столе.

В гостях у тети Вари мама украдкой выливала содержимое рюмки в горшок с фикусом, тряся мне пальцем, если я оказывалась рядом, а не на лошадке в коридоре. После застолья случалось разное. Самое среднее: патефон, музыка, песни хором. Самое частое: карты, вист-пас, на столе листы с циферками, и мы, дети, свободны. Самое редкое: дядя Леша настраивает приемник, тот хрипит, шипит, скрежещет и почти неразличимо выдает разными голосами нечто непохожее на новости из нашего радио на общей кухне. Дядя Леша регулярно повторяет: вот, гады, клевещут, вот изгаляются. Но злости в его голосе я не чувствую, а тетя Варя то смеется, то грустит под эти шепотливые голоса.

Они получают квартиру – отдельную, без соседей и с горячей водой. За городом, где-то в Ульянке. Мы едем к ним в гости, это очень далеко от Матисова острова. Там лес рядом с домом, в квартире пахнет клеем и деревом, и дядя Леша после обеда тянет гулять в этот лес уже всех нас, а не только тетю Варю.

Дома мама дает мне книжку: вот, посмотри, тут есть рассказ дяди Леши. Книжка называется «Воспоминания узников Бухенвальда». Я не понимаю, что надо сказать, и вопросительно взглядываю. Мама не понимает меня и нервно (фикус в горшке, куда можно выливать рюмку, не поместился в новой квартире ее друзей) поясняет:

– Ну что ты смотришь? Да, дядя Леша тоже сидел в тюрьме, но недолго.

– А за что он сидел? – уточняю я.

– Ох! – Мама садится на вытертый плюшевый диван, доставшийся нам от крестной. – Поставь чайник, пожалуйста! Там в шкафчике, кажется, еще остались финики.

Мы начинаем регулярно ездить в Ульянку, хотя и далеко. Но зато летом тетя Варя с мужем приезжают к нам, вернее к нашей крестной, на дачу в Рощино. Мне-то все равно, лишь бы сына не привозили, он меня дразнит.

Задремывая на даче у серебристой бесконечной в высоту голландской печи, слышу, как мама с Кокой, маминой крестной, сплетничают:

– Он так ее любит, что даже страшно! Но какой тяжелый характер! Сказал – гулять, значит – все брось, котлеты брось и – гулять!

– Простынища ты, Леля! Что ты понимаешь в мужчинах! Три года замужем прожила, а туда же. Нечего им потворствовать!

Задумываюсь над незнакомым словом «потворствовать» и окончательно засыпаю. Утром Кока приносит ватрушку с угольками из поддымки, то есть из печной топки, прямо в постель. Соображаю, что «потворствовать» от слова «творог» – мягкое, белое, с мелкими угольными крапинками. А простынища – это у Коки простушка в превосходной степени, это слово знакомое.

Через год тетя Варя умирает. Мама, плача, говорит Коке:

– Леша сказал, что никогда не снимет кольцо, никогда не женится.

Еще через год дядя Леша приезжает к нам, уже в новую квартиру, не коммунальную, не на Матисовом острове. Мама не отпускает меня из кухни – мы пьем чай там. Дядя Леша уходит. Он сделался совсем старый и меньше ростом. Мама смотрит, как он идет к остановке автобуса, но не машет рукой, а прячется за занавеской. Когда его забирает автобус, пьет прямо из заварочного чайника, из носика. А мне за это влетало. Сильно.

Едем к Коке в выходные.

– Леша снял кольцо, – говорит мама ей, как будто жалуется. – Приезжал на той неделе. Боюсь.

– Простынища ты, Лелька! – привычно отвечает Кока. – А и правильно. Ты ж ее первая подруга. Нечего потворствовать!

Неомифологический словарь

I

Пигмалион

Если рассказывать об Анне, то начинать придется с Палыча, дабы сообщить, что до Анны он уже был женат несколько раз. Впрочем, прежние его жены никак не проявлялись, не беспокоили, словно их вовсе не было, что могло бы удивить или насторожить любую женщину, но не Анну. Анна, от природы создание аморфное, отчасти неуязвимое, как вода, не умела сосредоточиться на одной какой-либо мысли. Стоит начать думать что-нибудь, а за окном собака пробежит, поневоле отвлечешься, или чайник закипит, тут уж вообще приходится все бросать и идти на кухню выключать конфорку. И так она сколько чайников сожгла. Но это еще когда в общежитии жила, до Палыча.

Анна работала кладовщицей в маленьком строительно-монтажном управлении. О чем думал начальник, принимая ее на работу, – непонятно, видно же сразу, какая из нее кладовщица.

– Анна, а что это экскаваторщик Габединов потащил от тебя?

– Да рукавицы спер.

– Что же ты ему ничего не сказала? Не заметила?

– Да видела я, что он берет, но может, ему надо.

– На дачу ему рукавицы нужны, на дачу!

– Ну, я и говорю, что надо.

И прямая бы ей дорога из кладовщиц в уборщицы, то есть на двести рублей меньше – это в зарплату, а аванс у всех одинаковый, но познакомилась она с Палычем.

Палыч – телефонист-кабельщик, элита среди местных работяг. Может и аппарат телефонный починить, и приемник, если кто попросит за наличные. Всех в округе знает, к любому местному начальству в кабинет вхож, а как же – мастер.

Сперва он Анне платье купил, сам выбирал, а потом и вовсе приодел с головы до ног. Прическу Анна стала другую носить, по его настоянию. А когда к нему переехала в двухкомнатную квартиру, хоть и на первом этаже, а все равно хорошо, с общежитием в принципе не сравнить, то такое началось! Просыпается утром Анна, а ей почему-то холодно, и у шеи что-то влажное. Смотрит, вся постель завалена свежей сиренью, еще в утренней росе. А Палыч ей кофе несет в чашечке, прямо в постель, представляете?

– Рыбка, – говорит, – голубка, до чего же ты у меня красивая, как я по тебе соскучился!

– Как же соскучился? – Анна удивляется. – Вместе живем.

– Так ведь всю ночь тебя не видел, сны-то мы с тобой разные смотрели.

И на работе стали замечать, что Анна действительно того, красивая вроде. Но недолго замечали. Уволилась Анна по Палычеву настоянию. Уволилась и устроилась на курсы секретарей-референтов. То есть Палыч ее устроил, он начальнице курсов магнитофоны чинил. Подруги смеялись, мол, какой из тебя секретарь, ты же забудешь, кто звонил, пока трубку вешаешь. Ну, где те подруги? Все куда-то пропали, не то чтобы Палыч их отшил, само собой произошло. Да и некогда. Готовил-то в основном Палыч, но надо же и в кино сходить, и в парк погулять, с Палычем, конечно. И учеба, само собой, на курсах.

А после договорился Палыч с начальником одной и вовсе серьезной фирмочки, и Анну взяли секретарем без всякого испытательного срока, хотя на компьютере она так и не научилась, да и на машинке пока медленно печатала. Началась для Анны совсем другая жизнь. На работе не то что ненормативной лексики, «дуры» не услышишь. Начальник никогда голоса не повышает, не принято. Кофе Анна научилась заваривать, подавала гостям в приемную. Но чтоб кто к ней с какими глупостями приставал – никогда, знали, что Палычева жена, уважали. И постепенно перестала Анна терять зонтики, забывать на столе носовые платки, даже в сумочке у нее образовался идеальный порядок, не поверите. Маникюр свежий через день, это обязательно, на работе так положено. И чтобы два дня подряд прийти в одной кофточке – ни-ни. Исчезла Аннина аморфность, сменилась твердостью, пусть не как у камня, а как у той же сирени, к примеру, крепкое ведь дерево, только дубу и уступит.

Фирма, где Анна теперь работала, занималась разными домами. Как построили новый дом, стал начальник некоторым особо уважаемым работникам квартиры выделять за мизерную какую-то плату, ей-богу. Анне вроде и обидно: до сих пор в общежитии прописана. А начальник говорит:

– Ты же, Анечка, мужняя жена, у вас есть квартира. А была бы одинокая, неужели бы я тебя обделил? Но сейчас-то тебе квартира ни к чему, правда?

Оно, конечно, правда, но все равно как-то не так.

Иностранцы к ним в контору повадились, по делам. Комплименты Анне так и сыплют, через переводчика. В рестораны иногда Анна ходит, «по работе», разумеется, с шефом и иностранцами. Выучилась, какой вилкой рыбу надо есть. Начальник театралом оказался страстным. И Анна уже через полгода знала, на какой спектакль можно гостей посылать, а к какому театру близко не подпускать. Культура, куда денешься. Палыч-то театры не любил, все больше в кино ее таскал. А сейчас Анне некогда в кино, если вечером начальник попросит гостей сопроводить. Но опять-таки без глупостей.

И начало Анне казаться, что Палыч немножко «не тянет». Обеды-то он готовит, но в режиссуре, к слову сказать, совсем не разбирается. Ходит не в финском костюмчике, а все в тех же джинсах. Рубашек совсем не носит. Кофе варит хуже, чем она. Ласковый, как прежде, но в больших количествах и нежности надоедают. Стала Анна на Палыча покрикивать. Он поначалу расстраивался, но как-то несильно, привык быстро. Подарки Анне дарил средненькие такие. На работе ей к 8 Марта гораздо интереснее подарок дали, а начальник премию выписал. И дошло до Анны наконец, что Палыч и роста-то небольшого, высокие каблуки с ним не наденешь, и пьет вместо коктейлей обычную водку, а то – портвейн, это же не каждая женщина выдержит, пусть и нечасто пьет. А уж разговор в компании поддержать совсем не умеет, да не приглашали Палыча в те компании, где Анна теперь бывала.

Стала Анна подумывать, что кабы не была она связана супружескими узами, может, и жизнь у нее по-другому сложилась бы. Хвостом вертеть, как некоторые секретарши, она не умела, но была бы свободна, тогда еще посмотрели бы, кто есть кто. А шеф у нее холостой, между прочим, и не раз Анне казалось, что смотрит он на нее со значением, но куда ж денешься, если тоже человек порядочный.

Словом, аккурат после того, как нашла себе нового стильного парикмахера и еще больше похорошела, решила Анна, что Палыч ей не пара. Человек он, безусловно, хороший, и была она с ним довольно счастлива, но надо развиваться, можно ой как вырасти, если за дело с умом взяться. Поплакала она недельки две за раздумьями, Палыч занервничал, стал портвейн почаще пить, но, видно, все понял. Привычный, что ли?

Над прощальным словом Анна еще неделю думала, но не понадобилось его, прощального-то слова. Едва рот открыла, а Палыч ей говорит:

– Не надо, Аннушка, не надрывай сердечко. Все я понимаю, тебе выбирать. Хочешь уйти от меня – уходи, нет – подумай, я потерплю. Но, рыбка, голубка моя, запомни, что пути назад не будет.

Анна растрогалась, но ему, конечно, не поверила. Не по-людски это как-то, без скандалов. И что значит – пути назад не будет? Глупости. При Палычевом-то к ней отношении. Да и не захочет она назад, не до того: жизнь новая начнется.

Увы, через недолгое время оказалось, что новая жизнь хуже старой. Квартиру начальник не выделил, а от общежитского быта Анна успела отвыкнуть накрепко. Ругаются в общежитии-то. И ненормативной лексикой в том числе. И душа нет. От парикмахера пришлось отказаться, почему-то денег не стало хватать на парикмахера. Колготки пришлось носить забытой марки, колготки часто рвутся, те, что из дому, то есть от мужа, привезла, кончились уже. Бухгалтерша, пожилая такая стерва лет сорока, спросила:

– А что вы, Аня, в одном и том же платье гостей в театр сопровождаете? У нас так не принято, сами знаете.

А тут еще к шефу девица заявилась, всю приемную духами провоняла, а бухгалтерша, готово дело, сообщила, что фирме требуется референт со свободным пользованием компьютера. А Анну куда? Не в кладовщицы же обратно идти, в самом деле. Заболела, как назло, простудилась, все губы обметало. Начальник так ласково ей:

– Посидели бы вы, Анечка, дома недельку-другую, пока себя в порядок не приведете.

Как же, посидишь… Вернешься, а там уж будет та девица сидеть, духами воняющая.

Подружки опять появились, как одна твердят:

– Дура ты, дура. Держалась бы за мужа, он тебя из общежития вытащил, человеком сделал, а ты! Проворонила свое счастье. Лучше бы училась вареники лепить, чем по театрам бегать. Но все равно, сходи покайся, человек ведь, не зверь какой, может, примет тебя, пока не поздно еще.

Откуда им знать, что путь назад ей Палыч заказал, если про это Анна никому не рассказывала?

Но прошло еще время, стало совсем невмоготу. Поняла Анна, что пропадет без Палыча. Да и любит она его, оказывается, без памяти, раньше было незаметно, а нынче осознала. Это только сперва кажется, что за него пошла, чтобы не хуже других быть, сейчас-то совсем ясно, что любила. Хоть и роста он маленького. Как только Анна все поняла, кинулась в чем была, прямо в затрапезной кофточке, к Палычеву дому. Может, и не пустит – а поздно уже, почти ночь на дворе, – так она в щелочку между занавесками посмотрит, как он там. Один, брошенный, кто и накормит-то. Забыла совсем, что готовила сама редко. Но хоть одним глазком на любимого взглянуть. Квартира у него на первом этаже, как говорилось. Окна во двор выходят, под окнами кустов сирени – не сосчитать. В случае чего, он и не заметит, кто там под окнами. Анна посмотрит немножко и уйдет, в случае чего.

А если что, то ведь и поскандалить можно, она ему жена пока что, пусть и врозь живут.

Подошла Анна к окнам, в занавесках щелка достаточно широкая, а у Палыча свет горит. Не спит, поди, все расстраивается. Ну, она это мигом поправит. Привстала Анна на цыпочки, схватилась руками за подоконник, прижалась к стеклу и видит: лежит в кровати, в их кровати, какая-то незнакомая девка! Совсем невзрачная девка, куда ей до Анны, пусть сейчас она сдала от горя, но с той Анной, с Палычевой, не сравнить. Лежит эта тварь в их кровати и дрыхнет, как колода. А Палыч! Палыч стоит перед ней на коленях и рассыпает сирень по постели. Захотела Анна окно разбить и закричать, а кричать-то не может. И руку поднять не может. Опустила голову, а шея, как деревянная, еле гнется; смотрит, а не руки в подоконник упираются, а ветви сирени и гроздья сиреневые – от запястья. Ноги вытянулись, потемнели, корой покрылись.

Тут Палыч открыл окно и обломал сиреневые гроздья, что в окно стучались. Не хватило ему цветов-то.

Бавкида

Я выходила замуж по страстной любви. По страшной любви. Еще не осознавая толком, что это такое, формулировала просто и точно: «Я не могу без тебя жить». Истинная правда. Любое событие воспринималось в свете того, как потом перескажу его тебе. Если в столовой на работе подавали вкусные голубцы, я еле боролась с желанием завернуть хоть один в салфетку и отнести домой – тебе. Ты помнишь, готовила я поначалу неважно. Все, что ты говорил, казалось значительным и талантливым, даже если ты открывал рот, чтобы заметить, что суп я опять пересолила. Это «опять» представлялось мне пронзительно-трогательным. О тех наших ночах лучше не вспоминать, до сих пор – а прожила я немало – со мной не случалось ничего прекраснее.

Наша общая будущая жизнь, как синоним просто жизни, представлялась бесконечной, дни летели, как монетки в фонтан, но вечер, проведенный без тебя, неожиданно возрастал до той же бесконечности и потому становился с жизнью сопоставим. А медовый месяц никак не мог закончится, растянувшись года на два. Я так любила тебя, что даже отсутствие детей не привносило несчастья. То, что любить мы будем вечно, не обсуждалось – и так понятно.

Но жизнь не бесконечна. Она всего лишь длинна. Через два с половиной года я заметила, что ты некрасиво ешь, не любишь убирать за собой и также неопрятен в речи. Медовый месяц кончился.

Я, разумеется, продолжала любить тебя и даже более отчетливо. Но все твои устные рассказы знала наизусть и раздражалась, очередной раз выслушивая о ваших похождениях с приятелями во время практики на четвертом курсе института. Денег на кооперативную квартиру нам не хватало, а житье с твоими родителями становилось все более в тягость. Все чаще я пророчила на манер Кассандры, что такая жизнь убьет меня, а если не меня, то нашу любовь точно.

Когда же собственная квартира все-таки появилась, стало еще хуже. Денег не хватало катастрофически, ты, устав от моих претензий, все позже возвращался с работы, и пахло от тебя вином. Когда я приходила с работы в пустой дом, раздражение вызывали даже твои тапочки, встречающие меня в прихожей стоптанными задниками. Я перестала регулярно готовить и запустила хозяйство. Вечерами я сидела, тупо уставясь в поверхность кухонного стола, а неглаженое белье кучей лежало рядом на табурете, и ждала, когда щелкнет замок под твоим ключом. Тогда оцепенение проходило, чтобы перерасти в склоку. Какими банальными истинами потчевал ты меня вместо ужина! Неужели их я принимала за откровения в самом начале нашей жизни? А твоя отвратительная привычка лежать на диване перед телевизором, все равно, что показывающим, хоть «Сельский час», по выходным? И ты еще позволял себе ворчать, что я перестала печь пироги и стала слишком раздражительной. Но ты же сам – сам сделал меня такой.

Хотя наша жизнь со стороны выглядела счастливой и устроенной. Ты не пил всерьез, не изменял мне – по крайней мере, я ничего об этом не знала, ведь тут, как известно, гарантий не может дать и страховой полис. Подумаешь, лежал на диване и перестал выглядеть значительным и умным, возможно, лишь на мой взгляд. Подумаешь, мало помогал по хозяйству, другие мужья вообще ничего не делали. Подумаешь, не умел и не хотел зарабатывать, подумаешь, мы настолько привыкли друг к другу физически, что наши ночи перестали быть чудесными, у некоторых и поначалу ничего не складывается. Или нет? Или здесь надо остановиться?

Неужели любовь кончилась? Потому что мы сделали друг друга вот такими. То есть перестали быть теми, прежними, каких любили друг в друге. Ведь я наверняка тоже потеряла в твоем восприятии, и у тебя появились ко мне претензии, но о главном мы оба помалкивали пока.

Странная мысль по поводу того, кто кого и каким делает, посетила меня однажды во время очередного бесцельного сидения перед кухонным столом. Мысль о том, насколько традиция в принципе несправедлива к женщине. Допустим, речь о формировании человека другим человеком. А по сути, о супружестве. Когда дело касается мужчины, мифология преподносит нам историю о Пигмалионе: создание мужчиной прекрасной жены из мертвого камня. А заговорив о женщине, изобретает Цирцею – женщину, превращающую живых мужей в свиней. Можно при желании и тут сделать лестный для себя вывод: дескать, в каждом мужчине скрывается свинья, а любая жена прекрасна, как может быть прекрасен и необработанный мрамор. Но дело в направлении усилий: что (или кто?) получилось у Пигмалиона в итоге, то есть у мужчины, и что – у Цирцеи. Ну и что после подобной запрограммированности вы от нас хотите?

В тот день, когда все это пришло мне в голову, я закатила тебе полновесную сцену с битьем чашек, вплоть до заявления, что лучше бы мне от тебя уйти. Ты, видимо, выпив слегка больше нормы и забыв, что говоришь всего лишь с женой, неожиданно заявил, что раз я плачу и предъявляю претензии, стало быть, никуда не уйду. Когда женщина уходит по-настоящему, она не плачет, ей все равно. Это опять показалось мне умно и значительно, но где-то глубоко заметалась мыслишка: уйти тебе назло, для того, чтоб тебя опровергнуть. В итоге мы впервые бурно помирились и в первый раз за несколько лет пошли утром на работу невыспавшимися, с чудесной истомой в ослабевших телах, прошедшей, впрочем, к обеду. Чуть позже истерики стали нормой, а бурные примирения приняли характер затухающих колебаний, как и многое другое до этого. На фоне разнообразных скандалов у тебя случился микроинфаркт, но ведь и на работе в тот момент были неприятности, неизвестно, что расстраивало тебя сильнее.

Может показаться, что я законченная истеричная стерва, но я же не говорю здесь о том, как ты научился изводить меня, ты сам хорошо это знаешь. Технология оттачивалась годами, одни твои «случайные» замечания чего стоят. Война шла не на жизнь, а на смерть, и не было в нашем окружении пары несовместимее. У меня сердце разрывалось от того, как ты несчастен со мной, но я ненавидела почти так же сильно, как любила. Потому что все это время, изобретая новые способы досадить тебе, загнать тебя, я продолжала любить. Нет, не так, как прежде, – гораздо острее. Но уже ничего не могла с собой и с тобой поделать.

Мы заговорили о разводе. Он представлялся единственным выходом из кошмара супружества. Ты переехал к родителям. Я пыталась заводить романы. Но любви не получалось, а физическая сторона отношений понемногу перестала меня интересовать. По поводу нового брака я убедилась – больше из опыта моих подруг, – что поговорка, будто второй раз все бывает точно так же, но чуть-чуть хуже, совершенно справедлива. Время шло, твои родители умерли, и ты пришел с предложением съехаться и обменять две наши квартиры на одну. Я подумала и согласилась. Мы оба очень старались, я все-таки больше, и неловкость в отношениях исчезла через несколько месяцев.

Теперь я с удовольствием готовлю, по несколько раз подогреваю ужин, ожидая тебя с работы. Надо признать, что задерживаешься ты редко. Все знакомые считают, что я образцовая хозяйка и мы идеальная пара. Так оно и есть, хотя мы нежны и ласковы друг с другом бескорыстно – возраст все-таки. Вечера без тебя уже не представляются бесконечными, как и сама жизнь. Но я по-прежнему не выношу таких вечеров. Сейчас ты по-настоящему счастлив со мной. Счастлив, спокоен и уверен. А все потому, что за то время, пока мы жили врозь, я успела разлюбить тебя. И теперь нам не мешает ничто. Если я чего-то и хочу еще от жизни, то только того, чтобы мы умерли с тобой в один день.

Цирцея

В один прекрасный день, наблюдая за тем, как ты бреешься перед маленьким зеркалом в коридоре, она произносит совершенно будничным тоном: «Я тебя люблю». Ты застываешь с намыленной щекой, потому что целовать ее в таком виде – смешно, идти в ванную мыться, не закончив процесс, – еще смешнее, и, постояв полминуты, ты продолжаешь начатое. Бритва легко скользит, оставляя за собой безупречно гладкую поверхность кожи, и ты ухитряешься не порезаться, против ожидания. Она с восхищением слушает твои несколько однообразные истории об издательстве, в котором ты работаешь, и рано или поздно ты приводишь ее туда, к себе на работу. Подруга и коллега Наташка посмеивается, но расшибается в лепешку, дабы представить тебя ведущим специалистом в вашей фирме, причем специалистом безразмерно талантливым.

Через пару месяцев она переезжает к тебе вместе со своим восхищением. Ты как раз сдаешь крупный заказ, денег хватит не только на кольцо для нее, но и на новую мебель. Вы увлеченно ходите по магазинам, по-новому обустраиваете квартиру. Она бесконечно что-то моет, чистит, варит, шьет. Еще через месяц твоя квартира не пахнет холостяцким жильем даже на уровне пепельниц, отмытых до приглушенного блеска. По воскресеньям ты бреешься дважды: утром и вечером, только по воскресеньям, в другие дни она работает в магазине-салоне художественного стекла. Ты глупеешь от дней, перенасыщенных счастьем, и бежишь домой с работы, как на пожар.

Наступает время затишья в работе. На тебе висят обложки двух журналов, но заказчики не могут расплатиться. Наташка заболевает, и тебе приходится вместо нее заниматься макетированием газеты, разумеется, бесплатно. Она – не Наташка, а Она – мужественно терпит до сентября, но в сентябре выясняется, что надо срочно покупать демисезонное пальто – она же не может ходить без пальто? Порядок цен повергает тебя в изумление, ты осторожно консультируешься с Наташкой, и та, хмыкая, отвечает, что при желании можно найти еще дороже. Подобная реакция обижает тебя так страшно, что берешься за любые заказы: в конце концов, мужик ты или что? Времени для нее начинает не хватать, и неожиданно замечаешь, что ей гораздо интереснее пойти в театр или кафе с подругами из магазина, чем с тобой. Твои истории ее тоже больше не занимают. Советы, к которым она раньше прислушивалась, или так тебе казалось, теперь опровергаются по формуле: «А Марина Анатольевна говорит…» Марина Анатольевна – зав. отделом того самого стекла, что автоматически дает ей право на безупречный вкус и практическую сметку.

По воскресеньям ты не бреешься вовсе, за неделю устаешь так, как прежде за месяц. Когда по дому начинают курсировать осторожные намеки, что неплохо было бы съездить летом на юг с девочками, ведь надо же вам и отдыхать друг от друга, ты плюешь на заказы со стороны и снова начинаешь нестись домой с работы. Но она приходит позже тебя, выражает недовольство по поводу отсутствия ужина, демонстративно идет в супермаркет за полуфабрикатами. Наконец наступает время, когда походы в супермаркет вам уже не по карману. И тут она с ожесточенной радостью, как что-то очень и очень долгожданное, принимается Нести Свой Крест. Она опять готовит – яичницу, поджимает губки и изо всех сил молчит о том, какая ты бездарность. Она так громко об этом молчит, что слышит даже Наташка, там, на работе.

Как на грех, Марина Анатольевна едет отдыхать в Испанию. Ты забываешь бриться перед работой. Теперь она молчит о том, что ты вообще не мужчина. Ты все чаще заходишь в рюмочную после работы, и действительно, твои «мужские» желания понемногу атрофируются, угасая по мере отрастания щетины. Маленького зеркала в коридоре давно нет, в ванной висит шикарный комплект из нескольких зеркал, так что видно себя сразу со всех сторон, но это еще хуже, перемены заметнее.

Один раз ты выпиваешь на работе с Наташкой и не то чтобы жалуешься ей на жизнь, так, слегка скулишь. Наташка сама бежит за следующей бутылкой, и черт его знает как, но прямо в издательстве, на рабочем столе, можно сказать, ты изменяешь своим принципам, то есть Ей.

Назавтра тебе стыдно смотреть Наташке в глаза, но к обеду проходит как и легкое отвращение после вчерашнего, так и желание рассказать обо всем происшедшем Ей. Наташка выглядит гораздо привлекательнее, чем обычно, и кофточка у нее беленькая, и волосы вымыты против обыкновения. И главное, Наташка-то знает, чего ты стоишь на самом деле, ей не надо доказывать, что ты специалист каких поискать. Естественно, вечером все повторяется, на сей раз без нелепой брезгливости, а с удовольствием и радостью, вполне осознанно.

Ты снова начинаешь бриться перед работой и удивляешься, как это раньше не замечал, что Наташка довольно симпатичная женщина, а фигурка у нее – просто класс. Проявляются давно забытые заказчики-должники, и ты, уже для Наташки, покупаешь чудесную розу на длинном стебле и бусы из яшмы. На работе посмеиваются над вашим романом, но тем не менее главный редактор вдруг предлагает тебе ключи от своего кабинета – мало ли, придется вечером задержаться, если работа срочная. А в кабинете шикарный диван, холодильник и до черта всякой мебели. Ты доходишь до того, что начинаешь ежедневно отпаривать свои брюки.

И как-то раз поздно вечером, обсуждая с Наташкой на ходу макет нового фармацевтического издания, вы обнаруживаете у проходной ее, бледную, решительную, с больными сумасшедшими глазами. Она пытается вцепиться Наташке в волосы, больше того, достает из сумки обрезок водогазопроводной трубы, сантиметров на тридцать пять, но благополучно роняет на тротуарную плитку, устилающую дорожку к зданию.

Тебе внезапно открывается, что ты идиот, предатель и много еще кто. Открывается, до чего можно довести женщину подобным обращением. И какова может быть сила любви женщины, если толкает ее на столь чудовищные поступки. И что Наташка-то все равно все поймет, то есть потому что не совсем женщина, а Она – нет, не поймет никогда. И вы вместе с ней идете домой, оставив обрезок трубы у проходной, а куда идет Наташка – это Наташкино дело. Ты берешь несколько дней за свой счет, вы проводите чудесную неделю, и все возвращается, и ты абсолютно, неприлично счастлив. А она опять слушает тебя восторженно и самозабвенно, и никакой Марины Анатольевны нет и в помине.

Через неделю ты выходишь на работу, и Наташка больше не подыскивает тебе «левых» заказчиков, хотя держится все так же приветливо. Разве что кофе вы больше вместе не пьете в угловой булочной. И опять затишье в работе, как будто ты не знал, что это рано или поздно наступит. И опять безденежье, супермаркет и яичница в знакомой последовательности. Все дальше в прошлое откатываются ее восхищенные взоры, нежные руки и «прости меня, если можешь». И уж не Марина Анатольевна, а некто совсем другой служит для нее эталоном; а в доме, откуда ни возьмись, появляются розы на длинных стеблях в новых специальных вазах для одного цветка – когда-то она говорила тебе, сколько может стоить вот такая узенькая фитюлька. Но вопросов ты не задаешь, потому что уже совсем не интересно. А если день твой начинается не с бутылки пива, так только из-за того, что главный редактор давно предупредил, что ему все равно, что пьют и чем не закусывают сотрудники после работы, но с утра чтоб… если хоть раз увидит!

Тебя давно знают и встречают как родного в местной «разливухе» и, неизвестно почему, кличут «журналистом», хотя ты много раз пытался им объяснить, что занимаешься совсем другим делом.

А вчера, собравшись все-таки побриться, ты обнаружил – странное дело! – что щетина не срезается бритвой. Испробовал все оставшиеся станки – тщетно, лезвие скользит поверху, иногда застревает, но без всякого результата. Как была трехдневная щетина, так и осталась. Удивительно, что она и не растет – ведь брился ты последний раз, дай бог памяти! – а когда же это было?

Орландина

Володя, относящийся к породе доморощенных прокрустов, уже три месяца бился над Жанной, пытаясь отыскать в ней какие-либо отклонения от Идеальной Женщины. Как известно, самая большая беда обычных женщин – их окружение. Но Жанна сирота, во-первых. Во-вторых, окружение мужского рода отсутствовало вовсе, а подруг насчитывалось немного, да и те сами к Жанне не ходили, более того, ни разу не звонили по телефону при Володе. Его не интересовало, так ли повелось изначально, или он оказался причиной телефонного безмолвия, главное, что его это устраивало. Первая проблема решалась просто. Но существовало множество других. Володя знал и помнил по своим прежним подругам, как много опасностей таит в себе такая милая и славная, на первый взгляд беззащитная, женщина.

– Расскажи мне о своих прошлых увлечениях, – спрашивал он в минуты откровенности и сладко замирал в ожидании, что Жанна, подобно Марине, начнет живописать недостатки предыдущих кавалеров.

Женщины ведь делают это не только в угоду сегодняшнему своему герою, но и для того, чтобы убедить себя, что наконец-то они не ошиблись на этот раз, уж теперь-то все пойдет как надо, тем более своим рассказом они предостерегут от возможных ошибок. Если сегодняшний герой вознамерится совершить их.

Но Жанна, подумав, возвещала, что увлечений почти что и не было; и не успевал Володя возликовать от очевидной лжи, сознавалась, что да, случилось у нее два романа, и люди были очень достойные, замечательные люди были, даже странно, что не сложилось.

– Но, миленький, я, наверное, предчувствовала, что встречу тебя.

– А что твоя подруга Лена? – не отступал Володя. – Кстати, она дивно хороша собой, и странно, что одна до сих пор.

Но и на такую прямую провокацию Жанна отвечала просто и по существу, что Лена действительно хороша внешне, но еще лучше как подруга, как хозяйка, в конце концов, и вообще. Пробиться с этой стороны не удавалось.

Он «забывал» прийти на свидание, наблюдая из надежного укрытия, как Жанна терпеливо ждала его по сорок минут. На следующий день он надеялся, что, как в случае со Светой, утро начнется с возмущенного телефонного звонка, но Жанна звонила под вечер, и первой ее фразой было:

– Я тебе не помешала?

Приходил пьяный, когда они договаривались провести вместе ночь, а Жанна кротко стягивала с него ботинки, поила чаем и укладывала спать, тихо ложась рядом. Таскал ее с собой на выставки сантехнического оборудования, в пивную и на футбол – ни слова упрека, ни малейшего проявления неудовольствия или скуки.

– Вот это да, – как сказал бы друг Юра, – так не бывает!

К Юре, кстати, тоже ее водил, в расчете, как тогда с Олей, на неумеренное кокетство, бесцельное желание понравиться еще одному представителю противоположного пола. Впрочем, с Олей не совсем так, та любила людей по мере необходимости. Стоило ей вступить в малейшую зависимость от человека, допустим, ей показалось, что необходимо получить одобрение друга собственного поклонника, – и Оля начинала любить объект, от которого «зависела», совершенно бескорыстно, со страшной силой.

Жанна оказалась ровно приветливой со всеми.

Стоит ли говорить, что в ее квартире царил бессменный порядок, не стерильный, как у Нины, а домашний уютный порядок. И пироги она пекла каждую субботу. И никогда не спрашивала: «Когда же мы снова увидимся?» – а ждала, что Володя сам предложит. Отчаявшись дойти до сути, Володя перестал избегать маршрутов, пролегающих мимо загсов и дворцов бракосочетаний. Но и здесь ничего не вышло. Не то что слез и истерик, как у пылкой Ксюши: «Когда же мы наконец…» Нет, как Володя ни старался, не смог уловить даже легкой мечтательной задумчивости в прелестных золотистых Жанниных глазах при виде счастливых пар, загружающихся в машины, увенчанные цветами и лентами. А детские площадки и молодых мамаш с аляповатыми колясками Жанна не замечала вовсе, какие там намеки на радости деторождения и прочее.

Перед тем как начать непростые раздумья о дальнейшем существовании (с Жанной?), о перспективах и жизненном пространстве, частенько тесноватом и для одного, Володя решился на крайнюю меру. Он решил показать Жанну Чугунковым. Жена Чугункова максимально соответствовала Володиным представлениям об Идеальной Женщине, если отбросить в сторону ее неумеренную страсть к домашним цветам, столь ненавистным сердцу любого мужчины. А уж Вадик Чугунков шел по разряду величайших знатоков всех видов женского рода человечества и изрядным психологом, хотя работал обычным гинекологом в женской консультации. Готовить Жанну к визиту Володя начал за неделю. Долго и нудно распространялся о том, какая замечательная пара Чугунковы, как важно для него, Володи, их мнение по любому поводу, как проницателен Вадик и прозорлива Чугункова жена. Жанна кивала, улыбалась и совершенно не собиралась спрашивать: «А что мне надеть?» Наконец, они отправились, и Володя даже не опоздал к назначенному часу.

Жанна помогала накрывать на стол и мыть посуду после горячего, мило поддерживала беседу с Чугунковой женой об условиях содержания узумбарских фиалок, хотя Володя не видел у нее дома ни одной, сдержанно смеялась Вадиковым шуткам несколько сомнительного свойства и спокойно ждала их, всех троих, во время перекуров, учащающихся по мере продолжения банкета. Жена Чугункова в конце концов не выдержала – женщина все-таки.

– Мальчики, вы ведете себя неоправданно невежливо. Идите курить вдвоем на лестницу, а мы с Жанной покурим на кухне. Вернее, я покурю, а Жанна так посидит, если она не против.

– Да, разумеется, – сказала Жанна и ухитрилась при этом улыбнуться всем одновременно.

На лестничной площадке Володя уже не сдерживался.

– Ну, как она тебе? – начал он, забывая поднести зажигалку к сигарете в ожидании ответа.

– Очень любопытный экземпляр. Очень, – важно ответствовал Чугунков, поднося к обвисшей сигарете приятеля собственную зажигалку с эмблемой внеочередного съезда медиков. Приняв ответ за суровую похвалу, Володя открыл было рот, чтобы живописать Жаннины достоинства, но Чугунков продолжил: – А что, она вообще никогда не говорит слово «нет»?

Володя, не забыв, однако, закрыть рот, чего никогда не сделала бы женщина в такой ситуации, честно задумался.

– Нет, – он покатал слово на языке, глядя, как бесцельно осыпается столбик пепла с зажатой между пальцами сигареты, – нет, не знаю.

– Ты, батенька, не заметил самого главного достоинства! – И Чугунков повернулся к двери, давая понять, что главное сказано и не резон двум серьезным мужам пускаться во все тяжкие обсуждения, пусть даже и совершенной, женщины.

– Стой! – встрепенулся возвращающийся к жизни Володя, и в голосе его зазвенела надежда, как оса в банке с малиновым вареньем. – А ты полагаешь, что это достоинство?

Чугунков нарочито тупо посмотрел на него:

– Ладно, потом поговорим, жених!

Что-то надломилось в Володе, что-то между десятым и одиннадцатым позвонками. Видимо, метафизический Прокруст внутри разбивал свое ложе, посчитав миссию выполненной.

– Стой! – повторил Володя обоим, Чугункову и Прокрусту, но действительность надвинулась, обретя очертания Чугунковой жены в проеме отворяющейся двери, и пропела:

– Мальчики, идите пить кофе, мы с Жанной скучаем.

Володя ожидал услышать Жаннин протест: «Нет, нет, пусть покурят» – и услышал ожидаемое, но не совсем:

– Да ладно, пусть покурят.

Всю следующую неделю они встречались с Жанной ежедневно, на выходные вовсе не разлучались. И надо ли говорить, сколько вопросов, предполагающих отрицательный ответ, изобрел Володя. Уже к четвергу он вполне мог бы издать монографию по употреблению синонимического ряда отрицательных частиц в современном разговорном языке. Нельзя сказать, что Жанна держалась крепко, казалось, она не догадывается о существовании данного слова, слова «нет». Вроде бы чего проще – взять и спросить напрямую:

– А почему, дорогая, ты избегаешь обычного отрицательного ответа? – ну, раз уж так мучает. Но Володя не мог. Недохрустнувший Прокруст накачивал слегка ослабевшие без работы мускулы.

До визита к Чугунковым Володя наивно полагал, что при благоприятном исходе можно действительно прекратить поднадоевшие за столько-то времени поиски подруги и изъянов в ней, расслабиться и зажить добротным бюргерским образом. И надо же было Вадиму ляпнуть такое, такую провокацию устроить.

В воскресенье утром, проснувшись на Жанниных простынях, отдающих лавандой, втягивая заострившимся от пережитых мучений носом уже привычные запахи свежезаваренного кофе и пирогов, Володя чуть не капитулировал. Спустил на пол ноги, прямо в заботливо подставленные тапочки – как она ухитряется точно определить, на сколько сантиметров от края коврика их поставить? – взял приготовленный теплый махровый халат – наверное, утюгом прогладила, иначе с чего бы халату быть таким теплым, когда успела? – и хотел крикнуть Жанне, что проснулся и можно подавать кофе, когда взгляд его упал на журнальный столик с лежащей на нем книгой. Эврика! Выход найден.

До обеда Володя был так ласков и нежен с Жанной, что удивлял сам себя. Но Жанна не удивлялась. Радовалась, да, прямо светилась от счастья, еще легче ступала по натертому паркету и что-то напевала еле слышно. Обед они готовили вместе, Володя настоял. Приготовление борща прерывалось дважды, причем второй раз они не успели дойти до спальни, терпения не хватило. Так что борщ готовился часа четыре. С котлетами дело пошло веселее, котлеты у Жанны были приготовлены заранее. После обеда, разомлевшие и усталые от еды и любви, они устроились на диване. Володя положил голову на колени любимой и попросил слабым голосом:

– Рыбка моя, ты не можешь выполнить одну мою прихоть?

– Ну конечно, милый, любую. А что конкретно я должна сделать? – немедля отозвалась Жанна сладчайшим тоном.

– Я прежде не говорил тебе, что очень люблю Лермонтова. Мне хотелось бы послушать, как ты читаешь его вслух. Кажется, я видел у тебя в книжном шкафу четырехтомник. – Только потому, что плотно прижимался щекой к Жанниным коленям, Володя почувствовал, как она напряглась.

– А что тебе почитать? Что откроется? – Ее тон уже не казался таким сладким, скорее, слегка испуганным. Неужели догадалась? Поняла, что он задумал?

– Почитай мое самое любимое: «Нет, я не Байрон, я другой…» – Володя специально не смотрел на подругу, тем самым как бы давая понять, что его просьба – обычный милый каприз влюбленного, не более. Да и ее реакция легче читалась на ощупь щекой, а не бесперспективно пристальным взглядом.

– Давай я тебе лучше почитаю мое любимое, – предложила Жанна, на этот раз ее колени ходили ходуном чуть ли не в панике.

– Ну, голубка, ты же обещала исполнить мою прихоть. Так-то ты меня слушаешься? А что потом будет? – Володя дал понять, что начинает сердиться. Сейчас она сломается, иначе быть не может.

– Милый, очень тебя прошу, это стихотворение навевает на меня такую тоску, что боюсь испортить тебе все впечатление, – проявила неожиданную настойчивость Жанна.

А Володя чуял добычу и свернуть не мог. Однако Жаннина изворотливость затягивала разговор вот уж на час, и Володя увязал в ее уговорах, как в трясине, нежданно возникшей на лесной тропе, на пути преследования. Безнадежность постепенно овладевала им, словно уходящим в зеленую жижу по пояс, выше, еще выше. Но в последнем рывке он глотнул воздуха и нащупал твердую почву:

– Прости, шутка перестала быть шуткой. Вопрос принципиальный. Или ты читаешь мне стихотворение, и мы с завтрашнего же дня будем жить вместе, хочешь – поженимся, хочешь – так, тебе решать. Или не читаешь, но тогда я немедленно ухожу. Навсегда.

По Жанниному лицу давно текли слезы, потоки слез, но Володя ничего не желал замечать. Она сдалась:

– Хорошо, если ты настаиваешь. Но позволь мне читать, повернувшись к тебе спиной, я не могу лицом. Честное слово, – добавила дрожащими губами, изгибая их дужкой. Володе на миг стало совестно, но отступать поздно, первый начал.

– Хорошо, – милостиво согласился он, – какая разница. Главное, ты уважила мою волю. – И тотчас сообразил, что отвернуться-то она отвернется, но там, на стене, висит зеркало, так что при желании он сможет наблюдать за ней незаметно. Странно, что такая, обычно проницательная, женщина забыла о собственном зеркале над диваном.

Жанна взяла книгу, давно открытую Володей на избранном стихотворении, начинающемся словом «Нет», судорожно вздохнула, отвернулась, споткнулась на первом звуке, сглотнула, справилась с собой, произнесла наконец роковое слово, при этом голос ее чудным образом изменился, и продолжила чтение уже обычным голосом, постепенно успокаиваясь и почти повернувшись к своему мучителю. Но Володя успел увидеть за какую-то долю секунды в зеркале то, что она безуспешно пыталась скрыть.

Забыть увиденное – невозможно, изменился не только голос Жанны, мгновенно преобразилось и ее лицо. Оно странно вытянулось, потом съежилось, прелестный ротик обернулся ощерившейся треугольной пастью с мелкими иглами зубов, дивные миндалевидные глаза обратились в злобные бусинки, под мягкими волнистыми прядями обнаружились острые серые уши, жесткие усы полезли с обеих сторон аккуратного только что носика, нежные щеки покрылись короткой рыжеватой шерстью – морду крысы увидел Володя вместо лица своей возлюбленной, морду крысы, выговаривающую слово «нет», и вот уже Жаннины милые черты снова отразились в зеркале, не хранящем воспоминаний.

Чтение прервалось на середине. Оба поняли, что все произошло, объяснений не требуется. Жанна встала и прошла на кухню греметь чайником. Володя продолжал сидеть на диване, раздавленный чудовищным открытием – реализованной метафорой, воплощением женских слабостей и пороков в конкретном зверином облике, проявляющемся на миг, на то самое мгновение, когда идеальная женщина вынуждена говорить недопустимое слово.

Кассандра

У меня несчастный характер. Есть в нем некий изъян, да и не в характере, скорее, во мне самой. Дело в том, что я верю словам. Буквально верю. Словам, которые говорят другие. Но, что еще хуже, словам, которые произношу сама. Плюс череда совпадений и случайностей, создавшая мне такую странную репутацию не то колдуньи, не то прорицательницы.

Давным-давно, еще в школе, я раскопала руководство по гаданию на картах и освоила его за неделю. Когда я нагадала Вере, что та погибнет молодой, причем насильственной смертью, все посмеялись. Но когда – нам исполнилось в то лето двадцать – ее сбила машина, мои слова вспомнили. Прямо на похоронах. Особенно усердствовал Верин друг Слава, хотя он-то как раз и не присутствовал при гадании, потому что учился не с нами. А что я должна была сказать тогда, на большой перемене, если восьмерка, девятка и десятка пик выпали перед пиковым же тузом? И как им, я имею в виду тех ожесточенно опечаленных одноклассников за поминальным столом, объяснить случайные совпадения, что кажутся вещими потому, что мы не обращаем внимания на несбывшиеся приметы? А несбывшихся, между прочим, гораздо больше. Сколько раз я говорила Лерке, как опасно одной возвращаться в ее Колпино поздно вечером, и что? Лишь после того, как у нее отобрали в электричке сумочку, она припомнила мои слова и заявила, что я ее сглазила. Это о совпадениях.

С «безличными» словами тоже проблемы. Начать хоть с мелочи. Сейчас на каждой остановке висит плакат, призывающий: «Милые дамы, будьте прекрасны!» Но быть прекрасной с тенями для век такого оттенка, как у модели на плакате, – невозможно. Два дня я на плакат любовалась, на третий у меня на глазу вскочил ячмень. Это что, по-вашему? А веря словам других людей, попросту несу убытки, причем довольно часто. Работаю я в пошивочном ателье, ну и халтурю на дому понемножку. Допустим, назначаю двум заказчицам прийти ко мне с разницей в сорок минут. Одна чуть опаздывает, другая приходит пораньше, короче, они сталкиваются в моей тесной прихожей. И тотчас между двумя молодыми симпатичными дамами вспыхивает неприязнь, просто так, неприязнь в чистом виде. Каждая начинает разглядывать, как одета другая, сравнивать, сопоставлять, каждая вспоминает, что у нее дома тоже есть замшевая юбка или кашемировый свитер, но получше, чем у «этой», поизящнее. Я прямо-таки чувствую, что у них в головах творится, но надо срочно отнести маме обед в спальню, мама болеет. Оставляю их на минуту, и вот уж вдогонку несется двойное «Наденька!», а потом напряженное молчание. Ну за что, за что им не любить друг друга? Не понимаю. Выхожу из спальни. Обе заявляют, что опаздывают, и обеим надо заказ сшить срочно-срочно. Первая в Сочи уезжает, у другой конференция на носу, ни одна не уступает. Пока какую-нибудь из них не осеняет: «Наденька, я за срочность доплачу». Вторая, понятно, тоже доплатит, а как же! Но чтоб обязательно срочно.

Ну, сколько раз такое случалось? Тысячу раз. И все равно всю ночь сижу за машинкой, отпариваю, сметываю, сшиваю, чтобы утром услышать от первой: «Ох, Наденька, у меня поездка откладывается, с пиджаком можно не торопиться, да и лишних денег сейчас нет, ты уж извини». И если я буду говорить, что сидела всю ночь и выполнила просимое, буду настаивать на дополнительной оплате, то потеряю постоянную клиентку. Дело-то не в них. Сама ляпнула: «Постараюсь успеть». Вот пожалуйста, зачем говорила, знала ведь, что умру, но сделаю, раз сказала.

И с личной жизнью у меня проблемы. Надеюсь, что из-за работы, а не моего несчастного свойства. Хотя какая разница? Двадцать семь лет, и никаких перспектив – до последнего месяца, но об этом позже. В швейном училище мальчиков не числилось, на работе, в ателье, тоже одни дамочки. Если клиент случайный придет, так не сам, а жена его приведет. Но это редко. Ателье у нас не шик, не «миль карден». В ночные клубы поздновато по возрасту, да и денег вечно не хватает. На улице никто со мной не знакомится… Пока училась, почему-то боялась ходить на дискотеки, дома сидела, вот и досиделась, наседка. В прошлом году подруга пригласила на выходные к себе в дом отдыха, обещала, что там познакомиться – раз плюнуть. Но за два дня только раз человечество обратилось ко мне посредством мужского пола. В столовой. Толстяк, сидевший с нами за столиком, в первый же мой обед заявил: «Девушка, у вас такие губки аппетитные, – я замерла, пусть и толстяк, комплименты-то иной вес имеют, воздушный, – такие губки, что так и хочется еще одно второе блюдо взять!» На следующий день его увезли в больницу с почечной коликой. Еще одно совпадение.

Так все и шло, как дождь этим летом, пока меня не прихватил, вместо мужчины, остеохондроз от бесконечного сидения над швейной машинкой за низким столиком. А врачиха-невропатолог из районной поликлиники у меня тогда юбку шила, повезло. И сразу меня на массаж отправила, вне очереди. Другие, которые не портнихи, массажа по полгода ждут. А я сразу попала к Денису.

Массажист – слово двусмысленное, отношение к себе вызывает разное. Знаете, например, встретишь на старых фотографиях слово «парфюм» на вывеске. Над вывеской тент натянут полосатый, вдали, в самом уголке фотографии можно разглядеть лошадь с извозчиком. И слово это, «парфюм», вызывает умиление. А на современных вывесках злит и коробит. «Массажист» – нечто слегка непристойное, со смешком. Но прихватит болезнь, и слово меняется.

Шла я к Денису (еще не знала, что Денис), как к спасителю. Правильно шла. Прямо по направлению к массажному столику. Но зашла совсем в другом направлении, далеко от поликлиники и болезней, если любовь болезнью не считать, что, в общем-то, неправильно.

Денис жил за городом с бабушкой, чуть ли не в дачном домике. Родители его давно развелись, построили себе кооперативы и новые семьи, Денис остался с бабушкой. Потому первую нашу ночь мы провели в квартире у его друга Толи, при полном отсутствии хозяина, разумеется. Какие слова говорил Денис! Если и существовали у меня какие-то смешные сомнения и комплексы, то лишь до порога Толиной квартиры. Через неделю хозяин вернулся, мы все вместе выпивали и слушали Толины рассказы о славных похождениях.

– Повезло тебе, Надежда, с Денисом, – заявил хозяин, – он человек обстоятельный, не то что я: никак не могу решить, которая из прелестниц мне милее и дороже. И, поверишь, больше всего удивляет, что же они во мне находят. По части слов-то я совсем не мастак. Не то что Денис.

Я насторожилась. Мой любимый засмеялся:

– Ты ленив, братец. Когда мы обольщаем прелестницу, мы обязаны разбудить, извлечь из тенет памяти и чувств все то высокое, что существует в нашем воображении. Ты же ленив не то что высокое колыхать – говорить. А обольщение – искусство, требующее усилий и физических, и эмоциональных.

Я не успела подумать о том, что мы не одни, вскочила, оттолкнула стакан:

– Значит, все, что ты мне говорил в этой самой комнате, – лишь средство, арсенал соблазнителя?

– Боже мой, Надя, – Денис покраснел, – мы шутим, просто болтаем бесцельно. Какое отношение к нам с тобой имеют подобные разговоры, с ума ты сошла! – Обнял меня, и я с облегчением почувствовала, что ему не стыдно. Но гнев и обида медлили отступать.

– Нельзя болтать бесцельно, все слова значимы, все меняют что-нибудь в нашем мире. – Почувствовала, что впадаю в пафос, замолчала и гневно уставилась на стакан, который оттолкнула. Стакан с легким хлопком раскололся на две ровные части.

Толя, проследивший мой взгляд, захлопал в ладоши:

– Ну, Надежда, ты даешь! – Денис ничего не заметил.

Увы, это оказались цветочки, самые первые, наподобие невзыскательной мать-и-мачехи, где-нибудь в апреле на городском пустыре, пропахшем бензином.

Потом Денис начал пропадать. На пару дней, на три, на неделю. Каждый раз он рассказывал, и довольно подробно, как его пригласили, допустим, приводить в форму известного танцовщика, причем зазывали на выступления, и если я захочу, мы в любой момент можем сходить, радушный прием и места в первом ряду обеспечены. Но я не хотела. То ездил к знаменитому профессору: беднягу скрутил радикулит перед поездкой в Англию. За неделю профессор успевал полюбить Дениса, как родного, приглашал заходить запросто. Дескать, Денисов взгляд на жизнь необычайно его приободрил и помог пережить сложный период творческих исканий. Во время рассказов любимый честно смотрел в глаза, и голос ему не изменял, и слова проскальзывали, правда, реже, те самые, из первой нашей ночи.

Девочки на работе взялись меня просвещать насчет коварства мужчин вообще и массажистов (как связанных с бесчисленным множеством женщин по долгу службы) в частности. Мужчины в их изложении представали существами крайне неприглядными, более того – противоестественными. Оставалось удивляться, как сами-то рассказчицы до сих пор живут кто со своим мужем, кто с чужим. Страсти нагнетались единственно ради простенького вывода: Денис мне изменяет с различными пациентками. Бедные девочки даром тратили слова, куда они ведут, становилось ясно после первой же фразы. Соседка Юлька, торгующая мороженым с лотка у подъезда, относилась к словам бережнее.

– Кобель твой Денис, – вот и все, что она сказала, обращаясь далее к покупателю: – А вам надо, чтоб и внутрях был шоколад? – Ни одного лишнего слова, даже слово «твой» на месте.

Во время очередной Денисовой отлучки (он объяснил предварительно, что его, как специалиста по акупунктуре, вызывают помочь массажисту футбольной команды: тот, бедный, не справляется) я решилась. Почему бы мне не познакомиться с Денисовой бабушкой? Где находится его дом – примерно представляю. Там, в деревне, все друг друга знают, расспрошу на месте. Врать старушке не стану, скажу как есть, кто я такая, но и пугать ее ни к чему, объясню, что никаких претензий к Денису у меня нет. Неужели мы, две женщины, не сможем договориться? Я должна узнать, чего стоят его слова, понять, на каком я свете.

В огороде у маленького домика возилась старушка, бодро ровняя грядки здоровущей лопатой. Заметив меня, с некоторым трудом выпрямилась, ее движение повторили соседи за забором слева и справа. Несколько пар любопытных глаз уставились на мой неуместный в этом раскисшем пейзаже светлый плащ и туфли на высоком каблуке.

– Вы, наверное, к Дениске? – Старушка быстро увлекла меня к пристройке, подальше от свидетелей. Синий халат и платок, завязанный на манер кички, замерли в ожидании, но ненадолго. – Надя, я полагаю? – Значит, он рассказывал обо мне, все не так скверно. – А Дениска прилег отдохнуть, с утра картошку садили и вчера весь день. Время-то нынче самое горячее, не успеешь приделать одно, уж другое наваливается.

– Бабуля, ты с кем там? – раздалось из домика, и любимый собственной персоной, во всей красе вылинявшей футболки и штанов, подвязанных веревочкой, появился в дверях. – Надя! Что ты здесь делаешь? Я чудом сегодня отпросился, не успел тебе позвонить, устал сильно, всю ночь массаж делал, двенадцать человек обработал.

Хотелось плакать, кричать, разбить что-нибудь, смеяться. Не умея выбрать, я повернулась и пошла назад к станции.

– Подожди, – догонял меня его голос, – я только штаны переодену.

Через пару минут, в привычном фирменном спортивном костюме, Денис вышагивал рядом и сдержанно ругал меня полуласковыми словами. С риском для каблуков я перепрыгнула лужу, повернулась лицом к так и не понимающему, что происходит, Денису.

– Зачем? Зачем ты мне врешь? Бесцельно и глупо.

– Голубка, я никогда не врал тебе, и в мыслях не было, ты меня с кем-то путаешь!

– Почему ты думаешь, что потеряешь в моих глазах, если скажешь, что копаешь бабушке картошку, а не лечишь футбольную команду?

– Не копаешь, а сажаешь, – наставительно поправил Денис и продолжил: – А с чего ты решила, что я не лечил футболистов? С утра лечил, а вечером картошку сажал. Все правильно.

Я почти не замечала, что пачкаю светлый плащ о перила ограждения.

– Пойми, я устроена по-другому. Слова для меня имеют отдельную, реальную жизнь. Так получилось. Меня нельзя обманывать. Это не формула речи, после расскажу тебе о совпадениях, которые меня преследуют. Знаешь, бывает страшновато. А сейчас поверь, что, если хоть раз солжешь мне, пусть в мелочи, – добром не кончится. Я могу заболеть от твоей лжи. Серьезно.

– Рыбка моя, не надо меня ни в чем подозревать, ты знаешь, как я к тебе отношусь, а это главное. Считай, что я все понял. Давай прекратим ругаться и пошли, я тебя с бабушкой познакомлю.

Спустя неделю Денис заявил, что его лично вызывают на консультацию к скандально известному депутату, а я слегла с жесточайшей ангиной. Вернувшись из поездки, он делал мне свой знаменитый акупунктурный массаж, и через три дня болезнь отступила. Мама души не чаяла в Денисе, ничуть не возражала против его ночевок у нас и уже называла сынком. Он бегал за молоком и чистил картошку. Не обещал больше говорить одну правду, но видно было, что его проняло наконец.

– Знаешь, – сказала я в тот день, когда он собрался ехать к бабушке, – еще раз обманешь, еще один-единственный раз, и я просто умру.

Мой любимый ошалело посмотрел на желтый потолок в прихожей и раздумчиво ответил:

– Покрасить надо потолок-то. На той неделе вернусь с курсов повышения квалификации при тибетском монастыре и покрашу.

Сфинкс

Не могу сказать, что я понимаю женщин хуже, чем остальные, нет. Так же как остальные мужчины, я не понимаю их вовсе. Мое отличие от прочего сильного пола в том, что я никогда не боялся признать сей факт. Более того, в самом нежном возрасте я прекратил бессмысленные попытки разобраться в алогичном явлении, называемом (в совокупности со всеми вытекающими) женщиной. Возможно, повторяю, всего лишь возможно, что поэтому я до сих пор не женат. Мои друзья преуспели больше – или меньше – на данном поприще: дети, тещи, разводы, наконец. Я не суетился. И когда в меру симпатичная девушка с двумя большими чемоданами остановила меня (без всякого повода с моей стороны) прямо посреди родной улицы в час, когда нормальные люди торопятся на службу, я ни сном ни духом, как говорится, не предполагал, во что это выльется.

Вылилось в ту самую емкость под названием «брак»: послезавтра я женюсь. Не подумайте, будто я жалею о том, что подставил руки под чемоданы и теперь, уже совсем скоро, мне предстоит испить из общего котла полной чашей.

Я не оставил привычки не понимать женщин и не сделал исключения для любимой. Признаться, даже не понял, как до этого дошло, до брака то есть. Но что значит маленькое частное непонимание по сравнению со всеобъемлющим? Так, при вынесении приговора, мелкий срок поглощается большим.

Я мало что знаю о своей… невесте. Язык спотыкается на слове, словно узел из сухожилий, неведомым образом прокравшийся в мягчайшую вырезку, вносит сбой в ровный ход мясорубки. Не подумайте, с вас станется, что моя любовь отличается скрытностью, нет, такого не бывает. Любая женщина первым делом выплескивает на свою свежеобретенную половину то, чего ей, половине, не хватало до этого (по представлению женщины), и то, чего было в избытке. А именно: воспоминания детства, подробное описание подруг и – ну совершенно незначительных – предыдущих воздыхателей, кудель родственных связей, книжки, прочитанные на момент наступления половой зрелости, способы приготовления маски для лица из пищевых продуктов, купленных вами для совместного завтрака, и так далее, до конца страницы.

Моя любовь изложила перечень после первой же близости, и наивно было бы надеяться, что говорливости женщины можно нанести ущерб таким примитивным способом, как секс. Начиная перечень именами коров, принадлежавших ее бабушке после войны, и кончая вариантами будущего трудоустройства и получения лимитной прописки, дабы не отягощать меня – конечно, она не думает, что я что-нибудь подумаю, будто бы она выходит за меня просто так, как обычно думают при браке с иногородними, но мы выше этого, а твои родственники, как ты думаешь? – она прерывалась только затем, чтобы зажать шпильки во рту во время Большого Утреннего Туалета и изредка вечером в душе.

Так что скудное знание своей невесты – моя собственная, добровольно принятая проблема, но я рассуждал на эту тему в самом начале. Впрочем, знание тут ни при чем, и отвлекаться от сюжета не стоит.

Примерно на пятый день нашего знакомства мне пришла в голову апокрифическая мысль, что, может, эта женщина не лучше других, вернее, не отличается от других, но, собственно, почему бы мне не попробовать самому быть как другие мужчины. Не в смысле, что я ждал от брака роз и чернослива, но стало казаться, что моя милая дурочка не слишком испортит суконную обивку письменного стола в отличие от ныне покинувшей меня ангорской кошки. А если начистоту, у нее оказались такие трогательные детские бровки домиком, что я забывал сердиться, когда находил в помойном ведре привычные домашние брюки с аккуратно выпоротой молнией.

Итак, послезавтра моя жизнь частично изменится. Но допускаю неточность, она изменилась месяц назад, поскольку в общежитии, куда направлялась, моя любовь не прожила ни часа. Как вручила мне свои чемоданы на улице: помочь донести от остановки, общежитие-то через дом от моего, так и не расставалась со мной. Везде хвостиком: и в магазин, и ко мне на работу, благо там можно появляться раз в неделю. Но сегодня я сурово заявил:

– Все, рыбка моя, хочу использовать свой последний вольный денек на двести процентов. Никаких общих планов на завтра, уйду с утра и допоздна, занимай себя сама, привыкай к семейным тяготам, чтобы достойно дополнять хор замужних подруг.

Вздрогнули обиженные бровки-домики, но я зажал сердце в мозолистый мужской кулак и вышел вон.

На следующий день, стоило мне выйти из дому недрогнувшим шагом, как случай взялся за меня по-крупному. Беда не приходит одна: сперва я, как в старом анекдоте, потерял зажигалку. А потом встретил Виталика. Мы не виделись пару лет и, вынужден сказать, не сокрушались о том чересчур надрывно. Мимоходом доносились слухи, что у него нелады с женой, месяц назад мне такое положение вещей в браке казалось абсолютно закономерным, сейчас я колебался в оценке, но Виталику обрадовался. Он выглядел черным и хрупким, как гвоздь под молотком, и я решил не посвящать его в особенности своей новейшей биографии.

– А не выпить ли нам по пиву для начала? – приступил я к размениванию последнего вольного денечка.

Друг согласился с трагической готовностью идущего на заклание агнца-переростка.

– Но ко мне нельзя, – испуганно вспомнил он на ходу, – я жену убрал.

Я не задал ни одного бестактного вопроса, то есть убил ли он ее просто или замуровал в туалете. Я увлек его в нежно любимую мною прежде пивную, которая, как оказалось, за месяц не сдвинулась с места пересечения центральных переулков нашего микрорайона. Но напрасно я пытался поднять боевой дух за столиком рассказами о спортивной, политической и музыкальной жизни нашего города и области, даже краткий обзор последних достижений в отрасли пивоварения ничего не дал. Виталик заливал в себя «Балтику № 4», как лимонад «Колокольчик», все скрупулезнее трезвея, и – ох! – предъявил прикуп:

– Вова, я должен рассказать тебе о Нельке.

Я вздрогнул, ибо не люблю сокращения имен, раздражает меня такая манера, но что поделаешь, друзей в беде приходится терпеть, глядишь, они нас завтра и в радости вынесут – на себе, как из боя.

– Нелька, – после некоторого усилия спросил я, ведь он столь навязчиво молил о бестактности, – та самая жена, которую ты убрал?

– Я подал на развод, сразу после этого поменял замки, поставил железную дверь и переехал к маме.

– Ну ты даешь! А что бы попроще, почеловечнее: со скандалом, швыряньем-набиваньем чемоданов, милыми супружескими сценками, полными задора и огня?

– Ты не понимаешь! Ты не знаешь женщин!

Тут я согласился с легким сердцем и чистой печенью.

– А хоть бы и знал, – не к месту продолжил Виталя, – это была не женщина, а дьявол!

– Скорее, дьяволица, – уточнил я. – Почему «была»? Ты что, все-таки?.. – Мне показалось, что в данный час и в данном месте между двумя сильными духом парнями нет места скрытности и недомолвкам.

– Я не знаю, где она, боюсь идти в квартиру, хоть нас и развели. Без нее, заочно, она не пришла, а то бы я не выдержал. Еще не могу поверить в свою свободу!

Виталик заинтриговал меня. Женщина может быть утомительна, если обращать на нее много внимания, но его страх прямо-таки обрушивался Марианскими впадинами.

– Она заговаривала тебя насмерть рассказами о своем детстве? – спросил я не наобум, а хорошо поразмыслив, что было бы, начни я свою милую воспринимать серьезно и трагически. А Виталик с четвертого класса страдал каменными отложениями романтизма.

– Последние годы мы почти не разговаривали, – замешкавшись, отвечал друг. – Да, и из дома она вечно норовила, особенно по ночам.

– Сфинкс, а не женщина, – искренне восхитился я. – Не понимаю, чего же тебе недоставало?

Тут только сообразил, что по ночам если и норовят, то не столько от…, сколько к… Нельзя сказать, что отсутствие подобного опыта меня раздосадовало, нет опыта, ну и ничего, ну и без него проживем. Мне никак не удавалось настроиться на серьезную волну, седьмым валом вздымавшуюся над поредевшей челочкой товарища моих молодых забав.

– Допустим, я сплю… – начал Виталик, судорожно отглотнув сразу полбутылки.

– Допустим, действительно. – Я очень покладистый собеседник, этого не отнимешь, но клянусь, на глазах моего мужественного визави проступила подозрительная влага.

– Прошу тебя, я, конечно, не мастер устного рассказа, но послушай!

Я скромно и с достоинством заткнулся и даже – однова сдохнуть! – испытал неприятное чувство жжения в пищеводе – стыд, что ли?

– Я сплю ночью и вдруг просыпаюсь от сильной тревоги и понимаю, что это она – она! – вернулась. Все, больше не уснуть до утра, опять на работу не выспавшись, опять все будет из рук валиться. А почему? Потому – боюсь. Лежу и вслушиваюсь, как она ходит по квартире, шарит везде, и что-то сухо потрескивает, и искры проскакивают, а меня темным жаром обдает, до судорог. Вещи пропадали в доме. – Он тяжело задышал, как жокей и лошадь, вместе взятые, после утомительного забега.

– Воровала, да? – Я пытался вернуть его к логическому способу ведения разговора, мне так уютнее, знаете ли.

– Да нет, – нелогично продолжал он, – хотя и это, наверное, тоже. Представляешь, посмотрит на стакан, и нет стакана: разбился.

Жизнь моего друга явно дала трещину вместе с логикой.

– Виталя, это мистика. Тебе спросонья или с похмелья…

– Правду говорю, – он заторопился, – у нее несколько шкур было, как у змеи. Дома ничего не делала, не то что обед, платья за собой не стирала. Только гулять горазда и не стыдилась ничего. Раз засек ее с мужиком, мужик – название одно, совсем молоденький. В парадной с ним целовалась, сама смеется, а мальчишка ничего вокруг не видит, я почти рядом прошел.

Слушать подобные истории о неверности жен, пусть чужих, – не сахар. Возмущенно поерзав на освежающем пластике стула гри-де-перлевого цвета, я спросил:

– И ты ничего им не сказал?

– Тебе говорят, боялся. Мальчишка тот из соседнего дома, его через неделю машина задавила. Потом еще двух, уже в нашем доме.

Я, что называется, попал в непонятное:

– Что, тоже задавило?

– Нет, на зимней рыбалке утонули, вместе пошли, на льдине их унесло, и все. А она с ними, того, встречалась.

Да это же «Балтика № 4» оказала на него свое благотворное воздействие, а я-то слушаю!

– Виталик, мало ли в жизни совпадений? Терпел ты зря, это да. Разобрался бы с ней по-мужски, и порядок.

– Совпадения? Разобраться? Я к ней подойти не мог, сразу голова начинала болеть, руки-ноги свинцом наливались.

Он оказался безнадежен, оставалось одно:

– Друг, может, я не дело говорю, но ты к невропатологу не хочешь, часом, зайти? Просто проконсультироваться. Работа у тебя нервная, да и расстройство сна… – Я деликатно отлессировал предложение изрядным глотком бодрящей влаги.

– Невропатолог! У нее и психиатр был – приходил соседа из запоя вынимать, тут и познакомились с Нелькой. Знаешь, где тот психиатр? В желтом доме. Ты считаешь, что я сам сдвинулся. Нет, все она: я подглядел, как над моей постелью колдовала, спали-то мы давно врозь, уж лет пять на тот момент. Моя мать в принципе боялась с ней разговаривать, даже по телефону; иначе чем «твоя гадюка» и не называла.

С матерями дело ясное, тоже женщины, без этого нельзя.

– Вот мать тебя и настроила!

– Да? А у Нельки на работе? Нигде подолгу не задерживалась. Чуть немного поработает, там несчастье какое-нибудь случается или с сотрудниками, или на производстве. У нее ни одной подруги нет. Сколько мы ни жили, ни одного ее родственника я не видел, даже на свадьбу никто не пришел.

– Ты, Виталя, журналист, потому… – Я честно пытался в очередной раз перебить его воспаленное, как горло первоклассницы после сосульки, воображение.

– Был журналист. Который год корректором перебиваюсь, как женился, так сразу и отрезало, ни строчки не могу.

Я не видел выхода из занимательной, но несколько затянувшейся научно-фантастической дискуссии и потому спросил элементарное:

– Если так и обстояло, почему ты так долго с ней прожил, гнал бы сразу в три шеи, зачем терпеть?

Вместо ответа он трясущейся рукой нашарил в омуте пиджака уместно потертый бумажник и, не глядя, вытащил черно-белую фотографию. Я приготовился увидеть – по логике вещей – неземную красавицу со зловещим выражением на безупречном лице. Но, как писал поэт Козлов, «умолкните танго и румба, фанданго и сарабанда»…

С фотографии на меня глянули во всем черно-белом великолепии трогательные бровки домиком, совершенно такие же, как и пять часов тому назад в цветном изображении на фоне залитого солнечным светом итальянского кафеля по двенадцать пятьдесят за квадратный метр. Долларов, я имею в виду.

– Это Нелька перед нашей свадьбой. – Хрип друга донесся до моего измученного переживаниями слуха. – Ты не поверишь, за все эти годы она совершенно не изменилась.

Как раз последнему заявлению я поверил легко.

Стоит ли упоминания тот факт, что уже год, как я вхожу в сборную парной игры, именуемой брак; жену мою зовут Неля, я счастлив, если состояние мужчины в браке можно назвать счастьем, и даже излечился от легких приступов бессонницы, мучившей меня в прежние времена после особо усердных возлияний. Сплю как убитый и даже не слышу, как встает жена, чтобы приготовить мне завтрак, – до тех пор, пока поднос не занимает свое законное место на моем сером в желтую клетку одеяле.

Лета

До встречи с ней в его жизни присутствовали необязательность и многословность, как в той компании, где они познакомились в среду, как раз когда внезапно кончился дождь, измучивший за неделю всех. Собрались неокончательно состоявшиеся музыканты, художники и прочие околотворческие работники вроде него. Было шумно и бестолково. Двух-трех человек он знал, многие казались смутно знакомы, но это не имело никакого значения. Попав в самый разгар глупейшей дискуссии, через пять минут пожалел, что ввязался; все дружно изрекали прописные истины с жаром новообращенных.

Он заскучал, вышел на лоджию проветриться и вздрогнул от неожиданности, натолкнувшись на женщину, которую сперва не заметил. Поинтересовавшись для проформы – не помешал ли, с удовольствием закурил, немного опасаясь, что она продолжит разговор, от которого только что так удачно удалось увильнуть. Она молча разглядывала чахлые кустики, растущие внизу. Не выдержав паузы и сердясь за это на себя, затеял необязательный разговор, но диалог не складывался, получалось, что все время говорит он один. Выкурив третью сигарету подряд, неожиданно спросил:

– Не надоела обстановочка? Может быть, выйдем на улицу и разберемся с кустиками, которые вас так интригуют?

Она легко засмеялась и, никак не выразив согласие или отрицание, пошла в комнату, а затем в прихожую за плащом, который быстро надела, не дожидаясь, чтобы он ей помог. При свете двух электрических лампочек она казалась моложе, чем он предположил вначале; сосредоточенное выражение придавало ей возраста.

На улице взяла его под руку и, не спрашивая, довольно быстрым шагом направилась в глубь квартала. Это интриговало и освобождало от необходимости продолжать светский разговор. Они подошли к девятиэтажному «кораблю».

– Вот мой дом, – сказала она, но за этим ничего не последовало.

Догадавшись, что приглашения не будет, он открыл дверь и, пропуская ее к лифту, излишне деловито спросил:

– Какой этаж?

Все выглядело так, как будто они заранее договорились, даже несколько надоели друг другу, вернее, не надоели, а привыкли, и говорить совершенно не нужно. С некоторым страхом он глядел, как она варит кофе, расстилает постель.

А потом наступило ощущение близости, почти тождества, какое он не испытывал ни разу, хотя в свои тридцать два, конечно, знал достаточно женщин и был женат; правда, всего три месяца, но хватило, чтобы раз и навсегда разобраться с этим вопросом и предпочесть спокойную жизнь в одной квартире с мамой и котом. То, что произошло сейчас, выходило за рамки его опыта и самых романтических представлений. Не зная о ней ничего, даже имени, догадался, что знает и чувствует все; то есть все, что действительно надо и можно знать о ней. И когда снова потянулся к ней, шепча «любимая», это была совершенная правда.

На другой день после работы помчался к себе домой за самыми необходимыми вещами, чтобы скорее оказаться в квартире, где следы ее присутствия хранила даже входная дверь, и воздух на лестничной клетке был

особенным: гладким, как молоко. Она уже ждала его, и они опять не успели поговорить.

На работе в последующие дни он припоминал мельчайшие ночные подробности, перебивая себя, что кончится это сумасшествие первого времени и надо будет что-то делать, надо же в конце концов выяснить, какие планы у нее; и неожиданно вспоминал, что знает о ее жизни не больше, чем в первый вечер. То, что они не расстанутся никогда, само собой подразумевалось.

Через месяц сделал робкую попытку познакомить ее с мамой, она отказалась по невразумительной причине, также она отклоняла разговоры о женитьбе; не отказывалась, не ссылалась на то, что они и так живут вместе, а ускользала, пресекая малейшие попытки движения вслед.

Они уже куда-то ходили вместе, ездили в Павловск, но она не хотела встречаться с его друзьями, а он из ее подруг знал только Валю, болезненную странную особу, которая не выходила из дома и жила на инвалидную пенсию.

Иногда накатывала обида, казалось, что ее позиция основана на несерьезном отношении к тому, что их связывало; она наверняка скрывала что-то, никогда не говорила о своем прошлом, о том, что прожила до него. Обида кололась изнутри, угрожала, но стоило вернуться в их общую теперь квартиру, жадно обнять ее на пороге, все проходило, разговоры отступали, и они любили друг друга везде: в коридоре, на кухне у зеркала, где она причесывалась, везде, где их застигало желание.

Однажды он совершил недопустимое. Но это раньше считалось недопустимым, до нее, а теперь правил не было, все можно, только бы знать, решить, что скрывается там, за умолчаниями. Она поехала к Вале мыть окна, и он остался один на целый день. Сперва хотел съездить к маме, чтобы быстрее прошло время, чтобы не мучиться, не вскакивать от каждого торможения лифта на их этаже, но внезапно появилась гаденькая мысль покопаться в ее письменном столе, в ее фотоальбомах и найти – неизвестно что, но найти. Через час мучительных сомнений мысль уже не казалась гадкой, а напротив, явилась здравой и блестящей.

В альбомах обнаружилось довольно много фотографий школьного периода, а позже – только она или она и Валя. Но кто-то ведь их снимал, кто-то третий, может, и подруга, но почему нет фотографий подруги? В столе – никаких писем, дневников или необязательных записок, которые обычно сохраняют женщины. Она проявляла полное отсутствие сентиментальности, не хранила безделушек, открыток, он и до этого знал, как легко она расстается с любыми вещами. Казалось, ей достаточно, что квартира и так носит ее отпечаток.

Две недели он мучился содеянным, принялся подлавливать ее на оговорках, даже следить за ее передвижениями по городу. Либо она догадывалась, либо действительно было нечего скрывать. Не удалось добиться от нее прямого ответа даже на вопрос, как она оказалась на той вечеринке, где они познакомились.

– Неужели тебе не хочется пообщаться с кем-то, кроме Вали? – безнадежно, который раз он пытался пробиться и в который раз слышал:

– Мне хватает тебя, а ты что, уже скучаешь?

Выяснять что-то у Вали бесполезно: сразу же замыкается с подозрительностью больной и ссылается на плохое самочувствие.

Прошло полгода со дня их знакомства и, соответственно, совместной жизни, он мрачнел, мучился, начал подозревать себя в несостоятельности и однажды разбудил ее в три часа утра, так и не сумев уснуть. Она ласково забормотала что-то невнятное и собиралась заснуть снова. Подавив нежность и жалость к ее полусонному дыханию, он начал с места в карьер:

– Послушай, я действительно сойду с ума, я не хочу жить, если ты немедленно не скажешь мне, в чем, собственно, дело.

Тихо и не сердясь за то, что он ее разбудил, принялась целовать его ладонь. Вырвав руку, он вскочил, уселся в кресло, чувствуя, что опять сдастся, если не удержит хотя бы пространственной дистанции.

– Или ты соглашаешься выйти за меня замуж, или честно объясняешь, почему нет. Все. Это предел. Ты не можешь не чувствовать.

Встала, пошла в ванную, и он подумал, что это опять один из вариантов отхода. Уже решил смириться, подошел к двери и, перебивая шум льющейся воды, прокричал:

– Ты же любишь меня, ты знаешь, что так, как у нас, просто не бывает, ты же сама знаешь!

Дверь распахнулась, она вышла в желтом цветастом халатике, на котором он знал наперечет каждый листик, и пошла варить кофе, молча, как обычно. Поставила на стол чашки, положила сахар, долго размешивала его сразу в обеих чашках двумя руками, наконец положила руки на колени и уставилась в стену. Он выпил кофе, остыл и не ожидал, что она заговорит.

– Я согласна. У нас действительно так, как не бывает, возможно, лучше рассказать тебе. Я больна. Я инвалид, как Валя, но это гораздо хуже, хотя и не заметно. Я забываю.

Он ничего не понял, но испугался ее, ставшего вдруг очень тоненьким, голоса.

– Что забываешь? В каком смысле?

– Ты спрашивал, был ли у меня кто-нибудь раньше, до нас. Да, наверное, даже наверняка, но я не помню. Рано или поздно всегда наступает день, когда я забываю все. Человека и все, что с ним связано.

– Ну, это же метафора. Ты же взрослая девочка и знаешь, что такого не случается на самом деле. А знакомые на работе, Валя, как с ними? Ты же не станешь утверждать, что не помнишь их?

– Ты не понял. Это касается только человека, который был, ну ты понимаешь… Только того человека, которого я любила. – Она испуганно взглянула на него. – Конечно, не так, как тебя, но… любила. Это не метафора. Однажды я просыпаюсь и не помню ничего, совсем ничего – вижу незнакомого мужчину рядом с собой, а минутой позже накатывает отвращение, вот это я запоминаю, и тогда бывает трудно объяснить…

– Ты придумываешь. Нет таких заболеваний. Ты не можешь забывать выборочно. К тому же есть общие знакомые, которые помнят… – Тут он осекся, сопоставив ее нежелание встречаться с его мамой, друзьями и эту информацию. – Нет, ну а Валя, ты все время ходишь к Вале, ты с ней всем делишься.

– Валя меня выручает. Ей можно довериться, притом она не выходит из дому и никому ничего не рассказывает. Если бы не она, я бы не справилась, первые разы приходилось очень тяжело, один, – она сглотнула, – такой «незнакомый» побил все чашки на кухне и никак

не хотел уходить. А Валя… Она каждый раз объясняет, кто это был и что там у нас с ним… Я поэтому не храню фотографий, – беспомощно добавила она, как будто это являлось главным в объяснении. – Если бы не отвращение потом, как-то можно было бы находить выход.

– Каждый раз… И много их было, таких отвращений?

– Что это изменит, зачем?

– И ты думаешь, что со мной… Что это повторится с нами?

– Не знаю, я боюсь. Валя говорит, что обычно эти истории длятся у меня месяца три, а после наступает провал. Мы ведь уже полгода…

С неожиданной и холодной яростью он подсчитал, что три месяца – это четыре раза в год, ну пускай, три, не сразу же она знакомится с новым претендентом на забвение, а живет одна в этой квартире уже пять лет, итого получается… Боже мой, это невыносимо! Как жить с этим знанием? Да черт с ним, со знанием, как он будет жить, если все повторится, на этот раз с ним?

– Послушай, полгода – это ведь уже срок, ты просто не любила раньше, я не могу представить, что возможно подобное взаимопроникновение, я не про себя говорю, про тебя, я думаю, что знаю тебя… – Он запнулся. – Знаю в другом, более глубоком смысле, ты понимаешь?

Хоть бы она заплакала, тогда можно подойти и обнять, ну хоть за руку взять, дотронуться. Она встала и принялась тщательно мыть чашки. Он почувствовал, что сам вот-вот заплачет, и растерянно пошел укладываться. Как ни странно, он заснул, едва коснувшись щекой подушки, и не успел порассуждать про себя, куда пропадают предыдущие… любовники, почему никто из них не пытается вернуться, позвонить, в конце концов. За эти полгода – никто… Решение пришло во сне, простое и очевидное: ну конечно, она их убивает, а как же иначе? Во сне вспомнил, что придется просыпаться, испугался.

Утром он привычно обрадовался, ощутив ее рядом, но тотчас вспомнил ночной разговор. Она проснулась, взглянула на него, улыбнулась заспанно. Отлегло. Ничего не случилось. Они справятся, главное – не задумываться.

За завтраком как ни в чем не бывало буднично спросил:

– Ну что, съездим в субботу к маме, она давно мечтает накормить тебя своим фирменным пирогом с капустой?

Она тягуче протянула:

– Ты все-таки считаешь…

Он перебил ее, не давая вернуться к опасной теме:

– К Вале успеешь заглянуть с утра, и сразу поедем.

Облегченно рассмеялась:

– Когда ты такой решительный, мне хочется заплести косички и подавать тебе тапочки.

– А косички-то зачем?

– Фу, какой глупый, это же крайнее выражение покорности.

– Я не пойду сегодня на работу, я сяду за самое гениальное произведение.

– А ты его придумал уже, самое гениальное?

Она ушла в свой институт с труднопроизносимым названием, и он действительно уселся за стол с бумагами и старыми набросками. Никак не получалось сосредоточиться, в голову лезли всякие мелочи, захотелось срочно просмотреть газету, выпить кофе. Промаявшись до полудня, решил все-таки пойти на службу.

Вечером они почему-то стеснялись друг друга, вспомнили про телевизор и пару часов смотрели скучную передачу, хотя обычно редко его включали. После она занялась стиркой, и они рано легли в постель, были как-то по-детски нежны друг с другом и быстро уснули.

Он никак не мог проснуться, хотя надрывался будильник, а проснувшись, тотчас увидел ее ошеломленное лицо, ее испуганные непонимающие глаза, обесцвеченные неузнаванием. Он приподнялся на локте, и она съежилась, вскинула руки в отвращающем жесте.

С раздражением подумалось, что его рубашки наверняка еще не высохли.

Геракл (страх)

Во время бессонницы тяжелее всего под утро. Перед рассветом изнутри в солнечном сплетении тебя начинает сосать пустота. Раскручиваясь по спирали, по часовой стрелке, она выпивает тебя целиком: виток, еще один, и вот тебя уже нет, остался голый страх, занимающий в пространстве объем, равный объему тела, но это формально. На самом деле страх больше.

Как я умру? Если бы знать заранее и подготовиться, но как? Остановится сердце ночью – просто так, мгновенно, и утром я не проснусь? Нет, ведь утра не будет. Или я долго буду лежать еще живой, но обездвиженный в квартире, пока через три-четыре дня, не меньше, не спохватятся на работе? Жизнь будет медленно вытекать из меня под безучастным потолком, видевшим смерть уже дважды.

Мама умерла, когда я оканчивал школу, и соседка сказала после похорон:

– Ты рыдаешь так, будто никто никогда не переживал подобного горя. Конечно, это несчастье, но оно происходит со всеми. Люди смерть детей и то переживают.

Тогда я понял, что она так и не простила мне разбитого стекла в своей машине и кражи магнитофона, хотя родители все ей вернули, – идиотка! И еще я понял, что у меня никогда не будет детей. Мне тридцать восемь лет, и я больше не покупаю книг – кому я их оставлю? Самому хватает тех, что уже есть. Мама умерла сразу в отличие от отца, который делал это долго и тщательно, как все, что он делал: сперва дома, потом в больнице.

Странно непрочно мы устроены. Какая тонкая у нас кожа, какие хрупкие сосуды. Герой какого-то романа, читанного еще в детстве, умер оттого, что ему вырвали зуб. Мои зубы болят постоянно. Не знаю, найдется ли хоть один здоровый.

А отец? Он наверняка понимал, что с ним происходит. Что они чувствуют, обреченные? Я лгал ему. А он злился, кричал, что подыхает, ему важно было, чтобы я согласился. Нужно ли соглашаться с ними? Лгать, между прочим, тяжелее. У отца врожденный дефект ногтей на больших пальцах, как у меня. Я смотрю на свои пальцы, и мне жутко, словно вижу его руки, как они бегают по одеялу, цепляются за ткань, за жизнь. Странное чувство, словно этот дефект дает мне дополнительный срок, словно смерть не имеет права заставить одинаковые пальцы скрючиваться в агонии дважды.

Мне тридцать восемь, пусть еще тридцать, ну сорок – это не срок. Какой смысл ремонтировать квартиру, покупать новый смеситель взамен теперешнего, вечно текущего, если через сорок лет все равно все кончится? Ненавижу временное. Вера в вечную жизнь, переселение душ – какой бессмысленный миф! Вечности не существует даже для звезд. Как пережить обыкновенный чайник? Хрупкие амфоры прошли через века, а уж эта-то никелированная тварь попрочнее будет.

Если бы моя жизнь сложилась по-другому, если бы я женился, завел детей, устроился на престижную работу – разве что-нибудь изменилось бы, разве это бы меня защитило? Как старики не боятся вставать по утрам с постели, как не бояться ложиться в нее вечером – вдруг это в последний раз? Человек вздрагивает, засыпая, потому что пугается перехода в новое состояние – в сон: это этюд, репетиция смерти.

Мне исполнилось пятнадцать в то лето, а ей девятнадцать. Она учила меня целоваться на кровати с пружинной сеткой. Я знал, чисто теоретически, по рассказам одноклассников, что должно произойти и как я должен вести себя. Целовались мы долго, помню, что у меня затекла нижняя челюсть. Я потянулся выключить свет, ибо полагал, что все девушки предпочитают темноту, стесняются. Тогда-то у меня и случилось «это»… Удивило и напугало количество излившегося, показалось, что жизнь, кровь проливается наружу, в пустоту. Исчезло тянущее напряжение, но тотчас появилось уже в другом месте, в солнечном сплетении. Так я первый раз познал пустоту внутри себя. Это тоже была репетиция смерти. Все мои последующие женщины одаривали меня пустотой и неблагодарностью после соития с той же регулярностью, с какой происходили наши встречи. Я перестал встречаться с женщинами.

Так бы все и продолжалось, кабы не Люся. Мы познакомились случайно, когда я пришел в ЖЭК брать форму номер девять, неизвестно для чего понадобившуюся на работе. Оказалось, что наша паспортистка сидит в ЖЭКе, а не в отделении милиции, как обычно. Справку мне выписала именно она. А через неделю я пришел снова, чтобы вызвать водопроводчика, починить чертов смеситель в очередной раз. Люся была столь любезна, что сама пришла с ним вместе и проследила: все ли в порядке. Поахала на мое холостяцкое жилище, пообещала помочь с ремонтом. Я нерешительно отказался. Через неделю снова появилась, не помню, по какому поводу. И стала приходить регулярно.

Нет, я не вчера родился, конечно, меня посещала мысль, что, с точки зрения лимитчицы, проживающей в общежитии, куда ее устроил на птичьих правах брат-милиционер, я весьма выгодная партия. Опять же знала наверняка, что я один в квартире прописан. Но сейчас подобные соображения я отметаю. И вот почему. Дело вовсе не в Люсиной наивности и неприспособленности. Уже полгода, как мы знакомы, а «тот самый» рубикон не перейден. Разве стала бы женщина, горящая желанием заполучить мужа с площадью, так вести себя? Ведь она ничего не знает о моем Страхе, мы никогда не обсуждали это. Все мои предыдущие дамы пытались соблазнить меня буквально со второй встречи, особо нетерпеливые приступали к делу тотчас, во время первого визита. Процесс у них со мной шел достаточно однообразно, ни одна не помогла избавиться от пустоты, а напротив, усугубляла, выказывая разочарование тотчас после завершения – какая там благодарность!

Думаю, что Люся была бы благодарной после… Ведь сейчас она радуется любой мелочи, любому знаку внимания с моей стороны. Разительный контраст! И никаких поползновений на близость: Люся считает, что близость допустима только в том случае, если люди живут одной семьей, то есть достаточно привыкли друг к другу и могут довериться. Пока она избегает даже поцелуев. Какая тонкость в совсем молоденькой женщине!

Не помню, что такое мы обсуждали и что именно я сказал, но почему-то Люся решила, что я сделал ей предложение. Наверное, я не имею ничего против, только не так быстро. Может быть, это спасет меня от Страха. Но Люся форсирует события. Сегодня мы весь вечер проговорили, вернее, она проговорила о предстоящем ремонте, и следует ли делать его капитально или слегка навести порядок. Люся хочет – в перспективе – поменять квартиру на двухкомнатную, а там уж развернуться. И надо все успеть, пока не родился ребенок. Странно, что она говорит о таком, мне казалось, что девушки стыдятся подобных предположений. Но она подробно описывала, как обустроить кухню и ванную комнату, со знанием дела рассуждала, как лучше перепланировать существующее, как сломать перегородки, что для этого потребуется, какие материалы пойдут на обшивку стен в прихожей, а какие на кухню. Ушла, когда до закрытия метро оставалось полчаса. Оставаться, разумеется, и не подумала, хотя от меня до ее работы – два шага. Но я ее понимаю.

В итоге у меня очередной приступ бессонницы. Пустота еще не начала атаку, и – вдруг – сегодня пронесет, повезет? Думаю обо всех хлопотах, связанных с переездом, а перед этим надо еще найти подходящий вариант новой квартиры. Все перипетии займут не менее года. А если делать такой ремонт, какой хочет Люся, с перепланировкой, не уложишься и в десять лет. Снимать старые полы, заново бетонировать, настилать новые. Менять перегородки, значит, месить бетон прямо в квартире, что ли? Совсем я не разбираюсь в подобных вещах. Люся утверждает, что почти все можно сделать самим. Но хватит ли у меня умения? И сил? А ребенок? Ребенок, которого у меня не должно было быть. Жить вместе с орущим существом, устраивать его в школу – сейчас со школами большие трудности, на работе мои сослуживицы столько об этом толкуют. Сам себе напоминаю умную Эльзу. А если со мной что-нибудь случится? Кто позаботится о них, о Люсе и ребенке? Кто будет привинчивать гипрок к стенам в прихожей? Как страшно, должно быть, умереть, зная, что твой ребенок еще мал и не может позаботиться о себе.

Люся говорила очень убедительно, она не знает, не представляет, что такое смерть. Столько сил потратить на устройство собственного гнезда, чтобы все оказалось бессмысленным. Допустим, все завершить, наконец-то вздохнуть спокойно и – прожить от силы год-два. Потратить драгоценное время на суету, заморочки, не успеть воспользоваться. Еще я боюсь этого ребенка, в борьбе с его болезнями пройдут драгоценные годы, не успеешь оглянуться. Бесконечность (пусть кажущаяся) неба с высоты моего десятого этажа отступит перед пеленками, тетрадками с его непроверенным домашним заданием.

Сейчас я стою на балконе, пустота еще не согнула меня, не загнала в угол дивана, я могу, выпрямившись, смотреть вверх на звезды, в условную темноту.

На что я собираюсь потратить свою жизнь?

Непрочны и балконные перила, хоть врезаются в ладони. Мама умерла, когда ей как раз исполнилось столько же, сколько мне сейчас. А вдруг мне отпущено всего ничего? Отсчет начался, и может, уже завтра все произойдет?

Должен я что-либо чувствовать заранее? О каком ремонте может идти речь? Вот он, ночной воздух, звуки шоссе, больные деревья под окном – как много всего – надолго ли?

Боже мой, я все же хочу этого ребенка, пусть он станет моим продолжением, может быть, я смогу что-то чувствовать потом, через него. Нет, не бывает. Как мне успеть, когда собственная жизнь оказывается быстрее меня? Невыносимо терять ничье небо, ничьи деревья. А если своего ребенка? Ведь, умирая, ты его теряешь, он-то остается здесь. Остается, чтобы умереть в свою очередь и тем умножить и мою смерть: бесконечный ряд.

Начинается, началось знакомое жжение в подвздошной области. Как страшно не знать, сколько, сколько еще. Что следует предпринять в первую очередь, с чем не связываться. И Люсю, Люсю я тоже потеряю, я старше ее почти на двадцать лет, а женщины в принципе живут дольше. Ни от чего она меня не спасет, ее волосы цвета небытия легкого серого оттенка только притягивают неизбежное. Вдвоем страшнее. Ко всему прочему, терять ее. А если она первая умрет от родов?

Как хочется увидеть солнце, невыносима тьма, невыносим страх, а пустота все ближе. Вдруг уже завтра? Или сегодня. Как тяжело не знать, увидишь ли следующее утро, невыносимо. Увидишь ли ее. Увидишь ли своего ребенка, еще не зачатого. А если все кончится вот-вот, вместе с пиком приступа? Крутит пустота, крутит. Еще минута, и все. Как страшно, Господи, не могу больше! Не могу терпеть неизвестности, страха своего, пустоты ненавистной. Еще секунда, и меня скрутит, не смогу разогнуться. Но последний шаг навстречу ей – пустоте – за балконные перила я успею сделать.

Пальцы как плохо сгибаются. И колени. Не успеваю! Быстрее перенести вес тела.

Как ударил – неужели все? – воздух навстречу!

Даже там, за порогом, на выщербленном асфальте, он казался смешным из-за крайне нелепой позы, которую случайно приняло его тело.

Ариадна

Если с самого начала условиться и придерживаться только фактов, оставив за бортом предположения и размышления, то ситуация описывалась просто: они оказались на необитаемом острове.

А раз договорились без предположений, то и не станем рассуждать, заметил ли Коростеленко, капитан катера, его отсутствие, захотел ли специально проучить за неуживчивость, за гонор, за вчерашнюю безобразную ссору, в конце концов, – или катер ушел без двух пассажиров нечаянно?

Что касается ее, ведь речь о двух бывших пассажирах, – ее обыкновенно не замечали: брала ли она пробы грунта на местности, смешивала ли реактивы в лаборатории или коктейли на кафедральной вечеринке. Не замечали. Никогда. И это факт. Можно было бы удивиться, почему ее до сих пор не оставляли, не забывали на берегу, но договоренность о верности факту заставляет вернуться к вещам действительно ценным и весомым.

Итак, у них остались на двоих: перочинный нож, зажигалка, полпачки сигарет, бесполезные для жизни на необитаемом острове приспособления для отбора проб и две нераспечатанные бутылки водки, плохо спрятанные в кустах лаборантом Гришей в расчете на завтра. Завтра катер последний раз подойдет к острову, и с Ладогой в этом сезоне будет покончено.

Она любила его два года. Бессмысленно.

Она осталась на острове специально, когда увидела, что он не вернулся на катер. Сошла на берег и села на плоский серый камень, такой огромный, что в луже посреди него привольно разместились плавунцы, шитики, головастики-подростки, водомерки и водоросли.

До завтрашнего утра, до прихода катера, ему придется заметить ее. Слушать, что она говорит, говорить самому, ужинать с ней, ночевать, просыпаться. А если он уйдет, как сейчас, все равно ему придется вернуться к ней. До завтра.

Он вернулся через час. Он был зол и стерильно вежлив.

Темнело еще достаточно поздно. Они успели набрать веток, даже соорудили нечто вроде шалаша. Настоящих робинзонов из них не получилось, совместное хозяйство ограничилось костром и шалашом. После того, как она развалила намечающийся остов жилища и он язвительно попросил: «Только, пожалуйста, не помогай мне!» – она сидела и смотрела, как он таскает сушняк для костра. Пила она из вежливости, чуть-чуть: боялась опьянеть, да и водку пить не умела. В десять вечера он, сморенный усталостью и алкоголем, уснул, предоставив всем желающим право сколь угодно долго смотреть на себя. Среди ночи проснулся, удивился, что она до сих пор не спит.

– Ты никак, боишься? Или замерзла? Ложись поближе!

Тесно прижался к ней спиной и снова безмятежно захрапел, во сне переменил положение, обнял ее, но так и не проснулся.

Затекла шея, болела поясница. Казалось, что уснуть невозможно. И невозможно расстаться с ним завтра. Нет, уже сегодня. Они и так лежали, разлученные его упрямым сном. Костер погас, даже и не тлел, прилетел неизбежный комар, без колебаний выбирая его плоть. Она задремала.

Рано утром он, задумчиво глядя на ее опухшее ото сна на воздухе лицо, внезапно поинтересовался:

– Надеюсь, я тебя вчера ничем не обидел?

Очень хотелось ответить «к сожалению, нет», но она невыразительно пожала плечами и медленно пошла к берегу, загребая носками потрескавшихся кроссовок.

– Эй, подожди! – услышала за спиной, но не обернулась.

До прихода катера оставалось не более двух часов.

Первый глоток водки оказался ужасен, хотя бы и заеденный земляникой. Стоило больших сил сдержаться, чтобы не вернуть природе ее дары. Второй – немногим лучше. Но позже тепло разлилось от желудка к ногам и рукам, она наконец-то смогла согреться. Исчезло ощущение собственной неуклюжести, опухшего, неухоженного лица. Крепко держа еще непустую бутылку, она перепрыгивала с камня на камень вдоль берега, удалялась от их стоянки.

В северной части острова сосны вплотную подступили к воде, берег из широкого каменистого превратился в узенький песчаный с бесчисленными выветрившимися пещерками под корнями деревьев. С последнего камня она шагнула прямо в лес. Тотчас нашлась подходящая дружелюбная сосна с выпирающим корнем, теплым и удобным для сидения. Неожиданный глубокий овраг открывался с другой стороны, но овраг сухой, не заполненный водой.

«Как странно, ведь до Ладоги два шага», – подумала она, усаживаясь у корня сосны и вновь принимаясь за бутылку. Эта мысль оказалась последней из связных. Потом она что-то горячо доказывала береговому куличку, деловито снующему по урезу воды и проверяющему длинным клювом сухой плавник на песке. Он вспорхнул, когда загудел подходящий катер, который она видела и не видела. Руки скользили по шелковистой коре, отслаивающейся прозрачными чешуйками. Опьянение, сделавшее все вокруг нечетким, придуманным, сгустилось и выкинуло ей навстречу темноволосого мужчину с тугими лоснящимися завитками на груди, молодого, в одних джинсах и с венком из резных листьев на голове. Она ни капли не удивилась и попыталась сосредоточиться на завитках: как красиво это может быть, и не предполагала, что это так красиво.

Он шагнул к ней, легонько толкнул пальцами в грудь, но и тогда она не удивилась, падая – в овраг или в иную реальность – и уже не слыша, как зовет ее тот, кто еще сегодня утром был так жизненно необходим, тот, посчитавший ее просто потерявшейся:

– Ариадна!

Сизиф

Двум женщинам в купе поезда, едущего из маленького городка в большой город, так много надо было рассказать друг другу, что они молчали чуть не полторы минуты под грузом этого обоюдного «надо».

Нина Анатольевна, дама лет сорока пяти, в костюме ярко выраженного европейского производства, от волнения прижимала к увядшему подбородку узкую руку с ухоженными бледными ногтями. Ольга Васильевна, дама возраста неопределенного, но в определенно самовязанной кофте, качала головой с неровно окрашенными волосами и первая нашла в себе силы выговорить: «Ну надо же!»

На самом деле обеим дамам было слегка за пятьдесят, и когда-то они вместе учились в техникуме, занимающем краснокирпичными стенами почетное место на площади городка. Нина Анатольевна поступила в институт и уехала в большой город, а Ольга Васильевна осталась. Институт Нина Анатольевна не закончила, но обосновалась в городе, устроилась на какую-то службу. После развода с одним, а потом и другим мужем у нее остались восемнадцатиметровая комната в коммунальной квартире и взрослый сын, живущий самостоятельно, в том смысле, что деньги у Нины Анатольевны брал, но куда тратил – не отчитывался. Нина Анатольевна на данный момент переживала четвертую молодость с новым другом, который был старше ее сына на пять или семь лет. Приложение для материнского инстинкта идеальное: сын счастлив свободой, Нина Анатольевна – очередной молодостью, а нового друга о счастье никто не спрашивает, и так ясно, стал бы он жить в коммуналке, если бы не всепоглощающая страсть. Конечно, в рабочем общежитии, где он прописан, – не сахар, но к чему об этом? Нет-нет, Нина Анатольевна не собиралась выкладывать все, ну во всяком случае не сразу все, ведь они с бывшей подругой не виделись больше тридцати лет. Речь ее пестрела Валерками, Митьками, Соньками, и не сразу можно было понять, говорит ли она о своих близких друзьях, или о сослуживцах, или о городских знаменитостях. Складывалось впечатление, что все они: и друзья, и сослуживцы, и знаменитости – живут разнообразно и весело на восемнадцати метрах у Нины Анатольевны, в крайнем случае, в другой комнате, но в квартире наверняка одной.

Ольга Васильевна жила заурядно-нелепой жизнью провинциалки. С тем же самым мужем, за которого вышла сразу после техникума, работая по той самой специальности, к которой готовилась. Родила двух дочерей, построила на пару с мужем кукольную дачку на Волге, варила варенье летом и шила пододеяльники зимой, а сейчас ехала в город к старшей дочери, чтобы забрать внука на месяцок.

– Ох, Олька, не могу представить, что у кого-то из наших уже есть внуки, – говорила Нина Анатольевна, приятно похохатывая. – Странно, а я чувствую себя совсем молодой. Да и выгляжу – как скажешь? – правда ничего еще.

Она изо всех сил старалась, чтобы подруга не заподозрила ее в высокомерии, не заметила снисходительного тона. У бедных провинциальных жителей и без того полно комплексов.

– А что твоя дочь: она-то как в город попала? Неужели удачно замуж вышла? А кто у нас зять? – Нина Анатольевна сдержалась и не спросила напрямую, из какой зять семьи, но догадаться несложно, что из простой. О своих родственниках в деревне Нина Анатольевна вспомнила в прошлом году, когда проводить отпуск в Краснодарском крае стало не по карману.

– Бывший зять, Нина, они развелись два года назад, – спокойно отвечала Ольга Васильевна, раскладывая на столике пирожки, непременную вареную курицу и свежие огурцы. – Как ты думаешь, чай скоро разносить будут?

– Твоя дочь развелась? Немыслимо. Может, это не твоя дочь? – Нина Анатольевна шутила с грацией рефрижератора. – А по какой причине? И чем вообще твоя дочь занимается, на что она живет? Алименты получает? Они официально были женаты? Он должен обеспечивать семью, пусть и бывшую. А может, еще сойдутся, у очень молодых такое случается, ты знаешь. Вот у нас, в театре***, Сережка, ну ты знаешь, он еще снимался в сериале, который на той неделе показывали по Второму каналу, развелся с женой. Так что ты думаешь, месяца не прошло, как снова сошлись! А сейчас она беременная, в ее-то возрасте! Ты же знаешь, ей танцевать осталось всего лет десять, у балерин все очень быстро, до тридцати и думать не моги о детях, все потом, когда карьера кончится. Но я тебя перебила: что твоя Валя, она другого нашла или одна живет?

Внезапно Нина Анатольевна загрустила и, машинально жуя пирожок с картошкой, отвернулась к окну. Там в изобилии были представлены поля с неразличимой на ходу сельскохозяйственной культурой, активно собирающей все тяжелые металлы и выбросы, испускаемые проходящими поездами. Едва Нина Анатольевна собралась просветить подругу, что лишь у нас в России устраивают поля вдоль железных дорог, а вот в Германии, где она недавно была, ничего подобного не обнаружишь, как Ольга Васильевна заговорила.

– С зятем у нас непросто. Человек-то неплохой, добрый, отзывчивый, детей своих любит. Отец из него великолепный и муж заботливый, пока он дома. А уйдет – пиши пропало.

– Каких детей? – растерялась Нина Анатольевна. – Куда уйдет? Он что – ходок, по женщинам, я имею в виду? – Второй пирожок задумчиво исчез в ее ротике, оставив по себе след на красно-коричневом слое губной помады.

– Дима – альпинист. Каждое лето берет отпуск на два месяца, работа у него такая, что это возможно, и лезет в горы. Не совсем, чтобы для собственного удовольствия: устраивается инструктором, водит группы туристов, с Валей моей они так и познакомились. И почти сразу он ее взял с собой на сложный маршрут. В то лето она на четвертый курс перешла. В конце августа приехали к нам вдвоем. Отцу Дима понравился, мне тоже. На Валю надышаться не мог, светился весь. Про нее и говорить нечего. Дима у нас официально попросил руки дочери, мне слегка смешным показалось, а отцу приятно, ты помнишь, он еще в техникуме консерватизмом отличался. Я же за Степанова вышла, из параллельной группы. Все так чинно, за исключением того, что наши молодые лишь полтора месяца знакомы. Я Валю спрашиваю, хорошо ли она себе представляет, что за человек ее будущий муж, и вижу, что она мнется. «В чем дело, – говорю, – выкладывай». И узнаю, что, во-первых, Дима женат, а во-вторых, Валя беременна. Мою реакцию ты представляешь. На чужом несчастье счастья не построишь, а ребенок – куда денешься, поможем мы с отцом. Но Дима вмешался, уговорил нас, и правда, смотреть на них было одно удовольствие. Подходили друг другу, как половинки одной монеты. Отец, конечно, разбушевался, полночи я ему доказывала, что каждый имеет право на ошибку, времена изменились, уже и в наше-то время развод считался делом обычным. А в первом браке у Димы ребенок, сын. Но ведь и скрыть мог, а сказал, по-честному. Нам с мужем не пришлось выбирать между долгом и счастьем, повезло; что делать, если у детей так сложилось, кто знает, как бы мы поступили на их месте. Да и что решило бы наше несогласие.

Дима развелся с первой женой, поженились они с Валей, родился Артемка. У Вали аллергия началась после родов, все руки потрескались. Дима взял отпуск, сам стирал пеленки, в горы тот год не пошел. С Артемкой возился, и с Валей у них никогда серьезных разногласий не возникало. К первому сыну от той жены часто ездил, но Валюша у меня спокойная, не переживала по этому поводу, и я всегда ей говорила, что знала, мол, доча, на что шла. С первой женой они не общались, ни к чему это, подобной широты взглядов я усвоить не могу. Все шло чудесно, пока Артемка не подрос чуть-чуть. Трех лет ему не было, как Дима засобирался в горы. Валя не смогла с ним пойти, только-только на хорошую работу устроилась, и какие ей походы с ребенком? Я бы Артемку забрала, без слов, но здоровье у Вали после родов не улучшилось.

Дима спустился с гор с новой невестой. Новая оказалась серьезной спортсменкой, не то что Валя, любительница. Дима опять разрывался между долгом и счастьем. Конечно, я была на стороне дочери, конечно, я сочла зятя можешь представить кем, отец собирался его задушить и так далее. Но посмотрела я на Диму – и пожалела. Как он страдал! Искренне, без театральности и кокетства. Почернел, постарел. У собаки, когда подыхает, и то таких глаз не бывает. И я снова сказала Вале:

– Ты знала на что шла. Один раз он уже уходил от жены с ребенком, почему ты решила, что это не повторится? Отпусти его, а мы с отцом поможем тебе.

А дальше, как в водевиле. Валя подружилась с первой Диминой женой, они познакомили детей – сводные братья как-никак, стали проводить вместе много времени. Дима детей не забывает, приезжает в гости, но все вместе они не встречаются, это было бы уже чересчур. У Димы в новом браке родился еще один мальчик, сейчас ему два годика, и Дима недавно сказал Вале, что осенью собирается в горы. Валя хочет познакомиться с его последней семьей, но пока побаивается. Посмотрим, с кем он вернется из отпуска. – Ольга Васильевна легко вздохнула. – Ну что, посмешила я тебя?

Нина Анатольевна, съевшая все пирожки на нервной почве, воскликнула с удвоенной экзальтацией:

– Это же не альпинист, а двурушник какой-то! Как вы могли терпеть подобную ложь? Вы, с вашим прямодушием, с вашей правильностью!

– Не было никакой лжи. Все было предельно честно и искренне. Даже чересчур честно. А то, что не альпинист, ты верно подметила. Спринтер.

И Ольга Васильевна аккуратно вытерла столик кстати появившейся салфеткой.

Гибель богов

Все началось с того, что он умер.

Первая реакция была несколько истеричной. Его лучший друг наливался мрачной растерянностью, а близкие дамы роняли частые слезы и шепотом уверяли одна другую, что это именно она, нет, она сама, никакой мистики, послушайте, вы же знаете, я не суеверна, но такое совпадение, как раз прошлым летом я сказала ему в шутку, что собрать всех вместе можно разве что на похороны. А он засмеялся и ответил: это будут мои похороны, тебе-то ведь даже умереть некогда. И теперь мне кажется, что я виновата, что каким-то образом я посодействовала. Да нет же, если кто и виноват в кавычках, так это я, потому что утром после Нового года мы с ним на кухне лили воск через кольцо, и я вылила ему крест, своей рукой, и он дразнил меня по этому поводу, в том смысле, что от меня не дождешься ничего хорошего, даже нормального чая у меня в доме нет, только ароматизированный. Нет, ну вы все говорите одно и то же, все так говорят на похоронах, это общечеловеческое, мне и самой-то порою кажется… Я имею в виду тот страшный сон, когда он приснился мне уходящим по воде.

Дама с репутацией первой глупенькой красотки обходила собравшихся с краткой речью: отчего я ему не дала? В чем многие справедливо сомневались, делясь на две неравные группы. Первая, большая, считала, что все ж таки дала и давала не раз, с какой стати делать исключение именно для него, раз никто из прочих мужчин не остался обойденным. Вторая, меньшая, факт не рассматривала сам по себе, поскольку сомневалась в том, что он высказывал желание подобного рода; они не помнили, чтобы он вообще проявлял сексуальные желания, хотя кто знает, кто знает… Конечно, он так много работал.

Похороны прошли в меру трагично и в меру театрально. Некоторые испытали истинное отчаяние, а кто так и ужас пред бездной, приоткрывшейся внезапно: он был довольно молод.

Но скучать по нему они принялись позже, почти через год после его смерти. Когда случалось несчастье, а то и просто неприятности, они вспоминали его и говорили, что уж он-то наверняка нашел бы выход, вовремя оказался бы рядом, помог, достал, привез, одолжил.

Представляете, мне больше некому поплакаться в жилетку, говорила одна, а другой думал про себя уныло и безысходно, что ни за что не развелся бы с женой, не натворил глупостей и не потерял таким образом детей, если бы вовремя ощутил рядом надежное плечо, без всяких там рассусоливаний и долгих советов. Красотка и та уверяла, что все валится из рук, я даже подурнела, неужто старость, кокетничала она, но как-то грустно и не задорно. Она действительно подурнела, стайка ее поклонников сильно потеряла в представительности.

Все ветшало, расходились семьи, кончались выгодные заказы и деньги, терялся интерес к любимым занятиям; то у одних, то у других принялись умирать родители, но никто не находил верных слов, служащих утешением. Постепенно становилось ясно, что лучшее и настоящее – уже прошло, счет пошел на угасание не жизни, нет, но – интересов. Круг распадался.

Время шло и шло, как всегда. О нем не забыли, но рана утраты зарубцевалась, новые утраты, более близкие к собственной судьбе обступали каждого. Случалось, теряя серебряную чайную ложку, вспомнить, как он размешивал ею кофе или чай в красной, ныне щербатой чашке. Он-то уж точно нашел бы ложку, у него был странный дар отыскивать исчезнувшие предметы. Лучший друг выглядывал из окна, расклеенного весной, и сетовал, что так и не выбрался на рыбалку: одному, без него, не собраться. Первая красотка пускала на тряпки полосатую юбку, мимолетом вздыхая о словах, в меру игривых, что он сказал, когда увидел ее в этой юбке – немыслимо новой и топорщащейся под весенним солнцем, на лодке в заливе, они собирались той весной на заливе.

Когда окончательно прояснилось, что от будущего не стоит ждать чего-то необыкновенного, то есть такого, чего бы не испытали прежде они сами или их умершие родители, жизнь понемногу наладилась. Оказалось, что можно удовольствоваться тем домом, который есть, и той работой, какая подворачивается. Восстанавливались разрушенные, казалось навсегда, семьи, не нашедшие нового счастья в чужих водах; впрочем, иные находили, но счастье оказывалось точно такое же, не больше и не меньше прежнего.

Глупенькая красотка вышла замуж, всех удивив, и родила на старости лет здоровенького мальчика. Ее новенький муж, взглянув на старую общую фотографию, удивился: что за смешной типчик в неприличной панаме так неуклюже выпендривается на переднем плане? Всем стало неловко на мгновение, но никто не захотел заступиться за него. Лучший друг некстати вспомнил, что так и не забрал у него книгу, не то чтоб хотелось ее перечесть, но книга-то своя. Где она теперь? Одна дама по секрету рассказала другой смешной случай, когда он, явившись поздно вечером не к месту, сильно помешал, поскольку застал даму с… ну ты понимаешь с кем, но представь, ему даже не хватило сообразительности извиниться и уйти, мы так и просидели втроем на кухне всю ночь. Подумаешь, а вот меня он откровенно подвел, ляпнул, а кто его знает, может, и со зла, а не по недомыслию, прямо при моих, если бы не та сцена, жена ни в жизнь бы не заподозрила и не уходила бы от меня – ну тогда, а сейчас была бы как шелковая, права бы не качала; в общем-то, у каждого есть свой черный ангел, нет, свой черный человек, ты перепутал выражения. Да нет же, это он все время путал одно с другим, смешной человек, что и говорить. А сколько лет прошло, вы подумайте!

Да не смешной он был, а страшный! Все эти оговорки никакая ни случайность, все выстроено. Он увлекал нас, прямо-таки тащил за собой, знаете куда? Если бы он не умер так внезапно, еще неизвестно, чем бы это все кончилось. Я и так потерял работу из-за его бредней, сидел бы сейчас кум королю, так нет же, погнался за романтикой, а ведь не мальчик уже был. Первая остепенившаяся красотка говорила трагическим шепотом, пока ее муж наливался на кухне темным пивом, не зря же я ему не дала, сами понимаете, с моим-то темпераментом, а ему – ни-ни. Уж как он ни упрашивал, как ни ходил под окнами, уже тогда чувствовала: что-то в нем не так. Уже тогда. Что говорить, он прошелся колесом по судьбе каждого из нас, проехался, ты хочешь сказать, если бы я его не послушала и вовремя сделала маме операцию на глаза, а эти его псевдопредсказания чего стоят, да у него просто дурной глаз, и дети никогда не могли заснуть после тех посиделок.

Они тихонько старели, их дети становились больше похожи на них, чем они сами, дети также мало вспоминали о нем, даже те, которые успели его застать. А если вспоминали, то с глухой неприязнью. Хотя бы к этому, что лицемерить, и ко многому другому тоже они успели приучить детей. Но это была еще не настоящая старость.

Раньше, лет так сто – двести назад, они бы считались стариками, а сейчас словно пришло второе дыхание, они собирались почти каждые выходные: дети выросли, только у красотки еще маленький, еще не работает. Они обсуждали свои крепкие дома и далеко идущие планы, кулинарные рецепты, потому что и мужчины заделались яростными гурманами, севооборот – земля, ведь это так интересно, к земле тянет любого нормального человека, где еще и почувствуешь тишину и покой, как не, ну вы испытали это, естественно, любой мудрый человек приходит к одному и тому же, сколько человеку надо по большому-то счету.

Они вспоминали его тоже, но без прежней горячности и злости, обходя его образ негласным, но общим презрением, что в конце концов он о себе воображал, что он мог-то? Надо же, придумали бояться его! Да я первая говорила, что это фигура смешная, а не трагическая или грозная, так уж и первая, он всегда был паяцем, просто мы из деликатности, как же, дождешься от тебя, чтобы ты признался, ну вот, стоило его вспомнить, как мы уже начали ругаться, он вечно вносил смуту и разлад, и не говорите, ладно, давайте о чем-нибудь приятном.

И они щурились на солнышко, пока красотка не восклицала умиленно, идет мой сыночек, что это он такой взволнованный, и все умилялись с нею, потому что кто мог ожидать от красотки, что она окажется рьяной матерью, такой по-глупому восторженной и сентиментальной, но мальчишка и впрямь очаровательный, самый младший из всех их детей, даже тех из них, кто завел вторую не то третью семью.

И мальчишка с прилипшими ко лбу кудряшками, они уже и не помнят, когда сами были такими же, подходил к ним, бледнея от гнева, и бросал в лица слова, сносимые свежим ветром с заливы, вы сидите тут как ни в чем не бывало, треплетесь о своих мелких делишках, как будто ничего не случилось, считаете себя порядочными людьми, вы лицемеры и предатели, вы убили его!

II

Мара

Имя ей было – Марианна, но близкие звали Марой, не зная, что это имя славянской богини смерти и зимы…

Она жила смертью. Питалась ею, умывалась, пила и курила смерть. Потому была крупна телом, черноока, черноволоса. И обладала превосходным здоровьем, усваивая и переваривая все, чем жила. Сводя к смерти то есть.

До близких долго не доходило. Кому придет в голову связать внезапную необъяснимую смерть хомяка, с утра еще деловито сующего семечки в защечные мешки, и то, что девочка не заболела краснухой, когда весь класс высадили на карантин. Справедливости ради надо сказать, что она была не единственная из класса, еще три-четыре ребенка не заболели. Может, раньше переболели, ее близкие не интересовались, а радовались, что девочка здорова и растет. После начала недомогать ее старшая сестра, но та и так часто болела, некрепкий ребенок. Болеть старшая сестра принялась, когда младшая пошла ножками и была отлучена от материнской груди. Но не умерла же сестричка, так и хворает по сию пору, перевалив через зрелый возраст. Умерла мать. Но там диагноз: врачи предупреждали, что опасно второго ребенка заводить.

Девочка после школы толком ничего не закончила, но активная девочка и быстро нашла себе работу, связанную с кинологическим клубом. Хороший клуб, отличные собаки, правда, хрупкие: часто болели и умирали. Бывает.

А девочка тем временем совсем уже выросла, похорошела, налилась грудью, потемнела волосами от темно- русых до вороного крыла. Глаза у нее заблестели, даже под веками. И принялась выходить замуж. Раз, другой, третий.

С первым-то мужем все чисто. Он погиб – утонул, когда они уже развелись. Пусть она и рассказывала, что – вдова, что такая вот беда, хотя была заново замужем. Второй примитивно повесился. Но там тоже ясно-понятно: бизнесмен, проблемы, нервы, дело обычное. Хотя со вторым мужем свезло, выпал бонус: квартира в центре. Третий муж опять бизнесмен, жив, по счастью, всего лишь посадили. Она с ним развелась, конечно, но муж, надеясь на лучшее, переписал на нее большую часть активов. А кто бы не развелся? Тут как раз все логично.

Отец умер между третьим и четвертым мужем. Но не так, как хомяк, неожиданно, а долго болел, и она за ним ухаживала, обижаясь на старшую сестру, что та мало участия принимает, ссылаясь на собственные болезни. Нехорошо это: болезни болезнями, а за папой требуется ходить, и наследство тут ни при чем. Не важно, кому он в наследство оставил маленькую квартирку, она и стоит-то сущие копейки, только и годится на то, чтобы продать и вложить деньги в ремонт квартиры от второго мужа.

Все эти перипетии заняли много сил и лет: барышня успела вырасти, заматереть, бросить все работы и обратиться к частной практике ведовства. Бизнесмены, вернее, их жены и любовницы – сохранились у Мары связи от мужей второго и третьего – весьма охотно пользуются такими услугами. Большой плюс, они же ее знают, хотят помочь, поддержать, приходят из любопытства в первую очередь и сочувствия во вторую и – остаются верными, да хотя бы и не слишком, но клиентами. Происходит что-то типа цыганского гипноза, о котором много врут, а есть он или нет на самом деле – кто знает. И то, что дедушка с какой-то стороны действительно, а не для рекламы гадания был цыганом, – не имеет значения. Цыгане – прекрасные музыканты, певцы и танцовщики, это артистичный народ, но, как у всех, не без греха. Хотя богине тьмы Маре цыгане не поклонялись, на протяжении веков они благоговеют перед Солнцем, зороастрийцы, что тут сделаешь.

С мужьями дело со временем законсервировалось, последний, пятый или седьмой – нехорошо считать чужих мужей! – тяжело болен, но она старается, уже который год вытягивает его, лечит. И ее прекрасные черные волосы вьются крупными локонами. А раньше не вились…

Да! Больного мужа не бросишь. Но жизнь, то есть смерть, требует свое. Любовников требует. И вот, один попадает под суд, ровно как третий муж, а другой умирает после долгой болезни, как папа.

Окружение, что характерно – неблизкое, начинает подмечать странные закономерности. Полувека не прошло, как она родилась, а окружение уже подмечает! Боится с ней в связь вступать. Хотя бы и дружескую.

Но жить-то надо! Свои чудесные кудри цвета воронова крыла состригла – тускнеть начали, седеть. Как жить? Кем?

Время идет, поджимает, обтягивает плоть, как тугая перчатка. А люди умирают! Пусть неблизкие, и что не полюбившие ее вовремя, оно и лучше. Выход прост: встроиться, успеть, втиснуть плоть в тугую кожу перчатки времени. Первой объявить, не упустить момент – объявить о смерти значительного лица, явиться на панихиду, даровать жаждущим и не ждущим прочувствованную речь, выразить родственникам соболезнование, вывесить в соцсетях соответствующее. Тут важно вывесить не в своем блоге, а в аккаунте почившего, так больше лайков. И – хорошо. Можно даже волосы отпустить, вроде гуще стали и цвет прежний, черный яростный, почти вернули. Если не лениться и быть в тренде, можно много смерти вокруг найти. Живем!

С похоронами и поминками складывалось хорошо. Мара так часто посещала печальные мероприятия, что везде сходила за свою. Статус повысила, стали думать, ну раз на всех панихидах присутствует, значит, сама человек значительный, общественный человек. Порой, если пропускала чьи-то похороны, провожающим своего покойника казалось, что чего-то не хватает, хуже того, казалось, что и похороны не совсем чтобы настоящие. И так повелось, что, собравшись отдать последний долг в храме ли, в морге или на кладбище, в кафе, в поминальном зале, многие крутили головой удостовериться, здесь ли она.

Как правило, она присутствовала.

Очередные похороны проходили на старом петербуржском кладбище. Где не хоронили известных людей, художников или писателей, или, скажем, богатых промышленников, но многие петербуржцы нашли там последнюю свою постель. Третьего поколения упокоенных коренных горожан насчитывалось немного: кладбище практически закрыли, лишь изредка подхоранивали к родственникам. Река, над которой дремало кладбище, обмелела, кирпичные ворота с высокой стрельчатой аркой обветшали.

У нынешней покойницы на историческом кладбище нашла пристанище вся (уже упокоившаяся) семья, ведя отсчет чуть не с открытия погоста. Близких родных не было у почившей, ни мужа, ни детей, так что непонятно, кто подсуетился подхоронить к старым могилам в таком закрытом месте. Но пришло множество сослуживцев из адвокатской конторы, где работала новопреставленная, и другое малое множество из кинологического клуба, где числилась ее любимая собака. Адвокаты скорбно клонили головы без шляп или в накидках-шалях – в зависимости от пола, потому что поминальную службу вел настоящий батюшка из тоже известного храма при кладбище, чин по чину, кто понимает. «Собачники» оказались попроще, не сообразили, что необходимы головные платки для панихиды, а шляп у них отродясь не водилось, ведь мужчин-кинологов в принципе не было в том клубе, что посещала дорогая покойница.

Кинологи быстро огляделись, это они умеют, профессия заставляет всегда быть на стреме (кошки, чужие собаки, неадекватные прохожие), тотчас заметили Мару и выдохнули. Если та присутствует, похороны бесспорно проходят правильно. Адвокаты Мару не знали, потому не поняли, кто взял слово сразу после главы их адвокатского бюро. Черно-кудрявая дама говорила убедительно, долго, но неграмотно. Адвокатам показалось, что это близкая подруга почившей коллеги, а неграмотность, что же, можно извинить. Покивали, промокнули глаза батистовыми платочками – те, что в накидках-шалях; горестно нахмурились те, что сняли шляпы, и разошлись, все.

Бухгалтер кинологического клуба, словно забыв, по какому поводу собрались здесь, бежала к председателю:

– Ты видела? Ты видела ее? Какое она имела право прийти на похороны после всех конфликтов? Она же практически украла щенка Нестеровой, а после щенок умер, здоровый щенок, элитный, умер неизвестно от чего! Нестерова ее на дух не переносила! Какое право она имеет выступать на похоронах?

– Вера! – Председатель была расстроена и не готова разделить возмущение. – Перед смертью все правы.

– Ты о чем? – взвилась бухгалтер. – Не она умерла, умерла Нестерова!

Откуда ни возьмись появились походные раздвижные столики с бутербродами на одноразовых тарелках и пластиковыми стаканчиками. Бутылки водки и негазированной воды запорхали в рядах. Батюшка целомудренно удалился. На соседних могилах бестактно жировали хвощ и осока, обещая продолжить экспансию.

– Ур-р! – сказали черные вороны на березе, раскинувшейся по диагонали от могилы. – Вам пор-р-а!

Адвокаты отбыли на машинах. Кинологи пошли на автобус дружной гурьбой.

На чем уехала Мара, никто не видел. Многие плакали, не до того было.

Бухгалтер Вера, надравшись водкой на похоронах и усугубив дома пивом из жестяной банки, звонила подруге, плакала, несвязно жаловалась, что вот, эта сука пришла на похороны, а ведь покойница ее не любила. Подруге некогда: варенье варит, из вишни. Подруга утешает резко и неделикатно:

– Ну, а тебе-то что? Есть же родственники, пусть они думают.

Тут пенка варенья устремилась за край эмалированной кастрюльки, и подруга отключилась, не услышав ответ.

Бухгалтер Вера плакала, роняя слезы на смартфон, пьяно повторяя:

– Нестерова, если бы ты видела! Если бы ты видела, Нестерова!

Мара вернулась домой в свою миленькую квартиру с новым ремонтом. Даже не порадовалась, что одна дома, – привыкла к хорошему. Муж в своей пусть небольшой квартире, но ему надо отдельно, болеет. Разобрала постель в яркой нарядной спальне, немного мрачноватая спальня получилась с этими рельефными черно-пурпурными обоями, зато торжественная, царская, как Маре и подобает. Откинула одеяло, нырнула в гнездышко из египетского шелка и уснула, едва коснувшись подушки тугими кудрями.

Уснула, спала, качалась на волнах, черно-пурпурных, ветвящихся вверх и вниз, не разберешь, куда летишь во сне. Ах, как высоко, как глубоко, как мягко туда-сюда!

Внизу или наверху предельной точки – не поняла – обнаружила, что не одна уже в своей мягкой постели на водяном матрасе. Занавеси алькова (пурпурные, лиловые) сомкнулись, словно их, шелковых, на дешевую молнию застегнули. Холодно стало, это среди лета! Холодно и душно. Запахло нехорошо, будто газовую плиту включили, а спичкой поджечь забыли. У нее давно нет газовой плиты, на кухне варочная панель, без всяких спичек. Но это мелочи. Главное: не одна в постели проснулась! Или не главное, а самое страшное? Матрас слева просел, одеяло поползло в сторону, на груди холод, липкий, как шеренга слизней ползет по голому телу, а ведь Мара в пижаме с застежкой до ключиц. Свистит: тихо-тихо рядом с постелью. Надо голову повернуть, посмотреть, что там, а сперва проснуться – ведь это все во сне?

Но поворотиться страшно, а просыпаться не хочется – потому что тоже страшно – если это не сон? Лучше лежать как есть, со скользким следом слизняков на груди, со свистом у кровати и запахом серы из кухни. Лежать, дремать, слушать смерть. А завтра глаза станут ярче, а волосы крепче. Знаем, бывало уже, пусть не так яростно, но сейчас надо перетерпеть, спать дальше, не просыпаться – это важно. Для смерти главное – не просыпаться!

– Скучала обо мне, подруженька любимая? – спросила новопреставленная Нестерова, распахивая объятия. – Я и не догадывалась, как ты меня обожаешь, кабы не твоя речь над гробушком. Спасибо, разъяснила. Ну, звезда моя, как теперь с тобой расстаться? Обож-жаю тож-же! Взаимно! Обнимемся? И я не одна, поворотись, взгляни, сколько нас, любимых тобою на панихидах. Не бойся, детка, никто не заметит, никто не вспомнит!

Над постелью взвизгнули тюлевые занавеси. Бледные руки сомкнулись ненадолго, размыкаясь и уступая очередь следующим, жадным. Звуки влажных нескромных поцелуев смущали пространство миленькой квартиры, они не гармонировали со свежим современным ремонтом.

Курьер был не молод, но легко получал выгодные заказы. Он умел разговаривать с покупателями, даже с самыми конфликтными, и соображал быстрее своих юных коллег по доставке. На эту работу его столкнула искривившаяся семейно-служебная ситуация, таким демаршем он ее не исправил и никому ничего не доказал, но получал особое удовольствие в подобном «умалении».

– Еще месяц, и все, – считал про себя, но месяц перешел в следующий, бывшая жена не звонила, и как-то все нехорошо затягивалось, а смысла во фронде оставалось меньше и меньше. Плюс велосипед – его собственный дорогой Stinger Liberty, а не служебный смешной байк – износился, а от короба c продуктами на спине появились прыщи. Текущая неделя была безоговорочно последней. Хватит! Понимающему достаточно, как говорили латиняне.

Последний понедельник приготовил неприятные подарочки. Курьер взвыл про себя, едва взглянув на первый адрес доставки. Эту дамочку хорошо знала вся их служба. Не то чтобы она не давала чаевых (не давала, само собой, но об этом не говорят), чаевые готовы были презентовать сами курьеры. В половине случаев заказчица отсылала требуемое обратно, находя к чему придраться. Но если и забирала заказ, просила, а главное, получала скидку за несоответствие. Добиться же согласия соответствия заказанному не удавалось никому из курьеров. Менеджеры кривились, снижали выплаты, но сами к дамочке не шли – берегли время и нервы.

На сей раз хозяйка заказала стиральный порошок, бананы и минеральную воду. Все три позиции могли быть оспорены: стиральный порошок не той расфасовки, бананы не той степени спелости, вода не той минерализации. Задержка на сорок минут из общего баланса рабочего времени, плюс возврат заказа. Но курьер отправился по ненавистному адресу, приготавливаясь к перебранке и посему не слезая с велосипеда на пешеходных переходах.

В знакомом дворе, неподалеку от Невского проспекта, он все же спешился, ухватился левой рукой за руль, а правой перекрестился, хотя не был религиозен. Вот парадная, домофон привычно не работает, велосипед можно пристегнуть к оградке чахлого палисадничка, лифт не работает тоже, а кто бы сомневался, пешочком на шестой этаж, вот уже квартира № 64, на полпролета выше квартира № 65, следующая – искомая 66-я.

Но полупролетом выше 65-й квартиры располагался чердак, его дверь-решетка была не слишком надежно заперта навесным замком-личиной. Квартиры под номером 66 не существовало, ей просто негде было поместиться между последней 65-й и чердаком. Курьер пытался восстановить в уме, как выглядел вход в квартиру раньше, припомнил обитую древним дерматином пятнистую дверь 65-й, которую никогда не открывал – это коммуналка, жильцы не делали заказов; так точно эта дверь и выглядела сейчас. Припомнил даже и решетчатую дверь на чердак, как-то раз курил перед ней, доведенный до белого каления заказчицей за пропавшей сегодня дверью 66-й, но как выглядит сама 66-я – нет. Не вспомнить. Не с ума же он сошел? Это было бы обидно в последний день службы, даже нечестно – ведь столько поводов было до, а он их пропустил, что ли?

На веселенькой двери 65-й коммунальной квартиры висела табличка: 1 звонок – Дерюгиным, 2 звонка – Басовой, 3 звонка – Федоренко, 4 звонка – тут поле оставалось чистым.

Курьер позвонил четыре раза, оставляя большие паузы между звонками, авось повезет. Открыл ему молодой господинчик – иначе и не определишь – в пиджачной паре с узорчатым жилетом и белым галстуком, который так и норовил назваться галстухом. Выдающуюся горбинку носа подчеркивал пучок на затылке, ниже, к шее, волосы господинчика были немилосердно выбриты.

– Вы не знаете, где ваша соседка из 66-й? – спросил курьер.

– Она вознеслась! – торжественно ответствовал хозяин, но почему-то указал неожиданно толстым и коротким пальцем вниз.

– Зая! – закричали из глубины квартиры. – Кто там, Зая?

Господинчик усмехнулся, развернулся, скрипнув клетчатыми шлепанцами по линолеуму, и удалился.

Курьер стоял у открытой двери, раздумывая, не позвонить ли еще, но появилась тетка, классическая жительница коммуналки в бигудях под газовым платочком, во фланелевом халате, какие курьер видел только в кино, и со шваброй наперевес.

Сейчас спросит: «Чего надо?» – завороженно предположил курьер, но тетка лишь уставила на него круглые рыжие глаза, молча.

– Ваша соседка из 66-й квартиры… – начал курьер.

– В нашем доме нет такой квартиры, – агрессивно отвечала тетка. – Отстаньте от моего мальчика, не видите – он болен!

Дверь захлопнулась, изнутри еще слышалось «Зая, Зая!», но вскоре не стало слышно ничего.

Курьер нежданно-негаданно для себя озаботился поисками заказчицы и пропавшей квартиры, хотя его ждали другие заказы, оттягивая спицы велосипедного колеса. Он доехал до жилконторы, сейчас это называлось иначе, но курьер был не так уж молод и оперировал старыми названиями.

– У вас числится квартира номер 66, – вопрос он сформулировал как утверждение, так проще получить ответ.

– А в чем дело? – поднялась из-за убогого письменного стола очередная тетка, без бигуди, но в кудряшках коротких волос. – Протечка? Там приличная жилица, лучше вы к ней…

Курьер положил на содрогнувшийся изумлением стол купюру и попросил, как мог, проникновенно:

– Никаких проблем! Маленький вопрос разрешить бы! Мы можем вместе посмотреть, это же рядом?

Кудрявая тетка засопела, с сомнением посмотрела на купюру – правда деньги? – неловко и медленно сложила ее, спрятала в карман:

– Да ладно! Пошлите!

У квартиры 65, где жил господинчик Зая в узорчатом жилете и с мамашей, сотрудница жилконторы, поднимавшаяся по лестнице на пару ступенек выше, развернулась:

– Голубчик, а что вы ищете? Квартира номер 65 – последняя. Что вы мне голову морочите? Выше чердак, никакой 66-й.

– Что же сразу не сказали! – возмутился курьер, но возмутился неубедительно, начал прозревать.

На складе магазина, где собирали заказы для развозки, он спросил коллегу, славящегося бесконечными скандалами с заказчиками. Этого мальчонку давно бы уволили, если бы не ездил так быстро.

– Помнишь тетку, что несколько раз гоняла тебя менять помидоры, ей казалось, что мятые или недозревшие?

– А то! – отозвался мальчонка, – Сука такая!

– Из 66-й квартиры, – уточнил курьер.

– Нет, подожди! Это другая тетка. В 66-ю я не возил заказы.

– Ты забыл! – настаивал курьер. – Ты же чуть не полчаса рассказывал про 66-ю и помидоры!

– Нет же! – обиделся мальчонка. – Это ты забыл! Я никогда не ездил по этому адресу.

Курьер собирался увольняться со следующей недели, но уволился сегодня. И вычеркнул все из памяти. Тотчас.

Подруга – почти жена, как она считала, почти жена, надо лишь подождать, пока Васька разведется, – подруга хозяина сети ресторанов проснулась и поняла, что жизнь дала трещину. Васька не появлялся и не звонил уже четвертый день, а дежурный перевод кинул на карточку как подачку, без всяких там «детка, купи себе новую тряпочку, скучаю, хочу, сегодня загляну, разденься к моему приходу». Надо срочно звонить этой старой перечнице, приятельнице, к слову, его бывшей жены, погадать, узнать, что делать. Но тут же сообразила (она сообразительная, все отмечают!), что эта чернокудрая цыганка-гадалка-приятельница бывшей жены ей приснилась. Некому звонить, не у кого погадать, беда… Разве поискать в Гугле или спросить кого?

Расстроенная барышня пролистнула список контактов, увидела незнакомый: Мара. Кто это – Мара? Маникюрша? Нет, та – Мура. И барышня беспощадно стерла ненужный номер.

Сергей так ослаб за последний год, что спал после обеда всякий день. Болезнь, все проклятая болезнь… Между сном и пробуждением, до того, как прозвонил будильник – он поставил на три часа дня, чтобы успеть к врачу, – подумал, что надо бы позвонить жене, сказать, чтобы сегодня не приезжала, после врача ему не захочется ни с кем разговаривать, даже с ней. А ехать-то далеко, ведь они так и не начали жить вместе, одним домом. Это была ее идея, дескать, романтика в браке сохранится, а он заболел почти сразу после свадьбы, и совместное житье могло превратиться в обузу для нее, чего Сергей не хотел категорически. Прекрасная чернокудрая смуглая Мара, и уколы мочегонного, не дай бог, и больная постель, судно, может быть… Нет, только не это.

Сел на постели, окончательно пробудившись. Подумал, припоминая, все ли собрал выписки и справки для визита к врачу. Заодно прокрутил свой сон – надо же, какими убедительными бывают сны на грани реальности! Мара, жена, позвонить – да, веские воспоминания. Одна нестыковка: он не женат.

– Голубчик, у вас прекрасные снимки! – Врач глядел на Сергея, словно тот симулянт. – Не знаю, что вы себе внушили, но снимки, подчеркиваю, прекрасные. Это не мой случай. Попробуйте с психотерапевтом. Такие фобии тоже не сахар, само собой. Но все же полегче, чем то, что по моей части. Удачи, голубчик!

Сергей не дошел до своей квартиры, он позвонил этажом ниже, и соседка Катя округлила глаза при виде шампанского и полной сетки черешни.

– Надежда Юрьевна! – Юрист или страховой агент, она не поняла, был одет нетипично: не облачен в строгий деловой костюм с галстуком, а затянут серыми кожаными портками с короткой широкой серой же толстовкой сверху. – У меня редкий случай в практике: ввести вас в наследство, о котором вы не знаете. Это приватизированный чердак на улице Гаршина, дом 6.

Надежда схватилась за виски:

– А квартира? Сгорела? Квартира Мары? Там же вещи родителей, семейные альбомы… А Мара?

– Не волнуйтесь, пожалуйста! Понимаю, что неожиданно. Но приятно, так? Никаких сонаследников. Никакого пожара. Ваш отец приватизировал помещение за несколько лет до смерти, и согласно его распоряжения, требуется ввести вас во владение сегодняшнего числа сего года. Вы же единственный ребенок?

Надежда хотела возразить, но вспомнила, что возражать нечему. Единственный ребенок, да.

– Вещи? Фотографии? – Она заставила себя уточнить.

– Какие вещи на чердаке, милая? – урезонил юрист или страховой агент. – Вам еще предстоит их завезти. Но бумаги в порядке, чердак зарегистрирован как квартира, ей присвоен номер 66. Поздравляю!

– Твоих следов не осталось снаруж-жи, ты наш-ша. – Жаркий шепот обволакивал ухо Мары саваном, но жар был ледяным. – Куш-шать подано, – и это последнее, что она услышала до.

Смерть Орфея

1. Миф

Они жили долго и счастливо так долго, что Евридика вспомнила о смерти.

«Мы не можем умереть в один день, – подумала она. – Если Орфей умрет первым, жизнь для меня станет непереносимой, и зачем она? Лучше умру вослед, немедля. Если же первой умру я, Орфей сможет прожить еще много-много лет; пусть будет мучиться, бедный, но сочинит прекрасную песню, потому что любовь длится дольше жизни. Песня останется в веках, но стоит ли это мук Орфея? Так пусть первым умрет он и, значит, избежит страданий. А я расплачусь за обоих».

Вечером за ужином Евридика была нежнее обычного и спросила мужа:

– Помнишь, когда-то мы могли проговорить с тобою до зари, и спать совсем не хотелось?

– Да уж, – ответил Орфей, разгрызая голубиную косточку, – непростое было время. Ты спрашивала ни о чем, морщила лоб во время томительных пауз, ясно было, что говоришь сама с собой, но мне приходилось соответствовать и подыгрывать. Какое счастье, что все это позади, можно молча поужинать, быстро заняться любовью и уснуть, чтобы встать рано утром и приступить к полезным делам.

Так Евридика узнала, что любовь все-таки короче жизни, а узнав – растерялась. Перестала загадывать о будущем и думать о смерти, варила к обеду похлебку, на ужин жарила голубей и стирала белье по понедельникам. Тем временем Орфей умер.

Жизнь действительно стала непереносимой, и Евридика сказала богам:

– Меня ужалила змея печали. Я хочу последовать за мужем, если невозможно вернуть его. Исполните мою просьбу – или вы не всемогущи?

Боги спросили:

– Разве тебе не показались обидными его речи как-то раз за ужином? – И Эрида, богиня раздора, растянула в улыбке влажные коричневые губы.

– Только жена может обвинять мужа, потому что всегда найдет ему оправдание. Если захочет, – возразила Евридика.

– Ладно, – согласились боги, – можешь забрать мужа. Не потому что разумна, а потому что твой отец Аполлон – один из нас, и он заплатит. Но помни: ты погонишь мужа из царства мертвых, как овцу, и если он оглянется

на тебя, останешься в мире мрака вместо Орфея. А твоему отцу, златокудрому служителю света и любителю искусства, в любом случае придется заплатить пестрыми длиннорогими быками и прелестными мальчиками.

– Ты запомнил, чего не должен делать? Не оглядывайся! – Евридика с тревогой смотрела на Орфея. Как похудел в царстве мертвых, как побледнел и, наверное, перестал по утрам жевать стебли сельдерея для бодрости!

«Даже испытания судьбы не излечили ее от суеверий», – немного раздраженно подумал Орфей, однако, промолчал, опасаясь обидеть жену неуместным замечанием. Хватит уже, поговорили-покритиковали друг друга, помнится. Он терпел почти до середины пути из Аида, но сколько можно потворствовать женским капризам? Сама же дрожит от страха, устала, не разбирает дороги – спотыкается, он слышит, как жена спотыкается и падает! Сколько глупостей, отнюдь не прекрасных, он сотворил, исполняя ее прихоти в далекой молодости! Правила – вздор, их придумывают исключительно на потеху наблюдающим. Ему не до развлечения богов, когда Евридика еле дышит от усталости.

Орфей решительно развернулся:

– Давай руку, дальше пойдем рядом!

В пустоте за его спиной нимфа Эхо еле различимо повторила чей-то вздох.

Он так и не написал песню на смерть жены, посвятив себя Дионису. Собутыльницы Менады растерзали людскую память, поэтому никто не помнит, что случилось на самом деле.

В отместку Аполлон придумал болезни для виноградников, а пестрые длиннорогие быки и нежные мальчики перевелись вовсе.

2. Факты (Правда об Орфее)

– Женщина лежит на полу. Короткие темно-русые волосы с желтыми мелированными прядками плохо сочетаются с рыжим ворсом ковра. В таком ракурсе особенно заметно, что руки женщины несоразмерно длинны, а шея коротка. Она лежит, пытаясь поймать кадр, фотографирует меня для афиши. Знаю, что буду на снимках – вылитый Джим Моррисон: тугие кудри, упругие ягодицы, плавные икры. Орфей, одним словом, неважно, сколько мне веков, выгляжу всегда на двадцать пять. Лет, конечно. Она уже суетится на уровне моих коленей, гладит их, целует. Не хочу ее, в общем-то. Эва подсматривает, ревнует. Безошибочно чувствую, что Эва подсматривает, но тело привычно подводит, тело жаждет близости, и мы: я и женщина с камерой – сношаемся на рыжем ковре. Сношаемся, потому что «заниматься любовью» относится только к Эве, той, что заглядывает в щель неплотно закрытой двери. Эва вытерпит, не впервой. Эва знает, это издержки моей работы, это деньги для нас обоих, это Таиланд зимой, Италия весной, квартира-машина, красивая одежда для Эвы и нескучный быт. Как певец продержусь недолго, если не обеспечу образ, вызывающий интерес публики, бóльший, чем мои песни. Но я его обеспечу. А Эва, ну, на то и жена, чтобы быть с мужем в горе, а пуще – в радости.

– Эта женщина – третья за неделю. В нашем доме. А сколько их снаружи? В гостиницах на гастролях, в студии на репетициях и записи, в саунах, кабаках, на квартирах заклятых друзей! Муж говорит – потерпи! Сколько терпеть? Если бы я знала, что надо выдержать, допустим, три года и четыре месяца, я бы не мучилась: легче, когда срок отмерен. Но я не знаю сколько, долго ли еще… Он не старится, может быть, потому что продал душу дьяволу искусства? Его искусство весьма условно… Настоящее – это опера, а не то, что он выдает речитативом. Не старится – тоже для красного словца, типа того, что душою не стареет. Мотается по городам и весям с концертами, одевается, как тинейджер, куролесит ночи напролет, а наутро у него плохо с сердцем, приходится переносить запись в студии, и мне достается врать одним, уговаривать других и утешать самого. Первый раз он изменил мне у нас дома, еще и полугода не прошло, как поженились. А может, раньше.

– Эва постарела. Утром, когда мы пили чай – по утрам только зеленый чай, никакого кофе, и овсянка, а что такого, уже привык к овсянке, даже не противно, – так вот, утром взглянул на Эву, сидящую против окна на веранде, на Эву, залитую безжалостным майским солнцем, и оторопел. Эти морщины, тусклые волосы, этот усталый взгляд и растянутая на груди трикотажная туника – ничего от прежней восторженной девочки, резвой и прелестной десять лет назад. Или пятнадцать? Спросить, когда последний раз ходила к косметологу, – бестактно, сказать, что должна поддерживать имидж моей жены, – бестактно вдвойне. Но надо что-то делать. Ей надо что-то делать, мы же должны соответствовать друг другу, мы семья практически образцовая, мало кто может похвастаться крепкой семьей, это такая фишка. Это – бизнес. Жаль Эву, действительно, жаль. Такая была красотка! Не заметил, как все быстро свернулось. Есть же ботокс, в конце концов, мезотерапия, если боится пластических хирургов. Надо гримершу Светлану попросить, чтоб вразумила Эву, самому советовать нельзя, обидится. И так не вовремя, как раз, когда Эдуардыч собрался отойти от дел, когда надо всей семьей лицо держать, в прямом смысле тоже. Как еще сложатся отношения с новым администратором? Что-то не нравится он мне, холодный, скользкий тип.

– Милый мальчик, это бессмысленно! Я люблю тебя, как любила бы младшего брата. И не провоцируй, не стану платить мужу той же монетой, любовники не по моей части. Почему говоришь, что не пыталась? Еще как пыталась, особенно поначалу. Такая скука с оскоминой, так противно после. Любовь короче, чем жизнь, и это печально… Что же остается? Только верность… Постель, заваленная цветами, у меня уже была… Разлюбила подарки, сюрпризы, они представляются расплатой, как в анекдоте: чем же вы так провинились перед женой, если покупаете сотню роз? Не смешно, согласна. Не надо клятв и угроз, не надо отчаиваться, ты безнадежно молод, ты – маленький… Это солнце в сентябре, как проклятое, как будто последнее на свете…

– Эва? Здравствуйте, это из больницы Святого Георгия. Да, та, что в Озерках. Вам надо подъехать… Попытка суицида… Оставил записку с вашими координатами. Нет, всего лишь переел таблеток, вкусные таблеточки, видать, попались. Через пару дней переведем из реанимации в общую палату, но пока еще рано. Можем договориться, если не хотите своему юному родственнику портить биографию психиатрическим диагнозом…

– Малыш, как ты меня напугал! Посмотрим, может, когда-нибудь… Не обещаю. Ладно, обещаю, только без глупостей! Да, я заберу тебя из больницы.

– Маринка, мне кажется, что я умерла и воскресла! Другая жизнь, другие заботы, мой дорогой мальчик. Тебе, наверное, неприятно слышать, ты так предана нашему Орфею… Но у меня и подруг-то нет, своих подруг… Что ты говоришь? Проколол палец струной? Как Ричард Кейд? Давно? До сих пор температура под сорок? Куда его отвезли? В гнойную хирургию, в больницу Святого Георгия… Это не я плачу, это боги смеются, не обращай внимания. Выезжаю.

– Эва сидит напротив окна. У нее незнакомое мне платье, новая прическа, похудела, осунулась, тени под глазами, но как помолодела. Как же она великолепна, моя жена! Взгляд беспокойный, непонятный взгляд. Долгие гастроли выдались, особенные, больничные. Сколько капельниц, УФО, переливаний крови, антибиотиков. Наплевать! Не сознавал, пока не вернулся «оттуда» из небытия, как соскучился по дому, по Эве. Неужели она решилась-таки на пластику? Нет, не похоже, не заметно. Тоже соскучилась за месяц разлуки? Теребит скатерть длинными пальцами, и маникюр свежий, нервничает, как девочка, как десять лет назад. Или пятнадцать? Переживает, не привез ли с собой очередной роман – ха-ха – из больнички? Что значат все эти романы – Эва одна, прочее – это прочее. Если бы не проблемы с новым администратором, махнуть бы с ней сейчас к морю, запереться от всех. В конце концов, можно перенести назначенную встречу и заняться любовью, как когда-то днем до обеда, вместо обеда, прямо сейчас. Эва, жена моя, дай мне руку! И наплевать на диету, будем обедать дома, хочу жирную жареную свиную отбивную! Нет, Эва, нет! Ты не можешь уйти от меня! У меня отпуск почти на две недели, у нас с тобой отпуск, поедем к морю… Простим друг другу мелкие грешки, не плачь! Клянусь, никогда больше! Сама знаешь, практически с того света вернулся… Ты умная женщина, понимаешь, любовь – это одно, а жизнь, ну, в жизни всякое бывает. Никогда больше! Не оглянусь! Не покидай меня, любовь моя, поедем к морю, будем жить в маленьком белом домике, где волны с белыми барашками добегают до самого порога, где пахнет свежей горечью миндаль и склевывают рыбы сердолик. Эва, ты слышишь, я почти придумал новую песню – для тебя!

– Он не выдержал две недели, не дошел и до середины срока. Конечно, молоденькой итальянке-горничной с быстрыми глазами было наплевать, кто он такой, она не слышала его песен, не позарилась и на деньги, довольно скромные для того курорта. Мой Орфей немолод, но обаяние не стареет, его обаяние, не мое. Они устроились прямо под окнами белого домика на некрашеной деревянной скамейке, и он не озаботился прикрыть ставни, чтобы ветер относил жадные стоны в море, а не затягивал в спальню.

– Эва, это смешно, – терпеливо объяснял он. – У меня не складывается новая песня, а контракт на альбом уже подписан. Сама знаешь, тут все средства хороши. Не делай из мухи слона!

– Вернись ко мне! Когда сможешь, – просил мальчик, милый, волшебный, но чужой. Он почти поправился после неудачной, к счастью, попытки отравиться. Как это было по-детски, даже по-женски. – Никогда не будет поздно, – обещал мальчик.

И я вернулась.

Не к юному любовнику. Вернулась к смерти от мужа, от своего Орфея. Потому что жизнь, как ни крути, короче любви, даже если смириться с этим невозможно.

Он не записал новый альбом, его растерзали не менады, кто бы сомневался, а критики. Как певец он умер. Но нашел себя в другом жанре и успешно ведет популярную телепередачу, такой же юный душой, но одетый уже не как тинейджер, а солиднее. Мешки под глазами не портят его обаяния, правда, на меня оно больше не действует. Я по другую сторону.

Крылышки. Дедал (женский вариант)

1

Оля вырвалась из дома первый раз за зиму. Снег сухо шуршал и царапался, кусты норовили выскочить из-за поворота и уколоть острой веткой, жесткий наст на пригорке вскрывался клочьями прошлогодней травы – лыжня была отвратительная. Справа, совсем рядом бежали электрички, выдыхая, как утверждала бабушка, отбросы тяжелых металлов. Электрички везли свободных лыжников в прекрасные экологически чистые дали. Слева под защитой прорванной местами железной сетки сутулилось полузаброшенное садоводство с фанерными домиками, за которым простирался бескрайний бетонный забор.

Оля подумала, что, наверное, ее лыжная прогулка не стоила затраченных усилий, но упрямо продвигалась по мелкой лыжне. Когда она дошла до поля, снег стал плотнее и белее, лыжи побежали проворнее. На краю поля тянулась к холодному небу рябина с красно-коричневой корой, стая незнакомых круглых и серых пичужек на ней весело свистела, расклевывая высохшие ягоды. Оля посмотрела на бойких пичуг, не смутившихся ее появлением, засмеялась и поняла, что счастлива и свободна. Лыжи легко заскользили вперед, выглянуло робкое розовое декабрьское солнце, и повалил снег, мягко осыпая лыжню, лыжницу и весь быстро белеющий мир. Далеко впереди летела крупная птица, Оле захотелось догнать и разглядеть ее; она прибавила ходу, улыбаясь, дыша немного неровно, потом побежала скорее, еще скорее, но птица не приближалась. Оля бежала резво, как не бегала давно, с детства; вот исчезли электрички справа, поле с выступающими кое-где сухими хворостинами замелькало и съежилось, лыжи скользили совсем уж плавно, а крупная птица оглянулась, посмотрела лыжнице в глаза и ухмыльнулась. Только тогда Оля поняла, что давно уж бежит по воздуху, а поле, лыжня и даже мелкие пичуги остались внизу. Не испугалась, но удивилась – ненадолго, шум крыльев за спиной, ее собственных крыльев, объяснил все. Птица сделала широкий круг, ведя Олю за собой, как на веревочке, и потерялась в темнеющем небе. Оля шаркнула лыжами раз-другой, заскрипели трава и песок на мелкой лыжне, замелькали кривые домики. Земля. Тело показалось непривычно тяжелым, руки-ноги гудели и мелко дрожали.

«Где же крылья?» – подумала Оля, перехватила лыжные палки одной рукой, провела другой за спиной, ощупывая неповрежденную ткань курточки, уронила на снег промокшую варежку и медленно направилась к дому. Электрички насмешливо кричали в спину что-то обидное.

2

Растянувшиеся на неделю праздники – суровое испытание для хозяйки. Муж понимает отдых как длящийся с утра до вечера обед перед телевизором, ребенок требует развлечений и сладкого, бабушка снует из комнаты в кухню в три раза чаще и быстрее обычного кидается под ноги, что не так уж трудно при ее росточке.

– Дайте мне передохнуть хоть полчаса, – возмущается Оля, а бабушка простодушно удивляется:

– Передохнуть? Так ведь выходные.

Первым из игры выбывает муж, взрослые мужчины менее других способны к длительной обороне. Сразу после бабулиной реплики он предлагает:

– Иди сюда, сейчас боевик начнется, американский. Только захвати из кухни чего-нибудь вкусненького, что там у нас осталось? Салат кончился, нет? И пивка посмотри, если теплое, поставь в холодильник.

– Я вам кто, домработница? – приступает Ольга с готовностью. – Подай-принеси? Новый год ваш один чего мне стоил, с утра салаты резала, мясо тушила, все пятки у плиты оттоптала.

– Ну, чего ты заводишься? Я же и на рынок за картошкой сходил, и ковры пылесосил, – неумело защищается муж. – И пиво я покупал.

– Вот-вот, за пивом ты себе сбегал, не забыл. И коньяка прихватил. – Ольга разогревается перед основным наступлением.

– Ляля, ну ты же сама почти весь коньяк и выпила! Не сердись, давай картошечки пожарим и будем кино смотреть.

– Драная коза тебе – Ляля, – обращается Ольга к вечно зеленому, как новогодняя ель, фольклору, преображая его на свой вкус. – Ты что мне в августе обещал, когда мы на юг не поехали? Что зимой уж наверняка, хоть на неделю выберемся, хоть во вшивую Финляндию. А сам?

Оля кстати вспоминает, что подарил на Новый год подруге Людке ее муж, и первая сверкающая слеза выползает на свободу, первая тарелка летит на серый линолеум.

Муж постыдно отступает, приглушает звук телевизора и сам идет за пивом, стараясь шлепать босыми ногами как можно тише.

– Мам, а почему Финляндия – вшивая? – интересуется ребеночек, явно придуриваясь.

Он-то не боится битья тарелок и простых слез, покрепче папаши будет. Его можно пронять лишь полновесными рыданиями, но у Оли нет сил и особого желания. Карие глазенки смотрят на нее выжидающе и нахально. Сынок сосет круглый леденец на палочке и норовит ухватиться липкими руками за что-нибудь подходящее: за новые шторы или гобеленовое покрывало на диване.

– Сколько раз я тебе говорила не трогать шторы грязными руками! Выброси изо рта эту гадость!

– Но ты сама мне подарила коробку, сказала, что Дед Мороз прислал. А Димке, между прочим, Дед Мороз прислал велосипед!

– Это стыдно – завидовать чужим подаркам! А сейчас все равно зима, и твой Димка далеко не уедет на велосипеде.

– А ты обещала на лыжах поехать со мной и с папой! Пусть бы не во вшивую Финляндию, пусть за железную дорогу, там есть лыжня, я знаю, – тянет ребеночек противным голосом.

– На лыжах не ездят, а ходят. И вообще, спроси своего папу, почему мы никуда не поехали.

– Папа на работе устал, а завтра его опять вызывают, – враждебно отвечает детка, и Ольга удивленно разглядывает его пушистую макушку. – А ты, мама, злая!

Сын пугается собственной смелости и отступает поближе к отцу, мужское братство, само собой, первым делом, ну а девушки потом. Они сидят на диване, упрямо обнявшись, два мужичка в спортивных турецких костюмах, глядят в телевизор и не замечают ее изо всех невеликих сил.

– Дождалась, – удовлетворенно резюмирует бабушка. – А нечего грешить на праздниках, нечего скандалить. Вот уж тебе собственный сын заявляет, и правильно заявляет, что, злая, мол. Ты одна здесь такая особенная, одна нежная и ранимая, остальные, стало быть, чурбаны бесчувственные. Чего добиваешься-то? Чего злобишься? Все тебе не так да не эдак, не упакаешь[4] на тебя. Дите довела до невроза, вон и не растет через это. Они сейчас и так все дохлые от патогенной экологии, а тут еще ты с тарелками. Если бы мы в свое время нервы распускали, никаких Кузнецовых с Гарднерами не хватило бы. Воспитательница! Даже поскандалить красиво, со вкусом не умеешь. На внешний эффект бьешь, во всем однообразие. Вот я в свое время…

Ольга пошатнулась, но устояла. Бабуля самый сильный боец в семье, но и на нее найдется управа. От частого использования прием не стал действовать слабее, странно, что бабуля так и не научилась держать удар.

– Воспитательница… В свое время… Ты бы в свое время свою дочь воспитывала как надо. Что же со мной, внучкой, живешь, а не со своей правильно воспитанной дочерью? На моих харчах, в моей квартире? Молчишь? Ну так и не вмешивайся, не лезь под руку. В своем доме ни сочувствия, не говорю уж, понимания, хотя бы покоя…

Бабушка съежилась, зашаркала войлочными тапками к мойке – это у нее первое дело, как занервничает, сразу посуду мыть, якобы нервы успокаивает. В квартире наступила долгожданная тишина, тихонько бубнил телевизор в гостиной, вода слабо журчала по желобкам хрустальной салатницы с присохшими остатками рубленой картошки, морковки и прочих составляющих регулярно уничтожаемого, но бессмертного «оливье».

Оля оглядела опустевшее поле боя, лишь моль кружилась под самым потолком, мелко хлопая слабосильными крылышками, осыпанными белой пыльцой, как перхотью. Ольга несколько раз глубоко и шумно вздохнула, зашла в спальню и тщательно прикрыла за собой дверь. Застекленная лоджия не заклеивалась на зиму, в комнату потянуло холодной свежестью. Створки самой лоджии открылись легко, без скрипа. С двенадцатого этажа улица выглядела странно подвижной, Ольга так и не сумела привыкнуть к ее суете. Наконец-то она счастлива и – ненадолго – свободна. Оля шагнула наружу, поток воздуха привычно ударил в лицо, заструился по плечам. Пока падала, этажа так до седьмого, успела испугаться и ужаснуться, но потом крылья развернулись и подняли ее выше крыш. Пролетая свои окна, Ольга услышала, как кричит муж:

– Ляля, ты опять не взяла куртку, простынешь!

Все-таки они любили ее, как умели.

Пифия

Соня всегда спала плохо. Это у нее наследственное. Засыпаешь в два, в три встаешь в туалет, и получается уснуть лишь к пяти утра, а в восемь – вставать на работу. Но за такой беспощадный режим Соню вознаграждали яростными сновидениями. Сны были разных цветов, длительности и плотности. А еще не были летучими: запоминались целиком и надолго.

От какого-нибудь сновидения могло чуть ли не неделю мутить, но не слишком, а так, будто съела много сметаны за один присест. Зато всю неделю Соня крепко спала и ночами видела там, за веками, только мягкую черноту. Но – проходило, и она снова возвращалась к двойной жизни. Да-да, у Сони было две жизни, как у подпольного миллионера Корейко: наяву, где Соня инженер в проектном институте и бесповоротно одинокая женщина, и во сне, где она кем только не перебывала.

Так что удивить Соню во сне было трудно. И потому, когда ей приснилось, что бывшего одноклассника, а ныне участкового врача Валю Четверикова по кличке Тетрациклин ограбили и выкинули на ходу из поезда, Соня и ухом не повела. Но потом – Люська, жена Тетрациклина. В Сонином сне она лежала в каком-то просторном помещении на тахте с пододеяльником в желтый цветочек, а над нею стоял подъемный кран и мало-помалу опускал свою стрелу с ножом на конце прямо на Люську, целясь непосредственно Люське в живот. Лицо у Люськи благостное, что-то вроде, мол, доктора зря не разрежут, знают, что делают. «Дождалась, дура! – досадливо подумала Соня по пути в туалет в три часа ночи. – Дотянула. Давно ей говорили аппендицит вырезать. Нянчится со своим отростком». Позвонила утром подруге – так просто, узнать, как жизнь, – и Люська бодро отрапортовала, что собирается в лодочный поход со «своим» и со всеми нашими, жаль, ты у нас такая занятая, на работе горишь. И Соня продолжила гореть ровным сонным пламенем.

Эля и Рудик падали в самолете. Интересно, что кроме их двоих никого и не было, то есть получалось, что самолет падал исключительно ради Эли и Рудика. Еще забавнее то, что общий колорит сна, как и двух предыдущих, был радостный, светлый. Эля и Рудик отлетали, тихо и загадочно улыбаясь Соне, мол, погоди, ты тоже узнаешь, как это прекрасно – падать.

Тут у Сони сдали нервы. Через десятые руки она выяснила телефон родственников Эли в Адлере, где сейчас отдыхали друзья, и позвонила по межгороду спросить, не забыла ли Эля у нее косметичку месяц назад, а то лежит какая-то, неизвестно чья. Рудик грешным делом подумал, что никакая косметика Соне уже не поможет – лечиться надо, а на словах передал, что погода отличная, купаемся, загораем, сколько раз и тебя, дуру, звали, а ты все – денег нет, денег нет.

Потом у Четверикова ребеночка Юрки перестали образовываться сопли, даже козявок в носу не стало. И вот он сидит в Сонином сне на табуретке с совершенно сухим носом и растерянным лицом, а Люська со свекровью Клавдией Петровной на заднем плане шелестят; знаете, как во сне: не разговаривают, а телепатируют или шелестят, дескать, врач сказал, конечно, ужасно, ужасно. Без козявок – это верная смерть, зато в носу ковырять не будет. А Валя Тетрациклин, папаша, значит, Юрочкин, задумчиво выкидывает в окно носовые платки, и летят они белыми лебедями прямо в бездну, красиво – страх!

Соня честно дотерпела до вечера и позвонила Четвериковым. Подошел шестилетний Юрик и на вопрос, нет ли у него насморка, громко втянул в себя полкило соплей. Но Соня не дура, Соню не проведешь. Мальчик мог быть лишь представителем семьи. И она подробно расспросила Юру о здоровье и благополучии всех родственников. После того как мальчик с удовольствием сообщил, что бабушка не может носить тяжелые сумки, потому что у нее геморрой, Люська выхватила у Юрика трубку и сказала, что понимает, что Соне поговорить не с кем, но дети не виноваты, к тому же они, дети, давно хотят писать. Обиженная Соня тем не менее сочла своим долгом поинтересоваться, все ли у мальчика благополучно с мочевым пузырем. Люська посчитала вопрос за издевку, оскорбилась и бросила трубку.

Соня извелась. Каждую ночь на ее друзей и добрых знакомых падали осколки метеоритов, наезжали на бешеной скорости кареты с лошадьми, нападали дикие крысы, ястребы-домушники, врачи-убийцы, моджахеды и проповедники-маньяки.

Соня как стихийно верующий агностик перед сном любила перебрать в уме всех близких, таким образом намекая Господу, что неплохо бы обеспечить им долгую жизнь без болезней и катастроф, а также оказать по возможности помощь в приобретении стиральной или простой машины. Сейчас она решительно отказалась от этой привычки. Чем чаще о близких вспоминает, тем больше вероятность, что они ей приснятся, и пиши пропало… Видя в себе живой источник мирового зла, Соня сочла, что ежели с кем из друзей не общается, то делает тому доброе дело, и за это ей должны быть благодарны. Но благодарности ни от кого не увидела по той простой причине, что ни с кем не виделась.

Ей уже приснились полные света и воздуха трагические сны с пятнадцатью знакомыми в главных ролях, но тот факт, что ни с кем из них (Соня специально узнавала) ничего плохого наяву не случилось, почему-то совершенно не успокаивал ее.

Да Господи ты Боже мой! Ну, вырезали бы Люське аппендицит, если что; ну, упали бы Эля с Рудиком на самолете в море – может, и выплыли бы, кстати говоря; ну, смазывали бы Юрику ежечасно нос вазелином – удобно, баночку можно в кармане носить… За Шурика, за него по-настоящему тревожилась Соня. Он не приснился ей еще ни разу, и Соня недоумевала и трепетала.

Да, о том самом Шурике болела у нее голова, с которым семнадцать лет назад учились в одном институте, который после женился на своей молодой жене Тоне, после запил, после уехал в Африку на заработки, после стал делать карьеру, после опять запил… В общем, сами понимаете, Шурик.

И вот наконец Шурик сидел в кресле в Сонином сне. Она взяла его за руку, нежно так взяла, и Шурик уснул. Тихо, спокойно, быстро, как иногда от слабости засыпают выздоравливающие после тяжелой болезни люди. Наяву в такой ситуации Соня бы, наверное, от счастья с ума сошла, а во сне испугалась. К тому же декорации на сей раз были мрачные, едко достоевские, с серыми стенами, обшарпанным креслом и грязным от машин и пешеходов снегом за окном.

С трех утра, едва выбравшись из дурного сна, Соня металась по квартире. В восемь решила, что уже не слишком рано, и позвонила Шурику – поговорить с молодой женой Тоней. Может, ничего, может, еще есть надежда, жив еще. Обойдется как-нибудь…

Когда трубку снял Шурик, Соня растерялась.

– А Тоня где? – тупо спросила она.

– Ушла, – угрюмо ответил Шурик.

– Куда?

– Туда, – злобно сказал Шурик. – На Пестеля.

Соню совершенно не интересовало, что такое делают на улице Пестеля, ясно одно – туда уходят насовсем.

– Шурочка, я тебе после позвоню, – пискнула Соня.

Она чувствовала себя так, как если бы выдали командировочных миллион рублей и отправили в город Кременчуг. Это же что теперь делать-то? Как же я теперь буду? Почему-то подумалось, что супы она умеет варить только из пакетика, а из каш – одну овсянку. Домоводство Соне не давалось.

Тут позвонила Люська, сообщила, что Рудик подцепил дизентерию в своем Адлере, валяется там в инфекционной больнице, и даже в почти тяжелом состоянии; Элька вся извелась, какой, к черту, загар.

– Фрукты потому что немытые не надо есть, – автоматически произнесла Соня и задумчиво повесила трубку.

После обеда Люська позвонила еще раз и, всхлипывая, сообщила, что лодочный поход у них с Тетрациклином накрылся из-за серьезных неполадок по ее женской части, а ведь муж мог бы и раньше заметить, врач все же!

– Давно надо было все вырезать… – машинально проговорила Соня, думая о своем, и теперь уже трубку повесила Люська.

«Ах, Шурик, – думала Соня, с тяжелым сердцем влезая в блузку и юбку. – Только бы ты не храпел, а то я вообще спать перестану».

Кандид, или Оптимизм

Ясно же, что Инга интересуется мной давно и всерьез. Стоит только появиться на пороге в комнате смежников, где Инга сидит, как она тотчас опускает глаза, делает вид, что не замечает меня, и – ну, это заметно только мне – краснеет. А на редких корпоративах в нашем проектном бюро по случаю той или иной годовщины какого-нибудь праздника, на тех корпоративах, когда после посиделок в конторской столовой устраиваются самостийные танцы, Инга прячется от меня за пыльными бархатными портьерами при первых звуках танца, считающегося медленным, то есть того, что танцуется парно. Это крайне трогательно, если бы не ее неумеренное кокетство. Оно переходит всяческие границы, надо же понимать, что нельзя бесконечно дразнить мужчину притворными отказами.

В прошлом году в ноябре я пригласил Ингу в кафе. Нет, не вечером, нельзя же так сразу, а в обед, просто кофе попить. Еще не зная толком, что она собой представляет, но подозревая, что под дерзким беретиком ее очаровательные мозги, как и мозги всех наших дам-проектировщиц, поражены бациллой феминизма, я позволил ей расплатиться за свой кофе и доходчиво, даже несколько избыточно и пространно объяснил, почему так поступил. Полагаю, ей действительно было интересно, потому что поначалу она еще хихикала, но далее слушала меня серьезно и ни разу не перебила. Я намекнул, что могу рассказать еще много нового и неожиданного для нее, но позже.

И вот началось оголтелое кокетство.

Через неделю, день в день, я снова пригласил ее в кафе. Инга замялась и ответила, что не может, потому что ждет телефонного звонка от подруги. Через две недели на подобное предложение ответила, что плохо себя чувствует и не хочет выходить на улицу. Мне закралась в голову нехорошая мысль, что я, возможно, недооценил масштаб ее феминизма: следовало тогда, в первый раз, позволить ей заплатить за мой кофе тоже. Однако через месяц увидел, что Инга, отказав мне, идет пить кофе с лысым Лёнчиком, и понял, что это не феминизм, а кокетство с ее стороны и более ничего.

Четырнадцать раз за оставшиеся полгода я приглашал ее в кафе – безрезультатно. Надо отдать должное, в выборе причин для формулирования отказа она не повторялась. Засомневался: может быть, она каждый раз действительно не могла? Тем не менее наша история тянется второй год, и, учитывая, что она мною все так же интересуется, я понял, что пора менять тактику.

Сегодня специально, извинительно коварно выждав, когда обеденный перерыв закончится, я зашел к смежникам и решительно вызвал Ингу в коридор для серьезного разговора. Она нервно сморщила нос, но я и так знал, что волнуется, что мне эти вазомоторные реакции!

– Инга! – сразу приступил к сути вопроса. – Я приглашаю тебя вечером на лекцию о формах развития современного джаза.

Взглянула на меня – наконец-то, а то все вбок смотрела – и промямлила, что ей очень жаль, но как раз сегодня она должна навестить больную бабушку.

Но взяв быка за рога, я не собирался его отпускать.

– Инга, – по-мужски продолжил я, – а если бы я вчера тебя пригласил, ты бы пошла?

Странное выражение на ее лице сменилось вовсе непередаваемым. Она даже хрюкнула, пусть деликатно по-девичьи, но хрюкнула! На слух я не жалуюсь, уловил безошибочно. Ох уж это мне несносное кокетство! А еще феминистка!

Короче, решил, что на сегодня с меня хватит. Sapienty sat[5], знаете ли, как говорил Вольтер.

А завтра еще посмотрим.

Нимфа Эхо

Вера была беленькая. Вся насквозь беленькая и субтильная.

Волосы у нее недлинные, легкие, ореолом вокруг головы – пух одуванчика, а не прическа.

По ожиданию и ассоциациям, по неверно понимаемым аллегориям девушки по имени Вера должны бы быть надежными и внушающими доверие, то есть корпулентными брюнетками, на худой конец, темно-русыми.

Вера была совершенно беленькая, даже ногти у нее просвечивали и никогда не отрастали хотя бы на полсантиметра: гнулись, ломались. Глаза, конечно, голубые, рот маленький, ступни и руки, как у ребенка. Одевалась соответственно: свободные брюки со спущенной талией, широкие бесформенные футболки, белые кроссовки; по-детски одевалась. Никаких юбок с разрезом, никаких декольте. А маникюр – ну, откуда маникюр на таких ногтях, не ногтях – ноготочках?

Семья Веры проявила проницательность, не тетешкала ее детство, напротив, довольно рано отселила дочь в квартиру бабушки, а бабушку взяла к себе, поменяв их одну на другую с пользой. Бабушка обрела власть распоряжаться семейным меню на неделе и очередностью стирки. Вера обрела свободу – на неделе, как бабушкино меню. По выходным свобода отдыхала, Вера проводила выходные с семьей.

Свобода недели, звонкая и пугающая, угрожала. Вера спасалась книжными (умолчим о реальных) романами, но они тоже были беленькими и субтильными внутри файлов, даже внутри обложек бумажных книг не удерживали от притяжения темной вседозволенности. Ведь это были просто беззащитные выдуманные слова. А реальные ее романы – эхо, всего лишь эхо вычитанного вымысла.

Требовалось что-то решать, потому что заочная учеба в институте не могла быть опорой. И Вере повезло, как везет детям: нашла работу по будущей специальности, пусть в небольшой компании. Теперь у нее были работа на неделе и семья по выходным (учеба, свидания или книги – вечерами). Очень быстро, как у детей, опоры (работа и семья) сплавились в единое жизненное плато. Как всякое плато оно имело лишь два измерения, но держало крепко. Два измерения без третьего, дающего объем, существовали лишь для Веры, другие-то, взрослые, по-иному воспринимают.

А время идет, что-то снаружи происходит, Веры не касаясь: два года, три и вот уж совсем незаметно пять. Ох, уже касается, ранит: умирает папа. Мама и бабушка, семья то есть, сами норовят по выходным опору искать. В Вере.

На работе тоже… Проблемы на работе. На Веру принялись надеяться, давно ведь работает. Тяжело! Но, не признаваясь себе, приятно же!

Хотя что уж приятного в том, что папа умер. От Веры ждут поддержки, ждут, что она сама станет жизненным плато для своих близких. Обретет незыблемые измерения, пусть два. Устойчивые. Практически вечные – еще на десять лет или двадцать. Не навсегда же? Нет?

А что Вера? Вера отзывается, как эхо, она готова. Она привыкла жить в двух измерениях. Тем более что учеба закончилась, а романы в жизни случаются реже, чем в книгах. Вера готова, но надо отдохнуть, прежде чем окончательно лечь двумя измерениями в семье и на работе. И она берет тайм-аут, едет в отпуск в Турцию. В последний раз перед взрослой жизнью. На сей раз одна, без подружек, по-взрослому.

– Я ничего тебе не обещаю, – сказал Павел в прохладном номере отеля: кондиционер включен на «полную громкость», потому что они задыхались от потного и сладкого труда любви. – Я не могу быть опорой. Терпеть ненавижу клятвы и заверения.

– Ничего, – повторила Вера и перевернулась на бок, чтобы встать, но он удержал ее, придавив потное, несмотря на прохладу, беленькое плечико тяжелой ладонью.

– Лежи! Что принести? Вина? Минералки?

Так Вера поняла, что ее плато стало объемным, третье измерение вырвалось на свободу и образовало пространство.

Они пили вино, минералку и телесные соки друг друга, сушили кожу под солнцем, успокаивали тела неверным морем, возвращались в номер, а после Вера вернулась домой. Павел тоже, но в другой дом, другой город и другую страну.

Курортные романы не имеют продолжения, Вера об этом почти помнила: у нее случилось несколько таких, наверное. Наверное, Павел знал об этом.

– Мне надо так много рассказать тебе, – говорила Вера телефонной трубке, на самом деле Павлу. Но трубка – вот она, в руке, легкая, черно-красная с двумя дисплеями. А Павел – она не знает, где на самом деле, у мобильной связи свои недостоверности. «Мне надо так много рассказать о себе» – это привычная Верина формула в семье, на работе, внутри привычного плато. Но с появлением третьего измерения фраза означала иное.

Рассказать – значит спросить: а как ты? О чем ты думаешь, глядя в окно? О чем засыпаешь? Вера не умела хитрить, ей действительно было важно – как ты? Значение двух привычных опор прежней жизни не умалилось, они держали ее. Но дышала она – в третьем измерении, обнаружив эту способность только сейчас, на тридцать втором году жизни. И отзывалась эхом только туда: как ты, милый?

Она не могла объяснить себе уверенность в их общем будущем ничем, кроме самой уверенности. Не докучала звонками, не устраивала проверок, не закатывала сцен, не сочиняла загадок. Была спокойна, просто дышала и отзывалась на его звонки. Ничем, кроме той же уверенности, не могла объяснить его внезапный визит.

– Ты хрупкая, как нимфа, – говорил Павел в их первый вечер уже в Верином городе. – Кажется, сломаешься без опоры! А тащишь на себе семью и работу. Так нельзя! Пора тебя спасать! – Смеялся, вроде как в шутку сказал, но скулы и уши оставались серьезными. Уши еще как умеют смеяться, когда всерьез смеешься.

Вера не хотела лгать, пыталась объяснить про плато и поддержку, она от природы честна, как эхо, но так же, как эхо, кокетлива. Опасное сочетание. Жаль, с предыдущими беленькими любовями не удавалось вот так, по душам. Хотя зачем жалеть, к счастью!

– Я не встречал подобной женщины, – признал Павел. – Хрупкой и сильной. Все хотели получить от меня: обещания, поддержку, слова. Ты же отдаешь, не спрашивая.

Вера убедилась, что они говорят на одном языке, пусть о разном. Но это неважно. Из трех измерений главнейшее – вертикаль, и она его обрела. А двумя оставшимися можно пожертвовать.

Через полгода Вера вышла замуж и уехала, оставив свое плато. Именно оставив, а не оторвавшись от него. Как плоскость, без которой можно дышать. У нее началась совсем другая жизнь.

Мама иногда плакала в черно-красную трубку телефона. Но Павел научился ограждать жену от всего внешнего. А может, умел с самого начала.

Последний учитель

Несовершенных – ну, что лукавить и оправдываться – просто сбрасывали со скалы.

Божественная бездна: массив стеклянно-радужного темного базальта, под ним красные слои песка, ниже холодные синие пласты глины – а дальше сверху не видно. Они-то, сброшенные, видели и другое: отражение звезд, вкрапления драгоценных камней: смех сердоликов, задумчивость хризолитов, ярость рубинов и мудрость сапфиров. Но падали быстрее, чем могли оценить то, что видят.

Они гибли десятками и сотнями – в пропасти. Если складывалось неприлично большое число несовершенных, приходилось придумывать причину. Истории нужна причина. История – это инвестиции в будущее, это важно и окупается с процентами. Причин для массовой гибели немного: эпидемия (что лучше и удобнее всего, но не всем летописцам везет жить в период эпидемий), катастрофы, война, в конце концов. Можете придумать что-нибудь новенькое? Вперед! Даже если придумка неубедительна, важна новизна.

С душегубством медийных персон – известных за пределами своей области – обстояло проще, но тоже хлопот хватало. И отсутствие Интернета в то время – благо. Любая сеть (как учитель не могу не обратить вашего внимания на первоначальное значение слова «сеть»!) запутывает.

Для убийства Пифагора сочинили мятеж в Метапонте, плодородной греческой колонии. Мирной, сыто-сонной. Ох уж эти мне простодушные ахейцы! Фантазия переписчикам истории отказала – какой мятеж там, где лоза, засунутая почкой в землю, плодоносит уже в первый сезон? Там, где еды больше, чем можно съесть и продать, где рабы ленивы, а женщины – напротив?

Александр Македонский, конечно, выдумщик, но ничего лучше тривиального отравления аконитом – в духе Агаты Кристи – не придумал для убийства своего учителя Аристотеля. Сколько же Шурятка на свидетелей потратил, страшно представить? Но – деньги у него были.

Ученики Платона оказались честными, причин не придумывали: в апокрифах так и значится – убит учениками. Но это – удел безупречно совершенных педагогов, гениальных. Обычных совершенных учителей убивали просто так, без политических памфлетов, без лжи и резонерства. Без толчка в пропасть (божественную бездну) – просто резали или душили. Как Александр I своего отца и магистра Павла I, к примеру.

Со мной у них, ученичков, не заладилось. Я ведь средний, не гений, но и не дурной учитель.

Думаете, что этот миф – убийство учителей учениками – сродни прочим фантазиям? Не верите, не стану настаивать. Но зерна истины в любом мифе, как водится, прорастают. Хотя вода в горшке, где проклюнулись зерна, дурно пахнет.

Начиналось всегда одинаково: собирали талантливых детей. Учителя впадали в энтузиастическое неистовство и спорили, кто лучше научит. Те, что похитрее, основывали собственные школы, дабы исключить сравнение, хотя бы в стенах школы. Это не спасало, вспомните о Платоне, Пифагоре. У них-то как раз собственные школы… Были.

Я учил и вне школы, иной раз одного ученика от младенчества до зрелости; и в гимназиях, сообща с другими, такими же наивными учителями, как я – в то время. Пока учил детей, сам учился у них и заражался юной энергией. Но за энергию надо платить, хотя бы и не по квитанции. Я запустил свое хозяйство, виноградники. Мне стала неинтересна плата за обучение, хватало восхищения, а времени – нет, времени не хватало. Моя жена, типичная рабочая лошадка, устала тащить дом на своем горбу, сделалась сварливой, после откровенно злой. Родные дети смеялись надо мной. О детях еще расскажу… Жена не выдержала, ушла, то есть выгнала из дома меня. Теперь уже надо мной смеялись другие дети – ученики, те, что посмышленее и понахальнее.

А времена менялись. Человеческая мысль развивалась, куда-то шло человечество… Учить становилось интереснее, конкуренция среди преподавателей росла. Появился термин «несовершенные учителя», открылась бездна, «звезд полна», как позже напишут. Впрочем, с этой божественной бездны я и начал…

Учителя начали убивать «несовершенных» из своей среды сами. Это была первая волна. «Плохих» учителей наивно сбрасывали со скалы. После перепишут: дескать, в бездну летели несовершенные младенцы, младенцев историкам сбрасывать не так стыдно, прецеденты есть.

Позже за учителей взялись ученики. Они взрослели, богатели, получали высокие должности и даже заделывались правителями. Новым владыкам мешали свидетели их нерасчетливых ошибок отрочества. А божеству государственности требовались смышленые крепкие жрецы без старых привязанностей, что тянут назад и призывают к бессмысленной раздаче благ кому-то неважному, оставшемуся в смешном детском прошлом.

Несмотря на риск и страх перед смертью, чей образ заведомо напоминает черты талантливого ученика, существовало много школ и учителей. В те времена государства частенько жили мирно, но именно тогда начали переписывать историю, придумывая войны, эпидемии и катастрофы, чтобы скрыть неловкие массовые убийства преподавателей. Вы уже поняли, к чему клоню? Так просторная воздушная Античность сменилась ржавчиной Средневековья. Да-да, именно из-за нехватки учителей. Империи ослабели от недостатка авторитетов и дисциплины. Гунны, взращенные суровыми, отрицающими фантазию учителями, оседлали Европу. Но меж детей гуннов (дети есть дети) тоже встречались талантливые. Они торопились, эти пришлые подростки-недоучки, – утверждать свое и завоевывать. И убивать учителей. А поскольку торопились, убивали и чужих учителей тоже. Собственно, мракобесие Средневековья именно от дефицита классных руководителей.

Итак, учителей стало мало, и вышло нам послабление. Не всем, лишь посредственным.

Я привык прятаться под попоной посредственности, да и был посредственностью, наверное. Я выжил.

Я учу детей не только добру, или наукам, или искусствам, я учу их жизни. А она – разная. Цветная, пахучая, опасная. Я соблазняю, как положено учителю, так бывает соблазнителен кентавр: не только для женщин, но и для кобылиц, детей и правителей, бесконечно соблазнителен самой своей двойственностью.

Я, кентавр Хирон, обучая, меняю суть учения, меняю тезисы, но оставляю направление – к свету. Точно так неразумные божьи коровки всегда ползут по направлению к солнцу, потому их называют – божьи.

Я усвоил уроки детей и учу их хитрости и обману в числе прочих дисциплин. Улисс по прозвищу Одиссей обнаружил в этих науках особенные таланты, но оказался добрым мальчиком и ни разу не посягал на мою жизнь – приятная неожиданность. Но я регулярно меняю образ, от школы к школе, от века к веку, – меня еще зовут Протеем. Раньше звали. Пусть это не родное имя. Но время умаляется, моя милая Античность занимала более половины того, что случилось после, – сами видите. Хотя бы по объему ссылок в Интернете.

Я вынужден постоянно менять места обитания, имя, учеников – это само собой! Но я счастлив! Несмотря на одиночество, риск, неблагодарность!

Сколько было талантливых учеников! И это многое искупает.

Но вот родных детей учить не довелось. Мой первенец – дочь Гиппа – пошла в лошадиную породу, родилась четырехногой, хотя мать ее была крайне привлекательна в человеческом обличье. О, эти стройные сильные бедра! Чувственные ноздри! Не будем о прочем… Как всякая нимфа, она не умела удержать ни облик, ни честь. Облик меняла на лошажий – это если со мной. Честь потеряла с пастухом Эвером, праправнуком известного Ноя. А чего еще ждать от переменчивой нимфы? Но я не в обиде, в нимфах понимал… Моя наука дочери-первенцу была ни к чему: пытался учить, пока бегала стригунком, тщетно. Зато девочка удачно вышла замуж. Пригодилась-таки если не наука, хотя бы статус образованной (лошадки). Следующие дети, можно сказать, родились на конюшне. Жена, сходив налево, догадала, что жеребят рожать легче. И грудь не портится – козы тут как тут. Ведь в Греции как? Коз хлебом не корми – дай ребеночка взрастить! Детки не говорили даже на койне, только ржали – надо мной, уже жаловался. Кроме состязаний колесниц и качественной травы их ничего не интересовало.

Но я учил других. Асклепия вот – медицине. Сын Аполлона, не какой-нибудь пацанчик из степных племен! Он еще только осваивал высокий греческий язык, с трудом удерживался на моем крупе, цепляясь за шерсть розовыми безволосыми пальчиками левой руки, а правую уже тянул к белене, траве воскрешения. Даже в младенчестве его волновала тайна бессмертия. Асклепий – из первых учеников. Он не пытался меня убить, в те времена об этом еще не задумывались. Он, напротив, хотел оживлять умерших и преуспел (в чем и моя заслуга). Убили как раз его – Зевс, конечно. Почему «конечно» – не объясняю, понимающему достаточно. Об учителе, кентавре Хироне, не вспомнили, межгалактического авторитета у учителей не было, что говорить, еще и созвездия наши не определились!

О следующем ученике – по медицинской науке – и вспоминать стыдно: Патрокл. Любитель афродизиаков, в знании их свойств он превзошел меня. Первое убийство совершил еще мальчиком, не справившись с ароматом сельдерея, вызвавшим несоразмерное влечение к товарищу по игре в кости. Да, этот убил бы меня, если бы его не манила любовь к Ахиллу и убийствам вообще, на меня Патроклу просто не хватило времени. Ахилл тоже мой ученик… Но мальчика погубила любовь к струнным инструментам и женским тряпкам.

Первые ученики – самые любимые. Почему моим первым так не везло? Ведь решительно все были настоящими героями и многие – талантливы.

Актеону преподавал охоту. О, тот узнавал ход зверя по движению листа на дереве! Понимал язык гончих! Но теми гончими разорвала его Артемида. Чего ждать от завистливой девственницы! Такая сублимация. Девственность-то потерять не может, Зевс запретил, вот и ярится.

Учил географии Диониса и Ясона. С первым отправился в Индийский поход, чтобы мир показать, ради второго (силы у меня уже не те были, чтобы на палубу с пирса прыгать) изобрел глобус. Гениальные мальчики! Но Дионис спился, а Ясон неудачно женился и пропал в браке, как кашалот в мелком заливе. Оба забыли и географию, и учителя за своими проблемами. Не убили.

Братья Диоскуры – отличные наездники и лошадей понимали. Чуть не породнился с ними, надо же младших дочерей пристраивать, но чересчур были задиристы. Неудивительно, что пали в случайной драке. Знал, чем дело кончится, судьба Тюхе шепнула (любила иной раз на мне поскакать, ну и, как у женщин водится, не сдерживала во время скачки своих предсказаний).

Наблюдая такую горестную статистику, я бросил обучение наукам и взялся за искусства. Но первый же мой новенький золотой мальчик Орфей отразился старой неудачей: повторил судьбу географа Ясона, на свой певческий лад. Выбрал не ту жену и сгинул вслед за ней, не успев посягнуть на жизнь учителя.

По-хорошему убил меня любимый ученик, ставший настоящим другом – когда подрос, разумеется. Геракл, племянник, сын моего авторитарного братика Зевса. Но все мы, герои и мыслящие боги, – родственники, стоит чуть ковырнуть родословную. Обиднее всего то, что убил племяш не за науку, не из обиды за пережитые унижения, а случайно – как стрела поражает цель. Не собирался убить именно меня, стрелял, на кого Зевс пошлет: хандра напала. Ох, как обидно! Не выношу шутки богов – они бестактны и точны. Пришлось менять облик, путать следы через созвездие Стрельца-Кентавра, возвращаться в ином обличье. С тех пор скрываюсь.

Иной раз подумаешь: может, лучше пьянствовать, впадать в буйство, как прочие кентавры? Но я давно не кентавр. К чему жеребячество? Так учеников не догонишь…

Увы, не всегда вовремя узнаю, кто из вчерашних детей достиг цели, – далеко спрятался, так далеко, что иные новости приходят с опозданием на человеческую жизнь. Кто-то из моих учеников правит миром… Государством, имею в виду, извините греческий диалектизм. И я легко прощу им казнь воспитателей – хотят изменить мир к лучшему, а в лучшем из миров нет места истории. Забудьте, что утверждал вначале – это профессиональная деформация. Истории нет и не будет. Только мифы. Отголоски, переложения. История – это прошлое. К чему оно? Интимное прошлое… Чтобы утолить жажду интимности, хватит жены, покинувшей меня.

Но свою жену Харикло я лично – и давно – перевез через Лету. Догадались? Хирон – Харон – невелика разница. Если быть точным, а учитель обязан быть точным, даже посредственный учитель, Хароном я стал на обратном пути, оставив на полях асфоделий не только жену, но и букву из своего первого имени.

Не ищите, сейчас у меня совсем другое имя. И новые ученики.

Россыпью

Практическая магия

Шел предпоследний год существования советского государства, но оно еще об этом не догадывалось.

– Выходи за меня замуж! – предложил Игорь…

Отмычка или ключ – их можно перепутать.

Иное слово или фраза, как отмычка, подходит ко многим нехитрым замкам и доверчивым душам. «Я люблю тебя» – такие слова. Или – «ты мне нужен», или – «я не могу без тебя жить». Есть отмычки с бороздками и хитростями – «я думал, что знаю женщин», или – «а я-то полагал, что меня уже ничто не способно удивить». Есть примитивные устройства вроде шпильки; всем известны, ан все равно действенны: «солнце мое», «звездочка», «повелительница». Они и смешны, как шпильки, однако же… Некоторые утверждают, что не верят словам; не верьте тем, кто это утверждает. Чтобы судить по поступкам, желаниям или намерениям, нужны оценки, оценки выражаются словами.

Есть люди, которые знают в словах толк. Например, стенографистки – идеальные ловительницы слов, охотницы без промахов и фантазий. Журналисты – тоже охотники, но иного рода. Есть правила для стенографистки и погоня за случаем для журналиста. Варианты возможны.

– Выходи за меня замуж! – предложил, а не попросил Игорь.

Эта фраза редко служит отмычкой, как правило, это ключ. В общем-то, он любил ее, эту немного нелепую кроткую женщину. А еще так удачно сложилось: ее отдельная квартира, некоторый начальный капитал, доставшийся в наследство, и безусловная преданность.

Ксения ответила:

– Да.

Это слово бывает нейтральным, отрицательным, связующим, но в большинстве случаев достаточно ярко окрашено. В случае Ксении слово означало – я люблю тебя, ты мне нужен, я не могу без тебя жить и даже делай со мной, что хочешь. Сама Ксения хотела Игоря, жить с Игорем, ребенка от Игоря, а дальше она не могла пока придумать.

Они поженились через месяц. Этим кончаются сказки. Но они начали жить.

Вечерний косой свет из окна, в котором плавают неизбежные пылинки, как ни мети комнату, уже не тревожил Ксюшу. Она ненавидела такой свет прежде, с его отчетливым вкусом горечи и грусти, безысходности и расставания: вот сейчас Игорь уйдет, и она останется одна. Теперь Игорь возвращался к ней в этом косом свете. Вышитые на подушке ирисы смеялись, улыбались кастрюли на кухне, они булькали, сияли толстыми боками, согревая борщ, пюре с поджаренным луком и гуляш. Ксюше понравилось готовить, только морковка, картошка, лук все время кончались. Сходишь на рынок, притащишь тяжелые сумки, почистишь, нарежешь, сваришь – а через два-три дня все кончится. И снова надо идти на рынок, в магазин. Неужели все так живут? Суетливо получается. Одной-то ей хватало творожных сырков – на всю неделю.

Ксюша маленькая, худая, нос у нее тоже маленький, остренький, с конопушками. Темно-русые волосы растрепаны с утра до вечера. Ресницы коротковаты, зато сами глаза хороши: вечно удивленные, широко распахнутые, серые с легкими рыжеватыми, точно солнечными, бликами. А Игорь – ах, какой Игорь, не опишешь! И умный вдобавок, и выдумщик, весело с ним.

Самая важная перемена в жизни: они с Игорем вместе ложились спать поздним вечером, и не надо было расставаться до утра. А уж утром! Ксюша мечтала о совместных утрах. Хотя получилось не так, как грезилось. Они не лежали долго-долго, обнявшись. Не шутили за завтраком, на пару рассматривая газету, и газета, шурша, не слетала на пол. Они постоянно боялись опоздать, потому что просыпали. И значит, утром быстро вскакивали, наскоро пили кофе с бутербродами, толкались в ванной, прихожей и разбегались. Утро не укладывалось в сказку. Жизнь начиналась с вечернего косого света. У Ксюши. Но у Игоря была другая жизнь – на работе в заводской многотиражке, и еще параллельная – внештатным корреспондентом в уже солидной газете.

Через месяц Ксюша забеременела. Она не особенно предохранялась и до свадьбы, но ребенок завязался именно сейчас. Ксюша с раннего детства была очень правильная. Не обмануть ожидания окружающих – это важно, важно никого не подвести, исполнять обещания, не опаздывать. Хорошо бы еще всем нравиться, но если не получается, то и ладно. Идеальный характер для стенографистки, жены и будущей матери, хотя приносит значительные неудобства. Начальство может вызвать в любое время, когда другие стенографистки отказываются, подруги… Ну, подруга одна – Ольга. Любимая подруга, еще с третьего класса.

После замужества Ксюша начала несколько тяготиться поручениями подруги и долгими разговорами по телефону. Ольге спешить некуда, а у Ксюши муж, хозяйство. Игорь, в зависимости от настроения, то подсмеивается, то злится, особенно когда телефонный звонок Ольги настигает их в постели, а Ксюша не может не снять трубку (эта неудобная вечная правильность!) и стесняется сказать, что говорить ей в данную минуту неудобно. Или из-за того, что жена опаздывает с ужином: как не опоздать, забирала Ольгину дубленку из химчистки, Ксюше ведь по пути, но набежала очередь… Ольга из тех людей, рядом с которыми иметь собственные проблемы – непристойно.

Ксюша поворачивается к мужу, виновато обнимает его, и все происходит как надо, только Ксюше уже не настроиться на общую волну, приходится делать вид, но это в конце концов неважно.

В понедельник на «летучке» главный редактор многотиражки Олег Николаевич оглядел помятых выходными сотрудников, остановил свой взор, воспаленный не меньше, чем у подчиненных, на Игоре и сообщил о предстоящем молодежном слете в поселке Рождествено, каковой (слет) предстояло описать энергичными правильными словами.

– Ты самый молодой в редакции, тебе и карты в руки! Выезд в пятницу рано утром, можно пристроиться к оргкомитету в автобус. Командировка оплачена по субботу, ну а там посмотришь на месте.

– Эх, повезло! – вздохнул приятель Сеня. – Погуляешь с комсомолочками!

– Я хочу в тот же день вернуться, неужели за день материал не сваляю? – возразил Игорь.

– Ну-ну, – хмыкнул Сеня, – посмотрим. Главное, дома предупреди, что на два дня едешь. Или на три, сориентируешься по обстановке.

В метро, по дороге к месту сбора, Игорь твердо знал, что вернется в тот же день. За два часа в дороге успел перезнакомиться и подружиться со всем оргкомитетом, включая солидного малоразговорчивого представителя райкома по фамилии Карасев, так по фамилии к нему все и обращались как к самому старшему. Тридцать пять лет – не шутка, преклонный возраст, можно сказать. Карасев оказался отличным мужиком и первый предложил пропустить по чуть-чуть, только чтобы согреться. Автобус действительно промерз до самых автобусных костей: как назло, ударили морозы, мела поземка. По шоссе летели снежные змейки, весело указывая дорогу к лагерю, сплетались и рассыпались тонкой пылью. Сумрачный белесый пейзаж недвижно висел за окном, хотя они гнали уже под сто километров. Автобус постепенно нагревался, полушубки и куртки расстегивались, шапки укладывались в сумки передохнуть. Карасев рассказывал Игорю о программе, и тот послушно строчил в блокноте: зимний футбол, конкурс стенгазет, самодеятельность. Конкурсов набиралось чуть не полста.

– В воскресенье объявим победителей, вручим жаждущим дипломы, хряпнем и отъедем, в смысле, поедем в город народу служить.

Первая бутылка опустела. Игорь решился:

– Слушай, Карасев, а если я у тебя имена победителей в воскресенье по телефону узнаю? Хочу сегодня домой вернуться, жена у меня…

– Сегодня? – Карасев натянул на физиономию административную мину. – Сегодня не получится. Партия сказала «надо», комсомол должен ответить правильно. – Хитро скосив глаз на заскучавшего журналиста, пояснил: – Да ты сам, дурашка, не захочешь возвращаться. Или не сможешь, это уж как пойдет. Зависит от того, к чему у тебя склонность: к выпивке или… – Представитель райкома по-актерски сыграл значительную паузу.

Игорь не понял, о чем многозначительно умолчал Карасев, но переспрашивать не стал. Поживем – увидим.

Они приехали в пустующий вне сезона пионерлагерь еще засветло. В снежной мелкой взвеси плавал основной корпус, смахивающий на недоделанную хрущевку; высокие толстые ели удерживали здание внутри ограды, не давая оторваться и уплыть в соседнюю деревню к простоватым справным финским избушкам. Игоря поселили в двухместном номере вместе с врачом, полагающимся для подобных выездов. Карасев занял отдельный номер для себя одного.

– Повезло доктору. В смысле, повезет, если ты и впрямь уедешь… – видимо, пошутил Карасев, пока они всем оперативным кагалом пили чай в большой холодной столовой.

Врач Станислав мягко улыбнулся, покачал коротко стриженной головой, круглой, как у кота. И тут кто-то наверху переключил время. Только что был день, а оказалось – давно вечер, новое дикое и свободное время подкручивало стрелки в механических часах, переставляло циферки на индикаторах электронных. Минуты наматывались на часовые шестеренки гораздо быстрее, чем в городе.

События не отставали, выступали плотно и стремительно. Сперва конкурсный обход комнат, в каждой по восемь серьезно настроенных участников: отдыхать-соревноваться приехали – не работать. Затем потешный конкурс по оказанию первой помощи фальшивым пострадавшим, где Игорь лично изображал травмированного на две конечности: левую руку и правую ногу, – а смешливые девочки накладывали повязки и тут же их снимали, чтобы освободить конечность пострадавшего следующей команде. Конкурс отрядной песни затянулся, и обед случился с большим опозданием. И все это под ледяную обжигающую водку, которая внезапно кончилась, а до поселкового магазина не меньше получаса в одну сторону. Наташка, единственная оргкомитетовская барышня, увлекла Игоря смотреть лед на реке Грязной, когда они уже почти вернулись из магазина. Тут-то и обнаружилось, что бесповоротно стемнело.

– Ты, журналист, с Наташкой того… Поосторожнее, – шепнул вездесущий Карасев, а Игорь опять не понял.

– Она что, твоя девушка? – уточнил.

– Избави Бог! – никогда Карасева не поймешь, что он сказать-то хочет.

Наташка была не то чтобы хороша: толстенькая, приземистая, кожа нечистая, в черных точках. Но веселая, двигается легко, танцует с удовольствием, прижимается мягкой грудью. Куда тут домой возвращаться, автобусы, наверное, не ходят уже, какие автобусы в час ночи за городом.

– Пойдем ко мне, – шепнула Наташка. – Я со старшей поварихой в комнате, она давно дрыхнет без задних ног, ей завтра в пять утра вставать, готовить на всю ораву.

Метель царапалась в окна и повизгивала: ее не пускали внутрь. Повариха ритмично похрапывала, за стенкой слева пели походные песни, за стенкой справа скрипели пружинами тощей кровати, скрипели назойливо и однообразно. Наташка так и не сняла зеленый мохеровый свитер, ворсинки от него лезли Игорю в рот и глаза. Он поднял голову и увидел за окном плотно укутанную снегом громадную ель, освещенную фонарем. Снег от света фонаря казался синим, а хвоя почти черной, и метель все царапалась и визжала, но это было так здорово: дикая, не городская зима в полуметре от постели, отделенная лишь тонким ненадежным стеклом, и комната без света, тесная, как Наташкин рот, но прохладная. Внезапный вскрик и смех Наташки, ворчание так и не проснувшейся поварихи, лежавшей совсем близко на соседней кровати, но все же дальше, чем ель в снегу за окном. Все это было счастьем, диким, немножко непристойным, в черных крапинках чужой кожи, с запахом сырой штукатурки, свежего молодого пота и снега, снега. И еще чего-то совершенно нового и незнакомого.

Ксюша долго не могла уснуть: отвыкла, успела отвыкнуть спать одна. Вздыхала, ходила на кухню пить теплое молоко, надевала толстые носки, снимала, ложилась в постель, рассматривала фотографию в дешевой ореховой рамке. Вот они в день свадьбы: она и Игорь, тут рядышком, на прикроватном столике. Игорь невозможно красив, в новом костюме, жалко, тень падает ему на глаза, не разберешь их выражения, но сейчас Ксюше кажется, что муж смотрит на нее с необъяснимой жалостью.

Где же ты, то есть понятно где, но почему не приехал, как обещал? А вдруг что-то случилось? Автобус перевернулся… Дороги скользкие за городом, может, их вовсе замело. И вот, какой уж тут сон – Ксюша вскакивает, ходит по комнате туда-сюда. Когда туда – спиной к фотографии, сюда – смотрит, не отрываясь, на милое лицо.

– Ладно, – сказала Ксюша на фотографии настоящей Ксюше, а может, наоборот: живая Ксюша – бумажной, – кончай психовать и ложись спать. Для ребенка вредно. Никуда он не денется, и с автобусом все в порядке. Он там выпил лишку и с Наташкой перепихнулся. Сейчас уже спит. А приедет послезавтра.

«Крышу у меня снесло, – думает Ксюша и ревет. – Очень даже запросто, на нервной почве. Вот, уже фотографии со мной разговаривают. Ох, если бы правда все в порядке, пусть и согрешил с кем, но сам здоров, цел-невредим, пусть, пусть!» Глядит на фотографию, и то ли сама, плача, вслух бормочет, то ли чудится ей:

– Ну, а я тебе о чем говорю: все в порядке! Ложись быстрее! Но только вот что, с мужем сразу-то в койку не кидайся, отговорись чем-нибудь. Сильное предчувствие, что привезет он от Наташки подарочек. А тебе в твоем положении это ни к чему.

Слезы у Ксюши высохли. Легла в постель, от растерянности, а больше от злости уснула.

Игорь позвонил на следующий день из поселка Рождествено, подтвердил, что у него все хорошо и задержится еще на день. Голос его, веселый и слегка виноватый, Ксюше не понравился. В понедельник, когда Игорь утром вернулся домой и попытался увлечь ее в спальню, отговорилась тем, что живот болит. Ага, это в понедельник, но чем отговариваться во вторник и так далее? Ксюша махнула рукой и постаралась не думать о будущем, хотя плохо получалось.

Во вторник Игорь, слегка смущаясь, объяснил Ксюше, что с ним в командировке на молодежном слете был приятель-врач, они говорили обо всем на свете, в том числе о беременности, и Станислав, врач, сказал, что как раз на этом сроке, ну, какой сейчас у Ксюши, не рекомендуется и даже вредна половая жизнь. А врач хороший, из продвинутой клиники, в обычной женской консультации такого не скажут, не знают о таком.

Ксюша плюнула бы на историю с фотографией, ясно же, что сон ей тогда приснился, объяснял-то муж убедительно. Она бы плюнула и забыла насовсем, но Игорь все-таки очень рассеянный. Когда Ксюша стирает его вещи, вечно в карманах что-то заваляется, один раз муж без нее джинсы вместе с часами и деньгами постирал. Вот она и проверяет карманы перед стиркой. На сей раз в кармане обнаружились таблетки трихопола. Посмотрела в справочнике: таблетки эти от всяких инфекций, но в основном от половых. Ксюша, она ведь правильная, простая и жизнь понимает по-правильному просто. Выходило, что надо с Игорем разводиться.

Так это ей стало страшно, непереносимо: то, что разводиться надо. Страшнее, чем его измена. И не то ведь страшно, что рожать через три с половиной месяца и ребенок без отца вырастет, ну и всякое такое, а то, как она без Игоря жить будет. И уже все случилось, ничего не поправить, не изменить, разве свадебную фотографию на прикроватном столике порвать. Порвать? Да как же порвать-то! Невозможно!

Села Ксюша на диван: плакать. Обед не сварила, какой обед! Джинсы мужа с таблетками в кармане не выстирала, какая там стирка!

Игорь домой возвращается довольно поздно, может, у них в редакции заседание проходило. А Ксюша давно уж плачет, все лицо опухло, не только что нос и глаза.

– Где моя звездочка? – кричит Игорь от порога. – Где две мои звездочки: маленькая и еще одна невидимая? Почему кормильца не встречают?

От этих слов-отмычек Ксюша совсем в рыданиях заходится. Игорь бежит в комнату, не снимая ботинок, хватает ее на руки, целует, прижимает к себе так, что пуговица на погончике его пиджака больно впивается Ксюше в висок.

– Что случилось? В консультации что-то сказали? На работе? Что? Что с тобой, солнце мое?

И прямо у него на руках, с этой пуговицей у виска, Ксюша, как в прорубь:

– Ты уходишь к Наташе?

Игорь молчит очень быстро. Садится с нею на руках на диван, спрашивает удивленно и даже сердито:

– Какая Наташа? Ты о чем? Кто тебе звонил?

Ксюша понимает – все правда и плачет, плачет и ничего не говорит, потому что не может одновременно плакать и объясняться.

– Так! – строго командует Игорь. – Давай договоримся, что ты не будешь слушать всякие сплетни. Знаешь, какой у нас в редакции коллективчик? Тоже хороша, взрослая уже девочка, вон беременная даже, а веришь всякой ерунде, наветам.

– При чем тут редакция? – заходится Ксюша.

– Стасик? – поражается Игорь. – Так это доктор? И все из-за того, что я отказался сделать с ним интервью! А ведь знал, что ты беременная, стервец! Это наглая ложь!

Ксюше хватает ума промолчать о сне-разговоре с фотографией, но о таблетках-то можно, таблетки она нашла! В его джинсах! Конечно, Игорь тут же все объясняет: да, эти таблетки в том числе от половых инфекций. В том числе! А знает ли она, что их принимают при отите? Обязательно надо придумать какую-нибудь гадость? Обязательно обвинять? А то, что муж ухо застудил в этой кошмарной командировке, но из мужества ей не пожаловался, чтобы не расстраивать, это, конечно, ерунда, в это никто не поверит?

Ксюша понимает – спасена! Это – ухо, конечно, ухо! А значит, можно не разводиться, и все наладится, то есть почему – наладится, все и так хорошо, они вместе, ей не придется жить без Игоря, а она бы и не смогла. Что до имени – Наташа, – они забывают об этом имени, мало ли какие имена выплывают при разговоре, ну, приснилось, случайное совпадение.

И они, помирившись, ложатся в постель, но Игорь все-таки не занимается с ней любовью. Еще полмесяца живут без любви. А через полмесяца уже с любовью. Хотя в женской консультации сказали, что при угрозе некоторых инфекций лучше остерегаться до родов. Но Ксюша все время проверяется, и у нее все в порядке. Значит, действительно – ухо. Все замечательно. И она счастлива. Только тот, первый, рай кончается. Почему-то. Хотя она поверила мужу.

После первого рая начинается другая жизнь и другое счастье, а может, то же самое, разве чуть-чуть не такое – не глупое, нет – просто: не такое безрассудное. Не безоговорочное.

Подруге Ольге Ксюша ничего не рассказывает. На всякий случай. Ольга ведь как спросит: думаешь, ухо? С сомнением спросит, с бестактной паузой. Как после этого с ней разговаривать-то?

Игорь решил для себя раз и навсегда: больше никаких интрижек. Стыдно вспомнить, как посмотрел на него доктор. Ну да, пошел к знакомому, к Стасику-доктору пошел. Не в КВД же было тащиться! Посмотрел доктор так: что же ты, безответственный придурок, имея на руках беременную жену, связался с Наташкой? Ну, так они его и подставили, предупреждать надо было про Наташку! Сами небось знали, на своей шкуре наверняка испытали, а его не предупредили. Карасев что-то такое говорил, но очень уж невнятно. И нашлась ведь какая-то сука – позвонила, рассказала Ксюшке! Нет-нет, никаких интрижек. Во всяком случае, среди знакомых. Во всяком случае, без презерватива. Ну их всех! Хватит, нагулялся. У него жена есть. Настоящая! Даже борщи варит. А в апреле будет еще и сын.

Наступил апрель. С Ксюшей решили, что первый месяц после родов с ними поживет мама Игоря. Ксюшина мама сможет приехать из своей Прибалтики только летом, тоже на месяц. Жена держалась до последнего. Она на удивление легко переносила беременность, поправилась, отяжелела лишь в последние месяц-полтора; а то ведь до смешного: у нее на работе большинство коллег не догадывалось, пока не подала заявление на отпуск, а там, как водится, без перерыва в декрет.

Игорь был внимателен к жене, даже порывался готовить, но Ксюша его окоротила. Некоторые мужья женам в таких ситуациях завтрак в постель подают, потому что жен тошнит в таких ситуациях, вот жены лежа и завтракают. А Ксюшу не тошнило. И никак Игорю не удавалось проснуться раньше нее, даже если будильник заводил. Будильник прозвенит, он подскочит, а жена уже на кухне, и завтрак готов. Бегала бегом до самого крайнего срока, чуть не добегалась: пришлось самой, одной вызывать машину в роддом, Игорь из редакции не успел. Летел по улице, и дорога летела медленнее его, облака крутились чуть ли не под коленями. Опоздал на какие-то минуты, Ксюшу увезли. В роддоме ему показалось, что услышал милый голос, наверное, она еще в приемном покое, – но медсестра не пустила, вежливо и с улыбками.

– Успокойтесь, голубчик! Не так скоро дело делается, не раньше завтрашнего утра, а то и к вечеру. Идите домой, квартиру готовьте. Да успокойтесь, в самом деле! Хотите, корвалолчику накапаю?

Какая квартира, он давно все переделал! Спальня превратилась в детскую. Игорь красил потолок, клеил новые обои, голубые с желтыми воланчиками и ракетками для бадминтона, ездил тайком от Ксюши за кроваткой – выбор был небольшой, и хотелось сделать жене сюрприз, а Ксюша неожиданно обиделась, расплакалась. Почему, мое солнышко? Рыдает… Почему?

«Как же так, – все рыдает и сквозь слезы выдавливает: – Мы должны были вместе выбрать кроватку!» Дурочка. Смешная конопатая дурочка. Пожалуй, он никогда не любил жену так, как в последние месяцы ее беременности. Первый раз в жизни Игорь почувствовал себя «старшим и главным», даже за морковкой и свеклой сам ходил на рынок, а не в магазин рядом с домом. Сшибал халтуры где только можно, чтобы купить самое красивое приданое новорожденному и – главное: золотые серьги Ксюше, но это после, когда жена вернется из роддома, это подарок и секрет.

Он купил не просто золотые, а с крохотными бриллиантиками. Повезло. Карасев, тот знакомый из райкома, помог достать довольно дешевые. У райкомовских представителей свои люди даже в ювелирных магазинах. А еще бы не помог, когда Игорь ему полгода всякие отчеты-предложения редактировал «за так».

Советскому государству (СССР) оставалось жить меньше года, самое смешное, что Карасев, да что Карасев, весь райком Московского района города Ленинграда об этом не подозревал. Не более прозорливыми оказались и другие районы города. Как дело обстояло в Москве, Игорь не знал. В те времена он еще не ездил в командировки в Москву.

Дома Игорь первым делом прошел в пока еще пустую детскую. На маленьком столике, бывшем прикроватном, будущем пеленальном, стояла в ореховой лакированной рамке их с Ксюшей свадебная фотография. Надо же, забыли убрать! Игорь взял фотографию в руки, принялся рассматривать: он получился неудачно, лицо в тени, чуть смазано. Фокус сместился, потому что у его плеча Ксюшина нарядная головка в белоснежной фате. Кружева отлично прорисованы, а сама Ксюшка тоже смазана, точно готовится заплакать, и на груди светлое пятнышко. Дефект, фотограф недоработал, может, закрепил плохо – почему жена выбрала этот снимок? Ну, раз выбрала, значит, надо ей. Какое жалобное у нее там, в рамке, выражение мордочки…

Как она? Сейчас ей больно, наверное. И страшно. А он ничем не может помочь своей маленькой жене, такой большой мужчина. Невозможно ждать! Игорь рассеянно бросил фотографию в детскую кроватку, что толку от немого снимка? Позвонил в роддом: самочувствие нормальное. Как же! Нормальное самочувствие, схватки, поди. Не поможешь. И напиться нельзя, нехорошо напиваться, когда она там мучается. Как вытерпеть до утра? Может, поехать туда, может, пока он едет к роддому, она уже?! Но зазвонил телефон.

У меня зазвонил телефон… Кто говорит? Ольга, подруга Ксюшина. Приезжай, Ольга, посидим на пару. Новостей подождем, вина выпьем. Коньяку то есть. После некоторой рюмки коньяка Ольга весьма похорошела: и на лицо, и на фигуру, и по манере общения. Ну просто до такой степени похорошела, что, не будь у него Ксюши, пожалуй, согрешил бы с Ольгой. Или хотя бы не будь Ксюша в роддоме. Интересно, согласилась бы Ольга? Чисто теоретически? Наверное, все-таки нет – подруги как-никак.

Повел гостью в детскую – показывать, хвастаться.

– Что это у тебя в кроватке фотография валяется? Да это же ваша свадебная!

Сейчас начнет Ксюшу потихоньку ругать: подруги, положение обязывает. Но Ольга, напротив, принялась хвалить:

– Хорошо как Ксюшка здесь получилась, лучше, чем в жизни! Даже не заметно, что у нее левый глаз поменьше правого будет. Жаль, что пятно на платье в глаза бросается!

Подруги, да. Фотографию из кроватки вынула, аккуратно поставила в большой комнате на полочку, изображением к стене. На диван перебралась от стола с рюмочками, с единственной тарелочкой колбасной нарезки, ногу на ногу высоко закинула, прилегла на валик дивана.

Тут Игорь на нее и набросился. Потому что это ее поведение выглядело ненавязчиво. Вот, если бы она залепила какую-нибудь пошлость или раздеваться начала: юбку там задирать, пуговицу на блузке расстегивать, душно, мол, – другое дело. А так что же: ненавязчиво, красиво. Набросился, и Ольга согласилась весьма активно, охотно и проворно.

Игорь трудился над Ольгой, отстраненно рассуждая про себя: пожалуй, если он сейчас в эдаком процессе, и жене легче рожать будет. Раньше была примета: для легких родов отворяли все двери, открывали шкафы, выдвигали ящики. А это – чем не примета? Отворить спальню? Не с чужим человеком, с подругой жены. Хорошо, что не напился – завтра свеженький в роддом поедет.

После бурного, но неизобретательного секса проводил Ольгу, та почему-то выглядела обиженной. Оставлять же подругу до утра было бы нехорошо. Да что там до утра – часа три, и вот оно, утро.

Ранним утром Ксюша родила здоровенького мальчика. Она очень старалась все делать правильно и не отвлекать сестричек попусту. Даже кричала тише, чем другие роженицы. Молока у молодой мамочки оказалось много, похоже, Игорь сделал все правильно в ночь перед родами. А когда – уже дома – Ксюше приснился сон про мужа и подругу Ольгу, не поверила: глупость, полная глупость. И стали они жить втроем. Ксюша, Игорь и сын Никитка.

Изредка встречаются такие простые девочки. Особая раса. Девочки с мягкими губами, пухлыми щеками, непослушными прядками, застилающими лицо и фарфоровый лоб, мешающими разглядеть вечно удивленные глаза, – эти девочки похожи меж собой. Они частенько учатся на тройки, ими не интересуются мальчики, а колготки у них собираются гармошкой на щиколотке. В первом классе они приносят наборы открыток с изображением животных или цветов, а когда начинают показывать одноклассникам, часть открыток тотчас оседает по чужим партам, запрятанная в тетради, учебники, ранцы. Девочки не расстраиваются, они улыбаются этими невозможными мягкими губами и молчат. В летних лагерях соседки по комнате с удовольствием пользуются шампунем этих девочек, импортным и дорогим, беззастенчиво поедают их клубнику, оставленную на блюдце, а девочки улыбаются. В институтском общежитии такие девочки моют, обычно не слишком тщательно, посуду, забытую сокурсницами на столе, и продолжают невыносимо кротко улыбаться. Они вырастают, эти девочки. Но взрослых среди них почему-то не встречается.

Ксюша ухитрилась стать взрослой простой девочкой. Ее любили подруги и коллеги, а пуще всех – начальники; даже муж ее любил. Любовь была снисходительной: как еще прикажете любить простых девочек? Что-то с ними такое не то, глуповаты, что ли? Жизнь их особенно не задевает, они не замечают ничего внешнего. Так, Ксюша счастливо не заметила изменений в стране, что до перемен в семье, наверняка не скажешь.

Сын Никита подрастал согласно жизненной программе, почти не болел, что даже странно для ребенка, живущего в сыром петербургском климате, мало огорчал родителей, что совсем уж ни в какие ворота – шустрый мальчик-то. Игорь все чаще ездил в командировки – работа такая. Он делал карьеру и рос почти так же быстро, как Никита. В каждой командировке заводил плановую интрижку, в некоторых городах образовались постоянные подруги, но это как раз морока, постоянных подруг Игорь не любил. Обманывать жену было не стыдно, а привычно и комфортно. Странно было бы ее не обманывать, такую неревнивую, домашнюю, неконфликтную.

С подругой Ольгой разошлись, сперва Игорь, это у него происходило почти непроизвольно и стремительно, после – Ксюша. Игорь поначалу боялся, что Ольга насплетничает жене лишнего, зря боялся, Ксюша бы все равно не поверила.

Иной раз под настроение доверчивость и дефицит ревности жены казались обидными, но нельзя иметь все одновременно. Одним словом, Игорь свою семью любил и никогда не помышлял о другой, какие бы бурные романы ни разворачивались в параллельной жизни.

А Ксюша часто вспоминала о жене известного в сороковые – пятидесятые годы советского певца и актера, о том, как та беспокоилась, есть ли дрова на даче, когда певец с очередной любовницей отправлялся туда; боялась жена, что грешники замерзнут.

Ксюша давно перестала спрашивать мужа, чем тот занят в командировке или где-то еще: сам рассказывал, весьма красочно. Она хотела бы не знать, чем он занят, но знала всегда: по особенному блеску глаз Игоря, по приступам хорошего настроения; слишком хорошо знала его всего. И если плакала по этому поводу, то старалась, чтобы ни сын, ни муж не заметили.

Ксюша надеялась, что к сорока годам муж перебесится, в крайнем случае – к пятидесяти. А уж в самом крайнем случае настанет наконец время, когда женщины перестанут его интересовать вовсе. Ксюша ждала. Не сказать чтобы это легко ей давалось, особенно когда Игорь делал совершенные глупости и уезжал в отпуск с сыном

и любовницей, втроем. Хорошо, что Никитка быстро научился молчать.

Жили они долго и счастливо и дожили до кризиса среднего возраста. Жаль, что сей кризис придумали как раз при их жизни, может, так и проскочили бы, да куда там: психологи позаботились, всучили неподготовленному тепленькому населению пресловутый кризис. И началось.

Началось у них почти одновременно, дружная же семья. У Игоря раньше, само собой, он человек быстрых реакций.

Проблемы – те же, что у многих журналистов, да что там журналистов, просто у многих мужчин, что казалось обиднее всего. Одинаковые причины для огорчений – это больно. Даже не стоит перечислять, но если начать, то: не самая удачная карьера, упущенные возможности, осознание своего потолка в квартире, на службе и в жизни. Ушедшая молодость. Сорвавшийся контракт в Праге. «Пивной» животик и зубной мост. Плохой трафик, проблемы с парковкой. Шестнадцатилетняя соседка-русалка со второго этажа, с которой уже никогда не удастся переспать, во всяком случае, еще года три-четыре не удастся, а после – неинтересно, потому что превратится в обычную барышню, каких много. Но самое страшное – потеря чудесной полноты жизни, легкости и обещания счастья по утрам, если получается рано проснуться.

В принципе – невозможность счастья.

Игорь погрузился в дурное настроение, как в холодный бассейн, надолго, почти с головой и без всякого удовольствия. Его без конца отвлекали: приходилось мчаться в очередную опостылевшую срочную командировку, так и не стряхнув капли дурного настроения, с мокрыми волосами. Не то друзья пристанут с какой-нибудь ерундой, не то – сын. У сына, хоть и с опозданием по сравнению с ровесниками, тоже начинались проблемы. И только жена не подвела ни разу, она никогда не мешала Игорю.

Но в один не прекрасный, а привычный день Игорю показалось, что Ксюша в курсе его параллельной жизни. Не только что догадывается, а твердо знает об изменах мужа. И все его проблемы, депрессия, приступы одиночества – это расплата за грехи, за нарушение долга перед женой. Перед семьей. А Ксюша каким-то образом причастна к его напастям. Его бесхитростная домашняя жена, его простая девочка.

Какая только ерунда не зайдет в голову под музыку хандры!

У Ксюши же начались мелкие проблемы со здоровьем. То в боку заколет, то тошнит после еды, то спина ноет, то колени. На походы в поликлинику времени не хватало, а с тех пор как на работе перестали требовать ежегодную справку о профосмотре, Ксюша ни одного врача не посетила. Привычные осенне-весенние простуды переносила на ногах, благо на службу не каждый день. А если температура подскочит, можно договориться с коллегами, они застенографируют за нее, а на другой неделе она за них отработает. Но как-то раз ночью проснулась от резкой боли внизу живота, испугалась и решила «сдаваться» врачам.

В женской консультации оказалось полно народу, то есть женщин, молодых большей частью. От конца очереди до дверей кабинета часа полтора, не меньше, но Ксюша терпеливо ждала. Гинеколог, немолодая грубоватая тетка с жесткими руками и хриплым голосом, не заглядывая в карточку, спросила:

– Половой жизнью живете?

Ксюша растерялась, стала вспоминать, когда в последний раз они с Игорем, ну, это… Не вспомнила. После уж сообразила, пролепетала: «Я замужем», – но заминка вышла. Врач усмехнулась, посмотрела на Ксюшу – первый раз в глаза и по-свойски прокомментировала:

– Ну что же вы так, женщина? В пустой посуде черти заводятся. Вы же еще довольно молодая.

Наказала прийти через две недели, когда будут готовы результаты анализов.

Дома Ксюша принялась прибирать, вытирать пыль, сняла с полки старую свадебную фотографию в ореховой рамке и вскрикнула. Посередине старого дефекта: засвеченного пятна на ее платье – появилась черная точка. Само же пятно словно бы переползло от сердца вниз. Ксюша поняла: она больна. Серьезно. Наверное, рак.

На следующий день Никитка уехал к друзьям в Москву, даже не объяснив толком, к каким именно друзьям, а Игорь – в очередную командировку, куда же еще. Черная точка на фотографии увеличилась до пятнышка, пусть маленького, но пятнышка, значит, времени у нее немного. Хорошо, что плакать некогда и в одиночку не перед кем – семья разъехалась; надо на халтуру идти, стенографировать защиту диссертации в Институте растениеводства. Ксюша дорожила своими связями с институтом и никогда не подводила: один раз откажешься, тут же найдутся охотницы на хорошие быстрые деньги.

В этот раз она осталась на банкет. Банкеты случались после каждой защиты, но Ксюша никогда не оставалась, домой торопилась, к семье. А сегодня – нет, не спешила никуда. Если ей в этой жизни мало осталось времени, зачем спешить? Ну, не пропылесосит ковры сегодня, и что? Все равно дома никого нет.

Поначалу на банкете показалось невесело. Длинные речи во славу научного руководителя и за здоровье оппонентов, долгое сидение за столом. Быстро наелась: подавали вкусную копченую рыбу и заливной язык, а еще разнообразные салаты. Горячее есть не хотелось, не осталось места под горячее, тем более что вино не любила, так, выпила из приличия, аппетит не разожгла. Сидела, прикидывала, когда будет прилично уйти, вот, после этого тоста встанет, попрощается… Или не прощаться? Начнут уговаривать остаться, а привлекать к себе внимание не хочется.

Место рядом с Ксюшей освободилось, и туда немедленно устроился сегодняшний оппонент диссертанта. Ксюша догадалась, почему он так поспешил: прямо перед ней стояло почти нетронутое блюдо бутербродов с красной икрой, а больше на столе икры не осталось.

– Отчего же вы, милая барышня, не пьете? – возмутился оппонент и немедленно налил ей полную рюмку коньяка.

Ксюша отнекивалась, объясняла, что вообще не употребляет крепкие напитки, но шустрый оппонент подробно объяснил, что не пить хороший коньяк – это грех, и вообще, коньяк крайне полезен для здоровья, заставил ее выпить до дна, немедленно налил еще, а потом… Потом стало беспричинно весело, тосты сделались короткими, окружающие – красивыми и остроумными, а оппонент – как же его зовут-то? – удивительно милым и всё понимающим. И не такой уж он пожилой, нет. Когда же Валерий Борисович, вот как его звали, пошел ее

провожать и прихватил со стола самый красивый букет – для дамы, – Ксюша сообразила, что еще ни разу в жизни так не веселилась и ни разу за ней не ухаживали столь галантно.

Они доехали до ее дома на такси, Валерий Борисович напросился на чашку кофе, коньяк чудесным образом оказался у него в кармане пальто, а дальше, дальше Ксюша не помнила.

Проснулась в своей спальне от жуткой головной боли, совершенно раздетая, но так и не вспомнила, что же было после кофе и еще коньяка вдогонку, то есть было ли что-то. Хуже всего, что не помнила, как выглядит вчерашний кавалер. Какое все-таки счастье, что он сам ушел, да, еще счастье, что дверь у них захлопывается, а не на ригельном замке.

На кухонном столе обнаружились бутылка недопитого коньяка, роскошный, но увядший букет, засунутый в вазу без воды, и визитная карточка Валерия Борисовича с тремя телефонами, один подчеркнутый. Почти до обеда Ксюшу рвало, она с превеликим трудом расшифровала и распечатала стенограмму защиты диссертации очередного кандидата растениеводческих наук, успела поплакать, но стыда, как ни странно, не испытывала.

Оппонент позвонил ближе к вечеру, справился о самочувствии, просил позволения заехать.

– Зачем это? – испугалась Ксюша. – Ни к чему, нельзя. И вообще, я замужем. Муж сейчас с работы вернется, – соврала для храбрости.

Вот тут выяснилось, что неотвязчивый кавалер уже у парадной, но раз нельзя, то нельзя, пусть она сама спустится на минутку, есть важное дело. Ксюша сказала сама себе, что, если спустится, не случится ничего страшного, тем более он наверняка предложит новую халтуру. В очередной раз почистила зубы, ополоснула лицо и пошла.

Валерий Борисович стоял около бордовой не слишком новой машины с букетом пунцовых роз: потрясающий букет, не меньше тридцати штук. Ксюша замотала головой еще у дверей – не возьму ни за что, не дала поцеловать руку, принялась объяснять, что произошла ошибка, она не хочет никаких отношений и вообще – не такая. Он, недослушав, положил букет на землю, прямо на прожаренный августом асфальт, сел в машину и уехал. Ксюша испугалась еще больше, потому что сразу вспомнила не только, как он выглядит без одежды, но и то, что вчера у них было и как именно. Еще она испугалась: а вдруг он женат? Но роман уже начался.

Черная область внутри засвеченного (светящегося?) пятна на свадебном портрете подросла, теперь это было похоже на солнечное затмение, каким его рисуют на картинках: мрачный круг с сияющим ободком. Через две недели, однако, выяснилось, что анализы у Ксюши в порядке. У нее откуда-то взялось упрямство настаивать на повторном обследовании, обширном.

– Не морочьте мне голову! – отвечала грубая тетка-гинеколог. – Все у вас в порядке. Подумаешь, небольшое воспаление правого придатка, и то практически прошло. Сейчас медсестра выпишет уколы, процедурный кабинет на втором этаже перед рекреацией. Следующая, проходите!

К этому моменту они уже успели согрешить с Валерием Борисовичем трижды. Конечно, он был женат, но с женой давно спал врозь, так сказал; и они давно с женой друг друга не понимали, то есть жена его не понимала, оказалась мелочная такая женщина, вздорная – Ксюша поверила, как иначе-то. До сей поры Ксюша полагала, что принимать дома любовников недопустимо, что это пошло и подло по отношению к семье, но мало ли у нее иллюзий? Вот, еще одна растаяла, оказавшись на поверку условностью, не более чем сухой книжной мудростью.

Когда выяснилось, что никакого рака у нее нет и в помине, они с Валерой отметили событие в ресторане. Правда, любовнику Ксюша назвала другую причину, сказала, давай отпразднуем шестнадцатый день знакомства. Календарное лето кончалось, но календарь обычно отстает на пару недель, и листья на липе во дворе еще не думали желтеть.

Муж немного удивился, что она взяла моду оставаться на банкетах после защиты диссертаций, а про те пунцовые розы даже не спросил, решил, диссертанты подарили. Игорь совершенно ничего не хотел замечать, это было удобно, но неправильно.

От широкого светящегося, или засвеченного, ореола на свадебной фотографии остался лишь тонюсенький ободок. Вокруг черного пятна. Но Ксюша уже не боялась, темное пятно расти перестало.

Игорь не заметил, когда пожелтели и осыпались листья на липе, не заметил, когда лег настоящий снег, покрылась льдом капризная Фонтанка. Однажды, идя по Аничкову мосту, с удивлением обнаружил, что река встала. Он чуть ли не полгода барахтался в меланхолии. Домашние, разумеется, знали, но являли чудеса терпимости, делали вид, что все нормально, почти отлично. Даже Никита – почти – взялся за ум, а уж жена! Бедная Ксюша принялась задерживаться на работе, специально подолгу высиживала на банкетах, чего на самом деле терпеть не могла, – все ради того, чтобы дать ему возможность побыть одному. Ни одна из любовниц Игоря не обладала и десятой долей подобной деликатности, ни одна не любила его так бескорыстно и надежно.

В один заурядный, бесцветно беззвучный вечер, пресытившись одиночеством дома (сын у друзей, жена на халтуре), Игорь бесцельно щелкал пультом перед телевизором и наткнулся на старый черно-белый фильм. Любимый артист, такой импозантный с приклеенной бородой, такой мудрый и тонко чувствующий, говорил о любви актрисе с неброской, но удивительно точной красотой. И музыка, полузабытая, незатейливая, звучала щемяще-назидательно.

– Сто лет не говорил Ксюшке ничего ласкового, – вспомнил Игорь. – И почти месяц не спал с ней. Нет, какой месяц! А сколько? Черт, не помню сколько. Давно. Как же так? Она была такая трогательная и смешная, когда мы поженились, еще до рождения Никиты, в начале беременности. И тогда произошло что-то неприятное, кажется. Я вернулся из командировки, из поселка Рождествено… В доме пахло – страхом, что ли? Странно пахло, неосязаемо. Ну да, начало беременности, гормоны, феромоны, то-се… И сейчас как будто так же пахнет… Еще с осени.

Печально, что бороться с привычкой невозможно, а я знаю Ксюшу наизусть, и это больно… Это убивает желание.

Мысль заскользила по промятой колее: к оправданию, к череде подруг, надоедающих все быстрее и быстрее. Единственный путь избежать пресыщения: встречаться редко, даже если очень хочется встретиться, но и этот метод надоедает.

Но звучала наивная музыка старого фильма, обещая, что бывает иначе, что встречается любовь, длящаяся десятилетиями. Игорь знал про себя: нет, не встречается, – знал, что вечный бег за желанием невозможен, он знал все давно и на практике, но совершенно нелогично решил, что внезапно постиг, как быть дальше. Заново начать невозможно, но, если остановиться в своих желаниях, депрессия по инерции пробежит мимо.

Хлопнула дверь, вернулась жена с цветами, явно после защиты чьей-то диссертации, от нее пахло вином и незнакомыми духами. Игорь подошел принять пальто и удивился: неужели фильм так подействовал на него? Глаза у Ксюши сияли, щеки горели, она выглядела помолодевшей и немного чужой, воздух вокруг искрился, беззвучно пощелкивая. А тут еще этот непривычный – от жены непривычный – слабый запах дорогого вина. И тот старый забытый «неосязаемый» запах страха, поселившийся в их квартире в последнее время. Игорь подхватил Ксюшу на руки и прямо в сапожках понес в спальню. Его поразили робость и скованность жены в постели – такие же, как много лет назад, до рождения Никиты. Какая Ксюшка все-таки тонкая, почувствовала его настроение, подыграла. Почему он считал, что она не способна к игре, вот дурак!

Утром Игорь уже наверняка знал, что делать. Утро в редакции (теоретически в двенадцать, практически не раньше половины второго, перед этим кофе-эспрессо без сахара в кофейне на первом этаже и сигарета во внутреннем дворике у скамеечки, сидеть холодно) началось со звонка Регины. У Регины очередные проблемы с заказной статьей, их требуется срочно обсудить, обсуждать удобнее, когда народ из редакции разбредется на обед, хотя бы корректоры, что сидят на том же этаже. Вместе с проблемами Регина принесла бутылку «Каберне», которую сама и выпила. Вслед за чем приступила к делу, резво ухватившись за брючный ремень Игоря.

Вчерашняя решимость покачнулась, но устояла: «Каберне», выпитого Региной, не хватило для окончательного обрушения идеи. Игорь объяснил Регине, а голос его звучал непривычно трагически, но твердо, что здоровье, оно, зараза, не железное. Изменяет в самый неподходящий момент. Не дома, когда есть возможность расслабиться, а как раз в моменты наивысшего подъема. Врач, старый знакомый, посоветовал, даже приказал прекратить сексуальные контакты, потому что сердце в предынфарктном состоянии.

– Может, тихонечко? – с долей надежды вопросила Регина и высунула кончик языка с влажно поблескивающим шариком пирсинга, гарантирующим особенное удовольствие.

Игорь решительно отказался. Предынфарктное, оно в любом случае состояние опасное, никакие нагрузки не годятся. Регина просидела еще полчаса, мужественно болтая на посторонние темы, но ушла. Эти полчаса подсказали Игорю, что вернется она нескоро. Но вернется.

С Людмилкой было проще. Достаточно не звонить самому. Людмилка – чистый ангел. Ангел по вызову.

Галя не поверила – умница, Галя попросила помочь с ремонтом. Вот тут Игорь обрадовался по-хорошему. Какой ремонт, детка, с предынфарктным-то, если даже любовью заниматься не могу! Какие плинтусы, извини, плинтуса, какие обои! Галя хлопнула дверью своей квартиры перед его носом. Но не зайти к ней было бы неприлично, всегда же заходил – до этого.

Кроткая зав. редакции газеты лишь вздыхала, не встречая призывного знака, рано или поздно ей все равно пришлось бы вздыхать: секретарши в редакции не задерживаются, планида такая.

Неприятно, что сердце действительно давало о себе знать, ни с того ни с сего, вот она, сила убеждения. А жена пугающе цвела, и било от нее легчайшими электрическими разрядами, когда Игорь проводил ладонью по волосам или плечу Ксюши. Жаль, что она так и продолжала изображать скромницу в постели, эта игра ему уже наскучила. Хотелось зрелой супружеской любви. Но Ксюша избегала близости, отвыкла, бедняжка, за годы его небрежения. Тем томительнее он мечтал о безумствах в собственной спальне. Пусть и впитавшей неуловимый странный запах опасности.

Игоря стало раздражать, что жена задерживается на работе, сын давно уже сам по себе, служебные командировки отчего-то сократились. Темными и сырыми зимними вечерами одному в квартире было неуютно и решительно нечем заняться. Как-то раз, дожидаясь возвращения Ксюши, а та явно не спешила, он взял с полочки старую свадебную фотографию в винтажной деревянной рамке и принялся рассматривать. Старая фотография, видимо, фиксаж у фотографа выдохся, вон пятна появились на изображении. Жаль, но ничто не вечно. Надо бы ее отсканировать, иначе совсем пропадет.

Хлопнула дверь, Игорь вскочил – осведомиться, почему жена на сей раз задержалась, но это вернулся сын.

– Ужинать будешь? – рассеянно спросил Игорь. – Поищи там что-нибудь в холодильнике.

Никита хмыкнул в знак приветствия, прошел на кухню. Только Игорь собрался к нему присоединиться, кофе попить, что ли, Никита уже закрылся у себя в комнате с ноутом и бутербродами.

Ксюша вернулась совсем поздно, виновато вскользь поцеловала мужа.

– Вы ужинали? – Не выслушав ответа, ринулась к плите; забренчала, зазвенела посуда, зашкворчала сковорода, запахло жареным луком.

Игорь уселся за стол. Сейчас они дружно обсудят, что будут делать на выходные. Но Никита опять унес свою тарелку в комнату, а жена удивленно подняла брови:

– На выходные? Ты разве сам никуда не уходишь? Извини, так голова разболелась, пойду лягу, поешь один, ладно? Завтра хочу пораньше встать, на рынок съездить.

Игорь бесповоротно оставался один.

– Я съезжу с тобой на рынок, – обрадовал жену. Сейчас покраснеет от удовольствия, удивится, скажет – ой, ну как же, как же твоя работа и как здорово, заодно заглянем в строительный супермаркет, – затараторит, перечисляя планы и грядущие покупки.

Жена действительно покраснела, опустила глаза.

– Ой, а мы с Леной договорились съездить на рынок, заодно заглянем в парфюмерный, надо посмотреть кой-чего, пока скидки действуют. Но если хочешь, я передоговорюсь, поедем с тобой, – предложила жена с явной неохотой.

«Да пожалуйста, – подумал Игорь, – с Леной так с Леной. Было бы предложено».

Жена шаталась по магазинам оба дня: и в субботу, и в воскресенье, возвращалась поздно. Дружных семейных выходных не получилось. Разве что утром в воскресенье вместе позавтракали. Но Никита спешил по своим

делам, а жена явно томилась, порывалась быстрее допить кофе и перейти к мытью посуды.

Игорь и сам хорошенько не знал, о чем говорить с Ксюшей. Прежде-то он рассказывал о своих командировках, выездах. То есть якобы командировках и якобы выездах на вымышленные места, но сильно увлекался описанием несуществующего, хотелось, чтобы жена поверила. Чтобы не подозревала, что всю субботу, к примеру, он провел у Гали. Потому что семья – что? – семья не должна страдать ни в коем случае, он мужчина, его долг семью охранять. Жена верила, смеялась его шуткам, завтраки проходили весело и быстро, он вечно торопился. А сейчас Игорь чувствовал себя лишним и – словно работу потерял.

Раньше любовь к жене оттенялась и подкрашивалась серебристой виной и снисходительностью. Та любовь была чем-то похожа на жену: домашняя, уютная, немного смешная. Обыкновенная семейная. Но Ксюша изменилась, и любовь тоже, а может, наоборот. Жена начала Игоря раздражать, даже пугать нетипичными реакциями, любовь к ней словно бы уменьшилась, зато неимоверно возросло желание.

– С какой стати они вообще решили, что это дело природоохранного ведомства? – комментировала жена телепередачу за ужином.

Телевизор на кухне теперь постоянно работал, чтобы заполнять паузы. Игорь ронял на пол ложку, и вместе с ложкой падал весь уклад, их кухня с оранжевыми занавесками, новенький холодильник, полосатый коврик у порога и весь дом. Ксюша, которая не могла выучить ни одну фамилию из «верхов», кроме фамилии президента, которая не помнила, когда случился дефолт, не интересовавшаяся никакими новостями, кроме домашних, Ксюша, с которой счастливо стекали все события, даже ее собственная паника перед очередным подорожанием, прошлогодним, десятилетней ли давности, эта Ксюша принималась комментировать общественные движения. Невыносимо!

Сердце прихватывало все чаще. Игорь взялся вести еще одну колонку в газете, работа помогала.

А Ксюша ездила с Валерием Борисовичем, теперь уже Валерой, по магазинам, выбирая тому новую куртку или зубную щетку. Как долго она добивалась, чтобы их с Валерой жизнь стала размеренной, счастливой. В определенном смысле похожей на семейную. Счастливая любовь может быть только такой, Ксюша знала.

Валерий Борисович капризничал, устраивал сцены продавщицам, торговался без устали, рвался все в новые и новые отделы. Она удивлялась – Игорь никогда не вел себя так, Игорь терпеть не мог походы по магазинам и старался, если ей все же удавалось вытащить мужа, купить все сразу и поближе к дому. А еще лучше – заказать необходимое в интернет-магазине. Новая полусемейная жизнь не оправдывала надежд и чаяний. От бесконечных изматывающих поездок за всякой мелочью, от перепадов настроения Валерия Борисовича Ксюша стала уставать.

Половину субботнего дня они потратили на Кировский универмаг и вещевой рынок «Нарва», а ведь у нее дома постельное белье не глажено, валяется, пересохшее, в шкафу после стирки. Игорь какой-то странный в последнее время. Надо бы с ним поговорить по душам, но Ксюша не умеет. Говорить, слова складывать, искать нужные ключики… Попыталась как-то раз во время телепередачи использовать слова Валеры, так муж рассердился почему-то. Ложку на пол бросил. Серебряную.

Домой хочется. По своим соскучилась, а Валерий Борисович в кафе потащит, это у него ритуал. В кафе станет брюзжать, что кофе плохой, обогреватели не работают или кондиционера нет. Станет Ксюшу учить отстаивать свои жизненные позиции – это на десерт. Нашел бы он себе кого-нибудь еще, чтобы у Ксюши время освободилось! Что же жена Валерина не замечает, что муж постоянно где-то болтается? Хоть и не спят вместе, и отношения у них не ахти, но семья ведь, семья!

Двойная жизнь любовницы и жены начала Ксюше надоедать. Но как вернуть свою прежнюю жизнь, не могла придумать. Иногда ей снилось, что Валера попал в аварию, всегда на одном и том же месте – в начале проспекта Стачек. Она плакала во сне, просыпалась в слезах, но с облегчением – больше не позвонит. Ругала себя за испытываемое облегчение, но это же сны, не считается. А у мужа нынешней бесконечной зимой какая-то нездоровая сонливость. И к врачу его не выпроводишь.

Игорь был готов спать по четырнадцать часов в сутки.

На следующую пятницу, когда, по утверждению Ксюши, приходят самые вещие сны, ему приснился недавний посетитель. Это был один из внештатных корреспондентов, но во сне почему-то казался важным и опасным гостем.

– Располагайтесь, дорогой Федор Иванович! – суетился, чуть не лебезил Игорь.

От гостя даже во сне пахло одеколоном, и запах был неприятен и могуч. Жесткий темно-зеленый пиджак лоснился на рукавах и над карманами, как смазанный маслом. Федор Иванович расселся на диване, закинул ногу на ногу, покачивая мыском такого же лоснящегося ботинка, тронутого зеленью непонятного происхождения.

– Вы, журналисты, совершенно не думаете о своем долге перед читателем, – поучал гость, и нога его качалась, качалась. Он заколачивал в незащищенный критическим бодрствованием слух Игоря прописные истины: одну за другой, словно толстостенные бутылочки дрянного одеколона в рыхлый песок, и бутылочки эти все не кончались.

«Да это же не человек, – в какой-то момент с облегчением догадался Игорь, – это же просто слово. Слово “долг” в зеленом сюртуке, тьфу ты, и во сне не избавишься от штампов, – в зеленом пиджаке. Разве что следов перхоти на плечах не хватает. А вот сейчас я его выгоню!» Решение, оглушительно безрассудное, пришло внезапно, и бутылочки принялись лопаться, прямо в песке, что во сне не казалось странным.

Утром в пятницу позвонил Валерий Борисович, что было против правил, ведь Игорь еще не ушел на службу. Ксюша вышла на кухню, чтобы муж не слышал разговора, а на кухне мобильный телефон плохо принимал сигнал, часть слов проваливалась, падала за окно и, похоже, примерзала к заиндевевшему подоконнику.

– Ксеня, – строго произнес Валерий Борисович, – у меня для тебя сюрприз.

Сюрприз заключался в том, что жена Валерия Борисовича уезжала на выходные, и Ксюше по сему поводу предписывалось прибыть вечером на станцию метро «Удельная», чтобы ехать вместе с возлюбленным на электричке – дороги-то плохие, страшно машину разбить – в пансионат в Репино, с ночевкой. Дома же следует сказать, что ее вызывают на выездное заседание, Валерий

Борисович уже оформил в институте липовую командировку на бланке с настоящей печатью, на ее фамилию.

– Я не могу, – пискнула Ксюша, – у меня тут… – замялась, чуть не ляпнула, что муж хандрит.

– Что? Не слышу! – возвысил голос Валерий Борисович. – Ладно, жду в шесть часов на «Удельной», – и отключился.

Точно так же, как забывала, едва услышав, сводку новостей, Ксюша забыла пунцовые и прочие розы, подаренные Валерой, немного спустя забыла красивые слова, сказанные им в начале их романа и многократно повторенные позже, а потому изрядно стершиеся, и под конец, когда муж уже отправился в редакцию, забыла о свидании в шесть часов вечера на «Удельной». Только препирательство с продавщицами и брюзжание Валерия Борисовича не забыла. На всякий случай. Чтобы наверняка не раскаяться. Мобильный телефон она отключила без четверти шесть. Подумав, городской отключила тоже. Сын Никитка в Москве и вечером в пятницу точно не станет звонить родителям. В пятницу-то!

Игорь, вернувшись домой с работы, ощутил перемены, но какие именно, не смог бы сформулировать. Все было как обычно, Ксюша накрывала на стол, суетилась у плиты. За ужином, правда, была разговорчивее, чем в последние месяцы. С некоторым вызовом заявила, что потеряла свой мобильник. Игорь посмотрел внимательно: нет, не расстраивается, это странно, совсем не в характере жены, она, что и говорить, немного скуповата. Двигается мягче, воздух уже не искрит вокруг нее. И вдруг осознал: отпустило. Чувство одиночества и озадаченности исчезло, разжался некий клапан внутри, Игорь перестал ощущать сердце как нечто отдельное, а на кухне сделалось светлее, несмотря на вечер. Хотя неуловимый запах страха остался, но был еле заметен.

– Неси шампанское! – приказал и хотел объяснить, что надо, мол, помянуть телефончик, но не успел: Ксюша живо поднялась, словно только и ждала такого предложения, и отправилась за бутылкой.

После шампанского Игорь почувствовал, что томительное желание близости с женой тоже испарилось. Домашняя тихая Ксюша больше не пугала его, но и не влекла, как все последние месяцы. Жизнь, похоже, налаживалась.

На другой день, не успев расположиться за своим старомодным редакционным столом, даже не успев посетовать на субботнее дежурство, он уже звонил ангелу Людмилке и договаривался на вечер. Сердце не щемило, не беспокоило, но сотни маленьких иголочек ласково впивались в кожу вдоль позвоночника и под волосами до затылка – от наслаждения. Людмилка после долгой разлуки выдала нечто феерическое.

Игорь честно пытался предупредить жену, что задержится на внеурочном субботнем заседании редакционного совета, но по городскому телефону Ксюша не ответила, а новым мобильником еще не обзавелась. Готовился к неприятному объяснению вечером, репетировал оправдание, торопясь по скользким плиткам набережной реки Фонтанки, а вечер был на диво тихий, и уже веяло весной от снега, ноздреватого и голубого в свете фонарей, снега, вызывающего неясные, но приятные воспоминания.

Объяснения не произошло, Ксюша заявила, не успел он войти, что не отвечает по городскому телефону, надоело. Дескать, кто-то без конца трезвонит и молчит в трубку, наверное, очередная барышня Никиты. Ужин она сейчас подогреет, Игорь проголодался, поди, на своих посиделках-заседалках.

«Она не знает, не догадывается, не подозревает, – пело сердце, пели легкие и даже, пожалуй, селезенка. – Галя или Регина? Регина или Галя?» – решал Игорь, пытаясь определить, кто звонил по городскому. В итоге он трижды «задержался на заседаниях» на этой неделе. По городскому телефону – уже при нем, поздно вечером – действительно звонили, молчали, посапывая. Игорю показалось, что звонит мужчина, хотя посапывать от волнения может и барышня.

Утром Игорь, взявший отгул (надо же и от заседаний отдохнуть!), развлекал жену забавными историями о вчерашнем собрании, окончившемся за полночь. Ксюша сдержанно смеялась, она слегка сердилась, еще не отошла после опоздания мужа. Днем он потащил жену гулять на Крестовский остров, они не заглядывали туда больше пятнадцати лет. Ели горячие недожаренные блины у ларечка, пили коньяк из маленькой фляги, Ксюша смеялась охотнее. Впервые за всю эту тяжелую зиму показалось солнце. Слабенькое февральское солнце, еще робкое, болезненное. Но солнце и в феврале – солнце. В его косом свете они любили друг друга, вернувшись домой. Без трепета, без особой выдумки, просто, надежно, как и положено супругам.

Ксюша посмотрела на свадебную фотографию у кровати: ореол вокруг пятна съежился, само пятно уменьшилось до точки. Ксюша протянула сияющую в косом луче обнаженную пухлую руку, закрыла пальцем черную точку: все хорошо, пусть будет так!

– Что там? Все хорошо? – забеспокоился муж.

– Лучше не бывает, – честно ответила Ксюша.

Неожиданно взвизгнул замок: вернулся из Москвы Никита, чуть не застукав родителей в спальне.

За ужином Ксюша с Игорем переглядывались, принимались хохотать, как ненормальные. Никита смотрел, вникал, бурчал – весело у вас тут. Его вовсю донимали собственные припозднившиеся неразрешимые проблемы. Эти-то проблемы, похоже, и звонили по телефону, молчали, когда трубку снимал Игорь. На сей раз к телефону подошла Ксюша, сказала, что ошиблись номером.

– Никита, ты что, тоже свой мобильный посеял? Ответь барышням! – легкомысленно заметил Игорь.

– Смешно! – откликнулся сынок. – Ты всерьез полагаешь, что кто-то до сих пор пользуется городским телефоном?

– Тебя из университета не отчислят за прогулы? – Игорь решил было заняться воспитанием сына, но настроение оказалось неподходящее, и Никита сразу это понял, ухмыльнулся:

– Ну, уж одного-то ребеночка как-нибудь прокормите!

– Игорь, завтра с утра отвезешь меня на рынок? – полуспросила-полунапомнила Ксюша. – На неделе тебе наверняка некогда будет.

Конечно, некогда. У него же бесконечные редакционные советы, а то и командировки, то есть будут командировки. Зима-то кончается.

Через месяц Ксюша увидела некролог в вестибюле Института растениеводства. Скончался Валерий Борисович. Заболевание развивалось стремительно, операция не помогла. Ксюша поплакала немного, но на похороны не пошла.

– Мать, ты аромалампу завела, что ли? – поинтересовался Никита. – Как-то у нас пахнет иначе.

Предусмотрительность

(Инвалиды любви)

Я с самого начала знала, что это не навсегда. Женщины знают. Когда Коленька пришел в шесть утра в субботу с букетом розовых гвоздик, перевязанным оранжевой ленточкой, и с порога бухнул:

– Выходи за меня замуж!

Я засмеялась и спросила:

– Ты хотя бы позавтракал?

Коленька набычился и, не заходя в прихожую, уточнил:

– Ты согласна?

– Да. – Больше я ничего не добавила, мы начали целоваться, нарядный букет упал со столика на пол и лежал там до тех пор, пока не вышла из спальни мама и не поставила его в кобальтовую вазу.

День выдался чудесный, мама была счастлива, обо мне и речи нет, предполагалось, что я, само собой, счастлива. Но я знала, что это не навсегда. Знала, примеряя белое шелковое платье, знала, садясь в машину, украшенную лентами и цветами, знала, лежа на пестром покрывале в гостинице, осененной тремя звездами, – еще там, в жаркой и соленой Турции. И когда покупала новые кастрюльки для своей новой кухни, и когда спрашивала у соседки, где ближайший рынок, и когда пекла первые пироги. Да что там, знала раньше, когда первый раз переступила порог квартиры, которой предстояло стать моею меньше чем через год.

Коленька не волновался, он слишком много выпил в тот вечер, мы познакомились у друзей на чьем-то дне рождения и ушли оттуда вместе – к нему. А я не волновалась, потому что знала – рано или поздно это кончится.

Муж не хотел, чтобы я работала, я не настаивала. Мне нравилось заниматься новеньким хозяйством, изобретать оригинальные блюда, встречать мужа с накрытым столом в красивом домашнем платье. Иногда по выходным мы ездили к моей маме, но чаще выбирались с утра на прогулку, чтобы вернуться домой к обеду и заниматься друг другом. Коленька уставал на работе, ему хватало общения там, и в свободное время не хотелось видеть никого – кроме меня. Порой он приходил раздраженный, дулся или молча смотрел телевизор. Я не мешала, не лезла с расспросами. Я помнила – это ненадолго.

Как-то раз он вернулся позже обычного, от него веяло коньяком и раздражением. Обед успел остыть, я бросилась подогревать голубцы, вспомнила, что хлеб в доме кончился.

– Ты не купил хлеба? – крикнула я мужу, мывшему руки в ванной.

– Черт знает что, человек с работы пришел, уставший и голодный, а ты не могла за целый день до булочной дойти! – Коленька возмущенно хлопнул дверью, полотенце, висевшее рядом, упало на пол.

Я кинулась поднимать полотенце, чувствуя, что слезам вот-вот станет тесно в глазах и они прольются на щеки.

– Ну что еще? – буркнул муж.

– Я голубцы затеяла, за капустой сходила, за мясом, а про хлеб забыла. – Мой голос почти не дрожал, муж не выносит женских слез. – Между прочим, невелика забота – хлеба по дороге захватить. Ларек около дома.

В кухне отчетливо запахло горелым. Голубцы, предоставленные сами себе, успешно прикипели к донышку латки и принялись потихоньку обугливаться.

– Голубцы, говоришь? – Муж резко шагнул к плите, схватил желтую латку, обжегся и вывалил ее содержимое в мусорное ведро. После чего, голодный, отправился в гостиную, раскрыл кейс и зашуршал бумагами.

Я осталась на кухне – плакать. Эту ночь муж провел на диване в гостиной. Такое случалось и раньше, если ему надо было поработать допоздна.

Утром, когда я поила его кофе, Коленька, виновато потупившись, схватил меня за руку, наверное, чтобы поцеловать и помириться, но вдруг отшатнулся:

– Что у тебя с рукой?

Мизинец на левой руке почернел и съежился, сделавшись похожим на сучок. Странно, я не чувствовала никакой боли, даже не заметила, торопясь приготовить мужу завтрак. Осторожно потрогала сморщенный палец другой рукой, и он отломился с сухим треском. Я испуганно взглянула на мужа, Коленька нахмурился, взял у меня палец и выкинул под раковину, в ведро, где лежали вчерашние голубцы.

– Малыш, ты не сердись. Вчера у меня выдался очень тяжелый день, даже не представляешь. И сделка сорвалась, уплыл хороший заказ. Отдохни сегодня, давай вечером в ресторан сходим, почему мы все время дома обедаем, не знаешь? И может, к врачу какому сходишь насчет пальца, мало ли что? Я тебе днем позвоню.

Через минуту он уже садился в машину, а я махала ему из окна здоровой рукой. Я могла бы напомнить Коленьке, что мы не ходим в ресторан, потому что он терпеть не может, как выражается, «казенную пищу», но муж не позвонил. Вечером я кормила его пловом. Отсутствие пальца не помешало резать лук и тереть морковку.

– Ты была у врача? – вспомнил муж после ужина.

– А к какому врачу надо? У меня же ничего не болит, – ответила я, собирая со стола.

– Ладно, через месяц вернется из отпуска Константинович, посоветуемся, – пообещал Коленька.

Через месяц мы уехали в Турцию. Мне хотелось в Париж, но муж сказал, что летом в Париже нечего делать, жарко. А в Турции в самый раз. Должен же человек раз в году выбираться на море, позагорать, покупаться. Отдохнуть, одним словом. На этот раз он выбрал отель с четырьмя звездами.

К концу второй недели мне осточертели пляж и жара. Бессмысленное лежание на пестром матрасике, когда плавятся даже волосы и пот стекает по шее скользкими струйками. Обжигающий ступни песок, шлепанцы, натирающие пальцы, приторный запах масла для загара, рыхлые тела отдыхающих, еле прикрытые клочками купальных костюмов, вонючие турецкие сигары и крепкий кофе, от которого сердце колотится о вспотевшие ребра.

– Поехали в город, – канючила я с вечера, – поехали, пожалуйста. Вон Лиза говорила, что у нее от загара вредные родинки появились, загорать вообще вредно, на Западе уже никто не загорает, немодно.

– Малыш, нам осталось всего пару дней, надо же прогреться перед нашей слякотью, – увещевал меня муж, но я не сдавалась.

– Отправляйся один, – решила я утром, – мне и в отеле хорошо. – Муж терпеть не мог ходить куда-либо без меня, а уж оставить жену в отеле, полном праздных темпераментных мужчин, – это вообще выше его понимания. – И Лиза не зря сказала про родинки, ты видел у нее…

– Достала ты меня со своей Лизой! – заорал Коленька. – Любой отдых испортишь! Привезли на все готовое, барахла тебе целый чемодан накупили, развлекают с утра до вечера, а ты ноешь. Курица поганая! Кем бы ты без меня была? И ведь все для тебя, для семьи. Другие мужики квасят, как львы, по бабам шатаются – а дома их с распростертыми объятиями! Раз в год не может не зудеть, свинья!

Я всхлипнула и пошла за купальными полотенцами. В этом отеле сиреневые полотенца с белыми звездами, сиреневый – мой самый нелюбимый цвет. Мы просидели, то есть пролежали, на пляже на час дольше обычного, но Коленька все равно сердился, так и не отошел. Я думала, что к обеду совсем испекусь, почти не ела в отельном ресторане и без сил завалилась в постель, моментально уснув. Проснулась около шести вечера, повернулась на бок, опершись рукой о кровать, и чуть не упала. Левая рука, почерневшая и скукоженная, надломилась у запястья и болталась, как сухой листик. Я попыталась приставить руку на место, но вышло еще хуже, она отвалилась совсем. Почему-то очень не хотелось, чтобы муж заметил потерю. Я выбросила ненужную кисть в унитаз, спустила воду, накинула шаль, так, чтобы ничего не было заметно, и мы пошли пить кофе.

– Что это? – ужаснулся муж, ложась в кровать и наблюдая, как я раздеваюсь. – Где твоя рука?

– Это потому что на солнце перегрелась, – мстительно отвечала я, а Коленька задумался, но вскоре привычно навалился на меня сверху, посопел немного, подергался и откатился к стенке, спать.

Дома после отпуска муж вел себя выше всяких похвал, был нежен, предупредителен. По выходным ходил со мной на рынок, помогал чистить картошку, отбивать мясо. С одной рукой я уже не управлялась так ловко, как раньше. Он даже приносил мне цветы, не дешевенькие гвоздики с нелепой оранжевой ленточкой, а шикарные букеты, которые можно поставить разве что в ведро. Я была счастлива, но помнила, все время помнила о том же, что и до свадьбы, – это не навсегда.

Зимой, по-моему в январе, точно, сразу после Старого Нового года, позвонил мужчина, когда Коленька был на работе, и попросил передать, что платежное поручение следует отправлять по новому адресу. Я варила грибной супчик и нервничала, что плохо промыла шампиньоны, с одной рукой никак не приспособиться. После выскочила за сметаной, старая показалась мне несвежей, резала хлеб – что б дуре не купить уже нарезанный! Переодевалась, причесывалась – муж любит, чтобы я всегда выглядела как на праздник. Конечно, я забыла о звонке. Не вспомнила и на следующий день, а там – выходные. Короче, Коленьку я ужасно подвела, у него что-то опять сорвалось, он так кричал, аж визжал. Что кормит и меня, и тещу, значит, мою маму, а мы неблагодарные. Что у меня всего и делов-то – красоту на морду навести да передать раз в год, если позвонит кто по делу. Не чаще. Что на те деньги, которые он по моей милости потерял, можно не один месяц жить, но я, дескать, о деньгах не думаю, живу на всем готовом. Коленька стал повторяться в своих упреках, но все равно обидно. Я плакала и думала, а вдруг он меня выгонит к маме обратно. Но муж успокоился, мы помирились, он попросил прощения за то, что погорячился.

Только без толку, наутро вторая рука все равно отсохла, я выкинула ее и не знала, как вечером погляжу мужу в глаза.

Коленька заметил сразу, еще бы ему не заметить, если я дверь не смогла открыть и крикнула ему, чтобы он сам, своими ключами.

– Так, – сказал муж, довольно сердито сказал, – придется брать домработницу. А ведь ты знаешь, как тяжело мне выносить в доме чужого человека.

– Может быть, мама… – робко начала я.

– Вот только тещи мне здесь еще и не хватало! – прикрикнул муж, но быстро взял себя в руки.

Целый год мы жили хорошо, только в Турцию больше не ездили. Наверное, Коленька стеснялся, что у него жена – инвалид, а я так очень была довольна, я эту Турцию известно где видела. Хорошо в Комарове отдохнули, на всем готовом, как муж говорит. Я в лес ходила, грибы, правда, не могла собирать и ягоды тоже, но и так погулять приятно. А купаться – только вечером, чтобы Коленьке не было неловко.

Анна Михайловна, домработница наша, очень расторопная оказалась тетка, скромная. Все успевала, даже меня красиво причесать к мужнину приходу. На стол подаст, подождет, пока мы поедим, посуду помоет – и домой. Не слышно ее было. Мне скучно, конечно, и хочется поделать что-нибудь, а не могу со своими культяпками. Коленька меня баловал, каждый месяц новое платье, книжки покупал, детективы и любовные романы.

Но я пристрастилась – от безделья – к компьютеру. Мне такое устройство сделали, чтобы управляться могла, вот и играла дни напролет до его возвращения с работы. Хорошо было. А потом я не знаю как, но сломала комп, здорово сломала, винчестер полетел. А там у Коленьки много чего было. Я-то думала, что он все на работе хранит или в ноутбуке, чего же меня пускать было в игрушки играть, если там важная информация. Но мало ли кто что думает.

Коленька и орал, и визжал, и ногами топал. Даже чашками кидался. Я плакала, разумеется, он еще пуще орал. Он же совсем слез не выносит. Я-то надеялась, что утром он уйдет прежде, чем я встану, страшно же. К вечеру что-нибудь сообразила бы. Но не получилось. Напилась валерьянки да чая, под утро мне в туалет понадобилось, а встать-то и не смогла. Потому что на этот раз нога у меня отсохла. Упала прямо у кровати. Муж проснулся, вскочил, за голову схватился.

– Бедный мой малыш! – говорит. – И как раз сейчас, когда на прием надо идти с супругами. Черт возьми! Как же нам быть-то?

Тогда я сама предложила:

– Ты меня к маме отвези, на время. Я научусь ходить как-нибудь, а пока привыкнуть надо.

Коленька закивал так быстро-быстро:

– Ты не думай, это не надолго, я тебя скоро заберу. Как с работой управлюсь – и заберу, не думай.

Я вижу, что он вроде не врет, сам верит тому, что говорит, но полегче ему от того, что я не буду перед глазами, да и стыдно. Ладно, жена без рук, а тут ведь и нога одна. Как жить-то?

– Вези, – говорю, – быстрее к маме, конечно, я знаю, что ты меня заберешь обратно, но только вези быстрее. Прямо сейчас.

Я же всегда знала, что все кончится, что кончится любовь. Нет, может, любовь и не прошла, про любовь Коленька помнит, но меня забрать от мамы позабудет, это точно. А я напоминать не стану. Зачем? Нога-то у меня всего одна осталась.

Куколка актрисы

(Инвалиды любви)

Если бы не я, его бы не задержали…

Город у нас небольшой. Бывшая Соборная, ныне площадь Мира, с желтым собором в вечных лесах, набережная, центральный проспект, бывший Ленина, ныне Крестовый, клетка улиц, их схема поместилась бы на тетрадном листе. В таком масштабе трудно сделать десять шагов и не встретить знакомого. Левая, если смотреть от Соборной площади, сторона проспекта до сих пор радует глаз невысокими крышами, резными наличниками и деревянными реденькими заборами. Правая сторона, почти сплошь кирпичная, двух- и трехэтажная. На набережной все дома бревенчатые, с огородами и непременными палисадниками, меж рыхлых высоких георгинов по осени греются пестрые курицы. Другой берег смыкается холмами напротив площади, в выемку меж холмов скатилась небольшая роща вязов, молодые побеги светятся на фоне старых нежной зеленью. Новых многоквартирных домов у нас четыре, в одном из них живу я. Практически один, если не считать сушеных жуков, бабочек и заспиртованных змей. Коллекции простенькие, школьные коллекции. А какие еще они могут быть, кроме как школьные, я же учитель. Половина города – мои бывшие и настоящие ученики. Почти каждый вечер у меня гости, заходят ребятки, не забывают старика.

Чаще других Ваня заглядывает, способный мальчик был, на серебряную медаль шел, но не сложилось. Мы долго пьем чай, чаще молча. Новостей в городе немного, а прошлое вспоминать – что его вспоминать, оно всегда рядом. Ванина коллекция жуков, получившая на районной олимпиаде первое место, стоит у меня в шкафу со стеклянными дверцами, Ваня все время посматривает на нее, но ничего не говорит. Он не торопится домой, по правде сказать, там не слишком уютно: ни парового отопления, ни газовой колонки – за отсутствием водопровода, ни жены. Трудно найти жену при такой работе: Ваня служит в милиции, иногда пропадая на работе сутками.

Сережа приходит редко, всегда с подарками, порой довольно забавными. Один раз принес мне полевой бинокль, как объяснил, для занятий с учениками на природе. Сережа любил мои уроки, но способностей не имел ни к чему. Странный мальчик, болтают, что он слегка заговаривается, но чего только наши кумушки не придумают от скуки однообразных вечеров. Сережа любит доставать коробки с жуками и бабочками, подолгу выспрашивает у меня об их повадках и характерах, но к следующему визиту забывает и спрашивает снова.

Женя заскакивает на минуту-другую, сунет чай, консервы или сухой торт и убежит. Женя – человек обеспеченный, по нашим меркам. У него несколько собственных ларьков в городе, а это много, если учесть, что магазинов всего десять, включая промтоварные и тот, что при заводе. Зачем он заходит, я не знаю, в школе мы не особенно ладили, была у Жени некая жестокость, встречающаяся у мальчиков. А я плохо переношу мучения даже скромной гусеницы, объедающей жирную крапиву на пустыре за школой.

Сегодняшние ученики заходят чаще – кто гербарий разбирать, кто непростыми проблемами поделиться, но всё мальчики, девочки-ученицы меня не балуют. У них, даже у маленьких, – хозяйство: в городе у многих огороды, держат кур, коз, реже коров, торгуют на рынке молоком и зеленью. А если мать работает, все хозяйство до вечера на девочках. Работу у нас найти нелегко, на весь город одна меховая фабрика, хлебозавод и столовая, многие ездят на тот берег, на моторный завод. Уезжают речным трамвайчиком в семь утра, приезжают поздно. И ехать не то чтобы далеко, через реку всего лишь, но трамвайчики ходят редко. Паром-то давно сломался, а чинить невыгодно. Трамвайчики себя еле-еле оправдывают. В хорошую погоду мужики халтурят на моторках, но это только в хорошую погоду, да и сколько в моторку сядет – четыре человека, а в трамвайчик до сотни набьется. Зимой, когда река встает, что и говорить, проще. На том берегу, за рощей, поселок при заводе, с большими девятиэтажками, с хорошей поликлиникой, детским садом и школой. Поселок тот не меньше, а то и побольше нашего города будет, но город – это мы, так сложилось.

Однажды в наш город приехала Актриса, приехала и поселилась в многоквартирном доме, как раз над моей квартирой. Это событие наделало много шума, местные кумушки перестали смотреть сериалы по телевизору и собирались пестрыми стайками у нашего подъезда, чтобы взглянуть на артистку. Просмотр сериалов в городе – дело серьезное и ответственное, каждый поступок героев разбирается подробно, с сердцем, так переживают за близких родственников и непутевых детей. Кумушки иной раз доводят друг друга до подлинных слез, обвиняя Ее, героиню, Его, героя сериала, или Ее дочь в неблаговидном поступке, подозревая Ее или Его в скрытых грехах. Неумение вести хозяйство той или иной Ее вызывает решительное осуждение у одних или снисходительное умиление у других, размеры там, масштабы хозяйства в расчет не берутся, понятно. Но с приездом Актрисы Диего и Марты на целую неделю выпали у горожанок из сердца, и я понял, что Актриса достаточно популярна для нашего города.

А я-то думал, что, кроме меня, никто не вспомнит это чудесное скуластое личико с белокурыми мелкими локонами надо лбом. Я уж немолод, а видел фильм с ней давным-давно, в свои школьные годы. Надо ли говорить, как изменилась она. Я был влюблен тогда. Ее фотография сопровождала меня повсюду, пока одноклассник не выкрал карточку из моего портфеля. До сих пор считаю то горестное потрясение одним из самых сильных в моей жизни.

Кумушки – ладно, что кумушки? Бабочка-белянка обречена садиться на капустный лист, а женщина в маленьком городке – скучать и сплетничать. Но мои ученики! За неделю у меня перебывали учащиеся всех классов, и девочки в том числе. Смущаясь и краснея, они забредали на кухню, задавали дежурный вопрос по ботанике или зоологии и закидывали тоненькие шейки, упирались глазами в потолок, навостряли розовые прозрачные раковины ушек – там, над их головами ходила она, Актриса. Неважно, что ничего не осталось от легчайших льняных кудрей, от милого подбородка и бровей в ниточку, неважно, что гибкая талия обернулась грузной плотью, а стройные суховатые щиколотки опухли и распирали поношенные короткие сапожки, – это была она, фея из сказки, даже если девочки не видели фильма.

И уж что казалось совсем удивительным, бывшие ученики не отставали от нынешних. В один вечер у меня побывали Ваня, Сережа, Женя и Даня, не появлявшийся лет восемь. Женя пил чай на кухне и, по всему, невзирая

на собственную важность, собирался сидеть долго, лишь неуместные расспросы Сережи выгнали его на улицу к дежурящим кумушкам. Ваня, напротив, ушел скоро, служба требовала его бдительного ока и пытливого разума. Даня же с Сережей, не иначе, решили пересидеть один другого, как будто это могло приблизить их к Актрисе. Сережа достал коробку с бабочками и, как обычно, приступил к расспросам. Я терпеливо в который раз объяснял, сколько листьев крапивы должна съесть черная с желтыми пятнами пушистая и опрятная гусеничка, чтобы окуклиться. Как куколка прячется под листом от солнца и тихо покачивается, ожидая своего часа, практически неподвижная, беззащитная и уязвимая. И наконец, о празднике появления яркого крылатого чуда, расправляющего влажные красные крылья с желтыми и коричневыми крапинами. Даня равнодушно улыбался, снисходя к нам обоим – странноватому болезненному Сереже и старому, впадающему в бессмысленную болтовню учителю, но невольно заслушался, забыл о своих, кажущихся ему зрелыми, годах.

На улице стемнело. Сверкнул на рябине светлым брюхом подгулявший дрозд. Процокали копыта соловой лошадки Кольки-цыгана, добровольного сторожа. С реки протянулись нити йода, прели и других влажных запахов. Стройная коричневая муха билась в стеклянный абажур и тихо жужжала. Я проводил гостей до дверей, решительно заявив, что не усну всю ночь, если лягу после одиннадцати, у пожилых людей сон прихотлив и капризен. Услышал, как хлопнула дверь парадной, спустя некоторое время еще раз – наверное, вернулся сынишка Степановых со второго этажа. Осенью собирается жениться дитятко, хотя и сидит без работы. Устроится, не пропадет. Жизнь должна идти. Выпил на всякий случай корвалолу и устроился на скрипучем диване под репродукцией с картины Айвазовского, неведомым путем попавшей на стену. Уснул в эту ночь с большим трудом, пришлось дважды пить лекарство, время смешалось и остановилось, на часы не смотрел специально.

Утром Актриса не спустилась за молоком к бочке. Не ходила в булочную, ни в бакалейный, не показывалась вовсе. Бабенки мои оживились, в пыльных городских буднях запахло сериалом. Одна настаивала на том, что Актриса вернулась в большой город, но на рейсовом автобусе ее не видели. Другая намекала на богемные замашки и возможный запой. Такая версия получила большую поддержку, но Васильевна, торгующая в винно-водочном, заупрямилась: не покупала Актриса вина, ни разу. Васильевну осадили, чтоб не зазнавалась, не одна она вино продает, да если рассчитывать только на государственную водку, никаких денег не хватит. Я поздоровался и прошел бы мимо, но меня обступили и потребовали новостей.

Что я мог им сказать? Что все люди, даже актрисы, прихварывают порой и лежат спокойно дома, на диване, а я не так уж хорошо слышу, что происходит в квартире наверху, и нет ровно никакой причины волноваться. После увещеваний Васильевна и заблажила, дескать, артистку убили. Через минуту голосила вся стайка. Я самолично поднялся и позвонил в квартиру старой актрисы, чтобы успокоить бабенок. На звонок никто не открыл, за дверью было тихо. Тут уж кумушки всполошились не на шутку и решили вызвать участкового Ивана, моего ученика и постоянного гостя. Я махнул рукой и отправился в школу по делам.

Через день Ваня сидел на моей маленькой кухне с крашенными желтой краской стенами и не слишком чистыми полотенцами и немногословно ругал кумушек, отделяя невежливое «курицы» от негативного «бездельницы» большими паузами. Мои бабешки не сумели поколебать твердое сердце под голубой милицейской рубашкой, невзирая на свидетельство бабки Нечаихи, не покидающей наблюдательного поста у окна, что Актриса не могла покинуть квартиру незамеченной.

Жара стояла, какая случается в начале августа, одуряющая. Двигаться, говорить, есть – все сделалось лень. У меня побаливало сердце, звенело в ушах, мерещились запахи, только не роз, как при мигрени, а гнили и выгребной ямы. Ваня сидел, молчал, смущаясь чем-то. У него с детства особенность: как смущается, начинает левую манжету теребить; сколько раз наблюдал, как он у доски пуговицы откручивал. Но не спросил, в чем дело, захочет, сам скажет, не захочет, ничего вопросами не добьешься. Не так мне было интересно выяснять, что беспокоит Ивана.

– Извини, Андрей Гаврилыч… – Ваня закашлялся, отвел в сторону круглые болотные глаза. Из-за этих глаз мне иногда хотелось почесать его за ухом, вот-вот замурлычет. Давно бы следовало кота завести, не знаю, почему я этого не сделал. – Чем-то у тебя воняет? Ведро, что ли, протухло? По такой жаре ничего на полдня не оставишь. Колбасу на обед почистил, к вечеру шкурки того, одорируют.

– Гляди-ка, а я думал, мне запах чудится, мигрень от жары разыгралась. Нет, Иван, пустое у меня ведро, ничего не ем по жаре, нечего и выбрасывать. И картошку я храню в сарайке во дворе, сам знаешь. Нехороший дух, тяжелый и страшный, как от падали.

Ваня мой побледнел, веснушки ярче проявились на курносом, детском таком носу и щеках, вскочил, забормотал про себя, шевеля пухлыми яркими губами. Хорош собой, не придерешься, а жену не найдет.

– Что переполошился, вспомнил что?

– Бабки позавчера меня вызывали, дверь Актрисе ломать. Приснилось им, что Актрису убили. Сериалов насмотрелись. Может, она точно, того…

– Иван, ты сам-то как насчет сериалов? Если б убили, она бы кричала, даже моего старческого слуха достало бы услыхать.

– А может, ей с сердцем плохо, по такой жаре. Уснула и не проснулась. Или астма, или еще чего. Правы бабки, надо было ломать дверь. Побегу за слесарем, не уходи, Андрей Гаврилыч, в понятые пойдешь, а то с этими бабками хлопот не оберешься.

Ваня потопал по лестнице, хотя лифт вполне работал. Но Иван слишком торопился, он, в отличие от Жени, жалостливый с детства. Как только в милицию пошел? Раз пошел, не худо бы ему самому научиться двери открывать, неужто у них в отделении отмычек не собралось, хоть скромной коллекции, типа моих с насекомыми, школьных?

Наши бабоньки не подвели. Город гудел, вскрикивал и не спал душными ночами.

Лучше бы мне не видеть того, что я успел разглядеть из тесной прихожей, такой же, как у меня. Время отстучало несколько секунд по виску и хлынуло наружу, я выскочил на площадку, скорчился, но не сумел выблевать страшный образ. Она лежала с раскинутыми толстыми ляжками; фланелевый, точно такой, как у наших кумушек, невзрачный халат завернулся, безжалостно

демонстрируя складки синеватой кожи с коричневыми пятнами засохшей крови. Ее плоть была распахнута, располосована от горла до сморщенного лобка, разноцветная синяя, желтая и коричневая масса лезла наружу, мириады мух чернили ее.

Я не оформлял больничный, меня отпустили так. Пролежал на диване неделю, выпил, наверное, литр корвалола. Иван приходил, как и прежде, но уже по долгу службы. Вера-медсестра забегала в обед, хотя я отказался от успокоительных уколов. Вера, напоив корвалолом, рассказывала, что говорят в городе. Сарафанное радио работало вовсю. Ему тотчас становились известны официальные версии, результаты допросов и опросов, даже то, что я сообщил следствию в лице Ивана. Хотя Иван неразговорчив, особенно в том, что касается его работы, да и я не из болтливых. Но на мои слова ссылались, дескать, я ничего не слыхал, ни звонка в квартиру наверху, ни шума драки, ни падения тела.

Актриса поселилась на верхнем этаже, разве голуби, ночевавшие на чердаке, могли бы помочь следствию. Квартира справа пустовала, хозяева уехали к родным. Петрович из левой квартиры вроде бы слышал, как ночью отворяли дверь на лестничной клетке, но не слыхал звонка. Петрович каждый вечер выпивает бутылочку на сон грядущий, с тех пор как жена легла в районную больницу на обследование, как можно полагаться на его память? Нечаиха твердо стояла на своем, мол, посторонних в доме, кроме моих гостей, в тот вечер не было. Я подробно рассказал Ивану, как уходили вслед за ним гости, как закрыл за ними дверь, выпил капли, лег на диван. Все сообщил до мельчайшей детали, упустив лишь то, что успел познакомиться с Актрисой.

То, что мы здоровались, встречаясь на лестнице, не помогло бы следствию, в нашем доме все здороваются, так принято. Она не посетила меня за эту неделю, зачем ей? Сидела по вечерам в одиночестве, даже не включала телевизор, может быть, действительно выпивала или предавалась воспоминаниям. В первый раз, столкнувшись с ней в парадной, я не выдержал и ляпнул, что прекрасно помню фильм, где она играла фею, хотя фильм много лет не был в прокате. Актриса жалко улыбнулась, поблагодарила и не прочь была поболтать, но я не смог. Это была не она, не та, чью фотографию я таскал с собой и плакал стыдными слезами, обнаружив пропажу. Ничто не напоминало прежнюю бабочку, выжженные перекисью жидкие пряди казались злой пародией на душистые локоны, тяжелый подбородок подрагивал, скатавшаяся помада забилась в трещины губ. Но как будто мало было того, что с ней сотворило время, еще и то, что я видел на полу из прихожей – раздувшаяся, обезображенная, облепленная мухами, в линялом фланелевом халате! Нет, мне не забыть и не связать эту страшную лопнувшую куколку с нежной бабочкой.

Я сообщил Ивану, как дважды хлопнула дверь, сперва за бывшими учениками, после – пропуская младшего Степанова. Оказалось, сосед ни при чем. Даня задержался на лестнице, сказав Сереже, что должен вернуться ко мне, забрать забытую сумку. Но Даня не возвращался и никакой сумки не забывал, неприятно было уличать его во лжи, пусть не самый любимый из моих учеников, но все же.

– Зачем Даня приходил к вам, Андрей Гаврилыч? – перешел Ваня на «вы», как в школе. – Ведь он прежде не баловал посещениями. Он не объяснил?

– Может, вспомнил старика, решил проведать… Ты же приходишь. Нет, не говорил ничего такого, сидел, болтал с Сережей.

– О чем?

– Да ты же слышал. О том же, что и при тебе, ни о чем конкретном. Почему ты думаешь, что Даня причастен… Мало ли в доме народа? А забытая сумка… Вспомнил, что забыл в другом месте, и не стал меня беспокоить. Ты что, Иван, зачем ему Актриса?

– Звонок вы, Андрей Гаврилыч, точно не слышали?

– Вроде бы нет. Но я в ванную выходил, воду включал, мог и пропустить.

Сарафанное радио донесло, что подозревают Даню, а кого еще? К старому учителю носа не казал, а тут явился и про сумку наврал. Вернулся, поднялся выше этажом, позвонил, пьяный сосед Петрович мог не услыхать звонка, учитель намекает, что звонок был, но прямо не говорит, ученика жалеет. Даня-то у Жени-барыги в шестерках ходит, вот и спроворили ограбление. У Актрисы бриллианты были дорогущие и золота всякого немерено. У актеров у всех так. Даню посадят, но ненадолго, Женя его отмажет. А бриллианты поделят. Актрису зарезали, говорят, всю располосовали, ножом хирургическим, специально для отвода глаз, чтобы на маньяка подумали. Откуда в нашем городе маньяки, все друг друга с пеленок знают, кто как рос, у кого какая придурь. Маньяков не бывало. Последняя фраза выговаривалась с некоторым сожалением, сериалы давали себя знать. И Актрисе так пошел бы маньяк.

Значит, ее зарезали скальпелем, таким же, как тот, которым я препарирую лягушек на уроках зоологии. Утверждают, что Даня пришел ко мне, именно чтобы украсть скальпель. О, мои нескорые на логику горожанки, как будто скальпель – это оружие наподобие пистолета и его не купить простому человеку, даже и в районе. Даню не арестовывают, чтобы тот вывел на бриллианты и на Женю. Что на Женю выводить, он по городу с утра до вечера крутится. Улик против моего ученика нет, смешно говорить об аресте. Но Женя страдает, не столько он, сколько его торговля, город объявил бойкот Жениным ларькам.

Иван приходил опять, спрашивал, не был ли Даня взволнован, не показалось ли странным его поведение. Что за методы, будто можно таким образом доказать преступление.

– Я старый человек, Ваня, не очень наблюдательный. Ничего мне в глаза не бросилось. Вроде действительно Даня вел себя немного нервно, но скорее от смущения. Сколько лет не заходил, то есть ни разу, а тут пришел. Наверное, на Актрису взглянуть. Или на бриллианты. Она носила бриллианты-то? Что в городе говорят? – В городе утверждали, что Актриса не могла шею прямо держать под тяжестью камней.

– Андрей Гаврилыч, какие бриллианты! Ей жить не на что. Потому и квартиру поменяла, в наше захолустье переехала, чтобы жить на разницу, доплатили же ей. Как у нас в стране случается: известный человек, а богатства не нажила. Пенсия у нее крошечная. А в родном городе еще и неприятности замучили – поругалась с подругами, нагрубила высокому чину из администрации, и поехало. Видать, характер-то у покойной – не сахар с варениками.

– Но зачем Дане грех на душу брать? Или Жене? Тот, конечно, отличался в школе ненормальной жестокостью, ты не помнишь? Нет, наверное, ты же раньше школу закончил, на мелкоту всякую не обращал внимания. Но все-таки почему ты к Дане прицепился? Если жильцы из парадной не устраивают, почему не проверить всякую приблудную шушеру, не мне же тебя учить сыску, я только ботанику и зоологию лучше тебя знаю.

Иван взял в руки пустой пузырек из-под корвалола, вздохнув, поднялся, прошел на кухню, хлопнул крышкой мусорного ведра.

– Андрей Гаврилыч, заварю я тебе чайку вместо лекарства. Что ты так переживаешь, право слово? Может, скрываешь что? Да не бледней, это я дурацким шуткам на работе научился. Потому я к Даниле прицепился, как ты говоришь, что время убийства совпадает с их уходом из твоей квартиры, но это не для разглашения, тебе одному объясняю.

– Как же, Ванюша? Разве можно так точно установить? В детективах всегда плюс-минус несколько часов.

– Она как раз перед этим таблетку съела, а принимала их по часам. Но и так заболтался, тайну следствия выдаю. Точно нечего тебе больше сказать?

Иван ушел, и мое ужасное видение-воспоминание заиграло новой подробностью. Меж черных мух в развороченной плоти сияла белым яблоневым цветом непереваренная таблетка. О, Господи Боже мой!

Спустя несколько часов после Вани, на ночь глядя, заявился Женя с полными сетками гостинцев. Как заботятся обо мне мои мальчики! Но заговорил странно, чуть ли не угроза послышалась мне в его словах.

– Вот что, дорогой Андрей Гаврилыч, вроде как видели вас на лестничной площадке. Как раз тогда, когда все случилось. Как же это понимать? Почему вы Ивану-участковому не сообщили? Если вы выходили из квартиры, должны были видеть, что Даня не поднимался на этаж к Актрисе. Он, болван, наврал про сумку. Под дверью у Степановых шарился, увел девку у Гришки, младшего Степанова, а к прошлому ревнует. Хотел проверить, встречаются ли они за его спиной. Девке сказал, что уезжает на сутки. Потому и к вам заявился в тот день. Так видели вы Даню или нет?

– Кто меня видел, Женя? Ты что? Если все так просто, почему Данила не объяснит? Его же подозревают.

– Мало ли что подозревают. Улик никаких. Бабы языком мелют. Данька не объяснит ни за что, самолюбие у них, вон чего. А моя торговля страдает. Я уж его и просил, и угрожал – ни в какую. Дело-то выеденного яйца не стоит.

– Женя, по-моему, это ты недоговариваешь. Если твоя торговля страдает, что же сам не пойдешь в милицию? Из-за глупой выходки рисковать репутацией, может быть, свободой? Нет, друг мой, что-то в этом есть неправильное, не стыкуется что-то. И кто меня мог видеть-то? Что ж сей доброжелатель сам в милицию не сообщил?

Женя смерил меня взглядом, я не понял выражения его прозрачных глаз, вода плещется, дна не видно.

– Сообщит еще, – и дверью хлопнул.

Кошмар получил продолжение. Тогда, в тот страшный день, вернее вечер, было полнолуние. Луна стояла прямо над домом, толстая, напоенная красным свечением, давно не видал я такого цвета у луны. Страшно звонить Ивану, что подумает, поймет ли правильно, ох, страшно. Как объясню ему? Хороший мальчик, и учеником был хорошим, доверчивый мальчик, но поверит ли сейчас? Стыдно в глаза смотреть собственному ученику.

Не поверит, боюсь, не поверит моему ручательству. Я-то знал, что все произошедшее – случайность, рецидива не будет, но Иван не знает. Ох, страшно!

– Вызывали, Андрей Гаврилыч? – А смотрит настороженно, словно уже не доверяет, нехорошо глядит. И обратился на «вы».

– Это ты, Ванюша, вызываешь, да и вызовешь еще, поди. А пока имей снисхождение к моим летам и нездоровью. Да дельце-то у меня небольшое, не то чтоб серьезное, впрочем, не мне судить.

– Что такое, Андрей Гаврилыч! Отчего вы прямо никогда не выражаетесь? В деталях и то обиняками – небольшое дельце, небольшое, а не маленькое. Что вы хотели мне сообщить?

– Экий ты резкий сегодня… Помнишь, что в тот день полнолуние было? Когда Актрису убивали?

– При чем это… Ну говорите, я жду. – Тут мой Ванюша вскочил и посмотрел на меня совсем недобро. Началось. – Вы что, видели его? – Что мне оставалось, сам вызвался, сам начал.

– Видел, Иван.

– Видели и промолчали! Ну, знаете, Андрей Гаврилыч! Это ведь не школа, это вам – не кто окошко в учительской разбил, не игрушки!

– А разве, Ванюша, мы на уроках в игрушки играли? Если скальпель считать игрушкой, то конечно. – Он не должен догадаться, как мне страшно. – И не кричи на меня, пожалуйста, имей уважение к старости.

– Андрей Гаврилыч, что вы все о старости, между прочим, я прекрасно знаю, что вам пятьдесят три года, так что напрасно ссылаетесь на преклонные лета. Хотите показать, что память вас подводит, что вы забыли, как Даню в ту ночь видели под дверью убитой? Я же понимаю, почему все это, вам ученика своего жалко, но жалость эта страшненькая. Вы-то зачем на лестничную площадку вышли? – Строг Ванятка, строг. Как ни странно, его суровость помогла мне собраться, скрепиться духом.

– Я начал с того, что в ту ночь было полнолуние, но ты пропустил мимо ушей. Полнолуние плохо действует на гипертоников, мне нездоровилось еще при мальчиках, еле досидел, еле проводил. Слышал, как дверь хлопнула, один раз, другой. Вдруг как толкнуло меня что-то, предчувствие какое-то, хочешь, верь, хочешь, нет. В груди стеснилось, дыхание сбивается, а в голове, напротив, ясно так, и словно говорит кто: сейчас случится несчастье. Я, смешно сказать, напугался. До того напугался, что дома не мог усидеть, хоть и был уж в халате. Может, думаю, с мальчиками на лестнице что приключилось. Но слышал же, как двери хлопали, должно, ушли мальчики. Все одно, проверю, раз такая тревога разбирает. Дверь отворил тихонечко, от страха, а не затем, что прятался, страх меня уж совсем прибрал, и луна багровая за окном раскачивается. Дверь отворяю, вниз гляжу – никого, а сверху шорох легкий. Взглянул, а он от дверей, как ты выражаешься, убитой идет, не идет, а задом пятится, странно так, пошатываясь. Потому и меня не заметил, что спиной вперед шел. Я дверь тихонечко закрыл, он не должен был услышать, но может, другой кто меня видел или слышал. Тебе сигналов не поступало, что меня видели? – Иван мотнул головой, нетерпеливо, этакий жеребчик перед яслями. – Странно, должен был кто-то меня видеть. Но он, Сережа, точно не заметил.

– Как Сережа?! – Иван вскочил и наклонился надо мной, вращая круглыми крапчатыми болотными глазами, как сыщик из безвкусного детективного фильма. – Вы же о Дане говорили, разве нет? Он же за сумкой возвращался якобы. Он соврал. И Сергею соврал, и следствию.

– Не знаю, Ванюша, зачем солгал Даня, не знаю. Это уж ты сам, не маленький, соседей расспроси, с первого этажа начиная. Но говорил я о Сереже, его и видел выходящим от убитой Актрисы.

– Это точно, Андрей Гаврилыч?

– Ну вот, ты и сам намекаешь на мою старость, слабое зрение или склероз. Точно, Ванюша, точно, мальчик.

– Но как? Зачем ему… Что, собственно… – Иван продолжал копировать дрянной фильм: бегал по моей небольшой комнатке, ерошил волосы, только что рук не заламывал.

– Я знаю, Ванюша, что собственно. Я знаю и попытаюсь объяснить тебе. Поверишь ли, нет – дело твое. Но поймешь, надеюсь, почему я скрывал от следствия важные сведения, почему заболел так сильно. Потрясение, знаешь ли… Вы же мои ученики, все близкие, хоть и любимые, что скрывать, по-разному. Полнолуние в ту ночь, повторяю в третий раз, было. Обострения не только у гипертоников, у душевнобольных тоже.

Иван с недоверием сощурил красивые ресницы, ну, красна девица на первом свидании, и только:

– А разве Сергей душевнобольной? Странный слегка, но вполне безобидный.

– Я Сережу с шести лет знаю. Его болезнь не бросается в глаза, допускаю, даже родители, которым до него дела нет, ты знаешь, не подозревают, как далеко зашло. Сережа плохо учился, трудно запоминал материал, ничем не интересовался. Только вот бабочками. Но при этом и бабочек не различал, никак не мог – я думал – запомнить, как это из гусеницы куколка, а потом радужное чудо. Но не запомнить он не мог, а поверить… Поверил. Недавно. Он ведь всякий раз, как приходил ко мне, об одном расспрашивал. Сколько дней от гусеницы до куколки и так далее. Я не ленился, я знал о его душевном нездоровье, рассказывал. Пусть. И – здесь, Ванюша, самое удивительное начинается – как только он поверил в метаморфозы, стали бабочки для него вроде людей, то есть лучше людей, потому что понятнее. А людей, близких людей, каких у него было раз-два и обчелся, он к бабочкам приравнивал. Я был толстым лысым ночным бражником, так вот. Ты не смейся, – хотя Иван и не думал смеяться, – сильным махаоном, аптекарша Тося – маленькой белянкой. Он проговаривался, и вовсе не шуткой это звучало. А еще Сережа помнил старый детский фильм о прекрасной фее, хоть и видел его всего один раз. Когда к нам приехала Актриса, игравшая фею, он волновался ужасно, он, скорее всего, ждал, что фея вспомнит мальчика Сережу, так жадно глядевшего на экран. Как же ей не вспомнить, если она с экрана глядела ему в глаза целых полторы минуты! Но фею Сережа не узнал в пожилой расплывшейся женщине. Это была не чудесная фея – павлиний глаз, а опухшая безобразная куколка. И понял Сережа, что я его обманул. Не из куколки бабочка, а напротив. От долгого ожидания встречи с мальчиком павлиний глаз закуклился, оброс коричневым панцирем – неприглядной плотью. Отечные ноги, фланелевый халат принадлежали куколке. Там, под ними, скрывалось юное и прекрасное, там ждала своего часа фея – павлиний глаз. Надо было срочно освободить бабочку, взрезать гнусную плоть скальпелем – или ножом, – дать вылететь изящному чудесному образу

на волю из плена мерзкой старухи. И Сережа выпустил бабочку. Вот, собственно, что.

Он поверил. Сразу. Мой рассказ, достаточно абсурдный, выпустил, как бабочку из куколки, наивного романтика из голубой сатиновой рубашки, застегнутой казенными пуговицами. Бедный Сережа! Но я не мог поступить иначе. Я знал, что других убийств не будет, тем не менее не мог.

– Почему вы рассказали, Андрей Гаврилыч? – Теперь его «вы» звучало не обращением официального лица, а отдавало удивлением ученика перед мудростью учителя. – Боялись, что Даня пострадает? Но против Дани ничего не было по сути. Лишь то, что соврал про сумку. Как же Актриса открыла дверь незнакомому мужчине, да еще поздно вечером?

– Я боялся за Сережу. Поверь, у меня было время для раздумий, ты знаешь, я неделю не вставал с постели. Я боялся, что он не перенесет разочарования. Ведь фея-бабочка так и не появилась, хоть прошли все сроки – по его представлениям. Он нуждается в лечении. Иначе он убьет себя.

Иван поднялся и вышел, шаркая ногами по-стариковски. Попрощаться он забыл. Ничего, самое большее через час он вернется с официальной повесткой. Он не застанет меня. Лысоватый бражник будет порхать с Павлиньим глазом над полями асфоделей, он вылетит в срок, так же как в случае с Актрисой, с последним вздохом дряблой куколки. Ванюша не заметил скальпеля с бурыми пятнышками, потому что мы не пили чай сегодня, и мальчик не полез в комод за чайными ложками, среди которых лежала тонкая и острая свобода. Свобода на двоих: для меня и моей Актрисы. Как можно оставить Манечку?

– Я бы хотела, чтобы ты подружилась с Олей Басовой. Такая хорошая симпатичная девочка! – сказала мама Лиле-Марине, когда та перешла в 3-й класс. – И забыла наконец свою Манечку!

Лили-Маринина подружка Вера не пришла в школу 1 сентября, потому что заболела. А Манечка – Лилин идеал – не пришла, наверное, просто так. Лиля-Марина послушно, она вообще была послушной девочкой, например, когда бабушка сказала, что «Марина – худое имя, Лиля лучше», начала подписывать тетрадки двойным именем, так вот, Лиля-Марина послушно отправилась на большой перемене гулять в рекреацию с Олей Басовой. Оля, невысокая, плотно сбитая, с двумя тугими косичками, вежливо и невыразимо равнодушно слушала, как Лиля пересказывает книжку «Копи царя Соломона», смотрела на свои новенькие черно-белые ботиночки и периодически негромко пукала, объясняя: «Через нос вышло». Вот именно это ханжеское «через нос вышло», а не равнодушие к любимой этим летом книжке и подсказало Лиле-Марине, что подруг придется выбирать все-таки самой, не полагаясь на маму. Тут и Вера с Манечкой вернулись в класс после затянувшихся каникул.

Мама перед своей очередной длительной командировкой строго поговорила с бабушкой о двойном имени. «Хватит с меня идеальной Манечки! Этак Мариша совсем с катушек съедет!» – заявила мама, и Лиля-Марина стала просто Мариной для всех и Лилей для подруг. Хотя, как ни старалась, не смогла представить, как можно съехать с маленьких деревянных катушек, даже если выложить их горкой.

Девочки гуляли по улице Декабристов, вдоль лип с круглыми кронами, под третьей справа от Банного мостика делали общие секретики: выкапывали ямку, укладывали цветок, бурую ягоду коринки, осколок фарфоровой чашки – если повезет найти – и закрывали натюрморт стеклышком, присыпая землей. Даже если секретик готовила Лиля, гуляя с бабушкой без подруг, Вера или Манечка легко могли найти его, пальцем очистить стеклышко от земли и полюбоваться.

Лиля часто ревновала Манечку, спрашивала у Веры: «Она же моя лучшая подруга, а не твоя?» А Вере как будто бы все равно, Вера оказалась какая-то самостоятельная, и обнаружилось это уже в третьем классе, когда они оказались у Веры дома, где не было ни мамы, ни бабушки. Вера сама поджарила яичницу, которую они съели все вместе. Но Вера тоже ревновала, просто не показывала этого. Манечка была такая! Такая красивая! А Вера – обычная смуглая девочка со слегка раскосыми глазами, жесткой черной косой и вечными «петухами» – выбивающимися на затылке прядями. Лиля – тоже обычная, голубоглазая, беленькая, с мелкими кудряшками и вздернутым носом.

Когда учительница Антонина Михайловна проверяла тетради, а Вера с Лилей задремывали за партой в душном классе, рядом с учительским столом вставала Манечка, читала вслух «Копи царя Соломона» и спасала их от скуки. Дружба с Манечкой – лишь репетиция другой любви, она придет, когда Лиля с Верой вырастут до восьмого класса, или до шестого, как кому повезет. Девочки не думали о репетиции, они с нетерпением ждали взрослой любви, но уже любили: Манечку, сейчас и неистово.

Чуть ли не под окнами школы бежала река Пряжка. Зимой можно значительно сократить дорогу и попасть в школу через Пряжку по льду, не доходя до моста, не минуя психиатрическую больницу, где окна с решетками, а за ними женщины в линялых халатах кричат в форточки: «Девочки, не шалите, счастливого пути, девочки!» – страшно немножко, сумасшедшие же.

Лиле не надо переходить Пряжку, она жила на том же берегу, где школа. А Вера ничего, переходила, не боялась, хотя даже зимой на льду видны голубые пятна – проталины, можно провалиться. Когда случилось наводнение, это уже в начале четвертого класса, учителя предупредили, что Пряжка может выйти из берегов, и даже отменили уроки, отпустили всех домой, Лиля, не дождавшись бабушки, побежала в глубь дворов, чтобы успеть не утонуть, а Вера сосредоточенно устраивала в двухлитровой банке хомяка, она в тот день пришла с хомяком, и отказалась бежать (даже с Манечкой), пока не нарвет тому листьев одуванчиков в садике за школой.

Наводнения в тот день так и не случилось.

В шестом классе Лилей стали активно интересоваться мальчики, даже из седьмого старшего класса. Почему именно Лилей, хотя они подруги и везде ходят вместе, Вере было неважно, или она умела скрыть досаду. К шестому классу уже выяснилось, что Вера живет с папой, а тети Оли-Наташи-Люды, иной раз живущие в их доме, меняются часто. Мамы у Веры нет, мама умерла, так бывает, оказывается. Зато у Лили папа в Финляндии, а у Манечки – тоже есть где-то, наверное. Девочек без пап не бывает, это факт, но про Манечкиных родителей Лиля с Верой не говорили почему-то.

После восьмого класса, когда ездили с ночевкой в подшефный колхоз и полночи жгли громадный костер: бревна в нем стоймя стояли, огонь видно даже за лесом, – у Лили случилась настоящая взрослая любовь с Сережей Соловьевым. Грудь у Лили в то лето сильно выросла, Лиля немного стеснялась, но заставляла себя ходить грудью вперед и скоро привыкла. Вера осталась почти такой же, как в детстве, разве косу заплетала без «петухов» и поступила в ПТУ, где учащимся платили стипендию и выдавали форму: темно-синюю, с эмблемой на рукаве. Лилина мама сказала, это ужас-кошмар отдавать ребенка в училище для пролетариата, а потом узнала про Сережу Соловьева, и у нее появился другой ужас-кошмар.

Про пролетариат Лиля не вполне поняла, хотя уже изучала обществоведение, но скоро переехала в другой район, поступила в математическую школу и попыталась завести других подружек.

Река Пряжка с синими проталинами по весне, липы с круглыми кронами и квартира Блока напротив Банного моста, еще не ставшая музеем, остались в детстве.

С другими подружками у Лили получилось не сразу и не так, как было с Верой и Манечкой. Они еще переписывались, и скучали, и плакали пару раз друг по дружке, хотя вполне могли бы встречаться, приезжать в гости, не такой город огромный и непереходимый. Но репетиция детской любви кончилась, у Лили уже был Сережа. И с ним-то Лиля как раз встречалась, к нему ездила в гости – днем, когда его родителей не было дома, потому что у Лили нельзя, у Лили всегда бабушка.

Вера тоже скоро перестала скучать. И разлюбила переписываться. Она, конечно, отвечала на письма, но редко и коротко. Правда, успела написать Лиле довольно интимное: они уже взрослые и скоро станут такими же безупречными, как их Манечка. После чего они потерялись. Все три. Наверное.

А потом стремительно прошли пятнадцать лет, и двадцать, и тридцать. Век сменился, даже страна поменялась, в смысле названия; много чего изменилось, но не всегда по сути.

Марина бежала к автостоянке изо всех сил: надо ехать на службу, срочно. Бежала по свежевырубленному Дачному проспекту, там строили съезд с новехонькой Кольцевой автодороги и потому вырубили все лиственницы и березы, что мешали оранжевым финским асфальтоукладчикам. Марина опаздывала, что было чревато, так как новая, как лиственничный пень, администраторша могла оплошать без Марины и не справиться с ситуацией. А в этом сезоне слишком часто случались издержки и штрафы, потому следовало упереться и повкалывать самой. Марина держалась за новую работу, место не то чтобы выгодное, но довольно безопасное и непротивное. С людьми все время, то есть не скучно. Вспомнила, как боялась людей в детстве, даже одноклассников. Люди, посторонние люди, особенно учителя и врачи, вечно чего-то хотели от нее, а она не умела соответствовать. Вот Манечка, идеальная Манечка, та – да, могла все.

Вспомнив о Манечке, Марина улыбнулась на бегу. Хорошо, что Сережа появился у нее так рано, из-за него она быстро повзрослела и научилась управляться хотя бы с близкими. Но специальность выбрала неправильно, пусть бухгалтеры и стояли в те времена на верхней ступени востребованности. Марина бралась за работу от души, но вскоре выяснялось, что душа и коммерция не совместимы, и сколько бы она ни сидела за квартальными отчетами, от бухгалтера нужно не только сведение баланса.

На беду оказалось – внезапно и довольно поздно, – что Марина красива, а она была к этому не готова, несмотря на возраст, у нее вон уже дочка; отсюда проблемы с начальником. Кто поверит, что красивая женщина не умеет общаться, налаживать контакты, даже отпор дать не в состоянии? Муж не поверил. Она любила Сережу до последнего часа их совместной жизни, но любила больше как родственника, отца их ребенка, свидетеля общей юности, и ее терпение воспринималось как равнодушие в лучшем случае, в худшем – как высокомерие.

Сережу тоже можно понять: что за жена, если голос ни разу не повысит? Наплевать ей, стало быть, на все. Треска вареная, не жена. А если начальник подкатывается с рискованными комплиментами, разведка боем, так сказать, – Марина отпор не дает, это что значит? Правильно, значит, согласная на все. На все хорошее для начальника, но обоюдно без обид-жертв. Зачем же в последний сладкий решающий момент слезы и недоумение? Ни к чему! Неловкость, одним словом. Нет, нельзя ей начальников иметь!

Бежала Марина, не глядя на встречных и сопутствующих тоже, и услышала:

– Лиля! Лилечка!

Остановилась, хоть и опаздывает – кто окликнул? Незнакомая женщина. Совсем-совсем незнакомая. Но детское имя, его знали только…

– Я – Вера. Помнишь? Не узнала?

Река Пряжка, кудрявые липы, смешные секретики, начальная школа – ничего от Веры. Чужая тетка. Разве волосы? Жесткие, почти черные. Крашеные? Смеется. Да, Вера, ее улыбка.

– Потеряшечка! Помнишь нашу Манечку, нашу мечту?! Торопишься? Давай встретимся, все вместе!

Лиля рвет молнию на сумке, ищет визитку, где она, проклятая. Вот!

У Веры не водилось визиток никогда.

Через месяц они дружно отправились путешествовать на кораблике по Карелии.

Общая каюта – рискованное дело, тесно, лицом к лицу, а прошло пятнадцать, двадцать, тридцать лет… За кормой складкой скользкого прозрачного шелка бежит навязчивая, как память, волна, лишь в полдень на стоянке разглаживается, в самую жару. Духи разные у них, привыкнуть надо. Удастся ли? Вера не курит, запаха табака не выносит; Лиле по утрам душ до зарезу, а душ на кораблике совмещенный с туалетом. Лишь Манечка – само совершенство, нет у нее привычек, ни вредных, ни полезных, а если бы пользовалась духами, те пахли бы речной водой и зеленью. Вере вечером на палубу на танцы охота, Лиля привыкла спать ложиться в двадцать два ноль-ноль, Манечке же всяко хорошо. Первые сутки – не отдых, каторга. Поговорить некогда: экскурсии, усталость, воображение мучают ладожские скалы, чайки кричат, музыка с третьей палубы спать не велит, кондиционер не работает – душно.

С кондиционером справилась Вера. Спустилась на первую палубу, вызвала мастера, всего делов-то! Вера мало изменилась, поначалу казалось – морщины, вместо косы непривычная стрижка, а как стала мастера распекать – та же Вера, что в четвертом классе с хомячком в банке перед наводнением. Ей без конца звонят по мобильному телефону. У Веры большая семья.

Вера рассказывает, для Манечки, само собой.

Родила троих. Мальчишек, да. И что? Между прочим, прабабушка мужа родила одиннадцатерых. Ну, может, и прапрабабушка, сейчас сложно разобраться. Отчего-то принято искать героя или героиню по результатам. Глупости. Три, одиннадцать или один – всё дети. Верину семью опекали, то есть семью Веры и ее мужа, телевизор подарили – как многодетной семье. Рожала же в советское время, когда поддерживали от государства. Условия были, да. У государства. А поддерживали ли Веру в «школьное время», когда они с отцом жили, без мамы-бабушки, подруги не обсуждали.

Вера вышла замуж по ошибке, сразу и навсегда. Ее письмо «Здравствуй (без обращения)! У меня новостей немного, перевелась на другой факультет, папа одобрил, тебе привет. Целую, обнимаю, Вера» получил неправильный адресат. «Целую, обнимаю» подействовало – бывает такое – решил ответить на письмо, пришедшее не по адресу. И – пропал… Или – выиграл? Встретился с Верой, в кино сходил. Влюбился. Женился. А она родила троих. Ну, не сразу, конечно, но все-таки.

Утром зимой в деревянном стареньком домике просыпаешься в десять. Не часов – градусов. Это нормально, есть дома, где утром волосы к подушке примерзают. Но просыпаешься в десять, как ни топи с вечера. Вера встает, растапливает печь, кипятит чай, подает мужу завтрак и ложится досыпать – ей на работу позже. Осталась-то всего пара месяцев до декрета. Готовить Вере не обременительно, она с девяти лет готовит. Она все делает быстро, на ходу, не задумывается. Рождается первенец. С ребенком сложнее, но все же проще в деревенском доме в Ленобласти, чем с отцом и его очередной новой женой в одной комнате в городе. А муж оказался иногородним, потому отец и не в восторге. Вернее, его новая жена.

Вторым забеременела – не уследила, тогда не было таких, как сейчас, возможностей предохраняться, еще первого кормила, а оно и случилось, не аборт же делать, в самом-то деле! Зато мужу дали от работы однокомнатную в городе. Вера из декрета так и не вышла, по второму кругу пошла, но успела институт закончить, заочно. После ее ПТУ легко оказалось в институт поступить, были такие разнарядки, как Лилина мама сказала бы «на пролетариат», но из-за ребенка решила на заочный перевестись перед самым дипломом. Все пугали: кто возьмет с двумя детьми на работу, однако устроилась. Бог весть, как успевала, но после деревянного домика своя теплая квартира – что там успевать-то? Вода из крана бежит, горячая! Топить не надо! Каждый день ухитрялась полы на кухне протереть – линолеум, что не вымыть? Своя же квартира! С отцом-то в коммуналке жили, Вера с тех же девяти своих лет «в очередь» мыла полы и прочее «общественное пользование».

Мальчишки здоровенькие уродились, другие болеют, а они в детский сад – без пропусков; уговорила в одну группу обоих принять: старший следит за маленьким. Старший сын в третий класс пошел – тот же возраст, когда Вера с Лилей подружились, Манечка появилась, – и взяла Веру тоска, захотелось ей дочку. Получился еще один мальчик, хорошенький, полненький. Вот тут государство и принялось опекать что есть сил, как с цепи сорвалось. Жили они не в Питере, в области: там, в области, возможностей больше. Мальчишки самостоятельные, а куда им деваться, если родители работают; учатся хорошо, помогают один другому. Трое мальчишек, что такого, у прабабушки одиннадцать было и еще огород с коровами-овцами, успевала же прабабушка! Квартиру дали уже трехкомнатную, а еще диплом и треугольный плюшевый флажок – «образцовая семья».

К перестройке и новому веку мальчики выросли, двое старших в институт поступили. Быстро все как-то. А сейчас у старшего сына свой бизнес, младших братьев к себе взял, крутятся. Квартиру разменяли, мальчики отделились: все одно, дома не ночуют, но звонят вот, без конца звонят. Потому что Вера у своего собственного сына на фирме работает, семейный бизнес.

С новой квартирой были проблемы. Вера привыкла к индивидуальному шуму: сперва свой дом, пусть хибарка, после «колониальной постройки» трехэтажный, зато с толстыми стенами. Новая же квартира в новом доме, хоть и дорогом, оказалась хлипкой с тощими стенками: у соседей телефон звонит, а слышно, как будто дверь в стене распахнута. Соседи молодые, ребенок у них родился, первый год ребенок все плакал; муж Верин даже сказал, наверное, больной ребенок-то, наши так не плакали. Вера усмехнулась: у нее молока всегда много было, вот и решила, потому сыновья спокойные. На другой год соседка принялась своему мужу скандалы закатывать. Причем по ночам. Ребенок пуще плачет, заходится. После и днем, и утром уже пошли скандалы – хорошо слышно через стенку. Девочка у них маленькая, рыженькая. Соседка на девочку кричит:

– Ты такая же убогая идиотка, как твой отец!

Девочка, понятно, ответить не может, не говорит еще. Ну разве подумает что про себя, слюни пустит да заревет. Отец семейства хоть на улицу сбегает, в машине скандал пересидеть, а девочке – куда? Раз Вера не выдержала, позвонила соседке в дверь, а та занята: орет на девочку, не открывает. Но Вера упорная, дозвонилась.

– Если не прекратите над ребенком издеваться, сообщу в органы опеки! – Посмотрела: соседка маленькая, худенькая, прозрачная совсем, беленькая – не рыжая, практически незаметная, то-то ее запомнить не удается! – и уже с сочувствием в голосе: – Ваш ведь ребенок-то, что же так кричать?

– Все сказали? – уточнила беленькая соседка. – Попробовали бы сами в одиночку без бабушек! – захлопнула дверь.

Вера слышала, как соседка долго стучала каблуками по паркету, в туфлях, что ли, дома ходит? Но с того дня крики и плач прекратились.

– А у меня дочь в Германии, – сообщила, тоже для Манечки, Лиля. – Мы с Сережей поженились, едва школу закончили. Конечно, он не нагулялся. А тут – ребенок. Ему к друзьям охота, ребенок плачет, как у твоей соседки. Уходил. На день, на два. Квартиру-то нам его родители устроили. В девятнадцать я уже хозяйкой была. Но хозяйкой зависимой. Муж гуляет, а я терплю. Даже не из-за квартиры, полученной от свекра. Выпивать Сережа начал еще тогда, но по молодости все выпивают. Всерьез сорвался после перестройки. Математики стали не нужны в наличествующем количестве. Вот его на службе и сократили. А я перед тем сама уволилась, из-за начальника. Дочка маленькая, денег нет, зато квартира своя. Чем только не занималась: челноком в Турцию ездила, торговала трикотажем, куриными окорочками, мобильными телефонами… Сейчас салон красоты держу. Сережа всерьез запил еще с трикотажной эпопеи, но тогда хоть до «белочки» не допивался. Я женщина слабая: пятнадцать лет терпела, больше не выдержала. Ушла. Сначала квартиру снимала, сейчас мужичка нашла, у него живу. Дочка выросла, ей квартиру купила, но она как уехала учиться в Германию, так и задержалась. А Сережу, куда же его! Тридцать тысяч в месяц ему даю, но не всю сумму сразу, иначе пропьет. Ребенок же у нас!

Забытая Манечка, невидимая Верой и Лилей, положила голову на крохотный столик, втиснутый меж кроватями двухместной каюты, и заплакала. Ей было совершенно не на что пожаловаться. Разве на то, что красота уходит и скоро уйдет совсем, а чайки все требовали крошек за кормой, все летели, сопровождали кораблик, уже берегов не видно ни слева, ни справа, нигде; небо неотвратимо наливалось свинцом, темнело, и где спать чайкам посреди моря – непонятно. Так жаль было тех девочек в коричневых школьных платьицах с черными передниками и секретиками под третьей от моста липой, жаль солнца, падающего в темный маслянистый шелк Ладоги почти насовсем, на всю ночь, это уж точно. Так хороша была эта невозможная ночь откровений и так же бессмысленна, как вся красота вообще.

– Ну что, оставим здесь Манечку? – спросила Лиля наутро, с трудом выбравшись из каюты, тесной даже для одного пассажира, не то что для двух, но достаточно просторной, чтобы вместить их общую детскую фантазию: идеальную девочку, вымышленную подругу Манечку. Шаркнула на прощание дорожной сумкой по всем углам-выступам, потянулась, чтобы запереть за собой дверь.

Вера мягко отвела ее руку:

– Не запирай! Как можно оставить Манечку? Жизнь-то не кончилась. Мечта пригодится! Может, мы еще съездим куда-нибудь. Все вместе.

Театр, то есть жизнь

Дима Бульонов не сразу понял, что любит театр.

Хотя были звоночки, были. Еще до школы, еще в маловразумительном возрасте, когда ему было пять лет, подруга мамы взяла Диму вместе со своими взрослыми детьми – школьниками второго и третьего классов – в Театр имени Кирова. Так театр назвала мама, но ее подруга сказала:

– Мы пойдем в Мариинку.

Наверное, мамина подруга передумала и повела их всех в другой театр, не тот, куда собирались вначале.

Они долго ехали на автобусе, теснясь втроем на одном сиденье, а дочь-третьеклассница стояла чуть поодаль и делала вид, что не имеет к ним никакого отношения. Они пережили неприятную суету в гардеробе, где толпились и толкались взрослые, а дети смирно, как им велели, сидели на скамеечках, почему-то не деревянных, а бархатных сверху. Дима нигде таких скамеечек не видел, мамино выходное платье было из бархата, и она не разрешала Диме трогать мягкий ворс, чтобы не помять. Детей маминой подруги заставили переобуваться, но Диме переобуться было не во что, он пошел так.

Они сидели, как сообразил Дима, на самых лучших местах: выше всех. Хотя до потолка все равно оставалось еще далеко. Потолок выглядел даже красивее, чем в Эрмитаже: там, держа за руки пухлых голых мальчиков, водили хоровод красивые тетеньки с добрыми лицами. Внутри хоровода висела огромная люстра, похожая на фонтан, но наоборот. Она сверкала брызгами вниз. Потолок оказался, пожалуй, прекраснее всего, что до сих пор видел Дима.

– Сейчас занавес поднимут, – прошептала мамина подруга и соврала, как вечно врут взрослые. Занавес не дрогнул.

Он был как несколько фонтанов, неподвижных. Запомнить его оказалось сложно: занавес был для взрослых. Но Дима запомнил: сияющие струи в центре, голубые с золотом завесы и длинные языки рождающихся струй меж ними.

Мама сказала, что он смотрел балет «Конек-горбунок», пока Дима рисовал занавес пальцем на кухонной клеенке. Но он не смотрел! Он смотрел и слушал! Потому что, еще до того как уехал вверх этот занавес с языками, зазвучала музыка. А уже после на сцене принялись бегать, прыгать и красиво кружиться странно одетые взрослые. Эти взрослые ему нравились, они выглядели неопасными и добрыми, как тетеньки из хоровода на потолке. Может быть, они даже хорошо относились к нему, к Диме!

Но музыка была еще лучше, она обнимала, утешала и смешила.

В антракте Дима плакал – он не хотел уходить, и мамина подруга с досадой сказала:

– Ладно, не пойдем в буфет в фойе. Останемся без пирожных, если уж Дима так категорически против.

Сын маминой подруги хихикнул, но взял Диму за руку и прошептал:

– Не бойся! После антракта они опять затанцуют! Я раньше тоже боялся, что все сразу кончится.

А взрослая третьеклассница, рассердившись из-за пирожных, больно и незаметно ущипнула Диму.

Дима был так счастлив тем, что они остались на своих царских местах, так ждал второго действия, так внимательно следил, как медленно гаснут огоньки грандиозной люстры-фонтана-наоборот, что, едва зал погрузился в полумрак, уснул. От счастья, от ожидания счастья, от утомления счастьем.

Больше мамина подруга Диму в театр не брала.

А потом папа уехал в командировку и не вернулся. А мама решительно сказала, что не надо спрашивать про папу. И тем более про театр. А еще тем более – про мамину подругу. Театра больше не будет. Мама сказала:

– Хватит, накомедили уже! Я такого театра на две семьи не потерплю!

Театра не было долго.

Но когда Дима учился в шестом, если не в седьмом классе, их всех повели в ТЮЗ.

В этом театре не было скамеечек, обитых малиновым бархатом. Не было фонтана-люстры и занавеса с языками. На сцене не прыгали, не танцевали, на сцене – говорили. Дима догадывался, что на сцене не дети из книги по внеклассному чтению, а взрослые, изображающие детей. Но часто забывал, верил: это на самом деле Том Сойер или Бекки Тэтчер. И побежал к сцене, не дождавшись конца спектакля, чтобы сказать Тому Сойеру, какой тот классный, и что теперь Дима обязательно прочитает книгу про него.

Он не помнил, как ехали домой, лишь то, что классная руководительница почему-то на него кричала. Дома он попытался рассказать про театр, но мама велела идти спать – и он пошел.

Школа доставляла неприятности. Одноклассники дразнились, учителя (правда, не все) ругались на Диму. Но в восьмом классе на уроке черчения выяснилось, что Дима может нарисовать практически идеальный круг без циркуля и правильный овал без построения. Учитель хвалил Диму, одноклассники просили помочь с «домашкой» по черчению. Дима поступил в чертежное училище и по окончании устроился на работу в большой проектный институт. Мама без конца повторяла:

– Не думай, что это твой отец помог с проектным институтом!

Так Дима понял, что – да, именно отец и помог. Они изредка встречались, пусть отец и не говорил, что поспешествовал с работой, а может, стеснялся говорить при бывшей маминой подруге. Она почему-то всегда присутствовала на встречах.

В проектном институте было лучше, чем в школе или училище. Никто Диму не щипал, никто не смеялся над ним открыто. А если смеялись за спиной – ну что же, он догадывался, но когда не в лицо, это нестрашно.

Первый год он осваивался на новом месте. Поначалу опасался, что сделает что-нибудь не так, на него накричат и уволят. Напрасно боялся – им были довольны, ведь Дима еще и в подшефный колхоз, и на овощебазу ездил безотказно, плюс к правильным овалам.

А на второй год работы нечаянно выяснилось, что в проектном институте есть свой театр, пусть самодеятельный, пусть выступает на корпоративных праздниках только три раза в году. Но выступает же! Дима посмотрел два спектакля: про овощебазу и про восстание на броненосце «Потемкин». Это было несколько хуже того, что он видел в ТЮЗе в шестом классе и в Мариинке до школы, но все же – замечательно!

Впервые в жизни он сам – САМ – выяснил, у кого спросить «про театр». Оказалось, самому действовать несложно, в его же проектной группе четко объяснили, куда, к кому обращаться. Местный режиссер Паша Фарберов и помощник режиссера Лена Почтовская (молодые специалисты-инженеры по совместительству) приняли Диму удивительно тепло и не подсмеивались над его желанием участвовать в спектаклях.

К 23 февраля самодеятельный театрик ставил самодеятельную же пьесу, но решил укрепить сценарий цитатами из пьес классиков. Спектакль получался оригинальный и безусловно живой, с эпизодами из жизни института.

Дима всегда считал, что счастье – это театр. Счастье из зрительного зала, само собой, другого варианта он не предполагал. Но театр изнутри оказался счастьем абсолютным.

Дима в роли партизана полз по сцене, у него не было реплик, но это счастью не мешало. Запах пыли от паркета и плюшевых кулис, глуховатый свет рампы, темная утроба зрительного зала – вот оно, счастье, даже без занавеса с языками.

А после репетиций – тесная гримерка с роялем, заставленным бутылками пепси-колы, нагруженным бутербродами и апельсинами – общими, общими! Неважно, кто что принес, это же актерское братство! Все общее, и Диму не дразнят, Дима – актер, такой же, как все. У них общий спектакль! Ну разве режиссер немного выпендривается. Но все же не так, как учителя в школе.

А после месяца подготовки чудо генеральной репетиции!

А после общий мандраж перед спектаклем. И красавица помощник режиссера Лена, махнув желтой гривкой, хватает Диму за запястье и говорит – как равному, как брату:

– Ну, вперед! Ни пуха ни пера!

А после посередине первого действия пропадает керосиновая лампа-реквизит, и Лена ругается нехорошим словом, и лампа сразу же отыскивается – о, какое это счастье! Какой театр!

И время не идет, а прыгает за кулисами: быстро-быстро.

И вот уже второе действие, выход Димы на сцену. Он изготавливается, ложится на пол рядом с другим актером, и они ползут на сцену из-за кулисы. А там, на сцене, почти в центре у декорации, так похожей снизу из положения лежа на настоящий бревенчатый домик, стоит грозный Паша Фарберов в костюме немца, может, даже эсэсовца. Дима не различает лица Паши, распластавшись. Немец наводит тяжелый, совсем не выглядящий бутафорским пистолет – на Диму! Наводит! Немец – или Паша? – сурово и страшно кричит (Диме кажется, что кричит по-немецки):

– Стой, кто идет? Стрелять буду!

А рампа горит не сплошь, горит огонь через один – война потому что! Темно! А в зрительном зале уже не черная безликая яма, а народ, много народа! Война! И тишина, опасная тревожная тишина.

Дима понимает – это театр, это настоящий театр, то есть жизнь. Они наконец слились. Люстра-фонтан медленно гаснет в его зрачках, Том Сойер, взяв за руку Бекки Тэтчер, шепчет: «Держись!» – и Дима, поверив, громко, на весь актовый зал проектного института отвечает:

– Не стреляй, Паша! Это я, Дима Бульонов!

Мусорка

У садоводства было странно-смешное название: «Квадрат».

Но садоводство не было виновато, так назывался завод, производящий резинотехнические изделия, назывался давно, от начала советской власти, сразу после революции то есть. А садоводство родилось много позже, выделенное этой властью для работников этого же завода, и переняло название по наследству.

Завода не стало, понятно. Приватизация, перестройка, надежды на будущее без резинотехники, а с чистыми китайскими изделиями из душистых полимеров. Садоводство осталось. Работников бывшего завода садоводство сохранило отчасти. Потомки администрации «Квадрата», дети партийных и профсоюзных лидеров. Но потомки рабочих и даже сами бывшие рабочие завода присутствовали малой частью и мешали: они считали садоводство садоводством и хотели жить по старым правилам. А правила стали другими, потому что времена новые. Треть поселенцев живет круглый год, выстроили зимние дома, подключили воду (только себе). Потому что садоводство уже в черте города, и вообще – нечего тут.

На общих собраниях скандалили. Старенькие «летники» – так называли дачников, тех редких потомков рабочих, что не сдавались и тянули свои нищие дачки, – возмущались, почему они платят взносы наравне с «зимниками», живущими круглый год. Живущими в домах с водой («летники» пожалели денег на воду – много просили – в итоге остались без воды вообще и возили ее в баклажках из города, колонки-то водяные перекрыли).

Бывший чиновник Евгений с неотчетливой либеральной позицией возмущался терминологией «летники и зимники», утверждая, что это неприемлемый жаргон. Счастливый человек! Это занимало его всерьез, хотя собственная речь Евгения изобиловала плеоназмами и повторами.

Прочие скандалили об ином. Жарко, насмерть. Был, правда, «зимник» Виталий, высокий такой мужчина в ярко-синей майке и с яркой речью, пытавшийся всех примирить. Но его речь, пусть образная и метафоричная, изобиловала ненормативной лексикой. Не понравилось, да. Задвинули. Потому что общее собрание и рядом детская площадка, хотя детей не было. Но – непорядок.

На собрании скандалили о мусоре. Дело важное. Судьбоносное! Бак один, платят одинаково, а носят по-разному. Кто-то пару мешочков, пластиковых без ручек, на двадцать литров, за неделю выкинет, а кто-то телегами возит мусор. Строительный. Опять же, почему «летники» должны платить наравне с «зимниками»? Нечестно!

Группа активистов, куда не вошли потомки первопроходцев «Квадрата» (Виталий-примиритель тоже не вошел, кто бы сомневался), решила поставить бак подальше, чтобы неповадно было возить строительный мусор и чтобы чужие не пользовались, а то – ишь – чужие явно пользуются, на неделю бака не хватает. Подальше – это совсем далеко, за пределами садоводства у шоссе, где нет чужих, а только проезжающие большегрузы, которые фиг остановятся ради того, чтобы мусор в наш бак выкинуть.

Но местный народ, дрянь людишки, повадился оставлять мешки с мусором на прежнем месте, там, где бак стоял раньше. Лень народу лишний километр пройти, ну два. Так себе народ, в общем.

Евгений, тот, что был чиновником, не стерпел. Он был еще и за справедливость. Без жаргона. Перво-наперво попытался договориться с Виталием, чтобы тот подежурил на месте, выяснил, кто из народа нарушает. Виталий обратился к привычной лексике, ненормативной то есть, а эту лексику Евгений не одобрял. Но нашлись подходящие активисты, пусть не из руководства садоводства.

Кстати, давно уж они замечали, что крутится по «Квадрату» некая барышня, сидит под чужими окнами, ночами причем! Может, и не она с мусором-то шалит, но пора, пора навести порядок на территории.

Установили дежурство. На прежнем месте, ну, то есть там, где бак стоял раньше и куда сейчас нечестно мусор сбрасывают. Удобное место, посредине садоводства на пустыре, но как выяснилось – неправильное. Первым дежурил Алексей – до десяти вечера. Событий, проникновения не случилось. Вторым – Георгий до полуночи. Тут беда, дежурство принял, но к одиннадцати так набубенился, что жена насилу отволокла домой. И это счастье, что жене сказала соседка, услышав от другой, что с Георгием нехорошо. Иван, пришедший ровно в полночь, нашел на месте караула четыре мешка с мусором, но не нашел Георгия. Спросить было не с кого. Иван быстренько притащил свой мусор, еще пару мешков, и присоединил к сброшенным; все одно, свалка уже завязалась. Доложил Олегу, пришедшему сменить его в два часа ночи:

– Ну, а что, ну? Жора напился. Пока его не было, вот, полюбуйся, притащили мешки! А я – что, ну? Я свои два часа отстоял, никого не увидел.

Олег жил неподалеку. Все дома окрест спали, свет не горел. Шоссе затихло. Даже небо дремало. Олег решил, что не будет большой беды, если он сбегает домой за чаем, как два часа без чая-то высидеть. Жена сунула ему мешок с мусором:

– На, отнеси куда надо.

Куда нести-то, темнота – глаз выколи, а тут, на карауле, и так уж горка. Еще мешок картины не изменит.

К четырем утра, к следующей смене караула, рассвело. Костя пришел на смену, пошатываясь и почти не проснувшись. Под мышкой у него был коврик для йоги, не выслушав Олега, он немедля расстелил коврик прямо на земле и так же немедля задрых.

«Пойти еще, что ли, мешок принести?» – подумал Олег, но поленился. Спать хотелось.

В шесть утра смена к бывшей мусорке не пришла. Добровольные охранники решили, что шесть утра – активное время, народ на электричку идет, торопится в город на службу. Всех нарушителей будет видно – народ заметит. Поэтому Костя мирно проспал до девяти, пока не разбудила Пахомовна, осколок рабочей составляющей садоводства. Пахомовна жила здесь круглый год, не хотела дочери мешать в их общей городской квартире. Нет, дочь Вера о Пахомовне заботилась, даже продукты привозила иной раз, а уж сколько на собраниях скандалила – за права Пахомовны – не передать. Но бабульке было на права плевать, она просто жила. И не мешала дочери скандалить в том числе.

– Ты чегой-то, милок? – спросила бабка. – Не нашел другого места? – И мирно положила свой мешок с мусором поверх прочих многих.

– Куда, бабка? – взревел Костя. – Не видишь, что ли, что мусорки нет? – Вытащил смартфон, сфотографировал Пахомовну для доказательства нарушения, внутренне потирая руки: разобрался, нашел злоумышленницу.

Активисты стояли у горы мусора, мерно качали головами, рассматривали фотографию Пахомовны с ее жалким мешком в Костином смартфоне.

– Тебе охота с Веркой скандалить? – спросил Олег. – Ну нафиг! Сотри фото.

– А барышня не появлялась, та, что под окнами сидит? – поинтересовался Алексей.

– Вот же ж сука! – искренне возмутился Олег. – А я на работу из-за нее опоздал. Мужики, мне компенсацию из взносов, садоводческих! Вычтут ведь из зарплаты за опоздание.

Рассказы, написанные осенью

Советское образование

– У нашей математички была кличка Чуня, – сказал первый.

– Не кличка, а прозвище, – уточнила вторая, без нужды переставляя тарелки на столе: селедку с луком налево, соленые огурцы направо.

Первый не стал спорить, продолжил:

– Хорошая училка была, невредная. Но кличка провоцировала. Стыдно признаться, сам участвовал во флешмобе, как сейчас говорят.

– Сейчас так не говорят, – возразила вторая, – ты застрял во временах Живого журнала! Сейчас…

– Так вот, – кротко перебил первый, – под окнами кабинета математики мы вытоптали в снегу слово «Чуня».

– Помнишь, как с историчкой целовались? – оживился третий и немедленно раздал истомившийся коньяк второй, а кубинский ром себе и первому. – Первый раз надрался коньяком!

– Учительница вам коньяк наливала? – ужаснулась вторая.

– Родители праздновали, а мы на кухне полбутылки мадеры урвали. Да они и не заметили, – успокоил первый. – А после пошли на улицу с горки кататься, дети-то мелкие уже разошлись, поздно было.

– Точно! – подхватил третий. – Пошли кататься, а тут наша историчка идет. Обрадовалась, давай обниматься, в гости звать, а там уж у нее толпа других гостей.

– А что учительница делала на детской горке, если у нее гости? – Вторая занудствовала не по делу, и первый дипломатично не ответил, а третий откровенно изумился:

– Какая разница? Просто была там. – Пояснил терпеливо: – Обрадовалась своим ученикам, пригласила в гости. Мы же в соседних домах жили, в то время здесь все знали своих соседей.

– Ну, и сколько у тебя по истории было? – уточняла вторая.

– Три. А по математике у Чуни – отлично, – отмахнулся третий. – Она же, историчка-то, нас портвейном угощала, помнишь? – это уже к первому. – А после в коридоре расцеловала в обе щеки, измазала помадой.

– Вы же догадывались, что это не совсем нормально? – Вторая опять переставила тарелки: селедку направо, огурцы налево.

Третий засмеялся:

– Догадывались, что в помаде домой нехорошо возвращаться. Но так пунктирно догадывались, не наверняка. Частично смыли снегом. Напрасно. Родители не заметили, они же праздновали.

– И что? Вы напились? Снова стали на кухне мадеру искать? Тайком? – упорствовала вторая. Ведь она тоже была из советских «правильных» времен.

– Нет, конечно. До следующего праздника – ни-ни. Ты забыла, что это было не принято тогда. Часто праздновать, имею в виду. Вот позже, в институте…

– А мне первый раз налили коньяку в пятом классе на дне рождения у подруги. Она жила в доме Блока, у Банного моста. Мама ее налила, говорили, что мама – валютная проститутка, что редкость в те времена. А я коньяк вылила в тарелку с котлетой, в таком ужасе была от того, что это надо пить… – Вторая вознамерилась продолжить свою трогательную историю, но третий перебил, обращаясь к первому:

– Гарифыча помнишь?

– Ну ты и спросишь! – Первый наполнил рюмки: – За Гарифыча!

– Это тот, кто учил вас курить? – Сварливая вторая не унималась.

– Нет, детка, он учил нас крутить самокрутки с крепким матросским табачком, а мы, когда бывали при карманных деньгах, отдавали долг сигаретами «Шипка».

– Прямо смешно, – нахмурила разъезжающиеся брови вторая. – Все равно что подсадить на тяжелый наркотик вместо легкого. И то, что ты не куришь сейчас, – обернулась она к первому, – к этому никакого отношения не имеет! Вы же прямо в школе, прямо в его кабинете курили! Ужас!

– Ну-ну, это же на факультативе, после занятий. А на факультатив мало кто ходил: астрономия и черчение, сама понимаешь! – вступился первый. – К Гарифычу после уроков ходили те, кто числился в «трудных» учениках. Кабинет был отличный, наверху, с телескопом. Помнишь, – это третьему, – как он учил лимб наводить? Звезды помнишь?

– Ладно, вы помните названия созвездий и прочее, но это не оправдывает странное поведение учителя… – артачилась вторая, но ее перебили.

– Жена его бросила, когда Гарифычу запретили в море ходить, деньги стали не те, и дома подолгу отсвечивал, – сказал третий.

– Может, наоборот: ему стал никто не нужен, когда море закрыли? – спросил первый.

– Если никто не нужен, зачем в школу пошел? К детям? Он же гений педагогики! Витя-второгодник в колонии насиделся бы, если бы не Гарифыч! – сказал третий. – Да и Женя тоже, если честно.

– Я в принципе о том же. Мы ведь видели его бывшую, так себе рыба: крупная, гладкая, с претензией, но не дельфин и даже не тюлень, – сказал первый.

– Да она спала и с моржами, и с дельфинами, мы же видели! – сказал третий. – В одной парадной живем. Так у матросских жен водится.

– Дурак! – сказала вторая и разбила об пол тарелку с огурцами, ведь от огурцов меньше уборки, чем от седелки. – Моя тетка – матросская жена, и ни с кем она не спала!

– Да ладно! – сказал третий. – Зато мы до сих пор помним звездную карту. Не веришь? Пойдем на крышу!

Вторая промолчала. Она звездную карту не помнила, хотя сдала астрономию на отлично.

Таня-Танечка

Особых грехов за ней не числилось. Маленькая, субтильная, часто растрепанная, ресницы вниз на полщеки. На работе в своем отделе рисовала какие-то архитектурные конструкции – а кто не рисовал? Тихая такая барышня с пушистыми волосами, но угораздило же тебя влюбиться именно в нее. А ведь были подходящие: активные, шумные, любимые всей труппой самодеятельности довольно-таки известного в городе проектного института. Но нет. Влюбился в эту, пастельную.

Ладно, роль-то свою ведущую (и не только в самодеятельности) понимал, не афишировал. Но так сложилось, что собрался уехать в другую страну, нехорошую по оценкам тех времен, в Израиль, ага. Ясное дело, уволился сам, чтобы не подводить начальника отдела (начальник тоже уехал, но много позже, когда Израиль уже не считался объектом приложения продажи Родины). Ну то есть собрался уехать, но влюбился. Влюбился и уехал. А барышня, само собой, осталась, у нее и возможности не выпало уехать с любимым: во-первых, русская, во-вторых, вы не женаты.

Провожали тебя всей самодеятельной труппой, даже родители в сторону отошли, пугаясь массы поклонников. Поезд «на Израиль» отходит от Варшавского вокзала (он еще работал, во всю мощь немногочисленных путей), труппа перрон целиком заполонила, прочие отъезжающие ежатся. Собачка там еще пестренькая шлялась по перрону, почти колли, но маленькая, метиска.

– Бедная собачка, – говорю. – Как она в тесном вагоне переживет путешествие?

– Это вы бедные, что остаетесь! – весьма доброжелательно отвечает пожилая дама, хозяйка собачки.

Не обижаюсь. Что на стариков обижаться! Я же еще не знаю, что через год мы все будем бедными реально, и я обрадуюсь тому, что бабушка научила впредь запасаться крупой и макаронами. У бабушки опыт: блокада, а перед тем Гражданская и финская войны. Бабушка строго наказывала: по пять кило крупы-макарон, а еще постного масла, соли и спичек. Солью-спичками не запаслась. Не пропала, чего там, но лучше бы запаслась. Солью можно было мясо сохранять, когда мясо нечаянно перепадало. Но упущено.

Ладно, вернемся к твоим проводам. Теснимся на «варшавской» платформе: ты, друг наш любезный, уже в вагоне, из окна купе машешь. Заранее. Двери-то в вагон закрывают много заранее. И собачка полуколли тоже в каком-то вагоне, но собачки не видно в окнах. Им, пассажирам, там в вагонах просторно, хоть и волнуются. А нам, провожающим, на платформе тесновато. И времена наивные, никто еще фляги с коньяком не изобрел, чтобы с собою в кармане носить, да и не пили мы коньяк в такое раннее время, в два часа после полудня.

Стоим плечо к плечу, пялимся в окно вагона. О чем говорить – не догадываемся. Что ни скажешь, либо пошлость выходит, либо пафос неуместный. Так что просто стоим, толкаемся и смотрим, думая про себя: ну скорее бы уже все отъехало. Поезд, ситуация и само время. Вот отъедет оно, и можно озадачиться: пойти к кому-нибудь из нас, по дороге захватить водки и пельменей, сесть за стол и поплакать. Вот тогда и хорошо, то есть печально, но наружу печально.

А рядом, прижимаясь плечиком, спрятанным под тонким светлым пальтишком – тесно на платформе, напоминаю, куда деваться, – стоит барышня твоя, нашего друга любезного. Она не рыдает, нет, ресницы накрашены (что мы отметили с неудовольствием и злорадством), но она как-то странно не мигает вовсе. Потому что загоняет слезы обратно. Потому что хочет, чтобы ты не увидел, как потечет тушь с ее ресниц, хочет, чтобы запомнил ее красивой.

Но нам-то не до того, мы не верим этим кунштюкам, у нас дружба пятилетней давности – выдержанная, как коньяк! Мы отжимаем лишнее плечо, тем более – плечико, чтобы беспримесно и сплоченно уйти плакать к кому-то из нас. И плачем почти час, после кончается выпивка, кто-то садится мучить клавиши или струны – какая разница! Поем. Пьем чай. Поем. Выходим курить на лестничную площадку. Поем.

Хотелось бы догадаться, почему мы так много пели в то время? Окуджаву, Визбора, просто народные песни (обязательно «Ой, да не вечер, да не вечер» на два голоса).

Проходит некоторое время. Мы регулярно пишем тебе, нашему любимому другу, письма в Израиль, ты относительно регулярно отвечаешь. Письма, разумеется, не по тогда уже медленной стезе – «Почте России», а через знакомых, с оказией. И мы никогда не вспоминаем о маленькой хрупкой барышне с пушистой прической, зачем? Она не вписывается в нашу картину.

Через год ты присылаешь приглашение в Израиль. По тем временам – пропуск к свободе, можно выехать из СССР на неделю! Во вражескую страну Израиль, а он враждебнее Америки в те года! Приглашение не родителям, не друзьям. А вот этой маленькой женщине с пушистой челкой, ох, ну как же так-то?

Наши общие друзья мужеского пола сообразили пораньше, не то чтобы они были мудрее, но им ревность не затемняла положенные диоптрии. Они приняли твою маленькую барышню и поддержали. А мы, подруги, все удивлялись, не верили, вплоть до вашей свадьбы, когда ты вернулся, чтобы зарегистрировать брак. В Израиле регистрация не прокатила. Проблемы в Израиле, это мы давно усвоили.

Ну что сказать… прошло тридцать лет. У вас чудесная дочка. Конечно, через треть века мы поверили в вашу любовь, но зачем-то долго сомневались. Вру, не зачем-то, а от ревности, женам друзей достается от друзей-подруг из прошлой действительности.

Но из моих грехов, а они есть и их много, в числе первых: узенькая платформа Варшавского вокзала, толпа провожающих, собака полуколли, наша компания в слезах и твоя будущая жена – отдельно от нас, отделенная нами! – не плачет, чтобы ты запомнил ее красивой. Поезд отправляется, она бежит за поездом, бежит от нас, и ей наплевать, что мы подумаем. А мы уже обнялись, сплотились и не видим, как она убегает, маленькая, хрупкая, в светлом распахнутом пальто, хотя на улице жутко холодно.

Не видим, потому что ушли раньше.

А она дождалась. Пусть через несколько лет.

Другая музыка

С настороженностью отношусь к отличницам. Всякие бывают, не спорю, хотя у большинства речь не вполне человеческая, даже если пытаются подстроиться. И оценки – не в школе-институте, а по жизни, оценки людей-ситуации тоже, так себе оценки, не вполне, да. Отстраненные. Без любви, значит. Вот, к примеру, что она говорит, моя близкая знакомая отличница, причем старается подстроиться к людям, сильно старается:

«Сережа выцепил меня на Гостинке, соскочив с “Птичек”. Так называлась площадка на территории универмага Гостиный Двор над эскалаторами метро под тем же названием. В самом начале 80-х там собирались фарцовщики, музыканты и просто тусовщики.

– Хочешь последний Weather Report послушать?

Не была уверена, что хочу, но отказываться – значит расписаться в том, что ты вне. Я же не просто отличница какая-то, у меня есть достоинства, важные (отчасти) для активной части нашего курса, а также курса постарше и других факультетов.

На самом деле у меня была только подходящая внешность и кожаная юбка из Болгарии. Таких было мало в то время – я про юбку. А самое главное – любопытно же!

В коммунальной квартире, выходящей окнами на Невский проспект, собралась порядочная компания. Сидели кругом, пустота вместо стола посередине, простор, то есть и свобода. Из приоткрытого окна доносился шум проспекта и обрывки свободы – вот так пафосно и доносились. Свобода гуляла по непривычно незаставленной тяжелой мебелью комнате. Хозяин врубил аппаратуру, не заботясь о соседях – не принято было, и отлучился ненадолго. Вернулся, сел на “бабушкин” венский стул и через мгновение вырубился. Рукав свитера так и остался засучен по локоть после отлучки.

Я осторожно глянула на Сережу – все ли в порядке? Он не удостоил ответным взглядом, что означало – детка, ты о чем? Но я впервые видела, пусть не наблюдала сам “противоправный процесс”, как выглядит героиновое опьянение. Ударник действовал на нервы, минуя динамики, но саксофон был хорош. Общую папиросу с “травкой” я передала по кругу дальше, боясь сделать что-нибудь неправильно, а значит, смешно. Это нормально восприняли. Надо мной не смеялись. Принесли чаю, крепкого, вкусного.

Открылись высокие белые двери, старинные, с тяжелой латунной ручкой – все немножко плыло, хотя я и не курила, – вошла пара. Грузный, показалось пожилой, лет сорока бородатый мужчина и худая женщина. Села рядом со мной на диван, подняла непослушные, толстые какие-то веки, и я тотчас узнала ее.

Когда я была маленькой, мы жили на Матисовом острове в Ленинграде: завод цветных металлов, от станков которого качалась вода в вазе на столе; известная психиатрическая больница, самая короткая улица города – улица Блока и несколько жилых домов. От школы нас отделяла река Пряжка, зимой ходили в школу напрямую по льду, хотя родители запрещали. Пару раз за зиму кто-нибудь из детей проваливался под лед, но по колено, не страшно.

Нина жила напротив, в доме Блока, у самого Банного моста. У Нины были оглушительно яркие васильковые глаза и лохматая непослушная челка. Она училась неважно, я отлично, но мы в третьем классе сошлись в одну компанию с еще двумя-тремя девочками. В третьем классе как раз и случилось это большое наводнение. В Ленинграде бывали наводнения, но это было такое пребольшое, что нас отпустили с уроков. Такое большое-пребольшое, что уже после того, как нас отпустили и мы в раздевалке мирно хулиганили, заверещала городская сирена, прибежали учителя и велели срочно идти домой, потому что река Пряжка разливается и затапливает мосты.

И сирена, и тем паче учителя хотели как лучше, но случилась паника. Потому что Оля, моя соседка по Перевозной улице Матисова острова, принесла в тот день в школу хомяка в эмалированном ведерке – похвастаться. У ее родителей были родственники в Финляндии, поэтому у Оли имелись незнакомые остальным фломастеры, много ярче цветных карандашей, и даже кукла с грудью, как у взрослой женщины, про которую еще никто не знал, что она – Барби. А хомяк уже заодно. Но показать нам Оля решила именно хомяка – тот был дороже и любимее, что понятно.

Хомяк сбежал из опрокинутого ведра, напугавшись сирены.

Кто-то плакал, кто-то звал маму. Учителя сновали, суетливо, наталкиваясь на стены раздевалки и не умея нас успокоить. А Нина встала на коленки и полезла под скамью – ловить хомяка. Поймала. Но Нине было легче, она же “на континенте”, в Коломне жила, не на Матисовом острове, не боялась, что ее дом зальет. А мы с Олей боялись, и родители за нами не могли прийти – работали. Мосты действительно почти залило, но домой мы добрались, с Олей и белым хомяком, уловленным в ведерко.

У Нины на дне рождения в пятом классе мне впервые налили коньяка – Нинина мама. Про маму много странного говорили, но в середине шестого класса я переехала в другой район; не могу судить критически – все видится иначе.

Мы с Ниной виделись еще раз на подготовительных курсах перед поступлением в институт. Она не собиралась в мой железнодорожный, ходила на курсы математики, потому что преподаватель оказался знакомым ее мамы. Мы не особо обрадовались встрече, поздоровались и разошлись, мы жаждали новых знакомств, прошлое детство утомляло. Челка у Нины стала послушнее, а глаза – яростнее. Она успела похвастать, что снялась в известном детском фильме – правда, я видела, узнала ее.

А сейчас она сидела рядом со мной на засаленном диване в чужой коммунальной квартире и не слишком отчетливо воспринимала действительность.

– Привет! Ты меня узнаешь? – тронула ее за руку.

Ладонь Нины была влажной и сонной.

– Глаза очень знакомые… Нет, не узнаю… – Она отняла руку.

Прошло три года после встречи на подготовительных курсах, но изменилась она сильнее, чем за пять лет с нашего пятого класса до поступления в институт.

Пластинка кончилась: Weather Report отрапортовал. Новую хозяин не заводил, не мог – спал. Нина не спала, но словно оцепенела: отключилась с открытыми глазами. Ее грузный чернобородый спутник рассказал скверную историю о том, как Нинина мама испортила им Новый год, не вовремя ворвавшись в спальню, а ведь у них с Ниной было отличное зелье.

Мне сделалось гадко и скучно, встала, собираясь. Сережа подхватился проводить.

– Я ведь дружила с ней в детстве. Как же не повезло, что Нина связалась с тяжелым наркоманом!

Сережа выглядел изумленным:

– Ты о чем? Это она его подсадила. Он вообще нормальный был, консерваторию закончил. Ну, баловался, как все. Сейчас да, без работы по обстоятельствам.

Посадил меня в метро и, наверное, вернулся в коммуналку с окнами, открытыми Невскому проспекту и новой музыке».

Хорошо рассказала моя отличница, убедительно. Гляжу на нее (в зеркало), но вижу-то вот что: там, в недалеком, казалось бы, прошлом, отважная девочка с челкой, лезущей не только на глаза, но и в уши, защищая этой своей неопрятностью, неправильностью всех нас от общей сирены не вполне искренней тревоги, ползет по полу в раздевалке, спасая белого хомяка. Его можно было спасти: белое отлично видно в темноте. Под скамейкой или в углу, все равно.

Атлант и Геракл

Все видели кариатид и атлантов. Даже на Невский выходить не надо, у нас в Питере этих атлантов в избытке. Но есть еще гераклы. Их мало. Парочка подобных наравне с атлантами несет бремя этажей в Саперном переулке. Гераклы такие же, как атланты, но в башмаках. Они не то что прагматичнее, скорее, более ответственны. Если уж несешь бремя, надо бы подготовиться. Башмаки надеть, к примеру…

Ты не вспоминал про Лешу. Вообще забыл, что существовал такой одноклассник, не думал о нем, а просто шел в сетевой магазин, в «Пятерочку», неся в одном кармане пластиковый пакет, чтобы не покупать такой же в магазине, не тратить пять рублей, а в другом – условно одноразовую маску. Пандемия коронавируса только-только начиналась, и с масками у нас в семье было еще невнятно определено: носить ли их, как предписывалось, не больше четырех часов, или пока не порвется резинка, соединяющая маску с ушами.

Шел в «Пятерочку» своей волей – не я послала, я на даче сидела, с нашими собаками-кошками, мирно выгуливала их вдоль шоссе, сыпала в миски сухой корм, когда мяса было не укупить: локальные домашние проблемы, а не вселенский ужас.

Шел в «Пятерочку», сильно подозреваю, не только за крупой и макаронами. Потому что я позвонила:

– Милый, не надо (эти слова я прописными буквами выговариваю) собаке покупать пропаренный рис! Не потому что дорого. Она не любит! А печенку можно только раз в неделю, про курицу сам должен помнить. Сердце лучше говяжье… – Пип-пип – связь прерывается, можно понять, а кто бы выдержал, когда в четвертый раз напоминают…

Ну и да, пошел ты, и я – пошла, вдоль другого шоссе за двадцать километров от тебя. В начале этой засады, этой проклятой пандемии еще были оправдания: поругались из-за того, что на работу не ходим, слишком часто вместе. Ты в городе, мы со зверями на даче – слишком часто, да.

Отвлеклась. А ты все идешь в «Пятерочку», в карманах маска с пакетом шуршат. Останавливаешься, чуть не доходя, ищешь по карманам, определяешь, из какого вынуть защиту, расправить, натянуть резиночки на уши, чтобы маска голубой стороной наружу. Или белой? Запомнить невозможно, надо на других посмотреть – как носит большинство. Большинство не носит. Ладно, внутри магазина можно будет разобраться. Наверное.

Рядом паркуется машина. Ты задумался, ушел в себя под маской, заметил не сразу. А тут – вот он, Леша, тот самый, о котором ты не вспоминал и вовсе забыл. Вот он, вылезает, то есть ты не заметил, как он вылез и уже подошел к тебе. И даже разговаривает, и вы уже поздоровались, удивились и выразили все, что положено. Все-все проделали, а ты еще не замечаешь, о своем думаешь…

Что я опять сожгла чайник, и на кухне пахнет гражданской войной. Что на даче холодно, и я закрываю вьюшку, а можно ведь угореть. Что звери шляются сами по себе, пока владелица полет грядки. И так далее в том же спектре хозяйственной расцветки.

А Леша выходит из хорошей, но давно немытой машины в довольно-таки заношенном свитере. Не просто заношенном, но прямо скажем, изодранном. Не просто со спущенными петлями, но с отчетливыми дырами – не на локтях, нет, почти по центру, на груди и боках. Может, так модно? И брюки у него тоже… Заслуженные несчастьями.

– Ты не смотри, это я так, по-походному, – говорит Леша, смущенно одергивая свитер. – Понимаешь, собака у меня…

Про собаку ты понимаешь хорошо, у самого собака, правда, не до дырок на свитере.

– Собака, да, – тоскливо повторяет Леша и косится на неухоженную машину.

Ты замечаешь на заднем сиденье здоровенную псину втрое крупнее нашей овчарки. А наша овчарка, как ни обещали нестандартную миниатюрность заводчики, доросла до сорока килограммов, ну, дело такое, своя ноша не тянет. Хотя с мясом для кормежки проблемы, да.

Лешина псина на заднем сиденье улыбается, пожимает плечами и демонстрирует желание познакомиться ближе.

– Понимаешь, выпускать-то ее… – продолжает Леша, но перебивает сам себя: – Да, конечно, можно и выпустить, отличная собака! Молосс! Черт, забыл, как порода называется. Зверь, а не собака! С женой Лилькой – ты ее помнишь, вот развелись, собака у меня осталась… Право, без собаки пропал бы. Но с одеждой да, есть проблемы, когти, то-се… А, пустяки! У тебя-то с женой как? На даче сидит? О! Отлично! Да, кстати о даче! Не нужна тебе собака? Лучше охранника не найдешь!

Ты вспоминаешь подходящий рассказ Чехова про дорогую собаку, но это не смягчит отказа. Леша садится в машину, не заходя в «Пятерочку», и уезжает обиженным.

Вы были друзьями с 4-го по 8-й класс. Это большой срок. И жену его ты хорошо знал. Тоже с 4-го по 8-й. Вредная была девчонка, всех дразнила, но больше Леше доставалось, они даже дрались, когда в 6-м классе учились. К 8-му классу сравнялись ростом, и драться стало неловко. Ты переехал, перешел в другую школу, связь прервалась.

Можно было бы взять собаку, большая собака, справная.

Но у тебя уже была своя, другая.

Ноябрь

Они поехали на дачу в начале ноября.

Тяжелый месяц ноябрь: зимой еще не пахнет, хотя заморозки, а больше дожди, погубили последние чахлые розы и вычернили сад. Темнеет рано, слякотно, зябко. Птицы улетели, те птицы, что хотели улететь и знали куда. По садам бродили неприкаянные полосатые коты, искали мышей-полевок. Мышей было больше, чем котов, потому охота проходила успешно.

Конечно, им надо было ехать на дачу, в городе стало совсем темно и скучно, в городе даже почерневших роз, даже котов с их усами и полосками не видно в сумерках. А на даче хотя бы печь: веселая, живая, жаркая. И прожорливая, к сожалению: им пришлось коротенькой пилой распилить вишню, вырезанную в сентябре. Но это было весело, живо и да, жарко. Они согрелись до того, как растопили печь, и принялись встречать ноябрь, кто перцовкой, кто коньяком.

Сад уже не казался мрачным, а в доме не было зябко, и проголодались, и съели нехитрую закуску, напились чаю. Продолжили перцовкой.

Хорошо на даче в начале ноября.

У собаки нашлась работа: гонять надоедливых котиков и мышей заодно, залезать по грудь в канавы с темной водой, пачкать светлое брюхо, лаять на гнущиеся под ветром, отягощенные изморосью кусты.

– Помнишь, как мы ездили в Таллин на концерт Яна Андерсона? – спросил друг мужа. – И в вагоне сплошь курсантики, а кто-то тоже дудел на флейте?

– Угм, – согласился муж.

– Бульк, фью, – всхлипнула перцовка, кончаясь.

Застольный разговор, однако, продолжался, не прерываясь. Перцовку сменил джин. Отечественный.

– А вы знаете, что у Леши и Иры общий ребенок? – спросила жена.

– Угм, – удивился друг мужа.

– От кого? – немедля поинтересовался муж.

– Бульк, фью. – Бутылка коньяка догнала перцовку, переезжая в пластиковый пакет. Мусорка на даче уже не работала, мусор жаждал переезда в город вместе с хозяевами.

Заглянула собака, выпустила лепесток языка, фыркнула и вышла, эти разговоры ее не заинтересовали.

Дождь усиливался, печка дымила, время близилось к закрытию местного магазина.

– Отчего бы панам не продолжить разговор в рамках цивилизации? – вежливо поинтересовался муж.

И все завертелось. Жена паковала остатки хлеба и пристегивала собаку к поводку. Друг мужа искал вязаную жилетку, муж, сам, искал сумку с ключами от городской квартиры, где можно послушать любой, вообще любой концерт Jethro Tull. На даче тоже можно, но дома все же не так сыро, да и заначка есть. Магазин-то закрылся. И на даче, и в городе.

Жена самолично залила непрогоревшие поленья в печи недопитым чаем. Глупость, само собой, но мало ли.

Втроем, плюс самостоятельная немецкая овчарка, явно не одобрявшая хозяев, погрузились в электричку. Какое счастье, что ехать всего полчаса! Даже контролеры не успели дойти до хвоста поезда. Еще чуть-чуть – и вот дома, в расстоянии полутора сантиметров, то есть толщины двери, от сухой, пусть немного холодной (отопление недавно включили) квартиры, от Jethro Tull, от заначки, о которой пока еще не знает жена, но скоро узнает и вряд ли расстроится, обрадуется, само собой, иначе зачем такая жена, от пельменей в морозилке, в конце концов.

Собака тоже приободрилась, хотя не приветствовала отъезд с дачи – у нее оставались там дела, даже кроме полосатых котов.

Первой под дверью квартиры, понятно, стояла собака. Черный ее чепрак, выгорая до рыжего, стекал к груди и лапам непонятного из-за грязи цвета. Вторым был муж – у него ключи, надежа-государь. Жена и друг мужа сгрудились толпой за ведущими.

– Ну? – уточнила собака, поворотив морду к хозяину.

Жена и друг все уточняли детали давней поездки в Таллин. Даже спорили.

– Ключи у тебя? – вклинился муж в их оживленный диалог. Не сказать что некстати.

Собака поняла первая. Она легла на коврик под дверью, твердо решив экономить силы.

Друг мужа начал клониться и теснить собаку на придверном коврике: его автопилот решил, что задача выполнена.

Семья замерла ненадолго над раскинувшимися телами, посверлила глазами один другого, но ключи от того не появились.

– Я сейчас, – решительно сказал муж, но его колени решили иначе, и он присоединился к группе на коврике.

Собака отпихнула друга, освобождая место хозяину.

– Ключи от дачи! – Жена разговаривала неласково.

– Я сейчас, – повторил муж и хотел бы продолжить, но задремал.

Собака милосердно позволила жене обыскать хозяина, чтобы достать дачные ключи, и твердо обещала, что посторожит сколько надо. Из угловой квартиры на лестничной площадке вышли сосед со стаффордширским терьером, но собака обещала мир и покой, потому даже не гавкнула. Прикрыла лапой хозяина, но и на его друга поглядывала – хозяйство, свое.

Электрички в ноябре ходили редко. Выручали маршрутки, пусть от них было страшновато идти из цыганской деревни, где у закрытого магазина на шоссе собирались отнюдь не местные цыгане, а охотники до веселья, прихотливее, чем алкоголь.

Жена не заметила, как доехала до дачи, как миновала заповедный магазин с группой подростков перед ним, слегка очнулась, окаченная водой, которую накопил давно отцветший жасминовый куст у калитки. Ее вела злость, она же давала силы.

Ключи лежали на виду на столе, на пестренькой клеенке. Не сиротливо – рядом ополовиненная бутылка джина.

За окном в сырой темноте орали счастливые коты, избавившиеся от временных жильцов дачного пространства. Еще можно было успеть на последнюю электричку. Она успела.

Собака сдержала обещание. Они сообща растолкали мужа и его друга, затащили в квартиру. Собака даже отказалась от ночной прогулки – вошла в положение. Лежала в кухне на линолеуме, с вымытыми лапами и снисходительно наблюдала, как люди допивают свое, невыносимо пахнущее экстрактом можжевельника.

Разборки – утром. Когда рассветет и подсохнет.

Чужие дети

В соседней квартире так часто менялись жильцы, что я не успевала запомнить их лица.

Квартиру сдавали. Жильцы регулярно съезжали, как заговоренные. Может, с квартирой что не так?

О том, что въехали настоящие, а не временные хозяева, я узнала однажды после полуночи: в нашу общую с соседней квартирой стену застучали, протестуя против переборов гитары Карлоса Сантаны, несогласных голосов и звона посуды. Мои ко всему привычные гости хихикнули, нажали кнопочку на панели, и гитара зазвучала тише. Я поняла: слева появились хозяева, ведь жильцы не имеют обыкновения воспитывать соседей. Но лица хозяев, а ныне – постоянных соседей, запомнить с ходу тоже не удалось.

Другое дело голоса. Открывая наружную дверь, обратила внимание, что соседскую покрасили морилкой. Пока возилась с замком, услышала из-за свежеокрашенной:

– Я тебя обожаю!

Голосок явно принадлежал молодой женщине и звучал слегка истерически. Реплика-признание выражала благодарность и служила высокой оценкой покраски двери, как я уяснила из последующего разговора, позавидовав по-хорошему. (Я не подслушивала: замок, собака железная, традиционно капризничал, за что его и поменяют через полгода, но за это оставшееся ему время замок возьмет свое ключененавистническое.)

Позавидовала, потому что, увы, ни за какую дверь и даже за дюжину дверей не смогла бы мужу с порога вот так: обожаю, дескать. За то, что покрасил морилкой. То есть обожаю, наверное, но – незатейливо, без двери. Не то чтобы беспричинно обожаю, но не за каждую семейную услугу отдельно. Или беспричинно? Сложный вопрос, все же помнят беспощадную поговорку «Не по-хорошему мил, а по-милу хорош».

Ерунда, у всякой семьи по-своему. Главное, что появились настоящие хозяева. Стабильность сгустилась, вот что главное.

Появились, и сразу же появился младенец. Ну, может, не так сразу, может, и девять месяцев прошло, я не обратила внимания. Но младенец жил за стенкой, от нашей кровати его отделяли двенадцать с половиной сантиметров перегородки – толщина кирпича и два слоя обоев. Младенец все время плакал, все ночи, во всяком случае. Мы не высыпались. Мама младенца – хозяйка квартиры – иной раз кричала, но ее нетрудно понять.

– Да ладно, – утешала я мужа. – Младенцы – дело преходящее, год-полтора – и вырастут. Это же недолго.

Муж вздыхал, под глазами у него поселились синие тени: младенец успокаивался к утру, а в шесть муж уже вставал и отправлялся на работу.

Через полтора года ситуация действительно изменилась. Я так и не научилась узнавать соседей в лицо, они тоже со мной не здоровались, тоже не узнавали. Но! За стенкой появился новый младенец.

Теперь дети плакали на пару, словно их всю ночь щипали и тискали духи переменчивой квартирки. Я наплевала на заповеди современного дизайна и купила ковер на стену, вспомнив заповеди бабушки: не для тепла, не для изоляции – от зла снаружи. Муж смеялся так, что чуть не проглотил чайный пакетик из стакана, и я, как никогда, была близка к произношению фразы «Я тебя обожаю».

Муж приколотил ковер, продолжая смеяться. Я приказала своему эстетическому чувству заткнуться. Чувство заткнулось, младенцы – нет. Ковер не спас.

Я бы посочувствовала маме младенцев, нашей соседке, но она неожиданно вошла в голос. Кричала не только на младенцев – на мужа. Ковер все же работал, я не слышала всех претензий, лишь отдельные слова, но направление было предельно ясно: никто не помогает, и муж в том числе. От «обожаю» не осталось следа.

Муж научился опознавать мужа-соседа и начал с тем здороваться. (Он со всеми здоровается в отличие от меня.)

– Как он выглядит? – имея в виду соседа, допрашивала я мужа.

– Ну, у него мешки под глазами, – выдавал скупой и неточный портрет мой спутник жизни. – А еще он, приезжая, по часу сидит в машине у подъезда, прежде чем подняться.

Муж вынужденно чувствовал время: перед сном по часу гулял с нашей собакой.

Время тем временем шло. Младенцы обратились в двух очаровательных девочек, их водили в ясли или детский сад, и я даже научилась узнавать маму-соседку, но здороваться не научилась. Она, впрочем, сама не изъявляла желания.

Плач за стеной продолжался. Но сейчас плакали уже подросшие дети. И по-прежнему кричала мама.

Я вставала поздно, даже не слышала, как уходит на работу муж, как скулит собака, оплакивая разлуку с ним, не слышала, как плачут дети за стеной; меня сложно разбудить – ложусь поздно. В спальню порой приходила, когда уже рассветало.

В тот день я оторвалась от компьютера в семь утра, успела проводить мужа и уже в коридоре услышала, как кричит соседка. На девочек. Невозможно, невыносимо оскорбительно. Оглушительно. А главное – долго кричит. Если бы быстро, я бы не успела, потому что накаляюсь, как древняя электрическая плитка, плавно, пусть с голубыми разрядами, и до оранжевой ярости должно пройти много времени.

Я наплевала на то, что в халате, не причесана, с красными от ночного бдения глазами; я вышла за дверь и позвонила к соседям.

Крики на лестничной площадке были слышны отчетливее, и плач девочек тоже.

Не знаю, зачем она открыла дверь. Я бы не открыла.

Сбиваясь и плохо формулируя, раз пятнадцать повторила соседке свежую мысль, что это же ее собственные дети, зачем так орать. Пригрозила, что сообщу в органы опеки.

– Вы все сказали? – уточнила соседка, и я наконец-то запомнила ее лицо.

Я пожала плечами – а что еще? – и нырнула за дверь, прислушиваясь.

Долго-долго цокали каблучки по коридору – за ее дверью. Что у них там, плитка, что ли? Криков больше не было слышно. Прискучив тишиной, я улеглась и проспала до полудня.

Ночью никто не плакал и не кричал. И на следующий день. Вообще вечерами мама-соседка перестала кричать. И даже принялась со мною здороваться, когда встречала у подъезда.

Я переживала, что вмешалась, влезла в чужие дела. Но детей было отчаянно жаль, и вот же – подействовало. Подействовало, воистину! За стеной стало тихо, муж мой высыпался, ковер можно снимать, но как-то лень.

А после я узнала, что соседка перенесла детскую из комнаты рядом с нами в комнату, граничащую со стеной квартиры другого подъезда. Оттуда не слышно.

Уличная кошка

Больше трех лет живем без кошки… На даче шныряют стаи собак. Заборы не спасают, собаки умеют их подрывать. Каждое лето загрызают котов, дачники плачут, но выхода нет. Спасаются лишь опытные и ловкие кошаки.

Если в доме нет кота, то все коты – наши. Ходят многие: бенгальский Хакан, русский голубой Кузя, раскормленная черепаховая Мурка. И все метят территорию, даже стерилизованные. Это дело я приветствую – мыши одолели, а кошачьи метки пугают мышей. Всех котов кормим, и Мурка, хоть из обеспеченной семьи, не брезгует. Летом появился котенок. Страшненький, тощенький. Ест и озирается, постоянно на стреме. Мяукает, как пищит.

– Нехорошее у меня предчувствие с этим котенком, – пожаловалась мужу, но тот отмахнулся.

Пыталась залучить в дом, чтобы спокойно поел, но в доме котенку хуже, страшнее. Однако приходит. Голод не тетка, пирожка не подкинет. Приноровился ночью кормиться, вместе с ежами. Ежей кормлю тем же кошачьим кормом, что неразумно: нажравшись, ежи не ловят слизней, ну и какая от них польза, от ежей то есть? Ладно, пусть так шуршат.

Котенок неожиданно начал толстеть. Не целиком, только живот. Через месяц отпали последние сомнения – это кошка! Огулявшаяся. А я только-только приучила зверька заходить на веранду, чтобы ел, озираясь в одну сторону, где дверь, а не на все четыре.

Кошка резко набрала вес на моих харчах, но до трех килограммов ей еще далеко. Страшно, что не разродится. Коты-то в округе бо-ольшие: бенгальский, русский голубой, все по пять-шесть кило живого веса. Мурка тоже ничего себе, но к ней нет претензий.

Кошка с рассвета дежурит под окном и пищит: жрать давай. Даю. Назвала Писклёй. Идет на руки, значит, домашняя – была когда-то. Боится ног, это понятно: пинали. Потому же прячется, если возьмешь в руки что-нибудь продолговатое, сучкорез например, думает: а вдруг этим достанут, ударят? В доме сидит уже по полчаса или чуть меньше, но закрытой двери не выносит, сразу паника. Зашла в дом, увидела корзину в «нештатном положении» на полу, заорала, убежала, сутки не показывалась.

Муж прогнозирует, что кошка не станет жить в доме: психика сломана, но кормить зверька, конечно, надо, куда деваться.

Пыталась оставить кошку на ночь, не получается. Она исхитрилась поспать на полу; на диван не идет, боится. Но через пару часов улепетнула, страшно в доме. А может, у нее есть хозяева? Хоть какие? Ну бьют, ну не кормят, чтобы мышей ловила, но на ночь-то принимают?

Показала кошке, как ходить на чердак. Теперь пропадает там по полдня, там не боится. Но все же не ночует. Пусть. Хоть днем поспит без опаски. Однако она уже сильно на сносях, я застелила постель на чердаке клеенкой, и кошка сразу пропала: испугалась клеенки…

Позвонила в ветеринарку рядом с дачей: договориться об аборте, котят-то топить – привычка нужна. Первый раз просили шесть тысяч, но я не была уверена, что отловлю кошку. Сейчас более-менее уверена, что поймаю и запру в доме (надо же следить за операционным швом), но спросили уже девятнадцать тысяч, потому что нужно УЗИ. Моя благотворительность не снесла такой суммы. Ну подумаешь, котята. Пристраивала же до этого котят, авось и сейчас сумею. Уехала в командировку, оставила кошку на мужа. На всякий случай переименовала кошку из Пискли в Пикселя (мелкая она, несмотря на беременность), не дай бог, придется домой забирать, а с Писклей жить как-то не гламурно…

Уехала, уверенная, что у кошки еще две недели до срока. Но на всякий случай приготовила корзину-гнездо для родов. За день до моего возвращения звонок: кошка родила в диване (внутри), муж всю ночь принимал роды. Да, это мне свезло.

Два котенка родились дохленькими, третий – с недоразвитыми лапками – умер сразу, четвертый живой. Я прикидывала варианты – кому-куда или оставить себе, но на вокзале, встречая, муж сказал, что котенок прожил чуть больше суток и решил, что дальше незачем. Муж был мрачен. Ему досталось с лихвой.

Кошка же решила, что у нас место надежное, можно и пожить. Все же, оставаясь в доме одна, пряталась в диване или на чердаке, долго не показывалась: проверяла, не привели ли мы с собой супостата какого. На улицу ходила редко, а если ходила, то след в след за мужем, не сходя с тропы. Так начиналось.

Продолжилось ожидаемо: кошка так и живет на полу. Уже не в диване, спасается под столом: открытого пространства не выносит. Выскакивает утром на двор оправиться и сразу назад. Панически боится ног, тапок, кроссовок. Боится новых звуков, но быстро учится определять безопасные. Сбегает, если к ней наклоняешься. Ночью забирается на постель, когда сочтет, что хозяева не опасны.

Прокапала зверька от блох и сразу потеряла популярность у кошки, а заодно и у блох. Упорствуя в непопулярной роли, повезла кошку в клинику, другую: ветеринарную, но «человеческую». Где разговаривают, не жалея времени и ласково. А я ведь не кошка, меня ласковое обращение со стороны администраторов вводит в гипнотическое состояние. Этак могу ожидать, что кассирша в сетевом магазине или, прости господи, коллеги будут обращаться со мной столь же ласково. Тут-то и случается когнитивный диссонанс.

Кошку записала как Пиксель, уточнили, понимаю ли, что это кошка, «она» то есть.

– Да, типа Николь или Мишель, французское имя.

Дома муж объявил, что кошку зовут Кысей – дескать, откликается! Кто роды принимал, тот имеет право поработать Адамом: дать имя.

Увы, в клинике выяснилось, что Кыся не подросток, ей от трех до пяти лет. А котенок её умер, потому что молоко не пришло (от истощения?).

Кошке сняли попонку после стерилизации. Начинаю играть с ней. Дразнилкой – удочкой с резинкой и кусочком меха вместо крючка. Буддийские игры получаются. Кыся пару раз цапнула мех, но тотчас перевела взгляд на саму удочку, а после на руку. Следит за рукой, буддистка. Поднятой руки боится, но играть-то хочется: раздухарившись, сбежала на чердак и долго катала там яблоки.

До сих пор играя, выбирает, за чем следить: за мехом-крючком, за удочкой или рукой. Научилась сама дергать удочку, двигая игрушку. Зачем ей хозяин?

Начала выбираться во двор по темноте, ненадолго. Первую мышь принесла прямо в спальню. Выпустила. Полевка была жива и весьма активна. Муж показал себя хватом и за какие-то три с половиной часа выловил мышь под кроватью. Кыся выглядела довольной: быстро учится хозяин, хоть чем-то смогла его отблагодарить. Но хозяин оплошал в другом: выпустил добычу на улицу. Потому вторую и третью мышей Кыся принесла полузадушенными. Убедившись, что мы все-таки недотепы, мышей если и ловим, то не душим, больше живых мышей не носила, только трупики. Зато много.

Боюсь, ошиблась с определением Кыси. Если кто ходит за хозяином хвостом, повторяя все повороты, тот собака. Если кто терпеливо сидит на земле под деревом, пока хозяин лезет по ветвям, собирая яблоки, тот собака. Если кто плачет под закрытой дверью, когда хозяин заходит в сарай, тот сами догадаетесь кто.

Мне не было места в этой истории любви, потому взялась за развращение. Кыся жила на полу и не интересовалась человеческими трапезами. С некоторым трудом приучила ее сидеть на диване во время обеда, подкармливая кусочками со стола. Куски принимает, «гладиться» не любит. Похоже, у нее было сломано ребро или два – есть утолщения на косточках.

Дачная соседка сказала, что у Кыси вроде бы обнаружились хозяева, хотя перед ее стерилизацией я писала в общий чат садоводства, спрашивала. Я не боюсь шантажистов, недаром столько лет работала в издательстве. Самым забавным был наследник автора Серебряного века, шантаж свелся к просьбе издать его собственную книгу. Но я все же поторопилась с переездом на городские квартиры.

В квартире Кыся сидела под диваном меньше часа, не так уж ее напугал переезд. Вертикаль осваивать не хочет: диван – это уже нормально, на диване играют, а вот стулья – опасно. Кофеварку и пылесос стала игнорировать со второго включения. В шкафы не лезет. Кошка, которая не лезет в шкафы! Сколь многое на свете, друг Горацио, и далее по тексту.

Утвердившись в доме, Кыся заявила (только мне) о своей неприкосновенности. Гладить ее теперь можно только под ее кошачье настроение.

Кыся подготовила сюрприз: вокализы… У меня счастливое свойство спать беспробудно, предыдущие звери не могли разбудить, даже прыгая со всей дури по тушке автора. На вторую ночь после переезда муж ехидно поинтересовался, не слышала ли я чего-нибудь? Он утверждал, что Кыся выдала ночью диапазон, которому позавидовала бы Има Сумак. Мужчины склонны к преувеличениям, я помню, как жалостно пищала кошка, за что и получила первое имя Пискля. Но стоило ему уйти в магазин, скептицизм испарился: Кыся уселась на коврик под дверью и, начав с тонкого плача, отхватила пару октав, закончив низким трагическим воплем. Надо дать ей послушать Плавалагуну из «Пятого элемента», отличный дуэт сложится.

Чем кончилось? Кысе в ветеринарных клиниках давали 3–5–7 лет, по-разному. Она плоховато видит, и анализы крови не блестящие. Весила 3 кг, за два месяца «малость» прибавила: 4,2 кг (а если бы я поправилась на треть за два месяца?). Уважает поесть. Обожает играть. Рыдает, когда муж уходит даже ненадолго. Шерсть у нее потемнела и залоснилась. Выяснилось, что ничто кошачье Кысе не чуждо, вертикаль освоена. Остался последний редут: обеденный стол, но она регулярно и неустанно пытается его взять. Уже две недели как начала лежать на коленях у хозяев «просто так», не за еду. Но только боится открытой входной двери: вдруг случайный сквозняк подхватит, унесет обратно.

Послесловие

Мы давно не обижаемся друг на друга по мелочам.

Неправильно! Надо так: иногда мы не обижаемся друг на друга по мелочам.

Опять неправильно. Но к чему правильность, не репортаж, чай!

Говорю мужу:

– Я же не описываю ваши с друзьями приключения дословно.

– Нет, – отвечает муж, – ты их преобразуешь в анекдоты. Моя интонация была иной.

– Но я не называю твоих друзей по именам! – вскрикиваю почти нервно, с надеждой.

– Называешь, – мрачно отзывается муж и уходит на кухню разливать чай.

Из заварочного чайника, прямо из выгнутого носика, льются истории и имена. Стою в дверях, на кухню не захожу. Истории переливаются через край чашки, растекаются по ладони стола, струятся на пол. Кошка возмущенно трясет лапами и скачками спасается в комнаты: истории захлестывают, вот уже табуретка поплыла, закачалась…

Неужели муж прав?

Твой, говорю, друг Вова в 80-е годы, когда все были крайне озабочены внешним видом и содержанием, поразил меня до печенок-селезенок тем, что зимой ходил в валенках на босу ногу. И плевал на то, какое он произведет впечатление. Но какой Вова обидится? Вова художник-музыкант? Или Вова из театра? Оба сегодня люди довольно известные… А может, не обидятся?

А с каким из Вов мы лепили снежную бабу на пруду, потому что прочие места, особенно дорожки, были завалены снегом выше собаки? Лед провалился; все выскочили, и только Вова ушел под воду по пояс, едва успев перекинуть двухлетнюю свою дочку на мягкую клумбу рядом с прудом. Наша роскошная снежная баба с грузным всхлипом сложилась и нырнула в свежую прорубь – медленно и плавно. Отсмеявшись, мы обнаружили, что камера Вовы продолжает снимать. Фильм получился невнятный и стремительный, даже если рапидом. А ведь я помню, как неспешно прыгала на берег, а ребеночек так же неторопливо планировал на клумбу.

По имени называю, но не по фамилии же!

Смотри, вот и стол кухонный задрожал, торопясь в плавание. Текут истории, торопятся. Море разливанное!

С Вовой мы пережили ночь путча в 1991 году (ты шутил: ППП – провал попытки переворота). В то лето у нас на даче обосновалась чужая кошка. Жили так: я плюс подруга с маленькими детьми. Мужья (ты и Вова) приезжали не всякую ночь, работали мужья. Я вернулась поздно, фонари не горели, было страшновато. Дети спали, подруга нервничала: прошел слух, что по Таллинскому шоссе мимо нас будут перегонять военную технику. Едва раскочегарили самовар, появились мужья, оба. В преддверии сухого закона мы решили уничтожить все алкогольные запасы: бутылку водки и шампанское. К трем утра справились. Без помощи детей.

В четыре утра я проснулась не от печали, а от того, что простыня под нами оказалась мокрая. Включила ночник: простыня красная от крови.

Визжать поостереглась, сперва проверила, нет ли у кого из нас артериального кровотечения/чахотки/ открытого перелома. Не обнаружила. Тогда уж и завизжала.

Рожала пришлая кошка. Прямо на постели. Что-то на этой даче располагает кошек к родам…

В пять утра я замывала в пруду окровавленные простыни. Стираю и думаю – новый режим родился. Ан нет, ошиблась! Не родился. И котеночек один оказался дохленький. Зато двух других пристроила в хорошие руки. Хозяева назвали котяток: Офелия и Шустер. Шустер – в честь известного в то время журналиста; котяра, увы, погиб через год, объевшись отчаянно уворованным с верхней полки сухим кормом. Что до Офелии, та проживет долгую и счастливую жизнь. Вот и верь после этого в то, что имя определяет судьбу.

Возвращаясь к имени: это уже третий Вова! Как разобраться? А есть еще твой брат, тоже Вова, и новый поток историй…

Может, о нас с тобой написать? Это как в омут. Хотя… Вспомнила! Безобидное из времени «до вместе».

Ты пригласил меня на яхту. Только-только получил права рулевого и немного этим гордился. (Твои конспекты пригодились мне позже, когда готовилась к лекции о парусниках, но это уже лет тридцать спустя.) Яхта большая, «шестерка», путь не самый близкий: по фортам Финского залива. Компания разношерстная, на причале народу много – яхт-клуб Кировского завода, где ты работал. Идем по причалу, все с тобой здороваются, и я удивилась, когда один матросик прошел мимо просто так.

– А этот почему не здоровается? – спросила с возмущением.

После уже ты рассказывал случай как анекдот. Ясно, что Кировский завод большой, и много чужих яхт с незнакомыми экипажами стояло на пирсе.

Мы долго болтались по заливу, в июне вовсе не темнеет. Высаживались на островках, жарили шашлыки, все как принято. Твои друзья пели, болтали. Я же была озабочена проблемой вовремя увернуться от гика – здоровущая такая палка над головой (палка и есть в переводе с голландского), когда перекидывали парус при маневре. А еще тесными по тогдашней моде джинсами, что сильно осложняло и так непростое существование на яхте в чужой многочисленной компании. Позже ты признался, что крайне мне сочувствовал: прыгать в таких джинсах было совершенно невозможно. Но я прыгала: на берег, на борт, через овражки.

Подсластил неловкое сочувствие, пересказав комплимент капитана:

– Первый раз вижу барышню, что не произнесла ни слова за весь рейс!

Какие слова, к Посейдону! Гик и тесные джинсы… Но еще море, то есть Финский залив. Я, дочь яхтсмена, первый раз видела воду с борта яхты. Родители разошлись, когда мне было три года, но, похоже, любовь к морю – это генетическое.

Жаль, что после свадьбы мы уже не ходили по заливу: закрыли яхт-клуб. Началась другая жизнь. Непарадная. Но море-то осталось. Вот и сейчас на кухне плещется, видишь?

Примечания

1

Здесь: мастер по валянию (валенок и т. д.).

2

Крестьянин, на продолжительное время перебравшийся на заработки в Петербург.

4

Не угодишь (простореч.).

5

Понимающему достаточно (лат.).

Content

Татьяна Алферова
Память по женской линии

Память по женской линии

1. Каменные розы

2. Ландрин

3. Шар голубой

4. Ложка с чужой монограммой

5. Числа-1

6. Числа-2

7. Кукла

8. Цветы ее памяти

9. Чужая память

10. После памяти

Цвет черемухи

Братья

Странный воздух Матисова острова

Неомифологический словарь

I

Пигмалион

Бавкида

Цирцея

Орландина

Кассандра

Сфинкс

Лета

Геракл (страх)

Ариадна

Сизиф

Гибель богов

II

Мара

Смерть Орфея

1. Миф

2. Факты (Правда об Орфее)

Крылышки. Дедал (женский вариант)

Пифия

Кандид, или Оптимизм

Нимфа Эхо

Последний учитель

Россыпью

Практическая магия

Предусмотрительность (Инвалиды любви)

Куколка актрисы (Инвалиды любви)

Театр, то есть жизнь

Мусорка

Рассказы, написанные осенью

Советское образование

Таня-Танечка

Другая музыка

Атлант и Геракл

Ноябрь

Чужие дети

Уличная кошка

Послесловие

Примечания