Рагнар Йонассон

Раскол

Ragnar Jónasson

ROF

Copyright © Ragnar Jónasson, 2012

Published by agreement with Copenhagen Literary Agency ApS, Copenhagen

The Russian language publication of the book was negotiated through Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency

All rights reserved

© В. С. Грушевский, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Рагнар Йонассон – это Стивен Кинг исландской литературы.

She Reads

«Раскол» – леденяще красивая книга. Атмосферная, тонкая, захватывающая…

Bibliophile Book Club

Книги этой серии написаны с элегантностью и тонким умом, которые доставят удовольствие почитателям Агаты Кристи. Это отличный выбор для любителей неторопливых классических детективов…

Crime by the Book

* * *

Посвящаю эту книгу памяти

Т. Рагнара Йонассона (1913–2003) и Гвюдрун Рейкдаль (1922–2005),

моих дедушки и бабушки родом из Сиглуфьордюра

* * *

Эта история целиком и полностью вымышленная, и ни один ее персонаж не имеет реального прототипа. Район Хьединсфьордюра[1] необитаем с 1951 года, и рассказ о людях, впоследствии проживавших к западу от лагуны Хьединсфьярдарватн, является плодом воображения автора. Стоит, однако, заметить, что описание путешествия женщины из Кванндалира в Хьединсфьордюр в третьей главе основано на повествовании Торхатлы Хьяульмарсдоуттир о Гвюдрун Тораринсдоуттир и путешествии, которое та совершила осенью 1859 года. Мой дедушка, Т. Рагнар Йонассон, в свою очередь записал рассказ Торхатлы в 1986 году и опубликовал его в своем произведении «Сказки и легенды Сиглуфьордюра», вышедшем в издательстве «Вака-Хельгафетль» в 1996 году. Цитата, предваряющая роман, взята из его же книги «Истории о Сиглуфьордюре», опубликованной тем же издательством годом позднее.

Особую признательность за ценные советы и прочтение рукописи выражаю специалисту по инфекционным заболеваниям Харальдюру Бриему, инспектору полиции Эйрикюру Рапну Рапнсону, прокурору Хюльде Марии Стефаунсдоуттир и доктору Йоуну Гюннлойгюру Йонассону. Ответственность за окончательный вариант, включая любые возможные ошибки, полностью лежит на авторе.

…Жить в Хьединсфьордюре было совсем не просто, и сообщение с соседними районами было сопряжено с многочисленными трудностями. Гавани на побережье не имелось, так что зимой добраться туда по морю зачастую не представлялось возможным. Ситуацию усугубляли и снегопады, что обрушивались на окружавшее фьорд высокогорье.

Т. Рагнар Йонассон. Истории о Сиглуфьордюре

* * *

1

Вечер был ничем не примечательным. Роберт проводил его точно так же, как и любой другой вечер, – растянувшись на диване.

Они жили в квартирке на цокольном этаже старого дома в западной части Рейкьявика, на Льоусватлагата. Дом, сооруженный в тридцатые годы двадцатого века, был средним в ряду из трех строений, стоявших, согласно тогдашней моде, стена к стене.

Роберт приподнялся на диване, протер глаза и бросил взгляд в окно гостиной, выходившее в разбитый перед домом крошечный сад. На улице темнело. Был март, так что погоды можно было ждать какой угодно, – например, сейчас накрапывал дождь. Стук капель по стеклу рождал чувство уюта и безопасности.

Занятия шли своим чередом. Несмотря на то что Роберту уже исполнилось двадцать восемь, он учился лишь на первом курсе инженерного факультета. С цифрами он всегда ладил. Чего нельзя сказать о его отношениях с родителями; они оба работали бухгалтерами и жили в другом районе Рейкьявика – Аурбайре. Его общение с ними и раньше-то было непростым, а теперь и вовсе сошло на нет, поскольку Роберт не вписывался в их представление об успешной карьере. Все их попытки заинтересовать сына бухгалтерским делом потерпели крах.

Как бы то ни было, теперь он наконец поступил в университет, но так до сих пор и не удосужился поставить их об этом в известность. Роберт, как мог, старался сосредоточиться на учебе, но в последнее время ему это удавалось далеко не всегда – мыслями он уносился в Вестфирдир[2]. Там у него с товарищами была лодка, и он с нетерпением ждал лета, когда, выйдя на ней в море, он сможет с легкостью обо всем позабыть – о хорошем и в первую очередь о плохом. Покачивание лодки на волнах наполняло его умиротворением – бывали дни, когда только эти морские прогулки и позволяли ему сохранять присутствие духа. В конце марта он намеревался встретиться со своими друзьями в Вестфирдире, чтобы привести лодку в рабочее состояние. Для его товарищей это в некотором роде был лишь повод устроить попойку, но только не для Роберта – он не прикасался к алкоголю уже два года.

Если бы он тогда не остановился, неизвестно, к чему привели бы эти возлияния. А к выпивке Роберт пристрастился после того рокового дня, восемь лет назад.

Тот день не предвещал ничего дурного. Погода была безветренной, и под теплыми лучами вечернего солнца на стадионе собралось довольно много болельщиков. Соперник попался довольно слабый, так что победа была у них почти в кармане. Роберту предстояли тренировки в юношеской сборной, а ближе к концу лета вырисовывалась перспектива попробовать себя в одной из ведущих команд Норвегии. Более того, агент Роберта рассказал ему об интересе, который к нему проявляла одна английская команда – пусть не игравшая в высшей лиге, но все же. Старик гордился им, словно собственным сыном. В свое время он и сам был неплохим футболистом, но построить спортивную карьеру не сумел. У современных спортсменов возможностей появилось гораздо больше.

До конца основного времени оставалось пять минут, когда Роберт завладел мячом. Обходя защитников, он вел мяч к воротам противника, в которых с испуганным выражением лица метался голкипер. Роберта охватило знакомое возбуждение: еще чуть-чуть – и они победят со счетом пять – ноль.

Игрока, который попытался отобрать у него мяч, Роберт так и не увидел. Он только услышал хруст ломающейся в трех местах ноги и испытал жесточайшую боль. С трудом ее превозмогая, Роберт опустил глаза и убедился, что перелом открытый.

Эта картина навсегда запечатлелась в его мозгу. О днях, проведенных в больнице, у него оставались лишь туманные воспоминания, однако в память врезались слова врача, что он вряд ли снова сможет играть в футбол – по крайней мере, на профессиональном уровне. Роберт тогда на все плюнул и стал искать утешения на дне бутылки. Глоток за глотком. Вопреки всем прогнозам его восстановление шло довольно успешно, но, как это ни печально, возвращаться к спортивной карьере было уже слишком поздно.

И теперь судьба снова улыбнулась Роберту. У него была Сюнна; маленький Кьяртан тоже занял в его сердце свою нишу. Однако его по-прежнему одолевали неприятные воспоминания, как он ни старался от них избавиться.

Сюнна вернулась домой, когда день клонился к закату. Постучав в окно, она сообщила Роберту, что потеряла ключи. Выглядела она, как всегда, великолепно. На ней были черные джинсы и серая водолазка, черные волосы, длинные и блестящие, обрамляли ее лицо с решительными чертами. В первую очередь Роберта очаровали ее глаза, а вслед за ними и восхитительная фигура – ничего удивительного, ведь Сюнна была танцовщицей. Временами казалось, что она не ходит, а кружится по квартире в танце. Двигалась она несуетливо и грациозно.

Роберт понимал, что ему крупно повезло с Сюнной. Он познакомился с ней на дне рождения своего друга, и между ними сразу пробежала искра. И вот уже немногим более полугода они были парой, а три месяца назад стали жить вместе.

Войдя в дом, Сюнна включила обогреватель на полную мощность – она была более чувствительна к низкой температуре, чем Роберт.

– На улице такой холод, – сказала Сюнна.

Дома тоже было прохладно: окно в гостиной закрывалось неплотно, так что полностью защититься от сквозняков было проблематично.

Отношения Роберта и Сюнны складывались хорошо, хотя жизнь их была далека от идиллии. От предыдущего брака у Сюнны остался полуторагодовалый сын Кьяртан, за опеку над которым она вела непримиримую борьбу с Бреки, отцом ребенка. Поначалу они договорились о совместной опеке, и как раз сейчас Кьяртан находился у отца.

Сюнна, однако, наняла адвоката и стала отстаивать свое право единолично воспитывать сына. Помимо прочего, она также подумывала поехать в Великобританию, чтобы совершенствоваться там в искусстве танца, хотя дальше их с Робертом разговоров на эту тему дело пока не продвинулось. Бреки подобную перспективу принял в штыки, и все шло к тому, что разногласия им придется разрешать в суде, где, как считала Сюнна, ее шансы на выигрыш довольно велики.

– Присаживайся, дорогая, – пригласил Роберт. – Я приготовил пасту.

– Умница, – ответила она, уютнее устраиваясь на диване.

Роберт принес из кухни еду, тарелки и стаканы, не забыв захватить кувшин с водой.

– Надеюсь, паста вполне съедобная. Я ведь пока еще не очень искушенный повар.

– Я такая голодная, что съем все, что угодно.

Включив расслабляющую музыку, Роберт уселся рядом с Сюнной. Она стала рассказывать ему, каким был день, как прошла репетиция, а также о том, в каком напряжении она живет. Сюнна была перфекционисткой и не терпела ошибок.

Ее откровения делали атмосферу в гостиной по-особенному приятной. Паста удалась – ничего выдающегося, но довольно вкусно, – и Роберта это радовало.

Внезапно Сюнна поднялась с дивана и, ухватив Роберта за руку, велела:

– Вставай, любовь моя. Потанцуем.

Роберт послушно встал, крепко прижал ее к себе, и они начали двигаться в такт томной южноамериканской балладе. Он скользнул рукой Сюнне под водолазку и, поглаживая ее по спине, воспользовался возможностью, чтобы одним неуловимым движением расстегнуть бюстгальтер. В этом он был мастер.

– Послушай-ка, парень, – сказала Сюнна с нарочитой строгостью и лукавой искоркой в глазах, – что это ты делаешь?

– Мы ведь не упустим случая, раз уж Кьяртан сегодня у отца, – ответил Роберт и запечатлел на ее губах долгий поцелуй.

Они почувствовали, как их накрывает теплой волной, – и дело было не только в том, что температура в гостиной поднималась. Прошло совсем немного времени, прежде чем они оказались в спальне.

По старой привычке Роберт захлопнул дверь и задернул занавески на выходящем в сад окне. Этих мер, однако, было недостаточно для того, чтобы соседи не слышали их сладострастных стонов.

Воцарившаяся в конце концов тишина была нарушена глухими ударами в дверь, которые перемежались со стуком дождевых капель по стеклу. Первая мысль была о том, что стучат в заднюю дверь, как раз в ту, что выходила на крыльцо старого дома.

В то же мгновение Сюнна приподнялась в кровати и с тревогой посмотрела на Роберта. Тот попытался скрыть испуг под маской мужественности, встал с постели и, не заботясь о том, чтобы прикрыть наготу, шагнул в гостиную. Там никого не было.

А вот задняя дверь была открыта и раскачивалась от порывов ветра. Выглянув на крыльцо, Роберт тут же захлопнул ее: одного быстрого взгляда на улицу было достаточно, чтобы потом не упрекать себя в том, что он этого не сделал. Однако, даже если бы за порогом стоял целый полк солдат, он бы их не разглядел – такая была темнота.

Под стук собственного сердца, которое колотилось все сильнее, он переходил из одной комнаты в другую, но непрошеных гостей не обнаружил. Слава богу, хоть Кьяртана нет дома!

И тут Роберт увидел то, что лишило его сна на остаток ночи.

Он бросился обратно через гостиную к спальне, ужаснувшись внезапной мысли, что, пока он бродит по дому, что-то могло произойти с Сюнной. Почти не дыша, Роберт проскользнул в спальню.

Сюнна сидела на краю кровати, натягивая на себя футболку. Она улыбнулась ему, но в глазах ее была тревога.

– Все в порядке, дорогая, – сказал Роберт слегка дрожащим голосом, надеясь, что Сюнна этого не заметит. – Просто я вчера выносил мусор, а когда зашел обратно в дом, недостаточно плотно захлопнул заднюю дверь, и она осталась незапертой, – солгал он. – Ты ведь знаешь, там, бывает, такой ветрище поднимется. Не вставай – я принесу тебе что-нибудь выпить.

Не теряя времени, Роберт ретировался из спальни, плотно прикрыв за собой дверь, и, пользуясь возможностью, быстрее избавился от того, что его так поразило.

Он надеялся, что принял верное решение, ничего не рассказав Сюнне о мокрых следах, оставленных на полу незваным гостем, который вошел в дом из-под проливного дождя. И хуже всего было то, что следы эти были не только у задней двери, они тянулись до самой спальни.

2

Полицейский из Сиглуфьордюра Ари Тор Арасон и сам не смог бы объяснить, что его сподвигло достать из архива старое дело по просьбе человека, с которым он почти не был знаком, да еще теперь, когда в городке творилась такая сумятица.

Мужчина, представившийся Хьединном, позвонил Ари незадолго до Рождества, когда оперативный дежурный находился в отпуске в Рейкьявике. Просьба мужчины состояла в том, чтобы Ари, если ему позволит время, разобрался с одним старым делом о гибели молодой женщины. Ари пообещал, что по возможности займется им, однако вплоть до сегодняшнего вечера руки у него до этого не доходили. Он попросил Хьединна зайти в участок – естественно, предварительно удостоверившись, что в последние несколько дней тот не выходил из дома и, соответственно, не мог заразиться. Сам Хьединн отнесся к такому приглашению с определенной опаской: стоит ли ему встречаться с Ари в нынешних обстоятельствах? Однако в конце концов он решил не упускать такой возможности.

Инфекция стала распространяться среди горожан два дня назад по милости путешественника-экстремала из Франции. Сначала он прокатился в Африку, а оттуда направился прямиком в Гренландию, где арендовал самолет, чтобы по-быстрому слетать в Исландию с целью посетить расположенный в Сиглуфьордюре знаменитый Музей селедки. Приземлиться ему разрешили на крошечном аэродроме городка. В Сиглуфьордюре он собирался провести не более суток, но прямо в день прилета путешественник почувствовал резкое недомогание. Все указывало на то, что у него тяжелая форма гриппа, сопровождаемая высокой температурой; его состояние стремительно ухудшалось, и на следующий день мужчина скончался. Опасаясь того, что дело здесь не в банальном гриппе, а в чем-то гораздо более коварном, местные власти связались со специалистом по инфекционным заболеваниям из Рейкьявика. Тот пришел к выводу, что речь идет о геморрагической лихорадке, которую француз, видимо, подхватил в Африке и до поры до времени переносил бессимптомно. Заболевание считалось крайне заразным, так что горемыка, вполне возможно, успел передать его не одному человеку, до того как течение болезни у него самого не приняло крайние формы.

Полицию Сиглуфьордюра уведомили, что эпидемиолог провел встречу в Департаменте общественной безопасности и что в известность о ситуации были поставлены Комитет общественной безопасности Северной Исландии, а также соответствующие надзорные органы за границей. Анализ образца тканей покойного подтвердил, что причиной смерти послужила чрезвычайно опасная вирусная инфекция, и теперь все находились в полном недоумении, что с этими неутешительными выводами делать.

Спустя короткое время после кончины путешественника было принято нетривиальное решение закрыть весь городок на карантин. Соответствующие структуры не пожалели усилий, чтобы установить тех, с кем носитель вируса вступал в контакт, и тщательно продезинфицировать все те места, что он посетил.

Вскоре поползли слухи, что медсестра, дежурившая в ту ночь, тоже заболела. За состоянием женщины пристально наблюдали, а когда в течение дня симптомы ее болезни стали более явными, то поместили в изолятор. А потом связались с теми, кто имел с ней дело, и процедуру обеззараживания пришлось повторить.

На этом, однако, все успокоилось. Медсестра по-прежнему находилась в больнице Сиглуфьордюра, но в случае ухудшения состояния ее планировали перевезти в отделение интенсивной терапии в Рейкьявик. Согласно указаниям полиции, город следовало закрыть на карантин по крайней мере еще на несколько дней.

Жители Сиглуфьордюра пребывали, естественно, в состоянии, близком к панике, которая подогревалась широким освещением происходящего в прессе, а политики и участники ток-шоу делали особый упор на необходимости избегать каких бы то ни было рисков.

Геморрагическую лихорадку между тем окрестили «французской болезнью», и город словно вымер. Большинство жителей предпочли запереться в своих домах на все замки и общаться с внешним миром исключительно посредством телефона и электронной почты. И никому не приходило в голову перебраться через невидимую стену, которая окружила Сиглуфьордюр. Все учреждения закрылись, а занятия в школе были приостановлены.

Ари чувствовал себя вполне здоровым и надеялся, что инфекция обойдет его стороной, поскольку ни с несчастным путешественником, ни с медсестрой он не имел никаких контактов. То же самое касалось и начальника полиции Сиглуфьордюра Томаса, который вернулся из отпуска и теперь дежурил на пару с Ари Тором.

Ари надеялся, что визит Хьединна даст ему пищу для размышлений на какую-нибудь другую тему, помимо этой проклятой инфекции.

3

– Я родился в Хьединсфьордюре, – сказал посетитель по имени Хьединн. – Вы там бывали?

Они с Ари сидели в буфете полицейского участка, соблюдая подобающую социальную дистанцию. Здороваясь, они даже не пожали друг другу руки.

– Проездом, после того как появился туннель, – ответил Ари, ожидая, пока его чай остынет.

Хьединн предпочел кофе.

– Ну да, конечно, – отозвался он тихо.

Внешне Хьединн был сдержан и спокоен, но смотреть прямо в глаза Ари избегал.

– Конечно, – повторил он. – Мало кто останавливается там надолго. Это все тот же безлюдный фьорд, хотя через туннель каждый день проезжает бессчетное количество автомобилей. В свое время такое даже представить себе было невозможно.

Навскидку Ари дал Хьединну лет шестьдесят, и тот почти сразу подтвердил его предположение:

– Родился я в пятьдесят шестом. Мои родители переселились туда примерно годом раньше, когда во фьорде уже никого не осталось. Так что благодаря им те места были обитаемы еще какое-то время. Однако родители оказались в Хьединсфьордюре не одни. Сестра матери со своим мужем тоже туда перебрались. Решили вести там хозяйство.

Хьединн замолчал, осторожно отхлебнул кофе и отправил в рот кусочек кекса, лежавшего в упаковке на столе. Было видно, что он слегка нервничает.

– Значит, у них там была ферма? Или земля? – спросил Ари. – Там красиво.

– Красиво… – эхом отозвался Хьединн, погружаясь в воспоминания. – Именно так. Но это не первое, что приходит мне на ум. Жизнь там никогда не была простой. Вечные снежные заносы и абсолютная оторванность от мира. А еще сходы лавин. Случись что, добраться до соседней фермы было бы нереально, не говоря уже о соседнем городе.

Хьединн нахмурился и для пущей убедительности покачал головой. Телосложения он был плотного и страдал избыточным весом. Его редеющие сальные волосы были зачесаны назад.

– Что касается вашего вопроса… Нет, у родителей не было там фермы. Однако им предложили арендовать пустующую, которая находилась в приличном состоянии. Отец работы не боялся и всегда хотел трудиться на земле. Дом был достаточно большим, чтобы в нем разместились четыре человека: мои родители и тетя с мужем. У того, вообще-то, были определенные финансовые трудности, так что он ухватился за возможность начать все с чистого листа. А через год родился я, и нас стало пятеро… – Хьединн осекся и сдвинул брови, а потом добавил с ноткой волнения: – Ну, тут я не совсем уверен, но я к этому еще вернусь.

Ари его не перебивал, терпеливо ожидая продолжения.

– Вы говорили, что бывали там лишь проездом. Значит, фьорда как такового не видели. То, что вы заметили с новой дороги, – это наверняка лагуна Хьединсфьярдарватн. Там есть перешеек под названием Викюрсандюр, который отделяет лагуну от фьорда. А больше с дороги ничего и не разглядеть. Но это не меняет сути дела. Наш дом – вернее, то, что от него осталось, – стоял… да и до сих пор стоит у лагуны. Это единственная постройка к западу от водоема. Он примостился в тени высокой горы, у самого подножия. Поселиться там было со стороны моих родителей чистым безумием. Но они рискнули. Я никогда не сомневался, что такие условия существования – эта гора и крайняя уединенность – и привели к тому, что случилось. Так и рассудка можно лишиться, верно?

Ари потребовалось несколько секунд, чтобы удостовериться, что Хьединн ждет ответа на свой вопрос.

– Ну да, – пробормотал он. Его собственные воспоминания о первой зиме в Сиглуфьордюре тоже были ужасными, но наверняка это и в сравнение не шло с тем, что было в Хьединсфьордюре. – Вам, конечно, виднее. Как вы там жили?

– Я? Бог с вами, я же ничегошеньки не помню. Мы уехали оттуда после… после того, что произошло. Мне едва год исполнился. Родители почти не говорили о тамошней жизни, что, в общем-то, и понятно… Хотя, наверно, было в ней и что-то хорошее. Вот мама, например, рассказывала, что я родился в замечательный день в конце мая. Произведя меня на свет, она спустилась к лагуне и, глядя на абсолютно неподвижную гладь воды, в которой отражались солнечные лучи, решила, что назовет меня Хьединном. А вот о зимних месяцах родители вспоминать не любили, – правда, отец иногда говорил, насколько опасными могут быть горы в зимней тьме.

Ари стало немного не по себе. Он помнил, какое гнетущее впечатление произвели на него горы в Сиглуфьордюре, когда он оказался в этом богом забытом месте два с половиной года назад. Неприятное ощущение замкнутого пространства до сих пор его тревожило, хотя ему и не хотелось себе в этом признаваться.

– Добираться из Хьединсфьордюра до Сиглуфьордюра или Оулафсфьордюра было непростой задачей, – продолжал Хьединн. – Разумнее всего было переправляться морем, ну, или, как вариант, пешком, например через горный перевал Хестскард, спускаясь к Сиглуфьордюру. Рассказывают, что в девятнадцатом веке какая-то женщина с одной из ферм в Кванндалире отправилась в сторону Хьединсфьордюра за хворостом и преодолела весьма трудный путь – под осыпью на восточной стороне фьорда. Ко всему прочему, она была беременна, а кроме того, несла еще и совсем маленького ребенка – так что все возможно, было бы желание. – Он улыбнулся. – У этой истории конец оказался хорошим. Чего не скажешь о моей. Наш дом стоял как раз недалеко от того места, где спускаются к Хьединсфьордюру, когда идут туда из Сиглуфьордюра через перевал. Теперь тем путем ходят разве что из спортивного интереса. Времена изменились, да и люди тоже. Моих родителей уже нет. Сначала не стало матери, а потом и отца, – вздохнул Хьединн и замолчал.

– А они тоже умерли, – нарушил тишину Ари, – ваша тетя и ее муж?

Хьединн смутился, а потом спросил:

– Так вы не слышали о том, что произошло?

– Нет, не припоминаю.

– Простите… Я-то полагал, что вам это известно. Когда-то все об этом знали. Однако со временем все забывается – все-таки больше полувека прошло. Даже самые ужасные события в конце концов стираются из памяти. К тому же никому до сих пор неясно, был ли это добровольный уход из жизни или все же убийство…

– Вот оно как? И кто же умер? – спросил Ари с нарастающим любопытством.

– Моя тетя. Она выпила яд.

– Яд? – Ари слегка передернуло.

– Да, в ее вечерний кофе было что-то подмешано. Врач добирался до места целую вечность. Окажись он там раньше, тетя, возможно, и осталась бы жива. Однако, вероятно, она прекрасно понимала, что помощь не подоспеет. – Голос Хьединна зазвучал еще более скорбно. – Следствие пришло к выводу, что это несчастный случай. Якобы она по ошибке насыпала себе в кофе крысиного яда вместо сахара. По мне, так это полная чушь.

– Значит, вы думаете, что ее кто-то отравил? – спросил Ари, который давно отказался от попыток облекать неудобные вопросы в красивую форму. Хотя особо щепетильным он никогда и не был.

– Но это же самое вероятное объяснение. А подозревать можно лишь троих человек. Ее мужа и моих родителей. Тень этого подозрения постоянно висела над нашей семьей, хотя чаще всего говорили, что тетя сама наложила на себя руки. Теперь же о том случае люди со мной почти не заговаривают. Когда тети не стало, мы опять поселились в Сиглуфьордюре, а ее муж уехал в Рейкьявик, где и жил до конца своих дней. Мать с отцом никогда со мной этой темы не затрагивали, да я и сам не выпытывал у них подробностей – человеку ведь несвойственно подозревать собственных родителей в чем-то плохом. Но меня постоянно точил червь сомнения. В моей голове сосуществовали две гипотезы: тетя либо совершила самоубийство, либо ее убил муж. Такое случалось не раз – мужья убивали своих жен и наоборот, – со вздохом заключил Хьединн.

– Полагаю, вы понимаете, каким будет мой следующий вопрос? – спросил Ари озабоченно.

– Да, – отозвался Хьединн и после короткой паузы продолжил: – Вы хотите знать, почему я вдруг решил копаться в этой истории столько лет спустя, верно?

Ари кивнул. Он собрался было сделать глоток чая, который остывал перед ним на столе, но вдруг остановился при мысли о крысином яде в кофе несчастной женщины.

– Тут есть своя подоплека. – Сложив руки, Хьединн задумался в поисках нужных слов. – Во-первых, скажу без обиняков: я позвонил вам перед Рождеством, потому что знал, что вы приехали на смену Томасу. Он знает эту местность и все, что с ней связано, как свои пять пальцев. А я надеялся, что вы сможете взглянуть на те события свежим взглядом. Хотя я немного удивлен, конечно, что вы о них вообще ничего не слышали. Но есть и другая причина. Один мой знакомый, что живет в Рейкьявике, осенью присутствовал на встрече уроженцев Сиглуфьордюра. У них был так называемый вечер фотографий.

– Что, простите?

– Вечер фотографий, – повторил Хьединн. – Когда на экран проецируются старые снимки, сделанные в наших краях. Это такое развлечение. Интрига в том, смогут ли присутствующие узнать людей на фото. А имена тех, кого узнают, вносятся в особый список. Таким образом память о прежних обитателях города продолжает жить.

– Так на этом вечере что-то произошло? – спросил Ари.

– Да. Мой приятель позвонил мне сразу же по его окончании. Его внимание привлекла одна фотография.

В голосе Хьединна вдруг появился какой-то новый, мрачный оттенок, заставивший Ари вслушиваться в его слова с еще большим интересом.

– Снимок был сделан в Хьединсфьордюре, прямо перед нашим домом.

Наступила пауза, во время которой Хьединн слегка дрожащей рукой поднес чашку ко рту и сделал глоток кофе.

– До того как умерла моя тетя, посреди зимы – всюду лежал снег, но день был ясный.

У Ари снова возникло все то же неприятное ощущение, и он предпринял очередную попытку отогнать его от себя.

Хьединн продолжал:

– А вот на самом фото никакого позитива. Мы стоим на нем впятером – мне там, полагаю, несколько месяцев.

– Хорошо, – отозвался Ари. – Но что же странного в такой семейной фотографии?

– В этом-то и суть, – ответил Хьединн, уставившись в чашку, а потом резко поднял глаза и посмотрел Ари прямо в лицо. – На фото были мои родители и тетя. Ее муж, Мариус, видимо, и сделал снимок – я так предполагаю.

– Вот как? А кто же пятый? – спросил Ари, почувствовав, как у него по спине пробежал холодок. Ему даже стало не по себе при мысли, что сейчас Хьединн заявит ему, что на фотографии запечатлен призрак.

– Какой-то паренек, которого я никогда раньше не видел. Он стоит в самом центре снимка и держит на руках меня. Короче говоря, никто из тех, кто присутствовал на вечере фотографий, понятия не имел, кто этот человек. – Хьединн тяжело вздохнул и добавил: – Кто он такой и что с ним стало? Может, это он виноват в смерти тети?

4

Роберт налил молока в тарелку с хлопьями. После бессонной ночи он чувствовал себя абсолютно разбитым. А вот сидевшая напротив него за кухонным столом Сюнна, казалось, прекрасно выспалась. Звуковым фоном их завтрака служили последние известия, которых этим мартовским утром было не много, как мог судить Роберт, – не считая, конечно, сообщений о вспышке вирусного заболевания в Сиглуфьордюре, – ночью там скончался еще один человек. Роберт почувствовал легкую тревогу, надеясь, что распространение вируса все же удастся остановить на начальном этапе. Однако в данный момент его мысли занимали гораздо более насущные проблемы.

Их дом, такой прекрасный и чистый, теперь, казалось, запятнан и даже осквернен проникновением незваного гостя прошлой ночью. Кто же это был? Может, он – или она – подглядывал через окно спальни за тем, как они с Сюнной занимаются любовью, а потом решил пробраться в квартиру? Возможно ли, что это просто какой-нибудь жалкий вуайерист, или за ночным происшествием стоит что-то более серьезное? Задняя дверь была заперта – Роберт не сомневался в этом ни секунды.

Еще и Сюнна ключи потеряла! А потеряла ли она их? Может, ключи у нее украли, чтобы проникнуть в их с Робертом жилище? Вопросы крутились и множились у него в голове. Или все-таки кто-то подобрал ключи на улице? Лучше бы так. В любом случае ясно одно: первое, что нужно сделать, – это вызвать мастера, который заменит все замки в доме.

Роберт протянул руку к радиоприемнику и выключил его. Некоторое время в кухне царила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном – непогода разыгралась не на шутку.

Наконец Роберт, стараясь не выдать голосом своей обеспокоенности, спросил:

– Ты ключи так и не нашла? Ты говорила вчера, что потеряла их.

– Я и сама удивляюсь, – ответила Сюнна, поднимая глаза от газеты, которую она в тот момент читала. – Ума не приложу, куда они запропастились. Они совершенно точно были на месте, пока я вчера репетировала, лежали у меня в кармане пальто. Я повесила его в гардеробе. Может, кто-то шарил у меня в карманах? Это мог сделать кто угодно. Но из гардероба никогда ничего не крали.

– Кто угодно? – переспросил Роберт.

– Ну… в общем, да.

– И даже кто-то посторонний?

– Да, – отозвалась Сюнна, не отводя взгляда. – А почему ты спрашиваешь? Что-то не так?

Роберт выдавил из себя улыбку:

– Да нет, все в порядке, дорогая. В полном порядке. Я просто подумал… – Он осекся, но все же закончил фразу: – Я просто подумал, что надо бы заменить замки. Так, на всякий случай.

– А это не перебор? – удивилась Сюнна. – Ключи обязательно найдутся.

– Ну, ты ведь знаешь, какой я… подозрительный. А вообще, давно пора это сделать. Ключи проворачиваются в замках уже не так свободно.

– Даже так? А я и не замечала… – Сюнна поднялась из-за стола и посмотрела на часы. – Поступай, как считаешь нужным. А я уже опаздываю.

В дверях кухни она оглянулась:

– Днем будешь дома?

Роберту, вообще-то, нужно было на лекцию, но он решил, что выйдет из дома не раньше, чем мастер поменяет все замки. Он вовсе не солгал Сюнне, когда сказал ей о своей врожденной подозрительности.

– Да, буду дома, – ответил он ровным голосом.

– Бреки приведет Кьяртана… Ты встреть их, если я вдруг задержусь, – произнесла она колеблясь.

Бреки, отца мальчика, Роберт терпеть не мог.

– Конечно, – кивнул он и, прежде чем Сюнна успела выйти из кухни, добавил: – Послушай, дорогая… Он что, так и не оставляет тебя в покое?

– Бреки?

– Да. Ты же помнишь, что говорил адвокат… Тебе нельзя вступать с ним сейчас ни в какие споры. Теперь все ваше общение должно вестись через юристов. Он тебе что, звонил?

– Нет, – ответила Сюнна. – Да ты не беспокойся из-за Бреки. Я сама с ним разберусь, – улыбнулась она.

5

Усевшись на свое место в самолете, который должен был унести ее обратно домой, в Рейкьявик, Исрун почувствовала, как от страха у нее засосало под ложечкой. Перелет до Фарерских островов она перенесла более-менее сносно, а вот когда самолет стал заходить на посадку, буквально лавируя между вздымающимися к небу горами, у нее по телу побежали мурашки. Она попробовала закрыть глаза, но легче ей от этого не стало: снижаясь, самолет вошел в зону турбулентности, от чего воображение Исрун разыгралось не на шутку, и у нее перед глазами замелькали ужасающие картины возможных последствий неудачной посадки. Прощаясь с ней, стюард выразил надежду, что полет ей понравился, хотя наверняка заметил, какая она бледная.

– Ну да, – ответила Исрун, слегка запинаясь. – Если, конечно, не считать посадки…

– Да что вы? – удивился стюард. – Сегодня-то как раз все прошло наилучшим образом – благоприятные условия и лишь небольшая турбулентность.

Тем не менее Исрун очень надеялась, что взлет с этого крошечного аэродрома окажется менее неприятным, чем посадка. Потуже затянув ремень безопасности, Исрун мысленно вернулась к нескольким дням своего пребывания на Фарерских островах. Она прилетела сюда не для того, чтобы развеяться, – как раз наоборот. Исрун испытывала самые теплые чувства к этой стране и ее народу и неоднократно бывала здесь с родителями. Однако в этот раз Исрун путешествовала в одиночестве – она оказалась тут, чтобы встретиться с матерью.

Мать Исрун, Анна, родилась на Фарерах в семье рыбака. Родители Анны уже умерли, но на островах у нее остались две сестры, с которыми она поддерживала добрые отношения. Сама Анна переехала в Исландию, когда ей было чуть больше двадцати, познакомившись с исландцем Орри, который работал водителем на Фарерах. Работа эта была временной – лишь на одно лето. Анна всегда рассказывала Исрун, что влюбилась в ее отца с первого взгляда. Даже не успев пожениться, пара выстроила себе дом в Коупавогюре, недалеко от столицы; позднее, правда, они переехали в Рейкьявик, в район Граварвогюр, – и Анна поступила на филфак в университет, а через несколько лет родилась Исрун.

Орри продолжал работать шофером – он крутил баранку и на грузовиках, и на автобусах, – а Анна, получив диплом о высшем образовании, открыла небольшой издательский бизнес. Изначально она поставила перед собой цель познакомить исландского читателя с произведениями фарерской литературы. Однако, опубликовав несколько переводов, Анна расширила поле своей деятельности и стала заниматься также изданием детской литературы, в чем достигла известных успехов. В последние несколько лет в издательстве Анны стали выходить и путеводители, которые продавались, как горячие пирожки.

Путеводители обеспечивали Анне и Орри безбедное существование, а вот прочности их браку не прибавили. Нежданно-негаданно у Орри возникла идея поменять сферу деятельности и затеять туристический бизнес. Он воображал, как будет лопатой грести валюту, которой за его услуги станут расплачиваться иностранные туристы. Кроме того, он намеревался воспользоваться путеводителями Анны для саморекламы. Он приобрел микроавтобус, а потом его автопарк пополнился еще одной машиной. Именно она и стала каплей, переполнившей чашу. Анна, которой вскоре исполнялось шестьдесят, собиралась отойти от дел и подыскала покупателя, готового выложить за ее издательский бизнес кругленькую сумму. Хотя Орри был старше жены на семь лет, он и слышать не хотел о том, чтобы сворачивать свою деятельность, и в штыки принял решение Анны продать издательство. На свою беду Исрун стала свидетельницей сцены, во время которой разногласия родителей достигли наивысшей точки.

– Я купил автобус, – как бы невзначай сообщил отец, отправляя в рот очередной кусок стейка, приготовленного на ужин в то воскресенье.

– У тебя ведь уже есть автобус, – простодушно заметила Исрун.

– Есть, но я купил еще один – заказал из Германии.

– Еще один автобус?! – выпалила Анна, безуспешно пытаясь в присутствии дочери не дать вырваться наружу своему возмущению.

Она уставилась на мужа, а тот как ни в чем не бывало продолжал:

– Цена была очень выгодная, и пробег всего-то сто тысяч. Еще и с кондиционером, – с гордостью добавил Орри.

Слово «кондиционер» он произнес на английском, которым овладел, пока год жил в Штатах в начале восьмидесятых.

– И какова же цена? – поинтересовалась Анна.

– Он очень быстро окупится, – оставил ее вопрос без ответа Орри. – Я все рассчитал. Сейчас такой сумасшедший спрос на туры по Золотому кольцу[3]. Это просто эльдорадо! – Он сконфуженно улыбнулся.

– Но разве мы не собирались сбавить обороты? – спросила Анна, но ответа не удостоилась, и разговор сошел на нет. Однако спор наверняка разгорелся с новой силой после того, как ушла Исрун.

И вот два месяца спустя Анна уехала. И не куда-нибудь, а за границу – на Фареры, где поселилась в большом доме одной из своих сестер, предварительно продав издательство. Тем временем Орри прилагал все усилия, чтобы его турбизнес оставался на плаву, но Исрун считала, что он поставил себе слишком высокую планку. Кроме того, без поддержки Анны он был уже не тем энергичным Орри – отъезд жены лишил его энтузиазма.

Исрун решила во что бы то ни стало убедить мать вернуться домой в Исландию, для чего воспользовалась отгулами на работе и полетела на Фарерские острова. Затея была, конечно, совершенно бесперспективная, но в последнее время Исрун имела склонность поддаваться спонтанным порывам. Прошло больше полутора лет с тех пор, как она обратилась к врачам, подозревая, что унаследовала болезнь, которая приводит к образованию различных опухолей и когда-то давным-давно унесла жизнь ее бабушки. Обнаруженная у Исрун опухоль оказалась доброкачественной, но доктор предупредил о необходимости быть готовой к тому, что болезнь может в любой момент пойти по гораздо менее благоприятному сценарию. Тем не менее он посоветовал Исрун не терять оптимизма, и она пыталась жить так, будто ничего не случилось, и никому не рассказывала о своих проблемах со здоровьем – даже собственным родителям. Правда, мысль поделиться неприятной новостью с матерью ее все же посещала – вдруг это убедит Анну вернуться в Исландию? Однако Исрун почти сразу отказалась от этой идеи, посчитав, что поступила бы несправедливо по отношению ко всем, кого такое положение вещей могло затронуть. Плюс ко всему разлад между родителями лишь добавлял напряжения, которого ей с лихвой хватало на работе. Врач рекомендовал Исрун не пренебрегать физическими упражнениями, правильно питаться и избегать стресса. Особый упор он сделал на то, что ей следовало бы распрощаться с журналистикой. Но Исрун сразу отмела этот совет.

– Уж лучше умереть, – не задумываясь, выпалила она и мгновенно поняла, насколько неуместна ее реплика.

Истина заключалась в том, что она обожала скорость и азарт, сопряженные с работой в СМИ. Еще будучи студенткой, Исрун с перерывами работала в отделе новостей на телевидении, и ей это очень нравилось. Там у нее сложился круг друзей из числа коллег, но были и недоброжелатели. Например, сотрудник отдела по имени Ивар. Исрун была на сто процентов уверена, что он плетет интриги, чтобы выжить ее из коллектива. Поскольку Ивар регулярно выполнял функции выпускающего редактора, Исрун чаще всего приходилось работать под его началом, и именно он решал, какие задания ей поручать. Задания эти были в большинстве своем пустяковыми, но все изменилось прошлым летом. Исрун получила журналистскую премию за подробнейшее освещение торговли людьми в Исландии, чем заслужила расположение главного редактора Марии, а позиции Ивара заметно ослабли. Исрун не сомневалась, что последний намеревался в будущем сам занять место главного редактора (должность, о которой, надо сказать, мечтала и Исрун), так что меньше всего Ивару хотелось восстанавливать против себя Марию, и он стал обходиться с Исрун более любезно, хотя, как всем было очевидно, ему это претило.

Поездка на Фареры закончилась полным фиаско. Мать ничуть не уступала ей в упрямстве и была полна решимости оставаться там, где находится, – по крайней мере, пока. А Исрун пожалела о времени и деньгах, потраченных на путешествие, но, несмотря на это, дала себе зарок бывать на островах чаще. Она не поддерживала контактов со своими родственниками со стороны матери и почти не говорила по-фарерски, имея весьма поверхностные знания о стране и живущих там людях, так что ей было за себя даже немного неловко.

– Просто наши с папой пути разошлись, доченька, – сказала Анна. – На данный момент, по крайней мере. А дальше – посмотрим.

Затем она задала вопрос, который ожидала услышать Исрун:

– Это он тебя сюда прислал?

– С чего ты взяла? Я что, не могу приехать к тебе в гости просто так?

– Прости… Можешь, конечно, – ответила Анна смущенно.

– У папы сейчас дела не очень… – продолжила Исрун.

– А я его предупреждала. Придется ему теперь самому все расхлебывать. У нас достаточно денег… на достойную жизнь на пенсии. А этот его турбизнес слишком дорого обходится.

– Но вы же не позволите каким-то туристам разрушить брак длиною в несколько десятков лет?

– Все не так просто. Меня стали раздражать всякие мелочи – да и папу тоже. Его ничто не интересовало, кроме работы – естественно, кроме этих его злополучных автобусов. А я хотела наслаждаться жизнью: путешествовать, копаться в саду, ходить на концерты, в театр… Ему до всего этого не было дела. Я даже почитать перед сном не могла – весь свет должен быть погашен, как только он ложился спать. Мы устали друг от друга. Брак – совсем не вечный праздник. Ты и сама это когда-нибудь поймешь, – тонко намекнула Анна на отсутствие мужчины в жизни Исрун.

Последние романтические отношения у нее закончились уже довольно давно. Свою роль тут сыграла и ее болезнь, и тот факт, что ей с трудом удалось восстановиться после одного серьезного испытания, которое ей пришлось пройти. Так что заниматься поисками жениха у нее не было ни времени, ни сил.

Перелет с Фарерских островов прошел гладко, и прямо из аэропорта Исрун поехала на работу. Она переступила порог отдела новостей за считаные минуты до начала своей смены.

– Исрун! – окрикнул ее выпускающий редактор Ивар, бросая взгляд на настенные часы.

Она направилась к нему, стараясь, чтобы на лице у нее не дрогнул ни один мускул. Пасовать перед Иваром ей было никак нельзя – ведь это не его полку украшал почетный трофей обладателя журналистской премии, и им обоим было это известно, но что еще важнее, это было известно главному редактору Марии.

Исрун глядела на Ивара, не произнося ни слова.

– У тебя ведь смены в ближайшие дни, верно? – наконец спросил он после неловкого молчания.

– Да, – ответила Исрун, не поведя бровью.

– Я могу тебе поручить отслеживать ситуацию в Сиглуфьордюре? Я имею в виду этот смертельный вирус. Ты ведь там была прошлым летом, так?

Исрун действительно ездила на север в связи с проводившимся там расследованием убийства, и эта поездка даже зарядила ее энергией, которая помогала ей справляться с болезнью.

– Без проблем. – Не удостоив Ивара улыбкой, она села за свой рабочий стол, включила компьютер и нашла там номер телефона полиции Сиглуфьордюра.

6

Томас пришел на работу в семь; на смене был Ари. В первые утренние часы поступила информация, что состояние медсестры значительно ухудшилось, а потом и о том, что она скончалась, не дотянув до отделения интенсивной терапии в Рейкьявике.

Созвали срочное совещание с руководителями больницы, эпидемиологом и представителями Управления общественной безопасности – совещание было, разумеется, селекторным. Ни о каких других способах общения не могло быть и речи – никому не хотелось становиться следующей жертвой вируса. Томас, конечно, пытался создать впечатление, что он полностью владеет ситуацией и что работа для него важнее, чем собственное здоровье. Но на самом деле это было далеко не так – он как черт ладана боялся этого проклятого вируса и насколько возможно избегал любых контактов.

Томасу нужно было подготовить пресс-релиз о кончине медсестры. Вся страна – с безопасного расстояния – наблюдала за положением дел в Сиглуфьордюре. Жители городка и те, кто волею судеб там оказался, будто превратились в подопытных животных, накрепко запертых в стеклянной клетке, которую никто не испытывал желания открыть. Пресс-релиз был чистой формальностью, поскольку трагическая весть уже и так успела распространиться: о смерти медсестры сообщили в утренних выпусках новостей задолго до того, как Томас уселся перед компьютером. Однако основной целью пресс-релиза было не оповещение о печальной участи медсестры, а попытка успокоить местное население и заверить жителей других регионов, что инфекцию удалось локализовать. Томас надеялся, что так оно и было.

Физически Томас чувствовал себя хорошо – вирус обошел его стороной. Однако он испытывал некоторую усталость: они с Ари дежурили по очереди, поскольку в участке требовалось чье-либо присутствие в любое время дня и ночи. Было объявлено о вакансии на должность третьего полицейского, однако в свете сложившихся обстоятельств процесс отбора застопорился. К счастью, в участке имелась видавшая виды раскладушка, на которую можно было прилечь во время ночной смены.

Томас не так давно вернулся из длительного отпуска – он целых три месяца провел в Рейкьявике, где его жена училась на факультете искусствоведения. Ему, конечно, хотелось, чтобы она была рядом, но сейчас он был рад, что жена находится вне зоны досягаемости вируса. Она жила в небольшой съемной квартире недалеко от Исландского университета и чувствовала себя там очень уютно. Это она предложила Томасу приехать в Рейкьявик – хотя бы на некоторое время. Если бы ему там понравилось, они могли бы попытаться продать свой довольно-таки большой дом в Сиглуфьордюре и купить квартиру в столице. Прошло много времени, прежде чем Томас решился на поездку; естественно, он скучал по жене, да и разогретая в микроволновке еда порядком ему надоела. И вот, совершив долгий переезд с севера на юг, он оказался на пороге рейкьявикского жилища своей супруги. Было время ужина, и она его ждала, однако в тесной квартирке находилось чересчур много людей – однокурсников, как объяснила жена. Два молодых человека и девушка – все гораздо моложе Томаса. Они сидели на потертом синем диване у знавшего лучшие времена журнального столика, когда в комнату вошел Томас и смущенно их поприветствовал. На столике теснились бокалы с красным вином, а рядом красовалась наполовину опорожненная бутылка, возле которой стояла еще одна – уже пустая.

– Выпьешь вина? – спросила жена.

Томас покачал головой и сказал, что приляжет после долгой дороги. Он-то надеялся, что жена выпроводит гостей как можно скорее, но какое там – они болтали чуть ли не до двух ночи. Томас ворочался с боку на бок в крошечной спальне в ожидании ухода однокурсников жены, чувствуя себя заключенным в одиночной камере. На кровати едва помещался один человек – она совсем не была рассчитана на супружескую пару. Оказалось, что жена думала предоставить кровать ему, а сама укладывалась бы на диван или просто спала на матрасе. А потом, задержись Томас дольше, чем на три месяца, они купили бы кровать побольше. Томас, однако, предложил ей спать на кровати, а сам устраивался на ночь на диване.

Лиха беда начало, думал Томас, но ничего не менялось: друзья жены могли нагрянуть к ним в любое время, и вся ее жизнь вертелась вокруг лекций и экзаменов – иной раз она сидела за книгами до рассвета. Томасу не удалось подружиться с ее сокурсниками, да он и особых усилий для этого не прикладывал. Бывало, жена проводила целый вечер в библиотеке, а он в гордом одиночестве сидел дома, ощущая полнейший душевный разлад и удивляясь, как жена, будучи всего на несколько лет моложе его, может вести такое хаотичное существование.

Однако к концу своего пребывания в Рейкьявике Томас уверился в одном: другого мужчины жена себе не нашла. Она просто наслаждалась своей новой жизнью. Томас осознал то, о чем окружающие – их друзья и знакомые – наверняка уже давно догадывались: их с женой отношения сходят на нет.

Момент был самый неподходящий – если вообще существовали подходящие моменты для расставания с юношеской любовью, – Томас все никак не мог оправиться от шока, в который его прошлым летом повергло самоубийство его коллеги-полицейского. В довершение всех бед в тот трагический вечер получил ножевое ранение и Ари. Слава богу, жизненно важные органы оказались не затронуты, хотя рана была нешуточная. Было проведено расследование, и все свидетели утверждали, что речь идет о несчастном случае. Вероятно, так оно и было, но Томас не сомневался, что там не все так просто; возможно, между Ари и их коллегой, который размахивал ножом, произошла потасовка. Дело закрыли, и Томас делал вид, что ничего не случилось. Он ни разу не обсуждал трагедию с Ари – не хотел вынуждать того лгать.

Теперь Томас старался с головой уйти в работу, чтобы не думать о своем разваливающемся браке. Он должен был обеспечивать непрерывное поступление продовольствия в Сиглуфьордюр; и с этой задачей он справлялся довольно успешно, хотя она была не из простых. Немногие водители отваживались привозить продукты в городок: в их воображении он был буквально пропитан смертоносным вирусом, так что они просто выгружали товар у въезда в один из туннелей, что вели в Сиглуфьордюр. В свою очередь, жители городка не горели желанием выходить из дома, да и охотников стоять на кассе в продуктовом магазине было днем с огнем не найти, поэтому директору пришлось взять на себя прием заказов и их доставку на дом покупателям. Томасу и самому приходилось пользоваться этой услугой: он платил через виртуальный кошелек – и в тот же день пакет с продуктами оказывался у него перед дверью.

Томас как раз собирался позвонить директору продуктового магазина, когда на его столе ожил телефон. Звонила молодая тележурналистка Исрун – та самая, со шрамом на щеке. Ее имя было на слуху с тех пор, как прошлым летом в соседнем Скагафьордюре, у горячего источника Греттислёйг, обнаружили труп мужчины. Исрун оказалась первым репортером на месте трагедии.

Она хотела получить информацию о состоянии дел в городке, где вирус уже унес две жизни. Томасу было недосуг беседовать с журналисткой, поэтому он записал ее номер на желтом стикере, пообещав, что перезвонит. Стикер он прилепил на экран компьютера Ари – пусть парень разбирается с докучливыми медийщиками, когда вечером заступит на дежурство.

7

Роберт вздрогнул.

Неужели кто-то постучал в окно?

Он приподнялся на диване. Кроме него, в квартире никого не было, – по крайней мере, он на это надеялся. Гулявший по комнате сквозняк вернул его к реальности: ну конечно! Он же уснул прямо у открытого окна.

Роберт бросил взгляд на висевшие на стене часы – почти полдень. Его знобило, появился насморк, а в горле першило – он явно подхватил простуду.

Вдруг снова раздался стук, громкий и настойчивый. Теперь это уже точно не сон, стук был вполне реальным.

Роберт резко оглянулся, и его словно парализовало: через окно на него смотрел какой-то незнакомец. Несколько мгновений Роберт не мог даже пошевелиться. Вообще-то, он был не робкого десятка, но события прошедшей ночи отразились на его нервах не лучшим образом.

Потом он вспомнил, что ожидал мастера, который заменит в доме замки.

Выйдя из оцепенения, Роберт кивнул стоявшему под дождем мужчине и, вскочив с дивана, поспешил в прихожую, чтобы пустить того в квартиру. Мастер оказался человеком среднего возраста с трехдневной щетиной и зализанными назад волосами, так что дождь мало повлиял на его прическу.

– Я пробовал звонить в дверь, – сказал он извиняющимся тоном. – А потом решил постучать в окно и заглянуть внутрь. Подумал, вдруг и дома никого нет?.. Совсем не хотелось прокатиться впустую – я ведь из Мосфедльсбайра приехал, семнадцать километров как-никак.

– Входите-входите, – все еще окончательно не проснувшись, ответил Роберт, протирая глаза. – Простите, звонок такой тихий, что я ничего не слышал; честно говоря, спал.

Мастер вытер ноги о коврик в прихожей, но обувь снимать явно не собирался.

– Так в чем проблема? Замок заело?

– Ну, не совсем. У нас потерялся ключ, так что я хотел бы, чтобы вы заменили замок здесь и на задней двери. На всякий случай.

Мастер кивнул – он наверняка слышал подобное объяснение не впервые – и сразу взялся за работу.

Роберт приготовил себе кофе и уселся с чашкой в руках у стола на кухне. Он хотел покончить со своей простудой в самом начале и сделал первый глоток горячего дымящегося напитка. Но единственное, в чем он преуспел, так это в том, что обжег язык. Как же он устал! Ему и так было трудно засыпать по ночам, а тут еще этот незваный гость… Роберт не думал, что ему будет настолько тяжело свыкнуться с некоторыми обстоятельствами своего прошлого.

– Хотите, я вам еще цепочку для надежности привинчу? – раздался из прихожей голос мастера.

Роберт на пару мгновений задумался, тем не менее ответил утвердительно, хотя и не без колебаний. Ему было досадно расписываться в собственном бессилии обеспечить безопасность своей семье.

Мастер справился с поставленной задачей быстрее, чем ожидал Роберт. Когда тот ушел, Роберт снова решил прилечь, на этот раз не преминув задернуть все занавески и закрыть обе двери на цепочку. Хотя если кому-нибудь взбредет в голову проникнуть в дом, применив грубую силу, от цепочки вряд ли будет толк. Роберта не покидало неприятное ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Он лег на диван и попытался отогнать неприятные мысли, но это оказалось совсем не просто.

Уснуть ему так и не удалось, и спустя полчаса тишину нарушил звонок в дверь. В этот раз Роберт услышал его очень ясно.

Открывать он не спешил, уверенный, что теперь явился Бреки, будь он неладен, и привел Кьяртана, их с Сюнной сына. Роберту никогда не нравился Бреки, хотя особых попыток познакомиться с ним поближе он и не предпринимал.

– Вы с ним чем-то похожи, – как-то сказала Сюнна.

Роберт понимал, на что она намекает. Сам он никогда никому не уступал и догадывался, что и Бреки из того же теста.

Роберт отворил дверь ровно настолько, насколько позволяла цепочка, и выглянул за порог. После этого он снова закрыл дверь и снял цепочку.

– Здравствуй, – поприветствовал он Бреки без тени радушия.

Они оба были высокого роста – под два метра. Бреки сверкал бритым черепом и был обладателем неухоженной бороды и на редкость больших глаз. Кивнув Роберту, он протянул ему свою гигантскую ладонь, смахивавшую на медвежью лапу.

Роберт сделал вид, что не заметил его жеста.

Другой рукой Бреки держал детское автомобильное сиденье, на котором мирно посапывал Кьяртан, укутанный от дождя и коварного холода в теплую одежду.

– Сюнна дома? – пробурчал Бреки, окидывая взглядом окружающую обстановку.

– Она на работе, – ответил Роберт, забирая у него сиденье и ставя его на пол.

Бреки лишь пожал плечами, развернулся и направился в сторону зеленого с ржавчиной пикапа, который оставил посреди узкой дороги.

– Послушай, – окликнул его Роберт, шмыгая носом – c простудой кофе не справился. – Послушай-ка, – повторил он. – Чем это ты тут занимался вчера ночью?

Роберт пристально наблюдал за реакцией Бреки. Тот обернулся и в недоумении уставился на него; глаза его, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

– Ты, вообще, о чем? Вчера ночью меня тут не было.

Роберт выжидал – пока этого было достаточно.

– А мне показалось, что я тебя видел, – наконец проговорил он и захлопнул дверь.

Роберт опасался, что произведенный им шум разбудит ребенка, но тот продолжал спать как ни в чем не бывало. Роберт подождал, пока Бреки отъедет на своей зеленой развалюхе, а потом осторожно достал мальчика из автомобильного сиденья и переложил в коляску, которая стояла в коридоре. После этого, не забыв сунуть в карман новые ключи, вышел на дождливую улицу.

Пройдя несколько метров, он остановился и почти неосознанно оглянулся. Позади никого не было, но воспоминание о ночном визитере преследовало его, как призрак.

8

Ари заступил в ночную смену. Выспаться днем у него не получилось, так что усталость давала о себе знать.

Делать было нечего. Может, ему все-таки удастся подремать этой ночью дома? С телефоном под рукой, разумеется. Ему, вообще-то, нужно было позвонить этой корреспондентке из Рейкьявика, но она наверняка уже вернулась с работы домой, так что с этим можно и подождать. Кроме того, ему следовало связаться с больницей и эпидемиологом, чтобы получить последнюю информацию, как развивается ситуация. Второй смертельный случай вызвал среди населения настоящую панику: симптомы убитой вирусом медсестры – от рвоты до внутреннего и наружного кровотечения – широко обсуждались в СМИ. Никому не хотелось быть следующим в печальном списке жертв коварной болезни. Из бесед с главврачом выяснилось, что персонал больницы находится в полном смятении, несмотря на строгие меры, принятые для сдерживания вируса-убийцы, а тот факт, что речь идет о завезенном заболевании, наводил еще больше ужаса.

После смерти медсестры репортеры всех мастей словно соревновались, у кого лучше получится пощекотать нервы и без того перепуганным людям, в то время как власти пытались убедить общественность, будто все могло быть гораздо печальнее и можно считать настоящей победой, что заразившихся не оказалось больше.

Однако был у Ари и повод для радости: в отношениях с Кристиной, его бывшей девушкой, появились явные признаки улучшения. Они уже давно расстались, когда он нанес Кристине неожиданный визит в Акюрейри[4] – как оказалось, лишь для того, чтобы обнаружить в ее доме другого мужчину. В порыве жгучей ревности Ари вступил с ним в потасовку, в результате которой получил ножевое ранение. Ари взял всю вину на себя, и странным образом это происшествие снова сблизило его с Кристиной.

А потом, в начале января, раздался телефонный звонок, который опять все спутал. Это случилось в самый неподходящий момент и лишь усилило воздействие, которое оказывала на Ари повсюду царившая в этом зимнем месяце беспросветная мгла.

– Алло, это… Ари? – раздался женский голос на другом конце провода.

Звонок застал Ари в полицейском участке.

– Да, – коротко ответил он, не узнав голоса. Личные звонки на работу были редкостью. Первая мысль, что у него промелькнула, заключалась в том, что звонит какая-то жалобщица, недовольная его работой. Если б так оно и было!

– Может, ты уже не помнишь меня, – после небольшой паузы продолжила женщина. – Мы познакомились в Блёндюоусе.

Дальше она могла и не продолжать. Ари словно обухом по голове ударили, – конечно, он вспомнил ее, хотя это воспоминание было очень размытым, что немудрено, если учесть, сколько он выпил в тот вечер на сельской дискотеке в Блёндюоусе. Закончилось веселье тем, что он оказался в постели с рыжеволосой девушкой, которая сейчас ему и звонила. Это произошло той осенью, когда он расстался с Кристиной.

– Да-да, – только и смог он пробормотать.

– Нам нужно поговорить. – Она снова помолчала, а потом заговорила вновь: – У меня, вообще-то, была еще одна связь, когда мы познакомились, но в тот момент те отношения стояли на паузе… Ну, в общем, после того, как мы с тобой… Выяснилось, что я беременна.

Именно этих слов опасался Ари – и они прозвучали.

– А… ты считаешь, что отец я? – выдавил он из себя.

– Подозреваю, что да. Хотя я не уверена на сто процентов. Я уже рассталась с тем парнем. Сначала я сказала ему, что ребенок его, но потом призналась, что это неточно. И мы почти сразу разбежались. Нужно провести тест, чтобы убедиться окончательно.

Терзаемый сомнениями, Ари все же понимал, что от теста ему не отвертеться. Не ведь он может взять да и послать ее подальше! Перед тем как положить трубку, он спросил:

– Это мальчик или девочка?

– Мальчик, – ответила она не без материнской гордости. – Ему семь месяцев. Может, хочешь с ним познакомиться?

Ари не нашелся с ответом сразу, но потом все же произнес:

– Да нет… Лучше, наверно, сначала все выяснить.

Когда их разговор завершился, Ари испытывал всю палитру чувств – от тревоги до воодушевления. И как ему теперь рассказать об этом Кристине? Для себя он решил никогда не ставить ее в известность о той случайной связи, – в конце концов, тогда они уже не были парой, так что Кристины его любовное похождение в Блёндюоусе никак не касается. После этого рокового звонка Ари решил было оставить Кристину в блаженном неведении – пусть никакая туча не омрачает их отношений… Но ведь в один прекрасный день эта туча может снова выплыть и обрушиться на них дождем горькой правды. Поэтому Ари, собравшись с духом, выложил Кристине все как есть. Это было непросто, но Кристина восприняла новость лучше, чем он ожидал.

– Никакой уверенности, что отец ребенка – ты, нет, – сказала она.

– Хотя это не исключено, – заметил Ари.

– Ну и поговорим, когда будет о чем говорить, – ласково произнесла Кристина.

От Ари, однако, не укрылась нотка беспокойства в этой простой фразе, но он сделал вид, что не заметил ее. Так было проще всего.

Кровь на анализ взяли у Ари, его предполагаемого сына и бывшего жениха той девушки. Поскольку у последнего была та же группа крови, что и у Ари, пришлось провести тест ДНК, результатов которого теперь все и ждали, – и ожидание продолжалось уже два месяца.

Оживший на его столе телефон вывел Ари из задумчивости. Звонила местная старушка, которой было хорошо за восемьдесят, но жила она тем не менее одна. Она извинилась за беспокойство и пожаловалась, что целый день не может дозвониться до продуктового магазина, а ей требуется кое-какой провиант: рыбное филе, немного сыворотки и ржаного хлеба и, конечно, молоко для себя и любимого котика. Ари пообещал, что все уладит, – директор магазина, видимо, совсем выбился из сил.

Попрощавшись с пожилой женщиной, Ари решил воспользоваться временным затишьем, чтобы еще раз изучить содержимое папки с документами о давнем происшествии в Хьединсфьордюре. «Ничего не обещаю», – предупредил он Хьединна, который просил его разобраться с этим делом и постараться идентифицировать изображенного на фотографии подростка. Ари попробовал найти среди полицейских отчетов хоть какую-то информацию, которая касалась бы того случая, но все было тщетно; поэтому единственное, что ему оставалось, – это воспользоваться тем скудным набором материалов, которые передал ему Хьединн.

Черно-белая, слегка потускневшая фотография лежала на самом верху небольшой стопки бумаг. На оборотной стороне снимка кто-то – видимо, Хьединн – написал имена изображенных на нем людей, исключая, разумеется, паренька. Они стояли на крыльце приземистого дома каменной кладки. Крайняя слева – Йоурюнн, тетя Хьединна, которой, по подсчетам Ари, было на тот момент лет двадцать пять; впоследствии она скончалась от отравления. «Она и представить себе не могла, как мало ей остается жить, когда их фотографировали», – подумал Ари. Сказать точно, сколько времени прошло с момента, когда был сделан снимок, и до смерти Йоурюнн в марте 1957 года, было сложно. Снежные заносы говорили о том, что дело было зимой, но в этих северных широтах снегопады бывают и осенью, и весной. Хьединну на фотографии можно было дать несколько месяцев от роду, – во всяком случае, он уже точно не был новорожденным. Значит, по всей видимости, снимок был сделан осенью или зимой на стыке пятьдесят шестого и пятьдесят седьмого годов. Выражение лица у Йоурюнн серьезное; короткие темные волосы; одета в толстый шерстяной свитер и куртку. Взгляд направлен не в объектив фотоаппарата, а опущен к земле.

Рядом с ней стоит тот самый паренек. На вид совершенно обычный подросток, однако после рассказа Хьединна воспринимать его таким у Ари уже не получалось. Он скорее представлялся ему человеком, оказавшимся не в том месте и не в то время – непрошеным гостем, который непонятным образом попал в объектив, а потом бесследно исчез. По словам Хьединна, на вечере фотографий этого парня никто не признал, а это говорило о том, что он родом не из Сиглуфьордюра. На снимке ему было четырнадцать-пятнадцать лет. Значит, теперь ему около семидесяти – если он еще, конечно, жив. Самым странным Ари казался тот факт, что именно он держит на руках младенца. Но раз так, значит в семье он не чужой. Одет в рабочий комбинезон, а большие глаза широко открыты, будто он вознамерился затянуть взглядом и фотоаппарат, и самого фотографа. Плотно сомкнутые губы, точеный нос, непослушные волосы торчат во все стороны. У завернутого в шерстяное одеяло младенца на голове теплая шапка. Парень прижимает его к груди. Бок о бок с этим таинственным персонажем стоит отец Хьединна, а рядом с ним – крайняя справа – его мать. Гвюдмюндюру, отцу Хьединна, около тридцати лет, он высок и явно не по погоде одет – в рабочие штаны и клетчатую рубашку. На лице, черты которого словно высечены из камня, застыло горделивое выражение, глаза прячутся за круглыми очками в тонкой оправе. Кажется, в момент съемки настроение у него было не лучшее.

Мать Хьединна, Гвюдфинна, так же как и ее сестра, уперлась взглядом в землю. Они очень похожи, хотя телосложение у Гвюдфинны более изящное и по возрасту она старше сестры – на фото ей около тридцати. Выражение лица мрачное. Да и вообще, от снимка веет какой-то безрадостностью, нет и намека на то, что люди, изображенные на нем, испытывают хоть малейшее удовольствие от жизни. Единственное светлое пятно – невинный младенец на руках у парня. Только вокруг него нет ауры гнетущей остальных печали.

Ари снова и снова всматривался в их лица – Йоурюнн, парня и малыша Хьединна у него на руках, супругов Гвюдмюндюра и Гвюдфинны. Ари обратил внимание на то, что никто на снимке не смотрит прямо в объектив, кроме таинственного подростка. Обе женщины рассматривают снег у себя под ногами, а странноватые очки Гвюдмюндюра полностью скрывают его глаза. Какой же секрет кроется в этой фотографии?

Ари стал перебирать газетные вырезки, которые также лежали в папке. Всего их было три и относились они к тому времени, когда бульварной прессы и бесконечного потока интернет-новостей и в помине не было. Две заметки – одна из газеты «Моргюнблад», а другая из «Висир» – были примерно одного содержания. Сообщалось, что женщина около двадцати пяти лет скончалась от отравления ядом на ферме в Хьединсфьордюре. Это известие появилось в прессе лишь через неделю после случившегося и, вероятно, опиралось на данные, полученные от полиции. Утверждалось, что речь идет о несчастном случае, а имя пострадавшей так и не было упомянуто.

Третья вырезка была из газеты, которая выходила в Сиглуфьордюре раз в неделю, и в ней трагической кончине женщины из Хьединсфьордюра было уделено несколько большее внимание, хотя по сути статья мало чем отличалась от заметок в общенациональных газетах. В этот раз, правда, имя погибшей все-таки приводилось. Статья сопровождалась снимком заснеженного Хьединсфьордюра: в центре фотографии был запечатлен дом, в котором произошла трагедия; как и рассказывал Хьединн, дом был зажат между горами и лагуной. Глядя на этот пейзаж, Ари почувствовал, как его охватывает беспокойство, подобное тому, что овладело им, когда он слушал рассказ Хьединна. Уединенность фермы в окружении всепоглощающей тьмы ощущалась почти физически. У Ари даже появился соблазн немедленно отправиться в Хьединсфьордюр через новый туннель, чтобы своими глазами увидеть развалины фермерского дома, да и вообще узнать, что там творится, на берегу этого заброшенного фьорда. Хотя благодаря туннелю не такое уж это теперь и захолустье. Однако сознательность Ари одержала верх – позволить себе нарушить строгий запрет на выезд за пределы города он не мог, даже если речь шла о поездке в безлюдную местность поздним вечером.

Снова раздалась трель телефона.

На этот раз звонил Томас. Значит, он все-таки не лег спать после дневной смены, как того требовал здравый смысл. Ари немало беспокоил тот факт, что Томас постоянно не высыпается.

– Как дела, профессор? – спросил Томас устало.

В последнее время он взял привычку названивать Ари, когда тот дежурил в ночную смену, и справляться об обстановке. Хотя, скорее всего, ему было просто не с кем поболтать.

– В общем неплохо, – протянул Ари.

– Ты мне, естественно, позвонишь, если что.

– Естественно. Пока не забыл… Где у нас хранятся старые отчеты? – поинтересовался Ари.

– А… насколько старые? – спросил Томас, не скрывая удивления.

– Ну, примерно пятидесятилетней давности. Года так с пятьдесят седьмого.

– Чего?.. Зачем это они тебе понадобились? – озадаченно произнес Томас.

Почему бы не расспросить Томаса о том случае? В конце концов, никаких обещаний сохранять секретность Ари не давал.

– Я тут изучаю материалы одного старого дела. Так, в свободное время.

– Вот как?

– Да, речь идет о женщине, которая скончалась в Хьединсфьордюре, приняв яд. Помнишь об этом случае?

– Я, разумеется, о нем слышал, но, когда это произошло, я был ребенком. И с Хьединном я неплохо знаком, он там родился. Это его тетка умерла.

– Ну да, он звонил зимой, когда ты был в Рейкьявике. А вчера мы с ним встречались. Он собрал кое-какие вырезки из газет и попросил разобраться с тем делом получше. Я обещал, что попробую. Потом тебе подробнее расскажу, – заключил Ари неожиданно решительным тоном.

– Вот оно что? Опять Хьединн роется в прошлом – такая уж у него натура пытливая. Он ведь здесь учителем довольно долго работал. Думаю, завтра смогу раздобыть тебе эти отчеты.

– А кроме Хьединна, об этой истории кто-нибудь знает? – спросил Ари.

Немного помолчав, Томас сказал:

– Может, пастор. Отец Эггерт. Историю Хьединсфьордюра он знает как свои пять пальцев. Загляни к нему. Заодно и о теологии побеседуете.

– А как же, – бросил Ари.

Он-то думал, что шуточки о его бесславном провале на ниве изучения теологии иссякли. Со своим предназначением в жизни он определился только с третьей попытки – если, конечно, и в этот раз не ошибся. Сначала Ари некоторое время изучал философию, потом – теологию, но в результате забросил и то и другое.

– Да, кстати, – продолжил Томас, – ты журналистке-то позвонил? Это та Исрун, что занимается всеми полицейскими новостями.

– Черт, вылетело из головы, – вздохнул Ари.

Это было почти правдой – он действительно забыл о желтом стикере с номером телефона Исрун, хотя и осознанно отложил это дело на потом, когда заступил на дежурство.

Едва закончив разговор с Томасом, он набрал номер журналистки. Она ответила после третьего гудка.

– Да! – резко прозвучал ее голос.

– Это Исрун? – спросил Ари.

Новости он смотрел редко, тем не менее знал, кто она такая; ему приходилось видеть ее репортажи с места преступлений. Кроме того, он читал интервью с Исрун в воскресном приложении одной газеты, после того как ее наградили за журналистское расследование торговли людьми в Скагафьордюре. Годом ранее Ари с Томасом тоже привлекались к расследованию этого дела. На щеке у Исрун был шрам: насколько Ари помнил из ее откровенного интервью, кто-то случайно пролил на нее кипящий кофе, когда она только родилась.

– Верно, – ответила она настороженно. – А с кем я разговариваю?

– Меня зовут Ари. Я из полиции Сиглуфьордюра. Мне оставили сообщение, чтобы я вам перезвонил.

– Не прошло и полгода, – с сарказмом заметила Исрун. – Может, телефонные линии там у вас на севере тоже подхватили вирус?

– У нас тут все жители сидят за семью замками, лишь бы не заразиться. Только мы, полицейские, и ходим на работу, – резко сказал Ари. – Но я рад, что есть хоть кто-то, кто может шутить по этому поводу.

– Ну что вы… Простите, – спохватилась Исрун. – Не хотела вас обидеть. Мне просто нужно было выяснить, как у вас обстоят дела, перед тем как выпускать в эфир репортаж в вечерних новостях. Безусловно, завтра мы снова вернемся к этой теме, так что буду вам благодарна за любую информацию.

Ари все еще не справился с раздражением, поэтому высказался с большей откровенностью, чем того требовала ситуация:

– Дела обстоят, прямо скажем, паршиво. Мы-то всегда на посту, но где гарантия, что нам удастся избежать этой заразы и не отдать концы? Вот так и обстоят дела.

Исрун явно не ожидала такого ответа.

– Да-да, я понимаю. Не знаю, что и сказать… – Однако она тут же продолжила, что Ари не удивило: такая опытная журналистка вряд ли когда-нибудь окажется в ситуации, что не сможет подобрать слова. – Я хотела бы подготовить более развернутый сюжет на эту тему для нашего расширенного выпуска, который выходит во второй половине недели. Мы можем завтра записать с вами интервью?

– Мне придется переговорить с начальством, – отрезал Ари, мысленно снимая шляпу перед Исрун за то, что его довольно грубое обращение не выбило ее из колеи. – Вероятно, это можно осуществить.

– Отлично, – бодро отреагировала Исрун. – Значит, до завтра.

9

Снорри Этлертссон снимал небольшую квартиру на цокольном этаже в столичном районе Тингхольт у престарелой вдовы. Последней было глубоко за восемьдесят, и проживала она в том же доме. Квартира, которую она теперь сдавала Снорри, с пятидесятых годов прошлого века использовалась в качестве приемной ее мужа-психиатра. Поэтому, когда Снорри становилось скучно, он разыгрывал в своем воображении диалоги, которые могли когда-то происходить в этих стенах, примеряя на себя роль приходивших сюда пациентов и пытаясь проникнуться их тревогой и болью.

По его мнению, это получалось у него неплохо – фантазией он обладал незаурядной. Да и грош цена такому деятелю искусств, в том числе и музыканту, каковым являлся Снорри, который не может похвастаться творческой жилкой и богатым воображением.

Снорри сидел в полутьме у синтезатора, пытаясь сложить новую мелодию, однако сосредоточиться ему не удавалось – слишком велико было волнение из-за предстоящей вечером встречи с представителем звукозаписывающей фирмы. Наконец-то после всех испытаний, бесчисленных концертов в захудалых пабах, где слушателей было раз-два и обчелся, попыток получить эфир на радиостанциях, появилась хоть какая-то надежда. Когда Снорри все-таки позвонили, он почувствовал себя на седьмом небе от счастья, а сегодня ему предстоит сделать следующий шаг на пути к подписанию контракта на запись пластинки.

До сих пор в его короткой жизни не было особых поводов для гордости, но теперь ему ужасно хотелось с кем-нибудь поделиться прекрасными новостями. Например, с родителями… Нет, наверное, это все же не самая хорошая идея.

Его отец, Этлерт Сноррасон, в недалеком прошлом известный политик, имел за плечами годы успешной работы в парламенте и министерском кресле. Этлерт пользовался почетом как у своих соратников, так и у оппонентов, однако стать премьер-министром – а это, как прекрасно знал Снорри, являлось его самым амбициозным планом – ему так и не удалось. Два с небольшим года назад казалось, что его мечта вполне осуществима: грянувший тогда финансовый кризис привел к тому, что было принято решение создать народное правительство с участием всех политических партий. Не требовалось быть ясновидящим, чтобы предсказать, кому, скорее всего, достанется должность премьер-министра. За долгие годы в политике Этлерт сумел сохранить непререкаемый авторитет, да и опыта у него было побольше, чем у других парламентариев. Соцопросы неизменно показывали высокую степень доверия к нему простых граждан, но самое главное – ему доверяли и его коллеги-депутаты.

Родители Снорри хлебнули немало горя из-за разгульного образа жизни, который сын вел несколько лет кряду, все глубже погружаясь в трясину пьянства. В определенный момент Снорри совсем распоясался, увлекшись еще и тяжелыми наркотиками. Это происходило как раз тогда, когда его отец был в шаге от воплощения своей заветной мечты занять должность главы правительства. По милости Снорри надежда Этлерта лопнула, как мыльный пузырь, и он отошел от дел «по семейным обстоятельствам». Истинные причины его отставки достоянием гласности так и не стали.

Клара, мать Снорри, за всю жизнь не работала ни дня, однако что касается политической карьеры мужа, то тут все нити были в ее руках. Снорри не сомневался, что своим успехом на поприще государственной службы отец в немалой степени обязан прозорливости и решительности Клары. Поэтому, когда политическое восхождение Этлерта так резко оборвалось, разочарованию его супруги не было предела – она лелеяла мечту о премьерстве мужа едва ли не больше, чем он сам.

Реакция Клары была жесткой: сын будто перестал для нее существовать. В тех редких случаях, когда он звонил, она отказывалась с ним разговаривать, и в родительском доме Снорри не принимали уже больше двух лет. Он полагал, что Этлерт был бы рад повидать его, но в их семье всем железной рукой заправляла Клара.

Снорри и в голову не пришло бы последовать примеру отца: он считал, что в политике можно достичь каких-то высот, лишь будучи жестокосердным. Поведение Клары по отношению к нему являлось ярким тому доказательством.

Отцу не удалось занять кресло премьер-министра. Ну и что с того? Что это, черт возьми, меняет? Он все равно сделал успешную карьеру, ничем себя не запятнав, а должность главы правительства досталась представителю его же партии – Мартейнну, безусловному «наследному принцу» и другу детства Снорри, Мартейнну, который всегда был дорогим гостем в их доме. Кроме того, партия одержала убедительную победу на следующих выборах, а Мартейнн сохранил за собой должность премьер-министра. Неизвестно еще, хватило бы у отца сил участвовать в очередной избирательной кампании и добился бы он того же успеха, что и Мартейнн. Так что, может, все и к лучшему.

Однако совесть не давала Снорри покоя: всё эти чертовы наркотики! Всё из-за них…

А может, ему поговорить с Нанной?

Они иногда общались, но у Нанны, его сестры, вечно не хватало времени. Она пыталась поддерживать отношения с братом, однако ее муж был от этого не в восторге. Однажды Снорри случайно столкнулся с Нанной и ее благоверным на улице, и они лишь перекинулись парой слов, а потом, отойдя на несколько шагов, Снорри расслышал реплику свояка, явно предназначенную для его ушей. Сукин сын полагал, что им стоит держаться подальше от «этого нарика» – ради детей, как тот выразился. На самом деле Снорри уже давно завязал с наркотиками, и его карьера музыканта вот-вот должна была выйти на качественно новый уровень.

Открыв ноутбук, Снорри написал сестре сообщение, поинтересовавшись, как у нее дела, а также похвастался тем, что звукозаписывающая фирма, возможно, предложит ему контракт. «Встречаюсь с ними сегодня вечером – в Коупавогюре[5], кстати. Там все и решится», – писал он. Как раз в Коупавогюре, в отдельном доме, и жила Нанна. «В студии буду думать о вас, надеюсь, это дело у меня выгорит». Потом, без особой искренности, добавил: «Привет твоим домашним». К своим племянникам, впрочем, он питал самые нежные чувства, хотя и виделся с ними крайне редко.

Было бы неплохо поделиться новостями и с Мартейнном – посидеть с ним за чашкой кофе, вспомнить былые времена. Но теперь это что-то из области фантастики – попробуй договориться о встрече с премьер-министром! Очевидно, их дороги в жизни разошлись. Стартовали они примерно одинаково, но потом Снорри связался с дурной компанией, в то время как Мартейнн никогда не терял из виду своей главной цели – состояться в политике. Его расчетливости Снорри мог только позавидовать. Однако надо отдать ему должное: он никогда не отворачивался от Снорри – даже в самые темные недели и месяцы, когда тот опускался на самое дно, превратившись в законченного наркомана. В тот период Мартейнн регулярно справлялся о делах Снорри, но, будучи политиком, все-таки держал определенную дистанцию и не встречался с другом в общественных местах, хотя и не делал из их дружбы секрета. В те судьбоносные февральские дни два года назад, когда было сформировано народное правительство, Мартейнн еще больше отдалился от Снорри. Председателю правительства страны – даже такой маленькой – не пристало иметь друзей, подобных Снорри, хотя последний и приложил все усилия, чтобы выбраться из порочного круга: прошел курс лечения – за что должен был благодарить свою сестру – и больше не прикасался к выпивке, а впоследствии вернулся к своему любимому делу – музыке.

Было начало десятого. Снорри уже заказал такси – своего автомобиля он не имел, а ехать ему предстояло в студию где-то на Смидьювегюр. Его ждали там в девять тридцать.

Снорри испытывал некоторое беспокойство – все-таки центр города был ему привычнее, но уж обратно он как-нибудь сам доберется.

Перед выходом на улицу Снорри посмотрел на свое отражение в зеркале, чтобы лишний раз убедиться, что выглядит презентабельно. «Вроде ничего», – подумал он, проведя рукой по волосам, которые начали редеть раньше срока.

Сунув диск со своей музыкой в карман черного пальто, он выскользнул в темноту и стал дожидаться такси на углу дома под проливным дождем, из-за которого в тот вечер на улицу никто и носа не показывал. Снорри смотрел, как дождевые капли громко шлепаются в огромные лужи, и у него в голове зазвучал мотив какого-то классического произведения – прекрасного вальса, автора которого он не помнил, – возможно, это был один из Штраусов.

Такси вывернуло из-за угла, едва не обдав Снорри фонтаном брызг, – к счастью, он вовремя отскочил назад.

Ну что ж, вечер начинался удачно.

10

Хотя было уже далеко за полночь, уснуть Роберт не мог.

Вечером никаких неожиданностей не случилось – жизнь шла своим чередом. Кьяртан уснул, а Сюнна, вернувшись с работы, казалась совершенно беззаботной. За ужином – они ели восхитительную речную форель – Роберт рассказал ей, что приходил мастер и поменял замки. Улыбнувшись, она лишь кивнула.

– А с Бреки, когда он привел Кьяртана, ты не повздорил? – спросила Сюнна.

– Нет, конечно, – солгал он.

Уставшая после репетиции, Сюнна рано легла спать.

А Роберт все никак не мог сомкнуть глаз – и не только из-за вчерашнего посетителя. Его снова терзал старый кошмар, который уже вроде оставил его в покое, а теперь вот снова вернулся.

Лежа в постели, Роберт перевел взгляд с мирно посапывающей Сюнны на потолок. Кьяртан крепко спал у себя в детской, откуда не доносилось ни звука.

Роберт решил, однако, на всякий случай заглянуть в комнату ребенка, расположенную в конце коридора. Покой их дома был нарушен, и Роберт все никак не мог с этим смириться.

Тихонько поднявшись с постели, он направился к детской, стараясь ни на что не наткнуться в темноте. Дверь была полуоткрыта, но лежал ли ребенок в постели, Роберт разглядеть не мог. Внезапно его охватило ощущение, что мальчика в комнате нет, и он бросился к детской кровати.

Кьяртан мирно спал в своей постели, и Роберт испытал невероятное облегчение. Все, слава богу, в порядке.

На цыпочках он вернулся в спальню. И в тот самый момент Роберт услышал какой-то звук за окном.

Занавески были задернуты, так что Роберту оставалось полагаться лишь на свой слух. Ну да, на улице действительно кто-то есть.

Бросив взгляд на крепко спящую Сюнну, Роберт подошел к окну, осторожно отодвинул занавеску и выглянул наружу.

Он не сомневался, что кого-то увидит, но все же испытал немалое удивление.

Посреди сада стояла одетая в черное фигура. На ней было некое подобие плаща с наброшенным на опущенную голову капюшоном, а лицо она – или он – прикрывала руками.

Роберт словно к месту прирос – его сердце на мгновение остановилось, а потом снова заколотилось с бешеной скоростью. Единственное, что он испытывал в тот момент, был неописуемый ужас.

Он невольно закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что воображение сыграло с ним злую шутку, а когда снова их открыл, фигура в черном по-прежнему стояла за окном.

Роберту показалось, что она смотрит на него в упор, – неужели все дело в его неуемной фантазии?

Секунды тянулись, словно вечность; Роберт постарался взять себя в руки и думать логически, хотя больше всего ему хотелось распахнуть окно и наброситься на это проклятое существо. Однако он понимал, что таким образом он лишь разбудит Сюнну и Кьяртана.

Фигура в черном по-прежнему неподвижно стояла в саду.

Тогда Роберт выскользнул из спальни, поспешил к входной двери и попытался отпереть ее как можно тише. Повозившись с чертовой цепочкой, он выбрался наконец наружу и бросился в сад. На все ушло не больше минуты, но и этого оказалось достаточно – теперь в саду не было ни души. Роберт огляделся по сторонам, но никого не увидел. Лишь калитка старого кладбища Хоулаветлир, что располагалось через дорогу, слегка покачивалась, будто кто-то совсем недавно ее открывал.

В голове у Роберта мелькнула мысль броситься в темноту и как следует обследовать территорию кладбища, но он прекрасно понимал, как легко запутаться в этом лабиринте, да и отдаляться от своего жилья было теперь не совсем разумно.

Лишь снова оказавшись в доме, он почувствовал, что весь дрожит.

11

Видавший виды красный автомобиль Исрун все еще служил ей верой и правдой, но она отдавала себе отчет, что он может выйти из строя в самый неподходящий момент. Как бы то ни было, в это хмурое мартовское утро он без всяких инцидентов доставил ее на работу.

Затянутое тучами небо отражало ее внутреннее состояние – это вечное томление из-за того, что болезнь стала брать свое. Исрун постоянно думала о том, какой поворот примут события, и размышляла об этой болезни и на работе, и после работы, и по ночам, когда ее мучила бессонница.

Получив журналистскую премию, Исрун обрела право выбирать задания, которые были ей по сердцу. И Мария, как главный редактор, решила (к неудовольствию Ивара), что Исрун нужно заниматься новостями, которые имеют отношение к полицейским расследованиям.

Однако на ее собственное душевное состояние все те трагические события, о которых она готовила репортажи, оказывали далеко не лучшее воздействие (впрочем, прослушав курс психологии, Исрун сильно сомневалась в существовании души).

В начале года, например, прошла новость о покушении на убийство на севере страны, когда пьяный злоумышленник напал на своего старого знакомого из-за разногласий по поводу наследства их общего друга. Потом в ночном заведении в Коупавогюре изнасиловали девушку. Преступника не поймали и даже не идентифицировали: его лица, наполовину скрытого капюшоном, пострадавшая не разглядела, она лишь слышала те скабрезности, что он шептал ей на ухо, пока совершал свое грязное дело. Данное происшествие Исрун было особенно тяжело освещать, поскольку она и сама оказалась жертвой насилия несколько лет назад. Она пыталась свыкнуться с этим горьким опытом, но рассказать о нем смогла единственному человеку – другой женщине, которая пострадала от того же подонка. Исрун старалась убедить себя, что все это осталось в прошлом, но тягостные подробности все время всплывали в памяти, и именно тогда, когда она меньше всего ожидала.

И вот еще один необъяснимый случай насилия. Всего неделю назад скончалась молодая женщина, пролежавшая в коме два с лишним года, после того как на нее без всякой видимой причины напали в ее собственном доме в Рейкьявике и нанесли ей страшный удар бейсбольной битой. В тот вечер будущий муж несчастной был на работе, и она коротала время в одиночестве. Каждый раз, когда происходило что-то подобное и преступник оставался на свободе, Исрун становилось невмоготу.

Она пыталась не принимать все эти ужасные вещи близко к сердцу, но удавалось ей это далеко не всегда. Чтобы оставаться в хорошей форме, Исрун старалась как следует высыпаться. Хотя сколько требуется сил, чтобы пережить, например, нынешнюю непростую неделю? После вчерашней ночной смены ее ожидала целая череда дневных.

Тем не менее Исрун была во всеоружии и уже договорилась об интервью с полицейским из Сиглуфьордюра. Их короткое общение по телефону доставило ей удовольствие – полицейский оказался на редкость искренним человеком. Повесив трубку, Исрун по старой привычке набрала его имя в поисковике – ей хотелось посмотреть, как он выглядит. Однако никаких результатов поиск не дал. Что за таинственная личность!

Когда ее вчерашняя смена подходила к концу, Исрун позвонил отец. Он поинтересовался, как прошла ее поездка на Фареры и все ли в порядке у мамы. Из гордости он не хотел спрашивать ее о самом главном, а именно собирается ли Анна вернуться домой, и ходил все вокруг да около. Отчасти Исрун было жаль отца, и она старалась насколько возможно его приободрить, уверяя, что ситуация изменится, хотя ее уверенность совершенно ни на чем не основывалась.

А еще позднее ей позвонила мать, чтобы осведомиться, нормально ли она долетела, хотя больше всего ей, несомненно, хотелось узнать, разговаривала ли Исрун с отцом, но спросить об этом напрямую она так и не решилась. Родители были просто два сапога пара – они идеально друг другу подходили.

На утренней планерке Исрун получила свою порцию редакционных заданий. Ей предписывалось продолжать отслеживать ситуацию в Сиглуфьордюре, а кроме того, подготовить репортаж о ночном происшествии на Хабнарстрайти, где избили человека. Полиция выясняла обстоятельства случившегося.

Но самая главная новость дня распространилась уже после того, как утренняя планерка закончилась. Ивар и Мария вызвали Исрун для разговора.

– Для тебя появилось новое задание, – как обычно, с места в карьер, начала Мария, не успела Исрун переступить порог ее кабинета.

Исрун, сердце которой забилось чаще, присела на стул в ожидании того, что ей скажут.

– Дело деликатное, – продолжила Мария. – Касается Этлерта Сноррасона.

Перед внутренним взором Исрун тут же возникло лицо уважаемого пожилого политика, исполненное достоинства и спокойствия. Ей приходилось брать у него интервью. Неужели он на старости лет вляпался в какой-нибудь скандал, вместо того чтобы наслаждаться заслуженным отдыхом?

– Вчера вечером его сына сбила машина, – произнесла Мария после сделанной для пущего эффекта паузы. – В промышленной зоне Коупавогюра, на Смидьювегюр. Свидетелей нет, а водитель с места происшествия скрылся.

– И как он? – спросила Исрун.

– Судя по всему, скончался на месте.

Они выдержали несколько секунд тишины, словно в память о погибшем.

– Я возьму это на себя, – сказала затем Исрун.

– В полиции к данному происшествию относятся очень серьезно, – сообщила Мария. – Видимо, машина шла на большой скорости, хотя эта улица к быстрой езде не располагает. Из-за вчерашнего дождя условия на дороге были просто отвратительные, но полиция не исключает и того, что наезд был совершен намеренно.

– Мы сообщим об этом в вечерних новостях? – осведомилась Исрун.

В беседу вступил молчавший до сего момента Ивар, и по его тону было не сложно догадаться, что этот вопрос возмутил его до глубины души.

– Естественно.

– И имя пострадавшего назовем?

Данное уточнение застало Ивара врасплох, что было совсем не типично, и он перевел взгляд на Марию.

– Возможно, – ответила та. – Посмотрим, упомянут ли его по имени где-нибудь еще в течение дня. Личность он известная – в свое время был завсегдатаем ночных заведений, пока не перешел на наркотики. А еще, насколько я знаю, он был музыкантом – выступал перед публикой, хоть и без особого успеха. – Она сделала паузу, а потом добавила с многозначительным выражением лица: – Кроме того, безусловно, нельзя забывать, что он был лучшим другом нашего уважаемого премьер-министра. Это уже само по себе отдельная глава, почти сказочная история: друзья детства, один достигает немыслимых карьерных высот, а второй превращается в наркомана, и вот однажды темным дождливым вечером его насмерть сбивает машина.

– Может, мне попросить Мартейнна дать свой комментарий? Это вообще допустимо, если речь идет о политике такого высокого ранга?

Исрун обратилась с этим вопросом к Марии, но в разговор снова вмешался Ивар:

– Поступай как знаешь. Мне нужен полноценный репортаж.

Исрун кивнула и, снова обращаясь к Марии, сказала:

– Пока не забыла… Я собиралась сделать сюжет о вирусе в Сиглуфьордюре для нашего расширенного выпуска. Могу я этим заняться?

– Ну конечно, – с улыбкой ответила Мария.

Одобрение Марии, бесспорно, польстило самолюбию Исрун, а при виде завистливого выражения на лице Ивара у нее потеплело в душе.

12

Ночь прошла спокойно.

Чтобы просмотреть материалы, которые Ари получил от Хьединна, требовалось время. В конце концов Ари начал клевать носом и решил, что лучше пойти домой и вздремнуть. В участок он вернулся ближе к вечеру.

– Здорово, профессор! – радостно приветствовал его Томас, хотя радость его была несколько наигранной. – Нашел тебе документы. – Томас говорил тоном отца, который пытается задобрить своего капризного ребенка.

– Документы? – удивился Ари.

– Ну да, старые отчеты о смерти женщины в Хьединсфьордюре.

– Ах да! Вот спасибо.

– Они в папке на твоем столе. А еще я собирался рассказать тебе о… Сандре.

– О Сандре? – переспросил Ари. Неужели со старушкой что-то стряслось?

Он дважды встречался с Сандрой в связи с расследованием смерти пожилого писателя из Сиглуфьордюра двумя годами ранее. Она была очень любезной и отзывчивой. Впоследствии Ари время от времени заходил ее навестить в дом престарелых – минимум раз в месяц, – и между ними установились дружеские отношения.

Ближайших родственников у Ари уже не было на свете, так что Сандра со своим теплым к нему отношением в некотором смысле заполнила эту лакуну. Их беседы были сродни путешествию во времени – Ари будто переносился в прошлое, когда жизнь еще не была такой запутанной.

– Ее положили в больницу, – сказал Томас.

– В больницу? – встревожился Ари. – Она что, заразилась?.. – Он запнулся. Разумеется, Ари понимал, что Сандра не вечная, но был совершенно не готов снова переживать горечь утраты близкого человека. По крайней мере, сейчас.

– Ну, это вряд ли, – ответил Томас. – Вероятно, обычный грипп.

– А я вчера позвонил той журналистке, – сказал Ари, чтобы сменить тему: ему совсем не хотелось обсуждать болезнь пожилой женщины. – Она попросила дать ей интервью о ситуации в городе. Что думаешь?

– Решай сам, профессор.

Ответ Томаса Ари не удивил: тот не любил быть в центре внимания и сторонился прессы.

Между тем Ари задавался вопросом, почему Исрун до сих пор не перезвонила. Может, решила вообще не брать у него интервью? А он-то, честно говоря, был бы рад пообщаться с журналисткой. А потом позвонил бы Кристине и рассказал, что у него взяли интервью для телевидения.

Кристина звонила ему утром.

– Я слышала, что медсестра скончалась. Это просто ужасно, – произнесла она, когда Ари взял трубку.

– Да уж.

– А ты сам… не боишься, Ари?

– Да нет, – солгал он. – Это все пресса раздувает. Нужно просто соблюдать меры предосторожности.

– Но все же старайся поменьше выходить из дому.

– Да какая разница, дома я или где-то еще? – отмахнулся Ари. – Город будто вымер.

Ари расположился за своим столом, чтобы почитать старые полицейские отчеты, однако полезных сведений из них не почерпнул – написаны они были скупым канцелярским языком. Йоурюнн скончалась мартовским вечером 1957 года, отравившись крысиным ядом, который был подмешан в кофе. Погода тогда стояла отвратительная, так что сразу добраться до фермы врачу было просто невозможно. Все домочадцы утверждали, что яд хранился в банке, которая находилась в кухне, и на вид ее можно было перепутать с той, в которой был сахар. К моменту приезда полиции и врача Йоурюнн уже скончалась, однако она успела сообщить своим родственникам, что насыпала в кофе яд по ошибке. По крайней мере, так они в один голос заявили.

Закончив чтение, Ари едва ли не отшвырнул папку – он не верил ни одному слову из этих отчетов. Разумеется, он понимал, что это те объяснения, которые удалось получить полиции, но ставил под большое сомнение их достоверность. Они представлялись ему слишком банальными для такого неоднозначного происшествия. Видимо, в тех суровых условиях никому не хотелось раскачивать лодку и докапываться до правды, раз уж все три свидетеля были единодушны в своих показаниях.

Самым любопытным в этих отчетах было, по оценке Ари, то, что в них отсутствовало. Выходило, что в тот вечер в доме находились лишь супруги Йоурюнн и Мариус и еще одна пара – Гвюдмюндюр и Гвюдфинна, родители Хьединна. Сам Хьединн, разумеется, тоже присутствовал, но ему было всего около десяти месяцев от роду. А вот запечатленный на фотографии подросток будто испарился.

У Ари не заняло много времени отыскать номер телефона Общества уроженцев Сиглуфьордюра в Рейкьявике, и его следующий звонок был человеку, который отвечал за организацию того самого вечера фотографий. Не представляясь полицейским, Ари просто сказал, что его интересует определенный снимок. Человек на другом конце провода не выказал удивления, а лишь спросил, о каком снимке идет речь.

– Групповая фотография из Хьединсфьордюра, – ответил Ари. – Две женщины, один…

Закончить предложение ему не дали.

– Да-да, помню такую. Нечасто к нам попадают фотографии из Хьединсфьордюра. На том снимке были Гвюдмюндюр и Гвюдфинна, они из Сиглуфьордюра. Когда у них ничего не вышло с фермой, они вернулись обратно. Насколько я помню, это произошло сразу после несчастного случая. – На последних словах он немного понизил голос.

Нарушать возникшую паузу Ари не спешил.

– Вы тоже их родственник? – спросил его собеседник.

– Нет, но я немного знаком с их сыном. Я просто хотел выяснить, как к вам попала эта фотография.

– Ах вот оно что! Значит, вы знакомы с Хьединном? – спросил мужчина и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Замечательный человек.

– Они ведь были уважаемыми людьми? – уточнил Ари. – Я имею в виду Гвюдфинну и Гвюдмюндюра.

– Ну да… Гвюдмюндюр был человеком замкнутым и решительным. Ссориться с ним охотников не было. Свои интересы он знал прекрасно, оборотистый такой… Начинал молодым парнем в рыболовстве, а потом и свои фирмы открывал – состояние сколотил приличное, так что на одну неудачу, я имею в виду Хьединсфьордюр, вполне имел право. Хотя, думаю, та авантюра дорого ему обошлась. Видимо, вдохновился романтикой заброшенного фьорда. С тех пор там так никто и не живет.

– А его жена?

– Она родом из Рейкьявика. И ее сестра тоже – та самая, что умерла. Даже не вспомню, как ее звали.

– Йоурюнн, – подсказал Ари.

– Да-да, Йоурюнн. А вот мужа ее, помню, звали Мариус. Фотография, кстати, к нам от него и попала. Сестры были вроде как одного поля ягоды – совсем не приспособлены к жизни в той глуши. Такое существование не каждому по плечу. Вот Йоурюнн яд и выпила.

– А это точно? – спросил Ари.

– Ну… я не помню, какая там была официальная версия, но сомневаться в ней особо не приходилось. Представьте только, какая там суровая зима – ни тебе электричества, ни телефона. Да и в Сиглуфьордюре жизнь была не сахар. Я вот тоже давно в Рейкьявик переехал – поближе к родным, – сообщил мужчина с ноткой грусти в голосе.

– Так вы говорите, что фото попало к вам от Мариуса? А он разве еще жив?

– Нет, конечно. Уже два года как умер. Все унаследовал его брат, и пока он разобрался со всем имуществом, прошло время. И как-то зимой он позвонил нам в Общество. Вернее, не он, а медсестра из дома престарелых, где он сейчас живет. Она сказала, что после Мариуса осталось две коробки фотографий, а его брат хочет их передать нам. Мы поместили их в наш музей, а часть показали на вечере фотографий. Даже не представляете, сколько людей мы узнаём на снимках, когда устраиваем такие вечера! – воодушевленно заключил мужчина.

– А у вас нет номера телефона брата Мариуса? – поинтересовался Ари.

– Увы, но я знаю, что это за дом престарелых. Думаю, номер вам удастся раздобыть. – Дав Ари более подробные объяснения, он добавил: – Ему уже лет за девяносто, дай бог ему здоровья. А зовут его Никюлаус Кнутссон.

Ари поблагодарил мужчину за помощь и повесил трубку.

13

Психолог старался ему помочь.

– Эмиль, расскажите, как вы себя чувствуете?

Никакой реакции.

– Тогда напишите, Эмиль, если вам так легче, – говорил он отеческим тоном.

И снова тишина.

Эмиля будто выключили, как лампочку. Говорить у него не было ни желания, ни сил – а уж тем более о ней.

Эмилю было двадцать семь лет. Он покинул родительский дом, когда одобрили его заявку на студенческую квартиру. С цифрами он был на «ты», и, чтобы принять решение изучать экономику и управление, много времени ему не потребовалось. Успешно завершив трехгодичный курс обучения, он подумал, что степень бакалавра может подождать, и взял паузу. Ему предложили хорошую должность в одном из крупных банков, где он до сих пор и числился. Однако на данный момент Эмиль находился в отпуске по болезни, конца которому пока не предвиделось.

Некоторые из его товарищей пошли своим путем и, пользуясь полученными знаниями в области управления бизнесом, основали собственные фирмы, но Эмиль для себя такой вариант не рассматривал – ему не хватало энергии и новаторского духа.

По окончании учебы он приобрел небольшую квартиру в городке Вогар, что по соседству с Рейкьявиком. Родители добавили Эмилю денег на предоплату, а банк одобрил ему ипотеку для выплаты оставшейся суммы. Год спустя Эмиль познакомился с Бильгьей, которая работала в том же банке и была на курс младше его в университете. Эмиль обратил на нее внимание уже во время учебы, но лично они не общались. Отношения молодых людей завязались на одном из корпоративов, устроенных банком. Не успела Бильгья и глазом моргнуть, как уже жила в квартире у Эмиля. Они стали не просто любовниками, а закадычными друзьями, которые проводили все время вместе и строили грандиозные планы на будущее.

И вот Бильгьи не стало.

Она будто растворилась в сумерках.

Это случилось в промежутке между наскоро приготовленным ужином и сном, который так и не пришел.

Они еще собирались избавиться от допотопного «икеевского» дивана и приобрести новый.

На полпути между его предложением и несостоявшейся свадьбой.

В тот вечер Эмиль остался на работе сверхурочно. Оглядываясь назад – а возможностей для этого у него было хоть отбавляй, поскольку, видит бог, он размышлял о случившемся день и ночь, – он сознавал, что работа могла и подождать. Ему казалось само собой разумеющимся время от времени работать допоздна и уходить из банка последним – все-таки это важно для продвижения по служебной лестнице. В честолюбии Бильгья Эмилю не уступала, но именно в тот вечер она была дома. Она подумывала о том, чтобы осенью продолжить обучение, и уже начала штудировать учебники – за много месяцев до начала занятий.

Теперь Эмиль снова жил у родителей.

У него пропал всякий интерес выплачивать ипотеку, хотя он знал, что родители возьмут это на себя. Они были полны решимости вернуть сына к жизни, пусть даже он не вернется обратно в свою квартиру. Но ведь ее можно продать, чтобы уберечь Эмиля от полного разорения, – он и без того хлебнул горя с лишком.

К психологу Эмиль решил не ходить – какой в этом толк? Он поставил того в известность, что больше в его помощи не нуждается, хотя это наверняка было излишне самоуверенно.

С другими людьми, включая родителей, он почти не разговаривал.

Когда-то он был гораздо общительнее.

Но теперь все изменилось, и единственное, что заботило Эмиля, была месть.

14

Исрун вместе со своими коллегами смотрела вечернюю сводку новостей на большом экране; она чувствовала себя усталой.

Так повторялось из раза в раз: они смотрели на мелькавшие на экране кадры и отвечали на звонки всех, кому было на что пожаловаться, и таких звонков было не один и не два за вечер. Завершалось все коротким брифингом по итогам дня.

Репортаж Исрун шел первым в выпуске. Согласно ее осведомителю в полиции, наезд на Снорри Этлертссона был совершен намеренно. Оставить имя потерпевшего за скобками не представлялось возможным; Мария посчитала, что его имя само по себе уже новостной повод, поскольку речь, вероятно, шла об убийстве, а жертвой стал сын известного на всю страну политика и друг, пусть уже не ближайший, нынешнего премьер-министра. Кроме того, нельзя исключить, что за этим преступлением стоит какой-нибудь политический оппонент, решивший нанести удар по правительству или даже лично по Этлерту. Исрун, однако, не зашла так далеко, чтобы выдвигать подобную гипотезу в своем репортаже.

С другой стороны, она не получила от своего осведомителя никаких объяснений насчет того, почему полиция не рассматривает это происшествие как несчастный случай. В тот день Исрун ограничилась тем, что связалась с полицией и съездила на место происшествия с телеоператором. Смотреть там было нечего, но для репортажа все-таки требовался видеоряд. Она решила проявить тактичность и не стала звонить ни родителям Снорри, ни его сестре. Также ей пока не хотелось беспокоить и премьер-министра. Исрун была шапочно знакома с Мартейнном, как и большинство корреспондентов страны, и планировала переговорить с ним на следующий день, до или после заседания правительства.

Внезапно она вспомнила, что так и не позвонила полицейскому из Сиглуфьордюра по поводу интервью. Она так закрутилась, что вся эта история с вирусом совершенно вылетела у нее из головы. Возможно, там все оставалось без изменений и новость уже не была настолько актуальной, однако такие события неизменно привлекают немалый интерес, и хороший репортер обязан преподносить их в каком-нибудь неожиданном ракурсе каждый день, забывать о них – верх небрежности.

Метнувшись в комнату для совещаний, она позвонила в полицейский участок Сиглуфьордюра по своему мобильнику, прошедшему огонь и воду, – у отдела новостей не было лишних средств, чтобы обеспечивать репортеров новейшими моделями телефонов.

После нескольких гудков в трубке раздался энергичный голос:

– Полиция.

Исрун этот голос узнала.

– Здравствуйте, Ари. Это Исрун. – После неловкой паузы она добавила: – Из отдела новостей.

– Да, я понял, – резко сказал Ари. – Так что насчет интервью? Мне разрешили его дать.

– Спасибо, рада это слышать. Сегодня… – Она заколебалась, а потом решила (и не впервые), что безобидная ложь лучше правды. – Сегодня не получилось. – «Не получилось» звучало лучше, чем «я забыла».

– Значит, все отменяется? – спросил Ари.

– Нет, я, с вашего позволения, позвоню вам завтра. Моя смена уже, к сожалению, заканчивается.

– Звоните, конечно, – сказал Ари уже более мягко.

– Как у вас там дела? Не заболели? – спросила Исрун, доставая из кармана ручку и беря со стола чистый лист бумаги. Если у Ари есть какие-то новости, она сможет передать их своим коллегам из следующей смены.

– Нет-нет, я веду себя осмотрительно, – ответил он. – В эти дни только со своим начальником и вижусь.

– Отлично. Надеюсь, до завтрашнего утра вы продержитесь.

– А как иначе?

Исрун не теряла надежды, что Ари не будет таким же лаконичным во время интервью, и хотела растянуть беседу, чтобы уже сейчас определить достойные внимания детали. Ей, однако, следовало действовать осторожно – уже не раз бывало, что интервьюируемый заливался соловьем до того, как включалась телекамера, а во время записи начинал через слово запинаться, и интервью получалось скомканным. Порой складывалось впечатление, что люди просто не в состоянии элементарно повторить то, что говорили буквально несколько минут назад, пока камера не работала.

– Кстати, чем приходится заниматься полиции в таком маленьком городке, как ваш? – спросила она.

– Да особо ничем.

– Например, сейчас какие у вас задачи?

Немного помолчав, Ари ответил:

– Сейчас я просто убиваю время, роясь в старых полицейских отчетах.

– Вот как? – сымитировала заинтересованность Исрун. – Что-то увлекательное?

– Пытаюсь расследовать дело пятидесятилетней давности… Смерть молодой женщины в Хьединсфьордюре, – сообщил он, а потом более серьезным тоном добавил: – Это ведь останется между нами? То дело никакого отношения к новостям не имеет.

– Если только вы его не распутаете. – Исрун почувствовала, как ее охватывает любопытство. – Тогда поставьте уж меня в известность раньше других репортеров, а до тех пор я буду молчать как рыба.

– Ага… я, вообще-то, и не надеюсь. Ни на то, что мне удастся его распутать, ни на то, что оно вызовет хоть малейший интерес у прессы, – тихо добавил Ари.

– Такие дела всегда вызывают интерес. Людям нравится, когда справедливость наконец торжествует, если вы понимаете, о чем я.

– Да-да, понимаю, – пробормотал Ари.

– Мы могли бы сделать об этом передачу, если вы раскроете дело. – Исрун попыталась сыграть на честолюбии полицейского, не рассчитывая, впрочем, на то, что выполнит свое обещание.

– А вот это было бы любопытно, – отреагировал Ари.

Ну вот он и заглотил наживку. Теперь нужно только, чтобы рыба не сорвалась.

– О чем вообще идет речь? – спросила Исрун с наигранным безразличием, а для пущего эффекта добавила: – Хотя мне уже пора закругляться – у нас вот-вот вечерний брифинг.

– Это в наших краях произошло. Молодая женщина выпила яд в Хьединсфьордюре в пятьдесят седьмом году – ну, или яд ей подсыпали.

– В Хьединсфьордюре? А там разве кто-то живет?

– Сейчас нет. Та женщина была одной из последних, кто там жил. Их было пятеро – две супружеские пары, у одной из которых был сын. Он там и родился, в Хьединсфьордюре. Единственный, кто еще жив, – остальных уже нет.

– А почему вы снова подняли это дело?

– На днях всплыла одна фотография, которая была сделана там зимой, вероятно незадолго до смерти женщины. Помимо прочих, на снимке есть и какой-то подросток, которого, как оказалось, никто не знает. А это наводит на размышления, учитывая, что там случилось.

– Занимательно, – проговорила Исрун. – И вы считаете, что в этом деле еще можно разобраться? Вряд ли остались те, кто мог бы дать вам какие-то зацепки, – все-таки полвека минуло.

– В том-то и дело… Ну а вдруг? Например, в Рейкьявике есть человек… брат одного из тех, кто жил тогда на ферме. Вот с ним было бы интересно пообщаться. Именно у него оказалась та фотография, да и другие тоже. Но этот разговор придется отложить…

Глядя через стекло, Исрун поняла, что брифинг действительно вот-вот начнется. Обычно эти брифинги длились не дольше нескольких минут – выпускающий редактор просто переходил от одного сотрудника к другому, а те сидели за своими столами или даже стояли на ногах, поэтому лучше не опаздывать, иначе все пропустишь. Но любопытство взяло верх, и Исрун спросила:

– И почему же?

– Тому дедуле сто лет в обед – так плохо слышит, что звонить бесполезно. Однако, как мне говорили, голова у него по-прежнему ясная. Я загляну к нему в следующий раз, когда буду в Рейкьявике. Если, конечно, этот чертов карантин когда-нибудь закончится, – объяснил Ари тоном, в котором смешались решимость и ирония.

Исрун уже собралась попрощаться, когда он вдруг спросил:

– А можно вас попросить с ним встретиться? Это вряд ли займет у вас больше четверти часа. Он живет в доме престарелых в районе Брейдхольт. Сам я, разумеется, сейчас приехать в Рейкьявик не могу, учитывая обстоятельства.

– Ну, у меня, вообще-то… – начала Исрун, но одернула себя. Совсем не повредит, если этот полицейский окажется ей чем-то обязанным. – Я попробую заскочить туда завтра, если будет такая возможность.

Записав на бумажке имя и адрес пожилого мужчины, она попросила Ари продиктовать ей также номер своего мобильного телефона, чтобы она уж точно смогла дозвониться до него по поводу интервью; затем Исрун нажала на отбой. Когда она вышла из комнаты для совещаний, брифинг уже закончился. Она сняла с вешалки пальто, отметила время ухода и, ни с кем не прощаясь, вышла в промозглую тьму.

15

В последние дни беспрерывно шел дождь, а тут на небе не было ни облачка. Исрун выехала из Вестюрбайра[6] в Брейдхольт с утра пораньше, и, на ее удачу, основной поток машин двигался в противоположном направлении.

После телефонного разговора с Ари прошлым вечером она получила от него имейл, в котором подробно описывались обстоятельства происшествия в Хьединсфьордюре. Кроме того, Ари набросал примерные вопросы, которые можно было задать Никюлаусу, и приложил скан фотографии.

Исрун уже успела пообщаться по телефону с директором дома престарелых, в котором жил Никюлаус, и та сообщила ей, что старичок по-прежнему бодр, хотя ему уже исполнилось девяносто три года, – правда, слух стал его подводить. Он согласился встретиться с Исрун, когда ей будет удобно.

Обнаружить дом престарелых оказалось не так просто, как предполагала Исрун, но в конце концов ей это удалось. Времени, чтобы побеседовать с пожилым мужчиной и успеть на утреннюю летучку в редакции, у нее было еще предостаточно. Дом престарелых оказался большим и безликим зданием постройки восьмидесятых годов, окруженным ухоженным парком. Была ранняя весна, и деревья в парке пока выглядели немного сиротливо. Можно только представить, как этот парк преобразится летом.

В ожидании Исрун Никюлаус сидел в вестибюле у большого окна, из которого открывался вид на парк, и потягивал кофе. Широкоплечий, абсолютно лысый, с четкими чертами лица. Для своего возраста Никюлаус выглядел хорошо. На нем был темно-серый костюм, белая рубашка и галстук в полоску.

Исрун объяснила ему суть дела, хотя ей пришлось постараться, чтобы громко и отчетливо артикулировать каждое слово. О том, что Ари является полицейским, она не упомянула, но во всем остальном придерживалась правды, сообщив, что они изучают подробности этого старого дела в связи с возникшей из небытия таинственной фотографией. Никюлаус лишь кивал головой. На просьбу Исрун позволить записать их беседу на диктофон он тоже кивнул.

– Как я говорила, мне хотелось бы расспросить вас об этом снимке и о вашем брате, – сказала Исрун и положила распечатанную копию фотографии на стол перед пожилым мужчиной. – Вы видели этого парня раньше? – Она указала на молодого человека с ребенком на руках в центре снимка.

– Нет, я его никогда не видел. Полагаю, фотографировал мой брат. Простодушный он у меня был, – произнес Никюлаус, а потом немного откашлялся.

– Значит, этот снимок был в коробке вместе с другими фотографиями тех времен? – спросила Исрун.

– Да. Они с Йоурюнн жили в Сиглуфьордюре около года: ее старшая сестра вышла замуж за местного, как вам, должно быть, известно. – Он вздохнул. – Мариус увлекся фотографией, находясь в городе, – было это в пятьдесят четвертом году, если я не ошибаюсь. Большинство снимков в коробке были из Сиглуфьордюра, за исключением этого – его сделали в Хьединсфьордюре. Ну и еще там было несколько пейзажей оттуда же. Я ума не мог приложить, что мне делать со всеми этими фотографиями, – места-то у меня в комнате не очень много. И вот один знакомый посоветовал передать их Обществу уроженцев Сиглуфьордюра: мол, там интересуются подобными вещами. Вот и весь сказ. – Никюлаус отхлебнул кофе и слегка наклонился к сидевшей напротив Исрун. – А я вас видел по телевизору. Вы прекрасно работаете.

– Благодарю, – ответила она, сдержанно принимая комплимент. Исрун старалась не реагировать ни на похвалу, ни на критику. – Значит, вы являетесь наследником брата?

– Да. Других у него не имелось – ну, вы понимаете.

– А он был состоятельным?

– Вряд ли так можно сказать. У него была квартира, не обремененная никакими долгами, что по нынешним временам, как я понимаю, большая редкость, да кое-какая подержанная мебель. Книг не много – читать он был не большой любитель. Ну и эти вот фотографии у него были, царство ему небесное. К сбережениям, что лежали у него на банковском счете, он годами не прикасался, ну а теперь их почти все инфляция съела, – улыбнулся Никюлаус.

– Вы когда-нибудь ездили в гости к брату в Хьединсфьордюр?

– Да какое там, ни разу. Не было у меня ни интереса, ни времени туда ездить. Что там делать, в этой глуши? Этот дрянной переезд моему брату только жизнь разбил, скажу я вам. Он уже никогда не был прежним, с тех пор как Йоурюнн покончила с собой. А все дело в изоляции от внешнего мира, – нахмурился Никюлаус.

– А разве это был не несчастный случай? – спросила Исрун.

– Она лишила себя жизни. Думаю, всем это прекрасно известно, – отрезал он.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Да и Мариус не раз на это намекал: мол, это тамошняя мгла так на людей влияет.

Исрун немного удивило это признание – так, может, это все-таки было самоубийство? Однако она как ни в чем не бывало продолжила:

– А поконкретнее?

– Ну, в подробности он не вдавался. Говорил только, что Йоурюнн не следовало идти тем путем. Да и об их пребывании в Хьединсфьордюре ему рассказывать не очень хотелось. Они ведь поехали жить в Сиглуфьордюр, потому что сестра Йоурюнн, Гвюдфинна, там уже поселилась. А Мариус так своего места в жизни и не нашел, бедняга. Сильным характером он не отличался. Простой души человек, как я вам и говорил. Поддавался чужому влиянию. Щупленький такой – серьезный труд был ему не под силу. Гвюдмюндюр, муж Гвюдфинны, пообещал ему работу в Сиглуфьордюре, и некоторое время Мариус занимался промыслом сельди – я был у них в гостях в Сиглуфьордюре летом, после того как они туда переехали. Несладко ему приходилось – слишком тяжелой была для него эта работа. Наверняка впоследствии нагрузку ему снизили. Я подозреваю, что это Гвюдмюндюр их поддерживал, сам-то он на рыбном промысле денег прилично заработал. Он обращался с моим братом по-человечески, тут уж ничего не скажешь, помогал Мариусу найти крышу над головой в Рейкьявике, после того как тот потерял жену. Брата жизнь не баловала – пусть хоть теперь отдохнет.

После небольшой паузы Исрун спросила:

– Вы оба родились в Рейкьявике?

– О да, слава богу. Мы с Мариусом родились здесь. И угораздило же его податься на север! Самому мне отсюда уезжать никогда не хотелось. – Никюлаус удобнее устроился на стуле и выпрямил спину. – Не будете ли вы так любезны и не принесете ли старику еще кофе?

Исрун улыбнулась:

– Ну конечно.

Взяв чашку, она налила в нее кофе из стоявшего на соседнем столе термоса.

Отхлебнув, Никюлаус продолжал как ни в чем не бывало:

– Работать ему всегда было нелегко, как я уже говорил. Сам я молодым парнем начинал в угледобыче и Мариусу там же работу подыскал – в качестве моего помощника, но толку от него было маловато. Какое-то время я делал вид, будто он вносит посильный вклад, но долго так продолжаться не могло, и его попросили на выход. Помню, его это очень задело. А потом я устроился в торговлю – много лет работал в магазине мужской одежды на Лойгавегюр[7]. Вы еще молоды и вряд ли помните тот магазин. Его закрыли в середине восьмидесятых, почти сразу после моего выхода на пенсию. Денег у меня много никогда не водилось – хватало на себя и на семью, так что Мариусу приходилось самому заботиться о себе.

– Значит, он ради заработка отправился в Сиглуфьордюр? – спросила Исрун с любопытством.

– Можно и так сказать. Здесь, в Рейкьявике, у них была не жизнь, а выживание. Они поэтому и отказались… – Пожилой мужчина осекся и перевел взгляд в сторону, будто пытался уйти от неудобной темы.

Исрун почувствовала журналистский азарт и решила спуску Никюлаусу не давать.

– Отказались?.. – переспросила она.

Вопрос повис в воздухе, и тогда Исрун закончила его, озвучив самую первую догадку, которая пришла ей на ум:

– Они отказались от своего ребенка?

Перед ее мысленным взором возник призрачный образ паренька с фотографии.

Некоторое время Никюлаус хранил молчание, а потом, не глядя в глаза Исрун, произнес:

– Ну что ж, почему бы мне вам этого и не сказать? Давно это было, но тот человек, может, еще в живых. Откуда мне знать? – Он снова замолчал, и Исрун понимала, что лучше не прерывать ход его мыслей. – Со смертью Йоурюнн это никак не связано.

– У них родился ребенок? – спросила Исрун мягко.

– Да. Йоурюнн едва двадцать исполнилось, и Мариус был не намного старше. Никакой возможности воспитывать ребенка они не имели и почти сразу решили отдать его на усыновление. Я… я и сам их к этому подталкивал. Я знал Мариуса лучше кого-либо другого и понимал, что это для него непосильная ноша – по крайней мере, тогда. Постоянной работы у него не было, да и не созрел он еще для отцовства. – Никюлаус вздохнул и потер глаза – может, чтобы спрятать слезы, а может, просто от усталости.

Исрун не собиралась заставлять его говорить слишком долго, да и времени у нее было в обрез, но эту историю ей хотелось дослушать до конца.

– Для Йоурюнн это оказалось трудным решением, – продолжил пожилой мужчина, – но менять его она не стала, посчитав, что так будет лучше для малыша.

Нарушив секундную паузу, Исрун нетерпеливо спросила:

– И что же стало с ребенком?

– Ну… его – этого мальчика – усыновили, как я и говорил. Но мне неизвестно, в какую семью он попал. И родители тоже не хотели этого знать. Йоурюнн настояла на том, чтобы младенца усыновили чужие люди, какие-нибудь достойные сельчане, – так, я помню, она говорила. Ей хотелось избежать риска столкнуться с собственным сыном где-нибудь на улицах Рейкьявика. – Никюлаус снова умолк – по его глазам было видно, что он силится воскресить в памяти события давно минувших дней. – Она говорила, что непременно узнает сына, когда бы и где бы они ни встретились.

– И связей с ним… с мальчиком они никогда не поддерживали?

– Насколько мне известно, нет. Его усыновили официально, все было по закону. Думаю, они так больше никогда его и не видели, – проговорил Никюлаус почти шепотом.

Исрун бросила взгляд на часы.

– К сожалению, мне пора идти, а то опоздаю на планерку, – после короткой паузы сообщила она, поднимаясь со стула. – Принести вам еще кофе, пока я здесь?

– Нет, не нужно, – ответил Никюлаус. – Благодарю вас за заботу.

– Я могла бы к вам еще раз обратиться, если потребуется? – спросила Исрун.

– Разумеется, но вам придется снова сюда прийти. Разговаривать со мной по телефону – только время терять. Ничего не слышу, – улыбнулся Никюлаус. – Кое-кому – а тут есть люди и постарше меня – даже… – он сдвинул брови, – Интернет в комнату провели. Они сообщения со своих компьютеров посылают. Вот ведь как! Но я со всей этой техникой не в ладу. Так что и писать мне смысла нет, разве что обычное письмо отправить, которое почтальон приносит.

Улыбнувшись, Исрун снова поблагодарила его за беседу.

Теперь все ее мысли занимал молодой человек с фотографии – большеглазый подросток с младенцем на руках.

Никюлаус рассказал, что Йоурюнн родила сына в двадцатилетнем возрасте, а по информации Ари, снимок был сделан, когда ей было лет двадцать пять. Значит, таинственный подросток никак не мог быть ее сыном.

Исрун села в машину и завела мотор. По дороге в редакцию в ее голове крутился вопрос без ответа: кто же этот парень на фотографии? А кроме того, ее мысли занимало и другое: что стало с сыном Йоурюнн и Мариуса?

16

Опоздав на утреннюю планерку, Исрун попыталась потихоньку пробраться в комнату для совещаний, но, усаживаясь, умудрилась опрокинуть чашку с кофе своего коллеги, чем привлекла к себе всеобщее внимание. Все, кто сидел рядом, подхватили лежавшие перед ними бумаги и блокноты, чтобы спасти их от растекавшейся по столу лужи кофе, вытереть которую, однако, никто не пытался. Извинившись, Исрун сходила за бумажным полотенцем, и пока она удаляла со стола последствия своей оплошности, в комнате висела неловкая тишина, которую в конце концов нарушил Ивар, выполнявший в тот день (как, впрочем, почти всегда) функции выпускающего редактора:

– Рады видеть тебя, Исрун.

Заняв свое место, она ответила:

– Взаимно. Простите за опоздание – я проверяла новую информацию по делу о Снорри.

Стыдно за свою ложь ей не было – Ивар того заслуживал.

– И что же это за информация? – поинтересовался Ивар, сдвинув брови и недовольно сощурив глаза.

– Я обещала пока этого не разглашать, – заявила Исрун с дружелюбной улыбкой. – Но надеюсь, что скоро смогу кое-что сообщить Марии… и тебе. – Сделав паузу, она продолжила: – Посмотрю, как пройдет сегодня брифинг в правительстве, если ты не против, и попробую получить комментарий у Мартейнна по поводу его друга Снорри. – Ивар явно собирался возразить, но Исрун не давала ему и слова вставить. – Также я буду следить за развитием событий в Сиглуфьордюре. Возможно, и там что-то интересное получится.

Ивар что-то промямлил с кислым выражением лица – Исрун все-таки удалось оставить последнее слово за собой.

В конце планерки Ивар из мести поручил ей поехать в центр города на Лойгавегюр, чтобы выяснить у прохожих их мнение о растущих ценах на бензин. Им обоим было хорошо известно, насколько это утомительно и затратно по времени упрашивать людей, которые спешат по своим делам, отвечать на вопросы – да еще и на камеру. Исрун лишь улыбнулась Ивару – она знала, что эти его маленькие победы никак не влияют на общую картину. Недалеки те времена, когда ее станут узнавать лучше, чем Ивара, и у нее появится реальная перспектива повышения, ну или ей начнут поступать заманчивые предложения от компаний-конкурентов.

А потом Исрун снова вспомнила о своей болезни. Вообще-то, она о ней никогда и не забывала, но в повседневной суете болезнь иногда отступала на второй план. Эти мысли приходили в самый неподходящий момент, и Исрун начинала опасаться, что все ее профессиональные амбиции так и не реализуются. А что, если она доживет до своего повышения или до того, как конкурирующие СМИ соизволят пригласить ее на работу, посулив высокий оклад?

В такие минуты Исрун старалась не думать о плохом и сосредоточиться на чем-то другом. Как правило, это помогало решать вопросы, которые ставила перед ней профессия.

Для начала она решила узнать, не появилось ли у ее осведомителя в полиции каких-либо новых подробностей. После нескольких неудачных попыток она наконец до него дозвонилась, и результат ее не разочаровал.

– В день своей смерти Снорри отправил сообщение сестре. Проверь, что там, – сообщил осведомитель, но деталей раскрывать не стал. У него была страсть к недомолвкам – он и помочь Исрун хотел, и осторожничал, чтобы не сболтнуть лишнего. Исрун не сомневалась, что таким образом он внушал себе, будто не нарушает требований конфиденциальности. Но жаловаться ей было не с руки – это все-таки лучше, чем ничего.

Исрун посчитала, что беспокоить сестру Снорри в такой день не стоит, лучше перенести это на завтра. А вообще, можно и подождать. Ей ведь предстояло выходить на смену всю неделю, так что было бы неплохо запастись материалом для работы. Главный риск состоял в том, что какой-нибудь другой репортер возьмет интервью у сестры Снорри первым.

Выполнение редакционного задания на Лойгавегюр оказалось, как и опасалась Исрун, нудным и утомительным, хуже того: когда она прибыла на место в половине одиннадцатого, зарядил дождь. Улица была почти пуста, а те немногие, к которым Исрун обращалась со своим вопросом, были в основном туристами, полными решимости с пользой провести время в столице, несмотря на непогоду. Узнавать их мнение по поводу повышения цен на бензин в Исландии было лишено какого-либо смысла, хотя и в их странах наверняка была та же проблема. Парочка местных жителей, которых Исрун все же удалось остановить, буквально преградив им путь, не располагали временем, чтобы отвечать на вопросы телерепортера под проливным дождем. Исрун мысленно проклинала Ивара. В конце концов ей надоело мокнуть на улице и она выбрала себе несколько невинных жертв в книжном магазине и на почте. Все ответы, разумеется, были в одном ключе. Ну кого может порадовать повышение цен на бензин? Исрун старалась выжать из интервьюируемых более подробные ответы посредством уточнений. Пользуетесь ли вы автомобилем реже, чем раньше? Как лучше всего решать эту проблему? Однако Исрун прекрасно понимала, что подобная тактика никоим образом не пробудит в людях большой интерес к теме.

Когда это мучение наконец завершилось, смысла ехать в отдел новостей уже не было: приближалось время брифинга в правительстве. Исрун с оператором укрылись от ветра и дождя в машине, которая стояла возле здания кабинета министров, перед которым выстроились в ряд сверкающие автомобили высокопоставленных чиновников.

Исрун решила воспользоваться возможностью, чтобы сделать телефонный звонок. После небольшого ожидания ее соединили со специалистом по вопросам усыновления в одной из госструктур. Специалист оказался любезным и, судя по голосу, молодым человеком.

– Добрый день, – начала Исрун, не представляясь. – Мне требуется информация об одном усыновлении, которое произошло много лет назад.

– Да, я понимаю. – Исрун расслышала в голосе на другом конце провода нотки подозрительности. – Это усыновление имеет отношение к вам лично?

– Ну… я так не сказала бы. Но дело это давнее – относится примерно к пятидесятому году. У одной супружеской пары – моих знакомых, которых уже нет на свете, – родился ребенок, и они отдали его на усыновление. Больше они его так и не видели. Мне нужна информация о его дальнейшей судьбе. Не могли бы вы мне как-то с этим помочь?

– Вы серьезно? – со смешком спросил молодой человек.

Неформальность его ответа несколько удивила Исрун. Смутившись, она все-таки решила представиться и сообщила, что работает над репортажем, связанным с тем усыновлением, но тут же осознала, что это лишь все усложнит.

Реакция молодого человека, однако, отошла на второй план, поскольку в тот момент оператор Рурик слегка подтолкнул Исрун локтем, указывая на членов кабинета, которые после брифинга начали один за другим выходить на улицу. Между тем из телефона продолжал доноситься голос специалиста по вопросам усыновления, который несколько оскорбленным тоном советовал ей подать официальный запрос, а также заметил, что ответ на него почти наверняка будет отрицательным. Наскоро с ним попрощавшись, Исрун второпях вышла из машины. За ней по пятам следовал Рурик. Он работал в отделе новостей не один десяток лет, и при этом ничто не могло вывести его из равновесия; казалось, он ничуть не сочувствует репортерам, которые, пребывая в состоянии перенапряжения, вели себя так, словно каждый день был для них последним. С Исрун он отлично сработался, и она давно перестала его подстегивать и подгонять: Рурик работал в своем темпе, всегда бывал в нужное время в нужном месте и выдавал замечательные видеоматериалы. Обычно он снимал на месте происшествия несколько дополнительных кадров, которые Исрун и в голову не пришло бы включить в репортаж, но которые оказывались как нельзя кстати, когда дело доходило до монтажа и требовалось заполнить две минуты экранного времени качественной картинкой.

Поскольку никаких животрепещущих политических вопросов на повестке не стояло и брифинг, судя по всему, прошел без эксцессов, репортеров перед зданием кабинета министров собралось не много. Премьер-министр Мартейнн уже вышел наружу и теперь отвечал на вопросы девушки-корреспондента одной из ежедневных газет. Исрун держалась на почтительном расстоянии, ожидая удобного случая, – ей хотелось переговорить с Мартейнном без того, чтобы их слышали другие журналисты.

Мартейнн излучал самоуверенность, без которой в политике вряд ли можно состояться. Его коротко стриженные волосы были слегка тронуты сединой, хотя он перешагнул сорокалетний рубеж не так давно. Он был красив лицом и подтянут. Роста, правда, был не очень высокого, что удивило Исрун, когда она впервые увидела его воочию, хотя кому как не ей было знать, что телевизионная картинка может быть обманчивой.

Кивнув Исрун, он решительным шагом направился к ней с улыбкой на губах. Она улыбнулась в ответ:

– Здравствуйте, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

– Разумеется, Исрун.

Для нее не осталось незамеченным, что он делает особый акцент на том, чтобы называть ее по имени при каждой встрече; и хотя она осознавала, что это лишь профессиональный прием, противостоять шарму Мартейнна было непросто – ничего удивительного в том, что его партия получила на выборах абсолютное большинство голосов.

Исрун перевела взгляд на Рурика, чтобы дать ему знак начинать съемку, но тот, как всегда, оказался на шаг впереди. Тогда она снова повернулась к Мартейнну и задала свой вопрос:

– Я хотела бы узнать, как вы отреагировали на гибель Снорри Этлертссона.

Мартейнн стоял не двигаясь, и от Исрун не укрылось, что вопрос застал его врасплох, но он явно старался сохранить невозмутимость перед телекамерой. Исрун заметила и то, что он собирается с ответом непривычно долго; как правило, даже на самые неожиданные вопросы Мартейнн отвечал быстро и уверенно. Теперь же пауза затянулась, и это явилось достаточным доказательством того, что Исрун своим вопросом выбила его из равновесия.

– Сейчас семья Снорри переживает тяжелый момент, – заговорил наконец Мартейнн. – И я лично выразил глубокое соболезнование Этлерту и Кларе.

Он умолк, сохраняя на лице траурное выражение. Было очевидно, что он ожидает, пока Рурик выключит камеру. Исрун, однако, сдаваться не хотела и предприняла новую попытку вывести Мартейнна на откровенность:

– Полиция считает, что его, возможно, убили. С вами велись какие-либо разговоры о повышении мер безопасности в свете того, что это происшествие может иметь политическую подоплеку?

– Я не хотел бы обсуждать эту тему, – ответил Мартейнн и, судя по всему, тут же понял, что проговорился.

– Благодарю вас, – сказала Исрун и, повернувшись к Рурику, добавила: – Снято.

Потом она снова обратилась к Мартейнну.

– Я совсем не хотела ставить вас в неловкое положение этими вопросами, – на голубом глазу солгала она, дружелюбно улыбаясь.

– Ничего страшного. – Мартейнн тоже излучал дружелюбие, на лице у него играла его самая очаровательная улыбка, предназначенная для избирателей.

– Вы ведь дружили со Снорри? – спросила Исрун.

Мартейнн не терял бдительности: пусть камера и выключена, но он все еще беседует с репортером.

– Раньше мы хорошо знали друг друга, но потом наши пути разошлись. В последние годы никакой связи с ним я не поддерживал, но его смерть все же оказалась тяжелым ударом для меня.

Судя по всему, ему не потребовалось много времени, чтобы дистанцироваться от своего бывшего друга.

Мартейнн взглянул на часы:

– К сожалению, я спешу. Рад был пообщаться с вами, Исрун.

Он одарил ее очередной улыбкой и, не оглядываясь, направился к министерскому автомобилю.

17

– Привет, Ари, – сказала девушка на другом конце провода.

Он узнал ее по голосу.

– Привет. Пришел результат теста на установление отцовства? – спросил он без обиняков.

– Пока нет, – ответила она.

Тогда зачем она ему звонит?

Ари молчал.

– Но… мне просто захотелось узнать, как ты. Ты там не слег еще с этой лихорадкой? Что-то про нее в новостях больше ничего не слышно.

– Да, о ней перестали говорить в СМИ, как только страсти немного улеглись, – ответил Ари, интуитивно чувствуя, что на самом деле девушка звонит по другой причине, но не решается сразу заговорить об этом. – Ты не беспокойся, я соблюдаю осторожность. Новых случаев заболевания не выявлено, так что до конца недели город наверняка выйдет из карантина. – Ари старался говорить уверенно, хотя его страх перед коварной болезнью никуда не делся.

– У вас там какая-то медсестра умерла?

– Увы, да. За людьми, которые с ней общались, наблюдают, чтобы инфекция не распространилась дальше, – произнес Ари и сам удивился, насколько черство прозвучали его слова. – Но ее смерть, конечно, ужасная трагедия.

– Ты сейчас на дежурстве?

– Да, на вечернем. Мы с начальником выходим на работу по очереди.

– Может, встретимся, когда все это кончится? Поговорим? – предложила девушка едва слышно. – Тебе наверняка будет приятно познакомиться с мальчиком.

Ари не сразу нашелся, что на это ответить. Ему-то казалось, что он уже достаточно четко обозначил свою позицию, которая заключалась в том, что он не готов встречаться с ребенком, пока вопрос отцовства висит в воздухе.

– Посмотрим, – произнес он.

Грубить ей, конечно, не стоило, хотя такие разговоры действовали ему на нервы. А вдруг она все-таки мать его ребенка? Ари почувствовал, как его пробил пот, и попытался отогнать от себя мысль, что в Блёндюоусе, возможно, живет его маленький сын.

– Это, вообще-то, непросто, – произнесла она тихо. – Непросто быть одной.

– Я встречаюсь с другой девушкой, – ответил Ари. – Но если ребенок мой, я, безусловно, буду принимать участие в его воспитании. Ты должна понять… – Он старался говорить ровным тоном. – Ты должна понять, что лучше оставить эту тему, пока не получен результат. Мы ведь уже это обсуждали: я не стану встречаться с мальчиком, пока не будет точно установлено, что отец я.

– Да-да, я все понимаю, – отозвалась она.

В этот момент в трубке послышался детский плач, и Ари почувствовал легкий укол совести, – может, это плачет его сын.

– Прости, больше не могу разговаривать – ребенок проснулся. Созвонимся, – сказала она и отключилась.

Некоторое время Ари сидел неподвижно, будто к стулу прирос, представляя себе малыша, которого он так до сих пор и не видел.

Немного раньше ему звонила Исрун и вкратце рассказала о своей беседе с Никюлаусом, братом покойного Мариуса. Потом она послала ему запись их разговора по электронной почте. Новость об усыновлении оказалась для Ари совершенно неожиданной, – значит, у Хьединна где-то есть двоюродный брат, о котором он даже не подозревает, если тот, конечно, еще жив. Ари подумал, что нужно как можно скорее сообщить Хьединну об этом. У него тут же мелькнула мысль, не является ли подросток на фотографии тем самым усыновленным мальчиком, и он не замедлил поделиться этим соображением с Исрун, но почти сразу понял, что это невозможно.

– Я тоже об этом сначала подумала, – сказала Исрун. – Но парень на снимке гораздо старше.

И затем она выдвинула любопытную гипотезу:

– А тот ребенок на фотографии… Может, это и не Хьединн?

– Что вы имеете в виду? – удивился Ари.

– Мы приняли за аксиому, что тот младенец – Хьединн, и, разумеется, это самая правдоподобная версия. Но если в этом усомниться, то окажется, что снимок мог быть сделан и в другое время, даже до рождения Хьединна.

– Но ведь сомнений в том, что снимок сделан в Хьединсфьордюре, нет? – озадаченно проговорил Ари.

– Однако его могли сделать до того, как они туда перебрались. Может, даже несколькими годами раньше.

– Так вы полагаете…

Исрун его перебила:

– Да… я полагаю, что это ребенок Йоурюнн и Мариуса – тот самый, которого усыновили. Он родился примерно в пятидесятом году. Не исключено, что фотография относится как раз к тому времени. Ведь дом в Хьединсфьордюре тогда уже существовал, верно?

– Ну да, разумеется, – ответил Ари. – Однако с трудом верится, что они поехали на север, в Сиглуфьордюр, а оттуда еще и в Хьединсфьордюр, с грудным ребенком. Но это могло бы объяснить, почему подросток с фотографии не жил с ними, когда скончалась Йоурюнн, – может, он и вообще никогда не жил в Хьединсфьордюре и даже не знал о маленьком Хьединне. – Сомнения Ари не покинули, но он был рад тому, что появилась новая версия событий.

Перед тем как положить трубку, Исрун сообщила, что занимается изучением обстоятельств другого дела – убийства, нити которого, возможно, ведут к самым высшим эшелонам власти.

– Но об этом пока молчок, – сказала она шутливо. – Информация неофициальная, однако не пропустите сегодня вечерние новости.

И уже в самом конце разговора Исрун добавила, что им придется перенести интервью еще на один день.

Новости Ари посмотрел по старенькому телевизору в полицейском участке и впервые стал свидетелем того, как премьер-министр пришел в замешательство. Политика Ари особенно не интересовала, но он не раз видел интервью Мартейнна Хельгасона – прирожденного лидера, харизматичного и внушающего доверие, компетентного и всегда готового ответить на любой вопрос. А вот высказываться о гибели Снорри Этлертссона ему почему-то не хотелось, несмотря на то что они были друзьями с юношеских лет.

По окончании выпуска новостей Ари позвонил отцу Эггерту, пастору Сиглуфьордюра. Они немного знали друг друга: в маленьком городке полицейскому и пастору этого не избежать. К моменту их первой встречи Эггерт был наслышан о неудачной попытке Ари стать теологом, в связи с чем тому дали прозвище Преподобного Ари. Эггерт решил, что Ари – набожный человек, имеющий интерес к делам церкви. Однако это было совсем не так – набожностью Ари не отличался. Более того, можно даже сказать, что он питал враждебные чувства к высшим силам – если, конечно, допустить, что они существуют, – потому что в юном возрасте потерял родителей.

Как бы то ни было, разубеждать в чем-либо пастора Ари не собирался. А вот отец Эггерт не раз задавался вопросом, почему Ари не бывает в церкви. Ари появился там лишь однажды – два года тому назад, когда отпевали одного из славных сынов города Хрольвюра Кристьянссона, скоропостижную смерть которого Ари расследовал сразу после того, как перебрался в Сиглуфьордюр.

Отец Эггерт был явно рад звонку Ари, тем более что тот хотел порасспросить его о Хьединсфьордюре.

– Может, заглянете ко мне? – сказал пастор.

– Разумеется. А вы хорошо себя чувствуете?

Пастор добродушно рассмеялся:

– Превосходно. Неужели вы думаете, что какой-то вирус может сразить такого божьего человека, как я?

Ари решил воспользоваться предложением отца Эггерта, и, хотя на парковке перед участком стояла патрульная машина, он отправился к пастору пешком. Погода к тому располагала: было довольно прохладно, но безветренно. Ари шел вдоль моря, любуясь величественным в своей безмятежности фьордом.

Сиглуфьордюр часто бывал погружен в безмолвие, а уж сейчас и подавно. По дороге Ари не встретил ни одного человека – все сидели по домам. Ему казалось, что он, один-одинешенек на всем белом свете, бредет по городу-призраку. Вокруг все будто вымерло. Тишина была настолько всеобъемлющей, что Ари стало даже не по себе.

Пастору было за шестьдесят лет, тридцать пять из которых он прослужил в Сиглуфьордюре, где родился и вырос. Он ни разу не связывал себя узами брака и не имел детей. Его дом, окруженный устремленными к небу елями, располагался на невысоком холме вблизи городской больницы.

Постучавшись в дверь, Ари окинул взглядом погруженный во тьму фьорд, на фоне которого вырисовывался горделивый силуэт церкви в обрамлении небольшой кучки домов. Откуда ни возьмись прямо перед лицом Ари пронеслась стайка птиц, лишь на мгновение нарушив тишину и снова исчезнув в никуда.

Тут дверь открылась, и на пороге появился пастор.

– Входите в дом, мой друг.

Эггерт выглядел моложе своих лет. Черты его лица говорили о силе характера, а седые волосы священника отличались густотой. Высокий и худощавый, он был одет в брюки из фланели и клетчатую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей, на шее у Эггерта был шнурочек, на котором висели изящные старомодные очки.

Он провел гостя в свой кабинет и, усевшись за письменный стол, указал Ари на стул.

– Ну что, хватает у вас нынче работы? – спросил Эггерт лукаво.

– Это точно, – ответил Ари, присаживаясь.

– Вроде как эта напасть, к счастью, уже пошла на спад, – заметил пастор. – Розу очень жаль. Вы знали ее?

– Лично не знал, – отозвался Ари. – Она ведь работала здесь медсестрой много лет?

– Да-да, – подтвердил отец Эггерт. – Но с Сандрой-то вы знакомы, верно?

Ари кивнул – в этой маленькой общине на берегу фьорда ничего нельзя было утаить.

– Верно, иногда навещаю ее.

– А я вот сегодня у нее был – слегла с обычным гриппом, правда в тяжелой форме.

«Ну слава богу, – подумал Ари. – Значит, у нее все-таки не эта чертова лихорадка».

– Насколько мне известно, лучше вас о Хьединсфьордюре никто не осведомлен? – попытался сменить тему беседы Ари.

– О Хьединсфьордюре, говорите? А что бы вы хотели узнать? – по-стариковски прищурился Эггерт.

– Я тут изучаю обстоятельства одного старого дела – ну, когда удается выкроить немного времени, – смущенно пояснил Ари.

– А, тот несчастный случай? – спросил священник и прежде, чем Ари успел кивнуть, добавил: – Когда Йоурюнн отравилась?

– Да, – только и сказал Ари: Эггерт был словоохотлив, и заполнять паузы в разговоре не требовалось.

– Я, конечно, помню о том происшествии. Они ведь были последними жителями Хьединсфьордюра – Гвюдмюндюр и Гвюдфинна, я имею в виду. Сначала они жили в Сиглуфьордюре, а потом снова перебрались сюда после того, что там стряслось. Ну и Йоурюнн… – Он немного призадумался. – Йоурюнн и Мариус – если я правильно помню его имя – тоже там жили.

– Они были сестрами – Гвюдфинна и Йоурюнн, – перебил его Ари.

– Вам необязательно мне об этом напоминать, – довольно резко заметил Эггерт, а потом снова улыбнулся. – О Хьединсфьордюре мне многое известно. За все годы там проживало так мало людей, что я за короткое время основательно изучил не только его историю, но и историю его обитателей.

– А вам самому там жить не приходилось?

– Упаси боже! Слишком уж это уединенное место. Вот Сиглуфьордюр как раз по мне – вдали от цивилизации, но не настолько… – Он усмехнулся. – Думаю, там бы я давно уже умер от страха заплутать в темноте или от одиночества. Как Йоурюнн.

Ари решил было расспросить его об этом поподробнее, но пастор его опередил:

– До того, как построили туннель, я несколько раз посещал Хьединсфьордюр – как правило, добирался туда пешком. Серьезный такой поход. Однажды – много лет назад – я плавал туда на корабле, когда было решено провести во фьорде мессу. Будучи местным пастором, иного выбора я не имел. Можете только представить себе, что это была за месса, в такой глуши, но нам казалось правильным вспомнить тех, кто когда-то жил во фьорде, а также священников, что проводили там службы. Так что многие из обитателей Сиглуфьордюра поплыли туда со мной. – Эггерт сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

Свисавшая с потолка люстра не горела, но по кабинету разливался мягкий свет настольной лампы, и царивший в комнате уют резко контрастировал с беспросветной тьмой за окном. На письменном столе Эггерта высились стопки книг, и, пока тот говорил, Ари успел пробежать глазами по названиям на их корешках: кое-какие произведения затрагивали религиозные темы, но предмет большинства из них был иным. На полках тоже теснились книги – многие в великолепных обложках. Ари почему-то подумал, что станет с книгами и другими вещами пастора, когда тот покинет этот мир, ведь – по своей воле, а может, и нет – священник был холост и бездетен. В этот момент перед глазами Ари вновь возник образ малыша из Блёндюоуса, у которого в Сиглуфьордюре, возможно, жил отец перекати-поле, и сердце Ари на мгновение замерло.

Эггерт поднялся со своего места, и, судя по тому, как скривилось его лицо, такие движения давались ему нелегко, хотя на вид он был в хорошей физической форме. Заметив это, Ари невольно вздрогнул.

– Молодой человек, – сказал Эггерт с улыбкой, – мы можем, конечно, сидеть здесь в тепле и уюте и рассуждать о Хьединсфьордюре. Но его нужно прочувствовать.

Ари вполне мог представить себе, как пастор в том же тоне обращается к своей пастве во время воскресной службы.

Эггерт подхватил свое пальто с крючка возле входной двери и распахнул ее в темноту:

– Поедем на моем джипе.

Тут он застыл на мгновение, оглядывая Ари с ног до головы.

– Ну да, одеты вы достаточно тепло. Да и не такая сейчас стужа.

Автомобиль у священника был почти новый, и даже впотьмах в глаза бросался его ярко-красный цвет.

Если доверять термометру на приборном щитке, температура была чуть выше точки замерзания, однако, по ощущениям Ари, было холоднее, – а может, он просто столичный мерзляк, который так и не свыкся с северным климатом. Больше всего ему хотелось оказаться под теплым одеялом в своей постели.

По небу были рассыпаны бледные звезды – их тусклый свет рассеивался в городских огнях. В окно автомобиля Ари попытался разглядеть горы, но ему это не удалось – он видел лишь мерцавшие в темноте звезды.

Они были уже на полпути к туннелю, когда Ари вдруг пронзила мысль.

– Послушайте… Мы не сможем попасть в Хьединсфьордюр – покидать город сейчас запрещено.

Отец Эггерт от души рассмеялся:

– Да ну что вы! Мы кто с вами? Один – представитель божьей власти, а второй – государственной. Так кто же нас остановит?

Возразить было нечего. В довершение всего, видимо руководствуясь той же логикой, пастор самозабвенно давил на газ, и автомобиль шел на скорости, которая сильно превышала положенную.

Ари оставалось лишь смириться и не растрачивать энергию на пустые разговоры. В глубине души он понимал, что отец Эггерт в чем-то прав.

Некоторое время они молчали, а когда въехали в туннель, Ари сказал:

– Там ведь сейчас наверняка темнота хоть глаз выколи. У вас фонарик с собой?

Священник усмехнулся:

– Нам вполне хватит света от фар, не волнуйтесь.

Ари оказался прав: единственным источником освещения в Хьединсфьордюре были новые туннели, один из которых выходил в сторону Сиглуфьордюра, а другой – Оулафсфьордюра. От въездов в туннели и шел свет.

Когда они оказались во фьорде, пастор свернул влево и повел джип в направлении лагуны. К водоему спускалась частная дорога, которая, однако, была перекрыта, поэтому Эггерт остановил машину возле калитки, не выключая фар.

Когда Ари довольно неуклюже вылез из автомобиля, пастор, у которого было больше сноровки выбираться из высокого джипа, уже стоял рядом и указывал на деревянные ступени, которые вели к другой стороне заграждения.

– Нам туда, – сказал Эггерт и в следующий момент был уже на ступенях.

Ари последовал за ним.

Автомобильные фары освещали довольно большой отрезок пути, но далеко не до самой лагуны и уж тем более не до маленького мыса, на западной стороне которого и находились развалины фермерского дома. Сам Ари к ним никогда не спускался, однако имел возможность лицезреть их издалека, когда с появлением новых туннелей проезжал через Хьединсфьордюр.

Они шли бок о бок, на шаг впереди следовали их собственные тени, длинные и грозные. Говорил в основном пастор, а Ари слушал.

– Представляете, – тихо произнес отец Эггерт, – тут даже глаза можно не закрывать – все равно не видно ни зги. Но у нас хоть туннели есть, а этим горемыкам – Йоурюнн и Мариусу, Гвюдфинне с Гвюдмюндюром – приходилось идти через горы пешком. – Он указал на скальную гряду на западной стороне фьорда. – Вон там, наверху, – перевал Хестскард. Это самый приемлемый маршрут, но даже в такой погожий вечер, как сегодня, нужно еще несколько раз подумать, прежде чем совершать такой переход.

Ари поднял глаза вверх, куда указывал пастор. Сначала он не различал ничего, кроме неясных очертаний, которые мало походили на горные склоны. Это выглядело, скорее, как силуэты каких-то фантастических существ. Вот почему народные сказания с их сказочными сюжетами оказывают такое сильное влияние на умы исландцев, подумал Ари. Вот он здесь, в компании священника, и фары, насколько хватает мощности, освещают им путь – выбраться из этого заброшенного фьорда не представляет никакой сложности, хоть в Сиглуфьордюр, хоть в Оулафсфьордюр. И все же Ари охватило беспокойство. Чувство покинутости тяжело давило на плечи, страх отзывался мурашками по коже, а всепоглощающая тьма вызывала у него желание лишь зажмуриться, не пытаясь рассмотреть хоть что-то в здешнем пейзаже. Знакомая чернота в глазах, стоило ему только опустить веки, была гораздо комфортнее, чем неизвестные и потому пугающие окрестности.

Пастор остановился, когда они оказались на том месте, дальше которого свет фар пробиться уже не мог.

Тропинка извивалась темной лентой, и ее следующий отрезок был полностью скрыт от глаз. Но Ари знал, что, если пройти вперед, окажешься у лагуны, за которой простирается открытое море.

Отец Эггерт между тем продолжал говорить:

– Вот здесь они и вели свое хозяйство – две эти супружеские пары. Люди сомневались, что у них выйдет хоть что-то толковое из этой затеи, – быть фермером не каждому дано. Но в лагуне водится рыба, а право на отлов они получили вместе с землей, поскольку она примыкает прямо к воде. Хотя в наши дни такая рыбалка, разумеется, не больше чем развлечение. А еще, насколько я знаю, у них имелась маленькая лодка, на которой они при необходимости могли добраться до Сиглуфьордюра.

– Электричества у них ведь не было? – спросил Ари, хотя ответ лежал на поверхности.

– Да бог с вами! – отозвался пастор. – Какое тут электричество? Да и телефона у них не было. Однако, я так понимаю, в доме имелся любительский радиопередатчик. Примитивный такой аппарат, даже по тем временам. Гвюдмюндюру это было по средствам – по тогдашним меркам он был богач.

Зрение Ари постепенно адаптировалось к темноте, и он начал различать покрытые снегом горные склоны. Над его головой простиралось небо с мириадами звезд – зрелище довольно непривычное для человека, который предыдущий отрезок своей жизни в основном проводил в городе с его густой застройкой.

Ари глядел на мерцающие звезды, свет которых пробивался через слои атмосферы, чтобы посиять сейчас и здесь – в покинутом фьорде на северном побережье Исландии.

Отвлекшись от своих мыслей, Ари снова обратился к пастору:

– Вы говорили, что Йоурюнн умерла от страха перед темнотой и одиночества, верно? Что вы имели в виду?

– Все считали, что она совершила самоубийство, – тихо проговорил Эггерт, стоя на самой границе света от автомобильных фар и тьмы, которая поглотила его тень.

Ари вспомнилось, о чем он прочитал в полицейских отчетах. Там утверждалось, что смерть Йоурюнн наступила в результате несчастного случая. Что ж, удобное объяснение. Местные жители думали по-другому – ходили слухи, что Йоурюнн наложила на себя руки. Такая версия была менее привлекательной, но более правдоподобной. А вот третья версия – убийство – казалась самой невероятной, но исключить ее Ари тоже не мог. Кроме того, он помнил, что сказал ему Хьединн: не обнаружилось никаких зацепок, чтобы установить, самоубийство это или все-таки убийство.

Пастор произнес:

– Боже упаси оправдывать самоубийство: жизнь – это святое, какими бы ни были обстоятельства, но, думаю, я… – Он на секунду замолчал, а потом не без колебания продолжил: – Думаю, я могу представить себе, каково ей приходилось. Отчасти именно поэтому я вас сюда и привез, молодой человек, – чтобы вы смогли поставить себя на место Йоурюнн. Вы такой же городской житель, как и она. Вам здесь нравится?

Ари не отвечал.

Нет. Конечно, ему тут не нравилось, но признавать этого не хотелось. Ну а что здесь может нравиться? Лютый холод и вечная мгла?

Однако какой бы глушью ни казался Хьединсфьордюр, тишина и тут не была полновластной: шум морских волн, приглушенный, но тем не менее различимый, заполнял собой пространство. У Ари возникло ощущение, что прибой зовет его и никого другого, ему захотелось двинуться дальше, в темноту, чтобы понять, как далеко он способен зайти.

Словно в трансе, он сделал шаг во мглу, и пастор двинулся за ним.

– Поосторожнее, – сказал Эггерт настолько тихо, что его слова почти утонули в шуме прибоя. – Не хватало вам еще упасть и пораниться.

– А что вы скажете на то, что они были здесь не одни? – спросил Ари.

– Вы о чем, молодой человек? – удивленно произнес пастор. – Ну, Гвюдфинна, конечно, родила сына, – добавил он.

– Я не о Хьединне, – сказал Ари.

– А о ком же? Мне кажется, сейчас не время и не место, чтобы рассказывать истории о призраках.

– О призраках речи не идет, – мрачно заметил Ари. – Хотя кто знает? Можно ли запечатлеть призрак на пленке?

Они оказались почти у самой кромки воды – теперь от зажженных фар не было вообще никакого толку. Видимость была практически нулевой, но Ари с большой осторожностью все-таки продвигался вперед, не забывая о том, что они находятся на насыпи, склоны которой могут быть непредсказуемо опасны.

– Что вы выдумываете? – одернул его пастор.

Ари решил раскрыть карты:

– Обнаружилась фотография, на которой запечатлены две семейные пары и Хьединн на руках у молодого человека, скорее даже подростка.

– И что с того? – отреагировал отец Эггерт. – Может, кто-то случайно здесь очутился.

Разгадать его истинные чувства Ари было не под силу, но в голосе священника ему послышалось неподдельное удивление.

– Вряд ли здесь кто-то мог очутиться случайно, – резко заметил он. – Да и не доверили бы кому угодно держать на руках…

Пастор не дал ему закончить:

– Ну да, вы правы. Не многие посещали эти места, но вот Делия, например, бывала здесь тогда, насколько я помню.

Они не двигались с места, и холод пробирал Ари до костей – ему не терпелось поскорее вернуться в машину. Однако он хотел все же услышать, что еще скажет пастор.

– Кто такая Делия? – наконец спросил он, понимая, что отец Эггерт ожидает этого вопроса.

– Она на несколько лет старше меня. Ее отец был фотографом, он еще и на кинокамеру снимал. Сама Делия только школу окончила, а дальше учиться не стала. Ее интересовали исключительно фотоаппараты и кинокамеры. Оставшись в Сиглуфьордюре, чего она только не снимала, а потом к ней перешло фотоателье отца. Правда, по мере того, как население города шло на убыль, этот бизнес тоже перестал приносить доход. Так что Делия переехала в Рейкьявик, но в дальнейшем вернулась сюда наслаждаться… своими лучшими годами, так скажем.

– Так она бывала в Хьединсфьордюре?

– Да, помнится, она как-то рассказывала мне, что приходила сюда, чтобы запечатлеть на пленку красоту зимней природы. Ну да, теперь я это ясно вспомнил. И с Йоурюнн она встречалась. Поэтому мы о том, как она сюда добиралась, и заговорили. Кто знает, может, у нее до сих пор сохранились снимки, которые она сделала тогда? Зайдите к ней завтра. А нам, думаю, пора возвращаться. Согласны?

Ари кивнул и тут же сообразил, что пастор вряд ли заметил его движение головой.

– Да-да, поехали, – тихо произнес он.

Эггерт энергично зашагал по направлению к джипу.

Ари последовал было за ним, но остановился и, обернувшись, на пару мгновений задержал взгляд на фьорде, а потом перевел его на усеянное звездами небо. Ему хотелось впитать в себя его бесконечную красоту. Однажды зимним вечером Ари уже приезжал в Хьединсфьордюр, чтобы полюбоваться северным сиянием. И оно не обмануло его ожиданий. Несколько волшебных минут Ари стоял как зачарованный, глядя на переливы красок на темном небосводе.

Когда он развернулся, Эггерт уже исчез из виду.

Ари прекрасно знал, что тот где-то рядом, но все равно испытал приступ какого-то детского, иррационального страха. Кричать и просить пастора его подождать Ари не хотелось. Еще подумает, что он, полицейский, боится темноты!

Стараясь не терять спокойствия, Ари медленно двинулся вперед. Выудив из кармана куртки мобильник, он думал воспользоваться им, чтобы посветить себе, но от мерцающего лучика не было никакого толку, – наоборот, Ари лишь явственнее, почти физически, ощутил темноту.

А уж эти фары! Им не было цены, когда Ари с Эггертом спускались от автомобиля, но теперь они буквально ослепляли его, не давая разглядеть, куда ведет извилистая тропинка.

Ари заметил, что сошел с дороги, слишком поздно. Он оступился и, соскользнув с насыпи где-то на полметра, плашмя растянулся на холодной и сырой земле. В падении он инстинктивно зажмурился и, когда открыл глаза, то увидел прямо перед собой зияющее отверстие водопропускной трубы, что пролегала под насыпью. Даже страшно представить, что было бы, ударься он об нее головой! С трудом поднявшись, Ари почувствовал сильную ноющую боль в колене, превозмогая которую он взобрался обратно на насыпь и заковылял к машине. В этот раз ему удалось не сойти с тропинки. Подойдя к джипу, Ари обнаружил, что пастор уже сидит за рулем.

– А я вас заждался, молодой человек, – сказал тот. Переведя взгляд на руку Ари, он воскликнул: – Что с вами стряслось?

Ари даже не заметил, что тыльная сторона его правой кисти кровоточит. Во время падения он выставил ее вперед и, видимо, расцарапал об острые камни на краю насыпи.

– Споткнулся, – коротко ответил Ари.

Пастор лишь кивнул, и всю обратную дорогу до Сиглуфьордюра они хранили молчание.

18

Звонила Хейда, сестра Сюнны.

Она жила в Дании и была на десять лет старше Сюнны. Ни мужа, ни детей у Хейды не было. Сестры выросли в Рейкьявике, и, хотя Сюнна мало рассказывала о ней, у Роберта сложилось впечатление, что Хейда так и не нашла своего места в жизни. Успев поменять не одну профессию, теперь она проживала в Дании в статусе безработной.

Роберт дважды встречался с Хейдой, но найти с ней общего языка не смог и чувствовал, что она его недолюбливает. Видимо, Хейда считала, что Сюнна могла бы подыскать себе партию и получше.

Уже две недели Хейда находилась в Исландии. Роберт предполагал, что у нее проблемы с деньгами и она живет за счет родителей, которые в данный момент были в отпуске за границей. В этот приезд Хейда еще не виделась с Сюнной, Робертом и Кьяртаном, но сестры договорились в то утро о встрече в кафе в центре города. Кьяртана Сюнна взяла с собой. Во второй половине дня мальчик должен был сидеть дома с Робертом, пока Сюнна репетирует.

Вопрос о бебиситтере, хотя и не снимался с повестки, очень остро не стоял, учитывая плавающий график Сюнны и расписание занятий Роберта, который не делал трагедии из того, что время от времени пропускал лекции. Кроме того, был еще и Бреки, который периодически брал ребенка к себе.

Поскольку простуда все не проходила, Роберт даже не стал предпринимать попыток, чтобы выбраться из постели и пойти на занятия. Плюс ко всему инстинкт подсказывал ему, что их дом нуждается в защите от той неясной угрозы, что над ним нависла.

Но теперь, когда позвонила Хейда, Роберт понял, что совершил непростительный промах.

Он позволил обвести себя вокруг пальца.

Он не туда смотрел.

Он направил всю энергию на то, чтобы оберегать их жилище – вот эту самую квартиру, – вместо того чтобы оберегать свою семью…

– Что ты несешь?! – вне себя от ярости крикнул он в трубку, когда Хейда, женщина, с которой он едва был знаком, сообщила ему новость.

– Кьяртан пропал, – повторила она ровным голосом. – Кто-то забрал его из коляски.

– Как пропал? Где Сюнна? – Роберт судорожно пытался засунуть ногу в штанину джинсов, плечом прижимая телефон к уху.

– Она здесь – плачет. Мы ждем полицию. Сюнна сейчас не в состоянии говорить.

19

Исрун чувствовала, как с каждым днем энергия по капле покидает ее, и не могла дождаться, когда сможет наконец отдохнуть. Работа на телевидении забирала много сил даже у абсолютно здоровых людей – нескончаемые смены и круговерть событий с утра до ночи.

Однако она буквально заставила себя встать с постели, чтобы отработать еще один день, хотя соблазн сказаться больной – что, в общем-то, было правдой – и остаться дома был велик. Но профессиональный эгоизм не позволил ей этого сделать: возьми Исрун больничный, освещать ход расследования гибели Снорри Этлертссона обязательно поручили бы кому-то другому. Интервью с премьер-министром, вышедшее накануне в вечерних новостях, привлекло всеобщее внимание, вызвав ажиотаж в блогах и соцсетях, вследствие чего помощница Мартейнна, молодая и знающая свое дело женщина со связями в партии, пыталась дозвониться до Исрун. Последняя знала, кто ей звонит, но отвечать не стала – решила ее немного «помариновать».

Болезнь давала о себе знать в тот день, как и во все остальные. Иногда, особенно если на работе был завал, Исрун могла ненадолго о ней забыть – о своей проклятой болезни, или синдроме, как говорил ее врач. Еще он говорил, что это очень редкий синдром, – будто Исрун становилось от этого легче. Изучив историю болезни ее покойной бабушки, которая, как считалось, умерла от рака легких в результате многолетнего курения, врач, однако, пришел к выводу, что причиной ее смерти стал тот же самый синдром, который теперь одолевал Исрун. То есть в обоих случаях речь шла о наследственном заболевании. У Исрун все началось с опухоли в гортани, которая оказалась доброкачественной и была удалена путем хирургического вмешательства. На период восстановления она сочинила легенду о том, что отправляется в летний отпуск, который все откладывала, поэтому родственники и коллеги до сих пор находились в неведении относительно состояния ее здоровья.

Дальнейшие обследования только подтвердили, что заболевание у Исрун наследственное, в связи с чем ей было предложено медико-генетическое консультирование. В ходе консультаций стало ясно: нет никаких гарантий, что и дети Исрун, если у нее таковые будут, не унаследуют этот недуг.

Предположить, как болезнь поведет себя дальше, будут ли появляться новые опухоли и к каким последствиям они приведут, было невозможно. Кроме того, не исключались и другие побочные эффекты.

На утреннюю планерку Исрун пришла вовремя, но слушала все, что на ней говорилось, краем уха – ее мысли были заняты задачами, которые она сама себе ставила. Под крылом Марии, главного редактора, Исрун работалось комфортнее: она могла сама выбирать темы для освещения, а не потакать капризам Ивара.

По окончании планерки она решила встретиться с Нанной, сестрой Снорри, чтобы расспросить ее о сообщении, которое брат отправил ей в день своей трагической гибели. Мобильный Нанны был выключен, а городского номера на ее имя зарегистрировано не было, поэтому Исрун не оставалось ничего иного, как поехать к ней домой. Может, это и слишком, но ей случалось делать и не такое.

Оператор Рурик, который отправился в Коупавогюр с Исрун, остался дожидаться ее в машине, а она, подойдя к невысокому жилому зданию, позвонила в квартиру Нанны. Домофон был оснащен видеокамерой, от которой Исрун старательно отворачивалась, чтобы на экране не было видно ее лица. Поскольку никакого ответа не последовало, Исрун снова нажала на кнопку звонка, но и в этот раз безрезультатно.

– Не против поторчать здесь немного со мной? – спросила она Рурика, вернувшись в машину.

– Ну это вряд ли, – ответил тот. – Ты же не единственная, кто готовит репортаж для вечернего выпуска.

В результате Рурик поехал обратно на такси, а Исрун осталась ждать в редакционной машине. На улице дул пронизывающий ледяной ветер, и, даже заведя мотор и включив печку, Исрун зябко ежилась. Иногда холодный ветер действовал на нее бодряще, но только не сегодня.

Воспользовавшись ожиданием, Исрун отогнала машину, на которой красовался логотип телекомпании, подальше от подъезда.

В Интернете она нашла изображения Нанны и теперь наблюдала за входом в дом в надежде ее увидеть. Однако минуло больше часа, прежде чем терпение Исрун было вознаграждено. До этого до нее пытался дозвониться Ивар, общаться с которым она не испытывала ни малейшего желания, потому отвечать она не стала.

Исрун сразу узнала человека, который сидел за рулем старого черного «мерседеса», остановившегося перед домом; она надеялась, что ни он, ни его пассажиры не заметили машины с логотипом телекомпании.

Этлерт вышел из автомобиля, и Исрун удалось рассмотреть его получше. Казалось, он состарился на много лет – крупный государственный деятель превратился в разбитого горем старика. За ним с опухшими от слез глазами следовала его дочь Нанна. Когда они подходили к подъезду, Этлерт бережно приобнял ее за плечи. Супруга Этлерта, которая периодически попадала в поле зрения СМИ, когда он еще занимался политикой, вышла из машины последней и направилась следом за мужем и дочерью с абсолютно непроницаемым выражением лица.

Исрун решила не упускать момента и второпях выбралась из редакционной машины. Она оказалась в вестибюле как раз в тот момент, когда Нанна поворачивала ключ в замке двери, ведущей на лестницу. Члены семьи переглянулись, и Клара, жена Этлерта, видимо, первой поняла, что перед ними журналистка.

Сдвинув брови, она ледяным тоном произнесла:

– Мы не общаемся с прессой.

– Я не собираюсь задавать лично вам никаких вопросов, – ответила Исрун. – Я здесь, чтобы поговорить с Нанной.

Последняя смотрела на нее, храня молчание.

– Как видите, я одна – без оператора, – продолжала Исрун, не сообщив, однако, что диктофон у нее в кармане уже включен.

– Нам не хотелось бы, чтобы нас тревожили, – сказал Этлерт ровным и даже каким-то отеческим тоном. – Надеюсь, вы это понимаете. – Говорил он негромко, но его голос наполнил собой все пространство вестибюля, где на пару мгновений воцарилась тишина. Этлерт не зря занимал достойное место в политике: когда он говорил, прислушивались все.

Однако сдаваться без боя Исрун не собиралась.

– Я только хотела вам помочь. Его кто-то сбил, вашего сына… – она перевела взгляд на Нанну, – и вашего брата. Зачастую такие случаи расследуются эффективнее, когда к полиции подключается пресса. Перед смертью ваш брат отправил вам имейл. Как я понимаю, благодаря этому у полиции появилась зацепка.

По-прежнему с отрешенным взглядом, Нанна кивнула, а потом едва слышно произнесла:

– Да, он собирался ехать в Коупавогюр. В какую-то студию – вроде как с ним собирались подписывать контракт на запись пластинки.

– Ее это совершенно не касается! – рявкнула Клара, резко повернувшись к дочери.

Однако Нанна продолжала, будто даже не услышав ее окрика:

– Но на Смидьювегюр, куда такси отвезло Снорри, никакой студии полиция не нашла. Кто-то заманил его туда, чтобы убить.

Сдерживать эмоции Клара была уже не в силах.

– Ах, бедный Снорри – вечная жертва, – зло проговорила она. – Никто его не убивал. Он сам себя убил в тот самый день, когда подсел на наркотики, плюнув на репутацию семьи!

Исрун выскользнула на продуваемую всеми ветрами улицу, украдкой улыбаясь, – самая сенсационная новость дня была у нее в кармане.

20

Роберту казалось, что земля уходит у него из-под ног.

Не успела Хейда договорить, в каком кафе они с Сюнной находятся, как он уже нажал на отбой и пулей вылетел из дома, даже не накинув поверх своей белой футболки куртку. Студеный ветер леденил обнаженные руки, но Роберт был объят таким ужасом, что не обратил на это ни малейшего внимания. Лишь оказавшись на улице, он понял, что ключи от машины остались в квартире, но возвращаться за ними не стал – решил, что быстрее добежит до того кафе на Лойгавегюр, где Сюнна договорилась встретиться с Хейдой… и откуда кто-то похитил Кьяртана.

Роберт настолько сроднился с мальчиком, что считал его собственным сыном, и от одной только мысли, что кто-то мог выхватить ни в чем не повинного малыша из коляски, у него к горлу подступала тошнота.

Сопротивляясь дувшему в лицо ветру, он пронесся вниз под гору вдоль старого кладбища и выбежал на Сюдюргата.

Бреки.

Больше некому. Это наверняка сделал Бреки.

Подонок!

Внезапно Роберта пробил озноб. Не сбавляя скорости, он промчался мимо мэрии и чуть не угодил под автобус на Вонарстрайти[8], только тогда вспомнив о простуде, которая его одолевала. Эта пробежка наверняка не поможет ему от нее избавиться, да и плевать! Главное, поскорее добраться до Сюнны – и найти Кьяртана.

Может, это и к лучшему, если мальчика забрал Бреки: уж кто-кто, а Бреки вреда Кьяртану не причинит.

Роберт даже представить себе не мог, что битва за опеку над ребенком может принять такой оборот. Сюнна с Бреки сражались за сына ожесточенно, но Бреки всегда держал себя в рамках закона, а тут… В любом случае последнее слово должно было остаться за судом.

Видимо, Бреки просто испугался, что результат тяжбы окажется не в его пользу, и эта неизвестность заставила его решиться на столь отчаянный шаг.

Теперь мысли Роберта были уже не такими сбивчивыми, как вначале; под воздействием адреналина, холода и шока в его голове вдруг возникла совсем иная картина.

Гораздо более ужасная.

21

Исрун не потребовалось много времени, чтобы подготовить черновую редакцию сюжета о Снорри. Исходной точкой было то, что его под ложным предлогом заманили на место преступления, а это уже попахивало сенсацией. Единственный минус состоял в отсутствии видеоряда – Исрун ведь не записала никакого интервью. Поэтому у нее не было иного выхода, кроме как воспользоваться теми же кадрами, что и накануне. Сама по себе новость была, конечно, ошеломляющая, но в таком виде она больше подходила для первой полосы газеты, чем для телерепортажа.

Исрун посчитала, что будет правильным переговорить с ее осведомителем в полиции, – может, он и не станет делиться с ней всей информацией, но, по крайней мере, намекнет, что она идет не по тому следу.

Он ответил после первого же гудка.

– Мне удалось поговорить с сестрой Снорри, – с места в карьер начала Исрун и кратко пересказала ему суть своего диалога с Нанной. – Мы дадим это в эфир в качестве новости дня, – добавила она не без гордости.

– Ну, это вряд ли, – только и ответил человек на другом конце провода.

Исрун опешила: неужели Нанна сказала неправду?

Черт! Хорошо хоть, что она не успела поставить в известность Ивара.

– Выходит, я неправильно поняла?

– Ты все поняла как надо. Только меня совершенно не волнует, что вы будете рассказывать в новостях о Снорри, – усмехнулся он, и у Исрун отлегло от сердца – от нее не укрылось, что своей репликой он, хоть и косвенно, подтвердил, что интуиция ее не подвела. – Дело в том, что сегодня утром на Лойгавегюр похитили ребенка – прямо из коляски. Конкретики пока никакой нет. Однако, как ты понимаешь, теперь Снорри Этлертссон отходит на второй план.

– Похитили ребенка? – обомлела Исрун. – Пропал ребенок?

– Так и есть.

– Да брось ты! В Исландии не похищают детей. Это невероятно. Есть какие-то подробности?

– Пока нет. Я не занимаюсь этим напрямую, но в ближайшее время сделают заявление.

– Понятно. Ну что ж, буду следить за новостями. Дай бог, чтобы его скорее нашли. Представляю, каково сейчас родителям… – Выдержав паузу, она сказала: – Ну а по Снорри что-то удалось выяснить?

– Увы, нет. Таксист, который отвез его на Смидьювегюр, ничего подозрительного не заметил. Мы просматриваем записи с камер видеонаблюдения, но пока безрезультатно.

Закончив разговор, Исрун первым делом поставила Ивара в известность о похищении ребенка, а заодно сообщила ему о новых подробностях происшествия со Снорри Этлертссоном. Выяснилось, что о похищении Ивару в самых общих чертах уже доложили. Исрун сразу же пресекла его попытки передать эти горячие материалы на откуп другим репортерам, заявив, что будет заниматься ими параллельно. Так что, чем ей заняться, вопрос не стоял – плюс ко всему интервью с Ари, времени на которое оставалось совсем немного, поэтому она не мешкая зарезервировала студию на предстоящий вечер.

А кроме того, Исрун так до сих пор и не ответила на сообщения, которые ей прислали по электронной почте родители. Они оба, каждый по-своему, пытались использовать ее в качестве посредника, благодаря которому надеялись вернуть взаимопонимание. Ей, безусловно, очень хотелось им помочь, но ни времени, ни сил на это не оставалось, так что, будь ее воля, она просто перенаправила бы их сообщения друг другу и предоставила бы им выяснять отношения, не вовлекая ее в эти разборки.

Вдобавок Исрун была записана на прием к врачу, думать о котором ей хотелось меньше всего. Вот взять и забыть бы об этом! Но разве о таком забудешь?

Она решила использовать время до похода к врачу, чтобы разобраться в обстоятельствах похищения ребенка, но и тут особых успехов не достигла.

– Присаживайтесь, Исрун, – мягко сказал врач, когда она с раздражением на лице вошла в его кабинет. Ей и так не хотелось сюда приходить, а сегодня ее еще и приняли с пятнадцатиминутным опозданием.

– Как у вас дела?

– Как всегда, – ответила она лаконично.

В кабинете было прохладно, и Исрун подумала, стоит ли ей ходить к врачу, который даже собственный кабинет толком обогреть не может. Или это на нее так обстановка влияет? Полимерная пленка на окнах, чтобы никто снаружи не разглядел, что тут происходит на цокольном этаже; стол с серебристым отливом и полка с ровно расставленными книгами; алюминиевый стул, даже смотреть на который холодно, и какая-то вот-вот готовая развалиться белая скамейка.

Исрун с тревогой ожидала результатов томографии, на которую ее направили, чтобы выяснить, как протекает заболевание и не появились ли у нее новообразования. Но, как выяснилось, результаты пока не пришли. Вначале врач задал Исрун стандартный вопрос, не возникло ли новых симптомов, о которых он ее в прошлый раз предупреждал. И дальше разговор пошел по накатанной: Исрун отвечала на одни и те же вопросы.

В конце приема доктор, как обычно, спросил:

– Вы поговорили с родителями?

Исрун прекрасно понимала, почему он об этом спрашивает.

– Нет. Пока не нашла подходящего момента.

– А я все жду, когда ваш папа придет на прием.

Исрун опустила глаза:

– Да, я помню. Но он уже в таком возрасте… Не хотелось бы его тревожить. Но даже если у него… тот же синдром… на нем это никак не отразилось.

Доктор кивнул и, поднявшись, по-отечески положил руку на плечо Исрун:

– Подумайте. Через месяц приходите, посмотрим, как дела. А когда будут результаты томографии, я вам позвоню.

Исрун тоже поднялась, и он добавил:

– Я, знаете ли, настроен оптимистично.

Эти слова врач произносил каждый раз, когда она уходила. Вероятно, это была стандартная фраза, с которой он обращался ко всем своим пациентам.

На прощание он посоветовал Исрун не нагружать себя. Однако этому совету она не последовала и сразу вернулась на работу. Новость о похищении ребенка разлетелась по всем информагентствам, но пресс-конференцию полиция пока не собирала.

Факты сводились к тому, что утром молодая женщина оставила полуторагодовалого сына в коляске у входа в кафе, где встречалась со своей сестрой. В промежутке с десяти до десяти пятнадцати кто-то похитил ребенка. Полиция заявляла, что изучает записи с камер видеонаблюдения и призывает возможных свидетелей откликнуться, однако местонахождение малыша по-прежнему оставалось невыясненным.

Исрун стало не по себе, когда она готовила этот материал в эфир: неужели Исландия превратилась в небезопасную страну, где живут способные на такую подлость люди? Значит, прошли те времена, когда можно было спокойно оставлять детей спать в коляске на улице? Даже старой закалки, много повидавшие на своем веку журналисты, с которыми Исрун работала в отделе новостей, пребывали в шоке от этой истории.

Исрун вновь и вновь пыталась дозвониться до своего осведомителя в полиции, но ее попытки не увенчались успехом. Наконец, когда было уже почти семь часов, он позвонил ей сам.

– Какое-то время не звони мне, – произнес он. – Дел невпроворот. А новостей для тебя нет.

– Мальчика-то нашли?

– Нет.

– А родители кто? И кого подозревают?

– Прости, не могу сказать. Вопрос весьма деликатный, Исрун. Мы должны быть максимально осторожными и не допускать утечек. Самое главное для нас – найти ребенка. – С этими словами он бросил трубку, чего раньше никогда не делал. Видимо, у полицейских нервы и правда были на пределе.

Значит, так тому и быть: нужно дать новость в эфир как есть и ограничиться заявлением полиции. В конце концов, решила Исрун, безопасность ребенка не идет ни в какое сравнение с журналистской сенсацией.

22

Благодаря тому что Томас взял на себя ночную смену, Ари удалось как следует выспаться и он пришел на работу полный сил.

Люди потихоньку начали появляться на улице; самые отчаянные, ну или самые безрассудные, бросили вызов вирусу, чтобы подышать свежим зимним воздухом. Однако надолго дом никто не покидал, и магазины были по-прежнему закрыты. Люди избегали общения.

Утром Ари поговорил по телефону с Кристиной.

– У тебя все в порядке, Ари? – спросила она, не скрывая беспокойства.

– Ну конечно! А у тебя? Много работы?

– Очень! Но я еще и в другие смены выхожу. Все лучше, чем сидеть и ждать, когда закончится этот ваш чертов карантин!

– Скоро закончится, – сказал Ари. – Сегодня уже людей на улицах побольше.

– Но ты будь осторожен!

– Обязательно.

– И не строй из себя героя. Обещаешь?

– Обещаю.

Выполнить это обещание для Ари не составляло труда – инстинкт самосохранения возобладал, и он даже не помышлял о том, чтобы утруждать себя больше, чем требуется. Комфортнее всего ему было нежиться под одеялом дома, ну а уж когда приходилось выходить на службу, то предпочитал погружаться в материалы давнего происшествия в Хьединсфьордюре. Но теперь дело застопорилось, и Ари решил упорядочить все факты на бумаге.

Состоятельная семейная пара из Сиглуфьордюра, Гвюдфинна и Гвюдмюндюр, в 1955 году решила бросить вызов судьбе и переселиться в заброшенный фьорд, чтобы вернуть его к жизни. Йоурюнн и Мариус, которые к тому моменту уже около года переживали в Сиглуфьордюре свои не самые лучшие по финансам времена, переселились вместе с ними на ферму в Хьединсфьордюре. Ближе к концу пятьдесят шестого или в самом начале пятьдесят седьмого года Мариус сфотографировал своих родственников, и на снимке оказался запечатлен никому не известный парень с Хьединном (если, конечно, это был Хьединн) на руках. Если считать, что младенец на фотографии это все-таки Хьединн, то можно предположить, что она сделана зимой на рубеже 1956 и 1957 годов. Затем, весной 1957 года, фьорд снова оказался в запустении.

За несколько лет до переезда на север, году в пятидесятом, у Йоурюнн и Мариуса родился сын, на воспитание которого у них не было средств, и они отказались от него. Судя по всему, Гвюдфинна и Гвюдмюндюр, несмотря на свою обеспеченность, материально родственников не поддержали. Судьба мальчика оставалась неизвестной, но на момент снимка ему было шесть или семь лет, что исключало вероятность того, что подросток на фотографии и есть тот самый мальчик.

Йоурюнн, которая родилась и выросла в Рейкьявике, так и не смогла свыкнуться с суровым северным климатом. В полицейских отчетах отмечалось, что она тяжело переносила промозглую погоду и уединенность.

Однажды мартовским вечером 1957 года, когда за окном бушевало ненастье, она выпила яд и вскоре скончалась. По словам Йоурюнн – по крайней мере, так утверждали ее родственники, – она насыпала яд в кофе по ошибке. Однако люди, ее знавшие, этой версии не разделяли и склонялись к тому, что Йоурюнн совершила самоубийство.

Видимо, этой загадке суждено было остаться неразгаданной – и не исключено, что следствие изначально пришло к верному заключению: Йоурюнн выпила яд по ошибке, как бы неправдоподобно это ни звучало.

Ари был полностью согласен с пастором насчет визита к фотографу Делии. Если она действительно ходила в Хьединсфьордюр снимать зимние пейзажи и, по утверждению отца Эггерта, встречалась там с Йоурюнн, вероятно, она сможет поделиться с Ари какой-нибудь полезной информацией.

Пастор еще раз настоятельно порекомендовал ему поговорить с Делией, когда они прощались после поездки в Хьединсфьордюр, однако Ари казалось не совсем разумным навещать ее, пока не снят карантин.

– Ну что вы, – улыбнулся отец Эггерт, – она до смерти напугана и на днях говорила мне, что на улицу и носа не кажет. И живет она одна. Так что от нее вы уж точно ничем не заразитесь.

Пастор дал Ари адрес Делии, и тот решил, что нанесет ей визит, когда утром будет совершать объезд города на патрульном автомобиле. Хотя что там было патрулировать, когда все горожане сидели по домам?

Ему не потребовалось много времени, чтобы найти жилище Делии. Это было обитое листовым железом строение, маленькое и бесцветное, которое, вероятно, можно было бы назвать одноквартирным домом, не будь оно таким крошечным. Над ним возвышались здания гораздо более внушительных размеров, так что выглядел дом как хрупкий цветочек в окружении кустов.

Ари остановил полицейский джип прямо напротив входной двери. Все окна были занавешены, и казалось, что в доме никого нет. Ари огляделся: признаков человеческого присутствия не наблюдалось и во всей округе, хотя из окна большого дома по соседству на мгновение кто-то выглянул, но тут же снова скрылся за занавеской, едва их с Ари взгляды пересеклись. Что может быть лучше, чем визит полиции, чтобы запустить сплетню, – разве что приезд кареты «скорой помощи».

Ари позвонил в дверь и подождал, но ничего не произошло. Тогда он довольно энергично постучал. Дом был настолько маленьким, что такой громкий стук вряд ли остался бы не услышанным хозяйкой. Ари еще немного подождал и решил было отправиться восвояси, когда уловил какой-то шорох внутри дома.

– Кто там? – послышался наконец отчетливый женский голос, но дверь по-прежнему не открывалась. Ари почти сразу догадался, что голос раздается через щель для писем. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но женщина решительно продолжила: – Кто вы? Мне гости не нужны.

– Меня зовут Ари, – сказал он. – Я из полиции.

О своих последних словах он тут же пожалел, поскольку его визит носил неофициальный характер.

– Вам лучше уйти, молодой человек, – безапелляционно заявила женщина. – Еще занесете в дом заразу.

На этом щель для писем захлопнулась.

Легко сдаваться Ари не привык. Он снова постучал в дверь, но уже не так настойчиво.

Делия опять открыла щель для писем:

– Что вы хотите? – На этот раз ее голос прозвучал менее враждебно.

– Отец Эггерт посоветовал мне зайти к вам. – Ари произнес эти слова громко и отчетливо, иначе ему пришлось бы вставать на колени, чтобы его рот оказался на уровне щели для писем. Он не сомневался, что привлек уже достаточно внимания соседей.

– Отец Эггерт? – В голосе Делии послышалось любопытство.

– Да, он рассказывал, что вы бывали в Хьединсфьордюре, когда там еще жили люди. А вы ходили туда снимать природу.

– Болтун этот Эггерт, – выдержав паузу, проговорила Делия.

– Так это правда?

– Ну да. Вы что, хотите взглянуть на те снимки?

– Был бы вам за это признателен.

Снова повисла тишина, а потом женщина спросила:

– А с этим нельзя подождать? Мне совсем не хотелось бы подхватить эту заразу.

– Я совершенно здоров – и с больными у меня не было никаких контактов, – заверил ее Ари. – Если и есть кто-то, кто осторожничает большего вашего, то это я. В последние дни я ни с кем не пересекался, кроме Томаса, моего начальника. Мы оба в добром здравии.

– А Эггерт? Вы же сказали, что это он вас ко мне направил. Значит, вы и с ним встречались? – с подозрением спросила она.

Эта беседа через дверь начала утомлять Ари – он не испытывал никакого желания целый день проторчать на улице, к тому же холод уже давал о себе знать.

– Ну да, я встречался с ним вчера, простите. Как раз собирался вам это сказать. Но раз он согласился со мной пообщаться, то это о чем-то говорит, верно?

Делия хмыкнула:

– Эггерта никакая хворь не берет – его будто высшие силы охраняют. Вот поэтому он такой самонадеянный – совсем не заботится о своем здоровье, встречается со всеми подряд, навещает больных и ни разу ничем не заразился. – (Из этой тирады стало понятно, что будь она сама пастором, то вела бы себя совершенно иначе.) – Ну ладно, раз уж вы в последнее время не много с кем контактировали, то я вас впущу. Только, ради бога, не подходите ко мне слишком близко.

Щель для писем с лязгом закрылась, а дверь отворилась.

Перед Ари возникла невысокая пожилая женщина с седыми кудряшками на голове. Одета она была опрятно – словно собиралась куда-то выходить. Ее вид меньше всего свидетельствовал о том, что последние несколько дней она провела в добровольном заточении.

– Я Делия, – представилась хозяйка.

Она провела Ари в гостиную, которая, под стать всему дому, была совсем не большой. Ари показалось, что он оказался в какой-то антикварной лавке: мебель была старая, но высокого качества, хотя места для нее в комнате было маловато. На стенах красовались обои с цветочным узором, а на полках корешок к корешку выстроились букинистические издания, среди которых были и фотоальбомы. Все стены были увешаны старыми черно-белыми фотографиями, снятыми, вероятно, самой Делией или ее отцом.

– Вы давно в этом доме живете? – поинтересовался Ари, присаживаясь.

– Вы не против пересесть подальше от меня, молодой человек? – Она жестом указала на угол комнаты. – Вон на ту табуретку. Когда бушует такая эпидемия, меры предосторожности не будут лишними.

Ари не стал с ней спорить по поводу того, что эта эпидемия не то чтобы «бушует», а лишь повторил свой вопрос.

– В этом доме? Да с незапамятных времен, – ответила Делия.

Отец Эггерт говорил, что она несколькими годами старше его, значит ей лет семьдесят пять. Однако выглядела она для своего возраста довольно бодро.

– А вы не тот ли, кого прозвали Преподобным Ари? – спросила Делия, тоже усевшись на стул.

Глубоко вздохнув, Ари кивнул. Неужели ему никогда не избавиться от этого дурацкого прозвища? Однако ему требовалась помощь Делии, так что свое раздражение он демонстрировать не стал.

– Так вы теолог? – продолжила она.

– Нет, – вымученно улыбнулся Ари. – Но возможно, когда-нибудь я и получу диплом.

– Мне даже нечего вам предложить – в магазин-то сейчас не выбираюсь.

Особого сожаления в ее голосе Ари не расслышал – она просто констатировала факт.

Наконец Делия перешла к делу:

– Значит, вы хотите взглянуть на те старые кадры из Хьединсфьордюра?

Ари снова кивнул.

– Позвольте спросить: зачем? Трудно представить, что там может заинтересовать полицию.

– Я просто изучаю материалы одного старого дела – так, частным образом, чтобы не сидеть сложа руки, пока ситуация такая, какая есть.

– Старое дело в Хьединсфьордюре? – удивилась Делия. – Что-то не припомню, чтобы там случались какие-то преступления, скажу вам честно.

– Вы помните Йоурюнн? Ту, что жила на ферме, когда вы там бывали.

– Да, помню, она наложила на себя руки. А что в этом подозрительного?

– А вы уверены, что она наложила на себя руки? – спросил Ари. – В полицейских отчетах другая версия.

– Ну конечно уверена. Все только об этом и говорили. Я, правда, не помню, что насчет этого писали газеты, – давно это было. Мне ведь и самой тогда было лет двадцать – совсем молоденькая, – улыбнулась Делия, вспомнив о своей юности.

– Вы полагаете, у вас сохранились… – начал Ари, но она продолжала свой монолог, будто и не услышала его слов:

– Знаете ли, молодой человек, – сказала она тихо, – я, вообще-то, не верю в призраков, но я была всегда уверена, что та несчастная женщина, Йоурюнн, умерла от самого обыкновенного страха. – Чтобы сделать особый акцент на этих словах, Делия слегка наклонила вперед корпус. Несколько секунд она молчала, и тишину в комнате нарушало лишь тиканье старинных часов и завывание ветра за окном. – Ну не буквально, конечно, – добавила Делия. – Она просто сдалась – приняла яд, чтобы не жить в окружении призраков.

Ари попытался унять дрожь, которая побежала по его телу:

– Что за ерунда! С чего вы взяли, что там водились привидения?

– Ну, он сам мне об этом рассказывал, когда я ходила туда снимать природу.

– Сам рассказывал? И кто же это? Гвюдмюндюр? Или Мариус?

– Нет. Тот парень.

23

– Парень?.. – с запинкой произнес Ари.

На мгновение у него перехватило дыхание, а рука инстинктивно дернулась к карману куртки. Однако он тут же вспомнил, что фотографии у него с собой нет. Слова Делии его потрясли.

– Ну да, парень, что жил на ферме, – ответила она ровным голосом; казалось, Делия даже не заметила, какой эффект произвели ее слова.

– А как его звали?

– Да я уже и не вспомню. Я с ним только парой слов и перекинулась. По правде говоря, меня там не очень тепло приняли.

– Вот как?

– О своем приходе я заранее не предупредила – думала, они обрадуются гостям. Папа неплохо знал Гвюдмюндюра: до того как переселились в тот фьорд, они с женой жили здесь.

Ари кивнул, и Делия продолжила:

– Погода стояла хорошая – был безветренный зимний день. Поэтому я и решила рискнуть и отправиться через горный перевал, чтобы там поснимать. Папе эта идея совсем не понравилась, но я была молода и решительна. Я увидела их дом, когда спускалась с горы, а кроме того, молодую женщину, которая стояла неподалеку. Оказалось, что это и есть Йоурюнн. Мы разговорились – она была очень дружелюбной и даже хотела пригласить меня в дом. Но тут на крыльце появился Гвюдмюндюр. Он был мрачнее тучи и наверняка не ожидал увидеть какую-то незнакомку. К гостям они явно не привыкли – а тем более среди зимы.

Делия сделала паузу.

– А еще кого-нибудь вы там встретили? – спросил Ари.

Он не мог дождаться, когда она вновь заговорит о парне. Фотография снова возникла перед его внутренним взором – и вместе с ней загадочный юноша, который выглядел таким невинным.

– Нет, в дом меня не позвали. Да мне не очень-то и хотелось. У них ведь в то время был младенец. Хьединн же примерно тогда и родился?

– А вы помните, когда это случилось? – спросил Ари.

– Прямо перед Рождеством… – Делия опустила веки и задумалась. – В пятьдесят седьмом… нет, в пятьдесят шестом. Ну да, в пятьдесят шестом.

– Да, весной того года и появился на свет Хьединн.

– А вы с ним знакомы? Вы же к нам недавно переехали… – удивилась Делия.

– Ну… вообще-то, я уже здесь года три…

Она перебила Ари:

– Ну вот я и говорю, что вы у нас новичок.

– Если быть честным, то как раз Хьединн и попросил меня заняться этим делом. К нему попала одна фотография тех времен – она нашлась у наследника мужа Йоурюнн. В центре этого снимка стоит тот самый парень с Хьединном на руках. Хьединн, кстати, никогда не слышал, что на ферме жил кто-то еще, помимо него самого, его родителей и Мариуса с Йоурюнн.

– Да, я об этом никогда не задумывалась. Конечно, тогда я была юной и легкомысленной, так что мне даже в голову не пришло интересоваться, откуда там взялся этот молодой человек. Я просто посчитала, что он член семьи. Потом, когда умерла Йоурюнн, все восприняли это как самоубийство и ничто иное. Вы полагаете, что в тот момент парня на ферме уже не было? – нахмурилась она.

– Не было, я внимательно изучил все документы – он вообще нигде не упомянут.

– Странно.

Ари сделал глубокий вдох и задал самый важный, как ему казалось, вопрос, ответ на который мог стать ключом ко всей этой истории.

– Вы сказали, что посчитали его – того парня – членом семьи. А вы не знаете, в какой родственной связи он с ними состоял? – Ари с надеждой смотрел на Делию.

– Увы. – Она явно расстроилась из-за того, что ничем не может ему помочь. – Я об этом не спросила. Он появился, как раз когда я снимала. Поинтересовался, что у меня за камера, и мы еще немного поболтали. Потом его кто-то позвал – Гвюдмюндюр, по моему, – и он ушел.

– А о чем вы с ним болтали?

– Вот в том-то и дело… – задумчиво произнесла Делия. – Я подумала, что их дом населен призраками.

Ари, вообще-то, не верил ни в каких призраков, но теперь он весь обратился в слух.

– Помню это очень ясно. Некоторые события и разговоры так сильно влияют на человека, что остаются в его голове на долгие годы. Я спросила, как ему там живется, – по мне, так вряд ли кому могло понравиться жить в такой глуши! Так я ему и сказала. А он как-то смутился и пробормотал что-то насчет того, что живется ему там не так уж и плохо. Потом мы еще о чем-то поговорили – подробности я уже забыла. Но в конце концов он все-таки признался, что жить ему там совсем не нравится.

На стене вдруг ожили и начали бить старинные часы, и Ари вздрогнул от неожиданности, а Делия не обратила на это никакого внимания.

– Он рассказал, что видел там что-то неестественное. Я запомнила, что именно так он и выразился – «неестественное». Я тогда удивилась.

– А что он имел в виду? – тихо спросил Ари, будто паренек находился с ними рядом в этой комнате и мог их услышать.

– Он так ничего и не объяснил, а потом поспешил уйти – только я его и видела. Полагаю, он наговорил больше, чем ему следовало, – глубокомысленно изрекла Делия. – Одно вам могу сказать, молодой человек: на обратном пути мне было уже не так спокойно, как по дороге туда из Сиглуфьордюра. С тех пор я больше в Хьединсфьордюре не бывала, пока, слава богу, не построили туннели.

– У вас сохранились изображения, которые вы тогда сделали? – спросил Ари.

– Разумеется. Я никогда ничего не выбрасываю.

Ари жестом указал на стоявшие на полках альбомы:

– Они там?

– Нет, на чердаке. Но чтобы их посмотреть, придется немного потрудиться.

– Потрудиться? Они что, испортились? – забеспокоился Ари. Ему не терпелось увидеть эти снимки: возможно, на них даже есть тот загадочный подросток.

– Нет, просто мне сначала нужно установить проектор.

– Проектор? – удивился Ари.

– Да, – коротко ответила Делия и, кажется, поняла, в чем причина его замешательства. – А вы что же, думали, я буду показывать вам обычные фотографии? – улыбнулась она.

– Так вы сняли Хьединсфьордюр на кинопленку? – выпалил Ари, не в силах сдержать волнение. – И того парня? И Йоурюнн тоже?

– Возможно, – ответила Делия не без лукавства. – Точно не помню. Я не пересматривала ту пленку бог знает сколько времени. По большому счету тогда я сходила в Хьединсфьордюр напрасно – мне-то хотелось, чтобы на кадрах было больше людей, думала показать жизнь фермеров на фоне великолепного пейзажа. Но они, как я уже говорила, оказались очень неприветливыми. В те годы я страстно увлекалась фотографией, а потом папа еще купил и восьмимиллиметровую кинокамеру и проектор. Его интерес к киносъемке довольно быстро угас – он все-таки предпочитал традиционную фотографию, – а я была в восторге от того, что могу теперь снимать на кинопленку разные события в нашем городке. Правда, пленка обходилась родителям в кругленькую сумму! – рассмеялась она.

Ари перебивать Делию не решался, хотя ему и не терпелось поскорее увидеть, что же она тогда сняла в Хьединсфьордюре.

– Еще у меня есть разнообразные киноматериалы о рыбном промысле – кое-какие из них попали в Музей селедки, а остальные хранятся здесь. Жаль только… – По ее губам скользнула грустная улыбка. – Жаль только, что хранятся они у меня как попало: снимать я просто обожала, а вот чтобы взять и разложить все по порядку – это увольте. Но ничего – найдем.

Ари учтиво улыбнулся и наконец сумел вставить свою реплику:

– Вы говорите, они на чердаке?

– Да, к сожалению. В коробках. Я уже и забыла, когда в последний раз туда поднималась. Когда тебе за семьдесят, особого желания карабкаться по лестнице нет. Да и с пауками лишний раз не хочется иметь дела, – усмехнулась Делия.

Ари сразу понял, на что она намекает.

– Я сам за ними поднимусь, если можно, – предложил он, хотя пауки и ему не внушали симпатии. Однако если выбирать между ними и тем, что творится вне домашних стен, то пауки представлялись меньшим злом.

– Пожалуйста, – ответила Делия. – А проектор у меня в кухне хранится.

Вооружившись подробными указаниями, где искать нужные им коробки, а также столетней давности фонариком, который работал на удивление хорошо, Ари забрался на чердак по лестнице в прихожей. Потолок в доме был низкий, а чердак оказался настолько крошечным, что в нем едва можно было повернуться. У Ари не заняло много времени обнаружить покрытые толстым слоем пыли коробки, спуститься с ними в гостиную и водрузить их на стол.

– Так, посмотрим… – пробормотала Делия и занялась своим архивом.

Прошло некоторое время, прежде чем она с победоносным видом помахала в воздухе контейнером с кинопленкой:

– А вот и она. Надеюсь, в полной сохранности.

Проектор обнаружился в кухне в шкафу для метелок и швабр. Это был громоздкий агрегат зеленого цвета, который, судя по всему, своей функциональности все же не утратил, несмотря на почтенный возраст.

– Поставим его на кухонный стол, – предложила Делия. – Направьте его вон на ту стену – это, похоже, единственная белая стена в доме, пригодная для таких показов.

Она уверенным движением вставила пленку в аппарат:

– Я, бывает, просматриваю старые ленты, так что проектор в полном порядке.

Затем она плотнее задернула занавески, погасила свет и, щелкнув какой-то кнопкой, включила проектор. У Ари было ощущение, что он впервые оказался в кино. Прошлое Хьединсфьордюра ожило на импровизированном экране во всем своем очаровании. В свете проектора была заметна каждая неровность, каждая трещинка на стене, но это нисколько не умаляло прелести такого необычного киносеанса. Действо сопровождалось тихим стрекотом, который издавал проектор.

– Звука, я так понимаю, нет, – полувопросительно сказал Ари.

Делия усмехнулась:

– На таких пленках звуковых дорожек не было. Я иногда записывала то, что мне нравилось, концерты например, на магнитную ленту, а потом показывала фильмы в сопровождении магнитофона. Но в Хьединсфьордюре я ничего не записывала.

Ари кивнул, чувствуя легкое разочарование.

От пейзажа, открывшегося его глазам, захватывало дух: фьорд утопал в пушистом рождественском снегу, зрелище было почти нереальным, будто Ари очутился в каком-то незнакомом сказочном мире. Видимо, первую часть фильма Делия снимала с перевала Хестскард: ни туннелей, ни машин – только неоглядная белая даль и покрытые снегом горные склоны. В следующем кадре появился дом, а рядом с ним – женщина, устремившая взгляд на фьорд.

– Это Йоурюнн? – оживился Ари.

– Точно. Видите, какая задумчивая – застыла на месте, словно изваяние. Все это время я не выключала камеру, и она меня далеко не сразу заметила.

Как бы Ари хотелось спросить ее: о чем же ты думаешь, Йоурюнн?

Внезапно Йоурюнн, словно услышав его вопрос, повернулась и посмотрела прямо в объектив – через годы и десятилетия, за чертой, отделяющей жизнь от смерти, она глядела на Ари глаза в глаза.

Он узнал ее сразу: те же самые короткие темные волосы, что и на фотографии, и даже почти такая же одежда – куртка поверх толстого шерстяного свитера. Единственное отличие было в том, что на кинопленке она улыбалась, в то время как на снимке выглядела подавленной. «Она улыбается мне», – подумал Ари. По какому-то странному наитию у него вдруг возникла уверенность, что Йоурюнн пытается передать ему какое-то сообщение или, скорее даже, поручить задание. Ей хочется, чтобы он спустя все эти годы разгадал тайну ее смерти.

– Дом выглядит очень внушительно, – проговорил он, чтобы перевести собственные мысли в иное русло. – Сейчас таких днем с огнем не сыскать.

– На него сошла снежная лавина, – заметила Делия. – Несколько лет спустя после того, как там уже вообще никого не осталось. Ну как там можно было что-то строить – так близко к горе? Сейчас бы это и в голову никому не пришло – это же своей жизнью рисковать.

Кадры, которые теперь сменяли друг друга на стене, были сняты с другого ракурса – кинокамера Делии запечатлела великолепную лагуну и раскинувшееся за ней море. Вода, берега фьорда и линия горизонта сливались в одно целое. Этот удивительный момент, запечатленный на пленке пятьдесят пять лет тому назад, вновь воплотился в настоящем, а потом исчез в небытии, стоило девушке направить камеру в другом направлении.

Делия – та Делия, что снимала эти кадры в 1956 году, – медленно поворачивалась кругом, чтобы в объектив попали возвышающиеся с восточной стороны припорошенные склоны, а потом в кадре снова появилась заснеженная долина с громоздящимися над ней горами. Внезапно движение прекратилось, потому что перед камерой возник человек.

Ари как током ударило.

Тот самый парень!

Этот загадочный персонаж, живее всех живых, материализовался на кухонной стене обитого листовым железом дома в Сиглуфьордюре!

Ари почувствовал, как у него по спине стекает холодный пот.

На юноше было пальто, а на лоб надвинута шапка, но Ари сразу его узнал: на его лице было то же невинное выражение, что и на фотографии.

Он появился в кадре всего на несколько мгновений, потому что объектив камеры сместился к дому, в котором жила семья Хьединна. Дом стоял к западу от лагуны, недалеко от того места, с которого Делия делала свои кинозарисовки.

В следующий момент мелькнуло какое-то движение – и на пороге дома возник мужчина. Камера смотрела прямо на него. Мужчина помахал рукой и, видимо, что-то прокричал, обращаясь к Делии или таинственному пареньку. После чего камера сместилась в сторону – и на экране вновь появилась лагуна.

– Видели Гвюдмюндюра? – спросила Делия под едва слышное пощелкивание проектора.

Ари вздрогнул и вновь перенесся из морозного фьорда в теплую кухню.

– Он окликнул того парня. А я, как видите, продолжала снимать – но недолго. Там такие сугробы навалило, что, если бы не снегоступы, я бы и шагу, наверно, не могла сделать. – После короткой паузы Делия добавила: – Тяжелый у него был характер.

– У кого? У Гвюдмюндюра?

– Да, помню его с тех времен, как он тут жил. Своенравный был человек, чванливый. Хотел, чтобы всегда все было, как он того хочет.

– Он был опасен? – спросил Ари неуверенно.

– Опасен? – Делия задумалась. – Ну, вряд ли так можно выразиться. Обижать он никого не обижал – во всяком случае, рук не распускал, насколько мне известно. Но вот конфликтовать с ним я бы уж точно не осмелилась.

Сидя за рулем патрульной машины, Ари направлялся в сторону туннеля, ведущего в Хьединсфьордюр. Наверно, пастор и прав относительно того, что никакой трагедии не произойдет, если пересечь границы города, чтобы съездить в совершенно безлюдный соседний фьорд.

Бросив быстрый взгляд на нависавшую над городом гору, Ари в очередной раз убедился в том, насколько величественны окружающие Сиглуфьордюр вершины. Были, конечно, где-то хребты и повыше, но в сравнении с домиками, разбросанными по береговой косе, здешние горы были просто гигантскими. В погожие дни они вместе с изящной церковью и выкрашенными во все цвета радуги жилыми домами являли собой прекрасное живописное полотно, словно вышедшее из-под кисти талантливого художника.

Хьединсфьордюр встретил Ари ярким солнечным светом. Его предыдущий визит сюда, когда над фьордом безраздельно властвовала тьма, остался лишь далеким воспоминанием, но слова Делии, что здесь якобы водятся привидения, прочно засели у него в голове. Что же «неестественного» увидел тут паренек с фотографии?

Оставив машину на обочине, Ари стал спускаться к лагуне. В свете дня эта прогулка воспринималась совсем иначе. Он остановился у самой кромки воды, там, где заканчивалась тропинка, и набрал полную грудь свежего, студеного воздуха. Развалины фермерского дома находились слева, на крошечной косе, окруженной водой. Ари стоял примерно там же, где и Делия несколько десятков лет тому назад, когда Йоурюнн была еще жива и, казалось, все у нее впереди. Когда те две супружеские пары сосуществовали тут в полной гармонии… Или уже тогда возникли какие-то сложности – ссоры или разногласия, – о которых не догадывались непосвященные и которые в конце концов привели к загадочной смерти Йоурюнн в самый обычный, такой же как сегодня, мартовский день 1957 года?

Ари решил подойти поближе к развалинам фермерского дома. Тропинки никакой не было, но он, оступаясь на кочках и проваливаясь в рытвины, все-таки добрался до цели.

Смотреть там было особенно не на что: прошедшие десятилетия и капризы погоды давали о себе знать. Отдаленный шум волн сливался с журчанием ручейков, которые пробивали себе путь, стекая вниз по горным склонам. Ари снова окинул взглядом зеркальную гладь лагуны, которая внушала такое чувство покоя, что нельзя было даже представить себе, что этот уединенный фьорд мог быть чем-то иным, кроме как колыбелью красоты. Неужели здесь когда-либо царило зло?

Мысли Ари вернулись к Йоурюнн. Была ли она настолько несчастна тут, что свела счеты с жизнью? Он сомкнул веки, и на мгновение ему почудилось, что Йоурюнн где-то рядом, однако он решительно отогнал от себя ее образ, не дав воли воображению.

И тогда, словно призрак в свете дня, мысль, которая исподволь поселилась в сознании Ари, обожгла его: могло ли случиться так, что не только Йоурюнн рассталась с жизнью в этом оторванном от мира фьорде, но такая же доля выпала и безымянному подростку?

Взгляд Ари был прикован к водной глади.

24

Второй концерт Рахманинова для фортепиано звучал уже с минуту, когда зазвонил телефон. Ари отдыхал, лежа на диване в своей квартире на Эйраргата, перед тем как на скорую руку приготовить себе что-нибудь на ужин. Вообще говоря, выбор продуктов в холодильнике был невелик, и Ари предпочел бы заказать доставку пиццы, но пока об этом не могло быть и речи: риск подцепить заразу все еще сохранялся.

Велись разговоры, что карантин пора отменять: новых случаев вирусной лихорадки зафиксировано не было, а за теми, кто все же заболел, велось пристальное наблюдение. Однако ограничительные меры пока не снимали. По мнению Томаса, такое решение было правильным.

– Сами себе не простим, если опять кто-то заболеет, поторопись мы с отменой карантина, – говорил он.

Одним словом, считалось, что не такая уж это большая жертва, если местные жители посидят по домам еще пару-тройку дней.

Ари нехотя поднялся с дивана. Надо же было кому-то позвонить именно тогда, когда он наслаждается прекрасной музыкой! Пусть даже и не в концертном зале, а с компакт-диска. Кстати, слышать именно это произведение русского композитора в живом исполнении ему не приходилось, хотя когда-то он был завсегдатаем на выступлениях симфонического оркестра, где играла его мама. Однако с тех пор, как она умерла, Ари стал гораздо реже ходить на концерты классической музыки: они заставляли его заново переживать горечь утраты и будили слишком много воспоминаний.

Взглянув на экран телефона, Ари сделал музыку потише – звонила журналистка. Не ответить было бы неприлично, ведь она как-никак оказала Ари услугу. Ну а интервью теперь уже вряд ли состоится.

– Здравствуйте, – зазвучал в трубке ее бодрый голос. – Я так понимаю, у вас там все потихоньку налаживается.

– На данный момент тяжелых больных нет, – ответил Ари и в ту же секунду вспомнил о Сандре. Усилием воли он отбросил дурные мысли.

– Рада это слышать, – отреагировала она, хотя ее тон был, скорее, безразличным. – Вы готовы?

– К чему?

– К интервью, конечно, – нетерпеливо сказала журналистка. – Оно выйдет завтра вечером в новостях – несколько минут эфирного времени в заключение выпуска, в расчете на широкую аудиторию.

– Это просто житейская история, – сдержанно отозвался Ари.

– Ну да.

– К тому же двое людей скончались…

– Люди умирают каждый день, – тихо произнесла она, и Ари уловил в ее словах мрачную недосказанность, от которой ему стало немного не по себе.

– Ну хорошо, тогда приступим, – сказал Ари.

– У вас имеется еще какой-нибудь телефон? Может, городской?

– Нет, у меня только мобильный.

– Ну что ж, мобильный так мобильный, – после короткой паузы произнесла Исрун. – Слышно вас хорошо, да и расспрашивать я вас долго не буду. У меня, честно говоря, до этого интервью все никак руки не доходили. Да еще у нас, в Рейкьявике, сегодня ребенок пропал.

– Да, слышал об этом. Ужасно, конечно, – ответил Ари. – Что-то удалось выяснить?

– Ваши коллеги из полиции молчат, будто воды в рот набрали. А у нас в отделе такая странная атмосфера – все как на иголках в ожидании вестей. Но все ведь закончится хорошо, правда? Иначе и быть не может.

Ари не нашелся, что ей ответить.

– А как продвигаются поиски того парня с фотографии? – прервала затянувшуюся паузу Исрун. – Вы нашли его?

Секунду поколебавшись, Ари сказал:

– Не то чтобы нашел. Но я его сегодня видел.

– Видели? – с неподдельным удивлением переспросила Исрун.

– На старой кинопленке, – объяснил Ари и вкратце рассказал ей о своем посещении Хьединсфьордюра и беседах с отцом Эггертом и Делией.

– Брат Мариуса никогда раньше не видел этого паренька, – сказала Исрун скорее самой себе, чем Ари. – Он явно не был их родственником.

– Во всяком случае, он не был родственником Мариуса и Никюлауса, – уточнил Ари.

Концерт для фортепиано между тем продолжал звучать, но наслаждаться им, одновременно ведя телефонную беседу, у Ари не получалось. Поставив музыку на паузу, он пообещал себе, что в следующий раз будет слушать это произведение только при отключенном мобильнике.

На другом конце провода снова заговорила Исрун:

– Возможно, я сумею вам помочь.

– Правда? И как же?

– Я могла бы рассказать об этом случае в сюжете о нынешней ситуации с вирусом. Опасность, судя по всему, уже миновала, так что основной акцент я сделала бы на буднях полицейского в прибрежном городке в необычных условиях карантина. Мол, несмотря ни на что, жизнь идет своим чередом, и наряду с решением важных, насущных проблем полицейским приходится уделять внимание и менее актуальным вопросам – в частности, выяснять судьбы людей с давних фотографий.

Ари так и подмывало прервать монолог Исрун – ее видение не очень соответствовало реальности. С тех пор как в городке стала распространяться инфекция, жизнь в нем практически остановилась. Кроме того, в обязанности полиции совсем не входило заниматься судьбой людей со старых фотографий. Наоборот, будь его воля, он бы показал, что даже в маленьком Сиглуфьордюре стражи порядка заняты куда более существенными делами. Но он решил дать Исрун договорить.

– Возьмем это в качестве интересного примера вашей рутинной работы и, пользуясь случаем, покажем в эфире фото таинственного подростка. Я позабочусь, чтобы лица других людей на снимке были заретушированы, кроме, разумеется, Хьединна – в том младенце его и так никто не узнает. А потом посмотрим, что из этого выйдет, у программы большая аудитория, – не без апломба заключила Исрун.

Долго раздумывать Ари не стал – что ему было терять?

– Звучит неплохо, – согласился он, а потом добавил несколько лукаво: – А та кинозарисовка, кстати, вашу теорию не подтвердила.

– Какую теорию?

– Ну, вы предположили, что ребенок на снимке совсем не Хьединн, а сын Йоурюнн и Мариуса, который родился примерно в пятидесятом году. Между тем парню на кинопленке столько же лет, сколько и на фотографии. Делия снимала эти кадры в 1956 году – лгать у нее причин нет, – значит и фотография была сделана в то же время. Так что мы пока не очень продвинулись и по-прежнему ищем двух мальчиков: подростка с фотографии и ребенка, который родился у Мариуса и Йоурюнн и был усыновлен другими людьми.

Выдержав небольшую паузу, Исрун сказала:

– Троих мальчиков. Еще мы ищем того малыша, которого похитили сегодня утром. И я очень надеюсь, что он найдется раньше двух других.

25

Вначале Сюнна отказывалась принимать тот факт, что Кьяртан пропал. Когда Роберт, с трудом переводя дыхание, вбежал в кафе, она плакала в три ручья, размазывая по лицу слезы.

– Этого не может быть! – причитала она. – Я его с собой не брала. Он оставался с тобой дома!

Роберту стоило немалых усилий убедить Сюнну, что она отправилась в город не с пустой коляской.

– Неправда! Он точно оставался с тобой! – твердила она.

Лишь когда они уже сидели в полицейской машине, она стала понемногу приходить в себя. Сжав ее руку в своей ладони, Роберт как мог старался ее обнадежить. Ее взгляд был полон такого отчаяния и безысходности, что у Роберта сжималось сердце и он отводил глаза.

Теперь, когда Сюнна наконец осознала, что ее ребенка похитили, ей не оставалось ничего иного, как искать поддержки у Роберта, и она стала винить в случившемся себя:

– Как же я могла оставить его на улице?

Хотя вопрос не был обращен напрямую к Роберту, он все же пытался найти оправдание ее поступку: мол, в Рейкьявике это что-то из ряда вон выходящее, и предвидеть, чем все закончится, Сюнна просто не могла.

– И почему я не смотрела за коляской? Почему?!

Что касается Хейды, то она мгновенно испарилась, едва Роберт появился в кафе.

– Мне пора, – только и сказала она на прощание.

Ничего другого Роберт от нее и не ждал: женщина, которая не несла ответственности даже за свою собственную жизнь, а лишь сидела на чужой шее, была не способна поддержать оказавшуюся в беде родную сестру.

К тому моменту, когда они приехали в участок, Сюнна уже не винила себя, а на чем свет стоит кляла отца мальчика:

– Подонок! Этот подонок Бреки украл его!

Словно обезумев, она кричала во весь голос, не обращая внимания на окружающих:

– Как он мог?! Мы же хотели все решить в суде!

Крепко обняв Сюнну за плечи, Роберт сказал первое, что пришло ему на ум:

– Значит, с Кьяртаном все в порядке… если его забрал Бреки.

Он тут же пожалел о своих словах – они лишь подтолкнули Сюнну к мысли, что, возможно, Бреки и не причастен к исчезновению ребенка и тот находится в руках у кого-то другого. У Сюнны подкосились колени, и не будь рядом Роберта, она бы грохнулась прямо на покрытый линолеумом пол.

– Но он наверняка у Бреки, – еле слышно проговорил Роберт.

Они сидели в помещении для допросов с инспектором полиции, который сообщил, что полностью контролирует ход расследования, и попытался их убедить, что поиски ребенка являются абсолютным приоритетом и что в ближайшее время малыш обязательно будет найден. Несмотря на эти заверения, Роберт уловил в голосе инспектора нотки сомнения, но надеялся, что Сюнна этого не заметила. Она не выказывала никакой реакции, и Роберт снова тихо сказал:

– Он точно у Бреки.

Тут на Сюнну снова накатила волна гнева, и она прокричала инспектору:

– Вы уже нашли его отца? А? Найдите его!

– У вас есть основания полагать, что это именно он забрал мальчика? – спросил инспектор нарочито ровным тоном, словно намекая на то, что суета здесь неуместна.

Сбивчиво и сумбурно Сюнна попыталась донести до инспектора суть их с Бреки судебной тяжбы. Периодически свое слово вставлял и Роберт, который также сообщил полицейскому номер телефона, адрес и место работы Бреки. На соответствующий вопрос инспектора они в один голос заявили, что не могут даже представить себе, кто еще мог бы похитить ребенка. Сквозь слезы Сюнна повторяла:

– Обычно я глаз с него не спускаю, но вот сегодня отвлеклась. Он спал себе и спал – и вот такое!

Полицейский попросил также продиктовать ему телефон Хейды, чтобы выяснить, не заметила ли чего-либо она.

Наконец инспектор спросил:

– Значит, в последнее время ничего странного у вас не происходило?

Сюнна покачала головой и взглянула на Роберта, который судорожно пытался принять решение, рассказывать ли полиции о потерянных ключах, ночном вторжении и человеке в саду. Жуткое подозрение не покидало его с того момента, как он узнал об исчезновении Кьяртана и стремглав помчался в кафе: не являются ли все последние события звеньями одной цепи? Меньше всего ему хотелось думать, что так оно и есть, поэтому он попытался убедить себя в нелогичности всех этих рассуждений. Сосредоточившись и подключив холодный рассудок, он за пару секунд оценил все за и против и пришел к выводу, что не стоит рисковать своими отношениями с Сюнной.

– Ничего странного, – улыбнувшись ей, покачал головой Роберт.

– Я, вообще-то, потеряла ключи, – внезапно сказала Сюнна, и у него застучало в висках.

– Вот как? – напрягся инспектор, сразу почуяв неладное. – Их у вас не украли? Попыток проникнуть к вам в дом не было?

Сюнна пришла в замешательство:

– Нет, не думаю. – Было не совсем понятно, на какой из двух вопросов она отвечает. – Но Роберт вызвал мастера, чтобы заменить замки – на всякий случай.

– Вот как? – снова повторил инспектор, будто никакие другие слова, чтобы выразить свое удивление, на ум ему не пришли. – А для этого были веские основания? – спросил он, пристально глядя на Роберта.

А вот теперь пан или пропал – гнуть свою линию или же рассказать все как есть? Меньше всего Роберту хотелось, чтобы его уличили во лжи. Он опять стал прокручивать в голове возможные последствия, осознавая, что такие долгие размышления, несомненно, покажутся инспектору подозрительными. Ему было трудно мыслить ясно еще и из-за простуды, которая лишала его остатков энергии.

– Задняя дверь была открыта, – наконец проговорил он, – в тот вечер, когда Сюнна потеряла ключи. Может, это я сам не захлопнул ее как следует – там иногда замок барахлил. Дом-то старый. В общем, мне было неспокойно, поэтому я и решил сразу поменять замки.

– Почему ты мне этого не говорил? – резко спросила Сюнна.

– Не хотел, чтобы ты понапрасну нервничала, дорогая. Зачем тебе расстраиваться по пустякам?

– Любопытно, – только и сказал инспектор, прежде чем выйти из допросной.

Вернувшись некоторое время спустя, он сообщил, что позвонили Хейде, но дать каких-либо дополнительных разъяснений она не смогла. А полиция между тем занималась изучением записей с камер видеонаблюдения, расположенных в окрýге.

– Нам, однако, пока не удалось связаться с отцом мальчика, – добавил он.

Потом Сюнна с Робертом снова остались в допросной одни. Сюнна немного успокоилась и теперь молча смотрела в пустоту. Роберт тоже не говорил ни слова, опять и опять стараясь убедить себя, что это именно Бреки забрал мальчика, чтобы не позволить Сюнне стать единственным опекуном. Но ведь похищать ребенка все равно непозволительно, какими бы мрачными ни были перспективы Бреки в этой тяжбе! Роберт опасался, что тот уже предпринял меры, чтобы вывезти Кьяртана из страны. Видимо, он все заранее продумал, а не просто выхватил ребенка из коляски и как ни в чем не бывало отправился с ним домой.

Чтобы хоть немного успокоиться, Роберт попытался переключиться на что-нибудь другое. Он закрыл глаза и представил себе, будто в полном одиночестве сидит в лодке где-то у берегов Вестфирдира и наслаждается тишиной. Зеркальную гладь моря не тревожило ни малейшее дуновение ветра, и Роберт почти физически ощущал запах воды.

Однако слух обмануть было не так легко; услышав, как всхлипывает Сюнна, Роберт открыл глаза, но в ее сторону старался не смотреть. А она между тем окончательно ушла в себя – только молчала и плакала.

Когда инспектор в очередной раз вошел в допросную, на его лице была написана тревога. Роберту стало совсем не по себе; вытирая со лба капли пота, он с трепетом ждал, что тот скажет.

– Мы выяснили местонахождение Бреки: он на севере. Сейчас с ним беседует полиция Акюрейри. – После короткой паузы инспектор продолжил: – Он отправился туда рано утром, чтобы устроиться на какую-то временную работу, насколько я понял. Авиакомпания подтвердила, что он зарегистрировался на тот самый утренний рейс, так что, судя по всему, когда мальчик пропал, Бреки находился далеко от Рейкьявика. Поэтому сейчас мы рассматриваем некоторые другие версии. – Голос инспектора звучал озабоченно, и свои следующие слова он адресовал Сюнне: – Сейчас мы с вами пройдем к нашему психологу – он поможет вам легче перенести ожидание, пока мы разыскиваем ребенка. Ваш сын обязательно найдется – в этом нет никаких сомнений.

Сюнна лишь кивнула и вышла из допросной вслед за инспектором. Последний же почти сразу вернулся и, закрыв за собой дверь, пристально посмотрел в глаза Роберту?

– А мы пока побеседуем с вами наедине. – По его тону было понятно, что разговор будет не из приятных.

Роберта снова бросило в жар. Неужели с годами он превратился в хлюпика, который дрожит как осиновый лист в присутствии полицейских? Или все дело в его болезненном состоянии?

– Полагаю, что мы вышли на след, – проговорил инспектор, садясь. – Вам известен человек по имени Эмиль Тейтссон?

Вопрос прозвучал буднично, и Роберт надеялся, что жалкое «нет», которое ему удалось из себя выдавить, было достаточно убедительным. По сути, он сказал правду – он не был знаком с тем человеком, хотя совершенно точно знал, кто он такой. Роберт отлично помнил прочитанное им интервью, а изображение Эмиля навсегда отпечаталось в его памяти.

Ему впервые стало по-настоящему страшно.

– Ну что ж, позвольте тогда поделиться с вами версией, которая у меня возникла, – сказал инспектор.

Сидя в коридоре, Роберт дожидался Сюнну. Разговор с инспектором, а вернее, монолог последнего поверг его в крайнее волнение. Роберт почувствовал, как обрывочные воспоминания и темные кошмары прошлого снова овладевают его сознанием.

Вскоре в коридоре появилась Сюнна.

– Идем домой, дорогая? – спросил Роберт.

– Да, конечно. – После беседы с психологом она выглядела уже не такой взвинченной, хотя можно было не сомневаться, что в душе ее полный хаос.

Был поздний вечер, и за окном царила кромешная тьма. Они в молчании сидели на диване. Их квартира внезапно превратилась в холодное, неприветливое место. Прислушиваясь к шуму дождя, Роберт прижимал к себе Сюнну.

Он старался не смотреть на часы, чтобы не думать о том, сколько времени прошло с момента исчезновения Кьяртана. Сколько времени… Слишком много.

Целый день Роберт провел в состоянии жуткого стресса – особенно после беседы с инспектором полиции – и почти ничего не ел. Сюнна тоже наверняка за весь день ни разу не прикоснулась к пище. И вот теперь, когда наконец появилось время перекусить, Роберт понял, что у него совершенно нет аппетита.

Казалось, мир раскололся и рушится у него на глазах. А ведь он только-только начал новую жизнь – познакомился с прекрасной женщиной и уже строил с ней семью, взяв на себя ответственность за ее ребенка.

Роберт предпринял очередную попытку унестись мыслями в Вестфирдир. Теперь, однако, море, которое представилось его внутреннему взору, штормило, а его лодку швыряло на волнах, как щепку, еще чуть-чуть – и она медленно, но верно пойдет ко дну.

26

Самым ужасным был тот момент, когда последний уголек надежды потух и Эмиль осознал, что больше никогда не обнимет свою любимую, что его мечтам об их совместном будущем не суждено сбыться и жизнь навсегда повернулась к нему самой скверной своей стороной.

Он старался не возвращаться мыслями к тому, что было известно лишь немногим: она носила под сердцем ребенка, и с начала беременности прошло всего несколько месяцев. Несмотря на все попытки Эмиля забыться, в его груди с новой силой поднималась ярость. И непреодолимое желание отомстить.

С тех пор как случилась трагедия, он делал все, чтобы не терять надежды, хотя врачи никаких оптимистичных прогнозов не давали и намекали на то, что ему придется смириться с реальностью.

Но об этом не могло быть и речи – сдаваться Эмиль не намерен. С самого начала он не отходил от Бильгьи ни днем ни ночью и не выпускал ее руку из своей ладони. Надежда и гнев держали его на плаву, не оставляя места для скорби.

Эмиль бесконечно корил себя за то, что в тот роковой вечер работал допоздна. Каждый вопрос, что он ставил перед собой, начинался с одних и тех же слов: «А что, если бы…» Конечно, ему не дано было знать, смог бы он защитить Бильгью или нет. Возможно, они оба оказались бы в больничной палате без сознания и умерли бы вместе. Вероятно, так было бы даже лучше. Эмиль не представлял, как будет жить дальше без нее. И все же его не отпускала мысль – иногда даже во сне, – что, окажись он тогда рядом, все могло бы пойти иначе. Он отлично понимал, что до богатыря, способного кому-либо внушить страх, ему далеко, но, загнанный в угол, он мог оказать достойное сопротивление, а совладать с ними двоими было бы и того сложнее.

Почему же человек не может себя чувствовать в безопасности в собственном доме? Ведь они с Бильгьей никому не делали зла… И вот промозглым зимним вечером случилось непоправимое. Около шести они легко поужинали – спагетти болоньезе. За едой говорили о будущем ребенке и о том, какие изменения он привнесет в их жизнь. Бильгья была непоколебима в своем намерении не снижать в ближайшие месяцы рабочую нагрузку и твердо решила продолжить учебу осенью.

– Я полна энергии, – говорила она. – Вот когда токсикоз начнется, тогда и возьму отпуск.

Эмиль поднялся из-за стола и сказал, что ему надо вернуться на работу, чтобы завершить одно срочное дело. Он спросил, не хочет ли Бильгья присоединиться к нему? Или он ей этого не предлагал? Может, и нет. Скорее всего, он хотел, чтобы она осталась дома и отдыхала. Вообще говоря, воспоминания о том вечере были обрывочными. Бильгья сказала, что подождет Эмиля дома и скоротает время за чтением. Он не помнил, что конкретно сказал ей перед уходом, но, как оказалось, это стало их прощанием.

Когда Эмиль вернулся домой, первое, что он заметил, была кровь в прихожей. Наверняка и Бильгью он сразу увидел, но ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это зрелище не злая шутка его воображения. Девушка лежала на спине тут же, в прихожей, в той самой пижаме, которую надевала, когда садилась за учебу. Бильгья не шевелилась, и лужа крови вокруг ее головы повергла Эмиля в такой ужас, что он оцепенел. Он и сам не знал, сколько времени он так простоял, пока наконец не вышел из ступора и не позвонил в полицию, выхватив из кармана мобильник.

Бильгья не умерла, и в этом заключалась хорошая новость. Единственная хорошая новость.

Ее ввели в искусственную кому, и силы вытекали из нее по капле. И точно так же по капле Эмиль утрачивал волю к жизни, словно у них с Бильгьей было одно сердце на двоих и оно билось все слабее. Сначала он еще держался – даже давал интервью, чтобы с помощью прессы добиться хоть какой-то справедливости, и призывал тех, кто мог бы поделиться любой информацией, откликнуться. Дело расследовалось, и были кое-какие предположения относительно того, кто мог нести ответственность за это преступление, но, чтобы выдвинуть обвинение, доказательств оказалось недостаточно. Поэтому Эмилю не оставалось ничего иного, кроме как наблюдать за угасанием Бильгьи, даже не надеясь на то, что свершится правосудие.

Когда же она спустя два года скончалась, обретя наконец заслуженный покой, ярость стала единственным чувством, которое не позволяло Эмилю погрузиться в полную апатию. Эта ярость заполнила его сердце, не оставив там места ни для любви, ни для сострадания. Эмиль понимал, что гнев – плохой советчик тому, кто не справился с горем, но ему было уже все равно.

Эмилю так и не дали подробных разъяснений насчет того, что на самом деле произошло, хотя у полиции имелась версия, выстроенная на основе показаний криминальных осведомителей. Против человека, имя которого называли осведомители, не было никаких улик, и теория полиции состояла в том, что нападение на Бильгью было совершено по ошибке.

По ошибке.

Именно так и выразился полицейский. Получалось, что Эмиль потерял свою любимую женщину по простому стечению обстоятельств, она лишилась жизни из-за банальной превратности судьбы.

На одной с ними улице, в доме со схожим номером, обитал какой-то наркоман-неудачник. Он, должно быть, наделал долгов на почве своего пристрастия, и, видимо, именно ему предполагалось в тот вечер нанести визит, чтобы выбить из него деньги. Эмиль невольно представлял себе, как все происходило. Бильгья наверняка пыталась объяснить, что это не тот адрес, и, зная, что она никому не позволяла вытирать о себя ноги, Эмиль допускал, что она даже повысила голос. А потом последовал удар – всего один удар по голове, которого оказалось достаточно. Орудием послужила, вероятно, бейсбольная бита.

Желание отомстить ни на мгновение не покидало Эмиля, только осознал он это не сразу, а после смерти Бильгьи, когда неожиданный телефонный звонок навел его на след. К тому моменту он больше не мог мыслить логически, в чем и сам отдавал себе отчет.

Родители, конечно, сильно переживали за Эмиля и старались ему помочь, но такая забота была ему в тягость. Он даже нашел потайное место – бесхозный дом в центре города, – где у него была возможность высыпаться без чрезмерного родительского сочувствия и причитаний. Их с Бильгьей квартира пустовала – Эмиль не представлял, как сможет снова туда войти. Когда он думал об их жилище, перед его мысленным взором не возникало ничего, кроме крови.

Эмиль решил действовать по ситуации, и пока все шло, как он планировал. В последнее время он почти не пил и старался не совершать необдуманных действий – ради Бильгьи. Эмиль не знал, что будет с ним дальше, – возможно, он выдаст себя, а возможно, утопится в море. Ему было все равно.

Некоторое время он наблюдал за домом Роберта, следил за его сожительницей и ее ребенком. Око за око, зуб за зуб? Эмилю казалось, что заставить Роберта пережить потерю самых близких ему людей будет торжеством справедливости.

И вот теперь Эмиль сидел с плачущим ребенком на руках. Мальчик надрывался от крика и никак не хотел засыпать в этом холодном, неуютном, продуваемом доме, который когда-то наверняка был наполнен радостью и теплом, а сейчас от всего этого почти ничего не оставалось – как и от самого Эмиля. Ситуация была, прямо сказать, непростая, и Эмиль ломал голову над тем, что делать дальше.

Ему доставляло удовольствие ходить по пятам за женщиной, с которой жил Роберт; воспользовавшись случаем, он украл у нее ключи и однажды вечером проник к ним в квартиру. Сначала, правда, заглянул в окно и, убедившись, что они настолько заняты друг другом, что не видят ничего вокруг, проскользнул в дом и через приоткрытую дверь спальни понаблюдал за их любовными играми. Они его так и не заметили, поэтому Эмиль позаботился о том, чтобы оставить в доме следы своего пребывания, а когда выходил, не захлопнул заднюю дверь.

С тех пор он продолжал заглядывать к ним в окна и отслеживать каждый их шаг – он был полон решимости как следует напугать Роберта, прежде чем переходить к более активным действиям.

В то утро он снова следил за женщиной, когда она вышла на прогулку, везя перед собой коляску с ребенком. Перед тем как войти в кафе на Лойгавегюр, она оставила коляску на улице вместе с посапывающим в ней малышом, тем самым предоставив Эмилю отличную возможность, которую он не мог упустить…

Стояла темная ночь. Мальчик не переставая плакал и звал маму. Эмиль не имел ни малейшего понятия, что ему делать дальше, но мысль о том, какой ужас сейчас, должно быть, испытывает Роберт, согревала ему сердце.

27

Когда Исрун пришла утром на работу, выяснилось, что ее ожидает посетительница.

Исрун работала уже пять дней кряду, четыре из которых – в дневную смену. Кроме того, ей предложили выйти и в субботу на замену семейному коллеге, которому понадобился выходной, чтобы присутствовать на детском дне рождения. Исрун согласилась, решив, что сможет отдохнуть и потом. На данный момент главным в списке ее дел была подготовка сюжетов о расследовании убийства Снорри Этлертссона и похищения ребенка.

Ожидавшая ее в приемной девушка буквально вскочила на ноги, едва Исрун переступила порог.

– Здравствуйте, – улыбнулась она. – Я пыталась до вас вчера дозвониться.

Ее рыжие волосы ниспадали на плечи, глаза поблескивали из-под длинной челки, а на щеках выступил румянец. У девушки была привычка во время беседы смотреть не прямо на собеседника, а немного поверх его головы, из-за чего создавалось впечатление, что она пребывает в глубокой задумчивости. Исрун уже не раз с ней встречалась, поэтому ее это не смущало.

– Доброе утро, Лаура, – ответила она.

Лаура работала помощницей Мартейнна с тех самых пор, как тот занял кресло премьер-министра, а до этого была активисткой молодежного крыла партии. Ходили упорные слухи, что их с Мартейнном связывают любовные отношения, которые возникли еще до того, как он вступил в должность, но продолжались и поныне. Подтверждения этим слухам не было, но расставание Мартейнна с женой подогрело их с новой силой. На тот момент он был главой кабинета министров уже полгода и заявил, что его жесткий рабочий график привел к тому, что они с женой решили пойти каждый своим путем.

Лаура стала героиней очередных сплетен, и многие считали ее разлучницей – рыжеволосой соблазнительницей, которая разрушила семью премьер-министра, – а у него, между прочим, было двое детей.

– Простите, забыла вам перезвонить – много дел. Мне нужно бежать на планерку, поэтому я смогу уделить вам всего несколько минут. Присядем?

Лаура снова опустилась на стоявший в приемной диван, а Исрун устроилась на стуле напротив. Она догадывалась о том, что привело Лауру в отдел новостей, но решила дать ей самой озвучить причину своего визита.

– Я здесь неофициально, – сказала та. – Мартейнн не просил меня к вам приходить.

Не веря ни единому слову, Исрун улыбнулась.

Лаура продолжила:

– Мы ведь можем пообщаться неформально, верно?

Исрун кивнула, хотя и не вполне уверенно.

– Ваше интервью с Мартейнном получилось несколько скомканным – он совсем не ожидал вопроса о Снорри. Они действительно раньше дружили, но после того, как Снорри встал на кривую дорожку, Мартейнн свел их отношения на нет. Они не встречались уже много лет, и вдруг бывший друг попадает под машину, а премьер-министр вынужден давать по этому поводу какие-то объяснения. – Для пущего эффекта Лаура сделала паузу, а потом продолжила смиренным тоном: – Но я вас, конечно, ни в чем не виню – для вас это сенсационный материал.

Исрун ждала: вот теперь Лаура скажет, мол, на этом пора остановиться, хотя никакой нужды произносить эти слова вслух не было. Сама Исрун все это время молчала, размышляя о том, что молодые политики ничем не уступают своим предшественникам в искусстве оставлять последнее слово за собой.

– Я подумала о вас вот еще почему, – вновь заговорила Лаура. – В данный момент Мартейнн работает над изменениями внутри кабинета, – в частности, он рассматривает возможность слияния министерств и очень радеет за эту идею. Я внесла предложение, чтобы вы подготовили сюжет на эту тему – для вашего расширенного выпуска. В этом случае Мартейнн даст вам эксклюзивное интервью и расскажет о подробностях своего нововведения.

Исрун взглянула на часы.

– Звучит заманчиво, Лаура, – сказала она, не собираясь, однако, покупаться на эти обещания так легко. – У меня есть время, чтобы все обдумать?

– Разумеется, но не затягивайте с решением. Мартейнну не хотелось бы откладывать это дело в долгий ящик, – ответила Лаура, вероятно даже не заметив, что сама себе противоречит, – всего несколько минут назад она утверждала, что Мартейнн не знает о ее визите к Исрун. – У вас есть мой мобильный номер? Новый, я имею в виду?

Исрун кивнула.

– Отлично. Тогда позвоните мне при первой возможности. – Поднявшись, Лаура коснулась рукой ее плеча. – Как всегда, была рада встрече, Исрун.

– Взаимно.

Теперь Исрун была на сто процентов уверена, что Мартейнн знает об убийстве Снорри больше, чем делает вид. Эта новость могла оказаться настоящей бомбой.

28

Резкий звонок в дверь вырвал Роберта из сна – у него раскалывалась голова, а симптомы простуды за ночь стали еще ощутимее.

На пороге стояла Хейда. Времени было чуть больше восьми, и Роберт не отказался бы поспать подольше, хотя, учитывая обстоятельства, выспался он довольно неплохо, а сны, слава богу, обошли его стороной.

– Вы что, спите? – удивилась Хейда и, закрыв за собой дверь, прошла в гостиную, где протирала глаза проснувшаяся от шума Сюнна. Предыдущим вечером они с Робертом уснули прямо на диване.

Роберт не отвечал, поэтому Хейда продолжила:

– Родители уже возвращаются – взяли билеты на сегодня.

Сюнна растерянно осматривалась, будто восстанавливая в памяти события вчерашнего дня. Ее полный испуга взгляд остановился на сестре.

– Где Кьяртан? Его нашли?

– Не думаю, – отрезала Хейда – как обычно, без намека на деликатность.

После недолгих поисков Роберт обнаружил свой мобильный телефон и убедился, что ночью ему никто не звонил. Сомнений не оставалось – мальчика не нашли. Роберт набрал номер инспектора, который вел расследование, но ему никто не ответил.

– Его найдут, – сказала Хейда, усаживаясь на диван. – Это Бреки его забрал? В мужиках ты никогда не разбиралась.

Роберт сделал вид, что не услышал ее реплики, и вышел в кухню заварить чай. Он чувствовал необходимость выпить обжигающего напитка, чтобы начать этот день и пережить его.

Сестры все еще беседовали – а вернее, Хейда все еще продолжала свой монолог, обращаясь к Сюнне, – когда Роберт вернулся в гостиную, неся в одной руке свою чашку, а в другой – чашку Сюнны.

– Роберт, – повернулась к нему Хейда, – это не может быть кто-то из твоих бывших дружков-наркоманов?

– Что ты несешь?! – рявкнул он.

– А что? Тебе, вообще-то, следовало бы внимательнее относиться к своей семье, чтобы не допускать таких ситуаций.

Эти слова задели Роберта за живое. Со стуком поставив чашку на стол, он уже собирался попросить Хейду на выход, когда зазвонил его телефон.

Все трое умолкли, и Роберт ответил.

– Здравствуйте, Роберт. Вижу, что вы мне звонили. – Последовала короткая пауза. – Мальчика мы еще не нашли, но у нас появились кое-какие улики. Не хотите к нам прямо сейчас подойти вместе с Сюнной? Это не телефонный разговор.

У Роберта кровь застучала в висках.

– Уже идем, – только и сказал он.

Хейду они оставили у себя в квартире. Роберт даже слышать не хотел о том, чтобы она пошла с ними.

Их провели в ту же самую допросную, что и днем раньше, и попросили подождать. На видавшем виды деревянном столе стоял графин с водой и парочка мутных стаканов под стать столу и старым стульям с потертой обивкой желтого цвета.

Роберт налил Сюнне воды, но она лишь покачала головой. Тогда он наполнил водой свой стакан.

– Они нашли его, – улыбнулась Сюнна. – Я в этом уверена. Скорей бы уже его увидеть.

– Ты же помнишь, что инспектор сказал мне по телефону, дорогая. Кьяртана еще не нашли. Не надо слишком себя обнадеживать – на это потребуется время.

– А тебе почем знать? – сказала Сюнна так резко, что Роберт вздрогнул.

В следующий момент она отвернулась, будто больше не желала обсуждать с ним эту тему.

Немного спустя в допросную вошел инспектор – тот самый, что говорил с ними накануне. Выглядел он уставшим, с небритой щетиной и темными кругами под глазами – поспать ему прошлой ночью явно не удалось.

Роберту даже стало неловко за то, что сам он выспался. Ему-то ложиться вообще не следовало! Лучше бы он минувшей ночью приложил все усилия для того, чтобы помочь найти Кьяртана. В преступной среде у Роберта было немало знакомых, которые могли поделиться с ним полезной информацией, однако в душе он понимал, что связываться с ними – идея довольно рискованная. Та глава его жизни была закрыта, и открывать ее снова он не собирался даже ради такой благородной цели.

– Мы потихоньку продвигаемся, – сказал инспектор, безуспешно пытаясь выдавить из себя улыбку.

– Где он? – спросила Сюнна.

– Пока неясно, – ответил он. – Мы…

– Где Кьяртан?! – крикнула она, вскочив со стула и опрокинув графин с водой на пол.

Графин разбился вдребезги.

Привыкший и не к такому, инспектор не стал возмущаться, а лишь сказал:

– Нужно соблюдать спокойствие.

Сюнна снова опустилась на стул.

– У нас имеются серьезные подозрения относительно того, кто может за этим стоять, – вполголоса продолжал инспектор. – Эмиль Тейтссон, двадцати семи лет, выпускник школы бизнеса, который работает… вернее, работал в банке.

– А кто это? – спросила Сюнна.

Роберт не произносил ни слова. Из-за насморка ему тяжело было дышать носом и казалось, что он задохнется прямо тут, сидя на этом неудобном желтом стуле.

– Он был в состоянии крайнего душевного надлома, с тех пор как потерял свою невесту два года назад… Вообще-то, умерла она совсем недавно, а до этого два года лежала в коме после совершенного на нее нападения.

– А почему вы считаете, что это он… забрал Кьяртана? – тяжело задышав, спросила Сюнна.

– У нас под подозрением, как вы понимаете, было несколько человек, среди которых и отец мальчика – однако он вроде бы тут ни при чем, – а также и этот самый Эмиль, – объяснял инспектор, избегая прямого ответа на вопрос Сюнны. – Мы изучили записи с камер видеонаблюдения на Лойгавегюр. К сожалению, две камеры из трех на этом участке были неисправны – есть такая проблема, они уже свое отработали и требуют замены, – но одна камера все-таки зафиксировала нечеткое изображение человека, который мог быть Эмилем. Тогда мы изъяли записи с камер частных магазинов, расположенных вдоль улицы, и все стало ясно – мы легко опознали Эмиля, который держал на руках мальчика, подходящего под описание вашего Кьяртана. – Инспектор немного помолчал, чтобы дать им возможность переварить эту новую информацию.

– Где этот негодяй? – спросил Роберт.

– Он живет у своих родителей, но они его не видели со вчерашнего утра. По их словам, он иногда пропадает, но потом всегда возвращается. Они, конечно, очень тревожатся: с тех пор как было совершено нападение на его будущую жену, их сын сам не свой. Плюс ко всему она была беременна, и спасти ребенка не удалось.

Повисла тишина. Сюнна невидящим взором уткнулась в пол.

– Эмиль все время проводил у нее в больнице, и когда она умерла, это было для него страшным ударом. Он долго наблюдался у психолога, но некоторое время назад перестал ходить к нему на прием. Мы делаем все возможное, чтобы выяснить его местонахождение, хотя родители с трудом верят, что их сын мог похитить мальчика; говорят, что Эмиль, конечно, крайне ожесточен, но в то же время убеждены, что он никогда не зашел бы так далеко, чтобы причинить вред невинному ребенку. Им ли не знать собственного сына. Так что сейчас это вопрос времени – мы найдем Эмиля и, соответственно, Кьяртана очень скоро.

– Вы уже объявили о том, что он разыскивается? – поинтересовался Роберт.

– Объявим в ближайшее время.

– Зачем? – спросила Сюнна полным отчаяния голосом. – Зачем он забрал Кьяртана?

– Есть у нас одна версия… – протянул инспектор. – Сейчас не совсем подходящее время, чтобы посвящать вас в детали, но сути дела это не меняет: наша первоочередная цель – найти ребенка.

– Зачем он забрал Кьяртана? – повторила Сюнна.

Роберт придвинул свой стул поближе к женщине и положил руку ей на плечо:

– Давай пока не будем вдаваться в подробности, любовь моя.

Инспектор поднялся со стула:

– Один из вас должен взглянуть на записи с камер видеонаблюдения, чтобы подтвердить, что на них действительно Кьяртан. Сюнна?

Роберт посмотрел в лицо Сюнны, на котором застыло абсолютно пустое выражение, и понял, что она не в состоянии выполнить просьбу инспектора. Сюнна будто окаменела и не произносила ни звука.

– Это сделаю я, – вызвался Роберт.

– Отлично. Я попрошу кого-нибудь побыть здесь с Сюнной, – решил инспектор.

Опознание завершилось, и теперь они с инспектором сидели в помещении, которое было гораздо меньше допросной, где оставалась Сюнна. У Роберта не было никаких сомнений: мужчина, попавший в поле зрения камер, держал на руках Кьяртана. Он надеялся, что Сюнне никогда не придется лицезреть эти записи. На первый взгляд они были совершенно невинными, но в контексте ситуации просто ужасали.

– Полагаю, вы не обсуждали свое… прошлое с Сюнной? Ей ведь ничего не известно?

– Нет, – ответил Роберт, опуская веки и надеясь, что терзающая его головная боль не станет еще более невыносимой. Проблем у него и без того хватало.

– Вы понимаете, что нам придется поставить ее в известность о ваших связях с Эмилем, верно?

– У меня нет никаких связей с этим негодяем, – огрызнулся Роберт.

– Значит, нам придется рассказать о возможных связях… – сказал инспектор, нахмурившись, но не повышая голоса. – Будем исходить из того, что вы невиновны, хотя на этот счет у меня есть сомнения – и немалые. Отсутствие улик еще не значит, что вы чисты как слеза младенца. Более того, и Эмиль, кажется, тоже не очень верит в вашу невиновность. Пропал ребенок – и если бы я считал, что правда о вас могла бы хоть немного помочь нам в поисках Кьяртана, я немедленно рассказал бы об этом вашей девушке. Исключительно из тактичности по отношению к ней – заметьте, к ней, а не к вам – я предоставлю вам возможность самому с ней объясниться. Во второй половине дня я снова свяжусь с вами, чтобы обговорить ситуацию. Советую вам к тому времени во всем признаться Сюнне, иначе я буду вынужден сам рассказать ей, почему ее сына похитил незнакомец.

Роберт поднялся и, не прощаясь, стремительно вышел из помещения.

Холодные, бесцветные стены в коридоре полицейского участка давили на него.

Он размышлял о Сюнне, этой удивительной девушке, которая подарила ему надежду на новую и лучшую жизнь. На более светлое будущее.

И вот теперь Роберт опасался, вернее, был уверен, что эта мечта вот-вот превратится в пыль.

29

– Сегодня вечером по телевизору будет мое интервью, которое у меня взяли по телефону, – сообщил Ари.

Томас отдежурил в ночь и вызвал Ари на утреннюю планерку, и теперь они за чашкой кофе обсуждали ближайшие дела и расписание смен. Все шло к тому, что вечером карантин будет снят, и эта новость уже успела распространиться по городку, как бывает в небольших населенных пунктах. Жизнь постепенно возвращалась на круги своя: некоторые обитатели Сиглуфьордюра начали выходить на работу, хотя большая часть офисов и магазинов пока оставалась закрытой. Пролетел слух, что утром к работе вернулся пекарь, так что можно теперь купить свежего хлеба, но формально пекарня еще не открывалась. И все-таки на городке по-прежнему будто лежала незримая тень – люди еще не справились с шоком от смерти медсестры, которая всю свою сознательную жизнь прожила в Сиглуфьордюре и со многими тут дружила.

– Интервью? – переспросил Томас рассеянно. – А, ну да. Ты его дал той телевизионщице – Исрун, правильно?

– Вот-вот.

– Отлично, профессор, – отреагировал Томас, проводя рукой по своим реденьким волосам. Мыслями он был где-то далеко – его явно что-то тревожило.

– Ты беспокоишься по поводу этого вируса? – спросил Ари. – Думаешь, что ограничения снимают слишком рано?

– Беспокоюсь? Нет, пожалуй. А кстати, чуть не забыл… Ночью я разговаривал с больницей – выяснял обстановку. Состояние Сандры ухудшилось. Ты ведь ее навещал в последние месяцы, верно?

Ари кивнул и почувствовал, как у него заныло под ложечкой.

– Да… – только и смог сказать он.

– Не хочешь заглянуть к ней? Хоть попрощаетесь, если, не дай бог, все обернется плохо. У нее тяжелая форма гриппа, но особой опасности заразиться нет.

– Конечно, – ответил Ари, стараясь не смотреть Томасу в глаза.

Некоторое время они оба молчали.

– Я выставил… – начал Томас, но осекся, а потом продолжил: – Слушай, профессор, я выставил дом на продажу.

– Дом? Твой? Ты что, переезжаешь? – удивился Ари.

– Да, наш с женой дом здесь, в Сиглуфьордюре. Но ты не волнуйся, сразу я тебя не брошу. Я разговаривал с женой, и она настаивает, чтобы я переехал в Рейкьявик. Попытаемся спасти наш брак. Я пообещал, что выставлю дом на продажу, а там посмотрим. У меня, однако, совсем нет уверенности, что кто-то на него клюнет. Все почему-то думают, что дом на крайнем севере можно купить за гроши, профессор. А может, кто-нибудь захочет его снять – такой вариант тоже предусматривается. В объявлении указана и продажа, и сдача внаем. Я тебе это рассказываю на тот случай, если оно тебе вдруг попадется на глаза где-нибудь в газете или в Интернете. Пока все не окончательно. – Томас умолк, а потом извиняющимся тоном добавил: – Да ты не волнуйся.

Однако теперь Ари и правда было о чем волноваться.

Если Томас все-таки уедет в Рейкьявик, Ари, видимо, придется принимать решение, выдвигать ли ему свою кандидатуру на должность инспектора в Сиглуфьордюре, в то время как он предпочитал с этим не спешить. Ему в первую очередь хотелось разобраться со своей личной жизнью, понять, в каком направлении развиваются их с Кристиной отношения. Может, ему имеет смысл переехать к ней в Акюрейри или даже перебраться вместе с ней за границу, если она соберется продолжать учебу там?

Не подавая виду, Ари лишь улыбнулся:

– Поживем – увидим.

Томас ушел домой. Оставшись дежурить в одиночестве, Ари прогулялся к гавани, где были пришвартованы катера. Небо над фьордом было ясным, и по дороге Ари даже встретил двух прохожих, которым кивнул в знак приветствия. Они тоже кивнули в ответ, хотя и довольно мрачно.

Может, ему навестить Сандру? Посидеть рядом с ней, послушать ее истории о прежней жизни в Сиглуфьордюре… Они ведь и правда подружились и могли общаться на любую тему. Ари делился с ней своими личными переживаниями, а Сандра всегда советовала ему не принимать жизненные коллизии слишком близко к сердцу, не расстраиваться по пустякам – и не терять Кристину, хотя с последней Сандра пока так и не познакомилась.

Внезапно Ари вспомнил, что собирался позвонить Хьединну, до того как интервью выйдет в эфир. Этот звонок не стоило откладывать в долгий ящик.

Прохаживаясь по деревянному пирсу с прижатым к уху телефоном, Ари разглядывал покачивающиеся на воде катера, которые радовали глаз своей яркой расцветкой. В воздухе чувствовалось робкое дыхание весны, но Ари знал, что это ощущение обманчиво и погода может в любой момент испортиться, прежде чем весна по-настоящему вступит в свои права.

– Алло, – раздалось наконец в трубке.

– Здравствуйте, Хьединн. Это Ари Тор из полиции. Я вас не отвлекаю?

– Да нет, что вы, – я дома. Занятий в школе сейчас нет, как вы знаете, так что нам, учителям, и заниматься-то особенно нечем. Вам удалось что-то разузнать по моему делу?

– Да, как раз сейчас им занимаюсь. Мне бы кое-что с вами обсудить… Может, договоримся о встрече на выходных? Как вы на это смотрите?

– Положительно, конечно, – ответил Хьединн, не скрывая нетерпения. – И что же выяснилось?

– Подробностями пока не располагаю, но могу вам, например, сказать, что у вас, возможно, есть двоюродный брат, о котором вы не знаете.

– Что вы говорите? Двоюродный брат?

– Да, у Йоурюнн и Мариуса в пятидесятом году родился сын, однако мне доподлинно неизвестно, что с ним сталось. Быть может, его усыновили чужие люди, и Йоурюнн наверняка тяжело было это принять.

– Вы полагаете… он жив? – запнувшись, произнес Хьединн.

– Понятия не имею. А почему вы спросили?

После небольшой паузы Хьединн ответил:

– Я тут подумал о том, что сказал мой отец за несколько недель или, может, месяцев до смерти. Вообще-то, тогда он уже начал терять связь с реальностью, но иногда у него проскальзывали вполне себе ясные мысли.

– Это имеет отношение к делу?

– Нет, не думаю – иначе я это сразу бы вам сказал. Но мне пришло в голову, что это могло быть как-то связано с сыном Йоурюнн. Возможно… плохо, конечно, такое говорить, но, возможно, она в итоге… все-таки не отказалась от него.

– Что вы имеете в виду?

– Отец говорил что-то насчет того, что мне повезло: мол, только хорошие гены унаследовал. Я, конечно, не понимал, о чем он… И еще такие слова его навсегда запомнил: «Я вот подумал, что у тебя была тетка, которая смогла лишить жизни…» Я попытался расспросить его подробнее, но он весь как-то стушевался – возможно, лишнего наговорил, а может, и просто бред какой-то нес.

– Вы думаете, он говорил о Йоурюнн?

– Скорее всего. Хотя мне никогда не приходилось слышать, что она причастна к какому-нибудь убийству. И возможно, отец имел в виду, что она лишила жизни саму себя. У меня, вообще-то, было еще две тетки со стороны отца, но ничего неблаговидного о них неизвестно. Сейчас я вспомнил об этом, потому что вы сказали, что у Йоурюнн родился ребенок и никто не знает, куда он делся. Может… она убила того ребенка.

– Даже так? Предположение, конечно, жуткое – что и говорить. – По спине у Ари пробежал холодок. Помолчав, он добавил: – Нам надо обсудить это завтра поподробнее, если удастся организовать встречу. И да, чуть не забыл: вечером вашу фотографию покажут по телевизору.

– Вот как? – удивился Хьединн.

– Да вы не волнуйтесь, – сказал Ари, ловя себя на мысли, что говорит теми же фразами, что и Томас. – Вас никто не узнает – это та фотография, где вас держит на руках паренек в Хьединсфьордюре. У меня взяли интервью для расширенного выпуска новостей по поводу вируса и нынешней ситуации в городе, и мы решили заодно показать в эфире и ваш снимок – вдруг кто-то узнает того парня.

Некоторое время Хьединн ничего не отвечал.

– Да… – наконец нарушил он тишину. – Полагаю, ничего плохого в этом нет.

– Конечно нет, – решительно заявил Ари, у которого появилось подозрение, что в разгадке этой тайны он заинтересован даже больше, чем Хьединн. – Кстати, теперь я располагаю и свидетельством того, что тот парень действительно там жил с вашими родителями, Йоурюнн и Мариусом.

– Как вы сказали? – спросил явно заинтригованный Хьединн. – Он что, жил в нашем доме в Хьединсфьордюре?

– Да, все указывает именно на это. Нашлась кинопленка тех времен, на которой заснят и он.

– Вот это да! – воскликнул Хьединн. – И где же вы ее раздобыли?

– У Делии. Вы с ней знакомы?

– Ну конечно. А есть возможность взглянуть на эту кинопленку? – спросил Хьединн.

– Почему нет? Может, встретимся завтра вечером у Делии, если она не будет против? – произнес Ари и, не дожидаясь ответа, добавил: – Я позвоню ей и дам вам знать. – С этими словами он завершил звонок.

Ари еще немного постоял у причала, наслаждаясь мягкой погодой, но потом ему все-таки стало зябко, в воздухе веяло прохладой. Он уже успел привыкнуть к тому, что холодный северный ветер – частый гость в Сиглуфьордюре, даже снегопады в мае и июне его больше не удивляли.

Ари поделился с Хьединном многими новостями, но конкретики во всем этом пока недоставало. Судьба тетки Хьединна по-прежнему была окутана тайной, и в глубине души Ари опасался, что эта тайна так и останется нераскрытой. Возможно, ему было не дано ее разгадать – все-таки история Йоурюнн принадлежала другому поколению.

Тут он снова вспомнил о Сандре, которая лежала на смертном одре в больнице. Надо бы набраться смелости и навестить ее. Кто, как не она, заслуживал внимания с его стороны. Все это Ари прекрасно понимал, но понимал он и то, что у него просто не хватит душевных сил смотреть, как она умирает.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, он снова достал телефон и позвонил Кристине.

– А я сегодня буду выступать по телевидению, – не без гордости объявил он.

– Серьезно?

– Ну, не то чтобы выступать – будет мое телефонное интервью. Но это тоже немало.

– Молодец, Ари, – сказала Кристина своим самым будничным тоном. Бурное выражение эмоций было не в ее характере.

– Может, нам вместе его послушать?..

– Вместе? Ты хочешь сказать… – (Наконец-то ему удалось хоть немного расшевелить ее.)

– Да, опасность миновала – ты можешь приехать. Согласна?

– Конечно, Ари.

30

– Исрун! – окликнул ее Ивар, едва она переступила порог отдела.

Вздохнув, она подошла к нему и натужно улыбнулась. На лице Ивара было его типичное самодовольное выражение, которое Исрун терпеть не могла.

– Исрун, – повторил он, – для тебя есть сообщение. Даже не предполагал, что теперь я у тебя в секретарях.

– Сообщение? И какое же? – спросила она нетерпеливо.

– Звонили из дома престарелых. Там освободилось место для тебя, – сказал Ивар нарочито громко, видимо надеясь рассмешить других коллег, но его шутки никто не оценил.

– Ну так какое?

– Звонила какая-то женщина из дома престарелых в Брейдхольте, – ухмыльнулся Ивар. – Некий Никюлаус горит желанием с тобой увидеться.

– А, ну да. Спасибо, – сказала Исрун и развернулась, чтобы поскорее отойти от его стола.

– Погоди-ка, Исрун. – Называть людей по имени получалось у Ивара не так органично, как у Мартейнна. – Кто тот человек? Ты что, над чем-то работаешь, не поставив меня в известность?

Исрун закатила глаза:

– Я работаю над разными сюжетами. Конкретно это связано с репортажем о Сиглуфьордюре, который Мария просила меня подготовить для расширенного выпуска. – Исрун сделала особый акцент на имени главного редактора. – Видимо, надо не откладывая позвонить ему. – С этими словами она достала мобильник и поспешно ретировалась, не дав Ивару возможности вступить в препирательства.

– Здравствуйте, – ответила работница дома престарелых. – Да, Никюлаус просил позвонить вам. Он перебирал старые бумаги и, по его словам, обнаружил кое-что интересное для вас. Какой-то пакет. Но говорить с ним по телефону без толку.

– А вы не могли бы прислать этот пакет мне? – спросила Исрун, которой совсем не хотелось снова ехать в Брейдхольт.

– Ну, я могла бы отправить вам пакет на такси – если вы готовы оплатить поездку, но я, вообще-то, думаю, что Никюлаус хотел бы, чтобы вы сами за ним заехали. Много времени это не займет, а его навещают так редко.

Исрун взглянула на часы. Утренняя планерка вот-вот должна была начаться, и она могла бы съездить в Брейдхольт сразу после нее, если только не выяснится что-то новое в деле о похищении ребенка.

– Я постараюсь, – вежливо ответила она и попрощалась.

Затем она набрала номер своего информанта в полиции. После нескольких гудков тот отклонил звонок. За сегодняшний день она столкнулась с таким неучтивым поведением с его стороны уже во второй раз.

Не успела она занять свое место в совещательной комнате, как Ивар выложил козырную карту.

– Поступил пресс-релиз из полиции, – объявил он и сделал паузу, чтобы насладиться произведенным эффектом. – Они разыскивают одного человека в связи с похищением ребенка.

У Исрун округлились глаза.

– Кого? – спросила она, нарушив затянувшееся молчание.

– Его зовут Эмиль Тейтссон, – поведал Ивар с загадочным выражением лица. – Видимо, у полицейских есть какие-то весомые улики, раз уж они обнародовали его имя. Они и фотографию этого человека приложили.

Ивар выложил на стол пресс-релиз вместе с распечатанным снимком и, взглянув на Исрун, грубовато спросил:

– Что говорят об этом твои люди в полиции?

Она посмотрела на фотографию. С изображенным на ней мужчиной Исрун знакома не была, но его лицо ей видеть приходилось, хотя она и не помнила, где конкретно. Со снимка на нее смотрел дружелюбно улыбающийся молодой человек с аккуратной стрижкой. Одет он был в полосатую рубашку.

– Пока мало чего, – ответила Исрун на вопрос Ивара. – До конца дня у меня будет более детальная информация.

Она придвинула к себе пресс-релиз и пробежала его глазами.

– Это какой-то старый их подопечный? – поинтересовалась одна журналистка, хотя внешность человека на фотографии совсем не соответствовала образу преступника.

– Как раз наоборот, – ответил Ивар. – Это выпускник школы бизнеса. В пресс-релизе подробностей нет, но я уже успел изучить его подноготную.

Исрун не сдержала улыбки: Ивар наверняка просто забил имя молодого человека в поисковик.

Исполненный важности, Ивар продолжал:

– Он попал в поле зрения прессы два года назад, когда было совершено нападение на его сожительницу. Вы, безусловно, помните тот случай. Он тогда раздавал интервью, в которых возмущался медленным ходом расследования.

Исрун хорошо помнила то ужасное происшествие.

– Женщина недавно умерла, – вмешалась она.

Ивар кивнул.

– Это дело раскрыли? – Вопрос был обращен к Исрун.

Теперь она играла на своем поле.

– Нет. Расследование результатов не дало. Имелись серьезные подозрения насчет одного человека, но сейчас я не вспомню, как его имя. Оно у меня где-то записано. В СМИ его, однако, не упоминали, и никаких улик против него не было.

– Будь добра, подними свои записи, – на удивление любезно попросил Ивар. – Может, его звали Роберт?

Исрун напрягла память, но безрезультатно.

– К сожалению, не могу вспомнить, – сказала она. – А почему ты спрашиваешь?

– Сегодня утром я кое-что узнал о похищенном ребенке. – Его глаза светились ликованием. – Может, тебе это тоже известно?

Выругавшись про себя, Исрун покачала головой.

– Мать мальчика зовут Сюнна, она танцовщица. Сожительствует с мужчиной по имени Роберт на Льоусватлагата. Нам нужно выяснить, связаны ли они с этим Эмилем, и если да, то как. Этим нужно заняться немедленно.

По завершении планерки Исрун, понуро опустив плечи, прошла к своему компьютеру и стала просматривать сохраненные файлы.

Ей не потребовалось много времени, чтобы обнаружить имя человека, который являлся первым – и, по сути, единственным – в списке подозреваемых в нападении двухлетней давности. Он был наркоманом. И коллектором.

Закрыв глаза, Исрун попыталась обуздать свой гнев.

Черт возьми!

Его звали Роберт.

Еще немного поискав, она выяснила его полное имя, которое проверила на сайте государственного реестра. Он был зарегистрирован на Льоусватлагата вместе со своей сожительницей по имени Сюнна и ее полуторагодовалым сыном Кьяртаном.

Какое отвратительное начало дня!

31

Зимнее солнце пробивалось сквозь облака, и Эмиль, щурясь, глядел на тротуар у себя под ногами. Тепло, которое доносили солнечные лучи, приятно согревало, но в воздухе все еще чувствовалась прохлада. Впрочем, капризы погоды интересовали его сейчас в последнюю очередь. Он направлялся к родителям – пешком, поскольку их дом располагался не так далеко. Не перестающего плакать ребенка Эмиль с собой не взял: терпеть этот нескончаемый плач он больше не мог, а как успокоить ребенка – просто не знал.

Тем не менее он все сделал правильно. Роберт забрал их с Бильгьей нерожденного ребенка и должен за это расплатиться. В какой-то момент Эмилю почудилось, что этот мальчик и есть его малыш, и он подумал, не скрыться ли ему вместе с ним.

Однако теперь он энергичным шагом шел по узким улицам Тингхольта[9], стараясь держаться подальше от края тротуара и поближе к деревьям и кустам, которые ограничивали то пространство, где люди должны чувствовать себя в безопасности – в стенах собственных домов. Бильгья тоже полагала, что ей ничто не угрожает, когда по вечерам в пижаме сидела за учебниками.

Навстречу Эмилю почти никто не попадался – или он просто не замечал прохожих. В его голове роились мысли. План Эмиля был далек от окончательного воплощения, и он не знал, хватит ли ему выдержки, несмотря на всю ненависть, которая им двигала. Роберт нес ответственность за смерть Бильгьи, и теперь его настигло справедливое возмездие, – Эмиль был в этом уверен. Последствий он не боялся: скрываться всерьез и надолго в его планы не входило, он просто держался в тени, чтобы создать себе пространство для маневра и завершить игру.

Эмиль провел рукой по лицу – щетина отросла довольно приличная. Видимо, ему стоит побриться, когда он доберется до дома, если, конечно, у него на это останется хоть немного сил. Бильгья всегда жаловалась, когда он не брился по нескольку дней. При этом воспоминании Эмиль улыбнулся. Теперь у него больше не было причин, чтобы бриться или хотя бы опрятно одеваться. Кроме родителей, которые любили его без всяких условий, у него никого не осталось. И они не изменят к нему отношения, даже если он признается им в том, что натворил. Они поймут Эмиля. Мама обнимет его и скажет, что все будет хорошо и что его никто не станет винить, а ее объятия согреют его и успокоят.

Солнце снова выглянуло из-за облаков. Эмиль на пару мгновений остановился и, закрыв глаза, подставил лицо солнечным лучам. Холода он больше не чувствовал.

Возможно, он зашел слишком далеко, забрав малыша у матери. В тот же момент он вспомнил о Бильгье, хотя, в сущности, она никогда и не оставляла его мыслей. Единственное, о чем он старался не думать, так это о том, что месть будет не такой сладкой и упоительной, как он надеялся. Да, он пытался отомстить за себя – и за нее, но легче ему не становилось.

32

Хейда вышла им навстречу, когда они вернулись домой на Льоусватлагата. Она сварила кофе и накрыла на стол в кухне. На клетчатой скатерти в центре стола красовалась тарелка булочек с корицей, которые Хейда обнаружила в морозильнике и разогрела.

Роберта это несколько удивило. Видимо, Хейда таким способом старалась загладить свою оплошность. Она ни о чем не спрашивала, а они с Сюнной ничего не рассказывали – тишина была красноречивее всяких слов. Мальчика так и не нашли.

Несмотря на все это, в квартире царил уют – Роберту даже почудилось на мгновение, что все закончилось, Кьяртан спокойно спит в своей комнате и от событий последних дней остались лишь воспоминания. Однако эта иллюзия улетучилась так же стремительно, как и возникла.

Полиция объявила о розыске Эмиля, и их с Сюнной имена скоро станут достоянием гласности; когда это случится – лишь вопрос времени. Роберту хотелось надеяться, что этого не произойдет, но он отдавал себе отчет, что надежды его беспочвенны. И пока непонятно лишь, насколько глубоко станут копать журналисты и проявят ли они в отношении него и Сюнны такт или начнут рыться в их прошлом – вернее, в его прошлом.

Они втроем сидели за кухонным столом.

– Мне остаться у вас, на случай если кто-то придет? – спросила Хейда, и у Роберта даже проскользнула мысль, что он ее недооценил – давно она не демонстрировала такой тактичности и любезности. Впрочем, Адам пробыл в раю недолго, потому что в следующий момент Хейда изрекла: – У меня, вообще-то, забронирован обратный билет на следующую неделю, и бронь уже не перенести, так что потом я не смогу вам помогать, если малыш не найдется.

Сюнна расплакалась и встала из-за стола.

Роберт прошел за ней в спальню, оставив Хейду в гордом одиночестве размышлять над своими словами.

Прикрыв дверь, он попытался успокоить Сюнну, но та была не в состоянии остановить текущие в три ручья слезы. Момент, конечно, был совсем не подходящий, чтобы рассказывать ей о причине, по которой Эмиль похитил Кьяртана, но ведь и бесконечно откладывать это было нельзя.

Спустя некоторое время Сюнна успокоилась, и они вернулись в кухню, где Хейда доедала последнюю булочку с корицей.

Нет худа без добра, – может, и хорошо, что она все еще у них. Ее присутствие служило поводом отложить тяжелый разговор с Сюнной о его прошлом – благодаря Хейде Роберт выигрывал время.

В потаенном уголке его души все еще теплилась надежда, что не только Кьяртан найдется, но и сам он выйдет сухим из воды.

Когда наконец зазвонил телефон, Роберт не сомневался: звонят из полиции и звонят для того, чтобы сообщить, что мальчик обнаружен, целый и невредимый.

Инспектор сразу перешел к делу.

– Мы нашли его, – сообщил он голосом, в котором явно звучали мрачные нотки. Затем он смущенно добавил: – Эмиля, я имею в виду.

– Что вы, черт возьми, хотите сказать?! – прокричал Роберт и тут же пожалел о своей излишней эмоциональности, заметив, как вздрогнула Сюнна.

– Мальчика с ним не было. Мы задержали его прямо у дома его родителей; судя по всему, он даже не подозревал, что мы его разыскиваем. Никакого сопротивления не оказал. Можете быть уверены: мы задействовали все доступные средства на поиски Кьяртана.

Повисла тяжелая пауза.

– Он что-нибудь рассказал?

На другом конце линии по-прежнему не раздавалось ни звука.

– Только ухмылялся… – донеслось наконец до Роберта. – Сказал, что оставил мальчика у Тьёднина[10].

– У Тьёднина?! – снова крикнул Роберт. Рыдающая Сюнна вцепилась в его руку и попыталась вырвать у него телефон. – Вы думаете… вы думаете… – Он не смог закончить предложения.

Хейда прижимала к себе сестру.

– Доверьтесь нам. Мы организуем поиски… на близлежащей территории. – Инспектор явно избегал произнести вслух то, чего они оба боялись.

– Я могу чем-то помочь? – спросил Роберт.

– Нет… прошу вас не отходить от вашей девушки. Мы позвоним, как только обнаружим ребенка.

Сердце колотилось у Роберта с бешеной скоростью, и ноющая боль снова сдавила виски. Растянувшийся на целые сутки кошмар почти лишил его сил. В попытке унять боль Роберт закрыл глаза и надавил на них кончиками пальцев.

Ему стало по-настоящему страшно.

Неужели нельзя ничего исправить?

Будь его воля, он немедленно сошелся бы с Эмилем врукопашную. И в этой схватке в живых остался бы только один из них.

В то же время Роберта выворачивало наизнанку от страха, что ему придется объясняться с Сюнной. У него появилось ощущение, что счет идет на минуты; совсем скоро ей предстоит узнать о трагедии, случившейся два года назад. Роберта повергала в ужас мысль о том, что он не сможет оправдаться перед ней и что финал у этой истории будет один.

33

Ари перелопатил в сети горы газетных архивов в поисках некролога Йоурюнн в марте 1957 года, но все усилия были потрачены впустую. Единственное, что ему удалось обнаружить, – это шаблонную заметку, извещавшую о ее смерти. Фотографии усопшей в газете не было. Йоурюнн умерла, как и жила, – в безвестности.

В первой половине дня Ари созванивался с Кристиной.

– Я тут подумал, что было бы неплохо, если бы ты привезла из Акюрейри что-нибудь на ужин – индийской еды, ну, или пиццу. Так, для разнообразия.

Кристина выдержала короткую паузу – исключительно для проформы, – но ответила утвердительно:

– О’кей. Захвачу что-нибудь навынос и буду у тебя около половины восьмого. Вина тоже привезти? У вас винный уже, вероятно, закрыт?

– Закрыт. Сиглуфьордюр теперь город трезвости.

– Ну а как у тебя в целом дела, Ари? – спросила она.

– Особенно хвастать нечем. Жалко, что тебя рядом нет. – Прежде чем Кристина успела ответить, он спросил: – Ты помнишь Сандру?

– Ну да, конечно. Это та старушка, которую ты все время навещал.

– У нее со здоровьем совсем плохо.

– Вот как? Мне очень жаль, Ари. Она подхватила вирус?

– Да вроде нет, но она уже в таком возрасте… Беспокоюсь о ней.

– Она обязательно выкарабкается… Ну ладно, до вечера, – сказала Кристина. – Мне нужно бежать.

– Завтра обещают метель, – сообщил Ари. – Тебя еще чего доброго заметет здесь вместе со мной.

– Бывало и похуже, – отозвалась Кристина.

После полудня у Ари прошла встреча с Хельгой – главврачом больницы. Кроме него, там присутствовали представители эпидемиологической службы и Департамента общественной безопасности, которые специально ради этого прибыли в Сиглуфьордюр.

Совещание прошло без всяких неожиданностей, и в результате в шесть часов вечера карантин был официально снят. У Хельги, которая в последние дни практически не спала, будто гора с плеч упала; Ари тоже был рад тому, что опасность обошла его стороной. Несмотря на то что он являлся одним из немногих жителей городка, которым по долгу службы приходилось выходить из дома, болезни он избежал, а между сменами неплохо высыпался. Кроме того, у него появилось время, чтобы изучить материалы давнего дела, которое было намного любопытнее, чем многие – если не все – дела, попадавшие в ведение полиции Сиглуфьордюра в течение последнего года.

Ари уже выходил из больницы, когда заметил на одной из дверей табличку с надписью «Акушерская», и резко остановился. Его пронзила мысль о мальчике из Блёндюоуса – о том самом, отцом которого мог оказаться полицейский из Сиглуфьордюра. Вполне возможно, что Ари пропустил рождение собственного сына, – при мысли об этом у него даже живот немного свело.

В следующий момент, прежде чем еще глубже погрузиться в сомнения, у Ари мелькнула мысль: Хьединн ведь родился в Хьединсфьордюре, значит принимать роды туда вызывали акушерку из Сиглуфьордюра. Следовательно, она была одной из немногих, кто посещал ферму. А вдруг она еще жива? Произведя быстрые подсчеты, Ари убедился, что это не исключено: если в то время акушерке было ближе к тридцати, то сейчас ей около восьмидесяти.

Он постучал в акушерскую, и ему открыла женщина средних лет.

– Вот так да… – проговорила она. – К нам полиция пожаловала?

Ари улыбнулся:

– Я не отниму у вас много времени.

– Проходите, проходите, – пригласила женщина, усаживаясь за заваленный бумагами стол. – Вообще-то, нужно записываться заранее, но сейчас у меня есть свободная минутка. Когда у вас ожидается пополнение? – спросила она невозмутимо.

От неожиданного вопроса Ари в первый момент немного растерялся, но своего смущения не выдал и произнес более официальным, чем того требовали обстоятельства, тоном:

– Мне хотелось бы получить информацию об акушерках, которые работали здесь в пятидесятые годы.

– Знаете, я не настолько старая, хотя пенсия уже и маячит на горизонте! – добродушно усмехнулась акушерка.

– А можно выяснить, кто работал на этой должности в то время? Примерно в пятьдесят шестом году?

– А, вот как… Мне это отлично известно. Это Сигюрлёйг.

Ари оживился:

– А где я могу с ней увидеться?

– Нигде не можете. Она давно умерла.

Значит, и эта ниточка оборвалась. Несколько разочарованный, Ари поднялся со стула:

– Ну что же, занимайтесь следующим новорожденным.

– Да ну что вы! Бог с вами. Здесь теперь никто не рожает, как это ни печально. Кто-то ездит в Акюрейри, а кто-то даже в Рейкьявик. Я только дородовым да послеродовым уходом занимаюсь. А в основном работа бумажная, как видите! – Она положила руку на кипу документов на столе.

Ари снова опустился на стул:

– А может, сохранились какие-то бумаги с тех времен? Мне требуется информация о родах, которые прошли в Хьединсфьордюре в мае пятьдесят шестого.

Женщина задумалась, а потом сказала:

– Так вас Хьединн интересует? По-моему, он единственный, кто там родился, за многие годы.

– Да, именно.

– Ну да, каких только бумаг мы не храним. Вот только на то, чтобы все просмотреть, нужно время. – Она добродушно прищурилась. – Поискать вам?

– Был бы вам очень признателен, – сказал Ари.

Он понимал, что она ожидает от него какого-либо объяснения, однако решил предоставить инициативу ей самой.

– Должна сказать, что просьба у вас весьма необычная, – с сомнением проговорила женщина. – Почему вас интересуют эти документы, позвольте спросить?

Ари улыбнулся – он ее все-таки раскусил.

– Я вам все расскажу, как только вы найдете нужные бумаги. Загляну к вам попозже, – сказал он, поднимаясь.

– Пожалуйста. Постараюсь что-нибудь найти. Прямо в понедельник и поищу, если вас это устроит.

– Замечательно.

Спешить Ари было некуда, а ознакомиться со свидетельством минувших событий в Хьединсфьордюре, могло быть совсем не лишним.

Оказавшись на тротуаре перед больницей, Ари обернулся через плечо. Направляясь сюда, он ведь хотел справиться о состоянии Сандры. Поэтому Ари снова вошел в больницу и пригласил Хельгу спуститься на проходную. Она появилась через пару минут.

– Здравствуйте еще раз, – обратился к ней Ари. – У меня совсем вылетело из головы: подскажите, как себя чувствует Сандра?

– Она часто о вас вспоминает, – сказала Хельга, проигнорировав его вопрос.

– Ей лучше? – снова спросил Ари.

– Вообще-то, я не могу говорить о ее здоровье с посторонними, – смутилась Хельга, – если только в виде исключения… Полиция должна быть в курсе того, как обстоят дела в больнице в связи с нынешней эпидемиологической ситуацией.

Ари слушал ее с напряженным вниманием.

– Состояние у Сандры, прямо скажем, неважное, – боюсь, ей осталось недолго. У нее грипп в крайне тяжелой форме, и организм уже не справляется. Но может, вы к ней заглянете? Она сейчас наверняка не спит. Думаю, она будет рада вас видеть.

Ари бросил взгляд на часы, пытаясь создать впечатление, что куда-то опаздывает:

– Честно говоря, у меня на ближайшие час-полтора запланированы кое-какие дела. Я навещу ее сегодня вечером, ну, или завтра. Передайте ей, пожалуйста, от меня привет.

34

– Нам остается только ждать, – сказал Роберт, когда Сюнна немного успокоилась. – Кьяртана ищут.

– А почему ты говорил о Тьёднине? – опять встревожилась Сюнна.

– Тот, кто его забрал, сказал, что с твоим сыном все в порядке. Мол, он где-то около Тьёднина.

– Около? Ты уверен? Роберт, скажи мне все как есть!

– Около Тьёднина, Сюнна. Он найдется.

Женщина осела на пол и заплакала с новой силой.

У Роберта возникло ощущение, что он наблюдает за бомбой замедленного действия: обратный отсчет уже начался, вот-вот произойдет взрыв, и предсказать, кто останется в живых, невозможно.

– Мне пора, – объявила Хейда, которая до этого молча наблюдала за происходящим.

В иных обстоятельствах ее уход, кроме радости, Роберту ничего бы не доставил, но теперь он отдал бы все на свете, лишь бы Хейда осталась – находиться один на один с Сюнной было выше его сил.

– Останься, Хейда. Сюнна тебе все-таки не чужая.

– Мне нужно идти, Роберт. Серьезно. Я вам позвоню. Дай мне знать, если будут новости.

Он кивнул. Сюнна не произнесла ни слова.

Эмиль ухмыльнулся, когда его спросили о мальчике.

Что бы это могло значить?

Роберт уже потерял счет времени, когда телефон наконец снова ожил.

Чувствуя, как сердце подскочило к самому горлу, Роберт схватил мобильник.

– Кьяртана нашли. Он цел и невредим.

У Роберта перехватило дыхание – больше ничего не слыша, он отбросил телефон, обхватил Сюнну руками и сообщил ей счастливую весть. Она, казалось, даже не сразу поняла, о чем идет речь.

– Боже, как я рад, – снова заговорил Роберт в трубку, пытаясь унять слезы. – Где он был?

– Невероятно, но факт: мы нашли его на игровой площадке детского сада прямо возле озера. Тот человек, слава богу, не причинил мальчику никакого вреда. Малыш, конечно, умаялся, – видимо, от голода у него даже не было сил громко плакать, чтобы привлечь к себе внимание. Его заметили, только когда дети вышли на прогулку, и воспитательницы сразу же забили тревогу.

Роберт взглянул на Сюнну – ее щеки слегка порозовели, а на губах появилось некое подобие улыбки. Однако в следующий момент она снова разрыдалась.

– Вы приедете сюда?

– Да, скоро будем у вас. Только сначала мальчика осмотрит врач.

– Отлично, спасибо вам огромное, – выдохнул Роберт.

У него затеплилась надежда, что ему все-таки не придется объясняться с Сюнной по поводу Эмиля. Неужели его молитвы были услышаны?

Когда спустя немного времени на пороге появился инспектор, Роберт даже не сразу заметил мальчика, которого разыскивали целые сутки. Все его внимание было приковано к улыбке на лице инспектора. Что она могла означать? Что полицейский рад счастливому исходу этого происшествия? Или он намеревается не давать Роберту спуску? И ждет этого с нетерпением? А может, он и не собирается ничего рассказывать Сюнне, если только она сама не спросит? Неизвестность сводила Роберта с ума. Ему захотелось чего-нибудь выпить – и покрепче. Впервые за долгое время он не представлял, как смотреть правде в глаза, будучи трезвым.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – изрек инспектор, глядя на Сюнну, которая сжимала в объятиях Кьяртана. – С мальчиком все в порядке. Теперь ему нужна только мамина ласка. – После небольшой паузы он продолжил: – Эмиль задержан, как вы знаете. Мы обыскали его дом – вернее, дом его родителей, – но ничего заслуживающего внимания не обнаружили. Пресса теперь от вас долго не отстанет, имейте в виду.

Он уже собирался уходить, когда Сюнна ровным тоном внезапно спросила:

– Какие объяснения он дал?

У Роберта потемнело в глазах. Он почувствовал на себе пристальный взгляд инспектора, который будто вопрошал: «Ты разве с ней еще не поговорил?»

Стараясь не выдавать своего волнения, Роберт опустился на диван. Сюнна стояла посреди комнаты с Кьяртаном на руках.

– Он наблюдал за вашим домом – и даже следил за вами… – начал инспектор, обращаясь к Сюнне. Та молчала, но было видно, что она напряжена как струна. – Его целью была месть, как мы и подозревали.

– Месть? – поразилась Сюнна.

– Он посчитал, что должен поквитаться с Робертом.

Сюнна словно лишилась дара речи – только ее глаза говорили о том, что она ждет дальнейших объяснений.

– Речь идет о нападении на женщину, которое произошло в январе два года тому назад. В дом, где она жила со своим женихом, было совершено проникновение – судя по всему, по ошибке. Дело было вечером, и женщина находилась дома одна, поскольку ее будущий муж задержался на работе. Ей нанесли страшный удар – вероятно, бейсбольной битой.

Сюнна энергично закивала:

– Да-да, я слышала об этом случае.

– Так вот, в начале этого года женщина все-таки скончалась от полученной травмы. Ее жениха – Эмиля – с тех пор преследовали тяжелые психические проблемы, ему пришлось уйти с работы и переехать к родителям. И вот теперь он решился отомстить.

– И как же с этим связан Роберт? – резко спросила Сюнна.

Немного поколебавшись, инспектор ответил:

– В свое время он проходил подозреваемым по этому делу, о чем было известно Эмилю. Честно говоря, Роберт был нашим единственным подозреваемым, но никаких доказательств против него не имелось. Поэтому неудивительно, что Эмиль направил всю накопившуюся злобу именно на него… Бедняга пережил ужасную трагедию.

Сюнна не произносила ни слова.

Поднявшись с дивана, Роберт поблагодарил инспектора за помощь и проводил его до двери.

Когда Роберт вернулся в гостиную, Сюнна бросила на него тяжелый взгляд.

– Я не хочу с тобой ругаться, – тихо проговорила она. – Тем более в присутствии Кьяртана. Но мне просто не верится, что ты скрывал это от меня. Вероятно, я могла бы понять, что тебя заставило совершить такой поступок, но это совсем не значит, что я готова тебя простить. И я задам тебе только один вопрос, Роберт: ты действительно напал на эту женщину?

Повисла гробовая тишина.

Роберт, по спине которого градом катился пот, застыл словно соляной столб.

– Нет, конечно нет, любовь моя, – запинаясь, наконец проговорил он, прекрасно понимая, что Сюнна видит его насквозь. Черт, как же это несправедливо! Он вымотан – выжат как лимон! – а кроме того, еще и простужен. Выпей он хоть глоток, этот разговор дался бы ему гораздо легче! А теперь он даже не осмеливается взглянуть Сюнне в глаза, кожей чувствуя ее испепеляющий взгляд.

– Убирайся! – процедила она, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слезы. А потом, не повышая голоса, повторила это слово еще несколько раз: – Убирайся! Убирайся прочь.

В полном молчании Роберт обулся, накинул куртку и вышел на залитую светом улицу. Он решил дойти до центра, сесть в каком-нибудь баре и напиться.

Конечно, он предполагал, что рано или поздно все так и закончится. Он был недостоин Сюнны – мелкому преступнику, как он, сложно начинать жизнь с нового листа, а может, и невозможно.

Мелкий преступник. Роберт горько усмехнулся. Это нападение вряд ли могло считаться мелким преступлением, но у него имелось оправдание. Наркотики подчинили себе его волю, и на дело Роберт отправился в неадекватном состоянии – в тот момент ему было море по колено. От него всего-то и требовалось слегка припугнуть должника, чтобы выбить из него деньги.

Несмотря на окутавшую его сознание пелену, тот вечер запечатлелся в его мозгу достаточно ясно. Он не сомневался, что девушка лжет, пытаясь убедить его, будто она не знакома с человеком, с которого ему нужно было взыскать долг. Его обуяла животная ярость, и он со всего размаху ударил ее битой по голове. Лицо девушки, когда он занес над ней биту, врезалось в его память навсегда: на нем застыло выражение полного удивления, будто она даже представить не могла, что Роберт зайдет так далеко.

Когда дурман рассеялся и он наконец осознал, что натворил, Роберт принял для себя принципиальное решение: пройти курс лечения, чтобы на всю оставшуюся жизнь распрощаться с наркотиками.

Однако воспоминания о зле, которое он совершил, никуда не делись – они являлись ему в ночных кошмарах: вся эта кровь и жуткий звук, когда бита со всего маху опустилась на череп несчастной девушки.

Роберта допрашивали не раз и не два, но ничего ему предъявить не смогли. Ну а сам он, конечно, ни в чем не признался. Его будто взяла под свое крыло какая-то высшая сила, – может, и несправедливо было наказывать его за то, что по факту являлось следствием наркотического дурмана, затуманившего его сознание? Роберту хотелось верить, что, встав на путь исправления, он искупил свой грех и больше никогда в жизни не совершит ничего противоправного. Но, несмотря на это, ночные кошмары продолжали терзать его с завидной регулярностью.

Чем ближе подходил он к центру, тем сильнее крепла в нем убежденность, что между ним и Сюнной все кончено. У Эмиля все-таки получилось в какой-то мере воплотить план мести.

35

Исрун удалось наконец дозвониться до своего информанта в полиции – ее настойчивость все же себя оправдала. К этому времени она уже знала о том, что пропавшего ребенка нашли, а подозреваемый в его похищении арестован. Но стать первой, кто сообщит об этом в вечернем выпуске новостей, у нее не получилось.

– А я уже совсем отчаялась, – сказала она с иронией. – У вас там, видимо, дел невпроворот?

– Ты даже не представляешь себе насколько, – ответил полицейский.

– Поздравляю с успешными поисками мальчика и арестом злоумышленника, – продолжила Исрун. – Значит, дело закрыто?

Немного помолчав, информант ответил:

– Не совсем.

– А что такое? – напряглась она.

– Если я тебе расскажу, обещай, что выдашь это в эфир не раньше завтрашнего дня – а пока никому не скажешь ни слова. Пресс-релиз будет разослан сегодня вечером.

Исрун чертыхнулась про себя, но выбора у нее не было.

– Тот парень – Эмиль – живет у родителей, и мы провели в их доме обыск. Настоящий сюрприз ждал нас в гараже, – проговорил полицейский и для пущего эффекта сделал паузу.

– Вот как? Там находилось еще что-нибудь, кроме автомобиля? – Исрун почувствовала охотничий азарт.

– Нет. Именно автомобиль и оказался сюрпризом. А вернее, кровь на капоте.

– Так, значит…

– Автомобиль, видимо, попал в ДТП, а точнее, на нем был совершен наезд на человека. Заруби на носу – об этом никому ни слова!

Исрун моментально связала факты, но даже ей самой с трудом верилось в собственную теорию.

– Наезд? Не на Снорри ли Этлертссона?

Ответом ей послужила тишина, которую полицейский нарушил только спустя несколько секунд:

– Мы допросили Эмиля на этот счет, и он признался, что это именно его рук дело. Это он сбил Снорри.

– Но зачем?

– Он мстит за убийство своей невесты. По его мнению, за тем нападением стоял Снорри – на пару с сожителем женщины, у которой Эмиль похитил ребенка. Он собирался отомстить им обоим.

Полученной информации было крайне мало, и Исрун испытывала определенные сложности с тем, чтобы соединить разрозненные фрагменты в целостную картину. Выходило, что один и тот же человек – Эмиль – убил Снорри и похитил мальчика, очевидно, потому, что считал, что Роберт и Снорри были участниками нападения, в результате которого погибла его девушка.

Это звучало просто невероятно.

Неужели сын знаменитого политика Этлерта Сноррасона хладнокровно расправился с молодой женщиной? Если все так, то это, несомненно, могло бы стать главной сенсацией года.

Ни для кого не было секретом, что в тот период Снорри боролся с алкогольной – а также, судя по всему, и наркотической – зависимостью и был связан с темными личностями из преступного мира. Это бросало тень на репутацию его отца, но Этлерту каким-то образом удалось дистанцироваться от проблем сына.

Или все же не удалось?

Он как-то внезапно ушел из политики незадолго до формирования народного правительства, которое он, скорее всего, и возглавил бы.

Исрун бросилась к компьютеру, чтобы уточнить даты нападения на женщину и самоустранения Этлерта из политической жизни.

Выяснилось, что Этлерт оставил свои полномочия лидера партии с формулировкой «по личным обстоятельствам» через несколько дней после нападения на невесту Эмиля.

Какое любопытное совпадение.

Исрун взяла телефон и позвонила Лауре, помощнице Мартейнна. Она очень надеялась, что та еще не успела узнать последние новости об Эмиле.

– Исрун, – обратилась к ней Лаура, будто к доброй приятельнице, – как приятно вас слышать.

– Взаимно, – так же неискренне отозвалась Исрун. – Я обдумала ваше предложение и готова взять у Мартейнна интервью по поводу изменений в кабинете министров.

– Замечательно! – ответила Лаура. Исрун стало интересно, смотрит ли Лаура в потолок и при общении по телефону, или эта привычка проявляется у нее, исключительно когда она разговаривает с людьми лицом к лицу, если так вообще можно сказать о человеке, который всегда избегает смотреть в глаза собеседнику. – Как насчет следующей недели?

– Боюсь, не получится, – сказала Исрун. – Лучше заняться этим поскорее – может, прямо сегодня? Я сейчас как раз свободна – пропавшего ребенка нашли, так что больше никаких горячих новостей нет. Наше интервью могло бы стать темой дня.

– Сегодня никак не получится. У Мартейнна будет возможность пообщаться с вами только завтра.

– Давайте тогда назначим время, – с ноткой разочарования предложила Исрун. – Когда он свободен?

– Минутку, – ответила Лаура. – Я загляну в ежедневник. – После короткой паузы она поинтересовалась: – Завтра в три часа вас устроит? Сможете подъехать в министерство?

«Мартейнн всегда хочет играть на своем поле», – подумала Исрун и согласилась.

Не прошло и часа, как рыжеволосая помощница Мартейнна перезвонила Исрун. Та некоторое время смотрела на заливающийся трелью телефон, но все-таки решила ответить, почти не сомневаясь, о чем пойдет речь. До Лауры наверняка дошли новости о полицейском расследовании, которое связывало Снорри с нападением на невесту Эмиля.

– Здравствуйте еще раз, Исрун, – сказала Лаура, в голосе которой явно слышалось напряжение, хотя она и старалась не выдать его.

– Слушаю вас, Лаура, – ответила Исрун, откинувшись на скрипучую спинку офисного стула. Она намеревалась выжать из этой беседы максимальную пользу и добиться своего во что бы то ни стало.

– К сожалению, нам придется перенести интервью.

– Ничего страшного. Завтра я свободна и в два часа, а возможно, и в четыре. Лучше не позже – мне ведь еще нужно будет заняться монтажом.

– Нет, вы не совсем поняли… Вы сможете записать интервью только на следующей неделе – или даже через неделю.

– Подождите-ка. Разве мы не договорились?.. Я собиралась к вам завтра к трем часам. Почему вы решили все отменить? – резко спросила Исрун.

Лаура не нашлась с ответом, поэтому Исрун продолжила, не сбавляя напора:

– У Мартейнна есть что скрывать? Может, в связи с делом Снорри Этлертссона? А я думала, что он не имеет к этому отношения. Но вы наталкиваете меня на мысль, что я была не права, Лаура.

– Нет, ему нечего скрывать. Абсолютно, – проговорила Лаура. – Простите за недопонимание. Я устрою вашу с ним встречу, как мы и согласовали. Завтра в три часа.

Исрун даже удивилась, как просто все получилось. Можно было не сомневаться, что в данный момент Лаура находилась не в лучшей форме.

– Значит, в три. Договорились.

36

Вечерний выпуск новостей должен был вот-вот выйти в эфир, когда Исрун вспомнила о том, что так и не съездила к Никюлаусу за тем самым пакетом. Вообще-то, она и не обещала, что заедет, но ей не хотелось разочаровывать старика.

Кроме того, она приняла приглашение отца поужинать у него дома сразу после работы, хотя «ужин» – это, наверное, слишком громко сказано. Исрун прекрасно знала, что повар из отца не ахти какой, так что ее, скорее всего, ждала пицца из соседней забегаловки или кура-гриль из супермаркета. Кура будет подана целиком, с самым простым гарниром в виде картошки фри и кетчупа. Но Исрун удовольствуется и этим, – главное, она снова окунется в уже подзабытую атмосферу их прежней жизни. Ужинать они будут непременно перед телевизором, и, может, ей даже удастся расслабиться после тяжелой недели.

Единственный способ не разочаровать ни отца, ни Никюлауса заключался в том, чтобы разочаровать Ивара, но по этому поводу никаких угрызений совести Исрун не испытывала. Она бодрым шагом подошла к Ивару, который, комфортно развалившись в кресле выпускающего редактора, сосредоточенно просматривал сводку новостей.

– Я должна уехать, – обратилась к нему Исрун.

– И пропустить брифинг?

Она кивнула, полагая, что ничего существенного на этом брифинге по итогам дня все равно обсуждаться не будет, хотя присутствие на нем было чуть ли не обязательным.

– Если что, введешь меня в курс дела завтра утром.

Ивар фыркнул и, недовольно отвернувшись, заявил:

– Завтра и послезавтра у меня выходные. Выпускающим редактором будет твоя подружка Мария, так что с ней все и обсудишь. Поезжай, если должна.

С этими словами он опять погрузился в сводку новостей, а Исрун даже не пришлось воспользоваться заготовленной для него ложью.

Пряча улыбку, она поспешила ретироваться, пока Ивар не передумал.

Никюлаус тоже смотрел новости в вестибюле, когда приехала Исрун. Увидев ее, он улыбнулся и тяжело поднялся с дивана.

– Здравствуйте, – поприветствовал он гостью. – Только что видел вас в новостях. Правда, почти ничего не расслышал, но вы наверняка говорили что-то заслуживающее внимания, – усмехнулся он и жестом показал Исрун, где находится его комната.

Опираясь на трость, он последовал за ней медленно, но вполне уверенно.

Пакет лежал на стуле возле кровати. Опустившись на нее, Никюлаус выдохнул:

– Простите. Путь недалекий, но слегка утомительный.

Немного помолчав, он продолжил:

– В общем, здесь бумаги Мариуса. Может, найдете среди них что-нибудь интересное. Он был не большим любителем всякой писанины, так что и коллекция тут не ахти какая обширная – Мариус хранил только то, что казалось ему важным: старые банковские книжки, письма и все такое прочее.

Склонившись к Никюлаусу, Исрун громко и четко проговорила:

– А вы уже эти бумаги просмотрели? Должна ли я обратить на что-то особое внимание?

– Да, я вчера вечером их почитал. Раньше все как-то повода не было. Это его документы, так что меня они совсем не касаются. Слух-то вот подводит, а зрение у меня пока вроде ничего – сам удивляюсь, – объяснил он.

– Это хорошо, – заметила Исрун, лишь бы что-нибудь сказать.

– Ну не знаю. Честно говоря, тут я бы с Богом поторговался.

Лицо Исрун приняло удивленное выражение.

– Тогда я смог бы по-прежнему наслаждаться музыкой, понимаете? Все, что мне было нужно увидеть на моем веку, я уже увидел. А вот то, что я больше не могу слушать симфонии, очень досадно. – Никюлаус уныло покачал головой. – Но хватит об этом. Я там нашел одно письмо, которое может показаться вам любопытным. Но вы все-таки весь пакет возьмите – подержите у себя несколько дней, почитайте на досуге, а потом обратно привезете.

Исрун кивнула.

Никюлаус достал из пакета документ, который лежал на самом верху, и протянул его Исрун. Это было письмо, датированное 1950 годом и адресованное Мариусу Кнутссону его свояком Гвюдмюндюром. Почерк у последнего был твердый и четкий.

Исрун начала читать, в то время как Никюлаус продолжал:

– Письмо было послано, когда у Мариуса и Йоурюнн только-только родился сын. Гвюдмюндюр и Гвюдфинна, очевидно, узнали о том, что ребенка собираются отдать на усыновление. Сестры ведь наверняка поддерживали связь, и Йоурюнн сообщила об этом Гвюдфинне. В письме Гвюдмюндюр предлагает отдать мальчика ему. В те времена такие вопросы решались между мужьями, поэтому Гвюдмюндюр и написал это письмо Мариусу. Ну а больше там ничего интересного нет – только местные новости, о природе да о погоде. Об усыновлении он лишь в самом конце упоминает. Но из этого, разумеется, ничего не вышло – мальчика усыновили какие-то чужие люди, как я вам и рассказывал. Однако я даже не догадывался, что Гвюдмюндюр с Гвюдфинной готовы были взять ребенка себе. – Откашлявшись, Никюлаус добавил: – Как бы то ни было, это лишь подтверждает то, что я всегда знал: по сути своей Гвюдмюндюр был человек великодушный, готовый в любой момент помочь ближнему. Он ведь и работу для Мариуса на севере подыскал. – Старик улыбнулся.

– А Гвюдфинна что за человек была? – спросила Исрун.

– Они с мужем были одного поля ягоды. Гвюдфинна тоже обладала решительным характером, любила добиваться своего. Наверно, и властной ее можно было назвать, и даже завистливой. Такое у меня сложилось о ней впечатление. Думаю, она, конечно, предпочла бы жить в Рейкьявике, чем в той глуши, но, с другой стороны, она и там ни в чем не нуждалась.

– А скажите мне такую вещь напоследок, – обратилась к нему Исрун. – Вам не кажется вероятным, что смерть Йоурюнн не была результатом самоубийства или несчастного случая?

Никюлаус призадумался:

– Трудно сказать. Думаю, вряд ли.

– В таких обстоятельствах подозрение часто падает на супруга, а вы вашего брата хорошо знали. Заранее прошу прощения за не совсем деликатный вопрос. Не считаете ли вы, что ваш брат был способен на такой ужасный поступок?

Никюлаус покачал головой:

– Меня теперь не так-то просто вывести из равновесия. Вопрос хороший, но отвечу я отрицательно. Воспринимайте это как хотите. Хотя, может, я и недостаточно беспристрастен, чтобы дать вам честный ответ. Поди тут разбери. Мариус плохо переносил тяготы: мог и вспылить, и ожесточиться, когда становилось совсем уж нестерпимо. Жилось им нелегко – с работой у него не клеилось, так что они с Йоурюнн едва сводили концы с концами. Все катилось по наклонной, вот Гвюдмюндюр и позвал их на север, чтобы Мариус хоть там нашел себе применение. После этого ему уже грех было жаловаться, по моему разумению. Раньше он, бывало, настолько выходил из себя, что и руки распускал, но вот уж на убийство он был неспособен. Это я знаю. – Помолчав пару секунд, Никюлаус уточнил: – Ну или, по крайней мере, я так думаю.

Дом Анны и Орри, родителей Исрун, стоял на тихой зеленой улице в Граварвогюре. Когда семья только переехала сюда, высаженные в саду тоненькие деревца, походившие, скорее, на прутики, теперь превратились едва ли не в исполинов, напоминая о том, как быстро летит время. Все двести с лишним квадратных метров дома ныне стали безраздельной вотчиной Орри, который после расставания с Анной с каждым днем казался все более потерянным на этой обширной территории.

Исрун открыла дверь ключом, который у нее хранился до сих пор, и прошла прямо в гостиную, где и застала отца за просмотром выпуска новостей. Он сидел на кожаном диване под огромных размеров картиной, привезенной матерью Исрун из России. Анна ездила туда в командировку, когда ее издательский бизнес процветал. Исрун сразу полюбила эту картину, неизменно привлекавшую внимание каждого, кто заходил в гостиную. На холсте размером два на два метра были изображены советские футболисты, по окончании матча стоявшие крýгом посреди поля. Некоторые из них уже успели стянуть с себя футболки. Спортсмены выглядели настолько реалистично, что их присутствие в гостиной ощущалось почти физически, и казалось, что они едва ли не живут в этом доме. Орри не был большим поклонником этой картины. Анна утверждала, что приобрела ее по «выгодной цене», однако Исрун не сомневалась, что картина обошлась матери в кругленькую сумму, поскольку немного спустя Орри явился в дом с прекрасной акварелью Аусгримюра Йоунссона[11], которую он купил на аукционе и повесил над телевизором напротив футболистов. С тех пор в гостиной продолжалась холодная война между советским реализмом и исландским романтизмом.

– Привет-привет, доченька, – сказал Орри, поднимаясь с дивана и заключая Исрун в объятия. – Я купил курочку-гриль. Ты голодная?

– Как волк, – улыбнулась она.

Бутылка с кетчупом стояла на своем традиционном месте в центре стола, возле курицы и картошки фри.

Исрун с отцом досмотрели новости, едва ли обмолвившись словом. Завершающий сюжет выпуска был посвящен Сиглуфьордюру: после интервью с Ари была вскользь показана фотография с изображенным на ней молодым человеком, личность которого пока не удалось установить.

«Отлично получилось», – мысленно похвалила себя Исрун.

– Как дела у мамы? – спросил Орри.

– Мы с ней почти не разговаривали с тех пор, как я вернулась с Фарер. Может, тебе лучше самому позвонить ей на выходных? – предложила Исрун и замолчала в ожидании ответа.

На его лице появилось смущенное выражение.

– Да вряд ли. Когда захочет, сама позвонит. Она ведь наверняка уже скоро засобирается домой.

– По-моему, ей пока и на Фарерах неплохо. Видимо, ей нужно было просто немного отдохнуть. – Исрун решила сменить тему: – А у тебя как дела на работе?

– Нормально, – произнес отец, и она поняла, что работы у него не слишком много. – Видимо, мне не стоило браться за это дело… Твоя мама, как обычно, оказалась права.

– Ну а со здоровьем как? На фитнес ходишь? – спросила Исрун, почувствовав укол совести из-за того, что не рассказала ему о болезни, которую унаследовала от его матери и которая в определенный момент, возможно, проявится и у него самого.

– Да все в порядке, доченька. Врач говорит, что сердце у меня работает как у двадцатилетнего парня, – ответил Орри, но по выражению его лица Исрун догадалась, что отец все несколько приукрашивает.

Может, ей все-таки сообщить ему, как обстоят дела с ее собственным здоровьем? Она могла бы взять с него слово, что он ничего не расскажет маме. Кто не должен ничего знать, так это она. Анна никогда не оправилась бы от такой новости. В этом плане отец был сильнее матери.

Исрун понимала, что было бы неплохо поделиться своими тревогами с кем-то еще, помимо врача. Он, конечно, располагал к себе, но не более того. В глазах врача Исрун не могла стать никем иным, кроме как представляющим научный интерес носителем болезни, пациенткой, которая либо справится со своим недугом, либо нет.

– Ну а ты-то сама как? Не переутомляешься на работе? – ласково спросил Орри.

Вот она, эта возможность. «У меня не все так хорошо». Или: «Неплохо, правда на днях у меня диагностировали заболевание». Ох, как же трудно произнести эти слова. Исрун колебалась. Ей требовалось еще некоторое время, чтобы все обдумать.

– На работе дел по горло, но я не решаюсь отказываться от дополнительных смен – пока не решаюсь. – Исрун улыбнулась.

– Ты отлично осветила то происшествие, но, может, тебе поменять тематику? Что-нибудь без насилия?

– Пока меня все устраивает. Когда стану редактором, тогда смогу выбирать себе более оптимистичные сюжеты.

– Вот это мне в тебе и нравится, дочь, – амбиции, – искренне улыбнулся Орри.

Когда с курой-гриль было покончено, отец принес взятый напрокат диск с не так давно вышедшим триллером, который Исрун еще не смотрела. Она редко выбиралась в кино и не следила за новинками проката, поэтому предоставляла выбор отцу. Так уж у них в семье повелось: раз в неделю Исрун приходила к родителям на ужин, и в те дни, когда за него отвечала мама, на столе появлялось что-то поизысканнее, чем просто кура-гриль или пицца, а потом они все вместе смотрели фильм. Эта традиция не нарушалась уже много лет.

Исрун удобнее устроилась на диване – он был идеальным местом для расслабления. Может, ей даже удастся вздремнуть – если повезет.

Прошло всего несколько минут с начала фильма, а у Исрун уже опускались веки. В родительском доме она неизменно чувствовала себя прекрасно, правда мысли ее по-прежнему вертелись вокруг болезни и возможных результатов МРТ-сканирования. В худшем случае ей все-таки придется рассказать о своем состоянии родителям и коллегам. А может, стоит сделать это прямо сейчас – в уюте пятничного вечера, под картиной с советскими футболистами?

От этих размышлений ее оторвала трель мобильника. Исрун даже не поняла, успела ли она задремать; если так, то телефонный звонок ее разбудил. Никакого покоя.

На экране высветился номер отдела новостей.

– Да, – сонно ответила она.

– Алло, Исрун, прости за беспокойство, – раздался в трубке голос ее коллеги, который дежурил в отделе в тот вечер.

– Ничего страшного, все в порядке, – пробормотала Исрун.

– Нам тут позвонил человек на горячую линию и хотел с тобой поговорить. Номер твоего мобильника я ему давать не стал, но сообщение записал.

– Так?..

– Да, он посмотрел твой сюжет о санитарной обстановке в Сиглуфьордюре и сказал, что знает, кто тот парень на фотографии.

37

В шесть часов карантин в Сиглуфьордюре был снят. Правда, жители городка стали выходить на улицу, не дожидаясь официального разрешения. Ари обратил внимание, что многие даже осмеливались останавливаться, чтобы перекинуться парой слов со встречными. Прежняя жизнь, спокойная и размеренная, постепенно возвращалась в привычную колею. В городе даже будто стало светлее, несмотря на сгущающиеся в небе дождевые облака. В окне продуктового магазина красовалось написанное крупными буквами объявление, извещавшее, что вечером магазин открыт.

Ари не стал упускать возможности и в половине седьмого зашел закупиться продуктами на выходные. Выбор был, конечно, невелик, но это никого особенно не расстраивало.

Ровно через час на пороге его дома стояла Кристина. Ари почувствовал, как его охватило радостное предвкушение, но в то же время и беспокойство. В этот раз он не мог позволить себе все испортить.

Верная своему слову, Кристина привезла аппетитную на вид, хотя и не с пылу с жару, пиццу и бутылку красного вина.

Они уселись перед телевизором и, уплетая пиццу, стали смотреть вечерние новости. Казалось, время повернулось вспять – они снова сидели бок о бок, будто ничего и не произошло, будто Кристина последовала за Ари в Сиглуфьордюр и с тех пор они не расставались. Но в действительности их отношения все же изменились: ни тот ни другой не решались заговорить, чтобы растопить лед; к счастью, телепрограмма заполняла собой неловкую тишину.

Как и в прошлые вечера, что они провели вместе в последнее время, сегодня тоже казалось, будто у них первое свидание, хотя и в хорошо знакомой, комфортной обстановке. Ари сознавал, что судьба подарила ему еще один шанс, за что он был ей благодарен, но в то же время он не сомневался, что этот шанс последний. С тех пор как между ними произошел разрыв, Ари возмужал и чувствовал похожую перемену и в Кристине. Все их последние встречи были проникнуты духом взаимного уважения, а вот страсти в них поубавилось. Ари по-прежнему был влюблен в Кристину, но вспыхнет ли вновь та искра, что когда-то пробежала между ними? Да и есть ли теперь в ней необходимость?

Сегодня вечером и всю субботу Ари не нужно было выходить на работу, поэтому он предусмотрительно отключил звук телефона, чтобы им с Кристиной никто не помешал насладиться друг другом.

– Отличное интервью, – положив руку на колено Ари, похвалила Кристина, когда сюжет о Сиглуфьордюре закончился. – Жаль только, что ты дал его по телефону. Так что это была за старая фотография?

– Хороший вопрос, – отозвался Ари и рассказал Кристине все по порядку, начиная с визита Хьединна, упомянул о трагедии в Хьединсфьордюре, а также о том, что удалось выяснить им с Исрун в ходе их неофициального расследования.

В роли рассказчика Ари почувствовал себя раскованно, и, поскольку он досконально знал все факты, его повествование текло гладко и непринужденно. Вероятно, этому способствовало и вино – они с Кристиной выпили уже полбутылки.

– Я как раз подумал, может, ты тоже захочешь встретиться с Хьединном завтра вечером, – сказал он.

Ари уже успел договориться с Делией, которая, как выяснилось, была только рада показать давнюю кинозарисовку Хьединну; ей было даже неловко из-за того, что она не сделала этого раньше.

– Так ты приглашаешь меня в кино? – шутливо спросила Кристина.

– Почти, – улыбнулся Ари.

– Прекрасно. Значит, завтра нас ждет приятный вечер вне дома. – Приблизив губы к самому его уху, она нежно прошептала: – Ну а сегодня мы проведем приятный вечер здесь.

38

Исрун вновь и вновь пыталась дозвониться до Ари, но безуспешно. Ей не терпелось сообщить ему новость, и после третьей неудачной попытки она отправила Ари эсэмэс: «ПОЗВОНИТЕ МНЕ».

Человека, который сообщил, что знает парня на фотографии, звали Торвальдюр, и теперь у Исрун был его номер телефона. Ее так и подмывало позвонить ему и удовлетворить свое любопытство, но она сдерживала себя. Это все-таки дело Ари, так что в первую очередь Исрун следовало поставить в известность его, чтобы он сам принял решение о том, кому из них лучше поговорить с Торвальдюром. На данном этапе, как полагала Исрун, уже не было большой разницы, состоится ли этот разговор в тот же вечер или на следующий день.

Орри поставил фильм на паузу, когда Исрун по старой привычке вышла в свою бывшую спальню, чтобы ответить на звонок. Завершив его, она вернулась в гостиную.

Отец уже успел перебраться с дивана в свое любимое кресло и теперь сидел, а вернее, лежал в нем, мирно посапывая. Исрун улыбнулась: нужды будить отца не было, фильм мог и подождать. Глядя на Орри, она ощутила волну нежности: какой же у нее замечательный папа! Добрый и всегда готовый помочь. Тут она внезапно подумала об Эмиле, который в результате ужасного происшествия в один миг потерял свою любимую девушку. Как бы повела себя в таких обстоятельствах она сама? Как отреагировала бы она, если бы кто-нибудь на исходе дня постучал в дверь и ударил бейсбольной битой ее отца? Исрун будто током ударило при одной только мысли, что такое возможно. Она почувствовала, как в ней закипает ярость. Окажись она в такой ситуации, захотела бы она отомстить и насколько далеко готова была бы зайти? Так же далеко, как Эмиль? Есть ли точный ответ на этот вопрос? Можно ли вообще поставить себя на место человека, весь мир которого в одночасье развалился на куски? В телефонной беседе Исрун поздравила своего знакомого из полиции с арестом Эмиля: его поступок, разумеется, непростителен, но не слишком ли это просто – осуждать других с высоты собственной добродетели? Может, это очередное проявление ее излишней категоричности? Как бы то ни было, в глубине души Исрун осознавала, что ей легко понять чувства, обуревавшие Эмиля. Ему удалось в полной мере рассчитаться со Снорри Этлертссоном, а похищение ребенка наверняка оказало на Роберта такое воздействие, от которого ему еще долго придется отходить.

Полиция разослала пресс-релиз об обыске в доме Эмиля и о его предполагаемой причастности к убийству Снорри за полчаса до начала вечерних новостей. Исрун на скорую руку подготовила краткое его изложение, которое успела выдать в эфир.

С большим трудом она удержалась от того, чтобы не сообщить сенсационную новость о том, что Эмиль был уверен в причастности Снорри к нападению на Бильгью. Однако Исрун пообещала своему осведомителю не делать этого до следующего утра и нарушить обещание не посмела. Иначе его доверие было бы утеряно навсегда, и никакая новость – даже такая информационная бомба – того не стоила. Хотя соблазн, что и говорить, был велик.

Так или иначе, Исрун удалось добиться у премьер-министра эксклюзивного интервью, которое должно было состояться в тот же день, когда связь между нападением на невесту Эмиля и наездом на Снорри станет достоянием гласности. Вообще-то, темой интервью были заявлены изменения в кабинете министров, но вдруг у Исрун появится возможность для маневра?

Она потихоньку выскользнула в прихожую и, открыв дверь, дошла до своего красного драндулета, чтобы взять пакет, который получила от Никюлауса. Почему бы в ожидании звонка от Ари не потратить время с пользой и не ознакомиться поподробнее с его содержимым?

Вернувшись в спальню, Исрун затворила за собой дверь. Ее кровать стояла на прежнем месте, хотя комната теперь использовалась в качестве гостевой, а также хранилища для книг, которые больше негде было складывать.

Исрун было немного неловко перебирать бумаги умершего человека, с которым она даже не была знакома. Ей казалось, что она сует нос не в свое дело – будто подглядывает в замочную скважину. Банковские книжки она сразу отложила в сторону – из них вряд ли что можно почерпнуть. Больший интерес представляли письма. Только одно из них было написано Гвюдмюндюром – то самое, на которое обратил ее внимание Никюлаус. Основную часть писем Мариус, судя по всему, получал от своего друга, который проживал где-то в Вестфирдире и редко посещал столицу. Сквозь строчки проступало теплое отношение пишущего к своему адресату, а также искреннее беспокойство об их с Йоурюнн материальном благополучии.

«Я положил в конверт несколько крон, – говорилось в одном из писем, – чтобы вам полегче пережить зиму. Вернешь, когда будет возможность».

В пакете не обнаружилось ни одного письма, которое было бы написано самим Мариусом. Зато имелись многочисленные газетные вырезки, объединенные темой авто: рекламные объявления, а также изображения дорогих и комфортабельных машин. Исрун заключила, что автомобили представляли для Мариуса особый интерес, но интерес этот, безусловно, носил чисто созерцательный характер, поскольку средств на такую роскошь ему наверняка никогда бы не хватило.

Отложив пакет, Исрун легла на кровать и закрыла глаза.

В этом доме любые проблемы отступали; казалось, даже ее болезнь не просто исчезла, а будто бы ее никогда и не было. Будущее, в котором Исрун были открыты все пути, представлялось ей чистым листом. Ощущая тепло и полную безопасность, она провалилась в сон.

39

Ари как можно тише выбрался из постели, чтобы не разбудить Кристину.

Время приближалось к полуночи, и он вдруг вспомнил, что оставил мобильник на полке на нижнем этаже. Хотя он и не ждал звонков, засыпать без того, чтобы телефон находился под рукой, ему было неспокойно.

Спускаясь по лестнице, Ари слишком поздно вспомнил, что одна из ступенек всегда предательски скрипела, когда на нее наступали. Ступенька не замедлила напомнить о себе и в этот раз, но он надеялся, что скрип был не настолько громким, чтобы Кристина проснулась. Телефон лежал там, где он его оставил. Взглянув на экран, Ари с удивлением обнаружил три пропущенных звонка от Исрун, а также ее сообщение с просьбой связаться с ней.

Он не мешкая набрал ее номер – дело, видимо, было срочное, так что откладывать звонок не следовало, несмотря на поздний час.

Резкая трель телефона вырвала Исрун из объятий сна. Она встряхнулась и приняла звонок: ей не хотелось, чтобы Ари заметил, что она только проснулась.

– Алло, – сказала Исрун, стараясь подавить зевок. – Спасибо, что перезвонили.

– Вам спасибо, – ответил Ари. – Есть новости?

– Мы напали на след, – не без удовольствия сообщила Исрун.

– Правда? После сюжета в новостях? Кто-то откликнулся?

– Да, в отдел позвонил один человек, который утверждает, что узнал парня на фотографии, – сказала она.

– Да что вы, правда? – поразился Ари. – Так он еще жив? Как его имя?

– Этого я не знаю, – ответила Исрун. – Я не разговаривала со звонившим – мне просто передали его сообщение. Его зовут Торвальдюр. Я подумала, что вы, вероятно, захотите пообщаться с ним напрямую. Ручка и бумага у вас есть?

– Секунду.

Вооружившись ручкой и обрывком бумаги, Ари снова схватил телефон, и Исрун продиктовала ему номер Торвальдюра.

– Благодарю вас. Я позвоню ему завтра утром. Сейчас уже слишком поздно… верно?

– Полагаю, да, – ответила Исрун с ноткой сарказма. – Потом расскажете мне, что вам удалось выяснить. Я прямо сгораю от любопытства.

– Обязательно. Теперь мы – команда. Это же была ваша блестящая идея показать фотографию в новостях. Да и к Никюлаусу вы по моей просьбе съездили.

– А кстати, вспомнила… – Исрун бросила взгляд на лежащий на полу пакет. – Никюлаус передал мне бумаги Мариуса. Там всякие вырезки из газет, банковские книжки и все такое. Помимо прочего, есть письмо от Гвюдмюндюра, из которого понятно, что они с Гвюдфинной предлагали усыновить ребенка Мариуса и Йоурюнн в 1950 году. Из этого, разумеется, ничего не вышло, но, по мнению Никюлауса, лишний раз доказывало, с какой заботой Гвюдмюндюр относился к свояченице и ее мужу.

– Любопытно, – отозвался Ари. – Этот Гвюдмюндюр вообще представляется мне неоднозначным персонажем: то его описывают великодушным и заботливым, то – высокомерным и грубоватым. Какое-то раздвоение личности. Или я что-то неправильно понимаю?

Вместо ответа Исрун заметила:

– Интересная у них там компания подобралась, в Хьединсфьордюре. Никюлаус рассказал мне, что Гвюдфинна обладала своенравным характером, была властной и даже завистливой. Из тех женщин, которые всегда добиваются своего. А Мариус вроде как был простаком, которым понукали все кому не лень.

– Йоурюнн наверняка пришлось нелегко, – произнес Ари. – Она была вынуждена отказаться от родного сына, а потом еще переехать черт знает куда, где вечная темень и вогнала ее в могилу. Хьединн, кстати, вспомнил об одном любопытном диалоге, который произошел у него с отцом и, возможно, касался Йоурюнн и ее сына.

Ари кратко изложил Исрун то, что услышал от Хьединна.

– Странная история, – произнесла Исрун. – Однако мне не верится, что Йоурюнн могла погубить собственное дитя. Как бы то ни было, рождение ребенка у сестры наверняка разбередило старые раны в ее душе, и она еще глубже погрузилась в депрессию.

– Вполне возможно.

– Но остается главный вопрос. Кем был наш таинственный паренек и какое влияние он оказал на этот узкий круг людей, живших вдали от всех и вся, на краю света?

– Вероятно, это выяснится завтра утром, – сказал Ари, и от Исрун не укрылись нотки нетерпения в его голосе. Она даже подумала, не воспринимают ли они оба всю эту историю как какую-то захватывающую игру, загадку, которая является лишь способом отвлечься от рутины в эти долгие зимние дни и решение которой никак не повлияет на их собственную жизнь. Они с Ари будто забыли, что те, кого они обсуждают, не какие-то вымышленные персонажи, а реально существовавшие люди со своими радостями и горестями. И вот теперь, полвека спустя, полицейский и тележурналистка роются, без каких бы то ни было обязательств, в подробностях жизни – и даже в личных документах – абсолютно не знакомых им людей, чтобы выяснить, не совершил ли кто-нибудь из них убийство. От этих мыслей Исрун стало немного не по себе.

Между тем Ари продолжал:

– Я, кстати, еще надеюсь получить информацию от местной акушерки, что, возможно, прольет свет на те события.

– Она что, жива? – удивилась Исрун. – Акушерка, которая принимала Хьединна?

– Если бы… Я имею в виду акушерку, которая сейчас работает в больнице Сиглуфьордюра. Она обещала поднять документы того времени. Посмотрим, будет ли там что-нибудь стоящее.

– А вы уверены, что акушерка прибыла к ним из Сиглуфьордюра?

– Что вы хотите этим сказать?

– Ну, вы не думаете, что она, возможно, была не из Сиглуфьордюра, а из Оулафсфьордюра?

– Во-первых, они сами были из Сиглуфьордюра, а во-вторых, из Оулафсфьордюра дольше добираться. Но спасибо за идею. Я это завтра проверю.

– Завтра и вы, и я будем очень заняты. Честно говоря, мне уже пора ложиться, – заметила Исрун, бросив взгляд на часы. – Рано вставать, утренняя смена.

– Ну, у вас хоть какое-то разнообразие есть, – с едва уловимой горечью ответил Ари. – Каждый день не похож на предыдущий.

– В чем-то вы правы, – задумчиво произнесла Исрун; видимо, там, на севере, и правда скука страшная. – Но на моей работе люди быстро выгорают, – добавила она, чтобы хоть так приободрить молодого полицейского. – Да и гарантия занятости у нас не ахти какая. Я вот вам завидую в том смысле, что вы сможете служить в полиции до самой пенсии!

Она усмехнулась в ожидании похожей реакции со стороны Ари, но тот ответил молчанием.

– Ну ладно, – сказала тогда Исрун. – Мне и правда пора отдыхать. Завтра предстоит разбираться еще с одним убийством – наездом на Снорри Этлертссона.

– А это дело разве еще не раскрыли? Это ведь тот человек, что похитил ребенка, сбил его, нет? – поинтересовался Ари. – Я видел репортаж в новостях. Судя по всему, он сделал это по той же причине, что и похитил мальчика, верно? Что-то типа мести. Снорри был соучастником нападения на его девушку?

В новостях Исрун рассказала, чем завершилась история с похищением, и объяснила причину, по которой Эмиль, возможно, мстил за смерть своей невесты. Никакой версии касательно мотивов убийства Снорри пока не озвучивалось, но Ари, вероятно, сложил два и два.

Прежде чем ответить, Исрун подумала пару мгновений, но все же решила ему довериться:

– Видимо, так оно и было. Но ради бога, пускай это пока остается между нами. Завтра утром я выйду с этой новостью в эфир. Представляете, какой поднимется скандал, если выяснится, что сын Этлерта Сноррасона насмерть забил женщину?

Прошло несколько секунд, прежде чем Ари ответил:

– А я вот подумал, что произойдет, если выяснится, что он все-таки этого не делал и что он вообще не имеет к этой истории никакого отношения…

40

Попрощавшись с Исрун, Ари обнаружил у себя в телефоне непрочитанное сообщение от Томаса. В отличие от эсэмэс Исрун оно было не таким резким по тону, но смысл его сводился к тому же: Томас просил Ари позвонить ему.

Томас находился на дежурстве, и Ари, не откладывая, набрал его номер.

– Привет, профессор. Прошу прощения за беспокойство. Я тебя не разбудил?

– Да нет. Что-то случилось?

Томас немного замешкался, а потом сказал:

– Из больницы пришло известие, которым я хотел с тобой поделиться, профессор.

Ари интуитивно почувствовал, что это за известие.

– Сегодня вечером не стало Сандры. Отмучилась бедняжка – пришел ее час.

Ари молчал, чувствуя, как энергия по капле покидает его. Внезапно перед его внутренним взором предстала картина четырнадцатилетней давности: дождь льет как из ведра, а к дому подъезжает полиция, чтобы известить тогдашнего подростка о том, что его мать погибла в автокатастрофе.

– Но ты не принимай этого слишком близко к сердцу. Она ведь хорошо – и долго – пожила.

– Спасибо, что сообщил, – только и смог сказать Ари. – Завтра созвонимся.

– Завтра ты отдыхай, а в воскресенье увидимся, – ответил Томас. – Спокойной ночи.

Ари пожелал ему того же и завершил звонок.

Он стоял не двигаясь и вспоминал, как ревел, когда умерла его мать. Слезы лились ручьем, и остановить их не было никакой возможности. Сейчас они тоже подступали к глазам, но на этот раз он сумел их сдержать.

Он испытывал смесь горя и сожаления: почему же он так и не собрался с духом и не навестил Сандру?

Поднимаясь по лестнице, Ари вновь унесся мыслями в прошлое – в тот холодный осенний день, когда он стоял на кладбище, возле свежей могилы своей матери.

Ари лег на кровать рядом с Кристиной, попытался уснуть, но сон все не приходил. Ворочаясь с боку на бок, Ари терзался стыдом за то, что смалодушничал и не нашел в себе смелости попрощаться с Сандрой. Он не сомневался, что будет жалеть об этом до конца своих дней.

41

Вернувшись к себе в квартиру, Исрун тоже не сразу смогла уснуть – у нее в голове все крутились слова Ари.

Когда на следующее утро она проснулась, ее первой мыслью было: а что, если Снорри действительно не нападал на эту несчастную женщину? И если он невиновен, на чем основывалось убеждение Эмиля в обратном?

Может, дело тут в каких-то подковерных играх, которые вели политические оппоненты против отца Снорри?

Мысли проносились в ее голове с бешеной скоростью, и, придя на работу раньше всех, она первым делом решила связаться со своим информатором в полиции. Исрун отдавала себе отчет, что уже переходит всякие границы в их отношениях, хотя слово «отношения» звучало неуместно: несколько лет назад между ними вспыхнул мимолетный роман, тлеющие угольки которого Исрун использовала в качестве зацепки, чтобы выуживать полезную информацию.

Они встречались несколько раз, и полицейский не скрывал своего к ней интереса. Однажды вечером Исрун решила перейти к следующему этапу знакомства: переспать с ним и посмотреть, к чему это приведет. Молодой человек ей нравился: он был обходителен и внушал доверие, к тому же обладал привлекательной внешностью. Она пригласила его к себе, а когда дело дошло до секса, то ничего не смогла с собой поделать: на ходу придумав какую-то отговорку, Исрун попросила его уйти. Она почувствовала себя некомфортно с ним наедине, и ей не хотелось, чтобы он к ней прикасался. Сама Исрун прекрасно понимала, в чем тут дело: несколькими годами ранее она стала жертвой насилия, и воспоминания о шоке, который ей пришлось пережить, не отпускали ее и по сей день.

И вот теперь этот парень из полиции снова ей понадобился, чтобы получить ответ на один-единственный вопрос: откуда у Эмиля появилась информация о том, что Снорри стоял за нападением на его невесту?

Полицейский перезвонил через несколько минут после того, как Исрун оставила ему голосовое сообщение, в котором озвучила свой вопрос. Ее догадка относительно того, что ее нескончаемые просьбы порядком ему надоели, была верна, но полицейский, как он сказал, «ценил ее целеустремленность». Эта реплика вызвала у Исрун улыбку – она-то почти наверняка знала, почему ее осведомитель так терпелив с ней.

– В свое время такие слухи ходили среди членов партии, – сообщил полицейский.

Исрун спросила, о какой партии идет речь, и ответ ее удивил: имелась в виду партия Этлерта Сноррасона.

– Эмилю позвонил парень, который одно время был активным партийцем, некто по имени Ноуи. Обычный человек, ничего особенного, работал в проектной фирме. По его словам, ему стало известно, что Снорри был соучастником нападения двухлетней давности и якобы ему тяжело жилось под грузом этой информации. Когда Бильгья, девушка Эмиля, скончалась от нанесенных травм, Ноуи решил ему все рассказать – в общем, взял на себя роль доброго самаритянина. С мобильного телефона он позвонил по домашнему номеру родителей Эмиля, и, хотя он не назвал своего имени, отыскать его для нас не составило труда. Я лично беседовал с этим Ноуи. На вид божий агнец, но именно он своим звонком и запустил весь этот жуткий маховик. На допросе Эмиль подтвердил, что это стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения, – но это исключительно между нами, Исрун. Эмилю было изначально известно, что Роберт находится под подозрением, однако благодаря звонку Ноуи он утвердился в мысли, что в нападении на его невесту участвовали двое. И вот Эмиль задался целью отомстить: начал следить за Робертом и его сожительницей, а также связался со Снорри и, выдав себя за другого человека, заманил его в безлюдное место, где и совершил на него наезд.

Во время этого рассказа Исрун чувствовала, как к горлу у нее подступает тошнота, и в то же время она пыталась поставить себя на место Эмиля, которому выпала ужасная доля наблюдать, как его любимая женщина медленно проигрывает в борьбе за жизнь после совершенного против нее насилия.

– Расследование по этому делу будет возобновлено?

– Естественно. Со Снорри теперь взятки гладки, если уместно так выразиться, а вот Роберта мы снова вызовем на допрос. Но, честно говоря, я сомневаюсь, что удастся ему что-либо предъявить, – так много времени прошло. К тому же он скользкий как уж.

Исрун поблагодарила полицейского за помощь и пообещала при случае угостить его коктейлем. Об этом обещании она, правда, сразу пожалела – зачем давать человеку пустую надежду? А с другой стороны, нельзя, чтобы он терял к ней интерес.

У нее сложилось представление, что полиция, основываясь на ходивших в партии слухах, принимает вину Снорри как данность.

Но Исрун думала иначе.

Может, этот Ноуи – или кто-то из его окружения – оболгал Снорри? Вдруг за этим стоит кто-нибудь из однопартийцев его отца?

Зная о вовлеченности Ноуи в политику, Исрун оказалось совсем не сложно найти в Интернете его полное имя. Ему было тридцать четыре года, и он действительно работал в проектной фирме. Подробностей биографии Ноуи в Сети было не много, но, когда она начала рассматривать картинки, которые поисковик выдал в связи с его именем, Исрун повезло.

На одном из снимков с веб-сайта партии он стоял рядом с человеком, которого Исрун прекрасно знала. Тогдашний председатель молодежного крыла партии, а ныне инженер Ноуи стоял бок о бок с Лаурой; в то время она была его заместителем, а ныне являлась помощницей премьер-министра.

42

Ари проснулся ни свет ни заря, но Кристину будить не стал.

Посчитав, что звонить человеку, номер которого ему передала Исрун, еще слишком рано, он начал день с того, что натянул джинсы и толстый свитер и прямо из спальни вышел на крошечный балкон. Вообще говоря, эта спальня была рассчитана на двоих, и Ари провел в ней ночь впервые. До вчерашнего вечера ему вполне хватало другой, поменьше. Он подсознательно избегал спать в одиночку в большой постели, которую они прошлой ночью разделили с Кристиной. Ари не хотел лишний раз напоминать себе о своем холостяцком статусе.

Двухэтажный дом Ари был выкрашен красной краской, которая уже успела кое-где облупиться. Имелась в нем и мансарда, под которой располагались две спальни – большая и маленькая – и еще одна комната. Низкие потолки придавали им особый уют. На нижнем этаже находились гостиная, кухня, комната, где стоял телевизор, и старомодная кладовка. Дом был, конечно, чересчур большим для холостяка, но идеальным для пары, у которой в дальнейшем, возможно, появятся дети.

На балкон Ари вынес табуретку, присев на которую наслаждался утренней прохладой. Их с Кристиной свидание, если можно так выразиться, превзошло его ожидания. Возможно, для них еще не все потеряно. В этом доме витала атмосфера покоя, и, вероятно, задержаться в нем было не такой уж плохой идеей – при условии, что и Кристина согласится здесь жить. Воображение Ари разыгралось, и он представил себе, как этот дом наполнится смехом бегающих вверх-вниз по лестнице детей.

Когда струйки холода стали заползать под свитер, Ари проскользнул обратно в спальню и, на цыпочках пройдя мимо спящей Кристины, спустился в кухню. Там он заварил себе чая, приготовил кофе для Кристины и пожарил тосты. Затем он отнес поднос с едой наверх. Они позавтракали с Кристиной прямо в постели, а потом вышли на прогулку по городку, который только-только просыпался. Держась за руки, они болтали о самых обыденных вещах, и это служило лишним подтверждением, что их отношения возвращаются на круги своя.

Было уже почти одиннадцать, когда Кристина отправилась в магазин купить что-нибудь на обед, а Ари позвонил Торвальдюру. Набирая его номер, Ари испытывал определенное волнение: неужели он приблизился к тому, чтобы встретиться лицом к лицу с молодым человеком с фотографии?

– Алло, – раздался в трубке низкий голос.

– Добрый день, – поздоровался Ари. – Я разговариваю с Торвальдюром?

– С кем имею честь, простите?

– Меня зовут Ари. Насколько я понимаю, вчера вы связались с редакцией новостей после репортажа, в котором была показана фотография молодого человека с ребенком на руках.

– Верно. Вы полицейский из Сиглуфьордюра? – В голосе, который, несомненно, принадлежал человеку в годах, Ари уловил явный акцент.

– Да, это так.

– Спасибо, что позвонили, – поблагодарил его собеседник. – И зовите меня Тор. Торвальдюром меня никто не называет уже десятки лет. У норвежцев не получается правильно произносить это имя, и я уже привык к тому, что я просто Тор.

Теперь не оставалось сомнений, что акцент у него норвежский.

– А вы долго жили в Норвегии? – поинтересовался Ари.

– Да, я уехал туда, когда мне было чуть за двадцать, – примерно в шестидесятом году, но несколько лет назад вернулся на родину. Люди всегда возвращаются домой, верно? Именно в Норвегии я и познакомился с Антоном – Тони. Я его сразу узнал на фотографии. Она ведь была сделана в Хьединсфьордюре, так?

– Так, – с растущим волнением ответил Ари.

– Наши пути пересеклись, когда он трудился в нефтяной компании. Я к тому времени как раз закончил физмат, и меня взяли на работу в ту же компанию, так что в течение долгого времени мы были коллегами. Тони, правда, университетов не оканчивал. В Исландии он даже среднего образования не получил, но благодаря дотации поступил в норвежский сельскохозяйственный техникум, где отучился год, а потом устроился на работу в эту компанию. Там он исполнял самые разные обязанности – был большим тружеником, но все-таки сожалел о том, что не имеет университетского диплома. Будь у Тони диплом, он, несомненно, достиг бы еще больших высот. Долгое время мы были единственными исландцами на предприятии, так что крепко подружились.

– Он все еще там, в Норвегии?

Торвальдюр ответил после небольшой паузы:

– Нет, Тони уже нет среди нас. Несколько лет назад у него случился инсульт. Так что до пенсии он не дожил.

Чертыхнувшись про себя, Ари сказал:

– Очень жаль. У него осталась семья?

– Нет, он был женат на норвежке, но потом они развелись. Род Тони на нем и закончился, поскольку он был единственным ребенком у своих родителей.

– Он родом из Сиглуфьордюра? – спросил Ари, предполагая, что ответ будет отрицательным.

– Нет, из Хусавика[12]. Тони родился в малоимущей семье. Я даже как-то встречался с его родителями, когда мы вместе приезжали в отпуск в Исландию. Мы добирались до них пешком через нагорье. Родители Тони к тому времени были уже довольно пожилыми, но мне было любопытно с ними познакомиться. Они следили за успехами сына на чужбине и, как мне показалось, гордились им.

– Вы упомянули дотацию, которую получил Антон. Значит, это не родители оплатили его обучение?

– Да бог с вами. Таких средств у них наверняка не было – они не могли обеспечить ему достойное образование даже здесь, в Исландии. Ему приходилось зарабатывать себе на жизнь с младых ногтей. Он понятия не имел, что такое достаток. А почему вы, вообще-то, интересуетесь Тони? Это как-то связано с работой полиции? – спросил Торвальдюр с внезапно появившейся ноткой подозрительности.

– Ну, вряд ли так можно сказать, – ответил Ари, тщательно подбирая слова. – На фотографии Антон держит на руках маленького мальчика по имени Хьединн. Так вот, этот самый Хьединн и попросил меня выяснить, что это за человек. Он понятия не имел, что на ферме в Хьединсфьордюре жил кто-то еще, помимо его родителей, тетки и ее мужа.

– Понятно, – сказал Торвальдюр. – Так это была его тетка, та, что отравилась ядом?

– Антон вам об этом рассказывал?

– Да. Он говорил, что это скверное место. Правда, к моменту смерти той женщины Тони уже вернулся домой в Хусавик. Насколько я помню, о том, что она отравилась, ему сообщил отец. Поскольку мы были закадычными друзьями, Тони часто делился со мной воспоминаниями о своей жизни там. Он проработал на ферме всего несколько месяцев, но неизменно говорил об этом с содроганием. Потом он больше так ни разу и не съездил в Хьединсфьордюр. Впрочем, туда не так-то легко добраться даже при желании.

– Сейчас уже проще, – вставил Ари.

– Это верно. Я-то живу в Вестюрбайре, в Рейкьявике, но должен признаться, что иногда у меня возникает мысль прокатиться к вам на север, поглядеть на новые туннели, которые ведут в Хьединсфьордюр, и на дом, в котором жил Антон. Он ведь все еще стоит там или уже нет?

– На дом сошла лавина, поэтому, к сожалению, от него остались только руины.

– Думаю, Тони вообще не стоило ехать в такую глухомань. По его словам, от одиночества там волком выть хотелось, да еще эта темнота на психику постоянно давила. Вот и с хозяйкой дома беда случилась… Она день ото дня вела себя все более странно. Не представляю, как можно жить в таком уединенном месте.

Слова Торвальдюра были лишним доказательством, что Йоурюнн совершила самоубийство. Свидетельств ее депрессивному состоянию накапливалось все больше.

У Ари промелькнула мысль, что Торвальдюр так и не сказал, кто оплатил обучение Антона, поэтому он повторил свой вопрос.

– Тот человек, что взял его работать на ферму, он ему учебу и оплатил. Я, правда, запамятовал, как его звали. Ну, в общем, папа мальчика. Я так понял, что он был довольно обеспеченным. Они дружили с отцом Тони.

– Гвюдмюндюр, – пробормотал Ари, в очередной раз удивляясь щедрости последнего. – А когда Антон переехал в Хьединсфьордюр?

– Дайте-ка подумать, – протянул Торвальдюр. – Боюсь, что год точно не назову. Ему тогда было лет пятнадцать-шестнадцать.

– А когда он родился?

– В сороковом.

– То есть он приехал туда вскоре после рождения Хьединна?

– Ну да, по срокам так и получается. На уход за ребенком ведь много сил требуется, вот им и понадобилась подмога. Думаю, что Тони оказался там по осени.

– Значит, это, судя по всему, был пятьдесят шестой год, – размышлял Ари вслух. – Хьединн родился той весной. Выходит, Антон провел там целую зиму?

– Выходит, так. Самое суровое время года. Он мне, кстати, рассказывал, как там было уныло на Рождество. Я даже подозреваю, что именно в Хьединсфьордюре у него и развилась боязнь темноты, от которой он не избавился и в зрелые годы.

– Значит, весной Антон вернулся домой?

– Он уехал с фермы еще до того, как умерла эта женщина, – ну, я уже об этом говорил, – ответил Торвальдюр. – Думаю, это случилось примерно месяц спустя после Рождества, может в январе-феврале. Его попросили уехать, хотя и заплатили до весны.

– А кто попросил его уехать?

– Ну как кто? Тот же, кто и учебу ему оплатил. Я так понимаю, он это все и организовал.

– Получается, плата за учебу была частью сделки? – спросил Ари.

Поведение Гвюдмюндюра казалось ему в высшей степени странным.

– Какое там… – ответил Торвальдюр. – Это позднее вышло, уже после смерти женщины на ферме. Тот человек приехал к ним в Хусавик. Тони его визит очень хорошо запомнил, он даже испугался, что ему снова придется ехать на работу в Хьединсфьордюр, чего ему совсем не хотелось. Однако выяснилось, что бывший работодатель хотел отблагодарить Тони за труд, оплатив ему рейс до Норвегии, а также выделив достаточно денег, чтобы тот мог там учиться целую зиму. Но судьба распорядилась иначе, и в дальнейшем Тони возвращался на родину только в качестве туриста. Как и я, вообще-то. Да я и теперь каждый божий день чувствую себя туристом, хоть и давно уже живу в Исландии.

Очередной сюрприз от Гвюдмюндюра. Не скрывалось ли за этой щедростью что-то еще, помимо простой благодарности?

Ответ на этот вопрос у Торвальдюра вряд ли был, поэтому Ари решил перевести разговор на иные рельсы и проверить версию Делии о том, что в Хьединсфьордюре обитали привидения.

– Антон никогда не упоминал, что на ферме жили призраки?

– Призраки? – Вопрос явно озадачил Торвальдюра. – Не помню такого. В положительном ключе он о Хьединсфьордюре никогда не отзывался, говорил только, что жизнь там ужасная. Но вот насчет того, видел ли он там призраков, мне ничего не известно.

Ари попытался поточнее вспомнить, как выразилась Делия, и повторил ее слова Торвальдюру:

– Он говорил, что видел там что-то сверхъестественное… вернее, «неестественное», насколько я помню.

Торвальдюр ненадолго умолк.

– Вот вы так сказали, и у меня действительно какие-то воспоминания зашевелились, что-то в том направлении… – наконец проговорил он.

Ари напрягся:

– А конкретнее?

– Да вроде как… ну да, что-то в связи с грудным вскармливанием, как ни странно. По-моему, Тони однажды упомянул об этом, когда моя жена кормила грудью нашего сына. Может, в Хьединсфьордюре произошло что-то необычное при похожих обстоятельствах? Может, он и правда увидел призрак? Не исключено, что там действительно обитают потусторонние силы – в том фьорде. Наверно, и правда надо держаться от него подальше, – усмехнулся Торвальдюр.

А вот Ари было не до смеха. Что-то зловещее крылось во всей этой истории – какая-то мрачная тайна. Однако он чувствовал, что приближается к разгадке – нужно было только копнуть поглубже.

– Значит, больше на эту тему Антон ничего не говорил?

– Да вроде нет. Сказал только, что при виде того, как моя жена кормит грудью сына, он вспомнил о чем-то, что лишило его сна в свое время. Будто он увидел нечто «неестественное» – именно это слово он и употребил. Нечасто подобные вещи услышишь, поэтому они и остаются в памяти.

– Вы мне очень помогли, – сказал Ари. – Могу я к вам обращаться, если у меня возникнут еще вопросы?

– Да, пожалуйста. Буду только рад редкой возможности поговорить о таком замечательном человеке, как Тони. Друзей у него в Норвегии было не много, да и своих родственников здесь он знал не особенно хорошо, поскольку уехал из Исландии совсем молодым. Так что какие бы то ни было воспоминания о Тони умрут вместе со мной.

– Должен спросить вас еще кое о чем, – спохватился Ари. – Все указывает на то, что ваш друг находился в Хусавике, когда скончалась та женщина. Но как вам кажется, он мог все-таки каким-то образом быть причастным к ее смерти?

– Вы имеете в виду, не отравил ли он ее? – удивился Торвальдюр.

– Ну да… наверно.

– Да вы в своем уме? – Он резко повысил голос, и Ари решил дать ему возможность высказаться до конца. – Тони был достойным человеком, так что ваше предположение просто абсурдно. Это просто бред какой-то, – уже более ровным голосом добавил Торвальдюр. – Убийцей Тони не был.

43

Исрун позвонила Ноуи в субботу во второй половине дня. Когда она представилась, тот сразу напрягся:

– А в чем дело? Зачем я вам понадобился? Вы, случайно, не записываете наш разговор?

Исрун заверила его, что не записывает.

– Вы хотите задать мне вопрос по поводу электростанции, которую мы проектируем? – поинтересовался Ноуи, но, судя по его интонации, он и сам в это не верил. Наверняка он догадывался о причине звонка Исрун, но все-таки не вешал трубку – видимо, хотел убедиться в своей правоте. – Я комментариев давать не могу, у меня нет на это полномочий. Такие запросы необходимо направлять нашему сотруднику по связям с прессой.

Исрун не сомневалась, какую тактику к нему лучше применить.

– Нет, речь не об электростанции, – дружелюбно сказала она. – Я бы хотела задать вам несколько вопросов на другую тему. Вы можете говорить со мной совершенно свободно: что бы вы ни сказали, ваше имя не будет упомянуто.

Она тщательно подбирала слова. По сути, она обещала лишь не называть его имени. Исрун продолжила более решительным тоном:

– В любом случае мне известно достаточно… Так что если вы хотите завершить наш разговор прямо сейчас – пожалуйста, но тогда я не гарантирую, что ваше имя не появится в новостях.

– Послушайте… – запинаясь, произнес Ноуи. – Это ведь по поводу Снорри? Так?

Как же просто все получилось.

– Совершенно верно. Я пытаюсь воссоздать полную картину происшедшего. У меня нет желания… – Исрун сделала паузу, а потом для пущего эффекта повторила: – У меня нет ни малейшего желания впутывать вас в эту историю без веских на то оснований. Я прекрасно понимаю, что вам хотелось бы этого избежать.

– Слушайте, я к этому делу не имею никакого отношения… Мое имя не должно фигурировать в новостях в связи с убийством. Иначе у меня на работе будет настоящий скандал, понимаете?

– Разумеется, очень хорошо понимаю. Я и сама строю свою карьеру в новостной редакции. Такой у нас жестокий мир.

– Вот именно, – согласился Ноуи уже более спокойным тоном.

– Это правда, что вы рассказали Эмилю – человеку, который сбил Снорри, – что тот являлся соучастником нападения на женщину два года назад?

– Послушайте… да, я позвонил тому парню, потому что не мог больше молчать, понимаете? Его жена – то есть невеста – совсем недавно скончалась от последствий того ужасного нападения. У Эмиля было право знать, кто его совершил. Вы не согласны? – печально спросил он, словно ища у Исрун поддержки.

– Разумеется.

– Я… я… – снова стал запинаться Ноуи, – я и подумать не мог, что он убьет Снорри! – Он вздохнул. – Со вчерашнего дня я в шоке от этой новости. Мне кажется, что это я во всем виноват. Но ведь я же поступил правильно, как вы считаете?

– Ну да, – проговорила Исрун, довольная тем, что ей не пришлось прилагать особых усилий, чтобы выпытать информацию у этого человека. – Но как же вы узнали, что на невесту Эмиля напал Снорри?

– У нас в партии об этом судачили – после того, как все случилось.

– И прямо перед тем, как Этлерт собирался сформировать правительство, не так ли?

– Да, действительно. Все произошло в самое неподходящее время. Лично я со Снорри знаком не был, но ни для кого не являлось тайной, что он обуза для своего отца… да и для партии. Конечно, никто из нас не знал, что он опустился так низко и все закончится тем, что он превратится в бандита. Между собой мы обсуждали ситуацию и опасались, что, если общественность, не дай бог, узнает обо всех подробностях, на репутации партии это отразится очень плохо – особенно если Этлерт к тому времени станет нашим председателем или даже премьер-министром.

– А вас кто в это посвятил?

– Не помню. Я просто краем уха услышал, что Снорри – соучастник нападения.

– А может, вам рассказала об этом ваша подруга Лаура? – Исрун играла вслепую, но попала прямо в цель.

– Ну да… Она была в курсе. В то время она выполняла функции председателя нашего молодежного крыла. Помню, Лаура просила нас, чтобы мы на эту тему не распространялись. А на следующий день она же сообщила нам о решении Этлерта уйти со своего поста. Так что с того момента проблемы для партии больше не существовало – непосредственно для партии, я имею в виду. Поэтому и было решено больше ни с кем тот вопрос не обсуждать. – Ноуи сделал паузу, а потом заговорил вновь, часто дыша: – Я был удивлен, что Снорри удалось выйти сухим из воды. По-моему, в связи с тем происшествием его даже не задерживали. Мне это показалось страшным беззаконием – может, потому, что у меня обостренное чувство справедливости. Я даже из-за этого спать по ночам не мог, понимаете? И когда я узнал, что несчастная женщина умерла, решил, что больше молчать не стану.

– А многие об этом знали? Вы говорите, у вас в партии ходили слухи…

– Ну, может, и не многие.

Как она и подозревала, слухи наверняка дошли лишь до ограниченного числа людей. И Ноуи тяжело было в этом признаться, поскольку тогда его чувство вины за молчание стало бы невыносимым.

– Вы и Лаура?

– Да, ну и еще пара человек – верхушка молодежного крыла.

– А Мартейнн?

– Мартейнн? – удивленно переспросил Ноуи.

– Он был в курсе?

– Не знаю. Ну… Лаура вроде упоминала, что говорила с ним на эту тему. Они ведь всегда были близки.

В последней фразе Исрун уловила некую двусмысленность.

– Почему вы не оповестили полицию – тогда и сейчас?

– Ох, ну не хотел я быть вовлеченным в официальное расследование, понимаете? Мне не составило труда узнать имя жениха погибшей девушки, и после нескольких попыток я до него дозвонился – он живет с родителями. Я посчитал правильным рассказать ему все, но теперь я, ей-богу, жалею, что так опрометчиво поступил. В этой жизни лучше вообще помалкивать и не вмешиваться в чужие дела.

– Возможно, вы и правы, – изрекла Исрун.

44

– Вы прямо как жених и невеста, – лукаво улыбнулась пожилая женщина при виде Ари и Кристины.

Ари решил проверить догадку Исрун и выяснить, не принимала ли роды у Гвюдфинны акушерка из Оулафсфьордюра. К своему немалому удивлению, он узнал, что акушерка, которая в те годы работала в Оулафсфьордюре, до сих пор здравствует и, более того, именно она и принимала Хьединна.

И вот они с Кристиной сидели в гостиной ее со вкусом обставленного старинного дома в Оулафсфьордюре.

– Как любезно с вашей стороны заглянуть в гости к пожилой даме, молодые люди. Я прямо духом воспрянула в этот хмурый субботний день.

Погода действительно ухудшилась, и за окном беспрерывно лил дождь.

Несмотря на то что акушерке, которую звали Бьорг, было уже хорошо за восемьдесят, двигалась она легко и проворно и с радостью откликнулась на предложение Ари о встрече. Она пригласила их с Кристиной к себе домой и даже угостила блинами с вареньем и взбитыми сливками, а также теплым лимонадом из апельсинов.

С потолка гостиной свисала огромная хрустальная люстра, а промежутки между книжными шкафами вдоль стен были заполнены картинами и фотографиями, развешанными без какой-либо видимой системы, словно цель состояла в том, чтобы не оставить на стенах пустого пространства.

– Как у вас много книг, – заметила Кристина.

Ари был доволен, что она составила ему компанию, поскольку особыми способностями вести светские беседы он не обладал.

– Я книголюб, – ответила Бьорг, – так же как и мой отец. Это дом моих родителей, он перешел мне по наследству. А вот когда я умру, он, скорее всего, станет дачей моей дальней родни из Рейкьявика.

– Мне кажется, вы в прекрасной форме, – непринужденным тоном сказала Кристина. – Я врач, так что знаю, о чем говорю.

– Спасибо, что приняли нас в своем доме, – вмешался Ари. – Я, вообще-то, удивился… точнее, обрадовался…

– Удивились, что я еще жива? – улыбнулась Бьорг, продемонстрировав безупречно-белые вставные зубы. – Тут я вас понимаю. Сколько же лет прошло? Дайте-ка в уме подсчитаю, как в школе… – сдвинув брови, сказала она.

– Почти пятьдесят пять лет, – подсказал Ари. – Хьединну в мае столько исполнится.

– Боже мой, – вздохнула Бьорг. – А кажется, будто это было вчера. Как летит время! Мне тогда было лет тридцать, и я была красавицей – не то что сейчас. – Она провела костлявыми пальцами по своей седой копне волос. – Да и шевелюра у меня была погуще.

– Вы хорошо помните тот день? – спросил Ари.

– Еще как! Это же единственные роды, что я принимала в Хьединсфьордюре. Кроме тех людей, там больше никто не жил. Хозяин фермы связался с Оулафсфьордюром по радио – у его жены начались схватки, и он просил меня прийти туда как можно скорее. Он вышел мне навстречу, когда я уже спускалась с горы. Было раннее утро, и поскольку стояла весна, то уже светало – не то что зимой. Сейчас бы я, конечно, на такую прогулку не решилась, – усмехнулась Бьорг. – Однако с тех пор, как построили туннель, я пару раз бывала в Хьединсфьордюре и, честно говоря, получила от тех поездок удовольствие. У меня ведь и водительские права есть, так что еще потихоньку езжу на своей «ладе». Она служит мне бог знает сколько лет. А раньше у меня был «москвич», но тот уже давно приказал долго жить, – улыбнулась Бьорг.

Ари отправил в рот очередной кусочек блина, настроившись на дальнейший рассказ о том, что было в Хьединсфьордюре. Бьорг же, казалось, ждала наводящих вопросов от него или от Кристины.

– А вы не заметили чего-либо странного или необычного? – поинтересовался Ари.

– Нет, не припоминаю. Они, разумеется, были очень взволнованы, что вполне объяснимо, но сказать, что у меня сформировалось о тех людях какое-то мнение, не могу. До этого я ведь не была с ними знакома, да и после мы не встречались. В те дни путь от Оулафсфьордюра до Сиглуфьордюра считался неблизким, тесных связей между нами не было. У сиглуфьордюрцев был свой уклад жизни, а у нас – свой. Но это раньше – сейчас-то времена другие…

– Значит, роды прошли хорошо? – спросила Кристина.

– Нет, роды были тяжелыми. Роженица оставалась в постели целый день, так что я вернулась домой только на следующие сутки, – вздохнула Бьорг.

– Необычно, наверно, оказаться ночью в таком глухом месте, – предположила Кристина.

– Да нет, в нашей работе к чему угодно привыкнешь. А посетить Хьединсфьордюр мне было интересно, тем более что день выдался такой погожий. Вот вы спросили, не заметила ли я чего-то странного, – обратилась она к Ари. – Сейчас я припоминаю: до того как я там очутилась, фьорд представлялся мне унылым и каким-то бесцветным. Но это оказалось не совсем так. Сам по себе он был очень живописным, наполненным солнечным светом. И, только войдя в дом, я ощутила какой-то дискомфорт – там царила мертвая тишина, которая буквально давила на уши. В этом и заключалась странность. Не скрою, что мне там сразу не понравилось.

Перед мысленным взором Ари встали развалины того самого дома, которые являли собой зловещую картину, особенно с ближнего расстояния. Если Йоурюнн наложила на себя руки, страдая от депрессии (а на это многое указывало), возможно, что не сам фьорд оказал на нее такое пагубное влияние, а скорее именно дом и люди, которые в нем жили.

– Как ни странно это звучит, но там мне не хватало музыки, – внезапно сказала Бьорг и, поднявшись с места, подошла к старомодному проигрывателю, что находился в углу комнаты. Пластинок нигде не было видно, но, когда Бьорг подняла крышку проигрывателя, оказалось, что на его диске уже стоит пластинка. Она опустила на нее иголку, и по гостиной поплыли звуки медленной английской песни военных лет.

– Вера Линн?[13] – спросила Кристина.

– Верно, – ответила Бьорг, снова усаживаясь напротив своих гостей. – Чего я только не видела в своей жизни: и мировую войну, и холодную, и еще много чего… – вздохнула она от нахлынувших воспоминаний.

– А какими вам запомнились обитатели фермы? – направил разговор в нужное русло Ари. – Сколько там было человек?

– Четверо. Две супружеские пары. Помню, год спустя стало известно о смерти одной из женщин. Об этом мало говорили, но наверняка это была ужасная трагедия.

– А работника у них не было? Подростка лет шестнадцати? – спросил Ари, не рассчитывая на положительный ответ после беседы с Торвальдюром.

– Не помню, чтобы там был кто-то еще. В противном случае я наверняка заметила бы его. А почему вы спрашиваете?

Ари было недосуг вдаваться в подробности, поэтому он ответил вопросом на вопрос:

– А почему они не вызвали акушерку из Сиглуфьордюра?

– Вы имеете в виду Сигюрлёйг? Ну, она ведь была постарше меня – видимо, не решилась на такую дальнюю дорогу. Это же не на соседнюю улицу сходить.

– Хорошо, что вы туда добрались, – заметила Кристина. – С вашей помощью родился здоровый малыш.

– Тут вы правы, – ответила Бьорг. – Я и сама была рада, что все закончилось хорошо. Это такой благодарный труд. Вам ли не знать, вы ведь врач?

Кристина кивнула, но развивать тему не стала, а вместо этого спросила:

– Вам бы, наверное, хотелось встретиться с тем человеком, что родился тогда на ферме? – Ари показалось, что Кристина намеренно переводит разговор на другую тему.

– Замечательная мысль, – улыбнулась Бьорг. – Если увидитесь с ним, передайте, чтобы заходил ко мне, когда ему будет удобно.

На обратном пути в Сиглуфьордюр Ари и Кристина во всех деталях обсуждали визит к Бьорг, не вспоминая, однако, замечания акушерки, что они похожи на жениха и невесту. Дождь прекратился, поэтому Ари согласился сделать остановку в Хьединсфьордюре, чтобы удовлетворить любопытство Кристины: ей захотелось взглянуть на развалины фермерского дома.

– Надеюсь, у тебя подходящая обувь, – только и сказал он.

Они шли энергичным шагом, почти не разговаривая; небо было затянуто свинцовыми тучами. Ари все еще прокручивал в голове беседу с Бьорг, и лишь когда они приблизились к развалинам, его осенило. Стоя на этом же месте в прошлый раз, он подумал, не расстался ли с жизнью здесь и молодой работник, не только Йоурюнн. Но теперь стало ясно, что это не так. Казалось, над лагуной витал дух одной лишь Йоурюнн. Ари был бы и рад поверить, что близость к тому месту, где она скончалась, наведет его на след, будто разгадку должна подсказать сама Йоурюнн, – но для этого он был слишком рационален.

Тем не менее по спине у него пробежал холодок: снова очутившись во фьорде, Ари увидел события яснее, чем прежде: разрозненные факты и обрывки информации постепенно складывались в целостную картину. Однако ему требовались дополнительные детали, чтобы подвести под свое предположение твердое основание.

В этот момент небеса словно разверзлись, хлынул дождь, и Ари с Кристиной, обменявшись улыбками, стремглав бросились назад к машине.

Снова усевшись на водительское сиденье, Ари даже не пытался вслушиваться в слова Кристины, которая болтала на какие-то отвлеченные темы, а лишь рассеянно кивал. Ему было необходимо связаться с Исрун и попросить ее полистать банковские книжки Мариуса, а также более детально изучить и остальные документы. Кроме того, Ари должен был еще раз прослушать запись разговора Исрун с Никюлаусом и перезвонить Торвальдюру. Возможно, ему снова придется обратиться к Исрун или к кому-то из работников дома престарелых с просьбой задать Никюлаусу дополнительные вопросы.

Вместо того чтобы завести машину и отправиться в сторону Сиглуфьордюра, Ари повернулся к сидящей рядом Кристине, которая, улыбаясь, смахивала с лица пряди влажных волос.

– Я хочу рассказать тебе одну необычную, но правдивую историю, – начал он, – которая закончилась здесь, в Хьединсфьордюре, более полувека тому назад…

45

– Спасибо, что пришли, – произнесла Исрун.

Лаура сидела напротив нее в небольшом кафе недалеко от телестудии. Исрун выбрала столик в углу заведения, чтобы они могли спокойно поговорить, не привлекая внимания, хотя в настоящий момент, кроме них, в кафе других посетителей не было. Она предложила Лауре встретиться под предлогом подготовки интервью с Мартейнном.

– Всегда пожалуйста, Исрун, – ответила Лаура; в ее голосе слышалась тревога, что было для нее нетипично.

– Знаете, – протянула Исрун, делая глоток капучино, – я хотела с вами еще кое-что обсудить.

– Обсудить со мной?.. – испуганно переспросила Лаура.

– На днях я беседовала с вашим давним приятелем Ноуи. Он рассказал мне одну занимательную историю, которая… окажись она правдой, сможет разрушить карьеру нашего с вами премьер-министра, – с нарочито драматичной интонацией сказала Исрун.

Лаура застыла как истукан, не притронувшись к кофе. Исрун чувствовала, что поднажми она еще чуть-чуть – и эта поднаторевшая в политических играх лиса сдастся на ее милость. Она выложила карты на стол:

– Вы тогда все сочинили о том, что Снорри якобы участвовал в нападении на женщину, и Мартейнн принимал активное участие в распространении лживых слухов, чтобы расчистить себе дорогу к креслу председателя партии и премьер-министра.

– Нет! – вскрикнула Лаура. Ее голос дрожал, а взгляд был направлен не на Исрун, а куда-то вверх. – Мартейнн тут ни при чем! Не смейте обливать его грязью! Я не позволю втянуть его в скандал, который желтая пресса пытается раздуть на основе досужих сплетен. – Она обхватила чашку дрожащими руками и, едва не расплескав кофе, поднесла ее к губам.

– Мартейнн тут ни при чем, – повторила ее слова Исрун. – Значит, это была исключительно ваша идея?

Лаура дернулась и смахнула со лба огненно-рыжую челку:

– Ну…

Она наговорила уже достаточно и теперь, как показалось Исрун, раздумывала, взять ли всю вину на себя.

– Да… – через пару мгновений продолжила Лаура, а потом сказала еще более твердо: – Да.

– То есть вы запустили слух, что Снорри напал на ту женщину?

– Да, – опустила глаза Лаура.

– Зачем?

– У меня не было злого умысла… понимаете? Я не думала, что все так обернется. Снорри к тому времени уже совсем опустился. Его отцу прочили должность премьер-министра, а сынок был просто тикающей бомбой замедленного действия – рано или поздно он все равно разрушил бы карьеру Этлерта. Я лишь ускорила события.

– Для того чтобы премьерское кресло досталось Мартейнну?

– Да, но также и для того, чтобы спасти репутацию партии. Теперь мы находимся в очень сильной позиции: популярность Мартейнна на пике, и ему предстоит управлять страной еще много лет. А если бы премьером стал Этлерт, мы бы уже давно потеряли лидерство, – пробормотала Лаура.

– Цель оправдывает средства.

– Вот именно, – едва слышно сказала Лаура.

– Это вы донесли фальшивые слухи до Этлерта?

Покраснев, Лаура кивнула.

– А что же Снорри? Его убили! – Исрун невольно повысила голос. – Он погиб из-за того, что этот горемыка, Эмиль, считал его виновным в нападении на его невесту.

– Я не понимаю, как это могло произойти! – выкрикнула Лаура. – Мы… я прекратила все кривотолки, как только цель была достигнута и Этлерт покинул свой пост.

– Эмилю позвонил Ноуи, ваш приятель. Он поверил в ваши россказни, и ему не давала покоя совесть. Он хотел, чтобы Эмиль узнал правду. Не у всех такой железный характер, как у вас, – саркастично заметила Исрун.

– Вот черт! Значит, это Ноуи виноват в смерти Снорри. Если бы он держал язык за зубами…

– Боюсь, тут я с вами не соглашусь, – произнесла Исрун. – Почему вы приняли настолько важное решение за Мартейнна? Потому что верили в него или вас связывало нечто большее?

– Вас это совершенно не касается, – смутилась Лаура.

– И Мартейнн обо всей этой истории не ведал ни сном ни духом?

– Он не имел об этом ни малейшего понятия! – пылко заявила Лаура. – Это кристально честный человек. Мы же, его соратники, вынуждены время от времени принимать жесткие решения ради пользы дела. Вот и все.

– А как вы могли быть уверены, что Снорри не станет все отрицать?

– Он… ну, Мартейнн и Снорри были в те времена хорошими приятелями. Мартейнн знал – и рассказывал мне, – что Снорри мог пьянствовать неделями. Когда случилось это несчастье, он как раз находился в очередном запое. Я решила не упускать возможности: полиция никого не арестовала, так что ситуация играла нам на руку; по крайней мере, время на то, чтобы убедить Этлерта сложить полномочия, у нас было.

Исрун все меньше верилось, что за Мартейнном не было никакой вины, как это пыталась преподнести Лаура.

– А Снорри так и не узнал об этих слухах?

– Ну как же, насколько я понимаю, они обсуждали случившееся с отцом – об этом Мартейнн говорил. Снорри, естественно, не мог с точностью сказать, где находился в тот вечер. У него был провал в памяти. Он лишь уверял, что никому не причинял никакого вреда, хотя стопроцентной уверенности на этот счет у него не было. Этлерт не стал испытывать судьбу и немедленно ушел из политики. Ну и разумеется, были предприняты все меры, чтобы об этом деле не пронюхала полиция. Так что выиграли все: Этлерту уже все равно пора было задуматься о завершении карьеры, а Мартейнн пользовался не меньшей популярностью, и было очевидно, что в сложившихся обстоятельствах именно ему выпадет руководить народным правительством. Так все и случилось.

– Выиграли все? Снорри больше нет в живых.

– Но не я же его убила! – выкрикнула Лаура, а после секундной паузы сказала более сдержанно: – Вы расскажете об этом в новостях?

– Можете даже не сомневаться, – ответила Исрун, поднимаясь со стула.

– С должности уйду я. Мартейнн не имеет к этому никакого отношения.

Исрун заплатила за капучино и вышла из кафе, не сказав Лауре ни слова на прощание.

46

Исрун сидела в кабинете у главного редактора Марии, которая в тот субботний день выполняла также функцию выпускающего редактора.

– Ну рассказывай, – обратилась она к Исрун. – Что у тебя за эксклюзив?

– Вся правда о похищении ребенка, – не без гордости сообщила та.

Она уже успела подготовить репортаж, которому, несомненно, было обеспечено место в топе новостей.

Теперь уже было очевидно, что никакого интервью с премьер-министром не состоится: в последнюю минуту его администрация отменила встречу без объяснения причин, ограничившись лаконичным извинением от министерского чиновника. Лаура, вопреки своему обыкновению, от контактов со СМИ воздержалась.

– Что-то новенькое? – поинтересовалась Мария.

– Безусловно, – ответила Исрун. – Все началось с нападения на невесту Эмиля. Ее звали Бильгья.

– Да-да, – кивнула Мария. – Она ведь недавно умерла, так и не придя в сознание.

– Верно. Нападение было совершено пару лет назад – преступник, судя по всему, ошибся адресом. Полиция подозревала одного парня – Роберта, – но ей так и не удалось ничего ему предъявить. Эмиль между тем был не в состоянии справиться с горем. Он знал, что виноват Роберт, но никаких действий не предпринимал – до поры до времени. Тогда же как раз формировалось народное правительство во главе с Этлертом Сноррасоном. То, что его сын Снорри превратился в запойного алкоголика, было секретом Полишинеля…

– …Не только в алкоголика, но, возможно, и в наркомана, – добавила Мария.

– Как тебе известно, «наследным принцем» партии являлся Мартейнн. Он занимал должность зампредседателя и считался очень компетентным политиком. Кроме того, тогда он довольно тесно общался со Снорри, хотя теперь всячески пытается откреститься от этой дружбы. Доверившись ему, Снорри рассказал, что его пристрастие к выпивке и, возможно, к наркотикам зашло настолько далеко, что он на целую неделю выпал из жизни. По стечению обстоятельств именно на той неделе и произошло нападение на невесту Эмиля. Вот тут-то и начинается самое интересное.

Исрун сделала паузу. Она видела, что заинтриговала Марию, и это было плюсом в ее копилку.

– Кое-кому пришла идея возложить ответственность за преступление на Снорри – только не «выносить сор из избы», так, чтобы информация не распространялась за пределы партийной среды. Продолжения эта история не имела, однако ушей Этлерта достигла. Последний вызвал сына на разговор, в результате которого выяснилось, что тот совершенно не помнит, чем занимался в этот злополучный день. Этлерт немедля сложил свои полномочия – «по личным обстоятельствам», и должность перешла к Мартейнну, который впоследствии стал и председателем народного правительства. А остальное, как говорится, уже история. Мартейнн – молодой человек, который совершил впечатляющий рывок к вершинам карьеры и, несомненно, оставил яркий след в нашей политической жизни.

Исрун перевела дыхание, чем воспользовалась Мария, чтобы задать ей самый очевидный вопрос:

– И кому же пришла в голову эта идея?

– Лаура, помощница Мартейнна, подтвердила сегодня, что идея принадлежала ей, и Этлерту солгала тоже она. Я, разумеется, приведу наш с ней диалог в сюжете. Лаура, скорее всего, уйдет с должности, и я не удивлюсь, если какое-то время спустя они с Мартейнном публично заявят о своих романтических отношениях, раз уж теперь она решила пожертвовать репутацией ради любимого человека. Ну и Мартейнн наверняка обеспечит ей какое-нибудь тепленькое местечко, когда шумиха уляжется!

– Ты говоришь, она решила пожертвовать своей репутацией ради Мартейнна? Он что, тоже как-то к этому причастен? – Мария поднялась из-за стола.

– Лаура категорически отрицает его причастность, – ответила Исрун. – Но меня она не убедила.

Некоторое время Мария молчала, а потом произнесла:

– Все это просто невероятно. Думаешь, нас ждет отставка правительства?

– Трудно сказать, – сказала Исрун. – Лаура позаботилась о том, чтобы слухи не поползли дальше, а Мартейнн, естественно, будет отрицать, что ему что-либо известно.

– А как ты раздобыла эту информацию? – спросила Мария, меряя кабинет шагами.

– Один из однопартийцев по имени Ноуи, которому Лаура поведала о том, что Снорри якобы соучастник нападения на Бильгью, не смог совладать с муками совести и связался с Эмилем после того, как женщина скончалась в больнице. И без обиняков сообщил тому: мол, это Снорри напал на Бильгью. Ноуи, разумеется, не знал, что это ложь. Эмиль решил отомстить – полагаю, что его ярость нарастала в течение двух лет и вот наконец достигла пика.

– Боже мой, – вздохнула Мария, – значит, он отомстил Снорри за то, к чему тот не имел абсолютно никакого отношения?

– Сложно сказать, насколько ясно он в тот момент мыслил. Эмиль, должно быть, уверился в том, что в нападении на Бильгью виновны оба – и Роберт, и Снорри. Заманив последнего в безлюдное место, он расправился с ним – сбил невинного человека на машине своих родителей. Как он отомстил Роберту, нам тоже известно, и поди знай, чем бы все закончилось, если бы Эмиля не задержали.

Мария снова уселась в свое кресло и вздохнула:

– Невероятная история, просто невероятная. Если я тебя правильно поняла, непричастный человек погиб, а Роберт, который наверняка и стоял за этим гнусным преступлением, возможно, выйдет сухим из воды.

– Вполне вероятно, а вот Эмилю предъявят обвинение, и он либо проведет много лет за решеткой, либо окажется в психиатрической клинике.

– А Мартейнн? С него что же, тоже как с гуся вода?

– Предполагаю, что именно он все это и придумал, а не Лаура. Это же очевидно, ты не согласна? – произнесла Исрун задумчиво. – Ты же понимаешь, что это за тип. Мягко стелет, да жестко спать. Неудивительно, что он за короткое время достиг таких высот.

– И как же нам к нему подобраться? У тебя есть какие-то доказательства против него?

– Я бы намекнула на его причастность в сюжете, – уклончиво ответила Исрун, хотя в душе она понимала, что идет на поводу у собственной злости и желания справедливости, а не здравого смысла.

– Ну а как ты будешь его причастность доказывать? – взволнованно спросила Мария. – Если твоя теория верна, это окажется не просто сенсацией, а самой большой информационной бомбой в исландской политике за много лет.

Исрун опустила глаза:

– Ну… прямых доказательств у меня нет. Но… это же очевидно.

– Ты что, с ума сошла?! – воскликнула Мария скорее с разочарованием, чем с гневом. – Мы не будем озвучивать в эфире беспочвенных обвинений против премьер-министра только потому, что ты ударилась в конспирологию. Ты ведь это прекрасно понимаешь, Исрун. Сюжет может затрагивать коррупцию в партии и признание помощницы премьера о своей причастности к ужасной трагедии, а зрители пускай сами делают выводы. – Немного успокоившись, Мария добавила: – Как бы то ни было, это просто бомба.

Исрун кивнула.

Впрочем, она и не сомневалась, что Мария отреагирует таким образом. Да и Мартейнна Исрун знала достаточно хорошо, чтобы понимать, что он выйдет сухим из воды.

47

В Сиглуфьордюре вечерело, и с моря дул прохладный северный ветер. Совсем скоро предстоял визит к Делии.

Ари с пользой провел день, собирая информацию, которой ему не хватало, чтобы расставить все точки над «i». Они с Кристиной даже повторно съездили к акушерке в Оулафсфьордюр и еще немного с ней пообщались. Результат этой беседы не то чтобы имел решающий характер, но все же в некоторой мере подтвердил догадку Ари.

В дверь его дома на Эйраргата постучали. Открыв ее, Ари с удивлением обнаружил на пороге Томаса. Тот без приглашения проскользнул в прихожую, чтобы поскорее укрыться от дождя.

– Привет, – сказал Ари. – Проходи, проходи.

– Прошу прощения за вторжение, – сказал Томас. – Не помешаю?

– Нет, конечно. Вообще-то, мы с Кристиной собирались уходить. Встречаемся сегодня с Хьединном, чтобы вместе посмотреть старую киноленту из Хьединсфьордюра. – В подробности вдаваться Ари не стал.

– Звучит неплохо, – отозвался Томас. – Я просто хотел перекинуться с тобой парой слов.

– Без проблем, – сказал Ари, проводя его в гостиную. – Кристина наверху, собирается. – В этот момент он вспомнил, что Кристина с Томасом никогда не встречались, но это его вполне устраивало: он предпочитал, чтобы мир неприкаянного парня из Рейкьявика, которому повезло познакомиться с Кристиной, не пересекался с миром полицейского из Сиглуфьордюра, который запутал все, что можно было запутать, в своей личной жизни.

– Я уже приходил, но вас не застал, – сообщил Томас, присаживаясь.

– Мы прокатились в Оулафсфьордюр, – объяснил Ари.

– Тут кое-что произошло… – серьезным тоном сказал Томас. – Я хотел переговорить с тобой с глазу на глаз.

Ари немного встревожился, поскольку понятия не имел, о чем пойдет речь.

– Я сегодня получил предложение о покупке дома, – смущенно продолжил Томас. – Именно о покупке, а не об аренде, как я ожидал.

– Вот как? Быстро все получилось… – произнес Ари.

– Гораздо быстрее, чем я предполагал, – сразу, как только объявление появилось в Сети. Я даже растерялся. Какой-то врач из Лондона, который родом из здешних мест. Он как раз искал тут подходящее жилье, и, по его словам, мой дом показался ему воплощением его мечты. Он готов заплатить даже больше, чем я запрашивал. Сказал, что не хочет упустить шанс.

– Понятно, – ответил Ари. – Тебе нужно все как следует обдумать.

Стараясь не встречаться с ним глазами, Томас пробормотал:

– Мы, вообще-то, уже согласились.

– Как? – только и смог произнести Ари.

– Да, жена сказала, что такими предложениями не разбрасываются. За такую хорошую цену продать здесь недвижимость не так-то просто.

– Так… ты, значит, уходишь в отпуск? – спросил Ари, почувствовав, как кровь стучит у него в висках; судя по всему, его ждали большие перемены.

– Нет… Я увольняюсь, профессор, – проговорил Томас со смущенной улыбкой. – Пора мне испытать удачу где-нибудь еще – мы решили начать новую жизнь в Рейкьявике.

Ари молчал.

– На мою должность будет объявлен конкурс, – продолжал Томас, – и я хочу, чтобы ты подал заявку. Я тебя, конечно, буду рекомендовать. Почти не сомневаюсь, что твоя кандидатура будет принята.

Когда ровно в восемь вечера Ари с Кристиной вышли из ее машины, ветер бушевал уже не на шутку, подгоняя их к обитому листовым железом домишке, а с неба хлестал проливной дождь. Охотников прогуляться в такой вечер не оказалось, так что улица была почти пуста.

Ари позвонил в дверь. В этот раз говорить с хозяйкой через щель для писем ему не пришлось, так как Делия появилась на пороге почти сразу.

– Проходите в дом, – улыбнулась она. – Вот так погодка!

– Спасибо, – поблагодарил Ари. – Это… Кристина.

– Приятно познакомиться, дорогая, – сказала Делия. – Проектор уже в кухне. Места там немного, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Ари с Кристиной прошли за ней в кухню. Ари обратил внимание, что там стоят два стула и табурет – Делия не рассчитывала на троих гостей.

– А есть у вас еще стульчик? – полюбопытствовал Ари.

Кивнув, Делия вышла из кухни и тут же вернулась с дополнительной табуреткой в руках.

Проектор стоял на столе, накрытом клеенкой в зеленую и белую полоску, а рядом с ним разместились кофейные чашки и тарелка со свернутыми в трубочку блинами. На подоконнике горели две свечи, придавая помещению атмосферу умиротворенности в противовес ветру, который выл снаружи. От его порывов оконная рама потрескивала, по стеклу барабанили капли дождя; казалось, что домик вот-вот развалится.

Ари присел на одну из табуреток, а Кристина устроилась рядом на другой.

– Надеюсь, Хьединну понравится то, что я наснимала, – стоя в дверном проеме, сказала Делия. – Мне, видимо, следует при случае перезаписать ему эту пленку на видеокассету.

– Отличная мысль, – добродушно заметил Ари, решив не ставить ее в известность, что золотой век видеокассет давно уже миновал.

В дверь позвонили. Делия кинулась в прихожую и через несколько мгновений вернулась в кухню в сопровождении Хьединна. Ари поднялся с табурета, чтобы пожать ему руку.

Хьединн кивнул и пробормотал что-то нечленораздельное. Оделся он как на светский раут: плотно сидящий клетчатый пиджак, белая рубашка и красный галстук. Сам собой напрашивался вывод, что приобрел он эти предметы туалета, когда был на несколько лет моложе и на несколько килограммов легче.

Кристина тоже поднялась и, представившись, пожала Хьединну руку.

– Добрый вечер. Меня зовут Хьединн, – сказал он на этот раз гораздо отчетливее.

– Присаживайтесь, я угощу вас кофейком, – обратилась к ним Делия. – Как приятно принимать гостей, особенно когда за окном такое ненастье.

Хьединн молча уселся за стол, явно не разделяя веселого настроя Делии.

Не задавая присутствующим лишних вопросов об их предпочтениях, хозяйка дома разлила кофе по чашкам, предложив гостям молоко и сахар, а также призвала их не стесняться и угощаться блинами.

– Ну что же, начнем показ? – спросила она, включая кинопроектор.

– Конечно, – одобрил Ари, а потом обратился к Хьединну: – Как вы знаете, я занимался этим делом последние несколько дней. С тех пор как вчера мы с вами беседовали, события, которые нас интересуют, получили новое освещение… Когда мы закончим просмотр, я хотел бы поделиться с вами – и с вами, Делия, – своими соображениями насчет обстоятельств смерти Йоурюнн.

– Своими соображениями? – удивился Хьединн. – Вы хотите сказать, что… – Дыхание у него участилось, и ему явно нелегко было подбирать слова.

– Безусловно, трудно с уверенностью утверждать, что там случилось, ведь столько лет прошло… И все же я полагаю, что моя теория относительно событий той зимы в Хьединсфьордюре верна, – сказал Ари, стараясь избежать излишнего пафоса.

Делия погасила в кухне свет. Люстра в гостиной тоже не горела, так что единственными источниками света оставались свечи и сам кинопроектор. Воцарившаяся атмосфера была сродни той, что создается в кинозале, когда зрители ожидают начала сеанса. Однако в ней чувствовалось и некоторое напряжение. Хьединн что-то бормотал себе под нос, а его тяжелое дыхание почти перекрывало треск, издаваемый проектором. Он умолк, как только на кухонной стене появились первые кадры, на которых была запечатлена Йоурюнн. Она улыбалась собравшимся с импровизированного экрана, – возможно, уже в этот вечер им предстояло узнать причину ее скоропостижной кончины.

Ари не впервые смотрел этот короткий фильм, но и теперь он производил на него какой-то магический эффект: кухня погрузилась в атмосферу давно минувших дней, а завораживающая красота фьорда в зимнем убранстве была почти осязаемой.

Ари услышал, как ахнул Хьединн, когда на экране показался молодой человек. Кристина, вероятно, тоже почувствовав некий дискомфорт, нащупала в темноте руку Ари и крепко сжала ее.

– Смотри-ка! Это ж отец, – пробормотал Хьединн, различив на дальнем плане Гвюдмюндюра. – Просто не верится.

Когда фильм закончился, в кухне еще несколько мгновений царила полная тишина – присутствующим будто требовалось время, чтобы вернуться из прошлого на пятьдесят с лишним лет вперед, из черно-белой зимы Хьединсфьордюра обратно в двадцать первый век.

Из транса их вывел порыв ветра, который обрушился на обитые листовым железом стены старого дома.

В полутьме первым заговорил Ари:

– Ну вот, Хьединн. Вы позволите кратко изложить мою версию об этом парне и о том, что могло стать причиной смерти Йоурюнн?

– Ну да… Скрывать мне нечего. Пожалуйста. Мне любопытно узнать, к каким выводам вы пришли. Единственное, мне бы не хотелось, чтобы все, что вы скажете, вышло за стены этого дома. – Он перевел смущенный взгляд на Делию.

– Мне ты можешь доверять, Хьединн, – отозвалась та.

Ари немного развернул свой табурет, чтобы смотреть в лицо Хьединну, а не на стену.

– Моя догадка состоит в том, что смерть Йоурюнн связана с обстоятельствами, которые в те времена считались весьма постыдными, да и в наши дни есть еще люди, которые воспринимают это неоднозначно. Но вернемся к началу. Это примерно 1950 год.

– Когда у Йоурюнн и Мариуса родился мальчик? – спросил Хьединн.

– Совершенно верно. Все указывает на то, что у них родился сын. Сейчас ему за шестьдесят – если он, конечно, еще жив. Выяснить, как сложилась его судьба, мне так и не удалось. В то время Йоурюнн и Мариусу было лет по двадцать. Как я понимаю, Никюлаус, брат Мариуса, настоятельно советовал им отдать ребенка на усыновление. Мариус сидел без работы, так что средств на содержание сына у них просто не было.

– Любопытно, – заметила Делия. – Хьединн, тебе надо бы найти того человека.

Хьединн опять что-то пробормотал себе под нос.

– Мариус, как утверждают люди, его знавшие, был человеком, легко подпадающим под чужое влияние и даже незрелым, – продолжал Ари. – Возможно, в то время он не был готов к отцовству, и это отчасти объясняет то, что произошло в дальнейшем, – сказал Ари и умолк.

– Примерно такое впечатление о дяде Мариусе осталось и у меня, – произнес Хьединн, его тихий голос заглушали завывания ветра за окном. – Человек он был добродушный, но слабохарактерный. Говорил мало и предпочитал держаться в тени. Я думал, что он изменился, потеряв жену, но, возможно, он таким и остался. Люди не сильно меняются с возрастом.

– Тут ты прав, – вмешалась Делия. – Мне до сих пор кажется, что мне двадцать лет. Ничего не поменялось, кроме отражения в зеркале. – Эти слова несколько разрядили обстановку.

Ари заговорил вновь:

– Интересно сопоставить портрет Мариуса с образом его свояка Гвюдмюндюра. Многие считают, что Гвюдмюндюр был полной противоположностью Мариуса: сильный духом, решительный, настойчивый.

– Абсолютно верно. Отец не умел гнуть спину и всегда добивался того, чего хотел. Своего никому не уступал, – не без гордости заметил Хьединн.

– Вот-вот, – подтвердил Ари. – Но в то же время ему была не чужда и определенная чувствительность, которая, по правде говоря, не совсем сочетается с тем образом Гвюдмюндюра, что сложился у меня.

– Что вы имеете в виду? – резко спросил Хьединн.

– Я имею в виду, что он был необычайно заботлив по отношению к свояченице и ее мужу.

– И что в этом необычного? – удивился Хьединн.

– Может, и ничего.

– Так что он сделал, Гвюдмюндюр? – осторожно вклинилась в разговор Делия, словно пытаясь ослабить напряжение, возникшее между Ари и Хьединном.

– Во-первых, он подыскал Мариусу работу в Сиглуфьордюре, а потом пригласил их с женой присоединиться к этой авантюре по покорению Хьединсфьордюра, за что, как я полагаю, он им заплатил, – объяснил Ари. – А во-вторых, Гвюдмюндюр вызвался принять их новорожденного сына в свою семью, вместо того чтобы отдавать его на усыновление чужим людям. Обнаружилось отправленное им Мариусу письмо, в котором он упоминает об этой возможности. Но насколько я могу судить, мальчика все-таки усыновили какие-то неизвестные люди из другого региона страны. Йоурюнн хотелось избежать случайной встречи с сыном, и я полагаю, что, отдав мальчика в чужую семью, она так с ним ни разу и не увиделась – как, вероятно, и Мариус.

– А мог бы я взглянуть на это письмо? – решительным тоном спросил Хьединн.

– У вас будет такая возможность, – кивнул Ари. – Однако теперь вернемся в Хьединсфьордюр. – Он невольно взглянул на стену, на которой совсем недавно сменяли друг друга кадры, так живо отобразившие место действия его рассказа. Кинопроектор все еще отбрасывал на стену круг света.

– 1955 год. Хьединсфьордюр в полном запустении, но Гвюдмюндюр, Гвюдфинна, Мариус и Йоурюнн решают испытать судьбу и переезжают на ферму к западу от лагуны. Место это живописное, но опасное, у подножия внушающей трепет горы. Никакого объяснения этому поступку я так и не нашел, разве что считать причиной дух авантюризма, присущий Гвюдмюндюру. Судя по всему, он был довольно обеспеченным человеком, так что, возможно, дело было лишь в желании богача бросить вызов природе. В этом я, однако, далеко не уверен – думаю, что причина крылась в другом, и вот здесь-то и лежит разгадка.

Опустив глаза, Ари немного помолчал, а потом взглянул на Хьединна:

– Год спустя родились вы – в мае пятьдесят шестого. – Тот кивнул, и Ари продолжил: – Осенью хозяева наняли работника, чтобы он помогал им на ферме. Им оказался подросток из Хусавика. Звали его Антон.

– Антон? Это тот паренек, что встретился мне в Хьединсфьордюре? – спросила Делия.

– Верно.

– Так его звали Антон? – тихо сказал Хьединн. – Его уже нет в живых?

– Уже нет, – ответил Ари.

– А это как-то связано… Он что, умер в Хьединсфьордюре?

– Не волнуйтесь, – успокоил его Ари. – Ваши родственники не имеют никакого отношения к смерти Антона. Наоборот – ваш отец очень хорошо к нему относился. Он даже оплатил его учебу за границей.

Это известие явно поразило Хьединна.

– Ничего себе! – воскликнул он, чуть не подскочив на стуле. – Даже так? А с чего вдруг?

– Думаю, у него была веская причина, чтобы отправить парня учиться; она же объясняет и его щедрость в отношении Йоурюнн и Мариуса, – сказал Ари, в голосе которого появились мрачные нотки. – В ту зиму Мариус сделал фотографию, с которой все и началось. Как вы знаете, на ней Антон держит на руках Хьединна. Отсюда возник вопрос о личности никому не известного молодого человека, которому доверили держать малыша. Вопрос этот снялся сам собой, когда стало понятно, что Антон находился на ферме в качестве наемного работника. Он, видимо, жил там уже несколько недель или месяцев на тот момент, когда был сделан снимок. В рождественскую пору во фьорд пешком добралась молоденькая девушка из Сиглуфьордюра, чтобы запечатлеть на кинопленку красоту зимней природы. – Ари перевел взгляд на Делию. – Она единственная из нас, кто встречался с Антоном.

– Да, но не забывай Хьединна, – вмешалась Кристина.

Ари улыбнулся:

– В твоих словах что-то есть. Скажу по-другому. Делия – единственная, кто с ним встречался и помнит об этой встрече.

– Да-да, – кивнула Делия. – Наш разговор… с этим Антоном. Он врезался в мою память навсегда, – задумчиво произнесла она.

– Вы, в частности, обсуждали с ним, каково это – жить в таком уединенном месте, верно? – спросил Ари.

– Да, действительно, – подхватила она. – Мне показалось, что в том фьорде обитают призраки. Было что-то мистическое в окружавшей нас тьме.

– Призраки? – усомнился Хьединн. – Это вряд ли. Родители никогда ни о чем подобном не упоминали… Впрочем, они мало рассказывали о своей тамошней жизни, если уж говорить начистоту.

Делия продолжила:

– Антон сказал, что видел там что-то неестественное. Мне даже показалось, что он напуган. А потом его окликнул Гвюдмюндюр – он был не особенно рад моему визиту. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление.

– Я поднял эту тему в беседе с близким приятелем Антона, – сказал Ари. – Он вспомнил, что и ему Антон говорил нечто подобное, и связано это было, как ни странно, с грудным вскармливанием.

– Вот как? И что-то удалось прояснить? – спросила Делия.

– Никаких дальнейших разъяснений от его друга я не получил, но это замечание идеально вписывается в картину случившегося, как ее представляю себе я.

– И как же вы ее себе представляете? – полюбопытствовала Делия, которую продолжение истории, казалось, занимало больше, чем Хьединна.

Последний, вероятно, испытывал растерянность или даже страх перед тем, что ему предстояло услышать. Вполне вероятно, что он предпочел бы и не знать правды.

– Немного терпения, – произнес Ари, наслаждаясь прикованным к его персоне вниманием.

Он чувствовал себя сказочником, который исчезнет, как только его повествование закончится. В тот же момент он осознал, что такой возможности у него, видимо, не будет. После разговора с Томасом он пообещал себе не думать о будущем, а вместо этого просто расслабиться и поразмышлять о том, стоит ли ему подавать заявку на должность начальника полиции Сиглуфьордюра, – может, надо сделать это как-нибудь в другой раз. Однако будущее уже наступало на пятки, и совсем скоро Ари предстояло принять это важное решение. Как бы то ни было, ему удалось усилием воли отвлечься от этих раздумий и сконцентрироваться на настоящем моменте.

– Сначала я поподробнее расскажу вам об Антоне, – произнес он, мысленно возвращаясь в Хьединсфьордюр. – Когда скончалась Йоурюнн, его не было на ферме. Да и вообще, Гвюдмюндюр позаботился о том, чтобы как можно меньше людей знало о пребывании Антона в Хьединсфьордюре той зимой.

Ари уловил тяжелое дыхание Хьединна.

– Полагаю, что Антон покинул ферму в январе или феврале, – продолжил Ари. – Уехать его попросил Гвюдмюндюр, все же заплатив ему до весны.

– Чем же он провинился? – насторожился Хьединн.

– Ничем. Просто ваш отец захотел от него избавиться и даже оплатил его учебу в Норвегии, после того как скончалась Йоурюнн. И билет на корабль он ему купил, и плату за обучение внес за всю зиму, – сказал Ари.

Воцарилась тишина; казалось, даже ветер затих за окном.

– Гвюдмюндюр захотел избавиться от своего работника? – едва слышно спросила Делия.

– Именно так. Сначала его выслали из фьорда, а после убийства Йоурюнн полумерами было уже не обойтись. Так что самым оптимальным вариантом было отправить парня за границу.

Хьединн вздрогнул и ухватился руками за край стола.

– Что вы сказали? После убийства Йоурюнн? – срывающимся голосом прохрипел он.

– Да. Ее убили. У меня нет никаких сомнений.

– И кто же ее убил? – Во взгляде Хьединна читался неприкрытый страх.

– По крайней мере, я могу сказать вам, Хьединн, – торжественно произнес Ари, – что ни ваша мама, ни ваш отец не виновны в этом злодеянии.

48

Атмосфера была наэлектризована до предела. Хьединн что-то едва слышно пробормотал и умолк. Делия не произносила ни слова. Кристина отпустила руку Ари, но теперь уже он сам сжал ее кисть в своей ладони – ее теплые пальцы передавали ему ощущение безопасности, в котором он внезапно почувствовал необходимость.

Наконец Хьединн встрепенулся и, придав голосу решительности, произнес:

– То есть вы полагаете, что это Мариус убил свою жену? – В его интонации смешались удивление и едва заметное облегчение.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Ари ответил:

– Нет. Мариус ее не убивал.

– О чем вы, черт возьми, вообще говорите? – еще больше распалился Хьединн. – Вы что же, намекаете, что этот… как его… Антон вернулся в Хьединсфьордюр и убил Йоурюнн?

– Совсем нет. Он абсолютно невиновен. Просто он оказался не в то время и не в том месте и знал слишком много.

– Ну… тогда я вообще ничего не понимаю, – произнес Хьединн. – Там ведь больше никого не было!

– Ну да… – тихо сказала Делия. – Кроме самого Хьединна.

Хьединн резко поднялся на ноги, с грохотом отодвинув стул, и в тот же самый момент очередной порыв ветра налетел на дом, заглушив все остальные звуки.

– Нет, черт возьми! Эту ересь я выслушивать не намерен! Мне ведь тогда и года не исполнилось.

Ари спокойно поднялся с табурета и, положив руку на плечо Хьединна, сказал:

– Успокойтесь. Разумеется, я не собираюсь утверждать, что вы совершили убийство в возрасте десяти месяцев.

Хьединн опустился на стул.

Ари тоже снова занял свое место, а Делия дрожащими губами прошептала:

– Это был призрак.

Ари на ее реплику никак не отреагировал.

– Давайте кратко обобщим факты, которые привлекли мое внимание, – деловито произнес он. – Начав изучать материалы этого дела, я поговорил с руководителем Общества уроженцев Сиглуфьордюра. В его понимании сестры Йоурюнн и Гвюдфинна имели схожие характеры, и ни та ни другая не являлись любительницами погруженных во тьму фьордов, они обе выросли в Рейкьявике. При любом упоминании о смерти Йоурюнн, все сходятся на том, что она обладала весьма хрупкой психикой. Я прослушал запись беседы с Никюлаусом касательно этого дела и поначалу воспринял его слова как лишнее тому подтверждение. Буквально он сказал…

Ари достал из кармана записную книжку и открыл ее на той странице, где в преддверии сегодняшнего вечера сделал некоторые заметки. Затем он продолжил:

– Никюлаус считал, что Йоурюнн лишила себя жизни. По его словам, он никогда в этом не сомневался. Буквально он сказал: «Мариус не раз на это намекал: мол, это тамошняя мгла так на людей влияет». После того как у меня появился иной взгляд на события в Хьединсфьордюре, я решил поподробнее расспросить Никюлауса об этом его замечании. Сегодня я позвонил в дом престарелых и попросил одного из работников задать ему несколько вопросов, поскольку с возрастом Никюлаус стал тугим на ухо и общаться по телефону с ним лично не представляется возможным. Как бы то ни было, он смог разъяснить свое суждение. Мариус, конечно, говорил о том, как трудно было привыкнуть к новым обстоятельствам Йоурюнн, но то же самое касалось и Гвюдфинны.

– С тобой она никогда это не обсуждала? – спросила Делия, глядя на Хьединна.

Ари примолк в ожидании ответа.

– Нет, не обсуждала, – понурил голову Хьединн.

– Пребывание во фьорде сказалось на ней не лучшим образом? – Делия перевела взгляд на Ари. – Я это вполне могу понять. Сама там жить я ни за что бы не согласилась.

– Да, Никюлаус посчитал, что пребывание в Хьединсфьордюре отразилось на Гвюдфинне еще хуже, чем на Йоурюнн. Гвюдфинна наверняка страдала от бесконечной темноты и оторванности от мира, но об этом почти не упоминалось. Возможно, сохранить это в тайне было желанием Гвюдмюндюра. Отношение к людям с психическими заболеваниями было в те времена намного более негативным, чем сейчас.

– Вы абсолютно правы, – согласилась Делия. – В наше время о таком даже не заикались.

– Подозреваю, что Антон знал о ее психическом состоянии. Его приятель по имени Торвальдюр, о котором я уже упоминал, из объяснений Антона понял, что хозяйка дома день ото дня вела себя все более странно. Я посчитал само собой разумеющимся, что Антон имел в виду Йоурюнн. Однако, чтобы не оставалось сомнений, перезвонил Торвальдюру и выяснил, что на самом деле Антон говорил о Гвюдфинне, поскольку «хозяйкой дома» он воспринимал именно ее.

– Такие условия могут плохо сказываться на психике, – заметила Кристина. – Они могут вызвать клиническую депрессию, которая подлежит немедленному и комплексному лечению.

– Так или иначе, – продолжил Ари, – Гвюдмюндюр, должно быть, хотел, чтобы состояние его жены не стало предметом досужих пересудов, и готов был ради этого на все.

– Вы говорите, он отправил этого парня учиться в Норвегию? – спросила Делия.

– Совершенно верно. У него были на это средства. Кроме того, Антон знал правду не только о состоянии Гвюдфинны. В общем, у Гвюдмюндюра были веские основания послать его за границу, – улыбнулся Ари.

Хьединн снова вскочил на ноги, чуть не опрокинув стул.

– Вы на что это, вообще, намекаете, молодой человек? – воскликнул он. – Мой отец был порядочным человеком.

– Ну будет, будет, – прервала его Делия, вспорхнув со своего места. – Хотите еще? – Она подлила кофе в чашки, которые и без того стояли почти нетронутыми.

– Поаккуратнее, – шепнула Ари Кристина.

– Я лишь предполагаю, что у Гвюдмюндюра были свои причины на то, чтобы материально поддерживать Антона во время учебы и помогать Йоурюнн и Мариусу, которые жили в нищете, до того как он взял их под свое крыло, – сказал Ари.

Снова наступила тишина, которую никто не осмеливался нарушить. Делии было явно не по себе, – видимо, она уже мечтала о том, чтобы гости поскорее ушли. Хьединн был мрачнее тучи и продолжал стоять как вкопанный.

– Ну а что касается Мариуса, – заговорил наконец Ари, – то у него имелась свободная от долгов квартира, а также деньги на сберегательном счете, к которым он не прикасался годами и которые в результате съела инфляция. Я попросил кое-кого внимательнее почитать бумаги Мариуса, в том числе его банковские выписки, а также все доступные документы о покупке недвижимости. Обнаружились две вещи. Первая – это тот самый платеж, вышеупомянутые сбережения Мариуса, поступившие на его счет летом 1956 года. Откуда они поступили, выяснить невозможно, но я почти не сомневаюсь, что от Гвюдмюндюра.

– Довольно. Хватит бесконечных инсинуаций в адрес моего отца, – перебил его Хьединн. – Счастливо оставаться.

С этими словами он двинулся в сторону двери.

– Подождите, – окликнул его Ари, и Хьединн застыл на пороге. – Мы также обнаружили документ о передаче прав на квартиру в Рейкьявике. Изначально она принадлежала закрытому акционерному обществу с адресом в Сиглуфьордюре, которое, как выяснилось, отказалось от прав на нее в пользу Мариуса. Это случилось уже после того, как из затеи вести хозяйство в Хьединсфьордюре ничего не вышло, однако никаких указаний на то, что покупку квартиры Мариус оплатил, не имеется. – Ари снова заглянул в свою записную книжку и прочел вслух название акционерного общества.

– Черт, – с тревогой на лице проговорил Хьединн, – это была одна из фирм отца.

– Так я и думал, – кивнул Ари. – Возможно ли, что ваш отец был в таком огромном долгу перед Мариусом, что перевел на его счет такую значительную сумму? Как я понимаю, по тогдашнему курсу деньги были очень большие. А потом еще и передал ему право собственности на квартиру в Рейкьявике? Справедливости ради надо заметить, что, судя по всему, Мариус теми деньгами так ни разу и не воспользовался; как я уже сказал, они просто лежали у него на счете, пока из-за инфляции не превратились в бесполезные бумажки.

Ари сделал паузу, потом продолжил:

– Есть еще два пункта, которые мне хотелось бы упомянуть. Во-первых, я пытался отыскать некролог Йоурюнн, но не обнаружил ничего, кроме коротенькой заметки о ее смерти. Фотографии покойной там не было. Более того, я не обнаружил изображения Йоурюнн ни в одном из сообщений о ее кончине. Само по себе это не так уж и странно, но мне показалось, что такая подача была выгодна Гвюдмюндюру. Он, видимо, стремился к тому, чтобы после смерти Йоурюнн ее фото не публиковались.

– Но почему? – спросила Делия.

Пропустив ее вопрос мимо ушей, Ари продолжал:

– Я также должен рассказать вам о Бьорг. – Он перевел взгляд на Кристину. – Мы с Кристиной съездили сегодня к ней в Оулафсфьордюр… Да, кстати, Хьединн, Бьорг будет рада, если вы ее навестите.

– Я? А кто это? – спросил Хьединн, по-прежнему стоя в дверях и, видимо, поменяв решение немедленно покинуть дом.

– Это акушерка из Оулафсфьордюра. Именно она принимала роды у вашей матери, когда вы появились на свет. Она до сих пор жива и неплохо себя чувствует, несмотря на преклонный возраст.

– Как вы сказали? Она до сих пор жива? Да ей, должно быть, лет сто, – отозвался Хьединн.

– Еще как жива, – кивнул Ари. – Но почему Гвюдмюндюр обратился к ней, а не к акушерке из Сиглуфьордюра? К чему такие сложности? Сиглуфьордюр ближе, да и добираться туда легче через горный перевал. Бьорг посчитала, что ее коллега из Сиглуфьордюра не решилась переходить через Хестскард, что, в общем-то, возможно. А как там оно было на самом деле, знать нам не дано, поскольку эта акушерка давно уже скончалась. Но объяснение могло быть и другим: Бьорг с обитателями фермы была незнакома и впоследствии вряд ли с ними когда-нибудь встретилась бы.

Взгляды всех присутствующих были устремлены на Ари, сердце которого билось все сильнее.

– Гвюдмюндюр связался с Бьорг, сообщив, что у его жены начались схватки, – продолжал он. – Акушерка рассказала нам, что роды были трудными и матери Хьединна пришлось целый день оставаться в постели. Сама Бьорг вернулась в Оулафсфьордюр лишь на следующие сутки. Я не сразу осознал важность этой детали, но потом все встало на свои места.

Ари посмотрел в глаза Хьединну. Тот сохранял каменное выражение лица, пока постепенно не начал понимать глубинный смысл, содержащийся в словах Ари.

– Послушайте… Нет, этого просто не может быть, – наконец пробормотал Хьединн.

– Именно. Здесь какая-то нестыковка. Конечно, можно предположить, что Бьорг говорит неправду, но только зачем ей это делать? Возможно, она что-то путает, хотя, как мне показалось, она помнит подробности тех событий довольно отчетливо. Ты ведь можешь это подтвердить? – Ари перевел взгляд на Кристину.

– Конечно, – тихо сказала та.

– Объясните мне, в чем тут дело, – решительно вмешалась в разговор Делия. – Какая здесь нестыковка?

Ари снова взглянул на Хьединна:

– Вы сами объясните это Делии?

Пару мгновений поколебавшись, Хьединн заговорил:

– Да… Я рассказывал Ари во время нашей первой встречи о том, почему мне дали такое имя. По словам матери, в тот день, когда я родился, она спустилась к лагуне Хьединсфьордюра. Погода стояла солнечная, и она решила, что назовет меня Хьединном.

– Думаете, она говорила неправду? – спросил Ари. – Ее слова совершенно не стыкуются с рассказом Бьорг о том, что роженице пришлось целый день пролежать в постели после тяжелого разрешения от бремени.

– Нет, она говорила правду, – ответил Хьединн, хотя и с долей сомнения. – Она часто об этом рассказывала. О том, что в тот день, когда я родился, стояла замечательная погода. Я вообще не понимаю… – Он осекся, уставившись в пустоту.

– Ответ лежит на поверхности: Гвюдфинна не ваша мать, Хьединн, – отрезал Ари, повергнув всех присутствующих в шок.

– Что?.. Да быть такого не может, – отчаянно запротестовал Хьединн. – Этого не может быть… – Его голос надломился.

– Может. Это и есть единственное возможное объяснение, – твердо сказал Ари. – Я уже упоминал, что это дело сопряжено с такими… обстоятельствами, которые в те времена считались едва ли не постыдными; более того, наши парламентарии до сих пор не пришли к единому мнению по этому вопросу. Я имею в виду суррогатное материнство.

– Суррогатное материнство? – удивилась Делия. – На что вы намекаете?

– Этот термин, конечно, вошел в обиход не так давно, но, по сути, это именно то, что произошло в данном случае. Договоренность с женщиной, чтобы она выносила ребенка для других людей. У Гвюдмюндюра и Гвюдфинны детей, кроме Хьединна, не было. В те времена такое редко случалось. Кроме того, у нас есть доказательства, что они предлагали усыновить ребенка Йоурюнн и Мариуса за несколько лет до того, как родился Хьединн. Что, если они решились на такой шаг, потому что были не способны зачать собственного ребенка, а не только для того, чтобы облегчить жизнь Йоурюнн и Мариусу?

– Вы говорили, что Йоурюнн хотела, чтобы мальчика усыновили чужие люди? – вмешалась Делия.

– Именно. Она хотела передать его совершенно незнакомым людям, чтобы никогда больше с ним не встретиться. Тогда она настояла на своем и не позволила Гвюдфинне стать матерью ее сына. Гвюдмюндюр же со своей женой наверняка не оставляли попыток стать родителями, но их старания не увенчались успехом. Искусственного оплодотворения в те годы еще не существовало, так что решить их проблему не представлялось возможным. – Ари взглянул на единственного в их компании врача, как бы ища подтверждения своим словам. Кристина кивнула, и он продолжил: – Вероятно, они консультировались с доктором, который предположил, что проблемы с зачатием скорее у Гвюдфинны, а не у Гвюдмюндюра. И вот в какой-то момент последнего осенила идея – возможно, еще до того, как он пригласил Мариуса и Йоурюнн в Хьединсфьордюр. Те испытывали трудности с деньгами, а Мариус, как нам известно, был человеком легко поддающимся влиянию. Видимо, в материальном плане им с женой стало совсем невмоготу, и Гвюдмюндюр решил этим воспользоваться. Он перевез их на север и подыскал Мариусу работу. Таким образом они оказались перед ним в долгу. Впоследствии Гвюдмюндюр сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться. Оно заключалось в том, чтобы Йоурюнн родила им с Гвюдфинной малыша.

– Я этому не верю! – рассвирепел Хьединн.

Но Ари не останавливался:

– Йоурюнн и Мариусу было обещано хорошее вознаграждение, как показывает сумма, поступившая на счет Мариуса. Платеж был проведен только летом, после того как родился Хьединн. Вероятно, все договоренности были достигнуты заранее, чтобы избежать рисков, если Йоурюнн, родив ребенка, вдруг передумает. Но никто не должен был знать правды – никто не должен был увидеть, что на самом деле беременной ходила Йоурюнн и что именно она кормила ребенка грудью в первые месяцы его жизни. Гвюдмюндюр нашел этой проблеме решение: они переехали в необитаемый фьорд под предлогом ведения там фермерского хозяйства. Не зря же кое-кто называл Гвюдмюндюра авантюристом – и в данном случае его это более чем устраивало.

– Вы, должно быть, сошли с ума! – чуть ли не прокричал Хьединн.

– Значит, именно поэтому мне был оказан такой холодный прием, когда я очутилась во фьорде, чтобы поснимать там на кинопленку? – проговорила Делия.

– Предполагаю, что именно так оно и было, – ответил Ари. – Когда возникла необходимость в дополнительных рабочих руках, они пригласили на ферму подростка из Хусавика, что оказалось ошибкой. Похоже, он стал невольным свидетелем того, как Йоурюнн кормит грудью малыша, и крайне удивился, поскольку считал матерью Хьединна Гвюдфинну. Гвюдмюндюра данный факт, безусловно, расстроил.

– А кто же… – начала Делия и осеклась, но Ари сразу понял, что ее интересует. – А кто же был отцом ребенка? Отцом Хьединна, я имею в виду.

Ари ответил, обращаясь к Хьединну:

– Я не предполагаю ничего иного, кроме того, что вашим отцом был Гвюдмюндюр.

– Но как же так получилось?.. – смутилась Делия.

– Это, видимо, было не так и сложно – он оплодотворил сестру своей жены традиционным способом. Это, скорее всего, тоже являлось частью договоренности, – объяснил Ари. – После чего им оставалось только ждать. Йоурюнн забеременела и наконец родила. Видимо, они надеялись, что прибегать к профессиональной помощи при родах им не придется. Однако во избежание рисков все-таки были вынуждены вызвать акушерку.

– И поэтому они обратились к акушерке из Оулафсфьордюра, – подытожила Делия. – В Сиглуфьордюре все друг друга знают, так что обвести вокруг пальца местную акушерку им бы не удалось.

– Вы правы, – подтвердил Ари. – Гвюдмюндюр наверняка представил Йоурюнн Гвюдфинной и надеялся, что обман останется нераскрытым. Не следует забывать, что сестры были очень похожи, – стоит только взглянуть на фотографию, с которой все началось. – Он извлек из записной книжки копию снимка и показал ее присутствующим. – Обратите внимание, что основное отличие между сестрами в том, что одна из них более худощавая – и это Гвюдфинна, которая вроде как совсем недавно стала матерью. Крошечная деталь, но в то же время и важный фрагмент пазла, который встраивается в единое панно. Я, кстати, еще раз съездил к Бьорг, чтобы показать фотографию, но, как и следовало ожидать, столько лет спустя она не смогла с уверенностью сказать, у какой именно из двух женщин она принимала роды.

– Вот так история, – протянула Делия, явно обескураженная тем, что услышала. – Значит, в этом и кроется причина того, что после смерти Йоурюнн не было опубликовано ни одной ее фотографии?

– Совершенно точно, – убежденно кивнул Ари. – Было бы неоправданным риском публиковать фотографии Йоурюнн, учитывая, что акушерка могла заметить, что женщиной, у которой она принимала роды, была именно погибшая, а не ее сестра.

В этот момент голосом, полным тоски, заговорил Хьединн:

– Так кто же все-таки убил Йоурюнн?

– Гвюдфинна, конечно, – сказал Ари.

– Да что вы несете?! – взорвался Хьединн. – Вы же совсем недавно утверждали, что ни мой отец, ни мама не имеют к ее смерти никакого отношения… – Он внезапно затих, видимо окончательно осознав, что имел в виду Ари.

Не успел тот и рта раскрыть, как суть дела облекла в слова Делия:

– Ну да… потому что Гвюдфинна – тетя Хьединну, а не мать.

– Все, больше я этого слушать не могу. Вы что, хотите, чтобы я поверил, что моя мать на самом деле не моя мать?

Ари подумал было закончить на этом свой рассказ, но все же решил объяснить присутствующим еще кое-какие детали.

– Помните, что сказал вам отец, Хьединн? Что у вас была тетка, которая «смогла лишить жизни». Я много думал над этими словами. Он, безусловно, говорил о Гвюдфинне – вашей тетке, которая лишила жизни вашу маму.

– Я сказал вам это по секрету, черт возьми! – выпалил Хьединн.

Делия поднялась на ноги:

– Время уже позднее. Думаю, на сегодня достаточно.

Но Хьединн, судя по всему, придерживался другого мнения:

– А зачем ей понадобилось убивать Йоурюнн? Скажите-ка на милость.

– Я, конечно, не могу знать этого наверняка, но тот факт, что психика Гвюдфинны пошатнулась, сомнений не вызывает. Видимо, то же самое касалось и ее сестры. Положение, безусловно, было незавидным для них обеих. Йоурюнн родила ребенка для своей сестры и была вынуждена лицезреть его каждый день…

– А Гвюдфинна терзалась от того, что ей приходится делить кров с женщиной, которая вступала в интимные отношения с ее мужем, – добавила Делия.

– Да, вероятно, в Гвюдфинне взыграла ревность, а возможно, ее преследовал страх, что, покидая Хьединсфьордюр, Йоурюнн заберет у нее малыша. Не исключено даже, что Йоурюнн высказывала ей подобные угрозы. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что оторванность от мира сыграла с ними обеими злую шутку. Поведение Гвюдмюндюра после кончины свояченицы говорит в пользу того, что он стремился защитить близкого себе человека – свою жену, которая совершила убийство. Он отказался от квартиры в Рейкьявике в пользу Мариуса, отправил его на безопасное для себя расстояние и в определенном смысле купил его молчание. Принимая во внимание слова его брата, Мариус, видимо, был убежден, что его супруга совершила самоубийство. Наверняка именно поэтому он смолчал, поддержав версию о несчастном случае. Йоурюнн действительно была не в лучшей форме, так что Гвюдмюндюру оказалось несложно убедить Мариуса в том, что она наложила на себя руки. Вполне вероятно, что всей правды не знал никто, кроме Гвюдмюндюра и Гвюдфинны. Однако все трое, включая Мариуса, сговорились солгать полиции, показав на допросе, будто Йоурюнн якобы подтвердила, что выпила яд по ошибке. Гвюдмюндюр с Гвюдфинной поступили так для того, чтобы скрыть правду, а Мариус, вероятно, для того, чтобы скрыть то, что он считал правдой.

– А Гвюдмюндюр еще и Антона отправил за границу, – заметила Делия.

– Да, ведь кому, как не ему, было знать о довольно-таки странном состоянии, в котором той зимой пребывала Гвюдфинна, а также о неприязненных отношениях между сестрами. Антон мог стать опасным свидетелем, – сказал Ари. – Вероятно, он знал и о том, что фигурирующее в полицейском отчете утверждение, будто крысиный яд хранился в банке, похожей на ту, где был сахар, является стопроцентной ложью.

Сделав паузу, Ари огляделся. Ему показалось, что в кухне стало темнее, а потом заметил, что одна из свечей на подоконнике погасла.

Все молчали, и он заговорил вновь, чтобы нарушить тишину:

– Стоит заметить, что эта фотография говорит сама за себя. – Он положил копию снимка на стол. – На лицах Гвюдмюндюра, Гвюдфинны и Йоурюнн совершенно безрадостное выражение, и обратите внимание, на каком расстоянии друг от друга стоят сестры: одна – на одной стороне, другая – на противоположной, а ребенка держит посторонний человек.

Кристина поднялась со своей табуретки, – очевидно, ей не терпелось уйти. Ари встал следом за ней, но продолжал говорить:

– Это предприятие наверняка изначально было обречено на провал, но закончилось все еще хуже, чем можно было предположить. Мариус принял в дар квартиру, чтобы не остаться без крыши над головой, но полученных от Гвюдмюндюра Иудиных денег так и не коснулся – тех самых денег, которые им заплатили за участие в воплощении плана, стоившего Йоурюнн жизни. Единственным светлым пятном во всей этой истории явилось, конечно, рождение Хьединна. – Ари сделал очередную попытку вернуть расположение Хьединна, робко ему улыбнувшись, но тот лишь сверкнул на него глазами. – Нам с Кристиной пора. Ей нужно вернуться в Акюрейри, пока погода совсем не разбушевалась… – солгал Ари.

Хьединн отошел от кухонной двери, чтобы их пропустить.

– Вам решать, верна моя догадка или нет, но сам я не сомневаюсь, что так все и было, – сказал Ари на прощание.

Настроение у него испортилось, хотя, казалось бы, он должен радоваться тому, что сумел разгадать тайну давно минувших лет. Когда они с Кристиной вышли из дома под струи дождя, в голове у него крутились тягостные мысли. Стоило ли ему докапываться до истины? Он пролил свет на события прошлого, но кому от этого легче? Хьединну теперь придется жить с мыслью, что женщина, которая его воспитала, вероятно, убила его биологическую мать, и он будет терзаться сомнениями до конца своих дней. В лучшем случае он сможет познакомиться с единокровным братом – конечно, если только сумеет обнаружить следы сына Йоурюнн и Мариуса, да и то при условии, что тот еще жив.

49

Интуиция Исрун не подвела: скандал, из-за которого Лауре пришлось оставить свою должность, не оказал значимого влияния на положение премьер-министра. Его политический авторитет нисколько не пострадал, и он по-прежнему внушал симпатию и доверие. Он согласился на одно-единственное телеинтервью по поводу Снорри, но честь пообщаться с ним выпала другой телекомпании, что Исрун не удивило. Поскольку именно она разворошила осиное гнездо, в число любимчиков Мартейнна Исрун не попала.

В интервью Мартейнн показал себя с весьма привлекательной стороны: он решительно осудил методы тех, кто распустил слухи, не подвергая, однако, слишком резкой критике Лауру, и отмел всякие инсинуации в свой адрес с улыбкой на устах, и весьма убедительно.

Прошло две недели. Внимание журналистов и блогеров переключилось на другие темы, и общественность потеряла интерес к скандалу в правительстве – новость перестала быть актуальной.

Исрун краем уха слышала, что Лаура и Мартейнн стали парой, однако никакого официального подтверждения тому не было – они тщательно оберегали свою личную жизнь от любопытных глаз. И можно было не сомневаться, что Лаура продолжит во всем поддерживать Мартейнна, а кроме того, ей не придется опасаться, что ее действия будут иметь юридические последствия: за распускание слухов никто ее в тюрьму не посадит.

Миновала неделя с тех пор, как Исрун позвонил ее врач.

– Здравствуйте, Исрун, – с теплотой в голосе сказал он, и она тут же почувствовала, как у нее сводит живот от страха.

– Здравствуйте, – промямлила она, во рту было так сухо, что ничего больше произнести она не смогла.

– Вот, пришли снимки, – сообщил врач. – Все выглядит замечательно.

У Исрун перехватило дыхание, и пару мгновений ей казалось, что у нее остановилось сердце. Она не ослышалась?

Наконец ей удалось выдавить из себя одно-единственное слово:

– Что?..

– Все выглядит замечательно, – повторил врач. – На снимках ничего не обнаружено – никаких новообразований. Все обстоит наилучшим образом, Исрун.

У нее словно гора с плеч упала. Болезнь, конечно, непредсказуема, но новости, которыми с ней поделился врач, несомненно, давали повод для оптимизма.

В последующие дни она вновь и вновь размышляла о том, стоит ли ей обсуждать проблемы со здоровьем с родственниками и коллегами.

Отец Исрун Орри переступил через свою гордыню и позвонил Анне, которая по-прежнему находилась на Фарерских островах. Исрун пообщалась с ними обоими и услышала две разные версии их телефонной беседы. Было, впрочем, очевидно, что возникшая между ними стена дала трещину. Исрун не сомневалась, что родители снова сойдутся еще до того, как наступит лето. Ей представлялось неразумным тревожить их в такой момент разговорами о своей болезни, тем более что она, судя по всему, отступила. Поэтому Исрун решила оставить пока все как есть.

То же касалось и ее коллег. Что она выиграет от того, что сообщит им о состоянии своего здоровья? Это была не та информация, которой хотелось делиться в профессиональной среде. Конкуренция за самые интересные редакционные задания была жесткой, да и место выпускающего редактора стало для нее вполне реальной перспективой. А для того, чтобы его занять, ей было необходимо оставаться сильной – как внутренне, так и внешне.

Все эти соображения, однако, не стоили ничего по сравнению с новостями, которыми Исрун обрадовал врач. Она порхала от счастья.

– По поводу вашего будущего я настроен оптимистично, – заключил он.

И в этот раз Исрун была склонна ему поверить.

Роберт не раз и не два пробовал дозвониться до Сюнны, но она так и не ответила. А потом ее номер вообще был деактивирован. Роберт, конечно, понимал, что вернуть Сюнну у него уже не получится, но кто мог запретить ему продолжать эти попытки? Ведь он по сути своей достойный человек, разве нет? Просто в какой-то момент наркотики полностью подчинили его себе.

После того как выяснилось, что Эмиль считал его убийцей Бильгьи, общественный суд признал его виновным, и Роберта в очередной раз вызвали на допрос – исключительно для проформы, поскольку никаких улик против него по-прежнему не имелось. Тюрьмы он избежал, а вот избавиться от воспоминаний о несчастной девушке, которая истекала кровью, после того как он ударил ее, а потом долго и мучительно умирала, ему было не суждено.

Роберт уехал из Исландии, махнув рукой на учебу. Родители сделали вид, будто верят ему, но не было никаких сомнений, что правда им известна, как и всем остальным.

Теперь ему предстояло начать все с чистого листа вдали от дома. И сделать это было непросто.

А кроме того, Роберта терзали кошмары. Они не оставляли его ни на одну ночь – стоило лишь сомкнуть веки.

50

Ари и Кристина сидели на кухне у него дома на Эйраргата. Ари отхлебывал чай, рассеянно глядя из окна на горы. Утром он, вместо того чтобы пойти в бассейн, совершил пробежку, после чего принял душ и теперь чувствовал себя обновленным человеком – духовно и физически. Погода как нельзя лучше подходила для таких занятий: слабо моросящий дождь, а в воздухе аромат весны.

После того как карантинные ограничения были сняты, Кристина стала частой гостьей в Сиглуфьордюре, да и Ари периодически навещал ее в Акюрейри.

Теперь, когда ему удалось вернуть ее расположение, он не мог позволить себе ни одного неверного шага.

– Как погода, ничего? – поинтересовалась Кристина.

– Очень даже ничего.

– Возможно, я когда-нибудь и привыкну к Сиглуфьордюру. – Она издала звонкий смешок, который так нравился Ари.

– Ну что ж, место для тебя в этом доме найдется, – заметил он.

– Не спеши, Ари. Тут надо подумать. С тех пор как появился туннель, нет никаких проблем, чтобы жить в Акюрейри, а работать в Сиглуфьордюре. Может, это тебе лучше ко мне переехать?

– Может быть, – кивнул он. – Хотя еще неизвестно, получу ли я эту должность.

Кристина улыбнулась:

– Конечно получишь. К тому же Томас обещал замолвить за тебя словечко. Я в тебе нисколько не сомневаюсь.

Общаться с Кристиной Ари было на удивление легко; видимо, пауза в их отношениях оказалась весьма благотворной, хотя расстались они не самым лучшим образом. Однако у Ари было ощущение, что уж теперь-то все у них получится.

В этот момент зазвонил телефон.

– Привет, Ари.

Это была девушка из Блёндюоуса.

Она наверняка получила результаты теста на установление отцовства.

Сердце у Ари забилось так быстро, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В то же время у него вдруг мелькнула мысль, что он не знает, какому результату обрадуется больше.

– В общем, мне позвонили по поводу… теста. Отец все-таки не ты. Прости, что втянула тебя в эту историю. Мне правда очень жаль, – произнесла она.

– Ничего страшного, – сказал Ари первое, что пришло на ум.

– Тебе, наверное, полегчало.

– А?.. Ну да. Да. Значит, отец тот самый бойфренд?

– Так и есть. Видимо, этого и стоило ожидать. Правда, отношения у нас не то чтобы очень… Мне, честно говоря, хотелось, чтобы отцом был ты.

От растерянности Ари не нашелся, что ей ответить. Ему не терпелось как можно скорее завершить этот разговор.

– Прости, мне, вообще-то, надо бежать, – солгал он. – Удачи тебе. Уверен, что у вас троих все будет хорошо.

– Спасибо. Может, еще созвонимся, – смущенно сказала она.

Ари пробормотал что-то в том же духе, но без намека на искренность, и нажал на отбой.

Присев рядом, Кристина обняла его за плечи.

– Значит, ребенок все же не твой, – мягко произнесла она.

– Не мой… Ну и хорошо. Теперь можно выдохнуть, – отозвался Ари, осознавая, насколько невразумительно звучат его слова и как явно в них слышится сожаление.

– Именно, – добродушно согласилась Кристина, словно подыгрывая Ари, который пытался убедить ее – и себя, – что результаты теста его обрадовали. Она не спросила Ари, возникало ли у него в душе радостное предвкушение от встречи с мальчиком и от перспективы научить его всяким жизненным премудростям и чувствовал ли он стремление позаботиться о том, чтобы малыш никогда не узнал, что такое расти без отца, как это выпало на долю самого Ари.

Эти вопросы висели в воздухе, и не было необходимости ни задавать их, ни отвечать. Вместо этого Кристина сказала именно то, что Ари действительно хотел услышать:

– А вообще, нам стоит поработать над тем, чтобы ты стал отцом.

Примечания

1

Хьединсфьордюр – фьорд на севере Исландии. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Вестфирдир – регион в северо-западной части Исландии.

3

Золотое кольцо – популярный туристический маршрут в Южной Исландии.

4

Акюрейри – город на севере Исландии.

5

Коупавогюр – город в столичном регионе Исландии.

6

Вестюрбайр – район Рейкьявика.

7

Лойгавегюр – улица в Рейкьявике.

8

Сюдюргата и Вонарстрайти – улицы в Рейкьявике.

9

Тингхольт – район в центре Рейкьявика.

10

Тьёднин – озеро в центре Рейкьявика.

11

Аусгримюр Йоунссон (1876–1958) – исландский художник.

12

Хусавик – город на севере Исландии.

13

Вера Линн (1917–2020) – британская певица.

Content

Рагнар Йонассон
Раскол

Примечания