Максим Замшев

Вольнодумцы

© Максим Замшев, текст, 2023

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2023

© А. Веселов, обложка, 2023

www.limbuspress.ru

Часть первая

Февраль 2019 года

День был полон вязкого снега и внезапного горя. И вот теперь, в этом неприятно покачивающемся купе, он совсем растерялся. Молил Господа, чтобы всё кончилось хорошо.

Слепая, бессмысленная мольба.

Подобно многим русским мальчикам, он рано начал негодовать от бездействия Бога. Если Он есть и Он всемогущ, почему чудесные люди страдают, а мерзавцам выпадают длинные, сытые и весёлые судьбы? Как Он это допускает?

Но сейчас просить о пощаде некого.

Такое не часто случается, но купе с ним никто не делил. Нераспакованные комплекты белья в целлофановом смирении лежали на двух верхних полках и на соседней нижней.

Он выключил весь свет. Надеялся, темнота подействует успокаивающе. На грязноватом окне – трогательные, почти декоративные шторки. Вдали, сквозь толстое стекло, поблёскивали огни фонарей. Что они освещали? Многокилометровые автобаны с белой разметкой, где автомобили подчёркивают всеобщее отчуждение; крошечные посёлки с сиротскими избами, в которых ставни годами заколочены, а на стенах тут и там приклеены много раз уже вымокшие объявления о продаже; бензозаправки с невкусным кофе и чёрствой выпечкой, стаи собак, рыскающих в поисках пищи, или что-нибудь ещё, диковинное и невиданное, чего себе не представишь?

Мимо стремительно проносились невесёлые полустанки с пустыми перронами. Ему не прочесть их названия на такой скорости, но где-то на картах, в расписаниях, в паспортах местных жителей они значились.

В дверь с дежурной настойчивостью постучали. Он нехотя встал с жёсткой неудобной полки, отодвинул дверную панель. Проводница принялась выспрашивать, не желает ли он чаю или купить сувениры. Голос звучал так, словно внутри у неё ожил портативный магнитофон. Он попросил принести один стакан чая с лимоном. От сувениров отказался.

Горькие мысли о болезни сестры, о её тяжкой участи сменялись беспокойством за любимую девушку, которая, слава Господу, здорова, но то, что он недавно узнал о ней, крепко расстраивало. Надо же ей заниматься такой чудовищно опасной чепухой! Да и он ещё, старый дурак, потакает ей.

Двойная тревога. Двойная боль.

Всё страшно, всё серьёзно, всё, скорее всего, кончится плохо. И он не в состоянии противостоять этому. Он утратил что-то. Он совсем к этому не готов, сейчас это ясно. Боже! Верни! Ты так часто забирал!

Когда-то у него были и брат, и сестра.

Но Веня попал под электричку. Давным-давно он живёт без старшего брата. Только сестра. После смерти родителей единственный родной человек. И она – в беде.

Он плохо помнил своё детство, слишком ровным и счастливым оно выдалось. От него сперва, разумеется, как от маленького ребёнка, гибель брата утаивали. Потом отец ему открыл правду, убедив, видимо, себя, что благостный обман больше ни к чему. После этого день за днём, год за годом боль избывали тем, что не будили её. Он привык, что смерть Вениамина просто факт, ни с чем не связанный и ни на что не влияющий. О ней никогда никто не напоминал.

С каждым часом, проведённым им в этом купе, духота нарастала. Воздух, теряя кислород, набирался тягостной силы, наваливался на него всей своей плотностью, душил, сковывал грудь. Он дышал как можно глубже.

В детстве он иногда задыхался ни с того ни с сего. Почему это происходило – он не помнил, но повторения той паники боялся по сей день. Сейчас потребовалось немало усилий, чтобы дыхание хоть как-то восстановилось. Тень того старого ужаса едва не воскресла.

Колёса между тем застучали яростнее, будто у них кончались силы и надо было дотянуть до ближайшей станции во что бы то ни стало. Внутри поезда что-то заскрежетало, купе резко качнулось, и комплект белья, шурша целлофаном, свалился с полки на пол.

* * *

Сегодня, несколькими часами ранее, сестра, как он её ни отговаривал, поехала с ним на вокзал и оставалась на скользком, заваленном окурками перроне до самого отправления поезда. Потом, когда он зашёл в вагон, отыскала окно его купе и смотрела через стекло со спокойной ясной любовью. Как всегда. Во взгляде – ничего необычного. Будто всё как надо. Энергично и почти дежурно помахала ему на прощание. Так машут, когда расстаются на короткое время.

Ему не нравилась Самара. Он жалел, что Вера вышла замуж за самарца и поселилась в этом волжском разлапистом, вытянутом, но в то же время тщетно стремящемся к вертикальности городе. Он с трудом принимал, что его сестра, очевидно, счастлива в Самаре, сжилась с городом, прикипела к нему. «Почти ничего московского в ней не осталось», – иногда расстраивался он. Сама Вера, кстати, этого не поддерживала. Настаивала, что оба города для неё важны. Но жила тем не менее в одном. Хорошо, что не в Нью-Йорк подалась. До Самары меньше двух часов лёта. Хотя вряд ли на планете Земля существовало расстояние, способное ослабить их кровную молчаливую связь.

Иногда завидовал ей: он до самой смерти родителей жил с ними, и это во многом сдерживало его, разжижало, мешало нащупать своё, то, что нужно только ему. А когда они исчезли из мира этого, перейдя в мир иной, оказалось, что ему поздно начинать то, чего он ещё не начал. Семья, дети, устройство быта, социальный рост – ему, на тот момент уже давно разменявшему пятый десяток, всего этого толком не успеть. Прежде его отношения с женщинами не приводили к чему-то серьёзному из-за распространяемой на него оберегающей и в то же время подавляющей воли отца и всегда согласной с ним матери. Это не позволяло ни одной претендентке вылепить из него главного мужчину своей жизни.

Конечно, полюби он сам навзрыд, безвозвратно, то ничего бы не помешало этому чувству. Но он, человек начитанный и тонкий, такую любовь боязливо полагал реальной лишь в книгах.

После того как вышла замуж, сестра сразу, без обсуждений, уехала из родного дома и родного города, но отношения с братом и родителями сохранила теплейшими. Часто навещала их, звонила обязательно каждый день, какими бы хлопотами ни была поглощена. И это не мешало ей строить семью, растить детей, отлаживать быт, всё помнить, всё предусматривать, никогда не показывать, что чем-то удручена, никогда не срывать свою досаду на других.

Её муж занимался писательством ещё до развала страны, очень рано по меркам тех лет вступил в Союз писателей СССР и на местном самарском уровне звездил не на шутку, собираясь вот-вот засиять и на всесоюзном небосклоне. Новую жизнь, наступившую после 1991 года, молодой литератор впитывал тяжело, но к середине девяностых освоился, купил небольшую типографию и даже немного разбогател. Потом полиграфическое производство местные бандюганы отжали, но он не унывал: всё время чем-то занимался, и порой весьма успешно. С Верой у них родилось двое детей, мальчик и девочка. Евгений, старшенький, как только женился, съехал от родителей, но относился к ним весьма трогательно – навещал, заботился. Лизка же, младшая, с этого года училась в Питере и давала о себе знать лишь по необходимости или когда заканчивались средства. Вера, иногда шутя, иногда почти всерьёз, рассказывала, что Лизавета изображала нестерпимую обиду на родителей, якобы они приспособленцы, никогда ничего не противопоставляли омерзительному путинскому режиму, ни за что толком не боролись, кроме своего мнимого благополучия, и посему жизнь прожили зря. Ей, как она декларировала, с ними не по пути.

Говоря об этом, Вера неизменно вздыхала и качала головой.

Скоро ли Вера посвятит Лизу в то, что с ней случилось? Об этом они не говорили.

Лиза, её нрав, повадки, всегда импонировала ему. Он жалел, что теперь у неё с родителями всё так напряжённо. Но дело молодое. Может быть, ему не хватало всю жизнь этого раннего бунта против старших?

И вот он едет в поезде в Москву, а сестра осталась в Самаре, больная, несчастная, удручённая, ищущая силы для борьбы.

По купе бродил сон, подстерегал его, высматривал как добычу, подбрасывал воображению свои заставки. Привиделась волжская набережная в Самаре, одно из немногих там мест, не лишённых изящества. Парапет вдруг разомкнулся и медленно, как в рапидной съёмке, обрушился в Волгу, разбрасывая шумные и сильные брызги, обладающие фантастической силой и сметающие все строения на берегу – от прибрежных палаток до высоких домов. А зелёная полоска острова вдалеке с нереальной скоростью разрослась почти до неба, целиком закрыв его собой. Его засасывало болото вязкой дрёмы, кошмар пугал, походил на модный апокалиптический кинопроект, веки его тяжелели, он, засыпая, всё же силился вернуться в реальность, но беспомощно проигрывал в этой битве. Если бы не голос проводницы, он бы проснулся, возможно, только утром.

– Чай, пожалуйста. – Женщина, не обратив внимания, что пассажир спит, зашла в купе, включила свет и поставила на стол стакан в алюминиевом подстаканнике.

Он открыл глаза. Ужас разрушения не отпускал. Купе, проводница, весь антураж – совершенно незнакомы. Где он? Секунды текли, он застрял между сном и явью. Наконец всё встало на свои места.

Проводница оглядывала его, как ему показалось, с насмешливым осуждением. «Вот, мол, заказал чай, а сам дрыхнет».

– Восемьдесят рублей.

Он сунул руку в боковой карман брюк, нащупал тонкую пачку, вытащил её, отделил сильно смявшуюся сторублёвку и дал проводнице. Она сообщила, что сдачу потом принесёт, он отрицательно замотал головой: не нужно.

– Скажите, а вагон-ресторан работает?

– Работает, а чего же ему не работать? – Доблестная служащая РЖД улыбнулась, на секунду обнажив золотую коронку.

– До каких?

– Надраться все успевают. – Она явно претендовала на панибратство.

Судя по запаху, не исключено, что сама уже дёрнула. Хотя вряд ли. Сейчас с этим строго у них. Это в девяностые они и сами пили, и продавали, и пассажиров за мзду брали в своё купе. Просто такая тётка попалась, любящая позубоскалить.

Она вышла, оставив дверь в купе чуть приоткрытой.

Он сделал глоток, обжёгся, решил подождать, пока остынет. Вкус лимона куда-то потерялся.

Вагонная тряска не ослабевала. Ложка в стакане немного позвякивала, а сам стакан чуть-чуть двигался к краю стола. Он смотрел на это как заворожённый.

* * *

Всё это время, после того как полковнику полиции Ивану Елисееву доложили, что внучка его начальника, генерал-майора Крючкова, пропала, он сам просматривал все сводки, надеясь втайне, что Вика Крючкова всё-таки найдётся сама по себе, что нигде не отыщется её труп и что какие-нибудь отморозки не объявят о выкупе. Мало ли почему отключён телефон? Может, зря генерал так настроен? Один день всего. Однако Крючков выяснил, что на учёбе её нет, съездил к ней домой – там тоже. И понеслось. Сослуживцы говорили ему, что один день – это ничего страшного, что рано подключать полицию, но он только мотал головой и настаивал. Ссылался на то, что они опоздают, что она никогда не нарушала обещание писать ему каждый день, что она не может не сообщить ему о себе просто так, только если что-то случилось, будто уже заранее знал: всё плохо. За долгие годы работы в полиции Елисеев приучил себя не поддаваться эмоциям – они только мешали. Но сейчас внутри всё бушевало, и справиться с этим пока трудновато.

И вот теперь к нему в кабинет, в кабинет заместителя начальника Главного следственного управления МВД России по Москве, придут участники будущей следственной группы по делу об убийстве Виктории Крючковой. Придут посмотреть друг на друга, примут распределение ролей, удостоверятся, что дело особое и нет ничего важнее, чем довести его до конца. Почти как с любым другим делом. Почти.

Подозреваемые уже арестованы. Опера из отделения Раменки, несомненно, довольны таким поворотом: чем быстрее удаётся поймать виновного, тем скорее следователи приступят к работе, а опера займутся чем-то другим. Вероятно, они в недоумении от того, что их попросили прибыть в ГСУ, да ещё в неурочный час. Зачем?

К вечеру здание Управления опустело. В коридорах не суетились люди, из открытых дверей кабинетов не доносились разговоры.

Елисеев пил уже третью чашку растворимого кофе, и, хоть каждый раз насыпал две ложки, напиток не бодрил. Представлял, что сегодня пришлось пережить его шефу. У него самого не было детей, но родители здравствовали, и он даже мысль о том, что рано или поздно останется без них, яростно отгонял. А тут внучка… Говорят, любовь к внукам сильнее, чем к детям…

Следственная группа наконец собралась. Информации пока немного, в основном то, что сообщил о погибшей её дед.

Из докладов судмедэкспертов и комментариев следователей складывалась первичная картина преступления. Картина, честно говоря, малообъяснимая, со множеством странностей.

Тело Вики обнаружили случайно. Оперативники Раменского УВД получили сигнал об одном наркопритоне и поехали брать торговцев. Когда, повязав хозяев с поличным, они зашли в ванную, то увидели мёртвую девушку, утопленную в холодной воде. Судя по первым признакам, тело там пролежало совсем недолго, хотя, когда труп находится в холоде, процесс разложения замедляется. Сначала думали, это очередная наркоша, из числа тех, что ошиваются на наркохатах, но потом, приглядевшись, признали ту, что проходила в свежих ориентировках. (Крючков настоял, чтоб фотографию Вики разослали по всем отделениям.) Держатели притона сначала угрюмо молчали, а потом заявили, будто только что возвратились домой из Майкопа, где навещали больного отца, и не успели даже руки вымыть, как к ним ворвались полицейские. Всё происходящее для них – полный ужас. Они никогда не видели эту девушку прежде. Как она попала в квартиру, для них – загадка. Причастность к изъятым наркотическим веществам хозяева также отрицали. Мол, кто-то подбросил. Однако эту песню запевают почти все, кого ловят с поличным на наркоторговле.

Вику сначала, по всей видимости, задушили, потом погрузили в ванну, чтобы изобразить, будто та под дурью утонула сама. Вены исколоты, но при первом же взгляде не оставалось сомнений, что делали это быстро и небрежно, и явно не сама девушка. Ни один мало-мальски опытный человек, глядя на её руки, не заподозрил бы, что она наркоманка. Однако кто-то, пусть крайне неумело и даже глупо, но всё же толкал следствие к версии, что Вика умерла от передоза? Почему всё так нелепо? Убийцу кто-то вспугнул? Помешал закончить имитацию естественной смерти? Но зачем? Следы на горле сразу же говорили об удушении. Тогда разумнее было бы инсценировать повешение. Или это только фантазия и на самом деле никто ничего не инсценировал? Что тогда?

Хозяев квартиры, разумеется, отправили в камеру. Хранение наркотиков! Как ни отпирайся, нашли зелье именно у них. Тем более за двумя братьями- адыгейцами по фамилии Рахметовы тянулась масса тёмных делишек. Старший даже отмотал срок за мелкую кражу несколько лет назад.

Никакого сопротивления захвату и последующему аресту они не оказали. Их предстояло ещё допрашивать, проверять алиби, сверять отпечатки. Завтра будет вскрытие тела Вики, эксперты проанализирует всё, что удалось собрать, следователи займутся просмотром записей с камер, примутся искать малейшие зацепки, способные доказать виновность арестованных. А сделать это будет ох как непросто. Совсем не факт, что Рахметовы – убийцы. Зачем им душить внучку генерала и оставлять в собственной ванне? А если кто-то подставляет их? Но зачем?! Елисеев поражался абсолютной нелогичности преступления, будто кто-то взял и объединил разные дела в одно без всяких на то оснований, но упорно при этом доказывает, что они связаны.

– А где те опера, что получили сигнал о наркопритоне? – спросил Елисеев у майора Давида Шульмана, одного из самых опытных и удачливых следаков в их Управлении.

– Здесь, товарищ полковник, ждут в коридоре, – бодро отреагировал Шульман.

– Пусть зайдут.

Два молодых парня неуклюже, что выглядело забавно при их атлетичных комплекциях, прошли в кабинет и встали недалеко от двери.

– Доложите подробно, что за информатор вас вывел сегодня на наркопритон, где… – Елисеев осёкся, не поворачивался язык назвать Вику трупом, – где произошло другое преступление.

Один из оперативников почему-то смутился, второй начал несколько лениво объяснять:

– Сегодня утром на связь вышел один из моих агентов, Тигран Алиханов. По его сведениям, на этот адрес ожидалась большая партия наркоты.

– Почему не представились? – Елисеева начинал злить младший по званию. C чего этот опер цедит слова так, будто объясняет двоечникам урок по десятому разу?

– Капитан Багров. – Ни малейшей попытки изобразить почтительность.

– Лейтенант Соловьёв. – Этот вёл себя вежливее. В их паре он явно ведомый.

– Почему вы ему сразу поверили?

– Он никогда не давал пустых наводок.

– И вот так сразу решили ехать брать?

– А что не так? Там наркоты ведь уйма. Да эти суки ещё и девушку уморили.

– Как вы разговариваете со старшим по званию? – наконец вмешался Шульман.

– Виноват, товарищ майор.

Елисеев устало потёр глаза. Ввязываться в перепалку несолидно. В конце концов, опера правда недоумевают. Они свою работу сделали. Задержали Рахметовых чётко, без форс-мажора. Сообщили о трупе. Но всё равно здесь что-то не так. Что-то не сходится. Так слепо доверять информатору…

– Когда он передал наводку?

– Сегодня днём. Часов в двенадцать или позже. Точного времени сказать не могу. Не помню. Не до этого было. Но мы отреагировали сразу. Получили санкцию – и вперёд. Если бы тянули, они бы уже распродали всё. – Багров всё больше раздражался, но старался сдерживаться.

– Так быстро такую огромную партию? Не лучше ли было выяснить всех покупателей? – Елисеев не стал дожидаться реакции Багрова, чтобы не оставить тому возможности возразить. – Надеюсь, вы знаете, где он живёт, этот Тигран. Съездим, пожелаем ему спокойной ночи. – Елисеев поднялся, давая понять остальным участникам совещания, что на сегодня всё.

Он мог бы что-то уточнить для судмедэкспертов, кинолога, молодого следователя Сергея Туманова, также входящего в группу, но они в этом не нуждались. Все люди опытные. Всем известен свой манёвр и свой участок работы.

Поехали на машине полковника. Пробки ещё не рассосались, и Елисеев вёл автомобиль нервно, время от времени чертыхаясь. Февральская Москва выглядела замызганной, утомлённой, безрадостной. Небо давилось искусственным светом города.

Осведомитель жил в районе Мосфильмовской улицы, в блочном, но довольно респектабельном по московским меркам доме. В квартире они Алиханова не застали. Им долго не открывали, потом взъерошенная женщина, видимо жена, недовольно пробурчала через щёлку (дверь она поставила на цепочку), что он пошёл в аптеку: голова разболелась, а таблетки нет.

Они решили не вламываться. Похоже, тётка не врала. Если в аптеку – скоро вернётся. Так и вышло. Спустились во двор. Минут через двадцать он вышел из-за угла и не спеша направился к своему подъезду. В руке он держал маленький фирменный пакетик аптеки «36,6». Смотрелось это немного комично. Быстро, видимо, голова прошла. Багров окликнул его:

– Эй, Тигран! Поговорить надо.

Информатор явно насторожился, увидев, что опер не одни. Смиренно сел в припаркованную неподалёку машину. Опера остались снаружи, готовые в любой момент присоединиться к следователям.

Заместитель начальника ГСУ, не глядя на Тиграна, бросил:

– Откуда у тебя инфа, что в квартиру Рахметовых завезут столько наркоты?

Алиханов ответил, не задумываясь:

– Так два торчка туда собирались. Это знатные торчки. Они всегда в курсе, где товар появляется. Они, похоже, не только сами ширяются, но снабжают ещё кого-то. Я их расспросил, что да как…

– А чего это они с тобой разоткровенничались?

– Сказал, что мне самому нужно. Вот они и посоветовали.

– Трогательно. Они взяли и поверили, что ты такой же, как они?

– Убедил. Они мне доверяют.

– Почему? – Полковник стремился поставить Тиграна в тупик, чтобы оценить, врёт ли тот.

– Они часто ошиваются у Дорогомиловского рынка, где у меня точка. Как-то я – ради дела, разумеется, чтобы контакт с ними улучшить, – пожрать им дал.

– В смысле?

– Голодные они были.

– Где же они деньги на наркоту берут?

– Где-то берут…

– Что о них скажешь?

– Имена, фамилии и адреса не спрашивал. Одного кличут Толяном, второй – Тузик. Смешно – правда? Тузик… Они говорили, многие собираются закупиться.

– Прямо магазин какой-то. Хоть вывеску прикрепляй.

– Обычное дело. Вы не в курсе? Это только в кино наркотой торгуют по-особому. В жизни всё просто. – Он то ли усмехнулся, то ли поморщился.

– Ладно. Свободен.

Алиханов ещё некоторое время посидел молча, будто собираясь в чём-то признаться, потом аккуратно открыл дверцу и, не обращая никакого внимания на Багрова с Соловьёвым, пошёл к своему подъезду.

Елисеев, говоря с ним, с трудом сдерживался, чтоб не врезать ему по морде!

Оперативников, весьма ошарашенных происходящим – можно же засветить агента, – Елисеев и Шульман отпустили.

– Ну, что скажешь? – Полковник курил крайне редко, но сейчас был как раз такой случай. Пепел стряхивал в открытое окно. Наедине они с Шульманом переходили на «ты». При подчинённых полагали это излишним. Хотя с годами «ты» укоренялось между ними всё больше.

– Жаль генерала.

Елисеев никак не отреагировал. Давид редко сразу говорил то, чего от него ждали. Иван выпускал дым, рассматривал его – густой.

– Я смотрю, тебя тоже не впечатляет идея с братьями-убийцами? – Шульман принял вид чуть ли не мечтательный. Его мимика почти никогда не соответствовала ни его словам, ни его мыслям.

Елисеев угрюмо кивнул.

– Однако найдутся ведь те, кто примется их колоть, вышибать показания? Или нет?

– Пока дело у нас, – Елисеев жадно затянулся, – беспредел никому не позволю. Если в этом деле невиновные возьмут вину на себя – грош нам всем цена.

– Это ясно. Удивил! Я как бы в курсе. Хм… Но сам понимаешь. Ты не министр внутренних дел. Ладно… Давай сначала попробуем начать. Всегда полезно. Что нам известно о Вике? – Шульман немного поёрзал, стремясь сесть поудобнее. – Дедушка – генерал-майор Крючков, родители служат по дипломатической части, сейчас в командировке в Сербии. Училась в РГГУ. Жила в родительской квартире на Цветном бульваре. С дедушкой и бабушкой отношения тёплые, часто ночевала у них. Потом бабушка умерла. Отношения между дедом и внучкой сохранились, но чаще раза в неделю она у него не бывала. Жила самостоятельно, но без проблем, никаких происшествий, загулов, наркоты и прочего. Это всё со слов генерала. Но ничего другого не имеется. Как она попала к Рахметовым – непонятно. Такие девушки по таким местам не ходят. Однако её одежда аккуратно висела на вешалке. Загадка.

– И мобильный телефон её исчез.

– Да. У арестованных братьев его нет.

Полковник выбросил сигарету в окно.

– Одни домыслы. Тебя подвезти куда-нибудь?

– Не надо. У меня тут ещё парочка дел образовалась.

Шульман вылез из автомобиля. Дверь не закрыл. Пришлось Ивану тянуться через весь салон.

Елисеев не стал ничего спрашивать у Давида. Шульман любил работать в одиночку. Это вызывало у начальства неизменный гнев, в том числе и у самого Елисеева, пока он не привык, что майор неизменно достигает результата и лучше ему не мешать.

* * *

Он ни в чём не мог отказать Майе. И виной тому не её настойчивость, а его убеждённость, что, не исполни он что-то, между ними всё кончится. Надо сказать, до последнего времени её желания не отличались излишней прихотливостью.

И когда она попросила, чтобы в его директорском кабинете в библиотеке собрались её друзья, поскольку им негде обсудить одно важное дело, он тут же согласился, не успев осмыслить странность подобной просьбы. Он удивился, когда Майя пригласила его присутствовать. Какое он имеет отношение к ним, к их делам? И представила она его диковато: городской служащий, сочувствующий нам.

До того дня он едва ли мог себе представить, что она – член тайной антиправительственной молодёжной организации. Хотя какая она тайная, если они так легко пустили его на свои собрания? Выходит, он ничего про неё не знал? Спал с ней и не знал?

Его потрясение от услышанного на сборище было таким сильным, что он и не попытался возразить, когда Майя решила собрать всех в следующий раз здесь же, в его кабинете.

Похоже, в горячих и бестолковых головах будущих революционеров радостно созрела неосмотрительная мысль, что здесь они в полной безопасности. Они думают, что в органах работают такие же идиоты, как показывают в сериалах. Весь фильм идут по ложному следу, а потом их осеняет? В жизни вряд ли всё так. И он не даст и ломаного гроша за то, что их ещё не выявили и не разрабатывают. За себя он не боялся, что-нибудь придумает. Но Майя-то сознаёт, во что ввязалась? Исключением из РГГУ дело точно не ограничится. Хотя и его могут прижать. Кому интересно разбираться? Покрывал – значит, виноват.

В тот вечер, два дня назад, после сбора вольнодумцев Майе захотелось проветриться – душно очень было в его кабинете. Она, или не чувствуя раздражения любимого, или делая вид, что не чувствует, как ни в чём не бывало спрашивала, как ему показались её друзья. Он отвечал уклончиво, ребята, мол, интересные, но разговоры ведут странные. Майя в ответ взвилась:

– Да сейчас почти вся молодёжь об этом говорит! Если мы не будем оказывать организованное сопротивление режиму, то… – она потратила несколько секунд, чтобы сформулировать, – всему придёт конец. Вся эта нечисть восторжествует.

– Какая нечисть?

– Все эти путинисты, чиновники, коррупционеры.

– Ты преувеличиваешь.

– Тебе, конечно, виднее. Вот с нами, например, внучка крутого генерала полиции, Вика Крючкова, симпатичная блондинка, что у окна сидела. Полностью разделяет наши идеи. Ты её наверняка заметил. Она красавица. Моя однокурсница, кстати. Она тоже преувеличивает?

Он действительно обратил внимание на девушку, которая вела себя активно, твердила, что они мало работают в соцсетях, что надо кидать в Сеть протестные пост за постом, наращивать аудиторию, что Навальный действует неправильно, слишком топорно, что через соцсети провернули арабскую весну, а мы чем хуже? Ей возражали: так их легко вычислят, но блондинка только морщилась в ответ.

– И в чём ваша цель? – Он пока не выбрал, как ему с ней себя вести: будто ничего особого не произошло или же продемонстрировать своё подлинное отношение к этому бардаку.

– Собрать как можно больше людей.

– Для чего собрать?

– Ты сегодня невыносим. Думала, ты сочувствуешь протестам.

– С чего это?

– Иначе я бы тебя не полюбила.

Она впервые тогда сказала о любви к нему; так, впроброс, небрежно, как будто это и не особо знаменательно.

Раньше, в юности, он частенько не мог заснуть. Мысли и впечатления переполняли, вытесняли сон. Потом он наловчился справляться с этим: почитать книгу, послушать барочную музыку (особенно нравился Куперен с его самой изысканной из современников мелодикой), а если уж не получалось выспаться, он не разрешал себе спать днём, чтобы к вечеру падать с ног.

Но в ту ночь, после ошеломляющего явления Майи в образе смутьянки, бессонница, как строгая учительница без косметики, вся в сером, металлическим голосом диктовала свой диктант и ни одним намёком не выдавала, скоро ли последнее предложение.

Он размышлял о том, что ему выпало наблюдать. Что это вообще за идиотизм – собираться и обсуждать, как они начнут организовывать митинги? Они надеются, что власть испугается их, осознает свою ничтожность, дрогнет и уйдёт сама? Бред! Или он не разобрался и они готовят себя к роли мучеников? Не похоже.

Конечно, не только о протестах они говорили. Там слышалось что-то ещё, иное, сильное, безжалостное, уверенное в своей правоте. Восстанавливая в памяти сегодняшние разговоры, он немного жалел, что не принял в них участие. Вероятно, если бы он не был так поражён, мог бы порассуждать кое о чём с ними на равных. Майя не так уж и не права. Он и сам всё чаще задаётся вопросом: куда всё катится? Но что бы они о нём подумали? Кто он? Наверняка сейчас расспрашивают у Майи в каких-нибудь чатах, кто он ей. От этих мыслей ему стало противно, будто поймали за чем-то постыдным. Нет. Всё же они опасные глупцы.

После смерти сначала папы, а вскоре мамы он в квартире пользовался только своей комнатой. В остальных ему как-то нечем было заняться, заходил изредка, старался ничего не трогать, и комнаты постепенно приобретали всё более нежилой вид. Майя же, навестив его жилище впервые, освоилась в гостиной на удивление быстро: сразу взялась что-то перебирать на старом массивном комоде, переставлять в книжном шкафу, не реагируя на его вялые протесты и объяснения. Добралась и до родительской спальни, правда, там хозяйничать постеснялась, словно те, кто здесь когда-то спал, вот-вот вернутся и укорят её за то, что прикасалась к их вещам.

Её поведение расстроило, показалось беспардонным, но уже после ухода Майи он открыл для себя, что его снова ничего не пугает дома, будто здесь никогда не гостила смерть. Вещи, умершие для него вместе с родителями, внезапно ожили. Выходит, девушка оказалась права. Смерть уходит от нас вместе с теми, кто умер. Задерживать её ради памяти – глупо. Память об ушедшем внутри нас, и ей не требуется ничего внешнего, никаких зацепок, артефактов, уловок…

Поняв в ту ночь, что скоро не уснёт, он устроился в гостиной с новым романом Водолазкина, которого всегда читал в охотку, но смысл предложений ускользал. Пришлось отложить том в белой обложке с загадочным названием «Брисбен».

Майя и её друзья живут с уверенностью, что сторонники нынешнего режима уже старятся, теряют силы и скоро уйдут в небытие. Этим, по их мнению, необходимо воспользоваться. Они обмусоливали свою идею со всех сторон, видно было, что не первый раз. Компания делилась на тех, кто рекомендовал не торопиться и выжидать, и на тех, кто требовал решительных действий. Кстати, блондинка, что, как выяснилось, приходилась внучкой какому-то полицейскому начальнику и училась вместе с Майей в РГГУ, придерживалась радикальных взглядов. Забавно! Ей-то чего не хватает?

Голод, верный спутник стресса, напомнил о себе ближе к двум часам ночи. В холодильнике, как назло, ничего не нашлось. Он открыл пачку гречки, насыпал в кастрюлю, залил водой и поставил на средний огонь. Придётся подождать, пока сварится.

Он положил три подушки одна на другую и удобно устроился перед телевизором. По каналу «Звезда» демонстрировали советский прибалтийский детектив «Двойной капкан». Снято было качественно, и он засмотрелся. Прибалтийские детективы – особая статья советского кинематографа. В них большинство прибалтов любит русских и советскую власть как избавителей от всего самого плохого, а проклятые европейцы постоянно пробуют эту любовь подорвать. Здесь милиционеры назначают встречи в барах, делают это неохотно, но им по долгу службы надо знать, как ведут себя прожигатели жизни, как тратят незаконно нажитые средства… Только острый дух из кухни заставил его чертыхнуться и побежать выключать огонь. Гречка, слава богу, пригорела не сильно.

Еду принёс в комнату. Разместил тарелку на прикроватной тумбочке. Вспомнил, как мать всегда ругалась с ним из-за этого, призывая трапезничать или в столовой, или, на самый крайний случай, на кухне. «Это неправильно – есть там, где спишь. Потом крошки, пятна. Антисанитария», – сокрушалась она. Хозяйственные дела были чуть ли не единственной областью, где она не заставляла себя делать всё, как отец, думать обо всём, как отец, приходить к таким же, как он, выводам.

Фильм между тем захватывал всё больше, и, когда злоумышленников разоблачили, он даже расстроился. Смотрел бы ещё и смотрел.

Притягательна советская жизнь на экране, где добро всегда одолеет зло, где все чётко осведомлены, кто друг, а кто враг, и кого надо жалеть, а кого нет.

Наконец он уснул. Снилось, кто-то куда-то его зовёт, называя Шепелевым. Во сне он удивлялся: почему Шепелев, ведь он же Шалимов… Артём Шалимов.

Вера позвонила в девять утра. Минута в минуту. Голос её звучал с обычной спокойной твёрдостью. Однако сама просьба появиться в Самаре как можно быстрее и нежелание что-либо сообщать по телефону не оставляли сомнений: случилось нечто из ряда вон.

Ближайший рейс на Самару из Домодедова в 19.10.

Он написал Майе, которая, по его предположениям, в тот момент томилась на первой лекции в своём РГГУ, что ему надо срочно навестить сестру и его несколько дней не будет в Москве. Его любимая сразу же перезвонила. Голос взволнованный. Судя по всему, занятия она прогуливала. Вряд ли во время лекции разрешают разговаривать по телефону.

– Как несколько дней? – Голос звучал возмущённо. – Не забыл, что послезавтра мы снова собираемся у тебя? Нас же туда не пустят! Вернись, пожалуйста, чтобы успеть нас принять. Умоляю тебя!

Артём заверил девушку, что к утру послезавтрашнего дня вернётся. (Конечно, он мог попросить Сашу Синицына открыть им кабинет, учёному секретарю библиотеки он доверяет, но Майя восприняла бы это как оскорбление. Такое важное дело поручить незнакомому ей человеку!)

После его слов она успокоилась, затараторила, что нежно целует его и ждёт. А потом ещё прислала кучу сообщений с поцелуйчиками.

Он зашёл на сайт РЖД и купил себе билет на завтрашний вечерний поезд из Самары в Москву. Это был единственный вариант вернуться в Москву так, чтобы не сорвать мероприятие друзей Майи. На подходящий авиарейс билеты уже распродали.

В тот день он ненадолго заехал на работу, захватив с собой дорожную сумку с вещами, чтобы уже не возвращаться домой. Выполнил все необходимые для предстоящей короткой отлучки формальности и вызвал такси в аэропорт.

В Домодедове изнуряюще долго, вместе с неприятными кургузыми людьми, простоял в очереди на регистрацию, проклиная себя, что поленился зарегистрироваться онлайн. Незадолго до вылета позвонил мужу Веры, попросив не встречать его – он спокойно доберётся на такси. Тот запротестовал: нет, это невозможно, пусть даже и не помышляет.

* * *

Генерал-майор полиции Павел Сергеевич Крючков только что поговорил по телефону с сыном. Когда голос Михаила исчез, утонул в пространстве между ними, показалось, что тишина сдавила голову, как железный обруч. Это уже не первый их разговор сегодня. Трудно определить, какой самый тягостный. Пока между ними не созрело солидарное горе, только боль и недоумение: как? Он воспитывал его по-мужски, чтоб вырос твёрдым, спокойным, правильно реагировал на трудности, умел терпеть. Но как подготовить к такому?

Невестку Крючков не жаловал. Пока не похоронил жену, подыгрывал ей, изображал дружелюбие, а потом просто вычеркнул. Для сына это не секрет, но он не переубеждал отца. И вот завтра безутешные родители Вики прилетят в Москву…

После смерти супруги он почти не бывал в их загородном коттедже, но сегодня приехал. Почему? Может быть, душа Клавдии ещё наведывается сюда и он найдёт не только утешение, но и выход?

Дом выглядел неуютно. Всё в нём соскучилось по прежней жизни, когда он был жилой.

Крючков тонул в глубоком кресле. Боль безостановочно грызла его изнутри. Зачем он так рано решил, что Вика уже взрослая и следует дать ей возможность жить, как она желает? Но ведь не имелось ни малейших причин переживать за неё, подозревать в чём-то тёмном и опасном или же опасаться её излишней беспечности. Отличница, тихоня, с родителями всё время на связи, к деду раз в неделю в гости, на чай. Аккуратная, продвинутая, умненькая… Посвящала себя в основном учёбе. Или это была видимость?

Он не шевелился, но ему чудилось, что кресло скрипит под ним. Безмолвие за окнами не успокаивало, а наоборот, заставляло вслушиваться в каждый шорох. Где-то далеко страстно залаяла собака, потом перестала.

Через год он планировал выйти в отставку. Да, он это давно решил. Хватит! Чем будет заниматься на гражданке, особо не задумывался. Но, конечно, собирался больше внимания уделять внучке, если это ей потребуется. Клавдия наверняка радовалась бы этому, если оттуда, где она теперь обретается, было бы возможно хоть изредка посматривать на тех, кого любил.

Он пришёл в органы в конце семидесятых. Совсем молодым. С идеалами. Но вскоре иллюзии разбились вдребезги. Советская милиция в жизни сильно отличалась от той, что показывали в кино. Его непосредственным начальников был Володя Родионов. Они сразу подружились. Потом к ним присоединился Петя Елисеев, отец нынешнего его зама. Всем троим служба в районном отделении быстро приелась, хотелось чего-то героического. А расследовать приходилось лишь пьяные драки и мелкие кражи. Иногда они наведывались в пивбар на Поклонной улице. Дружеское пиво почти не горчило.

А потом жизнь предоставила им выбор. И они выбрали разное…

Пётр Викентьевич Елисеев давно уже пенсионер, они много лет не общались. За исключением одного раза, когда он просил Павла дать слово, что тот возьмёт Ивана под свою опеку и не допустит, чтобы с парнем случилось что-то страшное. Полковник Елисеев уже много лет не нуждался в опеке, но Крючков обещание своё помнил. Иван Елисеев вырос в идеального служаку, добросовестного, неглупого, выдержанного. Через сына Пётр Викентьевич приветов никогда не передавал. Крючков не удивлялся этому. Были причины.

А Владимир Михайлович Родионов теперь заместитель министра МВД, курирует антитеррористическое направление. Не сказать что они сохранили дружбу, скорее, это что-то вроде зависимости, вроде необходимости никогда не терять друг друга из поля зрения.

Пиво они вместе больше не пьют. Но после больших совещаний Родионов покровительственно обнимает Крючкова, интересуется делами, здоровьем, родными. Предлагает зайти к нему в кабинет махнуть по пятьдесят. Павел Сергеевич всегда отказывается. Высшие офицеры Главка МВД ориентируются на то, что Крючков и Родионов старые товарищи.

За десятилетия службы он научился закрывать глаза на многое. Знал ли он, что его коллеги частенько нарушают закон? Знал. И ничего не предпринимал. Когда самой паскудной цыганке, сажающей молодёжь на наркоту, что-то подбрасывали, чтобы закрыть, он не возражал. Хоть какая-то справедливость. Но если кто-то попадался на этом, безжалостно наказывал.

А теперь кто-то убил его внучку…

Он обязан справиться с собой. В его жизни ничего больше не осталось, кроме цели. Елисеев и его группа приложат, разумеется, все силы для раскрытия. Но получат ли результат? Хватит ли им сил, терпения, ярости? Их надо держать в тонусе постоянно.

Пока задержали двух кавказцев.

В их квартире нашли его девочку.

И там же обнаружили кучу наркоты.

В кармане запищал мобильник. Номер скрыт.

– Здравствуй, Паша. Я очень тебе соболезную. – Голос генерал-лейтенанта Родионова звучал сочувственно. – Я потрясён. Это ужасно. Места себе не нахожу.

Крючков не ждал этого звонка. Не готовился с кем-то разговаривать о своей потере. Слёзы чуть было не захлестнули, но он справился. Не хватало ещё всплакнуть.

– Спасибо, Володя, – всё, что он смог вымолвить. А что ещё скажешь?

– Ты где сейчас?

– На даче. Завтра Михаил с женой прилетят.

– Какая же мразь это сотворила?! Держись! Я сегодня говорил с министром. Он взял дело под личный контроль. Звони мне в любое время дня и ночи. Знаю, что подозреваемые арестованы. Крутите их по полной. И держись, пожалуйста. Звони в любое время.

Крючков застыл с мобильником около уха. Снова собачий лай, но уже намного дальше и тише, словно для порядка. Труднее всего сдерживать себя. Поехать бы сейчас в изолятор и выбить без всяких протоколов и формальностей из арестованных братьев всё, о чём они молчат. Как Вика попала в их квартиру? У неё не было друзей, подобных Рахметовым. Это точно. Елисеев уже доложил ему, что кавказцы всё отрицают, но он ждал чего-то ещё… Сегодня… Вдруг уже что-то прояснилось?

Когда-то он мечтал скоротать с супругой старость в этом доме. Уже не придётся. Потом он надеялся, что Вика выйдет замуж, начнёт рожать, и молодым будет куда вывезти детишек на воздух. Ничего этого не случится. Сейчас дом не разговаривал с ним, обиделся, не пускал по-настоящему внутрь. Дом не виноват, что Клава умерла, что Вика погибла.

Внешне Вика щемяще напоминала Клаву в молодости. Особенно в те годы, когда они только поженились и жили в коммуналке на улице Мясковского. К тому времени коммуналок в Москве оставалось немного, но им всё никак не выделяли отдельную квартиру. Одним из соседей по тому многолюдному житью был молодой поэт Грушин. К нему, к нарастающему с каждым месяцем неудовольствию соседей, частенько захаживали шумные товарищи по перу, позвякивая бутылками в тёмных авоськах. Когда терпение жильцов переполнилось, Грушин велел дружкам залезать к нему через окно. Первый этаж: в тёплое время года проблем никаких. Зимой чуть тяжелее было это проворачивать, но они всё равно практиковали, только бы не слышать коммунальное шипение в коридоре: «Алкаши, алкаши, алкаши!» Молодого лейтенанта Крючкова поражало, как интеллигентные люди, писатели, всё время спят в одежде и то, какой на них налипал скорбный и пристыженный вид, когда они пытались занять у него на опохмел. Он был единственным из соседей, кто им всегда добавлял. Удивительным образом по утрам им неизменно хоть чуть-чуть, но не хватало на бутылку.

Он так живо и чётко представил себе ту их жизнь, непростую, но ещё ничем не омрачённую, что захотелось выпить водки, залпом, чтоб обожгло. Но нельзя! Не стоит ему тут ночевать! А за руль выпившему генералу полиции садиться совсем негоже.

Почему Вика погибла? Это нелепая случайность или что-то другое? Кто-то мстит ему? За долгую милицейскую, а потом полицейскую карьеру, ясное дело, накопилось немало бандитов, жаждущих ему отомстить. Надо вспомнить всех, составить список, каждого проверить. Но это так долго!

Завтра прилетят сын с невесткой, и, если в квартире, где жила Вика, остался какой-нибудь след, намёк, улика, отыскать их возможно только сегодня. Пока квартира такая, какой Вика её покинула. Когда это случилось? Куда она пошла?

Дом, отгоняя его от себя, делал всё правильно. Вместе им сейчас хуже, чем порознь.

Он вернётся сюда, только когда поймает убийцу. Так обещал он себе и дому.

* * *

Он вспоминал теперь, что всё время до прилёта в Самару жил надеждой, что с Верой ничего не случилось непоправимого (о страшном сказала бы сразу, наверное, не удержалась бы). Логика подсказывала, что всё, скорее всего, ровно наоборот, но он противился логике.

После приземления самолёт невыносимо долго катился по полосе. Огромный, модернизированный к чемпионату мира по футболу аэропорт блистал пустотой коридоров, залов и вестибюлей. Пассажиры терялись в нескончаемых пространствах.

Прибывший заблаговременно Александр деловито прохаживался по залу прилётов. «Верка заставила, – подумал Артём, разглядывая его невысокую коренастую фигуру, – а он не может её ослушаться».

Мужчины дежурно обнялись при встрече, обменялись ничего не значащими фразами о том, как рады друг друга видеть. Никаких «Ты уже знаешь?» или «Что теперь делать?». Вера всё скажет сама. Ясно, что на все разговоры об этом сейчас – табу. Или супруг не в курсе? Ну это вряд ли.

Артём некоторое время поджидал Александра, подгонявшего машину к выходу из терминала. По небу взбирался самолёт, равномерно и приветливо мигая. Набитая машинами парковка плавно переходила в суету столбов и фонарей.

Ехали в полном молчании. Под негромкую музыку местной музыкальной волны Артём то и дело проваливался в дрёму.

В детстве он стремился во всей чёткости запоминать то, что мерещится перед сном, когда уплываешь по мягкой серебристой реке на другой берег сознания. Все детали, повороты, преображения. Но после пробуждения забывались не только впечатления, но не вспоминалось и само намерение.

Самара начиналась задолго до центра, город растягивал себя, как мог, рукавами автотрасс, прирастающими новостройками, заводами, но всё в нём так или иначе стремилось к Волге, вниз к воде, быстрой и нетерпеливой, но в то же время величественной, помнящей Стеньку, который хоть и наречён злодеем, но остался в народных песнях на века. Будет ли народ слагать песни о злодее?

Постепенно город обретал свои подлинные черты: низкие купеческие дома с лепниной, красивые перекрёстки, заснеженные деревья в парках, уютные вывески.

Видно было, что Вера сильно и нетерпеливо ждала его. Засветилась взглядами, улыбками, чуть заметными морщинками у глаз. Долго прижимала к себе.

Потом слегка всплакнула. Не расстроилась – растрогалась.

Он уж было успокоился: может, просто соскучилась?

Прошли в комнату. Артём, не выдержав двусмысленности её молчания, спросил:

– Что? Почему такая срочность? Что-то с детьми?

Она стыдливо потёрла глаза.

– Нет, с ними всё в порядке, – вымолвила, улыбаясь.

«Значит, что-то всё-таки с ней самой». Внутри Артёма всё словно переключили на другую скорость, когда тормоза не срабатывают, и мчишься прямиком в большую бетонную стену.

Уставший Александр быстро ушёл спать, оставив их вдвоём. После этого Вера призналась, что у неё диагностировали рак лёгких.

После того они ещё долго сидели, пытаясь что-то преодолеть, с чем-то смириться, пили чай, говорили то о болезни Веры, то хаотично переходили на что-то другое, иногда выходя на холодный, с кусками сырого снега на перилах балкон, где Вера курила, клятвенно обещая бросить завтра же, хоть Артём и не требовал от неё никаких обещаний.

Произошедшее с Верой поражало своей обыденностью: побаливало горло, кашляла, пеняла на хронический бронхит, полагала, что само пройдёт, а оно не прошло. Муж и сын уговорили всё же пойти к врачу.

Доктор долго слушал её, хмурился, прикладывая неприятно прохладный фонендоскоп то к одному месту на груди, то к другому, потом отправил на рентген, КТ и другие анализы. Она навсегда запомнит, как он глянул на неё во второй визит, когда располагал уже всеми данными о её состоянии. Во взгляде мешались жалость и безразличие. Будто она уже мертва.

Вылечить такую разновидность рака можно только во Франции, так врач говорит. Есть агентство, которое туда отправляет пациентов. Доктор обещал посодействовать. У него налажены контакты с этой конторой. Но надо для начала внести сто тысяч евро. А потом платить уже за циклы лечения. Всего четыре цикла. Почему только в Париже? Доктор объяснил, что в Центре Кюри именно такой рак, как у неё, лечат эффективнее всего. Он – крайне редкий. Сашка хочет взять кредит, но она так боится, что потом не осилит, не отдаст. А сейчас коллекторы эти – хуже бандитов. Убить готовы тех, кто вовремя займы не отдаёт. У Женьки свободных денег нет сейчас. Но он тоже что-то найдёт со временем. Да и у неё самой хоть и не грандиозные, но кое-какие накопления остались после того, как Женьке квартиру приобрели. Одним словом, не всё так плохо. Что-то наскребём. Она не сдастся.

Обо всём этом Вера рассуждала с таким видом, с каким домохозяйки судачат о коммунальных проблемах соседей. Слёзы, что она себе позволила в самом начале, были единственными в тот вечер.

Артём, конечно же, утешал её: обнимал, гладил по волосам, лгал, что уверен в её непременном выздоровлении. Она кивала в ответ.

В ней много силы. Но на сколько её хватит?

На следующий день сестра закатила царский обед, какой и не всякая здоровая хозяйка осилит. Евгений, племянник Артёма и сын Веры с Сашей, грозился заскочить (он работал в двух шагах от Вериного дома), но в последний момент позвонил раздосадованный: срочно вызвали к начальству.

Перед самым отъездом Артёма составили план: кто, когда и сколько сможет найти денег. Вернее, план составлял Александр. Артём только соглашался. В конце пообещал, что будет переводить с каждой зарплаты некоторую сумму. Вера почти не участвовала в обсуждении. Не обольщалась: главное, дадут ли мужу кредит и как скоро. Она никак не вняла просьбам мужчин остаться дома и не провожать Артёма на вокзал. Не спорила, просто оделась и пошла с Артёмом к такси.

Александр выпил за обедом, поэтому не повёз их.

* * *

Крючков ехал по Кутузовскому проспекту.

Справа одиноко торчала стела Поклонной горы с похожей на циркачку богиней победы, рядом белел храм с аккуратным золотым куполом и хмурилось длинное серое здание музея. Тёмные комья небосвода угрожали разбиться о холодную землю и заполнить всё мутным серым маревом. Ёлки удерживали снег на лапах с усердием солдата роты почётного караула.

Машины, несмотря на достаточно поздний час, бестолково толпились на этом участке проспекта. Водители нервничали, одни перестраивались, другие не пропускали, от этого поток двигался медленнее, чем ему положено.

Впереди несла изящную колесницу Триумфальная арка.

Он во всех деталях восстанавливал в памяти тот день, когда последний раз видел внучку. Тогда его ничего не насторожило. Они, как обычно, пили чай с принесёнными ею овсяными печеньями, так любимыми Крючковым с давних пор; когда будущий генерал был маленьким, отец часто покупал их. В СССР по части десертов особого разнообразия не наблюдалось, и эти печенья воспринимались как изысканное лакомство.

Он никогда не спрашивал Вику о личной жизни, хотя иногда размышлял: есть ли у неё парень? Скорее всего, есть. Такая красотка…

Надо напомнить Елисееву, что все, кто с ней учился в РГГУ, должны быть проверены самым тщательным образом. Хотя он и сам об этом знает.

Ночь входила в город, как огромный всесильный полк. Где-то здесь притаилась тварь, которую он обязан отыскать.

Когда переступил порог квартиры, приказал себе: не смотреть на фотографии, ничего не вспоминать, ни на что не отвлекаться. Искать то, что наведёт на след. Превратиться в ищейку.

У них было заведено, что каждое утро они обязательно созваниваются или пишут друг другу в Ватсапе. Крючков настоял на этом: ему так спокойнее, а если она вдруг не выйдет на связь, значит, что-то случилось. Вот оно и случилось. Самое страшное. Он не медлил, но всё равно не успел.

Её комната. Что он здесь ищет? Он вглядывался в каждый сантиметр пространства, представлял, как Вика провела здесь последние часы, о чём думала, чем тревожилась.

Он внимательно изучил столик около зеркала, здесь она накладывала макияж, кое-какие флаконы и коробочки остались незакрытыми. Куда она спешила? Постель при этом тщательно застелена (девочка была аккуратная). Когда она ушла отсюда? На кровати лежал ноутбук, надо забрать его, пусть компьютерщики поколдуют. Хотя что там может быть?

Как только он представил себе, что тело внучки сейчас в морге, что-то рухнуло вниз от сердца. Он присел на аккуратно застеленную кровать. Слава богу, нитроглицерин в кармане.

Отдышавшись и приняв таблетку, он открыл изящную крышку ноутбука. Экран сразу загорелся. Никаких паролей не требовалось.

Крючков впился глазами в то, что выскочило на первой странице. Телеграм-мессенджер, где Вика переписывалась с неким человеком под ником Райский клоун. Он читал и отказывался признавать, что всё это наяву. Это писала Вика? Он несколько раз порывался закрыть эту страницу, но руки будто каменели. В переписке Райский клоун перечислял, что с ней сделает, когда они увидятся. На редкость пошло, грубо, с матом, с явными наклонностями садиста, со смачными сальными подробностями. Но Вика отвечала, что мечтает об этом и всё такое. И так долго-долго. Об одном и том же. В конце Клоун обещал ждать её возле какой-то библиотеки. Хоть бы адрес, сволочь, написал. И время… Но нет…

Он захлопнул эту мерзость. Дальше не стал изучать. Такое и так трудно пережить. А что там ещё найдётся? Невольное надругательство над памятью Вики, над её образом. Причём с её собственным участием. Где они этим занимались? Здесь? Или в другом месте? Надо отдать компьютер спецам, пусть ищут этого Райского клоуна где хотят.

Почти всю дальнюю комнату занимала беговая дорожка. Сейчас она вся будто сгорбилась, застыла в недоумении. Вика попросила его купить эту огромную конструкцию, убеждая, что будет заниматься каждый день. Крючков заметил, что на экране много пыли. Видимо, ей последнее время стало не до занятий спортом, вообще ни до чего, судя по переписке с Райским клоуном. Как же так?! Почему нет пароля? Он пересилил себя, открыл ноут снова. Увидел, что есть ещё Телеграм, видно, на другой номер. Он попытался сообразить, пользовалась ли она другой симкой, но так ничего не вспомнил. Или дело не в симке. Он не так силён в этих компьютерных премудростях. Тут нужен спец. Понажимал на значок, но безуспешно. Нужен был пароль. Один Телеграм-мессенджер открыт, другой запаролен. Выходит, этой своей переписки она не стыдилась, ни от кого не скрывала, а было ещё что-то, где она не предполагала чужих глаз? И почему на ноутбуке? Ведь телефон у неё новомодный, со всеми функциями. Телефон могут украсть, а ноутбук всегда дома. Логично, если хочешь полной конфиденциальности.

Мало-помалу он успокаивался. В конце концов, то, что происходит между двумя людьми, – только их дело. Возможно, то, что под паролём, – ещё более личное. И она не хотела, чтобы это читал тот, кто бывает у неё дома. Кто это? Райский клоун. Надо было ставить камеры в квартире, надо. Однако этот тип наверняка в курсе многого. Его позарез надо расспросить, а возможно, для начала понаблюдать за ним. Райский клоун – что за чушь?

Он продолжил осмотр, обследуя каждый угол, открывая каждый шкаф. Последним осмотру подвергся гардероб в прихожей. Заглянув в него, он ахнул: два охотничьих карабина и два травматических пистолета. Откуда они здесь? Что за чертовщина!

Он присел на табуретку. Что ещё его ждёт?

* * *

Вера Колесникова, урождённая Шалимова, несмотря на норовистый мороз, вышла на балкон в одном халате. Холод не страшил. Внутри всё горячее, как на сковороде. «Бог даст, не простужусь», – подумала она. Да и что такое простуда в сравнении с тем, что у неё нашли!

Сегодня Александр заснул необычайно рано. Когда она вернулась с вокзала, он даже не заметил её прихода, так крепко сон прижал его к простыням и подушке. Её несчастье вымотало его.

Он всегда спал, сколько она его помнит, тишайше, не сопел, не кряхтел, почти не ворочался. Она же, наоборот, с детства, после гибели старшего брата, часто просыпалась среди ночи и долго не засыпала. Тогда они жили с Артёмом в одной комнате. Бывало, подолгу болтали, беззвучно смеялись, вместе отгоняли сон, казавшийся скучным и ненужным. Но это случалось довольно редко. После некоторых событий Артёмке давали на ночь валерьянку с пустырником, какие-то ещё лекарства, и он чаще всего спал как сурок, маленький симпатичный сурок. А она боялась, что он проснётся, и опять начнётся ужасное…

После замужества это мучение не ушло, только немного уменьшилось. Она знала причину, но открыть её пока никому не могла. В эти минуты она тихо-тихо, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить мужа, вглядывалась в него, постепенно различая в почти полном мраке удивительную остроту его черт. Она была счастлива с ним. Без всяких «но». Все невзгоды, которых у них, как у всех соотечественников, заставших конец века прошлого и начало нынешнего, хватало, находились под куполом общего семейного благоденствия и под ним же избывались или преодолевались. В таких семьях, как у них, каждый уверен, что лучше, чем его родные, никого нет. Даже Лизка, по природе бузотёрка, никогда не нарушала этой идиллии. Да, теперь она звонит матери или отцу только с требованием денег и с неизменными упрёками в том, что они неправильно живут, но это другое. Пройдёт со временем. Бунт – свойство юности очень хороших людей, оправдывала мама дочку.

Сашка по первости заводился, переживал, что дочь отдаляется, спорил с ней, защищался, потом просто горевал, стоически выслушивая её нападки, и в ответ на просьбы сразу же переводил ей деньги, словно от этой скорости зависело виртуальное преображение Лизы в хорошую девочку, папину дочку, какой та, признаться, в полной мере никогда не была.

Вера сохраняла спокойствие. Не видела смысла изводиться. Лишь иногда её подмывало поинтересоваться, зачем же дочь регулярно просит деньги у таких никчёмных людей? Но она себя останавливала. Хорошо, что Лиза уехала из дома далеко. Таким, как она, необходимо пройти испытание самостоятельной жизнью. Женька, он другой, ему лучше под крылом.

Их квартира находилась на двенадцатом этаже. Вид на Волгу открывался незабываемый. Они перебрались сюда не сразу, несколько лет мыкались по съёмным, потом жили в небольшой двушке на окраине, доставшейся мужу от рано умершего брата, и только в начале нулевых, во время недолгого периода бизнес-успехов Колесникова, они купили эту довольно-таки габаритную трёхкомнатную, где с балкона можно взором охватить столько простора, что бескрайность и бесконечность мира не вызовет ни малейших сомнений. За Волгой, после уютного острова с песчаными берегами, за вторым рукавом, суша, прежде чем перейти в небо, прятала в зелени небольшие деревни, сваливала в кучу пригорки и маленькие холмы, клубилась лёгким туманом. «Смотрите вдаль долго и пристально, покуда хватит глаз», – наущала она детей, когда они росли рядом с этой красотой.

Издалека и сверху мир совсем иной, чем он есть на самом деле. Взгляд с высоты – самая большая иллюзия. То, что не видно с земли, вытягивается в сторону далёкого и манящего горизонта и скрывает, глушит, заштриховывает в себе все неказистые детали. Только бескрайность и завораживающая даль!

Сейчас она поклялась, что это будет последняя её сигарета. Завтра она начинает бороться за себя. И не только за себя; без неё – она в этом не сомневалась – жизнь её близких станет невыносимой, и потому она не имеет права сдаваться. Но и предусмотреть любое развитие событий – её долг.

Дым от сигареты уплывал в тёмные бархатные небеса, внизу устало копошились огни машин, а скованная льдом Волга всем своим изогнутым змеиным руслом чего-то ждала – то ли весны, то ли нового Стеньку.

Было ещё что-то очень важное. Она обязана решиться. Решиться на то, чего ещё пару дней назад не могла предположить. Как она этого добьётся? Мысли постепенно складывались в нечто цельное.

* * *

Артём всё же переместился в вагон-ресторан. Когда ему принесли ароматную солянку, появились два лощёных пожилых господина в почти одинаковых на вид костюмах тёмно-серого цвета. Они вальяжно расположились за столом через проход от Артёма. Один достал из кармана очки в бежевом футляре, бережно вынул их, водрузил на переносицу и занялся чтением меню, зачем-то беззвучно шевеля губами. Второй по-хозяйски подозвал официантку и заказал четыреста граммов водки. Тот, кто изучал ресторанный ассортимент, обладал театральной седой гривой, немного растрёпанной, второй же блестел большущей мокроватой лысиной на кажущемся угловатым черепе. Волос почти нет – аккуратные полоски по краям. Глядя на голову незнакомца, Артём, заядлый футбольный болельщик, по ассоциации вспомнил ляп одного комментатора во время матча «Зенита»: «Мяч попал Дзюбе на угол головы».

Гривастый наконец оторвался от чтения и встретился глазами с Артёмом. Сначала Шалимов прочитал в них удивление, потом робкую радость, затем обладатель пышной седой шевелюры взволнованно спросил:

– Вы случайно не Сергея Ефимовича Шалимова сын?

– Да. – Шалимов удивился и насторожился.

– Я прекрасно знал вашего отца. Боже! Как же вы на него похожи. Давайте-ка перебирайтесь к нам.

Шалимов-старший до развала СССР работал в Главмосстрое, потом несколько лет нёс государеву службу в Департаменте строительства правительства Москвы, пока не занялся бизнесом. Артём интересовался работой отца не больше, чем требовала обычная сыновняя вежливость.

Выяснилось, что обладатель роскошной шевелюры, Генрих Болеславович Медвецкий, был связан с отцом Артёма с давних времён. Он характеризовал его исключительно в восторженных тонах, с упоением рассказывая, как Сергей Ефимович в 1980 году пришёл к ним в Главмосстрой и сразу произвёл на всех потрясающее впечатление. Грамотный, умный, цепкий, при этом в общении прост, но не до панибратства.

Медвецкий и Рыбaлко, вернее их фирма, выиграли тендер на строительство нового торгового центра в Самаре, и вот теперь они возвращаются в Москву, вдохновлённые и горящие желанием жить.

Иногда российское застолье, гордое и самодостаточное в своих свободных, безрассудно накатывающих на житейские берега волнах, достигает такого этапа, когда все испытают нечто вроде катарсиса, только без трагедии, и над столом воспаряет иллюзия, будто все давно стремились к этому светлому моменту: все рубят правду-матку и проясняют всё до конца как в своей судьбе, так и в устройстве мироздания. И тогда вылетают из людей слова легко, как шустрые птицы, и безответственно парят над столом, нарезая причудливые круги. Водка гарантирует будущую безнаказанность. С пьяного какой спрос? Ну, наговорил лишнего. С кем не бывает…

Медвецкий с высоты своего возраста, а на вид ему было явно за шестьдесят, взял на себя в горячем разговоре роль вопрошающего. Похвалами отцу он выпросил у Артёма доверие и теперь вроде как почти по-свойски имел права на неудобные вопросы.

– Вот скажи мне, Артём Сергеевич… Ты нам рассказал, что работаешь в библиотеке. Прости, директорствуешь. А как отец твой к этому относился?

– Всячески поощрял. – Артём не соврал.

Заслуженный строитель Сергей Ефимович Шалимов всегда заявлял в семейном кругу, что заставлять детей идти по стопам отца – невиданная глупость. Пусть сами выбирают профессию. И когда младший сын поступил на филфак МГУ, горячо это одобрил. Конечно, его связи в московских чиновничьих кругах пригодились Артёму, когда он после нескольких лет преподавания литературы в музыкальном училище взвыл, что никак не может заставить будущих музыкантов хоть что-нибудь прочитать, и задумал сменить работу. Артёма взяли в одну из библиотек Северного округа, сразу на должность заместителя директора. В библиотечную систему главное попасть. В итоге к нынешнему моменту он продвинулся по служебной библиотечной лестнице максимально высоко. Возглавляемая им библиотека, по задумке московских чиновников, должна была стать самой передовой, с кофейней, кучей кружков и прочих премудростей развитого городского капитализма. Её даже переименовали в читальню. Артёму слово нравилось. Да и располагалась библиотека в тихом особняке недалеко от Чистых прудов. Городским ландшафтам Артём придавал особое значение. Старался тщательно избегать тех точек в городе, где его что-то напрягало или страшило. Природу категорически не любил. Не понимал тех, кто живёт за городом, вдали от цивилизации, кормит комаров летом, а зимой беспрерывно спасается от завалов снега. После смерти мамы они с Верой продали семейную дачу и выручили за неё неплохие деньги. Правда, от них довольно быстро ничего не осталось. Вера вложилась в приобретение квартиры для сына (знала бы она тогда, что через некоторое время ей понадобятся деньги на лечение!), а Артём просто прожил их, позволив себе пару раз дорогие одинокие европейские поездки, остальные разошлись сами собой.

Если бы предвидел, что Вера заболеет, не разбазарил бы ни рубля!

Артём не выносил, когда кто-то обзывал профессию библиотекаря бабьей, намекая, что мужикам на такой богадельной работе не место и библиотечный удел подходит лишь неудачникам. Сейчас в вопросе Медвецкого он заподозрил этот оттенок и, несмотря на расслабляющие уютные сигналы алкоголя внутри, напрягся.

– А с чего бы отцу не одобрять мою работу? – Артём придал голосу холодности.

– Конечно, не с чего, – примирительно отозвался Медвецкий. – Вспомнил сейчас вдруг, что, когда мы вместе тянули лямку Главмосстроя, он не раз делился со мной мыслями, что сильнее всего желал бы передать детям свои знания и умения.

– Я от него ничего подобного не слышал. Моя сестра Вера тоже. – Артём разозлился и не собирался этого скрывать.

Обстановка пьяно накалялась.

– Отец твой, Артём, легендарный человек, – принялся спасать ситуацию Рыбалко. – Хоть и лично чести не имел быть с ним знакомым, но легенды и до меня доносились. Я в начале восьмидесятых в одном тресте строительном подвизался. Так в нашем кругу батя твой реальным авторитетом слыл. Если Ефимыч за что-то брался, значит, сделает всё по высшему разряду.

Артёма раздражил захлёбывающийся тон Рыбалко.

– «Авторитет» – плохое слово. Для отца не подходит. Словно он бандит какой-то…

– Хороший ты парень, Артём. Самостоятельный. – Медвецкий налил Шалимову водки. – Не обижайся на нас, стариков, если что не так. Лучше расскажи что-нибудь интересное. Что сейчас в книгах-то пишут? А то нам с этими подрядами-заказами читать некогда.

Артём выпил залпом.

– Современная литература сейчас на подъёме. Много книг издаётся. На любой вкус. Только читай.

– Да ну! – Медвецкий искренне удивился. – А я думал, наоборот. Тут как-то у внучки взял со стола одну книжонку. Автора не вспомню. Но наш, точно наш писатель. Доморощенный. Современный, как ты говоришь. Там как один парень свою подружку имел в общежитии описывается. Так подробно, что меня чуть не стошнило. В наше время такая гадость не издавалась. В твоей библиотеке такие книжки тоже есть?

– Не в курсе, что в приоритете у вашей внучки. Но сейчас литература развивается в сторону снятия табу со многих запретных тем. Как говорится, не хочешь – не читай. Есть Пелевин, но есть и Михаил Тарковский, есть Иличевский, но есть и Прилепин. У каждого своя правда. В моей библиотеке многие писатели выступают. Встречаются с читателями. Приходите как-нибудь… Это интересно.

– Приглашаешь? Зайдём, зайдём. Да? – Медвецкий обратился к Рыбалко чуть покровительственно.

– Вот послезавтра, кстати, у нас будет классный батл. Поэтический. Один рэпер против классического поэта. Круто ведь?

– Батл? Это что?

– Состязание. Сейчас это очень модно.

– Чего бы так и не говорить – «состязание»? Вот времена. – Медвецкий сокрушённо покачал головой.

Тем временем Рыбалко налил себе, Медвецкому и Артёму рюмки до краёв. Артём, когда подносил ко рту, немного пролил.

– Вы противник иностранной лексики? – Артём бросил украдкой взгляд на мокрое пятнышко на своих брюках.

– Да проходу нет от неё. Что ни вывеска – то по-латыни.

– А в торговом центре в Самаре, который вы строить будете, все вывески на русском планируются?

– Так мы ж только строим. Кому уж там помещения в аренду сдадут – не наше дело, – обиженно удивился Медвецкий.

– А-a-a, – протянул Артём, невольно смущаясь своей неосведомлённости. – Полагаю, там тоже нет-нет да вывески на иностранном языке встретятся. Язык нельзя умертвить. Он всегда живёт заимствованиями.

– Ты человек учёный в этом деле. – Медвецкий явно не собирался усугублять спор. – А мы люди простые, строительные. Но всё же сейчас много язык уродуется. Лайки, шмайки, френды. Не очень благозвучно. Неужели тебе это по душе?

– С этим соглашусь. Но тут нельзя вмешиваться. Всё идет, как идёт. И в том, как люди живут, и в том, как говорят. Язык одновременно упрощается и усложняется.

Рыбалко изящно, но в то же время властно подозвал рукой официантку. Захмелевший Артём, наблюдая это, почему-то удивился, как у этого лысого и не очень внешне эстетского человека получается такой изысканный жест: на него нельзя не отозваться, и в то же время в нём нет ни капли хамства или барства.

Официантка подошла, спокойно, чуть покровительственно окинула взором компанию и очень ответственно, так, чтобы ни у кого не вызывать сомнений в правдивости, отчеканила:

– Водки больше предложить не могу. Кончилась. В Самаре продовольствием не пополнялись. А то, что с Москвы брали, всё выпили пассажиры. – Она улыбнулась с явным облегчением. – Да и вам пора закругляться. Мы же не всю ночь тут дожидаться будем, пока вы закончите!

Неожиданная и случайная троица компаньонов немного пригорюнилась, но вскоре смирилась с фатальным исходом. Шалимов написал им на салфетке свой мобильный – вдруг ещё повидаемся? – а Рыбалко и Медвецкий отправились в свою сторону поезда, предварительно сунув Артёму одинаковые по форме и дизайну визитки. Сам же Артём, пьяно пошатываясь, поплёлся в свой вагон.

Артём ругал себя: зачем выпил столько водки? Ведь он её не любит, пьёт редко и мало, вся эта русская водочная дребедень с опрокидыванием стопок, огурчиками и грибочками ему противна. И вот сейчас во рту кисло, внутри всё будто слиплось, в голове начинает вырабатываться болезненный яд. Медвецкий разбередил его память об отце. Давно пора признаться себе, что у этого образа, кроме памятной бровастой и большеголовой внешности, отсутствуют какие-либо узнаваемые черты. Отец всегда присутствовал, но не занимал в его жизни значимого места, не разделял с ним его интересы, никогда ничем не увлекал, ничего не обсуждал, не спорил, не заводился, не ругал, лишь изредка ворчал по пустякам. Он неизменно исполнял то, чего желал Артём в детстве, но всё между ними было устроено так, что сын никогда не просил у отца того, чего жаждал по-настоящему, словно боясь, что в этом ему по каким-то причинам откажут. К концу жизни родителей они безмерно утомили его. Конечно, ему никогда не пришло бы в голову хотя бы намекнуть им об этом – заботливее сына, чем он, трудно найти, – но усталость от них вызрела в нём так крепко, что до сих пор он в её власти, она влияет на его поступки, решения, лишает его сил, когда они ему нужны больше всего.

Когда он открыл неожиданно оказавшуюся почти невесомой дверь в тамбур своего вагона, поезд так качнуло, что равновесие удалось сохранить с величайшим трудом и ценой ушибленного о дверь поездного туалета плеча.

В купе он не очень ловко разделся, бросив все вещи на соседнюю полку, вытянулся на спине и забылся тяжёлым сном. Видения набрасывались на него, беспокойно, толчками кружили его сознание, сквозь их неразбериху он слышал, как подъехали к Рязани и как металлический голос объявлял номера поездов и платформ.

* * *

Майя Кривицкая, возлюбленная Артёма Шалимова, сидела в Телеграме. Телеграм постепенно становился самой модной историей в Сети. Все, кто мнил себя креативными, продвинутыми, перебирались туда. Артём часто иронизировал над этим, замечая, что ещё недавно все восхваляли твиттеры, живые журналы, а теперь, если так пойдёт, они скоро превратятся в такие реликты, как пейджеры, которые лет тридцать назад придавали их обладателям неимоверную крутость, а теперь молодёжь не представляет себе, что это такое.

Сегодня чтение Телеграм-каналов её раздражало, как никогда. Половина текстов точно писалась провластными пиарщиками. Но надо быть в курсе замыслов врага, учиться отличать фейки от правды, понимать, где чей след и в чём настоящие цели.

Её мать чуть слышно посапывала за стеной. Храп звучал не раздражающе, а мерно и уютно. Милая мама!

Майя родилась 31 декабря 2000 года. Когда её обожаемая мама корчилась в родовых схватках, вся страна обсуждала отставку Ельцина и того, кто пришёл ему на смену. Тогда ещё никому в самом страшном кошмаре не привиделось бы, что сотворят со страной.

Сейчас она ответственная за то, чтобы всё поменялось. И главное для неё – это их движение, пусть пока не такое уж большое, но в истории немало случаев, когда малыми силами творились большие дела. Кому-то покажется глупым, что они собираются и всё обсуждают, обсуждают, обсуждают. Как могут общаться одновременно больше двадцати человек, да ещё принимать какие-то решения, подумает несведущий! Но им хорошо друг с другом, они понимают и чувствуют каждый каждого. На новую встречу готовятся темы, вопросы, они изучают опыт других революций, прогнозируют ситуацию в России, для них нет никаких иллюзий по поводу власти – она преступна. Не во всём они сходятся, но только когда речь заходит о методах борьбы.

Не так давно в их кругу появился интересный парень. Виктор Небратских. Он взрослее остальных, отслужил в армии, но ненавидел всю эту напыщенную военщину не меньше иных правозащитников старого закала. Майя возлагала на него большие надежды. Среди мальчиков не хватало такого брутального лидера. Он пригодится, когда они перейдут к решительным действиям. Не сейчас. Потом. Его ввела в их круг Соня Короткова, девушка, с которой они вместе собирали группу, собирали тщательно – любая ошибка, один не тот человек, и всё насмарку. Соня и Виктор, кажется, жили раньше в одном доме, не в Москве, в Челябинске, в детстве дружили, потом Виктор переехал, и вот год назад они случайно встретились, начали общаться, и Соня быстро разобралась, что он подходящий человек для борьбы.

Соня Короткова безмерно много значит для неё. У неё никогда не повернулся бы язык назвать её подругой. Между ними явно нечто большее: увлечённость одной целью, общее дело, родство душ такое, что редко найдёшь и между кровными родственниками.

С Соней Майю в своё время свел учитель истории, в которого она в конце предпоследнего класса школы была экстатически влюблена. Сергей Бударагин привлекал многих учениц, он изумительно рассказывал на уроках, за стёклами очков лучились глубокие и несколько беззащитные глаза. Разумеется, никаких неформальных отношений он не допускал. Но Майя проявила настойчивость. Бударагин настолько вошёл в её мир, так часто снился, так аккуратно и нежно во сне брал её за руку и куда-то вёл, что она не представляла себе, как может так случиться, чтобы всё это не воплотилось в явь. Она решила проследить за ним после школы. Бударагин жил недалеко от метро «Краснопресненская», в старой пятиэтажке с милейшим зелёным двором. Она шла за ним, почти не скрываясь. Учебный год кончался. Москва рано приняла жару в тот год, рано заблагоухала сиренью. Она заметила, что на улице Бударагин выглядит не как школьный учитель, а как студент. Сколько же ему лет? Двадцать пять? Двадцать восемь? Тридцать? Не такая уж большая между ними разница. Около своего подъезда он остановился, обернулся и, близоруко щурясь, хоть и был в очках, посмотрел на замершую неподалёку ученицу десятого класса.

– У тебя какой-то вопрос ко мне? – Он прислонился спиной к покрашенной отвратительной бордовой краской двери.

В этот момент кто-то выходил и толкнул дверь так резко, что Бударагин чуть не растянулся на асфальте.

У неё действительно были к нему вопросы. И он на все ответил.

Начались каникулы. Майя, как обычно, осталась в Москве, и они стали проводить вдвоём столько времени, сколько хотелось. Он создал её такой, какая она сейчас. Понимающей, что к чему. И она ему всегда будет благодарна.

Поначалу она скрывала свои подлинные намерения, они просто гуляли, пили чай в разных кафе, он ей кучу всего интересного открыл, словно долго ждал человека, способного по-настоящему впитать его мысли и знания. Он с презрением говорил о нынешних чиновниках, перечислял гениев, в разные времена загубленных российской властью, вместе они слушали Дмитрия Быкова, и обаяние его речи сближало их удивительным образом. Как-то она спросила, не боится ли он, что она на него пожалуется директору школу. Он кисло улыбнулся: «Ты не из таких». – «А из каких?» Она до смерти хотела выяснить, какой он её видит. «Ты из тех, кто способен что-то поменять в этой стране».

Ей не терпелось сблизиться с ним как с мужчиной, за себя она не боялась, у неё уже был небольшой сексуальный опыт (с одноклассником, ничего особенного), боялась за него: как он к этому отнесётся, как он это переживёт, такой чистый и правильный.

Иногда она спрашивала себя, зачем он с ней возится, объясняет что-то, наполняет её протестом, а иногда даже ненавистью к тем, кто не даёт народу нормально, по-человечески жить. И при этом никогда не возьмёт её за руку. Не самой же ей его целовать!

В начале июля он пригласил её на день рождения.

– Мы будем вдвоём? – обрадовалась Майя.

– Нет. Позвал ещё друзей.

Все гости Майе глянулись. Они одной крови с Бударагиным, а значит, теперь и с ней. Соня Короткова, молодая журналистка из «Молодёжки», понравилась ей больше всех.

В тот вечер Майя наконец переспала с Бударагиным. Он выпил. Раскрепостился. Она была несколько разочарована в нём как в мужчине – ждала большего. Но всё равно без него уже не могла. Он стал частью её, сросся с ней. Она настроилась на счастье.

А через пару дней он попал под машину. Глупо, случайно, задумался и пошёл на красный свет. Врачи не спасли. Тяжёлая черепно-мозговая травма.

После похорон Бударагина они с Соней сидели дома у журналистки и напивались. Вдоволь наплакавшись, они мечтали о том, как хорошо было бы найти организацию, которая объединяет таких, как они, таких, как покойный историк, тех, кто не намерен выносить эту унизительную жизнь, где всё хорошо только у скотов.

А через год с небольшим они сами её создали. И людей всё больше. Тех, на кого можно всерьёз опереться, например, её однокурсница Вика Крючкова, продвинутая, стильная, и тот же Виктор Небратских. Вика, кстати, куда-то исчезла после их последней встречи в библиотеке у Артёма. Она звонила ей разок, но та не ответила и не перезвонила. А теперь номер заблокирован.

Представила, чем Вика может быть занята, потом подумала: классно, что Вика, внучка полицейского генерала, с ними. Умные люди не остаются равнодушными, даже если у них в жизни всё складывается сравнительно удачно. Вика присоединилась к их организации не без её участия. Майя этим гордилась немного.

В России – тяжёлая пустая жизнь.

Вот она, Майя Кривицкая, учится в РГГУ, перед тем, как поступить, ходила на курсы и готовилась к экзаменам ночи напролёт, до белых точек перед глазами, теперь получает классное и – с каждым днём это становится всё очевиднее – бессмысленное образование, неприменимое в этой стране. А куда она пойдёт после вуза, такая вся учёная? Кто её примет на работу? Где будут востребованы её сокурсники? Да нигде. Так было и так есть. Долой иллюзии и малодушные надежды, что у тебя всё сложится иначе. Образованные люди тут не пригождаются. В России в цене те, кто легко и непринуждённо встраивается в систему «ты мне – я тебе», кто торгует воздухом, кто изображает из себя молодого лидера и не вылезает с разных на редкость дебильных молодёжных форумов.

Как-то в одной компании, в общаге, куда её занесло на первом курсе во время бурного празднования окончания первой сессии, один парень делился байками своего отца об учёбе в советской школе. Там был такой диковинный предмет – УПК, где школьники получали якобы азы рабочих специальностей. И вот педагог по автоделу поучал старшеклассников:

– Это только в книжках пишут, что для молодёжи все дороги у нас открыты. У вас две дороги – или на завод, или в тюрьму.

«А что сейчас изменилось? – размышляла она. – Только заводов осталось немного. Приходится любой ценой пробиваться в сферу обслуживания или мутить что-то в Инете. Наверное, отец этого парня как раз ровесник Артёма».

Вспомнив об Артёме, она улыбнулась и сладко поёжилась, оторвав отяжелевшие глаза от экрана. «Хорошо, что завтра утром он вернётся в Москву. Зачем, интересно, он так срочно отправился в Самару, к сестре? И не говорит ведь ничего об этом. Обычно он ей всё рассказывает. Или нет?» Майя не относилась к тем девушкам, кому нужно постоянно пребывать с любимым на связи, писать, звонить, проверять, бесперебойно подтверждать чувства и требовать того же от объекта своей привязанности. Если он предлагал ей встретиться, она соглашалась. Приглашал в гости – шла. Но чаще всё происходило как-то само собой. Сколько это продлится и чем кончится? Она не собиралась травмировать себя этим. Главное сейчас – другое. Не Артём. А их группа. Их планы. Их товарищество. Решающее время, похоже, не за горами.

Артём как-то слишком нервно отреагировал на то, что они собрались у него в кабинете. Ну ничего! Привыкнет. Она как-нибудь улестит его. Не отказываться же из-за его капризов от такого безопасного места!

Мать за стенкой шумно повернулась. Кровать длинно и устало скрипнула.

Они жили в двухкомнатной квартире в доме на Студенческой улице, прямо напротив Третьего транспортного кольца. Район для Москвы весьма неплохой, даже престижный. Но здание спроектировано в тридцатые годы прошлого века; стены так тонки, что жильцы с первых дней свыкались с тем, что слышат всё происходящее у соседей. Впрочем, до войны это не виделось чем-то особым, все жили сложно и скученно, тем более дома предназначались для работников «Метростроя», и предполагалось, что те спят крепко. Это потом, обретя отдельные квартиры, люди стали коммунально зависимыми, без конца вступая в тяжбы с городскими службами по поводу вибраций, запахов и прочих неудобств.

Майя прислушалась. Мать дышала тяжело, с присвистом. Бедная! Как она устаёт! Преподаёт в школе английский, да ещё и бегает целыми вечерами по ученикам или сидит в Скайпе, вразумляя не сильно умных детишек. Иногда ученики приходят к ним домой, если маме нездоровится, а это, к сожалению, с годами происходит всё чаще и чаще. Мама готова страдать и надрываться, сколько надо, только чтобы Майечка училась на дневном. Хорошо, что мамина школа совсем недалеко от дома. Буквально десять минут по Студенческой. Кстати, мать умышленно не отдала её туда – побоялась кривотолков. Пришлось Майе ходить на ту сторону Кутузовского проспекта, в 711-ю. Школы располагались в абсолютно одинаковых зданиях красного кирпича с круглыми белыми барельефами на фасаде. Там были, кажется, Пушкин, Ломоносов, ещё кто-то.

Был бы жив отец, мать так бы не мучилась, не тянула бы этот воз, не надрывалась бы. Но его нет. Он умер, когда Майе исполнилось девять. В кризис 2008 года его выгнали с хвалёного Первого канала, где он работал оператором. Отца настолько это подкосило, что он, не раздумывая, зажёг в себе свечу алкоголизма, которая спалила его в несколько месяцев. Однажды он выпил так много, что утром уже не открыл глаза.

Папка! Она могла хоть сейчас представить его во всех деталях: как он ходил, улыбался, смотрел футбол, прихлёбывал пиво, пробовал воспитывать её и почти никогда ни на кого и ни на что не злился. Почему он ответил за то, что власти не нашли другого варианта борьбы с кризисом, как массовое увольнение людей?

Она вернулась в Телеграм, читала и читала, иногда морщась, иногда улыбаясь.

* * *

Мысль отправиться к Елисееву пришла спонтанно, но вскоре он укрепился в ней. Именно Иван, несмотря ни на что, сейчас необходим ему.

Его заместитель проживал на Студенческой улице, не в шикарном, но вполне добротном доме. Генерал не считал нужным интересоваться деталями быта подчинённых, полагая это излишней фамильярностью, но полковник сам рассказывал ему, как они разъехались с отцом и матерью, но поселились в одном микрорайоне, недалеко от Киевского вокзала. Ваня тогда радовался, что вариант нашёлся хороший. Однажды генерал побывал у Ивана, они с коллегами по Управлению обмывали его полковничьи погоны. Тогда все сильно набрались.

В багажнике его машины лежали два травмата, два охотничьих карабина и Викин ноутбук – источники его отчаяния. ГИБДД он не боялся, его корочка должна подействовать. Досматривать автомобиль они не сунутся.

Он не верил, что оружие имеет отношение к его внучке, но чтобы доказать это, ему нужен был союзник. Тайный союзник.

Елисеев удивился позднему звонку шефа, но виду не подал. Надо – значит, надо.

Вдоль тротуаров Студенческой симметрично, как только что посаженные деревья, высились фонарные столбы с загнутыми верхушками. Сама улица выглядела довольно уныло, несмотря на недавно уложенную плитку. Свет из окон не притягивал взгляд.

Крючков припарковался во дворе, вышел из машины.

Елисеев ещё не спустился.

В глубине двора – неумолимая казённость безликого здания Дорогомиловского районного суда. Перед ним – детская площадка со скособочившейся горкой странной формы. «Как дети съезжают с неё?» – удивился про себя Крючков. И сразу перед глазами проплыла маленькая Вика в комбинезончике, смеющаяся, розовощёкая. В детстве она выглядела чуть полнее, чем надо, но потом взялась за себя и лет с тринадцати ни одного лишнего грамма не допускала.

Наконец Елисеев появился. «Он в хорошей форме», – оценил генерал спортивную фигуру подчинённого. Полковник надел пуховик, джинсы. Походка пружинила. От него еле уловимо пахло табаком. «Он вроде бы не курит».

Разговаривать в машине при современных средствах прослушки – так себе идея. Сейчас по этой части неприкосновенных нет. Собственной безопасности даны полномочия неограниченные. Кто знает, не слушают ли всех без разбора?

Крючков давно избегал кому бы то ни было доверяться целиком. Но сейчас придётся.

Два офицера полиции медленно пошли по дворам, вдыхая ночной, уставший от борьбы с бензином воздух, скрипя ноздреватым снегом, осматриваясь, поскольку не случалось в их жизни таких минут, когда они могли бы полностью расслабиться.

Крючков, посвящая заместителя в детали недавнего осмотра Викиной квартиры, фактически признавался в служебном преступлении – в краже вещдоков. Вещдоков в деле, которое ведут его подчинённые.

Выслушав начальника, Елисеев предложил тому все же зайти куда-то выпить кофе. В России «выпить кофе» – всегда попытка с чем-то справиться. Хотя бы чуть-чуть.

На той стороне проспекта круглосуточно работал «Кофе Хауз».

Иван недоумевал.

Они сели в почти пустом зале, где с картинок на стенах манили уютные пейзажи Праги, Петербурга; видимо, хозяева делали ставку на то, что, умилившись, клиент больше закажет. К ним сразу же подбежала симпатичная девушка, явно из какой-то азиатской республики.

– Я не допущу, чтобы её имя трепали. Важнее этого нет ничего. Для газетчиков это же лакомая история, ты понимаешь. В наше время они ничего не упустят. Внучка генерала. Дома – оружие. Тело нашли в наркопритоне. У них ничего святого. Раскрутят на полную, правда их не волнует. Поэтому об этих стволах они не должны пронюхать. Никак не должны. Вот я их и забрал. Мы сами разберёмся, откуда они. Ясно, их кто-то подкинул. Но как? Когда? Помоги мне. Это не приказ, как ты догадался. Просьба.

– Ясно. Но нам будет трудно снять отпечатки с этих стволов, если не приобщим их к делу. И вообще определить их происхождение, – сожалел Иван, надеясь, что к генералу вернётся здравый смысл.

– Я это устрою. Потом сообщу. – Крючков огорчился такой реакцией: всё же он редкий долдон, ему про Фому, а он про Ерёму. Ну больше всяко не на кого положиться.

– Как?

– Не забывай, что я начальник ГСУ по Москве. И служу уже сорок лет. Сделают в одном из отделений. Стволы пусть пока остаются у меня. Я буду держать тебя в курсе. Лучше скажи, что-то уже удалось прояснить? – Генерал ничего не стал заказывать, даже не снял куртку. Седые его волосы немного растрепались.

– Пока, честно сказать, только одни странности. Записи с камер наблюдения изучаем. Надеюсь, там что-то мелькнёт интересное. Братья Рахметовы всё отрицают. Ни про наркоту ничего, говорят, не знают, ни про Вику. В ванную до приезда оперов не заглядывали.

– Даже руки с дороги не помыли?

– Типа того.

– А товар к ним, выходит, по воздуху прилетел? Карлсон им его доставил? С пропеллером.

– Их отпечатков на пакетах нет. – Елисеев стоял на своём. – Предвижу сложности.

– Чёрт! – Крючков явно ожидал услышать от Елисеева что-то более обнадёживающее. – А чьи есть?

– Найдены отпечатки, не проходящие ни по каким базам.

Некоторое время мужчины молчали.

– Шеф, – Елисеев отхлебнул горячий и не очень вкусный кофе, – прошло мало времени. Все работают. Может, всё же дадите мне стволы, я потихоньку проверю, откуда они? Вам как-то негоже.

– Нет.

– Понял… Вы же начальник ГСУ.

– Не обижайся. Но бездумно рисковать нельзя. Если вдруг тебя отстранят, мне совсем не на кого будет положиться. Что по информатору, который навёл на притон?

Заведение почти совсем опустело. Официанты, сгрудившись у стойки, что-то обсуждали. Один малый широко зевал.

– Мы с Шульманом толковали с ним сегодня.

Крючков вскинул брови.

– И что?

– Пока ничего. Утверждает, что получил инфу и сразу слил её операм Багрову и Соловьёву.

– Братья прежде замечены были в сбыте?

– Были, конечно. Но по мелочи.

– Почему не брали их?

– Вы же сами знаете. Ждали чего-то крупного. Оперативная комбинация местного ОВД.

– Что значит «ждали»? Их пасли?

– Да. Говорят, пасли. Но когда они отбыли в Майкоп, к заболевшему отцу, перестали. Они же не в розыске, чтоб…

– У них есть родственники? Ах да! Отец.

– Вряд ли он в курсе их делишек…

– Они точно были в Майкопе?

– Да. Всё подтверждает это.

– Чёрт! Но как-то моя девочка попала к ним в эту треклятую хату? Об этом думает кто-то? – Генерал почти кричал. – С информатора нельзя спускать глаз. Понятно?

– Шульман занимается им.

– Пойдём отсюда! Мерзкое местечко. – Генерал скривился. – Откуда у моей девочки два травмата и два охотничьих ружья? Ты можешь объяснить? – Он совсем утратил самообладание и весь свой генеральский лоск.

– Нет. Пока нет.

Когда они прощались, Крючков протянул Елисееву тонкую серебристую панель.

– Вот. Это её ноутбук. Если у тебя есть спец, которому ты доверяешь, попроси вынуть из него всё, что можно. И… – он вздохнул, – чтобы сначала всё доложили только тебе. И никому больше. А ты потом мне…

Часть вторая

* * *

Майе Кривицкой снились Телеграм-каналы. Она начиталась их настолько, что во сне они сперва перемешались, а потом начали горячиться, спорить друг с другом, отплёвываться кувыркающимися буквами. Никуда не деться от них. Длинные, иногда с нецензурщиной, фразы, по ним никак нельзя было определить: это проплаченный Кремлём клеврет или просто честный человек, изливающий свою боль.

Уже перед самым пробуждением, в нервном, неплотном видении, ей явился Артём почему-то в нелепой футболке с портретом Пушкина во всю грудь. Никогда он не казался настолько старше её.

Это так поразило, что она некоторое время, уже окончательно проснувшись, тщилась смириться с этой внезапной Артёмовой старостью и, как это часто бывает по утрам, благодарила Бога, что наяву всё совсем не так.

Когда открыла глаза, сетчатку пронзила такая боль, что пришлось их снова закрыть. Особенно страдал левый глаз, глазное яблоко словно распухло и просилось наружу. Такое в последнее время случалось с ней часто. Она всякий раз пугалась, никому не жаловалась, обещала себе меньше смотреть на экран телефона и ноутбука, но боль быстро отступала, и всё забывалось.

Мамы дома, конечно, не было. Сколько Майя себя помнит, матери всегда ставили первые уроки, словно издевались. Будь мамочка рядом, завтрак Майя получила бы в постель, причём самый вкусный на свете. Мать и дочь Кривицкие суперделикатесов позволить себе не могли, но Зоя Ильинична умела из совсем простых продуктов приготовить нечто потрясающе вкусное. Это искусство она унаследовала от бабушки.

Бабушка немного не дожила до восьмидесяти и скончалась два года назад, оставив дочери и внучке однокомнатную квартиру на Полянке в блочном, со страшными на вид балконами, доме у самой станции метро. Мать категорически отказывалась эту квартиру сдавать. Майя особо не настаивала, хотя деньги им, разумеется, не помешали бы. Но если мать в чём-то себя уверила, Майя не тратила силы на переубеждение. Знала – бесполезно. Вероятно, сама мысль, что в квартире, где доживала свои дни бабуля, где так радушно их принимала по выходным, с пирогами и всякими разносолами, где окутывала их мягкой, как ручной вязки свитер, стариковской заботой, начнёт хозяйничать кто-то чужой, травмировала маму. Иногда они за вечерним чаем и трёпом предавались маниловским размышлениям, как хорошо было бы сделать на Полянке ремонт, но дальше разговоров эти намерения не заходили.

Зоя Ильинична ни в чём не ограничивала свободу дочки, не расспрашивала её о том, чего та сама не рассказывала, просила только об одном: не пропадать без предупреждения слишком надолго. По большому счёту, ни её, ни её покойного мужа не хватало на воспитание дочери – лишь бы прокормить, одеть, обуть, обучить, – но она как-то сама воспиталась. И воспиталась, как полагала мать, совсем неплохо!

Несмотря на довольно высокий для девушки рост, метр восемьдесят три, Майю никто в детстве не дразнил дылдой. Но сама она себя иногда любила так называть. Вот и сейчас мысленно приказала себе: «Вставай, дылда, тебе пора!»

Глаза ещё ныли, она, щурясь, встала с постели, порадовалась тому, что день начинается с солнца – в феврале это большая редкость. Посмотрела в окно. По небу торопливо двигались облака, похожие на невесть откуда налетевших монстров. Прямо на её глазах они из подсвеченных солнцем превратились в серые, с тёмными сгущениями.

Занятия Майя не посещала уже несколько дней. Не задумывалась, как объяснит это в деканате. Надеялась, что пронесёт, что она придумает уважительную причину, и ей поверят. Завтра придётся непременно навестить любимый вуз, будь он неладен. Сейчас отчисление за прогулы ей ни к чему. Да и мать не переживёт.

РГГУ, конечно, не в корне пропутинский МГУ, но и тут преподы многовато врут. А некоторые явно читают лекции на автомате, из года в год одно и то же, почти слово в слово. Сами не верят, что говорят. Правильно пишет в «Молодёжке» Вероника Трезубцева: наше образование – отвратительная пародия; куча ненужных знаний, и полная дальнейшая неприспособленность ни к какой деятельности. Трезубцева появилась на страницах «Молодёжки» совсем недавно и сразу же обрела популярность. Она изобличала режим, но тонко, на реальных примерах, подсмотренных в реальной жизни. Очень круто получалось. Аудитория её всё время росла. Благодаря ей «Молодёжка» возвращала утерянную после лихих девяностых популярность. Майя недоумевала, отчего власти до сих пор «Молодёжку» не прикрыли. Однако не сомневалась, что скоро это произойдёт. Она не раз просила Соню Короткову познакомить её с коллегой, но та отнекивалась…

Так она размышляла, держа в одной руке чашку кофе, а другой копалась в мобильном телефоне, читая утренние новости, мелькающие то и дело с неприятным писком в маленьком окошке в углу экрана.

На подоконнике затихли ряды закрученных матерью банок: помидоры, огурцы, перцы. За всю зиму они так ни одну и не открыли.

Ничего особенного за вчерашние день и ночь в России, судя по новостям, не произошло. Все всем довольны. Стадо баранов! Ей не по пути с ними. Надо что-то менять всерьёз.

Хотя она признавала, что после того, как встретилась с Артёмом, кое-что изменилось в лучшую сторону. Не сказать, что она так уж любила шопинг, а Артём обладал неограниченными финансовыми возможностями, но раньше она стеснялась тратить на шмотки деньги, что выдавала ей мать. Теперь же, если она нацеливалась на какую-нибудь симпатичную вещицу и сигнализировала об этом Артёму, он безропотно переводил ей нужную сумму на карту. Она была в курсе, какими средствами располагает её друг, и не требовала невозможного, но и скромницу из себя не строила. Хороший он всё же, Артёмчик… Старомодный и добрый. Податливый. Как он сохранил себя здесь, в этой помойке?

Странно, что никто из её соратников сегодня не выходил на связь.

И Вовка тоже молчит. Всё-таки не чужой человек… Или он, побывав на нескольких их сборищах, всё же испугался?

Володя Яснов!

До конца прошлого года она не виделась с ним. Последний раз – на выпускном вечере. В их школьной группе в Ватсапе он почти не писал, и она стала забывать о нём, хотя последний год в школе у них случилось что-то вроде взаимной влюблённости. И вот, недели за две или три до Нового года, она столкнулась с ним нос к носу прямо около входа в метро «Белорусская».

Тогда она ещё не познакомилась с Артёмом.

Они завернули в ближайшее кафе, выпили пива и разболтались так искренне, будто только и ждали, чтобы всё рассказать друг другу спустя эти годы. Он сообщил ей, что два раза подряд не поступил в Щукинское училище, но от мечты своей отрекаться не собирается. От армии его освободили по причине врождённого порока сердца. Пока устроился рабочим сцены в Театр Маяковского. Будет пробовать поступить в третий раз. Майя, конечно, поиздевалась над его пороком, мол, на тебе ездить можно, какой порок? Но Вовка только грустно улыбнулся в ответ. На прощание она не дала ему себя поцеловать, но пригласила на следующую встречу их группы, объяснив это желанием представить его интересным людям. Она свято верила, что им нужно регулярно привлекать новых людей, что в этом залог успеха. Разумеется, в самые секретные планы с первого раза никого не посвящали; всё походило на дружескую вечеринку с вольнодумными разговорами, туда можно было приходить с подругами, друзьями, не имеющими к их организации никакого отношения, но если человек виделся годным, не отмалчивался, демонстрировал своё неприятие режима, к нему присматривались, прощупывали, а потом вводили в более узкий круг. Именно этот круг теперь собирался у Артёма в библиотеке. Кстати, она рассказала Володе о Веронике Трезубцевой, и тот теперь не пропускает ни одного её текста. Иногда пересылает Майе кое-какие её цитаты.

Всё же ей в голову пришла гениальная идея! Внешне их сходки не отличить от обычного кружка по интересам в московской читальне. Никто ничего не заподозрит.

Стоило ли втягивать в это Артёма?

Она допила кофе и задумалась, хочет ли ещё чашку.

Потом заглянула в студенческий чат…

И узнала о смерти Виктории Крючковой.

На фотографии девушка выглядела удивительно счастливой.

* * *

Оставшуюся часть ночи Елисееву не спалось. Ворочался, ворочался, несколько раз вставал напиться воды. У него всегда жгло и сушило горло, когда он нервничал.

Генерал Крючков сегодня предстал перед ним, каким он его не помнил. До сегодняшней ночи это был авторитетный начальник, отдающий всего себя службе, горой стоявший за подчинённых. Безупречная часть полицейской системы. А теперь он фактически выкрал из квартиры убитой вещественные доказательства и вовлёк в этот беспредел своего зама. Елисееву никогда не пришло бы в голову донести, но… После разговора с шефом в него проникло нечто искривлённое, неправильное, что необходимо распрямить в себе. Но как? В его карьере встречались сложные дела. Но это ни на что не похоже. Полный туман. Ещё и генерал чудит.

Часов в шесть утра он, немного всё же подремав, проснулся, оделся и поехал на работу.

Москва просыпалась неохотно, ранние люди задумчиво шли по мостовым, магазины, лавки, кофейни ещё не открылись, холодная зимняя бесприютность текла из дворов на улицы и останавливалась у проезжей части. Дворники кое-где скребли снег с привычным отвращением к этому занятию. Почему-то сейчас он особо остро ощутил в Москве что-то византийское. Когда учился в школе, история Византии буквально сводила его с ума. Он скупал все книги по этой теме, что находил. И вот теперь его уставшее за непонятную тревожную ночь воображение приписывало сталинскому ампиру Кутузовского проспекта тайное византийское значение.

Первая версия, что они вынуждены сразу принять во внимание, – это месть генералу Крючкову. За жизнь полицейский обретает массу врагов, смертной казни у нас нет, а потому самые отъявленные мерзавцы рано или поздно выходят на свободу и, разумеется, сразу же принимаются за старое. Им ничего не стоит посчитаться с теми, кто их когда-то поймал. Необходимо изучить жизнь братьев Рахметовых и все закончившиеся посадкой дела, которые вёл Крючков. Нет ли пересечений? Слава богу, теперь в базах всё систематизировано, и такая работа не займёт много времени. Есть ли у самого генерала какие-то подозрения? Наверное, нет, иначе бы он ими поделился. Или?..

Второй вариант предполагаемого развития событий Елисеев всё же связывал с тем, что Вика могла вляпаться в какую-нибудь историю, встретить не тех людей и пойти у них на поводу, что и привело к такому страшному концу. Версия, конечно, слабенькая, в её пользу мало что говорит, но отметать её совсем нельзя…

Дежурный с флегматичным недоумением посмотрел на столь рано явившегося на работу полковника. Елисеев зафиксировал для себя, что на посту новенький. Раньше он его не видел. Как только полковник двинулся в сторону лифтов, дежурный достал мобильник, посмотрел задумчиво на экран, потом убрал обратно в карман.

«А вот оружие у неё в квартире подтверждает существование неизвестных факторов, никак никуда не укладывающихся. Встрять она, конечно, куда угодно могла, но не до такой же степени! Кто-то подкинул ей стволы. Это несомненно. Этот кто-то преследовал свою цель. Её следует разгадать. Это тот же неизвестный, что навёл раменских оперов на хату Рахметовых? Может быть, и так, но доказательств пока никаких. Кому на руку выставить Вику в таком свете? И главное, нет никакого мотива. Ни у кого. Тупик», – продолжал размышлять Елисеев.

Он открыл свой кабинет, разделся, опустился на стул, но сразу же поднялся. Отец всегда наставлял его: при ходьбе лучше думается. Елисеев принялся вышагивать. Ему не давал покоя информатор Алиханов. Слишком уж неправдоподобным выглядела вся его история. Какие-то молодые торчки… А опера из Раменок? Не странно ли, что они так быстро и рьяно отреагировали на сигнал? Но как это всё можно объяснить? Или он чересчур зацикливается на этом? Хотя генерал тоже чувствует: здесь что-то не то. Но что?

Сергею Туманову, следователю хоть и молодому, но с хорошей хваткой, он поручит сходить в РГГУ. Это важно. Каждый, кто общался с Викой последние дни, способен дать хоть маленькую зацепку. Из близких у неё в Москве – только генерал. Родители – в Сербии на дипломатической работе. Вероятно, вот-вот прилетят в Москву. Как их допрашивать? Только с разрешения генерала? Какова их близость с дочерью? Делилась она с ними чем-то?

За дверью кто-то начал двигать мебель, производить другие звуки. Секретарша пришла. Он обладала удивительной способностью делать всё шумно, будто постоянно стремилась заявить о своём существовании, не допустить, чтобы о ней забыли.

Его кабинет сейчас как будто содержал пространства больше, чем необходимо для того, чтобы сосредоточиться.

Он набрал номер специалиста по компьютерным технологиям. Он знал его как лучшего в своём деле. IT-службу в полиции только собирались создать, но работники этой сферы уже вовсю участвовали в следственных действиях. Добрая половина жизни человечества теперь проходила в Сети, отражаясь на разных устройствах. Грязи там хоть отбавляй.

Через несколько минут появился немногословный парень, выслушал просьбу полковника и, бережно взяв ноутбук, удалился. Елисеев уже обращался к нему, и он никогда не подводил. Полковник был уверен, что он никому не проболтается, а все сведения передаст ему и больше никому.

Постепенно информация, собранная членами следственной бригады, стекалась к Елисееву.

Эксперты не установили точное время смерти, поскольку тело находилось в воде, но предположили, что между удушением и погружением в ванну прошло не больше часа. Но это не определенно. Вены действительно искололи неумело, напоказ. Непонятно, на кого это было рассчитано. Совершенная бессмыслица, на которую никто не клюнет. В крови девушки наркотических веществ не обнаружили. Только следы амфетамина на коже. Коловший так в вену и не попал. Значит, не наркоман. Опыта нет. А кто тогда? И зачем этот театр? Или же Вика незадолго до смерти сама решила заторчать, но по неопытности не смогла уколоться? Отпечатков пальцев в квартире нашли целую кучу. Но с их базой, кроме пальчиков самих братьев, ничего не совпало. Шприц также отыскать не удалось.

Елисеев живо представил, как какая-то мразь приподнимает руку Вики из воды и суетливо тыкает шприцем в вену. Руки у него дрожат, он только что убил девушку. Похоже, новичок. Но следов не оставил. Тоже странность.

Туманов доложил результаты просмотра записей c камеры у подъезда Рахметовых. Он занимался этим почти всю ночь – сейчас нельзя медлить, – глаза его покраснели, а веки налились тяжестью. Каким бы странным это ни выглядело, но камеры не зафиксировали момента, когда Вика входила в подъезд, – ни вчера, ни позавчера.

Елисеева так это поразило, что он попросил Сергея показать ему всё, что тот отсмотрел. Вдруг Туманов от усталости что-то пропустил? Сергей не подал виду, что ему неприятно такое недоверие.

Елисеев собирался пройти в комнату, приспособленную для просмотра, но Туманов сказал, что перебросил записи на флешку. Иван включил компьютер. Камера располагалась так, что не давала чёткого представления о каждом входящем и выходящем, но Вики и никого хоть минимально похожего на неё среди них точно не было. Елисеев сломал все глаза, возвращал назад, увеличивал до предела. Предположить, что она переоделась, изменилась до неузнаваемости и устроила маскарад? Это идиотизм.

Но как-то она попала в эту квартиру? Живая или мёртвая? А если мёртвая?

Что ещё в этих записях? Вот Рахметовы возвращаются, входят в подъезд, спокойные, не встревоженные. Через некоторое время вбегают опера из Раменок. Так. Как они открыли дверь с домофоном? Как раз когда они собирались входить, из подъезда кто-то вышел, и они легко проникли внутрь. Совпадение? Скорее всего.

– Сергей, давай-ка ещё посмотрим камеры во дворе.

– Их там нет. Я проверил…

– Ну, тогда опрашивай всех, кто мог что-то видеть. Бабушки, дети, ремонтники, жители, любящие посидеть и поглазеть в чужие окна.

– Время потребуется.

– Его нет. Завтра за тобой РГГУ. Оттуда надо выудить что-нибудь полезное для нас.

Карандаши и ручки в стаканчике на столе мечтали, чтобы кто-нибудь их взял. Но Елисеев давно к ним не прикасался.

* * *

После очередного визита к врачу, ради которого пришлось подняться ни свет ни заря, Вера Колесникова отправилась в центр города. Сразу возвращаться домой тяжело. Болезнь быстро приучила к себе, и, чтобы избыть её, требовалось нечто большее, чем просто воля. Ещё требовалось движение, иные энергии, сочетаясь с которыми она дополнила бы свою силу до той, что хватит и для борьбы с недугом, и для осуществления её плана.

День выдался нечёткий, мокрый, хлюпающий.

В Самаре центральная часть не декоративная в отличие от многих городов Поволжья. До сих пор на перекрёстках, в перспективе улиц, в лепнине, в стрельчатых окнах костёла, в напряжённой повадке православных храмов, в частоте и разнообразии витрин сквозило купеческое чайно-самоварное величие.

Вера, высоко подняв воротник зимнего пальто, неспешно шла по Самаре. Вот всё и прояснилось. Судьба решила не томить её безвестностью. Жизненный план теперь определён. Завтра начнутся процедуры в местной больнице, а через две недели ей предстоит улететь в Париж и продолжить лечение в Институте Кюри, если Александру удастся всё же оформить кредит. Его одноклассник, ныне банкир, взялся помочь, но ничего не обещал. Сумма слишком велика. Доктор после согласия на лечение во Франции резко потеплел к ней, общается не как с пациенткой, а как с родной.

Как она себя чувствует сейчас? Готова ли к тому, что её ждёт? Ни муж, ни сын, ни, как ни странно, даже лечащий врач об этом не спрашивали. Это немного обижало её, хотя она и сомневалась, нужны ли эти вопросы. Говорят, после химиотерапии состояние ужасное: слабость, тошнота, аппетита нет, депрессия. Скоро она это испробует на себе сполна.

Она робко спросила у доктора, почему именно Франция. Она слышала о Германии и Израиле как о лидерах в области онкологии. Тот отозвался почти зло: «Тот вид рака, что у вас, как я уже вам объяснял, очень редкий, и самая эффективная методика пока у французов. Но если вы хотите в Германию или Израиль, я не могу противиться. Но тогда вам придётся сменить доктора. Да и процент тех, кто поправился, во Франции выше, чем в той же Германии или Израиле».

Вера пристыженно пролепетала, что согласна на всё, что доктор считает нужным.

Вера не была таким любителем чтения, как младший брат, но ей было приятно, что Самара связана с Алексеем Толстым. Читая первую часть «Хождения по мукам», она наслаждалась почти ощутимым тёплым паром, поднимающимся от каждой строки. Никогда больше она с таким не сталкивалась. Самара в романе описана во времена Гражданской войны, и ужас перехода городов от красных к белым и назад так явственен, что хочется молиться, чтобы такое не повторилось.

Улица Алексея Толстого притягивала, но Вера не поддалась – она задумала спуститься к Волге. Самара за те годы, что она прожила здесь, не затмила, конечно, Москву, но вошла в неё глубоко, обрела голос и характер, и теперь Вера советовалась с городом, как с человеком, искала сочувствия и поддержки. А без Волги тут не обойтись. Волга в этом городе главнее всего.

От воды дул сильный, обжигающий, но при этом не злой ветер. Где начало этого ветра? Где-то далеко-далеко в приволжских полях он закрутился и полетел, или он разгонялся в бескрайних русских лесах, набирая силу в борьбе с могучими стволами, прорываясь сквозь упругие преграды ветвей? Здесь в нём пела в полный голос надежда на свободу, на то, что мир – это простор, который исцелит от всего, который больше и сильнее всех горестей и болезней.

«Вот я и пришла», – почему-то подумалось. Дальше между парапетом и водой начинался небольшой пляж. Сейчас он был обильно засыпан снегом. Его пересекала дорожка чьих-то неведомых следов. «Такие маленькие! Неужели здесь ребёнок бегал один? Кто же его отпустил сюда?» – удивилась Вера.

Когда была помоложе, она любила летом, в жару, прийти сюда, быстро раздеться, сложить вещи, войти в воду и поплыть, забывая обо всём, отдаваясь мерному ритму гребков.

После замужества её жизнь многие годы тождественна заботе о близких. Работать Саша ей никогда не разрешал, пребывая в уверенности, что женщину работа преждевременно старит. Даже когда жили совсем скудно и она рвалась устроиться хоть куда-нибудь, он упирался. И побеждал. Для него это принципиально. Он глава семьи, он кормилец. Вот и сейчас, если бы не муж, никакой надежды не было бы. Доктору она пока не сообщила, что денег на лечение, даже на первый взнос, ей пока не наскрести. Она привыкла верить, что Александр со всем справится. Он не всегда справлялся, но её веру это не подрывало.

Иногда Вера жалела, что образование – она окончила биофак МГУ – ей не пригодилось. Порой читала в Интернете о новых биологических исследованиях, и сердце её замирало. Она могла бы проявить себя в науке! Совершенно точно могла бы… Её биофак – это не филфак Артёма. Филологи не очень-то нужны в таком количестве, если посмотреть правде в глаза. Хорошо, что он благодаря папе на таком хорошем месте очутился. Папа всю жизнь о нём пёкся как ни о ком другом. И понятно почему. Но Артём словно не замечал этого. Воспринимал как должное. Теперь у него и зарплата приличная, и работа не самая тяжёлая в мире. А иные его однокурсники, поди, и забыли давно про своё образование. Занимаются всем подряд, лишь бы семьи прокормить. Жаль, что Артём с отцом так и не преодолели то давнее, ни разу не поговорили начистоту, отчего всё так. Отец не решился, а Артём не нащупал. Отец боялся, а Артёма некому было подтолкнуть, сделать так, чтобы он вылез из своего спасительного кокона, рискнул порвать его. Вместе с отцом они бы горы свернули. Но они были порознь. Вина… Вина – это самое долгое и самое страшное, особенно если по большому счёту никто не виноват. Теперь, когда она в таком положении и никто не знает, как всё сложится и сколько ей ещё отмерено, только младший брат способен распутать этот застарелый узел, который никто уже не берёт в расчёт, но который так много сдерживает. С его характером выдюжит ли он? Не слишком она жестока к нему? И не превратится ли это в спусковой крючок? Не вернётся ли то страшное? Шансов на самом деле немного. Но она попробует. Тот вариант, что она избрала, – самый сложный, но единственный. Один старый писатель, друг Александра, как-то во время застолья признался, что раньше начинал каждый роман с ощущением, что вся жизнь впереди и он всё успеет. А когда старость пристроилась рядом – в любом тексте, за который он принимался, жил страх. Страх этот питался предчувствием скорого конца. Примерно то же самое теперь испытывает она.

Вера ещё долго стояла, облокотившись на холодные перила, глядела на замёрзшую Волгу, но не видела её. Чему-то улыбалась.

Лизе они пока ничего не сообщат. Так они с мужем сегодня договорились. Она такая импульсивная, что её реакция может быть непредсказуемой. А этого им сейчас не надо. Всё должно идти по плану.

* * *

Артём проспал до часа дня. Сразу, как попал после поезда домой, – залёг. Похмелье изнурило его. Проснулся от телефонного звонка.

– Боже мой, я звоню, звоню, а ты не отвечаешь! – Майя едва не захлёбывалась словами.

– Я спал. – Артём ещё не в полной мере пришёл в себя.

– Уф, слава богу. А то я чего себе только не напридумывала.

– Ну прости.

– Ты ведь помнишь Вику? Блондинку, внучку генерала полиции. Ну, одну из наших? Я тебе рассказывала про неё? Ты её, наверное, запомнил тогда…

– Да, – ответил он устало; воспоминания о сборище в библиотеке не добавляли ему положительных эмоций.

– Она погибла. Её убили. Представляешь? Просто кошмар. – Она заплакала.

– Как?

– Никто ничего не знает. Но точно убили. – Голос дрожал. – Не своей смертью умерла. Я вот думаю… Может, заедешь за мной? Мне очень тягостно. Места себе не нахожу.

– Да, конечно.

Артём быстро привёл себя в порядок, вызвал такси на Студенческую. Определённость, пусть и на короткое время, всегда придавала ему сил.

Шалимов любил начало зимы, когда холодные запахи свежи, все ощущения новы и щёки после прогулок горят. А вот февраль ему никогда не нравился. Вроде бы всё в нём почти так же, как в декабре. Но при этом всё не так. Москва напоминает уставшую женщину, ничего в жизни так и не познавшую, кроме забот, холод не бодрит, а утомляет, и мир почти ничем не пахнет.

Майя вышла из подъезда, вид у неё был смятенный, её высокая фигура в густом мареве зимнего дня словно не могла сопротивляться давлению пространства.

Поговорив с Артёмом по телефону, она вдруг задумалась о том, а не сдал ли кто-то их и не предупреждение ли от соответствующих органов смерть Вики? А если донёс Артём? Ведь она доверилась ему весьма опрометчиво. Нет, конечно, так нельзя. Так и до паранойи недолго. Никто их не предавал. Смерть Вики с их деятельностью никак не связана. Но…

Она отгоняла от себя это тягостное, но оно возвращалось и где-то внутри прорывало крошечные норки.

– Пойдём куда-нибудь? – Она обняла его, но не поцеловала. – Я сама не своя. Трясёт всю. Я бы выпила.

– Куда хочешь?

– Только не в «Европейский». Это пошлятина.

Иногда Майя весьма придирчиво выбирала рестораны, а порой они заходили в первое место, что встречалось по пути. Сегодня их занесло в паб с вызывающим нелепым названием «Аляска». Оттуда недалеко до библиотеки, где вечером соберутся вольнодумцы, друзья Майи. Соберутся без Вики Крючковой.

В такси, пока ехали со Студенческой на Чистопрудный бульвар, Майя пыталась рассказывать Артёму, какой классной была Вика, но всё время прерывалась на всхлипывания.

В «Аляске» было не шумно, просторно.

– Что-то поешь? – Артём пока не втягивал Майю в свои переживания о здоровье сестры. Ей явно не до этого.

– Кусок в горло нейдёт.

– Вы много общались с Викой?

– Как сказать. – Майя отпила «Куантро». Однажды попробовав этот напиток, она теперь его предпочитала всем другим. – Мы учились вместе больше двух лет, но по-настоящему сблизились весной. Почти случайно. И сразу поняли, что о многом судим одинаково. Я её свела с нашими. Она была цельная, даже жестковатая. Умная. Много читала. Не выносила тупиц. Не болтала зря. Ты же помнишь, как она на прошлой встрече ратовала за нашу активность в соцсетях, за создание новых групп, каналов? Её волновало дело, а не пустой трёп. Дико жаль её. Я всё ещё не верю… Будто кто-то вот-вот скажет, что это ошибка.

– Если она из такой семьи, откуда в ней столько протеста?

– Я не спрашивала. – Майя посмотрела на Артёма испытующе. – Может, возьмёшь себе что-то алкогольное? Помянем.

При мысли о спиртном живот сводили судороги, но Артём решил не обижать Майю.

В кафе, на специальных стойках у выхода, можно было взять разные газеты. Пока Артём заказывал пятьдесят граммов «Мартеля», Майя поднялась со своего места, направилась к стойкам и взяла последний номер «Молодёжки». Вернулась, нетерпеливо полистала, покачала головой:

– Что-то Вероники Трезубцевой сегодня нет. Обычно по четвергам всегда.

– А кто это?

– Ничего себе! Ты не читаешь её? А ещё учёный человек…

– Нет. Просвети.

– С этой осени она пишет в «Молодёжке». У неё куча поклонников. Почитай, тебе понравится. У неё всё как бы впроброс. Ничего не оценивает, предоставляет это читателям. Но всё остро и правдиво. У неё аккаунты и в Инстаграме, и в ФБ, и в Телеге, везде. Подписчиков немало. Она в топах.

– Прямо Моргенштерн от прессы.

– Видишь как… Моргенштерна ты знаешь, а Веронику Трезубцеву нет. Кстати, интересная у неё модель поведения. Лично нигде не появляется, не светится. Тексты её есть. А самой её нет. И фотографий тоже нет. Неуловимая… невидимая… Круто! Это только подогревает публику. Молодец она. Ладно, давай помянем Вику. Пусть земля ей пухом…

Они выпили, не чокаясь. До дна. Несколько картинно получилось.

– Она прямо как Пелевин. Тот тоже нигде не показывается.

– Мы прямо как богатые люди. «Куантро», «Мартель»… – Она слабо и невесело улыбнулась. – Как ты съездил? Извини, я не спросила сразу. Меня так потрясла гибель Вики…

– Плохо. У Веры рак.

– Как? У твоей сестры? Боже, боже, боже! Что же за день такой? Что говорят врачи?

– Ситуация сложная. Надо лечиться за границей.

– Возможность есть?

– Сейчас решается. – Делиться с Майей болью не получалось.

– Это, наверное, ужасно дорого.

– Да. Недёшево. Верин муж достанет денег, я уверен. Я помогу, чем могу.

– Обязательно сделайте что-нибудь. Здесь её загубят. Тут медицина – на уровне племени.

– Я так привык, что она всегда есть. Всегда незыблема, счастлива. Такого даже с родителями не было. К их уходу я был готов.

– Не хорони её раньше времени. Пойдём прогуляемся? Вроде не холодно. – Майя потянулась за висящей на соседнем стуле курткой. – Мне что-то не сидится. Прости.

Артём подозвал официанта. Рассчитался.

Потом они бродили по переулкам вокруг Чистых прудов. Бродили бесцельно. Майя держала его руку в своей и непривычно много говорила.

– Вера просила тебя приехать, чтобы сообщить о болезни?

– Да. Выходит, так.

– Ты поддержал её? Она ведь за этим тебя вызвала. О болезни можно и по телефону сказать…

– Как мог.

– У тебя есть какие-нибудь накопления?

– Представь себе, нет.

– Чёрт! Где же они достанут деньги? Банки станут их мурыжить. Я слышала, сейчас проценты грабительские.

– Разберутся.

– Ладно! Будем надеяться на лучшее. Ты знаешь, я уверена, что смерть Вики закономерна. Я всегда, глядя на неё, думала, что такие люди здесь не нужны. Она почти идеальная… А вокруг всё неправильно.

– Да. Очень жаль её. Кто же поднял на неё руку? – Артём вел себя неуместно, осознавал это, но продолжал.

Непоправимость внезапной смерти людей, с которыми был знаком, хоть и шапочно, превращает человека в неуклюжую бесчувственную куклу.

– Нам, пожалуй, пора создавать ячейки в других городах. Я права? А то топчемся на месте.

Артём невероятно удивился, что она спрашивает это именно у него. Он даже остановился и изумленно уставился на неё. Чудом уцелевший в московском строительном бесчинстве Кривоколенный переулок удивлялся вместе с Артёмом.

– Ты примерно представляешь себе, что с вами будет, если вас накроют? – Он наконец произнёс то, что долго вынашивал. – Или ты не в себе?

– Ты ведёшь себя так, будто ты мой папа, – зло отреагировала Майя.

– Ты слышала что-нибудь о пытках?

– Не знала, что ты такой трус. Может быть, ты не за меня, а за себя боишься? Ты ведь теперь наш сообщник. – Она зло рассмеялась.

Артём с досады сплюнул на асфальт:

– Просто поразительно! Ты же умная девушка. А несёшь чушь.

– Естественно, я умная. А чушь несёшь ты.

Майя прошла несколько шагов, не оборачиваясь, потом всё же оглянулась:

– Пойдём! Без тебя нас в библиотеку не пустят. Я умная. Хочешь поссоритьcя? Давай оставим на потом.

Мясницкая улица недомогала от обилия машин. Окна изысканных домов с сожалением рассматривали то, что творилось под ними.

Она быстро, не оглядываясь, пошла по улице.

Он вскоре догнал её.

Майя оживилась:

– Хорошо бы кофе.

Они зашли.

Девушка попросила большой латте. Артём купил ей напиток и, пока нёс, едва не пролил. Видимо, особым шиком для местных продавцов считалось налить «с горкой». «Какая бессмыслица!» – расстроился Артём.

Они сели напротив друг друга, хотя обычно в кафе и ресторанах садились рядом.

– Я вижу, что есть необходимость кое-что прояснить между нами. – Это Майя умела хорошо: взять инициативу в свои руки и, никого и ничего не жалея, высказаться. – Ты не в состоянии скрыть отношение к тому, что в последнее время тебе открылось. Я имею в виду наше общество, наши планы, чаяния.

– Не то чтобы…

– Не перебивай. Понимаю, что мы раньше никогда этого не обсуждали. Когда мы только познакомились, я полагала, что рано. И вот, когда мы теперь близки окончательно, целиком, как мне казалось, доверяем друг другу, я решила, что ты примешь меня такой как есть, будешь уважать то, что для меня важно. Похоже, я ошиблась. Ты капризничаешь… Это горько…

Пауза повисла. Никому б никогда не пришло в голову назвать её мхатовской.

– Я беспокоюсь за тебя. – Артём не собирался уступать. – Я уже говорил, что, если вас поймают, не пожалеют. Сломают жизнь. Это стоит того?

– Это низко.

– Что? Беспокоиться?

– Скрывать за заботой свою… своё малодушие.

– Хотела сказать, трусость?

– Да. Но не сказала. Эти люди, которые через час соберутся у тебя в библиотеке, – они для меня сейчас всё, ты слышишь? Без этого моя жизнь ничего не стоит. Если ты спросишь, кого я выберу – тебя или их?.. – Глаза Майи застыли.

– Я не спрошу. – Артём отвел взгляд.

Майя замолчала. Она разглядывала Артёма так, будто не видела его никогда. Сначала осмотрела лоб, большой и почти без морщин, если морщины и были, то малозаметные, тёмные волосы, чуть завивающиеся на концах, губы, довольно пухлые, никогда не сухие.

– Это значит, мы расстаёмся? – Майя взяла кружку, поднесла ко рту, но пить не стала, поставила назад.

– Это значит, мы идём в библиотеку.

Он улыбнулся широко, как она любила.

* * *

Его отсутствие на службе ни у кого не вызовет вопросов – так размышлял Крючков. Сына и невестку он, конечно, встречать не поедет. Как-нибудь сами… Есть дела поважнее. Он стремился в УВД Раменки. До этого сделал звонок и спросил капитана Багрова. Выслушав ответ, отсоединился.

Начальник УВД, старый приятель генерала полковник Ершов, не удивился его приезду:

– Я тебя ещё вчера ждал. Извини. Но я не знаю, чем тебе помочь. Дело у вас. В ГСУ. У нас всё забрали.

– Я не за этим.

Они, хоть и давно не виделись, обходились без церемоний. Ершов не изображал чинопочитание.

– Слушаю тебя.

– Меня интересует твои опера, Багров и Соловьёв. – Начальник ГСУ присел возле длинного стола.

– Позвать? – Ершов нахмурился.

– Нет. Что ты о них думаешь?

– Претензий к ним нет.

У Крючкова зазвонил мобильник. Генерал Родионов.

– Паша! Как ты? Держишься?

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант.

– Как идёт следствие?

– Бригадой руководит полковник Елисеев. Мне сейчас не до этого, как ты понимаешь. Сегодня прилетают родители Вики.

– Хорошо. Я свяжусь с Елисеевым. Помогу тебе. Министр просил передать, чтоб твои люди обращались по любому вопросу, касающемуся этого дела.

– Спасибо министру передай, – единственное, что смог вымолвить Павел Сергеевич.

Вчерашний звонок Родионова Крючкова насторожил, а нынешний уже нет: если человек тебе сочувствует, вовсе необязательно подозревать его в неискренности.

За время телефонного разговора двух генералов Ершов достал из сейфа чуть початую бутылку коньяка. Поставил на стол. Позаботился о рюмках.

– Я не буду. – Крючков накрыл рюмку рукой. – Скажи лучше, эти опера никогда не вызывали у тебя подозрений?

– А почему ты спрашиваешь? Что у тебя к ним?

– Я хочу разобраться, почему они так быстро приняли сигнал информатора. Не удостоверились даже, верный он или нет.

– А что им делать? Ждать, когда все нарки закупятся? Может, всё же они сами расскажут тебе? Они здесь. В отделении. Позвать?

Над головой Ершова Владимир Путин спокойно и дружелюбно смотрел куда-то вдаль.

– Лучше дай мне их личные дела и все их операции за последние пару лет.

– Это долго.

– Постарайся быстрее. Буду ждать. И проводи меня до машины.

– Прости меня. Но ты ведь не для этого приезжал, чтоб про оперов у меня узнать? Не веришь? Сомневаешься? Мы долго пасли Рахметовых, они торговали по мелочи. Дождались большой партии. И накрыли. Что не так?

– Почему их отпечатков на пакетах нет?

– Да зачем они? Не знаю. Стёрли. Брали в перчатках. Сейчас бандиты осторожные. У каждого по три адвоката. Когда вы вернёте их нам, мы разберёмся.

– Почему мы их вам вернём? – Крючков насторожился.

– Если вернёте.

– Известно, откуда они столько наркоты получили?

– Нет. – Ершов еле заметно смутился, нервно налил себе коньяку, залпом выпил.

– Ладно. Пошли, проводишь меня до машины.

На улице Крючков передал Ершову туго завёрнутые в одеяло два травмата и два охотничьих карабина:

– Сними по-тихому с них пальцы. Сверь со всеми базами. Сможешь?

– Для тебя – да.

Мужчины пожали друг другу руки.

На прощание Крючков сказал:

– Всё же последи за этими операми повнимательнее. И про стволы никому ни слова. Так надо.

Из окна за этими манипуляциями очень заинтересованно наблюдал опер Багров.

Крючков постарался, чтобы его визит заметили все, кому надо. Если он прав, то подонки занервничают. А если нет?

Куда теперь?

Боль никуда не делась и, наверное, уже не денется. Можно немного её заглушить делами, хлопотами, можно убеждать себя в необходимости выдержки, спокойствия, но по-настоящему это не пройдёт никогда. Только он сам в состоянии почуять убийц. Вика – его кровь, он её наблюдал с детства, он не ошибётся. Как устроить всё так, чтобы Елисеев был максимально полезен в этом? Похоже, он очень напрягся из-за его вчерашнего визита.

Телефон Вики до сих пор не нашли. Значит, его забрал убийца. Значит, в телефоне было что-то, способное его выдать. Значит, Вика его знала. Или убийца просто не хотел, чтобы телефон запеленговали? Не похоже, что он такой хладнокровный. Тогда что?

Он подумал, что хорошо бы выяснить у Елисеева, нет ли чего нового, но потом решил не дёргать группу. Не сомневался: Иван сразу же поставит в известность, если его ребята до чего-то докопаются. С субординацией у него всё в порядке.

Вернувшись в свою квартиру, он сразу же пошёл на кухню, открыл форточку. Дышать легче не стало. Окна выходили во двор, грустные зимние деревья ничем не интересовались.

Здесь ему сейчас лучше всего. В комнатах наваливалась тоска, душила. Сегодня он попросил домработницу не приходить.

Он положил перед собой сотовый. Начал перечитывать все последние сообщения от Вики в поисках хоть какой-нибудь зацепки. Каждое утро она ему писала. Один текст похож на другой. «Всё хорошо». «Всё в порядке». «Хорошего дня тебе, дедушка».

Чёрт! Ему надо было больше спрашивать её о друзьях, о том, как проводит свободное время. Она регулярно общалась с матерью и отцом по Скайпу, по телефону. Может быть, она с ними откровенничала? Хотя бы с матерью…

Он погрузился в воспоминания. И одно из них вспыхнуло сейчас ярче других. И как оно раньше не всплывало?..

Это случилось осенью. Вика ни с того ни с сего предложила ему прогуляться – погода изумительная.

– Ты вон пополнел от своей сидячей работы большого начальника, – подначивала она. – Надо ходить, ходить…

Крючков тогда разозлился на неё за столь неделикатное замечание, отпирался до последнего, но она его всё же уговорила.

Они прошлись по залитой мягким солнцем Остоженке, перешли Крымский мост, углубились в Парк культуры, забитый людьми, самокатами, колясками.

Вика проголодалась. Ресторан оказался рядом.

Они только сели, как её окликнула девушка. Вика ей обрадовалось. Подошла к столику, где та сидела, что-то коротко с ней обсудила.

– Знакомая? – поинтересовался генерал.

– Да. Соня Короткова. Журналистка из «Молодёжки».

Крючков разволновался, вспомнив сейчас это. Правильной ли осталась в памяти фамилия? Посмотрел в Интернете телефон газеты. Набрал. Голос требовал нажать добавочный.

Тогда он почти прыжками добрался до вешалки, наспех оделся, вышел из квартиры и побежал вниз по лестнице.

Почему он так торопился? Просто потому, что всё теперь надо делать быстрее.

Его удостоверение позволило без каких-либо препятствий добраться до главного редактора «Молодёжки», человека степенного, с аккуратно подстриженной бородой. Осознав, кто перед ним, он превратился в саму любезность. Предложил кофе, чай, что-то покрепче.

«Почему все предлагают мне покрепче? Собираются этим задабривать генерала-мента?» Крючков от всего отказался.

– Меня интересует ваша сотрудница Софья Короткова.

– Боже! Что она натворила?

– Пока ничего. – Крючков бессчётное количество раз слышал этот вопрос.

– Она у нас очень на хорошем счету. От неё мы получаем самые острые материалы – и криминальную хронику, и журналистские расследования. А… вы по поводу какого-нибудь её материала? Мы всё можем уладить. Мы всегда неплохо ладили с правоохранителями. – Главред задействовал всё свое обаяние.

Крючкова раздражала его льстивая суета.

– Мне с ней надо поговорить. Тет-а-тет.

– Вы предлагаете мне вас оставить тут вдвоём?

– Да.

Редактор, недовольно покачивая головой, перебрался в приёмную.

Через несколько минут в кабинет вошла девушка среднего роста, с причёской каре и немного широковатыми плечами,

– Я дедушка Вики Крючковой. – Он не поприветствовал её умышленно: сейчас для него все подруги внучки – косвенные виновные.

– Я знаю, кто вы. – Соня погрузила слова в мягкое сочувственное марево. – Я потрясена. Такое горе. Я очень любила Вику.

Лицо генерала оставалось непроницаемым. Короткова мялась, не решаясь присесть.

– Ты когда её видела в последний раз?

– Я не помню. Достаточно давно.

– Но вы списывались, созванивались?

– Разумеется. Но не слишком часто. У нас были схожие вкусы касаемо кино. А почему вы спрашиваете именно меня? У неё наверняка имелись подруги и поближе.

Генерал не привык отвечать на вопросы тех, кого допрашивал.

– Она не делилась с тобой, есть ли у неё молодой человек? – Генерал смотрел не на Соню. Куда-то в сторону.

– Нет. Я же сказала, мы не настолько были близки, чтобы доверять что-то личное.

– А что вас связывало?

– Мы подружились в Сети. Потом иногда встречались. Это допрос? Меня в чём-то подозревают? – Соня пыталась перейти в наступление.

– Она могла принимать наркотики?

– Да нет, конечно! – Соня почти прокричала это.

– Она никогда не упоминала при тебе братьев Рахметовых?

– Нет. Кто это? – Соня впервые за разговор искренне удивилась. – Найдите их обязательно. Тех, кто это сотворил. Найдёте? – Соня всё искала глаза дедушки Вики, но он не отдавал их её взгляду.

Больше вопросов он ей не задавал. Закрыл глаза, запрокинул голову. Замер.

Соня восприняла это как сигнал, что она свободна.

Дверь в кабинет главного прикрыла очень тихо.

Крючков не сомневался, что журналистка врёт. Врёт во всём. Почему?

* * *

Шульман появился в Управлении ближе к обеду. Сразу прошёл в кабинет к Елисееву. Тот разговаривал по телефону. Давид услышал только концовку:

– Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант.

Елисеев положил трубку. Сейчас не так часто пользовались стационарным телефоном, только в случае звонков высокого начальства.

– Генерал Родионов звонил. Сообщил, что дело на контроле у министра. Требует результатов. Торопит. Я такой суеты что-то не припомню. Только мешаются. Тьфу! – Елисеев нервно крутанулся в кресле.

– А он-то здесь при чём? Он же антитеррором занимается. – Шульман, лицо которого привычно жило своей жизнью, изобразил гримасу человека, только что разжевавшего лимон.

– Предупреждает, что молодёжь нынче сложная, с разными фокусами в голове. При чём здесь это? Спрашивает, обыскивали мы квартиру убитой или нет? А как её обыскать? Ордер нужен. Без Крючкова как? Что у тебя?

Давид потёр глаза, потом громко, как из пушки, чихнул, услышал от Елисеева «Будь здоров!», ответил «Спасибо». Начал рассказывать. В его тоне слышались нотки романтические, как всегда в случае c Шульманом, не особо уместные. Иногда казалось, что в этом человеке не хватает какого-то винтика, детали, отвечающей за соответствие его поведения тому, что он делает или говорит. Однако этот сбой совсем не мешал ему, только окружающим, и то лишь тем, кто к нему не привык.

– Вчера вечером, как только мы расстались, я немного поторчал около дома Алиханова. Дай, думаю, посмотрю, как он ночь будет проводить. Как-то беспокойно он с нами распрощался. Вдруг намылится куда? Но наш голубчик больше порт приписки не покидал. Я только намёрзся и простыл. – Он закашлялся. – Ушёл я ни с чем спать и пожалел, что не воспользовался вашим, товарищ полковник, предложением домой меня подбросить. А сегодня с утра пораньше прогуляться на Дорогомиловский рынок пришло мне в голову, точку нашего дорогого Тиграна проведать, вдруг там наркоши молодые, что на притон Рахметовых Тиграна навели, обретаются. Он же нам так убедительно о своей жалости к ним поведал: дескать, и кормил он их, несчастных, и поил, и привечал всячески, в оперативных, разумеется, целях. Взглянуть бы на них хоть одним глазком. Так вот, никаких таких торчков, хоть минимально похожих на описанных доблестным помощником правоохранительных органов, никто там никогда не видел. Там у меня кое-какие знакомцы имеются. Они меня за нос водить не станут. Бьюсь об заклад, что их не существует вовсе, этих, как его… Толяна и Тузика. Фантазия, кстати, у нашего Тиграна так себе. Толян и Тузик. Смешно. Вот выдумщик…

– Так. – Елисеев откинулся на спинку кресла. – Значит, мы с тобой не ошиблись. Тигран врёт. И зачем ему это? Давай-ка сходим к технарям, посмотрим кое-что на камерах, что называется, для уверенности.

Он резко поднялся. Хорошо, что он сегодня, среди прочего, дал распоряжение доставить видео с камеры у подъезда Тиграна.

Кабинет с видеопросмотром располагался в другом конце здания. Быстрее дойти туда, чем ждать, пока из видео выделят нужный фрагмент и перекинут на комп Елисееву.

Стены в коридоре пестрили объявлениями. Коллектив ГСУ жил, как и все другие, отмечал праздники, сбрасывался на подарки, люди информировались об изменениях в системе медстрахования и том, где какие документы можно получить.

Шульман нетерпеливо потирал руки, Елисеев также чувствовал, как в нём нарастает азарт. Так неизменно случалось, когда в деле появлялся намёк, что следствие на правильном пути. Однако на этот раз их прогнозы не подтвердились.

Они пересматривали запись несколько раз, пытаясь зафиксировать момент, когда опера предупредили Тиграна, что ему не нужно говорить правду, а следует выдумать версию с торчками. Не верили своим глазам, но ничего похожего на то, что они ждали, на кадрах не запечатлелось. Смотрели ещё и ещё, но результат тот же. Выходит, они предупредили его по телефону? Дураки! Ведь это легко проверить. Или они заранее его проинструктировали, как вести себя в критической ситуации, и он был готов?

– Ну что? Надо звонить в прокуратуру и запрашивать разрешение на наружку оперов и Алиханова? – обрадовался Шульман. – И телефоны их надо взять на контроль. Проверить их звонки и сообщения вчерашние. Вот всё и сойдётся.

– Это мы успеем. – Полковник задумался. Ему казалось, они что-то упускают.

Около двери Елисеева топтался Сергей Туманов.

– Есть важная информация… – начал он, завидев их. – Товарищ полковник, я только что от дома, где проживают Рахметовы. Походил по двору, расспросил бабушек, что гуляют с внуками, и выяснил, что утром того дня, когда был обнаружен труп Виктории Крючковой, во дворе с утра гудела огромная машина с подъёмным краном, и с неё, по всей вероятности, что-то через окна передавали в дом. Как раз на втором этаже, где окна Рахметовых. Одна бабушка уточнила, что окна у них в доме широкие, а лестницы узкие, и, когда-то кто-то въезжает, иногда мебель через окна в квартиры доставляют.

– Вот оно как! И во сколько это было? – Елисеев жестом пригласил Шульмана и Туманова пройти в кабинет.

– Они точно не помнят. Говорят, часов в десять утра. Но машина шумела и пыхтела раньше. Они жаловались, что всех перебудила и дышать от этой гари было невозможно.

– Ну что же! Теперь ясно, почему камеры у подъезда нигде не зафиксировали Вику. Надо срочно связаться с местным «Жилищником». Отправляли они машину для работ в этот двор или нет?

– Уже сделано. Говорят, там действительно был ремонт. Меняли газовые трубы, что идут по периметру всего дома. Завтра обещают пригласить газовщиков.

– Ладно. С этим спешить не будем. Никуда они не денутся… Завтра так завтра. Газовщиков возьми за горло. Наверняка их рук дело, но они будут молчать до последнего.

Когда Туманов ушёл, Елисеев посмотрел на Шульмана:

– Видишь, оно как.

– Вижу. Да только кому всё это потребовалось? И зачем? Пока у нас ни мотива, ни подозреваемого настоящего. Одни несостыковки только. И странности. Надо оперов дожимать. Дело в них.

На столе полковника зазвонил телефон. Он снял трубку. Выслушал.

– Час от часу не легче. Генерал Родионов вызывает в Главк.

– Кто бы мог подумать! – Шульман встал и, не прощаясь, вышел.

Елисеев услышал голос секретарши:

– Давид, почему вы никогда дверь за собой не закрываете? Как будто в траве родились, ей-богу.

Помпезное здание Главного управления МВД России в Газетном переулке призвано было показывать спокойную силу советской милиции. Потом времена поменялись, но эта уверенная архитектурная повадка оставалась по сей день.

Генерал Владимир Родионов принял сына своего давнего сослуживца радушно, чем удивил Елисеева. Отец никогда не подчёркивал, что между ними сохраняются какие-то отношения, генерал же долго и подробно расспрашивал, как живёт Пётр Викентьевич Елисеев, как себя чувствует.

На столе стояли вазочки с конфетами и печеньем, Родионов сам разливал чай, подчёркивая этим доверительный характер беседы. Елисеев продолжал терзаться: какое отношение к этому делу имеет заместитель министра по антитеррору?

Владимир Родионов выглядел моложаво: ни двойного подбородка, ни брюшка. На лице улыбка, почти американская; усвоенное давно правило на всё реагировать улыбкой, располагать к себе людей.

– Как там генерал Крючков? Не дай бог такое пережить. Бедняга!

– Держится. – Елисеев терпеливо ждал, когда Родионов наконец скажет, для чего вызвал.

– Дело на контроле у министра. Ты понимаешь, это серьёзно. Что вам удалось выяснить?

Елисеев доложил, естественно, умалчивая о стволах и самодеятельности Крючкова.

– Медленно как-то всё. Медленно. – Генерал потёр лоб. Кисть его выглядела огромной, как у великана.

– Всё, что можем, делаем, – буркнул Елисеев в ответ. – Дайте время.

– Ты знаешь, я тебе не могу всего сказать, дело засекреченное, но мы сейчас напали на след одной молодёжной группы. Есть ощущение, что они способны доставить кучу неприятностей. Но все из хороших семей, никаких правонарушений. Собираются, разговоры ведут о смене режима – так они нашу власть называют. Пока зацепиться всерьёз не за что. Но таких надо в зародыше давить, я считаю. Так вот! Хочу тебя проинформировать, что там есть люди, с которыми Вика Крючкова общалась. Не исключено, они её во что-нибудь вовлекли или собирались вовлечь. Доводить это до твоего шефа или нет – решай сам.

– Но есть какие-нибудь наводки, имена?

– Есть. Но нет санкции их разглашать. Имеются люди, которые опасаются, что вы их вспугнёте, молодёжь эту. Случай непростой. Я сейчас тебе это открываю на свой страх и риск. Но ты в курсе ведь, что твой отец и генерал Крючков – не чужие мне люди. Эх, молодость! Я не хочу, чтоб вы, как слепые котята, тыкались. Не хочу! Ты ведь «Бесов» Достоевского читал?

Иван, который в этот момент всё-таки надкусил конфету, чуть не поперхнулся.

– Читал. Давно. – Он не читал, но почему-то соврал.

– Ты сюжетик освежи в памяти, освежи, лишним не будет.

Когда Елисеев возвращался к себе в ГСУ, в голове крутилось только одно: зачем весь этот цирк? С самого начала как будто кто-то направляет расследование туда, куда этот кто-то хочет. Это становится очевидным. Но не генерал же лейтенант Родионов? Видимо, кто-то ещё… Опер Багров? Что за чертовщина! Они до сих пор не разобрались, как Вика попала в квартиру братьев. Всё рассыпается. Если окажется, что во дворе дома, где проживали Рахметовы, просто работала бригада из «Жилищника» и никакое тело они через окно не передавали, всё снова погрузится во тьму. А если и передавали, его кто-то должен был принять. А где этот кто-то? Где его искать? Всё так сложно. А правда где-то рядом. И она проста.

Пора этими братьями заняться плотнее.

* * *

Майя испытала прилив нежности к Артёму. Когда они вышли из «Прайма», взяла его за щёки и длинно поцеловала. Потом заглянула ему в глаза и, похоже, не нашла там, что искала.

– Скажи, а твои товарищи что-нибудь спрашивали обо мне? Кто я тебе, к примеру? – Артём отвёл взгляд.

– Нет. У нас это не принято. Структура нашей организации такова, что каждый приводит кандидата сначала просто на вечеринку, там к нему присматриваемся, а потом уже, если он подходит, приглашаем на собрание, посвящаем в наш круг.

– Прямо гербалайф какой-то.

– Что? – Майя решила, что ослышалась. Слово незнакомое.

– Боже, ты такая юная ещё. Был в девяностых такой проект. Сетевой маркетинг. Продавали разную косметику или бады, я не помню. Там тоже каждому вменялось привести людей, увлечь их. Так они расширялись. Американская шняга. Потом куда-то сгинули они…

– Мы вообще-то ничем не торгуем. – Майю не заинтересовала эта тема.

– Я так. По аналогии.

Ветер бесцеремонно вмешивался в разговоры людей.

– Но я ведь не участвовал в вечеринках ваших? И даже слыхом про них не слыхивал. Как же меня допустили на собрание? – Артём показно негодовал.

– Ты внёс свой вклад. Предоставил место. И не ёрничай. Я так решила.

– Ясно. А что всё-таки это за вечеринки?

– Мы собираемся иногда у кого-нибудь. Мы же молодёжь. – Она задорно глянула на него. – Но не слишком часто. А ты ревнуешь?

Она неожиданно игриво схватила Артёма за нос и сразу отпустила.

Смерть Вики, болезнь Веры в итоге не прилипли к ней, хотя совсем недавно она сопереживала всему искренне. По большому счёту, гибель подруги, болезнь сестры её возлюбленного никак не влияли на её жизнь. Эмоции? Да. Но эмоции рано или поздно стихают. Когда тебе мало лет, смерть – это только то, что с другими.

Майя попросилась в «чайный дом» погреться. Этот московский особняк почти на пересечении Сретенского бульвара и Мясницкой выделялся праздничным фасадом даже среди пышной московской эклектики.

Пока они пили чай, продавщица растратила все силы, чтобы уговорить их купить каких-нибудь конфет. В конце концов отчаялась и разозлилась…

Нынешний сбор Майиных соратников совсем не походил на предыдущий. Тогда в читальню ворвалась сама плоть хаоса, суета звуков и движений, неразбериха слов. Артём ещё поразился, сколько шума создаётся не такой уж внушительной группой людей. Сегодня же лица ребят были строги и жесты скупы. Они проходили в его кабинет тихо, здоровались с ним предельно вежливо. Он расположился чуть в стороне, собираясь слушать их внимательно, непредвзято, вникать. Ради Майи. И для того, чтобы определиться, кто есть он, кто есть они, как это всё сочетается и как ему со всем этим быть.

Они облепили его большой стол. Ему показалось, что людей больше, чем в прошлый раз. Никто не решался начать. Все словно чего-то ждали.

В итоге слово взял высокий крепкий парень, выглядевший старше всех

– Сегодня всё не как обычно, – обратился он ко всем. Странно, но голос его дрогнул, что никак не вязалось с его брутальным обликом.

Артём обратил внимание, что на щеке у него царапина, ещё он вспомнил, что в прошлый раз его, по всей видимости, не было, иначе он бы запомнил.

– Сегодня мы собирались обсудить, как нам сформулировать протест в соцсетях, какие создать каналы, чтобы лучше влиять на аудиторию, как избегать банов и прочей дряни. На этом, как вы помните, настаивала Вика. И вот её больше нет с нами… – Каждое предложение он проговаривал так, будто начинал что-то заново, будто предыдущее уже неважно, и его надо зачеркнуть. Перед каждой фразой он неестественно глубоко вздыхал. – И всё поменялось, стало непоправимым после её смерти. – Он часто задышал, но вскоре успокоился.

Воцарилась напряжённая тишина. Слова застывали у всех на губах тяжёлой невидимой пеной. Из человеческих пор выделялся страх.

Кто-то обратился к Майе, которая сидела, выпрямив спину, как истукан:

– Майя, ты с ней вместе училась. Есть какие-то сведения?

– Нет. Только то, что смерть насильственная. Об этом уже все знают. – Майя смотрела в одну точку. Не желала, чтоб её расспрашивали дальше.

Неожиданно поднялась девушка со стрижкой каре, чуть полноватая, решительная:

– Кто-то из вас общался с Викой после нашей последней встречи? Лично или в Сети?

– Нет…

– Нет…

– Нет…

Отвечали все по очереди.

Артёма подмывало спросить Майю, кто из них кто, но она сидела далеко от него.

Парень с царапиной на щеке предложил:

– Может, нам стоит связаться с её дедушкой, родителями? Поддержать.

– Виктор, даже не думай, – отреагировала девушка с каре. – Её дед сегодня приходил к нам в газету. Разговаривал со мной, хотя это было похоже на допрос.

– Что спрашивал? – разволновалась Майя.

– Всякие глупости. Например, не принимала ли Вика наркотики?

– Боже… – Тот, которого называли Виктором, схватился за голову. – Вика и наркотики. Это же бред! Да и так странно, что это спрашивает её дедушка. Он что, совсем с ней не виделся? Наркоман свою зависимость скрыть не может. Какой-то фарс. – Он говорил быстро, нервно, возмущённо, чуть заикаясь, но при этом зло.

– Ещё он очень интересовался, когда я видела Вику в последний раз. С трудом сдерживал ярость, как я поняла. – Девушка зачем-то подняла указательный палец.

– Соня, ты уверена, что её дедушка не в курсе, что Вика состояла у нас? – спросила Майя.

– Не похоже. Хотя до конца мы теперь не можем быть уверены ни в чём. Её дедушка – генерал полиции. Он нам не союзник. Его стоит остерегаться.

Шалимов с каждой минутой убеждался, что Майя, Соня и Виктор здесь лидеры. Остальные внимают. На Артёма никто из собравшихся не смотрел. Его это раздражало. Бунтарство бунтарством, но вежливость никто не отменял. Понятно, что они доверяют Майе и не позволяют себе подозревать, что она доверилась не тому человеку, но он же не пустое место!

Вдоль стен его кабинета тянулись стеллажи с книгами. Корешки разной высоты, как казалось сейчас Артёму, топорщились от изумления.

Майя раскраснелась. Он любил, когда на её щеках появлялся нежный румянец, но почему-то сейчас это показалось ему дурным знаком, признаком болезни.

– Виктор прав. Нам где-то необходимо собрать подробности. Я опасаюсь, что настоящие причины её смерти вполне могут скрывать.

– Кто нам предоставит эту информацию? – Соня злилась.

– А если её гибель – это предупреждение нам? Никто в этом направлении не размышлял? – Майя окинула взглядом всю компанию.

– Это вряд ли, – ответил Майе Виктор. – До этого они не дойдут. Да и мы осторожны. Что мы такого сделали, чтобы нас убивать?

– Точно? – Майя говорила всё громче. – Я бы не была так уверена. А если нам слить инфу в прессу? – Возлюбленная Артёма внимательно посмотрела на Соню. – Та же Вероника Трезубцева могла бы за это взяться? Провести журналистское расследование? Она же всё может! Сонь, дашь ей наводку?

– Вероника Трезубцева точно не возьмётся. – Соня отвела глаза в сторону.

– Почему? – Майя недоумевала. – Вы же работаете в одном издании? Не можешь её попросить? Или как там у вас это происходит?

– Потому что Вероникой Трезубцевой была Вика Крючкова…

Когда шок от услышанного прошёл и утихли возгласы «Да ты что?», «Ну надо же!», Короткова поведала, как всё получилось и почему и она, и покойница Вика держали всё в тайне.

Когда Соня читала Викин «Фейсбук», ей приглянулся слог девушки, зрелый, образный, лаконичный. В «Молодёжке» поощряли сотрудничество с внештатными авторами, и Соня предложила Вике попробовать. Никто не ожидал такого эффекта, такой популярности, такого отклика аудитории. Вика ни разу не заговаривала о гонораре, ей важнее было высказаться. Согласно журналистской этике, да и по просьбе самой Вики, Соня никогда не открывала подлинное имя Вероники Трезубцевой никому, даже главреду. Псевдоним Вика придумала сама. К гербу Украины это не имело никакого отношения. Просто ей так нравилось.

Никто не укорил Соню, что она скрывала это от общества. Волю Вики, тем более после её смерти, никто не смел оспорить.

– Ребята, – вдруг горячо заговорил Виктор, – Вероника Трезубцева не может исчезнуть. Мы обязаны подхватить. Давайте будем писать по очереди. Соня, как ты смотришь на это?

Соня какое-то время не отвечала. Потом выдавила:

– Её не заменишь. Она была уникальна. Но давайте попробуем, конечно. Однако не обещаю, что это появится на полосах.

– Можно я первой попытаюсь? – опередила всех Майя.

Никто против этого не возражал.

Затем кто-то спохватился, что до сих пор не помянули Вику как подобает. Скинулись. Артём тоже дал пару купюр. Виктор снарядил в магазин двух парней, на вид много моложе его. Они обернулись быстро. Пока их ждали, некоторые выходили курить. Майя подсела к Артёму, спросила, не возражает ли он против того, что они посидят сегодня чуть дольше. Выглядела она смущённо. Артём, разумеется, не возражал. Он уже привык, что она не оставляет ему выбора. Но её смущение тронуло. Она перенервничала и теперь искала в нём точку опоры?

Когда он узнал о Вике Крючковой больше, её смерть расстроила его сильнее. Как рано покинула этот мир талантливая девочка! Пока революционеры горячились, он почитал кое-что из Вероники Трезубцевой. Это и правда было здорово, оригинально, со вкусом написано. Ни одного лишнего слова. Вряд ли кому-то удастся заменить её. Даже Майе…

На стол накрыли быстро. Гонцы догадливо приобрели вместе со спиртным пластиковые стаканчики и тарелочки. Рюмки и бокалы в кабинете Артёма имелись, но он их не предложил. «Так быстрее закончат», – рассудил он. Да и на всех не хватило бы.

Его неодолимо тянуло к Майе, физическое желание настигло так сильно, что он почти не контролировал его.

– В прошлый раз Вика уговаривала нас активнее вести себя в Сети, создавать аккаунты, раскручивать блоги и прочее. Виктор прав. Мы просто обязаны в память о ней заняться этим, – поставила всех перед фактом Майя. Артём не отрывал глаз от её губ. Представлял, как бы они двигались в другой ситуации.

– Кто примет на себя роль координатора? – Короткова задала этот вопрос с совершенно определённой целью. Больше всего ее пугала бесконтрольность их сетевого протеста.

– Конечно, ты, Соня. – Виктор пил водку чаще, чем поднимались поминальные тосты. Наливал себе сам.

Застолье постепенно разгонялось. По кабинету пополз шум не связанных друг с другом разговоров. Разгорячённые алкоголем вольнодумцы мечтали, как они разорвут сознание народа и заставят его свергнуть ненавистный режим. Соня крепко держала нити беседы в своих руках. «Для неё органична роль идеолога. Это новое для неё или она всегда играла эту роль? – гадал Артём. – Ясно, что дальше разговоров они ещё долго не зайдут. Журналистка это осознаёт?»

– Просто так писать посты – дело малоперспективное, – поучала Короткова. – Такого в Интернете полно. Тут и навальнята стараются, и другие. Сейчас Телеграм в тренде. Надо там сконцентрировать все силы. Создать каналы и топить правду-матку. Сейчас правда-матка ценится. Особенно если есть намёки на инсайдерские источники.

– А где мы эти источники возьмём? – удивился, похоже, уже запьяневший Виктор Небратских.

– Это не имеет значения. Можно выдумывать всё, что угодно. Изображать осведомлённость. Главное – убедительность.

– Не понимаю. Это же легко проверить потом, – не успокаивался Виктор.

– Потом никто ничего не проверяет. Читают новые посты. Если мы хотим успеха, надо мочить чиновников и намекать, что перемены не за горами.

Слушая это, Артём дивился: вот она какая, оказывается, наша медийность, наше информационное пространство.

Неужели вся эта бессмысленная вакханалия способна отнять у него Майю, увести её туда, где он до неё не дотянется? Что делать? Сейчас воспротивиться или же прикинуться их союзником и вытаскивать любимую, постепенно переубеждая, шаг за шагом? Что он ей предложит взамен?

– Если мы начнём с вранья, грош нам цена, – вступил в разговор один из бегавших за водкой парней.

– Это не вранье, – обиженно ответила Соня. – Это способ подачи.

Дальше Соня популярно объяснила, как надо мракобесную деятельность министра культуры Мальдинского увязывать с коррупционными скандалами в министерстве. По её мнению, намёки на воровство больше всего раздражают народ. Из этого весь Майдан слепили. Из воровства семейки Януковича.

«Чего в них больше, – спрашивал себя Артём, – юношеского максимализма или заблуждений?» Разгорячённые молодые тела источали разные запахи. Целая палитра ароматов: пот, парфюмерия, табак. Артём подошёл к окну, чуть приоткрыл его. Никто этого не заметил. Он спокойно вернулся на своё место.

Ни с того ни с сего Майя обратилась к Артёму:

– А ты почему участия не принимаешь?

Шалимов опешил.

– Ты о чём бы писал, если бы имел Телеграм- канал?

Все затихли, ожидая его слов. Уставились на него. Кто-то с интересом, кто-то безразлично. На время он стал центром внимания. Довольно неожиданно для себя. Он уже почти смирился, что здесь он невидимка.

– Я бы писал, что власть сама провоцирует волнения, постоянно создавая разные прецеденты, что лимит на революции Россия исчерпала, и задача общества наущать власть, пытаться изменить её, но не провоцировать кровь…

– Да как же это возможно? Они давно обнаглели. Ничего слушать не будут. Их бабки им важнее всего остального, – перебил его Небратских.

– Но надо пробовать. Лучше, думаю, людей переубеждать, чем бросать под пули. Кровь порождает кровь. – Артём заводился. Он не ждал от себя такой горячности, но сегодня многое с ним происходило как бы не совсем по его воле, словно в нём проснулся другой человек и отдаёт ему беззвучные команды. Он больше не контролирует себя? Этого ещё не хватало.

– При чём здесь это? – разочарованно вздохнула Майя.

– Пытаться свергнуть власть сейчас – самоубийство. – Артём облокотился на стол. – Силы неравны.

– Самоубийство – это полагать, что без активного протеста можно добиться изменений. – Виктор энергично допил то, что оставалось в рюмке. – Ваше поколение так и действовало. И что?

– А ваше поколение что предлагает? Громить витрины? Как в Париже?

– Хотя бы как в Париже. – Виктор изобразил на лице гримасу предельного утомления.

– В Париже это ни к чему не привело, – неожиданно поддержала Шалимова Соня. – Сначала надо заразить как можно больше народу, чтоб наверняка. А уж на улицы найдётся кому выйти. Из нас бойцы так себе. Если только Виктор… Так что, – она повернулась к Артёму и вопросительно оглядела, тот буркнул: «Артём Сергеевич», – Артём Сергеевич не так уж не прав. Хотя в Париже власть тоже сильна.

– Там всё другое. – Небратских нахмурился. Ему пришлись не по вкусу Сонины слова.

Артём больше в обсуждениях не участвовал. Когда все разошлись, сговорившись снова встретиться здесь же через неделю, Соня помогла Артёму с Майей убраться в кабинете и упорхнула, звонко чмокнув Майю в щёку.

У Артема никто не поинтересовался, возможна ли следующая встреча. Распоряжаются его кабинетом как своим.

– Вот теперь я зверски проголодалась, – изрекла Майя словно максиму, которую всем необходимо знать и учитывать.

Она встала, чуть облокотившись на край стола.

Артём испытал облегчение, когда вольнодумцы наконец выкатились из его кабинета. Теперь он снова здесь полноправный хозяин. Он уже не сожалел, что Майя вовлекла его во всё это. Худшим виделся сюжет, в котором он оставался в неведении о её революционности. Как только он почувствует, что над Майей сгущаются тучи, вмешается. Как? Просто запретит ей продолжать заниматься чепухой. А если её арестуют? Попросит помочь своё начальство в департаменте. Его ценят. Может, у кого-то найдутся выходы на московскую полицию. Он всё объяснит. Он оправдает любимую, прикроет её. Даже если придётся взять кое-что на себя. Готов ли он к самопожертвованию? Да, да, да.

Решимость и нерешительность в нём бились друг о друга, как волны бьются о волнорезы.

Он приблизился к девушке. Она не пошелохнулась. Он набросился на её губы яростно, не намереваясь останавливаться. Майя отвечала сперва вяловато, потом разохотилась…

– Сейчас куда-нибудь сходим. Только сестре позвоню. – Артём с огромным усилием сдержал себя. Иначе они бы занялись любовью прямо здесь…

– Да, конечно. Скажи, что я тоже переживаю, – откликнулась Майя. Она взяла сумочку, достала зеркальце, посмотрелась в него, затем потянулась за помадой, отвинтила колпачок, чуть подвела губы.

Вера ответила почти без промедления:

– Да, Артём.

– Ты как?

– Расстроилась, что ты не позвонил, когда доехал. – Голос её и вправду звучал обиженно.

– Прости! Дела навалились. Как ты?

– Без особых изменений. Но по кредиту есть продвижения. Так что, возможно, скоро в Париж…

– Ну, держись. У меня всё нормально. Волнуюсь за тебя…

– Не волнуйся. Я так просто не сдамся…

Майя оделась.

– Как она?

– Она молодец.

Артём улыбнулся. Он гордился своей сестрой…

Лёд на Чистых прудах уже готовился к таянию. Кое-где виднелись полыньи, похожие на уродливые глаза.

Они выбрали ресторан «Шатёр», большей своей частью располагавшийся на воде. Уж больно уютно поблёскивали его огни.

Прошли вдоль пруда. Беспамятные спящие деревья ещё не представляли себе, что через пару месяцев проснутся и зазеленеют.

После того как они сделали заказ, Майя вперилась в телефон. Видно было, что она с кем-то переписывается. На лице – выражение крайней серьёзности.

– Я тебе не мешаю?

– Это мама. – Майя подняла на него глаза – Не будь таким нетерпеливым. – Она положила телефон на стол экраном вниз. – Как ты полагаешь, убийцу Вики найдут?

– Я не знаю. Но у нас, похоже, убийц не находят, а назначают. Ты же час назад утверждала, что надо журналистское расследование инициировать?

– Не лови меня на слове. Я же не пророк! Но меня радует, что тебя не оставляют равнодушным наши дела, – по тону Майи не догадаться, действительно ли она рада, – хотя то, что ты сегодня лепетал, – ниже всякой критики.

– Это почему же? Твоя подруга Соня поддержала меня.

– Она не всерьёз. Из вежливости.

– Ну, тебе виднее. – Артём разозлился. – Ты меня совсем ни во что не ставишь! Собираешь у меня своих друзей чокнутых, а теперь ещё и посмешищем выставляешь. Не спрашивала бы тогда ни о чём. Надеялась, я поддержу ваши глупости? Хотела похвалиться мной? Извини, что разочаровал.

– Хамить не обязательно. Тем более в такой день, когда я потеряла подругу.

– У меня тоже не самый простой день, если ты не забыла.

Артём нахмурился. Дальше продолжать не имело смысла. Ничего не имело смысла. Всё разваливалось. Лучше бы они занялись сексом в его кабинете.

– Ты не забыл, что я сказала тебе в «Прайме»? Могу повторить. – Майя не собиралась останавливаться.

Официант расставлял тарелки, раскладывал приборы, наливал минералку в бокалы.

– Я просто прошу уважения к себе. По-моему, я делаю всё, что ты просишь. – Вряд ли имело смысл так резко сбавлять напор, но Артём так не хотел продолжать склоку.

– Мы готовимся к серьёзному прорыву! Мы войдём в историю. Мы – освободители. Как… – Она не нашла адекватного сравнения, но не огорчилась из-за этого. – И все эти условности – дерьмо… А ты сегодня завёл отвратную трусливую шарманку. Прямо тошно было слушать: «Исчерпала лимит на революции, нам не надо крови». В Кремле спят и видят, чтобы все так считали.

– Да я ничего и не говорю. – Он вспомнил, что не собирался выдавать Майе свои истинные намерения. Хуже будет, если сейчас они окончательно поссорятся.

– Вот и не говори. Лучше посоветуй, что мне писать под именем Вероники Трезубцевой. Ты же филолог. Я вот думаю, не погорячилась ли я, вызвавшись первой? Я рассчитываю на тебя, правда.

– Нет. Не погорячилась. – Артём искал нить, по которой мог бы вернуться к ней. – Напиши о смерти Вики. Ведь никто не в курсе, что она писала как Трезубцева.

Некоторое время Майя молчала. Неясно было, как она расценивает предложение Артёма. Потом она взвилась:

– Господи! Какая это пошлость! Ты же понимаешь, какая это пошлость, однако советуешь её мне. Ты издеваешься?

– В чём пошлость?

– В хайпе. Вика никогда бы так не поступила. Ты, похоже, ещё не отошел от своих самарских новостей. Успокойся уже. Сестра твоя жива. О ней есть кому позаботиться. Да и все мы смертны, в конце концов. Чему быть, того не миновать. Не люблю, когда мужики сопли распускают. Мне представлялось, ты не из таких. Ошибалась.

– Что? – Артём поднялся – Ты так о моей сестре?

– Да. О твоей сестре. – Майя холодно и не моргая глядела ему прямо в глаза.

Бывают в жизни мужчин такие ситуации, когда нет иного выбора, как встать и уйти. Обида придушила его. Заполнила целиком, не оставив внутри места, где бы не звучали паскудные и жестокие слова Майи Кривицкой. Он вытащил из кармана пятитысячную купюру. Положил на стол.

– Рассчитаешься.

И быстро пошёл к выходу.

Любимая не окликнула его.

* * *

Елисеев попросил Шульмана поучаствовать в допросе Рахметовых. Раскручивали братьев по очереди. Начали со старшего. Тот, человек бывалый, побывавший на зоне, умел держаться в подобных ситуациях. Ничего не говорить, ни в чём не признаваться, на вопросы отвечать односложно. В мантру о помощи следствию и чистосердечном признании не верил. Действительно, на пакетах с героином их отпечатков не нашли, а с тела Вики всё смыла вода. Конечно, это не означало и непричастность к убийству. Да и статью за хранение им можно впаять только на основании того, что у них изъяли, без всяких церемоний. Однако вопрос был не в том, чтоб их закрыть, а в том, чтобы хоть что-то выяснить по поводу смерти Вики.

Старший стоял на своём: уехали навещать отца, вернулись, не успели оглядеться, тут налетели опера и повязали их. Елисеев скоро отчаялся хоть что-то у него выведать. Сложностей добавляло то, что они действительно были в Майкопе. И старший Рахметов что есть силы вцепился в эту единственную правду. Знал ли он, что их давно разрабатывали и доказывать, что они наркоторговцы, не требовалось? В розыске на них имелось достаточное количество материалов. Просто полицейские ждали большой партии, чтоб наверняка. Хотя… Ведь могли и на более мелкой, в принципе, взять. Тоже странно это как-то. Но сейчас не до этого. Им нужно понять, что случилось с Викой.

Когда старшего из братьев увели, Елисеев зло посетовал:

– Похоже, теряем время. Его послушаешь, какая-то хата получается сказочная. С чудесами. Наркотики попали в неё неизвестно как, Вика тоже. Чёрт! Не подкопаешься. Судя по камерам наблюдения, у Рахметовых были с собой только небольшие рюкзаки. В них столько герыча не пронесёшь. Да и небезопасно это так напоказ. Но как-то он попал к ним? Может, он там давно уже хранился? Всё какая-то чушь, фантазии. Ничего не связывается. Тебе не кажется?

– Скоро выяснится, – успокоил полковника Шульман. – Ты не думал, что, когда газовые трубы устанавливали, не тело Вики эти газовщики в квартиру доставили, а героин?

– Но кто-то должен был его принять?

– А тело нет?

Елисеев молчал. Его ужасало, что они не в состоянии даже представить картину преступления, у них нет ни фактов, ни свидетельств, их бросает от одной нелепицы к другой.

– Согласно камерам наблюдения, между возвращением братьев и прибытием оперов времени прошло около получаса. За это время можно тонну перегрузить, – продолжил Шульман. Потом подмигнул неизвестно кому: – Пора приниматься за младшего братца. Сдаётся мне, от него толку больше получим.

Младший Рахметов вошёл в комнату для допросов совсем не так, как только что входил его брат. Немного растерянно: на лице выжидательная улыбка, повадка неуверенная; так ведут себя дети, что нашкодили и собираются извиняться.

Елисеев сменил тактику, рассудив, что Давид, возможно, прав. Младший не сидел и потому не имеет такого опыта отпираться от всего, как его брат.

Иван не давил, не напирал, располагая парня к себе, вопросы формулировал дружелюбно. Однако никаких очевидных результатов этот ход не принёс. Парень сначала будто чего-то ждал от следователей, но, не дождавшись, замкнулся. На все вопросы он отвечал ровно, твердил то же самое: уехали, приехали, сами в шоке, ничего не знаем ни о наркотиках, ни о девушке. За что их арестовали? Елисеев терял терпение:

– Ты же осознаёшь, что тебя закрыть можно за найденный героин? Лучше говори, как он к вам попал. Или считаешь, я поверю, что такую огромную партию кто-то вам в квартиру запихнул, а вы об этом ни ухом ни рылом?

Младший Рахметов впервые за беседу усмехнулся довольно нагло:

– Помощь следствию? Нет уж. Доказывайте, если сможете! У нас правовое общество. Разве нет?

«Надеются, что диаспора их вызволит, – предположил Елисеев. – Хорошо, что не запираются: ничего не скажем без адвоката. Мелкие сошки. Привыкли решать вопросы по-другому. Теперь очевидно: они точно в неведении относительно того, чья внучка Вика и как всё это для них серьёзно. Они не только не знают, чья внучка Вика, – они вообще её не знают».

* * *

Гибель Вики примирила генерала Крючкова с невесткой. Общие слёзы, общая боль. Сейчас они горевали на кухне в квартире на Цветном. Крючков, его сын Михаил, его жена Светлана и генерал Родионов. Размышляя о своих отношениях с Родионовым, Крючков никогда не назвал бы его другом дома, но сейчас вспоминалось, что он часто приглашался на большие праздники, семейные торжества, что его старый сослуживец наблюдал Вику в разном возрасте и теперь, в этом скорбном застолье, рассказывал об их общении увлечённо. Девочка поражала его интеллектом, самостоятельностью суждений, острым умом. Его присутствие в их квартире сейчас выглядело совершенно логичным, хотя пару часов назад сама мысль об этом показалась бы дикой. Они не обсуждали следствие – сейчас не место и не время. Но взглядами, движениями убеждали друг друга, что теперь связаны, что теперь это их общее дело. Родионов убеждал. Крючков соглашался.

– Я помню, как вы с Клавдией отмечали юбилей свадьбы, – обратился Родионов к Крючкову. – Вика тогда посвятила вам такие чудесные стихи.

– Да. Да. – Крючков закивал. Восстанавливал в памяти то давнее. Но оно перемешивалось с тем, что он прочитал у Вики в Телеграм-мессенджере.

Кто этот человек, что писал ей такие разнузданные вещи? Он явно им необходим. Скоро они его найдут. И расспросят, у какой такой библиотеки он её дожидался? Судя по переписке, по её сексуальному напряжению, Вика находилась под влиянием этого парня. И никого не посвящала в это. А он ей писал, как жёстко будет с ней заниматься сексом. Чёрт!

Крючков боролся с собой. Вика давно выросла. Это было её личным делом. Но внутри всё скрежетало.

Родионов принёс с собой бутылку коньяка. Когда они вчетвером её допили, он обнял всех поочередно и откланялся.

Света почувствовала себя нехорошо и ушла в комнату.

Отец с сыном ещё посидели молча друг против друга.

Потом Михаил произнёс:

– Папа! Не умирай, пожалуйста. Пока рано.

* * *

На Покровском бульваре Бульварное кольцо сужается, словно готовится к тому, чтобы прерваться. Дома попали сюда из разных эпох: тут и причудливый, в чём-то совсем несостоявшийся, но везде заметный сталинский ампир, и доходные дома, оставшиеся в городе с царских времён, и брежневская кирпичная одноподъездная башня – верх элитарного строительства эпохи застоя.

Москва уже устала от зимы, утомлённый снег рад бы был уже растаять, но природа ему этого ещё не дозволяла.

Он шёл, почти не разбирая дороги. Ему требовалось время, чтобы избыть обиду. Никогда он ещё так сильно не обижался на Майю. Или она так сильно его не обижала?

С самой юности он мечтал познакомиться с девушкой как-нибудь необычно. Ну, вроде того, как булгаковский Мастер познакомился с Маргаритой. Но жизнь ему не дарила такого случая. С Майей тоже всё началось весьма обыденно, и ухаживать за ней он начал потому, что просто не мог ничего с собой поделать. Тяга к ней явно перевешивала благоразумие; то, что она его намного младше, не смущало. Они увидели друг друга впервые на выступлении поэта со странным псевдонимом Марс-Кавказ. Организовать этот вечер Артёма очень просил его куратор из Департамента культуры Москвы. Марс-Кавказ приходился племянником одному крайне влиятельному человеку. Майя пришла на этот вечер со своей знакомой, которая относила себя к поклонницам поэта и практически заставила подругу составить ей компанию. Артём, слушая Марса, недоумевал: как у таких поэтов образуются поклонницы? Чем они их берут? Стихи-то ведь пустые и вторичные. Крик да истерика.

Марс-Кавказ, а на самом деле Григорий Плотников, заранее обговорил с Артёмом, что после чтений они соберутся в его кабинете, чтобы «выпить по стопарю». Артём поручил своим сотрудницам собрать что-нибудь на стол.

Майя тоже затесалась в числе тех, кому предстояло «выпить по стопарю» за здоровье новоявленной звезды отечественной поэзии.

Она как-то сразу приметила Артёма, они разговорились, обменялись телефонами. Он обещал звать её в читальню на литературные вечера. Она снисходительно согласилась.

На следующий день он позвонил ей. Пригласил поужинать. Ни о каком продолжении не думал. Просто по вечерам не всегда хотелось сидеть дома одному. Если бы она вежливо отказалась, забыл бы о ней навсегда. Но Майя обрадовалась его звонку. Вечер тогда выдался в Москве снежный. С неба слетал снег редкой чистоты и спокойствия. Он долго раздумывал, купить ей цветы или нет. Склонился всё-таки к тому, чтобы подарить ей белые розы.

Ужинали они в небольшом грузинском ресторане-баре на Остоженке, где два пожилых полноватых грузина пели печальные и красивые песни. Сперва он сидел напротив неё, потом переместился к ней ближе. Он ещё не коснулся её, а она уже сказала: «Поехали к тебе».

Его поразило даже не то, как складно у них всё вышло, каким сильным она позволила ему себя ощутить, а то, как увлечённо они потом разговаривали, как во многом обнаружили сходство. Он не спрашивал себя: что она во мне нашла? Для этого он был слишком самолюбив. Но её иногда в шутку колол таким вопросом. Она отвечала: всё.

Тоже, наверное, в шутку…

Дойдя почти до поворота на Солянку, он вызвал такси. Долго идти «куда глаза глядят» не получилось. Обида не отступала.

Лучше не оценивать всё это сейчас. Но ни в коем случае не звонить Майе, нахамившей ему в лицо, показавшей, что ей наплевать на его чувства и переживания.

Конечно, она погорячилась. Но ей следует извиниться. И никак иначе. Он этого не спустит ей. Без этого рана не затянется. Без хоть какой-то сатисфакции.

Водитель попался разговорчивый. Есть такой тип таксистов, которые осведомлены обо всём на свете. Особенно о том, когда снимут Путина или Собянина. Кто снимет, обычно не уточняется.

Артём, хоть и видел на навигаторе, что ехать двадцать четыре минуты, зачем-то спросил, за сколько доберёмся.

А тот словно чего-то подобного ждал:

– Так кто ж его знает? «Яндекс» вон пишет: двадцать четыре минуты. А на самом-то деле он врёт напропалую. Всё от настроения зависит. Сегодня вообще чёрт знает что показывает. Гад такой!

– Да. Трудно теперь стало, – сочувственно поддержал разговор Артём, хотя в основном слышал от тех, кто водил машину, что навигатор – это, бесспорно, прекрасное и полезное изобретение. И пробки объезжает. И время помогает рассчитать.

– Он, конечно, умный, но даже он не может предположить, что творится, когда менты вручную переключают, или же когда шишка какая из Кремля выезжает. Вот, к примеру, сегодня. Заперли нас на набережной около Кремля. А мне поворачивать не надо было, я дальше хотел проехать. Так пустите всех, кто в крайнем ряду! Мы уедем. Нет. Всех держат. Ну не придурки?

Артём прикрыл глаза, нащупал правой рукой рычаг и чуть опустил кресло назад. Водитель начал надоедать своей болтовнёй, но не просить же его заткнуться.

Наконец антагонист «Яндекса» замолчал.

Артём мягко задрёмывал, мысли путались со спонтанными образами слов, чертами лица Майи, сумбурными и случайными впечатлениями, потом, причудливо трансформируясь в нечто бессвязное, мягко уводили от реальности. Кажется, он заснул всерьёз. Снилась ему Вера, здоровая, сильная, молодая, с длинным хвостом из тугих волос, забранных резинкой, она бежала по пляжу босиком, но не так, как это делают спортсмены, тренируясь, а как несутся сломя голову, чтобы кого-то спасти.

Вдруг автомобиль резко затормозил.

Артём проснулся и вскричал, не сразу сообразив, где он:

– Что?

– Да ничего! Твою налево! Буду я этот «Яндекс» убивать! Завтра совещание. Буду убивать их всех.

– Да что случилось? – Артём никак не мог прийти в себя.

– Брат, – кавказский его акцент с каждым словом усиливался, – ты не расстраивайся.

Артём осмотрелся: они стояли на Солянке. Каким бы это ни казалось невероятным, они вернулись ровно в ту точку, куда Артём получасом ранее вызвал машину.

– Как же так вышло? – Аpтём разозлился. Хотелось побыстрее домой.

– Вот он тебе, «Яндекс», что натворил.

– Ну а сами вы куда смотрели?

– Я ехал, как он показывал, гадюка, – Бедолага погрозил волосатым кулаком коварному устройству.

Видимо, кавказец совсем не знал город.

– Ладно. – Артём поморщился. – Может, оно и к лучшему. Прогуляюсь.

– Я могу деньги вернуть. Ты дай мне номер карты. Я переведу. Поездка закрылась уже.

– Да ладно. Какие там деньги! Пока! – Артём взялся за ручку двери.

– Подожди. – Кавказец тронул его за рукав. – Мне один друг рассказывал, что если опоздал куда-то, то это всегда к лучшему. Значит, там смерть твоя тебя ждала.

Артём усмехнулся, кивнул и вышел из машины.

Холод мелко принялся пощипывать его изнутри.

«Надо выпить кофе», – подумал Шалимов. После сна в неудобной позе голова вспомнила утреннюю боль.

В «Венском кафе» он забрался на второй этаж. Почти все столики были свободны, и он сел у самого окна. Кофе приятно согрел его.

Усталость так глубоко проникла, что заняла всё его существо, и он погрузился в состояние бездействия душевного, как бы со стороны оценивая, утонет он в нём или вынырнет.

Город внизу копошился человечками, каждый из которых имел какую-то цель, перемещаясь между Солянкой, Солянским проездом и улицей Забелина. Кто-то ждал, пока ему приготовят шаурму, кто-то высматривал в сером мареве свой автобус, кто-то спешил к метро, кто-то жадно курил около дверей баров.

Он работает в московской библиотечной системе почти двадцать лет. Видел всякое. И скромную зарплату (хорошо, что ему не приходилось на неё жить: отец хорошо зарабатывал до самой смерти), и полное пренебрежение городских властей, и пришедшее им на смену надменное желание прикрыть библиотеки, поскольку в них никто не ходит, и нынешние попытки вдохнуть новую жизнь в старые стены.

Все эти годы к работе своей он относился прилежно, но без энтузиазма. Слишком много в ней формалистики, слишком мало манёвра. А творчества – просто ноль, как ни развлекай себя и ни уговаривай, что ты столп просвещения, что твоя задача – увлечь людей, вернуть их к чтению. Единственное, что его завораживало, – это книги. Чтение с годами превратилось почти в страсть. Если какая-то книга его захватывала, внутри себя он горевал, что другие её тоже прочтут. Каждым текстом он желал владеть безраздельно, ни с кем не делясь.

Это пошло с детства, когда он торчал около их домашнего книжного шкафа так долго, что родители отгоняли его, боясь, что мальчик надышится книжной пылью. Настало время, и том «Трёх мушкетёров», чей корешок манил больше всего, сняли с верхней полки и выдали ему. Он влюбился в той потрёпанной книге с нарисованным д’Артаньяном на обложке в каждую букву, в каждое начало строки, в каждое шрифтовое начертание, в каждого героя и героиню, даже в злодейку Миледи.

В библиотеке волшебство книги частично утрачивалось. Романы, повести, рассказы и стихи превращались просто в карточки в каталоге, а потом в строчки в электронном перечне. А теперь они ещё и часть НЭБА, громоздкого и непонятного проекта, который почти все библиотекари тихо ненавидели, хотя на отраслевых конференциях при начальстве взахлёб нахваливали за великое удобство. Ведь так здорово, когда читатель приходит в библиотеку и всё, что ему нужно, читает с экрана. (У него в читальне это новшество тоже внедрялось, разумеется. Он проверял: ни один из пришедших не открывал большого художественного текста.)

Чтобы его служба не притупляла его любовь к литературе, он устраивал встречи с авторами при любой возможности, о его читальне даже пошла по Москве слава как о приюте поэтов и любимом месте презентаций модных издательств.

Среди его коллег-библиотекарей встречались забавные экземпляры: тут и «бабушки» старой школы, расхаживающие по залам в тапочках и надеющиеся, что к ним сегодня никто из посетителей не забредёт, и гламурная молодёжь с безумными электронными идеями, и откровенные дельцы, и карьеристы, ждущие, когда их переведут на работу куда-нибудь повыше, в московский Департамент культуры или даже в федеральный минкульт. Все эти годы он не чувствовал себя своим среди них, хоть и старался ко всем, с кем сталкивался, отнестись с пониманием.

Он попросил счёт.

Телефон в кармане пискнул.

СМС пришло с неопределяемого номера. Видимо, отправили с компьютера, со специального сервиса. Он сам так раньше делал, когда надо было срочно кому-то написать, а денег на телефоне не было. Это было лет десять назад, когда мгновенные оплаты с карт ещё не были в ходу. Но сейчас-то кому понадобилось?

«Твой брат умер не своей смертью. А его убийцы до сих пор на свободе».

* * *

Когда Елизавету Колесникову посещали мысли о том, что рано или поздно придётся открыть матери с отцом правду, настроение портилось. Они пока не ведали, что её после несданной зимней сессии с треском вышибли из университета. Сама она ни о чём не жалела. Значит, это не её призвание. Да, она мечтала уехать из дома. Хорошо, что у отца выискался в этом Архитектурно-строительном университете друг юности, хорошо, что она сдала ЕГЭ так, как надо, но теперь начинается другая жизнь.

Она добьётся своего. Но пока надо немного потерпеть.

В петербургском метро длинные эскалаторы. С ума сойдёшь, пока выберешься на свет божий.

К этому времени суток, правда, это выражение не вполне подходило – дневной свет давно удалился, но и раннюю зимнюю тьму город уже переборол недюжинным упрямством вечерних огней.

Она вышла из вестибюля станции «Невский проспект» и остановилась, чтобы покурить. Невский только начал искать отдохновение, меняя своих пешеходов с деловых и торопящихся на праздно гуляющих.

Сегодня у неё выходной. И завтра тоже. Надо провести этот вечер с толком, отдохнуть, расслабиться, получить удовольствие от жизни. Но как? В мегаполисе, где живёшь недавно, хорошее времяпрепровождение – дело случая. Однако, когда тебе восемнадцать лет, такие случаи к тебе присматриваются весьма заинтересованно.

Как только она провалила зимнюю сессию, из общаги на Фонтанке её, разумеется, попросили. Слава богу, она к тому моменту довольно давно не клянчила денег у отца, и он перевёл ей запрошенную сумму без ворчаний. Средства требовались как никогда. Отцовской помощи хватило на первый взнос за съёмную квартиру, и ещё кое-что осталось. Жить в центре ей пока не по карману, пришлось смириться с проспектом Пятилеток, но это временно. Дальше всё будет лучше, она не сомневалась в себе.

Работу в Питере оказалось найти даже легче, чем в родной Самаре. Небольшой отель на Обводном канале зазывал на должность администратора. Зарплата неплохая. Пока она будет думать, как дальше ей подбираться к настоящей жизни, о которой она так долго грезила, с голоду не умрёт точно. График тяжеловатый. Сутки через двое. Но ничего страшного. Зато отработала смену, выспалась, а потом делай что хочешь. Намного лучше, чем каждый день таскаться на занятия в университет, получать нищенскую стипендию.

В первую же смену к ней начали клеиться постояльцы. Это её позабавило. Главное в работе, чтобы не было скучно.

Сигарета кончилась быстро. Теперь надо определиться, куда бы пойти. Она хоть и жила в городе на Неве без году неделя, знала, что на самом Невском заведения рассчитаны на туристов, кухня в них дорогая и невкусная, а цены сумасшедше задраны. Стоит поискать какой-нибудь бар в отходящих от Невского улицах. На Рубинштейна она не пойдёт. Слишком пафосно. Но куда? Думская? Там куча неадеквaтов. Хочется тихой музыки, приятного обслуживания, одним словом, релакса. Клубы она не переносила на дух. Там все превращаются в разных животных: кто в обезьяну, кто в свинью, кто в кабана, кто в драчливую собаку.

Всего полгода она продержалась в вузе. «Ну и что?» – успокаивала она себя. Она не парень. В армию не заберут.

Начиналась её петербургская эпопея весело и беспечно.

Она кинулась с жадностью в общежитское веселье, наслаждаясь новыми друзьями, атмосферой, общей молодостью, что питается надеждами и охоча до новых ощущений. Её соседка, девица весьма разбитная, превратила их комнату в место постоянных гулянок, сопровождаемых обильной выпивкой и такой же обильной искренностью. Выпив всё, что предварительно закупали, парни и девочки отправлялись гулять по Фонтанке и, размахивая руками, дружным гиком приветствовали каждый ночной туристический пароходик.

Её жизнь в Самаре, в прекрасной, по мещанским меркам, семье, где полагалось обязательно всем заботиться друг о друге, рождала в ней дух противоречия. Невыносимо жить так, как её родители и старший брат. Всё время играть по чужим правилам и никогда не дерзнуть, никогда не возвыситься до того, чтобы самому эти правила диктовать. Встраиваться, пристраиваться, приспосабливаться.

Она была активным пользователем соцсетей, как почти все из её ровесников, и по своим френдам судила о том, как живут люди. Далеко не все в стране прогибаются под обстоятельства, как ей казалось. Так, как прозябают в Самаре, она прозябать не собирается. Есть другие города, другие места, другие люди и другие цели.

Первый месяц в Петербурге она радовалась каждой минуте. Слушала всех и верила всем, кто заскакивал в их гостеприимную комнату, мини-клуб по интересам. А интересы были обширными, и совместными чуть маргинальными застольями они не ограничивались. Разговоры будущих архитекторов и строителей, разогнавшись, могли достать до любой псевдофилософской загогулины, как обычно, основанной у молодых на их скудном ещё опыте и случайном чтении. Все жившие в общаге мальчики где-то подрабатывали. Иначе они бы остались без девочек. А девочки, выбирая мальчиков, старались не переборщить с требованиями, но тем не менее не забывали внедрять в мозги своих половинок то, что без денег мужчина не настоящий. Были, конечно, и те, что преуспевали в поисках богатых папиков. Но в их комнату такие бабочки не залетали. Лиза тоже приспособила себе мальчика и регулярно занималась с ним любовью в его комнате, когда удавалось выпроводить его назойливого и непонятливого соседа. Он не то чтобы ей сильно нравился, но был не урод. Добрый. Не самый худший выбор. А без мальчика легко прослыть синим чулком.

Всё это длилось ровно до той поры, когда в город не явился пронизывающий холод со своим верным Санчо Пансой – ледяным ветром.

Ноябрь в Петербурге ставит всё на свои места, возвращает город любителям нуара, подаёт на серебряном мокром блюде ключи от подлинного понимания экзистенции Достоевского и Блока. Ночь, улица, фонарь, аптека в XXI веке трансформировались в нечто беспредметное, вязкое, превращающее город в большой муляж, в лишившуюся стен крепость, за которой колючий безнадёжный пустой север, только и ждущий шанса, чтобы превратить европейскую, с налётом петровской тирании, цивилизацию обратно в болотную жижу.

Ноябрь в Петербурге ни к чему не имеет прямого отношения, но на всё влияет. С первого года к нему мало кто приспосабливается. В первый год его козням почти никто не способен ничего противопоставить.

Мальчика своего Лиза бросила, объявив ему это без обиняков. Он её немного достал своей добротой. А доставать себя добротой нельзя позволять никому, особенно тому, с кем спишь, так говорила одна её френдесса в «Фейсбуке», тётка зрелая, но очень интересная и умная.

Фонтанка, ещё недавно, в тёплую пору, зовущая ажурными перилами и надёжностью мостов, вся выстудилась и вытащила из своих вод тёмное волнение Невы, из которой она вытекала и в которую она втекала. В ноябре река уж предчувствует, как скуёт себя льдом словно в наказание за что-то, и по этому льду люди станут ходить, не боясь ничего.

Её подруга и соседка Катерина также избавилась от своего мальчика, объяснив это тем, что он без памяти влюблён в неё, и это приводит к такому нестерпимому занудству в постели, к такой череде постоянных вопросов, что она готова теперь спать с кем угодно, только не с ним. Лишь бы был человек с огоньком.

Ни Лиза, ни её соседка не переживали ничуть о своих прежних связях. Лиза не спешила с новыми отношениями. Надо было подойти к выбору тщательно и не запутаться в причудливом ассортименте большого города.

Ноябрь даже самых заядлых гуляк вернул в аудитории. Близость первой сессии обязывала. Отчислят с первого курса – потом не восстановишься. Отныне по вечерам в общаге на Фонтанке молодёжь грызла гранит науки с торопливым усердием. Пальцы бойко стучали по клавиатурам, на прикроватных тумбочках высились стопки учебников и пособий.

К ним теперь заглядывали редко и ненадолго. От былых вечеринок остались лишь воспоминания. Учёба – на первом месте.

Лиза старалась слушать лекторов прилежно, но в голове роилась куча отвлекающих мыслей. Не было ни одной лекции или семинара, которые бы её всерьёз увлекли. И она страдала.

Сейчас, размышляя о том времени, она поражалась, каким всё это стало давним, неважным, хотя прошло-то совсем чуть-чуть.

«Куда же пойти?» Она выбросила бычок в гостеприимную урну.

«Стоило тащиться из такой дали, с самой окраины города, чтобы тут застрять в раздумье по поводу бара?» – укорила она сама себя.

Она достала мобильный, набрала в поиске «бары в центре Петербурга с тихой музыкой». В ответ ей выкатился такой огромный список, что изучать его она поленилась.

«Придётся положиться на интуицию».

Лиза дождалась, пока загорится зелёный, и перешла набережную канала Грибоедова, очутившись на полном народу мостике. Машины с двух сторон пристально, недружелюбно разглядывали её.

Почему-то мелькнул в памяти один из гостей их ночных посиделок, коренной петербуржец, парень в очках и с явным недержанием речи. Однако про канал Грибоедова, в прошлом Екатерининский, он рассказывал жутко занимательно. Он с пеной у рта доказывал, что все заблуждаются, думая, что канал назвали именем драматурга Грибоедова, что был некий инженер Грибоедов, который участвовал в строительстве канала при Екатерине, и вот в его честь канал и был в 1923 году переименован из Екатерининского. Все тогда стали сверяться с Википедией, нашли там эту байку и подняли горе-краеведа на смех. Однако он не унялся и продолжал доказывать свою правоту, приводя кучу доказательств, ни одно из которых Лизавета не запомнила.

Справа вдали взгляд упирался в Спас-на-Крови, первого собеседника неба, а слева Казанский крыльями колоннад тщетно пытался обнять нечто несуществующее и замирал от отчаяния.

Дыхание Невского ближе к ночи походило на вдохи лёгочного больного. Автобусы и троллейбусы пофыркивали на остановках, автомобили пыхтели на светофорах, фасады шелестели холодной влагой, оконные рамы скрипели, чтоб хоть как-то напомнить о себе.

Около ночных клубов активизировались парни, рассчитывающие заманить нерасторопного и слабо соображающего туриста внутрь, где того обуют как минимум на штуку баксов. С парней – клиент, с заведения – процент.

Она переместилась на другую сторону проспекта и почти сразу свернула на Казанскую улицу. Около заведения с названием «Старгород» бесновался зазывала в костюме огромной свиньи. Он хватал посетителей за руки и пытался силой завести их в ресторан.

Эта пивная была ей знакома. Её соседке кто-то сказал, что это уникальное место, и не посетить его – значит ничего не понять о Петербурге. Как после этого сюда не пожаловать? Пиво в этом весьма специфичном баре подавали неплохое, закуски – так себе, но поражало другое: время от времени официанты и повара взбирались на сцену и под аккомпанемент пианино, по которому дубасила длинная нескладная девица с грязными жидкими космами неопределённого цвета, хором распевали скабрёзные песни. Ближе к полуночи к ним присоединялись некоторые изрядно захмелевшие посетители. Танцуют все!

Сюда ей сегодня точно не надо.

Увернувшись от цепкой хватки Хрюши, она проследовала дальше. В итоге очутилась на Гороховой. Шла быстро и легко. Силы словно прибавлялись с каждым шагом. Неожиданно организм стал нашёптывать что-то. Она прислушалась и поняла: хочется хорошего сочного стейка.

Перешла затаённую и всегда враждебную к пешеходам Садовую. Скоро Фонтанка. Там не так уж далеко и общага! Тридцать или сорок минут пешком. Всё-таки её ещё тянет туда… Совсем немного.

С Фонтанки началась её петербургская жизнь. Её воды так разнообразно блестели, когда она рано утром выглядывала из окна! Блестели на северном солнце, в начале сентября ещё беловатом, надёжном, но уже самую малость прохладном.

Немного не доходя до набережной, она наткнулась на ресторан с забавным названием «Декабрист». «Зачем так называть кабачок? А… Так он ещё и Стейк-хаус?» Она обрадовалась своей удаче. Вот тут она и «кинет кости».

Вошла. Оставила одежду в гардеробе.

Приятное тепло обволакивало.

«Никакой тихой музыки здесь, конечно же, ожидать не стоит, но в целом место неплохое», – сделав такой вывод, девушка устремилась к свободному столику в центре зала.

Cтейки в «Декабристе» изготавливали на любой вкус из всех видов мяса. Плюс имелись салаты, холодные и горячие закуски, десерты. В общем, всё как положено. Каждое блюдо сопровождалось красочным фото.

Лиза выбрала тот стейк, который показался ей особенно аппетитным. «Наверное, большой разницы между ними нет, но всё же этот хочется больше других». На то, как работает общепит, ей открыл глаза один парень, с которым её соседка сошлась совсем незадолго до того, как она провалила сессию. Парня звали необычно – Вольф. Когда его доставали по поводу имени, он отшучивался: в честь Мессинга.

Её соседка же нахваливала это имя и просила, чтобы он звал её не Катя, а Катрин. Вольф и Катрин – это так романтично.

Как-то раз он забрёл к ним в хлам пьяный, с подбитым глазом, растрёпанный. Что-то бормотал про то, какие негодяи и твари менты. Выглядел беззащитным и несчастным, несмотря на то, что хорохорился. Катька уложила его на свою кровать, а сама прилегла к Лизе. Стало крайне тесно, и Лиза всю ночь не спала, про себя проклиная забулдыгу Вольфа и Катрин, тонко посапывающую ей в ухо.

Вольф для пьяного спал на удивление тихо.

Утром он сбегал в ближайший продуктовый, купил пару бутылок «Льва Голицына», апельсинов и разных конфет. Вид он имел жалкий и виноватый, а фингал разросся до максимально возможных размеров.

Вольф явно хотел оправдаться и как-то развлечь девушек, потому болтал без умолку. Лизу, хоть она и мечтала залечь спать (при госте это было неудобно даже с учётом неформальной обстановки их жилища), россказни Вольфа изрядно позабавили.

Сперва он поведал трагически детективную историю, как он отдыхал со своими коллегами в караоке – отмечался ДР одной из сотрудниц их ресторана, – и там некие типы начали к ним приставать. Они их пытались отшить, те не вняли, в итоге завязалась потасовка, на которую быстро прибыла полиция, объявившая зачинщиками беспорядков их компанию, хотя на самом деле всё обстояло ровно наоборот. Пришлось им в отделении скинуться и отдать немалые средства, чтобы замять дело. А как иначе? Выхода не было. Не сидеть же всю ночь в «обезьяннике»!

Виртуальным полицейским он грозил своим небольшим изящным кулачком весьма выразительно, хоть и не совсем натурально, и это давало повод предположить, что в его истории не всё до конца правдиво, хоть рассказывать он, надо заметить, был мастак – заслушаешься.

В какой-то момент, после воздействия шампанского на хрупкую похмельную суть, он впал в меланхолию, принялся жалеть себя, проклинал свою работу в ресторане, где все его коллеги или пьют, или «дуют», а повара готовят одни и те же блюда под разными названиями. Лиза в итоге всё-таки задремала тогда сидя. Когда проснулась, ни Катьки, ни Вольфа в комнате уже не было.

– Вы готовы сделать заказ?

Боже, какой знакомый голос! Лиза подняла глаза. Вольф! Собственной персоной. Вот это да! Какое совпадение!

Официант смотрел на клиентку безразлично, но учтиво.

Лиза сделала заказ, добавив к стейку и овощному салату бокал красного вина.

«Он, конечно, меня не помнит. Может, написать Катюхе? Пусть подваливает сюда!» – но она сразу одёрнула себя. Из головы не выходило, как подруга отреагировала на её отчисление: «Надо было, душа моя, всё же учиться, а не баклуши бить». Кто бы говорил! Нет. Сейчас она видеть её точно не желает.

Катерина сдала сессию хорошо. Поговаривали, что её бывший мальчик, чтобы вернуть её расположение, перед каждым экзаменом занимался с ней, сделал ей кучу шпаргалок, в общем, подготовил, как мог.

Через стол два парня и девушка оживлённо обсуждали какое-то путешествие на яхте и то, как влип один их друг, спьяну плативший за всё картой своей жены.

Вольф довольно скоро принёс ей вино и поставил бокал перед ней. Лиза пригубила и пристально посмотрела на парня. Она полагала, что он всё же признает её, но он истолковал её взгляд по-своему:

– Вино не нравится?

– Нет. Вино отличное, Вольф!

– Мы знакомы? – Он нервно заморгал.

– Да. Мы виделись в общежитии на Фонтанке. Я соседка Кати. Помнишь?

Вольф явно не обрадовался встрече, но вскоре вернул лицу вежливое выражение.

– Ну да, конечно, вы её подруга. Напомните ваше имя?

– Лиза.

– Да. А чего решили к нам зайти?

– Шла мимо.

– Приятно. У нас отличная кухня. А по выходным живая музыка. Если зайдёте завтра – не пожалеете.

Лиза с трудом сдержала улыбку, вспомнив, как совсем недавно опохмелённый и разболтавшийся официант открывал им c Катей тайны общепита, объясняя, что разница только в названии блюд, а готовят их все одинаково.

– Только должен вас предупредить, – Вольф преисполнился глубокомысленности, – мы работаем до двадцати трёх.

Вольф не заставил её долго ждать салата. Несколько минут – и тарелка перед ней. Никаких вопросов он ей больше не задавал. Она ему тоже. Хотя некая связь между ними уже установилась, её невозможно было не почувствовать.

Лиза играючи справилась с салатом, как и с вином.

Потом подозвала Вольфа и заказала второй бокал.

Некоторое время раздумывала, идти курить или нет, но решила всё же воздержаться. Пора бросать! Ещё зубы испортятся…

Стейк показался жестковатым, но она справилась с ним, аккуратно отрезая ножом маленькие кусочки и тщательно пережёвывая их. Ресторан постепенно пустел. «Пора и мне». Девушка попросила счёт.

Вольф принёс ей чек и быстро удалился на кухню.

«Она неплохо выглядит, эта Лизавета, – размышлял он. – Свеженькая, игривая. Очень юная, хотя, видимо, такой себя не считает. Ведёт взрослую жизнь. Лицо открытое, длинные ресницы, взгляд ищущий. Ей явно чего-то не хватает, она чего-то ждёт, рассчитывает на случай. Одета, правда, чудно: белая блузка, синяя юбка, будто она не в ресторан собралась, а на торжественный приём какой-нибудь путинской молодёжной организации. Интересно, Катя успела наговорить ей про меня гадости?»

Когда он вышел из ресторана, собираясь двигаться домой, Лиза стояла и курила недалеко от входа.

Он не стал делать вид, что не заметил её, хоть и не понимал до конца, нужно ему с ней затевать общение или нет. Однако подошёл.

– Кого-то ждёшь? – Вопрос отнюдь не праздный и не невинный.

– Нет. – Лиза затянулась и выдохнула дым, который в морозном воздухе очертился неожиданно резко, как на картинах Константина Васильева.

На улице холодало. Небо будто кто-то поднял немного повыше, заменил серый цвет с разводами на густой тёмно-синий, ровный, безнадёжный, говорящий, что за ним всё так огромно и неосознаваемо, что бесполезно вглядываться.

– Тебе куда? – Вольф почему-то испытал острое желание взять её за руку в перчатке, но сдержался. Вряд ли бы она оценила его порыв.

– Не знаю. К метро, наверное… – Лиза обезоруживающе улыбнулась.

– Почему «наверное»?

– Не решила ещё…

– Странно видеть такую красивую девушку вечером в городе, ни к кому не спешащую…

Лиза чуть потупилась, делая вид, что смущена. «Может, отомстить Катьке?» – эта мысль зрела в ней давно, но сейчас она её уже не стеснялась. Пусть думает, что говорит. «Посмотрим, сильно ли этот парень к ней привязан. Похоже, не очень».

– Если не торопишься, может, где-нибудь по бокалу вина выпьем?

– В караоке? – Лиза вступала в игру.

– А! Ты про тот случай? Нет. В караоке не пойдём. – Вольф не среагировал на её иронический зачин. – Такой шум там! Двух слов не скажешь. Тут есть неплохой джаз-клуб. Рядом. В здании бывшего «Лениздата». У меня там бармен знакомый. Может, туда?

Лиза потушила сигарету; не найдя урны, бросила её на снег и взяла Вольфа под руку.

Так получилось, что, пока они шли по Гороховой до Фонтанки, а потом по скользкой набережной до длинного, по-советски казённого, изрядно потасканного здания бывшего «Лениздата», выяснилось, что они одинаково смотрят на всё.

Им не потребовалось много говорить друг с другом, подстраиваться, примериваться, думать о том, что дальше. Оба знали, что всё будет так, как они пожелают, и что желания их едины. Знали и то, что ничего нельзя торопить, равно как и то, что каждый ночной час что-то меняется в мире и в них, и предполагать эти изменения – занятие весьма бессмысленное.

Он поспешил сообщить ей, что с Катей они расстались, потому что она вернулась к своему прежнему парню. Лиза подумала: «Это предусмотрительно. До летней сессии не так уж и долго». В один миг мысли о Кате и о мести покинули её, освободив так много пространства, что дышать стало как будто легче.

Вольф никак не походил на мачо. И это привлекало.

В джаз-клубе они долго не задержались. И хоть знакомый Вольфа отыскал им хорошее место с видом на сцену, музыка мешала им.

Ближе к ночи в Петербург пожаловал сухой морозец, он очистил небо и воздух, прогнал ветер и на время застыл, поражённый тем, что люди его, пяти – семиградусного, не боятся. Ему страсть как грезилось походить на своих старших братьев, двадцати- и тридцатиградусных, как они, изгонять всех с улиц, закрывать школы, а троллейбусы заставлять сходить с маршрутов. Но градусами он не вышел… Не судьба!

Девушка поражалась, какое разное впечатление способен производить один и тот же человек. Когда она увидела его впервые, он был с фингалом, пьяный, болтливый, совсем случайный, а теперь интересный, заманчивый, близкий.

Их реплики цеплялись друг за друга, как в системе Станиславского. Петелька – крючочек, петелька – крючочек.

К Невскому они не пошли. Развернулись и последовали по набережной Фонтанки в противоположную сторону.

Вольф интересно рассказывал ей о петербургских театрах, особенно нахваливая Льва Додина и его Театр Европы: там можно смотреть всё.

Вольф был коренным петербуржцем. Его родители погибли в автомобильной катастрофе на следующий день после его первого юбилея, десятилетия. Он горевал дико, хотел даже себя убить, но бабушка с дедушкой его спасли. Вторую часть детства он провёл с ними. Сначала они опекали его, а потом он их. Когда они ушли в мир иной, близких у него не осталось. Вольф как раз заканчивал тогда школу. Большую квартиру на Десятой линии Васильевского унаследовал родной дядя Вольфа, и в его планы не входило, чтобы племянник жил с ним на одной жилплощади. Как-то он сумел обустроить всё таким образом, что Вольф остался в квартире только прописан, но собственником её не являлся. В качества подачки он бросил племяннику кость. Учредитель ресторана «Декабрист» – его друг. Вольфа взяли на работу, чтоб совсем не пропал. Его получки и чаевых хватало на то, чтобы снимать маленькую квартиру на улице Комсомола.

Лиза понимала: всё, что он ей излагает, отчасти случайно, но голос его звучал так искренне, в нём кипело такое желание излить душу, что она плыла на его фразах, как плывут на облаках во сне те, кто безумно боится высоты.

Она тоже собиралась в ближайшее время изменить свою жизнь, и она тоже не имела никаких оснований надеяться, что что-нибудь получится, но ей было 18 лет, и она не допускала мысли, что её ждёт неудача.

Ночь уже хозяйничала в Петербурге так уверенно, будто рассвет никогда не настанет. Они продвигались по Фонтанке в сторону Адмиралтейских верфей, чьи подъёмные краны издалека похожи на что-то суетливо поднимающих с земли великанов.

У дверей баров толпился курящий и гогочущий народ. Но Вольфа и Лизу что-то отделяло от них, будто они проходили по городу в ином, чем все остальные, измерении. Они давно должны были окоченеть от холода, но этого загадочным образом не происходило.

– Не замёрзла? Может, куда-нибудь зайдём?

Она энергично замотала головой. Ей нравилось его слушать на фоне зимнего ночного шума. Она ощущала себя такой свободной, как никогда. Она предоставлена самой себе, ни под кого не обязана подстраиваться и просто идёт куда-то с человеком, столь необычным для её представлений о мужчине, что ей пока трудно сформулировать, что она к нему чувствует. Но определённо чувство это яркое и сильное.

Несколько раз они переходили пересекающие Фонтанку улицы, и она брала его под руку. Потом отпускала. Они прошли её общежитие, и ничего в ней не всколыхнулось. Новая жизнь так новая жизнь!

Почти у самых верфей она его спросила:

– А куда мы идём?

– Не знаю, – ответил Вольф.

– Очень мило.

– Я люблю это место.

– Да, красиво тут. Я никогда здесь не была. А улица Комсомола далеко отсюда?

Вольф засмеялся:

– Я-то всё не решаюсь тебя пригласить к себе. А тут всё так просто.

– А с чего ты взял, что я хочу к тебе?

– Не хочешь?

Лиза на несколько секунд замерла. Всё в ней предупреждало, что вот так, с первого раза, ехать к парню домой – неправильно. Но ведь свобода же! Почему нет? Да и кому до этого дело? В его обществе всяко лучше, чем одной в квартире, в убогой новостройке, которую она всё никак толком не обживёт.

– Ты не сказал: это далеко?

– Далеко. В другом конце города.

– Тогда поехали?

– Поехали. Сейчас я такси вызову. Надеюсь, быстро приедет.

Такси приехало не очень быстро. Вольф неуклюже обнял её. Она не противилась.

Вольф сел вперёд, она – сзади. Он зачем-то начал ей сообщать, по каким улицам они едут. Лиза слушала вполуха.

Она перестала управлять своими мыслями. Силы откуда ни возьмись созрели в ней, и, если можно было бы, она бы выскочила из машины и начала бы прыгать на одном месте, высоко-высоко, замирая в полёте и запоминая каждую секунду, в которую тело оторвано от земли.

Когда проезжали Литейный мост, она вдруг представила, как Вольф занимался любовью с её недавней соседкой и подругой Катериной. И ведь это наверняка происходило в той съёмной квартире, куда они едут сейчас. Интересно, когда он начнёт к ней приставать?

Наконец они прибыли.

Когда вошли в подъезд, Вольф приложил палец к губам и прошептал:

– Не шумим. Тут соседи дюже вредные.

В жилище Вольфа Лизу ждал совсем не холостяцкий уют. Она подумала: «Катька, что ли, тут прибиралась, пока не бросила его?»

Диван был аккуратно застелен, ни грязной посуды, ни разбросанных вещей. Всё стояло на своих местах.

– Ничего себе! У тебя прямо идеальный порядок.

– Бабушка приучила. Царствие ей небесное. Иногда, бывает, я тут малость бардака наведу, а как вспомню её – стыдно станет. Сразу всё прибираю.

Лизу это так тронуло, такая в этих словах жила безыскусность и в то же время незащищённость, что она чуть не расплакалась.

Вольф принёс бутылку вина. Открыл её штопором, налил в два бокала. Включил ноутбук, из которого вскоре потекла сладко-медленная музыка, сел на диван на почтительном расстоянии от Лизы, затем нервно вскочил и судорожно выключил дивиди-плеер.

– Ты чего?

– Показалось, тебе не понравилась музыка.

– Понравилась. Но не включай опять.

– Я думал, для настроения.

– Оно и так хорошее… А из-за чего всё же вы с Катей разбежались?

Вольф весь превратился в своё страдальческое лицо.

– Я же уже рассказывал тебе, что она вернулась к своему прежнему кавалеру.

– Если бы ты хотел, то удержал бы её.

– Значит, не хотел.

Вольф почувствовал себя неловко, и от Лизы это не укрылось.

«Врёт, – подумала Лиза. – Да и бог с ним. Мне же не замуж за него выходить. Чем же он на самом деле не пришёлся Катрин? Она же так его сперва нахваливала!»

– Ты согрелась? – Вольф наконец придумал, что сказать.

– Я не особо и замерзала.

Они, как по команде, подняли бокалы и легко, но со смыслом чокнулись, будто и он, и она уже знали, что значат друг для друга.

– А теперь почему-то музыки захотелось. Думаешь, я капризная?

– Нет. Что поставить?

– На твой вкус.

Вольф поднялся, подошёл к ноутбуку, стоявшему на письменном столе, пощёлкал мышкой. Заиграло что-то французское.

– А зачем тебе такой большой письменный стол?

– Это мой стол. Я за ним уроки делал. Память… Люблю его. – Он никому не признавался, что тайком писал роман, разумеется, великий, как он полагал, и что он млеет от себя за этим столом, себя, непризнанного гения, азартно печатающего гениальные фразы, которые человечество оценит много лет спустя.

Лиза порывисто приблизилась к нему и поцеловала в губы:

– Какой же ты трогательный!

Вольф обнял её и крепко прижал к себе, потом слегка отстранился, коснулся губами её щеки, сначала почти около уха, потом всё ближе и ближе подбирался к её рту и наконец добрался. Они целовались долго, самозабвенно, словно боясь, что, если они оторвутся друг от друга, ничего не смогут противопоставить тому безжалостному, безнадёжному, способному помешать им любить безоглядно.

Часть третья

* * *

Во сне Артём рыдал – горько, безутешно, так, что самого себя жалко до невозможности. Снилось, что его родители умерли, а он совсем маленький. Проснувшись, удивился, что щёки его сухи. Слезы, ещё какие-то секунды назад стекавшие во сне, были так горячи… Он с минуту ещё находился под воздействием сновидения, но потом реальность проступила во всём своём паскудстве.

Рано. За окном только наметился рассвет, чуть коснулся неба, почти не изменил его, только чуть добавив серого в чёрное. Со своей тахты ему хорошо был виден небосвод. Прежде это настраивало его на романтический лад: его взгляд устремлялся в небеса, минуя землю. Сейчас сна ни в одном глазу. И никакой романтики. Так рано он давно не просыпался. Встающие ни свет ни заря обычно чувствуют свою избранность. Артём ничего подобного сейчас не испытывал. Хуже всего утром лежать и маяться, что уже не уснёшь, а внутри – беспокойство, и всё тело словно не твоё, неудобное, неповоротливое.

Вчера он несмотря ни на что порывался позвонить Майе и рассказать о дурацкой эсэмэске. Но обида перевесила. Если она позволяет себе такое в адрес его сестры, вряд ли она войдёт в его положение, посочувствует ему. Да и чем она ему, строго говоря, способна в этой ситуации помочь?

Его брат погиб почти сорок лет назад. И теперь кто-то сообщил ему, что Веню убили и убийцы всё ещё живы.

И что? Он примется их искать? Бред. Дешёвка. Пойти в полицию? Вряд ли там кто-то заинтересуется этим. Срок давности. Но… В случае убийства тоже есть срок давности? Это давно не имеет никакого значения. Брата не вернёшь. Но кому понадобилось ему это писать? Кто-то глумится? Стоит ли это выяснять? У него нет врагов, чтобы так жестоко над ним шутить. А если он не замечает этих врагов? Кто-то же это настрочил… Куда важнее отношения с Майей и всё, что происходит сейчас, а не сорок лет назад. Но…

Впервые в жизни он сталкивался с тем, что совсем не может ничего поделать с обстоятельствами, сжимавшими его, как неумолимые тиски. Он убеждал себя в одном, но тут же сам с собой не соглашался. Полная беспомощность. И Веру во всё это погружать сейчас он не имеет права – это свинство.

Что же делать? Сидеть просто так и ждать, когда его всё это поглотит и уничтожит? Когда тот, кто состряпал СМС, найдёт его лично? Когда в его библиотеку нагрянет ФСБ и предъявит за сборища вольнодумцев? Когда Вера умрёт, а Майя пошлёт его, нерешительного, никчёмного, куда подальше? Он же только вчера порывался спасать любимую девушку! Быть умным, вёртким, спокойным, обыгрывать противников, проявляя терпение и хитрость. А теперь он с трудом находит силы, чтобы жить.

Он поразмышлял некоторое время, стоит ли выходить на улицу и что это изменит, но грудь теснило всё больше.

Прошёл на кухню. Вид пустой пластиковой бутылки на столе только усилил жажду.

«В любом случае надо cходить за водой» – это была первая его определённая мысль за всё утро.

На улице разгуливал не мороз, морозец. Лёгкий ветерок делал его несговорчивым, но не придавал ему сил. Снег во дворе, радостно поблёскивая, поскрипывал под ногами. Детская площадка вся словно нахохлилась – выглядела неуютно и вычурно. Дворников почему-то не было видно.

Он вышел на Плющиху, машины толпились вдоль всей улицы, от тишины двора не осталось и следа. В круглосуточном магазине «Магнолия» заказал скверный кофе. Но продавщица улыбнулась ему искренне, и он тоже улыбнулся ей в ответ. Хотя, возможно, она улыбалась не ему, а каким-то своим мыслям.

Напиток обжигал пальцы через бумажный стакан, и он едва донёс его до столика. Это мини-кафе выглядело вполне сиротским, чтобы он пожалел себя. Он даже попробовал представить, как бы сейчас оценили всё это мама с папой. Но он, и когда они были живы, не особо подпускал их к своей личной жизни, только изредка сообщал, чтоб не волновались, что-то типа – сегодня буду поздно, иду на свидание с такой-то, поэтому сейчас ему никак не вызвать их тени для поддержки. Попытки объяснить себе Майину жестокость ни к чему не приводили, забыть вчерашнее чудовищное СМС не выходило.

Почти автоматически, без всякой цели, он взял телефон и полистал контакты. Зачем ему это потребовалось – непонятно. Едва ли там найдётся тот, кто нужен. Но тоску и неопределённость этого утра стоило развеять хоть каким-то действием. Люди. Их контакты. Он всё же не совсем один. С кем-то знаком, кто-то знаком с ним.

Он любил иногда размышлять о себе в третьем лице. Ему не хватало людей, хоть как-то его оценивающих, поэтому он частенько перемещал себя на их место. Тем самым он как бы вырабатывал у выдуманного мира виртуальное отношение к себе. А реальный мир был к нему по большей части безразличен. – кроме Веры, родителей, нескольких женщин на короткое время и… Майи, как он себя убедил, но вчера эта убеждённость пропала. «Почему так? – иногда задавался он вопросом. – Ведь я достаточно открытый и общительный человек. Неплохой. Но мало кому нужный, по большому счёту. Хотя есть те, кому хуже».

Список контактов между тем открыл букву «Л». Лизавета, Верина дочка… Сейчас она учится в Питере.

Он отложил телефон. Прищурился.

А что, если?..

Мысль сегодня же, без всякой цели, поехать в Петербург наполнила его существо радостью.

Этого никто от него не ждёт.

Этого он сам от себя не ждёт.

Но в этом столько завораживающе бессмысленного.

В читальне проблем не будет. Он позвонит Синицыну и попросит его взять на себя хлопоты по оформлению ему отпуска на все дни, что у него есть в этом году. Их, кажется, семь или восемь. Бухгалтерия справится с этим. Саша Синицын подпишется за него на заявлении.

Что это ему даст? Что решит? Скорее всего, ничего. Но… Ему не нравится та точка, куда привела его жизнь. Значит, надо начать с другого места.

Вернувшись домой, он открыл ноутбук, вышел на сайт Туту. ру и быстро купил билет до Петербурга.

* * *

Майя томилась на лекции. Сосредоточиться на красивых фразах лектора не удавалось. С каждым днём учёбы очарование от специализации, которую она получала в этих стенах, таяло. Она уже давно признала, что РГГУ – это не то, о чём она мечтала. Она как проклятая готовилась к ЕГЭ, чтобы поступить с первого раза, ходила даже на подготовительные курсы, с восторгом открывая для себя в этих занятиях много заманчивого и неизвестного. После поступления некоторое время носила в себе счастье, а мать так просто ликовала. Училась Майя прилежно, каждый семестр подавала на повышенную стипендию и всегда получала её. И хоть учёба давалась ей легко (она даже иногда позволяла себе не слишком усердствовать), сам вуз тяготил её всё больше и больше. Много нудных преподов, непривлекательных, потухших, уставших талдычить всю жизнь одно и то же по одним и тем же конспектам, однокурсники – в основном тусовщики и снобы, толком ни в чём не разбирающиеся, несамостоятельные, инфантильные, прогуливающие родительские деньги.

Она притворялась, что записывала, а сама просто рисовала разные фигурки. Всё, что говорит этот нудила, есть в учебнике. Зачем мучить нас конспектами?

Сегодня перед первой парой все обсуждали смерть Вики, сокрушались, сочувственно чмокали, некоторые плакали, но потом всё рассосалось. Началась обычная жизнь: пары, перерывы, трёп.

Ещё ей мешали сосредоточиться разные моральные неудобства. Конечно, она осознавала, что поступила вчера по отношению к Артёму так себе, но не до такой степени, чтобы спешить извиняться. Он тоже мог бы войти в её положение и не устраивать спектакль с уходом и бросанием на стол денег. Ладно! Как-нибудь это разрешится. Если она напишет или позвонит ему первой, он зазнается. Такого нельзя допускать.

Тяготило её и то, что теперь ей какое-то время не с кем будет посоветоваться насчёт статьи от имени Вероники Трезубцевой. Она надеялась, Артём ей поможет, а он такое учудил. Теперь не попросишь.

Она никогда не писала для СМИ. Зачем она вызвалась? Какую же тему выбрать? Чтобы не в бровь, а в глаз. Обсуждать её с Соней – неправильно. Она тут вроде экзаменатора, с экзаменатором об ответах на вопросы экзамена не принято дискутировать.

Пара закончилась.

Майя вышла в коридор, достала телефон. Почти все её однокурсники сделали то же самое. Свет из больших окон старого здания на Никольской касался стёкол на мобильниках, не переставая удивляться, почему люди прекратили разговаривать друг с другом, а смотрят лишь в синтезированное прямоугольное пространство так внимательно, словно оно вот-вот оживёт. На дисплее отобразился пропущенный вызов от Володи Яснова. Она как-то совсем забыла о нём вчера. А зря. Интересно, он до сих пор влюблён в неё? Есть ли у него теперь девушка? Такие размышления её чуть-чуть успокоили. Скорее всего, влюблён. Ведь пытался же он её поцеловать тогда, когда они встретились после долгого перерыва. Потом, правда, не лез. Выжидает… Возможно, его удастся увлечь их идеями. Каждый человек теперь на вес золота.

Писать или звонить Артёму она сегодня точно не будет. Она не удержалась от улыбки, представляя, как сейчас её любимый ищет повод преодолеть обиду и помириться с ней, как часто смотрит в телефон.

Майя никогда не размышляла о силе привязанности Шалимова к ней, но женское чутьё ей шептало, что её власть над ним бесспорна и он никогда не рискнёт порвать с ней по собственной воле. Даже если очень захочет – не выдержит. Что он без неё? Стареющий мужчина. Зря она вчера, конечно, так безжалостно высказалась о его сестре. Видимо, действительно он из-за Веры переживает. У него кроме неё никого нет. Все умерли. Стоп! А вдруг вчера он искал повод, чтобы не приглашать её к себе? Хм! Это не так уж неправдоподобно. Так устал, что опасался за потенцию? Возможно. Он помешан на том, что он хороший мужчина, и боится сбоев как огня. Видимо, случались раньше у него провалы по этой части. С ней, кстати, у него всё всегда получалось хорошо. Её всё устраивало на данный момент. С ним было о чём поговорить, он делал её жизнь более насыщенной, при этом не ограничивал её свободу, не нависал над ней, не требовал ежеминутной преданности, не мешал ей жить. Он не раз говорил, что они встречаются только потому, что обоим это приятно и не мучительно. Вчера кое-что всё же изменилось. Ладно, как-нибудь наладится. Если он уже совсем долго станет дуться, она его приманит.

Её однокурсники вокруг галдели, как вернувшиеся весной на север птицы. Из тех, кто учится с ней, никто не годится для их дела. Мажоры, фигляры, дураки, зациклены только на том, как бы им поскорее разбогатеть и добиться успеха, не доходит до них, что в этой стране им никто этого не позволит. Если только детишки богатых родителей имеют шанс. Одна лишь Вика отличалась от всех них. Но её больше нет… Горечь от этого не растворится никогда. Нельзя поддаваться ей. Смерть – непоправима. А жизнь можно исправить…

Позвать Володьку на их следующую встречу в читальне? А почему нет? Или рано?

Студенты возвращались в аудиторию. Майя нехотя поплелась с ними, думая, как глупо она тратит время. Всё равно она сдаст сессию лучше всех. В отличие от многих она поступила сама, не по блату и не за деньги, и запас прочности в знаниях у неё ого-го какой.

* * *

Елисеев попросил секретаршу никого не пускать. Он только что закончил докладывать шефу о результатах работы бригады. Правда, обычно подобное происходило в кабинете генерала. Теперь Крючков пришёл к нему. Странно, но выглядел он вполне бодро: выбрит, глаза горят, даже как будто подобрался, похудел. Запах дорогого одеколона генерала постепенно заменил все другие запахи комнаты.

Перед мужчинами стояли стаканы в подстаканниках. Чай уже был выпит, только сморщенная и несчастная долька лимона лежала на дне стакана Елисеева.

– Давай наметим, куда дальше двигаться, – Генерал постучал ложкой легонько о край стакана. Этот жест ничего не означал. – По-моему, мы уже сделали много лишних телодвижений. Из всех домыслов и догадок надо вычленить только то, что конкретно. И перестать метаться от одного факта к другому.

Елисеев слушал начальника с удивлением. Никогда генерал так себя не вёл, не вникал в такие мелкие детали расследования, обычно только настаивал на результате, желательно быстром. Сейчас всё наоборот. Он дотошен, он боится спешки, он готов начинать сначала столько, сколько необходимо, но и не намерен ждать у моря погоды, не приемлет малейшего бездействия или простоя.

– Где у нас нет конкретики, но она остро необходима? Где без неё мы не в состоянии продвинуться дальше? На том и нужно сосредоточиться. Ты записываешь?

Елисеев не был готов к такому. Привык, что его слушают, его мысли фиксируют, а не наоборот, но взял всё же ручку и листок бумаги.

– Самое главное, мы не можем разобраться, как Вика попала в квартиру. Так?

– Так.

– Это ключевой вопрос. Камеры у подъезда нам ничего не дали. Есть только смутная догадка, что её мертвое тело могли перенести в квартиру через окно. В тот день во дворе работала машина местного «Жилищника», это видели соседи, и подъёмное устройство было как раз на уровне этажа, где живут Рахметовы. Так?

– Ну да. – Елисеев давно отвык от роли ученика, которому что-то разжёвывают.

– Однако Шульман считает, что через окно могли в квартиру и наркоту передать. Хоть это и крайне экзотический способ. – Крючков усмехнулся и бросил взгляд в угол кабинета. Там никого не было, но могло привидеться, что он кому-то подмигнул.

– Есть ещё и третий вариант. Через окно в хату Рахметовых ничего не передавали. – Елисеев на секунду прикусил ручку. Последний раз он так делал в школе, в минуты особенно тяжких раздумий.

Крючков никак не отреагировал на его слова.

– Кто занимается «Жилищником»?

– Туманову обещали найти рабочих и устроить с ними разговор. Но сейчас он в РГГУ, опрашивает однокурсников Вики.

– Ну вот и хорошо. Давай-ка мы его разгрузим и сами туда съездим.

Елисеев кивнул. Это было не обязательно.

На этот раз они поехали на служебном авто генерала.

Вероятно, Крючков рассчитывал, что эффект неожиданности принесёт свои плоды. Ведь ждали в «Жилищнике» совсем другого полицейского.

Они буквально ворвались в помещение, где чинно и спокойно коротали день рыцари жилищно-коммунального хозяйства района Раменки. Охранник кричал им что-то вслед, пока Елисеев не урезонил его: «Заткнись! Мы из полиции».

В кабинет начальника вошли без стука. Сунули ему под нос удостоверения. У того округлились глаза от их званий. Елисеев ненавидел эту публику, в основном аферисты и бездельники. Церемониться с такими нет смысла.

– У вас был наш коллега, – начал Крючков со спокойной издёвкой в голосе. – Вы обещали ему вызвать тех, кто работал во дворе дома, который нас очень интересует. – Генерал, похоже, отводил Елисееву роль статиста. Тот не возражал. Он найдёт момент, когда подключиться

Да… – Начальник «Жилищника» никак не приходил в себя. Похоже, посчитал, что его пришли арестовывать.

– Где они? – Крючков усиливал напор.

– Сейчас я их найду. Вы посидите тут недолго. Я всё понял…

Мужчина выбежал за дверь и завопил:

– Галя! Галя! Срочно сюда!

Дальше голос его потонул в стремительных переговорах с невидимой Галей.

Через несколько минут явились двое мужиков в спецовках. Вид они имели испуганный. От одного сильно пахло луком. Второй явно мучился похмельем. Они не стали садиться. Видимо, не собирались задерживаться.

Крючков ринулся к тому, кто мечтал о кружке пива:

– Рассказывай, кто вас просил загружать это в квартиру на втором этаже?

Малый испуганно отступил:

– Чё такое? Я недогоняю, – и обернулся на того, что постарше. – Мы газовщики. Газовую трубу вдоль стены тянули. Такое указание. Скажи им, Семёныч. Чё он на меня-то…

Семёныч приосанился:

– Да. Мы работали планово. Теперь газ пускают вдоль стен. По трубам. Везде уже почти сделали, а с этим домом всё тянули. Тут ТСЖ какое-то всё не разрешало. Типа общее имущество, не дадим дом уродовать. Наконец уболтали их.

– Кто был из вас за рулём? – Крючков продолжал давить.

– За каким рулём? – Семёныч удивился.

– Отвечай! – Генерал согласился бы только с тем ответом, которого ожидал.

– Да это вам Трандычиха наплела, – сообразил более молодой. – Она всех доводит до белого каления, якобы во дворе машины гудят ремонтные. Её весь околоток знает. Зачем нам машина? Мы в люльках. За рулём… Ничего себе!

Крючков, бросив на Елисеева быстрый недобрый взгляд, чуть было не оттолкнул рабочих, стремясь к двери. Они вдруг перестали существовать для него. Елисеев понёсся за ним. В другом конце коридора Крючков приметил начальника «Жилищника» и окликнул его:

– У кого-то есть ключи от квартиры Рахметовых?

– Откуда они у нас? – Коммунальщик развёл руками.

– Тогда пошли с нами. Живее, живее…

– Куда?

– К Рахметовым.

Генерал походил на человека, находящегося под сильным воздействием допинга.

До дома доехали на машине. Шофёр начальника ГСУ не вымолвил ни слова, хотя явно наблюдал шефа в таком состоянии впервые.

– Вас как звать-то? – обратился Крючков к коммунальщику.

– Василий Иванович.

«Такие имя и отчество весьма подходят ему». Елисеев не сомневался, что генерал пытается задобрить испуганного Василия Ивановича, чтобы тот не заподозрил незаконность их проникновения в квартиру. Ясно, что понятых Крючков звать не намеревается.

Ключ от домофона у начальника «Жилищника» отыскался всё-таки. Хотя он так нервничал, что сперва никак не находил его.

Дверь не слишком прочная у Рахметовых. Замок тоже не ахти какой крепкий. Фактически маленькая защёлка. Личинка разболтана. Такой открыть – не надо быть домушником. Просто немного навыков и ловкости. Елисеев вспомнил, что такой замок был у них когда-то на Киевской. Иногда он забывал ключ и, если возвращался поздно, чтобы не будить отца и мать, открывал его обычной монеткой. Удивительно, но и тут у него это получилось. Когда вошли в квартиру, полицейские посмотрели друг на друга и поняли, что думают об одном и том же. Замок открылся слишком легко. Вернувшись к двери и чуть не врезавшись в массивный живот тяжело дышащего Василия Ивановича, они изучили притолоку. Не оставалось сомнений, что этот замок уже кто-то вскрывал, поэтому он такой хлипкий. Рахметовы не заметили этого, вернувшись? Если ничего плохого не подозреваешь, можно и не обратить внимания. Но Рахметовы не из породы беспечных чудаков – это точно.

Крючков велел Василию Ивановичу подождать их на лестнице, а сам принялся осматривать квартиру, участок за участком, метр за метром.

– Ты протокол досмотра внимательно читал?

– Да. Я всегда внимательно читаю. Ни одной зацепки. Пальцев много. Но все неопознанные. Кроме пальцев самих Рахметовых и… Вики. – Он всё ещё опасался упоминать внучку генерала как жертву, как убитую.

Крючков двинулся к окну в комнате. Оно было плотно закрыто на шпингалет. Воздух из-за этого стоял спёртый, неприятный.

– Слушай, а вы когда версию выдвигали, что тело Вики через окно сюда попало, не спросили себя, как это могло произойти, если окна закрыты изнутри?

Елисеев потупился.

– Значит, кто-то должен был открыть. Так? – продолжил генерал.

– Да.

– Кто был в квартире, по-вашему?

– Рахметовы…

– И?

Елисеев посмотрел на шефа непонимающе.

– И опера из Раменок, чёрт бы их побрал…

– Вы их подозреваете? – удивился полковник.

– А ты нет?

Они выскочили на лестницу. Они всё делали стремительно сейчас, будто от этого зависело что-то самое главное.

Василий Иванович послушно ждал их, прислонившись спиной к стене.

– Звони, попроси газовщиков своих нас дождаться. Есть к ним ещё пара вопросов.

Начальник «Жилищника» набрал номер, передал кому-то просьбу полицейских и потом принял виноватый вид:

– Они уже ушли.

– Что же ты натворил? Почему они смылись? – Теперь уже Елисеев кричал.

– Вы не просили их оставлять, – совсем растерялся Василий Иванович.

– Но и не просили их отпускать, – сказал Крючков с ледяным спокойствием в голосе.

* * *

Генерал-лейтенант Владимир Родионов любил обедать в кафе в Доме композиторов на втором этаже. Немногие про него знали, считалось, что оно для сотрудников, и чоповцы на вахте вполне могли спросить у непрошеного гостя, куда он направляется. Генерала, разумеется, никто не останавливал. За годы он стал для всех здешних своим. Тут готовили вкусно, не сравнить с их столовой в Главке, да и цены приемлемые, что всегда приятно. Он ненавидел тех, кто стремится брать самое дорогое, надеясь на то, что цена обязательно подтверждает качество. Дураки!

Конечно, он посещал это заведение не каждый день, но точно не меньше двух раз в неделю. И каждый раз почему-то вспоминал строчку Бунина: «Писатель, пообедавший в гостях». Генерал ценил литературу. Она давала ему нечто иное, чего не отыщешь в обычной жизни. И музыку он тоже высоко ставил. Поэтому, обедая здесь, он наслаждался собой, равняя себя с интеллигенцией. Как приятно отделять себя от быдла, что только низменным пробавляется.

Однако сегодня он с трудом заставил себя сюда прийти. Есть не хотелось, но надо было себя заставить. Злоба и досада переполняли. Он так долго готовил эту операцию, до её финала оставалось не так уж много времени, все шло по плану, и тут такое…

Он погружал ложку в тарелку супа, наполняя золотистой жирной жижей, поднимал чуть-чуть и тут же выливал обратно. Надежда на этого тупицу Елисеева небольшая. Встреча с ним произвела удручающее впечатление. Он как мент из фильмов, прямой, честный, всё по закону. Ещё бы ума чуть-чуть этому новоявленному Шарапову. Но тут швах. Он почти впрямую ему сказал, что вокруг Вики тёрлось общество сомнительных бузотёров, и возможно, надо искать убийцу там, а он, похоже, ничего не разобрал из сказанного. Хотел, чтобы ему выдали все пароли и явки. А нет имён, так кого же разрабатывать? Логика железного полицейского. Кажется, надежда на то, что они разберутся, как умерла Вика, слабая. В этом есть, конечно, и плюсы. Почему они до сих пор не обыскали квартиру? Вот что интересно. «Бесов» этот полковник, разумеется, не читал. Никаких сомнений. Может, хоть с кратким содержанием ознакомится? Или спросит у кого?

Он всё-таки проглотил ложку супа. Овощной. Любимый. Диетический. Но сейчас не впечатлил…

Что о нём думают здешние официантки? Наверное, судачат между собой, зачем целый генерал сюда ходит? Неужели из экономии?

Конечно, сейчас он может позволить себе обедать где угодно, но не видит смысла. Эта кафешка напоминала ему заведения, которые он посещал в молодости, когда возглавлял милицию Киевского района Москвы, а с ним служили молодые лейтенанты Крючков и Елисеев. Да, гены на детях отдыхают. Если бы полковник Иван Елисеев унаследовал хоть частичку от своего отца, Петра Викентьевича! Жаль, что он не общается с Петром. Тот вышел в отставку рано и с тех пор ни с кем из коллег связь не поддерживал.

В те годы, в конце семидесятых, они любили пить пиво в одном баре на Поклонной, а после получки позволяли себе ресторан «Хрустальный», что у Дорогомиловской заставы. Крючков хороший, опытный служака. Но гибель внучки застит ему глаза. По-другому не бывает. Надо бы последить за ним, чтобы не наделал глупостей, не помешал. Для его же блага. Какая чудесная была девочка…

Писк мобильника оторвал его от размышлений.

Звонил его помощник. Сказал, что в приёмной ждёт полковник Ершов из ОВД Раменки, говорит, что по неотложному делу.

* * *

«Сапсан» подползал к Петербургу. Следовали один за другим неопрятные дома с мёртвыми окнами, заборы с замысловатыми граффити, потом начинались запасные пути, и люди в оранжевых фуфайках брели по ним с деловитым спокойствием.

Поезд наконец остановился.

Пассажиры принялись выгружаться на перрон, перетаскивая чемоданы и тюки. Некоторые сразу попадали в объятия встречающих, другие начинали спешно перемещаться, а иные оставались стоять, недоумевая, почему их не ожидают.

Артём ступал осторожно, будто платформа могла провалиться от каждого его шага.

Путешествие развлекло его, сняло напряжение. Теперь обо всём думалось как-то спокойнее: «Вот он красавец! Взял и уехал. Как быть с Майей? Со всем тем, что закрутилось вокруг неё? Да никак. Он же собирался её спасать? Ну не сейчас же. Если она не полная дура, то раскается в своём вчерашнем выпаде. И попросит прощения…»

Ожидание, что кто-то будет виниться перед тобой, весьма сладостно.

Человек, который должен был передать ему ключи от квартиры на Фонтанке, которую он забронировал на неделю, появится около парадной только через полтора часа. Шалимов наслаждался тем, что сумка его легка – он взял только самое необходимое: несколько рубашек, футболок и нижнее бельё (всё остальное он купит в Питере, если потребуется); в поезде он наконец вчитался в «Брисбен» и пребывал в хорошем настроении, как от классно выполненной работы. Такое всегда с ним происходило после удачного чтения. Ощущение короткое и бессмысленное. Но приятное и мало кому доступное. Те, кто его испытывает, неизменно вздрагивают от неофитских вопросов: зачем вообще читать книги?

В три часа дня в феврале в Петербурге до сумерек ещё далеко, но перевалившееся на другую сторону неба оранжеватое солнце уже лениво и слабо, ему неохота пробивать светом тучи, и потому в этот час цвета воздуха, асфальта, стен и заледеневших вод почти сливаются в нечто единое.

Центр Петербурга Артём знал неплохо. В годы его юности Ленинград-Петербург был одним из немногих романтических мест в стране, куда ездили с теми, в кого были влюблены. Отправиться вместе в Питер юноше и девушке – это почти как обвенчаться. После эклектичной внутренней Москвы, с романтикой неявной, скрытой во дворах, в изгибах переулков, в видах с возвышенностей, невские парадные перспективы выглядели более подходящими для окончательных признаний и смелых ласк.

Первый раз Артём попал в Ленинград, когда их класс выезжал на экскурсию. Поселили их в затрапезном общежитии недалеко от метро «Площадь Мужества». Всю ночь в комнаты к его одноклассницам ломились какие-то шебутные парни, и это было едва ли не единственное, что запомнилось. Потом он выбирался сюда часто, два раза с одной своей любовницей, позже променявшей его на милиционера; а незадолго до смерти матери, когда она ещё совершенно не собиралась умирать, он по её просьбе возил её сюда; они жили в шикарной гостинице прямо около Московского вокзала, в начале Лиговского, ходили по ресторанам, гуляли по Летнему саду, посетили Театр Европы, где давали Брехта, катались на ночном речном трамвайчике.

Последние несколько лет так получалось, что он регулярно посещал Петербургский культурный форум, – в один из таких выездов у него случился с одной библиотекаршей из Твери краткосрочный неуклюжий роман, быстро растворившийся в её слишком поспешном желании «быть с ним всегда».

Невский отталкивал огромным количеством людей, стремящихся к нему, удаляющихся от него, переходящих его. Куда пойти? Где-то выпить кофе? Те кафе, что виделись вблизи, не привлекали. Около вокзала в заведениях всегда присутствует некая неприкаянность. Мечталось о чём-то уютном, с особой атмосферой, какую в кафе Петербурга встретишь чаще, чем где-либо ещё, с вкусными свежими и красивыми пирожными, с ажурной легчайшей пенкой капучино, что тает на губах и заставляет просить кофе ещё. Однажды, когда он путешествовал по Италии, заказал капучино после сытного итальянского обеда и услышал в ответ от официанта улыбчивое: «капучино криминале». Потом официант объяснил на смешном и корявом английском, что итальянцы никогда после еды капучино не балуются, оно противопоказано, только всё портит внутри, перемешиваясь с блюдами. Если мыслишь себя эстетом или просто приличным человеком, следует заканчивать трапезу только ристретто, где кофе всего-то пару глотков на дне чашки, но крепость вполне подходящая, чтобы организм взбодрился и не поддался разным тяжестям.

Хоть Петербург сейчас предлагал ему не больше четверти от той свободы, что он испытывал, бывая изредка в Европе, без этой четвертушки ему сейчас не сдюжить. В Москве и её днём с огнём не сыщешь. Там ни о ком, кроме себя, недумающие машины, огромные распахнутые улицы, которые никак не перейдёшь, полные людей подземные переходы, всегда не в том месте, где надо. В общем, он, кажется, прав, что приехал сюда. Как пить дать, Майя скоро начнёт ему писать. Мелькнула мысль: может, вызвать её сюда? Ещё чего! Пусть помучается. Она виновата не только в хамстве, но и в том, что втянула его во всю эту революционную дребедень. Как спокойно и хорошо было без этого. Он спросил себя, сошёлся бы он с ней, знай раньше про её закидоны?

Пройдя немного по Лиговке, где дома по ночам хватаются за крыши, как за головы, он повернул в первый переулок направо и вышел по нему к аккуратной площади, где посреди сквера стоял небольшой памятник Пушкину в надменной позе со скрещёнными на груди руками и откинутой чуть назад головой. Александр Сергеич был изображён в привычном для своих копий возрасте, в районе тридцати, но выглядел по-мальчишески стройным и возвышенным.

Почти у самого поворота на Кузнечный Артём обнаружил кофейню, показавшуюся ему подходящей, чтоб скоротать часок. Поначалу он чуть было не прошёл мимо – витрина больше походила на магазин, – но потом взгляд его проник внутрь и радостно зафиксировал, что там всё, пожалуй, так, как ему сейчас надо. Всего несколько столиков, четыре на первом этаже и три на втором. Атмосфера чуть кукольная, будто здесь постоянно проводятся детские праздники. Пахнет приятно и не казённо, по-домашнему; казалось, здесь готовят кофе и выпечку для горячо любимых людей, а не для случайных прохожих.

Он заказал у стойки латте, помедлил немного, попросил ещё пирожное с гордым названием «Анна Павлова» и поднялся наверх. «Интересно, почему “Анна Павлова”, а не “Галина Уланова” или “Матильда Кшесинская”? “Кшесинская” хорошо бы продавалась после скандала с фильмом Учителя».

В окне старинная улица являла маленький кусочек своей высокопородной красоты.

Внутри намечалось некоторое равновесие. Так бывало с ним: вроде бы ничего не менялось, поводы для волнений никуда не девались, а мысли вдруг начали плыть безотчётно красиво и успокаивающе плавно, как в иллюстрациях к детским сказкам плывут лебеди и корабли. К этому он подсознательно стремился, заходя сюда, – найти точку, откуда он начнёт разбираться, что с ним происходит, как он по-настоящему относится к случившемуся с ним в последние дни.

Он положил мобильник на столик на некотором расстоянии от себя. Скоро ли Майя проявится?

Снизу долетел звонкий голос девушки за стойкой: «Латте и “Анна Павлова” готовы!»

Шалимов неизменно смеялся, когда слышал, что кто-то собирается начать всё заново. Как правило, это заканчивалось лишь намерениями, но само желание так возбуждало некоторых, что им представлялось, будто в их жизнях что-то изменилось. Но сейчас он сам был готов убедить себя в необходимости сбросить весь груз последних дней, притвориться, что его не существовало, утопить его в сером мареве этого непостижимого города, в его нескончаемой воде, спрятать во множащихся, будто подрагивающих дворах, забросить далеко за город, в промзоны и на пустыри, – нет территории более подходящей для забывания чего-то тягостного, чем Петербург.

Когда он спускался за своим заказом, ноги ещё томились тяжестью, но обратно он почти взбежал. Что-то зрело неоправданно бодрое и решительное, такое, чему он пока не давал объяснений, но кто-то уже выводил невидимыми буквами на невидимом холсте: могу!

Слабость, дойдя до своего предела, легко превращается в силу, в сгустки желаний.

Мысли закипали в нём. В какой-то момент его раздумья развернулись с таким озорством, что он крепко сжал свой телефон и собирался с силой бросить его об пол, чтобы он разлетелся, превратившись в невосстановимую путаницу деталей.

Почему его так тяготило, что Майя и её друзья-революционеры обосновались у него в читальне? Чего он боялся? Всё это легко прекратить! Майя разлюбит его? На ней свет клином не сошёлся. Он ответственен за неё? Что за чушь? Эсэмэска о брате? Пусть пишут. Ему-то что? На каждого психа, что ли, реагировать?

В безразличии иногда больше свободы, чем кажется…

Тело больше не терпело бездействия, рвалось куда-то.

Надев куртку, Артём устремился на воздух. Краем уха услышал разговор двух работников о том, что вчера ночью мороз ударил лютый, а сегодня непривычно тепло для февраля. «Всё это неспроста, всё это для меня, – пробормотал он. – Оттепель».

Теперь ему не представлялся Невский диким, разнузданным, отталкивающим, суматошным, наоборот, его туда тянуло. Ему хотелось увидеть шпиль Адмиралтейства, выровнять себя по этой перспективе.

Невский шумел, суетился, около пешеходных переходов угрюмо собирались те, кто стремился на другую сторону, а когда светофоры переключались, машины недовольно замирали перед спешащими людьми. Красивые благородные фасады истомились от многолетних взглядов, и теперь Артём словно ловил их обращённый к нему шёпот: «Мы устали, но ты не уставай».

Он повесил сумку на плечо. Почему-то пришло в голову, что так он выглядит спортивнее и непринуждённее.

Наконец он дошёл до дома, где снял квартиру. Длинноволосый парень в дублёнке уже поджидал его, чтобы вручить ключи. Он коротко проинструктировал его, где что включается, какие ключи от чего и какой пароль от вай-фая, но подниматься не стал, сославшись на то, что спешит обратно в Апраксин Двор, где у него точка.

Высокая лестница выглядела совсем старой, перила много где обтесались, пахло безнадёжным несвежим холодом и табаком.

В самой квартире сумерки сгустились много раньше, чем на улице. Артём долго искал выключатель, чтобы включить в прихожей свет, потом снял куртку, повесил её на крючок и присел на табурет. Тягучая, совсем не городская тишина заползала в уши. Он как заворожённый смотрел на мокрые пятна от своих ботинок. Ноги устали. Спина тоже.

Весь его задор вдруг исчез. Как будто воздух выпустили из воздушного шарика. Только что он был надутым, праздничным, летучим, а теперь маленький, ни на что не годный. Он – совсем один. В чужой квартире. Что ему здесь делать? Как он будет здесь жить и зачем? Чего дожидаться?

Надо срочно возвращать себе боевитость и провести этот вечер так, как он никогда ещё не проводил вечера…

* * *

После того как Василий Иванович заторопился в свой «Жилищник», Крючков и Елисеев простились. Генерал ничего не высказал полковнику, но Иван и сам понимал, что шеф зол на него. Сейчас ему было очевидно, что он не проследил за тщательностью осмотра места преступления и что выполнено оно формально, как говорится, для отчётности. Что греха таить, эксперты, осведомлённые о том, что подозреваемые арестованы, особенно не напрягались. Ему бы приехать сюда в первый вечер, а не к Алиханову. Видимо, наглый тон опера Багрова так его раздражил, что он решил во что бы то ни стало поймать его на чём-нибудь. Да, Шульман потом установил, что информатор врёт, но привести к этому способны тысячи причин, и ни одна из них не относится к Вике и её гибели напрямую. Он расследует другое дело, не наркоторговцы его объект! Но они единственное, что реально.

Чёртов генерал! Втянул его неизвестно во что. Они, выходит, в сговоре теперь! Лепота! Два старших офицера МВД! Лучше не придумаешь. Незаконных действий они за эти два дня совершили столько, что страшно представить, как им придётся лихо, если это дойдёт до собственной безопасности. Он так не привык работать. Так нельзя! Да ещё и Родионов что-то всё время от него хочет! Приплёл «Бесов», которых Иван не открывал никогда. Намекал, что Вика общалась с революционерами. И что? Стоп! Революционеры. В шкафу – оружие. Да ну! Это бред! Генерал стволы изъял? Пусть сам с ними возится.

У него задача простая, не генеральская: собраться и выпутаться из этого хаоса.

Пора возвращаться в Управление. Его служебная машина по пробкам будет сюда ехать чёрт знает сколько. Такси? Или ему лучше остаться здесь, побродить, присмотреться? Хватит уже рассчитывать на подчинённых. Крючков в одном прав. Есть первый, крайне важный вопрос. Как Вика попала в квартиру Рахметовых? На него так и нет ответа.

Он пошёл вдоль дома, обогнул его. Вот двор. Обычный московский двор, лавочки, качели, собачники, чахлые деревья, круглые клумбы в снегу. Итак… «Газовщики говорят, тянули вдоль второго этажа газовую трубу. Вот она, эта труба… Кто-то их попросил что-то передать в квартиру? И они не полюбопытствовали что? Слабо верится. За большие деньги? Тоже так себе догадка. Похоже, этот след, такой соблазнительный, пустышка. Да и кто бы им открыл окна, и тут Крючков в корень зрит. Но ведь опера приехали по сигналу информатора. Стоп! Сигнал! Опять Алиханов!» Он взялся руками за лицо. Он идиот!

Перед ним начали прокручиваться кадры камеры наблюдения, которые он смотрел вчера. В тот миг, когда опера вбегали в подъезд, кто-то выходил, как показалось на первый взгляд. Позарез нужен этот кто-то. Он не выходил, он впустил их.

Полковник чуял, что всё вот-вот сойдётся.

Проверить всех жильцов подъезда – не проблема. И опознать того, кто открыл дверь операм. А если это не жилец дома?

Кто мог знать, что Рахметовы именно в тот день возвратились из Майкопа? Никто. И точно не Алиханов. Значит, за ними кому-то поручили следить? Кому это сподручнее всего? Надо срочно кое-что проверить.

Набрал номер Шульмана.

– Дава! Мне срочно нужна информация, когда братья Рахметовы купили билеты из Майкопа в Москву.

Отсоединившись, он принялся ждать. Он надеялся, что майор перезвонит быстро. Он ещё до конца не отдавал себе отчёта, зачем ему эти сведения, но без них он не сведёт концы с концами.

Спешка раменских оперов объяснялась только тем, что Рахметовы вернулись в Москву неожиданно.

* * *

Сперва Сергей Туманов зашёл в деканат, ксива его мгновенно заставила сотрудников исполниться благожелательности. «Гибель студентки – жуткое ЧП, теперь им не избежать неприятностей. Они боятся, – подметил Сергей. – Ничего утаивать не осмелятся».

Заместитель декана, дама с тяжёлыми серьгами и высокой причёской, обстоятельно ответила на все вопросы. Назвала аудиторию, где занимается бывшая Викина группа, сказала, через сколько у них наступит перерыв и когда занятия кончатся совсем.

«Как быть?» – гадал Сергей. Представишься полицейским – они замкнутся. Разыгрывать спектакль – времени нет. Единственный вариант – побыть добрым обаятельным следователем. Пожалуй, стоит оставить их всех в аудитории. И начать разговор, типа, они очень надеются, что их помощь поможет в расследовании. По их реакции он поймёт, где есть трещина, кто не хочет говорить правду. С кем есть смысл побеседовать отдельно.

Как он и ожидал, его появление все восприняли по-разному. Кто-то потупил глаза, кто-то с любопытством его разглядывал, кто-то занервничал, кто-то расстроился. Не так уж много ему отпущено минут, чтобы разобраться, на ком стоит сконцентрироваться. В академии предмет «Психология преступника» нравился ему больше всего, особенно раздел, изучавший выражение лиц. Опытные следаки, работавшие долгие годы на «земле», смеялись над этим, полагая бреднями и чушью «всякую психологию», но Туманов им не поддавался. Сейчас он приметил высокую черноволосую девушку. Её поведение отличалось от поведения всех остальных. Она впивалась глазами в Сергея, чего-то ждала от него, но при этом выглядела сердитой.

Он написал на доске свой телефон и попросил сообщать, если они вспомнят о Вике что-то важное. Обычно никто не звонил после таких просьб. Но он обязан был оправдать своё вторжение…

У группы оставалась ещё одна пара.

Сергей решил дождаться девушку и пообщаться с ней после окончания занятий плотнее, может быть, даже чуть неформально. За полтора оставшихся часа он успеет перекусить в столовой.

Выстояв очередь, он взял себе суп, второе и компот.

Когда приступил к трапезе, отметил, что блюда на вид невзрачные, но вполне съедобные.

За соседним столом трое студентов заканчивали обедать. «Странно, что здесь пары не параллельны. Или у этих на сегодня кончился уже учебный день?» Туманов поневоле прислушивался к их разговорам.

Два парня и одна девушка обсуждали тему некой Вероники Трезубцевой.

– Ты знаешь, что я тут узнал? – Говоривший парень жадно пил компот. – Вероника Трезубцева больше писать не будет. Догадайтесь почему?

Молчание.

– Никогда не поверите. Вика Крючкова, которая у нас училась и по которой сейчас траур, и есть Трезубцева.

– Откуда знаешь? – поразилась деваха с пирсингом на губе.

– Да у меня один кент зажигает с чикой, что в одной тусе с покойницей была. Это только после смерти Вики выяснилось. Она скрывала. Вика, в смысле.

– А к тебе-то это как прилетело? – спросил третий из этой группы.

– Ну как… Она кенту проговорилась, а кент по пьяни передо мной хвастанул…

– Ладно. Пошли отсюда. Курить охота. – Деваха с пирсингом полезла в рюкзак и достала сигареты.

Туманов, до этого не слыхавший о Трезубцевой, нашел её в Интернете, познакомился с её опусами. Если услышанное правда, есть над чем поломать голову. Постепенно у него выстраивалась стратегия грядущей беседы с черноволосой.

* * *

Артём Шалимов с наслаждением, свойственным обычно никому не нужной свободе, бродил в тот вечер по городу в ранний февральский вечер, когда темнота сбивает с толку и не даёт определить, сколько на самом деле времени. Бродил без цели, надеясь, что жизнь подарит ему приключения. Сидел в разных заведениях, где заказывал только сок, изучал людей, поражался, как они бессмысленны в поисках веселья, но в то же время страстно желал присоединиться к ним.

Потом ему надоели бары, и он просто погрузился в город, выбирая перспективы, углы, повороты, переулки, которые выглядели заманчивее. Ветер, до этого несколько вальяжный, сердито усиливался, дул в лицо, обжигал, но Артёма это не вынуждало прекратить прогулку. Напротив, это заставляло всё внутри ликовать, особенно когда он видел, как прохожие наклоняют головы, поднимают воротники, кутаются в шарфы, а он идёт прямо, наперекор чему-то хоть и выдуманному им, но всё же требующему воли в противостоянии. Безотчётно он снова вышел на Невский, хотя полагал, что всё время отдаляется от центра. Самая безразличная к людям улица в Северной столице, самая эгоистичная! Ему стало остро жалко себя. Удовольствие от прогулки, бодрость от холода, душевный подъём отвалились от него, как штукатурка отваливается от старой стены.

Он совсем один и всегда был один. Между ним и миром неизменно стояла его боязнь сделать что-то не так. А почему не так? В чём это «не так»? Надо было постоянно соблюдать некие правила, чтобы причислять себя к достойным членам общества. А само общество достойно? Не так уж неправы друзья Майи, что бунтуют.

Все прочитанные им книги сейчас предлагали ему своих героев для сравнения, но никто не подходил.

Красивый, сказочный, прихотливый даже для здешней архитектуры дом Зингера, ныне Санкт-Петербургский дом книги, почему-то заставил его остановиться. Он ещё не закрылся, в больших окнах виднелись книжные стеллажи, задумчивые неторопливые посетители. «Молчите, проклятые книги». Вспомнился Блок.

Некоторое время он колебался. Потом всё же открыл тяжёлую дверь.

Особое книжное тепло вперемежку с запахом одежды.

Народ передвигался между стеллажами, перелистывал тома, ставил их обратно и вынимал другие. Эта картина чуть успокоила его. Всегда успокаивало, когда рядом занимаются делом. Жалость к себе притупилась.

Он побродил по залам, всматриваясь в корешки, поражаясь тому, как много всего на полках, и особенно тому, что тома, за которыми в его детство и юность гонялись и готовы были отдавать любые деньги, теперь выглядели никому не нужными и печальными. Сам покупать ничего не стал. «Сперва дочитаю “Брисбен”», – успокоил он себя, направляясь к выходу.

О Майе он всеми силами старался не вспоминать.

Люди преодолевали парадное безразличие города. Одни – нарядные, весёлые – искали в нём приключения, другие шли грустные, подавленные, уставшие от постоянных неудач, третьи затаились в его домах, подворотнях, дворах, ждали добычу, только не ведали какую.

Его окликнули две девицы. Вернее, окликнула, конечно, одна. Но было их две. Периферийным зрением он это отметил. Он не ожидал такого и никак не отреагировал. Даже головы к ним не повернул.

Они мгновенно потеряли к нему интерес.

Одна из них прикурила и дала зажигалку другой.

Он прошёл несколько метров, потом что-то с ним произошло, и он вернулся. Девицы оглядели его как абсолютно незнакомого: чего, дескать, надо?

– Может, пива со мной попьёте? – сам себя не узнавая, бодро произнёс Артём.

Смутное желание совершить нечто запретное, пойти против себя, против здравого смысла, опроститься, встать в один ряд с жизнью, которая страшит. Вот что двигало им! Вовсе не похоть…

Девицы, как по команде, глупо и натянуто ему улыбнулись. И согласились. Кто бы мог подумать?

Одна из них представилась Аней, вторая – Светой. Они заявили, что лучшее пиво подают на Рубинштейна, и им следует непременно двигаться туда. Артём не имел ничего против.

По дороге Аня и Света умело вызнали у него, откуда он приехал и где остановился. Они были так милы, будто всю жизнь ждали встречи с ним. Шалимов вёл себя простодушно, отвечал на все вопросы. Не мог по-другому. Он, разумеется, слышал и о клофелинщицах, и о разводчицах, но сейчас его не волновало, кто его случайные попутчицы. Его влекло что-то, чему он не сопротивлялся. Если клофелинщицы, так тому и быть. Разводчицы? Ну и хорошо. Пусть разведут его. Что случится, то и случится.

Когда они спустились по ступенькам в бар, несколько пар пьяных глаз присосались к ним, как комариные жала.

* * *

Кабинет Елисеева походил на штаб командования какой-нибудь сложнейшей военной операцией. На столе были разбросаны карандаши, бумаги. То Туманов, то Шульман принимались ходить туда- сюда. Только Елисеев сидел.

За день многое поменялось. Предположения и разрозненные факты начали складываться во что-то цельное. Начальной точкой в построениях Елисеева стал повреждённый замок. Кому и зачем понадобилось проникать в квартиру Рахметовых? Тому, кто хотел что-то из неё забрать в отсутствие хозяев? Или тому, кому, кровь из носа, велели что-то туда доставить? Скорее всего, второе. По всей видимости, Багров с его напарником решили не пасти бесконечно Рахметовых, а просто подбросить им огромную партию наркоты, чтобы взять с поличным. Выгода прямая! Или от начальства получат похвалу и новые звания, или сдерут с попавшихся хорошие отступные. Почему так много? Видать, они там не без греха. Приторговывают сами дурью только так. Вот и решили легализовать побольше разом. Потом изымут, а дальше запишут как изъятое раз в пять меньше. Остальное в свой оборот. Не исключено, им нужно было таким образом подмять адыгейцев под себя и потом крышевать. Обнаглели донельзя. Как пить дать, они завербовали кого-то из соседей, и это он впустил их в подъезд. Почему это потребовалось так спешно? Они боялись, что Рахметовы быстро разберутся с подставой и избавятся от товара, к которому не имели никакого отношения. Шульман проверил, что просил Елисеев: братья купили билеты на самолёт за пару часов до вылета. Значит, вылетели срочно и нарушили планы Багрова и Соловьёва. Их ждали позже. И собирались сразу накрыть. Откуда знали дату их прилёта? Соседу они вполне могли сказать перед отъездом, на сколько уезжают. Можно предположить, что наймит оперов случайно (или следил?) обнаружил, что Рахметовы вернулись раньше срока, и забил тревогу. И понеслось… Логично? До этого места вполне.

Но никто не ожидал, что в квартире окажется труп Вики. Тут главная загвоздка. Это никак не укладывается ни в какие рассуждения и версии. Вот и опера, по всему выходит, прибалдели. Не сообщить об этом они не могли, тем более что лицо Вики проходило во всех ориентировках по городу. Но их игру это ломало. Да, разбираться с тем, как труп Вики попал в эту ванну, не их дело, но они опасались, что их трюк с подставой, если следаки упрутся, раскроется. Пришлось наспех придумать версию с Алихановым и также наспех проинструктировать его. Отсюда его рассказ о молодых торчках выглядел столь неубедительно, а при проверке и вовсе превратился в пшик.

Елисеев не питал иллюзий: всё это пока не даёт им ничего существенного в расследовании убийства. Кое-что сегодня, правда, забрезжило у Туманова… То, что он разузнал в РГГУ странным образом, заставляло вспомнить намёки заместителя министра Родионова. Трёп, случайно услышанный Сергеем в студенческой столовой, сильно смахивал на правду. Такое трудно выдумать. Занятно, что Вероника Трезубцева, она же Вика Крючкова, пользовалась популярностью именно у молодёжи, мечтающей о переменах. И Родионов твердил о какой-то молодёжной ячейке, чуть ли не террористической. Случайность?

Смущало то, что на сайте «Молодёжки» ничего не сообщалось о смерти их ключевого автора. Но возможно, они не хотят напарываться на скандал и повышенное внимание. Сейчас с ними разберутся быстро, если потребуется. А газету эту провластной никак не назовёшь.

– А ты читал «Бесов»? – вдруг спросил Елисеев Туманова.

– Да, товарищ полковник.

– И я читал. – Шульман зашмыгал носом, потом достал платок, но не высморкался, а просто чуть потёр им нос.

– Я вот нет. Не привелось. Мне нужно с вами обсудить одну вещь, которая показалось мне такой нелепой, что я постарался сразу забыть о ней. Но теперь понимаю: она – неспроста.

Далее Елисеев передал им слова Родионова о протестной ячейке, с которой Вика якобы была связана, и о намёках, что неплохо было бы освежить сюжетик «Бесов».

– Насколько помню, – Туманов задумался на секунду, – там нигилисты убили своего товарища. В «Бесах». Так, кажется. Или не нигилисты, а просто бунтари, вольнодумцы какие-то.

– Сдаётся, заместитель министра намекает, что Вику-Веронику могли прикончить её друзья, юные революционеры, – подал голос Дава. – Хотя это похоже на бред. Зачем ему намекать? Прямо не мог сказать?

– И откуда ему это известно? – Елисеев ничуть не стыдился того, что подчинённые осведомлённее его по части литературы. – Он уже вычислил преступника? К чему голову морочит? Думает, перед ним совсем лохи? Я как-то отказываюсь это принимать. Тем более он отказался давать хоть какие-то конкретные сведения. Может, их и нет? Что думаете?

Туманов и Шульман солидарно пожали плечами. Дава только заметил, что, если бы преступник был известен, раструбили бы об этом на весь свет.

Елисеев полез в шкаф, достал коньяк, молча налил в три рюмки.

Они выпили, не чокаясь. Не спрашивая друг друга, за что пьют.

Елисеев поёжился. По спине потёк пот. В голову пришло, что если генерал-лейтенант Родионов так явно указывает, в каком направлении развивать дело, то не по его ли воле ликвидировали Вику, или, как выяснилось, кумира бунтарской молодёжи Веронику Трезубцеву? И он теперь вынуждает их найти мнимого преступника, чтобы снять подозрения со своих людей?

Он не стал делиться своими соображениями. Генерал-лейтенант Родионов, заместитель министра внутренних дел, старый товарищ его отца. По крайне мере, он сам так утверждает.

Стол в кабинете вдруг показался ему неестественно длинным…

Он настолько ушёл в себя, что пропустил момент, когда Сергей начал пересказывать свой разговор с Майей Кривицкой, сокурсницей Вики Крючковой.

– Я задавал ей вопросы о Вике. Она отвечала. Вроде не подкопаешься. Вела себя открыто. Изображала приязнь, желание помочь. Но именно изображала. Много наигранности. Я это знаю. Она ближе с убитой была, чем показывает. Я её не пытал насчёт Вероники Трезубцевой. Рано. Но полагаю, её стоит проверить. Друзья, знакомые.

– Ты полагаешь, что революционный молодёжный кружок существует? – Шульман явно заинтересовался рассказом Туманова.

– Этого нельзя исключать.

– А при чём здесь Рахметовы? – Шульман плеснул себе коньяка, но почему-то не выпил.

– Скорее всего, они к этому не имеют отношения. – Елисееву хотелось ещё коньяка.

– Постойте! Если они вернулись в квартиру неожиданно, значит, об этом никто не знал. Не только опера, но и убийца. Мне кажется, они застали убийцу, но почему-то запираются. Так? – Шульман оживлялся с каждым словом. – По-моему, нам есть о чём поговорить с Рахметовыми. А то они, глядишь, совсем нас забудут.

– Возьми Серёгу с собой. А я ещё раз съезжу к их дому. Надо кое-что сверить. – Елисеев поставил бутылку в шкаф.

* * *

Крохотный кабинет Коротковой в редакции «Молодёжки» с трудом вмещал её одну. И потому, когда к ней вошёл Виктор Небратских, она долго ломала голову, куда же его посадить. В итоге она присела на край своего стола, а он на подоконник.

За окном густая февральская темнота нехотя смирялась с мутноватым светом фонарей.

Прежде чем Виктор устроился, девушка аккуратно отодвинула горшочек с фиалками, чтобы гость, не дай бог, не задел его случайно. Она принесла фиалки из дома и заботилась о них.

– Думаешь, Майя справится? Напишет за Веронику Трезубцеву? – Виктор скрестил руки на груди. Во всей его фигуре просматривалось что-то глубоко театральное, мнимое.

– Посмотрим. Она умница. Мы же с самого начала вместе. Мы связаны очень тесно. Надеюсь, ты понимаешь. Я ничего не обещала. Возможно, Вероника исчезнет. Совсем. Или на время. – Короткова краем глаза поглядывала на экран компьютера. Чтобы Виктор смог подойти к подоконнику, ей пришлось так поставить стол, что сесть за него уже было нельзя. – Ты ведь не об этом меня пришёл спросить?

– Да. Ты права. Мы с тобой знакомы с детства. Можем друг другу доверять.

Соня выжидающе кивнула.

– Ты веришь, что смерть Вики не связана с этим нашим движением?

– Как-то ты пренебрежительно… этим, нашим…

– Хорошо. Тогда другой вопрос. Что дальше? Так бесконечно не может длиться. Скоро все разбегутся. Одни разговоры…

Соня нахмурилась, отвернулась. «Скоро все разбегутся» было её кошмаром. И Виктор превращал этот кошмар в реальность.

– Я тебя чем-то обидел? – не выдержал её молчания Виктор.

– Нет. Но жаль, что ты…

– Что жаль? У нас убили товарища. Где гарантия, что ФСБ или ещё кто-то не раскрыли наши, так сказать, шалости? Тогда кто-то следующий. Из нас. Они ликвидируют людей. Литвиненко, Скрипаль, Никита Исаев и ещё сотни, о ком мы не услышим никогда. Если уж жертвовать собой, хотя бы объясни зачем?

Соня поднялась, подошла к нему близко-близко.

– Если тебе что-то не нравится и ты боишься – вали! Не приходи и не звони. – Она чуть отодвинулась от него.

Виктор поразился, каким уродливым сейчас выглядело лицо Софьи Коротковой.

Ещё чуть помедлив, она всё же вернулась на своё место. Вдруг переменилась:

– Боже! Ведь я же, приглашая тебя, надеялась, ты придашь нашим, особенно мальчикам, решительности, а ты первый – в кусты. Какая я дура!

Виктор не собирался отступать.

– Какие кусты? Ты несправедлива ко мне. Я просто требую конкретики.

– Конкретика в том, что мы есть. Мало?

– Я тебя умоляю! – Виктор засмеялся. – Это горстка людей. В основном болтунов и мечтателей. У того же Навального людей в сотни, тысячи раз больше. И что?

– Навальный – это дешёвка. А мы – настоящие.

– Мы-ы-ы-ы-ы-ы… – зло протянул Небратских. – Кто «мы»? Ты за каждого из них ответишь?

– Когда мы с Майей придумали всё это, – она вздохнула устало и раздражённо одновременно, – то предусмотрели, чтобы люди, не разделяющие наши цели, к нам не попадали.

– Боюсь спросить, сколь это эффективно?

– Видимо, ошиблись с тобой. Я ошиблась…

– Видимо, вам так клёво всем вместе, что будущее никого не волнует. Ладно, я пошёл.

Когда он протискивался мимо неё, она схватила его за руку:

– Подожди, я погорячилась.

Они оказались так рядом, что их запахи смешивались. Им не нравилось это. Виктор отступил к стене, прислонился к ней спиной. Переменил тему.

– Когда шёл к тебе, видел, что куча народу работает в опен-спейс. А у тебя кабинет. С чего такая честь?

– Я долго просила. – Соня несколько смутилась. – И вот нашли наконец клетушку. Я при людях совсем сосредоточиться не могу.

– Если ты так уверена во всех «наших», отчего не открывала, что Вика – это Вероника Трезубцева?

– Это её условие. Я же рассказывала вчера.

Виктор, словно спохватившись, подошёл к ней, обнял, прижался носом к её плечу:

– Как же её жалко…

Она пыталась его оттолкнуть, но он был сильнее. В итоге она поддалась. Что-то захватило её, мощное, где паскудное поведение Виктора ничего не значило.

Они оба чуть поплакали. Недолго. Не стесняясь. Громко.

Потом Соня предложила примирительно спуститься в редакционный буфет.

Там они купили по коржику и бутерброду. Заказали чай.

Соня откусила кусок с таким энтузиазмом, что крошки посыпались на стол.

– Я знаю, что ты нетерпеливый, что тебе хочется действий. Пока мы можем немногое, ты прав. Но кое на что способны. Наша сила в убежденности. Чую, скоро народ начнёт выходить на улицы чаще. И режиму уже сложно будет что-то придумать, как-то объяснить это. Вика не ошибалась: в сетях мы не так активны. Но там и вычисляют на раз-два. Прежде надо обучиться существовать там так, чтобы не подставляться. Но у нас такого специалиста нет…

– Надо искать. – Виктор размешал сахар в чашке. – Как тебе, кстати, друг Кривицкой, этот библиотекарь?

– Сложно сказать. Но Майе я доверяю. Если она за него поручилась, он наш. Не сдаст – точно.

– Они любовники?

– Считаешь, это плохо?

– Не знаю. – Он задумался. – Говорят, ваша газета такая смелая оттого, что ей это разрешают в Кремле?

– Возможно. – Соня улыбнулась загадочно. – Но они ведь способны и просчитаться?

– На собрании в библиотеке ты фактически обучала наших, как вести каналы в Телеграме? А если их возьмут на крючок? Они же не сразу засветятся.

– Кремль это пока не очень волнует. Вся эта говорильня. Там же две башни… слышал, наверное? Они слетаются туда, где бабки. Болтуны их не заводят так, как деньги.

– Сама же говорила, что нужен специалист, чтоб обучить в Интернете не палиться.

– Это на будущее.

Соня радовалась, что вернула себе контроль.

– Скажи мне, а почему ты так ненавидишь режим? У тебя же всё хорошо. Работа. Зарплата.

– За других обидно. – Короткова произнесла это абсолютно серьёзно. – А ты?

– А мне за себя. Сначала в армию загнали, где такое дерьмо видел, что лучше не вспоминать, теперь вот работаю в ЧОПе, охраняю какие-то тупые объекты за мизерную зарплату да физподготовку регулярно сдаю. И стрелковую тоже. А у меня ведь амбиции были. Хотел великим химиком стать. Да вот не получилось на химфак МГУ переместиться. И теперь уж не получится. Жизнь – не книга. В прошлое не вернёшься. Да и незачем. Там только несбывшееся.

Соня никогда прежде не слыхала о таких планах друга детства. Когда она привлекала его к движению, ей казалось, что такой человек необходим – боец, сильный, с харизмой. Не сейчас. Потом. А он, как выяснилось, с мечтой…

Мечта всегда ослабляет.

* * *

Майя всё же встретилась с Володей Ясновым. Повод был. После разговора со следователем Сергеем Тумановым ею овладело беспокойство. В ком-то его следовало растворить. Артём не подходил. Сил на примирение сейчас не найти. Слишком долго и нудно. Попросить о встрече кого-то из соратников? Это мысль. Но… Среди них она – лидер. А тут нужен человек, дающий ей право на слабость. А Володька – он из другой жизни, он предан ей. В своё время его ухаживания помогли ей пережить смерть предмета её страсти. Похоже (и она в глубине души ликовала от этого), Володины чувства к ней не остыли за то время, что они не общались. О её романе с учителем он не догадывался. Теперь он не прочь присоединиться к их группе. Группе, которую они с Соней создали в память о Бударагине, его идеях, помыслах. И скорее всего, из-за неё, а не по убеждениям он тянется к ним. Что ж! Для начала неплохо! Перенимая убеждения того, кого любишь, становишься фанатиком.

Яснов, само собой, сразу согласился на встречу. Сегодня в театре как раз нет спектакля, и вечером ему не надо работать – таскать декорации.

Договорились встретиться на станции метро «Боровицкая».

Он опоздал, хоть и немного.

Таким расстроенным она его никогда не видела, даже в тот день в одиннадцатом классе, когда отказалась с ним встречаться. Лицо немного отекло. Он жевал жвачку, но Майя всё же разнюхала: пахло перегаром.

Они поднялись по эскалатору. Пока ехали, Володя говорил ей, как ему жалко Вику, какая она была классная. Насколько Майя поняла из его сбивчивых объяснений, после того, как она познакомила его со своими друзьями на вечеринке, он к Вике, тоже там присутствовавшей, особенно прикипел, и они подружились.

Майя с неожиданной для себя ревностью предположила, что общение могло быть весьма тесным, но Вовка пытается это скрыть. Так. Вот ещё новости! Это последнее, чего она ожидала.

После смерти Вика как будто продолжала жить – так много обсуждали её, вспоминали её, тосковали по ней.

Сегодня Туманов, как клещ, впивался в её сознание, высасывая всё, что в нём хранилось о Крючковой. Она, несмотря на то что от страха её едва не трясло, не потеряла рассудок: никак нельзя было допускать, чтобы Туманов взял след их группы или выяснил, что Вика писала как Вероника Трезубцева. И тем не менее ей хотелось помочь следователю, вдруг её содействие поможет органам найти убийцу и наказать его? И теперь ей мерзко, будто она кого-то сдала. А если она неосторожно проговорилась о чём-нибудь, способном навести их на след? Прежде она не общалась с правоохранителями. Видимо, им реально лучше ничего не рассказывать, чтобы не истолковали против тебя. Хотя молодой следователь, весьма, кстати, смазливый и любезный, держался идеально вежливо. Это её немного удивило. Приятно удивило. Но анализируя их разговор, восстанавливая его детали, потом, после того как он простился и дежурно попросил звонить ему, если она что-то вспомнит (прямо как в детективах), она огорчилась. Жаль, сразу не разобралась. В его невинных, на первый взгляд, вопросах (какую музыку Вика слушала, что читала, куда ходила, участвовала ли в студенческой жизни, ездила ли на образовательные форумы, во что была одета при последней их встрече) таилось желание спровоцировать её, разговорить, расслабить. Это всё могло быть очень опасно.

Вика… Чем дальше, тем загадочнее. Вот она выделила, как теперь выясняется, Вовку, общалась с ним, и парень теперь сам не свой. Хотя она не похожа была на ту, что быстро сходится с людьми. Не вяжется. Или Вовка преувеличивает? Правда, он ничего особо не говорит об их особых отношениях, это она сама сделала такой вывод из-за его вида и бормотаний.

Совсем другой виделась ей эта встреча. Надеялась, спокойный, ровный, положительный Яснов успокоит её, отвлечёт, но, похоже, его самого впору приводить в чувство.

Володя вёл себя, как слегка помешанный, постоянно повторяя, что не верит в смерть Виктории, не может принять, не может смириться, что это совершенно невыносимо, кто способен на такое?

Майя сперва недоумевала, откуда он знает о смерти Вики, но потом вспомнила, что сама написала ему об этом. Он мечтал стать актёром? Ей виделось, что артисты лучше собой владеют. Не зря его не взяли.

Её, как только они вышли на улицу из метро, пронизала острая тоска, как в детстве, когда что-то непонятное и страшное врывалось в жизнь, как после смерти отца, когда мать всё время открывала окна в квартире, а она, маленькая, жалась, ища тёплые места, но не могла согреться.

– Зря мы здесь поднялись, – прервала Володю Майя. – Куда пойдём-то? Тут вроде нет ничего поблизости, где посидеть. Надо было на «Чеховскую» ехать.

– Я знаю куда. – Володя шмыгнул носом.

Через несколько минут они оказались в ресторане под названием «Корчма». Майя без удовольствия изучила меню. Цены высокие. Володя, видимо, поняв это, предложил:

– Если не нравится, можем уйти.

Майя, не собираясь обижать старого друга попрёком в бедности, пожаловалась:

– Как-то шумно здесь, клаустрофобно.

Яснов не стал уговаривать её остаться. Он просёк, что она боится ввести его в траты. Держит за бедняка. Не доказывать же ей обратное? Деньги у него сейчас имелись. Он иногда поигрывал в спортивный тотализатор. Вчера его ставка на матч итальянской футбольной лиги сработала. Как поставить, подсказала ему Вика, у неё было чутьё. Сегодня он планировал пригласить Вику куда-нибудь, а в итоге встретился с Майей. Никто ни над чем не властен. Это так всё сложно, что лучше выпить как можно скорее. Вчера он чересчур увлёкся, поминая любимую. Перебрал… Они переспали с Викой только один раз, но он этого никогда не забудет. Всё время, что прошло от их секса до её смерти, он терзался: есть ли у неё кто-то ещё? Его связь с ней существовала отдельно от всего остального. Наверное, это ошибка, иногда одёргивал себя он. А теперь всё разрешилось само собой. Ужасно разрешилось…

Поиски места, где присесть, привели их в рюмочную «Дежурная». Антураж заведения соответствовал их настроению. Шумно, непутёво, каждый за себя. Володя взял в баре графин водки и две кружки пива. Взял сам, не спрашивая Майю о предпочтениях. Она чуть-чуть поморщилась, но не возразила. У официантов тут был странный вид, словно они и не официанты вовсе, а просто хорошие ребята, которые собрались тебя чем-то угостить.

Они быстро начали напиваться. Эта была такая сознательная пьянка, чтобы забыться, чтобы отрезать себя алкоголем от всего происходящего в мире.

– Как же ты так быстро сблизился с Викой? – Спросив это, Майя чуть напрягла губы. Не вытянула, а именно напрягла. Выглядело так, будто они ей чем-то мешают.

Сильно выпившая парочка, сидевшая рядом с ними, вдруг принялась истово целоваться. Молодой человек, не в силах обуздать страсть, смахнул бокал пива на пол. Майя резко вскочила, испугавшись, что попадёт на неё. Бокал не разбился! К ним тут же подбежал парнишка в фартуке и начал вытирать. Набедокуривший посетитель пьяно извинялся перед Майей, каждую секунду кивая. Майя успокоила его: всё в порядке. Девушка, которую только что целовали, никак не показывала, что всё случившееся её занимает.

Когда все угомонились, Володя ответил:

– Не то чтобы сблизились. С ней достаточно было общаться чуть, слегка, чтоб восхититься, какая она крутая. Мы списывались в Телеге. Она мне такие интересные ссылки кидала. По истории. По политике. Статьи разные…

– Веронику Трезубцеву скидывала?

– Да. Ценила её.

«Про Телегу врёт, – усомнилась Майя в словах бывшего одноклассника. – Наверняка клеил её! Но склеил ли? – Подумав это, она заругала себя, что так рассуждает о мёртвой. – Скидывала, значит, саму себя, но не открывалась».

Водка, смешанная с пивом, сейчас воцарялась в ней и мешала ответить самой себе на вопрос, что ею движет: ревность, зависть или что-то ещё…

Володя сходил к стойке ещё за одним графином водки.

«Чёрт, я давно так не напивалась» – это последнее, что подумала Майя в том состоянии, когда пьяный человек ещё способен себя контролировать.

– Я отомщу. Обязательно отомщу. – Володя глянул на неё с пьяной решительностью.

Далее они уже свободно плыли в алкогольных туманах. Не отдавая себе отчёта ни в чём, без умолку что-то доказывали друг другу, вспоминали школу, потом перескакивали на что-то совсем иное, почти клялись, что делом их жизни теперь станет борьба, ради Вики, ради свободы. Когда-то Майя почти так же с Соней Коротковой мечтала создать общество в память о Бударагине.

Она первая поцеловала его, почти насильно раздвинула языком его губы.

Ему немного потребовалось, чтобы преодолеть в себе что-то.

Она почти заставила поехать его на Полянку, в квартиру покойной бабушки.

Секс оказался чересчур быстрым, но приятным. Володя был не особо опытен, но пылок.

Хмель, быстро нахлынувший на них, болезненно отступал.

Когда он, едва всё закончилось, мгновенно сбегал в ванную, потом оделся и, почти дежурно чмокнув её в губы, сказал, что ему надо идти, она испытала шок. Неужели всё вот так банально? Подёргались, постонали.

С Артёмом всё было не так. Он топил её в нежности, а тут…

Она вытянулась на бабушкиной софе, которая пахла Володиным потом и ещё чем-то невыносимо щемящим, как все вещи, давно живущие в квартирах и переживающие своих хозяев. Думала о том, что впервые у неё случилась близость такая поспешная, что он даже не снял брюки, а приспустил, а она всё время оставалась в кофте, теперь страшно мятой.

Страсть? Нет. А что тогда? Пьянство и распутство. Желание избавиться от чего-то. Желание неосуществившееся.

Спал он с Викой или нет? Не потому ли так быстро убежал? Всё ещё боится её? Мёртвую?

Её не мучил стыд перед Артёмом. Он никогда ничего не узнает. Они помирятся, и всё пойдёт, как прежде. Она – не исключено – извинится перед ним. Он её точно любит, раз позволил собираться в своём кабинете, несмотря на сомнения в их правоте.

«Надо немедленно отшить Володьку, чтобы не напридумывал себе никакой любви до гроба», – решила она и уже потянулась к телефону, но одна мысль остановила её. Ведь за всей этой лирикой не стоит забывать, что её цель – привлечь его к движению. Любопытно всё же, Вика думала о том, чтобы ввести его в их круг? Или так, игралась?

Вика – это факт – способна была превратиться в фетиш, в навязчивую идею для мужчины. Вот Вовка и попался. В ней ничего не бросалось в глаза, но внутри обитало нечто нескончаемое. Притом внешностью она обладала почти идеальной, гармоничной, выверенной: лицо всегда спокойное, умное. Эх! Кто же убил её? Какая же тварь?

Эти мысли её расстроили.

Во рту ещё оставался вкус Володиных поцелуев, похожий на воду из-под крана с привкусом пива.

Она достала всё же телефон, провела по экрану пальцем.

Высветились новые сообщения в Телеграм-каналах, на которые она была подписана. Нехотя она пробежала глазами некоторые из них. Во всех – некая псевдоосведомлённость, желание выдать самую новую, горячую информацию. Похоже, блокировка Телеграма со стороны власти – это всего лишь попытка показать, что он не контролируется, и привлечь туда побольше народу. А потом влиять на него через всех этих невигорей, запечек, админневминов и прочих якобы свободных каналов. А что? Это мысль. Надо ею поделиться с ребятами.

Она зажгла в ванной свет, заглянула. Как Володька управился? Здесь же ни мыла, ни полотенца. Эта мысль позабавила её, и она смеялась в голос, когда запирала дверь и спускалась вниз. И ещё она отметила, что ключ от бабушкиной квартиры всегда был на её связке. Почему? Она предполагала, что он когда-то ей понадобится? «Чёрт! Какая ж я сука», – обозвала она себя не без некоторого удовольствия.

Когда она спускалась в лифте, позвонила Соня. Милая Соня!

Она просто спросила, как дела.

Это так круто, когда человек звонит не по делу, а выяснить, как самочувствие и настроение.

Он передумала сразу идти в метро, а зашла в кофейню.

Там с удовольствием съела сосиску в тесте, выпила латте. Она любила эти непритязательные городские кофейни. Идёшь-идёшь, и вдруг тебе выпадает возможность погреться, испить горяченького.

Когда она вышла на воздух, взгляд её мечтательно отправился в небо. Замоскворецкие крыши, купола, народу мало, машины сталкиваются огнями фар. Как это прекрасно: видеть церковные кресты на фоне неба и воображать, что кроме этих крестов и неба ничего больше нет.

Она не отдавала себе отчёт, что это алкоголь настроил её на такой лад. Ей казалось, что с ней происходит нечто судьбоносное.

Когда она вошла в павильон станции метро «Полянка», маленький, уютный, будто не имеющий никакого касательства к суете людей и поездов под ним, около церкви, на другой стороне улицы, начали лениво ругаться два бомжа, оглашая окрестности невиданной плотности и изобретательности матом. В конце концов подрались.

* * *

То, что к нему явился начальник Раменского ОВД, сразу же насторожило Родионова. Это не к добру. С хорошими новостями так не приходят. Почему к нему? Конечно, все старшие офицеры МВД знают о его влиянии на министра, но всё же. Видимо, какие-то абреки в их районе наследили, и у них нашли что-то, о чём необходимо сразу же доложить руководителю антитеррора, минуя всех остальных начальников. Надо же, какой ответственный служака! Невтерпёж ему.

Он не сразу сообразил, что это район, где нашли тело Вики. Осознал, только когда подходил к кабинету.

Сейчас он, балуясь любимым арманьяком в своём большом доме на Рублёвке и раскуривая дорогую сигару, с ужасом вспоминал о желании отказать Ершову в аудиенции. Хорош бы он был! Куда бы тогда понёс стволы полковник?

Ершов, краснея и пыхтя, рассказал Родионову, что генерал Крючков передал ему четыре ствола с просьбой тайно их проверить. Проверка показала, что стволы фигурировали в деле об ограблении склада вещдоков, где хранилось оружие, изъятое у крупных торговцев. Торговцы эти, которых громко задержали в Москве пару лет назад, подозревались в том, что снабжали разные террористические группы, в том числе с Северного Кавказа. Конечно, эти принесённые Крючковым стволы вряд ли пригодились бы террористам, но он посчитал своим долгом поставить в известность, дабы предотвратить…

Во время всего монолога Ершова Родионов смотрел на него, по своему обыкновению, ласково. Это только тупые следаки давят на тех, от кого хотят получить информацию. Когда к человеку с теплотой подходишь, он видит в тебе спасение и открывается, если есть, конечно, что открывать. Для Родионова не было секретом, что в полиции заставляют подследственных оговаривать себя. Он такого не поощрял. Беспомощность! Надо работать тоньше, тогда и результат будет лучше, полезнее.

Он выведал от Ершова всё, в чём нуждался. И о визите Крючкова, и о том, как его опера взяли Рахметовых, и о том, как Елисеев заставил везти себя к информатору. Эх, опера, опера! Не сказать, что он узнал много нового. Дело на контроле у министра, а значит, и у него. Но всё же кое-какие факты и детали предстали с другого ракурса.

Он отпивал арманьяк с сознанием дела, сосредоточиваясь на вкусе. Такой напиток, несмотря на его крепость, глотать приятно. Вкусовые рецепторы наслаждаются. Их нельзя этого лишать. Но и баловать слишком не стоит.

Родионов фанатично следил за здоровьем…

Ну что же! Крючков решил сыграть в свою игру. Не предполагал, что у него хватит пороха. Служака! Блюститель кодекса полиции. Субординант. Тогда, в далёкие годы, когда он служил под его, Родионова, началом, не осмеливался ослушиваться. Один раз попробовал, но… Эх, да ладно, дело прошлое. Оно уже окончательно похоронено.

А теперь вот вбил себе в голову, что без его самодеятельности настоящего убийцу внучки не найдут. Взбунтовался против себя прежнего. Любопытно!

Елисеев – идиот. Скорее всего, пляшет под крючковскую дудку. Подыгрывает. Хорошо, что он, генерал-лейтенант Родионов, любимец министра, на шаг впереди них. А Елисеева, похоже, надо от дела отстранять. Отстранять! Он наворотит дел, это точно. От своей глупости и тупого усердия.

А у Ершова рыльце-то в пуху. Надо бы точно выяснить в каком. Будет верный человечек. Компромат и беспомощность – основа человеческой верности.

* * *

Бармен отыскал для них столик в самом дальнем углу. Девицы расположились по одну сторону, Артём – по другую, между ними – соль и перец.

Та, что назвалась Аней, распустила волосы и чуть задрала голову. Вероятно, ей казалось, что это её делает невероятно привлекательной, что на самом деле было далеко не так. Верхние её зубы чуть выступали вперёд.

Артём предложил им определиться с заказом.

– Я очень хочу, например, вина красного. Пиво – это напиток всякой быдлятины. Купишь мне? – Аня шмыгнула носом.

– Выбирай. – Артём пододвинул к ней винную карту.

– А ты сам всё-таки пиво будешь? – включилась в разговор Света.

– Я тоже, пожалуй, по вину. Бутылку на троих?

– Для начала. Только хорошего вина. – Аня зазывно улыбнулась.

Девки, похоже, попались незлые. Артёма это как-то успокаивало.

Вскоре перед ними появилась бутылка бордо. От закуски Аня со Светой отказались. Света вертела бутылку в руках и с интересом разглядывала этикетку.

В итоге Артёму пришлось отобрать у неё бутылку. Бармен шустро подскочил к их столу и наполнил бокалы.

– Значит, ты из Москвы? – Аня жадно отхлебнула.

– Я же уже сказал. Да. Из Москвы. А что?

– Ничего. Спросить нельзя?

– Можно, – смягчился Артём, хотя далось ему это не без труда. Аня всё больше раздражала его. Особенно её большая грудь, которой та явно гордилась.

По всей видимости, эти красавы-красавеллы каждый день ловят таких скучающих лопухов, как он. И лопухи, как и он, выбирают их смурное общество взамен того времяпрепровождения, что кажется ещё хуже, пошлее, страшнее. Например, незнакомая квартира, чужая постель и мысли, с которыми не совладать. Интересно, чем всё это кончится? Такое кино стоит досмотреть.

Он много ходил сегодня и прилично стёр ногу. Теперь чуть выше пятки саднило. Он освободился от ботинок. Стало легче.

Жизнь шла, шла и вот дошла до точки, откуда видно, как она была, в сущности, постыдна и ничем не примечательна. У Майи и её соратников есть хотя бы мечта, глупая, несбыточная, но есть. Тьфу! Опять Майя…

Света выглядела моложе своей подруги, с мальчиковой стрижкой, обиженная как будто, даже не пытающаяся его очаровать, но глаза цепкие, неглупые, за ними какая-то судьба, история. А что за Аней? Не угадаешь. Она без конца улыбалась и влажно смотрела ему прямо в глаза. Чего-то ожидала от него, но не получала. И не отчаивалась.

После первого бокала вина Света раскраснелась. Оживилась.

О чём такие дамы говорят с тем, кого они развели на выпивку? Они говорят, как обычные люди. В них нет ничего демонического. Темы как темы, слова как слова. Просто в мире услуг они предлагают себя и борются за потребителя всеми доступными силами и средствами.

Оказалось, что Светлана любит Гумилёва, даже продекламировала первые два четверостишия «Жирафа».

Шалимов подивился такому повороту. Неужели заготовка? А почему нет? Всякие же лошары попадаются. Кто-то и от Гумилёва растает и рассудок потеряет, поверив на пару часов, что перед ним девушка его мечты и надо её всячески ублажать, беспрекословно выполняя все её просьбы.

Артём едва пригубил из бокала, и Аня со Светой на удивление не принялись уговаривать его выпить ещё. Просто сами, быстро справившись с одной бутылкой, заказали следующую. А потом и третью…

Аня захмелела заметно и дурно. «Видно, ей мало надо», – предположил Артём.

– Может, в караоке пойдём? – Язык у неё немного заплетался, хотя она очень старалась произносить слова чётко.

– Да я не особо их люблю. Шумно там.

– Пойдём, пойдём, Артёмчик. – Света просительно взяла Шалимова за руку. – Хочется попеть.

– Ну хорошо. Сейчас рассчитаюсь, и пойдём.

– Какой ты славный… – протянула Аня.

Артём подозвал официанта, оплатил счёт картой и вопросительно взглянул на своих новых подруг.

– Ну, куда едем? – По их довольным лицам он догадался, что первая часть прошла успешно и сумма счёта их вполне удовлетворила. «Интересно, как они получают свой процент? Деньгами? Или кормёжкой?»

– На Ваське есть прекрасное караоке. – Аня залпом допила то, что оставалось в её бокале.

Артём слышал, что коренные петербуржцы психуют, когда кто-то называет Васильевский остров Васькой. Разбитная Анюта, видимо, к ним не относилась.

Такси приехало быстро. Артём сел впереди, а Аня со Светой разместились на заднем сиденье.

Петербург ночью создаёт целую вселенную огней. Величие города в темноте приобретает свойство быть необозримым, страшить и восхищать одновременно.

В караоке-клубе, расположившемся где-то между Большим и Средним проспектами, стоял угрожающий шум. Орущие люди не слышали никого, кроме себя.

Артёму и его спутницам указали на свободный стол. Помимо меню бара перед ними положили весьма обширный список песен.

Как только они расселись, им принесли микрофон и попросили сказать номер фонограммы. Аня сразу назвала какие-то цифры. Похоже, она хорошо знала здешний плейлист. В том, что девушки тут не впервые, Артём ни секунды не сомневался.

Затем она так фальшиво и с таким самозабвенным видом затянула песню «Ты любила холодный обжигающий виски», что Артём с трудом сдержал смех.

Теперь была его очередь петь, но он энергично замахал руками, отказываясь. Света, неожиданно оказавшаяся обладательницей неплохого контральто, заказала себе пошловатые «Белой акации гроздья душистые» и исполнила их вполне интеллигентно, не кривляясь и не манерничая. Кто-то даже захлопал.

– Где так научилась петь? – приблизив губы к её уху, спросил Артём.

– В музучилище, пока не выгнали.

– За что?

– Экзамены провалила.

– Как так?

– Отстань! Ты чего мне, папаша, что ли… Возьми нам виски лучше. «Чивас». Очень захотелось. Не жлобись! «Ты любила холодный…»

Артём внял просьбе. Он и не собирался «жлобиться». Но тон Светланы его расстроил. Столько в нём было вульгарности, холода, безразличия, неприкрытого стремления его обмануть. А чего он ожидал?

Тьма внутри него прорвалась из тех тайников, куда он её так тщательно запихал, и залила всё внутри. А ведь Света почти понравилась ему. Виски он взял и себе. «Выпью пятьдесят граммов и уеду. Пусть поют дальше без меня».

Порцию «Чиваса» он проглотил с трудом. Едва не подавился.

Желание побыстрее уйти из этого песенного ада усилилось. Всё. Наигрался. Ничего сногсшибательного.

Почему-то вспомнилось, как один его друг любил приговаривать: не можешь петь – не пей.

Второй глоток прошёл куда лучше первого. Мысли закрутились, как жидкость в стакане, когда её размешиваешь ложечкой.

Оказывается, брат погиб не своей смертью. Почти сорок лет назад. А убийцы на свободе. И он теперь с этим знанием должен жить, как-то с ним справляться или что-то предпринимать.

Где-то в самой глубине его болезненных размышлений появилась точка, напоминающая, что здесь, в этом городе, учится его племянница Лиза. И хоть он решился сбежать сюда, наткнувшись на её телефон, встречаться с ней не собирался. По большому счёту, зачем он ей? Зачем она ему? Или нет?

Как там Вера?

Один из посетителей заревел: «Очарована, околдована!..» Несколько пар поднялись со своих мест. Света взяла Артёма за руку и потянула на танцпол. Он сопротивлялся, но девушка проявила редкую настойчивость. Пришлось уступить.

«Потанцую с ней и уйду», – успокоил он себя.

Танец вылился в бессмысленное неуклюжее топтание. Артём обрадовался, когда песня закончилась.

Вернувшись к своему столу, они увидели, что Аня крепко спит, положив голову на руки.

– Ладно, – как можно спокойнее и дежурнее выдавил из себя Артём, – мне пора. Я прошу счёт?

– Хорош ты! – зло бросила Света. – А мне эту дурынду на себе, что ли, тащить? Ты уж развези нас по домам, кавалер.

– Развезу. Не проблема.

Аня напилась, как глупый мужик.

Когда Света и Артём её разбудили, она непонимающе тряхнула головой и пьяно пробормотала, что никуда не пойдёт. Артём вопросительно взглянул на Свету, и та принялась теребить подругу.

Растормошила. Пока они сопровождали Аню в гардероб, а потом на улицу, риск того, что она свалится, возрастал иногда до предельного.

Почти все окна на Васильевском уже ослепли. Снег мельчил, ветер с Невы демонстрировал свою силу, словно устрашал кого-то, ночь бражничала, наслаждаясь своей властью.

– Куда вызвать?

– Улица Комсомола, пятнадцать.

Артём поискал в кармане сотовый, успел испугаться, что потерял его или украли. Потом вспомнил, что намеренно оставил мобильник в квартире на Фонтанке.

– Я мобильник с собой не взял. Вызови сама. Я заплачу.

– Одни проблемы с тобой. Все мужики одинаковые. – Светлана поддерживала подругу за локоть.

– Часто она так напивается? – раздражённо спросил Артём.

– Не-а. Она сейчас не жрёт ничего. Боится ещё растолстеть. Вот и результат. Налакалась на голодный желудок. Хоть подержи её, пока с машиной разберусь.

Артём подошёл к Ане, крепко взял её за плечо. Она явно собиралась освободить желудок, что вскоре и совершила, низко склонившись над мостовой. Шалимов её придерживал. Чуть самого не вырвало.

Света громко выругалась, достала платок и вытерла подруге рот.

В такси ехали молча, будто не было ничего важнее, чем слушать песню Митяева про Пятнадцатый квартал и Париж. Время от времени звуки музыки накладывались на всхлипывания. Кто ревёт, Аня или Света, он не различал. Не оборачиваться же! Вечер, в который он собирался впрыснуть всю свободу и избавиться от того, что тяготило, заканчивался некрасивой пошлой кляксой.

Улица Комсомола знаменита, прежде всего, своей тюрьмой. Тюремная империя, в народе «Кресты», теперь зловеще пустовала. Заключённых перевели в другое место, а это осталось для истории.

Аня жила напротив, в старом доме, как будто впитавшем тюремный вирус и потому постоянно аллергически отшелушивавшем от себя кусочки кожи.

Они вышли из такси, и машина, лихо развернувшись, уехала. Аня выглядела совсем неважно. Её била мелкая дрожь.

– Проводим её до квартиры. Тут дом – так себе. Типы попадаются такие, с которыми лучше не сталкиваться. Ещё встретит кого-нибудь на лестнице. Пьяная девушка – добыча насильника. Ха-ха!

Артём тяжко вздохнул. Когда же это кончится?

Аня с трудом стянула с себя куртку, бросила её на пол в прихожей и, пошатываясь, поплелась в комнату, где вскоре, судя по звукам, диван или тахта приняли её обессилевшее тело.

– Нельзя её в таком состоянии оставлять. – Света повесила свой пуховик на вешалку. – Посидим до утра. Потом Ахмед явится и займётся ею.

– Кто такой Ахмед? Как займётся?

– Много будешь знать – скоро состаришься. Чего стоишь? Раздевайся…

* * *

Шульман убедил Туманова: старший брат бесперспективен. Они с Елисеевым уже всё испробовали. Допрашивать его – только время терять. А вот младшего можно, кажется, сбить с толку. Для него ситуация непривычная. Силы у него на исходе. Уверенности всё меньше.

Младшего Рахметова привели. Выглядел он так себе. Измождён. Глаза без выражения.

– Бекир! – Туманов выказывал уважение. – Как здоровье отца?

Младший Рахметов чуть оживился, встретился взглядом с глазами Туманова.

– Всё хорошо.

– А чем он болел?

– Сердце прихватило. Никогда не прихватывало, и вот… Боялся умереть, позвал нас с братом. А потом, когда лучше стало, – выгнал. Не дело, говорит, джигитам со стариком сидеть. Отец суровый у нас человек. – Осведомлён ли достопочтенный аксакал, чем промышляют его сыновья?

Туманов собирался продолжить, но Шульман вдруг налетел на Бекира, как коршун на глухаря.

– Послушай, джигит, сейчас самый важный момент в твоей жизни. Тебя же папа не учил врать, так ведь?

Бекир надулся. Не кивнул.

– Полагаешь, с ментами связываться нельзя? – Шульман был не похож сам на себя. Гнев заливал его. – Дело, конечно, твоё. Но если ты сейчас нам расскажешь всё, что утаил, возможно, выйдешь на свободу.

– А брат?

– А что брат? – Давид спросил это так, будто впервые услышал, что у Бекира есть какой-то брат.

Туманов наблюдал за Шульманом с восхищением. Сейчас он заставит Бекира назвать соседа, который был в курсе, что они уехали на другой, более долгий срок. А уж этого субъекта они дожмут. И сдаст он оперов за милую душу, найдутся к нему подходы.

– Брат тоже выйдет?

– А ты бы как хотел? – Шульман зафиксировал в голосе Бекира нечто далёкое от братской любви. Не так всё просто между ними.

Бекир опять не ответил. Далее Шульман задал вопрос, которого Туманов никак от него не ожидал. Поразился в очередной раз ловкости коллеги.

– Ты давал кому-то ключ от квартиры на время, пока вы были в Майкопе?

– Я – нет.

– Что значит «я – нет»? А кто давал?

– Брат… – Бекир еле проговорил это. Пролепетал.

– Кому? Зачем?

– Друг у него есть. Не наш. Не горец. Они вроде служили вместе.

– Зачем он передал ему ключ? – У Шульмана блестели зрачки.

– Как «зачем»? Кто-то должен быть с ключом. У нас «Жилищник» строгий. Вдруг авария какая…

– Что за чушь ты несёшь? – Дава встал и отошёл к стене. Сергей поймал этот мяч. Если меняется спрашивающий, арестованный как бы начинает всё заново. И ложь становится виднее.

– Вы ему всегда давали ключ, когда уезжали? – Сергей придал голосу максимальную доверительность.

– Не «мы». Брат. Да. И от двери, и от парадной, и от чёрной.

– Какой ещё чёрной? Ты издеваешься, что ли? У вас в подъезде нет чёрного хода. Я проверял! – вскипел Туманов.

– Есть. – Бекир улыбнулся. – Через парикмахерскую. Её наш земляк держит. Для нас есть.

– Зачем ему ключ от чёрной? Он разве не в вашем подъезде живёт? – Шульман вернулся к столу, досадуя, что они упустили инициативу.

– Не знаю. Это брат так решил. Начальник, мне нехорошо что-то…

– Он был в квартире, когда вы вернулись из Майкопа?

– Нет. – Бекир выдавил это из себя из последних сил. Потом начал сползать и в итоге рухнул на пол.

Туманов и Шульман кинулись к нему. Он был без сознания.

Некоторое время ушло на то, чтобы понять, что молодой адыгеец не симулирует.

Потом прибежали врачи, начали разбираться, что к чему.

Доктор сокрушённо качал головой, посматривая на полицейских:

– Подозреваю, у него инсульт. Срочно в больницу. Срочно!

Когда Рахметова-младшего увезли, Шульман сокрушённо заметил:

– Надо докладывать шефу. Ничего не поделаешь…

– Конечно. – Туманов нервно барабанил пальцами по груди.

Они шли по коридору ГСУ.

– А куда спешить? – Давид остановился, просунул руку сзади под рубашку и, сладостно морщась, почесал спину.

Туманов не рискнул выяснять, почему не следует торопиться с докладом.

Когда они вышли на воздух, Сергей взял Даву за рукав куртки:

– Думаешь, вытащат его?

– Неведомо. – Шульман снял с себя руку товарища. – Кто ж сейчас скажет? Хочешь его навестить? Подожди до завтра.

– Не психуй. Запись покажет, что мы его пальцем не тронули.

– Я выключил её. Запись эту твою.

– Почему?

Давид оглядел товарища с интересом.

– Сам подумай. Или нет. Лучше студентами занимайся. Это важно. – Шульман не прикладывал ни капли усилий, чтобы скрыть своё раздражение.

Он повернулся к Сергею спиной и, не прощаясь, зашагал в сторону метро. Потом обернулся:

– Это он убил.

Туманов не спросил кто. Хватит с него на сегодня.

* * *

Елисеев выбрал метро. На своей машине не поехал, поскольку коньяк ещё не выветрился. Он никогда не садился за руль выпивши. Никогда. Он всегда жил по правилам, которые сам установил для себя. Они помогали ему копить силы. Силы, чтобы жить в этом бардаке, что он наблюдал, служа в полиции. Бардаке и в органах, и в остальном мире.

Час пик уже прошёл. Метро дышало спокойнее.

В этом деле, стоит признать, рушатся все его правила. Солидарность с генералом Крючковым, а не с законом привела к тому, что всё пошло наперекосяк. Надо же было купиться на версию, будто тело Вики или наркотики в квартиру Рахметовых через окно доставили газовщики! Теперь очевидно, что всё это высосано из пальца. Плюс из-за пиетета перед генералом он не решился проводить обыск в квартире Вики. А это недопустимо. Там могли быть следы. Кстати… Он абсолютно – вот идиот! – забыл про Викин комп и поручение генерала конфиденциально проверить всё, что там есть. Косяк за косяком!

В вагоне метро плохо ловилась Сеть. Он с трудом дотерпел до «Киевской». Пока поднимался по эскалатору, набрал компьютерщика, которому передал Викин ноутбук. Голос у парня звучал устало и болезненно. Он сообщил, что подцепил простуду и потому задерживается с ответом. Плюс компьютер довольно сложно в некоторых местах запаролен. Обещал завтра что-то сообщить.

«И чего Крючков так прикопался к ноуту? Сейчас все по телефону в основном списываются. Надо выяснить, пришёл ли ответ на их запрос по звонкам с Викиного номера. Сейчас по требованию органов мобильные операторы передают всё, что они способны сохранить и воспроизвести. Хоть это хорошо.

Рассуждения приводили к тому, что генерал всё время сбивал его с толку. Зачем? Или это ложное ощущение? Пора исправлять ситуацию.

До улицы Крупской он доехал на автобусе. Представлял, как туда добиралась Вика. Видимо, так же. Или на такси? Много ли денег ей давали родители? Крючков умело и рьяно оберегал жизнь Вики. Разве так раскроешь убийство?

Девятиэтажный кирпичный дом сиял окнами: кое- где свет приглушённый, а кое-где – яркий, праздничный.

Уходя из конторы, Елисеев скачал себе на телефон тот эпизод с камер. Открывавший операм дверь виден достаточно хорошо. Что же, пора приступать к работе! Самое время собачникам выгуливать своих питомцев…

Он отыскал скамейку во дворе, рукой в перчатке очистил её от снега, присел. Потом оценил, что выглядит довольно странно. Встал, сделал вид, что идёт куда-то. Или прогуливается.

Первые двое из фланирующих с собаками при виде удостоверения замкнулись и резко отказались признавать соседа. Третий задержался, долго рассматривал видео, потом покачал головой.

Пока всё плохо. Не ходить же по подъезду? Или прикинуться работником «Жилищника»? Слишком позднее время. Горе-полицейский, вот он кто! Отец сейчас сгорел бы со стыда.

Он снова опустился на скамейку. Холодало, но Елисеев не замечал этого. Откуда он так уверен, что человек, впустивший Багрова и Соловьёва, сосед Рахметовых? Это логично, да, но уверенности нет. Ещё вчера казалось неколебимым, что тело Вики запихнули в квартиру с ремонтной машины. А сегодня это превратилось в полную белиберду. Они хватаются за первое попавшееся. Верный признак отчаяния!

Он так погрузился в свои переживания, что поздно заметил, как к нему приблизился толстомордый мужик.

– Ты чего это здесь расселся? Ты ведь не из нашего дома?

Он нависал. Елисеев злился. Ещё пара секунд – и он вцепился бы в этого стража дворовых порядков.

Ситуацию спас другой мужчина. Это оказался как раз тот человек, что несколько минут назад долго колебался, но всё же отказался узнавать своего соседа на видео.

– Борис Андреевич, успокойся! – Он положил руку на плечо елисеевскому визави. – Это товарищ из полиции.

Борис Андреевич сразу изменился. Сама вежливость и услужливость.

– Из полиции? Какими судьбами к нам? Удостоверение можно взглянуть?

Елисеев показал. Если этот Борис Андреевич старший по дому, он точно будет ему полезен.

– Да есть одно дело. Нужна ваша помощь

– Давайте. – Борис Андреевич явно принадлежал к числу прилежных и ответственных граждан.

Елисеев включил видео.

– Так это Модест? Так ведь? – обратился к другому жителю адепт бдительности.

Тот согласился.

– А почему сразу мне не сказали? Я же вам показывал видео, – удивился Елисеев.

– Испугался, – честно признался мужчина. – Меня, кстати, Димой зовут.

– Иван.

– Боря.

Теперь трое собеседников уселись рядком на скамейке. Иван стрельнул у Димы сигарету.

– Почему испугались?

– Да он такой противный, этот Модест. И глаза у него нехорошие. Думаю, укажу на него, а он прибьёт потом. Но решил, не буду бояться. В девяностые отбоялись. Тут по двору одна шпана шарилась. Модеста этого ещё буду ссать! Не дождётся.

– А что про Рахметовых скажете?

– Ну, наконец-то! – Борис Андреевич весь просиял. – Я всё размышляю, когда же вы о них спросите. Сразу скажу: сволочи, правильно их забрали…

– Почему сволочи?

– На рожах у них написано.

– Вам известно, что они приторговывают наркотой?

– Откуда? – Борис Андреевич округлил глаза. – А что? Торговали? Всё ясно. Так я и знал. – Общественник аж замер и чуть раздулся от чувства собственной значимости…

– А Рахметовы и Модест ладят?

– Да чёрт их знает! – Дима смачно плюнул на снег, словно хотел этим выразить своё отношение и к Модесту, и к Рахметовым. – На одной площадке живут. Такие гады обычно заодно.

Конечно, всю эту работу завтра могли бы выполнить его подчинённые и наверняка справились бы. Но он тем не менее был горд собой. На одной площадке, значит. Всё сходится.

Выходя из двора, он удивился, что в парикмахерской на первом этаже дома светились окна. Она круглосуточная, что ли?

В этот момент ему позвонил Сергей Туманов.

* * *

– Я лучше пойду. Зачем я здесь? – Шалимову всё надоело до чёртиков.

– Бросаешь, значит, девушек. Ладно. А я-то подумала: впервые нормальный мужик попался. Не пытается лапать. Не быкует. Деньги за секс не предлагает. Не убегает, не заплатив, из кабака. – Света повернулась к нему и чуть прищурилась: – Тебе же хреново? Так? И лучше не становится?

Артём покачал головой.

– А тебе хорошо? – зло спросил он девушку.

– Думаю, лучше, чем тебе.

– И тебе нравится вот так разводить мужиков? – Артём злился всё больше.

– В смысле?

– Да ладно. А то я не знаю, что и в баре, и в караоке вы в доле. Заманили глупого клиента и развели на дорогую выпивку. Что? Не прав?

Света поначалу склонила голову набок, потом вернула её на место.

– Ты не забыл, что ты сам нас снял? Ты какой-то псих. О господи! Правда тебе лучше отвалить отсюда.

Она устало присела на табуретку и принялась стаскивать сапоги, не обращая на Шалимова никакого внимания. Артём словно застыл, глядя на её движения. Но не уходил.

– Можно я у тебя, Артём, одну вещь спрошу? А зачем ты к нам подошёл, коли посчитал, что мы шалавы и мужиков разводим на выпивку дорогую в барах и караоке?

– Так вы же меня сначала окликнули?

– И что?

– Ну, заманивали.

– Эх ты! Дурак! Нет слов у меня. Заманивали, смотри-ка. Просто выглядел ты больно грустно. А у нас настроение было хорошее. Подумали, отчего тебе его не поднять? Пожалели тебя. А ты, такой, сначала прошёл мимо, а потом назад. Мы, кстати, поспорили с Анькой, вернёшься ты или нет. Я считала, что нет.

Артём вдруг почувствовал, что дышать ему становится тяжело. В середине груди всколыхнулась резкая боль. Куда-то пропадала точка опоры.

– Что с тобой? Ты белый весь стал. И дышишь как паровоз.

– Что-то нехорошо.

– Что болит?

– Сердце как будто. – Он провёл рукой по груди.

– Господи, что за день сегодня! Вышли, называется, с подругой по центру прогуляться.

Света помогла Артёму раздеться, отвела его на кухню, усадила на стул, по-хозяйски открыла холодильник, осмотрела содержимое.

– Тут вот валокордин есть. Махни. Хуже не будет. У меня отец всегда так делает. Сейчас накапаю тебе.

Артём послушно проглотил лекарство. Потом Света налила ему из чайника кипячёной воды.

– Не советую тебе куда-то ехать сейчас. Подожди, пока отпустит. Ты не голодный, кстати?

– Нет, – соврал Артём. Ещё не хватало тут угощаться.

Лёгкие снова наполнялись воздухом. Кровь теплела.

– Ну, что ты решил? Поедешь или останешься один на один с блудницей? Ба, ты ж в обуви! Иди снимай. Анька страсть как не любит, когда пачкают.

– Ты же вроде чуть не гнала меня только что?

– Не я. Ты сам порывался. Что, мне тебя насильно удерживать? Кто же знал, что тебя так прихватит. Сейчас лучше?

– Немного.

Артём тяжело поднялся, прошёл в прихожую, снял ботинки, вернулся на кухню. Его ужасало, что он оказался внутри истории, которую сочинил кто-то помимо воли самого Артёма. Наверное, завтра надо ехать в Москву. Как-то улаживать с Майей. Может, она одумается, извинится. Здесь – всё бред. Жаль, телефона нет. Можно было бы билеты купить прямо сейчас.

– Ну, рассказывай… Кто ты есть такой, Артём? – Света села за кухонный стол и уставилась на него так, будто она зритель, а он – актёр.

Из комнаты доносился густой храп Анны.

– Зачем тебе это? Сделай лучше кофе.

– У тебя же только что сердечный приступ был. Кофе не дам.

– Кофе на сердце не влияет. Да и не приступ это. Так…

– Всё равно не дам. Валокордин подействовал?

– Вроде да. Послушай, твоя подруга, по-моему, сейчас себя чувствует много лучше нас. Может, пойдём по домам?

– Ещё не время. Да и откуда ты знаешь, как она себя чувствует? Ты же не телепат. Ты надолго, кстати, в Петербурге?

– Трудно сказать.

– Вот тебе на! – Света легко поднялась со стула и подошла к холодильнику. Открыла его, потом закрыла. – Я думала, ты в командировке. Вечером решил прогуляться по Невскому, развлечься. Нет?

– Не совсем.

На этой кухне, где всё – мебель, люстра, холодильник – выглядело случайными и совсем не подходящим друг другу, он почему-то успокоился. Успокоился сразу, то ли от усталости, то ли от чего-то другого.

– Я приехал, чтобы переключиться, забыть многое.

– Надо же! А зачем уезжать, чтоб забыть? – удивилась Света. – Девка, что ли, бросила? Или жена? Ты, наверное, женат. Как иначе? Или сам чего наворотил и теперь дома показываться боишься?

– Не разговаривай со мной так. Мне неприятно, – с простодушной обидой попросил Артём. – Ты обо мне ничего не знаешь, а выдумываешь бог знает что. Я не женат, представь себе.

– Эх, значит, любовь. Завидую. Ладно! Давай о чём-нибудь другом.

– Не жалеешь, что из музучилища ушла? – Ему захотелось побольше о ней выяснить.

– Не ушла, а выгнали. Я же говорила.

– Не пробовала восстановиться?

– Ты вообще в курсе, какие сейчас стипендии?

– Нет.

– Ну, сегодня ты где-то пять или шесть месячных стипендий на нас потратил. Или больше даже.

Артём смутился.

– Неужели такая маленькая?

– Такая маленькая. – Света усмехнулась. – Теперь я работаю в одной компании помощником руководителя. Там несколько лучше с финансовой точки зрения, как ты догадываешься, наверное.

– Всю жизнь там не протянешь. – Артём низковато намекал на то, что стареющие секретарши мало кому нужны.

– Кто знает! Всяко бывает. – Света не поняла намёка. – Да и кем бы я была после училища? В музыкальную школу и то не устроишься. Там крысы некоторые по сорок лет сидят и никого близко не подпускают. Одним словом, не жалею я, что вылетела. Родители мне помогать не могут сейчас. Болеют. Я о них забочусь. Такие дела. Не до искусства.

– Живёшь с родителями?

– Да. С ними.

– А они сейчас не волнуются?

– Не волнуются. Я их предупредила, чтобы рано не ждали. Они у меня понятливые. Слушай, я что-то ещё выпить хочу. Тут у Аньки конина в холодильнике имеется. Не будешь против?

– Почему мне быть против? – Артём не сразу сообразил, что кониной девушка называет коньяк. – Налей-ка мне тоже чуть-чуть.

– Уверен? Только что умирал.

– Немного не повредит. Я вообще-то не особый мастак по этой части.

– Я заметила. Только пару глотков виски за весь вечер. Может, от этого сердце и болит. А?

– Не смеши! – Шалимов принял философский вид. – Слушай, а что это за Ахмед? Он, случайно, раньше не придёт?

– Боишься, что приревнует тебя? Начнёт разбираться, кто Аньку напоил?

– Ничего я не боюсь. С чего? – Артём презрительно хмыкнул

– Анька работает в Апраксином Дворе. Слышал про такой? Это огромный рынок, типа вашего Черкизона в прошлом или что-то вроде. Я, правда, не была на Черкизоне. Может, и не похож он на него. Так говорят просто. Ахмед – это хозяин точки, где она орехи, сухофрукты и прочие восточные сладости продаёт. И попутно хахаль её. Но такой, не взахлёб. У него жена, детишки, а к Аньке он каждое утро ходит, ну, понимаешь для чего. Потом вместе на рынок едут. Я её просила не раз, чтоб она послала его куда подальше. Но она до смерти боится работу потерять.

Речь Светы не отличалась благородством, но Артёму нравилось её слушать. Они чокнулись без тоста. Света выпила залпом. Артём пригубил.

– Вот всё ты про нас с Анютой расспросил, а про себя молчок. Давай-ка колись. – Света оглядела его с некоторой заинтересованностью, какой прежде не наблюдалось.

– Да особо нечего рассказывать. Живу в Москве. Работаю директором библиотеки, не женат, детей нет.

– Про «не женат» я уже поняла. Можешь не повторять, не сватаешься. – Света налила себе ещё коньяка. Быстро выпила. Поморщилась. Закусила конфетой из конфетницы. Потом развернула обёртку и стала отглаживать её ногтем.

– Я тоже так любил делать в детстве, – сказал Артём.

– А я сейчас люблю. А чего тебя на приключения потянуло? Ты вроде на вид правильный. Не прощелыга гулящий.

– У меня сейчас тяжёлые и странные обстоятельства. Не буду посвящать тебя в это. Долго и неинтересно.

Артём поднялся и подошёл к окну. Некоторое время стоял молча, потом не без пафоса произнёс:

– Вот город. Сколько же в нём всего! – Он придвинулся почти к самому стеклу, словно стремясь что-то разглядеть. – Вот тюрьма. А за ней Нева. Огромная, холодная. Везде дома. Везде люди. И никто не знает меня. Сейчас спят все. Окна тёмные.

– Это точно, – раздался из-за его спины ироничный голос девушки. – С этим не поспоришь.

– Глумишься? – Артём расстроился. Почему-то он надеялся, что она разделит его настроение.

– Нет. Не глумлюсь. – Она неслышно подошла к нему. – Не самый это лучший вид в нашем городе.

– Другого сейчас нет.

Он ощутил запах её духов, довольно тонкий, хоть и приторный.

– Жалко, что семью и детишек ты не завёл. – Света положила руку ему на плечо.

Он резко повернулся к ней.

– Совсем не жалко. У всех своя жизнь. А тебе-то что? Ты меня вряд ли когда-нибудь ещё увидишь. И я тебя тоже.

– Мне кажется, ты человек хороший. Добрый. А живёшь как-то нескладно.

– Не суди о моей жизни!

Артём вернулся к столу и плеснул себе приличную порцию коньяка.

– Тебе налить?

– Нет.

Он выпил залпом. Потом долго морщился. Но закусывать не стал.

– Тебе завтра на работу? Может, поспишь? – Артём парадоксальным образом испытывал острое желание проявить к этой девушке внимание и заботу, при этом её слова ранили и раздражали его.

– Какой ты чуткий! Но завтра – суббота.

– А… Ясно…

Послышались шумные шаги. Аня, не обратив на них никакого внимания, открыла дверь в ванную. Некоторое время слышалось, как течёт вода. Потом растрёпанная, отёкшая, но решительная хозяйка квартиры появилась в дверном проёме.

– А вы что здесь?

– Тебя решили не бросать. – Света подошла к подруге, обняла её, погладила по спине. – У тебя такой вид был.

– Да. Напилась я знатно. Дай мне воды, что ли…

Аня вела себя так, словно Артёма нет.

Света вынула из холодильника полуторалитровую бутылку «Святого источника», сполоснула под краном кружку и аккуратно налила чуть больше половины.

Артём сосредоточился на том, как неуместно называется вода. Святости у Ани точно не добавится.

Жадно припав губами к краям кружки, Аня утолила похмельную жажду. Потом глубоко вздохнула и произнесла:

– Вижу, вы поладили. Я рада. Больше обузой вам быть не хочу. Считайте, что я в порядке. Так что езжайте и наслаждайтесь друг другом.

Её двойной подбородок за ночь совсем распоясался.

Света не стала спорить и доказывать, что нисколько они не поладили и ничем наслаждаться вдвоём не собираются.

Когда они вышли на улицу, Света спросила:

– Ты говорил, что снял квартиру на Фонтанке? Правда?

– А почему нет?

– Не все правдивы с девушками в баре…

– Ладно. Давай прощаться. – Он не собирался длить то, что и так непомерно затянулось.

Они неуклюже и деревянно обнялись.

– Телефон будешь просить? – Света грустно улыбнулась.

– Нет.

– Ну тогда подожди хоть, пока такси приедет моё…

В это время Лиза Колесникова, оставив мирно спящего Вольфа, в чьей квартире она проводила уже вторую ночь, прошла на кухню. Не спалось… Она выглянула в окно и засмотрелась на двух людей внизу. Один из них чем-то напомнил её дядю Артёма. В какой-то момент ей даже показалось, что это он и есть, но она быстро отмахнулась от этой мысли. Что ему здесь делать в четыре утра?

Лиза открыла высокий холодильник, отрезала несколько кусков своего любимого пармезана, подогрела чайник, сделала чай с лимоном. Пармезан отечественного производства, конечно, уступал итальянскому, но тем не менее выгодно отличался от иных сыров, что после санкций можно было купить в России. «Неохота на работу. Но ничего не поделаешь. Поспать ещё или уже не спать? Надо ведь ещё домой заехать, переодеться», – неспешно и благостно размышляла она. Всё же сон где-то зарождался. Она прилегла к Вольфу, вдохнула его ночной, чуть сладковатый запах, прислушалась к его дыханию. Зря её соседка отвергла парня. Он такой добрый, классный. Податливый. Но её ли? Время покажет…

* * *

Как только жёлтый автомобиль с гордыми буквами «Яндекс» на крыше прошуршал по пустынной улице Комсомола, унося от него Свету куда-то в глубокие и неуютные провалы Выборгской стороны, Артём чертыхнулся про себя: такси вызвать не получится. Его сотовый лежал в квартире на Фонтанке и дожидался хозяина. До открытия метро ещё больше часа. Ужас! Он поёжился. Что делать? Придётся тащиться пешком на Фонтанку. «Хоть бы кофе где продавали! – помечтал он. – Может быть, у Финляндского вокзала какая-нибудь круглосуточная забегаловка имеется?»

По первому этажу дома, из которого он только что вышел, тянулись наглухо закрытые окна под вывесками «Продукты» и «Кофе-бар». На другой стороне улицы красная тюремная стена безнадёжно разграничивала мир на две половины – свободы и несвободы. И пусть «Кресты» теперь в другом месте, память о том, что здесь так долго держали заключённых, ещё долго будет превращать это место в особое, мрачное, инфернальное: холодная река, холодная стена, смерть уже не считается ни с чем, забирает всех, кого захочет, и ни врачи, ни везение ей тут уже не противостоят.

Эти красные здания одновременно притягивают и отталкивают.

Вокруг них воздух иной плотности. Страдания людей живут дольше их самих и в странных, почти не видимых обличьях бродят, как неприкаянные, и мешают даже всесильным ветрам носиться по улицам туда-сюда.

До площади Ленина он дошагал быстро. Что-то гнало его туда, и он сам не отдавал себе отчёта, что именно. Ночь. Зима. Петербург. Он абсолютно свободен. Он устал, но от этого в нём не тяжесть, а лёгкость. У него есть некоторое количество денег, дающих право оплатить жильё, сытную еду в ресторанах и чего-нибудь ещё. Эта ночь ничего ему не принесла, кроме глупостей, но настанет завтрашний день, вечер, следующая ночь. Возможно, его ждёт нечто прекрасное? То, что поможет выбраться…

На углу, около вокзальной площади, «Кофе Хауз» манил заблудших в ночи, а также сошедших с ранних поездов транзитных путешественников отведать горячие напитки и быстро приготовляемую еду.

Артём зашёл внутрь, заказал латте с собой, дождался, пока ему дали горячий бумажный стаканчик, и двинулся дальше. Пройдя мимо больших, казённо светящихся окон Финляндского вокзала, он зачем-то остановился и долго глядел на памятник Ленину, нелепо бравурный, многие годы убеждавший ленинградцев, что страна, где они живут, единственный претендент на по-настоящему светлое будущее. Ему захотелось отсалютовать бывшему вождю, и он поднял бумажный стаканчик высоко над головой. За Лениным ещё удерживала на себе лёд река, далее взгляд упирался в дома на набережной, разновысотные, с большим количеством жильцов, которые через несколько часов начнут просыпаться, зажигать свет на кухнях, ставить чайники.

От вокзальной площади он по переулку, пролегающему между мрачными серыми корпусами Артиллерийской академии, попал на улицу Лебедева. В слепые окна зданий заглядывали поражённые зимой деревья, угрюмые и искривлённые от долгой борьбы со стужей.

Петербург покоился в жёлтом свете фонарей и подсветок на фасадах. Шпиль Петропавловки торчал намёком на то, что не всё устремлённое вверх есть свобода.

Когда переходил Неву, думал о Майе, о Вере, думал неконкретно, просто примеривался к ним, исходя из того, что они не ведают, где сейчас он и чем занимается.

Справа река расширялась, удерживая над собой дальний аккуратный купол Исаакия, Дальше она делилась на рукава, словно одной ей войти в залив представлялось страшным и неприличным.

Артём остался равнодушным к этому виду, не заметил в нём ничего, что бы ему пригодилось. Внутри разрасталось что-то мерное и большое, непонятное, непредсказуемое и торжественное. Ему вдруг захотелось посвятить себя какому-то большому делу, чтоб оно перевесило всё остальное в нём. Вспомнилось название романа Юрия Германа «Дело, которому ты служишь», стоявшего в их домашнем книжном шкафу, когда он был маленьким. Он так и не прочитал этой книги. А потом она куда-то делась. Кто-то взял почитать и не отдал? Или перекочевала в задний ряд? Корешок, как он помнил, был довольно толстый, некрасивый, тяжёлый и мрачный. О чём она? Надо срочно прочитать. Наверняка есть в его библиотеке этот роман Германа. Его библиотека. Библиотека, где он служит. Читальня! Течение мысли словно столкнулось с непреодолимым препятствием и мучительно остановилось. Неприятно!

Мост кончился, начался Литейный проспект. Он как будто немного защитил его, сузил пространство, укрыл домами от реки, несущей свободу огромного озера к свободе огромного моря и этим донимающей людей, нуждающихся в своём угле, ночлеге и сне больше, чем в мифической вольнице и в сказочной воле волн и ветра.

Длинное тело Майи вдруг ему представилось так явно, что он почти физически ощутил его тепло, его гладкость, его обаятельную нескладность, его податливость и постоянную готовность к ласкам. Это было самое лучшее в их близости, когда она лежала рядом, и он, чуть касаясь её, наслаждался молодостью, гибкостью, длинной истомой ног и рук. Первые совместные дни они невротически боялись прискучить друг другу, специально встречались не так часто, как хотелось, фанатично утверждали, что наслаждаются настоящим, а будущее «пошло к чёрту», не требовали отчёта за всю прошлую жизнь, даже намекали, что в «случае чего» всё простят.

Выкинув в урну пустой бумажный стаканчик, он подумал, что хорошо бы где-то позавтракать. Или хотя бы выпить ещё кофе. Неужели ночью в центре Петербурга негде поесть?

До самого Невского он так и не встретил ни одного открытого заведения. Странно!

Вспомнил, что видел из окна квартиры, куда сегодня заехал, вывеску «Продукты 24» на другой стороне Фонтанки. Туда он и зайдёт.

В итоге он набрал столько еды, будто собирался кормить многочисленное семейство. Голод пробудился и диктовал безрассудный выбор. Сыр, колбаса, яйца, ряженка, сметана, простокваша, хлеб, помидоры, малина, банка кофе, сливки, масло, три пачки творога. Когда выгрузил всё это на кухонный стол, а потом начал аккуратно раскладывать по полкам в холодильнике, сам удивился, зачем ему столько всего. Подмывало взять поскорее телефон и глянуть, что там. Столько времени он не смотрел на экран!

Ожидал прочитать что-то от Майи. Но от неё ничего не пришло. Высветились несколько звонков с незнакомого номера и одна эсэмэска.

Прочитав её, он содрогнулся. Подступила тошнота. Кто-то терзал его, напоминая, что брат погиб не своей смертью, а он ничего не предпринимает, чтобы отомстить расхаживающим на свободе убийцам. Он судорожно стал вспоминать, у кого из знакомых могут быть связи с полицейскими. В голову ничего не приходило. Ясно, что никто не бросится расследовать дело сорокалетней давности только потому, что кто-то отправил ему сообщение, но, возможно, хотя бы кто-нибудь сподобится выяснить, кто шлёт ему весь этот бред. Это же, кажется, незаконно. За это, как он слышал, наказывают, даже дают реальные сроки.

Сон подкрался к нему исподтишка, легко пнул, отбежал и запрыгал, как мячик, по старой петербургской квартире, поглядывая на него, спящего, и загадочно улыбаясь.

* * *

Павел Сергеевич Крючков подозревал, что рассудок покидает его. Он перестал быть собой, связи между событиями сегодняшнего дня истончились и вот-вот порвутся.

Он боялся, что Короткова узнает его, когда проник в редакционное помещение и, изображая посетителя, ошивался возле её кабинета. Но она была поглощена другим. И даже в редакционном буфете не заметила его, севшего в паре столиков от неё и её спутника

У него хороший диктофон в телефоне, с мощным усилителем. Теперь он за столом своей кухни, куда последние два дня почти переселился, слушал всё, что удалось диктофону уловить.

И от услышанного делалось дурно. Поначалу он ещё уверял себя, что Вика, мелькавшая в их разговорах, это не его Вика. Мало ли Вик… Но обманывать себя бессмысленно. Он совсем не знал свою внучку. Думал, она другая. Её друзья – чёртовы молодые оппозиционеры. Значит, и она была такая. Почему? За что?

Он, генерал-майор полиции, опустился до слежки. Но результат-то есть. Теперь он этих революционеров не отпустит. Он уже почитал Веронику Трезубцеву. По некоторым оборотам понимал, что писала Вика. Будто слышал её голос. Но отчего такая таинственность? Хотя тут ничего странного. Боялась подвести родителей, деда. Короткова!!! Эта тварь её, вероятно, покрывала. За парнем, приходившим к Соне, он решил пока не следить. Только выяснил в бюро пропусков имя и фамилию. Теперь никуда не денется. Он ещё займётся им. Главное, не вспугнуть.

Сегодняшний день принёс много любопытного. Завтрашний будет ещё занятнее, он чувствовал. Хотя вся эта чёртова канитель не приближает ни на шаг к раскрытию преступления. Где тот кончик, за который надо потянуть? Лишь бы окончательно не потерять рассудок.

Спать он лёг на маленьком кухонном диванчике. Завтра – похороны Вики.

Часть четвёртая

* * *

Давно Майя столь сильно и бесповоротно не ссорилась с матерью. А начиналось субботнее утро так по-доброму, так уютно, с таким сладостным ощущением безопасности собственной кухни от зимнего, скользкого и пасмурного мира за окном. Спала она крепко и проснулась на редкость бодрой, желающей совершать что-то полезное и важное. Воспоминания о вчерашнем приключении забавляли.

Она много слышала про похмелье, сама его никогда не испытывала. Вчера, перед сном, немного побоялась, что утром на неё нахлынет то, от чего иные «лечатся». Но, слава богу, обошлось.

Завтракали с тягучей степенностью выходного дня.

Дома Майя легче всего отделялась от того, что беспокоило, в данный момент от разговора с Сергеем Тумановым (хоть бы он никогда больше не позвонил) и глухого молчания Артёма. (Потом она его обязательно пристыдит: ей было так плохо, а его и след простыл…)

Привычно бормотал субботний телевизор. По «России 24» политические обозреватели расхваливали действия нашего МИДа. Периодически на экране появлялось интеллигентное лицо министра Лаврова. Мать заинтересовалась происходящим на экране, оторвалась от еды. Майя не удержалась:

– Что тебе там так важно? Сплошная ложь. Потеряли всех союзников, настроили против себя весь мир и ещё восхищаемся нашим МИДом. Просто блеск.

Мама сначала отреагировала вяло:

– Ну, министр вроде интеллигентный человек. За Россию! Не то что некоторые.

После таких слов Майю захлестнуло красноречие:

– За Россию? Вот за эту Россию, где мы маемся?

– А в чём ты-то маешься? – раздражилась мать.

– Да во всём. Если ты не понимаешь… – Майя резко поднялась из-за стола.

– Ты хочешь везде говорить такие глупости, чтоб тебя в итоге прищучили и я осталась совсем одна? – Мама смотрела дочери прямо в глаза.

– Так сейчас не советские времена, мама! Хотя…

– Если не советские, чего ноешь тогда? – Мать нервно собирала со стола посуду.

– Я не ною. Но жить всю жизнь и молчать постыдно…

Мать ничего не ответила. Повернулась к ней спиной. Включила воду, принялась мыть посуду с видом, близким к страдальческому.

Министр в телевизоре поправлял очки.

Майя сперва ринулась к себе в комнату, но потом почувствовала себя немного виноватой, но при этом и сильно обиженной.

Обида перевесила.

Она быстро оделась и выскочила на улицу.

День выдался не холодный, по-февральски ломкий, назойливо влажный. Мрачный. Бессильно серое небо сплошным коконом одело Москву и впускало свет самыми маленькими дозами, будто кормило этим светом с ложечки больного туберкулёзом ребёнка. В такую погоду не разберёшь: утро, день или вечер.

Зря она так с матерью, не стоило её травмировать, но она, конечно, тоже хороша! Неужели мама превратилась в жертву федеральных каналов?

Куда ей теперь идти? Как всё по-дурацки!

Совесть потиранила её ещё чуть-чуть и вынудила достать сотовый.

Звонить не стала, написала матери в Ватсап, что пошла погулять. Без всяких лишних объяснений и разбирательств.

Та ответила вполне миролюбиво: хорошо. Если сильно задержишься – дай знать.

Майя немного успокоилась, но ненадолго.

«Может, назад?» Настрой на прогулку отсутствовал. Не находилась цель. А гулять просто так – несусветная глупость. Но ещё глупее сейчас вернуться.

Внезапно она вспомнила своё обещание написать текст за Веронику Трезубцеву. Внутри всё ухнуло. Она совсем про это забыла. Вот дура! Чёртов Артём со своими выкрутасами, смазливый следователь со своими вопросами да ещё водка с пивом и с Володей чуть не увели от главного.

Майя дошла до беспокойного проспекта. Башни «Москва-Сити» тянулись высокими шеями к небу, словно старались высмотреть что-то далеко за горизонтом.

Почему-то Майю охватило сожаление, что в Москве нет моря. Как было бы славно сейчас выйти на набережную и погрузить глаза в бесконечный синий простор. Она никогда не ездила на море зимой, но ей казалось, что это прекрасное время для жизни на берегу. Пустые рестораны, мало народу и холод, обнажающий суть природы. Тепло изначально немного фальшиво, к теплу тянутся люди и портят его, а холод благороден и одинок. Надо как-нибудь попросить Артёма свозить её на море не в сезон. Хотя бы в этом марте!

Едва слышно пискнул телефон. Кто-то написал в Ватсап.

Майя достала телефон из сумочки. Сообщение от Володи.

«Как насчёт того, чтобы пересечься?»

Поначалу её возмутило такое предложение. Что он себе возомнил? Пусть тоскует о своей Вике! Но потом ей в голову пришла одна мысль, и она ответила:

«Не возражаю. Где?»

«Давай на Новом Арбате. В “Чайхоне”. Знаешь её?»

«Знаю. Замётано. Только возьми, пожалуйста, ноутбук».

Коль уж Артём слился и его филологию пока к её мыслям не пришьёшь, придётся припахать Володьку. Они сядут в кафе, она будет писать в его ноутбуке и сразу читать ему, интересуясь его мнением. Хоть на ком-то надо проверить, что получается. Способна она заменить Веронику Трезубцеву или нет. Вряд ли Вовка явит аттракцион искренности, но она попросит особо не льстить. А глядишь, он и подскажет что путное…

Свой ноутбук она тащить не хотела – тяжело.

Автобус между тем преодолевал Новоарбатский мост. Совсем недавно Майе вдруг приспичило узнать, как выглядела её родная и не сильно любимая Студенческая улица в давние времена. Она устроила глобальный поиск в Интернете и отыскала достаточно много старых фотографий, а также исторических справок. Попалась и карта с прежними названиями улиц, где Студенческая – ещё Вторая Извозная. А на месте нынешнего метро «Кутузовская» – железнодорожная станция Кутузово. Позабавило её и то, что там, где теперь сорок четвёртый дом, располагался извоз. Воображение нарисовало картину, как некто выходит со станции, поднимается по тенистой, почти загородной местности до извоза и берёт бричку, чтобы ехать через Дорогомиловскую заставу в центр, в гостиницу или ещё куда-нибудь. Также её поразила фотография набережной Москвы-реки без Белого дома и Новоарбатского моста. Она тогда поделилась с Артёмом своими открытиями, но он не проникся, только посмотрел на неё удивлённо и сочувственно, а потом процедил вежливо: «Да, это всегда интересно».

На остановке «Кинотеатр “Октябрь”» Майя сошла. Новый Арбат целил ввысь высотками в виде книжек с одной стороны и одинокими башнями – с противоположной. Легко закружился снег, небо смазалось, расплылось аляповатыми пятнами, слепые окна офисных зданий ничего не отражали, углубляясь в своё нежилое несчастье, а те, за которыми жили люди, также оставались непроницаемы, но уже не так безнадёжно, скорее, с налётом снобизма.

Уже погрузившись в кутабо-хачапурное тепло «Чайхоны», она сообразила, что они с Володей не договорились об определённом времени, и он вряд ли уже доехал со своей Мосфильмовской. Однако вскоре она заприметила его за столиком у стены, призывно машущего ей рукой. Наш пострел везде поспел.

Когда она приблизилась, он встал и потянулся к её рту, но она подставила щёку. Он снова попытался найти её губы, взял её руками за голову, стал разворачивать к себе, но она не грубо, но вполне отчётливо осекла:

– Перестань!

Она раньше почему-то не замечала, что он немного ниже её ростом. Или это каблуки у неё высокие?

Села напротив. Он совсем не вписывался в аляповатый интерьер заведения.

– Ноутбук принёс?

– Да. А зачем, кстати? – Он как будто вовсе не расстроился её отказом, полагая его временным.

– Сейчас узнаешь.

Майя разом всё сопоставила и вздрогнула от того, что сейчас должно произойти. Она попробует воплотиться в Вику, ту Вику, в которую, очевидно, был влюблён Володя. Открыть ему, что Вика и есть Вероника Трезубцева? Нет. Это не её тайна.

– Ты уже заказал что-то?

– Нет. Тебя ждал.

– Я не голодная. Ты, наверное, хочешь вина или пива?

– Я же не алкаш, чтоб с утра, – обиделся Яснов.

– Тогда давай по кофейку?

– Я лучше чай. Кофе врачи не рекомендуют.

– Из-за сердца? – всполошилась Майя: о пороке сердца своего школьного друга она совсем позабыла.

– Типа того.

– А пиво с водкой рекомендуют? – Майя задорно и чуть издевательски подмигнула ему.

– Нет. Но я же не робот. Вчера надо было выпить. Просто необходимо.

– Ладно, проехали. По чаю?

Официантка приняла заказ с недовольным видом. Больших чаевых с такого заказа не получишь.

Майя попросила Вову распаролить ноутбук. Открыла Word, задумалась.

– Может, объяснишь?

Майя загадочно улыбалась. Оказалось, чувствовать себя журналистом – классно.

– Мне надо кое-что срочно написать для одного издания.

– Вот это да! – удивился Володя. – Не знал, что ты этим занимаешься. Клёво!

– Ты сиди пей чай. А я поработаю. Потом тебе почитаю. Ок?

– Ок.

Майя ушла в себя. Официантка принесла чай.

Володя что-то рассматривал в телефоне. Судя по его взгляду, не сильно завлекательное.

«Что мы видим, заходя в ресторан? – начала строчить Кривицкая. – Мы видим, что нас не ждут. Тут нужны только толстосумы, способные сделать кассу. Режим создал такие условия для людей, что обычный человек чувствует себя изгоем. Я веду свой репортаж из ресторана “Ч”. Я заказала здесь только чай. И в каждом взгляде официантки сквозит презрение». Она нашла глазами официантку. Восстановила выражение её лица, когда та принимала заказ. «Давайте проанализируем, как мы дошли до такой жизни. Откуда в ресторанах не самого, мягко говоря, высшего качества такие цены? Рынок, говорите? Что же это за рынок, если процветают только посредники, а не производители?» Она старалась копировать манеру Вики, она вживалась в неё, в её загадочный, иногда парадоксальный образ мысли. Вскоре она закончила заметку оглушительным призывом не ходить в ресторан «Ч» и ему подобные, пока они не снизят цены и не перестанут подавать блюда, бог знает из чего приготовленные.

Вслух это она Яснову читать, конечно, не будет. Слишком много рядом лишних ушей.

Она перекинула ему текст на почту. Володя долго не отрывал глаз от экрана.

Незаметно подошла официантка и настойчиво поинтересовалась, будут ли они что-нибудь ещё.

* * *

Артём всегда считал сны лучшей частью своей жизни. Даже кошмары. В них случалось всё самое важное, в них он отличался храбростью и решительностью и не обязан был ни за что отвечать. Но сегодня ему ничего не снилось. И проснулся он быстро, сразу вспомнив, где он и что с ним приключилось.

Перед ним полный расклад угнетающих его обстоятельств. Вера, Майя, эсэмэска. Поправимо или непоправимо?

На кухне он вчера оставил открытым окно, и теперь там всё промерзло, выстудилось, затвердело от ночного мороза. Потребовалось усилие, чтобы задвинуть шпингалет на раме. Старое окно разбухло и никак не закрывалось до конца.

Из кухни открывался вид на двор. Настоящий петербургский, мрачный и тесный, но с двумя арками по бокам. Почти прижавшись друг к другу, стояли разные автомобили, около мусорных контейнеров суетились коты, худощавые и гладкошёрстные.

Пока ходил из комнаты на кухню – подал сигнал телефон. Новое сообщение. Это его сразу всполошило. Кто же всё-таки вспомнил о нём? Скорее всего, Вера. Он бережно взял сотовый.

«Артём, мы тебе вчера звонили, но безуспешно. Ты же нас в свою библиотеку приглашал на поэтический батл! Вот мы и решили прийти. В кои-то веки. А ты на связь не выходил. А без тебя мы не пошли».

Номер не определился. Что за чертовщина? Кто это может быть?

Он напряг память. Кстати, а состоялся ли этот батл? Надо посмотреть на сайте читальни. Если всё прошло по плану, то его подчинённые, несомненно, во всех красках описали событие и разместили фотографии.

Он нашёл нужную ему страницу, удостоверился, что без него в библиотеке всё идёт своим чередом: батл состоялся и собрал, судя по снимкам, немало публики. Прежде его бы это обрадовало, но теперь оставило равнодушным.

«Когда Майя планировала вновь собрать у меня в кабинете своих единомышленников?» – злорадно спросил он у пустоты. Пустота промолчала. Да он и не нуждался в ответе. Он знал его сам.

Интересно, как скоро она примется его искать? Извинится ли? Чем дольше они не общались, тем гадостнее становилось на душе. Плохо было и то, что она его так обидела, и то, что не писала и не звонила. Кого он наказал своим отъездом, ссорой? А чего ждал? Что она приползёт на коленях?

Он сообразил, что на батл, скорее всего, рвались те два дяденьки, знакомых его отца, с которыми он напился в поезде из Самары. Сейчас он припомнил, что спорил с ними о книгах – господи, какой олух! – нашёл с кем спорить! – и в пылу полемики предложил приобщиться к современному литературному процессу, посетив поэтический поединок. Какой бред! Как же их звали?

Память, принеся в своих уставших волнах обрывки той беседы, спрятала имена попутчиков в плотном мареве.

Вчера у него иногда получалось отогнать мысли о любимой. Сегодня уже нет.

Хотя бы это он в состоянии контролировать? Девчонка нагрубила, надо проучить её, а он готов на всё, вплоть до того, чтобы найти ей оправдание.

Надо звонить сестре. Да. Всё будет предсказуемо. Он выяснит, как она себя чувствует, и услышит в ответ, что неплохо, что лечение идёт по плану и всё в этом роде. Он скажет, что волнуется, она попробует успокоить его. Но если не говорить с ней или всё превратить в формальность, вина потом задушит.

Как дела у Александра с кредитом? Он слышал, что быстро оформить кредит совсем не просто.

Он сделал себе кофе.

Февраль в Петербурге, хоть и смирил в этом году свой свирепый нрав, всё же не мог изжить привычку остужать человеческое жильё, проходя сквозь стены с лёгкостью иллюзиониста, примораживая стёкла, выглаживая своими холодными руками все поверхности.

«Может, не звонить, а написать Вере, вдруг она сейчас на каких-нибудь процедурах или у врача?» Он ещё не свыкся, что болезнь сестры неумолимо возводит между ними стену. Это слишком нелепо, чтобы быстро осознать. После смерти родителей она стала для него той небесной защитой, существование которой делает жизнь любого человека не вполне самостоятельной, сладко зависимой от возможности всегда попросить помощи у старшего родственника и знать, что этот человек тебе не откажет. Его желание не говорить с ней, а общаться сообщениями – первый шаг к отчуждению.

Вспомнились отцовские наставления из раннего совсем возраста, когда он был склонен подолгу грустить: «Если тебе плохо, точно выясни почему, а не психуй из-за всего подряд. Когда выяснишь – устрани эту причину, если можешь. А не можешь – смирись и живи дальше. Жди шанса».

Ну что же, наверное, стоит последовать отцовскому совету.

Итак, с чего начать? Майя! Всё из-за неё? Ну, пожалуй. Хотя не факт. Примирение с ней – всё же дело времени. Вряд ли ссора разрастётся до окончательного разрыва. С её бунтовщиками тоже как-нибудь утрясётся. К ним ещё предстоит присмотреться. Вдруг они не такие уж пустые люди? Страх перед болезнью Веры, ужас от возможной потери? Нет. Это ранит, но не страшит. Тут всё ясно.

Эсэмэска от неизвестных людей о том, что сорок лет назад его брата Веню убили? Но кому помешал подросток, что за чушь? И почему написавший столько лет молчал?

Шалимов вздохнул так глубоко, словно собирался проверить, до какого предела лёгкие выдержат. Раздулся, как шар. Иногда такие глубокие вздохи помогали ему сосредоточиться. Сейчас нет.

Да. Это она, эта эсэмэска, гонит его от себя самого, травмирует, ломает, она заставила его уехать из Москвы, она подчинила его себе, она его изничтожает своей необъяснимостью, неуловимостью, парадоксальностью, жестокостью, презрением.

Её писал его враг!

А он-то, наивный, полагал всё это время, что врагов у него нет.

Значит, надо все силы бросить на устранение причины, как советовал когда-то папа. Причина теперь предельно ясна.

Кто поможет выяснить, с какого номера шлют эти гадкие эсэмэски о брате? Он предполагал, что это не так сложно, даже если адрес скрыт. Опытный компьютерщик обязательно определит хотя бы местоположение компьютера. Надо было ему этим озаботиться вчера. Почему он так не поступил? Очевидной глупостью было полагать, что повторения не последует.

Какую цель преследует пишущий? Первое: он явно пока не собирается вступать с ним в контакт, иначе к чему скрываться? Второе: у него есть номер мобильного. Значит, это кто-то из знакомых? Хотя узнать сейчас номер не так уж трудно, если захотеть, например, выведать у кого-нибудь из сотрудников его библиотеки. Сюжет, конечно, напоминает дешёвенький детектив, но ничего другого пока в голову не приходило. Третье: способ связи архаичный. Значит, человек немолодой. Сейчас куча возможностей оставить анонимное сообщение, но он выбрал именно этот, весьма диковинный. Или дело не в возрасте?

Кому надо всё это ворошить?

Может, купить другую симку и сообщить новый номер всем контактам, а старую уничтожить? Неплохая мысль. Тогда он будет неуязвим для того, кто изводит его.

Артём представил себе, как выйдет из дома, найдёт салон связи, и проблема разрешится.

«Здорово! Почему до меня раньше не дошло? Глядишь, и в Петербург не пришлось бы бежать! Какой я молодец!»

От восторга он поднялся, почему-то сделал несколько приседаний, потом начал напяливать на себя брюки, футболку, свитер. Сейчас он залезет в Интернет, узнает, где ближайший салон связи, и всё. Слава технике!

Однако ликование длилось недолго. Так бывает в фильмах: герой, казалось бы, уже скрылся от погони, избавился от преследователей и бежит свободно и легко, как из подворотни выскакивают затаившиеся наймиты и скручивают того, кто только что вдыхал запах победы. Так и сейчас: что-то за доли секунды изменилось в нём, и Артём Шалимов передумал осуществлять свой выглядевший безупречным план. Что его смутило?

Он самым что ни на есть острейшим образом осознал, что не простит себе, если не попробует выяснить причину гибели брата. Но самое главное заключалось не в этом.

Артём Шалимов не испытывал ни малейшего желания возвращаться к своей обычной жизни.

* * *

Закрыв дверь за Лизой, Вольф зашёл на кухню, заглянул в холодильник, потом кинул взгляд на висевшие на стене круглые, с острыми голыми краями, часы. Как только он сюда переехал, его дико раздражало их тиканье, он даже подумывал снять их и спрятать куда-нибудь подальше. Но не решился. Хозяева квартиры казались ему людьми вредными и несговорчивыми. Время это только подтвердило. Они не терпели ни дня просрочки платежа и каждую неделю проверяли, всё ли в квартире в порядке. Хорош бы он был, если бы снял без спроса часы. Не дай бог, они бы после этого не запустились! Постепенно он привык к часам, их равномерному ходу, иногда представлял себе, что это лицо некоего человека, который опекает его, наблюдает за ним, оберегает от чего-то. Он всегда вовремя их заводил, не позволяя стрелкам застыть.

Убедившись, что на работу ему выходить не раньше чем через пару часов, он снова залёг. Тело впитало в себя все бешеные удовольствия этих полутора суток с Лизой и теперь хранило их.

Он не стеснялся признаться себе, что по уши влюблён и никогда не испытывал счастья большего, чем с ней. И дело не только в сексе.

Хотя все упоительные обстоятельства их близости он мог восстановить в памяти до мельчайших подробностей, и наверное, случись так, что ему не суждено будет увидеть Лизу, до конца дней своих он вспоминал бы, как обладал ею, и этих воспоминаний хватит для ощущения, что жизнь прожита не зря.

Он почти всё рассказал ей за эти тридцать шесть часов, хотя они не так уж и много разговаривали. Он не знал за собой, что может в постели так много и так часто. Она же после каждого раза заводилась ещё больше, уходя в какое-то необъяснимое наслаждение, которое уже не способно дойти до высшей точки – выше некуда, а может только прекратиться, когда любовники просто физически не способны двигаться.

Она почти не курила и вчера ночью призналась ему, что готова бросить прямо сейчас, поскольку её мужчина не курит. Он попытался её успокоить, заверив, что курение его ничуть не раздражает, но она, похоже, разозлилась из-за этого. Отпрянула и полушутя-полусерьёзно сказала, что это её дело, а не его.

В одном он ей всё же не доверился. Свою мечту сочинить великий роман оставил пока при себе. Когда-нибудь он, разумеется, поделится с ней и этим. Но только когда напишет большой фрагмент.

Из постели бесследно испарился уют, начало потягивать внизу спины, всё стало неудобно, муторно.

Счастливый любовник ещё немного поворочался, надеясь всё же отыскать удобную позу, но ничего из этого не вышло. Спина заныла ещё сильнее.

Как он ни растягивал время, долго сидя в ванне, потом тщательно бреясь, всё равно вышел из дома значительно раньше, чем требовалось, чтоб успеть на смену в ресторан.

Когда спускался по лестнице, его обогнал кавказец, что-то резко выговаривающий своей понурой спутнице. Он пару раз уже сталкивался с ними. Но здороваться не стал. Как-то неестественно это выглядело бы!

Около подъезда он увидел, как южный гость Северной столицы садится в машину, нервно захлопывает дверь и быстро трогается с места. Кто ему эта девушка? Непохоже, что жена. С жёнами так не обращаются, жёны так не позволяют. По крайней мере, ему так виделось.

Двигаясь в сторону метро «Площадь Ленина», он с неспешным удачливым самодовольством дивился, как всё в жизни способно закрутиться. Ведь он не раз и не два видел Лизу в общаге, когда встречался с её соседкой, и ничего внутри у него не щёлкало и не ёкало. А тут как щёлкнуло, как ёкнуло! Чудеса!

Как там Лиза на работе? Она рассказала ему, что отель расположен на Обводном, не в самом лучшем месте города, обычно он не заполнен, и потому ночью она почти всегда имеет возможность подремать.

Когда ехал вниз по исключительно длинному эскалатору, заметил, как один паренёк в солдатской форме сломя голову бежит вниз, против движения, по соседнему эскалатору. «Зачем? Вот чудак!»

Знал бы Вольф, чем грозит солдату без увольнительной встреча с дежурившим на выходе из метрополитена патрулём, посочувствовал бы беглецу. Но он не знал…

Уже входя в вагон, он улыбнулся своей идее включить этот солдатский бег в роман. Надо больше писать. Наконец что-то собрать из отрывков и замыслов. Теперь есть цель! Всё это он будет читать Лизе вслух и учитывать её мнение. Недавно он придумал, как ему виделось, гениальную сцену. На рыночном прилавке оживают рыбы и начинают пищать, что они тоже против Путина. Торговцы в ужасе бегут, и вскоре на рынке остаются только пустые прилавки и рыбий писк.

Он ходил на презентации в книжные магазины, но познакомиться с писателями духу не хватало. Один раз чуть было не решился. В кафетерии Книжной лавки писателей на Невском два литератора что-то обсуждали за кофе Он, оказавшись через стол от них, разумеется, не подслушивал, но обрывки долетели:

– Валера! Это форменное безобразие. Они без спроса сократили мой роман. Старые мерзавцы!

Тот, кого называли Валера, и в ком Вольф узнал знаменитого Валерия Попова, отвечал:

– Женя, плюнь! Издашь книгой и всё вернешь. Давай подадим на грант?

Попов выглядел очень лояльным и мягким, Вольф уже готов был к нему подойти, представиться, но одёрнул себя. Кто он, а кто Попов!..

След этого сладостного разговора о неведомой жизни, где писатели недовольны сокращениями своих текстов, долго бередил его воображение…

Когда он вышел из павильона метро на Сенной площади, город уже начали лизать сумерки, выравнивая прихотливые линии крыш и фасадов, смешивая их с воздухом, затемняя небо необременительным бархатом, придавая огням витрин и автомобильных фар решительную вечернюю значимость.

Чем ближе Вольф подходил, тем сильнее охватывала его тоска. Как же всё это ему постыло! Весь вечер угождать клиентам! Хорошо ещё, если не попадутся чудики, убеждённые, что официант решит все их проблемы. С ними столько хлопот!

Когда он очутился на Гороховой, вспомнилось, как позавчера здесь они с Лизонькой начинали свой путь к общему счастью и что совсем ничего не предвещало тогда, сколь это счастье окажется резким и необузданным. Ещё несколько минут, и он погрузится в работу. Почему-то он странным образом никак не мог избавиться от вопроса, действительно ли Лиза прервала общение с бывшей соседкой по комнате в студенческом общежитии? И ещё он немного стыдился того давнего эпизода, когда однажды явился к ним в общагу после загула. Теперь ему совершенно незачем так себя вести. Пить, буянить, нести околесицу! У него всё теперь не так уж и плохо! А будет ещё лучше.

* * *

До того как пришло распоряжение о его отстранении, Елисеев не терял ни минуты.

Окончательно прояснилось: история с наркотиками к убийству Виктории Крючковой не имеет прямого отношения, за исключением того, что преступник чудовищно неумело пытался выдать её за наркоманку, залезшую в ванну и утонувшую в связи с передозировкой.

Дела нужно разделять.

Модест запираться не стал. Когда ему продемонстрировали видеозапись, он помрачнел, а потом во всём признался… Багров и Соловьёв завербовали его, поймав на пьяной драке. Они скрыли факт причинения тяжких телесных, который грозил ему приличным сроком, но пообещали в любой момент вспомнить о нём. Когда понадобилось, велели занести наркотики к Рахметовым, установили в его квартире камеру, выходящую на лестничную клетку, заставили следить за братьями и обо всём незамедлительно сообщать. Он, по его словам, особо не усердствовал в последние дни, ведь Рахметовы уехали в Майкоп на конкретный срок, о чём сообщили соседу при случайной якобы встрече на лестнице. То, что они вернулись раньше, он приметил совершенно случайно. Возвращался домой из магазина и – ба-а… Рахметовы в квартиру входят. Он ещё боялся, они обнаружат, что замок чуть повреждён (он не без самолюбования рассказал, как аккуратненько щеколдочку внутрь личинки вдавливал, когда в квартиру проникал, только косяк чуть повредил), но они ничего не заметили. Сразу же сообщил операм об их появлении. Те засуетились, сказали, позвонят, как подъедут, чтобы он им дверь открыл. Модест уверял, что давно собирался прийти в полицию. И вот полиция сама к нему пожаловала. Угадала прямо-таки его чаяния.

Материалы по операм передали в прокуратуру. Пусть с ними разбираются те, кому положено. Доказательств их преступной деятельности больше чем достаточно. Елисеев радовался, что удалось разоблачить мерзавцев. Больно уж отвратные они, особенно Багров. Если их зацепят крепко, не отвертятся. В полиции любят время от времени показательно бичевать своих. Тут всё сошлось.

Отрадно было, что Рахметов-младший пришёл в себя. Инсульт у него не подтвердился, просто сильнейший гипертонический криз. Допрашивать его, правда, некоторое время запрещалось, но они это решат. Всегда решали. Больница всё-таки тюремная.

Модест также поведал, что, пока ждал оперов, слышал из квартиры Рахметовых голоса мужчины и женщины. Откуда там взялась женщина, он тогда не сообразил. Возможно, Рахметовы с собой притащили. Шмары разные к ним заглядывали, и не раз…

Крючков опять сегодня не появился в Управлении. Этому никто не удивился. Похороны внучки. Генерала лучше не трогать.

Елисеев догадывался, что не только погребение Вики занимает сейчас Крючкова, что он что-то предпринимает, но с коллегами этим не делился.

Сегодня они выехали к дому Рахметовых вместе с Шульманом и Тумановым. Бог даст, вечером доберутся до хворающего Бекира и выжмут из него имя того, кому брат передал ключ. Для этого им сейчас следует кое-что подтвердить, кое в чём окончательно убедиться.

Модеста они арестовывать не стали. Пока он им нужнее на свободе. Пусть потом прокурорские решают, притягивать его или нет. Тот, окрылённый тем, что его не засадили за решётку, вёл себя покладисто, дал доступ ко всем записям с камеры.

«Багров и Соловьёв, конечно, твари. Знай мы раньше, что за квартирой наблюдают, поймали бы убийцу», – негодовал про себя Елисеев.

Когда полицейские досмотрели до эпизода, где Вика в сопровождении неизвестного мужчины поднимается по лестнице, ждёт, пока он откроет дверь, и после этого входит в квартиру, они остановили запись и долго вглядывались в этого незнакомца. Увы, он попал в кадр только спиной и чуть-чуть боком. Его вряд ли можно будет идентифицировать даже через новейшие системы распознавания лиц.

Вот он, убийца! Или нет?

Строго говоря, пока Вика находилась в квартире, там появлялись, кроме незнакомца, ещё несколько человек. Багров, Соловьёв, братья Рахметовы. Оперов, похоже, тоже придётся с пристрастием допрашивать не только за их проделки с наркотой. Надо срочно связываться с прокуратурой, чтоб они дали поговорить с операми, пока их совсем не запрессовали. Судя по всему, и опера, и Рахметовы были свидетелями убийства и по каким-то причинам молчат. Или только Рахметовы? Операм вообще-то молчать не резон. Или всё же что-то здесь не то. Сомнения ещё терзали Елисеева, но он чуял, что скоро они развеются.

Посмотрев ещё видео, они убедились, что Вика и незнакомец прибыли в квартиру ещё вечером, провели там ночь, потом на следующий день куда-то выходили на время и возвращались. А затем Вика погибла. Каждый раз на камерах парень был виден очень плохо.

Разговор с хозяином парикмахерской, откуда вёл чёрный ход в подъезд, всё подтвердил. Жители, которые имеют машины (не все, только хорошо знакомые), платят ему немного, чтобы пускал: дом длинный, обходить далековато. Значит, убийца, воспользовавшись чёрным ходом, сознательно избегал камер. Хитрый, матёрый. Убийство готовил. Никакого состояния аффекта. Только непредвиденное возвращение Рахметовых смешало ему карты. И уж, конечно, о камере в квартире напротив он не ведал. И всё равно она его не запечатлела так, чтобы опознать. Можно сказать, ему фартило. Но это не помешает разоблачить его.

Елисеев попенял Туманову, что он этой парикмахерской сразу не заинтересовался. Тот пристыженно ответил: виноват!

Конечно, совсем исключать, что Вику убили Багров и Соловьёв, нельзя. Тогда незнакомец – просто случайный человек в этой истории?

Мотив пока не просматривается ни у оперов, ни у Викиного приятеля. Ну, положим, молодые люди пришли в квартиру, чтобы побыть вместе. Провели ночь. А что потом? Поссорились? Неужели бытовуха? Нет, нет, это не то…

Так размышляя, он понял, что они опять кое-что не додумали. А когда парень вышел из квартиры в последний раз? Очевидно, что предполагаемый убийца там остался. А это значит, что существовал момент времени, когда в этой чёртовой квартире одновременно находились Рахметовы, незнакомец, опера и Вика, живая или уже мёртвая. Или умирающая.

Елисеев силился представить себе, как это могло происходить. Куда же он пропал, этот загадочный человек, о существовании которого они совсем недавно не ведали?

– Дава! Дуй в контору, связывайся с прокурорскими. Нельзя терять времени. Пусть разрешат тебе присутствовать при допросе Багрова и Соловьёва. А мы с Сергеем сгоняем кое-куда.

– Ты догадываешься, куда он делся? – спросил Елисеев Туманова, когда Шульман ушёл.

– Нет пока. Чудеса какие-то…

– Вспомни, что тебе бабушки дворовые рассказывали. Ну?

– Так, кажется, понимаю что-то. Грузовая машина. Шум. Что-то в квартиру передавали.

– Они, кстати, в люльках работали. Машина здесь ни при чём. Газовую трубу проводили.

– Вот чёрт… ну надо же…

В «Жилищнике» они снова переполошили Василия Ивановича. Он пожимал плечами и твердил, что не в курсе, где сейчас двое рабочих, которые так интересуют полицейских. Вразумился он только после того, как Елисеев пообещал доставить их для допроса в полицию вместе с самим Василием Ивановичем в самое ближайшее время. Через несколько минут они получили адреса и все прочие контакты работяг, а через полчаса уже звонили в квартиру того, кто был старше и назывался Семёнычем.

– Привет! – Елисеев не обратил внимания на то, что мужчина не горит желанием их впускать, и, едва не сбив его с ног плечом, прошёл внутрь.

Туманов последовал за ним.

– Куда пригласишь нас, старый? – Елисеев предположил, что мужик расколется быстро. Если что-то видел – скажет. Их – двое, он – один.

– Проходите на кухню. Куда ещё?

На Семёныче была надета майка, прозываемая в народе «алкоголичкой».

– Чаю? – Хозяин сохранял хмурое выражение лица. На плите стояли две кастрюли. В одной что-то разогревалось.

– Не надо, – отреагировал Туманов. – Рассказывай. Ты же знаешь, зачем мы пришли?

– Чудные вы. Так вот вы же, с другим вашим, с седым, – он посмотрел на Елисеева, – вчера нас с Тимохой пытали про вчера, потом унеслись куда-то, будто мы вам и не интересны вовсе. Что, опять припёрло?

– Ты не хами! – Туманов грозно поднялся с табуретки, на которую до этого вальяжно, с чувством превосходства сел. Елисеев осадил его знаком руки: мол, не дури, всё испортишь.

– А хотели что-то рассказать?

Семёныч грустно улыбнулся:

– С вами, конечно, не договоришься, и верить вам нельзя. Затаскаете по допросам, а меня потом с работы турнут. На меня в «Жилищнике» давно зуб имеется. Пива будет не на что купить. Пенсии у нас сами знаете какие.

– Конечно. – Елисеев тоже улыбнулся. – Конечно, не договоримся. Ни о чём.

– Ладно. Я чайку себе заварю, если позволите. – Семёныч выглядел обречённо, но достоинства не терял.

Он повозился какое-то время у плиты, потом сел за стол.

Елисеев оставался стоять, намекая тем самым, что долго ждать не намерен.

Соорудив наконец себе чай, Семёныч начал:

– Мы обычно, когда работаем, в окна не заглядываем, нам на кой? А жильцы, если видят нас, сразу зашторивают всё наглухо. В тот день, когда вы с какого-то бодуна решили, будто мы что-то в квартиру доставили, совсем другое случилось.

Семёныч взял папиросу, размял её, закурил.

– Я думал, папирос уже не делают, – искренне удивился Туманов.

– Делают. Где надо. – Пространство наполнилось густым едким дымом. – Ну так вот, в одной из квартир какая-то буча произошла. Сначала там не было никого. Потом нарисовались два мужика, чёрные, кавказцы, видно. Стали вещи раскладывать. Вдруг что-то увидали и начали верещать по-своему. Даже через окно было слышно. Потом третий появился.

Елисеев достал телефон, запустил запись с камеры Модеста.

– Этот?

– Этот вроде. Тут не особо видно. Но похож. – Семёныч отхлебнул чай. – Потом один из кавказцев пошёл куда-то, потом крики: «Полиция, всем лежать!» Я не просёк, кто кричал. Поскольку малый этот окно открыл и как к нам в люльку с Тимохой сиганет, что мы обалдели, потом зыркнул на нас, вниз спрыгнул и убежал. Этаж-то второй, плюс он на краю люльки повис, так что до земли немного было. Чуть нас с Тимохой из люльки не вывернул. Но и мы тоже решили работу прекратить. Такой кордебалет нам ни к чему. Ну что, теперь меня в полицию за то, что не сообщил вовремя?

– Ладно. Оставайся дома пока. Если вдруг парня этого где увидишь, сразу звони. – Елисеев сунул ему свою визитку.

– Лучше бы мне его век не видать! – Дальше последовала длинная нецензурная тирада. От души.

И вот когда со всеми этими новостями Елисеев и Туманов вернулись в ГСУ и полковник собирался назначить сбор всей следственной группы, секретарша молча протянула ему бумагу. Согласно ей дело забирали в Главк, а следственную бригаду надлежало расформировать. Приказ министра…

«Почему?» – спрашивал он себя и не находил ответа.

* * *

Виктор Небратских заступил на смену. ЧОП, где он числился, охранял много объектов по Москве, за Виктором не закрепляли какого-то одного: куда скажут, туда и выходил на дежурство. Ещё совсем недавно он страдал, считал часы до конца смены, чтобы снять ненавистную форму. Увы, другой работы найти не удавалось. Приходилось терпеть эту. Не пиццу же разносить!

Теперь всё изменилось. Сейчас ему здесь спокойнее, чем где бы то ни было. Когда делаешь, что положено, что зависит не от тебя, жизнь хоть как-то структурируется. Он получил передышку. Перед самым главным.

Чем он занимался до недавнего времени в те дни, когда не дежурил?

Ходил в гости к матери с отчимом, выслушивал от мамы в сотый раз, что ему пора заводить семью и детей. Видимо, всякой матери хочется внуков. Просто так. Без оценки всех обстоятельств. Не прикидывая цену этого удовольствия.

Он слегка жалел, что мало общается с отцом. Тот был всё время занят. Будни юриста тяжелы, муторны, состоят из бумаг и встреч. Когда они виделись, он подмечал, что папа начинает походить на постаревшего зверя, с каждым днём теряющего инстинкты хищника и накапливающего спокойное безразличие. Он никогда не поучал сына, любил его по-своему, больше для себя, чем для него, но им почти не о чём было разговаривать. Так сложилось. Отец и мать живы и здоровы, но от них не исходит ничего, кроме факта родства. По сути, чужие люди. Наверное, если с ним что-то случится, они помогут. Но человеку потребно тепло и участие не только в беде. Конечно, они сойдут с ума без него. Но…

Единственное хорошее, что сделали родители в своё время, – это переехали из Челябинска в Москву. Тут, конечно, не было их заслуги. Отцу предложили хорошую работу, и он согласился, не раздумывая.

Но Москва разрушила брак. Так часто бывает: мать устала оттого, что отец занят чем угодно, только не ею, нашла нового мужчину и переехала к нему, забрав сына. При этом c отцом она сохранила пристойные отношения. Кажется, отец понял мать и не злился. Виктор также никогда не корил родителей за развод. Дети перестают нуждаться в крепкой семье с папой и мамой много раньше, чем полагают взрослые.

Армия провела черту. Виктор Небратских, как тот зверь, что ради освобождения из капкана отгрызает себе лапу, потерял много человеческого в себе, затвердел внутри, но выжил.

Потом, демобилизовавшись, не сдавался до последнего и в скудном своём существовании всё же искал отсутствующий пока смысл.

Наверное, Бог заметил его упорство.

Неожиданная встреча с Соней, подругой челябинского детства, его растрогала, а то, что она впоследствии свела его с теми, кого растила как свою революционную паству, всерьёз взбодрило. Нет, цель не появилась, но он наблюдал людей, старающихся эту цель не утратить.

А потом над ним взошла любовь. Такая, какой он раньше не ведал. Он сомневался, что когда-либо о ней ведал кто-либо из его знакомых и родственников.

Как в книгах.

Как в Голливуде.

Как не бывает.

И вот теперь всё ухнуло в пустоту. Вернее, он сам всё уничтожил, перейдя на другую сторону. Навсегда. Так и должно было быть. В жизни таких, как он, счастье случайно и кратковременно.

Удовлетворяло одно: любовь изменила его бесповоротно. Он теперь не тот Виктор Небратских, каким был от рождения до главной перемены. Он во многом уже разбирается, он знает, как себя вести, потому что те, о ком он читал, чьи жизни изучал, тоже знали. Путь один, но пройти его можно разными способами.

Он – не червь.

Он распоряжается.

Вчерашний разговор с Соней его не утешил. Хотя другого он и не ждал. На Соню нельзя обижаться. Она хорошая. Умная. Прозорливая. Но у неё уйма времени, а у него совсем немного. Хотя то, что она в итоге почти оправдывалась перед ним, вселяет оптимизм. Значит, у него есть шанс доказать свою правоту. Значит, попросту он прав, а не она.

Иногда мыслями он робел: не глупо ли бороться с тем, что так многолико? Попытка пробить одним ударом непробиваемое вполне может остаться незамеченной. Гора родит мышь. Всё станет пшиком. И о нём никто не вспомнит. Его имя не превратится в символ протеста.

Но он душил в себе подобные мысли.

Отступать всё равно некуда.

Рубикон пройдён.

Когда в школе изучали «Преступление и наказание», его больше всего поразило, что Раскольников на каторге находил утешение только в беспросветном тяжёлом физическом труде. Ничего в жизни не осознавал он так ясно, как эту мысль…

Сегодня он охранял парфюмерный магазин. Пост вполне спокойный, хотя везде всякое может случиться. На любого человека может снизойти нечто, способное превратить его в животное. В этом он убеждался не раз. И в армии, и потом.

Не без презрения он наблюдал, как сотрудницы заманивают покупателей, расхваливая ароматы. Они ведь мнят себя важными людьми. А по сути ничтожества. Нет ароматов – и их нет. Сами они без запаха, хоть и душатся изрядно.

Запах ещё надо заслужить.

А покупатели все как на подбор. Огромное разнообразие экземпляров. Кто-то мнит себя знатоком, кто-то, наоборот, постоянно обращается за советом, кто-то покупает просто первое, что подороже, видимо, в подарок, кто-то принюхивается долго, но так ничего и не берёт. Люди, хоть как-то пытающиеся оправдать своё существование: если я, или моя вторая половинка, или кто-то из близких будут классно пахнуть, значит, мы ничего себе народ, достойный. Человеческий планктон. Виктору никого из них не жалко. Они не достойны. Они виноваты.

Прежде чем впустить в круг избранных революционеров, Соня провела своего старинного друга через весь ритуал. Сначала его просто пригласили на вечеринку.

Он тогда уже длительное время пребывал в странном состоянии, которое называют «не знать, куда себя деть». Явно не свою жизнь он проживает, думал он. А к той, что принадлежит ему по праву, его не подпускают. Как найти к ней тропку? Как разобрать, кто мешает ему? Как преодолеть сопротивление?

После армии он месяца три наслаждался свободой, без муштры, дедовщины и офицерщины, без жлобства и зверства, потом устроился в ЧОП. Взяли его быстро, в таких, как он, частные охранные предприятия остро нуждались. Мать с отчимом сняли ему крошечную квартирку в подмосковном Реутове. Для одного вполне нормально. На все вопросы матери, не собирается ли он всё же поступить в какой-нибудь вуз, Виктор отмалчивался. Не представлял себе, как сядет за учебники. А что ещё? Живи, работай, с голоду не умрёшь. Унылое однообразие. Нравилось ему только качаться. В зал не ходил, полагая, что это блажь, всё делал дома. Купил гири, гантели, эспандеры. Обошлось недорого. В ЧОПе заставляли тренировать стрельбу. Это ему было меньше по сердцу. После того, как в армии он уцелел в драке рота на роту, чуял в себе силу справиться с любым без оружия. Но не дрался и стычек не искал.

Зачем?

Так шли месяцы, потом годы. Чем дольше жил, тем яснее становилось, что ни в какой институт он не поступит, и его мечта заниматься химией как наукой не осуществится. Его раздражало слово «химичить». Ненавидел его.

На той вечеринке он встретил людей, с какими доселе не сталкивался. Они были в основном моложе его. И очень радушны. И в глазах их он читал желание не оттолкнуть, а приблизить.

Его поразило, что все пили умеренно, хоть спиртного было с большим запасом. На сборищах, где ему изредка доводилось присутствовать, всё оканчивалось пьяным свинством. В Сонином же кругу люди, казалось, выпивали, только чтоб чуть раскрепоститься, хотя они все и так не отличались зажатостью.

Сперва он боялся, что его сочтут за великовозрастного болвана, навязавшегося их обществу. Но этого явно не происходило. Соня не опекала его слишком уж назойливо, но послеживала, чтобы он не скучал.

Майя сразу принялась его расспрашивать, кто он, чем занимается. Внимательно выслушала ответы. Затем он включился в обсуждение отечественных фильмов, снимаемых в последнее время, дальше говорили о книгах, как карты, сбрасывали названия, он старался их запомнить, чтобы при следующей встрече чем-нибудь блеснуть. До хрипоты спорили, может ли быть правдивой Ксения Собчак, когда её отец так дружил с президентом. Оценивали модные Ютуб-каналы. Ближе к концу вечера устроили конкурс на лучший анекдот.

А потом играли в «шпиона». Он не слышал об этой игре, но быстро разобрался с правилами и увлёкся.

Вернувшись домой в тот день, он долго не мог заснуть, возбуждённо ворочался, радовался, с улыбкой вспоминая, как Майя Кривицкая проклинала инстаграмщиков и инстаграмщиц за тупость и аполитичность.

Ждал с нетерпением, когда его позовут в следующий раз.

Сейчас, прохаживаясь около входа в магазин и наблюдая за торговым залом, он всё бы отдал, чтобы вернуться в то время, когда возродилась надежда.

Его действительно вскоре пригласили. На этот раз Соня принимала у себя дома. Атмосфера была такой же непринуждённой, но иногда он подмечал, что его будто экзаменуют. Нет, его не спрашивали напрямую всякие глупости типа «как он относится к режиму», но потихоньку вынуждали высказываться.

Как-то незаметно он заговорил смело и ясно, что у этой страны, если так пойдёт дальше, будущего нет, что только детишки богатеев и чиновников устроены хорошо, и многое в таком духе. Виктор присматривался к другим молодым людям и отмечал, что он здесь самый старший. Некоторые девушки откровенно оценивали его. «Того и гляди, парни обозлятся и прогонят», – подобное предположение веселило его. Девушки тут, похоже, главнее. Забавно! Он был в центре внимания, как всякий новый человек в обществе хороших знакомых. Только одна красивая блондинка, с холодным и бесстрастным лицом, подчёркнуто не смотрела в его сторону. А потом захлопала в ладоши и произнесла с явной издёвкой:

– Какие у нас интеллектуалы трудятся в ЧОПах!

Виктор растерялся.

– А если прикажут, в народ будешь стрелять? – Лицо девушки посерьёзнело. Она уставилась на него.

– Вика! Ты сейчас Витю напугаешь. Он же не каратель, – вмешалась Соня. – ЧОП – это же не ЧВК «Вагнер», в конце концов.

– Как сказать. Все эти ЧОПы очень подозрительны. По крайней мере, многие из них. Так вроде ЧОП, а глядишь – ЧВК. – А потом добавила, смягчившись: – Надеюсь, Виктор с таким не связан.

Соня посмотрела на Вику укоризненно, но никак не прокомментировала.

Засиделись тогда допоздна. Вика больше не нападала на Виктора, даже пару раз поддержала его. Получилось, что они вышли на улицу вместе. Он неумело пошутил:

– Виктория и Виктор вместе обречены на победу.

Она улыбнулась, не глядя на него.

– Уже поздно. Тебя проводить?

– Какой ты старомодный! После появления «Яндекс-такси» тема с провожаниями исчезла. Придумай что-нибудь другое.

– Не у всех есть деньги на такси.

В итоге он всё же сопроводил её до подъезда. От Сониного дома на проспекте Мира они доехали на автобусе до Садового кольца, а потом прогулялись пешком до Цветного. Виктор робел, поэтому разговор между ними получался банальный и вот-вот готовый скукожиться. Вроде того, как надоела собянинская плитка и вообще Собянин, что инфляцию специально провоцирует Центробанк и как всех до колик достали пропагандистские телешоу.

Когда они остановились около её подъезда, Вика сказала:

– Ты мне нравишься, я живу одна, но, если приглашу на чашку кофе, это будет и пошло, и рано, и вообще погано.

Потом они целовались. В этот момент он впервые ощутил некое своё превосходство над ней. Губы у неё были тонкие и подвижные.

Сейчас, в этом треклятом парфюмерном магазине, изображая из себя бдительного стража бутикового порядка, он безуспешно запрещал себе вспоминать, как сливались их губы.

Он нередко задумывался: зачем их тренируют на стрельбище? Лично его всегда отправляли на объекты, где вооружённой охраны не предполагалось. Хотя в головном офисе компании помещение для хранения оружия было. Как бы дотуда добраться? Надо терпеть и ждать. Наверняка случай представится. Но к чему медлить, когда у него так мало времени? Зачем терпеть? Мало он, что ли, терпел? Поговорить с начальством, попроситься на пост в банк? Там у всех охранников оружие. Но как объяснить такое желание? Нет. Это чересчур сложно.

Чёрт! Хотя… А если уговорить Соню с Майей найти пять-шесть единомышленников из крепких парней, которые могли бы устроиться на работу в разные серьёзные охранные предприятия, и таким образом… Неплохая мысль! Но надо её додумать, как любила говорить Вика.

* * *

Столько перспективных планов возникало в голове у Артёма в последние часы, что они сами по себе, без их исполнения, придавали сил и уверенности. Этого вполне хватало, чтобы пока ничего не предпринимать, погрузившись в размышления. Конечно, симку уничтожить несложно, но где гарантии, что хулиган на этом успокоится? Вычислит его новый телефон и начнёт опять пулять сообщения!

Нет. Действовать стоит иначе. Он, конечно, не детектив, но кое-какие друзья отца и матери остались. Вдруг они что-то помнят о том времени, когда погиб Веня? В конце концов, должно что-то сохраниться и в полицейских архивах. Экспертиза? Медзаключение? Но как их добыть? Неужели ни у кого не найдётся знакомых в правоохранительных органах? Надо думать. Иногда под носом у себя ничего не замечаешь. Есть ли вероятность того, что Вера всё это время знает правду о гибели их брата и не говорит ему? Почему?

Конечно, сейчас впутывать Веру не следует. Нет никакой уверенности, что она имеет ко всему этому отношение. А если она выяснит, что он получал такие эсэмэски и утаил их от неё? Расстроится. Хотя… Ей явно не до этого сейчас. Кто же всё-таки их ему шлёт? И зачем? Почему кто-то считает необходимым унизить его, да ещё с такой иезуитской жестокостью?

Все эти размышления так его взволновали, что он даже не заметил, как поднялся с кровати и расхаживает по квартире взад и вперёд.

Один раз он ударился ногой о край кровати. Не сильно.

В какой-то момент он взял свой сотовый (у современных людей это происходит почти автоматически, как реакция на всё на свете), перестал бесцельно фланировать и сел на кухне за стол, где уныло и хаотично грустили о горячей воде немытые тарелки и чашка в кофейных разводах. Открыл раздел «Контакты», попутно соображая, у кого могут быть знакомые в полиции. По большому счёту, у кого угодно. Но не звонить же всем подряд? Придётся положиться на интуицию. Он решительно набрал номер учёного секретаря своей библиотеки. Саша Синицын, хоть они и не общались слишком тесно, был одним из самых приятных людей для Артёма Шалимова в этом мире. Вежливый, умный, сдержанный, хороший работник, не зануда. О чём ни попросишь, всегда откликнется.

– Сань, привет!

– Артём Сергеевич? Что случилось? Вы же в отпуске. Да и выходной сегодня.

– У меня к тебе личное дело. Есть минута?

– Да, я слушаю, конечно.

– Просьба, я понимаю, покажется тебе странной. Нет ли у тебя знакомых в полиции, к которым можно было бы обратиться, скажем так, неформально?

– С вами случилось что-то нехорошее? Вы в опасности?

– Нет. Не волнуйся. Просто нужно проконсультироваться.

– Точно?

– Точно.

– Слава богу! У моего отца, кажется, был друг, у которого сын полицейский. Я выясню. Перезвоню. Я быстро.

– Хорошо. Буду ждать.

Этот разговор немного успокоил Артёма.

Он вымыл посуду, сделал себе кофе, положив в чашку почти две ложки. От горечи поморщился, но в целом такой вкус был сейчас уместен.

Вспоминая свою жизнь, в которой всегда, до самого последнего времени, существовали родители, он сейчас поражался тому, что о гибели его брата они никогда не говорили, никогда не ходили на кладбище, не поминали его за столом. Его как током ударило от мысли, что ему неизвестно, где могила брата. Когда хоронили отца, а потом мать, эта тема почему-то не всплыла, хотя было бы логично положить их рядом c Вениамином. Такое ощущение, будто кто-то произвёл в их семейной памяти вивисекцию. И вот теперь, спровоцированный эсэмэской, Артём продирается к чему-то растворённому в десятилетиях молчания. Почему он раньше никогда не задавал себе эти вопросы? Кто его зомбировал? Или он просто всё забыл?

В квартиру между тем заползали сгустки ранней тьмы, сопровождаемые светом фонарей, по потолку перемещались отражённые огни проезжающих по набережной машин.

За окнами слышалось тяжёлое, сипловатое дыхание города.

Звонок Синицына раздался как нельзя кстати. Он разорвал то тёмное, мрачное, бессмысленное, что снова овладевало Артёмом, грозя парализовать его волю.

– Артём Сергеевич, я нашёл человека. Это сын друга моего отца. Его зовут Иван Петрович Елисеев. Сейчас скину его телефон. Он сказал, чтоб вы ему позвонили завтра после двенадцати. А в чём всё-таки дело?

– Саша, это не телефонный разговор. Спасибо тебе!

Через пару секунд Саша прислал номер телефона Ивана Елисеева, о чём мобильник сообщил немного жалобным писком. Артём смотрел на цифры и недоумевал: что он скажет этому незнакомому человеку? Скорее всего, тот сочтёт его безумцем. Чёрт! Теперь уже неудобно отступить. Завтра придётся ему позвонить.

* * *

Невестка настояла, чтоб на похороны Вики никого не приглашали. Так и проводили втроём: отец, мать и дедушка. «Может, это и правильно, – рассуждал вконец вымотанный переживаниями и бессонницей Крючков. – Кого ещё звать? Когда делишь горем с другими, оно только разрастается».

Почти сразу после того, как всё закончилось, сын и невестка уехали в аэропорт. Организацией похорон занималась Светлана. Всё прошло чинно, без сбоев. Помянули коротко и молча. Выпили по стопке. Не смотрели друг другу в глаза, будто стыдились, что они живы, а Вика мертва. Незначительностью факта погребения они как бы отрицали, отменяли её смерть, старались сделать процедуру такой, чтобы её не помнить.

Генерал Родионов не звонил, хотя был в курсе времени похорон. Вероятно, посчитал, что уже выразил вполне достаточное сочувствие.

Когда остался один, удивился, что, похоже, невестка и сын ему теперь почти чужие. Вика всех их связывала. А нынче связь прервалась. C этим ничего не поделаешь.

Теперь, когда внучка навеки в земле, он совсем не уверен, стоит ли ему жить, длить в основном лишённое смысла существование. Ну, доведёт он до конца это расследование, вычислит убийцу внучки. И что? Её этим не вернёшь.

Он поехал на работу.

Решил не вызывать Елисеева к себе, а сразу отправиться к нему. Возможно, за это время полковник что-то обнаружил. Пусть докладывает. Если его заместитель не поймёт важность находки, то сам-то он разберётся, что к чему. Он вчера сделал всё, чтобы полковник собрался и рыл землю, чтобы взвесил заново все обстоятельства. Он ценил Ивана, но в этом деле необходим был талант, интуиция, элементарное следацкое везение. Хватит ли его у Елисеева?

Он специально навестил Ершова так напоказ. Если опера виновны, начнут действовать, занервничают. Что там со стволами? От этого многое зависит. Да и Ивану пора уже получить информацию о ноутбуке Вики.

Елисеева он нашёл почему-то не в кабинете, а в приёмной. Иван держал в руках какой-то лист бумаги.

Крючков, не здороваясь, забрал у него документ. Прочитал.

«Что я натворил? Зачем втянул Елисеева? В Главке поняли, что я играю по своим правилам, и дают сигнал, чтобы остановился? Главк взял дело себе: революционеры, их антиправительственная деятельность и Вика, увязшая в этом. Боже мой! Я боялся, что папарацци докопаются и начнут пачкать имя моей девочки. А тут такое? Ивана надо выводить. Если полковник окажется один на один с УСБ, они его разорвут. Что известно УСБ? В деле они или нет? Кто сдал?»

Он физически ощущал, что сильный и хищный противник, виновный в смерти Вики, перехватывает инициативу. Но где он? Не в Главке же? Это невозможно себе представить. Почему с ним никто ничего не обсудил?

Иван искал его взгляд.

– Ваня! Прости меня. У тебя есть отгулы? Наверняка же есть. – Голос Крючкова, казалось, убегал, и он безуспешно ловил его.

– Есть, разумеется.

– Воспользуйся ими. Отдыхай.

– Но…

– Не спрашивай, не спрашивай. Прошу тебя. Всё потом.

Крючков замотал головой, как умалишённый, не контролирующий своих действий. И пошёл прочь.

Елисеев так и остался сидеть. Секретарша поглядывала на него с беспокойством. Но молчала.

Иван думал, сообщать Шульману или нет. Хотя какой в этом смысл? Главк полагает, что разберётся сам, без их комментариев, просто запросив экспертизы и другие документы. Так полной картины не составишь, тем более с учётом того, что им открылось вчера. Однако это теперь не его забота.

Отгулы так отгулы!

Он переоделся в кабинете в гражданскую одежду. Подспудно чего-то ждал. Но ничего не происходило.

Когда он уже вышел из здания и разблокировал машину, подал сигнал мобильник. Отец!

– Привет! Ты как?

– Нормально. – Иван знал, что отец никогда не звонит без дела. Проведывать его, справляться о здоровье – прерогатива мамы.

– Тебе будет звонить один человек. Скажет, что от меня и от друга моего Синицына. Ты ведь помнишь Синицына? Он работал со мной в медицинском училище.

– Помню. А зачем? Мне сейчас…

– Не до этого. Знаю. Но всё же выслушай его. Его фамилия Шалимов. Артём Шалимов.

Он никогда не отказывал отцу. И тот знал это, а потому отсоединился, не дождавшись согласия.

Иван почти никогда не возвращался с работы так рано. Даже и не вспомнить когда. Раннее возвращение, когда дневной свет немного хрустит в глазах в ожидании сумерек, осталось в детстве, причём картины возникали только зимние. Он всегда ждал с работы отца, это помнилось и теперь, но смутно, больше помнилась обида, если мать загоняла спать. Когда папу ранили на задержании бандитов, Иван был совсем маленький, этого времени память не оставила, но зато хорошо сохранился страх оттого, что отец сильно хромает. Потом хромота исчезла.

После ухода из милиции Пётр Викентьевич долго работал в медицинском училище заместителем директора по хозяйственной части. Возвращался не поздно, но и Ваня уже так не приближал этот миг. Вырос. Свои дела.

Елисеев приоткрыл окно. Детские голоса настойчиво и нестройно ворвались в комнату.

«Почему у меня нет детей? – Он сожалел об этом только в тяжёлые минуты. – Ещё не поздно. Мужчине никогда не поздно!» – утешал он себя, давая отсрочку. Он ещё не готов. Да и не всякая женщина согласится жить с ментом, с правильным ментом. Хотя мать живёт с отцом всю жизнь. И счастлива.

К родителям он сегодня не пойдёт. Завтра. Договаривались на завтра. Нет причин нарушать. Хотя совет отца ему бы сейчас пригодился, если бы тот хоть когда-нибудь давал ему советы по службе.

Но между ними было заведено по-другому.

Пётр Викентьевич подчёркнуто дистанцировался от всего, что связано с полицией.

Дома не сиделось. Он накинул куртку, надел ботинки, спустился во двор.

Хотелось громко крикнуть: генерал Крючков – свинья! Но это было бы неправдой.

Неожиданно к нему подбежали два пацана: один повыше ростом, другой – пониже. Тот, что постарше, спросил:

– Не разменяете тысячу? Бабушка просит.

Елисеев порылся в кармане, сокрушённо покачал головой.

Малыши тем не менее не уходили, пока со скамейки не раздался крик:

– Володя! Максим! Ну-ка быстро сюда!

Малышей как ветром сдуло.

Раньше ему представлялось, что в субботу в городе должно происходить что-то особенно весёлое.

Редко так бывает, но ему одновременно позвонили два абонента. Шульман и компьютерщик, что возился с ноутбуком Вики.

Сначала он ответит компьютерщику.

* * *

Артём Шалимов остановился на мосту. Вчера он не проходил тут, и сейчас вид его заворожил. По правую руку Фонтанка уходила вдаль ровно, наслаждаясь разными цветами фасадов, стремясь к чуть расплывчатым в дальней дымке синим куполам разлапистого Троицкого собора, а по левую изгибалась, как длинное тело красивой змеи, таила за этим изгибом что-то мощное, имперское. Вспомнил историю, что в Аничков дворец во времена фаворита Елизаветы Алексея Разумовского не заходили, а заплывали. Отсюда «с корабля на бал». У него – ни бала, ни корабля.

Улица Ломоносова ещё не открыла все свои бары, но в воздухе уже витало напряжение ближайшего вечера, когда люди будут искать отдохновения, собеседника, партнёра, краткого фальшивого счастья, дурного всепоглощающего экстаза.

Вчерашние приключения с Аней и Светой зудели в нём, как созревающий нарыв. «Хорошо ещё не так много денег вчера на них потратил!» – успокаивал себя Артём.

У Пяти углов один бар уже работал. Молодые официанты весело передвигались по залу, лихо обслуживая редких пока ещё посетителей. Артём отметил в памяти это место, но сейчас стоило ещё немного пройтись.

Улица Рубинштейна светилась, как румяная барышня, только что получившая предложение руки и сердца. В бары зазывали, нарядный народ курсировал туда-сюда, в подворотнях кучно курили. Артём примеривал себя к этому раннему вечеру и пока не особо совпадал с ним.

Около памятника Довлатову собрался народ. Артём прислушался, потом приблизился. Чернявый малый в очках выкрикивал стихи пьяным голосом. Что-то знакомое в его чертах… Бог ты мой!

Это же Марс-Кавказ.

Поэт с крика перешёл на ор.

Пара девиц из толпы зашлась в трансе.

А Артём остро захотел написать Майе. Ведь именно Марс-Кавказ своеобразным образом свёл их. И вот теперь вспомнился тот день, потом другие дни с ней. Воспоминания превозмогали обиды. Он же мужчина! Пусть первый шаг будет за ним.

Он быстро набрал сообщение в Ватсапе:

«Привет!»

Ждал ли он скорого ответа? Возможно. Ждал ли ответа грубого? Вряд ли.

На то, что она сразу прочтёт и никак не отреагирует, явно не рассчитывал.

Но…

Он не сходил с места. Всматривался в экран телефона.

Марс-Кавказ неистово забивал в зимний воздух гвозди слов.

Майя не отвечала.

Ну что ж! Тогда в бар!

Благо ушёл недалеко.

Зачем он поспешил? Теперь Майя заподозрит в нём слабость.

Ну и пусть…

Он слабый. Ему трудно в ссоре с ней.

Рубинштейна, Загородный, Разъезжая – они, будто вены гигантского человека, подрагивали машинами, пешеходами; светофоры на время давали этой городской крови другое направление, но вскоре опять возвращали прежние потоки, бурные, неостановимые.

Бармен, подошедший к нему с видом упоительного внимания, вызывал доверие. У такого закажешь выпивку, даже если не собираешься пьянствовать.

– Что вы мне посоветуете?

Парень растерялся от такого вопроса, и все его многочисленные татуировки тоже, казалось, растерялись.

– Да у нас много всего. Вам покрепче? Или наоборот? Вы же про алкоголь?

– Покрепче. – Артём решил, что лучше будет выпить чуть-чуть, но крепкого, чтоб внутри сразу потеплело. Он когда-то знавал одну даму, которая пила только коньяк и не больше пятидесяти граммов в день. Пьяниц при этом она люто ненавидела.

– Тогда текилы возьмите.

– Тащи!

– Золотую, серебряную, пятьдесят, сто?

– Золотую, пятьдесят.

Ранняя барная истома уже прогуливалась рядом с его столиком.

Мягкий свет, непринуждённость, лёгкость, надежда, что с каждой рюмкой будет всё лучше и лучше.

Он стремился вспомнить как можно больше из своей жизни. Артём никогда не задумывался над тем, что в их квартире нигде не было фотографий Вениамина. Да, тогда фотографировались нечасто, но всё же фотографировались. Не может быть, чтоб от брата совсем не осталось снимков! Значит, родители сознательно вытравляли память о нём. Почему? Не хотели травмировать? А если бы он задал им вопрос? Но он не задавал. Видимо, в детстве смерть брата причинила ему такую травму, что воспоминания о ней заблокированы до сих пор. Ведь он помнит Веню, помнит, как тот выглядел, как играл с ним, но всё это словно погрузилось в глубокую тьму. А ведь от него ничего не утаили. Он же спрашивал, где его брат, и ему – он сейчас слышал голос отца из тех времён с немыслимой отчётливостью – открыли, что Вени больше нет, он погиб. А потом ни слова? Это выглядело очень странно, очень. Нелогично. Вдруг мелькнуло перед ним видение: он, маленький, в кабинете врача, горько рыдает, его трясёт, а мужчина в белом халате внушает ему что-то спокойное, белое. Откуда это воспоминание? Он читал в книгах, особенно в остросюжетных, о разных формах гипноза, о лакунах в прошлом, об амнезии. Но он-то здесь при чём? Он абсолютно нормальный человек.

Текилу выпил залпом и сразу заказал ещё.

Ему, судя по всему, психолог сейчас нужнее полицейского.

Вопросы падали на него, как ядра.

У отца, матери и Веры точно имелась веская причина никогда не упоминать при нём о его старшем брате Вениамине.

Вера! Вера! Как он невнимателен к ней!

Он взял сотовый, написал ей в Ватсап:

«Привет! Извини, была страшная запарка на работе. Как ты?»

«Начала лечение. Чувствую себя неплохо. Через две недели, наверное, поеду в госпиталь Кюри, в Париж. Сашка пока не решил с деньгами, но время ещё есть. Я верю в него».

«Я обязательно приеду скоро».

«Хорошо».

Всё спокойно, связь между братом и сестрой крепка и не мешает их личным жизням. По крайней мере, пока. Но почему она никогда не обсуждала с ним смерть Вени? Не рассказывала о нём?

Бар постепенно наполнялся людьми. По тому, как бармены приветствовали новых посетителей, Артём догадался, что заведение держится на завсегдатаях. За соседним столом расположилась весьма экстравагантная пара средних лет. Женщина явно уже выпила сегодня, её бритоголовый спутник, судя по всему, тоже. Они заказали пиво и теперь громко и разнузданно чокались кружками из толстого стекла.

Артём попробовал отключиться от них, но это оказалось не так-то просто. Дама с огненно-рыжими, не очень ухоженными волосами и её гладкоголовый спутник чувствовали себя, как на сцене. Постаревший скинхед стремился произвести на свою приятельницу впечатление. Он что-то длинно, без пауз рассказывал, иногда наклоняясь к ней близко и шепча нечто заветное на ушко, иногда переходя на декламацию.

Заказав третью порцию текилы, Артём мысленно назвал себя алкашом. Досадное слабоволие. А что ещё делать в баре? «Последняя на сегодня», – приказал он себе почти торжественно. Пока бармен готовил напиток, Шалимов, словно оправдываясь перед самим собой, отправил Майе ещё одно сообщение. Сказавши «А», говори «Б». «Я волнуюсь, почему не отвечаешь?» Расчёт был на то, что на такое трудно не ответить. Но… Она снова прочитала и снова проигнорировала. Она унижает его. Ладно. Ещё пожалеет…

Мысли сделали поворот и потекли туда, где с Майей им точно не столкнуться.

Не свою ли вину за смерть Вени так тщательно скрывали от него родственники? Неужели все ему лгали? Он всю жизнь избегал роли жертвы, прикидывался, что ему наплевать на чужие мнения. И вот может так случиться, что самые близкие лепили из него дурака.

Тем временем отношения между рыжеволосой дивой и её другом не на шутку накалились. Видимо, удрученный тем, что барышня не отвечает в должной мере на его ухаживания, а напротив, яростно мотает головой, сопротивляясь ласкам, он поднялся со стула и прокричал:

– Я, между прочим, в Сирии воевал!

Его муза отреагировала мгновенно.

– Ах ты… наёмник! – И плеснула ему в лицо добрую порцию пива.

Посетители дружно ахнули, ожидая неприятностей. Но мужественный воин стоически перенёс оскорбление, взял охапку салфеток со стола и пошёл в туалет умываться. Дама через минуту торопливо последовала за ним.

Артём не любил таких сцен. Они его нервировали, пугали. Бар резко разонравился, и, если бы ему не принесли текилу в рюмке с воинственными, как у военного головного убора, краями, он бы ушёл. Аура места разрушилась этим глупым скандалом.

Однако вскоре парочка в обнимку вернулась к столику. Похоже, во время умывания они всё же нашли общий язык. В питейном зале вновь воцарилась относительная гармония.

Артём попросил рассчитать его. В этом заведении ему делать больше нечего.

Пока бармен нёс счёт, отношения между воякой и коварной рыжеволосой тётей вновь стали накаляться. Чем всё это закончилось, Артём уже не увидел.

Ему наконец надо что-то решить: или он остаётся с Майей и терпит её друзей-революционеров, либо рвёт с ней, либо придумывает что-то третье.

На улице на него беспардонно напала зима, чуть ли не раздевая колючим ветром.

Он пошёл быстро, сунув руки в карманы, один раз чуть не полетел на петербургском снегу, судя по всему нечасто встречающимся с лопатой дворника.

В итоге оказался напротив памятника Достоевскому. Как только он увидел фигуру писателя, жившего в этом районе в нескольких разных домах, показалось, что воздух на несколько градусов потеплел. Хотя, скорее всего, это просто на время петербургский ветер дал себе передышку и, забившись в подворотни, прижался к стенам, чтобы накопить новых сил.

Почему-то стало смешно от известного всем сочувствия классика к падшим женщинам. Теперь иные торгующие своим телом могут сами являться предметом зависти. Хотя чего им завидовать? Чему? Деньгам? Да, деньгам. Такова правда современной жизни. Не все открыто признают главенство денег, многие стесняются, но если ты нищ, никто тебя не зауважает за твой прекрасный характер, талант или ещё что-нибудь немонетизируемое.

Ширина и строгость Владимирского проспекта впечатляли! Он как будто поглощал входящие в него улицы, забирал у них силу, цвет, мощь, высоту. Минуя жёлтое здание Театра Ленсовета, Артём увидел на афише лицо Михаила Боярского. Его усы, узкое лицо, смеющиеся глаза всегда настраивали на что-то лёгкое, необязательное, праздничное. В детстве он пытался карандашом рисовать портреты артистов кино. Вернее, не рисовать, а срисовывать. Боярский получился похожим больше, чем другие.

Не спеша дошёл до Невского. Никуда в этом городе от Невского не деться.

Вчера он познакомился здесь с Аней и Светой.

Батюшки! Так они и сегодня здесь!

Вчерашние его знакомицы топтались на том же месте и, улыбаясь, ворковали с каким-то мужчиной, то ли кавказцем, то ли арабом. Боже мой! А он ведь вчера почти поверил Светлане, которая наотрез отказывалась признавать, что разводит мужиков на бабки. Какой же он лох! Прямо тошно! Везде ложь, одна ложь!

* * *

Володя перечитал текст Майи несколько раз. Сначала он показался ему наивным, но потом пришло в голову, что в этом его преимущество.

Кривицкая сияла.

Похоже, самокритика не её конёк.

«Странная она! Вчера чуть ли не принудила меня к сексу, а сегодня нос воротит. Ну ладно. Ей, похоже, понравилось, а значит, она хоть как-то, но зависит от меня. Конечно, с Викой ей не сравниться. Но Вики нет». От этой мысли ему стало не по себе, но он с детства привык, что жаловаться некому, и, если он расклеится, тогда всё. Тем более что всё происходящее с ним сейчас следует рассматривать через призму определённых обстоятельств, все его действия так или иначе подчинены одной цели. «Я не был нужен Вике всерьёз. Она просто куражилась, пробовала незнакомое. Майе я тоже ни к чему?» Это не так уж и важно. Всё это трогательно, но второстепенно. Любви, наверное, нет, если все, кто ему нравятся, глухи к нему, не чувствуют его, не слышат его, заняты только собой.

Он прав, что ведёт себя так, как выбрал.

– Ну что, у меня получилось? – Майя улыбнулась торжествующе.

– А как могло быть иначе? – Володя улыбнулся ей в ответ. Хотя больше всего ему хотелось сейчас выпить водки. Залпом. Стакан!

Майя впервые испытывала ощущение, когда из пустоты появляется текст. И кайфовала.

– Ничего не резануло? – Она бы удивилась, найди Вовка что-то неидеальное в её заметке, но всё же, как девочка воспитанная, обязана поинтересоваться его мнением. Ещё час назад она предполагала проверить на Володе свой текст, но, принявшись за работу, быстро убедилась, что всё получается круто. В советах она отныне не нуждалась.

Яснов задумался. Майя встревожилась.

– Нет. Мне кажется, всё органично. Интересно.

– Ну, хоть ты и не много в этом понимаешь, всё же спасибо.

– Где уж мне, неучёному, простому театральному такелажнику! – Яснов вздохнул, изобразив, что не обижается, смиряется с гениальностью и превосходством подруги. – Ноутбук ещё нужен?

Майя скривилась.

– Сейчас отправлю текст. И бери, жадина!

– Я не жадина. Если не пригодится больше, я его в сумку уберу. Вещь дорогая. Не дай бог упадёт.

Майя заинтересованно смотрела на друга. Он до омерзения обычный. Зря она нервничала. Такой вряд ли увлёк бы Вику. Или она необъективна к нему? Надо быть внимательнее. Возможно, не стоит его тянуть в их круг. Или стоит?

Майя с телефона послала текст Соне. И принялась ждать ответа.

Володя смотрел на неё. В иные моменты она будто подсвечивалась изнутри. Неужели из-за него? Нет, конечно. Жаждет славы.

У Майи зазвенел приятной мелодией сотовый, она схватила его.

– Майечка, – залепетала Соня, – я получила твой текст. Ещё не прочитала.

– Ясно. – Майя досадовала. Ей страшно хотелось услышать, что она потрясающе справилась.

– Ты, кстати, не заглянешь сегодня ко мне, часика через полтора-два?

– Можно.

– Других планов нет?

– Нет.

– Ну, вот и славно. Тут неожиданно мой однокурсник по журфаку приехал. Он во Франции живёт. Напросился в гости. Будет он, его девушка, её подруга, ещё пара наших однокурсников. Я подумала, тебя это заинтересует и развлечёт.

Володя, не подавая виду, напряжённо вслушивался, по репликам Майи пытаясь понять, о чём речь.

Кривицкая молниеносно сориентировалась:

– Со мной Володя Яснов. Помнишь, знакомила тебя?

– Отлично! Приходите вместе. Буду только рада.

Майя допила чай. Поморщилась. Холодная и горькая бурда.

– Куда зовут? – спросил Яснов так, будто это обычное дело, что они куда-то ходят вдвоём.

– Соня Короткова звонила. Зовёт в гости. Она на проспекте Мира живёт. Пойдём?

– Да.

Они вышли из «Чайхоны» в суету Нового Арбата, тщетно стремящегося отразиться в своих витринах.

– Может, пешочком? – смело предложил Яснов.

Майя окинула его скептическим взглядом.

– А если я устану по дороге?

– Понесу. – Яснов хорохорился, довольный тем, что Кривицкая взяла его с собой. Всё складывалось.

Девушка хмыкнула.

– Какие предложения по маршруту?

– Давай переулками? – спросил Яснов заискивающе.

– Давай. Знаешь, как короче?

– Да. Я всегда тут любил гулять. С детства.

– Что-то ты меня особо по Москве раньше не водил.

– Ты спешила всегда. Только до дома разрешала.

– А… – Майя не собиралась обсуждать прошлое.

Они перешли Новый Арбат, дошли до мощного прямоугольника Дома книги. Затем углубились в переулки.

– Почему Соня позвала нас?

– Туса у неё намечается. Бывшие однокурсники, ещё какие-то ребята. Ты же знаешь, мы любим потусить. – Майя пошла чуть боком и в итоге встала перед ним. Хорошее настроение заставляло её забыть о данном себе обещании близко Вовку больше не подпускать.

Он чуть не врезался в неё. Быстро сориентировался, нацелился на её губы, но она шустро отклонилась и отскочила в сторону.

На Тверском бульваре сугробы нагло подпирали ограду, будто пытались её свалить на проезжую часть.

На одной из скамеек сидел парень с закрытыми глазами. Володя долго не отводил от него глаз. Молодой человек был бледен, выглядел умиротворённо, недвижимо. Рядом с ним стояла тёмная сумка с длинным ремнём. В голове мелькнуло: вдруг он умирает? Может, позвать на помощь? Но что-то внутри сопротивлялось такому решению. Почему он? Полный бульвар народу. С Майей увиденным не поделился. Скажешь, она занервничает, засуетится, позвонит в «скорую», и всё разорвётся между ними; чужая беда сильна. Так они и миновали эту скамейку. Володя с тоской размышлял, что никогда не узнает, как разрешится с тем юношей. Но ему кровь из носа нужно воспользоваться шансом и попасть к Соне домой. Ничто этому не помешает.

Снег неверно хрустел под ногами, грозя стать скользким и опасным.

Обернись он через пару-тройку минут, увидел бы, что мужчина завалился на бок, к нему бросились люди, кто-то закричал. Сердце прихватило у бедолаги так резко, что он не успел позвать на помощь. Просто сел и умер…

Когда Яснов и Кривицкая проходили мимо, он уже был мёртв.

– Хочу сообщить тебе одну интересную вещь. Но пусть это останется между нами.

– Я весь внимание. – Володя уговаривал себя, что тот парень просто задумался и закрыл глаза. Или задремал невзначай.

Майя вдруг обозлилась.

– Что за манера у тебя такая, всё время ерничать? Неинтересно, так и скажи.

– Да что ты? Я ничего такого не имел в виду. – Вова не ожидал подобной реакции.

Майя надулась и шла молча. Слава богу, что она не совершила ошибку. А ведь была близка к этому. Лучше не посвящать Яснова, что его ненаглядная покойная Вика скрывалась под псевдонимом Вероника Трезубцева. Тогда он и вовсе вознесёт её до небес.

Её раздражало, что Соня так долго молчит. Неужели ещё не прочитала? Поглощена приёмом гостей? Чёрт!

– Слушай, у тебя как с деньгами? – Майя не скрывала раздражения. Хотела его смутить. Откуда у рабочего сцены бабки?

– Ну, кое-что есть.

– Хм… – Кривицкая поморщилась. – Нам бы зайти купить что-нибудь к столу. А то неудобно с пустыми руками.

Вскоре им попался продовольственный. Они взяли торт, вина, сыра.

«Вовка, кажется, тратит безоглядно. Странно… – Майю всё больше беспокоило безразличие Коротковой к её тексту. – Теперь-то она уж точно прочитала. Почему не звонит?» Версию о том, что её опус Соне не глянулся, она не рассматривала.

И тут напомнил о себе телефон. Она выхватила его из кармана, но на экране высветилось совсем не то, на что надеялась.

Здрасьте пожалте! Артём подавал весточку. Его величество больше на неё не обижается! «Привет». Нахамил. Сбежал. Потом «привет». Какая глупость! Она ценила в нём, что он фантастическим чутьём всегда угадывал, когда ей нужен. Сейчас всё наоборот. Не до него! Что-то сбилось.

На Сретенке Майя пожаловалась Артёму, что ноги ноют. Они сели в автобус.

Соня не звонила и не писала.

* * *

Света заметила его, они встретились глазами. Девушка, которая вчера чуть не понравилась ему по-настоящему, теперь растерялась. Он спешно развернулся и пошёл прочь. Однако вскоре чья-то рука хлопнула его по плечу.

Он обернулся. Перед ним стояла запыхавшаяся Светлана!

– Ну что, доволен? Все твои подозрения подтвердились?

– Послушай, это ваши дела. Мне-то что? Я вам никто, вы мне никто.

– Только не говори, что я тебе совсем не глянулась. Пригласи меня куда-нибудь! – Она никак не могла отдышаться.

– У тебя же работа. Ответственная. Разве нет?

– Я отпросилась. Хочу с тобой побыть. – Света не напряглась из-за его явной иронии.

– А если я не хочу?

Её лицо на миг посерьёзнело.

– Не игнорь меня, пожалуйста. Я сама за себя заплачу. Только давай посидим. Ну, вот хотя бы тут, в «Греческой таверне». Здесь вкусно.

– Хорошо. Только недолго. Договорились?

– Лады.

Он сам не понял, почему так быстро сдался.

«Греческую таверну» никак не отнесёшь к заведениям тихим. В первом зале вдоль стен стояли столы, а дальше, чуть в глубине, на полную катушку гремела дискотека. Разгорячённые девушки в ярких нарядах, непременно с блёстками, и возбуждённые танцами и близостью девушек мужчины в белых рубашках с расстёгнутыми воротами большими группами выходили курить. Некоторые приплясывали с сигаретами в руках.

Света заказала себе красного вина. Артём соблазнился греческим салатом и мусакой.

Девушка отсалютовала Артёму бокалом, отпила осторожно и немного.

– Гадаешь, на проценте я в этом заведении или нет? Сразу скажу, что нет.

– А в тех, что мы посещали вчера? Бар на Рубинштейна и караоке на Васильевском?

– В тех – да.

Артём не без труда удержал себя от вопроса, отчего она так рьяно вчера рассеивала его подозрения. Какое ему, в конце концов, дело?

– Совсем не хочешь ничего выпить? – Она обратилась так, словно имела на него какое-то право.

– Сейчас я перестану тебе верить. Разводишь на выпивку? – Он улыбнулся скорее примирительно, чем издевательски.

– Плохая шутка. Я же сказала: сегодня отпросилась. Почему отказываешься выпить? Чуть-чуть. Для настроения.

– Я уже пил сегодня текилу. Мне достаточно.

– Прожигаешь жизнь? – Света усмехнулась, и лицо её на несколько секунд обрело совсем детское выражение. – Закажи узо! Это греческая штука такая. Рекомендую.

– Я уж как-нибудь сам.

– Ну ладно. Сам так сам. Чем занимался сегодня?

– Ты меня просила с тобой посидеть для того, чтобы узнать, как я провёл день?

– Просто ты мне нравишься немного. Неужели не видно? – Света раздражённо отпила глоток.

Артёму принесли салат с огромными белыми кусками брынзы. Он проголодался. Начал есть быстро и сосредоточенно.

– Вкусно?

– Неплохо. Брынза отменная. И помидоры сочные.

– Я, наверное, тоже закажу. Больно аппетитно ты его уминаешь.

Артём вытащил телефон. От Майи по-прежнему ни слуху ни духу…

Когда заиграла медленная музыка, Света потащила Артёма танцевать. Он держал её за талию почти церемонно, но его окутал запах её духов. В этом ярко-цветочном аромате скрывалось нечто такое, чего Артёму сейчас остро не хватало. Ему недоставало безмятежности, воздуха летнего дня, уюта, чая, варенья, разговоров, чего-то чеховского, где можно укрыться в необязательности всего происходящего, в отсутствии будущего как одной из версий свободы.

Свете этот запах совсем не шёл. Но исходил он сейчас от неё.

Они вернулись к столику, Света вся сияла:

– Так давно не танцевала с красивым мужчиной.

Артём предположил, что она ждёт ответный комплимент, но решил пока не спешить. Не заслужила!

Постепенно напряжение между ними рассеивалось, поднималось над столом и улетало, чтоб вернуться предельной искренностью, такой, что иногда возникает между людьми, которых жизнь прибила друг к другу случайно, как весенние льдины прибивает к гранитному берегу во время ледохода.

Артёму представлялось, что со Светы сходит налёт вульгарности, и она становится такой, какова на самом деле. Но, возможно, то были всего лишь капризы интеллигентской фантазии.

– Наверное, хочешь спросить, отчего я тебе вчера столько всего наплела?

– Я пока не в курсе сколько, – улыбнулся он.

– Дурачок! Когда кто-то нравится, всегда хочется выглядеть лучше, чем ты есть.

Артёма развеселили её слова. Детский сад с философическим акцентом!

Не будь у него отношений с Майей, он бы заподозрил в таких откровенностях Светы подвох. Но сейчас его уже не удивляло, что девушки много моложе его испытывают к нему влечение. Значит, так и есть! Как у женщин всё устроено по этой части, никогда не поймёшь.

Он весьма галантно довёл её после танца до столика, будто они не на дискотеке, а на балу.

Музыка снова понеслась галопом. На какое-то время он позволил ритму захватить себя целиком, даже начал постукивать рукой по столу и потряхивать головой.

Света смотрела на него заговорщицки и чуть удивлённо.

– Если ты меня осуждаешь, то ты не прав. – Она только что заказала ещё один бокал вина.

– Я не могу тебя осуждать. Во-первых, я не так уж осведомлён за что, так, одни догадки, и во-вторых, я уже говорил, что это не моё дело. – Он быстро возвратился к себе прежнему, рассудительному, сдержанному, недоверчивому.

– Так назойливо открещиваешься от меня. – Света нахмурилась. – Не осведомлён? Я тебе расскажу. Да, я вместе с Анькой зарабатываю деньги тем, что знакомлюсь с мужиками и предлагаю им пойти в заведение, где мне платят процент от того, на что удаётся развести кавалера. Обычно мужчины денег не жалеют. Распорядок стандартный: бар, потом караоке, если получится. Получается почти всегда. Выпившие люди любят попеть. Ты вот, даже и не выпив, на караоке повёлся. Но… чтоб ты знал. Я никогда ни с кем из них не сплю за деньги. У нас в городе так зарабатывают многие девушки. И ничего! Мир не рушится. Зато с голоду не умирают. И вообще… Пьяных мужиков никто не заставляет нас угощать, они сами желают развлечений. Есть спрос – есть предложение. Если бы я работала в музыкальной школе, то получала бы как за пару вечеров. У меня родители пожилые и больные. Можно, конечно, найти мужика и жить за его счёт. Но это разве не проституция? Только цивильная, за неё никто никого не порицает.

Артём уткнулся глазами в тарелку, ковырял вилкой мусаку, но не ел. Выглядело это так, словно он что-то ищет в балканской запеканке. Монолог Светы смутил его. Она говорила яростно, резко, с обидой. Хотя он-то чем её обидел? Но ему почему-то стало стыдно. Мир ужасен, и он ничего никогда не сделал, чтобы изменить его к лучшему. А вот Майя и её друзья хотят. Может, ему действительно к ним примкнуть?

– Давай больше не будем об этом, – взмолился Шалимов.

– Впечатлился? Да я не возражаю. Не будем так не будем. – Света взяла красную салфетку из салфетницы и тщательно вытерла губы. – А что будем?

– Как у подруги твоей самочувствие? Бойфренд не ругал её?

– Вроде обошлось. Хотя, конечно, он недоволен. Чтоб ты знал, он крышует наш, так сказать, маленький бизнес. А заодно с Анькой спит.

– К тебе не приставал?

– О! Тебя это интересует? Нет. Не приставал.

Артём доел мусаку, заказал кофе.

– А чем ещё ты занимаешься? Про помощника руководителя наврала?

– Наврала. Прости. Днём отсыпаюсь. Вечером на посту. Могу не выходить иногда. Но это удар по бюджету. Да и Анька недовольна. Одной страшно.

– А она каждый день?

– Каждый день.

– Музыку совсем забросила?

– Кто?

– Что, Аня тоже музыкант?

– Нет.

– Ну, так что тогда спрашиваешь? Ты, конечно.

– Что ты имеешь в виду? Считаешь, я должна гаммы играть и с листа читать? Или, может, распеваться, как в классе вокала. – Света карикатурно напела: – Ми-мо-ма-ми-мо! – Её красивый голос воспарил над дискотечным шумом. Так крики чаек прорезают тяжёлый шум волн.

– Я не знаю ваших тонкостей. Просто мне бы хотелось, чтоб ты не бросала музыку совсем.

– Думаешь, я талант?

В этот момент в таверну вошли два сильно выпивших парня. Они громко что-то обсуждали, ржали, подозвали официантку и в итоге плюхнулись за столик через проход от Артёма и Светы.

Артём ненавидел таких людей.

Парни вели себя, как Артём и предполагал. Разговаривали громко, матерились, грубо заигрывали с официанткой и, заказав бутылку водки, ушли на танцпол.

Артёму принесли капучино. Кофе оказался посредственным в отличие от греческого салата и мусаки. Он сделал глоток, поморщился и поставил чашку на стол.

– Кофе тут так себе.

– Ты что-то о себе совсем не говоришь? – Света игриво положила подбородок на руки.

– Я вчера пробовал. Но как-то не пошло. Понял, что тебя это мало волнует.

– Много ты понимаешь…

– Ох, если б ты знала, что сейчас со мной происходит. Но, боюсь, рассказывать очень долго. Лучше мне сейчас об этом забыть. – Артём одним глотком допил остывающий и от этого ещё более невкусный кофе.

– Это не совсем прилично. Сначала заинтриговать, потом – в кусты.

– Расскажу чуть позже.

– Позже? А оно будет у нас, это позже?

– Кто знает…

– Смотри-ка. Какой ты!

Тут парни, так не понравившиеся Артёму, возвратились за свой стол, куда уже поставили бутылку водку, рюмки. «Лихие ребята, – расстроился Артём. – Пьют водку без закуски. Значит, скорее всего, неадекваты».

Один из парней, не доходя до водки, вдруг громко обратился к приятелю:

– Посмотри-ка на эту тёлку! Это ведь она с подругой нас на четвертной в прошлые выходные развела?

Второй ухарь бесцеремонно обошёл их стол, нагло оглядел Свету и подтвердил:

– Она! Вот ещё кого-то разводит. Мужик, – он обращался к Артёму, – лучше сваливай поскорее. А то без бабок останешься.

* * *

Шульман и Туманов принесли с собой всё, что необходимо для напряжённого мужского застолья, когда предстоит искать выход. Водка, «Спрайт», хлеб, кусок сыра и нарезка колбасы в целлофановой, чуть жирноватой плёнке. Елисеев сварил пельмени, как ни странно, вполне вкусно пахнущие. До этого он принёс на кухню свой ноутбук.

Шульман разлил водку по стопкам.

– Ну что же, – Дава взял инициативу на себя, – подведём итоги. Когда мы наконец во всём или почти во всём разобрались, у нас забрали дело. Так?

– «Почти» смущает. – Елисеев поставил на стол дымящуюся кастрюлю.

– Моё, конечно, дело маленькое, как скажете, так и сделаю, но мы точно решили, что продолжаем? – Туманов аккуратно резал хлеб.

– Никто ещё ничего решил! – огрызнулся Давид.

– Дело у нас забрали. Но что они в нём разберут без нас? – Елисеев наконец присел.

– В Главке спецов хватает. Расследуют, как им надо. – Дава поднял голову и улыбнулся одними губами. Так обычно улыбаются те, кого распирает гордость. Однако Шульман вкладывал в свою мимику что-то иное. – Вопрос в том, отодвинули нас, потому что не хотят, чтобы мы докопались до правды, или по каким-то другим причинам?

Елисеев, которому было приятно, что Шульман и Туманов приехали к нему, чтобы проявить солидарность, всё ещё сомневался, стоит ли им доводить дело до конца. Забрали и забрали. Спросят их о выводах – таиться не станут. А генерал Крючков пусть сам отвечает за свою самодеятельность.

Запикал домофон. «Это айтишник привёз компьютер Вики, – сообразил Елисеев. – Больше некому». Всё, что удалось вытащить, парень уже сбросил. Осталось только получить сам ноутбук.

Гость некоторое время мялся у двери, ожидая чего-то ещё, но Елисеев сухо поблагодарил его и попрощался. Сейчас не до него!

Иван удивился, что абсолютно не помнит, как его зовут.

Матвей Усков – так звали принесшего Викин ноут, – спускаясь по лестнице, чуть не плакал. Он такую работу провёл, а ему только «спасибо». Хоть бы похвалил! Или чаю предложил бы этот полковник лощёный. За человека не держит! Проклятые следаки! Хватит на них пахать! На углу проспекта и Киевской зашёл в «Магнолию» и купил пять пакетов чипсов. Они его всегда успокаивали. Он покажет этим задавакам. То – «никому ни слова», а когда уже не нужен, слова доброго не дождёшься. Могли бы и на пиво подкинуть или бутылку подарить какую-нибудь красивую. Сволочи!

Один пакет он открыл по дороге к метро. Другие запихнул в рюкзак. Ел жадно, за шерсть свитера зацепилось множество крошек. «Ну и пусть», – решил Матвей. Неужели этот полкаш верит, что я не оставил себе копию?

Елисеев держал в руках то, что отдал ему айтишник. Оказывается, в этой машине существовала иная личность Вики Крючковой, сильно отличавшаяся от образа идеальной девушки, за какую её многие держали. Он уже успел ознакомиться с присланными файлами. Ему предстояло выбрать: посвятить во всё Шульмана и Туманова, бывших членов бывшей следственной группы по делу об убийстве Виктории Крючковой, или нет? Делая это, он окончательно соглашался на незаконное продолжение расследования.

Каждому из них сейчас было как-то не по себе. Недоговорённость сродни плесени.

Елисеев автоматически привёл стол в порядок, рюмки сполоснул, аккуратно расставил тарелки. Патологически ненавидел беспорядок. Случалось, ему вдруг взбредало в голову, что мебель как-то неровно стоит, и он принимался её выравнивать.

– Что это? – Шульман заинтересованно вытянул шею.

– Это ноутбук Виктории Крючковой. Я просил одного нашего айтишника покопаться в нём.

– В деле об этом ничего нет, – обиженно вскинулся Туманов. Он уже догадывался, что ответит на это полковник.

– Я должен вам кое-что объяснить. – Елисеев нахмурился. Не собирался сдавать Крючкова, но ребята приехали к нему, и водить их за нос сейчас – равносильно предательству.

Поэтому он с чистым сердцем выложил всё: и о ночном приезде генерала, и о стволах, и о ноутбуке, и обо всём остальном.

– Сдаётся, с ним что-то произошло после смерти внучки. Он не в себе. И с каждым днём это всё виднее, – подытожил Иван. – Вот такие дела.

– Да, похоже. Не в себе. Что делать-то будем? – Шульман посолил кусок чёрного хлеба. – Напьёмся или?..

– В компьютере Вики много чего нашлось. Она завела несколько аккаунтов на Телеграм-мессенджере, причём входила именно с ноутбука, не с мобилы. Боялась, что телефон более уязвим? Неизвестно. Сотовый её не обнаружен, и вряд ли когда-нибудь его найдут. Полагаю, убийца его уничтожил сразу после преступления.

– Мы же делали запрос в МТС, чтоб нам её переписку рассекретили? Разве нет? – уточнил Дава.

– Да. Запрос был. Увы, ничего там нет, что бы указывало на убийцу. А вот благодаря нашему компьютерному гению…

– Какому гению? – удивился Туманов.

– Ну, из нашей IT-службы, невысокий такой, рыжий. Это он сейчас Викин ноут привёз.

– А… Мотя Усков. Да. Парень продвинутый. Смешной, правда. Непутёвый. Всё уйти порывался, но пока работает вроде. Жалуется, что платят мало.

– Точно. Усков.

Шульман смотрел на шефа с тревогой.

– Так вот, он вытащил всю Телеграм-переписку Вики. Один адрес был не закрыт, между прочим. С него она в последнее время активно общалась с двумя молодыми людьми. С одним весьма откровенно, похоже, они предпочитали жёсткий секс; со вторым спокойнее и нежнее, но с явными намёками на уже случившуюся близость. Потом перекину вам, особенно тебе это, Сергей, будет познавательно. Ты же любишь психологию? – хмыкнул Елисеев.

Туманов никак не отреагировал. Привык к «психологическим уколам».

– Особо интересна последняя запись. Там молодой человек под ником Райский клоун, тот, с кем она пробовала разные сексуальные причуды, пишет, что будет ждать её около библиотеки. Она соглашается. Больше Вика в Телеграме ни с кем не связывалась до самой смерти. Это последняя запись.

Шульман вскочил.

– А этого Райского клоуна никак нельзя вычислить? Он и есть убийца. Это он на камерах у квартиры Рахметовых. Это ему старший Рахметов доверил ключ от хаты. Сто процентов. Чёрт! Чёрт! Именно так. Вику убил её любовник. Есть его телефон?

– Спокойно! Есть, разумеется.

– Давайте пробьём? – Туманов изнывал от нетерпения.

– Не забыл, что дело у нас забрали?

– Да ладно. Шутки в сторону. Где номер?

Елисеев поискал глазами, где записать. Затем подошёл к отрывному календарю (у него всегда был дома календарь, хотя гости, особенно дамы, изумлялись такой причуде), оторвал листок и написал на нём номер.

Шульман в это время уже кому-то звонил.

– Привет! Слушай, сейчас продиктую тебе номер. Пробей, на кого он оформлен. Ок? Жду.

Елисеев продолжил:

– Но самый непонятный – другой Телеграм-мессенджер. До переписки добраться удалось, но номер адресата скрыт так умело, что даже специалист ничего не смог поделать. Этому человеку или группе людей Вика регулярно докладывала, именно докладывала о планах некой революционной группы молодёжи, о её участниках, где собираются, о чём беседуют, как организованы. Эта ячейка занималась тем, что вербовала единомышленников. Для чего? Из переписки это не ясно. Вика просто перечисляла имена. Там шаг за шагом расписано, как происходит отбор кандидатов, кто за это отвечает, потом введение их в узкий круг. Как там звали однокурсницу Вику, с которой ты беседовал вчера и которая, как ты говоришь, по-особому среагировала на твой приход в РГГУ?

– Майя Кривицкая.

– Поздравляю. Ты не обманулся. Она из тех, кто создал эту группу. О ней Вика много пишет, называет «душой» кружка. Судя по донесениям, среди вожаков ещё Софья Короткова, известная журналистка из «Молодёжки». Есть там и другие имена. Всё это напоминает детский сад. Игры в благородных разбойников. Да. Ну и, наконец, из ноута становится окончательно ясно, что Вероника Трезубцева – это действительно Вика Крючкова.

– Кому же она это всё отправляла? Выходит, она втайне шпионила за молодыми дураками, мыслящими себя революционерами? Кому это понадобилось? Выходит, Вика – не только революционерка, но и чей-то агент? – Шульман явно не ожидал такого поворота. Все мышцы его лица пришли в движение, словно кто-то дёргал за невидимые пружины.

– Надо думать кому. Явно не дедушке. – Туманов потянулся к бутылке.

– Я не буду, – буркнул Шульман. – Не такой уж это детский сад, если кому-то потребовалось внедрить к ним информатора.

– Я тоже не буду. – Елисеев взял рюмку, покрутил, поставил обратно.

– Как-то это всё не вяжется. Похоже, Вика та ещё штучка была. Писала оппозиционные тексты под псевдонимом, а сама кому-то стучала на революционную группу. Да и в отношениях с противоположным полом ни в чём себе не отказывала. Не девушка строгих правил. Это факт. – Давид выглядел расстроенным.

– Почему обязательно стучала? – вступился за покойную Туманов. – Может, просто сообщала кому-то. Делилась.

У Шульмана запикал мобильник. Пришла эсэмэска. Он прочитал. Поднял брови.

– Ну что же. Райский клоун – это некто Виктор Небратских.

– Кто? – Елисеев чуть не подпрыгнул. Пошевелил мышкой, высветилась страница одного из присланных Усковым файлов. Начал читать вслух:

«Сегодня в наш круг был введён Виктор Небратских. Я думаю, это непростой парень. Работает в ЧОПе. Имеет навыки военного. Служил в армии. Короткова, по всей вероятности, предполагает его активное участие в будущих акциях. Возможно, он возьмёт на себя роль инструктора».

Шульман слушал, а сам тыкал в экран телефона.

– Видите? Будущие акции. Всё меньше похоже на детский сад, товарищ полковник. Так. Вот он, собственной персоной, Виктор Небратских. На своей страничке в ФБ. Единственный чоповец среди всех Викторов Небратских. Думаю, это он. Ну как? Похож он на того парня, что на видео у квартиры Рахметовых?

– Вика спала с человеком и на него же доносила? – Туманов качал головой.

– И он её убил. – Шульман выдохнул, как спортсмен, только что закончивший упражнение.

* * *

Артём убеждал себя отмолчаться, но не получилось:

– Я сам разберусь.

– Да ладно, земеля. Мы же тебе добра хотим! – Грубая рука легла на плечо Артёма.

С юности он помнил наставления одного своего однокурсника: никогда не позволяй трогать себя без спроса, сразу давай отпор. Шалимов резко взял парня за кисть и отвёл её в сторону, потом отпустил.

– Ах, ты так! Мы с тобой по-хорошему, а ты руки распускаешь.

Парни настроились на конфликт. Их двое, он один. Все преимущества на их стороне. Плюс каждый из них как минимум вдвое моложе его. Да и он не мастак драться. Надо как-то разрулить. А то ещё покалечат!

Обиженные жертвы Ани и Светы враждебно нависали над их столом.

Тут Света плавно поднялась со своего места, совершила руками какие-то неуловимые движения, и смутьяны одновременно согнулись пополам. Шалимов ещё не успел сообразить, что произошло, а Света уже что-то тихо говорила, нагнувшись над одним из своих недельной давности знакомых. После её краткого монолога тот, согласно кивая, убрался к своему столу. Его компаньон, постанывая, последовал за ним. Официанты сбились в кучу и смотрели на всё это обеспокоенно. Когда всё завершилось без скандала, разошлись.

– Давай рассчитаемся. – Света дышала чуть чаще, чем обычно.

Артём не заставил себя ждать.

Счёт им принесли быстро. Чаевые Шалимов не оставил.

Они вышли на Невский.

– Что это было?

Артём всё ещё был ошарашен тем, как Света справилась с двумя бугаями.

– У меня папа вообще-то тренер по айкидо. Показал пару приёмов. Эх, бедный! После инсульта не встаёт, не говорит. А раньше был такой активный…

– Круто ты их!

– В наше время девушкам лучше уметь себя защитить. Газовый баллончик не всегда достать успеешь. В Питере особенно.

– Почему? Это же культурная столица. Я думал, тут спокойная обстановка.

Света расхохоталась.

– Культурная столица? – Смех не унимался в ней. – Ты вот всё по Невскому гуляешь. А съезди куда-нибудь в район метро «Проспект Ветеранов». Там ещё до дома попробуй дойди. Надо скинхедам доказать, что ты не чурка и что ты великую Россию любишь. Я там родилась. Музыкой занималась, с портфельчиком в музыкалку ездила, хорошо, отец меня кое-чему обучил. А то бы изнасиловали да портфельчик растоптали. И на иглу подсадили. И трахалась бы я в подъездах с такими же наркошами. А потом передоз, и привет. Вечный покой! Вот тебе и культурная столица. Все эти дома старинные, на Невском, на Фонтанке, Мойке, они для меня с детства словно в другом мире находились. Я и не бывала никогда ни в одном из них.

– Неужели ни разу? Друзья не приглашали, подруги, мужчины?

– Не довелось.

– В музыкальном училище не учились те, кто живёт в центре?

– Учились, да в гости не звали. Ты всё время о моей музыкальной учёбе печёшься. Это в прошлом. Не береди. Это не вернётся никогда.

– Холодно. – Артём поёжился. – Куда-нибудь ещё зайдём? Или можно ко мне, ну, в ту квартиру, что я снял.

– На Фонтанке? Я помню. Чижик-пыжик, где ты был, на Фонтанке водку пил.

– Пойдём?

– Господи! Я уж думала, окоченею и превращусь в ледовую скульптуру, пока ты меня пригласишь.

Они прошли вдоль крыла Аничкова дворца, внутри которого на месте прежних интерьеров располагались детские студии и кружки, миновали маленький театрик с яркими афишами на стене.

– Вина у тебя нет?

– Нет.

– Давай купим. Мне надо согреться.

Они прошли немного вперёд, и там, в армянском ресторане, им согласились продать бутылку сухого красного вина, правда, предупредили, что её обязательно полагается открыть.

Артём, как мог, вкрутил пробку обратно в бутылку и так и нёс в руке, следя, чтоб она не вылетела и драгоценный французский «Медок» не пролился на сырую заснеженную землю.

Открывая тяжёлую металлическую дверь в квартиру, он произнёс дежурно-мужское:

– Я не готовился гостей встречать. Даже вещи толком не разобрал. Так что на уютное гнёздышко эта квартира сейчас нисколько не походит. Уж не сердись.

– Это поправимо.

Шалимов вытащил из холодильника остатки своего провианта, мысленно похвалив себя, что вчера ночью купил всего с избытком, но Света замахала руками:

– Я так поздно никогда не ем. Ты не в курсе разве, что девушки, заботящиеся о фигуре, вечером ни-ни? Только вино, шампанское или виски со льдом.

– И что, каждый день получается?

– Не каждый, разумеется, деликатный ты мой. Налей лучше мне вина. Сам-то выпьешь хотя бы глоток? Текила уж выветрилась, поди.

– Выпью. Хотя это, конечно, не лучшее развитие событий. – Артём наполнил два высоких, толстых, несколько старомодных бокала. Других в квартире не нашлось.

– Сколько собираешься пробыть в городе?

– Не знаю.

– Директорам библиотек в Москве неплохо, смотрю, платят, раз тут смог поселиться.

– Последнее время лучше стали. Плюс я же один. В смысле, без семьи. Детей нет. Тратить некуда особо. Так. Шалости. На это хватает.

– Шалости? Ты смешной.

Запах Светы наплывал на Артёма, существовал отдельно от неё, от разговора. «Наверное, у неё флакон с собой, и она ещё успела подушиться. Или аромат такой стойкий?» – зачем-то принялся гадать он.

* * *

Соня приготовилась к приёму гостей. Хоть квартира, где она жила, была съёмной, но сдавали её Коротковой давно, и девушка насытила жилище уютными подробностями. Майя у неё всегда чувствовала себя хорошо.

Короткова приехала в Москву из Челябинска, пока училась, жила в общаге, потом, когда устроилась в «Молодёжку», появились средства на съём. Стоимость и район её более чем удовлетворяли, хозяйка, пожилая пианистка, привязалась к Соне и уже долгое время не повышала цену, помогла также и с регистрацией.

Родителей молодая прогрессивная журналистка навещала изредка, поскольку не любила свой родной серый промышленный город и часто сетовала, что нисколечко не ощущает его как малую родину.

Стол хозяйка накрыла весьма церемонно, с блюдечками, приборами, с бокалами для воды и вина, рюмочками, салфетками, с убеждением, что всё разложено как надо, – так накрывала по праздникам Майина мама, и, хоть большой смены блюд не намечалось, трапеза затягивала. «Было, что ли, что-то у неё с этим однокурсником, что она так расстаралась?» – размышляла Майя. Короткова, кстати, скрывала свою личную жизнь таким плотным туманом, что даже догадаться было невозможно, есть у неё кто-то или нет.

Майя и Володя пришли, когда застолье шло полным ходом.

Соня перезнакомила всех с вновь пришедшими. Она, как заметила Майя, нанесла косметики больше, чем обычно. Точно, этот однокурсник «не просто так».

Французский гость сразу начал «тянуть одеяло на себя». Никто из собравшихся этому не противился.

Майя, правда, не разобрала, чем он занимается в Париже. Воображение Кривицкой рисовало гостя как сотрудника одного из наших корпунктов во Франции или репортёра какого-нибудь французского издания, типа «Монд» или «Фигаро», но спросить напрямую она стеснялась.

Девушка гостя, а звался он Константином, тоже была из России, с ней – относительная ясность: учится в Сорбонне, изучает международное право. Зовут Кристина. Она обладала очень полными губами и вела себя так, словно ничего важнее её губ в мире не существует, и даже её участие в разговоре способно оказать на её рот отрицательное воздействие. Ела она аккуратно, маленькими кусочками, и, прежде чем положить что-то в рот, внимательно этот кусочек рассматривала. И подруга у неё была такая же. Нет, внешне они не были похожи, но типаж один. Из цикла: как я презираю всех, говорящих и делающих глупости, и только природный такт и воспитание не позволяют мне об этом кричать на каждом углу. Звали её так же прихотливо, как и подругу, – Августина. Майя поняла так, будто она откуда-то из Прибалтики.

Кроме посланцев «свободного европейского» мира были званы ещё два парня и три девушки. Одну из них Майя узнала, она присутствовала на дне рождения покойного учителя истории Бударагина, тогда, тем летом, когда Майя была влюблена, как никогда потом. Как же её зовут? Память принесла и предложила: Виолетта! Точно. Виолетта.

Виолетта тоже сразу её вспомнила:

– Привет! Ты совсем не изменилась. Как дела?

Тогда, на том дне рождения, с Виолеттой Майя общалась больше всего. Давно это было. Но трепет ещё жив.

Константин привёз несколько бутылок вина и сыр. Новоявленный франкофон нахваливал их с интонациями знатока, употребляя такие выражения, как «послевкусие», «яркий тон», «урожай того года особенно удачный».

– Как там Париж? – мечтательно спросила Соня.

– Париж как всегда. Все пьют вино и веселятся.

– А «жёлтые жилеты»? – Володя Яснов вёл себя на редкость раскованно. Майю это и удивляло, и забавляло: «Для меня старается. Расшибается в лепёшку, чтоб стать другом моих друзей».

– «Жёлтые жилеты»? – Константин расхохотался. – Я тут на Елисейских Полях зашёл в кафе, и за соседним столом двое в жёлтых жилетах сидят. Уж хотел заселфиться с ними, но оказалось – ха-ха-ха! – это реальные рабочие что-то неподалёку ремонтировали и зашли перекусить.

– А если серьёзно? – Майя попробовала сыр, и он ей ужасно не понравился.

– Да ничего серьёзного. Революция не делается по выходным. Да. Французы – народ шебутной, не спорю. Однако никакой реальной опасности для власти от «жёлтых жилетов» нет. Да, наши СМИ, конечно, рады показать, что проклятый Макрон вот-вот падёт. Но это мифология и кремлёвская пропаганда.

Все сокрушённо вздохнули.

Поклонников кремлёвской пропаганды за столом не нашлось.

Константин ликовал от внимания к себе. Вероятно, во Франции он о таком и мечтать не мог.

– Вообще, когда попадаешь на Запад, понимаешь, какая дома помойка. Вот мы прилетели вчера. Господи! Только вышли, у нас уже начали сигареты стрелять, какие-то мужики грязные лезть с предложениями такси, вызвали «Убер», так он ехал к нам полжизни. Потом ещё искали его чёрт знает сколько. А метро? В Париже от станции до станции меньше километра. Можно в любую точку города на метро добраться. А у нас? Сначала на метро, потом ещё надо в автобус залезть да ещё пешочком прочапать.

– Ну, у нас не так уж всё плохо. Такси-то подешевле. – Виолетта похорошела за то время, пока Майя её не видела. Обрела в повадке что-то редкое, изящное.

На её реплику никто ничего не ответил.

– Расскажи, чем ты занимаешься в Париже? – Соня оглядывала Костю ласково, с гордостью. Так гордятся успешным сыном или мужем.

Неожиданно Константин замешкался. Соня же не отступала:

– Судя по твоим Инстаграму и «Фейсбуку», много гуляешь по городу?

Тут Кристина наконец продемонстрировала, что умеет говорить:

– В Европе неприлично спрашивать о частной жизни. Мы учимся. Когда есть время – гуляем. – Губы её, обессилев, опять сомкнулись.

– Да. Учиться в Сорбонне – счастье. С нашим журфаком не сравнить. – Августина очень медленно и нежно взяла салфетку.

– Почему? – изумился один из однокурсников Кости и Сони.

– Там людей учат для свободы, а здесь исполнять задания партии. Разве это журналистика?

Никто не возразил. Майе не пришёлся по душе этот надутый Костя, но больше всего её задевало, что Соня до сих пор не прочитала её текст. Или прочитала и молчит?

– В России нет журналистики. Каждый журналист зависит от власти, от местной или федеральной. Никакая вы не четвёртая власть тут. Вот во Франции… Если пресса раздует скандал, то человек с политической арены уходит. Вспомните Стросс-Кана или дружка Путина Фийона. – Константин выглядел на редкость самодовольно.

– То есть ты хочешь сказать, что им этих расследований никто не заказывал? – Видно, оппонент Кости явно не разделял оппозиционных убеждений.

– Конечно.

– Если слушать наш телевизор целыми днями, то везде будут мерещиться заказчики, – неожиданно прокомментировал назревающую перепалку Яснов. – Константин прав. Мы давно уже не отдаём себе отчёта, где живём. Здесь нет будущего. Все места заняты детьми чиновников. А потом детьми детей. А мы никто. Мы мусор.

«Надо же, как проявляется человек?» – не переставала поражаться Кривицкая.

Когда Соня отправилась на кухню, Майя увязалась за ней.

– Ну как? Ознакомилась?

– Да. – Соня достала из холодильника две бутылки вина.

– И как? – Майя уже заподозрила неладное.

Соня наконец посмотрела ей прямо в глаза.

– У тебя есть будущее как у журналистки. Но пока это ещё сыро. Я не смогу это напечатать под именем Вероники Трезубцевой. Вообще не могу напечатать. А ты не расстраивайся. Дерзай.

Гордая Майя ничего не сказала в ответ. Только кивнула.

Если бы Артём знал, как Майя была расстроена, когда получила от него второе за день сообщение, то не удивился бы, что она не отреагировала.

Дальнейшее застолье проходило как в тумане. Обида поглотила Майю, но ей никак нельзя дать волю – смешно и глупо выдать, как ей не по себе.

Домой она ушла рано, не разрешив Володе себя провожать. Он, похоже, не особо расстроился. Так активно участвовал в беседе, что, конечно же, не хотел уходить. Общество захватило его, и он всё время что-то вещал.

* * *

– Эх! Пока не очень понимаю, что будет дальше, – сетовал Артём Шалимов. – Я сам себя, похоже, потерял. Мне почти пятьдесят лет, а я никто. Ничего не совершил, всегда опасался за свою благополучную колею, стремился всем понравиться, но серьёзного следа, как теперь вижу, ни в чьей жизни не оставил. Вроде все, кого знаю, ко мне неплохо относятся. Но в этом «неплохо» пустота и тлен. – Артёма потянуло на исповедь.

– Что-то ты недоговариваешь. Но это твоё дело. Ты славный. Я не ошиблась. Давай за любовь!

– А есть она?

– Куда же ей деться.

Потом они погрузились в молчание, один раз скрипнула мебель в коридоре, кто-то о чём-то с кем-то поговорил по телефону во дворе, и незнакомый голос впорхнул в открытую форточку.

Вдруг Света запела: «Ой, то не вечер, то не вечер…» Её голос, не очень высокий, ближе к меццо-сопрано, но при этом камерно-лёгкий, звучал свежо, чисто и красиво. Он заполнял слух Артёма с каждой нотой всё больше, и вот уже в нём ничего не осталось, кроме переливов мелодии.

На словах «а есаул догадлив был, он сумел сон мой разгадать» Света поднялась со своего места, подошла к Артёму, села к нему на колени, продолжая выводить мелодию. Запах, звук, почти невесомое тело. Дикий прилив желания, вожделение! Смять её, удовлетворить до предела.

Светлана допела все куплеты до конца.

Он уже собрался припасть к её губам, но она быстро увернулась.

– Думаешь, я доступна? Вешаюсь тебе на шею?

– Нет.

– Хочется сказки, пусть маленькой. Я заслужила. Каждый заслуживает. Поклянись, что не просто пользуешься мной. И это будет не просто секс. Соврёшь – я пойму.

Артём промолчал – наверное, не слов сейчас ждут от него.

На этот раз она не прятала от него губ.

Желание поднималось в них, как температура у больного, быстро, лихорадочно, до дрожи.

Они не раздевали друг друга, быстро сбросили с себя одежду, и тела их сплелись на простыне. Он долго лизал её соски, и ей это доставляло невиданное наслаждение. Ей казалось, что его язык повсюду. Они подошли друг другу, как подходят части пазла, без малейших зазоров и неудобств.

Потом она попросила принести вино. Он налил два полных бокала. Один поставил на тумбочке с её стороны, другой – со своей. Все его желания, вся его сила остались в ней. На её коже, на её губах, в её лоне. Они выпили, почти синхронно поставили бокалы. Она немного отодвинулась от него:

– Сказка кончилась?

– Почему ты так считаешь? – Он был абсолютно искренне удивлён.

– Не считаю. Боюсь!

– А чего бы ей кончиться?

Он не ожидал, что захочет её снова так скоро. Притом сильнее, чем в первый раз. Он подумал, что Света для него никак не реальный человек, а образ, который долго жил в нём, но никак не находил ни с кем совпадения. И вот нашёл! Она повернулась к нему спиной, он обнял её так, как в детстве обнимал любимую мягкую игрушку, большую ворсистую рысь.

Сон взял его к себе некрепко, но удерживал с пленительной лёгкостью. В три часа ночи отпустил виновато. Ненадолго. Уход Светланы Артём безнадёжно проспал.

Он включил настольную лампу, глаза от света заболели, и некоторое время он тёр их, щурился, не в состоянии толком открыть. На время выключил свет. Со второй попытки зрение вернулось. «Надо сходить к офтальмологу. Не первый раз такое уже».

На тумбочке заметил записку. Детским крупным почерком был написан номер телефона и приписка: «Звони. Будить не стала. Ты красиво спал». Листок был неровно оторван. От чего, интересно? Неужели у неё с собой тетрадь?

С каждым своим днём в Петербурге он перечёркивает что-то в себе.

Сотовый извещал об одном сообщении. Наверное, Майя. Она, кстати, тоже жалуется, что по утрам у неё болят глаза. Майя! Майечка! Прости.

Но он ошибся, думая, что его ищет возлюбленная. Сообщение от Веры: «Мне надо с тобой срочно поговорить». Отправлено оно было несколько часов назад. Что ещё с ней стряслось? Три часа ночи! Все разговоры завтра.

Артём погасил свет. Глаза этому обрадовались.

Часть пятая

* * *

Крючков разбудил Елисеева ранним звонком. Не было ещё и шести утра. Но сейчас не до вежливости. Сам он глаз не сомкнул.

Иван, судя по голосу, или уже проснулся, или тоже не спал.

Вчера, отправив своего зама в отгулы, Крючков сразу поехал в Раменки, к Ершову. «Наверняка у него уже есть сведения о стволах», – рассуждал он. Всё это время он нет-нет да возвращался к тому, какой странный всё-таки и даже нелепый набор: два охотничьих ружья и два травматических пистолета. Надеялся, Ершов что-то прояснит. Несомненно, Вика не имела к ним отношения. Но факт остаётся фактом: стволы хранились у неё. А если не подкинули? Если кто-то оставил на хранение?

Генерала сразу насторожила нездоровая суета около отделения. Слишком много полицейских одновременно курят у входа, слишком оживлённо что-то обсуждают. Он попросил водителя близко не подъезжать. Не торопясь, вышел из машины, огляделся, пошёл в сторону крыльца. Он был в штатском, поэтому большого внимания не привлекал. Мало ли кто приходит в отделение полиции и по каким делам! Уловил обрывок разговора.

– Мне он пять тысяч задолжал ещё с той недели. Как теперь отдаст?

Начальник отделения встретил Крючкова мрачно. Вид его никто бы не признал бодрым и подтянутым. Китель расстёгнут, волосы всклокочены, рубашка сидит как-то криво.

– Спасибо за доверие. Спасибо за дружбу, товарищ генерал. – Ершов, похоже, был нетрезв. – Заходите, будьте, как дома, пожалте. Не откажем в гостеприимстве.

Крючков молча рассматривал полковника, не понимая, что происходит

– Я ведь тебе даже всю информацию на Багрова и Соловьёва ещё не передал, как ты просил! А ты уже их цапнул! Менты должны друг друга поддерживать, а ты сдал. Мы что с тобой, не решили бы эту проблему?

Путин на портрете сейчас выглядел куда строже и серьёзнее хозяина кабинета.

– Я ничего не знаю. – Генерал присел, не раздеваясь. – Что у тебя стряслось?

Ершов пьяно улыбался.

– Да ну? Так уж не знаешь? Ладно. Опустим. Ври дальше.

– Успокойся! – Крючков перешёл на суровый тон. – Сядь! Приведи себя в порядок. И поехали отсюда. Тебе здесь лучше не светиться.

– Никуда я не поеду. Зачем? Ещё чего! Я здесь на своём месте. Кто меня здесь засветит? Ты, что ли? Не удивлюсь.

– Можешь рассказать, что случилось? И не хами старшему по званию…

– Да вот, арестовали их сегодня. Любимцев твоих, Багрова и Соловьёва. Буквально полчаса назад. Жёсткое такое задержание было. С конвоем. Как бандосов каких-нибудь. Я думал, ты по этому поводу посетил меня. Разве нет? Наркотики, вишь, они Рахметовым подкинули. Теперь Рахметовых отпускать вам надо. Они же ангелы с крылышками. Весь район наркотой снабжали ангелы эти. Весь. А на ребят – всех собак. Огребут теперь по полной. Ни за что. Вот такая наша служба. Опасна и трудна.

Слушая ругань Ершова, Крючков догадался, что Елисеев всё же внял упрекам шефа и пересмотрел заново все обстоятельства и улики. И вот к чему пришёл. Любопытно. Если арестовали прытких оперов, значит, доказательств достаточно. Получается, они организовали доставку наркоты в квартиру-притон. Дело для нынешнего времени не такое уж необычное. Партия только слишком уж большая. Где взяли, интересно? Из своих запасов? Лукавит Ершов, когда истерит, что это Рахметовы весь район на наркотиках держат. Лукавит. Сами они тоже в деле. Ладно, с операми разберутся. Ему нельзя на них сейчас отвлекаться. Что со стволами?

Ершов между тем не успокаивался:

– Как ты мог быть не в курсе? Никогда не поверю. Неужели предупредить было западло старого друга?

– Я внучку хоронил. – Крючков глубоко вздохнул.

Ершов застыл.

– Они правда всё это сделали без твоей санкции? Это что ж творится? Как так? – Начальник Раменского ОВД вдруг посмотрел на собеседника трезво и внимательно.

– Так, так, так. – Крючков ударил кулаком по столу. Ударил больше для себя, чем для Ершова. – Это так. Я недосмотрел.

Генерала страшно задело, что Елисеев не поставил его в известность. А ведь вероятность того, что опера видели убийцу, очень велика. Как теперь к ним подобраться? Елисеев – сволочь. Всё сделал специально. Обрубил концы. Кому он что доказывает, скот? Зря генерал ему доверился. Чёрт! У него же Викин компьютер! Он ему, сам того не ведая, отдал все карты. Спокойно, спокойно. Не так уж сложно переиграть этого выскочку. Скорее всего, после того как дело у него отняли, он продолжил следствие незаконно. В одиночку. Чёртов Робин Гуд! Тут-то он его и подловит. Но для начала посмотрит в глаза, а потом уж вызнает, до чего он докопался. Кажется, не только до того, что опера – оборотни. Если он пронюхал, что Вика участвовала в глупых заговорах, – дело совсем труба. Начнутся брифинги, пресса заглотит и не подавится. Он, генерал-майор полиции, не спас внучку от смерти, не спасёт и от позора. Революционерка, наркоманка и прочее. Официальные СМИ сделают из неё пугало. А оппозиционные не заметят. Хайпа нет… Или есть? Нельзя, нельзя идти на это. Память Вики – священна.

– Не понимаю. – Казалось, Ершов отрезвел.

– Сейчас поймёшь. Елисеев совсем с дуба рухнул. Помешался на законе. Метит в верха. Плюс твои опера с самого начала ему не глянулись. Вот он и завёлся. Что я могу поделать? – Крючков блефовал.

– Неужели ты на него управу не найдёшь? Хотя уже поздно. По крайней мере, для моих парней. Поздно. Эх ты…

– Ты из них святых-то не делай, из оперов своих. Лучше ответь мне на один вопрос.

– Конечно, товарищ генерал-майор. – Ершов сымитировал покорность.

– Багров и Соловьёв держали тебя в курсе этой подставы?

– Хм… А ты как думаешь? Конечно, нет.

Крючков поднялся.

– Ладно. Тебе же хуже, если врёшь. Елисеева теперь не остановишь. Ты следующий. Он и тебя закроет.

– Так дело же прокуратура ведёт! Кто там его слушать станет?

– Не обольщайся. Чёрт, – Крючков миролюбиво ударил себя по лбу, – совсем забыл! Ты проверил стволы, о которых я тебя просил?

Ершов застегнул китель на все пуговицы.

– Так точно, товарищ генерал-майор. Хоть ты меня и подозреваешь во лжи, я перед тобой чист. Всё исполнил, как ты просил. Правда, результаты тебя вряд ли порадуют. На стволах куча отпечатков твоей Вики. Это точно. Её пальчики теперь в нашей картотеке. Ошибки быть не может.

– Ясно. Надеюсь, ты будешь молчать. Хм… Да. И стволы отдай мне!

Ершов, не раздумывая, подошёл к шкафу.

– Странный такой набор. Два травматических пистолета, два охотничьих ружья. Зачем так много одной девочке?

Крючков ничего не ответил.

Когда начальник ГСУ вышел, Ершов подождал немного, потом открыл дверь в кабинет, осмотрелся, вернулся к столу. Позвонил со служебного телефона.

– Мне есть что рассказать, товарищ генерал-лейтенант.

Крючков уже на улице поразился: его старый приятель явно вёл себя как поддатый, но спиртным в кабинете вовсе не пахло.

Водитель ждал его. Он велел ехать на Цветной.

После всего, что ему сейчас довелось увидеть и услышать, пришла в голову одна мысль, и он недоумевал, почему только сейчас, а не раньше.

На бульваре играли дети, весело, радуясь зиме.

Дом, где проживала семья его сына, – из серии элитного жилья.

Квартиру в нём когда-то купила невестка. До замужества она весьма успешно занималась бизнесом.

Одного из охранников Крючков знал в лицо, но сегодня дежурил другой. Молодой парень без удовольствия пустил его посмотреть камеры, до этого звонил куда-то, получал разрешение. Долго разглядывал удостоверение, спрашивал номер квартиры, где жила внучка, что-то сверял в какой-то нелепо большой тетрадке.

Крючков не собирался ничего скачивать, он всё оценит на месте. Его интересовал вечер того дня, когда он сидел в своём загородном доме и пытался найти ответ у тени своей покойной супруги. И она в итоге выдала подсказку, хоть и с опозданием.

Клавдия любила приговаривать по поводу и без повода: «Смотри не на то, что есть в человеке, а на то, чего в нём нет». И начнёшь лучше к нему относиться. «Или хуже», – всегда добавлял он про себя.

То, что от Ершова не пахло спиртным, показательно.

Он с первой секунды разыгрывал дешёвый спектакль, врал во всём, изображая пьяного и обиженного. Его поведение сразу показалось неестественным, теперь сомнения отпали. Но зачем ему так себя вести? Похоже, он исполняет чужую волю. Видимо, кто-то шантажирует его. Кто-то, кому известно о его участии в подбрасывании наркотиков, в других преступлениях. Кто-то, кому во что бы то ни стало нужно его руками сделать из Вики террористку. На что расчёт? Крючков поверит, что оружие принадлежало Вике? Может ли за этим стоять Елисеев? Не факт. Хотя оперов раскрыл он. Возможно, добрался и до Ершова. Ему это к чему? Мечтает о месте начальника ГСУ, о звании генерала? Не похоже на Ивана. Но люди меняются.

Тот, кто заставляет Ершова плясать под свою дудку, явно причастен к тому, что оружие попало в квартиру Вики после её смерти. И этот кто-то никак не ожидал, что он, генерал Крючков, заберёт стволы раньше, чем полиция при обыске.

Записи подтвердили его догадки. Незадолго до того, как он в тот вечер появился в квартире Вики, кто-то осуществил подставу. Ружья и пистолеты – как на блюдечке. (Весь этот нелепый набор. Судя по всему, злодею пришлось действовать быстро, ничего другого не нашлось.) В кадре мелькнул только один человек, подходящий для этого. Он нес под мышкой большую продолговатую коробку с логотипом фирмы «Самсунг». В неё вполне могли уместиться два охотничьих ружья и два травматических пистолета. Разумеется, гость позаботился о том, чтобы его лицо камера не зафиксировала.

Крючков размышлял, зачем невидимый режиссёр лепил из его внучки главу некоего заговора? Среди молодёжи много реальных бузотёров. Кому нужны искусственно созданные? Крючков подозвал охранника.

– В этот день кто дежурил?

Чоповец посмотрел на дату в углу экрана, что-то прикинул и ответил:

– Не моя смена.

«Тут больше ничего не выяснишь».

Крючков отпустил водителя. Тот выглядел усталым и подавленным. Самодеятельность начальника явно его утомила.

Да и никто сейчас не нужен рядом. Перед ним только-только начали разматываться нити преступления. Это ощущение он уже почти забыл: давно не расследовал ничего вот так, как обычный следак, «на земле».

В центре города камер полно. Проблема в том, что официально просмотр не запросить. Вдруг повезёт и он сам найдёт их где-то рядом?

Во дворе дома располагалось несколько строений. На одном из них кривоватые и малопривлекательные буквы: «Отель». Сын как-то рассказывал, что в Париже есть одно очень известное место, называющееся «Отель», единственная в городе гостиница без названия. Там умер Оскар Уайльд, много лет жил Борхес. Миша рассказывал об этом взахлёб – восторженная натура, так Клавдия воспитала. Крючков, помнится, тогда спросил его о Борхесе. Сын оживился, рассказывал спутанно и сбивчиво, но интересно.

У нас, похоже, это в порядке вещей – гостиница без названия.

Крючков зашёл на ресепшн, вид принял максимально доброжелательный, чтобы не вспугнуть персонал.

У стойки – женщина средних лет, редкость для отельного бизнеса. Обычно стараются привлечь молоденьких.

– Вы бронировали номер? – безразлично спросила тётушка. – Или так? – Она чуть вытянула шею и посмотрела ему за спину. Крючков догадался, что высматривает его воображаемую спутницу.

Тот ещё «Отель»!

– Нет, я не бронировал, – начал генерал мягко. – Хочу попросить вас об одной услуге.

Он не раз убеждался, что на людей её возраста удостоверение действует безотказно. Она ещё застала то время, когда люди считали наиважнейшим делом помогать органам правопорядка и не сомневались в их правоте.

Так и вышло. Увидев корочку, дама преисполнилась серьёзности и пустила его к камерам наблюдения. Он быстро перебросил на телефон тот фрагмент, что его интересовал.

Вышел из двора на бульвар. Осмотрелся. Рядом с аркой завлекало посетителей кафе «Пироги, вино и гусь». Название развеселило и пробудило аппетит. Ну что же, там-то он и рассмотрит всё внимательно, в хлопотливо-непринуждённой обстановке простого общепита.

Только он переступил порог, к нему подбежала девушка, выяснила, что он один, и провела куда-то в дальний зал. Кафе ломилось от посетителей. Официанты в узких проходах между столами демонстрировали чудеса равновесия.

Он заказал греческий салат, пирогов и сок. Подумал, что давно так вот не сидел. Наверное, последний раз с Викой, тогда, в Парке культуры, когда она увидела Соню Короткову и подбежала к ней. Молодые революционеры! Зачем ей это было надо? Чего не хватало?

Он откладывал момент просмотра. Надо сосредоточиться, чтобы ничего не упустить. Камера, по счастью, располагалась под хорошим для обзора углом, но всё же на приличном расстоянии.

Он достал телефон.

Долго искать не пришлось. Номер машины, из которой вышел и быстро двинулся к подъезду Вики человек с коробкой, виден был хорошо.

Наконец-то удача.

Он позвонил в Управление. Попросил одного из своих помощников пробить номер. В ответ услышал удивлённое:

– Это вроде номера из нашего полицейского гаража. Из гаража Главка. Сейчас уточню, конечно.

Пауза длилась не больше минуты.

– Да. Это машина стоит на балансе у нас в полиции.

– За кем закреплена?

– За управлением антитеррора.

Не может быть!

Возглавлявший это управление генерал-лейтенант Родионов, столь скорбевший о Вике, проявляющий такое внимание к их семейному горю, делал всё, чтобы превратить Вику в террористку, и даже послал для этого наймита на служебном авто… Но зачем?

Он сдерживал себя, хотя открытие было ужасающим. Нельзя останавливаться и терять время. Он и прежде не надеялся, что дело забрали в Главк, чтоб раскрыть быстрее. Теперь же отпали всякие сомнения.

Визитка главного редактора «Молодёжки» быстро нашлась в кармане. Он набрал номер, потребовал дать телефон Коротковой. Тот незамедлительно исполнил просьбу. Не поинтересовался зачем. Напуган. Мечтал только об одном: быстрее отсоединиться.

Крючков хорошо помнил ощущение от их первой встречи с журналисткой: она истекала ложью! Как будет теперь? Как она себя поведёт?

Когда он позвонил Соне, та поначалу отнекивалась, просила перенести встречу на завтра: объясняла это тем, что она только что проводила гостей и валится с ног. Но Крючков настоял: дело безотлагательное.

Тогда девушка попросила подойти его в кафе «Шоколадница» на проспекте Мира. Оно работает круглосуточно, как она сообщила.

Девица вела себя самоуверенно. Ничего, он собьёт с неё спесь!

Крючков прибыл раньше, выбрал столик. Соня долго не появлялась, в какой-то момент он рассердился: неужели надула? Но она всё же пришла, хоть и с изрядным опозданием, подсела, протянула руку для приветствия, мягко улыбнулась.

«Девушка явно навеселе, но пытается это скрыть. Вон как спину вытянула, – обратил внимание Крючков. – Ну и денёк. Один притворяется пьяным, будучи трезвым, другая – наоборот».

– Я рада вас видеть. Как вы? Я до сих пор не могу смириться. Страшно её не хватает. Чем могу быть вам полезна? – Говоря это, девушка спрятала взгляд в меню.

– Сегодня похоронили.

Соня подняла глаза. Видно, порывалась что-то спросить, но потом осеклась.

– Что выбрала? – Крючков умышленно создавал между ними некую доверительность.

– Я бы вина выпила бокал, если вы не возражаете.

– Не возражаю.

Крючков заказал бокал и себе.

Вино принесли быстро.

– При первой нашей встрече вы были не так любезны. – Соня пробовала кокетничать.

Крючков не планировал выжидать долго и вступать с ней в необязательные диалоги. Он достал телефон, включил запись разговора Сони и Виктора. Ждал реакции. Смотрел, как Соня изменилась в лице. Потом отпила вина. Едва не выронила бокал.

– Вы пришли меня арестовать? Мне нужен адвокат. – Соня сжала губы, черты её лица обострились.

Она боролась со страхом.

Крючков рассмеялся.

– Много детективов насмотрелась. – Ему нравилось называть её на «ты». – Так не арестовывают. Да и не барское это дело. Я же генерал всё-таки. Не обычный опер. Генералы редко кого арестовывают.

Соня стала ещё мрачнее. Потом лицо её вдруг просияло. Она наконец взглянула в глаза собеседнику.

– Вы меня незаконно прослушивали? На меня есть дело? Насколько я знаю, нет. Я журналист, не забывайте. У вас будут неприятности. Я этого так не оставлю. Чистой воды беззаконие!

Крючков протянул руку и накрыл её ледяную, узкую, почти детскую ладонь.

– Послушай меня внимательно. – Генерал сильнее сжал её руку. – Меня совсем не волнуют ваши вольнодумские дела. Но я должен найти того, кто убил Вику. И так как Вика вертелась некоторое время с вами, ты мне всё расскажешь об этом. Обо всех, с кем она общалась, как общалась, с кем теснее, а с кем формально. Эта информация способна помочь в прояснении истины. Ты же хочешь, чтоб убийца Вики был найден?

– Я ведь не обязана помогать?

– Я мог бы напугать тебя неприятностями. – Крючков отпустил её руку, откинулся назад. – Но не стану. Надеюсь, у тебя не пропала совесть.

– Хм… – Девушка достала телефон, повертела им. – Я ведь тоже всё записываю.

Крючков устало вздохнул.

– Полагаешь, меня это изумляет? Я повержен? Мне, как ты, наверное, догадываешься, уже мало что способно повредить.

Крючков ждал. Соня думала. Он её не торопил. Наконец Короткова заговорила:

– Что вас конкретно интересует?

– Я же тебе только что сказал.

– Хорошо. Я постараюсь.

Дальше Соня во всех подробностях описала ему Майю, Виктора, других ребят, с кем Вика общалась, открыла, что Вероника Трезубцева – это Вика, которая искренне верила в то, что их молодая энергия способна что-то изменить, за что её все любили и уважали. Она скинула Крючкову на Ватсап фото ребят, ссылки на их страницы в соцсетях. В конце она взяла с генерала обещание, что никому из них это не пойдёт во вред.

– Обещаю. Если кто-то из них не убийца.

Соня ахнула и заплакала.

– Ты молодец. – Крючков опять взял Соню за руку, которая уже потеплела. – И последний вопрос. Вы как-то связаны с библиотекой?

У Крючкова из головы не выходило то, что он прочитал в Телеграме Вики. Там, где Райский клоун обещает ждать её у библиотеки.

– Да. Последние два раза мы собирались в читальне на Чистых прудах. Там у Майки знакомый директор.

– Знакомый?

– Не знаю. Она не делилась.

– Адрес помнишь?

– Да.

Когда Крючков, расплатившись за вино, ушёл, Соня опустила голову на руки, потом несколько раз сильно ударилась лбом о стол.

Всю ночь Крючков размышлял, просчитывал варианты и в конце концов, уже ранним утром, понял: без Елисеева ему не обойтись.

– Надо встретиться. – Крючков так не определился, как относиться к Елисееву, враг он или друг.

– Вы же меня отправили в отгулы? – Иван находил в себе силы шутить.

– Через час я буду у тебя. Надеюсь на крепкий кофе.

Сказать, что Елисеев не ожидал этого, нельзя. Но всё же… Как себя вести? Учитывая состояние генерала, было бы не вполне разумным открывать ему всё. Но имеет ли он на это право?

Вчера они определили всех, кто был в квартире с Викой в момент её гибели. Два опера, братья Рахметовы, Виктор Небратских. Оперов вчера арестовали. Рахметовых сегодня, скорее всего, отпустят.

Шульман обещал дожать оперов. Им не резон уже никого выгораживать. Туманова закрепили за Рахметовыми. Хотя тут шансов немного чего-то добиться. Если они при таком давлении запирались, то теперь и подавно ничего из них не вытянешь. Будут орать, что менты издеваются над больным человеком. Любопытно, как обойдутся с младшим – переведут в обычную больницу или просто освободят? Хотя не факт, в Главке их могут ещё помурыжить.

Они с Шульманом и Тумановым, конечно, убедили себя вчера, что убийца – Небратских, но это не снимает проблему мотива. Небратских и Вика состояли в близких отношениях, в квартиру заходили вполне мирно. Провели там ночь. И утро. Опять куда-то ушли, потом вернулись. Что-то случилось по дороге? Ревность? Поссорились? Бывает, конечно. Но это как-то малоубедительно. Без показаний Рахметовых у них крайне слабая доказательная база. Рахметовы, как теперь стало ясно, знают, кто убийца, наверняка. Хотя к чему она теперь, эта база? Дело они больше официально не ведут. А если неофициально, то все эти улики и доказательства имеют ценность лишь для них самих. Тут очевидно одно: только Небратских был знаком с Викой, остальные взошли на эту кошмарную сцену случайно.

Ещё один вопрос тревожил: связана ли как-то революционная блажь покойной с её смертью? Являлись ли два её любовника (вторым, как они выяснили по номеру телефона, оказался некто Владимир Яснов) частью бунтарской жизни и вольнодумных планов? Вовлекала она их? Перед тем, как на короткое время заснуть, он всматривался в фотографии Яснова, Небратских, в приятное лицо Майи Кривицкой, той девушки из РГГУ, с которой общался Туманов. Зачем генерал Родионов так явно намекал, отсылая его к «Бесам», что именно связь Вики с протестным кружком явилась причиной её смерти? Иван попробовал читать книгу, но быстро понял, что всю не успеет, а без этого смысла нет.

Пригодится ли им этот Яснов? Стоит к нему присмотреться? Допустим, Виктор узнал об интрижке Вики с Ясновым. Или что-то ещё открылось ему, пробудившее в нём душегуба?

Кому же Вика писала отчёты? Кто этот секретный адресат? Кому нужна эта безобидная, по большому счёту, информация? И тут, как раз в тот момент, когда запикал домофон, его пронзила догадка, благодаря которой многое встало на свои места. Он, кажется, понял, кто был тайным адресатом Вики. Остаётся ещё кое-что проверить, но…

Крючков разделся, снял обувь, прошёл в комнату, тяжело сел в кресло.

Елисеев включил большой свет.

– Как отдыхается? – спросил наконец генерал.

– Неплохо.

– Смотрю, с нашего последнего посещения квартиры Рахметовых вы далеко продвинулись? – Генерал не счёл нужным объяснять, откуда ему это известно.

– Я хотел доложить, но не успел. Да и что толку, коли от дела мы отстранены? – Елисеева не удивил тон генерала. Он ожидал чего-то подобного.

– Хочешь сказать, всё впустую? – Крючков только сейчас увидел около кровати полковника ноутбук. – Это ноутбук Вики? Что отыскали в нём?

Елисеев долго не отвечал. Перед ним сидел человек, впервые за всю службу подбивший его на явное беззаконие. С другой стороны, он же – безутешный дед, потерявший внучку. Послать бы генерала куда подальше – у него отгулы, дело он официально не ведёт, пусть начальник обращается в Главк, если желает получить информацию. Да и как отнесутся Дава и Сергей к тому, что он посвятит генерала в существующее пока лишь между ними троими? Но он решил рискнуть. Пусть он проиграет! Но нельзя дальше жить с мыслью, что Крючков – враг.

Он максимально подробно пересказал ему всё, что они раскопали.

К удивлению Елисеева, глаза генерала потеплели.

– Я думал, ты примешься всё утаивать от меня, старика. Юлить.

– Почему?

– Я же тебя втянул во всё это! А теперь, когда дело забрали, не дам и ломаного гроша, что наша с тобой самодеятельность не вскроется. Подставил я тебя, Ваня. Ты имеешь право меня послать ко всем чертям.

– Вы кофе вроде хотели?

Крючков прищурился.

– Да. Сделай. Будь так добр.

За кофе Крючков посвятил Елисеева, с какими неожиданными обстоятельствами столкнулся вчера, о выкрутасах Ершова, о том, как в квартиру пронесли травматы и охотничьи ружья, и что ему удалось вытянуть из Коротковой.

Теперь у них обоих фактов столько, что только бери и вычисляй убийцу, а потом доказывай его вину. Увы, полномочий у них на это не было.

В этот день в Москве долго не светало. Такое ощущение, что рассвет передумал и где-то серьёзно задержался.

* * *

Артём никак не мог проснуться. Что-то удерживало от окончательного пробуждения.

Наконец всё же заставил себя вернуться из мира видений в мир реальный.

В двенадцать часов он будет звонить некоему полицейскому. Надо ли ему это? Отступать некуда.

Включил телевизор, скорее, чтоб узнать время, чем что-либо смотреть. 9.35.

«Надо пойти позавтракать где-нибудь. Съесть чего-нибудь горячего»

В поисках работающего кафе пришлось бродить довольно долго. Наконец на другом берегу реки он наткнулся на заведение, крайне неприхотливое, скорее стилизованное под столовку, чем похожее на неё, с большим выбором блюд. «Тарелка».

Обратно шёл быстро. Надо услышать Веру…

Постепенно он привыкал к этой квартире и мысленно уже называл её «домом».

Вера взяла трубку сразу.

– Привет! Извини, я вчера уже спал, когда пришла от тебя эсэмэска. Что случилось?

– Привет! Скажи, у тебя всё в порядке? – Голос её звучал не как обычно. Чуточку больше беспокойства.

– Да. Более-менее. – Неужели она как-то узнала, что он в Питере?

– Точно?

– Точно.

– Или ты просто не смеешь волновать несчастную больную сестру?

– Конечно, я не хочу тебя волновать. Но и поводов особых нет. Всё идёт своим чередом.

Нет! Он никогда не взвалит на неё свою ответственность. Сейчас это немыслимо. Ей и так невыносимо. Ещё вчера он подумывал об этом, но сейчас, слыша её голос, который стал прозрачнее, легче, бессильнее, всякое поползновение втянуть её во всё это, в эти эсэмэски об их давно погибшем брате, виделось ему убийственно бессердечным и чёрствым, чуть ли не преступным.

– Хорошо. Спрошу так: тебе не приходили последнее время странные сообщения?

Внутри у Артёма всё сперва сжалось, потом ухнуло куда-то. Он на несколько секунд скрючился. Слюна не глоталась. Тошнило.

А Вера только повторяла в своей Самаре:

– Алло! Алло!

Он наконец смог выдавить из себя:

– Да. Получал.

Она прочитала ему текст.

– Такие?

– Да. И ты тоже получила?

– Получила.

– У тебя есть предположения, кто их нам шлёт?

– Нет. Просто хотела тебе сказать, чтоб ты не волновался. Это какой-то ненормальный.

– Но этот ненормальный где-то достал номера наших личных телефонов.

– Это несложно при желании. Просто не волнуйся. Прошу тебя.

– Почему он в курсе нашей семейной трагедии?

– Уверена, скоро всё выяснится. – Голос Веры с каждым словом обретал спокойствие.

– Да как оно выяснится? Не понимаю тебя. Скажи, а почему в семье почти никогда не вспоминали Веню, не ходили на кладбище?

– Мы с отцом и матерью ходили. Тебе было нельзя.

– Почему?

– Это не телефонный разговор. Расскажу при встрече.

– Ну а сейчас ты можешь сказать мне, где он похоронен?

– Нет. Прости. Не сейчас.

Вера отсоединилась, оставив только равномерные, неприятные, бессердечные гудки.

Вот это поворот!

Тут же высветилось сообщение от Майи.

«У меня всё нормально. Тронута, что волнуешься».

Вчера он так ждал её отклика. Но сейчас ему было совсем не до этого.

Ситуация усугублялась. Маньяк добрался и до Веры. Веры, над болезнью которой Майя позволила себе подтрунивать. И теперь она демонстрирует, что настроена помириться? Нет уж. Простить её так быстро – это предать Веру.

Уже почти одиннадцать! В полдень надо звонить полицейскому, Ивану Елисееву. Фамилия, как у купца.

Нечто ужасное неотвратимо надвигалось на него и его сестру.

Что он скажет этому Елисееву? Боже мой! Необходимо как-то успокоиться.

Он включил чайник. Насыпал в кружку растворимого кофе. Задумался.

Он не сообщил Вере, что он в Петербурге.

Ему не справиться со всем этим одному.

В этом городе кто-то может ему помочь?

Света? Он её почти не знает. Она – случайность в его жизни, не более.

Лиза! Племянница. Если Вера за это время её известила, что больна, то девочке сейчас точно не до него. Но не факт! Там сложности в отношениях. Лиза, кажется, намеревается вести самостоятельную жизнь и к родителям особо не привязана. Вера, помнится, не хотела её пока в это всё вовлекать.

Чайник забурчал чуть громче, потом ещё громче, слово бегун перед финишем, и наконец с облегчением выключился.

«Лиза, привет! Это твой дядя Артём. Я сейчас в Питере. Если есть желание, можем где-нибудь пообедать».

Племянница перезвонила почти сразу.

– Дядя Артём! Какая неожиданность! Какими судьбами? Командировка?

– Не совсем. Ну что, пообедаем?

– Да. Где и во сколько?

– Давай в полвторого. Я тут не особо знаю места.

– А ты где остановился?

– Снял квартиру на Фонтанке, рядом с Невским.

– Ближе к Неве? – Голос Лизы немного потерял благостность.

– Нет. В противоположную сторону.

– Я бы где-нибудь суши поела… Так-с… Хорошо. Есть «Две палочки» на углу Невского и Владимирского. Может, там?

– Давай.

– Дядя Артём, а можно я буду со своим парнем?

– Без проблем.

Лёгкий разговор. Теперь ясно, что болезнь Веры пока ей не явлена. Правильно ли отказывать дочери в праве посочувствовать матери, помолиться за неё?

Нахлынули воспоминания о том, какой Лиза была в детстве, но ничего с собой не принесли. Расплывчатые пятна: какой-то пикник на берегу Волги, хныкающая девочка. Потом почему-то маленькая Лиза в его видениях выросла и превратилась в Майю, которая трясла перед ним огромным мобильником с экраном, горящим ярко-красным огнём…

* * *

Генерал выглядел таким усталым, что Елисеев предложил ему вздремнуть часок-другой на его кровати, но тот отказался.

Они обо всём договорились. Сейчас главное – не делать резких движений.

Елисеев настаивал, что адресат тайного Телеграм-мессенджера Вики – генерал-лейтенант Родионов. Крючков долго не соглашался, уверяя, что Родионов, очевидно, вышел на след молодёжной группы, а когда Вика погибла, принялся превращать её в террористку, потому что без этого не хватало поводов для окончательного разоблачения антиправительственной деятельности. По мнению генерала, предположение, что он прежде завербовал её, не лезет ни в какие ворота. Однако Елисеев шаг за шагом восстанавливал события, и генералу ничего не осталось, как согласиться. В итоге сложилась следующая картина.

Вика каким-то образом попала в круг молодых людей, числящих себя оппозицией, бунтарями, вольнодумцами, и сразу же пожалела об этом. По неясным причинам она побоялась сказать об этом деду. Родионов как друг семьи знал Вику с самого детства, как и она его. Вероятно, она с ним поделилась своими страхами. Он утешил её, обещал поддержку и попросил не покидать группу, а, напротив, держать его в курсе их замыслов. Готовая бунтарская организация – мёд для руководителя антитеррора. Из рассказа Коротковой следовало, что часть участников революционного круга, особенно Виктор Небратских, убеждали остальных в необходимости акций. Каких, журналистка не уточнила, но можно предположить, что некоторые из этих помыслов пришлись Родионову по вкусу, на уголовное дело об экстремизме материалы подкапливались, оставалось совсем немного до триумфального разоблачения. Между тем Виктор Небратских завёл с Викой роман, они сблизились, ни в чём себе не отказывали, но вскоре Вика, судя по Телеграму, вступила в отношения с Владимиром Ясновым (Короткова такую фамилию не называла). Небратских на время отъезда своего приятеля Рахметова получает ключ от его квартиры. Не исключено, до этого он, движимый ревностью, что-то нашёл у Вики в компьютере или в телефоне, который, скорее всего, уничтожил. И – вполне вероятно – наткнулся на Викины доносы. Она могла случайно оставить страницу открытой, она же не профессиональная шпионка и от любовника слежки не ожидала. Он привёл её в квартиру Рахметовых, провёл с ней ночь, утром задушил, потом положил в ванну и пытался накачать её наркотиками, но толком не успел, потому что тут ни с того ни с сего явились Рахметовы. Они, обнаружив, что натворил их знакомый, ужаснулись, между ними и Виктором начались жёсткие разборки (их окончание наблюдали газовщики Тимоха с Семёнычем). Потом ворвались опера, а Небратских смылся, воспользовавшись тем, что вровень с окном висела люлька. Багров и Соловьёв, очевидно, этого не поняли и посчитали, что девушку убили или уморили Рахметовы. Те всё отрицают, но и Виктора не сдают, боясь срока за соучастие. Эпизод сразу попадает во все сводки. Родионов, разумеется, узнаёт об этом. Он в ярости. Весь его план по разоблачению младоэкстремистов рушится. Пропал ключевой свидетель, а Вике отводилась именно такая роль. И он решает изменить стратегию, задним числом вылепив из Вики террористку и обвинив в её убийстве кого-то из соратников. Один из его людей доставляет в квартиру два травмата и два охотничьих ружья. Родионов вынужден действовать быстро. Видимо, стволы имеют какой-нибудь террористический след, чтобы уж совсем наверняка. У погибшей революционерки должны, по его задумке, изъять оружие, приобретённое у террористов или их пособников. Поэтому он давит на Елисеева, требует обыскать квартиру Вики, заведя разговор о «Бесах», намекает, как надо расследовать дело. Он ещё не в курсе, что Крючков побывал на квартире и забрал стволы и ноутбук. А потом начальник Раменского ОВД, который творил на районе беспредел и давно уже искал себе покровителя, решил выслужиться перед Родионовым, обнаружив, что стволы с «душком». Старая дружба с Крючковым его не остановила. Это же просто подарок: начальник ГСУ просит тайно пробить оружие террористов! Родионов, сразу же смекнув, что к чему, заставил Ершова плясать под свою дудку. Не исключено, что для него не являлась тайной преступная деятельность раменских оперов и их шефа или же он оперативно навёл справки. Видя, что Елисеев и его группа не ведут дело, как ему надо, а Крючков и вовсе действует самостоятельно, он убеждает министра, что производство надо перенести в Главк, поскольку это не простое убийство. Но это не облегчает Родионову жизнь. Тема со стволами не сработала, назначить убийцу тоже пока не получилось. Разгадать бы, что теперь в голове у Родионова.

Крючков и Елисеев понимали, что ни один суд их версию не признает. Чтобы собрать доказательства, нужно время. И полномочия!

Сейчас мяч на стороне Родионова. Если они хотят переломить ситуацию, следует прекратить всякую активность и выжидать. Всем, включая Шульмана и Туманова, надлежит действовать слаженно и спокойно. Друг с другом не общаться. Не давать повода думать, что они продолжают расследование. Дезинформировать и дезориентировать врага. Где-то он ошибётся…

Прощаясь с Крючковым, Елисеев спросил:

– Как же так? Ведь Ершов и Родионов были вашими друзьями.

– От Ершова я действительно не ожидал такого. Но последние годы мы редко виделись. Людям свойственно меняться. Все это знают, но мало кто учитывает.

– А от Родионова?

– Тут всё сложнее.

– Почему? Вы же когда-то служили втроём: он, вы, мой отец. Дружили.

– Да. Это так. Но и не так. Долго объяснять…

Проводив генерала, Иван испытал облегчение. С души камень будто упал. Теперь они действуют солидарно. Да, это тоже противозаконно, это фактически частное расследование, но так уж сложилось. Надо как-то связаться с Давой и Сергеем.

– Давид! Как дела?

– Зашибись! Багрова и Соловьёва отпустили под подписку.

– Ничего не предпринимай. У меня был Крючков. С ним всё нормально. Завтра – подробности. На сегодня отбой.

– Хорошо, шеф. – В голосе Шульмана слышалось разочарование.

Теперь Туманов.

– Сергей, ты где?

– Выполняю всё, о чём условились. Новости такие. Рахметов-младший по-прежнему в больнице. Старший в камере. И к тому, и к другому подобраться непросто, а уж заставить сказать правду ещё сложнее. Ощущение, что доступ к ним сознательно перекрыли.

– Принято. Спасибо! Пока берём паузу. Есть новые обстоятельства.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

Елисеев закрыл глаза, прилёг. Задремал некрепко. Перед ним представали лица Вики, Майи Кривицкой, Виктора Небратских, Сони Коротковой, Крючкова, Родионова. Странным образом в сновидении Майя Кривицкая будто симпатизировала ему. Почему?

Разбудил звонок мамы. Сообщила, что родители ждут его в районе двух часов, не раньше: надо успеть приготовить обед. Подчеркнула: праздничный. Ведь его приходы – это для них с отцом праздник.

Иван улыбнулся. Мать любила укорять его в невнимательности, однако весь родительский уклад, отлаженный, консервативный, строгий, никак не предполагал неожиданных визитов. Он пару раз, когда они только разъехались, пробовал нагрянуть без звонка, и оба раза испытывал неудобство, что помешал.

В двенадцать часов раздался звонок с незнакомого номера. Голос нервный, напряжённый.

– Иван? Меня зовут Артём. Фамилия Шалимов. Ваш телефон мне дал друг вашего отца, Семён Владиславович Синицын. Вас должны были предупредить…

– А… Да. Было такое. Слушаю вас.

– Я вас долго не задержу. У меня много лет назад погиб брат, Вениамин Шалимов. Тогда он был подростком. Есть все основания подозревать, что он умер не своей смертью.

– Откуда у вас такие основания?

– Мне бы не хотелось по телефону.

– Так чем я могу вам помочь?

– Как чем? – На другом конце телефонной связи выплеснулось отчаяние.

Тут Иван поругал себя: нельзя так. Человек надеется.

– Вы изложите свою просьбу. Хотя, скажу сразу, реанимировать дело, закрытое так давно, вряд ли получится. – Елисееву страшно хотелось, чтобы собеседник отказался от своих планов и выкинул из головы всю эту чепуху.

– Дело в том, что я не в курсе, было ли вообще какое-то расследование. У меня есть только слабая надежда, что где-то в МВД, ну, в архиве, сохранились какие-то следы.

– Ох! – Иван понимал, что всё это полный бред, но просьба отца есть просьба отца. – Хорошо. Я попробую навести справки. Не обещаю, но попробую. Пришлите мне в Ватсап все сведения, что у вас есть.

– Когда вам перезвонить?

– Сегодня воскресенье. Архив не работает. Завтра. Я вам сам позвоню. На этот номер?

– Да. Спасибо!

Елисеев, несмотря на всю нелепость просьбы, не огорчился. В архиве МВД работала девушка, на которой Иван когда-то чуть не женился. Есть повод к ней обратиться.

Он ещё на лестнице учуял, как вкусно пахнет из родительской квартиры.

Мать обняла его. Отец встретил уже в комнате, оторвался от просмотра телевизора и послал ему традиционное для них приветствие поднятой вверх рукой со сжатым кулаком. Что-то типа «но пасаран». Обнимал он его, когда прощались. Строгий распорядок во всём.

Иван под пристально-ожидающим взглядом матери отправился в ванную комнату, где тщательно вымыл руки и вытер полотенцем, которое перед каждым его приходом вешали на специальный крючок.

Где-то мать купила такую свежую зелень, что ярко пахнуло летом.

– Как на работе? – Отец никогда не задавал этот вопрос. Чутьё старого милиционера сработало?

Удивительно, Елисеев-старший слушал с интересом, не перебивая. А Иван словно выговаривался за все те годы, что папа игнорировал его службу.

– Да уж. – Отец пригубил кофе, задумался, потом глубоко вздохнул несколько раз, словно делал дыхательную гимнастику. – Жаль твоего начальника. Горе. А тебе, кстати, звонил человек по просьбе Синицына?

– Да. – Иван поразился, что отцу сейчас кажется важным именно это, а не то, о чём он только что ему рассказал.

– И что он хочет?

– Какая-то чепуха. У него сорок лет назад погиб брат! И теперь он подозревает, что его убили. Ну, я, разумеется, ему помогу. Ты не так часто меня о чём-то просишь. Запрошу архив…

– Знаешь, это случайное совпадение, но я помню это дело. Его наше отделение расследовало.

– Вот это да! Неужели помнишь? Сорок лет прошло! Ты тогда лейтенантом был?

– Старшим лейтенантом. Не знаю, почему-то оно врезалось мне в память. Действительно, мальчик попал под электричку. Там был, по-моему, свидетель, который утверждал, как видел, что пацана кто-то толкнул под поезд. Но потом он отказался от показаний, вроде как померещилось ему. Отец мальчика был каким-то начальником по строительной части, он обивал у нас пороги, требовал, чтобы дело снова открыли, что сына его убили, но на него все плевать хотели. В итоге постановили, что мальчика засосал воздушный поток. Несчастный случай, одним словом.

– Там же служили тогда Крючков и Родионов? Они участвовали в расследовании?

– Родионов был начальником. Он во всём участвовал. Крючков, кажется, нет. Поможешь? – Елисеев-старший нахмурился.

– Я помогу, конечно. Я же сказал. В архиве всё должно сохраниться. А что ты думаешь про эту историю со смертью Вики и прочим?

– Крючков же, как я понял, попросил временно притормозить.

– Ну да…

– Вот и притормози.

* * *

Проходя вдоль витрин ресторана, Артём заметил Лизу с её молодым человеком. Тот положил руку ей на плечо и любовно заглядывал в глаза, пока она что-то ему внушала.

Как только он вошёл, Лиза радостно вскочила и подбежала к нему. Они расцеловались.

– Дядя Артём! Как классно, что ты в Петербурге!

Лизин парень встал навстречу, вежливо представился:

– Вольф!

Шалимов любил, когда люди с первых секунд знакомства ведут себя интеллигентно.

Выглядел Лизин бойфренд колоритно. Продолговатое лицо, большие глаза, нос с еле заметной горбинкой. Артёму он почему-то напомнил покойного артиста Виктора Авилова в молодости, только без следов трагического уродства. Голос, правда, у него был совсем другой, чем у знаменитого «Господина оформителя». Мягкий, без большого количества обертонов, но располагающий, ненавязчивый.

– Вы уже изучили меню? – Артём взялся за край стильно оформленного листочка с перечнем блюд.

– Это специальное… Вот тут основные блюда. – Лиза протянула толстую папку. – Мы уже заказали. Теперь твоя очередь. Мы что-нибудь выпьем за встречу? Давай шампанского?

– Вы выпейте. Я не буду.

– Слушай, – она встала со стула, осмотрела его куртку, – а я тебя уже позавчера видела. Эх! Вот это да! Ну ты даёшь! Потом скажу где.

– Где? – Артём изумился.

– Потом. Вольфу скоро на работу уходить. А мы с тобой ещё останемся. Поболтаем по-семейному.

– А где работает Вольф?

– Я официант. В ресторане. Но это не навсегда. Это временно. А вы, Лиза сказала, директор библиотеки?

– Да. Сейчас я в отпуске. Вот решил любимый город посетить. Племянницу повидать.

– А много к вам в библиотеку поступает современных книг? Вы их читаете?

– Стараюсь. И не только то, что поступает в библиотеку. Сейчас в Москве следят, чтобы библиотеки развивались, чтоб работали для читателя. Раньше такого не было. Мы закрывались в шесть, и всё. Баста! Тех, кто хотел зайти после работы, встречала тяжёлая закрытая дверь.

– А встречи с писателями у вас проходят?

– Конечно. И очень много. Недавно был поэтический батл.

– А что сейчас сами читаете? – Большие глаза Вольфа разгорались неподдельным интересом.

– Сейчас такой период у меня, что читаю урывками. В данный момент «Брисбен» Водолазкина.

– Нравится?

– Да. Я люблю такую прозу, европейскую, чуть эстетскую, где сюжет в ощущениях, а не в переживаниях.

– Хорошо сказано. Сюжет в ощущениях, а не в переживаниях. – Вольф быстро достал телефон и записал. – Я ещё «Брисбен» не купил. Вообще, мне из современных больше всех Прилепин нравится. Очень правдиво пишет. Правда, сейчас он слишком большим государственником стал. Протеста в нём стало меньше.

– Да. Прилепин бывал у нас в библиотеке. Интересный человек. Не дикий, как многие патриоты. А то выступал тут у нас один поэт. Так чуть не подрался со слушателем. Вопрос, видите ли, ему не понравился. Провокационным показался. Еле уняли. Стыдобища! Я потом пять объяснительных в департамент писал.

– А что вы закончили? Библиотечный институт?

– Нет. Филфак МГУ.

– Ух ты… Я бы тоже мечтал учиться на филфаке, но… – он потеребил в руках салфетку, – не суждено.

– Поступали, но не поступили?

– Нет. Не поступал. Так сложилось. Долго рассказывать.

– Ну, учиться никогда не поздно.

– Не поздно. Но обстоятельства…

– Вы, как я понял, много читаете. – Артём стремился как-то подбодрить Вольфа, хотя не был уверен, нуждается ли тот в этом.

– Да. Литература – всё для меня. Но я для неё – ничего. Увы…

– Хорошо сказано. Записывать не буду. Запомню.

Вольф улыбнулся.

Лиза едва заметно, но приуныла. Разговор мужчин со стороны звучал странновато и скучно.

Официант принёс на подносе шампанское и три бокала.

– Выпей хоть глоток, – попросила Лиза.

Артём кивнул.

– Значит, ты приехал в Петербург в отпуск. Ходишь по музеям? Я думала, в это время люди твоего плана стремятся в тёплые края. Нет? – щебетала Лиза.

– У меня отпуск короткий. Дай, думаю, съезжу.

– Ты когда прибыл?

– Позавчера.

– И сразу на улицу Комсомола подался?

– Как на улицу Комсомола? Почему?

Вольф углубился в свои переживания и очнулся, только услышав название улицы.

– Не делай изумлённое лицо. Я тебя видела ночью из окна. Думала, что обозналась. Оказалось, нет. Девицу заценить не успела. Но прощались вы весьма трогательно. Не рассказывай, если не хочешь. Но в следующий раз, если туда соберёшься, обязательно позвони. Может, мы дома будем.

Артём смутился.

Вольф выручил его:

– А с издателями вы связаны? Объясню, почему спрашиваю. Вот если, к примеру, никому не известный автор напишет гениальный роман и пришлёт в издательство, его прочтут?

– Могут и не прочесть. Но скорее всего, ознакомятся. И объяснят автору, что он не гениальный.

– Но Водолазкина же открыли? Он тоже когда-то был дебютантом? – с надеждой спросил Вольф.

– Не только Водолазкина. Сальников, Некрасова, Ставецкий. Да и Прилепин ваш любимый был новичком когда-то. Просто любому автору кажется, что он написал гениальный роман. Но у издателей может быть другое мнение.

– Вольф! – Лиза была едва заметно раздражена. – Зачем тебе всё это знать? Ты что, молодой писатель? Лучше доедай! А то тебе идти скоро.

– Нет, конечно, я не молодой писатель. Я просто так, – потупился Вольф.

Уходил он несколько подавленный.

Артём долго вертел в руках бокал с шампанским, из которого почти не выпил. Лиза с удовольствием уплетала суши, и её, казалось, ничего вокруг не волновало.

– Я вижу, у тебя отличное настроение, но я вынужден сейчас обсудить с тобой вещи важные и невесёлые. И ты должна мне помочь.

– Я тебя слушаю. – Лиза немного подалась вперёд. Пока на лице её загорелось только любопытство, свойственное детям. Никакой тревоги.

Артём, стараясь не сбиваться и не злоупотреблять лишними подробностями, изложил ей всё, что собирался: о странных эсэмэсках, что получили он и Вера, и что её мать тяжело заболела.

– Почему же она мне ничего не сказала? – Девушка была вне себя от расстройства. – Да, мы иногда вздорили, я многого не принимаю из их с папой жизни, но…

– Я думаю, ваши ссоры тут ни при чём. Ты же знаешь её. Она готова принести любую жертву ради других. Решила тебя не беспокоить. Учёба твоя и всё прочее.

– Очень мило. А когда, по её замыслу, это для меня прояснилось бы?

– Какая разница?

Лиза смотрела на дядю так, словно хотела возразить, но не могла. Потом вымолвила:

– Послушай, ты же остановился совсем недалеко, пойдём к тебе, чайку попьём. Мне совсем плохо сейчас. Не могу тут. Шум… гам…

– Хорошо.

Артём попросил официанта рассчитать их.

* * *

Майя планировала как следует отоспаться. Но сон не задерживался надолго, то прилетал, то улетал, а к утру – и того хуже – дико разболелась голова. Пришлось вставать и долго рыться в сумочке в поисках таблетки.

Лекарство подействовало не сразу, но эффективно. Последняя серия сновидений выдалась самой интересной за ночь. В них некий неведомый мужчина водил её по магазину, где продавалось всё, что она хотела. Неувязочка вышла в самом конце, перед пробуждением, когда мужчина преобразился в Путина, а в магазине брендовые вещи сами собой заменились китайскими подделками.

Она ещё вечером договорилась с собой, что утром отправит эсэмэску Артёму. Это будет правильное время для того, чтобы он не возомнил себе, будто она готова по первому щелчку отвечать на его зов.

Так она и поступила. Текст вполне определённо подразумевал её настрой на примирение. Странно, но он, так настойчиво искавший её внимания вчера, сегодня не удостоил ни словечком. Почему?

Ладно. Вызов принят. Она так просто не сдастся. Скоро встреча в библиотеке. Нельзя допустить, чтоб она сорвалась.

Звонок Сони её удивил. Ей казалось, что подруга испытывает неудобство, но выяснилось, это не так. Возбуждённый голос, слова торопятся:

– Привет! Ты представляешь, мне рано утром позвонил Виктор Небратских, он только с дежурства, и сообщил, что ему невтерпёж обсудить несколько идей, мы договорились пересечься в «Жан-Жаке» на Никитском, а вот буквально полчаса назад твой друг Яснов объявился и говорит, что тоже имеет сказать нечто важное, мол, ночь не спал, обдумывал это. Я себе не представляю эту встречу без тебя. Надеюсь, ты не занята?

– Они, наверное, только с тобой собираются секретничать? – Майю кольнула обида: Вова с ней даже не посоветовался.

– Брось! В нашем деле ты – это я, я – это ты. Помнишь?

Майя помнила. Они действительно так клялись в день, когда поминали умершего учителя Бударагина. «Только она – известная журналистка, а я – никто, – огорчилась Кривицкая. – Ладно. Если проблему нельзя решить, лучше отогнать её от себя».

Соню, Володю и Виктора она нашла за самым дальним столиком во втором зале «Жан-Жака».

Перед ними стоял огромный чайник чая, на тарелках лежали нетронутыми десерты.

– Здравствуй! – Майя подошла к Володе и чмокнула его в щёку. Потом расцеловалась с Соней. Виктору бросила: – Привет!

Услужливый официант поднёс меню.

– Как ты вчера доехала? – вяло поинтересовался Володя, показывая, что его это мало волнует, но не спросить неприлично.

– Если бы со мной что-то случилось, ты узнал бы. – Майя ещё больше разозлилась: «Всё ещё изображает обиженного. Радовался бы, что доступ к телу хоть разок, но получил. Собственность на людей – самое отвратительное явление в мире. Многие считают это нормой, крепкой семьёй и так далее. Отвратительно! Надо при случае объяснить ему это». – Я буду вино, красное, бордо конечно, салат из куриной печени и лосось. Проголодалась. Уж простите. Вы уже оба поделились с Соней своими задумками? – Она не сомневалась, что её угостят.

– Ты что-то сегодня сама не своя. – Короткова заботливо положила руку ей на лоб. – Не болеешь?

«Всё-таки её гложет вчерашний отказ в публикации».

– Вроде нет. Всё ок. – Майя улыбнулась, давая понять, что рука Сони на её лбу – самое приятное и интересное сейчас.

– Сейчас мы тебе всё расскажем. Но это остро, имей в виду. Приготовься. Давай, Володя, сначала ты.

Яснов начал немного сбивчиво:

– Есть одна идея. Дело в том, что после вчерашней нашей встречи я окончательно убедился, что нам надо готовиться к худшему.

– Кому нам?

– Стране. Народу.

– А при чём здесь вчерашняя встреча? Что в ней особенного? – Майе почему-то хотелось побыстрее урезонить бывшего одноклассника, поймать его на какой-нибудь глупости. «До чего дошло! Его ещё не приняли в группу, а он тут уже свои идеи пиарит».

– Ничего, конечно, особенного. Но то, о чём мы разговаривали, всерьёз затронуло меня. Раньше я об этом предметно не думал. Не было, наверное, единомышленников. А теперь вот ты, Соня, сегодня Виктор, мы с ним только что познакомились, но как будто знали друг друга давно. Я уже было смирился, что кругом одни соглашатели. Некому бросить вызов коррупции, кумовству, пошлой цензуре. Я в «Щуку», вы полагаете, не поступил два раза, потому что у меня таланта не хватило? Да куда там! Набрали всех актёрских детей и других блатных. А теперь, когда я благодаря тебе, Майечка, познакомился со всеми вами и убедился, что ваши намерения чисты, искренни и полностью совпадают с моими, я будто заново родился. Мне кажется, я мог бы внести свою лепту и помочь всем нам превратиться из группы просто разговаривающих и строящих планы озорников в реальную силу.

– До тебя мы об этом не догадывались. – Майя поразилась, как явно и немного нелепо Володя стремится набрать очки.

– Догадывались. Я не сомневаюсь в этом. Просто хочу быть вам полезен. – Яснов будто совсем не реагировал на Майины издёвки.

– Закупишь патроны? – Майя ещё не знала, что попала в точку. Только патронами планирует запастись вовсе не Володя.

– Есть один слив, что на сентябрьских выборах в Мосгордуму зарегистрируют кандидатов от внесистемной оппозиции, – включилась в разговор Соня. – Это наш шанс. Мы должны активно их поддержать. Быть готовыми выходить на площади и требовать отставки клики Путина – Собянина. Призывать голосовать за наших кандидатов. Если шествия не согласуют, всё равно идти. На Западе больше шуму будет. Наверняка начнут разгонять. Так что идеи Володи вполне к месту.

– А в чём идеи-то? – Майя налила себе воду из бутылки, принесённой официантом в качестве комплимента.

– Выйти из тени, из конспиративной ниши. Заявить о себе. – Соня откровенно поддерживала Яснова, брала под опеку, отвечала на адресованный ему вопрос.

– Как мы выйдем, так нас всех в автозаки запихают. Руки и ноги переломают. Или ещё чего-нибудь. Об этом кто-нибудь подумал? Не рано вы так раздухарились? – усомнилась Кривицкая.

– Не рано, – это наконец заговорил Небратских. – Детский сад надоел. Нас так или иначе передавят. Как клопов. И вонь пойдёт. Так хоть сами себе объясним за что. А иначе будем как трезвые, которых по ошибке за пьянку в ментовку забрали. Ха-ха! Хуже всего оказаться терпилами. – Шерстяной свитер доходил Виктору до самого подбородка. Выглядело это так, что свитер вот-вот задушит своего хозяина. Небратских то и дело теребил ворот.

– То есть вы здесь спелись и зовёте на баррикады? А как остальные? Их мнением интересовались? Соня, а слив про московские выборы не деза? – Её испугала одержимость Виктора, его фатализм, но она этого, конечно, не покажет. Весь этот пыл, всё это приближение мятежа подразумевались между ними, но в будущем, а не сейчас. И вот оно – будущее.

– Ты же знаешь, как мы решим, так и будет. Остальные послушаются, – рубанул Виктор.

Майя не нашлась что ответить. Поднесла стакан к губам, медленно выпила всё до дна.

– Скажу сразу, – Соня облизнула губы, – я рада, что Володя и Виктор одновременно пришли к этому. Прежде я сомневалась, что пора. Теперь – нет.

Виктор взглянул на Соню как-то странно, как показалось Майе, недоверчиво.

– К любой серьёзной вылазке надо серьёзно готовиться. – Володю распирало от важности. – А то мы всё только обсуждаем стратегию борьбы, гибридную войну, грезим тем, как сметём режим, как массы людей хлынут в мэрию, Кремль и снесут всех прислужников клики. Потом объявят честные выборы. Но в этом ничего конкретного. Мы боимся перейти некую грань. Но пора. Без этого никак!

«Он держит всех за дебилов? – возмутилась про себя Майя. – Повторяет одно и то же, как попугай».

Виктор опять подёргал свитер.

– Конечно, в прошлые времена это обсуждалось бы только между мужчинами. Но сейчас гендерный слом. Так что не серчайте, барышни. Если бы мы отвели вам роль тех, кто ждёт мужчин из похода, боюсь, вы бы нас прокляли. – Он засмеялся коротко и визгливо.

Соня тоже хохотнула. Майя еле справилась с приступом тошноты. Виктор продолжил, приободрённый:

– Важно то, что нельзя себя обманывать. Стоит отдать себе отчёт, что мы ещё не готовы к серьёзным делам. Увы, мы пока мало чем отличаемся от болтунов всех видов, от навальнинцев до левого фронта. Только мы ещё верим в то, о чём мечтаем. А те, возможно, никогда не верили. Нам следует совершить нечто, что выделило бы нас из общего ряда. Некую акцию… Жесткую… Мы способны всё изменить. Перестать быть жалкими и смешными.

– Например? – спросила Майя.

– Будем обсуждать. Просто шествий недостаточно. Мы не должны дать себя в обиду, позволить измываться над собой. – Виктор говорил всё твёрже. Глаза блестели нездоровым блеском.

– Предлагаешь напасть на полицейских? – Соня то ли обеспокоилась, то ли обрадовалась.

– А ты предлагаешь спокойно давать себя избивать и уродовать?

– Мы же не…

– Не бандиты? – Щёки Виктора резко порозовели. – Разумеется. Но позволь, я договорю. А для начала спрошу: как ты планируешь покончить с ненавистным режимом?

– Ты как будто не посещаешь наши собрания. Всё время это обсуждаем. Собираем единомышленников. Влияем на общественное мнение, много чего ещё, копим силы. Пользуемся слабостью власти, где она есть. – Майя ожидала, что Соня поддержит её, но та молчала.

– И сколько накопили сил? – Взгляд Виктора налетел на Майю, как коршун налетает на зазевавшегося котёнка.

Майя решила не отвечать, только смерила оппонента презрительным взглядом. Но Виктора это не смутило.

– Не обижайся! Соня тоже поначалу сердилась. Я не предлагаю никакого терроризма. Но нам необходимо совершить что-то значимое. Показать, что мы не беззащитны. До московских выборов ещё далеко. А ждать уже невмочь. Менты никого не жалеют. Это известно. Проходили. И нас не пощадят, если мы не подготовимся.

Виктор отпил из чашки.

– Я не поняла. – Майя всё пыталась придать разговору чуть более взвешенный характер. – Что мы делаем? Выходим на шествия перед выборами или что-то ещё?

– Обращение с оружием – это первейший навык революционера. – Виктор будто не услышал вопроса. – Вспомните киевский Майдан. Если начнётся заваруха, а мы, как я понимаю, к этому всё ведём, для этого всё затеваем, это приближаем, он крайне пригодится. Только не говорите мне сейчас о мирных протестах. Тошнит. Оружие я достану. Немного. Но для тренировок хватит. Как достану? Не спрашивайте.

– И где мы будем его хранить? – поинтересовалась Майя.

– В библиотеке у твоего друга. Он же надёжный человек. Ты поручалась за него вроде как? Или нет?

– Надёжный, – выдавила из себя Майя и ощутила в горле что-то тяжёлое и вязкое, мешающее сказать ещё хотя бы слово.

Володя, пока не бывавший в библиотеке у Артёма, почти возмутился:

– Странное место. Какая библиотека? Вы о чём?

– Зато никому не приспичит там что-либо искать. – Виктор как-то неожиданно сгорбился, поник. – Мы там собираемся теперь. Майя это организовала. Клёво, кстати, придумано.

– Тренироваться тоже там будем? – Вопрос мог показаться издевательским, но он таким не был. Эйфория отупляет людей.

– Ну, первую лекцию я вам, может быть, и там прочту. Теорию, так сказать. Потом будем выезжать. В Подмосковье леса большие. Насчёт мишеней и прочего я позабочусь.

– Кстати, насчёт лесов. Тут и мои идеи пересекаются с предложениями Виктора. – Володя торопился, словно боялся, что его прервут. – Я вчера, уже после посиделок у Сони, повидался с одним своим приятелем. Бывший спецназовец. Мы ним очень близки. Он мне почти как отец.

Майя подумала, что никогда раньше не слышала об этом человеке. Володя продолжал:

– Я ему рассказал, что есть такие замечательные ребята, мечтают выходить на митинги, завоёвывать своё право жить в нормальной стране. Так ведь? Что нам надо действовать так же организованно, как «жёлтые жилеты», только с другим эффектом. Он, когда выслушал меня, расстроился. Говорит: так вас же там покалечат, на митингах этих! Я-то уж знаю. Парням яйца отобьют, девкам тоже непоздоровится. И потом он предложил к нему на дачу приезжать. Дача неблизко, но зато место нелюдное. У него участок большой. Он прямо обрадовался: потренирую твоих ребят, сам молодость вспомню. Бойцов спецназа из них не выйдет, но хотя бы убегут в случае чего. И ещё он сказал: я тут видел, как полиция этих «жёлтых жилетов» молотит. Страшно смотреть… Не желает он нам такого. Я вот решил Соне рассказать об этом, у вас же много друзей. Может, кто-то захочет? И она сюда меня позвала.

Соня взглянула на Майю ласково:

– Ты же знаешь, что я без тебя окончательных решений не принимаю. Как тебе эти темы?

– Темы хорошие. Я за.

У Майи не осталось шанса возразить. Хотя настораживало, что и Володя, и Виктор вели себя как-то неестественно, говорили будто не своими голосами. Но, возможно, ей кажется.

– Одно меня волнует. Вот ты, Виктор, сказал, что все эти навыки пригодятся, когда начнётся заваруха. А с чего она начнётся? Правда верите, что её спровоцируют московские выборы с внесистемными кандидатами?

– Мы её сами спровоцируем. – Виктор дожёвывал большой кусок торта «Наполеон». – Вбросим в Сеть инфу, что Веронику Трезубцеву изнасиловали и убили менты. К примеру. Или ещё что-нибудь придумаем.

Соня удовлетворённо хмыкнула:

– Неплохо, Виктор, неплохо.

Все четверо расходились с совершенно разными мыслями.

Виктор дивился собственной тупости. Его понесло совсем не в ту степь и не с теми людьми. Какие из них стрелки? Не случайно Вика иногда поддразнивала его, называя «Райский клоун» с намёком на его наивность. Однако оружие ему всё же надо как-то выкрасть. Откуда? Из оружейной комнаты ЧОПа? Как? Там сто камер, сто охранников. Нет, это чепуха. Он затеял всё это с одной целью. Ему казалось, что умереть борцом за свободу куда лучше, чем если бы его арестовали за убийство Вики и надолго закрыли в тюряге, где его быстро замочат уголовники. Теперь это размывалось, нити рвались. В любом случае – оружие. Красть из ЧОПа – большой риск и сомнительный результат. Надо просто купить. Где взять деньги? Он знал, где держит накопления мать. Если ему удастся купить оружие, эти лохи малолетние хотя бы поглядят, как выглядят пистолеты. Кто продаёт в Москве стволы и патроны? Надо навести справки. Пока денег нет, это бесполезно. А ведь он совсем недавно был счастлив, что Соня свела его с такими прекрасными людьми! Кривицкая-то испугалась, что он предложит спрятать оружие в библиотеке её дружка. Он не сомневался: как запахнет жареным, детка описается. С оружием он обретёт неуязвимость. С оружием он всегда распорядится своей жизнью так, как ему нужно. Как легко оказалось перейти на сторону тьмы! Видимо, оттого, что кругом кромешная тьма.

Соня не жалела ни о чём. После вчерашнего рандеву с Крючковым она уже не была такой, как раньше. Для того, чтобы когда-нибудь возобновить борьбу, ей нужно сберечь себя, только себя. Генерал Крючков нуждается в ней. Это шанс. Теперь ей найдётся чем порадовать Викиного дедушку. Это он так поглумился, что его их деятельность не занимает, а волнует лишь информация, пригодная для того, чтобы найти убийц. Поглумился. Точно. Ещё как она ему пригодится! Он же мент. Да ещё генерал. Она докажет свою незаменимость. Станет неприкасаемой. И сохранит себя. И примется создавать новую группу. Когда придёт время. А в прессе защищать своих бывших товарищей, как бы с ними ни обошлись. Она вызволит их. Соня свято верила, что у неё получится.

Яснов ликовал оттого, как быстро все поверили в старого друга-спецназовца. Друга он им, конечно, никакого не предъявит. Нет никакого друга. А вот дачу отыщет. Мало ли дач. Если возникнет необходимость, конечно.

А вот Майя была всерьёз напугана. Ей мечталось, чтобы Артём взял её на ручки, но тот не выходил на связь. Ей предстояло бороться с собой. За себя, свои убеждения, свою жизнь.

* * *

В квартире Лиза, не раздеваясь, опустилась на маленький стул в прихожей и разрыдалась. Артём пытался её успокоить, говорил, что надо взять себя в руки, что мама не обрадовалась бы, увидев её такой. Действия всё это не возымело.

Когда женщина плачет, лучше набраться терпения. От утешений слёзы текут сильнее.

Громкие истеричные рыдания постепенно сменились беззвучными. Шалимов протянул руку, она опёрлась на неё, встала, он помог ей раздеться, ужасаясь, как сильно девушка дрожит. Довёл до кровати, уложил, отправился на кухню, чтобы сделать чай. Когда он вернулся с дымящейся чашкой, она лежала тихо и смирно, из-под одеяла только голова виднелась. Не говоря ни слова, чуть подтянулась, выпрямилась, затем взяла чашку, подняла её к губам и начала аккуратно пить. Маленькими глотками. Горячо.

Щёки её вскоре порозовели. Черты лица разгладились, избавившись от гримасы страдания.

– Когда ты был в Самаре, как мама выглядела?

– Как всегда. Подтянута. Красива. Она уверена, что поправится. Ждёт, когда будут улажены все формальности, чтоб ехать на лечение в Париж. Хотя у твоего папы с кредитом пока не очень получается, как я понял. Но она верит. Не сомневается в нём.

– Просто прекрасно! Вся семья в курсе, а меня даже не оповестили.

– Оберегают, наверное. – Артёму тоже было не совсем ясно, отчего Лизу держат в неведении. Совсем не рассчитывают на неё? Или правда боятся, что она сорвётся, выхолостит себя болью.

– У меня тоже есть кое-что не очень приятное, о чём родители не в курсе. Я вылетела из университета.

– Совсем?

– На первом курсе отчисленных не восстанавливают.

– Как же ты умудрилась?

– Ты меня осуждаешь? – Лиза поставила чашку на тумбочку.

– Нет. Беспокоюсь. – Артём всё это время стеснялся сесть на кровать, где лежала девушка.

– Долго рассказывать. Сама виновата. Но я ни за что не вернусь домой. Пока устроилась в гостиницу администратором. Оказалось, прикольно. Не так уж и тяжело. График – сутки через двое. Но там прикорнуть спокойно можно ночью. Платят сносно. Хватает, чтоб квартиру на окраине снять, и на жизнь остаётся. Вот Вольф появился. Всё так неплохо шло. И тут такое горе. – Похоже, она снова приготовилась заплакать.

– Ситуация, конечно, серьёзная. Но случаев, когда рак излечивают, теперь всё больше. Особенно за границей. Я читал об этом.

– Хочется поверить в это. – Лиза провела ладонями по лицу, от щёк вверх, к волосам. Назревавшие рыдания, похоже, отменились.

– Ещё чаю?

– Можно.

Артём отправился на кухню, а через минуту племянница присоединилась к нему.

– Обещала Вольфу бросить курить, но так охота. Можно я одну?

– У меня нет. Я не курю.

– У меня есть. Спасибо.

Девушка сбегала к вешалке, взяла из сумки пачку и зажигалку. Прикурила не сразу, а когда всё же получилось, кухня наполнилась запахом табака.

Он вынул из посудного шкафа блюдце и подал ей:

– Пепел можешь сюда стряхивать.

– Завтра буду решать, как быстрее попасть в Самару. Моё место сейчас там.

– С работы не выгонят?

– Что-нибудь придумаю. Я же ненадолго. Поменяюсь сменами с кем-нибудь. У нас девчонки классные. – Она замолчала, видимо, оценивая, действительно ли получится задуманное. Потом продолжила: – Давай теперь поговорим о моём покойном дяде Вениамине. Я готова. Всё. Я спокойна. Тебе страшно от этих эсэмэсок? – Лиза закинула ногу на ногу.

– Немного да. Тон у них враждебный. Неприятно знать, что кто-то тебе неизвестный, невидимый, неопознаваемый в любой момент может войти в твою жизнь и начать ворошить её против твоей воли.

– А маму они тоже напугали?

– Ты знаешь, я не понял. Она в основном старалась успокоить меня.

Лиза длинно затянулась. Потом чуть подняла голову и долго выпускала дым.

– Ты совсем не помнишь то время, когда Вениамина не стало?

– Почти нет.

– Странно. Совсем ничего?

– Какие-то обрывки. Ощущение, что я слышал об этом от кого-то другого, а собственной памяти будто и нет вовсе. Скажи, а тебе мама часто рассказывала о Вениамине?

– Нет. Я никогда не спрашивала. Мне с детства хотелось жить своей жизнью. Прошлое не особо меня занимало. То есть информация о том, что тот, кто мог бы быть моим дядей, погиб, во мне существовала, никто её от меня не скрывал, но не волновала.

– Вот и у меня так же.

В сознание Артёма помимо его воли ворвалась сцена, где он, совсем маленький, сидит на стульчике перед врачом, а тот утешает его, произнося что-то мягкое, ласковое, умоляет уснуть. При этом комната совсем не похожа на больничную. Отовсюду льётся слабый зелёный свет.

Он замотал головой, чтобы стряхнуть видение. Что это? Реальное воспоминание или у него начинаются галлюцинации?

– Мне кажется, что Вера и наши с ней родители, Бог меня простит, что-то скрывали. Возможно, моего брата действительно убили. Но сама рассуди, зачем убивать четырнадцатилетнего мальчишку? Кому он что плохого успел сделать? Значит, его убрали, чтобы заставить кого-то из его близких что-то совершить или, наоборот, не совершать. Я так думаю.

– Ты хочешь сказать, это всё… из-за каких-то дел дедушки?

– Я не знаю. Папа не был человеком открытым. О работе никогда особо не распространялся. Я тут, кстати, случайно в поезде, когда из Самары возвращался, встретил людей, что сталкивались с ним по работе. Представляешь, я от них чуть ли не больше о нём услышал, чем от него самого за всю жизнь. Мне было известно только, что он всю жизнь работал в строительстве. И при СССР, и потом. А они мне понарассказывали каких-то случаев, где папа прямо доблесть проявлял служебную, и что человек он был исключительный, отзывчивый и так далее.

– А что конкретно они говорили? – Лиза потушила сигарету.

– Мы выпивали, я детально не помню. Только не сделай вывод, что я не любил отца. Любил. Я же с ним и с матерью был до конца, жил с ними, ухаживал, но между нами всегда, до самой его смерти существовала раз и навсегда им установленная дистанция. Он помогал мне, но не до такой степени, чтобы я превратился в инфантила, следил за моими делами, но не вмешивался. Как-то так… Сложно это объяснить. Возможно, поэтому ему удавалось так всё устроить, что мне и в голову не приходило расспрашивать его о Вене. Хотя его самого я помню хорошо, даже не внешне, а облик, он играл со мной, что-то весёлое для меня придумывал. Но всё это я только сейчас понимаю. По-настоящему. Прежде это всё словно спрятали глубоко-глубоко. Для тебя это выглядит чушью, наверное, но это так.

– А бабушка как себя вела?

– Она всё делала, как отец. Боготворила его больше всех, больше детей.

– Даже когда дедушка умер?

– Для неё всё заслонила эта смерть. Моя задача была хоть как-то её отвлечь. Даже сюда её возил, в Петербург. Она, помню, в восторге осталась от поездки.

Лиза достала сигарету из пачки:

– Всё. Это последняя. Да. Я, кстати, дедушку и бабушку помню мало. Да и видела их нечасто. Скажи, ты хочешь, чтобы мы Вольфа подключили к нашим изысканиям? Он умный и находчивый. У него золотая голова. Вдруг в неё что-то интересное придёт, когда он нас послушает?

– Я не возражаю. Но что и как мы будем искать? – Артём, до этого стоявший около плиты с чашкой кофе, сел за стол.

– Ты ноутбук с собой не взял, конечно.

– Нет. Только телефон.

– Тут хороший Интернет?

– Не жалуюсь.

– Ты уж, конечно, раз сто забивал в поисковик своего отца и брата.

– Нет. А что там может быть? Фамилия распространённая.

– Ну, попробовать-то можно.

Она, не вынимая сигарету изо рта, прошла к вешалке у входной двери, где висела её куртка, и вернулась вполне довольная, с мобильником в руке.

– Вольф спрашивает, как дела. Что ему ответить?

– Что хочешь. Твой же друг. – Артём растерялся от такого вопроса.

– Есть такое предложение. Давай через некоторое время зайдём к нему в ресторан. Перекусим, потом, после закрытия, заберём его. И пусть присоединяется к нашим поискам.

– Я забыл кое-что сказать тебе. Я обратился к одному человеку, связанному с органами. Он обещал поискать в архиве что-то о Вениамине. Я рассудил: если его действительно убили, как утверждает – будь он проклят! – автор эсэмэсок, в полицейском архиве должен остаться какой-то след.

– Это хорошо. Нам в помощь

– Ты, я смотрю, вошла в раж.

– Ты кофе пил? Сделай-ка и мне. Хотя нет, я сама. Ты что-то дышишь тяжело. Утомило тебя всё это? Бедный! Ничего. Теперь мы все вместе.

Сумерки зимой настойчивы. После зимнего солнцестояния Артём ежегодно ободрял себя тем, что каждый день длиннее предыдущего, но когда темнело, огорчался.

Лиза курила, дым кольцами поднимался к белому, в маленьких трещинах, потолку.

«Она совсем не похожа на мать». Он исподволь разглядывал её. Одной рукой она держала сигарету, а другой копалась в телефоне.

– Да. Ты прав. Шалимовых много. Нужно время. Когда человек из органов обещал выполнить твою просьбу? – У Лизы, в отличие от Артёма, не наблюдалось ни капли сомнений в том, что они всё выяснят.

Артём завидовал её юности и неукротимому желанию ввязаться во всё, что предлагает судьба. Он даже в юности таким не был. Всегда осторожничал, всё рассчитывал. Полагал именно это залогом успеха.

Только сейчас он, дурак, осознал, что она старается не ради него, а ради своей матери. Ведь ей тоже приходят эсэмэски, да ещё когда она в таком состоянии! Лизой руководит решимость это прекратить, и больше ничего. Он здесь ни при чём.

– Обещал завтра.

– А он не вычислит нам того, кто пишет эсэмэски? У них же теперь в полиции куча способов для этого.

– Не уверен, что это так просто, однако я спрошу у него. Но для этого мне надо показать ему свой телефон.

– Неужели по-другому нельзя?

– Я с ним почти не знаком. Да и тут не полицейский, тут хакер нужен. Русский хакер. – Артём улыбнулся своей жалкой остроте.

– Боже мой! – Лиза хлопнула себя ладонью по голове. – У меня же есть такой человечек. Он учился с нами. Настоящий самородок. В компьютерах – просто царь. Ну-ка, я наберу его.

Через несколько секунд она уже щебетала с далёким неизвестным абонентом.

– Привет, Лёшик! У меня к тебе дело. Ты сейчас занят? Нет. Ну и отлично. Можешь приехать по одному адресу на Фонтанке? Какой здесь дом? – Это она уже обращалась к Артёму.

– Фонтанка, сорок семь.

– Услышал? – Лиза продолжала разговор с загадочным компьютерным гением. – Ждём. Через сорок минут приедет. – Она снова обращалась к Артёму. – Может, чем и поможет. Про него говорят, что чудеса творит. Причём никакого специального образования. Чистый опыт. Непонятно только, зачем он учится в моём бывшем университете. Но у всех свои причуды. Корочку очень хочет, скорее всего.

– А ты-то собираешься учиться ещё?

– Да. Только не в нашей помойке.

– Слушай, – Артёма всё больше тяготила усталость, – я что-то выдохся. Пойду приму горизонтальное положение ненадолго. Ничего?

– Конечно. – Лиза не отрывалась от телефона. – До прихода Лёхи как раз отдохнёшь чуть-чуть.

Артём лёг на спину, тело возвращало себе гармонию. Если он сейчас заснёт, остаток дня будет полностью разбитым.

Опущенные веки дарили глазам прихотливые цветные узоры. Постепенно он сумел зацепиться за то состояние между сном и явью, когда способен в любой момент вернуться к действительности, но в то же время находишься внутри иллюзии, где властвуют непредсказуемые видения.

Он поражался, как это получилось вернуться в детство, неужели возможна машина времени? Артёмка Шалимов в их старой квартире, которую он вообще-то помнил очень слабо, но тут она возникала с фотографической точностью, с белыми, украшенными пошловатыми рисунками в виде сердечек обоями, с детской с тремя кроватками, накрытыми одинаковыми покрывалами, и наглухо занавешенным окном. И вот он вскакивает со своей кровати, начинает кататься по полу, бьётся головой о паркет, тупая боль (чувствовалась как вполне реальная) заливает его с головы до ног, и он кричит: «Где мой брат, вы забрали его у меня, я хочу к нему!» – и снова бьётся головой. К нему подбегает девочка, у неё тугие косы с бантами и белое парадное платьице, какие надевают на школьные утренники, она хватает его за руки, но он начинает их яростно кусать, потом прибегают двое взрослых – он почему-то не способен их узнать, более того, он незнаком с ними. Они силой кладут его снова на кровать, заталкивают ему в рот большую круглую таблетку. Какое-то время мужчина удерживает его слабенькие детские руки и ноги, а женщина гладит по голове, что-то бессвязно причитая. Он силится разобрать, но это всего лишь набор звуков, вроде «арамарарабаратарабараминаминчикмамакчи». А по подбородку его что-то течёт. Это пена. Он знал это тогда, сорок лет назад, знает и сейчас. Пена! Потом его словно парализует, он с трудом двигается, но внутри наступает успокоение, он обильно потеет, и от этого ему хорошо, он поворачивает голову набок и видит девочку, но теперь волосы её распущены. Она стоит, скрестив руки, и, не мигая, смотрит на него, как смотрят на змею, что внезапно попадает в поле зрения. Затем подходит к нему, наклоняется и громко кричит:

– Дядя Артём, дядя Артём, дядя Артём!

Лиза трясла Артёма за плечо, поражённая, что он так долго не просыпается.

– С минуты на минуту Лёха прибудет. Я обещала встретить его внизу.

Артём резко поднялся; лоб пронзила боль, словно он не во сне бился им об пол, а наяву. В ванной ополоснул лицо холодной водой. Немного пришёл в себя. Лиза одевалась. Он натянул ботинки и накинул куртку.

– Не замёрзнешь? Лучше застегнуться. – Лиза скептически оценила его вид.

– Так мы туда и обратно.

Около парадного уже нервно прохаживался парнишка с длинными, удивительно светлыми и лёгкими волосами. Артём почему-то предположил, что в детстве его должны был принимать за девочку. На спине его чуть подрагивал маленький рюкзачок.

– Салют! – Лиза окликнула парня, засмотревшегося в другую сторону.

– Приветик! Вот, примчался. Если бы не ты просила, с места бы не двинулся. Но ты знаешь, что для тебя… хоть на Фонтанку, хоть на Мойку, хоть на Пряжку.

Было видно, что у них игриво-дружеские отношения, без всякого подтекста, какие случаются в очень ранней юности. Лиза представила Артёма Лёше, и они поднялись в квартиру. Компьютерный гений долго расшнуровывал огромные высокие ботинки. Потом изъявил о готовности приступить к делу.

Лёша притащил на кухню свой рюкзак, но открывать не стал. Положил на пол около стены.

– Чаю? – Лиза принадлежала к той породе женщин, что довольно быстро принимались хозяйничать в любом месте, где находились.

– Да нет! Пока обожду. Излагайте, в чём нужна помощь.

Артём достал сотовый, открыл эсэмэску и показал Алексею.

– Вот такие странные сообщения я получаю уже три дня. Также их получает моя сестра. Мы бы хотели просить вас помочь выяснить что-то об отправителе. Это возможно?

– Эх! – На добродушном и открытом лице Лёши читалась досада. – Вы бы сразу сказали. Я бы не приезжал. Этот способ отправки эсэмэсок фактически гарантирует анонимность.

Артём и Лиза одновременно покачали головами.

– Неужели даже IP-адрес не вычислить?

– Там, скореt всего, цепочка. В общем, долго объяснять. Если человек заботился о том, чтоб его не засекли, вычислить его будет почти невозможно. Следственные органы ещё могут. На их запросы обязаны отвечать все сервисы. В полицию не обращались?

– Ты сказал, почти невозможно? – Лиза смотрела другу прямо в глаза.

– Мать, не лови на слове.

– Я помню, что зря ты ничего не говоришь.

Лёша начал морщиться, мять губы, немного раздул ноздри.

– Ладно, я попробую.

Достал из рюкзака маленький ноутбук, включил и принялся ждать.

– Можете перекинуть мне все эсэмэски на почту?

Он внятно по буквам продиктовал адрес. Артём взял свой телефон, ещё раз переспросил, чтоб не ошибиться.

Алексей напряжённо уставился в экран, потом быстро что-то набрал. На экране в бешеном ритме менялись картинки с непонятными ни Артёму, ни Лизе иероглифами.

Наконец он отвлёкся от экрана и чертыхнулся:

– Чёрт, почти получилось. Пытался определить хотя бы место. Но увы…

– То есть совсем без шансов? – Лиза выглядела очень расстроенной.

– Похоже на то.

– Ну что же. Спасибо. Может, всё-таки чаю? – Артём изначально не верил в затею с компьютерщиком.

– Спасибо. У меня вот водичка есть. – Он достал из рюкзака маленькую бутылку воды. Открутил пробку. Жадно припал. – Есть два человека лучше меня в этом деле. Но один вчера в запой ушёл. Второй женится. И того и другого отвлекать неудобно. Как только кто-то из них будет в доступе, обещаю к ним обратиться.

– Будем ждать, – грустно произнёс Шалимов

Они проводили Алексея. Лиза выглядела расстроенной.

– Не грусти. Он же сказал, что есть еще два специалиста. – Артём по-отечески погладил её по голове.

Правильно он сделал, что втянул её, или снова поступил как чёртов эгоист?

– Я не из-за этого. Теперь ясно, что этот гад хорошо подготовился, всё предусмотрел. Зачем ему это? Что он знает? И откуда? Ты вообще с кем-то за жизнь делился, что у тебя брат погиб подростком и дело это тёмное?

– Ты о чём? Я разве был в курсе того, что дело это тёмное? Меня в это никто не посвящал.

– А мама?

– Это надо у неё спросить.

Слёзы, похоже, вспомнили о Лизе, и она снова готова была разрыдаться.

– Мы вроде собирались ужинать. В силе?

– В силе. – Она захлюпала носом.

* * *

Иван Елисеев в этот раз остался у родителей дольше обычного. После обеда мать с отцом сели к телевизору смотреть воскресный сериал на канале «Домашний». Сын составил им компанию. Фильм с бородатыми, атлетически сложёнными турецкими мужчинами успокаивал.

Отец, судя по его отрешённому виду, не особо внимательно следил за перипетиями сюжета, просто следовал некоему ритуалу, а Иван, к своему удивлению, втягивался. Когда началась бодрая реклама, он даже немного пожалел, что фильм прервался.

Что ж! Передышка окончена.

Он достал телефон и написал Лиле, девушке, работающей в архиве МВД. Звонить не решился. Вдруг она не одна? Выходной всё-таки. Ревность давно уже не терзала его по её поводу. Расстались друзьями.

Она ознакомилась с его сообщением сразу. Перезвонила.

Иван вышел в коридор, чтобы не мешать родителям наслаждаться экранными страстями.

– Привет! Ты умеешь появиться вовремя. – Голос Лили звучал насмешливо, но не раздражённо.

– В смысле?

– Ну, Елисеев. Выходной сегодня. А тебе ведь что-то надо от меня, вернее, от архива? Разве нет? Позвонить просто так не в твоём стиле. Тебе не терпится. Ты не можешь ждать.

– Ты права. И мне стыдно. – Иван радовался, что ничего не пришлось объяснять.

– А чего сам запрос не сделаешь?

– Мне не хотелось бы светиться. Потом объясню почему.

Лиля на несколько мгновений затихла. Потом вернулась:

– Слушай, я сегодня иду на концерт в Консерваторию. Хотела с подругой, но она не может. Пойдём! Заодно всё мне и расскажешь.

Лиля обожала серьёзную музыку и чуть ли не бóльшую часть своей зарплаты спускала на билеты на разные классические концерты. Когда они были вместе, он ни разу не ходил с ней, ссылаясь на занятость или усталость. Теперь эта маленькая стерва решила воспользоваться случаем и всё-таки затащить его на концерт. Придётся идти! В понятие «маленькая стерва» он не вкладывал никакого негативного смысла. Ростом Лиля была почти с него; видимо, то, что она на десять лет младше, заставляло иногда так про себя её называть.

– Хорошо. Где встретимся?

– У входа в Большой зал. Надеюсь, ты в курсе, где он. На всякий случай адрес: Большая Никитская, тринадцать. В восемнадцать тридцать.

– Костюм надевать? – с тоской спросил Елисеев.

– Можно просто пиджак. А у тебя костюм появился?

– Нет.

– А чего спрашиваешь?

– На тот случай, если без костюма нельзя.

– Концерт – это не приём в честь дня рождения генерала. Елисеев! Как же тебя к мировой культуре-то приучить?

Он собирался ответить, что, когда каждый день перед тобой смерть, кровь, уродство и извращения, тебе не до мировой культуры. Но не стал. Пафос сейчас ни к чему. Она всё это знает и без него.

Он обнял отца, поцеловал мать, пообещав, что, если ничего не помешает, зайдёт к ним скоро. К себе на Студенческую шёл быстро. Думал о Лиле. Неужели за два года, прошедшие с тех пор, как они обо всём переговорили, всё прояснили и решили, что им будет намного лучше общаться в качестве просто знакомых, а не любовников; неужели за эти тоскливые два года, со случайными женщинами и сердцем, замороженным, как продукты в морозилке, он не избыл её, не вытряс из себя, не нашёл дорогу в жизнь без бесконечных воспоминаний об их недолгом, но счастливом времени вместе? Он старался. Это точно. Год назад она обмолвилась, что нашла себе спутника и, возможно, на всю жизнь. Он тогда обрадовался. Она заслуживает счастья, стабильности, уверенности.

Только теперь до него дошло, что «остаёмся друзьями» – это своеобразный вид пытки.

Серый в клетку пиджак висел в шкафу, никак не подозревая, что его вызволят и заставят повиснуть на крепких человеческих плечах. Белая рубашка испытала то же самое. «Ехать на машине? – спросил себя Елисеев. – Ты хочешь подвезти Лилю домой после концерта? – И сам же себе и ответил: – Да, хочу».

Он посмотрел на себя в зеркало, попробовал оценить, как впишется в ряды меломанов, ещё раз причесался, прыснул на себя подаренным матерью на Новый год одеколоном «Булгари». По лестнице сбежал вприпрыжку, через две ступеньки, как в отрочестве, когда страшно хотелось, чтобы всё происходило быстрее.

На детской площадке дети лепили снежных баб. С обеда шёл крупный, мясистый снег.

Проехав совсем немного, он принюхался: в машине присутствовал незнакомый запах. Запах чужой, плохо определяемый. Что это? Странно! Откуда он? Настроение испортилось. У него паранойя?

Навигатор показывал, что до Большого зала Консерватории ехать семнадцать минут.

Припарковаться он сумел только в Калашном переулке. Ближе свободных мест не нашлось. Быстро, шурша упругим снегом, который ещё некоторое время не смогут убрать (снег для московских коммунальных служб всегда стихийное бедствие), дошёл до Большой Никитской, повернул направо, миновал бодрое здание Театра Маяковского, пересёк ещё один переулок, оставил сбоку кафе со стеклянными витринами и табличкой рядом со входом, что здесь продавал свои книги Сергей Есенин. В 90-е здесь находилась оладушная, и в раннем его детстве, по выходным, отец частенько водил его сюда, утверждая, что здесь самые лучше оладьи в Москве. С чего он это взял, так и осталось тайной. Иногда к ним подсаживались какие-то люди, и отец толковал с ними о чём-то странном и непонятном. Много лет спустя, когда Иван сам начал служить в полиции, до него дошло, что любовь отца к оладьям была вызвана необходимостью встреч с информаторами. Как-то он его спросил об этом, но тот стал недоумённо качать головой.

– Не понимаю, о чём ты, сынок!

Такую голубоватую лёгкую шубу Иван на Лиле раньше не видел. Его бывшая женщина выглядела шикарно. Чуть раскосые глаза смотрели с неизменной насмешкой, ни на ком не останавливаясь, но всё подмечая, чёрные волосы чуть завивались – на них вполне органично пристроилась пара снежинок.

– Какая точность! – Она подставила ему щёку. – Не сомневалась, что ты опоздаешь или вообще не придёшь. Неужели ты изменился? – Она улыбнулась. – Уговор: пока концерт не кончится, ни слова о деле.

– Что сегодня будем слушать?

– Рахманинова. «Всенощную» и «Колокола». Я купила абонемент в этом году. Очень довольна. Это концерт из абонемента.

Они выстояли длинную очередь в гардероб, потом поднялись на второй этаж. Около буфетов кучковались люди, знающие толк в буфетно-филармонической жизни.

– Что-нибудь хочешь? – спросил Иван у Лили.

– Шампанского выпила бы. А ты?

– Я за рулём.

– Один бокал. Выветрится.

– Эх! Уговорила.

Игристое было нарасхват. Многие меломаны, видимо, хотели настроить себя соответствующим образом.

– Я помню, ты больше по водке ударял. – Лиля смотрела ему прямо в глаза. Довольно холодно.

– Перед концертом водку пить пошло.

Девушка только удивлённо подняла брови и покачала головой.

В первом отделении исполняли «Всенощную» Рахманинова. Иван не подозревал прежде, что музыка способна так подействовать. Поначалу он следил за звуками, за руками дирижёра, за хористами, прилежно открывающими рты, а потом словно погрузился куда-то, в неконтролируемую череду эмоций, картин, помыслов. Покой и сосредоточение. И внутри этого покоя что-то ценное.

В антракте они с Лилей бродили по фойе. Она увлечённо рассказывала ему о Рахманинове.

Во втором отделении играли поэму «Колокола». Звуки наступали немного враждебно.

Лиля так близко, и кто же в этой ситуации не вспомнит о былой любви. А между ними была настоящая любовь! Наверное, потому они и расстались, так иногда утешал себя Иван. Так бывает, когда подлинное чувство вспыхивает между людьми, никак не подходящими для совместной жизни. И они ничего не в состоянии поделать с ним, разрушают себя. Доходило до того, что когда они не занимались любовью, то просто не могли друг друга выносить. Кто-то обязан был это прекратить. В их случае этот кто-то были они оба. Всё-таки они менты, а не персонажи мелодрам. Им потребовалось расцепиться, чтобы выплыть из трясины. Вот уже два года у них не было секса, и вот уже два часа они терпят друг друга вполне спокойно.

Иван так определил для себя их отношения: им не жить друг без друга, но чтоб это понять, необходимо постоянно существовать врозь.

Когда дирижёр вышел на поклон, Иван потянул Лилю за руку:

– Пойдём.

Девушка смерила его уничижительным взглядом, от каких он за два года уже отвык.

«Ну и пусть, постоим, раз она так хочет. Мне спешить некуда». Он смиренно продолжил хлопать в ладоши. Они вышли из зала чуть ли не последними.

Пока шёл концерт, снегу нападало столько, что можно было провалиться. Они едва выбрались на Большую Никитскую, ступая по уже имеющимся следам.

– Тебе не терпится уже попросить о чём-то, ради чего пришлось выносить Рахманинова? Но сначала ты меня пригласишь на бокал вина. Так ведь?

– Мне, кстати, очень понравился концерт.

Лиля только скептически улыбнулась.

В этом месте Большой Никитской, где гордо восседает Пётр Ильич Чайковский, а напротив белеет небольшая уютная церковь, уйма ресторанов и кафе.

Чуть правее по улице он заметил ресторан «Уголёк». Туда и отправились.

– Ну, рассказывай, что хочешь?

– Мне нужно одно дело из архива.

– Кто бы мог подумать! Что за дело?

Он привык быть с Лилей предельно откровенным, любую фальшь она почувствует и замкнётся. Такая уж она! Поэтому он рассказал ей подробно о просьбе товарища отца и о том, что отец вспомнил об этом деле.

– Зачем тебе это? – удивилась она. Потом изменилась в лице. – А… я вспомнила. Ты никогда не отказываешь своему отцу.

Иван никак не реагировал. Ждал.

– А почему родственники сами не сделают запрос? Век Интернета. Это просто. Если дело не засекречено, им дадут справку.

– А если засекречено?

– Эх, Елисеев. Почему я тебе всегда помогаю?

– Потому что ты меня любишь.

Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, сморозившего ужасную глупость. Смотрела немыслимо долго.

– Ладно. Обещать не буду. Но попробую. Завтра жди звонка.

Ивана подмывало спросить о человеке, с которым она собиралась быть всю жизнь, но он сдержался.

* * *

Майя, когда ехала на встречу, рассчитывала всё же обсудить с Соней свой текст: что в нём не так, над чем поработать. Но подруга явно не была настроена. Убежала из «Жан-Жака» самой первой, сославшись на дела. Виктор ушёл сразу за ней. Вовка всячески ухищрялся навязаться в провожатые, но она не приняла его предложений.

Она была не из тех, кто любил долго гулять по городу в одиночестве, но сейчас ей требовалось именно это.

Холод, страх, обида, неуверенность. Всё это вместе смешивалось в тягостный мутный коктейль, который следует допить до конца.

Снег мешал ей сосредоточиться.

Не она ли мечтала, что когда-то они займутся реальным делом, что-то изменят в этой стране, по крайней мере попытаются? И теперь, когда всё пошло по этому сценарию, ей страшно, муторно.

Где её решительность? Она шла по Воздвиженке и искала себя прежнюю. Ужас охватывал её, что прежняя не только никак не находилась, но, казалось, была не так уж сама себе нужна. Хотелось забыть всё, что говорилось в «Жан-Жаке». Она – обычная трусиха… Боже мой!

«Кофе Бин» заманил. Большой латте – вот что ей сейчас остро необходимо. Устроилась удобно, согрелась. Залезла в Интернет. Ничего особенно нового там не нашла.

Ей надо вернуть свою убеждённость в правильности борьбы.

И вернуть Артёма. Почему он не ответил? Где он вообще? Не собрался ли он её бросить?

На следующей встрече в библиотеке будет присутствовать Вовка. Его официально введут в круг. Так они договорились сегодня в «Жан-Жаке». Тогда же остальные участники узнают о предстоящих тренировках. Майя предлагала сделать их добровольными, но Виктор из-за этого обозлился, мол, пусть все тренируются.

Интересно, когда Виктор обратится к ней по поводу хранения оружия в читальне? Видимо, ждать недолго. Она не спасует. Сделает всё, как надо для их общества.

Когда она снова вышла на улицу, снег показался ей приятным и мягким.

Метро бурлило потоками людей, то разгоняющихся, то успокаивающихся. Ей нравилась станция «Александровский сад». Поезд прибывал на неё, выпускал всех пассажиров и запускал новых. Потом несколько минут стоял, прежде чем углубиться в рычащее жерло туннеля. Редко случалось, чтобы все сиденья были заняты. Вот и сегодня она села, вытянула ноги, расслабилась. Как только выйдет на «Кутузовской», позвонит Артёму.

Пока ехала, телефон разрядился. Она чертыхнулась про себя: не надо бы матери слушать их разговор. Квартира маленькая. Как быть?

Она спустилась в переход – большой, с рукавами, до собянинского указа полный разных палаток и магазинов и, как следствие, кишащий, особенно по ночам (часть палаток тогда работала круглосуточно), сомнительной публикой. Теперь он был почти пуст – хоть галерею современного искусства в нём создавай.

Когда Майя уже поднималась по ступенькам, неожиданно поехала нога. Она еле удержалась.

Тут её кто-то окликнул:

– Кривицкая, ты?

Она всмотрелась в девушку, спускавшуюся ей навстречу, и признала в ней бывшую одноклассницу Свету Скорикову. Рядом с ней шествовал парень в огромной шапке с ушами.

– Сколько лет, сколько зим! – Света поцеловала её в щёку.

Майя тоже легко чмокнула её в щёку.

– Мы в «Кофе Хауз» идём. Давай с нами. Заодно поболтаем.

Майю совсем не соблазняла перспектива болтать со Светой и её парнем, которого, как выяснилось, зовут Пётр, но в кафе будет возможность зарядить телефон.

В «Кофе Хауз», располагавшемся на месте знаменитого московского «Гастронома», который показательно посещали и Брежнев, и Ельцин и о котором уже никто не помнил, кроме старожилов этого района, их гостеприимно встретила девушка-азиатка, говорящая по-русски с серьёзным акцентом.

Троица молодых людей прошла в самый дальний конец зала.

Майя сразу же нашла розетку, достала из сумочки зарядку и поставила сотовый набираться сил.

– Ну, как ты? – Света была преисполнена радушия, её кавалер – молчания. – Мы с тобой не виделись с самого выпускного. Надо же!

– Но в группе нашей мы все друг друга видим. Век технологий! Так что это не критично.

– Это да. Но там много не скажешь. Например, ты знаешь, что Ира Мокрухина собирается делать операцию по смене пола? И будет теперь не Ира, а Гриша.

– Ну, это её дело.

– Её. Но всё равно, как она на встречу выпускников придёт? Всем неудобно будет. А как называть её?

Майю это не потрясло. Народу свойственно страдать чепухой.

– А чего ей в девочках-то не сиделось? – Майя краем глаза оценила, на сколько процентов зарядился телефон. Пока только десять.

– Говорит, всегда мечтала быть мужиком. И что ненавидит феминисток.

Пётр впервые за всё время открыл рот:

– Глупая девочка.

– Уже почти мальчик, – парировала Света. – Ну, а ты как? Как учёба?

– Учёба как учёба. – «Уже пятнадцать процентов». Майя пыталась прикинуть, сколько времени уйдёт на то, чтобы зарядить мобильник хотя бы процентов на пятьдесят.

– Из наших кого-нибудь видишь?

– Нет. – Делиться с ней, что общается с Вовой Ясновым, она, само собой, не стала.

– Да… Вроде бы совсем недавно в школу ходили. А теперь все разлетелись по своим делам, учёбам.

– В каждом классе по-разному, – опять вступил чуть хрипловатый, видно, недавно избавившийся от простуды басок Петра. – Мы уже пять лет как школу окончили, а будто и не расставались. Ходим в гости друг к другу. С пацанами пиво пьём.

– Ты, кстати, как насчёт пива? – спросила Света Майю.

– Неохота. Я лучше вина.

Ещё немного поболтали ни о чём. Выпили.

Света, ещё больше оживившись после нескольких глотков пива, заказала бургер. Пётр пил «Будвайзер» так взахлёб, что огромное количество пены оставалось на его небольших усиках.

– Я вот с Володькой Ясновым тут случайно встретилась. – Будь её рот чуть поменьше, её ожидали бы серьёзные проблемы с бургером. Но так всё шло хорошо, ни кусочка хлеба, ни кусочка мяса не упало на тарелку.

Майя не подала виду, что насторожилась.

– Да. И как он?

– Два раза уже в Щукинское училище проваливался. Бедолага. Чуть в армию не загремел, но там история тёмная какая-то.

– Что тёмного в нашем Яснове? – Майя почему-то нервничала.

– Крутой каламбур! – Пётр стёр наконец пену с усов.

– Да порок сердца у него обнаружили как-то очень вовремя.

– Есть основания сомневаться? – Майя сняла телефон с зарядки.

– Ты его помнишь? Он похож на сердечника? Да, и знаешь, что меня поразило? Он, когда я с ним столкнулась, шёл с каким-то стильно одетым человеком, и такое ощущение, что этот человек ему указания давал на ходу. А он говорит, что работает монтировщиком в театре.

– Да, может, просто знакомый его? – Майя расслабилась. Света всегда отличалась буйной фантазией.

– Не знаю, не знаю. Он ведь влюблён в тебя был. Весь класс знал. Неужели вы после школы не общаетесь?

– Представь себе, нет. Ребята, вы меня простите. Мне пора. Сколько я должна?

– Я угощаю! – почти рявкнул Пётр.

Целоваться и обниматься на прощание не стали.

Отойдя от кафе на приличное расстояние, она достала телефон и набрала Артёма. Долго ждала. Да что ж такое! Это уже ни в какие ворота. Что с ним? То пишет сам, то не отвечает. Он ей так нужен! Решение возникло мгновенно: она поедет к нему! До Плющихи недалеко. Только бы 39-й автобус подошёл быстро.

Она быстро перешла на другую сторону проспекта. 39-й как раз тормозил на остановке. Она пробежалась чуть-чуть и успела. Из автобуса снова позвонила Артёму, но безуспешно. Длинные гудки! А потом холодный голос, предлагающий воспользоваться голосовой почтой. Ей уже рисовались страшные картины: мёртвый Артём на полу, не успевший позвать на помощь, или умирающий, без чувств, или – что того хуже – в постели с другой женщиной.

Она с трудом дождалась, пока через пробки и светофоры автобус добрался до нужной остановки, и побежала по Плющихе к дому Артёма. У подъезда она так задыхалась, что пришлось несколько минут дышать глубоко, стараясь унять сердцебиение.

Потом позвонила в домофон. Никто не ответил. И тут навстречу ей из тёплого уюта элитного московского дома выскочила крупная собака в наморднике, которую с трудом удерживал на поводке мальчик лет четырнадцати. На Майю ни овчарка, ни подросток не обратили внимания и помчались куда-то. Кривицкая успела удержать тяжёлую дверь и вошла внутрь. Консьержка признала её:

– Вы к Артёму? Так его нет.

– Ясно. Давно?

– Уже дня три. Он в пятницу куда-то ушёл с дорожной сумкой. С тех пор не видела.

– А вы все эти дни дежурили?

– Все, голубушка, все. Мы по неделям тут. А что? Всё есть. Спать есть где. Даже вон и помыться можно. – Она махнула рукой в сторону какой-то двери.

Майя, не слушая тётеньку, нажала кнопку вызова лифта – двери открылись почти сразу – и поехала на этаж, где жил Артём. Подумала: «Эта старая овца вполне могла не заметить, как он вернулся».

Вот знакомая дверь с войлочной обивкой. Звонок! Никто не отвечает. Ещё, ещё и ещё. Его и правда нет дома. Где же он? Почему он так с ней?

* * *

Такси быстро доставило их до «Декабриста». Артём сказал:

– Мне кажется, нам ужинать в том ресторане, где Вольф работает, не очень удобно. Давай сядем где-нибудь неподалёку? А когда он освободится, покормим его.

– Куда пойдём?

– Найдём что-нибудь. Тут место людное, – успокоил Артём Лизу.

Они огляделись.

– Предлагаю вон туда, в «Чито-Гврито». Под таким названием должно быть что-то забавное. – Артём показал рукой на соблазнительно светящуюся вывеску.

– Согласна, – вздохнула Лиза.

Кафе предлагало грузинскую кухню.

– От вашего с мамой отца не осталось никаких бумаг? Архива?

– Остался отцовский компьютер. А его вещи, те, что в ящиках его стола, я так и не разобрал.

– Так может быть, там есть что-то?

– А что там может быть?

– Изучи внимательно. Если Веня погиб из-за дел его… вашего… отца, как мы с тобой предполагаем, там может быть зацепка.

– Я же не Шерлок Холмс. Как я эту зацепку найду?

– Найдёшь. Мы найдём. Нас кровь будет вести. – Её лицо стало предельно серьёзным. – Мы должны что-то придумать. Всё выяснить. – Лиза горячилась.

– Мы даже не знаем, действительно ли есть основания полагать, что Веня погиб не своей смертью? Одни догадки и страхи. – Артём с наслаждением пил прохладный «Боржоми».

– Но тот, кто пишет вам с мамой эсэмэски, вполне реальный человек. И он явно не исполнен к вам дружеских чувств. Ты что, сдался? Я не намерена.

– Нет. Я не сдался. Просто устал.

– Ешь тогда. Надо силы восстановить. – Лиза посмотрела на экран телефона. – Вольф пишет, что уже освободился. Непонятно, почему так рано?

– Ну так пусть приходит сюда.

– Ок. Сейчас скажу ему.

Вольф явился довольно быстро. Возбуждённый!

– Представляете, кто-то позвонил и сообщил, что в нашем захудалом Стейк-хаусе заложена бомба. Ну и пошло-поехало. Полиция, собаки. Нас всех выгнали. Ресторан сегодня больше не откроется. Вот…

Он плюхнулся на свободный стул.

Потом немного осмотрелся, приподнялся и поцеловал Лизу в щёку.

– Что-то будете? – спросил Артём у Вольфа.

Сердечный друг Лизы был голоден, но почему-то есть сейчас счёл неудобным.

– Бутылочку «Натахтари», если можно.

Следующие минуты Лиза подробно пересказывала Вольфу, чем они были заняты всё это время, исключая те эпизоды, когда она рыдала.

Официант поневоле слушал внимательно и сочувственно.

– Ужасно! – Вольф налил культовый грузинский напиток в стакан, но пить не стал. – И что же теперь делать? Может, обратиться в полицию?

– Ты с луны, что ли, свалился? – раздражилась девушка. – Кто там этим будет заниматься? Там активизируются, только если убьют кого-то или протесты надо подавлять. Ты сам-то что думаешь?

Вольф задумался.

– Лиза права. Надо побольше узнать о прошлом Сергея Ефимовича. Может быть, в Интернете что-то есть?

– Искали. Фамилия больно распространённая.

– Надо разные запросы задать. По-разному поискать. У меня так было однажды. Кое-что искал, и никак. А потом чуть ключевые слова поменял и нашёл. Сергей Ефимович Шалимов, говорите… Я попробую свой метод. Надо все склонения перебрать. Все варианты.

Артём посмотрел на Вольфа с большим сомнением. Ему стало неприятно, что этот парень, о существовании которого он вчера даже не ведал, будет склонять имя, отчество и фамилию его отца.

Вольф что-то набирал на экране, прищуривался, поворачивал голову, словно под углом лучше видно то, что выдаёт ему поисковик.

Лиза и Артём молча наблюдали за ним.

– Послушайте, – Вольф не отрывал глаз от экрана, – возможно, я ошибаюсь. Фамилия, имя и отчество вполне могут принадлежать другому. Но вот здесь, в воспоминаниях одного человека, прежде работавшего в Центре международной торговли в Москве, написано: «Когда мы сдавали ЦМТ, спешка была страшная, на стройке работали больше трёхсот тысяч человек. О технике безопасности никто не думал. Приезжала комиссия из ЦК. Её возглавлял Шалимов С. Е. Собирались стройку остановить. Но не тут-то было. На носу Олимпиада. Брежнева хотели порадовать. Успеть».

– А дальше?

– Дальше про какие-то часы с петухом.

– Наверное, однофамилец. Вряд ли отец мог быть связан с ЦК партии.

– Это уж вам виднее. – Вольф положил телефон на стол экраном вверх.

– А больше ничего нет? Набери «Шалимов. ЦМТ», ещё как-нибудь, – предложила Лиза.

Вольф исполнил указание своей подруги.

– Нет больше ничего.

– Слушай, дядя Артём. Ты говорил, что в поезде из Самары познакомился с мужиками, что дедушку знавали с давних времён. Вы координатами, часом, не обменялись?

– У меня есть телефон одного из них. – Артём вспомнил об эсэмэске, где Медвецкий сожалел, что без него они не рискнули посетить поэтический батл.

– Так позвони. Если дедушка был с ним близок, коллега наверняка в курсе, работал он в этом самом ЦК или нет. Это ведь какой-то страшно важный орган был?

Артём улыбнулся тому, как меняется время. Центральный комитет Коммунистической партии со всем его влиянием и могуществом постепенно становится непонятной аббревиатурой.

Меньше всего Артёму сейчас хотелось звонить Медвецкому. Впечатление от него осталось неприятное, но он, скорее всего, способен им помочь.

Шалимов поискал в телефоне сообщение от него в Ватсапе. Перезвонил на номер.

– Алло! – Голос Медвецкого звучал тихо, будто в комнате, где он разговаривает, кто-то спит.

– Это Артём Шалимов. Вы меня помните, Генрих Болеславович?

– Ох, Артём. А я звонил тебе, писал. Ты не ответил.

– Извините! У меня кое-какие неприятности. Мне пришлось срочно уехать.

– Да ты что! Помощь нужна?

– Нет, спасибо! Ну, если можно, мне нужно кое- что у вас узнать.

– Валяй!

– Скажите, вы мне рассказывали, что папа пришёл к вам на работу в Главмосстрой в 1980 году. А он никогда не говорил, где работал до этого?

– А ты что, не в курсе?

– Нет.

– Хм! Не предполагал, что Ефимыч такой скрытный был. Он перешёл к нам из ЦК партии, из отдела строительства. Там у него неприятности были. Вообще тяжёлое время. Тогда он сына потерял, твоего брата. А это кошмар. Не мне тебе это объяснять. Да ещё со сдачей ЦМТ к Олимпиаде у него какие-то проблемы возникли. Он особо не распространялся. Но слухи ходили, что ушли его из ЦК нехорошо. А он там едва ли не самый молодой был. Двигали его. Но потом что-то не срослось.

– Спасибо, вы мне очень помогли.

– А чего это ты заинтересовался всем этим?

– Потом как-нибудь расскажу.

Перед разговором Артём включил громкую связь. И Лиза, и Вольф всё слышали.

– Ну вот! Выходит, это никакой не однофамилец. – Вольф залпом допил «Натахтари».

– По-моему, таких случайных совпадений не бывает. Надо копать дальше. – Лиза не знала, куда девать руки.

– Как копать? – Артём всё ещё был ошарашен услышанным. Почему отец так не доверял ему, ничем не делился? А с Верой?

– Давайте подытожим всё, что нам удалось выяснить. – Лиза приготовилась что-то записывать в сотовый.

Как ни странно, с этими двумя молодыми людьми Артём чувствовал себя защищённым.

– Итак, – Лиза окинула мужчин победным взглядом, – мой дед, Сергей Ефимович Шалимов, примерно в то время, когда погиб его старший сын Вениамин, работал в ЦК и инспектировал строительство ЦМТ. Через какое-то время, как сообщил нам господин Медвецкий, у него начались неприятности, и он перешёл на работу в Главмосстрой. Это по тем временам явно не повышение, как я поняла. Так?

Артём кивнул.

– Если предположить, что это напрямую связано с той комиссией? Ведь Медвецкий упомянул об этом!

– Можно ли ему верить? Много лет прошло, – вклинился Вольф.

– Это ничего не значит. Переход из ЦК в Главмосстрой мог быть обусловлен тысячью причин. – Артём отказывался верить, что в прошлом отца существуют тайны, хотя всё больше фактов указывало на это.

– Нам нужно больше информации. Но как мы её добудем? – Вольфа увлекла эта история.

– Я думаю, утро вечера мудренее. Завтра выяснится, есть ли что-то о гибели Вени в уголовном архиве.

– Как выяснится? – удивился Вольф.

– Я попросил одного человека. Полицейского.

– Лиза, ты мне только что говорила, что в полицию ни в коем случае обращаться нельзя.

– Это другое! – раздражилась девушка.

* * *

– Ты меня подвезёшь?

– Разумеется.

Лиля вцепилась в локоть Ивана

Как только они добрались до Калашного, Иван увидел, что около его машины, припаркованной метрах в двухстах от поворота, крутится паренёк в шапке «петушок». Иван выразительно прижал палец к губам и потянул Лилю обратно за угол, так что дом закрыл её от глаз парня. Тот озирался по сторонам, изображая, что машина Елисеева ему совершенно неинтересна.

Иван спросил, есть ли у Лили зеркало. Она кивнула, быстро достала зеркальце из сумки и протянула спутнику. Он навёл стекло так, чтобы видеть перспективу переулка, а самому оставаться незамеченным. Тем временем воришка уже справился с дверью и, видимо, обшаривал бардачок. «Как же он отключил сигнализацию?» – поразился Иван. И тут страшный грохот ударил по ушам. Елисеев инстинктивно упал и потянул за собой Лилю.

Слава богу, они находилось от взрыва на достаточном расстоянии и не пострадали. Медлить нельзя. Вот-вот появится полиция, и он замучается объясняться. Иван вскочил, помог подняться Лиле. Спокойно, как ни в чём не бывало перевел её на другую сторону улицы, прошёл до Леонтьевского переулка и повернул направо. Звук полицейской сирены становился всё громче.

Лиля шла, как робот.

Они миновали перекрёсток.

– Я хочу выпить, – мертвенным голосом произнесла Лиля.

Елисеев покорно двинулся в находящийся рядом магазин. Взял бутылку красного вина.

Лучшего места, чем парк около посольства Азербайджана с идиллическими решётками и подобием беседки, не найти.

– Ты чуть не убил меня. – Лиля нетерпеливо наблюдала, как Иван открывает бутылку.

– Прости!

– Почему твой «хёндай» взорвали? Теперь я имею право всё знать. Пять минут каких-то… и я была бы пострадавшей. Вернее, жертвой. – Лиля приходила в себя, но медленно и мучительно.

– Мне показалось, когда выезжал, будто в машине что-то не то. – Он первым отхлебнул из горлышка. – Но потом решил, что с таким шумом меня убирать не станут. Не девяностые же. Ошибся. Если бы не пацан, вскрывший машину, мы с тобой взлетели бы на воздух. Это он нас спас.

Лилю трясло:

– Ты так спокойно об этом рассуждаешь, как будто всё знал заранее. Ты ненормальный. Кому ты перешёл дорогу? Свои, чужие? Ты хоть имеешь представление об этом? Боже, какой ужас!

– Могу только догадываться. Мы расследовали одно дело. О гибели внучки генерала Крючкова…

– Да. Я слышала… И что? – Она потёрла рукой глаза, справилась с дрожью.

– Похоже, сильно кому-то помешали.

– Знаешь кому?

– Возможно. Дело забрали в Главк.

– Это сейчас, конечно, важно.

– Важно. Интересно, где там камеры? Запечатлели они нас или нет?

– Думаю, да. – Лиля сейчас была склонна предполагать худшее.

– Значит, скоро выяснится, что меня в автомобиле не было.

Лиля даже изобразила подобие улыбки. Люди часто улыбаются в самые неподходящие моменты своей жизни.

Первое, что пришло голову: кроме Родионова, некому организовывать его устранение. Но тут вспомнилось другое. Ведь утром Шульман сообщил, что Багрова и Соловьёва отпустили под подписку. Он почему-то не придал этому значения. Но они ведь в курсе, кому обязаны делом против них? Решили поквитаться.

Лиля прервала его раздумья.

– Похоже, тебе придётся спрятаться.

– Я-то спрячусь. А родители? До них доберутся. Я себе не прощу.

Лиля припала к бутылке и выпила очень много.

– Надо попробовать убедить всех, что ты погиб. – Лиля долго смотрела на него, переводя взгляд со лба на подбородок и обратно, будто проверяя, его ли это на самом деле лицо. – К кому первому попадут записи с камер наблюдения?

– Слушай, а это мысль. Это позволит нам выиграть время. Не факт, что камеры сразу проверят. А дело, скорее всего, откроют у нас в ГСУ.

– Эх, Елисеев, Елисеев! Жила я себе спокойно. И вот ты объявился.

– Ты можешь поехать домой.

– Вот спасибо. Нет уж! Сейчас уеду, а потом никогда тебя не увижу.

– Тебя никто не ждёт?

Лиля покачала головой. Потом заплакала, бурно, по-бабьи, он протянул руки обнять её, она отстранилась. Так они и сидели отчуждённо некоторое время: она – уткнувшись лицом в ладони, он – с бутылкой в руках.

Он искал выход. Очевидно, что надо кого-то поставить в известность об их плане. Без этого никак. Мать с отцом не перенесут известие о его смерти, надо обеспечить, чтобы им сообщили, что это инсценировка, да и легенду в ГСУ придётся продумать до мельчайших деталей. Кто будет расследовать дело о его убийстве? Только бы дело не ушло сразу в Главк или в Следственный комитет. Там ничего не проконтролируешь.

Ему нужен Шульман. Дава опытный и умный.

Он написал ему. Попросил срочно приехать, сослался на чрезвычайные обстоятельства. Не сомневался, Дава не станет выяснять: зачем, почему? Просто приедет.

В пиджаке ему было дико неудобно.

За те полчаса, что они ждали Шульмана, он выложил Лиле всё о деле Вики Крючковой. Слушая его, она окончательно успокоилась. Ей льстило, что он ничего не утаил от неё; прежде он посмеивался над тем, что Лиля интересуется следственной работой и мнит себя крутым аналитиком.

Давид подошёл к ним тихо. Улыбался. Но это ничего не значило.

Когда узнал, что произошло, долго качал головой, чертыхался.

– Весело. Ничего не скажешь. На кого думаем? Багров и Соловьёв? Или сам заместитель министра? Или кто ещё?

– И то и другое возможно, – ответил Елисеев.

– Как и третье, и четвёртое. – Шульман, не спрашивая, отпил вина. Поморщился. Сказал: – Кислятина.

Лиля, которая Шульмана недолюбливала, считая клоуном, теперь несказанно обрадовалась его появлению:

– Вам не приходило в голову выяснить, почему оперов отпустили под подписку? Странное какое-то решение. По каким основаниям? Ничего не напрягает?

– Завтра попробую разобраться с этим. – Шульман вытер губы тыльной стороной ладони. – Что ещё?

– Много ещё чего.

Далее Елисеев рассказал Шульману о своей встрече с генералом Крючковым. Слушая шефа, Шульман щурился. Не возражал. Переминался с ноги на ногу.

– Наше общее с Крючковым решение пока притормозить теперь уже не актуально. Нас загоняют в угол. Чтоб из него выйти, стоит попробовать убедить всех, что я действительно взорвался в машине.

– Я понял. Надеюсь, дело закрепят за нами.

– Надо, чтоб пресса раструбила. Для достоверности.

– Сделаем. С Крючковым это обсуждать?

– Да. И обязательно как можно быстрее предупреди моих родителей об инсценировке.

Шульман кивнул.

– Через кого держим связь?

– Через Лилю. Мой телефон должен замолчать.

– Она будет всегда с тобой?

– Она будет знать, где меня искать.

Шульман простился. Елисеев никогда ещё не видел у него такого серьёзного и просветлённого лица.

– Мне теперь без тебя никуда. Ты моя связь с миром. Нам нужно как можно быстрее перекинуть все контакты твоего телефона в мой.

– Как это возможно? Без специальных приспособлений никак.

– Я думал, ты продвинутая.

– Это только в салонах связи могут. И то не факт. Сейчас всё закрыто.

– Ладно.

Он полистал адресную книгу, нашёл Артёма Шалимова и продиктовал номер Лиле.

– Запиши. Это человек, которому я обещал что-то выяснить о его погибшем сорок лет назад брате.

– Тебе всё ещё есть до этого дело?

– Если со мной что-то случится, не хочу отправляться на тот свет, не выполнив просьбу отца.

– Ну ты и чудак. Даже чуднее, чем я думала.

* * *

Ресторан закрывался. Вольф, Лиза и Артём спорили о том, кому оплачивать счёт. Артём порывался их угостить, но ребята наотрез отказались, сказав, что заплатят сами и за него, и за себя. В итоге решили поделить траты пополам.

Вышли на Гороховую. Ровная лучевая улица. С одной стороны она упирается в белое, по-советски холодное, но всё же хранящее внутри этого холода загадку монументальности здание Петербургского ТЮЗа им. Брянцева, в другом её конце Адмиралтейский шпиль не оставляет возможности сомневаться в правильности линий и перспектив, равно как и своей устремлённости в небо, бескрайнее, отражающееся в воде и делающее мир цельным и непроницаемым.

Хотели уже прощаться, но тут Лиза вспомнила, что оставила у Артёма сумку. Разгорячённые разговором, ресторанным теплом, возникшей общностью, они отказались от предложения Артёма доехать на такси и бодро двинулись в сторону Фонтанки пешком.

У решётки набережной впились друг в друга юноша и девушка. По одежде, причёске и ещё чему-то неуловимому Лиза узнала свою бывшую соседку по общежитию. Парня она видела впервые.

Окликать её, а тем более сообщать Вольфу, она, конечно, не стала.

Мосты скрепляли берега реки с холодной яростью, так, словно, если бы не их усилия, берега бы разъехались в разные стороны.

Вольф собирался дождаться Лизу у парадного, но Артём уговорил его подняться. Им надо согреться, выпить чайку, прежде чем уехать.

Вскоре из чашек пополз к потолку приятный добронравный пар.

Звонок в дверь решительно разрезал благодушное настроение.

Артём подошёл к двери. Спросил, кто там. Тишина. Артём открыл. Ничего не предвещало того, что не следует так поступать. Он ещё не достиг состояния, когда опасность мерещится везде.

В проёме обрисовалась фигура мужчины. Лицо его поросло чёрной щетиной. Брови грозно нависали над маленькими злыми глазами. Тяжёлый запах пота вперемешку с табаком.

– Здравствуй, дорогой. Хорошо, что ты дома. Дельце к тебе есть.

Только сейчас Шалимов увидел, что поодаль стоит Светлана.

– Вот с этой девушкой ты спал? Спал! А деньги не заплатил. Нехорошо, дорогой! – Тип шагнул вперёд, намереваясь оттеснить Артёма и зайти в квартиру. За спиной Шалимова показались Лиза и Вольф.

– Кто это? – забеспокоилась Лиза. – Что ему надо?

– Сколько денег? – быстро и тихо спросил Артём.

Он готов был отдать всё, что есть, только бы мужик поскорее убрался. Он сделал шаг вперёд, что заставило сутенёра отступить, вышел на лестницу и закрыл за собой дверь.

– Сколько, я спрашиваю?

Света равнодушно отвернулась.

Мужик назвал сумму.

«Вероятно, это тот самый Ахмед». Артём полез во внутренний карман, отсчитал купюры, сунул их незваному гостю, после чего сразу же захлопнул за собой дверь. Щёки пылали от стыда и обиды.

Вслушался на всякий случай. Уходящие шаги.

Вольф и Лиза в коридоре накинулись на него с расспросами. Он, рассчитывая, что они не слышали разговор целиком и не разобрали, что к чему, ответил, что это приходили к жильцам квартиры, у которых он её снял. Недоразумение, в общем.

Вольф и Лиза расслабились, хотя до этого подозревали, что явился посланец от тех, кто пишет безымянные эсэмэски, и приготовились защищаться.

Напившись чаю, молодые люди распрощались с Артёмом. Через минуту он наблюдал из окна, как они выходят из парадного и быстро идут в сторону Невского. Там они спустятся в метро «Гостиный Двор» и доедут до «Площади Ленина», а потом пойдут в тот дом, где он пару дней назад вёл со Светой разговоры, которые теперь так смешны и нелепы, что тошно.

Света, Света!

Взял телефон. На часах ровно полночь. Четыре ноля на экране. За последнее время его никто не искал. Звонить Майе поздновато, но он позвонил. И она ответила.

– Ну, привет! – Голос почти спокойный, но с таким оттенком, будто собеседник в чём-то сильно виноват.

Другого Артём и не ожидал.

– Привет! Как ты?

– Самый глупый вопрос, который ты мог задать. Я сегодня заходила к тебе. Сказали, ты уехал. Далеко ли?

– Кто сказал?

– Ты держал это в секрете? Забавно. Консьержка в твоём подъезде, кто же ещё.

– Я в Петербурге.

– С женщиной?

– С чего ты взяла?

– Почему не предупредил? Я в шоке, честно говоря, от такого. Не хочу говорить с тобой даже. Ты совсем обалдел. Что с тобой? Не ожидала такого. Я с ума схожу, а он – в Петербурге. В голове не укладывается.

– Не думаешь, что у меня что-то случилось?

– Не думаю. НЕ думаю. Мне нет до этого дела. Когда приедешь?

– Ты мне нужна. – Он сам не понял, почему так сказал. Не собирался.

– Непохоже. – Голос Майи отнюдь не потеплел. – Мне сообщить ребятам, что встреча не состоится?

Ход задумывался Майей как психологически беспроигрышный. В ответ она услышала:

– Сообщи! – Артём неслыханно обозлился: всё-таки протестные делишки интересуют её больше, чем он, его проблемы, переживания, чаяния.

После небольшой паузы Майя отключилась. Никак не прокомментировала. Холод ощущался почти физически.

«Ну вот. Зачем звонил?» Артём продолжал смотреть на экран сотового. Куда ни кинь – везде клин.

Он собирался с помощью Майи отмыться от мерзости, вернуть себя в лоно чистых отношений, но не получилось. Так ему и надо.

Вряд ли он скоро уснёт. Почему Светлана так с ним поступила?

Третью ночь он ночует в этой квартире на Фонтанке. Сегодня – хуже всего.

* * *

После горячих споров о том, где Ивану ночевать, Лиля принялась искать для него отель. Ехать к ней небезопасно. Возвращаться домой – тем более. Лиля предложила забронировать номер на себя, тогда его не отследит никакая система. По крайней мере, первое время. Она выяснила, говорил он кому-нибудь, что идёт с ней на концерт. Он ответил, что нет, но, похоже, за ним следили. Оставалось только надеяться, что, заложив в его машину взрывное устройство, слежку сняли.

– Поразительно! – Иван с каждой секундой всё отчётливее понимал, в какой переплёт они угодили. – Как они управляли устройством? Если через телефон, кто-то должен был наблюдать. Не приняли же они этого воришку за меня? Или он что-то задел? Топорная работа. Хорошо, что рядом никто не пострадал.

Он на несколько секунд прикрыл глаза ладонью.

– Сейчас это уже не принципиально. Главное, ты пока жив. И цель одна: убедить всех, что ты мёртв. Её не так-то просто достичь. – Лиля пришла в себя быстрее, чем её спутник.

Единственная гостиница поблизости, где нашлись свободные номера, – дорогущий отель «Никитский».

Сколько времени ему придётся скрываться? Долго не получится. Рано или поздно сделают анализ ДНК погибшего, убедятся, что это не он, и возобновят охоту.

– Ну, пошли? Без меня ты не сможешь заселиться.

– Нас примут за парочку.

– Тебя это смущает?

Они вышли к Газетному переулку. Только сейчас Елисеев сообразил, что они буквально в двух шагах от Главка МВД. Там, в Главке, – тёмные люди, из-за них он в таком мерзком положении.

В отеле девушка на ресепшен некоторое время о чём-то спорила с Лилей, показывала головой на стоявшего в стороне Ивана, но, видимо, Лиля привела неоспоримые аргументы. Он заметил несколько купюр, которые та передала портье.

– Пойдём. Еле уговорила, чтоб твой паспорт не вносили в базу, – почти шепнула Лиля.

В лифте он увидел себя в зеркале. Кожаная тёплая куртка, короткая стрижка, под глазами синие круги, лицо бледное. Господи! Как нелепо, что он в пиджаке и белой рубашке.

Лиля открыла номер карточкой, сняла шубку, сапоги, заглянула в ванную. Потом прошла, села в большое кресло, поджав ноги.

– Ну что, неплохо я выбрала?

– Это, конечно, сейчас самое важное.

Он снял пиджак, лёг на застеленную кровать, раскинул руки, закрыл глаза.

Девушка включила телевизор.

«Вести 24» неутомимо трудились на информационной ниве.

Лиля потянулась за своей сумкой, достала ручку. Листок бумаги вырвала из «Правил поведения в отеле», что лежали на столике в толстой папке.

– Ты чего? – Елисеев встревожился

– Не забывай, что я тоже полицейский. И кое-чему училась.

Иван скривился, но возражать не стал.

Она долго что-то чертила, подводила какие-то стрелочки, объясняла Елисееву то, в чём он уже разобрался.

Потом сказала:

– Тебе бы ответить на три вопроса. Первый: что такого из ваших следственных достижений так поперёк горла Родионову? Второй: чему из планов Родионова твоё знание так мешает, что он не видит иного способа, кроме твоего устранения? Третий: откуда ему известно о ваших выводах?

Иван задумался. Всё это правильно. Но к чему? Ещё не факт, что сегодняшний взрыв имеет отношение к Родионову. Заместитель министра, генерал-лейтенант, всю жизнь в полиции. Зачем так рисковать?

Лиля щёлкнула пальцами.

– Алло! Ты ещё помнишь, что я здесь?

Она перед ним. Близко. Слишком близко.

Он устал. Устал от всей этой чехарды, от того, что никак не находилась почва под ногами, что события опережали его, и он с каждым часом всё беспомощнее.

Он достаточно давно жил один. И сейчас всё то мужское, потаённое, что скрывалось в нём, взыграло. Иван крепко обнял свою бывшую девушку. Обнял как-то неуклюже, почти отчаянно. Несколько секунд она оставалась зажатой, словно каменной. Потом тело её стало смягчаться.

Иван поцеловал её в щёку.

Она резко отпрянула:

– Так не хочу. Поеду домой. Завтра встречаемся в четырнадцать, тут, в баре внизу. Постараюсь добыть тебе то старое дело. Надеюсь, среди ночи ты Шульману не потребуешься?

– Это неизвестно. И ещё. Знаешь, от какой мысли я никак не отвяжусь?

– Ну? – Она предчувствовала что-то очень личное.

– Отчего отец так настаивает, чтобы я помог этому Артёму Шалимову?

Часть шестая

* * *

Виктор Небратских с утра поехал к матери. Ключ у него имелся. Сейчас матери с отчимом точно нет дома. Слава богу, они не пользовались сейфами, ячейками, держали бабки в шкафу за бельём. Он однажды просил у матери денег, чтобы сделать Вике подарок, и запомнил, откуда она их доставала.

Он постепенно приходил к тому, что вчерашняя встреча в «Жан-Жаке», так сперва его разозлившая, в целом была совсем не бесполезной. Этот молокосос, Майин протеже, весьма кстати влез со своими предложениями. Получалось, что идею пересмотреть принципы их борьбы разделяет не только он. Это радовало, но и злило, нарушая его избранность. В организации ещё много человеческого балласта, и он таит опасность. Небратских не тешил себя надеждой, что ему сразу удастся уломать большинство на что-то серьёзное. Ещё не факт, что они даже на тренировки легко согласятся. Кто-то сдрейфит. Подумает донести. А наплевать! Главное сейчас – добыть деньги, потом оружие и патроны. Если что, он сам всё завершит. А напоследок оставит записку, где поведает, что действует от имени и по поручению некой революционной группы. Вот умора-то будет. Ему всю жизнь мешали делать то, что он хочет, управлять жизнью, решать всё самому, ни на кого не оглядываясь. Но теперь он сам хозяин. Он способен на всё. Вариантов масса, если иметь стволы. Пальба в дорогом магазине, к примеру. Целесообразно. Завалят? Он всё равно обречён. Если правильно подать, записать заранее ролик на Ютубе, запомнят. Это важнее. Возможно, подражатели появятся. Но это крайний случай. Если придётся одному. А если нет? Если за ним пойдут? Самое эффектное – прийти на Тверскую к мэрии и орать: «Мы здесь власть!» А как менты нагрянут, достать стволы и начать акцию всерьёз. На митинг не пустят с оружием? Чушь! Всё получится. При этих мыслях в животе теплело. Или его запомнят обычным убийцей, или героем, лидером, вождём, тем, с кого всё началось. Задуманное им способно дать такой толчок, что всё начнёт меняться.

Больше всего удивляло, что его до сих пор не вычислили и не взяли. Если бы его арестовали, папаша получил бы шанс проявить себя, доказать свою любовь. Нашёл бы ему адвоката, точно нашёл бы. И до конца не верил бы, что его отпрыск убийца. Менты нынче туповатые. Может, и выгорело бы. Но ему это ни к чему.

Хотя, если вдуматься, в том, что он ещё на свободе, ничего такого сногсшибательного нет.

Иса Рахметов его не выдаст. Они в своё время поклялись кровью. Для кавказца нарушить слово – значит не жить.

В память вернулись армейские сцены…

До того случая они не особо общались. И вот однажды Виктор проснулся среди ночи от криков. Пошёл проверить, что случилось. Человек десять старослужащих всем скопом лупили Ису. Тот лежал на полу, уже почти не укрываясь от ударов.

Виктор, не раздумывая, бросился на помощь, начал орать что есть мочи, требуя прекратить. Он не хотел, чтобы на его глазах забили человека. Действовал инстинктивно, стремился привлечь внимание. Бившие удивились, остановились. Один сказал:

– Отвали! Он деньги у нас украл. Наказываем.

За это время Иса смог подняться. Лицо залито кровью. Виктор встал рядом:

– Тогда и меня.

Некоторое замешательство нападавших привело к тому, что в казарму ворвался дежурный прапорщик. Крик Виктора разбудил его, человека бывалого, немолодого. Толковали, он застал ещё первую чеченскую кампанию, где его контузило, солдат гнобил в рамках положенного, но полной скотиной и садистом, в отличие от других прапоров, не был. Увидев, что происходит, он отправил Ису и Виктора в медсанчасть. Виктор в помощи не нуждался, он испачкался в крови Исы. Потом он благодарил Бога и прапорщика, что его не оставили одного против десятерых.

В казарме начались ночные войны. Иса и Виктор собрали ребят. После нескольких жестоких битв те, у кого Иса якобы украл деньги, признали превосходство противников. Выяснилось, что ничего он не воровал. Просто отморозкам потребовалась жертва. Иса и Виктор с тех пор до конца срочной крепко дружили, вели за собой остальных, взяли власть в свои руки. Никогда его так не уважали, как в те месяцы. Армия мало чем отличается от тюрьмы. После службы они связь не потеряли, хоть виделись нечасто. Когда бывший сослуживец и его брат куда-то уезжали, Рахметов доверял Виктору ключ, чтобы тот раз в день захаживал, проверял, всё ли в порядке. Виктор догадывался, что Иса занимается чем-то не очень чистым, но никогда не спрашивал. Захочет – сам расскажет. Он втайне гордился, что спас его. Одного человека отбил от смерти.

Теперь, правда, поводов для гордости нет. Счёт стал равным.

Так что Иса, которого закрыли вместе с братом, его не сдаст. А Бекир? Бекир не ослушается старшего.

Вдруг его всего передёрнуло: возможно, перед Исой и его братом встанет выбор – выгородить его или спасти себя? Вику нашли в их хате. Им наверняка шьют сейчас убийство. А они точно знают, кто убил. Долго ли станут отпираться? Подставил он друга своего, подставил. Нехорошо. Как-то он в горячке последних дней об этом не задумывался. Но какого же чёрта они вернулись раньше и не предупредили? А вдруг они сочтут его трусом за его бегство? И после этого снимут с себя обязательство его не продавать?

Ладно. Нет смысла гадать. Если за ним ещё не пришли, всё не так уж скверно!

Братья ввалились в хату, как раз когда он Вике в вену вводил амфетамин. Наркотик достала его соседка по лестничной клетке в Реутове. Разбитная такая медсестрёнка. Незадорого. Хотела его. Надеялась. Дура! Всё исполняла, что он просил. С такой бы преданностью да в революционеры. Он так психовал тогда, что все руки мёртвой Вике исколол, но так и не попал в вену. Было бы приятно, если эту тварь сочтут наркоманкой. Он бы сам в полицию позвонил, дал наводочку.

Тварь она! Как он давил ногами её айфон, какой хруст стоял! Это потом, когда уже убил её и убежал. Словно в отместку за то, что всё прошло не как он планировал. Но он это исправит. Всё можно обернуть себе на пользу. Всё.

Жаль замысла! Как всё выстраивалось! Рахметовы в Майкопе. У них алиби. Вот пусть и разбирались бы менты в том, как Вика в квартиру попала. Типичный висячок. И Вика опозорена. Поделом сучке. Журналисты бы точно докопались. Кто-нибудь из ментов за бабки слил бы такую красоту: внучка генерала полиции умерла от передозировки.

Бекир, кстати, орал на него, когда братья застали его в ванной с телом Вики. Дико орал. Сорвался. Иса его успокаивал. Иса всегда за него. Только они придумали, что тело в большой мусорный мешок засунут и вывезут куда-нибудь (не так, конечно, как задумывалось, но делать уже нечего было), как тут стук, крик, дверь вышибают: «Полиция! Никому ни с места!» Слава богу, около окна люлька строительная висела. Он через неё – повис на краю и спрыгнул, только ногу ушиб немного и лицо поцарапал.

Рабочие его не выдадут. Они ничего не сообразили. И описать не опишут. Всё быстро очень произошло. Ну, скажут, какой-то псих из окна сиганул. Счастье, что люлька подвернулась. Иначе ноги бы переломал…

Эх, Вика! Как счастливы мы могли бы быть с тобой, душа моя, не окажись ты чудовищем. Той, что стучала и врала каждый миг. Животным, обрекающем всех на муки.

После того дня, внутри которого уместились её выпады в его адрес и долгие прощальные поцелуи, всё между ними сладилось.

Виктор стал частью вольнодумного общества и, как он тогда считал, частью Вики; она для него стала всем тем, о чём он и не мечтал. Вика просила не афишировать их отношения, да он и не стремился. Когда они оставались вдвоём, не разговаривали ни о какой революции. Часто смотрели фильмы, Виктор вспоминал режиссёров, которыми раньше увлекался, и Вика ставила эти ленты. Техника в её квартире позволяла. Огромный экран-плазма. В химии она не разбиралась, но просила её просветить. Делала вид, что ей это занимательно. Он, кстати, с горечью замечал, что его прошлые увлечения ни разу не привели к чему-то конкретному, постоянному. Везде он дилетант. Ничего не доводил до конца. Сдавался. Но горечь быстро сглаживалась, когда размышлял о будущем. Вика дала всё, чего ему не хватало. С ней он превращался в кого-то другого, не в того Виктора Небратских, кем он назывался раньше. Он стремился проводить с ней всё больше времени. Она не возражала. Она вообще после того первого раза, когда брызнула на него злобой, ни в чём ему не перечила. Он поверил, что с ней его ждёт лучший мир. Мир, который они изменят. В сексе она доказала ему, что границ нет, что, если двое любят, можно заниматься чем угодно. Раньше он об этом только слышал. Слово «извращение» для трусов, любила она приговаривать.

Однажды, когда она закрылась в ванной, он не справился с соблазном и заглянул в её ноутбук. Куча открытых вкладок. Телеграм-мессенджеры… Переписка… Сообщения. Донесения.

Он читал спешно, боясь, что она его застукает. Но этого времени хватило, чтобы захотеть её убить. Это было выше его сил. Он так любил её. Эта страсть никуда не делась, просто перетекла в иное русло. Он покончит с ней.

Нет, не из-за того, что у неё есть кто-то ещё. Переписка. Ласковые словечки. Намёки. Благодарности. «Было хорошо. Ты бог в сексе». Ему она, кстати, такого не говорила. Ник у адресата какой-то дебильный. Театральчик. Его подмывало записать номер. Но не стал, опасался, что не успеет. Вика обычно мылась недолго. Нашлось и другое. Из-за чего её нельзя оставлять жить.

Вот что она писала о нём неведомому адресату, скорее всего, фээсбэшнику или менту.

«Виктор Небратских вошёл в наш круг. Соня, кажется, чуть влюблена в него, но скрывает. Она грезит сделать из него своеобразного министра обороны нашего общества. Но он не особо опасен. По крайней мере, менее других, поскольку глуп да и вообще ничтожен. Слаб, истеричен, самодоволен. Буду проверять дальше».

Ниже перечислялись все его контакты: почта, телефон, соцсети. Адрес проживания. Он не смог дальше прочесть. Экран замигал и затребовал пароль. Но ему было достаточно прочитанного.

У него ушла уйма сил в дальнейшем, чтоб не показать ей свою осведомлённость.

Он временами боролся с собой, уговаривал себя уехать, исчезнуть, всё забыть, но безуспешно. «Буду проверять дальше». Вот, значит, как она это называла.

Он убьёт её с холодной головой.

А потом Рахметовы уехали в Майкоп и, как обычно, оставили ему ключ. И ещё ключ от чёрного хода. Это вполне отвечало его замыслам. Идеально. Тем более Вика давно понуждала его заняться любовью в каком-нибудь другом месте. Не у неё и не у него. Так что заманить её туда проблем не составило. Заходили через парикмахерскую. Так безопаснее.

Накануне он встречал её у библиотеки. Сам на сходку не успевал, напарник не сменил его вовремя. Убедился, что она ничего не подозревает. Они провели у Рахметовых целую ночь. Много пили. Много любили друг друга. Он знал, что это последний раз. Она – нет. С утра поехали прогуляться, бродили по Филевскому парку. Она говорила, что счастлива, а он всё боялся передумать. Но не передумал. Вернулись снова через парикмахерскую. Ей понравилось почему-то. Она даже цены спросила на стрижки и потом всё дивилась, как дёшево.

Он часто задавал себе вопрос: зачем она спала с ним? Стучала бы просто так. Значит, всё же он неплох в этом деле.

Он задушил её легко и быстро, она вытянулась блаженно после соития, не сопротивлялась – не успела. Возможно, ничего и не поняла, хотя глаза всё же открыла. Это хорошо! Последнее, что она видела перед тем, как испустить дух, – это он. Перед смертью покричала немного. Ему даже показалось, что она кричала уже мёртвая. Он сам из-за этого немного покричал, чтобы она заткнулась. Она заткнулась. Уже мёртвая.

Тварь, какая же она тварь! Он и сейчас не смирился, словно убийства не хватило на полное удовлетворение его ненависти.

Хорошо, что он заранее забрал её телефон. От греха подальше. Она хватилась, искала, переживала, что дед разволнуется. Но Виктор успокоил: он даст ей позвонить со своего, телефон найдётся, никуда не денется – и начал раздевать её, ласкать. Она и не ведала, что никакого деда она больше не увидит.

«Где же ему добыть оружие?»

Деньги в квартире он нашёл. Память не подвела. Взял не всё. Пожалел мать. Чуть меньше половины оставил.

Да, как же он забыл! Вот дурачок! Всё же так просто решалось. Не придётся никого специально искать. У них с Исой в армии был один дружок, Рахметов-старший как-то обмолвился, что, если нужна волына, тот всегда поможет.

Он везунчик, Виктор Небратских. У него есть деньги и телефон того, кто ему продаст оружие.

Он будет вооружён и очень опасен.

* * *

Ровно в четырнадцать ноль-ноль Елисеев спустился в холл отеля.

До этого он всё утро размышлял над тремя вопросами, что вчера задала ему Лиля.

Если в ходе расследования он действительно добрался до чего-то, заставившего некие силы организовать на него покушение, то до чего именно?

Генерал Родионов с первых часов, как теперь ясно, контролировал их расследование. Что его заставило так поступить? Покойная Вика была его информатором. Он боялся, что это вскроется? Вряд ли. Вика мертва. А вербовка – обычный приём полицейской работы. Препятствовал тому, чтобы Крючков узнал о секретной деятельности внучки? А чем Крючков в этом случае мог ему навредить?

Дальше… Для Родионова не являлось секретом, что Крючков начал свою игру и забрал подкинутые им стволы. Но при чём здесь он, Иван Елисеев? Тогда Крючкова надо ликвидировать.

Что такого открылось только Елисееву, а не Шульману, Туманову, Крючкову? Ведь его, судя по всему, собирались заставить замолчать в первую очередь.

Он восстановил в памяти их беседу. Бесы! Перечитай «Бесов». Так. В «Бесах» революционеры убили своего друга. Родионов вынуждал двигать расследование в этом направлении. Зачем? Если его задача – опорочить революционеров убийством, ему никак нельзя предавать огласке, что они убили его информатора. Но ведь убийца и правда из их кружка? Родионову это известно? Вряд ли.

Он тогда заботливо спрашивал о здоровье отца. Так… А если Родионов шлёт отцу какой-то зловещий, уходящий в их прошлое знак? Нет. Это бред. Конан Дойл какой-то.

Пока он не найдёт решения, не ответит на другие два вопроса: кто его сдал и какому событию он мог помешать?

Также его волновало, отчего Лиля так рьяно бросилась ему помогать? И не страшно же ей! Хотя страшно, наверное.

Лиля пила кофе в маленьком баре на первом этаже гостиницы. Иван разглядывал её. Она без полицейской формы. Успела заехать домой переодеться? Но ей же на работу возвращаться после обеденного перерыва?

Лиля, похоже, прочитала его мысли.

– Отпросилась у начальства ради тебя!

– То есть сегодня ты свободна?

– Можно и так сказать. – Она не удержалась от усмешки.

Иван сел напротив, попросил у официанта воды.

Лиля – его единственная связь с миром. От неё теперь зависит всё. От неё всегда всё зависело, на самом деле.

Девушка между тем вытащила из лежащего на стуле рядом рюкзака небольшой нетбук, включила его, потом не спеша достала из сумочки флешку, вставила в боковую панель.

– Я выполнила твою просьбу. Такое дело действительно есть. Расследовала его милиция Киевского района. Вениамин Шалимов, четырнадцати лет от роду, упал под электричку на платформе Фили. Дело возбудили, но вскоре закрыли. Квалифицировали как несчастный случай. Как ты полагаешь, кто тогда был начальником милиции в районе?

Елисеев посмотрел на неё вопросительно. Он знал, что Лиля сейчас скажет.

– Ныне генерал, тогда капитан Родионов. И кто бы ты думал, вёл дело?

– Мой отец?

– При чём тут твой отец?

– Он тоже тогда служил в милиции Киевского района.

– Нет. Про отца твоего в деле ничего нет. Следствие вёл старший лейтенант Крючков. Ныне начальник ГСУ и твой шеф.

– Ты только на сегодня отпросилась? – Он глянул на неё чуть ли не жалобно.

– Елисеев, – Лиля обречённо вздохнула, – ты всегда был конченым мужским шовинистом. По-твоему, я не в состоянии сообразить, что пригожусь тебе не только сегодня?

– Это не совсем безопасно.

– Спасибо, что предупредил. Вчера, конечно, было куда безопаснее. Я собрала всё, что у нас есть на Родионова. Слава богу, у нас всё теперь оцифровано. И поиск работает хорошо.

– Можно я взгляну? – Иван начал поворачивать нетбук экраном к себе.

– Прямо здесь? Ты, кстати, номер-то продлил?

– Продлил.

– И твоё имя засветилось в базе?

– Нет. Мне сказали, что номер остаётся на тебе. А платил я наличными.

– Ты гений переговоров. Ну что, пошли? Не здесь же сидеть.

* * *

Майя почти всю ночь не спала. Задремала только под утро, и то некрепко и ненадолго. Она проклинала себя, что позволила Артёму так себя повести. Проиграла по всем статьям. Но ещё, как говорится, не вечер. Всё можно исправить.

Ведь через два дня в его библиотеке они собирались объявить о начале боевых тренировок. Где теперь всё это организовать? Чёртов Артём!

До последнего она собиралась отправиться на учёбу, но в итоге передумала. Не до этого.

Она написала Артёму в Ватсап: «Доброе утро, милый!» Пусть ломает голову, что к чему.

Сорок минут потерпит, так она рассчитала. Если он не откликнется, снова подаст весточку. Необходимо, чтобы он изменился к ней, чтобы вернулось прежнее. Он не смеет так подвести её соратников. Нового места, столь надёжного, быстро не найдёшь. Не говоря уж о том, что идея Виктора хранить оружие в читальне теперь под огромной угрозой. Чёрт, чёрт!

Вчерашний страх от скорого их революционного выступления несколько рассеялся. В конце концов, это если и случится, то не завтра. Чего бояться? Она – девушка, а в полиции – в основном мужчины. Едва ли ей причинят ощутимый вред!

Она так гордилась, что нашла вариант встречаться в библиотеке. Раньше они собирались на квартире Сони и ещё у одной девочки. Но как-то раз Соня заявила, будто у неё есть сведения о прослушке жилья оппозиционных журналистов в Москве и Санкт-Петербурге. Это всех если не напугало, то насторожило. Они пробовали встречаться в кафе Дома книги на Арбате, но там всегда народ: кто читает, кто кофе пьёт, а значит, любой в состоянии погреть уши. И тут Майю осенило. Библиотеку вряд ли прослушивают. Зачем? Идея всех вдохновила.

Артём как-то делился с ней, что в его жизни до сих пор не случилось ничего великого, что он не всегда понимает, зачем живёт. Тогда она пошутила, что, наверное, цель его жизни – встреча с ней.

Всё это звучало мило, не всерьёз.

На деревьях за окном кое-где висели сморщившиеся прошлогодние листья. Она вдруг подумала: «А куда они денутся весной? Всю зиму держатся за своё прошлое, хотя на них страшно смотреть. Не листья, а какие-то лохмотья».

Пора ещё раз потревожить Артёма.

* * *

Шалимов потратил почти всё утро, чтобы избавиться от мерзости вчерашнего визита Светиного сутенёра. Как он это делал? Сначала долго лежал в горячей до предела, до невозможности терпеть ванне, потом яростно тёр каждый участок тела мочалкой, два раза вымыл голову, побрился, после этого надел всё чистое, обильно побрызгался одеколоном.

Спал он мало, нервно, совсем не отдохнул. У мыслей не находилось сил, чтобы собраться во что-то складное и отвести его подальше от тёмных провалов, куда он норовил вот-вот нырнуть. Даже отреагировать на звонки и сообщения Майи, полные желания помириться, он не мог.

Вид из окна: допотопная вывеска «Продукты» на другой стороне Фонтанки, на стене когда-то парадного, а ныне мизантропически мрачного фасада, – подчёркивал его, москвича Артёма Шалимова, чуждость всему здешнему. Петербург весь превращался в понедельник, в будни, в то, с чем невозможно бороться, что и есть обычная жизнь в северном городе зимой, где желания остры оттого, что исполнение их невозможно.

Ему давно пора смириться с тем, кем он является на самом деле, и не рыпаться. Если он поднимает голову, сразу по ней получает.

В двенадцать никто не позвонил. В двенадцать ноль пять он сам набрал номер полицейского, обещавшего поискать в архиве дело, связанное со смертью покойного брата. Холодный голос сообщил, что абонент вне зоны действия сети. Всё, как и следовало ожидать.

Он бессилен перед обстоятельствами. Петербург ни от чего не спас. От судьбы далеко не убежишь! А судьба его в том, чтобы смиренно ждать, чем для него кончится вся эта ужасная чехарда с Майиными революционными фокусами, с ужасными эсэмэсками от незнакомца, с болезнью Веры, с тем, что он, как оказалось, никто и звать его никак, и ничего другого ему себе доказать не удалось.

Сейчас Майя пишет ласково, будто ничего не произошло, и это не удивительно. Скоро следующая встреча их кружка чёртовых оппозиционеров. Неохота им искать другое безопасное место. Трудно это. Не быстро. Можно, конечно, предположить, что он ей взаправду дорог, но сейчас не то настроение.

Когда пискнул телефон и на экране высветился тот же текст, что и в прошлые разы, по поводу смерти его брата Вениамина, он саркастически улыбнулся.

Сейчас, в этой квартире, где он вчера уже начал приживаться и готов был сожалеть, что её рано или поздно предстоит покинуть, Артём не находил себе места в прямом и переносном смысле. Везде углы, стены, всё неудобно, чуждо. Внутри него поднялась ненависть к обоям в комнате, он принёс с кухни нож и начал втыкать их в идиотский рисунок, но кладка была крепкой, и лезвие только гнулось.

Хотелось плакать.

Он зло бросил нож на пол. Посмотрел на него с удивлением: как он дошёл до такого? Что с ним?

Вся эта старая мебель, потолок, жалкая лепнина, свет лампочек, сиротская кухня со столом без скатерти, окна с грязными стёклами объявили ему войну.

Место всегда побеждает человека. Человек зависит от места, а место от него нет, как бы он ни пытался его изменить, приспособить к себе.

«Пора вернуться в Москву?» Мысль не выглядела спасительной. Он подошёл к вешалке, оглядел свою куртку так, будто первый раз её видел, потом снял с крючка. Почему-то показалось, что куртка ему маловата.

Небо над Петербургом нависало так низко, словно пыталось рассмотреть в городе каждую деталь, каждого человека. Температура прыгала вокруг ноля, то вверх, то вниз, ветер таил свою грозную силу, иногда развлекаясь короткими порывами. В воздухе витал дух просыпающегося после зимы моря, дух мощных рек, прорывающих лёд, готовых вернуться в своё течение. Север дремал, сам уже устав от зимы, но свой норов, скрипучий и беспощадный, до конца одолеть не мог. До весны он ещё не раз его проявит.

Артёма тянуло к Неве. Улицы теснили его. Он быстро дошёл до Невского, потом по Фонтанке до Летнего сада, дальше вдоль Лебяжьей канавки – до набережной. Здесь почувствовал себя лучше, но не настолько, чтобы нащупать какой-то выход.

От Майи пришло уже столько сообщений, что, если он не ответит, можно будет забыть о ней навсегда.

Он взошёл на Троицкий мост. Ветру тут ничего не мешало. Город выглядел разъятым: слева Ростральные колонны, за ними купола, справа уродливые высотки Выборгской стороны, впереди два тоскливых минарета мечети.

Ровно посредине моста он вынул сотовый.

Она ответила сразу. Голос до предела нервный:

– Что?

Артём растерялся. Не ожидал, что после стольких попыток связаться с ним она изобразит, что совсем не рада его слышать.

Он остановился, мимо проносились машины, трамваи, автобусы, маршрутки. Шум мешал разговаривать, но всё же его слова слеплялись с Майиными, сначала слегка, потом крепче.

Майя вырвала у него обещание вернуться как можно скорее. Не сказала, что любит, но все её слова к этому подводили. Он осознанно сдался. Наверное, в глубине души он этого желал: спрятаться всё равно не удалось, пора решать проблемы, а не бежать от них. Он болезненно возвращался к мысли, что обязан защитить её. Хотя бы и от неё самой.

Ветер подул сильнее, но не холоднее, и он всем телом впитывал подталкивающие его куда-то порывы.

Не самый лучший выбор – остановиться и задуматься посредине Троицкого моста в феврале!

Он смотрел на Выборгскую сторону, на Охту, и взгляд его набирался такой силы, что начинал видеть, чего и не было. Ему представлялось, как под этим невозможным небом с серыми разводами, с романтической мрачностью, пройдя через промзоны, пакгаузы, унылые новостройки, где-то вдалеке заканчивается город, а за ним начинается северный необильный лес, прорезанный трассами, и далее земля всё мёрзнет и мёрзнет, и в конце концов мерзлота превращается в вечную, и в этих местах уже никто почти не живёт, только пустота хранит свои морозные тайны и каждую ночь вспоминает редкие полярные экспедиции. Он стоял рядом с фонарём, и в его уставшей, теряющей по кусочкам рассудок голове рождалось видение: это не уличный фонарь, а его старший брат Вениамин, что после смерти обернулся великаном и теперь в три раза выше других людей. Он разглядывал невскую воду, которая даже подо льдом топорщилась и манила его.

Кто-то тронул его за плечо. Тронул легко, дружелюбно, но он испугался, дёрнулся, больно ударился плечом о фонарь. Чертыхнулся. Рядом стояла Светлана. Губы её были накрашены так ярко, что казалось, будто кроме них на её лице ничего больше нет. Она протягивала ему несколько смятых купюр.

– Вот. Хотела на карту перевести, но ты не дал мне свой номер.

Артём смотрел на деньги, как на сжатую в пальцах змею или дохлую крысу.

– Что, чёрт возьми, это значит? Откуда ты здесь взялась? – Он не умел сердиться, и получилось карикатурно.

– Если ты отведёшь меня куда-нибудь выпить чаю, я тебе расскажу.

– Да пошла ты!

Артём повернулся к ней спиной. Чуял, что она не уходит. Вдруг нахлынула картина. Он, маленький, стоит в своей комнате, голенький, а мама пытается уложить его спать, гладит по волосам, что-то шепчет, и ему всё это дико неприятно, его трясёт от этого, и он исторгает из себя что-то запретное: да пошла ты!

Откуда эти картины? Это правда или память подсовывает фальшивку? Однако здесь, в Петербурге, подобные видения не в первый раз терзают его. В его детстве есть что-то, с чем память теперь знакомит его впервые. А так бывает? Или он уже на пути в психушку?

Света не уходила.

– Послушай, ты можешь меня прогнать, можешь бросить мне эти деньги в лицо, но я хочу всё объяснить.

Артём повернулся и пошёл туда, где с Троицкой площади начиналась Петроградская сторона. Света не отставала, всё время затевала какой-то разговор, что-то спрашивала его, но он не реагировал. «Когда же она от меня отвяжется? Что ей надо?» От былого влечения не осталось и малой толики.

«Придётся выслушать. Так быстрее избавлюсь от неё», – решил Шалимов.

В начале Каменноостровского они наткнулись на паб с бельгийским названием.

Артём коротко глянул на девушку, она кивнула.

Он чертыхнулся про себя.

Слава богу, стол в баре был достаточно широкий.

– Что тебя принесло на мост?

– Ты надеялся, это случайность?

– Я ни на что не надеялся касательно тебя. Мне всё равно. – Артём опустил глаза на меню, показывая, что оно ему занимательнее Светы.

– Я понимаю. Понимаю, кем ты меня считаешь. Но меня заставили.

– Не продолжай, мне неинтересно. Я, по-моему, за всё заплатил. Обязательно возвращаться к этому? Ты всё время врёшь. К чему мне твои объяснения? Очередная лапша на уши?

– Я как тебя тогда на Невском догнала, Аньку попросила меня прикрыть перед Ахмедом. Мол, плохо себя чувствую, уехала домой. А Ахмед, когда прибыль стал считать, – взбесился. Как только мы на точку встали, прилетел к нам, отвёл меня во двор и давай допрашивать, почему не работала вчера. Я говорю, болела. А он как заорёт: трахалась ты за деньги, сука, а деньги скрысила! Откуда он узнал, что я у тебя была, не знаю. То ли Анька наплела, то ли видел нас кто-то из его джигитов, то ли из «Греческой таверны» доложили. Уже не выяснишь! Но вот пришлось мне наврать, что ты мне ничего не заплатил, а выкинул на улицу. Прости! Иначе он убил бы меня!

– Меня это не волнует, поверь. Я тебя прощаю. Деньги я твои не возьму. Оставь себе. Пригодятся.

Света, до этого державшая купюры в руках, послушно убрала их в карман.

– Ты меня ненавидишь? – Света захлюпала носом. Вытерла пальцем слезу с уголка правого глаза.

– Нет. Что будешь есть? Пить? – Артём гадал, притворяется она или нет. Угощением стремился унизить её.

– Пиво. Вишнёвое.

Света заплакала. Тихонечко, словно боясь, что её накажут за слишком громкий плач.

Зазвонил телефон. Лиза!

Артём сделал Свете знак рукой и глазами, чтоб не мешала.

В основном он произносил: «да», «хорошо», «конечно». С каждым словом голос Артёма звучал всё печальнее.

– Что-то случилось? – заботливо спросила девушка.

Артём чуть было не рассказал ей, но в последний момент сдержался. Хватит с него искренности. И с неё тоже.

Лиза известила, что нашла недорогие билеты до Самары и завтра утром они с Вольфом улетают. Она не в состоянии больше находиться в разлуке с матерью, когда та так нуждается в ней.

Артём выслушал её, остро ощутил, что снова остаётся один со всеми своими проблемами, но, разумеется, не стал её отговаривать. Да, ему теперь трудновато без неё будет разобраться со всей этой чехардой, которую они вчера разворошили. Но что всё это стоит в сравнении с её порывом? Смутное прошлое. Домыслы… Эсэмэски! Эсэмэски, пожалуй, это не шутки, это реальность. Но…

– Если я тебе мешаю, я уйду. Вот пива выпью, и простимся.

– Да сиди уж. – Артём тяжело вздохнул. – Ты мне так и не сказала, что тебя привело на мост.

– Я пришла к тебе на Фонтанку. От метро увидела, как ты вышел и куда-то помчался. Еле догнала.

– Ты слышала мой разговор с девушкой?

– Нет. На светофоре перед мостом застряла. – Света чуть подняла брови. Лицо её на миг натянуло на себя недовольство. – Это та, из-за которой ты сюда приехал? Я правильно поняла? Помирились?

– Мы не ссорились. И не мирились поэтому. Тут всё сложнее. Долго объяснять.

– Ты меня простил? Правда? Не злишься?

– Что за чушь? Почему я должен на тебя злиться? Ты же шлюха.

Света сжала губы. Слёзы снова заблестели, она взяла салфетку, смяла её, потом замахнулась, собираясь швырнуть в Артёма, но в последний момент замерла. Просто опустила лицо на руки.

Официант явно тревожился, глядя на происходящее за их столом.

– Ты прав, конечно. Со стороны всё это выглядит именно так.

– Ты вчера унизила меня руками этого Ахмеда или как там его… И теперь требуешь сочувствия, что ли?

– В чём унижение?

– Что? Ты серьёзно? Я-то, дурак, чуть голову не потерял, а выходит, это просто секс за деньги?

– Я же тебе всё объяснила. Неужели так трудно услышать, что я говорю?

Света как-то странно взглянула на него. Потом полезла в сумочку, достала телефон и два наушника. Поднялась со своего места и пересела к нему.

– Давай одну песню вместе послушаем?

Он изумился и не успел воспротивиться тому, что она вставила наушник в его ухо. Песня начиналась словами «люблю того, кто не придёт», текст был неплохой, мелодия тоже. Когда отзвучали последние аккорды, он спросил:

– Кто это поёт?

– Диана Арбенина. Ты что, не знаешь эту песню? Ну ты даёшь!

– Не слышал. Неплохая.

Она сложила наушники в футляр и вместе с телефоном отправила обратно в сумку. Артёму это движение показалось очень трогательным. Его всегда жалобило, когда люди делали что-то обыденное, суетливое, вызывающее сострадание ко всему человеческому роду.

– Тебе хоть хорошо со мной было?

– Да. Ненавижу Ахмеда. Сука и урод. Всё испортил.

– Тебе лучше с ним не ссориться.

– Я уже поссорилась. Кстати, я хотела тебе сказать, что окончательно вышла из дела. Взяла кредит, отдала Ахмеду то, что он требовал. Теперь хочу попробовать в музыкальном училище восстановиться. И ещё дала объявление на «профи. ру», чтоб детишкам преподавать. Квалификацию я ещё не утратила, думаю.

Артём опять тяжело вздохнул: зачем ему это всё?

– Хочешь что-нибудь ещё? – Артём выбирал, что ему делать: ещё посидеть здесь, погрязая всё больше в бессмысленности общения со Светланой, или снова пойти в неразлучный с зимой город?

Света, казалось, приросла к стулу.

Она искала любую причину, чтобы не уйти прямо сейчас.

Она никогда не влюблялась в мужчин. В юности не встретился такой человек, а потом мужчины для неё превратились в объект заработка. Пару раз, не во время работы разумеется, на её пути загорались маленькие звёздочки взаимности, но, как только она представляла этих парней ищущими приключения в командировках, всё гасло. Убедить себя, что далеко не все так себя ведут, почему-то не получалось.

В те дни, когда можно было не выходить на промысел, она шла в клубы или бары, где на неё довольно быстро кто-нибудь клевал. В течение вечера она могла выбрать самца поприличнее и потрезвее, чтобы провести с ним ночь. Не синий же она чулок, в конце концов. С теми, кого они с Анькой разводили в барах на дорогое угощение, она не спала прежде никогда, хотя Ахмед постоянно подозревал её в этом. Артём был её дебютом в каком-то смысле. И у неё, конечно, и мысли не возникало получить с него деньги за секс. Но вышло, как вышло. Анька – стерва. Сама-то этим промышляла втихаря от любовника-сутенёра. Вот и решила на неё стрелки перевести.

«Артём ни на кого не похож, очень мягкий и при этом часто думает о чём-то своём. Важном. Хорошем. Она не влюблена в него, нет. Но он другой. Особый» – так она его оценивала. Конечно, вот-вот они расстанутся навсегда. Он её не воспринимает больше как женщину. Всё кончено. Но она почему-то ещё надеется на что-то.

– Хочу ли я чего-нибудь ещё? Ты спрашиваешь из вежливости, чтобы побыстрее попросить счёт?

Артём ничего не ответил. Только поморщился.

– Если я скажу, что хочу шампанского, закажешь мне?

– Закажу. – Кислая мина на его лице противоречила словам.

Света ещё несколько секунд не отводила от него печального взгляда, потом поднялась.

– Ладно. Я пойду. Удачи тебе! Не серчай. Не поминай лихом…

Он мучился оттого, что допускает ошибку, не удерживая её, он точно, бесповоротно знал, что это ошибка и никаких оправданий у него нет, но всё же ничего не предпринял, чтобы она осталась с ним в этом ресторане, хозяева которого всерьёз убедили себя, что он бельгийский.

Он ещё немного побыл в состоянии, когда всё внутри окаменело, всё кажется лишним и надо где-то брать силы, чтобы встать и куда-то пойти, чтобы никого больше не обременять, в том числе и себя самого.

Запах духов Светланы, который не долетал почему-то до него, когда она сидела рядом, теперь витал вокруг. И когда он вышел на крыльцо, пряный цветочный аромат не рассеивался, словно давал ему ещё один след – слабый, безнадёжный, последний.

Каменноостровский проспект вытягивался.

Небо везде было серое и только в дальней перспективе немного светлело.

Воспоминания, увидев его беззащитность, яростно накинулись и творили с ним всё, что хотели.

Сперва в сознание ворвалась давняя сцена из последнего класса школы. Ему нравилась одна девочка из параллельного класса. Ничего плотского в этом увлечении не было. Девочка по имени Аня походила на ожившую куклу с белыми волосами, синими глазами с почти всегда распахнутыми ресницами, высокой шеей. Её образ совпадал с тем образом, что юноши обыкновенно создают в себе сами и называют идеальным. Артём испытывал жгучую робость и опасался даже заговорить с ней на переменах. Однажды он решил, что пойдёт за ней после школы и уж по пути, когда не будет лишних глаз, попробует с ней о чём-нибудь поболтать. Так он на почтительном расстоянии и следовал за ней, впереди маячила ровная спина, белые волосы плясали по плечам в такт уверенным шагам.

Когда она вошла в арку дома, где жила, он перегнал её и как ни в чём не бывало спросил, как настроение.

Она остановилась, какое-то время с любопытством смотрела ему в глаза, потом отчеканила:

– Ты меня преследовать вздумал? Дурак! Мне это неприятно. Понял?

Поражённый Артём так и остался стоять, а в ушах отбивался болью каждый её шаг, пока не осталось никаких звуков, только ужас и стыд. Пару дней он переживал чудовищно, всерьёз считал себя самым худшим из людей, но потом всё рассосалось. Зачем это вспомнилось сейчас? Может быть, потому что стыд, который ему достался вчера, когда он отдавал деньги Ахмеду, был сродни тому давнему, подростковому?

Он всё время собирался повернуть на какую-нибудь отходящую от Каменноостровского улицу, но никак не мог выбрать и в итоге упорно шёл прямо.

Пересекая площадь Льва Толстого, он вспомнил, как прогуливался здесь несколько лет назад с Леной, той самой библиотекаршей из Твери, с которой завершил отношения из-за её слишком явных намёков на то, что им будет хорошо вместе всю жизнь.

Теперь память, словно издеваясь над ним, выволокла её образ и вопрошала: и за что ты так озлился тогда? Она ведь была честна с тобой. Может быть, как никто.

Детали их краткого романа сейчас слетались к нему из небытия, куда он их давно и, как сам полагал, безвозвратно отправил. Они вопили, как чайки, кружились, что-то пытались донести до него, утомлённого, безразличного, бессильного.

Впервые они увидели друг друга на заседании библиотечной секции культурного форума. Она выглядела всё время чуть недовольной, словно все присутствующие её немыслимо раздражали. Это привлекло Артёма. Во время кофе-брейка они разговорились. Оказалось, у неё есть два билета на спектакль в Александринке. Македонский театр играет «Фауста». Она, ни секунды не сомневаясь, предложила ему составить ей компанию, благо театр находился на той же площади, что и библиотека, где проходило заседание.

Всю вторую часть библиотечных радений они переписывались о всякой чепухе, проклиная скучных докладчиков, а потом и вовсе сбежали. До спектакля оставалось ещё некоторое время. Они зашли в «Крик» на Невском. Разговор катился легко, но она несколько раз вскользь упомянула о муже, видимо, защищаясь этим на всякий случай.

В театре он поставил свою ногу вплотную к её ноге, она не отодвинулась. Ему бешено хотелось обнять её, но он сдержался.

Со сцены говорили, кричали, пели на македонском языке. Декорации, как и весь модернистский спектакль, возбуждали мысли самые смелые.

В антракте он повёл её в буфет, они пили шампанское, очень сухое и холодное, и Лена становилась всё беззаботнее.

Когда они шли к гардеробу, она будто невзначай взяла его за руку.

Ноябрь в тот год в Петербурге выдался тёплым, мягким, лиственным. Они гуляли по центру, она рассказывала что-то очень важное для неё, но не важное для Артёма, однако он всё равно внимательно слушал.

Тогда они, так же как он сегодня со Светой, перешли Троицкий мост и пошли по Каменноостровскому. Было уже очень поздно, на площади Льва Толстого Лена предложила вызвать такси, но Артём, сам не ведая почему, сказал, что лучше поехать на метро.

На эскалаторе он легко коснулся губами её губ. Она не ответила, но и не возмутилась. Он не продолжил.

И тут что-то нарушилось между ними. Разговор занесло в какой-то невообразимый кювет.

Около хостела «Друзья», где небогатая тверская библиотека сняла для Лены жильё, она спросила его зачем-то, как он собирается встречать Новый год. Он хмуро сообщил, что праздник этот не любит и ничего особенного не планирует. Посидит с родителями и спать ляжет. (Мама и папа тогда ещё были живы.) Лена мечтательно прищурилась: она обожает Новый год, все его атрибуты, мандарины, гостей, оливье. Потом она вдруг посмотрела на него с некоторой грустью, остановилась и произнесла: «А как бы ты хотел Новый год отметить, если бы было всё можно?» Артём думал недолго… Париж, бар и чернокожая проститутка – ему страшно хотелось позлить спутницу.

Лена изменилась в лице, выдавила из себя что-то типа «фи» или «фу».

Наконец они дошли до подъезда, ведущего в хостел.

Всё обещало прощание формальное, вежливое, она уже почти отпустила в ночной воздух слова: «Спасибо за приятный вечер», – как он весьма бесцеремонно опередил её: «Я очень замёрз, погреюсь у тебя и побреду к себе». Когда они поднимались по лестнице, она тихо-тихо заметила: «Это же просто уловка». Он в ответ сильно замотал головой, ликуя, что она его уже не прогонит.

В крошечном номере умещалась только кровать и маленький столик. Она долго не отдавалась ему, хотя он чувствовал, что желание в ней неудержимо нарастает.

Когда всё кончилось, она стыдливо натянула платье и отправилась в душ, что находился в общем коридоре.

К себе в гостиницу на улицу Ломоносова он возвращался под утро опустошённым, но довольным. По дороге он получал от неё эсэмэски: «Сволочь, гад, тварь». Никак не реагировал, только улыбался.

Утром она разбудила его звонком, сообщив, что завтракает в кофейне около его отеля.

Когда он уже вернулся в Москву, она написала, что готова развестись с мужем и всю жизнь посвятить ему. Он жёстко ответил ей, что у него совсем другие планы. Он никак не представлял её рядом с собой в долгой перспективе. Сам факт уже свершившегося обладания делал его интерес к ней почти исчерпанным.

Сейчас он, дожидаясь, пока переключится светофор на площади, почему-то решил, что, если бы он тогда не поступил с ней так по-скотски, ничего бы с ним не случилось плохого.

Опять звонит Майя. Зачастила.

– Милый! У меня к тебе просьба. Нам надо на встрече раздать ребятам кое-какие книжки. Они в коробках. Я хотела бы их занести в твой кабинет, чтобы потом не таскать.

– Что за книжки?

– Это пока секрет.

– Ты сама их тащишь?

– Мне помогает Виктор. Ну, помнишь, тот самый, с которым ты чуть не сцепился в прошлый раз. Попроси, чтобы нам открыли.

Он связался с охраной, велел сотруднику пропустить Майю и Виктора и открыть им его кабинет.

Потом подумал не без удовлетворения, что его больше не пугает предстоящая встреча вольнодумцев. Главнее всего быть с Майей рядом, чтобы её спасти, если возникнет нужда.

Снова зазвонил телефон. Опять Майя? Что там ещё? Нет. Номер незнакомый. Голос женский.

– Артём Шалимов? С вами хочет поговорить Иван Елисеев.

* * *

Конечно, сначала Иван вперился глазами в оцифрованную и задокументированную жизнь генерал-лейтенанта Родионова. Читал долго. Доблестная карьера. Прошёл путь от рядового оперативника до заместителя министра. Почтенные лета, но хорошая форма. Играет в теннис. Сколько себя помнил Елисеев на службе, Родионов всегда был в Главке, всегда был большим начальством. Такое личное дело, хоть на Доску почёта вешай. Руководил несколькими операциями по обезвреживанию опасных террористов. Имеет награды.

Лиля потрудилась на славу. Она ещё подобрала всю прессу о генерале. Но и там – в основном о подвигах. В пору своей недолгой службы в питерском Главке он запомнился бескомпромиссной борьбой с теневиками.

– Послушай, что тут можно найти?

Лиля наблюдала за Иваном так, будто предвидела всё, что он скажет.

– Ты ответил на те вопросы, что я тебе вчера задала?

– Не получается. – Иван скис.

– Ладно. Смотри! Тебе не кажется странным, что за ним нет ни одного висяка? Всегда быстро находится подозреваемый и быстро признаётся. Как-то неправдоподобно. Нет?

– Ты когда успела это всё сопоставить?

– На работу пораньше пришла. – Девушка самодовольно усмехнулась.

– И что это доказывает?

– Ты же сам уже догадался. Не притворяйся. Ему неважно, кто на самом деле совершил преступление. Он всегда подбирал удобную кандидатуру. И склонял к признанию. Какими методами, можно только догадываться.

– Не он один такой. Нам это что даёт?

– Не кипятись. Есть ещё один нюанс. О нём пишут в основном хорошо. Но я отыскала одну статью времён его службы в Питере. – Она подвела курсор к файлу. – Вот, читай.

Иван быстро пробежал глазами текст. Автор разоблачал Родионова в связях с преступностью, более того, намекал, что он крышует весь криминальный бизнес города.

Елисеев поднял глаза на Лилю.

– Знаешь, что случилось после выхода номера? Родионов подал в суд и выиграл его. Издание извинилось. А журналист через неделю бесследно исчез. До сих пор ищут. Всё ещё сомневаешься, что вчерашний взрыв – его рук дело?

– Выходит, он испугался? Я мог предать огласке то, как он стряпает вымышленных террористов?

– Горячо. – Лиля вздохнула, удивляясь, как долго её несостоявшийся муж доходил до этого.

Иван вдруг дёрнул головой, будто пропустил удар.

– Чёрт! Я же обещал позвонить в двенадцать Артёму Шалимову. А сейчас уже почти четыре. Телефон я тебе вчера продиктовал. Набирай. Как неудобно-то…

– Погоди, что ему скажешь? Посмотри хотя бы дело.

– Зачем? Надо просто как-то передать ему.

– Ничего, что ты вообще-то мёртвый?

– Я не забыл.

– Да, но ты, кажется, запамятовал, о чём я тебе толковала внизу. Кто вёл дело? Сдаётся мне, это та ниточка, за которую можно тянуть. И долго. Это одно из первых подлых дел нашего «друга».

– О чём ты? Прошло сорок лет. За что мы потянем?

– Понимаю, срок давности. И прочее. Но не спеши сразу пренебрегать…

Иван долго не отрывался от экрана.

– Отец говорил мне, что там мелькал какой-то свидетель, потом поменявший показания. Разумеется, первые его показания из дела изъяли. Нужно было закрыть производство как можно скорее. Прокуратура тоже, видимо, руку приложила. Позволила себя уговорить. Ну как нам теперь определить, кто из восьми допрошенных очевидцев тот самый свидетель?

– Давай читать. – Лиля коснулась плеча Ивана. – Давай, следак.

Иван помрачнел:

– На это уйдёт полдня.

Лиля зашла в ванную, наполнила чайник, вернулась, воткнула провод в розетку. Потом сполоснула две чашки, разорвала пакетик с кофе, высыпала в одну, потом повторила то же самое действие со вторым пакетиком и со второй чашкой.

Кофе пришёлся как нельзя кстати.

– А если спросить моего отца? Вдруг он помнит этого свидетеля.

– Интересная мысль. – Лиля с трудом сдержала улыбку.

– Звони ему.

– Прямо так и спросить?

– Нет. – Иван на секунду задумался. – Скажи, что Синицын спрашивает, кто может пригодиться для ремонта.

– Он поймёт?

– Я уверен. Странно только, почему он сразу не назвал мне имя этого свидетеля. Если помнит, конечно.

– Твой отец игрок, для тебя ведь это не секрет.

– Не знаю, с чего ты взяла.

Елисеев-старший ответил быстро. Не спросил, кто звонит. Назвал имя, отчество, фамилию и отсоединился.

– Ну что? Теперь надо попробовать отыскать этого человека, если он, конечно, жив. – Лиля раскраснелась. В номере сильно топили.

– Как считаешь, Дава уже донёс до отца, что моя смерть – инсценировка?

– Сто процентов. – Лиля поправила волосы. – А ты как думаешь, те, кто собирался с тобой расправиться, скоро узнают, что ты жив? И что я с тобой?

– Точно не скажешь. Но времени у нас определённо мало.

«Стоп, а если…» Иван нащупывал разгадку, но чего-то не хватало…

Довольно скоро информация о свидетеле, изменившем свои показания, с его возможным нынешним адресом, высветилась на экране Лилиного телефона. Она использовала данные из дела и забила их в поиск. Вскоре соцсети выдали трёх кандидатов с совпадающим именем, возрастом, датой рождения. Но два из них уже умерли.

– Ну что! Нам везёт. Пора навестить его. – Елисеев потёр руки. Хоть чем-то конкретным можно будет заняться. – Звони Даве. Пусть пробьёт адрес.

Шульман на звонок не ответил. Лиля отправила ему сообщение.

– Я полагаю, тебе будет что завтра сказать этому Артёму Шалимову. Завтра.

Иван кивнул.

Лиля позвонила Артёму, передала трубку Ивану. Мужчины условились встретиться на следующий день в шестнадцать ноль-ноль в лобби отеля.

Тут и Дава откликнулся. Теперь у них имелся адрес свидетеля.

Иван рвался ехать с Лилей к Николаю Петровичу Марченко, тому самому свидетелю, который, по словам Елисеева-старшего, в ходе следствия изменил свои показания, но Лиля отговорила его.

«Пусть она попробует», – рассуждал Елисеев. Мечтала же быть следователем…

Как же рьяно она взялась за это старое дело!

* * *

Майя и Виктор шли по Чистым прудам и смеялись.

– Надо же, как легко всё получилось! Охранник даже ничего не спросил. – Майя, помирившись с Артёмом, вновь обрела уверенность. А предстоящее приключение с тренировками возбуждало всё больше.

– Давай по пиву? – предложил Виктор.

– Да уж! За такое дело.

Виктор взял в магазине по баночке, и они, недолго пройдя по бульвару, перешли трамвайные пути и свернули в переулок.

– Я тебя не задерживаю? – Виктор изменил своё отношение к Майе, до этого он её держал за взбалмошную капризную девицу, не знающую жизнь. А тут такое помогла провернуть. Не сдрейфила, молодчина.

– Нет. Погода хорошая. Весна не так уж далеко.

Сегодня весь день ей писал Вова, предлагал увидеться, но она сослалась на нездоровье. После этого он каждые полчаса интересуется её самочувствием.

Майя любила февраль, март, апрель. Хоть что-то в мире меняется к лучшему.

– А когда твой друг директор увидит, что в коробках? Рассвирепеет, поди? В полицию побежит?

– Сложный вопрос. Всяко может быть. Пока пусть остаётся в неведении.

– Да. Это разумно.

– Он в отъезде сейчас. Раньше чем завтра не вернётся.

Виктор не волновался. Он, конечно, всё продумал. Друг Майи – интеллигент. Не станет совать свой нос в коробки. Майя же сказала: хотим раздать книги. Значит, это её вещи. Хороших мальчиков учат чужое не брать. А этот мужик явно из хороших мальчиков. Всё бывает, конечно. Но риск в данном случае невелик.

– Он тебе кто?

– Могу не отвечать?

– Можешь. И так ясно. А про Володю Яснова что скажешь? Надёжный человек?

– Он очень увлёкся нашими идеями. Он, оказывается, общался с Викой. Когда она умерла – ревел белугой.

– Жалко Вику.

Небратских нахмурился. Молнии трещали в его голове. Общался с Викой, рыдал. Вот кто её адресат? А он-то с ним вчера делился планами, сидел за одним столом! Ну что же! Это судьба. «Увлёкся нашими идеями…» Хм…

– Да. И Веронику Трезубцеву тоже. – Неприятное воспоминание о её журналистском провале на секунду сбило с толку, но она совладала с собой. Скоро она найдёт время и поговорит с Соней. Пусть та даст ей советы. Она не посмеет так просто отделаться. Мать воспитала в Майе настойчивость, всегда наставляя: всё доделывай до конца, как бы сложно это ни было.

– А как он отнёсся к тому, что в среду его примут в круг?

– Рад, конечно. Ждёт с нетерпением среды.

– Ты ему веришь?

– Да. Мы выросли вместе.

«Ждёт и ликует. Пусть ждёт». Виктор допил пиво. Майя резко перестала его интересовать.

Один пистолет он оставил себе. Он у него в квартире. Ждёт.

Яснов. Театральчик. Ха-Ха-Ха. Сука… И она, и он суки. На него она тоже доносила бы? Уже не проверишь.

Как всё просто.

* * *

Лиля, когда Шульман переслал ей адрес Николая Петровича Марченко, с трудом сдержалась. Заметив это имя в протоколах допросов, ничего не заподозрила – мало ли Марченко на свете; когда отец Ивана произнёс его, что-то затревожилось внутри, а уж как увидела название улицы и дом – всё сошлось. Это, конечно же, он, тот человек, что ещё совсем недавно мог стать её тестем, который к ней изумительно относился и, как ей казалось, не будь она невестой его сына, сам бы за ней приударил с удовольствием. Он пребывал в прекрасной форме для своих лет.

И вот теперь ей предстоит обсудить с ним события почти сорокалетней давности, выяснить, почему он поменял свои показания. Как он её встретит? Что ему рассказал его младший сын Артур об их разрыве? Что-то подсказывало ей, что он не на её стороне, несмотря на человеческую симпатию, что между ними установилась.

С Артуром, в которого она не то чтобы была влюблена, но видела в нём того, с кем легко, без насилия над собой способна провести всю жизнь, у них всё кончилось до омерзения банально. Она не смогла побороть в себе соблазн изучить оставленный им без присмотра телефон, а он поленился стереть несколько эсэмэсок. Прочитав их и обнаружив, в каком тоне он обсуждает её с дружками, она опешила. Случись у него другая баба, она бы перенесла это легче, хоть и не простила бы. Но тут такое скотство! Хвастаться в переписке подробностями их интима, называя её «неумёхой» и «фригидной тёлкой», которую только он способен разжечь, – это уж слишком! А ведь не найди она эту эсэмэску, они бы наверняка поженились и встречались с этими самыми друзьями, которые так осведомлены о её личной жизни. Тьфу!

Разговор с Артуром получился тогда на удивление спокойным. Он её не удерживал, она ни о чём не жалела. Как отрезало! Так бывает, отношения, видевшиеся чуть ли не вечными, рушатся из-за первого толчка.

После объяснения с Марченко-младшим жизнь её текла ровно, как река в безветренную погоду, она не собиралась посвящать себя в ближайшее время какому-нибудь мужчине, занималась собой, потакала своим желаниям, ходила на фитнес, читала, слушала свою любимую классическую музыку, дома в записях и на концертах, иногда выпивала бокал вина перед сном. И тут позвонил Иван Елисеев, и вот она идёт к дому, где живёт отец её бывшего, с целью, смутнее которой не придумаешь.

Николай Петрович Марченко слыл довольно известным киносценаристом, до сих пор активно работал (сериалы в России множились с такой же скоростью, с какой исчезали нормальные фильмы полного метра), преподавал во ВГИКе, но Лиля знала, что застать его дома несложно. Он не из тех, кто торчит в офисах. Трудится в основном в собственной квартире. ВГИК посещает два раза в неделю. Сегодня понедельник. Конечно, не исключено, что его преподавательский график изменился, но ей помнилось, что по понедельникам он занятий не вёл. Артур своей привязанностью к отцу щедро делился с ней, они часто навещали его, и жизнь Марченко-старшего шла с жизнью Лили на таком малом расстоянии, что она ничего в ней не пропускала.

Он жил холостяком, супруга умерла, когда братья только пошли в школу, он так и не женился, хотя, судя по всему, претендентки имелись в немалом количестве. Как он выглядел сорок лет назад? Чем занимался? Тоже работал в кино?

Такси подъехало быстро, лихо притормозив напротив отеля. Лиля забралась на заднее сиденье. Пока автомобиль доберётся до дома на Хамовническом Валу, где Николай Петрович коротает свои поздние дни, ей необходимо выстроить хоть какую- то стратегию…

Она во что бы то ни стало поможет Ивану выпутаться. У неё нет выбора. Ни один человек не может оставить другого в беде, какими бы благовидными предлогами это ни оправдывалось. А если Марченко от всего откажется? Это вполне вероятно. И уж совершенно точно, он не даст никаких официальных показаний. Чего она себе возомнила?

Свет на московских улицах слабел. Сумерки накапливались в воздухе, ещё незаметные, но уже уверенные, что им ничего не помешает. Третье кольцо, равнодушно индустриальное, отделяло мир от пешеходов безжалостным бытием автотранспорта, не желающего останавливаться.

Лиля решила не темнить с несостоявшимся тестем, а поговорить с ним начистоту. Когда машина поворачивала к дому, высокому, сталинскому, с особой повадкой окон, она заметила, что Николай Петрович входит в находившийся на первом этаже ресторан «Логово». Как же она забыла! Ведь он почти всегда там обедал или ужинал! Готовить сам не любил, если только кофе и что-то лёгкое.

Лиля некоторое время стояла у двери в заведение; что-то мешало ей войти. Как она объяснит свою просьбу? Тем, что она стремится вызволить из беды своего бывшего любовника, того, что был с ней до его младшего сына? Вряд ли это впечатлит сценариста. Почему она вбила себе в голову, что его прежнее тёплое к ней отношение повлияет на то, что ей удастся добиться признания? Да и если оценивать ситуацию беспристрастно, где гарантия, что отец Ивана Елисеева не ошибся? Ведь столько лет прошло.

Её метания прервал охранник, выглянувший из двери и с угрожающей вежливостью спросивший, что она здесь ищет.

Лиля соврала, что её ждут, и смело вошла внутрь.

Марченко пил воду из большого бокала и производил впечатление человека, которого не волнует ничего, кроме того, чем он занят в данный момент. По телевизору транслировали какой-то футбольный матч. Все сидящие в этом зале посматривали за бегающими человечками в разноцветной одежде, а Николай Петрович как будто специально расположился спиной к экрану. Тёмный цвет стен в ресторане удивлял. Видимо, хозяева поручили дизайнерам создать интимную обстановку, и те выполнили пожелание весьма топорно.

Заметив Лилю, Марченко изменился в лице, посветлел, обрадовался.

– Привет! Какими судьбами? – Он жестом пригласил девушку присесть.

Она устроилась напротив него, к ним тут же подскочила официантка, Лиля заказала зелёный чай. Марченко попросил её не стесняться и выбрать всё, что хочет.

– Вы думаете, что я пришла поговорить насчёт Артура?

Марченко чуть погрустнел, отпил ещё воды.

– Нет. Я так не думаю. Я очень люблю своих мальчиков. И всё сделаю для них. Старшему, Павлику, как будто повезло с женой. Он самостоятельный, за свои ошибки привык платить сам, потому и сумел спутницу отыскать по себе. А вот Артур… За ним всегда был двойной пригляд – мой и его старшего брата. Он другой. Ему тяжело, когда сложно и много всего. Он не принёс бы тебе счастья.

О том, принесла бы она счастье его сыну, Николай Петрович деликатно умолчал.

– Артур очень славный. Он ещё своё возьмёт. – Лиля отреагировала так, как отреагировала бы любая на её месте.

Теперь ей предстояло выложить ему то, на что вряд ли кто-то ещё решился бы.

– Николай Петрович! Вы, конечно же, догадались, что я здесь не случайно.

Марченко коротко, но весьма равнодушно кивнул.

– Мне нужна ваша помощь.

Поднятые брови кинематографиста выдали фальшь.

– Не знаю даже, с чего начать…

Лиля ожидала, что Марченко подбодрит её, но он молчал.

Она рассказала ему всё, ничего не утаив, нигде не пытаясь схитрить.

– Я не могу вас ни в чём обвинять, но если вы действительно тогда поменяли свои показания, я хочу знать почему. Это может помочь Ивану Елисееву… – она сделала паузу, – остаться в живых.

Николай Петрович принялся смотреть по сторонам, выглядывая официантку. Потом показал ей, что ему нужен счёт. Затем неспешно достал кошелёк, вынул из него кредитную карту, положил перед собой.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь. Я никогда не проходил свидетелем ни по какому делу. Мне жаль, что твоему другу так нелегко приходится. Но я здесь ни при чём.

Когда он ушёл, Лиля некоторое время сидела неподвижно. Она была уверена, что это ещё не конец истории.

* * *

После краткого разговора с полицейским Елисеевым Артёму стало немного спокойнее. Он повернул с площади Льва Толстого на Большой проспект. В этом районе города он ориентировался хуже, чем в других. По логике градостроительства проспект в итоге должен был вывести его ближе к Неве.

Вспомнилось, как один его приятель делился с ним наблюдениями за своим страхом высоты. Однажды в мужской компании ему пришлось на старой и скрипучей канатной дороге подниматься на Чегет. Путь состоял из четырёх отрезков. Два наверх и два вниз – каждый минут по пятнадцать. Свой дикий страх приятель Артёма перед своими спутниками показать стыдился. Ехал и сживался с ощущением непрестанного ужаса. И вот на четвёртом отрезке вдруг ощутил, что ужас отступил. Страх перестрашился – так тогда охарактеризовал приятель своё исцеление. Похоже, что-то сходное случилось и с Артёмом. Страх перестрашился.

Он размышлял, что, если Елисеев предлагает встретиться, значит, у него что-то есть. По всей видимости, Венька действительно погиб не своей смертью, иначе Елисеев ограничился бы разговором по телефону.

Голос полицейского звучал так, что ему хотелось доверять.

Завтра утром Артём покинет Санкт-Петербург, город, не давший ему в этот раз ничего конкретного, ни одной подсказки, ни одного выхода, но что-то бесповоротно в нём изменивший.

Большой проспект всё никак не кончался. Чем дальше он шёл, тем разительнее дома отличались друг от друга. Город временами словно терял свою цельность, признавался, что пережил многое, и следы пережитого всё труднее скрывать.

Когда он упёрся в набережную, уже почти совсем стемнело. Он перебрался через мост и двинулся вдоль парапета, поражаясь, сколь помпезны, загадочны и величественны здания в этой части Васильевского. Они напоминали молчаливых правителей, которым не нужно слов, чтоб их слушались. Неожиданно он представил себе, что гуляет тут с Майей. Её наверняка впечатлит эта странная, холодная, продувная красота.

Он набрал её номер. Разговор вышел таким, будто между ними и не происходило ничего странного. Он едва отговорил её встречать его завтра на вокзале. И сразу пожалел об этом. Если она ещё раз попросит, он согласится.

Теперь ему предстояло чем-то занять себя в этот последний вечер.

На Дворцовой толпился народ. Несмотря на холод, недалеко от арки Главного штаба саксофонист томно выводил тёплую джазовую тему.

На этом огромном пространстве ему вдруг привиделось что-то совсем нереальное: площадь полна народу, все что-то скандируют, кричат, и вдруг несколько полицейских выхватывают из толпы Лизу и тащат её за волосы прямо к Монферрановой колонне. Его так захватило это видение, что он никак не мог его с себя сбросить, а потом вместо Лизы появился его брат Вениамин. Когда случайно, по воле затейливых ассоциаций и воспоминаний, представляешь себе нечто трагическое, поверить в возможную реальность легче лёгкого. Веня нагнулся над своей племянницей, которую на самом деле никогда в жизни не видел, и тщился поднять её на ноги, вырвать из рук карателей.

Очнулся Артём на брусчатке. Он лежал на боку. Кто-то тянул его за руку и причитал:

– Поднимайтесь, поднимайтесь!

«Боже, что это со мной?» Шалимов не соображал, отчего он упал.

Человек, тянувший за руку, выглядел смутно знакомым, но кто он?

Артём поднялся, отряхнулся, ощупал себя. Рядом всё ещё топтался парень, его поднявший. Боже мой! Это же Вольф, друг Лизы!

Через десять минут Вольф отпаивал Артёма чаем в кафе на Невском.

– Вы же завтра с Лизой едете в Самару?

– Всё правильно. Лиза у себя, собирается. А я сходил на работу, взял отпуск на неделю и вот решил пройтись немного. Я люблю бродить, воображать, какие люди тут жили раньше. Вышел из арки на Дворцовую и заметил вас. Я обрадовался, принялся вам махать и вдруг вижу, вы, ну как в кино прямо, оседаете. Чего только у меня не пробежало в голове! Кинулся к вам. Слава богу, вы быстро очнулись.

Щёки Вольфа пылали румянцем. Таким румянцем художники-передвижники награждали крестьянских детей.

– Я сам поражён. Со мной никогда такого не бывало. Возраст. Нервы. Ничего не поделаешь…

– Точно не хотите к врачу?

– Сейчас всё в порядке. Видимо, спазм какой-то.

– Я слышал, когда человек так неожиданно падает, это значит – надо сердце проверять.

– Завтра в Москву. Там и проверю.

– Мы – в Самару, вы – в Москву.

Кафе, хоть и находилось в центре города, на Невском, не больше, чем в ста метрах от Дворцовой, выглядело будто советская столовая. Владельцы лозунг «Назад в СССР» решительно воплотили в жизнь, надеясь, что ностальгирующие по тому времени посетители прельстятся антуражем и щадящими ценами.

Вольф уговорил Шалимова взять пельмени. Артём проголодался. Ел жадно, даже обжёг немного губы.

Вольф справлялся со своей порцией осторожно, словно боялся, что дядя его девушки составит о нём неверное впечатление, если он будет торопиться.

– Есть какие-то новости? Кто-то слал ещё эсэмэски? – Вольф бросил два куска сахара в чашку с чаем и начал размешивать ложечкой. Ложка периодически задевала края.

– Пока никто не писал. Но скоро напишут, куда денутся. Мне, кстати, звонил тот полицейский, которого я просил поискать дело Вениамина. Завтра мы встречаемся в Москве.

– А что конкретно сказал?

– Пока ничего.

– Надо же, как интересно! Вы дадите нам знать, когда что-то выяснится?

– Я думал, Лизу этот сюжет больше не занимает.

– Нет. Я убеждён, что нет. – Он был совершенно не уверен в том, что произнёс. – Сегодня в «Буквоеде» на Невском встреча интересная. Не хотите сходить?

– С кем?

– С Яковом Гординым.

Вольф говорил это с таким видом, с каким дети рассказывают об игрушках, перед тем как намекнуть, что хорошо бы их приобрести.

Артём поразился тому, как Вольф прекраснодушен и трогателен. Как он сохранил это в наше время и при его работе? Жизнь не так уж к нему милосердна, а он, похоже, восхищается ею, ждёт её.

– Ну что же! Я с удовольствием. Когда начало?

– Надо поспешить.

«Буквоед» был обустроен широко: большие залы, три этажа, эскалаторы. Внизу, около касс, Вольф и Артём стали свидетелями забавной сцены, как один человек, низенький, в очках, ругался с кассиршей, что его произведения стоят на самых дальних стеллажах, а на видных местах только макулатура Яхиной и Водолазкина.

Артём расстроился, что «Брисбен» до сих пор не дочитан. Книга хорошая, но обстоятельства его жизни что-то совсем не располагают к чтению.

Гордин выступал убедительно, страстно, на вопросы отвечал умно, тонко, подробно. Артём вдохновился и решил, что, как только найдётся время, прочтёт всё, что написал Яков Аркадьевич. Глаза Вольфа горели. Артём сделал для себя окончательный вывод: парень грезит литературной славой. Интересно почитать, что он пишет? Но он, похоже, из тех, кто жутко стесняется своего увлечения.

* * *

Ожидая возвращения Лили, Иван совершенно извёлся. Он неизвестно по какому разу анализировал события прошедших дней, но ни к каким новым выводам не приходил. Лиля убеждена, что Родионов как-то связан с гибелью Вениамина Шалимова. Но сам Иван в этом всё ещё сомневался. Прямые свидетельства отсутствовали.

Скоро их найдут и прикончат те, кто вчера взорвал его машину. Его и Лилю. Вот что важно, а не какие-то смутные расклады и старые дела. Пусть этот Артём Шалимов разбирается сам, в конце концов!

Надо было ему всё же настоять, чтобы Лиля никуда не ездила.

Он нервничал. Мысли терялись. Не доходили до конца.

И в один момент всё вдруг выстроилось.

Крючков уверен, что Родионов заставил начальника Раменского отделения полиции Ершова работать на себя. Но на чём он его поймал? Скорее всего, начальник антитеррора выяснил, что рыльце у Ершова в пуху, а тут такой подарок – разоблачение ершовских оперов. От этого просто так не отмажешься. Залёт так залёт. Значит, Багрова и Соловьёва выпустили под подписку, чтоб они «искупили вину». Какой-то ужас, беззаконие, но иного объяснения нет. Родионов выпустил их. Что им пообещали? Ясно что. Свободу. Их дело развалить – не проблема. Жёстко отработают Рахметовых, и те признают, что их это товар. Поверил Родионов в его гибель? Шульман всё сделал как надо? Пока они проверяют ДНК с места, шанс остаётся. А потом – нет. Если поспешат, то управятся с ДНК чуть больше чем за сутки. Да уж!

Лиля возвращаться в отель не торопилась. Разговор с Марченко её не обрадовал, конечно, но убедил, что она права в своих подозрениях. Его реакция свидетельствовала, что он действительно изменил свои показания под давлением. Но почему? Как заставить его пролить свет на это? Теперь он закрылся от неё. До сих пор боится? Кто его запугал? Когда они были с Иваном парой, ей не импонировал его отец, и она сводила общение с ним к минимуму. Но теперь понимала, что он знает больше, чем пока открыл, и ещё точно пригодится. В милиции Киевского района служили Родионов, Елисеев-старший и Крючков. Похоже, между ними существует какая-то тайна. Один отставник и два генерала. Неужели за все эти годы Елисеев-старший не предпринял ничего, чтобы разобраться? Ведь имя Марченко он назвал сразу же, без промедления…

Она вышла на набережную. Темнота не страшила. Фонари и фары не замечали того, что солнце давно закатилось, передоверив им хоть как-то освещать многострадальную зимнюю землю. На противоположном высоком берегу Москвы-реки высилось нелепое здание Академии наук, диковинная архитектурная фантазия советских градостроителей.

А если использовать Артура? Обмануть его, сказать, что снова хочет быть с ним? Потом постепенно настроить его так, чтобы он что-то вызнал у отца? Нет. Этот вариант не подходит. Артур не справится, да и времени это займёт много. Кто ещё что-то способен вспомнить о тех событиях?

Все её мысли были похожи на воду, которая, не в силах миновать препятствие, накапливается и готова залить всё вокруг.

Не доходя до Крымского моста, Лиля вызвала такси.

Когда девушка звучно и немного нервно постучала в дверь номера, Иван едва не запрыгал от радости. Слава богу, с ней всё благополучно!

Она не ожидала, что он сожмёт её в объятиях так сильно, и у неё на секунду перехватило дыхание.

Наконец он её отпустил.

Лиля сняла куртку, повесила её в шкаф, окинула Ивана недоумённым взглядом, обнаружив, что он стал как будто ниже ростом. Да уж! Такие обстоятельства способны сломать и куда более крепких парней, чем Ваня.

– Ты есть не хочешь? – неожиданно предложил Елисеев. – Тут можно всё в номер заказать. – Он подал ей меню с журнального столика. – Выбирай.

Лиля предположила, что он и сам, видимо, проголодался.

Участливый голос по телефону сообщил, что ждать кушанья придётся минут сорок.

Они сделали заказ.

Иван некоторое время сомневался, делиться с Лилей своими подозрениями или нет. Вдруг она запаникует?

В итоге всё ей выложил.

– Ну что же! Тогда нам надо молиться, что в твою смерть они хоть ненадолго поверят. Да… – она чуть повела плечами, – Марченко ничего мне не сказал.

– Кто бы мог подумать!

Она включила телевизор. Шли новости.

Весь экран занял его портрет. Он в полицейской форме. Причёсанный. Ладный. Оттуда взяли такое фото?

Внизу бежал текст: расследовавший деятельность молодёжных террористических организаций полковник Иван Елисеев погиб в Москве. Гибель полицейского связывают с его профессиональной деятельностью.

Иван всеми силами пытался не поддаться на свою смерть, о которой только что услышал из новостей, – ощущение мало с чем сравнимое.

– Ну что же! – произнес он с фальшивой бодростью. – Они клюнули. Молодец Дава! – Елисеев улыбнулся. – Не много ли времени мы тратим на то дело Вениамина Шалимова? Что оно нам даст? Мы даже точно не знаем, почему Марченко поменял тогда показания. Красивая, конечно, версия, что его заставил Родионов, но ни одного доказательства. А дело вёл молодой Крючков. Выходит, он тоже замешан в том эпизоде? Хорошая картинка. Крючков вроде пока за нас. Мы и его подозреваем? Плюс ещё свидетель этот молчит. А с чего бы ему откровенничать с тобой?

– Я уверена, что он, как бы ты скептически к этому ни относился, ещё найдёт меня и признается. – Лиля начала горячиться. Ей передался пафос Ивана.

– Да с чего ты взяла? – Иван с досады ударил ладонью по своей коленке.

– Ему тяжело с этим жить. Ему необходимо на старости лет снять с себя грех.

– Господи! Какая чушь! Сама-то веришь в это?

В коридоре раздались шаги, обрывки фраз, смех, потом хлопанье дверей.

«Кто-то живёт нормальной жизнью. – Елисеев расстроился. – А мы здесь, как кроты в норе. И теперь каждый наш выход на улицу опасен. И когда это кончится – неизвестно».

В дверь постучали. Сперва Лиля и Иван встревоженно переглянулись, но тут же вспомнили, что заказывали ужин. Мужчина в белой рубашке, чёрных брюках и чёрной жилетке важно внёс большой поднос, заставленный кушаньями, поставил на стол, спросил, как и когда удобно рассчитаться. Иван расплатился наличными. Мертвецы по карте не платят.

Ели молча. Когда закончили, Лиля позвонила на ресепшен и попросила забрать грязную посуду.

Оба они размышляли, как им делить постель. Возвращаться к тому, что они по обоюдному желанию уже давно прекратили, не имело смысла, тем более в такой ситуации.

Иван не находил уже сил сопротивляться дикой усталости, из него словно вынули все скрепы, и тело вот-вот превратится в безвольный манекен.

Лиля смотрела на него пристально, без стеснения. Так, словно с этого ракурса открыла в нём много нового.

Она вспомнила, как Артур как-то сказал, что с ней хорошо молчать. Она посмеялась про себя тогда: надо же, какая пошлость! Теперь убеждалась, что такое возможно. В их обоюдном молчании пространство словно излечивалось от всех хворей, прорежалось, теряя вязкость, убирая все помехи. Ничто не должно нарушать эту тишину.

Сперва они легли на разные края кровати. Спиной друг к другу. Она произнесла, не поворачиваясь в его сторону:

– Спокойной ночи!

Он ответил:

– Спокойной!

Её забавляло, что он улёгся в кровать в гостиничном халате.

Иван изводил себя. Так изводятся больные, сдавшие анализ и ждущие результата. Усталость перешла ту черту, за которой уже нет отдыха.

От Лили пахло шампунем и чем-то тёплым, уютным, знакомым, чуть приторным. Он вспомнил, как они первый раз поцеловались…

На концерте, посвящённом Дню милиции, они оказались на соседних местах. Почти не разговаривали, но дружно хлопали певцам, смеялись шуткам юмористов. Потом как-то само собой получилось, что он предложил пойти куда-нибудь выпить. Она сказала, что ей очень нравится один бар на Пречистенской набережной, и если идти, то только туда.

Доехали на такси. В Москве закручивался снег, и, хоть до Нового года оставалось ещё много дней, зимняя праздничность уже поселилась на улицах и набирала силу.

В баре всего один столик был не занят. У самой двери.

Иван заказал себе водки, Лиля – шампанского.

Он спросил тогда, что такого в этом баре. Она ответила: он похож на европейский больше, чем какой-либо другой в Москве.

«Ты была в Европе?» – удивился тогда Иван. Она кивнула. Потом уточнила, что всего два раза. Один раз в Париже, другой – в Милане. И ещё добавила, что очень любит классическую музыку, и самые незабываемые её впечатления от тех поездок – это классические концерты.

Всё могло сложиться по-другому. Ему, менту, розыскнику, надо было бы сразу бежать от всего этого, от постоянных перемен настроения, от сарказма, гордости, необходимости быть правой во всём, но он потерял голову при виде её чуть раскосых глаз и губ, которые каждой улыбкой почти открыто призывали: целуй!

Целоваться они начали прямо в баре. Сначала он потянулся к ней, но она чуть наклонила голову, и он упёрся лбом в её лоб. Потом медленно, мучительно, тягуче губы их чуть соприкоснулись, очень бережно, так пробуют на вкус незнакомую пищу. Потом их языки потрогали друг друга, рты стали словно чуть больше, губы стремились к тому, чтобы слиться воедино. Она оторвалась от него первой. Он сразу снова кинулся её целовать, но она заслонилась ладонью. «Ещё рано». Из её уст это прозвучало как признание. Она умела, ничего не скажешь, сделать желание мужчины нестерпимым.

Она так и не разучилась чувствовать его, как себя. И теперь не сомневалась, что он возбуждён. Повернулась, протянула руку…

По тому, как он держал её, обнимал, она сделала вывод, что за время их разлуки он изменился, стал как-то слабее, легче, из мышц ушла гибкость. Возможно, вся эта ситуация пожирает его изнутри. И вчера, и сегодня, после того как согласилась помочь ему, Лиля убеждала себя, что секс невозможен, и, когда она, взмокшая, со спутанными волосами, перекатилась на свою сторону постели, ни один из аргументов против близости с ним не исчез. Но это не имело уже значения. Она вспомнила почему-то сцену из романа Франзена «Свобода», где героиня занималась сексом с мужчиной своей мечты, будучи замужем за другим, и изобразила всё так, будто отдалась, почти не просыпаясь, в состоянии своеобразного лунатизма. Почему она её запомнила?

В эту минуту она ожидала всего на свете, только не телефонного звонка.

Звонил отец Ивана. Сына он не позвал, только произнёс: «Завтра в десять утра, оладушная. Передай». Произнёс так отчётливо, что в тишине гостиничного номера Иван наверняка всё расслышал.

Лиля включила ночник.

– Ты что-нибудь понял?

– Да.

* * *

Несколькими часами ранее

Генерал Крючков попросил водителя остановиться на набережной Шевченко, метрах в двухстах от места предполагаемой встречи.

Он не видел Петра Елисеева много лет, но сразу узнал его. Тот стоял у входа на мост Багратион, руки в карманах, уверен в своей правоте, голова чуть опущена, как у тех, кто всегда готов защищаться.

Сначала он долго раздумывал, стоит ли впутывать старого волка в это дело (с его методами и принципами он способен был испортить весь план), но, взвесив все за и против, когда перебрал все варианты и убедился, что, если не обратится к его помощи, потеряет все шансы хоть как-то контролировать ситуацию, предложил увидеться. Предложил и сразу засомневался в том, что тот придёт. Характером он всегда славился непросчитываемым. В самый последний момент мог совершить неожиданный ход. Только когда обнаружил его в условленном месте, сомнения окончательно отпали.

После того как Шульман среди ночи сообщил ему все детали покушения на Ивана, а также о елисеевской идее выдать себя за мертвеца, он проклял себя. Ведь это же он своими руками устроил! Не далее как вчера он запугивал Ершова, что Елисеев до него доберётся. И тот, кажется, испугался. Сам он разработал план убийства? Или спросил санкции у Родионова? Это неважно. Ивану несказанно повезло. Затея убедить противника, что покушение увенчалось успехом, дельная, конечно. Она позволит выиграть немного времени. А дальше что делать? Как ухватить Родионова? На чём? Родионов и его люди быстро сообразят, что погиб не Елисеев, а случайный воришка. И доберутся до Ивана.

Он ломал голову до утра. Ничего не выстраивалось. Он знает, кто убийца Вики. Он знает, кто покушался на Елисеева. Но доказать это чрезвычайно трудно, почти невозможно. Привлечь Небратских можно, лишь получив свидетельские показания оперов или братьев. Опера с ним говорить не будут, а Рахметовых, как ему доложили, по указанию Родионова забрали в спецтюрьму. Кстати, Рахметовы – неплохие кандидатуры для того, чтобы вылепить из них террористов. Кавказцы, наркоторговцы. Родионов их свяжет с Викой, раскроет типа сеть, опозорит, покажет подлинное лицо молодёжного протеста: наркоманы, смутьяны, да ещё и убивают друг друга. Начальство зайдётся в восторге. А ему самому придётся уйти в отставку. Близкая родственница замешана в экстремистской деятельности! Присные Родионова обучены выбивать из людей нужные шефу показания. Это знают все в полиции…

О Вике он старался теперь не думать. Она раздвоилась в его сознании. Одна – какой он её растил и любил, вторая – какой оказалась на самом деле. Он не спас её, не уберёг. И даже имя её. Так всё неумолимо складывается. Сценарий написан не им. И ему его не переписать.

Мишка, когда до него всё дойдёт, без сомнения, обвинит во всём его. Его благоверная проведёт на этот счёт работу: оставили, доверили деду, он недосмотрел, я говорила и так далее. Эх… Да чёрт со всем этим! Из МИДа сына тоже, видимо, попросят. Хотя там порядки не такие, как в полиции. Помягче.

Неожиданный вызов на совещание в Главк удивил его. Родионов держит его за дурака?

В Главке, как обычно, по коридорам сновали офицеры в аккуратно выглаженной форме, с разными папками в руках. Пахло паркетом и коврами.

Родионов подошёл к нему перед тем, как всё началось. Обнял.

– Бедный Ваня! Какая потеря! Сочувствую тебе. Помню, помню, как ты к нему относился. Как Пётр перенёс? Хотя как такое пережить. Звонил ему?

– Нет пока.

– Надо обязательно помочь. С похоронами, с прочим. Не дай бог дожить до смерти детей, внуков. Бедные вы мои!

Крючков насторожился. Слишком Родионов ласков, неестественен. А внутри напряжён. Возможно, что-то у него не сходится.

Происходившее в Главке подтвердило его предположения. И дало надежду. У него созрел план. Очень рискованный, но единственно спасительный.

И для его реализации ему был необходим Пётр Елисеев, отец Ивана Елисеева. Только отцу его подчинённый поверит. И сделает так, как тот скажет.

Крючков шёл медленно, не сомневался, что Пётр его заметил, но сознательно не спешил. Башня, с которой начинался пешеходный мост, смотрелась на набережной немыслимо чужеродно.

Сегодня на совещании в Главке присутствовали все начальники московских окружных УВД. Собрание было посвящено противодействию экстремизму, чему же ещё! Докладывал начальник антитеррористического управления МВД РФ, генерал-лейтенант полиции Родионов.

Вещал он громко, отчётливо, любуясь собой. Такие сборища обычно нужны только для того, чтобы доложить наверх о проделанной работе. Никаких оперативных комбинаций здесь не обсуждают. Но тут произошло исключение. Что-то непривычное присутствовало в тоне Родионова, тоне, который Крючков знал с самых давних времён, малейшие перемены которого мог распознать, когда другие ничего не подозревали. Родионов рассказывал, что в ближайшее время планируется операция по обезвреживанию молодёжной террористической организации. С помощью внедрённого агента им удалось выявить всех членов группы, а также определить место, где они собираются. Организация не называлось, но Крючков не сомневался, что это как раз та группа, куда входила Вика. Почему Родионов пошёл ва-банк? При этом он не уверен в себе, боится, что не всё просчитал. Значит, вынужден спешить.

Родионов умеет врать. Делает это безукоризненно. Но тут особый случай. Начальник антитеррора страстно хотел, чтобы в его ложь поверили. Обычно он этим себя не обременял. Почему же так усердствует сейчас? Вскоре Крючков убедился в своей правоте: на экране появились лица молодых ребят, так хорошо знакомых Крючкову, а также фотографии библиотеки, где они собирались. Той самой. На Чистых прудах.

– Нам доподлинно известно, что данная группа готовит акции перед сентябрьскими выборами в Мосгордуму. Также они, по нашим сведениям, причастны к распространению наркотиков, к разжиганию розни в соцсетях, к подготовке мятежа. Вскрыта их переписка в Сети, где содержатся призывы к террористическим актам. Библиотека – это их штаб. Скорее всего, там нас ждёт много сюрпризов. Поводов для их задержания более чем достаточно. В руководстве МВД сформировалось мнение, что нельзя давать подобным элементам возможность и дальше действовать безнаказанно. Необходимы превентивные меры. Статья 205, часть 4 прямо для них. И чтоб другим неповадно было. Нельзя исключать, что таких «деятелей» в городе немало. Надо усилить бдительность по этой части, выявить до лета, до начала избирательной кампании максимальное количество таких ячеек. Если сейчас их не остановим, потом из вас… нет… из всех нас крайних сделают. Надеюсь, это ясно? – Родионов с каждым словом наращивал обороты.

Весь путь из Главка к себе в Управление Крючков вычислял, что не так. А здесь совершенно точно что-то было не так. Наконец он догадался, что к чему… И его догадка наверняка верна. Это даёт шанс. Только бы всё предусмотреть до мелочей. Второй раз подставлять Ивана он не имеет права. Не простит себе.

Наконец он поравнялся с Петром Елисеевым. Тот не протянул руку, просто кивнул выжидательно.

Крючков гадал, до какой степени Иван успел посвятить отца в подробности, как Пётр отнёсся к сообщению Шульмана об инсценировке смерти сына. Вероятно, в бешенстве, но не показывает этого пока.

– Тут на мосту есть где присесть. Пойдём? – предложил Крючков.

Елисеев-старший кивнул.

Они вошли в длинное, душное жерло моста с пестрящими товарами на ярких витринах магазинов, с неуютными кафе, с обилием разного фастфуда, с лотками, забитыми заморскими сладостями. Присели за столик в закусочной с немецким названием. За сплошным окном виднелись сияющие башни «Москва-Сити», грустная замёрзшая река, машины, ползущие по набережной, бывший железнодорожный мост, ставший частью Третьего кольца, и небо с тёмными облаками, совершенно неподвижными, но готовыми в любую минуту поплыть куда-то по ветру.

Они заказали пиво и куриные крылышки.

– Я думал, генералы такой пищей брезгуют, – усмехнулся Елисеев-старший.

– Хочешь обидеть? – Крючков отхлебнул пива.

– Тебя, пожалуй, обидишь. – Елисеев также припал к бокалу. Никакого желания чокнуться со старым знакомым у него не возникло.

– Помнишь, как в молодости ходили пиво пить в бар на Поклонной улице?

– Помню. А ты помнишь, кто с нами ещё ходил?

Крючков нахмурился.

Они дружили тогда втроём, молодые милиционеры Родионов, Елисеев, Крючков. Они никогда не обращали внимания на то, кто начальник, а кто подчинённый.

Давно это было! И недолго длилось.

Крючков не ожидал, что разговор так быстро подойдёт к черте, за которой такая тьма, что человек не разглядит человека, как бы ни пытался. А ведь он для другого его позвал.

– Иван тебе всё рассказал?

– Кое-что. Всё, наверное, только ты знаешь. Я очень сочувствую тебе, поверь. – В голосе ни капли теплоты.

Крючков чуял, что Пётр Викентьевич уже сделал все выводы о деле. Но делиться ими не планирует. Не держит его за союзника. Можно понять.

– Иван часто говорил с тобой о своей работе? – Крючков понял, что ему не хочется пить пиво. Хочется водки. Но её здесь не продавали.

– Нет. Я это не поощрял. Ты, наверное, можешь догадаться, что я не самого высокого мнения о нынешней полиции.

– А сына тем не менее отправил по своим стопам?

– У сына своя жизнь. Это моё мнение, а не его. Я его, кстати, никуда не отправлял. Он сам так решил.

– Тебе осталось только спросить, есть ли ещё честные полицейские? – Крючков не прикасался к крылышкам. Ненавидел, когда руки липкие.

– Если спрошу, что ответишь?

– Отвечу, что есть. И их больше, чем нечестных.

– Прямо не страшно умирать. – Елисеев сопроводил эти слова предельно язвительной улыбкой.

– Тебе ещё рано.

– Ну, не тяни, зачем позвал? Как Ивана собираешься вытаскивать? Не век же ему в покойных числиться. Или таких планов нет? – В голосе прозвучали грозные предупреждающие нотки.

По мосту шли люди, дети бегали и визжали, влюблённые держались за руки. Вечерний холодный город окутывал мост влажным воздухом, льнул к его стёклам. Стоящие за прилавками мечтали, чтоб этот день поскорее закончился.

Крючков некоторое время молчал. Затем вытащил из себя то, что предполагал ни с кем больше не обсуждать.

– Я не испытываю иллюзий: твоё отношение ко мне круто изменилось, когда ты предложил мне не спускать Родионову, когда он закрыл дело об убийстве Вениамина Шалимова, а я отказался…

– Ты не просто отказался. Ты потворствовал тому, чтобы ему всё сошло с рук.

– Да, я помню. – Крючков сжал губы. Знал бы Пётр, сколько раз он потом раскаивался в этом. – Почему ты сам не пошёл до конца?

– Потому что без твоих показаний это не имело смысла. Кто бы мне поверил? – Елисеев явно занервничал. – А ты не решился.

– А ты в курсе, как он потом со мной поступил?

– Нет. – Светлые глаза Елисеева стали как будто чуть темнее.

– Он всё обстряпал так, что якобы это я, а не он заставил Марченко поменять показания. И подсадил меня на крючок. Если бы тогда информация просочилась наверх, меня бы выкинули из милиции. Ему бы поверили, не мне. Он – начальство. Он – старше по званию. Я этого не хотел. Не хотел, чтобы меня, как щенка, вышвырнули из органов. Ты же помнишь, какое тогда время мы переживали. Волчий билет – это навсегда. Да, я успокаивал себя, что мальчику уже не помочь. Он мёртвый… А я был живой. Ты хоть предполагаешь, какие люди за всем этим стояли?

– Откуда мне знать?

– Судя по всему, очень высокие.

– Какие же? Какие высокие люди могут быть заинтересованы в том, чтобы убийство подростка вдруг превратилось в нечастный случай?

– Родионов тогда пугал меня, что лучше с ними не связываться.

– А ты и поверил. Молодец! Вот как генералами становятся. За веру, царя и Отечество. За доверчивость. – Пётр Елисеев сделал долгий глоток пива, будто его внезапно обуяла жуткая жажда. – И никогда тебе не приходило в голову что-нибудь исправить? Ты ведь помнишь отца мальчишки, что ходил к нам в отделение и требовал наказать виновных. Он тоже не маленький был человек. Говорил, в ЦК работает.

– Нет. Не приходило. Я стремился всё это побыстрее забыть.

– А я вот тогда кое до чего докопался. Следы этого дела вели на стройку ЦМТ. Вот он там, видишь? – Пётр Викентьевич махнул рукой в сторону другого края моста. – Как специально мы здесь сели. Отец парня там какую-то проверку проводил и выяснил, что запускать объект никак нельзя. Но объект приняли и открыли в срок. А у того, кто против этого боролся, погиб сын. Странно, не так ли?

– И что дальше? – Крючков дышал всё чаще и глубже.

– Дальше? Я теперь на пенсии. Но вот, спустя сорок лет, кое-что случилось. Это что-то из ряда того, чего быть не может. Просто не может. Но произошло. Бог всё видит.

– Что же? – Крючков удивлялся всё больше.

– У меня есть друг, не из наших, у него есть сын. У этого сына есть начальник. Они работают в библиотеке. И как думаешь, кто этот начальник?

– Откуда мне знать?

– Младший брат покойного Вениамина Шалимова. И он просто-таки жаждет докопаться до правды. В общем, мой друг по просьбе сына обратился ко мне. Я попросил Ивана помочь.

– Ты совершил это, несмотря на то, что я, его начальник, связан с этим делом?

– Да.

Крючков нахмурился. Крыть ему было нечем. Пётр прав.

– Ты жаждешь меня уничтожить?

– Нет. Просто я, в отличие от тебя, откликаюсь на просьбы друзей.

– Ивану что-то удалось?

– Сейчас, как ты понимаешь, у него не спросишь. – Елисеев допил пиво. – Возьми мне ещё. Ты генерал, я – пенсионер.

– Странно как-то получается. Я тебя вызвал на встречу. А выходит, словно наоборот.

– Так бывает. – На губах Петра Викентьевича Елисеева появилось что-то похожее на улыбку. – Когда Давид Шульман сообщил мне о покушении на Ваню и об инсценировке его смерти, я ни секунды не сомневался, что это ты наворотил и скоро найдёшь меня. Ты дал мне обещание когда-то и теперь, когда не можешь его выполнить, надеешься, что я тебя выручу. Это в твоём стиле. Но сейчас наши желания сходятся. Пока. Поэтому излагай. Так уж и быть, выслушаю тебя…

Крючков обескураженно молчал. А Пётр Викентьевич продолжил:

– Вы похороны-то Ивану собираетесь устраивать? С воинскими почестями. Это я спрашиваю, чтоб жена туда не пошла ненароком. Я ей объяснил, что вся эта смерть понарошку, но женщины недоверчивы. В отличие от полицейских…

– Надеюсь, этого не потребуется. Ты спросил, как нам вытаскивать Ивана? Я кое-что придумал.

– Уверен, это блестящая идея. Его руками решишь свои проблемы и поквитаешься с тем, кто сорок лет имеет на тебя мнимый компромат. Я угадал?

Крючков чуть не вскрикнул оттого, как резко у него запульсировал висок. Зря он вызвал этого старого чёрта. Надо было обойтись без него. Но теперь уже деваться некуда.

– Только он сейчас способен нанести Родионову удар. Потому что тот уверен в Ваниной смерти.

Пётр Викентьевич выглядел так же спокойно, как и минутой ранее. Казалось, его совсем не интересует, что собирается предложить Крючков.

– Сегодня прошло совещание в Главке. Собрали всех начальников окружных УВД Москвы. Ну, и других руководителей подразделений. Ты, наверное, в курсе, что сейчас в Москве много протестной молодёжи. Они начитались «Фейсбука», Телеграма, прочей лабуды и играют в революцию. Похоже, сверху пришла директива провести показательные акции. Основная нагрузка ложится на плечи МВД. Родионов – главный в этом деле. Он сегодня объявил, что в библиотеке на Чистых прудах, где собираются эти вольнодумцы, готовится акция по задержанию членов группы. Ему удалось завербовать мою Вику, она внедрилась к ним и всё сообщала ему. Увы! Принимаем это как факт. Не обсуждаем. Да Иван наверняка не скрыл это от тебя, так что ты в курсе, кем была Вика. С Родионова давно требуют результатов, а их нет. Вика – его козырный туз, но её убили. Его не волнует, кто убийца. Ему приспичило как можно скорее разоблачить бунтовщиков. Он сегодня верещал, что ячейка призывала к терроризму и замешана в хранении и распространении наркотиков. Это, конечно же, чушь.

– При чём здесь Иван? – Пётр Викентьевич терял терпение.

– Ну так вот. Как я уже сказал, наркотой никто из вольнодумцев не балуется. Мы c Иваном изучали донесения Вики. Там про это ни слова. Она бы такое не упустила.

– Дальше…

– Если они их возьмут только за призывы к терроризму, адвокаты развалят дело. Поэтому они подложат наркотики. К бабке не ходи.

– Повторюсь, при чём здесь Иван?

– Он появится в момент задержания вместе с телевизионщиками, прессой. Разоблачит тех, кто подбросил. Скажет, что давно ведёт дело, и вот теперь оборотни разоблачены. Расскажет о покушении, в котором выжил. Сегодня вон все каналы трубили о его смерти… Руководство операцией я возьму на себя.

– Это идиотизм. Как он докажет, что наркотики подложены? А если наркотиков не будет? Если твои предположения не оправдаются? Ты сошёл с ума. Рехнулся на старости лет.

Крючков сжал губы

– Да. Ты прав. Но если Иван засветится перед камерами в такой ситуации, его никто не тронет. А если нет, я не ручаюсь…

– Надо бы тебе морду начистить. Но это не мои методы. – Старший Елисеев выдохнул. – Как ему выйти на журналистов?

– Это я всё сам устрою. Всё учту. Дам тебе знать. А ты – Ивану. Он сейчас только тебе поверит. Ты найдёшь способ.

– Нет, пока не договорились. Только когда убедишь меня, что другого выхода нет. Но есть ещё одно обстоятельство. Иван вчера выходил со мной на связь. Он спрашивал имя того свидетеля, который изменил показания по делу об убийстве Шалимова. Я не стал скрывать от него, что это Николай Марченко; ты, конечно же, в курсе, что он сейчас известный киношник. Ставлю тебя в известность, что я дам ему ещё один контакт. Это в прошлом главный инженер ЦМТ. Ты не представляешь, но он сам меня отыскал и готов кое-что рассказать. Облегчить душу. Что ты об этом думаешь, меня не волнует. Жду от тебя детального плана операции. Если он меня удовлетворит, тогда я передам Ване то, что ты хочешь.

«Никто на тебя не выходил. Ты сам никогда не забывал об этом деле».

Елисеев ушёл. Руку снова не пожал, только бросил:

– Пока!

«Странный Ваня всё же человек, – с удивлением отметил Крючков. – Находит в себе силы заниматься сейчас каким-то старым делом».

Потом позвонил Шульману и Туманову. Сейчас он мог положиться только на них.

Они приехали быстро.

Через два часа сформировался план операции. Туманов и Шульман проследят за Багровым и Соловьёвым. Вероятнее всего, им поручат осуществить провокацию. Они как пить дать рассунут пакетики по карманам верхней одежды молодняка, пока те будут заседать и обсуждать свои дурацкие идеи. Туманов и Шульман зафиксируют деяния оперов. Дальше – выход Елисеева. Если что-то не сойдётся, Ивану и прессе дадут отбой. Тогда придётся придумывать что-то другое. И быстро. Плана Б у них не было. В таких случаях не бывает плана Б.

«Под каким видом, интересно, там проводятся сходки? – размышлял Крючков. – Секция? Кружок? Директор библиотеки, похоже, тот ещё тип, если этому потворствует».

Как они докажут связь Родионова с операми? Родионов руководит всем антитеррором и этой акцией в частности. Для прессы достаточно. А потом как-нибудь…

Он впервые в жизни шёл на такой блеф!

Часть седьмая

* * *

Артём взял билет на ранний «Сапсан». Он уходил в шесть утра.

Приземлился ненадолго в «Венском кафе», где выпил две чашки кофе и съел две сосиски с гречневой кашей. Окрепло предчувствие, что все его тревоги обязательно рассеются. Абсолютно безосновательное предчувствие. Но именно безосновательное сильнее всего действует на человека.

Войдя в «Сапсан», он прошёл к своему месту у окна. Поезд недолго постоял, потом медленно поплыл от платформы, постепенно разгонялся, минуя ближние к вокзалу районы, прокатился по окраинам и понёсся в Москву.

Сорвавшись в Питер, Артём стремился убежать от всего, что тяготило. Теперь он возвращается. Ни от чего скрыться не удалось. Однако он не испытывал горечи поражения. В эти дни он открыл в себе что-то, прежде непознанное. И это его нисколько не страшило, напротив – увлекало.

Он достал из сумки «Брисбен» и сразу погрузился в тёплый мир киевской юности героя. Повествование затянуло. Жалко было мальчика и его непутёвого отца, встречи которых автор описывал с щемящей необходимостью несчастливых поворотов любой судьбы. Отвлёкся, только когда по вагону повезли тележку с кофе и закусками.

Пискнул телефон. «Неужели опять этот маньяк? Не пора ли ему сменить тактику?» Чем больше становилось эсэмэсок от анонима, после которых ничего не происходило, тем меньше они воздействовали на Артёма. Похоже, кроме эсэмэсок он ни на что не способен. Или она?

За окном пейзажи выплывали из темноты, небо светлело неохотно, виды не поражали разнообразием, но в их неброской смене, в их стоицизме, в их снежной верности взгляд находил успокоение. Артёма завораживал рассвет за окном, его мужественная неторопливость. Он тренировал волю: нет никакого смысла доставать телефон. В такое время ничего хорошего не пишут. Потом вдруг его осенило: а если это Вера? Как назло, телефон не сразу нащупался в кармане.

Сообщение пришло от Майи!

«Я так рада, что ты возвращаешься, мой любимый. Из-за этого всю ночь не спала даже». Артём растрогался. Она никогда прежде не называла его «мой любимый». Эмоция так взбудоражила его, что он сделал то, чего раньше и в мыслях не имел. Он нашёл в телефоне их с Майей фотографию и поместил её как заставку на экран. Вспомнилось время, когда эта фотография появилась. Всего одна. Больше желания фотографироваться вместе у них не возникало. Они ездили в выходные в Нижний Новгород. Почему-то Майе приспичило там побывать. Поселились в отеле недалеко от вокзала. Как только приехали, сразу же взяли такси и рванули на высокий берег, в кремль. Там, на краю обрыва, с морозно-солнечным видом на стрелку, они и попросили кого-то из прохожих их запечатлеть. Получилось хорошо, словно профессионал снимал. Майя обнимала его за талию и улыбалась совершенно счастливо. Он увидел это только несколько дней спустя, когда по её просьбе пересылал ей это фото.

Поезд мерно покачивался, пассажиры вокруг почти все спали, и только один мрачный субъект пил пиво из бутылки, неприятно причмокивая.

Артём и сам уже куда-то проваливался, но неудобное кресло мешало крепкому сну.

В непрочном видении с большой примесью реальности ему явился отец. Он за что-то просил прощения. От натуральности происходящего Артём проснулся, и сердце его горько сжалось: за что он извинялся? Ведь это сам Артём скорее виноват перед ним, что не любил так, как сыну следует любить отца. А ведь без отца его жизнь ещё неизвестно как бы сложилась…

Майя снова появилась буквами на экране: «Как ты отнесёшься к тому, что я тебя встречу? Всё равно не усну уже».

Артём напечатал ответ: «Мечтаю об этом».

* * *

Вольф и Лиза ждали посадки на рейс Санкт-Петербург – Самара. Ни он, ни она не успели позавтракать. Спали они сегодня порознь, Лиза решила не приезжать к нему, а сразу из дома поехать в Пулково. Так удобнее.

Друг без друга им уже было непривычно.

Лиза никак не могла уснуть, долго мучилась, извещать мать о приезде или нет. В итоге пришла к тому, что лучше не предупреждать.

Вольф тоже не спешил ложиться. Он списался со своим фейсбучным френдом из Самары, Денисом Карасёвым, тот страшно гордился тем, что недавно вступил в Союз писателей и как раз в эти дни организовывал встречу со знаменитым автором, Андреем Геласимовым. Вольф сообщил ему, что завтра летит в Самару. Денис, не знавший, разумеется, о том, что Вольф в скором или не очень времени собирается поразить мир гениальным романом, пригласил его на встречу в библиотеку. Сказал, познакомимся лично, потом посидим где- нибудь, потрещим, выпьем.

После этого его страсть как потянуло писать, и он сидел почти до самого отъезда в аэропорт за компьютером, сочинив целую главу. Впервые он работал без набросков (ему прежде казалось, что наброски – это обязательное условие для написания романа), сплетал предложение за предложением; герой его застрял на вокзале провинциального города, курил и вспоминал ушедшую любовь. Потом он спохватился, что на вокзалах теперь нельзя курить, пришлось герою грустить без сигареты.

В итоге он поспал совсем немного.

Теперь же Вольф, несмотря на недосып, был полон сил, пил уже третью чашку кофе, и ему бешено хотелось поцеловать Лизу, но что-то останавливало. Всё-таки они летят не по самому приятному поводу. В жизни, как и в прозе, должна наличествовать органика. Или не должна?

Лиза сразу обозначила, что в первый день знакомить его с родителями не собирается. Вольф недавно получил зарплату и потому был в состоянии оплатить скромный номер в гостинице. Пока на четыре дня. Что будет потом, они не ведали.

Лиза, до это мрачно молчавшая, отказывавшаяся от кофе и от еды, подняла на него глаза:

– Спасибо, что полетел со мной. Если мне не удастся уделять тебе много внимания, не обижайся. Ладно?

Вольф благодарно кивнул. Он сам очень хвалил себя, что поддерживает Лизу.

Самолёт долго ехал по полосе, потом остановился, побурчал немного двигателем и начал набирать скорость, чтоб тяжело, но уверенно оторваться от земли. Лиза выбрала место у окна и теперь, как зачарованная, рассматривала быстро удаляющуюся землю с линиями шоссе, полями, маленькими деревеньками, с сиротством февральских равнин, накопивших в себе молчание и усталость. Когда они поднялись достаточно высоко и летели сквозь серое облачное марево, чтобы в итоге выскочить к ясному небу, Лиза повернулась к своему спутнику:

– Что-то ты бледный. Плохо переносишь самолёт?

– Редко летаю. Не знаю, как переношу. Вроде нормально себя чувствую. Может быть, у меня кожа такая от природы? Просто ты раньше не замечала.

– Намекаешь на аристократическую бледность? – Она положила ладонь ему на колено.

Вольф хотел улыбнуться, но сдержался. Не распознал, Лиза шутит или насмехается.

Стюардессы, извиняясь перед теми, кто неосторожно вытянул ноги в проход, покатили тележку с напитками. Серые чайники соседствовали с бутылками с водой и пакетами с соком.

– Мама, – голос Лизы чуть дрогнул, – когда мы с братом росли, часто подводила нас к окну – а у нас окна выходят на Волгу – и говорила, что нет ничего лучше этого вида, где взгляд упирается в горизонт и мир виден безмерно далеко. Я давно этого не вспоминала, а сейчас вспомнила. Как мне жить без неё?

– Не хорони её прежде времени. Много случаев, когда люди излечиваются. И она вылечится.

– Думаешь? – Лиза наблюдала, как бойко стюардессы раздают стаканы и наборы с завтраком.

Вольф с энтузиазмом закивал.

– Как прилетим, сначала поедем в гостиницу, поселим тебя. А потом уже я отправлюсь домой. Думаю, сегодня вечером вряд ли нам удастся увидеться.

– Не возражаешь, если встречусь с одним своим другом по «Фейсбуку»?

– Чем занимается?

– Молодой писатель.

– У меня вообще-то папа писатель.

– Что? – Вольф чуть не подскочил в кресле. – А почему не говорила?

– Мы маловато знакомы для того, чтобы ты уже всё обо мне выведал. – Она насторожилась. И в разговоре с Артёмом, и сейчас он чересчур рьяно интересовался писательством. Он так любит литературу? Или сам что-то пописывает? Почему тогда прямо не скажет об этом? Вдруг он гений? Скрытый гений?

– У него такая же фамилия, как у тебя?

– А какая?

Вольф смутился.

– Я такого не знаю. Если тебя это задевает, прости. Я обязательно его прочту. Есть в Сети?

– Не интересовалась. Книг его дома навалом.

– Я, кстати, вчера видел твоего дядю Артёма.

– Да ты что? Почему утаил?

– Ты собиралась вчера. Не хотел отвлекать звонками. А утром у тебя был такой грустный и растерянный вид. Ты бы расстроилась.

– Почему расстроилась?

Вольф пересказал, при каких обстоятельствах ему вчера встретился Лизин дядя.

Она несколько раз охала во время его рассказа.

– Я ему звонила днём вчера. Сообщила, что мы улетаем. Мне показалось, он огорчился. Всё это тяжело для него. Эти эсэмэски. Неужели из-за этого ему плохо стало?

– Он поделился со мной, что ему позвонил тот полицейский, что обещал помочь. Я так понял, они сегодня встречаются в Москве.

– Он сегодня уезжает из Питера?

– Да… – Вольф сейчас и сам удивлялся, почему раньше не обсудил всё это с любимой. Вчерашнее его писательство поглотило его так, как никогда прежде. И ничего другого не сохранилось от вчерашнего дня, кроме того, как он писал всерьёз, взахлёб, и контуры романа уже намечались, уже всё яснее виделось, для чего подойдёт тот или иной его набросок.

– Это к лучшему. Надеюсь, у него хватит здравомыслия пойти к врачу. Интересно, что для него выяснил этот полицейский? Позавчера мы много чего навыдумывали, особенно я. Но вдруг что-то и окажется правдой? Я почти уверена, что ключ к разгадке в этом ЦМТ. Уверена, что моего дядю убили какие- то гады, чтобы повлиять на дедушку.

– Может быть, мама твоя что-то помнит?

– В таком состоянии её не стоит об этом расспрашивать.

– Но ведь она тоже получает эти эсэмэски?

Лиза поморщилась.

– Чёрт, какие же твари! Дядя обязательно попросит полицейского помочь определить отправителя. Я не сомневаюсь.

– Ты говорила, твой друг-хакер считает, что определить отправителя почти невозможно.

– Да, это так. Но неужели у полиции не найдётся никаких технологий?

Тележка наконец поравнялась с их рядом. Немного уставшее лицо стюардессы просияло дежурной улыбкой.

– Сэндвич с курицей или с рыбой?

* * *

Пётр Викентьевич Елисеев вышел из дома ни свет ни заря. Провериться, нет ли хвоста, он посчитал первой необходимостью. Он никогда не простит себе, если вдруг из-за его неосмотрительности с Ваней что-то случится.

Надо ехать на метро и сделать несколько нелогичных пересадок. Тогда топтун, если он существует, точно выдаст себя.

Жене он вчера не стал врать, сказал, что ему необходимо завтра увидеться с сыном. Она только кивнула и перекрестила его. Она давным-давно не заводила разговоров о том, что ему следует беречь себя. Когда Иван объявил много лет назад, что хочет служить в милиции и никто не повлияет на его выбор, восприняла это стоически.

Уже на забитой народом платформе его удивило, как быстро к нему вернулись все старые навыки. Или не уходили никуда? Пока он ни в ком из пассажиров не заподозрил соглядатая.

То, что придумал Крючков, несмотря на неслыханную дерзость и риск, могло сработать; и Ивану перестанет угрожать гибель. Если всё сработает, Родионову придётся спасать свою шкуру и активы. Ивана он оставит в покое. Слепая месть не для него. Он целесообразен во всём.

Крючков нашёл нескольких оппозиционных писак, готовых пойти на это дело ради сенсационного репортажа. В наши времена этого достаточно для гигантского шума, скандала, многочасовых обсуждений. Предполагалось, Иван поделится с журналистами, что это дело давно в разработке, а сейчас на их глазах выявлена провокация со стороны МВД в отношении молодых людей. Сам же он чудом остался жив после покушения, организованного «оборотнями в погонах». Родионов не отвертится. Без его санкции подобные действия невозможны. Плюс эти мерзкие опера, если их возьмут с поличным, генерала точно прикрывать не станут. План Крючкова выглядел толковым. Но это только на бумаге. А что произойдёт в реальности в этой проклятой библиотеке?

Он действительно был потрясён, когда старое дело об убийстве подростка Вениамина Шалимова вернулось через столько лет и таким неожиданным образом. Все эти годы он гнал от себя эти воспоминания, но не всегда с этим справлялся, продолжал размышлять, искал доказательства, пересмотрел все фильмы, снятые по сценариям Николая Марченко, того самого свидетеля, что поменял показания, пытался изучать его личность, понять, чем его запугали. Бывало, ему удавалось выкинуть всё это из головы, и он годами не мучил себя судьбой убиенного подростка, но после выхода в отставку всё вернулось на круги своя, и он уже не убеждал себя, что всё это далёкое прошлое не имеет к нему, нынешнему пенсионеру, никакого отношения. Когда Иван начал службу, Пётр Викентьевич справедливо опасался, что, если о его изысканиях узнает Родионов, отыграется на сыне. Посему следовало действовать с особой осторожностью. Единственное, что за эти годы предпринял существенного, – это втёрся в доверие к ветерану ЦМТ, бывшему главному инженеру Борису Хлебникову. Тот любил приехать в парк Сокольники сразиться с кем-нибудь в шахматы. Пётр Викентьевич тоже поигрывал. Подружиться с бывшим служителем бывшей гордости СССР не составило большого труда. Бориса Григорьевича никто бы не заподозрил в том, что он молчун и малообщительный человек. Конечно, вчера Елисеев обманул Крючкова, уверив в том, что Хлебников готов поделиться тайнами. Пётр Викентьевич никогда не позволил бы себе при первых встречах спросить старика напрямую о том, что его больше всего интересовало. Но, много и часто разговаривая с ним на разные темы, провоцируя его на рассказы о былых временах, постепенно убедился, что в жизни ЦМТ той поры для главного инженера не существовало секретов. Похоже, мимо него вообще ничего не проходило. Но бесспорным казалось и то, что выученный советской властью Хлебников никогда просто так не выдаст сведений, которые выдать не хочет. Один раз Елисеев-старший сумел его прилично напоить, рассчитывая, что он потеряет бдительность, но так и не вытянул ничего для себя ценного. Предполагал ли он, что это его знакомство когда-нибудь пригодится его сыну? Нет. Но теперь оно ему, похоже, придётся как нельзя кстати. Родионова надо загонять в угол со всех возможных сторон. Хлебникова следует заставить открыть то, что им необходимо.

Вчера Ваня через свою бывшую девушку выяснил у него имя свидетеля. Значит, он, несмотря на покушение и весь этот ужас, роет, значит, он разобрался в том, что важно, а что нет, если вытащил из прошлого свою безумную и бессмысленную любовь, Лилю, сотрудницу архива, и заставил помогать себе. Следовательно, он не отбросил просьбу помочь Артёму Шалимову, и для этого ему понадобились архивы.

Сегодня ему придётся очень быстро всё объяснить сыну, ведь им никак нельзя засиживаться в том кафе, где раньше была такая дивная оладушная, прекрасное место для встреч с агентами.

Он вышел на «Александровском саду», не торопясь, внимательно присматриваясь к окружающим, перешёл на «Библиотеку Ленина» и поехал в сторону «Парка культуры». Там он снова сделал пересадку, теперь уже на Кольцевую, на «Киевской» вернулся на Филёвскую линию. По всему выходило, что хвоста нет. На всякий случай он ещё раз проверился, выйдя на «Арбатской». Никто за ним не шёл. «Может, у них теперь другие методы? – спросил он сам себя. И сам же ответил: – Вряд ли».

Над бульваром сгрудились голые ветвистые деревья.

* * *

Иван спал совсем мало, но это никак не сказывалось на его состоянии. Он пил кофе в лобби отеля и ждал момента, когда подойдёт срок двигаться в сторону бывшей оладушной, которую он в детстве так часто посещал с отцом.

Недавней ночью, как только Лиля затихла, он понял, что не в состоянии больше бездействовать.

Соображения безопасности заставляли продумывать каждый шаг самым тщательным образом и не горячиться. Но…

Что завтра скажет отец? Он не стал бы рисковать и вызывать Ивана на встречу, если бы не считал это единственным выходом. Но почему отец? Он давно на пенсии. Как его втянули во всё это? Крючков? Они вместе служили в Киевском районе Москвы, но отец об этом никогда не распространялся. Если о каком-то факте долго не упоминать, сложится ощущение, что его вовсе не существовало. Или не Крючков?

Те вопросы, что вчера поставила перед ним Лиля, так и не получили окончательных ответов. Почему Родионов так осведомлён обо всём?

Бывает так, что решение приходит быстро.

Он взял Лилин телефон, набрал Туманова.

Тот не удивился.

– Мне нужен адрес того компьютерщика, Матвея Ускова, что над компом Вики колдовал.

– Почему вы считаете, что я знаю?

– Мне показалось, вы дружите.

– Не то чтобы дружим. Но дома я у него был.

Когда Елисеев ехал к Ускову, ни о чём не думал. Знал, что не ошибается.

Малый быстро открыл дверь. Люди его профессии любят работать по ночам.

Он зажал рот рукой.

– Вы живы? А как же?..

Елисеев сказал очень тихо, но очень внятно:

– Я тебе ничего не сделаю. Клянусь. Скажи, ты передал всё, что было в компе, в антитеррор? Мне это надо, чтоб никого больше не подозревать. Ты доложил им, что работал с этим компьютером по моей просьбе?

Малый кивнул. Потом заплакал.

* * *

Когда он подошёл, отец уже сидел за столиком в кафе, что теперь находилось на месте оладушной. Пил кофе. Выглядел праздно.

Поговорили они коротко.

– Тебе всё ясно? – спросил Пётр Викентьевич.

– Да.

– Ты догадался захватить с собой всё, что собрано по делу?

– Да. – Иван протянул ему флешку. Он пользовался иногда старым приёмом: посылал важное со своей почты на свою же почту. На случай, если комп полетит. Хранениям во всяких облаках он не доверял. Это помогло ему. Он смог с Лилиного телефона войти в свой почтовый ящик и всё скачать.

* * *

Аэропорт Самары не сразу отпустил Лизу и Вольфа.

Когда они вышли в зал прилётов, Лиза разнервничалась. Так сильно, что её даже немного затрясло, как в лихорадке.

– Давай посидим тут в кафе, кофе выпьем, – попросила девушка. – Мне как-то не по себе.

– Почему? Может, давление после перелёта? – Вольф взял рюкзак из рук Лизы.

– Да при чём тут давление! – Лиза неожиданно раздражилась. – Просто я только что представила, как мать начнёт меня расспрашивать, почему я посреди семестра заявилась? И что я скажу? Если она узнает, что я вылетела из университета, очень огорчится. Никак нельзя этого допустить.

– А что ты ей ответишь, когда она поинтересуется, откуда тебе стало известно, что она больна?

– Ты умеешь поддержать.

– Ну правда. Ведь дядя с тобой поделился, как бы лучше выразиться, против воли твоей мамы.

– Её воля ему неизвестна. Он лишь предполагает её.

– Думаешь рассказать ей? – Вольф выглядел расстроенным, произнося это.

– Если бы ты был знаком с моей мамой, догадался бы, что она всё сама вычислит. Без моих объяснений.

Вольф купил Лизе большой стакан латте, себе ничего не взял. Деньги стоило экономить, их не так много, а как всё сложится дальше – неведомо.

До города они добрались на маршрутке, потом на автобусе доехали до Ленинградской улицы. В гостинице их встретила дама в годах, строгая, неторопливая, в очках с цепочкой, она долго что-то забивала в компьютер, потом заставила Вольфа заполнить анкету и наконец выдала ключ.

Лиза осмотрела крошечный номер, обняла Вольфа и убежала. Её ждали дела, неотложные и невесёлые. Будущий гениальный писатель положил рюкзак рядом с кроватью, стянул одежду, поставил будильник, чтобы не проспать презентацию, куда пригласил его Денис Карасёв.

Его фейсбучный друг обещал заехать за ним.

Лиза тихо вошла в свою квартиру, на цыпочках по коридору добралась до комнаты мамы. Знакомый запах проникал в неё вместе с тишиной. Такая тишина – всегда спутник опустевшего жилья. Он прошла все комнаты и убедилась, что дома никого нет. Этого она никак не ожидала.

Свою комнату она нашла почти не изменившейся. Кровать застелена, даже все её любимые игрушки на своих местах. Она противилась с ними расставаться, когда выросла, и, уезжая в Питер, велела им обязательно её дождаться. Они дождались, хоть она и не собиралась возвращаться так скоро.

Она растянулась прямо поверх покрывала, закрыла глаза. Она не предполагала, что в квартире, где в последние дни перед отъездом ненавидела почти всё, кроме её пушистых игрушечных любимцев, к ней придёт покой и умиротворение.

Она слышала сквозь дрёму, как мама с папой открывают двери, как ахнули, увидев её куртку, как вбежали к ней в комнату, как принялись её обнимать и целовать, будто она вернулась с того света.

* * *

Майя опоздала встретить Артёма, но упросила его подождать в здании вокзала. Артём уже собирался звонить ей и сообщить, что уезжает – раздражение чуть подкопилось, – но тут увидел её высокую фигуру, несущуюся к нему.

Поцелуй был долгим, безотрывным, отнюдь не дежурным.

Потом она потянула его к выходу, как будто он испытывал какие-то сомнения: идти или не идти.

Он гадал, когда же она начнёт расспрашивать о причинах его отъезда, но этого не произошло ни в такси, ни в его квартире, ни когда они пили вино, которое купили в магазине «Магнолия» рядом с его домом, ни уж тем более когда они занялись любовью. Потом они не то чтобы заснули, скорее замерли, обнявшись, утратили на время сознание, полностью отдав себя на волю тел и их желаний. А тела их желали глубокого транса, покоя, ухода от действительности, от понимания, кто они, где они и зачем родились на свет.

И надо было что-то сделать, чтобы продлить этот миг, превратить его в безвозвратный, поставить себя в зависимость от него, внедрить его так глубоко, чтобы он стал частью тебя. Но…

Майя преодолела сладкую оторопь раньше Артёма.

– Я проголодалась. – Она легонько толкнула его в бок, а сама порадовалась, что вернулся человек, с которым ей можно быть пленительно капризной.

– Закажем или сходим куда-нибудь?

– Давай закажем! Неохота никуда тащиться.

– Мне в три с небольшим надо уйти.

– Мы всё успеем.

Она не спросила его, куда он торопится, и Артём, до этого прикидывавший, как посвятить её в то, с чем он столкнулся: эсэмэски, попытки разобраться в смерти брата, страх и апатия, – окончательно убедился, что в его откровенности нет ни малейшего смысла. Их отношения загадочным образом отделились от всего, что было ими при других обстоятельствах, их жизни потеряли все пересечения, кроме близости и жажды обладания друг другом, и в этом не просматривалось ничего пошлого, это виделось единственно правильным, единственным выходом из энтропии, из причин и следствий, где ничего не сходится.

– Продиктуй мне номер твоей карты. Я выбрала, что нам заказать. Ты ведь не откажешься от куриного бульона и стейка?

– Не откажусь.

Он улыбнулся, встал и пошёл за своей картой, что лежала в кармане брюк, так и оставшихся валяться на полу в гостиной.

Пока ждали заказ, Майя принимала душ, а Артём включил телевизор и с удовольствием смотрел по каналу «Культура» фильм про актёра Ивана Бортника.

Когда ему пришла пора уходить, он предложил Майе остаться и подождать его, но она отказалась.

– Надо к семинару готовиться. – Ей показалось, что Артёму понравится такая причина. Хотя, конечно, дело было не в семинарах.

Уже подходя к отелю «Никитский», Артём забеспокоился: он же не представляет, как выглядит его будущий собеседник! Он даже немного испугался, но, войдя в холл гостиницы, успокоился. В маленьком баре сидел всего один человек.

Шалимов представился, протянул руку, Иван пожал её. Редко два незнакомых человека начинают сразу доверять друг другу, но, видимо, у Шалимова и Елисеева не существовало иного выхода. Иван обладал тем, в чём так остро нуждался Артём, но и у Артёма имелось кое-что, нужное Ивану.

У Ивана на кону стояла жизнь, у Артёма в каком-то смысле – тоже.

У Владимира Маканина есть повесть, где автор описывает героев как две половинки одного ключа, которые некому соединить. Ключи Елисеева и Шалимова совпали вовремя и без зазора.

Если удастся заставить Марченко и бывшего главного инженера ЦМТ Хлебникова дать показания, дело о гибели подростка Вениамина Шалимова можно смело открывать заново. Срок давности не имеет значения. Фигуранты живы и не наказаны.

Хлебникова Иван собирался навестить завтра, Лиля (Елисеев снова действовал как глава розыска, распределяя роли) в это же время попробует дожать Марченко. Тогда всё встанет на свои места.

Елисеев ни в чём не убеждал Шалимова, просто вводил в курс дела, ставшего их общим. И уже неважно, кто кого о чём просил. Им бы уже попрощаться, но лежащий на столике сотовый Артёма завибрировал. Экран загорелся. Иван вздрогнул, увидев, с кем изображён на фото его новый товарищ.

Это Майя Кривицкая. Из общества вольнодумцев. Как? Почему?

– Извините мою неделикатность. А с кем это вы на фотографии, что на экране вашего телефона?

– Почему спрашиваете? Это близкий мне человек.

– Тогда нам надо об этом поговорить.

Вскоре Елисеев получил нового союзника. Он быстро выяснил, что Артём – директор той библиотеки, где планируется операция. Они вместе спасут Майю и других ребят от беспредела Родионова.

Шалимов – бесценный человек.

* * *

Андрей Геласимов выступал так, что Вольф не мог оторваться от его речи, как не могут оторваться от лихо закрученного триллера. Он рассказывал о своих наблюдениях за одним своим студентом, вернувшимся после Чечни, о том, как он эти наблюдения потом использовал в работе над романом, и всё это было так увлекательно, так логично и складно, что Вольф поразился: а ведь писать книги не так уж и сложно! Если бы об этой догадке молодого человека узнал Геласимов, наверное, подумал бы, а не это ли цель любой лекции по литературному мастерству?

Лиза пока не искала его, поэтому он без сомнения согласился на предложение Карасёва пойти в ближайший бар выпить пивка. Заведение не из разряда дорогих, и публика собиралась в нём соответствующая. Студенты, маргиналы, просто пьяницы.

Их кружок состоял из двух девушек и трёх мальчиков, считая его самого. Пиво быстро развязало языки. Все участники застолья что-то писали, у всех имелись маленькие книжечки. Вольф собирался спросить, известен ли им папа Лизы, но постеснялся. Вдруг он им не нравится? Эти люди – первые писатели, с которым он общается вот так запросто. Почему только теперь? Вот ведь они знакомы друг с другом давно, ездят на какие-то фестивали, вместе ходят выпивать, а он? Ведь он же захаживал в Петербурге на книжные презентации, но никогда ни с кем там так и не сумел подружиться. Хорошо, что он взял с собой ноутбук. Теперь он будет посвящать творчеству каждую свободную минуту.

В начале пивного застолья ребята не очень на него реагировали, но потом, разгорячившись, принялись расспрашивать, кто он, откуда, как ему Геласимов? На первые вопросы особенно отвечать было нечего, а про Геласимова он говорил с жаром, хоть прежде и не читал его, только слышал о нём. Разговор становился для Вольфа всё интереснее и интереснее, он кое-что читал в своей жизни и имел о прочитанном своё мнение, которым и принялся делиться с товарищами по случайной гулянке. Карасёв даже присвистнул, когда его фейсбучный друг заявил, что, по его мнению, русская поэзия не пошла по пути Пушкина, а подлинное начало ей дал именно Державин, и дальше через Лермонтова к Тютчеву и Мандельштаму она вылилась в то, во что вылилась.

Такие вечера всегда прерываются неожиданно, когда этого совсем не хочется. Выяснилось, что только Вольф никуда не спешит. Остальным надо было возвращаться к иным заботам, домашним хлопотам и прочему, бесспорно и постоянно торжествующему над пленительной бессмыслицей пивных вечеров с разговорами о вечном.

Вольф удивился, как дёшево ему обошлось такси до гостиницы. В номере он осторожно, будто драгоценность, вытащил из рюкзака ноутбук, открыл его, почувствовал себя богом и начал что-то печатать. Пиво разбудило в нём фантазию, эйфории хватило на несколько часов, пока он среди ночи не рухнул, обессиленный, на кровать.

* * *

Артём с трудом справлялся с волнением. Бог послал ему этого полковника. Какие же подлецы те, кто готовил провокацию! Это, конечно, не оправдывает беспечность Майи и её соратников, но они радеют за то, чтобы изменить общество, а те, кто против них, только о себе, своей выгоде. Если всё пройдёт хорошо, он со временем присоединится к этой молодёжи. В этой стране нужно что-то менять.

Они долго обсуждали с Елисеевым и прошлое, и настоящее. Елисеев обещал, что постарается сделать так, чтобы Майя не пострадала.

Артёму не спалось. Он вышел на кухню, сделал себе кофе. Мобильник заставил его вернуться в спальню. Он так спешил, что чуть не пролил на себя чёрный кофейный кипяток. Звонила Лиза. Племянница говорила тихо, опасалась, видимо, кого-то разбудить:

– Дядя Артём! Тут такое произошло, что в двух словах не опишешь. Ты обязан знать. Я написала тебе большое письмо по электронной почте. Прочти, пожалуйста. Я сейчас отправлю. – Она не дождалась его реакции. Положила трубку.

Он собирался прочитать в телефоне, но увидел, что письмо большое. Достал ноутбук, который недовольно скрипнул при этом.

«Дядя Артём! Сразу пишу, чтоб ты не волновался и не смотрел в конец письма, с мамой пока ничего страшного не случилось. Когда я приехала, мама с папой ничего не стали скрывать от меня. Конечно, я думаю, что мама догадалась, почему я приехала, но допрашивать меня не решилась. Я же им все уши прожужжала своей самостоятельностью. Увы, надежды на лечение в Париже рухнули, у папы с кредитом ничего не вышло. Однако доктор обрадовал её, что первые сеансы химиотерапии дали результат невиданно положительный, и динамика такая, какую он никогда ни у кого не наблюдал. Поэтому, возможно, мама вылечится без всякого Парижа. Потом явился мой братец, и я, кстати, чего сама не ожидала, обрадовалась. Он, конечно, прекрасен. Не то что я. Родителей слушает во всём, заботливый, внимательный, советуется. Мы классно посидели все вместе. Глядя на маму, просто невозможно поверить, что она больна. Говорили и о тебе. Так. Ничего особенного. Мама с папой очень довольны, как я поняла, что ты приезжал. А потом кое-что случилось. Помнишь моего друга, Лёху-хакера? Так вот. Он вышел на связь. Его приятель, ну, тот, что в запое пребывал, всплыл и определил город, из которого тебе эсэмэски приходили. Это Самара! И тут у меня в голове щёлкнуло. Знаешь, так бывает в детективных сериалах, когда герой вдруг неожиданно раскрывает все тайны. Во мне всё кипело. Чтобы папа не вмешался, я предложила маме пройтись прогуляться. Она с радостью согласилась. Соскучилась, конечно, по мне. Как только мы вышли, я её прямо спросила: “Зачем?” Она сперва изобразила, что не поняла. Я повторила: “Зачем ты посылала эти эсэмэски дяде Артёму и делала вид, что ты их тоже получаешь?” И тут она расплакалась. Я никогда её не видела плачущей за всю жизнь. Потом мы зашли в кафе неподалёку от нас, поскольку ветер сильный дул с Волги и долго на улице оставаться ей нельзя при такой погоде, и вот что она мне рассказала. Оказывается, твои отец и мать были уверены, что Вениамин попал под поезд не случайно. Его столкнули. Убили таким образом. Мой дед, Сергей Ефимович Шалимов, вскрыл многие нарушения при строительстве ЦМТ, по мнению возглавляемой им комиссии, его нельзя было сдавать в эксплуатацию, но те, кто отвечал за стройку, спешили открыть его к Олимпиаде, чтобы Брежневу угодить. И вот какие-то люди – мама точно не знает какие, она же ещё девочкой была совсем – просили моего дедушку скрыть итоги проверки. А он отказался. И тогда эти люди пошли на крайние меры. Когда Веня погиб, твой отец получил письмо, что на очереди вы с моей мамой. Конечно, тебе сперва ничего не сказали про Веню. Но ты всё время спрашивал. И в один момент твой папа решил, что будет лучше тебе жить дальше с правдой, а не с ложью. Он, разумеется, все требования бандитов выполнил, не мог рисковать другими своими детьми. Он предполагал, что жизнь постепенно войдёт в обычное русло. Все справятся. Но когда он выбрал момент и открыл тебе, что твой старший брат умер, с тобой случился эпилептический припадок, причём невероятно сильный. Врачи даже точно не определили, что это, эпилепсия или какая-то неизученная нервная реакция. Тебя едва откачали. Врачи посоветовали больше никогда не напоминать тебе о брате, потому что это механизм, который запускает болезнь. Твои родители и моя мама свято блюли эти правила. Помнишь, как ты удивлялся, что вы никогда не ходили на кладбище и не говорили о Вене? Теперь ты в курсе почему. После того как маме объявили о её онкологии, она искала способ заставить тебя всё же разобраться с этой историей и найти возможность наказать виноватых. Она не очень верила в успех. Но попытка не пытка. Прямо скажу тебе: она боялась. Ведь никто не ведает, прошла твоя болезнь за эти годы или нет. Вот и выбрала такой способ! Надеялась, что кровь будет вести тебя, и ты победишь. Как видишь, она угадала. Я не скрыла от неё, как мы с тобой и с Вольфом по крупицам собирали картинку. Когда мы летели в самолёте, Вольф меня приободрил тем, что ты вроде бы продвигаешься. Молюсь, чтобы твоя встреча с полицейским прошла успешно. Ты знаешь, мне кажется, теперь мама обязательно поправится. Это зависит от тебя. Не сердись на неё. Она очень тебя любит и верит в тебя. Я пока буду с ней. Но если нужна моя помощь, сразу же звони и пиши, и вообще звони и пиши чаще. Мне и маме. Доведи всё до конца. Тогда мама не умрёт.

Лиза».

Закончив чтение, Артём схватился за голову. Ему казалось, что он слышит взрывы какой-то очень близкой войны. Он увидел себя маленького, бьющегося в припадке, он почти потерял сознание, земля почти ушла из-под ног, но он гигантским усилием воли вернул себя в своё тело, потом долго и часто дышал.

И осознал себя сильным и способным на всё.

«Доведи всё до конца, и она не умрёт».

* * *

Сегодня Ивана и Петра Викентьевича ожидала встреча с ветераном ЦМТ Борисом Хлебниковым. Вчера они договорились, что прижмут старика вместе. Иван засомневался: зачем спешить? Самое главное – это операция в библиотеке. Но папа объяснил, что так надо.

Лиля раздумывала, как быть с Марченко. Вряд ли он согласится снова увидеться с ней, но найти какой-то вариант, чтобы завершить начатое, необходимо.

Лилин телефон подал признаки жизни. Она удивилась, увидев, кто звонит. Неужели старик пожаловался Артуру? Голос ее бывшего бойфренда дрожал:

– Папа ночью умер. Врачи сказали, что он отравился таблетками. Покончил с собой, мой папа. Не знаю, важно ли это тебе или нет, он оставил конверт для тебя. Я, разумеется, не стал его открывать. Лучше бы ты забрала его прямо сейчас. Жду тебя в ресторане «Логово» в доме, где жил папа. Надеюсь, ты помнишь.

Иван настороженно спросил, кто звонил.

Лиля ответила, быстро накладывая макияж:

– Я тебе потом всё объясню. Нельзя терять время.

В «Логове» она не без труда отделалась от Артура, который намекал, что ему плохо и сейчас никак нельзя оставаться одному: папу только что увезли в морг. Но Лиля осталась непреклонна. Когда заметила через окно, что он мнётся около входа, сделала ему знак, чтобы уходил. Вскрыла конверт. Большой. Лист А-3 вошёл туда целиком.

Марченко писал, что всю жизнь его тяготил грех, и вот теперь настала пора искать прощения в ином мире. Он действительно был в тот день на платформе Фили и видел, как подростка толкнули под колёса проходящей электрички. Он рассказал об этом милиции, но потом милиционер Родионов вынудил его изменить показания под угрозой убийства его и его родителей. У него не было оснований сомневаться в серьёзности этих угроз. Родители его вскоре погибли в автокатастрофе (Бог их так и не уберёг), а он жил со всем этим, рассчитывая, что никто не докопается до правды. Теперь, когда дело вновь расследуется, ему нет смысла ничего скрывать. С этим позором он жить не собирается. И просит Лилю сделать так, чтобы Родионов был наказан, а его имя в глазах его детей осталось незапятнанным.

Ну что же! Теперь она даст Ивану то, что он хочет. Непререкаемое, неоспоримое свидетельство преступления Родионова. Но главное – потянуть, потом всё развяжется. Лиля впервые за эти три дня вздохнула с облегчением. «Я ему помогла. На этом всё. Ни в коем случае нельзя позволить продлиться тому, что снова вспыхнуло между нами. Всё сгорит».

Иван и Пётр Викентьевич прибыли в парк Сокольники раньше Хлебникова. Но он не заставил себя ждать слишком долго.

– Можете обойтись без дополнительных вопросов. Я понял, что ты, старый мент, не просто так около меня столько времени крутишься, приятелем прикидываешься. Чего надо-то? Мог и раньше прямо спросить, а не хитрить. – Хлебников опирался на небольшую изящную трость.

– Раньше было раньше, – загадочно ответил Пётр Викентьевич. – А теперь ещё не поздно.

– Так что хотите вызнать? Про ЦМТ? Там много всякого было. Роман и две повести. Конкретика нужна.

– Время открытия. Нас интересует то, что происходило незадолго до начала работы центра. – Иван еле сдерживался.

– Не торопи события, Ваня, – осёк его отец. – Борис, ты должен понять, что мы не собираемся заставлять тебя открывать нам, что ты не планируешь открывать никому, если такое имеется, конечно. У нас нет на это прав. Но вот мой сын! Если окажется, что мы не ошибаемся в наших подозрениях, он останется в живых. Если нет, – лицо Петра Викентьевича напряглось в каждой чёрточке, – я буду искать виноватых. И найду.

– Много пафоса, товарищ. Спрашивайте.

– Комиссия ЦК перед открытием ЦМТ, которую возглавлял Сергей Ефимович Шалимов…

– А, вот оно что? – Хлебников остановился. Немного отдышался. – Сыро сегодня. Дышать тяжеловато.

Три человека шли по парковой аллее.

– Стройка ЦМТ была уникальным явлением для СССР. – Хлебников несильно откашлялся. – Мы много ездили в Штаты, учились у американских инженеров технологиям, перенимали, как тогда говорили, опыт. Времени крайне мало нам отвели для такого грандиозного комплекса. Тяжело шло. Технологии американские, а материалы вперемешку – и наши, и заморские. Сверху подгоняли, да и бандиты оживились. Они быстро выяснили, что в ЦМТ найдётся чем их брату поживиться. Где иностранцы – там и криминал. Это закон Советского Союза. – Он усмехнулся. – Один из непреложных. Конечно, кое-какими нормами техники безопасности мы пренебрегли, да и пара рабочих погибла, сорвались с лесов. Вот этот самый Шалимов из строительного отдела ЦК упёрся. Ничего не подпишу, твердил, пока нарушения не устраните. А времени на это нам никто не отвёл бы. Я ему говорю: мы потом устраним. После сдачи. А он ни в какую. Извёл меня. Я же главным инженером был. Всё на мне. Ну, я и сообщил наверх. Вскоре все разрешения нам подписали. Шалимова я больше не видел. Слышал, у него потом сын погиб. Поговаривали, что из-за его неуступчивости. Якобы руководство уже было связано с бандитами, которые ЦМТ на части разодрали в девяностых. Но я так не думаю…

* * *

Операция, продуманная Крючковым, могла бы попасть в учебники. По крайней мере, в том виде, как она развивалась до определённого момента. Иван вместе с журналистами появился в библиотеке вовремя. Камеры заработали. Он объявил, что давно ведётся расследование о деятельности преступной группировки в руководстве МВД и что эта провокация – их рук дело. Были продемонстрированы кадры, как Багров и Соловьёв рассовывают по карманам ребят пакеты с наркотиками. Журналисты установили камеры умело.

И тут поднялся Володя Яснов:

– Не всё так просто, господа. Здесь проходит операция ФСБ. Нам известно, что в этой библиотеке хранится оружие, предназначенное для незаконной деятельности. Всем оставаться на местах!

Совсем другие люди, невесть откуда взявшиеся, на глазах у ошеломлённого спецназа МВД начали обыск. Коробки, что принесли Майя и Виктор, нашли быстро. Всех вольнодумцев, включая Артёма, увели в сопровождении автоматчиков. Виктор Небратских улучил момент и, достав пистолет, выстрелил в Володю Яснова. Не попал. Зато в него попали. Он умер на месте.

Эпилог

Материалов, которые Елисеев собрал на Родионова, хватило бы на несколько уголовных дел. Раменские опера и Ершов сдали его с потрохами. Но по приказу министра ход делу не дали. Родионов просто уволился из органов.

Оппозиционным телевизионщикам их плёнки не пригодились.

Следствие по делу молодёжной террористической группы продолжается. Правозащитники твердят о применении пыток. Никто ни в чём не сознаётся.

Артём Шалимов также до сих пор под арестом.

Его сестра продолжает бороться за жизнь. Врачи фиксируют некоторую стабилизацию её состояния. В целом лечение проходит хорошо. Никаких усилий, чтобы вызволить своего брата из тюрьмы, она не предпринимает.

Елисеев, Шульман, Туманов всё ещё служат в полиции. Иван так же, как и прежде, регулярно навещает родителей. Отец теперь чаще спрашивает его о работе.

Крючкова повысили до заместителя министра МВД. Он возглавляет борьбу с экстремизмом и терроризмом.

Владимир Яснов получил новое задание. Продолжает поигрывать на спортивном тотализаторе. Много не проигрывает.

Лиля по-прежнему регулярно ходит на концерты классической музыки. Часто посещает церковь. Отмаливает что-то, известное ей одной.

Лиза и Вольф живут на два города. То в Самаре, то в Петербурге. В феврале 2020 года, спустя год после знакомства, он сделал ей предложение. Она согласилась, но из-за пандемии коронавируса свадьбу отложили на неопределённый срок. Он написал роман и послал его Андрею Геласимову. Тот прочитал, сделал много замечаний, но в целом одобрил и обещал помочь с изданием, когда Вольф доведёт всё до ума. О чём был роман? Вольф и сам не знал. Он описал свою жизнь такой, какой её мечтал прожить, и которая в реальности только начиналась для него.

Лена, библиотекарь из Твери, часто гадает на картах. Ей всё кажется, что Артём когда-нибудь будет с ней. О его судьбе она ничего не знает.

Светлана не смогла восстановиться в музыкальном училище. Вернулась к своему прежнему ремеслу, но уже под другой «крышей». В пандемию ей пришлось поступиться принципами и поработать девушкой по вызову. Как только локдаун прекратился, она снова обещала себе никогда ни с кем не спать за деньги. Иногда ей казалось, что она видит Артёма, идущего по улице Рубинштейна, и она пряталась, отворачивалась, входила в бар или просто начинала двигаться в другую сторону. Но всякий раз это оказывался не Артём.

2020–2023

Content

Максим Замшев
Вольнодумцы

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвёртая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Эпилог