Джоди Пиколт

Одинокий волк

Джошу, Алексу и Мэттью Пиколтам.

Ваша тетя вас любит. Очень сильно

Jodi Picoult

LONE WOLF

Copyright © 2012 by Jodi Picoult

Originally published by Atria Books, a Division of Simon & Schuster Inc.

© И. И. Колесникова, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Пролог

Все истории рассказывают о волках. По крайней мере, те, которые стоит пересказывать. Все прочее – сентиментальная чушь… Подумай сам. Можно сбежать от волков, сражаться с волками, ловить волков, укрощать волков. Тебя могут бросить на съедение волкам, либо ты можешь бросить волкам кого-то, чтобы его съели вместо тебя. Бежать со стаей. Обращаться в волка. А лучше всего превратиться в волка-вожака. Других достойных историй нет.

Маргарет Этвуд. Слепой убийца

Люк

Оглядываясь назад, могу сказать, что мне не следовало выпускать на волю тигра.

С остальными было проще: благодарная пара грузных слонов; сердитая обезьяна-капуцин, плюнувшая мне под ноги, когда я вскрыл замок; белоснежные арабские скакуны, чье дыхание повисло между нами, как вопросы без ответа. Мало кто оценивает животных по достоинству, и уж меньше всех дрессировщики. Но в ту минуту, когда они увидели меня рядом с клетками, я знал, что они все поняли. И даже самая шумная братия – попугаи, которых заставляют кататься на голове у пуделей, нелепо подстриженных под кучевые облака, – при побеге махали крыльями в такт, будто у них билось единое сердце.

Мне было девять, когда в Бересфорд, штат Нью-Гэмпшир, приехал Удивительный шатер чудес Владистава, что само по себе было чудом, поскольку никто никогда не приезжал в Бересфорд, штат Нью-Гэмпшир, за исключением лыжников, которые потом терялись, и репортеров во время предварительных президентских выборов, которые забегали в универмаг Хэма за кофе или в туалет на заправке. Почти все мои знакомые ребята пытались просочиться через дыры во временной ограде, воздвигнутой работниками цирка, чтобы посмотреть выступление бесплатно. На самом деле именно так я и увидел в первый раз цирк – из укрытия под трибунами, выглядывая из-за ног честных посетителей, заплативших за билет, вместе с моим другом Луисом.

Шатер изнутри был разрисован звездами. Так похоже на городских жителей – будто они не понимали, что, если убрать палатку, можно будет смотреть на настоящее ночное небо. Что до меня, я вырос на природе. Невозможно жить в родном городе, на краю Национального парка Уайт-Маунтинс, и не проводить изрядную долю времени в походах, глядя на ночное небо. Если дать глазам привыкнуть, оно становится похожим на перевернутую чашу с блестками, словно смотришь изнутри снежного шара. Поэтому мне было жалко циркачей, которым пришлось вооружиться кистями.

Должен сказать, что поначалу я не мог оторвать взгляд от красного, расшитого блестками плаща ведущего, а еще от бесконечно длинных ног девушки-канатоходки. Когда она сделала в прыжке шпагат и приземлилась на канат, обвив его ногами, Луис шумно выдохнул:

– Как же повезло веревке!

И тогда начали выпускать животных. Первыми, закатывая сердитые глаза, вышли лошади. Затем обезьяна, в глупом наряде посыльного, вскарабкалась в седло идущей впереди лошади и скалила на зрителей зубы, нарезая круги по арене. Собаки прыгали сквозь кольца, слоны танцевали, в разноцветной суматохе порхала стая птиц, будто мы оказались на другом континенте.

Потом вышел тигр.

Конечно, его появление сопровождалось ажиотажем. Обязательными предупреждениями о том, какой это опасный зверь, и призывами не повторять эти трюки дома. Дрессировщик, с одутловатым, словно булочка с корицей, веснушчатым лицом, стоял посередине манежа, когда подняли задвижку на клетке с тигром. Тигр взревел, и даже издалека я учуял дыхание хищника.

Он взлетал на металлическую тумбу и бил когтями воздух. По команде он стоял на задних лапах. Поворачивался вокруг своей оси.

Я кое-что знал о тиграх. Например, если их побрить, то кожа все равно останется полосатой. И у всех тигров есть белая отметка на задней стороне ушей, из-за чего кажется, что они следят за вами, даже когда удаляются.

А еще – они дикие животные. Им не место здесь, в Бересфорде, среди криков и аплодисментов толпы.

В этот миг произошли две вещи. Во-первых, я неожиданно понял, что мне не нравится цирк. Во-вторых, тигр уставился прямо на меня, словно заранее выяснил номер моего места.

Я сразу догадался, чего он от меня хочет.

После вечернего представления выступающие пошли к озеру за начальной школой, чтобы выпить, сыграть в покер и искупаться. Получалось, что большинство трейлеров, припаркованных за шатром, опустели. Оставался охранник – огромный как гора мужчина с бритой головой и кольцом в носу, – но он храпел во всю мочь рядом с пустой бутылкой водки. Я тихо проскользнул за ограду.

Даже спустя время я не могу объяснить, почему это сделал. Что-то протянулось между тигром и мной; осознание, что я был свободен, а он нет. Тот факт, что его непредсказуемая, полная опасностей жизнь свелась к выступлениям в три часа и в семь.

Сложнее всего отпиралась клетка с обезьяной. Большинство других мне удалось открыть ножом для колки льда, который я стащил из домашнего бара деда. Я выпускал животных быстро и тихо и смотрел, как они исчезают в складках ночной темноты. Казалось, они понимали, как важно соблюдать осторожность; даже попугаи растворились вдали без единого звука.

Последним я освободил тигра. Я решил дать другим животным минут пятнадцать форы, чтобы убрались подальше, пока не спущу на них хищника. Поэтому я присел на корточки перед клеткой и принялся рисовать камешком в мягкой земле, посматривая на наручные часы. Пока я сидел там в ожидании, мимо прошла Бородатая Дама.

Она сразу же заметила меня.

– Ну-ну, – протянула она.

Я не смог разглядеть ее рот в гуще усов. Но она не стала спрашивать, что я тут делаю, и не велела мне уйти.

– Поосторожнее тут, – предостерегла дама. – Он метит.

Наверняка она заметила исчезновение остальных животных, ведь я не пытался замаскировать открытые пустые клетки и загоны, но дама уставилась на меня долгим взглядом, а затем поднялась по ступенькам трейлера. Я задержал дыхание, ожидая, что она вызовет полицию, но неожиданно услышал радио. Скрипки. Дама подпевала густым баритоном.

Скажу вам вот что: даже сейчас я помню скрежет металлических прутьев, с которым открывалась дверь клетки. Как тигр терся об меня, подобно домашнему коту, а затем перескочил через ограду одним прыжком. Я помню вкус страха, похожий на миндальный бисквит, когда осознал, что меня непременно поймают.

Хотя… Меня так и не поймали. Бородатая Дама никому обо мне не сказала, и во всем обвинили цирковых служителей, убиравших слоновий навоз. К тому же следующим утром жители города были слишком заняты восстановлением порядка и отловом сбежавших животных. Слонов нашли, когда те плескались в городском фонтане, предварительно опрокинув мраморную статую Франклина Пирса. Обезьяна пробралась в витрину с пирогами в местном кафе и на момент поимки поглощала восхитительный шоколадный торт. Собаки развлекались в помойке за кинотеатром, а лошади разбрелись по всему городку. Одну видели галопирующей по Мейн-стрит. Другая добралась до местного луга и паслась там вместе со стадом. Третья проделала свыше десяти миль до горнолыжной трассы, где ее заметили со спасательного вертолета. Два из трех попугаев пропали без вести, а последний свил гнездо на колокольне конгрегационной церкви Шантука.

Тигра, естественно, и след простыл. Это оказалось большой проблемой, поскольку попугай-ренегат – это одно, а хищник на свободе – совсем другое. В парк Уайт-Маунтинс послали Национальную гвардию, а школы в Нью-Гэмпшире закрыли на три дня. Луис приехал ко мне на велосипеде и поделился ходившими слухами: будто тигр зарезал призовую телку мистера Волцмана, ребенка, а потом и директора нашей школы.

Мне не хотелось думать о том, что тигр вообще будет кого-то есть. Я представлял, как он спит высоко на дереве днем, а ночью гуляет, находя путь по звездам.

Через шесть дней после того, как я освободил цирковых животных, тигра нашел солдат Национальной гвардии по имени Хоппер Макфи, принявший присягу всего за неделю до событий. Огромный кот плескался в реке Аммоноосук. На его морде и лапах еще виднелась кровь оленя, которым он пообедал. Если верить Хопперу Макфи, тигр прыгнул на него с намерением убить, и солдату пришлось стрелять.

Я сильно сомневаюсь в его словах. Скорее всего, тигр был сонным после такого обеда и уж точно не голодным. Тем не менее я охотно верю, что тигр прыгнул на Хоппера Макфи. Потому что, как я уже говорил, мало кто оценивает животных по достоинству. А как только тигр увидел нацеленное на него ружье, он все понял.

Что ему придется лишиться ночного неба над головой.

Что он снова попадет в плен.

Поэтому тигр сделал свой выбор.

Часть первая

С волками жить – по-волчьи выть.

Никита Хрущев (цитируется по журналу «Обсервер», Лондон, 26 сентября 1971 года)

Кара

За секунду до того, как грузовик врезался в дерево, я вспомнила, как впервые в жизни пыталась кого-то спасти.

Мне было тринадцать, и я только что переехала к отцу. Если точнее, моя одежда снова висела в моей бывшей спальне, но я жила по-походному в трейлере на северной оконечности старой фактории Редмонда и парка динозавров. Там обитали в неволе волчьи стаи моего отца, а также гиббоны, соколы, ожиревший лев и аниматронный тираннозавр, который ревом отмечал каждый час. Поскольку отец проводил там девяносто девять процентов своего времени, то ожидалось, что я буду его сопровождать.

Мне казалось, что такая жизнь лучше жизни с матерью, Джо и чудо-близнецами, но перемена места прошла далеко не так гладко, как я надеялась. Наверное, мне представлялось, как мы с отцом печем блины воскресным утром, играем в карты или прогуливаемся по лесу. Отец и правда гулял в лесу, но его прогулки проходили в вольерах, построенных для стай, и он был слишком занят тем, что изображал из себя волка. Он катался по грязи с Сибо и Собагв, рядовыми волками; держался поодаль от Пекеды, второго по главенству в стае. Сидя между волками, он обгладывал перепачканный скелет теленка, а по рукам и лицу стекала кровь. Отец считал, что, живя в стае, получит больше знания, чем наблюдающие издалека биологи. К тому времени, когда я переехала к отцу, он уже добился, что пять стай принимали его как добропорядочного члена, достойного жить, есть и охотиться вместе с ними, несмотря на то что он был человеком. Благодаря этому некоторые люди поговаривали о его гениальности. Остальные считали сумасшедшим.

Не могу сказать, что в день, когда я уехала от матери и ее новой, с иголочки, семьи, отец принял меня с распростертыми объятиями. Он сидел в вольере с Местав. Волчица впервые ожидала потомство, и отец старался наладить с ней отношения, чтобы она выбрала его в няньки волчатам. Он даже спал там, с волчьей семьей, а я сидела допоздна и листала каналы на телевизоре. В трейлере было одиноко, но еще тоскливее сидеть в пустом доме.

Летом район Уайт-Маунтинс наполняли туристы, двигающиеся из деревни Санты к Поляне сказок, а затем в торговую факторию Редмонда. Зато в марте глупый тираннозавр ревел в пустом парке аттракционов. В межсезонье единственными людьми на территории оставались мой отец, приглядывающий за волками, и Уолтер – смотритель, подменявший отца, когда тот отлучался. Город выглядел вымершим, поэтому после школы я начала приходить к вольерам, достаточно близко, чтобы Бедаги, сигнальщик стаи, привыкал к моему запаху, расхаживая по ту сторону ограды. Я наблюдала, как в клетке Местав отец роет нору, где та будет рожать волчат, и рассказывала ему о капитане футбольной команды, попавшемся на списывании, или о гобоистке из школьного оркестра, которая полюбила носить балахоны и о которой ходили слухи, что она беременна.

В ответ отец объяснял, почему волнуется о Местав: инстинкт не всегда мог выручить молодую самку. У нее не было перед глазами примера, чтобы стать хорошей матерью; да и потомства раньше не было. Иногда волчицы бросали детенышей просто потому, что не знали, как себя с ними вести.

В ночь, когда Местав разродилась, она сделала все как по учебнику. Отец отметил событие, открыв бутылку шампанского, и разрешил мне выпить бокал. Я хотела посмотреть на детенышей, но отец сказал, что они покажутся только через несколько недель. Даже Местав целую неделю будет оставаться в логове, чтобы каждые два часа кормить волчат.

Но всего через две ночи меня разбудил отец.

– Кара, – сказал он, – мне нужна помощь.

Я натянула зимнюю куртку и сапоги и пошла за ним в вольер, к логову Местав. Только ее там не было. Она бродила вокруг, как можно дальше от волчат.

– Я по-всякому пытался заманить ее обратно, но она не хочет, – буднично сообщил отец. – Если не спасти волчат сейчас, второй возможности у нас не будет.

Он залез в логово и выполз с двумя крошечными сморщенными крысами. По крайней мере, мне так показалось, пока они извивались у него на ладонях с плотно зажмуренными глазами. Он передал волчат мне, и я спрятала их под куртку, а отец вытащил еще двух. Один детеныш выглядел хуже остальных. Он не двигался, а вместо ворчания издавал редкие, еле слышные вздохи.

Я пошла за отцом в сарай за трейлером. Пока я спала, отец выбросил оттуда на снег все инструменты; пол теперь покрывал слой сена. В небольшой картонной коробке лежал пушистый красный плед из трейлера.

– Закутай их, – велел отец, и я послушалась.

Грелка под одеялом согревала не хуже теплого брюха; трое детенышей сразу же принялись тыкаться носом в складки. Четвертый волчонок был холодным на ощупь. Я не стала опускать его в коробку к братьям и снова спрятала под куртку, прижав к сердцу.

Отец вернулся с детскими бутылочками, полными «Эсбилака» – это как детское питание, но для животных. Он потянулся за волчонком, лежавшим у меня на руках, но я не смогла его отдать.

– Я покормлю остальных, – сказал он, и, пока я уговаривала свою девочку выпить каплю за каплей, три брата высосали по полной бутылочке.

Мы кормили волчат каждые два часа. На следующее утро я не стала одеваться в школу, а отец не подавал признаков, что ожидает моего ухода. Между нами висело молчаливое понимание: то, чем мы занимаемся здесь, намного важнее изучаемого в классе.

На третий день мы дали волчатам имена. Отец считал, что местные создания должны носить аборигенные имена, поэтому называл всех волков на языке племен абенаки. Самый крупный волчонок, шумный черный комок энергии, получил имя Нода, что означало «услышь меня». Хулигана, который путался в шнурках и застревал под отворотами коробки, назвали Кина, или «посмотри». Кита, то есть «слушай», держался поодаль и внимательно наблюдал за нами, ничего не упуская.

Их младшую сестренку я назвала Миген, «перышко». Иногда она пила молоко не хуже братьев, и я начинала верить, что опасность миновала, но потом снова обмякала у меня на руках, и приходилось ее растирать и прятать под рубашку, согревая.

Круглосуточное бдение полностью меня вымотало. Бывало, что на пару минут я засыпала на ходу и рывком просыпалась. Все это время я носила Миген, пока руки не начали казаться пустыми без ее веса. На четвертую ночь я снова задремала, а когда открыла глаза, отец смотрел на меня с невиданным ранее выражением.

– Когда ты родилась, я тоже не отпускал тебя, – сказал он.

Через два часа Миген начало безостановочно трясти. Я умоляла отца поехать к ветеринару, в больницу, куда угодно, где ей помогут. Я так рыдала, что он закутал остальных волчат и отнес коробку в потрепанный грузовичок, на котором ездил. Коробка стояла между нами на переднем сиденье, а Миген дрожала у меня под курткой. Меня тоже трясло – то ли от холода, то ли от страха перед неизбежным.

Она умерла, когда мы парковались у ветеринарной клиники. Я сразу поняла, когда это случилось; она стала совсем легкой у меня в руках. Словно пустая ракушка.

Я закричала. Мысль о Миген, мертвой, так близко со мной, была невыносимой.

Отец забрал ее у меня из рук и завернул в свою фланелевую рубашку. Он положил тело на заднее сиденье, подальше от моих глаз.

– В дикой природе она бы и дня не протянула. Только благодаря тебе она прожила так долго.

Если он думал, что мне станет легче, то ошибался. Я разразилась громкими рыданиями.

В один миг коробка с волчатами переместилась на приборную панель, а я оказалась на коленях у отца. От него пахло мятой и снегом. Впервые я поняла, почему он не мог оторваться от наркотика, который представляло собой волчье сообщество. По сравнению с такими проблемами, на грани жизни и смерти, разве имело значение, кто заберет вещи из химчистки или забытый день открытых дверей в школе?

Отец рассказал, что в дикой природе волчице приходится дорого платить за науку. Но в неволе, где волчье потомство появляется раз в три или четыре года, правила меняются. Нельзя просто оставаться в стороне и позволить детенышам погибнуть.

– Природа знает, чего хочет, – сказал отец. – Но нам от этого не легче, правда?

Рядом с трейлером отца в Редмонде растет дерево – красный клен. Мы посадили его летом в год, когда умерла Миген, чтобы отметить место, где она похоронена. Такое же дерево, слишком быстро летящее в ветровое стекло, я увидела четыре года спустя. В это дерево на полном ходу врезался наш грузовик.

Рядом со мной на коленях стоит какая-то женщина.

– Она пришла в себя, – говорит женщина.

Глаза заливает дождь, я чувствую запах дыма. Отца нигде не видно.

– Папа? – пытаюсь позвать я, но слова звучат только у меня в голове.

Сердце бьется не там, где ему положено. Я смотрю на плечо, туда, где ощущаю его пульсацию.

– Похоже на перелом лопатки и, может быть, еще пары ребер. Кара? Тебя зовут Кара?

Откуда она знает мое имя?

– Ты попала в аварию, – говорит женщина. – Мы отвезем тебя в больницу.

– Где… папа… – с трудом выдавливаю я.

Каждое слово отдается вонзающимся в руку ножом.

Я поворачиваю голову, выискивая отца, и вижу пожарного – он поливает из шланга шар огня, который раньше был нашим грузовичком. Капли на лице вовсе не дождь, это оседающая морось от потока воды.

Внезапно ко мне возвращается память: паутина треснувшего стекла; зад грузовика заносит; запах бензина. Я зову отца, а он не отвечает. Меня трясет.

– Ты невероятно храбрая, – произносит женщина. – В таком состоянии сумела вытащить папу из машины…

Когда-то я смотрела интервью с девочкой-подростком, которая смогла поднять холодильник, случайно упавший на маленького двоюродного брата. Там говорили об адреналине.

Пожарный со шлангом перемещается и перестает закрывать обзор, и я вижу вторую группку парамедиков, сгрудившихся вокруг отца. Тот неподвижно лежит на земле.

– Если бы не ты, – продолжает женщина, – твоего отца могло бы не быть в живых.

Позже я буду задумываться, не ее ли похвала стала причиной всего, что я сделала потом. Но сейчас я начинаю плакать. Потому что знаю, как далеки от правды ее слова.

Люк

Меня постоянно спрашивают: как ты мог так поступить? Как ты смог уйти от цивилизации, от семьи и отправиться в канадские леса жить со стаей диких волков? Как ты смог отказаться от горячего душа, кофе, человеческого контакта, разговоров? Выбросить два года жизни своих детей?

Но вы не станете скучать по горячему душу, когда польза от мыла перекрывается тем, что стае труднее распознать ваш запах.

Вы не станете скучать по кофе, когда и без него чувства на пределе.

Как можно скучать по человеческому контакту, уютно свернувшись в тепле между двумя мохнатыми братьями. А выучив волчий язык, вы не будете тосковать о том, что не с кем поговорить.

Вы не уходите из семьи. Вы находите законное место в новой.

Так что настоящий вопрос не в том, как я смог оставить этот мир и уйти в леса.

Он в том, как я заставил себя вернуться.

Джорджи

Я привыкла ожидать телефонного звонка из больницы, и, как себе и представляла, тот раздался посреди ночи.

– Алло, – произношу я, садясь и на миг забыв, что у меня теперь новая жизнь и новый муж.

– Кто там? – спрашивает Джо, поворачиваясь ко мне.

Но звонят не насчет Люка.

– Да, я мама Кары, – подтверждаю я. – Что с ней?

– Она пострадала в автомобильной аварии, – сообщает медсестра на другом конце провода. – У нее серьезный перелом плеча. Состояние стабильное, но требуется операция…

Я соскакиваю с кровати, пытаясь на ощупь натянуть в темноте джинсы.

– Выезжаю, – говорю я в трубку; к тому времени Джо уже включил свет и сидит на кровати. – С Карой беда. Она попала в аварию.

Джо не спрашивает, почему не позвонили Люку, ведь наша дочь сейчас под его опекой. Возможно, ему тоже звонили. С другой стороны, Люк может сейчас быть вне зоны доступа. Я натягиваю через голову свитер и запихиваю ноги в сабо. Стараюсь думать только о делах, чтобы меня не захлестнули эмоции.

– Элизабет не будет есть оладьи на завтрак. Джексону нужно не забыть принести разрешение на школьную экскурсию… – И тут я резко поднимаю голову. – Тебе же завтра с утра надо быть в суде?

– Обо мне не волнуйся, – ласково заверяет Джо. – Я позабочусь о близнецах, и о суде, и обо всем остальном. Ты должна думать о Каре.

Иногда я поверить не могу, как мне повезло, что я вышла замуж за этого мужчину. Порой думаю, что это награда, которую я заслужила за годы жизни с Люком. Но порой, как сейчас, меня накрывает уверенность, что еще придется заплатить цену за свое везение.

Людей в приемном покое отделения скорой помощи совсем мало, и, запыхавшись, я бегом бросаюсь к стойке регистрации:

– Кара Уоррен? Ее привезли на «скорой»? Она моя дочь? – Я выпаливаю все фразы с вопросительной интонацией, словно к концу каждого предложения привязали надутый гелием воздушный шарик.

Медсестра проводит меня через дверь в коридор, куда выходят закрытые занавесками палаты со стеклянными стенами. Некоторые проемы открыты. Я вижу пожилую женщину – она сидит на носилках в больничной сорочке. Мужчина с уложенной на возвышение ногой, где под отрезанной по колено штаниной джинсов видна отекшая лодыжка. Мимо нас катят кресло с беременной пациенткой, и мы пропускаем ее. Женщина полностью поглощена правильным дыханием по методу Ламаза.

Это Люк научил Кару водить машину. Несмотря на всю его беспечность, когда дело доходило до личной безопасности, он ревностно относился к жизни дочери. Вместо сорока часов вождения, которые Кара должна была отъездить перед прохождением экзамена на получение водительских прав, Люк заставил ее практиковаться пятьдесят часов. Кара водила осмотрительно и вела себя за рулем с большой осторожностью. Но почему она вообще оказалась на дороге так поздно в будний день перед школой? Может, авария произошла не по ее вине? Кто-нибудь еще пострадал?

Наконец медсестра заводит меня в отгороженный бокс. Там на кровати лежит Кара; она выглядит крошечной и очень напуганной. В темных волосах, на лице и на свитере кровь. Рука плотно примотана бинтами к телу.

– Мамочка! – всхлипывает Кара.

Я даже не помню, когда она в последний раз так меня называла.

Я обнимаю Кару, и она начинает плакать.

– Все будет хорошо, – говорю я.

Кара, с покрасневшими глазами и текущим носом, поднимает на меня взгляд:

– Где папа?

Вопрос не должен меня ранить, но мне больно.

– Уверена, что ему звонили из больницы…

Внезапно в комнату заходит врач-ординатор:

– Вы мама Кары? Необходимо ваше согласие, чтобы мы могли забрать ее на операцию.

Она говорит что-то еще – из всего потока я смутно разбираю слова «лопатка» и «капсула плечевого сустава» – и передает мне папку для подписи.

– Где папа? – Кара уже кричит.

Врач поворачивается к ней.

– Ему оказывают всю возможную помощь, – заверяет она, и внезапно я понимаю, что Кара была в машине не одна.

– Люк тоже попал в аварию? Что с ним?

– Вы его жена?

– Бывшая, – поясняю я.

– Тогда я не имею права ничего рассказывать о его состоянии.

Все правильно, так велит закон о медицинском страховании.

– Но да, – продолжает врач. – Он тоже в этой больнице. – Она смотрит на меня и говорит тихо, чтобы Кара не слышала: – Нам нужно связаться с его ближайшими родственниками. У него есть супруга? Родители? Вы можете им позвонить?

Новой жены у Люка нет. Его вырастили бабушка с дедушкой, и они умерли много лет назад. Будь его воля, он бы попросил меня позвонить в факторию и убедиться, что Уолтер на месте и сможет покормить стаю.

Но возможно, он не в состоянии передать свою волю. Может, именно это доктор не может или не хочет сказать.

Я не успеваю ответить, как входят два санитара и начинают двигать кровать Кары от стены. Мне кажется, я погружаюсь под воду. Нужно задать вопросы или сообщить какие-то факты, прежде чем дочь заберут в операционную, но я всегда теряюсь в стрессовой ситуации. Я выдавливаю улыбку и сжимаю свободную руку Кары.

– Я буду здесь, когда ты вернешься, – произношу я с наигранной беспечностью.

Несколько мгновений спустя я остаюсь в одиночестве. Помещение кажется стерильным и слишком тихим.

Я лезу в сумочку за телефоном, пытаясь вспомнить, сколько сейчас времени в Бангкоке.

Люк

Волчья стая подобна мафии. У каждого своя роль; от каждого ожидается, что он внесет свой вклад.

Все слышали об альфе – вожаке стаи. Это главарь мафии, мозговой центр, защитник, тот, кто говорит волкам, куда идти, когда охотиться и на кого. Вожак принимает решения, capo di tutti capi[1], тот, кто за десять футов услышит, как быстро бьется сердце у добычи. Но вожак совсем не похож на строгого командира, насаждающего беспрекословную дисциплину, каким показывают его в фильмах. Он принимает решения и поэтому слишком ценен для стаи, чтобы подвергать себя опасности.

Поэтому за каждым альфой стоит бета-волк, телохранитель. Бетой становится дерзкий, массивный головорез, решающий все проблемы агрессией. Он приструнит любого, прежде чем тот доберется до босса. Им запросто можно пожертвовать. Если бета-волк погибнет, никто не заметит, потому что на его место всегда найдется другой такой же.

Затем следует волк-сигнальщик, очень осторожный и подозрительный, не верящий ничему встреченному на пути. Он постоянно ищет изменения в привычной обстановке и передвигается украдкой, держась в сторонке, чтобы успеть предупредить альфу, если вдруг что-то случится. Его робость играет важнейшую роль в безопасности стаи. А еще он занимается проверкой качества. Если ему кажется, что кто-то в стае трудится не в полную силу, сигнальщик обязательно создаст ситуацию, где этому волку придется проявить себя, например спровоцирует на драку телохранителя. И если бета не сможет взять над ним верх, он больше не заслуживает права занимать свое место.

За годы изучения волка-миротворца называли по-разному: от Золушки до омеги. И хотя сперва его считали козлом отпущения, находящимся на дне иерархии, теперь мы знаем, что миротворец играет в стае ключевую роль. Подобно щуплому, странноватому на вид законнику в банде, над которым все смеются и который знает, как утихомирить сильных личностей, миротворец без оглядки бросается во все свары внутри стаи. Если между двумя волками завязывается драка, миротворец будет прыгать между ними и дурачиться, пока разъяренные звери немного не остынут. В итоге все вернутся к своей работе и никто не пострадает. У этого волка мало сходства с Золушкой – той всегда достается самый невыгодный жребий, – а миротворец занимает в стае важное положение по поддержанию мира. Без него стая не сможет выполнять свои обязанности; в ней постоянно будут вспыхивать стычки.

Что бы ни говорили о мафии, но такая схема работает, потому что каждый выполняет определенную роль. Они делают свою работу во благо всей организации. Они добровольно умрут друг за друга.

А знаете, чем еще волчья стая похожа на мафию?

Тем, что для нее нет ничего важнее семьи.

Эдвард

Вы не поверите, как легко выделиться из толпы в городе, где живет девять миллионов человек. Но с другой стороны, я фаранг[2]. Это заметно по моей неофициальной учительской форме – рубашка и галстук, – по светлым волосам, сияющим как маяк в море черных голов.

Сегодня у меня в классе небольшая группа учеников, отрабатывающих разговорный английский. Они разбиты по парам и готовят диалог между продавцом в магазине и покупателем.

– Есть добровольцы? – спрашиваю я.

Тишина.

Тайцы отличаются патологической застенчивостью. Прибавьте к этому нежелание потерять лицо при неправильном ответе, и вы получите мучительно долгий урок. Обычно я прошу учеников поработать над упражнениями в небольших группах, а затем хожу по классу и проверяю их успехи. Но в такие дни, как сегодня, когда я выставляю оценки в зависимости от активности на уроке, публичные выступления становятся неизбежным злом.

– Джао, – обращаюсь я к одному мужчине в классе. – Ты хозяин зоомагазина, и тебе нужно убедить Джайди купить животное. – Я поворачиваюсь ко второму мужчине. – Джайди, ты не хочешь покупать это животное… А теперь давайте послушаем ваш разговор.

Оба встают, сжимая в руках тетрадки.

– Рекомендую вот эту собаку, – начинает Джао.

– У меня уже есть, – отвечает Джайди.

– Хорошо! – подбадриваю я. – Джао, назови причину, почему он должен купить твою собаку.

– Это живая собака, – добавляет Джао.

Джайди пожимает плечами:

– Не всем нужен живой питомец.

Ну что ж, не все уроки бывают одинаково успешными.

Я собираю домашние задания, и повеселевшие ученики начинают тянуться к выходу из класса, болтая на языке, который я все еще пытаюсь выучить после шести лет здесь. Апсара, счастливая бабушка четырех внуков, протягивает мне свое домашнее задание: эссе на тему убеждения. В глаза бросается название: «Для здорового питания необходимы вегетарианцы».

– Не морочь себе голову, аджарн[3] Эдвард, – ласково говорит Апсара.

Перед языковой школой она пыталась выучить английский по сериалу «Счастливые дни». У меня не хватает духу сказать ей, что это выражение не несет должного уважения.

Уже шесть лет я преподаю английский в языковой школе в недрах самого большого торгового центра, что мне доводилось видеть, примерно в двадцати минутах езды на такси от Бангкока. Я попал на эту работу случайно – проехал «дикарем» весь Таиланд, брался за любую случайную работу, чтобы добыть батов на еду, и в итоге в восемнадцать лет оказался за прилавком бара в Патпонге. Там проходило знаменитое шоу катоев Таиланда – трансгендеров, которым удавалось обдурить даже меня, – а я пытался скопить достаточно денег, чтобы уехать из города. Вместе со мной работал экспат из Ирландии, и он дополнительно подрабатывал, преподавая в Институте американского языка. Он сказал, что там всегда ищут квалифицированных учителей. На мое признание, что я не особо квалифицирован, он только рассмеялся: «Ты же говоришь по-английски?»

Теперь я получаю сорок пять тысяч батов за преподавание. У меня есть своя квартира. У меня были серьезные романы с коренными тайцами, и я хожу выпить с другими экспатами в Нана-Плазу. И я многому научился. Нельзя дотрагиваться до чужой головы, потому что это самая высокая часть тела, и буквально, и в духовном смысле. Не следует класть ногу на ногу в метро, потому что вы показываете свои подошвы человеку, сидящему напротив, а подошвы буквально и опять же в духовном смысле считаются грязными. С таким же успехом можно показывать пассажиру напротив средний палец. Здесь не пожимают руку, а приветствуют друг друга, сложив перед собой ладони, как в молитве, и приставив указательные пальцы к носу. Такой поклон называется вай. Чем выше держат руки и чем ниже кланяются, тем больше уважения стараются показать. С помощью вай можно здороваться, просить прощения и благодарить.

Нельзя не восхищаться культурой, где один и тот же жест говорит «спасибо» и «извини».

Каждый раз, когда меня начинает тошнить от здешней жизни или казаться, что уже ничего никогда не изменится, я делаю шаг назад и напоминаю себе, что я всего лишь гость. Что тайская культура и верования существуют намного дольше меня. То, что одному кажется разницей во мнениях, для другого может оказаться знаком огромного неуважения.

Порой я жалею, что не узнал раньше того, что знаю сейчас.

На остров Ко-Чанг добраться не так-то просто. Надо проехать триста пятнадцать километров на автобусе из Бангкока, и, доехав до восточной провинции Трат, придется взять сонгтхэу, открытый пикап, до одного из трех причалов. Ао-Таммачат, пожалуй, самый удобный – от него паром идет до острова всего двадцать минут. А вот Лаем-Нгоп худший – рыбачьим лодкам, переделанным в паромы, требуется больше часа, чтобы пересечь пролив.

Кому-то может показаться смешным уезжать на такое расстояние, когда впереди всего два дня выходных в институте, но оно того стоит. Порой в Бангкоке становится слишком душно, и мне нужно побыть в месте, не набитом битком людьми. Я списываю это желание на детство, проведенное в той части Новой Англии, где до ближайшего торгового центра два часа пути. Утро после ночевки в дешевом хостеле я провел, пытаясь добраться до Клонг-Муанга, самого высокого водопада на острове. И сейчас мне, потному, страдающему от жажды и готовому все бросить, преграждает путь огромный валун. Сжав зубы, я нахожу опору для ноги и карабкаюсь через камень. Ботинки скользят по камню, я сдираю колено и уже беспокоюсь о том, как буду спускаться с другой стороны, но не позволяю себе сдаться.

С кряхтением я забираюсь на вершину валуна и съезжаю с другой стороны. После мягкого удара при приземлении я поднимаю взгляд и вижу, как невероятно красивый поток воды, пенясь и переливаясь, наполняет ущелье. Я раздеваюсь до трусов и захожу в прозрачную воду озерца, ласково плещущую по груди. И ныряю под брызги. Потом, выбравшись наружу, я лежу на спине, ожидая, пока солнце высушит кожу.

С тех пор как я приехал в Таиланд, были сотни таких мгновений, когда я находил что-то настолько невероятное, чем хотелось бы поделиться. Проблема в том, что, сделав выбор в пользу одиночества, теряешь эту привилегию. А потому я поступаю так же, как и все последние шесть лет: достаю телефон и фотографирую водопад. Не стоит и говорить, что меня на этих фотографиях нет. И я понятия не имею, кому и когда смогу их показать, учитывая, что пакет молока у меня живет дольше, чем отношения. Но я все равно храню их в цифровом альбоме, начиная с первого дома духов, увиденного в Таиланде при храме Чао-Мае-Туптим, замысловатом, уставленном подношениями перед композицией из деревянных пенисов, и кончая жуткими сросшимися младенцами, плавающими в формальдегиде, в Музее криминалистики рядом с Ват-Аруном.

Я все еще держу телефон в руке, разглядывая фотографии, когда он принимается вибрировать. Я проверяю, кто звонит, ожидая, что друзья приглашают на пиво или босс из института просит заменить другого учителя, а может, про меня вспомнил стюард, с которым мы познакомились на прошлых выходных в баре «Синий лед». Меня всегда поражало, что мобильная связь в глухомани Таиланда лучше, чем в Уайт-Маунтинсе в штате Нью-Гэмпшир.

Звонок с роумингом из другой страны.

Я подношу телефон к уху:

– Алло?

– Эдвард, тебе нужно приехать, – говорит мать.

Чтобы добраться до Штатов, арендовать машину – когда я уезжал, то был еще слишком молод для аренды – и доехать до Бересфорда в штате Нью-Гэмпшир, потребовались полные сутки. Казалось бы, я должен засыпать на ходу, но слишком нервничаю. Во-первых, я шесть лет не водил машину и это занятие потребовало от меня полной концентрации. Во-вторых, в голове постоянно вертится рассказ матери и слова нейрохирурга, делавшего экстренную операцию отцу.

Его грузовик врезался в дерево.

Их с Карой нашли рядом с машиной.

У Кары раздроблено плечо.

Отец не реагировал на стимулы, зрачок в правом глазу оставался расширен. Он с трудом дышал самостоятельно. Парамедики определили его состояние как обширную черепно-мозговую травму.

Мать позвонила мне сразу же после посадки самолета. Операцию Каре сделали; ее напичкали обезболивающим, и она спала. Приходила полиция, чтобы опросить Кару, но мать не пустила их. Она оставалась в больнице всю ночь. Ее голос звучал как надорванная струна.

Не буду врать: я иногда думал о том, как все будет, если когда-нибудь вернусь. Я представлял вечеринку в нашем доме, мать испечет мой любимый пирог – морковный с имбирем. А Кара сделает скульптуру из палочек от мороженого со словами «Самый лучший брат» и водрузит на пирог. Но конечно же, мать больше там не живет, а Кара слишком взрослая для поделок из подручных материалов.

Вероятно, вы заметили, что в мечтах о моем победном возвращении отец отсутствует.

Спустя столько времени, проведенного в большом городе, Бересфорд кажется вымершим. Безусловно, вокруг есть люди, но от такого количества свободного места голова идет кругом. Трехэтажное здание считается здесь высоткой. С каждого угла видны горы.

Я оставляю машину на уличной парковке больницы и бегом бросаюсь внутрь; на мне джинсы и толстовка, что мало подходит для зимы в Новой Англии, но подходящих теплых вещей в моем гардеробе больше нет. Волонтер, сидящая за стойкой регистрации, похожа на зефирку – полная, мягкая, припудренная. Я спрашиваю палату Кары Уоррен по двум причинам. Во-первых, там я найду мать. И во-вторых, мне нужно собраться с мыслями перед встречей с отцом.

Кара на четвертом этаже, в палате 430. Я жду, пока закроются двери лифта, – опять же когда в последний раз я ехал в лифте один? – и делаю глубокий вдох. В коридоре я проскальзываю мимо медсестер с опущенной головой и открываю дверь, где снаружи вывешена табличка с именем Кары.

На больничной кровати спит женщина.

У нее длинные темные волосы, синяк на виске и пластырь-бабочка. Ее рука коконом примотана к телу. Нога высунулась из-под одеяла, и на ногтях виден ярко-красный лак.

Она уже не моя маленькая сестренка. Она уже не маленькая, и точка.

Я так занят рассматриванием Кары, что не сразу замечаю в углу мать. Она поднимается, в изумлении прикрыв рукой рот.

– Эдвард? – шепотом вырывается у нее.

Когда я уезжал, то уже был выше ее. Но теперь я еще и повзрослел. Я стал больше, сильнее. Как он.

Мать заключает меня в объятия. Оригами сердца. Так она называла эту позу, когда мы с Карой были маленькими, а она распахивала руки и ждала, пока мы вбежим в их круг. Слова застревают в голове занозой; я чувствую, как они задевают за живое, даже когда поступаю соответственно ожиданиям и обнимаю мать в ответ. Забавно, что, хотя я заметно массивнее матери, все равно именно она держит меня в объятиях, а не наоборот.

Я чувствую себя Гулливером среди лилипутов, переросшим собственные воспоминания. Мать вытирает глаза:

– Поверить не могу, что ты действительно здесь.

Мне не хватает духу сказать, что и ноги моей здесь не было бы, если бы сестра с отцом не оказались в больнице.

Я кивком указываю на Кару:

– Как она?

– Ей дали обезболивающее, так что – в оксиконтиновом тумане, – отвечает мать. – У нее была очень болезненная операция.

– Она сильно изменилась.

– Ты тоже.

Наверное, все мы изменились. На лице матери морщины, которых я раньше не замечал, а может, их и не было. Что до отца – сложно вообще представить, будто он может измениться.

– Наверное, мне все же надо сходить к отцу, – говорю я.

Мать берет в руки вместительную сумку-шоппер с фотографией двух детей, наполовину азиатов. Я догадываюсь, что это близнецы. Как странно понимать, что у меня есть единоутробные брат и сестра, которых я никогда не видел.

– Хорошо, – соглашается она.

Меньше всего на свете мне хотелось бы навещать его одному. Вести себя как взрослый. Но что-то заставляет меня остановить ее, положив руку на плечо.

– Тебе не обязательно идти со мной, – говорю я. – Я больше не ребенок.

– Я вижу, – отвечает мать, не отрывая от меня взгляда.

Ее голос звучит так мягко, словно слова обернуты во фланель.

Я знаю, о чем она думает: сколько всего она пропустила. Она могла бы отвезти меня в колледж. Прийти на выпускной. Слушать рассказы о первой работе, первой влюбленности. Помогать обставлять мою первую квартиру.

– Вдруг Кара проснется и позовет тебя, – добавляю я, чтобы смягчить удар.

Мать мешкает, но только на миг.

– Ты же вернешься? – спрашивает она.

Я киваю. Хотя когда-то поклялся, что никогда этого не сделаю.

Когда-то давным-давно я подумывал о карьере врача. Мне нравилась стерильность этой профессии, ее порядок. Тот факт, что, если правильно истолковать подсказки, можно найти проблему и исправить ее.

К сожалению, чтобы стать врачом, нужно изучать биологию, а я оказался в глубокой отключке в первый же раз, когда занес скальпель над эмбрионом поросенка.

По правде говоря, я не из ученого теста. В старших классах я читал запоем, что оказалось очень кстати, поскольку потом, после ухода из дома, учился по книгам. Могу поспорить, что я перечитал больше классики, чем большинство выпускников колледжа. Но я также знаю то, чему никогда не учат на лекциях: например, что лучше избегать баров на верхних этажах Патпонг-роуд, потому что их держат местные бандиты; или выбирать массажный салон со стеклянным фасадом, чтобы прохожие видели, что происходит внутри, иначе конец сеанса окажется не таким счастливым, как вы надеялись. Может, у меня и нет ученой степени, но образование я точно получил.

Тем не менее в комнате ожидания наедине с доктором Сент-Клэром я чувствую себя идиотом. Необразованным. Как будто я не в состоянии сложить воедино получаемую информацию.

– У вашего отца обширная черепно-мозговая травма, – говорит он. – Когда парамедики доставили его в больницу, правый зрачок был расширен, не реагировал на стимулы. У него резаная рана на лбу и парализована левая сторона. Дыхание было затруднено, поэтому парамедики его интубировали. Когда вызвали меня, я обнаружил у вашего отца билатеральный периорбитальный отек…

– Би… что?

– Двусторонний отек, – переводит хирург, – вокруг глаз. На месте аварии ему проводили оценку по шкале комы Глазго, мы ее повторили и получили пять баллов. Потом мы провели экстренную компьютерную томографию и обнаружили гематому в височной доле, субарахноидальное и внутрижелудочковое кровоизлияние. – Доктор смотрит мне в глаза и поясняет: – В целом мы увидели много крови. Вокруг головного мозга и в мозговых желудочках, что говорит о серьезной травме. Мы начали давать ему маннитол, чтобы немного снизить мозговое давление, и экстренно прооперировали, чтобы убрать тромб в височной доле и передней части височной доли мозга.

У меня падает челюсть.

– Вы вырезали часть мозга?

– Мы убрали давление на мозг, которое иначе убило бы его, – поправляет врач. – Лоботомия височной доли затронет некоторые воспоминания, но не все. И она не повлияет на речь, двигательные функции и его личность.

Они забрали часть воспоминаний отца. Кого-то из его любимых волков? Или кого-то из нас? По кому он будет скучать больше?

– И как, получилось? Как прошла операция?

– Зрачок снова реагирует, и мы убрали тромб. Но из-за отека и гематомы началось грыжеобразование, то есть вытеснение структур из одного отдела мозга в другой, создалось давление на стволовую часть, и там образовалось небольшое кровотечение.

– Не совсем понимаю…

– Внутричерепное давление снизилось, – продолжает доктор, – но он так и не пришел в себя, ни на что не реагирует и не может дышать самостоятельно. Мы повторили компьютерную томографию и обнаружили, что кровоизлияние в продолговатый мозг и варолиев мост немного увеличилось по сравнению с первым обследованием. Поэтому он до сих пор без сознания и на искусственной вентиляции легких.

Мне чудится, что я плыву в карамельной патоке, и слова, которые стараюсь выговорить, скатываются изо рта на неизвестном языке.

– Но он поправится?

На самом деле это единственно нужный вопрос.

Хирург переплетает пальцы:

– Мы ждем, пока организм начнет приходить в норму…

Но. Я четко слышу в его словах «но».

– Эти поражения, что мы видели, затрагивают часть ствола мозга, отвечающую за дыхание и сознание. Он может навсегда остаться на искусственной вентиляции легких, – сухо говорит доктор Сент-Клэр. – Он может никогда не очнуться.

Когда мне исполнилось шестнадцать и я только-только получил водительские права, то отправился на вечеринку и задержался намного дольше, чем разрешалось. Я припарковался в конце квартала, на цыпочках прокрался по газону и тихонько приоткрыл дверь в надежде, что удастся избежать наказания. Но стоило глазам приспособиться к темноте, и я увидел дремавшего в глубоком кресле в гостиной отца. Я знал, что обречен. Отец всегда говорил, что на природе с волками он не спит крепко, по-настоящему. Нельзя погружаться в сон глубже чем полудрема, нужно всегда держать пресловутое ухо востро, чтобы вовремя почуять опасность.

И конечно же, стоило мне пересечь порог, как он вскочил с кресла и подошел вплотную. Он не сказал ни слова, просто ждал, пока я начну оправдываться.

– Я все знаю, – сказал я. – Я под домашним арестом.

Отец сложил руки и начал:

– Пару сотен лет назад родители никогда не выпускали детей из виду. Если волчонок разбудит волка-отца в два часа ночи, он не будет рычать, чтобы волчонок оставил его в покое, и не ляжет снова спать. Он сядет, настороже, будто спрашивает: «Что ты хочешь узнать? Куда ты хочешь пойти?»

Я был еще немного пьян и в тот миг решил, что мне читают лекцию – этакий способ показать, что отец зол на меня. Сейчас я думаю, что он был зол на себя за то, что поддался своей человеческой натуре и забыл держать один глаз открытым.

– Можно его увидеть? – спрашиваю я доктора Сент-Клэра.

Меня ведут по коридору в отделение реанимации. Над кроватью склонилась медсестра с отсосом.

– Вы, должно быть, сын мистера Уоррена, – говорит она. – Вылитый отец.

Но я едва ее слышу. Я не могу оторвать взгляда от пациента на больничной кровати.

Первой мыслью мелькает: произошла ужасная ошибка. Это не мой отец.

Потому что этот сломанный мужчина, с частично обритой головой и белыми бинтами, намотанными вокруг черепа, с трубкой в горле и капельницей, воткнутой в сгиб локтя…

Мужчина со швами на виске, которые делают его похожим на чудовище Франкенштейна, и иссиня-черной маской из синяков вокруг глаз…

Он совсем не похож на человека, который разрушил мою жизнь.

Люк

Красную Шапочку нужно было выпороть.

Стараниями этой маленькой девочки и ее бабушки было распространено столько лжи о волках, что потом их травили, ставили капканы и отстреливали, пока едва не довели до исчезновения. Многие мифы о волках возникли в Средние века в Париже, когда волки утаскивали детей. Сейчас тех животных считают гибридом волков и собак. Чистокровный волк, если так подумать, боится вас больше, чем вы его. Он не нападет, если не давать повода думать, что вы угрожаете его безопасности.

Некоторые считают, что волки убивают всех на своем пути.

На самом деле они убивают только для пропитания. Даже когда волки нападают на стадо, они не режут всех животных. Вожак вполне определенно показывает, на кого из стада пойдет охота.

Некоторые считают, что волки истребляют оленей.

На самом деле на каждые десять раз, когда волки выходят на охоту, приходится всего одно убийство.

Некоторые считают, что волки пробираются на фермы и вырезают домашний скот.

На самом деле это случается так редко, что биологи даже не относят волков к группе риска от хищников.

Некоторые считают, что волки опасны для людей.

На самом деле на примере двадцати описанных случаев схватка с волками происходила по вине людей. И нет ни одного задокументированного случая, когда здоровый дикий волк убивал человека.

Как вы уже поняли, три поросенка мне тоже не очень нравятся.

Кара

Я сижу за уличным столом в фактории, завернувшись в пуховик и шерстяной плед. На улице пусто, потому что февраль и парк официально закрыт, но главный аттракцион – аниматронные динозавры, которых вы замечаете сразу, как только входите в ворота, – работает круглый год. Это такая странная компьютерная накладка – нельзя выключить тираннозавра, не лишив электричества всю площадку, что затронет дежурный персонал, который остается на зиму следить за животными и их обиталищами. Поэтому время от времени, когда мне нужно побыть одной, я прихожу в пустынную часть парка и смотрю, как трицератопс трясет пластиковой головой, отсчитывая каждый час и стряхивая выпавший вчера ночью снег. Как раптор вступает в имитацию схватки с тираннозавром, по самые ляжки в снежных наносах. Довольно жутко. Словно я наблюдаю за концом света. Вокруг так тихо, что иногда их жестяные рыки будоражат гиббонов, и те тоже поднимают гам.

Именно из-за гиббонов я не слышу, что отец зовет меня, пока он не оказывается передо мной.

– Кара! Кара!

На нем зимний комбинезон, тот, что висит на суку снаружи трейлера и никогда не стирается, потому что волки узнаю́т отца по запаху. Я сразу понимаю, что он был в стае и делил с ними трапезу, потому что вижу остатки крови на кончиках длинных волос, обрамляющих лицо. Обычно он исполняет роль миротворца, то есть к туше его допускают после вожака и перед телохранителем. За этим так странно наблюдать. Обеденное время в стае похоже на бои гладиаторов. Все волки в готовности рассаживаются вокруг туши и едят в определенное время от определенной части животного. Под рыки, ворчание и щелканье зубами каждый волк, и мой отец в том числе, защищает свою часть добычи. Сначала он ел сырое мясо, как волки, но со временем от такой диеты начались проблемы с пищеварением, и теперь отец готовит кусочки почек и печени и носит их под комбинезоном в пластиковом пакете. Каким-то чудом он ухитряется спрятать их в разрезанное брюхо теленка и есть, как все волки, а они не замечают подлога.

Тревога на лице отца разглаживается.

– Кара, – повторяет он, – я думал, что потерял тебя.

Я пытаюсь встать, сказать, что сидела здесь все время, но не могу двинуться. Плед закрутился вокруг меня, и руки оказались примотаны к телу. И тут я понимаю, что это не плед, это повязка. И зовет меня не отец, а мать.

– Ты проснулась, – говорит она, глядя на меня сверху вниз с вымученной улыбкой.

Судя по ощущениям в плече, на него уселся слон. Я хочу что-то спросить, но слова на вкус обернуты ватой. Внезапно надо мной склоняется другое лицо, женское и мягкое, как тесто.

– Если тебе больно, – говорит оно, – нажимай.

Женщина вкладывает в мою руку маленькую кнопку. Я мигом нажимаю ее большим пальцем.

Хочу спросить, где отец, но сразу же засыпаю.

Мне снова снится сон, я в этом уверена.

Отец в комнате, но это не мой отец. Этого человека я видела только на фотографиях, трех снимках, которые мать прячет в комоде для белья, под вельветовой подкладкой ящика, где лежит жемчуг ее бабушки. На всех трех снимках он обнимает мать за талию. С короткими волосами он выглядит моложе и стройнее.

Эта молодая версия отца удивленно смотрит на меня, будто мой вид поражает его не меньше.

– Не уходи, – еле слышным выдохом произношу я.

В ответ он улыбается.

Вторая причина, почему я уверена, что сплю. На этих старых снимках отец всегда выглядит счастливым. Если подумать, они с матерью оба выглядят счастливыми. Я видела их такими только на фотографиях.

Я просыпаюсь, но продолжаю притворяться спящей. Двое полицейских стоят в изножье кровати и беседуют с матерью.

– Нам необходимо поговорить с вашей дочерью, – настаивает полицейский, – чтобы составить картину аварии.

Я пытаюсь догадаться, что же им сказал отец. Во рту становится неприятно сухо.

– Вы же сами видите, что Кара сейчас не в состоянии отвечать на вопросы.

Голос матери очень сух. Взгляды трех пар глаз прожигают меня, как пламя – бумагу.

– Мэм, мы понимаем, что ее здоровье сейчас важнее всего.

– Если бы вы это понимали, вас бы здесь не было.

Иногда я смотрю передачу «Закон и порядок». Мне прекрасно известно, как благодаря микроскопическому кусочку облупившейся краски скрывающий правду преступник может получить пожизненный срок. Но я не знаю: полицейские пришли, потому что так заведено при каждой аварии? Или им что-то известно?

На лбу выступает пот, сердце бьется чаще. И я понимаю, что больше не получится притворяться спящей. Мой пульс строчкой бежит по монитору рядом с изголовьем кровати, у всех на виду. От понимания этого только хуже. Я представляю, как растут под удивленными взглядами цифры.

– Неужели вы действительно думаете, что ее отец намеренно пытался разбить машину? – спрашивает мать.

В палате повисает недолгая тишина.

– Нет, – отвечает полицейский.

Сердце колотится так быстро, что в палату вот-вот ворвется медсестра с криком: «Код синий!»

– Тогда зачем вы вообще сюда пришли? – спрашивает мать.

Я слышу, как шуршит одежда полицейского. Сквозь опущенные ресницы я вижу, что он протягивает матери визитную карточку:

– Не могли бы вы позвонить, когда она проснется?

Их шаги эхом разносятся по коридору.

Я считаю до пятидесяти. Считаю медленно, добавляя «Миссисипи» после каждой цифры. И только потом открываю глаза.

– Мам? – говорю я; голос состоит из углов и скрипов.

Мать сразу присаживается на край кровати:

– Как ты себя чувствуешь?

Плечо все еще болит, но гораздо меньше, чем раньше. Свободной рукой я дотрагиваюсь до лба и чувствую опухшую кожу и швы.

– Разбитой, – отвечаю я.

Мать тянется к моей руке. На пальце у меня зажим, сквозь кожу просвечивает красный огонек. Как у И-Ти из фильма «Инопланетянин».

– Ты попала в аварию и сломала плечо, – объясняет мать. – В четверг ночью тебе сделали операцию.

– А сегодня какой день?

– Суббота.

Получается, пятница полностью выпала из моей жизни.

Я пытаюсь сесть, но оказывается, что это невозможно с одной рукой, плотно примотанной к телу.

– Где папа?

По ее лицу пробегает тень.

– Нужно сказать сестре, что ты проснулась…

– Он жив?

К глазам подступают слезы.

– Я видела рядом с ним парамедиков, а потом они… они…

Я не могу закончить фразу, потому что внезапно и скрытность, и взгляд матери, и галлюцинация с явлением молодого отца складываются в одну картину.

– Он умер! – в ужасе шепчу я. – И ты не хочешь мне говорить.

Мать сильнее сжимает мою руку:

– Отец жив.

– Тогда я хочу его увидеть!

– Кара, ты сейчас не в том состоянии…

– Черт возьми, дай мне повидаться с ним! – кричу я.

Во всяком случае, крик привлекает внимание. В палату вбегает женщина с больничным бейджем, хотя на ней нет белой сестринской униформы:

– Кара, тебе нужно успокоиться…

Женщина – маленькая и хрупкая, как птичка, а ее черные кудряшки подпрыгивают на каждом слоге.

– Вы кто?

– Я Трина. Меня прислала к вам социальная служба. Я понимаю, что у вас есть вопросы…

– Есть. Как вам такой вопрос: я вся замотана бинтами, словно Тутанхамон, а мое лицо наверняка похоже на чудовище Франкенштейна из-за шрамов; мой отец, скорее всего, в морге, и как мне успокоиться? Ваш ответ?

Мать с Триной обмениваются взглядами, передающими секретный код. Так я понимаю, что они говорили обо мне все то время, пока я лежала в беспамятстве, напичканная лекарствами. Я уверена только в одном: если они не отведут меня к отцу, где бы он ни был, я доберусь туда сама. Доползу, если придется.

– У твоего отца тяжелая травма головного мозга, – говорит Трина.

Таким тоном обычно сообщают, что, согласно всем прогнозам, ожидается очень холодная зима или что пора поехать в мастерскую и заменить шины. Как будто тяжелая травма головы – всего лишь заусенец.

– Я не понимаю, что это значит.

– Ему сделали операцию, чтобы убрать отек в мозгу. Он не может дышать сам. И он все еще без сознания.

– Пять минут назад и я была без сознания, – заявляю я, но внутри стучит мысль: «Это все я виновата».

– Хорошо, Кара, я отведу тебя к отцу, – говорит Трина, – но ты же понимаешь, что тебя может расстроить его вид.

Почему? Потому что он на больничной койке? Потому что у него такие же швы, как у меня, и трубка в горле? Мой отец из тех людей, кто никогда не отдыхает и проводит мало времени в помещении. Потрясением будет увидеть его заснувшим в кресле.

Трина зовет медсестру и санитара, чтобы пересадить меня в кресло-каталку. Это действие сопровождается перевешиванием моей капельницы и сжиманием зубов, пока пересаживают меня. Коридор пахнет сильным дезинфицирующим средством и всегда пугавшим меня больничным пластиковым запахом.

В последний раз я была в этой больнице год назад. Мы с отцом занимались просветительской деятельностью с Зази, волком, которого иногда приводим в младшую школу, чтобы рассказать детям о сохранении вида. Отец часто проводит с детьми короткие уроки, чтобы научить их вести себя с дикими животными – не тыкать пальцами, не подходить слишком быстро, дать зверю время принюхаться. В тот раз и дети, и Зази вели себя отлично. Пока какой-то придурок в другом конце здания не решил пошутить и не включил пожарную сигнализацию. Громкий вой напугал волка. Он попытался сбежать, а ближайшим выходом из класса оказалось окно. Отец, стараясь спасти Зази, успел обхватить его руками, потому в итоге вылетел вместо волка в окно. Когда я усаживала Зази в дорожную клетку, на нем не было ни царапины. Зато отец порезал руку стеклом так глубоко, что виднелась кость.

Не стоит и говорить, что отец отказался ехать в больницу, пока Зази не окажется в безопасности дома, в вольере. К тому времени кухонное полотенце, использованное в качестве импровизированной повязки, превратилось в кровавое месиво, и перепуганный директор школы, который отвозил нас в факторию, настоял, чтобы отец обратился в неотложную помощь. Там, то есть здесь, ему наложили пятнадцать швов. Но едва мы вернулись из больницы домой, отец тут же направился к вольеру, где жили Нода, Кина и Кита, которых мы выкармливали в детстве, – стая, где он теперь исполнял роль миротворца.

Я стояла у забора из рабицы и наблюдала, как Нода встречает отца. Первым делом он зубами сорвал белую повязку. Затем Кина принялся зализывать рану. Я боялась, что он сорвет швы, и была абсолютно уверена, что именно на это отец и рассчитывает. Он рассказывал о времени, проведенном в глуши; как иногда во время охоты получал раны, потому что человеческая кожа защищала намного хуже, чем плотная меховая шкура его братьев и сестер по стае. Когда это происходило, животные разлизывали рану, пока она снова не откроется. Он пришел к убеждению, что их слюна имеет лечебные свойства. Несмотря на то что он спал в грязи и не имел доступа к антибиотикам, почти за два года, проведенные в лесу, у него ни разу не развилась инфекция, причем все раны заживали в два раза быстрее. Язык Кины заработал с особым нажимом, и отец поморщился, но в конце концов порез перестал кровоточить, и отец вышел из вольера. Мы начали подниматься по склону к трейлеру. «Терпеть не могу больницы», – сказал он в качестве объяснения.

Теперь, когда Трина катит меня по коридору, мать плетется позади, мы проходим мимо людей в гипсе, шаркающих ходунками или костылями. Моя палата находится в ортопедии, но отец лежит в другом отделении. Нам приходится заехать в лифт и спуститься на третий этаж.

На табличке рядом с двойными дверями, куда мы въезжаем, написано: «Отделение интенсивной терапии».

В этом коридоре пусто, тут ходят только врачи.

Трина перестает толкать кресло-каталку и присаживается передо мной на корточки:

– Ты точно готова его увидеть?

Я киваю.

Трина спиной заходит в палату, закатывая за собой мое кресло-каталку, и разворачивает меня лицом к кровати.

Отец похож на статую. Как мраморный воин в древнегреческом зале музея – сильный, яростный, с абсолютно бесстрастным лицом. Я тянусь к его руке и касаюсь ее пальцем. Он не двигается. Единственный признак, выдающий, что отец все еще жив, – тихие звуки аппаратов, к которым он подключен.

Это все моя вина.

Я закусываю губу, потому что к глазам подступают слезы, а мне не хочется плакать на виду у Трины и матери.

– Он же поправится? – шепотом спрашиваю я.

Мать кладет руку мне на плечо.

– Врачи пока не знают, – отвечает она срывающимся голосом.

По моему лицу текут слезы.

– Папа? Это я, Кара. Просыпайся. Ты должен проснуться.

Я вспоминаю об историях, которыми нас постоянно удивляют в новостях; чудесных историях, где люди, лишенные возможности ходить, встают с постели и начинают бегать на длинные дистанции. Где слепые с рождения люди внезапно прозревают.

Где отцы с черепно-мозговыми травмами открывают глаза, улыбаются и прощают непутевых дочерей.

Под звук льющейся воды открывается дверь – та, что ведет в ванную. Оттуда выходит молодая версия отца, которую я вчера видела в галлюцинации, на ходу вытирая руки о спортивные штаны. Молодой отец смотрит на мать, потом на меня.

– Кара… – произносит он. – Ух ты! Ты очнулась?

И тут я понимаю, что вчера он мне не привиделся. Мне знаком этот голос, хотя теперь он исходит из другого, взрослого тела.

– Что он здесь делает? – шепотом спрашиваю я.

– Я позвонила ему, – отвечает мать. – Кара, послушай…

Я качаю головой:

– Я ошибалась. Я больше не могу.

Трина мгновенно разворачивает кресло-каталку, и я снова смотрю на дверь.

– Все в порядке, – успокаивает она без тени осуждения. – Тяжело видеть любимого человека в таком состоянии. Ты вернешься, когда почувствуешь себя сильнее.

Я делаю вид, что согласна. Но не только вид отца, лежащего без сознания на больничной койке, увел землю из-под ног.

Виновата встреча с братом, которого я вычеркнула из жизни много лет назад.

Не могу сказать, что мы с Эдвардом когда-либо были близки. Разница в семь лет для детей – это много, к тому же у старшеклассника и его младшей сестренки, все еще пользующейся игрушечной духовкой, просто не может быть много общего. Но я боготворила старшего брата. Я подбирала книги, которые он иногда оставлял на кухонном столе, и притворялась, что понимаю слова в них; я пробиралась в его комнату, когда он уходил, лежала на его кровати и слушала iPod, хотя он убил бы меня, если бы узнал.

Начальная школа находилась довольно далеко от средней, и это означало, что Эдвард должен был отвести меня утром. Мое сопровождение входило в заключенную между братом и родителями сделку, где на кону стояла покупка за восемьсот долларов развалюхи, которую он нашел в гараже у знакомых, чтобы у него была собственная машина. В ответ мать настояла, чтобы брат, прежде чем идти в школу, доводил меня до крыльца моей, и ни шагом меньше.

Эдвард воспринял указание буквально.

Мне было одиннадцать – достаточно, чтобы самостоятельно перейти дорогу по светофору. Но он ни разу не оставил меня одну. Каждый день он парковал машину и ждал вместе со мной. Когда сигнал светофора менялся и мы ступали на переход, он брал меня за руку или за плечо и держал, пока мы переходили на другую сторону. Это настолько вошло в привычку, что я почти уверена: он даже не осознавал, что делает.

Я могла бы отстраниться или попросить, чтобы он отпустил меня, но не делала этого.

В первый день после его ухода, в первый день, когда мне пришлось идти в школу и переходить дорогу в одиночку, казалось, что улица стала в два раза шире.

Рассуждая логически, я понимаю, что Эдвард не виноват в том, что семья после его ухода распалась. Но в одиннадцать лет плевать на логику. Тебе просто ужасно хочется снова держаться за руку старшего брата.

– Мне пришлось позвонить ему, – говорит мать. – Он по-прежнему сын вашего отца. И в больнице искали родственника, чтобы мог принимать медицинские решения за Люка.

Мало того что отец в коме, так еще и единственным человеком, который, похоже, располагает информацией о его состоянии, вопреки всему оказался мой давно потерянный брат. Мысль о том, что это он сидел рядом с отцом, ожидая, пока тот откроет глаза, приводит меня в ярость.

– Почему они не спросили тебя?

– Потому что мы больше не женаты.

– Тогда почему меня никто не спросил?

Мать присаживается на край больничной койки:

– Когда тебя привезли сюда, ты была не в состоянии принимать решения. И даже если бы чувствовала себя лучше – ты несовершеннолетняя. Больнице нужен родственник старше восемнадцати лет.

– Он ушел от нас, – произношу я очевидное. – Он не заслуживает того, чтобы быть здесь.

– Кара, ты не можешь винить Эдварда во всем, – отвечает мать, устало потирая лицо.

О чем она старается не упоминать, так это о вине отца как в распаде брака, так и в отъезде Эдварда. Однако она знает, что не стоит винить отца при мне, ведь отчасти ее жалобы и послужили причиной, по которой я уехала от нее четыре года назад.

Я покинула дом матери, потому что не вписывалась в ее новую семью, но с отцом я осталась, потому что он воспитывал меня так, как никогда не удавалось матери. Это трудно объяснить. Если подумать, для меня не имело значения, как часто стирали простыни – каждую неделю или раз в несколько месяцев, случайно вспомнив. Зато отец научил меня названиям всех деревьев в лесу, и я даже не осознавала, что накапливаю эти знания. Он показал, что летняя гроза вовсе не повод прятаться под крышу, она может стать прекрасной возможностью поработать на воздухе без роя комаров и изнуряющей жары.

Однажды, когда мы были в вольере, внутрь забрался незадачливый барсук. Обычно мы позволяли волкам охотиться на мелкую живность, оказавшуюся в загоне, но на этот раз взрослый волк, погнавшись за барсуком, не убил его, а перекусил позвоночник, так что тот волочил задние лапы. Затем он попятился и уступил место двум волчатам, чтобы поучились охоте. Вот на что была похожа моя жизнь с отцом. Для него не имело значения, что Эдвард сбежал. Отец считал меня достойной того, чтобы сделать единственным членом своей стаи, учить всему, что знает сам, и зависеть от меня так же сильно, как я от него.

Я вдруг понимаю: если отец не очнется, мне придется вернуться к матери.

Внезапно дверь в палату открывается, и я вижу двоих полицейских, которые заходили вчера.

– Кара, – говорит тот, кто выше, – хорошо, что ты проснулась. Я офицер Дюмон, а это офицер Уигби. Мы хотим поговорить с тобой…

Мать встает между ними и больничной кроватью:

– Кару только что прооперировали. Ей нужно отдохнуть.

– При всем уважении, мэм, на этот раз мы не уйдем, не поговорив с вашей дочерью. – Офицер Дюмон присаживается на стул рядом с кроватью. – Кара, ты сможешь ответить на несколько вопросов об аварии?

Я перевожу взгляд на мать, потом на полицейского:

– Наверное…

– Что ты помнишь об аварии?

Я помню каждую секунду.

– Не очень многое, – бормочу я в ответ.

– Кто был за рулем грузовика?

– Мой отец, – отвечаю я.

– Твой отец.

– Совершенно верно.

– Куда вы направлялись?

– Домой, он забрал меня от подруги.

Мать складывает руки на груди:

– Простите… Но с каких пор автомобильная авария приравнивается к уголовному преступлению?

Офицер смотрит на нее поверх блокнота:

– Мэм, мы просто пытаемся составить связную картину случившегося. – Затем он поворачивается ко мне. – Почему грузовик съехал с дороги?

– Там был олень… – отвечаю я. – Он выбежал перед нами на дорогу.

И это абсолютная правда. Я просто умалчиваю о том, что произошло до столкновения.

– Твой отец пил перед тем, как сесть за руль?

– Он никогда не пьет, – говорю я. – Волки чуют запах спиртного за версту.

– А как насчет тебя? Ты что-то пила?

Мое лицо наливается краской.

– Нет.

Офицер Уигби, до сих пор молчавший, делает шаг вперед:

– Знаешь, Кара, будет намного проще, если ты честно расскажешь нам все как было.

– Моя дочь не пьет, – сердито вмешивается мать. – Ей всего семнадцать.

– Мэм, к сожалению, эти два факта не исключают друг друга. – Уигби достает листок бумаги и протягивает ей. – Вот результаты анализа. Когда вашу дочь привезли в больницу, в крови у нее обнаружили алкоголь. И в отличие от вашей дочери, анализ не лжет. – Офицер поворачивается ко мне. – Итак, Кара, что еще ты скрываешь?

Люк

Мои приемные братья из племени абенаки верят, что их жизнь неразрывно связана с жизнью волков. Много лет назад, когда я впервые приехал в Канаду изучать, как натуралисты из индейских племен отслеживают миграцию волков вдоль Морского пути Святого Лаврентия, я узнал, что они считают волков наставниками и учатся у них охоте, воспитанию младшего поколения и защите семьи. Раньше никого не удивляло, что шаманы абенаки вселяются в тело волка и наоборот. Французы называли восточные племена абенаки, обитавшие в Мэне и Нью-Гэмпшире, Natio Luporem, то есть волчьим народом.

Абенаки также верят, что есть люди, которые живут между миром животных и миром людей и не принадлежат полностью ни к одному из них.

Джозеф Обомсавин, старейшина, у которого я жил, говорил, что к животным обращаются те, кого подвели люди.

Полагаю, это обо мне. Мои родители были настолько старше родителей моих ровесников, что мне никогда не приходило в голову приглашать школьных друзей домой. Я всегда намеренно забывал сообщать родителям о днях открытых дверей или баскетбольных матчах, потому что мне было неловко, когда другие дети в открытую глазели на седые волосы отца или морщинки на лице матери.

Поскольку в нашем детстве еще не было развитой социальной сети, я много времени проводил в одиночестве в лесу. Отец научил меня названиям всех местных деревьев, какие из них ядовитые, а какие съедобные. Он брал меня охотиться на уток ранним утром, когда луна еще стояла высоко в небе, а дыхание серебрилось в воздухе, пока мы ждали и наблюдали. Именно там я научился вести себя так тихо, что олени приходили на поляну кормиться, даже если я сидел на опушке. И именно там я начал различать оленей, узнавать тех, кто путешествовал вместе, и тех, кто возвращался на следующий год с потомством.

Не могу даже припомнить такого времени, когда я не чувствовал связи с животными – от наблюдения за лисой, играющей с лисятами, до выслеживания дикобраза и освобождения цирковых животных из плена. Но самая удивительная встреча за всю мою жизнь произошла, когда мне было двенадцать лет, а за ней последовал настолько же неприятный и запоминающийся человеческий контакт. Я гулял в лесу за нашим домом, когда увидел лосиху, лежащую в зарослях папоротника с новорожденным детенышем. Я знал эту лосиху, видел ее раз или два. Увидев их, я попятился – отец учил меня никогда не приближаться к только что родившей матери и ее детенышам, – но, к моему удивлению, лосиха встала и начала подталкивать детеныша вперед, пока тот не устроился, кожа да кости, у меня на коленях.

Я просидел с лосенком целый час, пока на поляну не вышел самый величественный лось из тех, что мне доводилось видеть. На его голове возвышались колоссальные рога, и он стоял как вкопанный, пока лосиха, а за ней и новорожденный лосенок поднимались на ноги. Затем все трое бесшумно исчезли в лесу позади меня.

Потрясенный, я побежал домой, чтобы рассказать родителям о случившемся, в полной уверенности, что мне не поверят, и обнаружил их сидящими за столом на кухне с незнакомой женщиной. Когда она обернулась, я словно увидел свое отражение в зеркале.

– Люк… – произнес отец. – Это Кира. Твоя настоящая мать.

Отец оказался моим дедом. Женщина, которую я всю жизнь называл мамой, была моей бабушкой. Моя биологическая мать, их единственная дочь, в семнадцать лет попала со своим тогдашним парнем в тюрьму за продажу героина. Через два месяца она узнала, что беременна.

Она рожала меня в местной больнице, прикованная к кровати наручниками.

Было решено, что меня воспитают бабушка с дедушкой. И чтобы мои детские годы прошли без стигмы матери-заключенной, они переехали из Миннесоты в Нью-Гэмпшир, где их никто не знал. Они начали все сначала, а соседям сказали, что я ребенок-подарок на старости лет.

Кира отбыла тюремный срок, но решила отложить воссоединение с семьей и сначала найти работу и обустроиться. Четыре года спустя она работала администратором в отеле в Кливленде и чувствовала себя готовой собрать осколки своей жизни, оставшиеся позади. Включая меня.

Я почти ничего не помню из того дня, кроме того, что мне не хотелось с ней обниматься, а когда она заговорила о Кливленде, встал, вышел из кухни и убежал в лес. Лоси исчезли, но я научился у животных скрываться при необходимости, сливаться с окружающей обстановкой. Поэтому когда дед отправился искать меня, выкрикивая мое имя, то прошел почти вплотную к кусту, где я прятался. Я оставался там, пока не заснул.

На следующее утро я вернулся домой, совершенно окоченевший и мокрый от росы, а Кира-самозванка исчезла. Мои родители, которые за одну ночь превратились в бабушку и дедушку, сидели за столом и ели яичницу. Бабушка протянула мне тарелку с глазуньей из двух яиц и тостом. Мы не упоминали ни о визите матери, ни о том, куда она ушла. Дед сказал, что пока я останусь здесь, и на этом все.

Я задавался вопросом, а не приснилась ли мне эта встреча или встреча с лосенком, а может, и оба события.

После этого наше общение с матерью носило эпизодический характер. На каждое Рождество она присылала пару тапочек, которые всегда оказывались слишком маленького размера. Она приезжала на похороны деда и окончила колледж, а через два года умерла от рака яичников.

Если бы я встретил мать много лет спустя, когда начал жить среди волков, то относился бы к ней иначе. Я бы понял, что она поступила точно так же, как поступает любая волчица: отдала детеныша под защиту старших, чтобы они передали накопленные знания и научили подрастающее поколение всему, что нужно знать. Но тогда, сидя за кухонным столом и завтракая в неловком молчании, я знал лишь одно: еще никогда ни одно животное не солгало мне, в то время как людям я больше не мог доверять.

Эдвард

Есть разные стадии шока.

Первый шок наступает, когда входишь в больничную палату и видишь отца, неподвижного, как труп, подключенного ко множеству аппаратов и мониторов. Когда пытаешься сопоставить эту картину с той, что крутится в голове, возникает полнейшее несоответствие: разве этот человек играл в салочки со стаей волчат? Разве это он стоял передо мной и подстрекал бросить ему вызов?

Затем приходит надежда. Каждый проблеск солнечного света на простынях, каждая заминка в ровных вздохах аппарата искусственного дыхания, каждый трюк усталых глаз заставляют вскакивать с места в полной уверенности, что ты увидел подергивание, трепет, возвращение сознания.

Вот только ничего не происходит.

Следующей стадией накрывает отрицание. Ты ожидаешь, что вот-вот проснешься в своей постели, пытаясь стряхнуть безумные кошмары, которые всегда снятся после текилы. Ведь это и правда смешно, просто цирк какой-то: нянчить беспомощного отца, которого вычеркнул из своей жизни много лет назад. С другой стороны, ты прекрасно понимаешь, что не пил вчера текилу. Что находишься не в своей постели, а в больнице.

Понимание приводит к кататонии, и ты перестаешь воспринимать окружающее, как и пациент на больничной койке. Череда врачей и медсестер, техников и социальных работников проходит через палату, но ты теряешь им счет. Все они обращаются к тебе по имени, и ты понимаешь, что происходящее стало рутиной. Ты перестаешь говорить шепотом – тебе с детства внушали, что выздоравливающим нужен покой, – потому как понимаешь: отец все равно ничего не слышит и ледяная вода, которую ему вливают в левое ухо, тут ни при чем.

Воду вливают для проверки, это лишь один анализ из бесконечной серии определения движений глаз. Как мне объяснили, изменение температуры внутреннего уха должно вызвать рефлекторные движения глаз. У людей, находящихся в сознании, анализ проводят для проверки ушного нерва, повреждение которого может вызывать проблемы с равновесием. У людей, которые находятся без сознания, его проводят для проверки функции ствола мозга.

– Ну и как? – спрашиваю я ординатора из отделения неврологии, которая выполняет анализ. – Хорошие новости или плохие?

– Доктор Сент-Клэр сможет рассказать вам больше, – говорит она, не поднимая взгляда и делая пометки в карте отца.

Она поручает медсестре вытереть насухо лицо и шею отца и уходит. Это пятнадцатая по счету медсестра с тех пор, как я здесь. Ее замысловато заплетенные косы закручены на макушке в прическу, которая заставляет меня задуматься, как она спит по ночам. Медсестру зовут Хэтти. Иногда во время ухода за отцом она напевает госпелы: «Катись низко, моя колесница» и «Я отвезу тебя туда».

– Знаешь, – говорит она, – тебе не мешало бы с ним поговорить.

– Разве он нас слышит?

Хэтти пожимает плечами:

– У врачей разное мнение. Я лично считаю, что тебе нечего терять.

Просто она не знает моего отца. Наш последний разговор закончился далеко не на позитивной ноте; вполне вероятно, что один лишь звук моего голоса вызовет вспышку гнева.

С другой стороны, сейчас меня устроит любая реакция.

Вот уже сутки я живу в этой палате, сплю в кресле, несу стражу. Болят шея и плечи. Ставшие чужими конечности подергиваются, кожа на лице обвисла, как старая резина. Все происходящее кажется ненастоящим – и мое собственное измученное тело, и то, что я снова здесь, и то, что отец лежит в коме в четырех футах от меня. В любую минуту я могу проснуться.

Или – отец.

Я питаюсь кофе и надеждой, заключая с самим собой пари: пока я еще здесь, должен быть шанс на выздоровление. Если врачи продолжают выдумывать новые анализы, значит верят, что отец поправится. Если я продержусь, не заснув, еще пять минут и продолжу не отрываясь смотреть на него, он точно откроет глаза.

В детстве я так боялся живущего в шкафу монстра, что иногда даже начинал задыхаться или покрывался сыпью. И тогда отец велел мне просто вылезти из постели и открыть эту чертову дверь. «Жить в неведении, – сказал он, – в тысячу раз страшнее, чем встретиться лицом к лицу со своим страхом».

Конечно, тогда я был ребенком и храбро распахнул дверцу шкафа. Внутри не оказалось ничего примечательного.

– Мм… – произношу я, когда Хэтти выходит из палаты. – Пап, это я, Эдвард.

Отец не двигается.

– К тебе приходила Кара, – рассказываю я ему. – Она немного пострадала в аварии, но она поправится.

Я решаю не упоминать о том, что наша встреча довела сестру до слез или что я не смог набраться храбрости пойти к ней в палату и попытаться поговорить по душам. А ведь она, похоже, единственный человек в этой деревне, готовый указать на то, что король-то голый или, в моем случае, что роль примерного сына была, ко всеобщему прискорбию, поручена не тому актеру.

Следующим заходом я пробую юмор:

– Знаешь, не нужно было впадать в такие крайности, если ты скучал по мне. Мог бы просто пригласить меня в гости на День благодарения.

Но нам обоим это не кажется смешным.

Дверь снова открывается, и входит доктор Сент-Клэр:

– Как у него дела?

– Я хотел узнать у вас, – отвечаю я.

– Мы пока следим за его состоянием, а оно, похоже, остается без изменений.

Я убеждаю себя, что без изменений – это, наверное, хорошо.

– Вы узнали об этом, налив ему воды в ухо?

– Вообще-то, да, – отвечает доктор. – Тепловая проба с ледяной водой включает вестибулярно-глазной рефлекс. Если оба глаза двигаются к уху с водой, ствол мозга функционирует нормально, а сознание нарушено в легкой степени. Точно так же нистагм – непроизвольные движения глаз – в сторону, противоположную от уха, предполагает присутствие сознание. Но у вашего отца глаза не двигались вообще, а это говорит о серьезных нарушениях варолиева моста и среднего мозга.

Внезапно на меня наваливается усталость от медицинских терминов, от череды специалистов, которые приходят и делают отцу анализы, а он не реагирует.

– Вылезай из кровати и открой эту чертову дверь, – бормочу я себе под нос.

– Вы что-то сказали?

Я заставляю себя встретиться взглядом с доктором Сент-Клэром:

– Он ведь не собирается приходить в себя?

– Ну как вам сказать. Сознание складывается из двух составляющих, – начинает объяснять он, присаживаясь в кресло напротив. – Есть бодрствование, и есть восприятие. Мы с вами сейчас бодрствуем и воспринимаем мир вокруг. Когда человек находится в коме, у него отсутствует и то и другое. После нескольких дней в коме ситуация может развиваться по одному из вероятных путей. Мозг может лишиться всех своих функций – такие случаи мы называем смертью мозга. Очень редко развивается синдром запертого человека, то есть пациент бодрствует и все понимает… но не может двигаться или разговаривать. Либо мозг может перейти в вегетативное состояние, что означает бодрствование без какого-либо осознания себя или окружения. Другими словами, пациент может открывать глаза, спать и просыпаться, но не реагировать на раздражители. За таким изменением либо следует состояние с минимальным уровнем сознания, в котором присутствует бодрствование с краткими проблесками восприятия, либо в конечном итоге возвращается полное сознание. С другой стороны, вегетативное состояние может сохраниться навсегда, и человек никогда не придет в себя.

– То есть вы хотите сказать, что отец может проснуться…

– Но вероятность того, что он придет в сознание, крайне мала.

Вегетативное состояние.

– Почему вы так думаете?

– Шансы против него. У пациентов, перенесших черепно-мозговую травму ствола мозга, как ваш отец, исход редко бывает благоприятным.

Я ожидаю, что слова доктора пронзят меня пулей, ведь он говорит о моем отце. Но прошло так много времени с тех пор, как я позволял себе какие-либо чувства к отцу, что сейчас меня охватывает оцепенение. Я слушаю доктора Сент-Клэра и признаю, что не только ожидал услышать подобное, но и принимаю новости как должное. По иронии судьбы я также понимаю, что благодаря этому лучше всех подхожу, чтобы нести бдение у постели отца.

– И что дальше? – спрашиваю я. – Будем ждать?

– Пока да. Мы продолжим проводить пробы, чтобы сразу же заметить малейшие изменения.

– Но если отец не очнется, он навсегда останется в больнице?

– Нет. Существуют специальные реабилитационные центры и дома инвалидов, где ухаживают за людьми в вегетативном состоянии. Некоторых пациентов, которые заранее выразили желание о прекращении жизнеобеспечения, переводят в хоспис, где им отключают зонды для искусственного питания. Те, кто хотел пожертвовать органы, должны соответствовать протоколу ДОС – донорства после остановки сердца.

Такое чувство, что мы говорим о незнакомом человеке. Но с другой стороны, наверное, так оно и есть. На самом деле я знаю отца примерно так же хорошо, как этот нейрохирург.

Доктор Сент-Клэр встает:

– Мы продолжим наблюдать за ним.

– А мне что сейчас делать?

Он засовывает руки в карманы белого халата:

– Попробуйте немного поспать. Вы ужасно выглядите.

Он выходит из комнаты, и я придвигаю стул к кровати отца. Если бы в восемнадцать лет мне сказали, что я когда-нибудь вернусь в Бересфорд, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. Все, что тогда крутилось у меня в голове, – уехать отсюда как можно дальше. В подростковом возрасте я не понимал, что то, от чего стремлюсь избавиться, будет ждать меня на родине, как бы далеко я ни убежал.

Ошибки подобны воспоминаниям, которые складывают на чердаке: старые письма о любви, оставшиеся после неудачных отношений, фотографии умерших родственников, игрушки из детства, по которому вы скучаете. С глаз долой – из сердца вон, но глубоко в душе вы же знаете: они все еще там. И вы также понимаете, что стараетесь избегать их.

Будь я медсестрой Хэтти, я бы помолился за отца. Но я никогда не был религиозен. Отец молился на алтаре природы, а мать окатывала меня религией, как краской из ведра, но только она ко мне не прилипала.

Я ловлю себя на том, что вспоминаю первую неделю пребывания в Таиланде, когда впервые заметил маленькие игрушечные домики на постаментах рядом с отелями, по углам ресторанов, перед местными барами, посреди леса и во дворе каждого дома. Некоторые были сделаны на совесть, из кирпича и дерева. Другие – сложены на скорую руку. Домики были заполнены статуями, мебелью, фигурками людей или животных. На балконах стояли курильницы, подсвечники, вазы с цветами.

Сейчас большинство тайцев – буддисты, но остатки старых верований все еще всплывают время от времени, как эти дома духов. Даже в наши дни тайцы считают, что, когда духи покидают небеса и не прячутся в пещерах, на деревьях или в водопадах, им нужно убежище. Земные духи-хранители предлагают самые разные варианты защиты: от помощи в делах до охраны дома, от присмотра за животными, лесами, водами и амбарами до защиты храмов и крепостей. За шесть лет, проведенных в Таиланде, я видел у домов духов множество подношений – от цветов, бананов и риса до сигарет и живых цыплят.

Интересный факт о домах духов: когда семья переезжает, проводят специальную церемонию по переселению духа из старого домика в новое жилище. Только после этого можно разрушать то место, которое дух называл своим домом.

Глядя на тело отца на больничной койке, я задаюсь вопросом: а не покинул ли он уже это пристанище?

Люк

Я ненавидел колледж. Слишком много зданий, слишком много бетона. Мне казалось странным изучать зоологию по учебникам, вместо того чтобы часами сидеть, затаившись, в лесу и воочию наблюдать за животными. На мою долю доставалось достаточное число девушек и вечеринок, но с равным успехом меня можно было встретить гуляющим по Президентскому хребту или живущим в палатке в Уайт-Маунтинсе. Дошло до того, что я научился различать характерные крики бородатой неясыти и богемского свиристеля, щура и синеспинного лесного певуна. Я выслеживал черных медведей, белохвостых оленей и лосей.

Получив диплом зоолога, я устроился смотрителем в единственный зоопарк в Нью-Гэмпшире, в районе Манчестера. Парк животных Уигглсворта был частным заведением, примерно половину которого составлял контактный зоопарк для детей с горсткой диких животных в придачу. Я продвигался от альпак к куницам-рыболовам, красным лисам и наконец дошел до волков. Стая из пяти особей содержалась в небольшом вольере с двойным ограждением, с густыми деревьями и остроконечным гребнем, на котором волки сидели в дневные часы. Раз в три дня смотритель приносил еду – тушу теленка, купленную на скотобойне. Входя в вольер, с собой брали лыжную палку – и так поступали не только смотрители, ухаживающие за волками, но и те, кто работал с кугуарами, черным медведем и другими крупными животными. Даже не представляю, как бы нам помогла лыжная палка, но никому и никогда не пришлось это выяснять. Волки боялись нас гораздо больше, чем мы их. Едва заслышав, как открывается замок на распашных воротах, они бросались через самую густую часть заросшего деревьями участка к логову в дальнем северо-восточном углу вольера. Смотрители оставляли тушу, и только после того, как они выходили из загона, волки отваживались прикоснуться к еде.

В день, когда я впервые вошел в вольер без лыжной палки, я выполнял обычную работу сторожа – проверял ограждение. Но вместо того чтобы сделать дело и выскочить из загородки, я решил задержаться. Безоружный и испуганный, с бурлящим в венах адреналином, я присел на гребень, где, по моим наблюдениям, ежедневно устраивались на отдых волки, и принялся ждать.

Я надеялся, что, подобно оленям и лосям, с которыми сталкивался в детстве, волки со временем привыкнут к моему обществу и начнут заниматься обычными делами.

Как же я ошибался!

Пять дней я сидел в волчьем вольере, но ничего не добился, кроме полного убеждения других смотрителей, что у меня не все дома. Ко мне не приблизился ни один хищник.

Много раз меня спрашивали, почему я выбрал в жизни этот путь. Думаю, отчасти сыграло свою роль то, что животные всегда поступали со мной честно, в отличие от людей. Но другая причина заключается в том, что я очень неохотно принимаю «нет» в качестве ответа. Поэтому вместо того, чтобы сдаться и продолжать ухаживать за животными с лыжной палкой в руках, я задумался о том, что делаю не так.

И тут я понял, что, хотя у меня и нет с собой лыжной палки, расстановка сил все же остается в мою пользу. Мальчишкой я тайком выбирался посмотреть на животных на рассвете и в сумерках, но почти никогда не встречал их в полдень. Если я хочу, чтобы волки чувствовали себя спокойно в моем присутствии, нужно прийти к ним, когда преимущество будет на их стороне. Поэтому я отправился к боссу и попросил разрешения остаться в вольере на ночь.

Надо заметить, что, как только ворота парка в шесть часов вечера закрывались, все смотрители расходились по домам. На ночь оставался дежурный персонал, только на крайний случай. Босс сказал, что я могу делать все, что душе угодно, но по выражению его лица было понятно: он задумывается о поиске нового смотрителя, после того как меня разорвут звери.

Трудно описать, что я ощущал, когда заперся в вольере в первый раз. Поначалу меня накрыла чистая паника. В почти непроглядной темноте громко стучало сердце, и я не мог разглядеть торчащие корни деревьев. Я слышал, как передвигаются волки, но также прекрасно знал, что при желании они могут подкрадываться совершенно бесшумно. Спотыкаясь, я добрался до своего обычного места на гребне и сел. Незнакомые ночные звуки, издаваемые парком дикой природы, приковали меня к месту. «Ты же этого хотел», – твердил я себе.

Я попробовал закрыть глаза и уснуть, но не смог расслабиться. Поэтому я принялся считать звезды и не успел опомниться, как на горизонте уже показался желток солнца.

Мне нравилось работать с волками днем, но по большому счету моя работа сводилась к тому, чтобы не дать приходившим в парк посетителям наделать глупостей, например следить, чтобы не бросали в вольер еду и не прислонялись к ограждению. Ночью я оставался наедине с этими великолепными животными, королями и королевами сумерек. На исходе дня их не волновала ни оплата счетов, ни будущий завтрак, ни проблемы с трещиной в бетоне искусственного пруда. Они вместе и в безопасности – это все, что имело значение.

Следующие четыре ночи, как только последний смотритель зоопарка уходил домой, я запирался в волчьем вольере. И каждую ночь волки держались от меня как можно дальше. На пятую ночь, вскоре после полуночи, я встал и сошел с гребня в заднюю часть огороженной территории. Два волка сразу же подскочили к месту, где я сидел. Они понюхали землю, один помочился. Затем они отошли от гребня и провели остаток ночи, не сводя с меня желтых глаз.

На шестую ночь ко мне подошел волк, которого мы называли Арло. Принюхиваясь, он медленно обошел меня и удалился.

Этот маневр он повторил в седьмую и восьмую ночь.

На девятую ночь он принюхался, покружился и повернулся спиной, словно собираясь уйти, но потом резко развернулся и укусил меня за колено.

Укус не был болезненным. Арло мог беспрепятственно вцепиться мне в горло, если бы захотел. Он лишь ущипнул меня и напугал, не причиняя боли.

Настоящая сила волка не в устрашающих челюстях, которые могут сжиматься с давлением в полторы тысячи фунтов на квадратный дюйм. Настоящая сила волка в том, чтобы обладать этой мощью и знать, когда не надо ее использовать.

Я не шелохнулся. Я боялся, что, если попытаюсь встать и выйти из вольера, Арло может схватить меня и наградить чем-то пострашнее щипка. Парализованный страхом, я ждал, пока Арло не уйдет. До восхода солнца я не двигался с места.

Много позже я узнал, что, скорее всего, именно ужас и сохранил мне жизнь в ту ночь. Когда в стае появляется новый член – например, волк-одиночка хочет занять вакантное место, – его проверяют, чтобы убедиться, что он способен его занять и не будет угрожать остальным членам семьи. Как правило, проверка принимает форму укуса. Если новый волк не подставит горло, показывая свою уязвимость и прося о доверии, волчья стая постарается преподать ему урок. Если бы я вздрогнул от укуса Арло или встал и попытался выбежать из вольера, волки могли бы меня убить.

На следующую ночь Арло снова меня укусил. Через две недели мои колени, икры и лодыжки покрылись синяками и ссадинами. И вот однажды ночью он коснулся меня. Шел небольшой дождь, волк немного промок, и сперва я думал, что он хочет обсушиться, но он терся об меня мордой, головой и хвостом. Затем толкнул всем своим весом в сто двадцать фунтов, опрокинул на спину и снова укусил – еще одно предупреждение не двигаться. Арло продолжал тереться об меня, пока меня не окутал запах мокрой псины.

В этом и состояла его цель. Через пару недель он начал приводить других членов стаи на мое место на хребте. Они держались настороженно, а Арло кусал меня за колени и лодыжки. Я догадался, что таким способом Арло показывал, что я способен выполнять указания.

Что мне можно доверять.

Джорджи

– Ты пила? – ошеломленно переспрашиваю я. – Почему ты пила?

Полицейские ушли. Их прогнала медсестра, после того как Кара разразилась душераздирающими рыданиями и у нее перехватывало дыхание от боли. Я даже не знаю, на кого злюсь больше: на полицейских за то, что обвиняют мою дочь в вождении в нетрезвом состоянии, или на Кару за то, что солгала мне.

– Всего один бокал…

– Размером с ведро? Анализы крови дают очень даже точные результаты, Кара.

– Я была на вечеринке с Мэрайей, – отвечает она. – Я даже не хотела туда идти, ее устраивал какой-то парень из Бетлехемской старшей школы, с которым она познакомилась на соревнованиях по легкой атлетике. И как только веселье начало выходить из-под контроля, я сразу же позвонила папе и попросила приехать за мной. Я говорю правду, клянусь!

– Почему ты ничего не сказала, ведь врачи «скорой помощи» спрашивали, принимала ты какие-нибудь наркотики или алкоголь?

– Потому что я знала, что так будет, – отвечает Кара. – Я сделала ошибку, понятно? Разве ты никогда не ошибалась?

Еще как ошибалась!

– Если ты не хотела сообщать врачам, могла хотя бы признаться мне, – говорю я. – Из-за тебя я чувствовала себя по-идиотски перед этими полицейскими.

В ответ Кара кривит губы:

– Как ты думаешь, что я чувствую? Если бы я… если бы я не пила… с отцом бы ничего не случилось. Ему не нужно было бы никуда ехать.

Слова проникают через алую пелену гнева, которая застилает глаза с той секунды, как я услышала, что моя несовершеннолетняя дочь пила, находясь под присмотром Люка. Будь это в моих силах, я бы высказала, что об этом думаю. Я бы кричала, что он безответственный родитель, и угрожала изменить соглашение об опеке.

Но я не могу наорать на него сейчас.

– Кара… – я присаживаюсь на край кровати, – произошла автомобильная авария. Несчастный случай. Ты не можешь обвинять себя.

Дочь отшатывается от меня.

– Тебя там не было! – огрызается она.

Камень в мой огород. Только не знаю, она сердится за то, что я заговорила об аварии, или за то, что была со второй семьей, когда она случилась.

Мне хочется верить, что Кара не прикоснулась бы к спиртному, живи она по-прежнему под моей крышей. Что, останься она со мной, мы бы не оказались в больнице. В отличие от Люка, всегда поглощенного волками, я бы следила за тем, чем занята дочь, и ни за что не выпустила ее из дому на ночь глядя в будний день. Но историю всегда легко переписывать задним числом. Если быть честной, даже выбери Кара меня, а не отца в качестве опекуна, с равным успехом это я могла в прошлый четверг выслушивать мольбы Кары приехать и забрать ее с вечеринки.

Несколько раз получалось так, что я смотрела на свою жизнь будто со стороны и могла проследить, как добралась до этого мгновения. Первым стало утро, когда я прочла записку от Эдварда, где он сообщал, что ушел из дома. Вторым – моя свадьба с Джо, когда я чувствовала себя по-настоящему счастливой, возможно впервые в жизни. Третьим мгновением стало рождение близнецов. А четвертый происходил сейчас, и в эпицентре кошмара оказалась моя первая семья, вновь собравшаяся вместе и связанная запутанными нитями вокруг энергичной личности Люка. Будьте осторожны в своих желаниях!

– Можешь сказать папе, чтобы посадил меня под домашний арест, – говорит Кара. – Когда он очнется.

У меня не хватает духу поправить ее: «если», а не «когда».

Вот и получается, что моя дочь не единственная лгунья в этой палате.

Я познакомилась с Люком, когда мне поручили сделать репортаж для местных новостей. Я была уверена, что стану следующей Кэти Курик, даже если пока приходится вкалывать на передовой Нью-Гэмпширского телевидения. Не важно, что порой ведущие делали свою работу так плохо, что просмотр видеозаписей превращался в своеобразную игру в «бутылочку» – каждый раз, когда слышала неграмотную речь, я делала глоток вина и часто опустошала целую бутылку за тридцатиминутный выпуск новостей. Моя работа состояла в том, чтобы готовить трехминутные истории о странных, грубых, выдающихся жителях штата и рассказывать их в самом конце вечернего выпуска новостей.

Я встречалась со многими чудаками: женой фермера, которая наряжала кошек в сшитые вручную костюмы и фотографировала их, воссоздавая известные картины; булочником, случайно создавшим смесь из чеддера и укропа, имевшую поразительное сходство с губернатором; миниатюрной блондинкой, преподававшей в начальных классах и заодно выигравшей конкурс лесорубов в северной стране. Однажды мою съемочную группу, то есть меня и помощника с камерой, отправили в единственный зоопарк в Нью-Гэмпшире, сонное маленькое заведение в районе Манчестера, где предлагали конные прогулки, знакомство с обитателями молочной фермы и скудную коллекцию диких животных.

Идею репортажа нам подал один зритель, который привел ребенка в зоопарк и с удивлением обнаружил толпу, собравшуюся вокруг небольшого вольера, где содержались волки. Как оказалось, местный смотритель Люк Уоррен ночует и проводит часть дня вместе с хищниками. Сначала его босс был уверен, что это попытка самоубийства, но затем понял, что волки приняли Люка в стаю, и начал всячески поощрять его обитание в вольере в рабочие часы парка. Опасный аттракцион увеличил выручку в четыре раза.

Когда мы с оператором Альфредом подошли к вольеру, нам пришлось протискиваться сквозь толпу, выстроившуюся вдоль ограждения. Внутри находились пять волков и один человек. Люк Уоррен сидел между двумя хищниками, и каждый весил более ста фунтов. При виде нас он направился к двойным воротам вольера, а люди перешептывались и указывали на нас. На ходу Люк здоровался и отвечал на вопросы о волках, а затем направился к оператору.

– Вы, должно быть, Джордж, – сказал он.

Я шагнула вперед:

– Нет. Это я, и меня зовут Джорджи.

Люк рассмеялся:

– Я представлял вас совсем по-другому.

Я могла бы сказать то же самое, поскольку ожидала, что этот парень окажется не менее чокнутым, чем остальные. У большинства героев новостей, с которыми я беседовала, эксцентричность граничила с психическими проблемами. Но Люк Уоррен, высокий и мускулистый, с русыми волосами до плеч и прозрачными голубыми глазами, на мгновение заставил меня забыть, зачем я здесь.

– Дайте мне минуту, чтобы переодеться, – попросил он, расстегивая молнию потрепанного комбинезона, из-под которого проглядывала униформа смотрителя зоопарка цвета хаки. – Волки привыкли к моему запаху, но, боюсь, эта одежда скоро сможет стоять без меня.

Он исчез в хибарке сторожа и через мгновение вернулся, умытый, с чистыми руками и аккуратно собранными в хвост волосами.

– Вы не возражаете, если мы будем снимать? – спросила я.

– Да, конечно.

Он повел нас к скамейке, откуда открывался лучший вид на вольер позади, потому что, по словам Люка, настоящими звездами передачи должны стать волки.

– Снимаю, – предупредил Альфред.

Я чинно сложила руки на коленях:

– Вы уже некоторое время ночуете в вольере…

– Четыре месяца, – кивнул Люк.

– Каждый день?

– Да. Я настолько привык, что в вольере мне спится лучше, чем в своей постели.

Мне стало интересно, что творится в голове у этого парня. Четыре месяца спать вместе с дикими животными… Для этого надо или страдать от психического расстройства, или очень хотеть привлечь к себе внимание. Мелькнула мысль, что он нацелился на собственное ток-шоу на телевидении. В те дни многие так делали.

– А вы не боитесь, что волки нападут на вас во сне?

Люк заулыбался:

– Не буду врать, в первую ночь в вольере мне было совсем не до сна. Но в целом волки гораздо больше боятся людей, чем принято думать. Я позволил им учить меня, вместо того чтобы командовать, поэтому на данный момент стая приняла меня как младшего члена.

«Определенно, психическое заболевание», – мелькнула у меня мысль.

– Тогда я задам напрашивающийся вопрос: зачем?

Люк пожал плечами:

– Я считаю, что наблюдения со стороны недостаточно, чтобы понять сущность волка. Большинство биологов со мной не согласятся и скажут, что можно наблюдать за взаимодействием внутри волчьей стаи через объектив фотокамеры и делать выводы, основываясь на том, что нам известно о поведении людей. Но разве это не ущербная логика? Если вы хотите понять волчий мир, надо в нем жить. Вы должны говорить на их языке.

– То есть вы знаете волчий язык?

Люк усмехнулся:

– Можно сказать, свободно владею. Могу и вас научить некоторым фразам. – Он поднялся, поставил ногу на скамейку и наклонился ко мне. – У волков есть три разновидности воя, – пояснил он. – Есть поисковый вой, он рассказывает о местонахождении всех стай в этой местности. Не только о своей стае, но и о соперниках. Предупреждающий вой звучит немного глубже. Он предостерегает о том, что лучше держаться подальше; это способ защитить территорию и семью в ее границах. Третий тип воя – это зов. Он похож на классический вой, который вы слышите в голливудских фильмах, – скорбный, меланхоличный. Его издают, если член стаи потерялся, и ученые привыкли думать, что он выражает горе, но на самом деле это звуковой маяк. Он помогает пропавшему волку найти дорогу домой.

– Вы можете продемонстрировать?

– Только с вашей помощью, – галантно заявил Люк.

Он потянул меня за руку, и мне пришлось встать.

– Сделайте глубокий вдох, наполните легкие. Задержите дыхание как можно дольше, а затем выдохните. На третьем выдохе выпускайте звук.

Он трижды вдохнул, приложил ладонь ко рту, и протяжный звук, состоящий из двух тонов, заметался по вольеру, взмывая над верхушками деревьев. Волки с любопытством подняли головы.

– Попробуйте, – предложил Люк.

– У меня не получится…

– Еще как получится. – Он сзади положил руки мне на плечи.

– Вдохните, – наставлял он. – Выдохните. Вдох… выдох. Вдох… Готовы? – И, наклонившись вперед, прошептал мне на ухо: – Отпускайте.

Я закрыла глаза, и весь воздух в легких хлынул наружу, повинуясь вибрации, которая начиналась где-то посередине и заполнила все тело. Потом я повторила этот звук. Он был первобытным, гортанным. Сзади Люк тоже выл, но его вой отличался от моего, он был протяжнее, глубже, насыщеннее. Когда его голос сливался с моим, получалась песня. На этот раз волки в вольере запрокинули головы и ответили.

– Потрясающе! – закричала я, прервав вой, чтобы послушать, как узором из волн переплетаются голоса волков. – Они знают, что мы люди?

– А какое это имеет значение? – спросил Люк. – Это был поисковый вой. Довольно просто.

– Попробуем еще раз?

Он сделал глубокий вдох, округлив рот буквой «О». Изданный звук, совершенно не похожий на предыдущий, казался квинтэссенцией горя. В единственной ноте я услышала душу саксофона, разбитое сердце.

– Что это значит?

Он смотрел на меня так пристально, что я не могла отвести взгляд.

– Это ты? – прошептал Люк. – Та, кого я ищу?

Кара безуспешно пытается съесть стоящее на подносе желе. Ей удается гонять небольшую миску по подносу левой рукой, но каждый раз, когда она пытается зачерпнуть ложкой, миска либо опрокидывается, либо скользит.

– Давай помогу. – Я присаживаюсь на край кровати и кормлю ее с ложки.

Дочь открывает рот, как птенец, и глотает.

– Ты все еще злишься на меня?

– Да, – вздыхаю я. – Но это не значит, что я тебя не люблю.

Я наблюдаю, как она проглатывает еще кусочек, и вспоминаю, как трудно было заставить Кару перейти на твердую пищу. Она охотно размазывала ее по волосам, рисовала пальцем на подносе стульчика для кормления или выплевывала мне в лицо. На взвешиваниях ее вес всегда был на грани недоедания, и я изо всех сил старалась объяснить патронажным сестрам, что не морю дочь голодом – она сама не ест.

Когда Каре было около года, мы остановились в «Макдоналдсе» по дороге домой с матча малой лиги, где играл Эдвард. Пока я открывала баночки с детским питанием и рылась в сумочке в поисках слюнявчика, Кара потянулась с высокого стульчика к подносу с «Хеппи мил» Эдварда и радостно принялась жевать картошку фри.

– А почему она не ест свою еду для малышей? – удивился Эдвард.

– Ну, видимо, она уже не малыш, – ответила я.

Он обдумал мой ответ и спросил:

– Она все еще Кара?

Стоит отвернуться, и люди, которых вроде бы хорошо знаешь, меняются. Твой маленький мальчик теперь живет на другом конце мира. Дочка-красавица сбегает из дому по ночам. Вполне вероятно, что бывший муж медленно умирает. Именно по этой причине танцоры в самом начале учатся ориентироваться во время пируэта: мы все хотим отыскать место, откуда начинали свой путь.

Здоровой рукой Кара отодвигает поднос и щелкает пультом телевизора, переключая каналы:

– Ничего интересного.

Время – пять часов, по всем телеканалам сейчас идут местные вечерние новости.

– Новостные передачи тоже могут быть полезны, – назидательно говорю я.

Я смотрю на экран, где транслируется передача с канала, на котором я раньше работала. Ведущей на вид лет двадцать, и у нее слишком много косметики вокруг глаз. Если бы я продолжала работать в радиовещании, то сейчас стала бы продюсером. Они остаются за камерой, и им не приходится беспокоиться о прыщах, седых корнях и пяти лишних фунтах.

– Дэниел Бойл, прокурор округа Графтон, одержал ошеломляющую победу в спорном процессе, который, по мнению некоторых, является выдающейся победой консерваторов в штате. Судья Мартин Кренстейбл постановил сегодня, что беременная Мерили Свифт, перенесшая в декабре разрыв аневризмы, будет находиться на жизнеобеспечении еще шесть месяцев, чтобы доносить ребенка до полного срока. Бойл решил сам заняться этим делом, когда муж и родители женщины попросили больницу отключить Мерили Свифт от аппарата искусственного дыхания.

– Свинья, – бормочу я себе под нос. – Он бы и глазом не моргнул на просьбу родителей, если бы в этом году не предстояли выборы.

На экране показывают интервью на ступеньках здания суда со своим в доску парнем Дэнни, как он любит, чтобы его называли.

– Я горжусь тем, что забочусь о самых маленьких жертвах, о тех, у кого пока нет голоса, – заявляет он. – Жизнь есть жизнь. И я знаю, что, если бы миссис Свифт могла говорить, она бы хотела, чтобы о ее ребенке позаботились.

– Ради всего святого! – вырывается у меня, и я забираю пульт у Кары, переключаю на другой канал, и у меня отвисает челюсть.

Экран за спиной ведущего заполняет изображение ухмыляющегося Люка, чье лицо облизывает волк.

– Каналу WMUR стало известно, что Люк Уоррен, натуралист и защитник природы, ставший широко известным из-за своей жизни среди волков, находится в критическом состоянии после автомобильной аварии. Уоррена запомнят благодаря программе на кабельном телевидении, где подробно описывался его опыт общения с волками в фактории Редмонд в Нью-Гэмпшире…

Я нажимаю кнопку на пульте, и экран гаснет.

– Они будут говорить все, что угодно, лишь бы привлечь зрителей. Мы не обязаны слушать.

Кара утыкается лицом в подушку:

– Они говорят об отце так, будто он уже мертв.

Смешно думать, что после шести лет, когда нас с Эдвардом разделяло несколько континентов, сейчас он сидит этажом ниже меня, и мы по-прежнему не вместе.

Все матери рано или поздно узнают, каково это, когда сын уходит. Разлука происходит множеством естественных путей – летний лагерь, колледж, брак, карьера. Она ощущается как внезапная дыра в ткани, из которой вы сделаны, и как бы вы ни пытались ее починить, остается грубый шрам. Ни за что не поверю, что есть на свете матери, спокойно воспринимающие тот факт, что ребенок больше в них не нуждается. Меня же эта истина застала врасплох. Эдвард ушел, когда ему исполнилось восемнадцать и он только начал подавать документы для поступления на следующий год в колледж. Я считала, что у меня в запасе есть еще полгода, чтобы придумать, как вырезать его из картины своей жизни, не забывая все время улыбаться, чтобы, не дай бог, он не заподозрил, будто я не в восторге от его удачи. Но Эдвард так и не поступил в колледж. Вместо этого в одно ужасное утро он оставил записку и исчез. Может быть, поэтому мне казалось, будто мной выстрелили из пушки.

Я не хочу оставлять Кару одну, поэтому жду, пока она не заснет, и только потом отправляюсь в отделение реанимации. Эдвард сидит в кресле, уткнувшись головой в руки, будто молится. Я жду, не желая его беспокоить, и вдруг понимаю, что сын задремал.

Благодаря этому у меня есть возможность внимательнее присмотреться к Люку. В последний раз, когда я заходила сюда с Карой и социальным работником, меня больше интересовала реакция дочери, чем своя собственная.

Я всегда представляла Люка глаголом. Он воплощал движение, а не покой. Встреча с бывшим мужем напоминает о временах, когда я старалась проснуться раньше его, чтобы полюбоваться лепным изгибом уха, золотистым склоном челюсти, разноцветными шрамами на руках и шее, накопленными за бурные годы.

Наверное, я издаю какой-то горловой звук, потому что внезапно Эдвард просыпается и смотрит на меня.

– Прости, – брякаю я, хотя не знаю, перед кем извиняюсь.

– Странно, правда?

Эдвард поднимается с кресла и встает рядом со мной. Я понимаю, что от него пахнет мужчиной. Похоже на дезодорант «Олд спайс» и крем для бритья.

– Мне все время кажется, что он просто спит.

Я обнимаю сына за талию и крепко прижимаю к себе.

– Я хотела спуститься пораньше, но…

– Кара, – кивает он.

Я смотрю на Эдварда:

– Она не знала, что ты здесь.

Сын криво улыбается:

– Отсюда и теплый прием.

– Она сейчас не может ясно мыслить.

– Да нет, она совершенно ясно считает, что я мерзавец. – Эдвард ухмыляется. – И сдается мне, что она права.

Я смотрю на Люка. Он без сознания, но мне не по себе от подобного разговора в его присутствии.

– Я хочу кофе, – заявляю я, и Эдвард следует за мной по коридору в комнату для посетителей.

Это грустная маленькая комнатка с серыми стенами и без окон. В углу стоит кофеварка и ящик для пожертвований, куда можно опустить доллар за чашку кофе. Еще там есть два дивана и несколько кресел, старые журналы и коробка с потрепанными игрушками.

Пока Эдвард опускается на диван, я завариваю ему пакетик «Кьюрига».

– Может, твоя сестра этого и не понимает, но ты ей нужен.

– Я не останусь, – немедленно откликается Эдвард. – Я уеду, как только… – Он обрывает фразу, и я не буду заканчивать ее за него. – Я ощущаю себя обманщиком. Часть меня понимает, что я должен сидеть в палате и разговаривать с врачами, потому что я его сын и сыновья обязаны так поступать. Но есть и другая часть, которая давно не считает себя его сыном и знает, что я буду последним человеком, которого он захочет видеть, когда откроет глаза.

С финальным шипением кофеварка выплевывает кофе. Я вдруг осознаю, что понятия не имею, какой кофе предпочитает мой сын. Когда-то я знала о своем мальчике все до мельчайших подробностей – откуда у него шрам на затылке, все родинки, где он боится щекотки и в какой позе любит спать, на спине или на животе. Чего еще я не знаю о собственном ребенке?

– Ты приехал домой по моей просьбе, – искренне говорю я, протягивая ему кофе без сахара и молока. – Это был правильный поступок.

Эдвард проводит пальцем по ободку бумажного стаканчика:

– Мам, что, если…

Я сажусь рядом с ним:

– Если – что?

– Ты знаешь.

В больничных стенах надежда и реальность живут в разных плоскостях. Эдварду не нужно пояснять, что он имеет в виду; именно то, о чем я изо всех сил стараюсь не думать. Сомнение подобно краске. Стоит ему пролиться на ткань ваших оправданий, это пятно уже никогда не вывести.

Мне многое хотелось бы сказать Эдварду. Что все происходящее несправедливо и нелепо. После всех авантюр Люка, после всех случаев, когда он мог умереть от переохлаждения, нападения дикого животного или сотни других ужасных происшествий, почему-то кажется унизительным, что его подкосило нечто настолько обыденное, как автомобильная авария.

– Давай пока не будем об этом, – говорю я.

– Я чувствую себя не в своей тарелке, ма.

– Любому было бы не по себе. – Я потираю виски. – Пока просто слушай и запоминай, что говорят врачи. Чтобы обсудить все с Карой, когда она будет готова к разговору.

– Можно кое о чем тебя спросить? – спрашивает Эдвард. – Почему она меня так ненавидит?

У меня мелькает мысль скрыть от него правду, но я тут же вспоминаю о Каре, которая напилась в ночь аварии. Я и так уже веду себя как законченная лицемерка, пытаясь представить ей состояние Люка в радужном свете, хотя оно совершенно точно не внушает оптимизма.

– Она винит тебя.

– Меня? – Глаза Эдварда округляются. – В чем?

– В том, что мы с отцом развелись.

Эдвард давится смехом:

– И она считает меня виноватым? Почему? Меня здесь даже не было.

– Ей было одиннадцать. Ты исчез, не попрощавшись. Естественно, мы с Люком начали ссориться из-за того, что произошло…

– Что произошло, – тихо повторяет Эдвард.

– В любом случае, с точки зрения Кары, ты стал первым звеном в цепи событий, которые разрушили ее семью.

Сорок восемь часов с того мгновения, как мне позвонили из больницы и сообщили, что Кара пострадала в аварии, я держала себя в руках. Я была сильной, потому что дочь нуждалась в сильной матери. Когда на горизонте Эверестом маячат новости, которые вы не хотите слышать, можно пойти двумя путями. Трагедия или пронзит мечом вас насквозь, или обнажит твердость характера, о которой вы не подозревали. Вы либо срываетесь и рыдаете, либо говорите: «Ладно. И что дальше?»

Может, дело в том, что я устала, но в конце концов я позволяю себе разрыдаться.

– Я понимаю, ты чувствуешь себя виноватым из-за того, что оказался здесь после всего, что произошло между вами с отцом. Но ты не единственный, кого мучает вина, – признаюсь я. – Пусть это звучит ужасно, но мне все равно кажется, это лишь первый шаг в цепи событий, которые снова соберут нашу семью вместе.

Эдвард не знает, что делать с рыдающей матерью. Он встает и протягивает мне стопку салфеток из корзины с кофейными принадлежностями. Потом заключает в неловкие объятия.

– Не надейся, – говорит он.

Словно по молчаливому соглашению, мы покидаем комнату для посетителей бок о бок.

И оба предпочитаем не замечать, что я так и не выпила кофе, за которым пришла.

Люк

В волчьем мире в интересах каждого заполнить пустующее место в стае. Ряды семьи, где один член погиб или пропал без вести, непоправимо редеют. Соперничающая за территорию стая становится еще большей угрозой, и предупреждающий вой, который исполняет семья, сменяется более высокой нотой – приглашением одиноким волкам поблизости присоединиться к стае и вместе сражаться с соперниками.

Так что может заставить одинокого волка откликнуться на приглашение?

Представьте, что вы совсем одни в дикой природе. Вы становитесь потенциальной добычей других хищников, врагом живущей поблизости стаи. Вы знаете, что большинство стай выходит на охоту на закате и рыскает до рассвета, поэтому будете передвигаться днем, что сделает вас более уязвимым и заметным. Вам приходится балансировать на натянутом канате, мочиться в ручьи, чтобы скрыть свой запах от врагов, которые могут вас выследить и бросить вызов. За любым поворотом подстерегает опасность, любое встреченное животное может напасть на вас. Самый верный шанс на выживание – примкнуть к стае.

Вместе безопаснее. Вы доверяете членам своей семьи. Вы говорите: «Если ты поможешь мне выжить, я сделаю для тебя то же самое».

Эдвард

Получается, сестра ненавидит меня за то, что я испортил ее детство. Господи, как бы мы посмеялись, если бы она могла оценить иронию этого заявления. Может, когда-нибудь, когда станем старыми и седыми, мы действительно сможем вспоминать это со смехом.

Но вряд ли.

Меня всегда поражало, как люди умудряются додумать что-то свое, если не дать им объяснений. Я оставил матери записку, приколотую к подушке, чтобы она нашла ее утром, когда сам уже буду далеко. В записке говорилось, что я ее люблю и это не ее вина. Я просто не могу больше смотреть отцу в глаза.

Все это было чистой правдой.

– Жажда мучает? – неожиданно спрашивает женщина.

Я отпрыгиваю назад, когда понимаю, что на мои кроссовки льется кока-кола из автомата с газировкой в больничном кафетерии, перед которым стою.

– Боже! – бормочу я, отпуская рычаг.

Я оглядываюсь вокруг в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть одежду. В честь какой-то экологической инициативы салфетки выдают на кассе поштучно. Я перевожу взгляд на кассиршу, но та в ответ прищуривается и качает головой.

– Луэллен! – кричит она через плечо. – Позови уборщика!

– Держите.

Женщина рядом со мной достает из сумочки пачку бумажных салфеток и принимается вытирать мою промокшую рубашку и брюки. Я пытаюсь отобрать у нее влажный ком, и мы сталкиваемся лбами.

– Ой!

– Простите, – говорю я. – Я немного не в себе.

– Я вижу.

Она улыбается, демонстрируя ямочки на щеках. Судя по всему, примерно моего возраста. Я вижу больничный бейдж, но на ней нет ни халата, ни хирургической формы.

– Давайте я угощу вас кока-колой.

Наполнив еще один стакан, она перекладывает банан и йогурт с моего подноса на свой. Расплачивается по пропуску, и я следую за ней в обеденный зал.

– Спасибо. – Я тру ладонью лоб. – В последние дни я мало спал. Я вам очень признателен.

– Я вам очень признателен, Сьюзен, – говорит она.

– Меня зовут Эдвард…

– Приятно познакомиться, Эдвард. Я вас поправила, чтобы вы запомнили мое имя на потом.

– На потом?

– Ну, если вы решите мне позвонить.

Наш разговор делает сумасшедшие виражи, за которыми мне не угнаться.

Сьюзен тут же сникает:

– Черт! Нужно было догадаться. Внутренний голос часто меня подводит. Кошмар, правда? Знакомиться в больничном кафетерии… Сейчас наверняка окажется, что или вы пациент, или ваша жена лежит в родильном отделении. Но вы выглядели таким беспомощным… Кстати, мои родители познакомились на похоронах, поэтому мне всегда кажется, что стоит рискнуть, если вдруг встретился человек, которого хочется узнать получше.

– Погодите, вы пытались флиртовать со мной?

– Самым натуральным образом.

Впервые за время нашего разговора я улыбаюсь:

– Дело в том, что это не ко мне.

Теперь настала ее очередь выглядеть смущенной.

– Про натуральный образ, я имею в виду. Я играю за другую команду, – поясняю я.

Сьюзен хохочет:

– Поправочка: мой внутренний голос не просто меня подвел – он безнадежно сломан. Похоже, я установила рекорд, как низко может пасть одинокая девушка.

– Но я все равно очень польщен, – говорю я.

– И вдобавок получил бесплатное угощение. Можем наслаждаться, пока мы здесь. – Она указывает на стул напротив. – Так что же привело вас в Мемориальную больницу Бересфорда?

Я колеблюсь, думая об отце, неподвижно и безмолвно лежащем в реанимации. Потом о забинтованной от шеи до пояса, как раненый солдат, сестре, которая ненавидит меня до глубины души.

– Расслабьтесь. Я не подбиваю вас нарушать закон о тайне медицинских данных. Просто подумала, что неплохо будет поболтать пару минут. Если, конечно, вы никуда не торопитесь.

Я должен вернуться к постели отца. Впервые за двенадцать часов я оставил его без присмотра и зашел в кафетерий, только чтобы купить немного еды и продержаться еще двенадцать часов. Но вместо того чтобы отказаться, я сажусь напротив Сьюзен. Всего пять минут, обещаю себе.

– Нет, – произношу я первую ложь в долгой череде. – Не тороплюсь.

По возвращении в палате отца меня поджидают двое полицейских. Я уже ничему не удивляюсь. Еще одна странность в длинной череде событий, которые я никогда не мыслил пережить.

– Мистер Уоррен? – спрашивает один.

Мне странно слышать, когда ко мне так обращаются. В Таиланде ко мне обращались «аджарн Уоррен» – старший учитель Уоррен, – и даже от такого обращения мне становилось не по себе, словно я надел рубашку на вырост. На самом деле я понятия не имею, в какую минуту человек становится взрослым и начинает с удовольствием откликаться на «мистера», но уверен, что еще не достиг этого возраста.

– Я офицер Уигби, а это офицер Дюмон, – представляется полицейский. – Сожалеем о вашей… – Он замолкает, не произнеся слова «утрата» вслух. – О происшествии.

Офицер Дюмон выступает вперед с бумажным пакетом в руках:

– На месте аварии мы нашли личные вещи вашего отца и подумали, что вы бы хотели их получить.

Я протягиваю руку и беру пакет. Он легче, чем казалось на вид.

Полицейские прощаются и выходят из комнаты. На пороге Уигби оборачивается:

– Я смотрел все эпизоды «Планеты животных». Помните выпуск, где волчицу чуть не отравили до смерти? Богом клянусь, я плакал как ребенок!

Он говорит о Вазоли, молодой самке, которую отец вывез в Редмонд из зоопарка, где с ней жестоко обращались. Отец построил для нее вольер и подселил двух братьев, чтобы создать новую стаю. Однажды борец за права животных ворвался в парк Редмонда после закрытия и подменил доставленное со скотобойни мясо на куски, напичканные стрихнином. Поскольку Вазоли была альфа-самкой стаи, она поела первой и рухнула без сознания в пруд. Операторская группа снимала, как отец вылавливал ее из воды, нес в трейлер и заворачивал в одеяла, чтобы согреть, пока к ней не вернутся признаки жизни.

Эта фраза полицейского относится не только к тому, что ему нравятся волки. Она говорит о том, что он помнит отца в расцвете сил, а тело на больничной койке не имеет ничего общего с настоящим Люком Уорреном.

Когда они уходят, я сажусь рядом с отцом и роюсь в пакете. Там пара солнцезащитных очков-авиаторов, квитанция за заправку на «Джиффи луб», мелочь. Бейсболка с обгрызенным козырьком. Сотовый телефон. Бумажник.

Я ставлю пакет на пол и верчу в руках бумажник. На вид он почти новый, но, с другой стороны, отец редко носил его с собой. Обычно он оставлял его в кабине грузовика, потому что не хотел рисковать – вдруг какой-нибудь любопытный волк вытащит бумажник из заднего кармана. К двенадцати годам я научился всегда брать наличные, когда выходил из дому с отцом, чтобы не попасть в неловкое положение, когда нечем расплатиться за продукты.

С медицинским безразличием я открываю бумажник. Внутри сорок три доллара, карточка «Виза» и визитка ветеринара из Линкольна. Карта лояльности магазина кормов и зерна с надписью «СЕНО?» на обороте, сделанной почерком отца, а под ней нацарапан номер телефона. Еще там есть фотография Кары размером с бумажник, с убогим голубым фоном, которым часто грешат школьные фотографии. Никаких признаков того, что мы с ним вообще были знакомы.

Думаю, надо отдать все это Каре.

Водительские права отца лежат в ламинированном кармашке. На фотографии он совсем не похож на себя: волосы гладко зачесаны назад, а во взгляде в камеру ясно читается, что он считает все происходящее личным оскорблением.

В правом нижнем углу нарисовано маленькое красное сердечко.

Я помню, как заполнял документы на получение собственных прав, когда мне исполнилось шестнадцать.

– Я хочу быть донором органов? – крикнул я матери на кухню.

– Не знаю, – ответила она. – Ты как думаешь?

– Как я могу принять такое решение прямо сейчас?

Она пожала плечами:

– Если не можешь решить сейчас, то не надо ставить галочку.

В этот момент на кухню зашел отец, чтобы перекусить перед обратной дорогой в Редмонд. Помню, я тогда удивился, что даже не знал, дома ли он. Отец обычно приходил и уходил по одному ему известному графику. Мы не считались его домом, мы были местом, где можно принять душ, переодеться и иногда поесть.

– А ты донор органов? – спросил я его.

– Что?

– Ну ты знаешь, в водительском удостоверении указывается. Меня бы просто вывернуло. – Я поморщился. – Представь, моя роговица на чужих глазах. Печень в чужом животе.

Отец присел за стол напротив и принялся чистить банан.

– Если дело дойдет до такого, – сказал он, пожимая плечами, – не думаю, что тебя физически сможет вырвать.

В итоге я не стал ставить галочку. В основном потому, что отец, оказывается, одобряет донорство, а я был решительно против всего, что он одобрял.

Видимо, отец остался верен своему убеждению.

Раздается тихий стук в открытую дверь, и входит Трина, социальный работник. Мы уже успели познакомиться: она работает с доктором Сент-Клэром. Именно она толкала инвалидное кресло Кары, когда сестру привезли навестить отца в реанимации.

– Здравствуй, Эдвард, – говорит она. – Не возражаешь, если я посижу с тобой?

Я качаю головой, и она пододвигает стул к моему.

– Как у тебя дела? – спрашивает Трина.

Странный вопрос от того, кто зарабатывает на жизнь, помогая попавшим в беду людям. Интересно, часто ей отвечали, что все просто прекрасно? Да и стала бы она ютиться тут со мной, если бы думала, что я со всем справляюсь?

Сначала я никак не мог взять в голову, почему к отцу, лежащему без сознания, приставили социального работника. Затем понял, что Трина должна оказывать поддержку мне и Каре. Раньше я всегда считал, что социальные работники занимаются в основном устройством в приемные семьи, и не совсем понимал, какой помощи от нее можно ожидать, но Трина оказалась отличным подспорьем. Если я хотел поговорить с доктором Сент-Клэром, она его разыскивала. Если я забывал, как зовут старшего ординатора, она мне подсказывала.

– Насколько мне известно, ты сегодня разговаривал с доктором Сент-Клэром, – начинает разговор Трина.

Я смотрю на профиль отца.

– Можно вас кое о чем спросить?

– Конечно.

– На вашей памяти бывало, чтобы кому-то становилось лучше? Таким же пациентам… которым так же плохо, как ему?

Я выдавливаю из себя слова, не в силах взглянуть на больничную койку. Вместо нее я смотрю на пятно на полу.

– Есть множество вариантов восстановления после черепно-мозговой травмы, – отвечает Трина. – Но, судя по тому, что говорит доктор Сент-Клэр, травма твоего отца очень обширная и шансы на выздоровление у него в лучшем случае минимальные.

Лицо заливает жаром. Я прижимаю к щекам руки.

– А кто будет решать? – тихо спрашиваю я.

Трина понимает, что я хочу узнать.

– Если бы твой отец был в сознании, когда его доставили в больницу, – мягко говорит она, – его бы спросили, хочет ли он оставить распоряжения заранее. Например, написать заявление и указать доверенного человека по медицинским вопросам. Того, кто получит право принимать от его имени решения.

– Я думаю, он хотел бы стать донором органов.

Трина кивает:

– В законе о завещании своих органов науке все расписано. К кому из членов семьи будут обращаться и в каком порядке, чтобы получить разрешение на донорство органов, если пациент с медицинской точки зрения недееспособен и не может сам выразить волю.

– Но в его водительском удостоверении стоит значок донора.

– Что ж, это немного упрощает дело. Этот символ означает, что он зарегистрировался как донор и подписал законное согласие. – Она колеблется. – Но, Эдвард, прежде чем говорить о донорстве органов, надо будет добиться принятия еще одного решения. А в этом штате нет установленного порядка, которому нужно следовать, когда дело доходит до отключения жизнеобеспечения. Если дело касается пациентов с такими травмами, как у твоего отца, еще до того, как зайдет речь о донорстве органов, ближайшие родственники должны принять решение о прекращении лечения.

– Мы с отцом не разговариваем уже шесть лет, – признаюсь я. – Я понятия не имею, что он ест на завтрак, и уж тем более какого решения он бы от меня ждал в подобной ситуации.

– Тогда, – произносит Трина, – я считаю, что тебе нужно поговорить с сестрой.

– Она не хочет со мной разговаривать.

– Ты уверен? Или ты не хочешь с ней разговаривать?

Через несколько минут она уходит, я запрокидываю голову и вздыхаю. Трина абсолютно права. Я скрываюсь в палате с отцом именно потому, что он без сознания и не может высказать, насколько зол за мой побег шесть лет назад. С другой стороны, сестра может и обязательно выскажет. Во-первых, за то, что ушел, не сказав ни слова. А во-вторых, за то, что вернулся и занял место, по праву принадлежащее ей, ведь кто сейчас знает отца лучше ее? Да и отец, скорее всего, хотел бы видеть у своей постели Кару, будь у него выбор.

Я понимаю, что все еще держу в руке отцовский бумажник. Достаю оттуда водительское удостоверение, провожу пальцем по маленькому сердечку – значку донора органов. Но когда я поднимаюсь, чтобы засунуть его обратно, замечаю в ламинированном кармашке кое-что еще.

Это фотография, вырезанная так, чтобы поместиться в маленьком отделении бумажника. Она сделана в 1992 году на Хэллоуин. На мне бейсболка, покрытая мехом, с торчащими вверх острыми ушами. Лицо раскрашено, чтобы походить на морду. Мне было четыре года, и я хотел костюм волка.

Интересно, знал я тогда, что отец любит этих животных больше, чем меня?

И почему он держит эту фотографию в бумажнике, несмотря на все, что произошло между нами?

Хотя я был на семь лет старше Кары, я ей завидовал.

Ее каштановые локоны и пухлые щечки привлекали внимание, и люди часто останавливали везущую коляску мать, чтобы выразить восторг по поводу красивого ребенка. И только потом замечали стоявшего рядом угрюмого второклассника, худого и застенчивого.

Но я завидовал не внешности Кары, а ее уму. Она никогда не принадлежала к тем детям, которые просто играют в куклы. Вместо этого она расставляла игрушки по всему дому и разыгрывала до мелочей продуманную историю о сироте, зайцем плывущей через океан на пиратском корабле в поисках женщины, которая продала ее при рождении, чтобы спасти мужа от пожизненного заключения. Учителя в начальной школе всегда писали в табелях о ее склонности к фантазированию. Однажды маму вызвали к директору, потому что Каре удалось убедить одноклассников, будто ее дедушка-астрофизик совершенно точно сказал, что к шести часам вечера Солнце врежется в Землю и мы все умрем.

Несмотря на то что между нами была значительная разница в возрасте, я иногда соглашался поиграть с ней. Одна из ее любимых игр заключалась в том, чтобы спрятаться в шкафу в спальне и дать команду на взлет. В темноте она болтала о планетах, мимо которых мы пролетали, а когда снова открывала дверцы, с восторгом описывала шестиглазых пришельцев и дрожащие, как зеленое желе, горы.

И хотя я был достаточно взрослым, чтобы не попадаться на уловки сестры, больше всего на свете мне хотелось увидеть этих инопланетян и горы. Наверное, еще в детстве, когда я понял, что отличаюсь от других детей, во мне жила огромная надежда на возможные перемены – мол, я смогу стать таким же, как все. Но каждый раз, когда я открывал дверцу шкафа и оглядывался вокруг, видел все тот же старый комод, бюро и маму, убирающую выглаженное белье Кары.

Неудивительно, что, когда отец отправлялся в свою глушь, Кара всегда отвечала по-разному на вопросы о его местонахождении. Папа в Каире, помогает египтологам на раскопках. Папа проходит подготовку к космической миссии. Папа снимает фильм с Брэдом Питтом в главной роли.

Понятия не имею, действительно ли сестра верила в то, что говорила, но могу сказать только одно: хотелось бы мне так же легко придумывать оправдания для отца.

Этаж больницы, где лежит Кара и другие пациенты с ортопедическими проблемами, сильно отличается от отделения интенсивной терапии. Во-первых, здесь намного больше движения вокруг, и на смену мертвой тишине реанимации приходят разнообразные междометия, издаваемые медсестрами, пока те ухаживают за пациентами, скрип тележки с книгами, которые раздает волонтер, и шелест голосов из дюжины телевизоров, просачивающийся через двери палат.

Когда я вхожу в комнату Кары, она смотрит «Колесо Фортуны».

– Только праведники умирают молодыми, – произносит сестра в ответ на задание на экране.

Мать замечает меня первой.

– Эдвард? – встревоженно спрашивает она. – Что случилось?

Естественно, первая мысль, которая приходит ей в голову, – об отце. От выражения лица Кары у меня сводит живот.

– С отцом все в порядке. То есть, конечно, он не в порядке, но все так же. Ничего не изменилось.

Я чувствую, что уже начинаю все портить.

– Мам, можно мне поговорить с Карой наедине?

Мама переводит взгляд на Кару, но потом кивает:

– Пойду позвоню близнецам.

Я опускаюсь на освобожденный матерью стул и подтаскиваю его поближе к кровати.

– Ну… – неловко начинаю я, указывая на перевязанное плечо Кары. – Сильно болит?

Сестра не сводит с меня неподвижного взгляда.

– Бывало и хуже, – ровным голосом отвечает она.

– Я… мм… мне очень жаль, что наша встреча случилась при таких обстоятельствах.

Кара поджимает губы и дергает плечом:

– Ага… Зачем ты вообще приехал? Почему бы тебе просто не вернуться к своим делам и не оставить нас в покое?

– Если хочешь, я так и сделаю. Но мне бы очень хотелось рассказать тебе, чем я занимался. И еще мне бы очень хотелось узнать, чем ты занимаешься.

– Я живу с отцом. Не понимаю, почему ты притворяешься, будто знаешь его лучше меня.

Я потираю лицо рукой:

– Мне и так тяжело, ты можешь попытаться ненадолго забыть о ненависти ко мне?

– Ой, точно! Ты прав. О чем я только думаю? Я же должна поприветствовать тебя с распростертыми объятиями и забыть о том, что благодаря тебе наша семья развалилась. Потому что ты эгоист и, вместо того чтобы попытаться спокойно все обсудить, взял и сбежал. А теперь въезжаешь в больницу на белом коне и притворяешься, что переживаешь за отца.

Мне никак не убедить ее, что даже половины земного шара недостаточно, чтобы изгнать человека из мыслей. Я пытался и знаю, о чем говорю.

– Я знаю, почему ты сбежал, – говорит Кара, вздернув подбородок. – Признался отцу, что ты гей, и он вышел из себя. Мама мне все рассказала.

Когда я уходил, Кара была слишком маленькой, чтобы понять причину, но она выросла и начала задавать вопросы. Естественно, мать объясняла ей ситуацию так, как сама ее понимала.

– И знаешь что? Мне все равно, почему ты сбежал, – продолжает Кара. – Я лишь хочу понять, зачем ты вернулся, если никто не хочет тебя здесь видеть.

– Мама хотела, чтобы я приехал. – Я делаю глубокий вдох. – И я сам хочу быть здесь.

– Неужели ты нашел в Таиланде своего Иисуса? Или Будду? И сейчас хочешь искупить прошлые грехи, чтобы с чистой кармой перейти на следующий этап жизни? Но знаешь, что я скажу тебе, Эдвард? Я тебя не прощаю. Так что вот.

Почему-то я ожидаю, что сейчас она покажет мне язык. Ей больно, убеждаю я себя. Она злится.

– Послушай, если тебе нравится меня ненавидеть, ну что поделаешь. Если хочешь, чтобы следующие шесть лет я каждый день просил у тебя прощения, я согласен. Но речь сейчас идет не о нас. У нас будет достаточно времени, чтобы разобраться в происходящем между нами. Но у папы нет этого времени. Мы должны в первую очередь думать о нем. – (Кара наклоняет голову, и я воспринимаю жест как согласие.) – Врачи говорят… что его травмы слишком серьезные и не стоит надеяться на выздоровление…

– Врачи его не знают, – отвечает Кара.

– Но они врачи, Кара.

– Ты его тоже не знаешь…

– Что, если он никогда не проснется? – перебиваю я. – Что мы тогда будем делать?

По разлившейся по лицу сестры бледности я понимаю, что ей и в голову не приходило такое развитие событий. А если и приходило, она не позволила даже намеку на сомнения проникнуть в свои мысли из опасения, что с неумолимостью рака оно пустит корни, словно растущий летом вдоль дороги кипрей.

– О чем ты говоришь? – шепчет она.

– Кара, он не может всю оставшуюся жизнь лежать подключенным к аппаратам.

У сестры распахивается рот.

– Боже мой! Неужели ты ненавидишь его так сильно, что готов убить?

– Я не чувствую к нему ненависти. Ты можешь мне не верить, но я достаточно люблю отца, чтобы думать о том, чего хотел бы он, а не мы.

– Значит, ты выбрал дерьмовый способ показать свою любовь.

Ругательство из уст младшей сестры – все равно что скрип гвоздей по доске.

– Только не говори, что отцу понравится, что за него дышат машины. Что он захочет жить с сиделкой, которая будет купать его и менять подгузники. Что он не будет скучать по работе с волками.

– Он боец. Он никогда не сдается. – Кара качает головой. – Поверить не могу, что мы вообще это обсуждаем. И еще я не могу поверить, что ты считаешь, будто имеешь право говорить мне, чего хочет или не хочет отец.

– Просто я реалист, вот и все. Ты должна быть готова сделать трудный выбор.

– Выбор?! – Кара задыхается на этом слове. – Я знаю все о трудном выборе. Как держать себя в руках и не сорваться, когда родители разводятся. Даже несмотря на то, что единственный человек, который мог бы разделить мои чувства, меня бросил. Как выбрать, с кем жить, с матерью или отцом, если независимо от моего решения второй близкий человек будет страдать. Я сделала свой трудный выбор и выбрала отца. Так как ты смеешь говорить, что сейчас я должна предать его?

– Я знаю, ты его любишь. Я понимаю, ты не хочешь его потерять…

– Перед уходом ты сказал маме, что мечтаешь убить отца, – резко бросает Кара. – Видимо, ты рад, что тебе наконец представилась такая возможность.

Я не могу винить мать за то, что рассказала о моем заявлении сестре. Ведь это правда.

– Это было очень давно. Все меняется.

– Вот именно. И через две недели или через два месяца, а может, намного позже, отец сам выйдет из этой больницы.

Навещающие отца неврологи говорят совсем другое. Своими глазами я тоже вижу совершенно другое. Однако я понимаю, что Кара права. Как я могу принимать семейное решение совместно с сестрой, если давно не являюсь частью этой семьи?

– В любом случае прости, что я ушел. Но теперь я здесь. Знаю, что тебе больно, но на этот раз тебе не придется переживать это в одиночку.

– Если ты хочешь хоть как-то загладить свою вину, – говорит Кара, – скажи врачам, что я должна принимать решения о том, что будет происходить с отцом.

– Ты еще несовершеннолетняя. Они не станут тебя слушать.

Она пристально смотрит на меня:

– Но ты же можешь меня слушать.

По правде говоря, я тоже хочу, чтобы отец пришел в себя и поправился, но вовсе не потому, что он этого заслуживает.

Просто я хочу уехать отсюда как можно скорее.

Кара права. Шесть лет назад я перестал быть частью этой семьи. Нельзя просто вернуться и притворяться, что гладко вписался на свое место.

Я так и говорю мерящей коридор шагами матери, когда выхожу из палаты Кары.

– Я возвращаюсь домой.

– Ты уже дома.

– Ма, кого мы собираемся обманывать? Кара не хочет видеть меня здесь. Я понятия не имею, чего хотел бы от нас сейчас отец. От меня нет никакого толку, я только мешаю.

– Ты устал. Не просто устал, а переутомился, – успокаивает мать. – Ты сутки провел в больнице. Тебе надо поспать в нормальной кровати.

Она лезет в сумочку, достает цепочку со множеством ключей и снимает с нее один.

– Я не знаю, где ты сейчас живешь, – отвечаю я.

Мое признание только подчеркивает, что я больше не принадлежу к их миру.

– Но ты знаешь, где жил раньше, – возражает мать. – Это запасной ключ, и я держу его на случай, если Кара потеряет свой. В доме никого нет, естественно. В любом случае тебе было бы неплохо наведаться туда, убедиться, что все в порядке.

Как будто можно ожидать взлома в Бересфорде, штат Нью-Гэмпшир.

Мать вкладывает ключ в мою ладонь.

– Утро вечера мудренее, – добавляет она.

Я понимаю, что должен отказаться и разрубить этот узел раз и навсегда. Сесть в машину, доехать до аэропорта и купить билеты на первый же рейс в Бангкок. Но в голове словно гудит рой мух, а вкус сожалений во рту похож на горький миндаль.

– Только на одну ночь, – заявляю я.

– Эдвард… – Мать продолжает говорить, пока я удаляюсь от нее по коридору. – Тебя не было шесть лет. Но до отъезда ты прожил с ним восемнадцать. Ты знаешь о нем больше, чем тебе кажется.

– Этого я и боюсь, – отвечаю я.

– Что не сможешь принять правильное решение?

Я качаю головой:

– Как раз что смогу. Но по неправильным причинам.

Я ощущаю себя Алисой в Стране чудес.

Дом, куда я вошел, выглядит знакомым, но совершенно другим. Диван, лежа на котором я обычно смотрел после школы телевизор, изменился – он обзавелся полосатой обивкой вместо однотонной красной. Стены увешаны фотографиями отца с волками, но тут и там между ними вклинились школьные фотографии Кары. Я медленно обхожу их, рассматривая разрозненные иллюстрации взросления сестры.

В процессе я спотыкаюсь о пару ботинок, но они мало напоминают ее легкие детские кроссовки. Обеденный стол завален учебниками: сборник задач по математике, мировая история, Вольтер. На кухонной тумбе стоят пустая упаковка из-под апельсинового сока, три грязные тарелки и лежит комок бумажных полотенец. Мусор, оставленный тем, кто собирался вскоре вернуться и навести порядок.

На тумбе я также замечаю почти пустую коробку из-под хлопьев под названием «Лайф». Мне она кажется пророческой метафорой, а не небрежностью при уборке.

В доме также витает запах. Довольно приятный: пахнет улицей, соснами и дымком. Замечали, что, когда приходишь к кому-то в гости, в доме есть определенный запах… но в своем доме запах не чувствуется? Если бы я нуждался в дополнительных доказательствах, что я здесь чужой, то вот одно из них.

Я нажимаю на мигающую красную кнопку на автоответчике. Он прокручивает два сообщения. Одно – от девушки по имени Мэрайя и адресовано Каре.

«Слушай, мне так надо с тобой поговорить, а голосовая почта на твоем мобильном переполнена. Позвони мне!»

Второе – от Уолтера. Он живет в фактории Редмонда. Шесть лет назад он периодически ухаживал за волками, когда отец уезжал по делам. Распиливал туши, поступавшие со скотобойни, и звонил отцу посреди ночи, если кому-то из волков требовалась медицинская помощь, а отец вдруг ночевал дома, а не в трейлере в парке. Наверное, он все еще работает смотрителем, потому что в сообщении Уолтер спрашивает, какое лекарство давать волку.

Уже два дня мой отец не появляется в Редмонде. Вдруг Уолтер до сих пор не знает об аварии?

Я нажимаю на все подряд кнопки на телефоне, но не могу понять, как позвонить по последнему входящему номеру. В любом случае в доме должна быть адресная книга. Или контактные данные Уолтера могут храниться в компьютере.

Кабинет отца.

Так я называл его в детстве, хотя, насколько мне известно, отец никогда не пользовался этой комнатой. Формально это помещение отводилось под гостевую спальню, но там стоял канцелярский шкаф, письменный стол и семейный компьютер. А гости к нам никогда не приезжали. Именно туда я приходил два раза в неделю, чтобы оплатить семейные счета. Это считалось моей обязанностью, в то время как Кара отвечала за загрузку и разгрузку посудомоечной машины. Нам всем пришлось вносить свою лепту в хозяйство, когда отец уехал в Канаду, чтобы пожить в дикой стае. Наверняка он предполагал, что мать возьмет на себя заботу о финансовой стороне, но она всегда затягивала с оплатой, и после того, как нам дважды отключали отопление из-за просроченных платежей, мы решили, что оплатой займусь я. Так что в пятнадцать лет я уже знал, сколько денег тратится на содержание дома. Благодаря долгу на кредитной карте я узнал о процентных ставках. Я подводил баланс по чековой книжке. И после возвращения отца по молчаливому согласию я продолжил заниматься финансами семьи. Мысли отца постоянно разлетались в миллион разных мест, но ни разу не завели его за письменный стол с пачкой счетов, требующих оплаты.

Может показаться странным, что подросток отвечает за ведение семейного бюджета, что родители пренебрегают своими обязанностями. Я бы мог поспорить, что брать с собой детей в загоны с волками тоже не является образцом воспитания. Но никто и глазом не моргнул, когда Кара в двенадцать лет стала фотогеничной звездой шоу «Планета животных». Отец отличался даром убеждать даже самых злостных скептиков, что у него все под контролем.

Компьютерное кресло осталось прежним образчиком эргономичной мебели со множеством роликов и рычагов, позволяющих отрегулировать абсолютно все и не мучиться болями в спине. Мать нашла его на гаражной распродаже за десять долларов. Но компьютер поменяли, и вместо громоздкого системного блока на столе стоит изящный маленький «MacBook Pro». С заставки на экране на меня смотрит волк, и в его желтых глазах столько мудрости, что какое-то время я не могу отвести взгляд. Я по очереди открываю картотечные ящики и в одном нахожу кипу конвертов. На некоторых стоит пометка «ПРОСРОЧЕНО». Меня словно тянет магнитом, и я принимаюсь их сортировать. В ящике справа я нахожу чековую книжку, ручку, марки. По размеру пачки конвертов можно подумать, что счета не оплачивались с моего отъезда.

Честно говоря, я бы не удивился.

Я уже успел забыть, что привело меня в кабинет. Вместо этого я начинаю автоматически просматривать почту и выписывать чеки, подделывая подпись отца. Каждый раз, когда я открываю конверт, сердце на миг замирает, потому что ожидаю увидеть бланк шестилетней давности. Тот счет, от которого я лишился дара речи. Которым хотелось размахивать перед лицом отца, и пусть бы он попробовал солгать мне еще раз.

Но в этой стопке я не нахожу ничего подобного. Счета за коммунальные услуги, превышение лимита на кредитных картах и предупреждения от коллекторских агентств. После счета за телефон, электричество и квитанции за доставку масла мне приходится остановиться, потому что баланс чековой книжки уходит в отрицательные цифры.

Куда, черт побери, подевались деньги?!

Если бы мне предложили угадать, я бы поставил на Редмонд. У отца сейчас на содержании пять вольеров, пять отдельных стай. И дочь в придачу. Покачав головой, я открываю верхний ящик и укладываю обратно неоплаченные счета. Это не моя проблема. Я не бухгалтер отца. Я ему вообще больше никто.

Заталкивая конверты в слишком маленькое для них пространство, я замечаю пожелтевший листок, замятый в полозке ящика. Засунув руку внутрь, я пытаюсь его вытащить. Уголок отрывается, но мне все же удается вытянуть лист и разгладить его на столе рядом с ноутбуком…

Мне снова пятнадцать.

Вечером перед отъездом отца мы с Карой прятались.

Весь день в доме раздавались крики. Кричала мать, затем орал отец, потом мать разрыдалась.

– Если ты уедешь, можешь не возвращаться! – выкрикнула она.

– Ты же не всерьез, – ответил отец.

Кара посмотрела на меня. Она жевала свою косичку, и та выпала изо рта мокрой, как кисточка для рисования.

– Она же не всерьез? – спросила Кара.

Единственное, что я знал о любви, – она всегда безответная. Левон Якобс, мальчик с кожей цвета горячего шоколада, сидевший передо мной на алгебре, знал статистику всех игроков «Бостон брюинз». Он заговорил со мной только однажды, когда ему понадобился карандаш. К тому же, как и всем остальным мальчикам в моем классе, ему нравились девочки. Мать любила отца, но он думал только о своих глупых волках. Отец любил волков, но даже он признавал, что они не любят его в ответ и не стоит приписывать человеческие чувства диким животным.

– Это безумие! – закричала мать. – Люк, семейные люди так себя не ведут! Взрослые люди так себя не ведут!

– Ты так говоришь, словно я нарочно стараюсь задеть тебя, – ответил отец. – Это наука, Джорджи. И это моя жизнь.

– Именно, – ответила мать. – Твоя жизнь.

Кара прижалась ко мне спиной. Она была настолько худой, что я чувствовал выступы ее позвонков.

– Я не хочу, чтобы он умирал, – прошептала сестра.

Отец собирался жить в лесу без палатки, еды и какой-либо защиты, кроме брезентового комбинезона. Он планировал следить за естественным коридором миграции волков в Канаде и влиться в стаю, как уже проделывал с живущими в неволе группами. Если получится, он станет первым человеком, изучившим жизнь дикой стаи.

Конечно, если он останется в живых, чтобы рассказать о своих открытиях.

Голос отца смягчился и стал похож на войлок:

– Джорджи, не будь такой. В мою последнюю ночь дома.

Ответом ему послужила тишина.

– Папа обещал мне, что вернется, – прошептала Кара. – Он сказал, что, когда подрасту, я смогу отправиться с ним.

– Ни в коем случае не говори этого маме.

Я больше не слышал голосов родителей. Может, они помирились. Похожие споры происходили в нашем доме все шесть месяцев с тех пор, как отец объявил, что собирается в Квебек. Я мечтал, чтобы он поскорее уехал, потому что тогда родители, по крайней мере, перестанут ругаться.

Мы услышали, как хлопнула дверь, и через несколько секунд в дверь моей спальни постучали. Я жестом показал сестре затаиться и открыл дверь. На пороге стоял отец.

– Эдвард, нам надо поговорить.

Я распахнул дверь, но он покачал головой и жестом позвал меня за собой. Я бросил быстрый взгляд на Кару, призывая не шуметь, и пошел за отцом в комнату, считавшуюся его кабинетом, хотя на самом деле там стояло несколько коробок, письменный стол и лежала куча писем, до просмотра которых ни у кого не доходили руки. Отец убрал со складного стула стопку книг, освободив мне место, порылся в ящике стола и вытащил два стакана и бутылку шотландского виски.

Какое доверие: я и так знал, что она там хранится. Я даже сделал из нее несколько глотков. Отец пил крайне редко, потому что волки чуяли алкоголь в крови, и он вряд ли заметил бы, что спиртного в бутылке убавляется. Не стоит забывать, что мне было пятнадцать, и я также знал, что в стопке старых журналов «Лайф» на чердаке лежат два «Плейбоя» за декабрь 1983-го и март 1987-го. Я много раз перечитывал их в надежде, что наконец-то почувствую проблеск вожделения при виде обнаженной девушки. Но предложения выпить от отца не ждал – по крайней мере, пока мне не исполнится двадцать один год.

Мы с отцом не смогли бы стать менее похожими друг на друга, даже если бы специально пытались. И дело не в том, что я гей, – я никогда не видел и не слышал, чтобы отец проявлял гомофобию. Просто он был современной версией американских первопроходцев – скала-человек, сплошь состоящий из мускулов и грубых инстинктов, – а я предпочитал читать Мелвилла и Готорна. Однажды на Рождество я написал ему в подарок эпическую поэму – я тогда переживал мильтоновскую стадию. Он охал и ахал, перелистывая рукописный текст, а позже я случайно услышал, как он спрашивает мать, что там имелось в виду. Я знаю, отец уважал мою тягу к знаниям; может, он даже видел в ней аналогию с тем зудом, который говорил ему, что пора отправиться в лес и ощутить, как хрустят под ногами сухие листья. Я сбегал от реальности с помощью книг, точно так же как отец сбегал в работу. Но экземпляр «Улисса» поставил бы его в тупик не меньше, чем меня ночь, проведенная в глухом лесу.

– Ты будешь хозяином в доме, – заявил он.

По тону его голоса я сразу понял, что он намекает на сомнения: смогу ли я убедительно сыграть возложенную на меня роль? Он налил по сантиметру янтарной жидкости в каждый стакан и протянул один мне. Отец выпил виски плавным глотком; я отхлебнул из своего дважды, почувствовал, как по внутренностям растекся огонь, и поставил на стол.

– Пока меня не будет, тебе придется принимать трудные решения, – сказал отец.

Я не знал, что ответить. И понятия не имел, о чем он говорит. Ведь то, что отец где-то далеко бегает с волками по лесу, совсем не означает, что мать не заставит меня убираться в своей комнате или делать домашнюю работу.

– Не думаю, что до этого дойдет, но все же.

Он вынул из-под пресс-папье на столе лист бумаги и придвинул мне.

Содержание было простым и написанным от руки.

Если я буду не в состоянии выразить свою волю, разрешаю моему сыну Эдварду принимать все необходимые решения о моем лечении.

Ниже – линия для его подписи. И еще ниже – линия для моей.

Сердце заколотилось пушечными залпами.

– Я не понимаю, – сказал я.

– Сначала я попросил маму, но она отказалась. Она не хочет делать ничего, что может походить на одобрение этой поездки. Но с моей стороны будет безответственно не думать о том… что может случиться.

Я уставился на отца:

– Что может случиться?

Конечно же, я знал ответ. Мне нужно было услышать, как отец вслух признается, что готов рисковать всем ради животных. Что он выбирает их, а не нас.

Отец не стал отвечать прямо:

– Слушай, мне нужно, чтобы ты это подписал.

Я взял листок бумаги. Под пальцами ощущались небольшие углубления и бугорки там, где ручкой провели с сильным нажимом, и меня внезапно затошнило от мысли, что всего пару минут назад отец размышлял о смерти.

Он протянул мне ручку. Я промахнулся и уронил ее на пол. Когда мы наклонились за ручкой и пальцы отца коснулись моих, меня словно током ударило. И тогда я понял, что подпишу эту бумагу, даже против своего желания. Потому что, в отличие от матери, я недостаточно силен, чтобы дать ему уйти, возможно навсегда, жалея, что все не повернулось иначе. Он предлагал мне шанс стать кем-то, кем я никогда раньше не был: тем сыном, о котором он мечтал, на кого мог положиться. Я должен стать тем, к кому он захочет вернуться, или как иначе мне продолжать верить, что он вернется?

Отец нацарапал свою подпись внизу страницы и передал ручку мне. На сей раз я удержал ее в пальцах. Тщательно вывел первую букву своего имени и остановился.

– А если я не буду знать, что делать? – спросил я. – Что, если я сделаю неправильный выбор?

И тут я понял, что отец относится ко мне как к взрослому, а не как к ребенку; он перестал притворяться. Он не стал говорить, что все будет хорошо; он не стал лгать.

– Очень просто. Если я не смогу отвечать за себя сам и тебя спросят, скажи им, чтобы отпустили меня.

Существует ошибочное мнение, что можно повзрослеть в одночасье. На самом деле детство остается позади намного быстрее, в один миг. Я взял ручку и дописал свое имя. Затем поднял стакан с виски и осушил его одним глотком.

На следующее утро, когда я проснулся, отца уже не было дома.

Я долго смотрю на шипастый, вьющийся почерк пятнадцатилетнего себя, будто в зеркало своих мыслей. Я совсем забыл об этой бумажке – и отец тоже. Спустя год и триста сорок семь дней он выбрался из канадской глуши с волосами до пояса, запекшейся на бородатом лице грязью и перепугал до смерти группу школьниц на стоянке у шоссе. Отец вернулся домой и обнаружил, что семья продолжает жизнь без него. Он с трудом заново привыкал к простым вещам, например к душу, приготовленной пище и человеческому языку. Ни он, ни я больше никогда не упоминали об этом листке бумаги.

Не один раз я слышал посреди ночи шаги, и когда тихонечко спускался вниз, то обнаруживал отца на газоне на заднем дворе спящим под ночным небом. Уже тогда мне следовало понять, что стоит человеку почувствовать вкус к жизни на природе, как любой дом покажется тюрьмой.

Я выхожу из кабинета, все еще сжимая в руке пожелтевшую бумагу. В темноте я поднимаюсь мимо розового смазанного пятна комнаты сестры и мешкаю на пороге своей детской спальни. Включив свет, я вижу, что ничего не изменилось. Односпальная кровать застелена синим одеялом. Стены по-прежнему завешаны постерами «Green Day» и «U2».

Пройдя дальше по коридору, я попадаю в спальню родителей. Видимо, теперь только отцовскую. Покрывало с обручальными кольцами из моих воспоминаний исчезло, но кровать заправлена без единой складки, и край зеленого охотничьего одеяла отогнут с военной аккуратностью. На ночном столике стоит стакан воды и будильник. Телефон.

Это не тот дом, что живет в моих воспоминаниях. Это не мой дом. Но дело в том, что Таиланд тоже не мой дом.

Последние пару дней я непрерывно думаю о том, что будет дальше – не только с отцом, но и со мной. У меня есть жизнь за границей, но ею вряд ли можно похвастаться. Работа без каких-либо перспектив и несколько друзей, как и я, бегущих от чего-то или кого-то. Хотя я приехал сюда против воли с намерением по-быстрому исправить проблемы и вернуться в свое убежище на другом конце мира, все изменилось. Я не в состоянии ничего исправить – ни отца, ни себя, ни свою семью. Все, что остается, – это попытаться залатать дыры и изо всех сил надеяться, что лодка выдержит течь.

Намного проще было убеждать себя, что мое место в Таиланде, где я мог упиваться старыми обидами и с каждым бокалом в бангкокском баре проигрывать события, которые привели к отъезду. Но это было до того, как я увидел недоверие в глазах сестры и стены дома, где не нашлось места даже для крошечной моей фотографии. Сейчас я уже не чувствую себя безвинно пострадавшим изгнанником. Я просто чувствую себя виноватым.

Однажды я принял радикальное, сиюминутное решение навсегда оставить позади знакомую жизнь. Сейчас я снова принимаю такое же решение.

Я достаю телефон и звоню милой вдове, у которой в Чиангмае снимаю квартиру. Каждую неделю она зовет меня в гости на обед и пересказывает одни и те же истории о своем муже и их первой встрече. На запинающемся тайском я рассказываю об отце, прошу запаковать мои вещи и отправить по этому адресу. Затем я звоню своему боссу в языковой школе и оставляю на голосовой почте сообщение, где извиняюсь за то, что уехал посреди семестра, и объясняю, что у меня чрезвычайная семейная ситуация.

Снимаю ботинки и ложусь на кровать. Я складываю лист бумаги пополам, затем еще раз пополам и засовываю в карман рубашки.

Пусть это было давно, но однажды отец доверился мне и рассказал, чего бы хотел в ситуации, в которой сейчас оказался. Пусть это было давно, но однажды я обещал, что исполню его просьбу.

Возможно, я уже никогда не смогу рассказать ему, чем занимался после своего ухода, или заставить понять мою точку зрения. Возможно, мне уже не представится шанс извиниться самому или выслушать извинения. Вероятно, он так и не узнает, что я приехал, чтобы сидеть с ним в больничной палате.

Но я его не оставлю.

В Таиланде я всегда засыпал с трудом. Я списывал это на шум, на жару, на гул большого города. Но сейчас я засыпаю за считаные секунды. Во сне я бегу и ощущаю сосновые иглы под босыми ногами, а потом мне снится зима, проникающая под кожу.

Люк

Когда я отправился в леса к северу от реки Святого Лаврентия, на мне был утепленный непромокаемый комбинезон, утепленные ботинки и теплое белье. В карманах лежали сменные носки, шапка и перчатки, моток проволоки, немного бечевки, злаковые батончики и вяленое мясо. Последние деньги – восемнадцать долларов – я отдал дальнобойщику, который перевез меня через границу. Водительское удостоверение я положил в застегивающийся на молнию карман комбинезона. Если все пойдет не по плану, они могут стать единственной ниточкой к опознанию моих останков.

Я не стал брать ни рюкзак, ни спальный мешок, а также ни походную печку, ни спички. Мне не хотелось обременять себя лишними вещами, и я собирался по возможности жить как одинокий волк. В конце концов, основная моя цель заключалась в том, чтобы найти стаю со свободными местами, которая позволит присоединиться к ней. Последним человеком, с которым я говорил перед почти двухлетним перерывом, оказался дальнобойщик. Высадив меня, он пожелал «бон шанс» с квебекским акцентом, а я поблагодарил и проскользнул за стену елок, обрамлявших шоссе. Все прошло без излишней шумихи. Сегодня, скорее всего, мой комбинезон пестрел бы нашивками спонсоров. Я бы потягивал «Гаторад» из бутылки «КэмелБэк», а мои успехи транслировали бы в Интернете и в реалити-шоу по телевизору. Но к счастью, тогда я оказался наедине с волками.

Я мог бы соврать и сказать, что чувствовал себя целеустремленным, храбрым и стойким. По правде говоря, двенадцать часов в день так и было. Я шел по старым вырубкам и порой проходил по двадцать миль в день, но всегда держал путь так, чтобы каждый день можно было добраться до свежей воды. Я изучал помет, чтобы понять, какие животные обитают в этой области, и делал из проволоки, бечевы и веток силки, куда ловил белок, свежевал и ел сырыми. Я мочился в ручьи, чтобы хищники не выследили меня по запаху. Но примерно в семь вечера, когда солнце зажигало верхушки сосен и медленно уходило на отдых, первопроходец во мне исчезал.

Меня охватывал ужас.

Вообразите свой наихудший кошмар. А теперь представьте, что он происходит наяву. Именно так я ощущал себя, когда темнота смыкалась вокруг зловещим кулаком. Каждый писк, уханье и шуршание листьев таили в себе возможную опасность. Когда природа выключает свет, его невозможно включить обратно. Первые четыре ночи в глуши я спал на дереве в полной уверенности, что иначе меня убьет медведь или пума. В пятую ночь я свалился и понял, что с неменьшей вероятностью могу сломать себе шею. После этого я спал на земле, но вполглаза, просыпаясь от малейшего шороха.

Зато учился я с похвальной быстротой. За неделю я понял, что в дикой природе время движется намного медленнее. Ветер никогда не бывает просто ветром – это почта живого мира, он несет с собой новые сведения о погоде, мигрирующих в этой области животных, хищниках. Дождь перестал быть неприятностью – он давал передышку от насекомых и свежую воду для питья. Снегопад больше не доставлял неудобств, он стал новым источником следов и животных, которые могли послужить обедом. Шелест деревьев, пение птиц или шорохи грызунов – все это играет огромную роль в выживании; надо уметь замечать малейший проблеск движения в густом подлеске. Когда речь идет о жизни и смерти, природа включает звук на полную мощность.

Позднее меня постоянно спрашивали, о чем я думал, находясь в одиночестве так долго. По правде говоря, я не думал ни о чем. Я был слишком занят, пытаясь выжить и читая намеки, которые давал лес, как иероглифы без подсказки в виде Розеттского камня. Думая о Каре, Эдварде или Джорджи, я бы отвлекался и в итоге пропустил бы угрозу или представившуюся возможность, а так рисковать нельзя. Поэтому я не думал. Я выживал. Я проводил дни, поражаясь красоте паутины, сплетенной между ветками; зазубренному горному гребню вдалеке; рассвету, растекающемуся по лесам лиловым ковром. Я искал стада оленей и наблюдал, как два бобра строят потрясающую дамбу. Я дремал, потому что спать днем было намного безопаснее, чем ночью.

Целый месяц я не видел и не слышал волков и начинал подозревать, что совершил ошибку.

На четвертой неделе в лесу с северо-востока пришел циклон. Я удалился от берега реки и спрятался в хвойном лесу, потому что еловые деревья хорошо впитывают влагу и земля там будет намного суше. Без возможности поохотиться, голодный и замерзший, я заболел. Я забывался лихорадочным сном под проливным дождем и не мог понять, какого черта сюда забрался. Мне мерещилось, что у леса выросли ноги и корни деревьев лягают меня в живот и в почки. Я заходился в кашле так, что меня рвало желчью. Случались минуты, когда я мечтал, что на меня набредут медведь, пума или рысь и почти безболезненно избавят от мучений.

Оглядываясь назад, думаю, что мне повезло, когда я заболел. Мне пришлось отбросить последние остатки человеческого и начать вести себя как волк. А в таком тяжелом положении волк не станет предаваться отчаянию. Волки никогда не сдаются. Они оценивают ситуацию и думают: «Что я могу съесть? Как я могу защитить себя?» Даже раненый волк будет бежать, пока способен стоять на ногах.

Хотя был всего лишь октябрь, я находился довольно высоко в горах, и дождь превратился в снег. Когда лихорадка отступила, я проснулся и обнаружил, что с ног до головы укрыт белым одеялом, но оно слетело с меня, едва я сел. Я огляделся, убеждаясь, что вокруг безопасно, и увидел долгожданный знак: примерно в трех футах от меня в снегу отпечатался след одинокого волка-самца.

С трудом поднявшись на ноги, я осмотрелся в поисках других следов, говорящих, что здесь побывала стая, но ничего не нашел. Волк либо вышел на разведку для своей стаи, либо был одиночкой.

Он знал, где я нахожусь. Он мог запросто найти дорогу обратно и, обнаружив меня уже в сознании, а не в горячечном бреду, счесть угрозой, которую необходимо устранить. Разумным выходом было бы покинуть это место и не подвергать себя опасности. Но вместо этого я поставил под угрозу свою жизнь и выдал свое местоположение так же явно, как если бы запустил сигнальную ракету.

Я запрокинул голову и завыл.

Кара

Увидев меня на больничной кровати, Мэрайя принимается рыдать. Мне даже смешно оттого, что я здесь пациент, но мне приходится передавать ей коробку с «Клинексом» и уверять, что все будет хорошо. Она протягивает фиолетового плюшевого медведя. В лапе у него воздушный шар с надписью: «ПОЗДРАВЛЯЮ!»

– В «Айпарти» закончились медведи «Выздоравливай», – шмыгая носом, говорит Мэрайя. – Господи, Кара, поверить не могу, что так вышло! Прости.

Я пожимаю плечами, вернее, пытаюсь, потому что одно плечо у меня в гипсе. Я понимаю, что она чувствует себя не менее виноватой за то, что затащила меня на вечеринку, чем я – перед отцом за то, что поехал забирать меня оттуда. Если бы не Мэрайя, я бы не очутилась в Бетлехеме; если бы не я, отец не сел бы за руль. Я даже не хотела туда идти. Мы планировали заказать пиццу и посмотреть какой-нибудь романтический фильм у Мэрайи дома. Но Мэрайя прибегла к кодексу лучших друзей «я бы сделала это для тебя». И я как дурочка согласилась.

– Ты ни в чем не виновата, – говорю я, хотя сама не верю своим словам.

Мать, не покидающая все эти дни больницу, сейчас в комнате для посетителей с близнецами и Джо. Она не стала приводить их ко мне. Боится, что после вида меня в бинтах и с синяками у близнецов начнутся кошмары, и ей не хочется взваливать дополнительные хлопоты на Джо, которому придется с ними разбираться, пока мать ночует в моей палате. От этого я чувствую себя чудовищем Франкенштейна, будто меня нужно прятать от людей.

– Твой отец… он… – спрашивает Мэрайя, не поднимая глаз.

– Тайлер, – обрываю ее я.

Она поднимает красное опухшее лицо:

– Что?

– Расскажи, что случилось.

Тайлер был основной причиной, почему мы отправились на вечеринку. Это он пригласил Мэрайю.

– Он подвез тебя до дому? Вы целовались? Он тебе писал с тех пор?

Даже для меня самой мой голос звучит как перетянутая струна. Лицо Мэрайи сморщивается, и она снова принимается плакать:

– Ты лежишь в больнице, тебе сделали серьезную операцию, твой отец вроде как в коме, и ты хочешь поговорить о парне? Это все не важно, он тут вообще ни при чем.

– Это правда, – тихо говорю я. – Но если бы я не оказалась в больнице и всего этого не случилось, мы бы говорили о Тайлере. И если мы о нем поговорим, то на пять секунд все станет как раньше.

Мэрайя вытирает рукавом нос и кивает:

– Он такой эгоист. Напился и стал рассказывать, как его бывшая девушка сделала летом операцию на груди, как он по ней сохнет.

– Сохнет? – повторяю я. – Он так и сказал?

– Мерзко, правда? – Мэрайя качает головой. – Не знаю, о чем я думала.

– О том, что он похож на Джейка Джилленхола, – напоминаю я. – По крайней мере, ты так сказала.

Мэрайя откидывается на спинку стула:

– В следующий раз, когда я решу тебя куда-нибудь вытащить ради моей несуществующей личной жизни, давай ты просто стукнешь меня поленом?

Я улыбаюсь, и я так давно этого не делала, что лицо сводит.

– Хорошо, – обещаю я.

Я слушаю, как подруга жалуется, что у учителя французского не иначе как опухоль мозга, потому что он задал выучить пять стихотворений за неделю. А Люсиль Демарс, готическую девицу, которая разговаривает только с носком, надетым на правую руку, и называет это перформансом, застукали, когда она занималась сексом с учителем на замене в кабинете музыки.

Я не рассказываю Мэрайе, что, когда впервые увидела отца, мне казалось, будто воздух вокруг затвердел и мне никогда в жизни не удастся втянуть его в легкие.

Я не говорю ей, что чувствую себя так, словно в любой момент могу разразиться слезами.

Я не говорю ей, что сегодня днем я ходила в комнату отдыха для пациентов и искала в Интернете информацию про травмы головы и нашла намного больше рассказов о людях, которые так и не пришли в себя, чем историй с хорошим концом.

Я не говорю ей, что я столько лет мечтала о возвращении брата, а сейчас хочу, чтобы он исчез. Тогда врачи, медсестры и все остальные, кто ухаживает за отцом, будут спрашивать меня, а не его.

Я не говорю ей, что мне тяжело засыпать, а если повезет и удастся задремать, просыпаюсь с криком, вспоминая аварию.

И в особенности я не говорю ей о том, что произошло перед столкновением. И сразу же после него. Вместо этого все сорок минут, пока длится визит Мэрайи, я позволяю себе притворяться, что я все та же девушка, которой была раньше.

Я представляла себе много мгновений, которые доведется пережить вместе с братом, но которых оказалась лишена, потому что он ушел из дома. Например, как он будет допрашивать моего первого парня перед свиданием, или учить меня водить машину на пустых парковках, или купит мне упаковку пива, и мы выпьем ее под трибунами на стадионе после выпускного. Когда он уехал и родители развелись, я писала ему каждую ночь. В моей кладовке, где-то между плюшевыми зверями, с которыми я не могу расстаться, и не налезающей больше одеждой, стоит обувная коробка, доверху заполненная неотправленными письмами, потому что я не знала его адреса.

Если честно, я часто представляла нашу встречу. Я думала, что она состоится в день моей свадьбы. Эдвард появится, когда настанет пора идти к алтарю, и скажет, что никак не мог пропустить замужество младшей сестренки. Я воображала немного размытую картинку, как в фильмах на канале «Лайфтайм», и как Эдвард скажет, что я выросла еще большей красавицей, чем он представлял. Вместо этого я получила скованное приветствие над аппаратом искусственного дыхания отца. Мать сказала, что Эдвард пару раз спускался проведать меня после операции, пока я отходила от наркоза, но вполне вероятно, что она придумывает, боясь расстраивать меня.

Поэтому, когда он стоит в изножье моей кровати и разговаривает со мной, происходящее кажется абсурдным. За его спиной телевизор с выключенным звуком показывает, как участник раскручивает «Колесо Фортуны».

– Тебе больно? – спрашивает брат.

«Нет, я здесь ради изысканной кухни», – про себя отвечаю я. В телевизоре открывают гласную букву. В слове две «А».

– Бывало и хуже, – отвечаю я.

Отец часто говорил, что раненый волк не похож на себя. Он может считать тебя братом, но при этом перегрызть глотку. Когда добавляется боль, исход становится непредсказуемым. Сказав Эдварду, что мне не больно, я солгала. Хотя плечо и не болит благодаря лекарствам, морфин не действует на душевные раны.

Это единственное объяснение, которое приходит в голову, почему я каждым словом пыталась оттолкнуть его, как оружием, хотя больше всего на свете мне хотелось прижаться к нему.

– Я знаю, почему ты ушел, – заявляю я. – Мать мне все рассказала.

Меня не волнует, что он гей. Но мне всегда казалось, что уход брата окружен тайной, до которой меня не допускают. Сначала мать сказала, что Эдвард и отец крупно поссорились. Со временем я узнала, что Эдвард признался отцу в своей ориентации, а отец сказал нечто ужасное и брату пришлось уехать. Но я вот что думаю: миллионы подростков-геев признаются родителям и многие сталкиваются с эмоциональной реакцией. Из-за того что отец повел себя не идеально, Эдвард сбежал. Потом мать обвинила отца, и в итоге они развелись. Вот и вся история моей жизни в обрамлении импульсивного желания брата уйти, громко хлопнув дверью.

– Знаешь что? – говорю я. – Мне все равно, почему ты сбежал.

И я не обманываю. Мне все равно, почему Эдвард ушел. Но мне очень хочется знать, почему я не стала достаточной причиной, чтобы он остался.

Слезы подступают к глазам предательски близко. Я виню тот факт, что в больнице невозможно нормально выспаться, тебя постоянно будят, чтобы измерить давление или температуру. Я не позволю себе верить, что расстроилась из-за Эдварда. Я потратила столько усилий, чтобы запереть свои чувства за кирпичной стеной, и никогда не признаюсь, что ему удалось расшатать ее так быстро.

– Неужели ты нашел в Таиланде своего Иисуса? Или Будду? – говорю я. – Но знаешь, что я скажу тебе, Эдвард? Я тебя не прощаю. Так что вот.

Сейчас я похожа на избалованную девочку. Это он довел меня. Я еще больше ненавижу его за то, что он превратил меня в кого-то другого, чем за то, что он сидит наверху с отцом, притворяясь не тем, кто есть на самом деле.

Но Эдвард даже бровью не ведет, будто читает мои мысли с помощи некоего волшебного Розеттского камня и понимает: я говорю не то, что думаю.

– Сейчас речь идет не о нас, – терпеливо объясняет он, не выходя из себя. – У нас будет достаточно времени, чтобы разобраться в происходящем между нами. Но у папы нет этого времени.

У меня кружится голова оттого, что он наконец-то интересуется моим мнением об отце. На секунду я чувствую себя до смешного счастливой, как тогда, когда Эдвард забирал меня из школы на своей развалюхе, а моим друзьям приходилось ехать домой с мамами на намного менее крутых машинах. Брат даже разрешил дать имя его машине. Он предлагал назвать ее «Погоня», «Гадюка», «Люцифер». Как-нибудь стильно. Но я назвала ее «Генриетта».

– Кара, он не может всю оставшуюся жизнь лежать подключенным к аппаратам.

Может, виноваты обезболивающие в крови или просто потрясение от услышанного. Но мне требуется несколько секунд, чтобы расставить все точки над «i». Чтобы понять: мой брат, ушедший из дома после ссоры с отцом, вынашивал ненависть, как сорняк, пока много лет спустя она не разрослась и не заполонила его.

– Неужели ты ненавидишь его так сильно, что готов убить?

Глаза Эдварда темнеют. Мои тоже темнеют, когда я злюсь. Как странно видеть эту особенность на чужом лице.

– Ты должна быть готова сделать трудный выбор.

Я не могу больше сдерживаться. Кто он такой, чтобы говорить мне о выборе, если бросил семью шесть лет назад? Он понятия не имеет, каково это – слышать через стену, как мать плачет по ночам; каково это – когда незнакомая женщина подходит во время ежедневных волчьих разговоров отца и сует бумажку со своим номером телефона. Он понятия не имеет, каково это – присутствовать на второй свадьбе, а затем прийти домой и обнаружить отца пьяным до бесчувствия, спрашивающим, как прошла церемония. Он понятия не имеет, каково это – отвечать за покупку продуктов, чтобы семья не голодала, подделывать подписи в табеле и придумывать оправдания, когда отец забывает про родительское собрание. Он понятия не имеет, каково это – навещать мать, видеть ее с близнецами и чувствовать себя устаревшей моделью. Он вообще ни о чем понятия не имеет.

Я сделала свой выбор, чтобы сохранить семью, в то время как Эдвард был одержим стремлением ее разрушить. Потому что в итоге единственный человек, которому можно доверять, – это тот, за которого отдашь жизнь. И я собираюсь сделать это для отца, независимо от того, что думает Эдвард.

Я не могу глядеть ему в глаза, поэтому смотрю в телевизор за его плечом. Участница «Колеса Фортуны» проигрывает ход.

– Я знаю, что тебе больно, – спустя несколько мгновений говорит Эдвард, – но на этот раз тебе не придется переживать это в одиночку.

– Это?

Он отводит взгляд:

– Потерю близкого человека.

И все же он не прав. Я еще никогда не чувствовала себя такой одинокой, несмотря на то что брат стоит в трех футах от меня. Поэтому я поступаю, как любой загнанный в угол волк:

– Ты прав. Потому что я собираюсь сделать все от меня зависящее, чтобы папа поправился.

Эдвард поджимает губы.

– Если ты хочешь, чтобы к тебе относились всерьез, веди себя как взрослая, – отвечает он. – Ты слышала, что говорят врачи. Он не вернется, Кара.

Я смотрю на него в упор:

– Ты же вернулся.

Он пытается возражать, но я беру пульт от телевизора и включаю звук. Раздается звонок, когда участник выигрывает двенадцать тысяч долларов за выбор буквы «В». Я нажимаю на кнопку громкости, и аплодисменты заглушают голос Эдварда.

Я веду себя как двухлетний ребенок. Но может, так и надо, потому что маленьким детям по определению нужны родители.

Я упорно смотрю «Колесо Фортуны», пока Эдвард не сдается и не выходит из палаты. Шепотом я произношу ответ на загаданную в программе фразу «Кровь людская не водица».

Следующий участник предлагает букву «П», звучит гудок проигрыша.

Люди иногда такие дураки.

Первый раз я встретилась с волком лицом к лицу, когда мне было одиннадцать. Отец как раз открыл вольер в Редмонде. Он дождался, пока парк закроется, и провел меня через внешнюю ограду ко второй решетке. Внутри жили Вазоли, Сиквла и Кладен – первые волки, которых он привез в парк. Отец приказал мне присесть на корточки и поднести к отделяющей от волков сетке-рабице сжатые кулаки, чтобы костяшки чуть касались проволоки. Так волки привыкнут к моему запаху.

Вазоли, альфа-самка, сразу же ринулась в дальний угол вольера.

– Она больше боится тебя, чем ты ее, – тихо произнес отец.

Сиквла был сигнальщиком, а Кладен – телохранителем. Крупный, с четкими серыми отметинами по спине и хвосту, будто кто-то провел по нему маркером, он сразу же подошел к сетке и уставился на меня круглыми глазами. Инстинктивно я отшатнулась и врезалась в отца, который стоял сзади.

– Они чувствуют запах твоего страха, – сказал он. – Так что не отступай ни на дюйм.

Низким, спокойным голосом он рассказал мне, чего ждать: он откроет внешние ворота, ведущие в вольер, а затем мы зайдем в небольшой сетчатый тамбур и закроем его за собой. Потом отец откроет внутренние ворота, и я войду в вольер. Мне нужно будет сидеть на корточках и не двигаться. Волки будут игнорировать меня или отбегут, но, если я подожду, могут подойти ближе.

– Они чувствуют, когда твое сердце начинает биться быстрее, – прошептал отец. – Так что не давай им понять, что боишься.

Мать не хотела пускать меня в волчий вольер, и правильно делала. Кто добровольно поведет ребенка в самое сердце опасности? Но уже несколько месяцев я наблюдала, как отец вживается в эту стаю. Скорее всего, мне никогда не доведется занять свое место у туши и отрывать от нее зубами мясо, как делал отец, пока по обеим сторонам от него орудовали клыками волки, но он надеялся, что у Вазоли будут волчата, а я хотела помочь их растить.

Я не боялась Вазоли. Будучи вожаком стаи, она и близко ко мне не подойдет. Она хранит все знания стаи и будет держаться от неизвестного объекта как можно дальше. Кладен был крупным самцом, сто тридцать фунтов мускулов, но я боялась его намного меньше, чем Сиквлу, благодаря которому сотрудник парка всего месяц назад попал в больницу, потому что волк прокусил ему палец до кости. Смотритель протянул через рабицу руку, чтобы погладить Сиквлу, потому как тот терся об ограду. И смотритель подумал, что волк просит почесать его, а тот мгновенно развернулся и укусил. Закричав, смотритель попытался вытащить руку, но Сиквла только вцепился сильнее. Если бы он замер на месте, волк, скорее всего, отпустил бы его.

Каждый раз, встречая в Редмонде этого смотрителя с перебинтованной рукой, я содрогалась.

Отец сказал, что, если он будет вместе со мной в вольере, вряд ли Сиквла меня тронет.

– Ты готова? – спросил отец, и я кивнула в ответ.

Он открыл вторые ворота, и мы вошли внутрь. Я присела там, где указал отец, и ждала, пока Кладен пройдет мимо. Я задержала дыхание, но волк всего лишь протрусил к небольшой рощице в задней части вольера. Ко мне направился Сиквла.

– Держись, – прошептал отец.

И тут в него врезался Кладен, опрокинув на землю в виде приветствия.

Поскольку мое внимание на миг рассеялось, Сиквла воспользовался моментом и нацелился мне в горло.

Я чувствовала прикосновение его клыков, жаркое влажное дыхание. Жесткий, колючий и влажный мех.

– Не двигайся, – прокряхтел отец.

Он не мог выбраться из-под Кладена достаточно быстро, чтобы спасти меня.

Сиквла был сигнальщиком; именно такую работу он выполнял в семье. Для него я являлась угрозой, пока не доказано обратное. Даже если я вошла в вольер вместе с отцом, которого волки принимали за своего, это еще не означало, что они хотят видеть меня здесь. Сиквла задавал в своей стае стандарты, и это был его способ выяснить, достойна ли я.

Хотя в тот миг я ни о чем таком не думала. Я думала, что вот-вот умру.

Я не дышала. Не сглатывала слюну. Старалась не дать пульсу выдать мои чувства. Зубы Сиквлы сжались на моей шее. Мне хотелось отшвырнуть его изо всех сил. Но вместо этого я закрыла глаза.

И Сиквла отпустил меня.

Но тут отец наконец избавился от Кладена и схватил меня в объятия. Я не плакала, пока не увидела слезы в его глазах.

Вот что я вспоминаю, выбираясь из кровати в три часа ночи. С одной рукой это не так-то легко сделать, и я абсолютно уверена, что разбужу мать, спящую рядом на раскладном кресле. Но она только поворачивается на другой бок и негромко похрапывает, и я проскальзываю в коридор.

Сестринский пост справа, но лифты слева, значит мне не придется проходить мимо медсестер и отвечать на вопросы, почему я не сплю в такое время. Стараясь держаться в тени, я прохожу по коридору, крепко прижимая забинтованную руку к животу, чтобы не перетрудить плечо.

Я уже знаю, что Эдварда в комнате отца не будет. Мать сказала, что дала ему ключ от дома, и мне от этого не по себе. Скорее всего, Эдвард не станет рыться в моей комнате. Скрывать мне нечего, но все же. Мне не нравится, что он там, пока я здесь.

Дежурный персонал в реанимации не замечает девушку в больничной рубашке с забинтованной рукой, выходящую из лифта. Это прекрасно, потому что я и правда не знаю, как объяснить мое переселение из ортопедического отделения сюда.

Отца заливает голубой свет окружающих его мониторов. На мой взгляд, он выглядит так же, как и вчера, – ведь это хороший знак? Если он, как говорил Эдвард, не вернется, разве не должен он выглядеть хуже?

На кровати достаточно места, чтобы я могла присесть, а потом и прилечь на здоровую сторону. Прооперированное плечо начинает ужасно болеть. Я понимаю, что не могу обнять папу из-за повязок и он тоже не может обнять меня. Поэтому я просто лежу рядом, прижавшись лицом к колючему хлопку больничной рубашки. Я смотрю на экран монитора, где рисуется размеренное, надежное биение его сердца.

В ту ночь, когда я впервые вошла в вольер с волками, я проснулась и обнаружила, что на краю кровати сидит отец и смотрит на меня. Его лицо обрисовывал лунный свет.

– В лесах за мной погнался медведь. Я был уверен, что умру. Не думал, что мне доведется пережить что-то более страшное, – сказал он. – Как же я ошибался! – Он протянул руку и заправил мне волосы за ухо. – Самое страшное в жизни – это думать, что тот, кого ты любишь, умрет.

Теперь я чувствую, как подступающие слезы, словно перышко, щекочут заднюю стенку горла. Сделав глубокий вдох, я смаргиваю их с глаз.

«Они почуют запах твоего страха, – учил меня отец. – Не отступай ни на дюйм».

Люк

Две недели прошло без каких-либо признаков или звуков со стороны волка, который подходил ко мне так близко, пока я болел. И однажды утром, когда я пил из ручья, рядом с моим отражением внезапно возникло еще одно. Волк был большим и серым, с четкими черными полосами на макушке и ушах. Мое сердце заколотилось, но я не оборачивался. Я встретился взглядом с его желтыми глазами в зеркале воды и ждал, что он сделает дальше.

Волк ушел.

Все сомнения на тему «Куда я ввязался» испарились. Именно на это я и надеялся. Если большой зверь, подошедший ко мне у ручья, был действительно диким, значит я вызывал у него такое же любопытство, как и он у меня. И тогда, возможно, мне удастся подобраться достаточно близко, чтобы изучить поведение волков изнутри, вместо того чтобы наблюдать снаружи.

Больше всего на свете мне хотелось снова увидеть волка, но я не знал, как к этому подступиться. Если начать оставлять вокруг места обитания еду, она привлечет не только волка, но и медведей. Если позвать его, он может ответить – даже если он одиночка, иметь товарища всегда безопаснее, чем жить одному, – но зов также сообщит о моем местонахождении другим хищникам. И если честно, хотя мне пока и не встречались здесь следы других волков, я не мог с полной уверенностью сказать, что этот волк поблизости единственный.

Я понял, что, если намерен сделать следующий шаг, придется выйти из зоны комфорта. Вернее, вслепую спрыгнуть с обрыва зоны комфорта.

Я изменил распорядок так, чтобы спать днем и просыпаться на закате. Мне придется передвигаться в темноте, хотя человеческие глаза и тело к такому не приспособлены. Это было намного страшнее, чем любая ночь, проведенная в волчьем вольере в зоопарке. С одной стороны, я проходил почти по десять миль в полной темноте за ночь; с другой – в зоопарке мне не приходилось волноваться о нападении других животных. Здесь если я спотыкался об обнаженный корень, с плеском попадал в лужу или даже наступал на ветку, то посылал сигнал всем обитателям леса о том, где нахожусь. Даже когда я пытался вести себя тихо, все равно находился в невыгодном положении. Другие животные лучше видели и слышали в темноте и наблюдали за каждым моим движением. Стоит упасть, и можно считать меня мертвым.

Первая ночь запомнилась тем, что пот лил рекой, хотя температура приближалась к нулю. Я делал шаг, останавливался и прислушивался, чтобы убедиться, что никто ко мне не подкрадывается. Хотя в небе сияла всего лишь пригоршня звезд, а луна завесила лицо вуалью, глаза достаточно приспособились к темноте, чтобы различать тени. Четкого изображения мне не требовалось. Мне нужно было видеть движение или блеск глаз.

Поскольку я, считай, ослеп, пришлось на полную использовать другие чувства. Я глубоко вдыхал, чтобы с помощью ветра определить запах животных, наблюдающих за моим продвижением. Я прислушивался к шорохам, к шагам. Я шел против ветра. Когда длинные пальцы рассвета обхватили горизонт, мне казалось, что я пробежал марафон или выиграл битву у целой армии. Я пережил ночь в канадском лесу, в окружении хищников. Я выжил. И по большому счету только это имело значение.

Джорджи

На пятый день после аварии я знала, какой суп будут давать в кафетерии, когда сменяются медсестры и где в отделении ортопедии хранятся пакеты с сахаром для кофеварки. Я наизусть выучила состав диеты Кары, чтобы знать, когда можно попросить добавку пудинга. Я узнала, как зовут детей физиотерапевта. Я держу зубную щетку в сумочке.

Прошлой ночью, когда я попыталась уехать на ночь домой, у Кары поднялась температура – инфекция в месте разреза. Хотя сестры убеждали меня, что это обычное дело и мое отсутствие никак не связано с состоянием дочери, я чувствовала себя виноватой. Поэтому я сказала Джо, что останусь в больнице, пока Кару не выпишут. Сильная доза антибиотиков немного приглушила лихорадку, но Кара все еще чувствует себя плохо. Если бы не осложнение, мы бы уже выкатывали ее сегодня из больницы на кресле-каталке. И хотя я знаю, что это невозможно – нельзя заставить себя подхватить инфекцию, – в глубине души уверена, что организм Кары сделал это, желая оставаться поближе к Люку.

Я наливаю пятую чашку кофе за день в небольшой кладовке, где стоит кофеварка, о которой мне известно благодаря добросердечной медсестре. Просто поразительно, насколько быстро из ряда вон выходящие обстоятельства становятся обыденностью. Неделю назад я начинала утро с душа, шампуня, потом упаковывала ланч для близнецов и отводила их на остановку автобуса. Теперь мне кажется абсолютно нормальным носить одну и ту же одежду несколько дней подряд и ждать не автобуса, а обхода врача.

Несколько дней назад одна мысль о черепной травме Люка ощущалась как удар под дых. А теперь я онемела внутри. Несколько дней назад мне приходилось ругаться с Карой, чтобы она оставалась в кровати и не рвалась в палату отца. Сейчас, даже когда социальный работник спрашивает дочь, не хочет ли она навестить Люка, та качает головой.

Мне кажется, Кара боится. Не того, что увидит, а наоборот.

Я тянусь в маленький холодильник за пакетом молока, но он выскальзывает из рук и падает на пол. Белая лужа растекается под ногами и затекает под холодильник.

– Черт возьми! – бормочу я.

– Держите.

Мужчина кидает мне комок коричневых больничных салфеток. Я изо всех сил стараюсь навести порядок, но к глазам подступают слезы. Единственный раз в жизни мне хочется пойти простым путем.

– Вы же знаете, как говорят, – добавляет он, присаживаясь рядом на корточки, чтобы помочь. – Не стоит оно и слезинки.

Первое, что я вижу, – это черные ботинки и синие форменные брюки. Офицер Уигби забирает у меня из рук мокрые салфетки и кидает в мусор.

– У вас должны быть и другие дела, – натянуто произношу я. – Наверняка кто-то сейчас превышает скорость. Или надо перевести через дорогу пожилую леди.

Он улыбается:

– Вы удивитесь, насколько пожилые леди стали самодостаточными в наши дни. Миссис Нг, честно, меньше всего на свете мне хочется беспокоить вас, когда вы и так в большом стрессе, но…

– Тогда не надо, – умоляю я. – Дайте нам пережить случившееся. Дайте мне забрать дочь из больницы и дайте моему бывшему мужу… – Я обнаруживаю, что не могу закончить фразу. – Просто оставьте нас в покое.

– Боюсь, это невозможно, мэм. Если ваша дочь вела машину под действием спиртного, ее может ждать обвинение в непредумышленном убийстве.

Будь Джо здесь, он бы знал, что сказать. Но Джо остался в прошлой жизни, где готовит ланчи для близнецов и провожает их до автобусной остановки. Я выпрямляю спину и с уверенностью, об остатках которой не подозревала, мерю полицейского строгим взглядом:

– Во-первых, Люк жив. То есть ваши обвинения не имеют смысла. Во-вторых, у моего бывшего мужа много недостатков, но он не дурак и не позволил бы Каре сесть за руль по дороге домой, будь она пьяна. Поэтому, если у вас нет твердых фактов и доказательств, что моя дочь виновата в аварии, она остается несовершеннолетней, совершившей ошибку и выпившей, из-за чего отцу пришлось забирать ее из гостей. Если вы собираетесь арестовать ее за употребление алкоголя до совершеннолетия, то надеюсь, что уже арестовали всех подростков, которые были на той вечеринке. А если нет, то, выходит, я была права с самого начала: вас ждут другие дела.

Я проталкиваюсь мимо него и вплываю в палату Кары с высоко поднятой головой. Джо гордился бы мной, но опять же он адвокат защиты и любая возможность утереть нос полицейским для него дело чести. Вместо этого я вдруг думаю о Люке. Он часто говорил, что во мне есть огонь. Поэтому он и хотел жениться на мне. Он говорил, что под шелковой блузкой репортера и дипломом факультета журналистики скрывается человек, готовый сражаться до последнего. Думаю, он считал, что эта искра поможет мне понять человека, каждый день ходящего по лезвию ножа. Он искренне удивился, когда выяснилось, что я хочу свой дом, сад, детей и собаку. Может, во мне и горит искра, но ей нужны крепкие, надежные стены, чтобы не погаснуть.

Уже в палате Кары я обнаруживаю, что оставила кофе офицеру Уигби, а дочь проснулась и сидит в кровати. Ее щеки раскраснелись, а волосы на лбу влажные, что говорит о падении температуры.

– Мам, я знаю, как спасти папу! – скороговоркой выпаливает она.

Люк

Три недели спустя я шел на северо-восток, когда из-за дерева передо мной неожиданно выступил волк. Честно говоря, я не понял, тот ли это серый волк, что приходил к ручью, или другой. Золотые глаза приковали меня на полминуты, что кажется вечностью, когда перед тобой дикое животное. Он не скалил зубы, не рычал и не выказывал страха, из-за чего я понял: он осведомлен о моем присутствии намного дольше, чем я о его.

Волк отвернулся и ушел в лес.

После этого я встречался с волком раз в несколько дней, когда меньше всего ожидал увидеть его. Я вытаскивал свежую добычу из силков и вдруг чувствовал на себе взгляд, оборачивался и видел его. Я открывал глаза после чуткой дремы и обнаруживал, что волк издалека смотрит на меня. Я не разговаривал с ним. Я не хотел, чтобы он считал меня человеком. Вместо этого при каждом его появлении я ложился на землю или перекатывался на спину, подставляя горло и живот, – общепринятый знак доверия. Подставляя самые слабые места, я давал понять, что он может убить меня, быстро или медленно, как пожелает, и спрашивал: «Насколько ты спокоен?» В ответ я ожидал, что доминантный зверь смягчится, чуть сожмет мое горло зубами и отпустит, будто говоря: «Я мог бы ранить тебя… но решил отпустить». И тогда наша иерархия будет установлена.

Однажды вечером, когда я сидел под деревом и размышлял, пойдет ли снег, на поляну передо мной вышел волк. За ним второй. Третий. И еще три. Они скользили вокруг, выходя на поляну и снова скрываясь в лесу. В стае было четыре самца и две самки. Судя по всему, навещавший меня волк был в числе молодых. Вероятно, альфа-самка отправила его разузнать обо мне побольше.

На следующий день я попытался найти стаю. Хотя я искал их несколько недель, они словно испарились. Надежды рушились на глазах. Неужели это все взаимодействие с волками, которое ждало меня в диком лесу? Неужели я подобрался так близко только для того, чтобы разочароваться? Я вернулся к старым привычкам. По ночам я бродил по округе, но в дневное время возвращался на поляну, где впервые повстречал всю стаю.

Прошло несколько недель, и они вернулись. Стая сократилась до пяти волков – один самец исчез – и выглядела более пугливой, чем в прошлый раз. Они устроились примерно в сорока ярдах от меня. Молодой самец, с которым я познакомился первым, играл со своей сестрой; они катались по снегу и гонялись друг за дружкой, как щенки. Время от времени один из старших волков выражал недовольство горловым рыком, и в конце концов они устали и свалились.

Я даже передать не могу, что чувствовал, находясь рядом с ними. Из всех мест в чаще, где волки могли остановиться на отдых, они выбрали мою поляну. Я упорно верил, что это не случайно. Вокруг было полно мест, где им не пришлось бы одним глазом следить за незнакомцем.

Сочетание эйфории и надежды, что меня каким-то образом выбрали, поддерживало меня в течение тех недель, когда они снова исчезли, хотя эти недели были заполнены ледяными бурями и снегопадами и порой казалось, что я остался последним живым существом во вселенной.

Я спал днем, когда было теплее, но даже днем температура воздуха порой опускалась до жестокого мороза. Тогда я искал укрытие от холода: каменную пещеру, поваленное пустое дерево, даже зарывался в снег, будто в личное иглу. Для сохранения тепла я выкладывал изнутри берлогу сосновым сушняком. Из зеленых веток я строил укрытие от падающего снега и ветра. Я ел то, что попадалось в ловушки, а если с добычей не везло, ломал голыми руками гнилушки и выбирал муравьев.

В одну ночь завыла стая. Низкий, горестный вой летел по лесу в поисках пропавшего. В данном случае я решил, что крупный серый самец так и не вернулся домой. В эту неделю они выли каждую ночь, и на четвертый раз я ответил. Я отозвался так, как сделал бы одинокий волк, если думал, что в стае может освободиться место для него.

Сначала мой вой встретила тишина.

И вдруг, как в сказке, вся стая завыла в ответ.

Эдвард

Волк жует ремень безопасности во взятой напрокат машине.

– Черт возьми! – говорю я, рывком убирая ремень подальше от решетки клетки. – Неужели он не научил тебя манерам?

Я оформлял на машину дополнительную страховку. Интересно, покрывает ли она ущерб от диких животных?

Я пытаюсь представить, сколько проблем меня ждет.

И никак не могу понять, как я поддался на уговоры Кары.

Утром я отправился в больницу с наилучшими намерениями, сжимая в руке найденный листок бумаги с моей подписью. Я и раньше пытался показать его Каре, но выбрал неудачное время: с утра хирург-ординатор осматривал швы, затем медсестра мыла ее губкой, потом отца отвезли на очередную компьютерную томографию, а у сестры поднялась температура. Сегодня я был намерен все же показать ей записку. Кара может считать, что я не вправе говорить за отца, но у меня есть доказательства.

Сначала я зашел к отцу – без изменений, еще одна причина поговорить с сестрой – и затем поднялся в ортопедическое отделение. Кара сидела на кровати, потная и растрепанная. Рядом с ней стояла мать. Когда я вошел, обе повернулись ко мне.

– Мне надо кое-что тебе показать… – начал я, но Кара перебила раньше, чем я протянул ей бумагу.

– Волки! – заявила она. – Вот кто ему нужен.

– Что?

– Отец всегда говорил, что волки общаются на отличном от людей уровне. А нас он не слышит, когда мы просим его проснуться. Поэтому надо отвезти его в Редмонд.

Я потрясенно заморгал:

– Ты с ума сошла? Отвезти в захудалый парк аттракционов человека, подключенного к аппарату искусственного дыхания…

– Ой, точно, я забыла, с кем разговариваю! – со злостью отрезала Кара. – Правильно, мы должны просто убить его.

Лист бумаги огнем жег меня через нагрудный карман.

– Кара, – ласково начал я, – ни один врач не разрешит взять отца на такую экскурсию.

– Тогда надо привезти волка сюда.

– Конечно, ведь волк – просто синоним стерильности. – Я повернулся к матери. – Только не говори, что ты согласна.

Не успела она ответить, как снова вмешалась Кара:

– Ты же знаешь, что отец землю перевернет, чтобы спасти животных из своих стай. Разве ты не веришь, что они сделают то же самое для него?

Она спустила ноги с кровати.

– И куда ты собралась? – возмутилась мать.

– Позвонить Уолтеру. Если вы не хотите помочь, он точно сможет.

Я посмотрел на мать:

– Ты можешь объяснить ей, что это невозможно?

Мать коснулась здоровой руки Кары:

– Солнышко, Эдвард прав.

Передать не могу, что я почувствовал, услышав эти слова из ее уст. Я всегда знал, что я главный неудачник в семье, и признание моей правоты сразило меня наповал.

Это единственное объяснение, которое у меня есть для последующего решения.

– Если я это сделаю… Если я это сделаю ради тебя и ничего не выйдет, ты выслушаешь меня?

Сестра посмотрела мне в глаза и кивнула, подписав бессловесный договор.

– Скажи Уолтеру, чтобы дал тебе Зазигоду. Мы возим его в школы. Один раз, когда он испугался, отец спас его от прыжка в окно.

Мать покачала головой:

– Эдвард, как ты собираешься…

– И он ездит на переднем сиденье, – перебила Кара. – Его укачивает.

Я застегнул куртку.

– На случай, если ты хотела знать, – сказал я сестре. – Состояние отца не изменилось со вчерашней ночи.

Кара улыбнулась. Первая улыбка, которую я увидел от сестры с тех пор, как вернулся домой.

– Это ненадолго, – ответила она.

Торговая фактория Редмонда похожа на грустный анахронизм до эпохи 3D и «Сони плейстейшн» – «Дисней уорлд» для бедняков. Зимой она выглядит еще более депрессивной, чем в разгар сезона. Парк закрыт для всех, кроме немногочисленных смотрителей, ухаживающих за животными, и похож на местность, затерявшуюся во времени. Зрелище, встретившее меня, стоило перепрыгнуть через турникет и войти в парк, подкрепило это впечатление: выцветший аниматронный динозавр со свисающими с подбородка сосульками заревел и попытался взмахнуть огромным хвостом, увязшим в снежных наносах.

Подъем по холму к волчьим вольерам оставляет странное ощущение, словно с каждым шагом я отматываю назад годы, снова превращаясь в ребенка. Когда я прохожу мимо одного вольера, пара волков провожает меня вдоль ограды, будто ожидая, что в любое мгновение я могу перекинуть им угощение в виде кролика. Старый трейлер отца стоит на вершине холма, над вольерами. Из трубы дровяной печи трейлера поднимается завиток дыма, хотя на мой стук никто не отвечает.

– Уолтер! – зову я. – Это Эдвард. Сын Люка.

От стука дверь распахивается, и я окунаюсь в воспоминания. В трейлере ничего не изменилось. Там стоит диван с поролоновыми подушками, подранными зубами бесчисленных волчат, где я перечитал десятки книг, пока отец давал ежедневную лекцию о волках посетителям фактории. Остался неизменным и туалет, где вода спускалась нажатием на педаль в полу.

Узкая кровать, где в один прекрасный день все пошло прахом, тоже стоит на своем месте.

Плохая идея. Не стоило слушать Кару. Надо вернуться в больницу… Я вываливаюсь из трейлера и слышу шуршание пырея из деревянного сарая, где хранится в морозильниках свежее мясо, которое привозят для волков. Заглянув внутрь, я обнаруживаю Уолтера в мясницком фартуке, разделывающего с помощью гигантского ножа тушу оленя. Руки Уолтера, метиса племени абенаки, ростом шесть футов и четыре дюйма, покрывают спирали тату. В детстве я в равной степени восхищался и боялся его.

Уолтер смотрит на меня так, будто видит призрака.

– Это я, Эдвард.

Он роняет нож и сгребает меня в медвежьи объятия.

– Эдвард… – произносит он. – Да ты вылитый… – Уолтер отступает на шаг и хмурится. – Он?..

– Нет, – быстро отвечаю я. – Без изменений.

Я выглядываю из сарая и встречаюсь взглядом с тремя волками, внимательно наблюдающими за мной из-за ограды. Отец часто говорил о мудрости в волчьих глазах; она обескураживает даже дилетантов при первой встрече. Волки не просто смотрят на вас – они заглядывают в душу. И вдруг мне начинает казаться, что, возможно, в настойчивости Кары есть смысл.

Я уже звонил Уолтеру прошлой ночью из дома отца и объяснил, в каком тот состоянии, но сейчас рассказываю, почему приехал и как именно, по мнению Кары, посещение волка может помочь. Уолтер слушает меня, не перебивая, но кривит губы, словно пытается прожевать наш план и выплюнуть те части, которые ему не нравятся. Когда я заканчиваю, Уолтер складывает на груди руки:

– То есть ты хочешь привезти в больницу волка.

– Да, – киваю я. – Звучит смешно.

– Дело в том, что ты понятия не имеешь, как обращаться с волком. Внешне он похож на собаку, но это не значит, что у них много общего. Давай я поеду с тобой.

Мне приходится серьезно задуматься о его предложении.

– Лучше я поеду один, – решил я.

Так проблемы будут только у одного из нас.

Я выхожу вслед за Уолтером из сарая, и мы спускаемся по холму к вольерам. В одном два волка радостно бросаются навстречу, завидев нас. У того, что поменьше, только три лапы.

– С добрым утром, ребята.

Уолтер указывает на трехлапого волка, который носится взад-вперед вдоль ограды, ничуть не смущаясь отсутствием конечности. Его взгляд занозой скользит мне под кожу.

– Это Зазигода, – говорит Уолтер. – Его имя означает «ленивец». У твоего отца есть чувство юмора.

Уолтер залезает в кисет для дичи, пришитый к куртке, и бросает замороженную белку в сторону деревьев в задней части вольера. Второй волк рысит за угощением, но Зазигода ждет свою долю. Вместо второй белки Уолтер достает упаковку сливочного сыра «Филадельфия». Отрывает уголок, и Зази принимается лизать сыр.

– Молочные продукты их успокаивают, – поясняет Уолтер.

Я смутно припоминаю, как отец рассказывал, что альфа-самка, подозревающая, что скоро у нее начнутся роды, выбирает из стада оленей кормящую олениху для охоты, потому как знает: гормоны, содержащиеся в крови добычи, смягчают эмоции тех, кто ее ест. И к тому времени, когда родятся волчата, стая будет более спокойной и примет их с большей вероятностью.

– Мы спасли Зази, – рассказывает Уолтер, заходя без малейшего сомнения в вольер. – Его нашел охотник, когда ему было около года. Лапа попала в медвежий капкан, и он ее отгрыз. Твой отец выходил его. Ветеринар говорил, что он не жилец, слишком слаб, в рану попала инфекция и он не доживет до конца недели. Но Зази чихать хотел на его расчеты. Знаешь, в жизни есть просто люди и есть люди? Вот так и у волков: есть просто волки и волки. Зази – один из таких. Только скажи ему, что не выживет, и он из шкуры вон вылезет, чтобы доказать, как ты не прав.

Я думаю, именно поэтому Кара хотела, чтобы я привез Зази. Потому что его история так сильно походила на чудо, которого она ждет для отца.

Уолтер смотрит на меня:

– Поскольку твой отец его выходил, он лучше относится к людям, чем обычный волк. Нормально переносит детей или съемочные группы. Поэтому мы берем его на всякие мероприятия. – Он затаскивает в вольер клетку и без усилий загоняет в нее волка. – Однажды мы ездили с Зази в школу. Твой отец, он любит выбрать пару ребятишек из класса, чтобы те подошли и своими руками потрогали волчий мех… ну, ты понимаешь. Чтобы пробудить к волкам любопытство, а не ужас. Но он всегда тщательно изучает детей, чтобы, не дай бог, не выбрать проказников, и обязательно объясняет правила – в основном чтобы обезопасить волка от детей. Если ребенок будет двигаться неправильно, подойдет слишком быстро или просто будет невнимательным, все может пойти прахом.

Уолтер нагибается к проволочной сетке, которой забрана передняя сторона клетки, и дает Зазигоде полизать костяшки пальцев.

– Однажды на урок пришла сиделка с ребенком-инвалидом. Лет десяти, с такими тяжелыми нарушениями, что он даже не разговаривал. Сиделка спросила, может ли ребенок потрогать волка. И на сей раз твой отец не знал, что ответить. С одной стороны, ему не хотелось отказывать, с другой – он знал, что Зази может запросто почуять тревогу и броситься на мальчика, думая, что защищается. Зази же не метис, он дикое животное. Поэтому отец спросил сиделку, может ли мальчик как-то показать страх или стресс, и сиделка ответила, что нет, он вообще не способен общаться. Против воли Люк поднял Зази на стол, чтобы он находился на одном уровне с инвалидным креслом. Зази посмотрел на мальчика, нагнулся и принялся лизать его в губы. Твой отец собирался вмешаться, потому что решил, что Зази почуял запах еды и мальчик перепугается и оттолкнет волка. Но не успел он оттащить Зази, как губы мальчика зашевелились. Мы с трудом разобрали исковерканные тихие звуки, но в тот день мальчик сказал свое первое слово – «волк».

Я хватаю ручку клетки вместе с Уолтером. Мы начинаем долгий подъем на холм.

– Если ты думал, что этот рассказ приободрит меня перед тем, как я притащу дикое животное в больницу, то он не сработал.

Уолтер бросает на меня взгляд:

– Я тебе это рассказываю, потому что Зази уже знаком с чудесами.

На самом деле фраза Уолтера «Внешне он похож на собаку, но это не значит, что у них много общего» наводит меня на мысль. Вряд ли кто-то настолько глуп, чтобы приводить в больницу дикого зверя, значит, если люди увидят меня с Зази, они решат, что перед ними домашний питомец, то есть осталось лишь придумать убедительную причину, зачем мне в больнице собака.

На мой взгляд, у меня есть два варианта. Первый – это собака-терапевт. Я понятия не имею, используют ли их в этой больнице, но точно знаю, что есть обученные волонтеры, которые приводят лабрадоров, спаниелей и пуделей в детские отделения, чтобы поднять настроение больным детям. Такие собаки обычно в возрасте, спокойные и невозмутимые, что в принципе исключает Зази.

Кроме них, мне известно только о собаках-поводырях.

На бензозаправке я покупаю за два доллара девяносто девять центов ужасные солнцезащитные очки в большой оправе. Звоню на мобильный матери, сообщаю, что я уже на месте, и прошу встретить меня в палате отца вместе с Карой. Затем паркуюсь около больницы, как можно дальше от других машин.

Мы отодвинули переднее сиденье назад, чтобы поместилась клетка Зази – она занимает все свободное место. Я выбираюсь из машины, открываю пассажирскую дверь и мерю взглядом волка через металлическую дверцу клетки.

– Слушай, – вслух произношу я, – мне все это нравится не больше, чем тебе.

Зази молча и не отрываясь смотрит на меня.

Я пытаюсь убедить себя, что, когда открою клетку, волк не вцепится зубами в мою руку. Уолтер заранее надел на него шлейку; мне остается только пристегнуть поводок.

Ну… Если он меня укусит, по крайней мере, больница под боком.

Быстрым, четким движением я открываю клетку и пристегиваю тяжелый карабин к металлическому кольцу на шлейке волка. Он выпрыгивает из клетки одним плавным, грациозным движением и тащит меня вперед. Мне едва хватает времени, чтобы захлопнуть дверцу машины и выхватить солнцезащитные очки из кармана.

Волк делает метки у каждого фонаря, которые обрамляют дорожку до больничной двери. Я дергаю за поводок, чтобы направить его вперед, но он оборачивается и рычит на меня.

Если волонтеры у регистрационной стойки больницы и удивляются при виде слепого, который силой тащит за собой собаку, а не наоборот, они решают промолчать. Я безмерно благодарен судьбе за то, что в лифте до третьего этажа, где находится реанимация, мы едем в одиночестве.

– Молодец, – хвалю я, когда Зази ложится на пол, скрестив лапы.

Но при звонке колокольчика перед открытием двери он вскакивает, оборачивается и прихватывает меня за колено.

– Черт! – вырывается у меня. – За что?

Я наклоняюсь, чтобы посмотреть, идет ли кровь, но тут двери открываются, и за ними ждет девушка-волонтер с пачкой бумаг.

– Привет, – говорю я, надеясь отвлечь ее внимание от волка на поводке.

– Ой! – от неожиданности восклицает она. – Здравствуйте.

И я понимаю, что слепой не должен ее видеть.

Зази вдруг начинает двигаться неровной рысцой по коридору. Я стараюсь не отставать, забыв о волонтере. За нами идет сестра-амазонка. Выше меня и с такими бицепсами, что я не рискнул бы потягаться с ней силами в армрестлинге. Я видел ее в первый день в больнице, но до сегодняшнего дня она не появлялась на работе, так что сестра меня не узнает и не спрашивает о внезапной инвалидности.

– Простите, сэр? Сэр?

На сей раз я помню, что нельзя оборачиваться, пока меня не позовут.

– Вы мне? – спрашиваю я.

– Да. К кому вы идете?

– Уоррен. Лукас Уоррен. Я его сын, это моя собака-поводырь.

Она скрещивает на груди руки:

– С тремя лапами?

– Вы шутите? – Я улыбаюсь так, чтобы на щеках показались ямочки. – Я заплатил за четыре.

На лице медсестры нет ни тени улыбки.

– Прежде чем собака зайдет в палату, мы должны получить разрешение от врачей мистера Уоррена.

– Собака-поводырь может находиться во всех местах, куда допускаются члены общества и где она не представляет прямую угрозу, – цитирую я информацию, подсмотренную на телефоне в Google после покупки солнцезащитных очков на заправочной станции. – Ни за что не поверю, что больница готова нарушить закон о защите прав граждан с ограниченными возможностями.

– Служебные собаки допускаются в отделение реанимации только в особых случаях. Подождите здесь…

– Обратитесь в Министерство юстиции, – советую я, и тут Зази изо всех сил тянет поводок.

Я понимаю, что у нас не более пяти минут, пока меня не выведет охрана.

Медсестра что-то кричит вслед, а Зази тащит меня по коридору. Мне не приходится ничего ему говорить, он сам находит дверь в палату отца.

Кара прижимается к тканевой спинке кресла-каталки; мать стоит позади нее. Отец все еще неподвижно лежит на кровати, в горло вставлена трубка, другие трубки и провода высовываются из-под вафельного одеяла.

– Зази! – кричит Кара, и волк прыгает к ней.

Он ставит передние лапы ей на колени и принимается лизать лицо.

– Он меня укусил, – говорю я.

Мать забивается в угол: ей страшно находиться в одной комнате с волком.

– Он на нее не бросится? – спрашивает она.

Я смотрю на нее:

– Поздновато спрашивать.

Но Зази уже отвернулся от Кары и теперь скулит у кровати отца. Легким прыжком он запрыгивает на узкий матрас так, что его лапы стоят по обеим сторонам от отца. Он осторожно переступает через трубки и тычется носом под одеяло.

– У нас мало времени, – говорю я.

– Просто смотри, что будет, – отвечает Кара.

Зазигода нюхает волосы отца, шею. Умывает языком щеку.

Отец не двигается.

Волк повизгивает и снова лижет лицо. Он хватает зубами одеяло и скребет его лапами.

Что-то пищит, и мы переводим взгляд на аппараты у кровати. Оказывается, пора заменить капельницу.

– Теперь ты мне веришь? – спрашиваю я Кару.

Ее зубы сжаты, на лице написано упорство.

– Дай ему еще минуту! – умоляет она. – Зази знает, что папа там.

Я снимаю солнцезащитные очки и встаю перед сестрой, чтобы ей пришлось встретиться со мной взглядом.

– Но отец не знает, что Зази здесь.

Она не успевает ответить, потому что дверь распахивается и входит постовая сестра в сопровождении охранника. Я поспешно надеваю очки.

– Это все моя сестра придумала! – выпаливаю я.

– Решил сделать из меня козла отпущения, – бормочет Кара.

Медсестра в ярости.

– Здесь. На постели. Больного. Собака, – сквозь сжатые зубы выдавливает она. – Уберите. Собаку. С. Постели. Немедленно!

Охранник берет меня за руку:

– Сэр, немедленно уберите собаку.

– Я не вижу никакой собаки, – говорю я.

Сестра прищуривает глаза:

– Хватит уже притворяться слепым.

Я снимаю очки.

– Вы имеете в виду его? – Я указываю на Зази, а тот спрыгивает и прижимается к моей ноге. – Это не собака. Это волк.

Я хватаю поводок, и мы несемся со всех ног.

Больница решает не подавать в суд только потому, что социальный работник Трина встает на нашу защиту. Она единственная из всего персонала, кто понимает, почему мне пришлось привести волка в больницу. Без этого Кара даже не начнет разговор о состоянии отца и отсутствии улучшений. Теперь, когда сестра своими глазами увидела, что даже его любимые волки не могут добиться от отца никакой реакции, она должна понять, что у нас нет выбора, нет надежды.

Думаю, Зази тоже понимает, в чем дело. Он залезает в клетку без сопротивления, сворачивается клубком и спит всю обратную дорогу до фактории Редмонда. На сей раз, когда я подъезжаю к трейлеру, Уолтер выходит мне навстречу. Его лицо открыто, как пейзаж; он ждет хороших новостей, истории о чудесном возвращении отца в мир живых. Но я не могу приукрасить пробкой застрявшую в горле правду, поэтому молча помогаю вытащить клетку из машины и отнести в вольер, где у ограды нас караулит товарищ Зази. Когда Уолтер выпускает Зази, волки проскальзывают между деревьями, выстроившимися по стойке смирно в задней части вольера. Я смотрю, как Уолтер запирает первую калитку и идет ко второй. В руках он держит поводок и шлейку.

– Ну? – спрашивает он.

– Уолтер, – наконец выдавливаю я, пробуя на вкус размер и форму слов, – что бы ни случилось, у тебя все равно останется эта работа. Я позабочусь об этом. Мой отец был бы рад, что за животными ухаживает человек, которому он доверяет.

– Не заметишь, как он сам вернется и расскажет, что я сделал не так, – говорит Уолтер.

– Да, – отвечаю я. – Даже не сомневаюсь.

Мы оба знаем, что это неправда.

Я говорю, что нужно вернуться в больницу, но уезжаю из Редмонда не сразу, останавливаюсь посмотреть на аниматронных динозавров. Стряхиваю снег с чугунной скамейки и сажусь переждать двенадцать минут до полного часа, чтобы услышать, как оживает Т-рекс. Он по-прежнему не может как следует взмахнуть хвостом из-за сугробов.

В кроссовках и джинсах я перепрыгиваю через забор и оказываюсь по колено в снегу. Я раскидываю его голыми руками. Проходит всего несколько секунд, а пальцы уже покраснели и онемели, и в носках тает снег. Я шлепаю по зеленому пластиковому хвосту тираннозавра, пытаясь выбить лед, но он все еще не двигается.

– Ну давай же! – кричу я, ударяя во второй раз. – Шевелись!

Голос эхом отражается от пустых зданий. Но мне удается чего-то добиться, потому что хвост начинает махать взад-вперед, пока ненастоящий тираннозавр в очередной раз преследует того же самого ненастоящего раптора. Еще секунду я стою и смотрю на них, засунув ладони под мышки, чтобы согреться. Я позволяю себе представить, что Т-рекс взаправду может нагнать ту долю дюйма, которая необходима, чтобы наконец заполучить добычу, и в механической погоне что-то изменится. Я позволяю себе представить, что мне удалось повернуть время вспять.

Многое может произойти за шесть дней. Израильтяне подтвердят, что за это время можно выиграть войну. Можно проехать от края до края Соединенные Штаты. Некоторые верят, что Богу понадобилось всего шесть дней, чтобы сотворить Вселенную.

А вот я могу рассказать, сколько всего может не случиться за шесть дней.

Например, состояние человека, перенесшего тяжелую черепно-мозговую травму, может не измениться.

Вот уже четвертую ночь я ухожу из больничной палаты и иду в дом отца, где насыпаю миску черствых хлопьев и смотрю «Ник в ночи». Я не сплю в его постели, я вообще не сплю. Я сижу на диване и слушаю бесконечные выпуски «Шоу 70-х».

Так странно покидать вечером больницу после дня дежурства у постели отца. Весь день проходит мимо меня, и звезды отражаются на снегу, который выпал тоже не замеченным мною. Моя жизнь движется вперед странным пустым повествованием, где отсутствует ключевой персонаж, чье нынешнее существование представляет собой непрерывную петлю. Я приношу в больницу вещи, которые, как мне кажется, отец хотел бы иметь под рукой, если придет в себя: расческу, книгу, письма, но от этого дом кажется еще более пустым, когда я в нем нахожусь, как будто я медленно уничтожаю его сокровища.

Вернувшись в больницу после волчьего фиаско, я пошел в палату Кары. Я хотел показать ей письмо, которое нашел в ящике отцовского письменного стола. Но на сей раз в палате оказалась бригада физиотерапевтов. Они рассказывали о восстановлении плеча и проверяли объем движений, отчего у сестры слезы на глаза наворачивались. Я решил, что мое сообщение может подождать.

Сейчас, на следующее утро, я снова направляюсь в ее палату, но меня перехватывает социальный работник Трина.

– О, отлично, – говорит она. – Ты уже знаешь?

– Знаю – что?

В голове разливаются сотни сигналов тревоги.

– Я как раз шла вниз за тобой. У вас семейное собрание в палате твоей сестры.

– Семейное собрание? Это она тебя подговорила?

– Кара меня ни к чему не подговаривала, Эдвард, – отвечает Трина. – Встречу назначили, чтобы рассказать о состоянии отца вам обоим сразу. Я только предложила провести ее в палате Кары, потому что там ей будет удобнее, чем в конференц-зале.

Я вхожу вслед за Триной в палату и обнаруживаю там нескольких медсестер – одних я видел в палате отца, а других нет, – доктора Сент-Клэра, ординатора из отделения неврологии и доктора Чжао из реанимации. Еще там присутствует капеллан, – по крайней мере, я так думаю, поскольку на нем белый воротничок. На мгновение мне кажется, что это постановка, отец уже мертв и больница решила сообщить нам, разыграв спектакль.

– Миссис Нг, – говорит Трина, – боюсь, мне придется попросить вас покинуть палату.

Мать недоуменно моргает:

– А как же Кара?

– К сожалению, эта встреча предназначена для ближайших родственников мистера Уоррена, – объясняет социальный работник.

Но мать не успевает уйти, потому что Кара хватает ее за рукав.

– Не уходи, – шепчет сестра. – Я не хочу оставаться одна.

– Ох, милая, – говорит мать и откидывает волосы с лица Кары.

Я вхожу в палату и, обойдя врачей и медсестер, оказываюсь рядом с матерью.

– Ты не одна, – говорю я Каре и беру ее за руку.

Меня внезапно накрывает воспоминанием, как я, провожая сестру в школу, перевожу ее через улицу. Я держу Кару за руку, пока не убеждаюсь, что она твердо стоит на тротуаре на противоположной стороне. «Ты взяла ланч?» – спрашиваю я, и она кивает. Я вижу, что она хочет, чтобы я задержался, потому как гордится: с ней, единственной пятиклашкой, разговаривает старшеклассник, но я уже спешу к своей машине. Кара об этом не знает, но я не уезжаю, пока не увижу, как она входит в двойные двери школы, просто на всякий случай.

– Ну что ж… – произносит доктор Сент-Клэр. – Давайте начнем. Сегодня мы собрались, чтобы рассказать вам новости о состоянии здоровья вашего отца.

Он кивает ординатору, и тот ставит на кровать Кары ноутбук, чтобы мы все могли видеть снимки на экране.

– Как вам известно, шесть дней назад он был доставлен в больницу с диффузной черепно-мозговой травмой. Эти снимки получены при компьютерной томографии, которую мы сделали, когда он поступил в отделение интенсивной терапии.

Доктор указывает на одну сторону изображения – та выглядит мутной, закрученной, абстрактной картиной.

– Представьте себе, что нос здесь, а ухо здесь. Мы смотрим снизу вверх. Все эта белая область – кровь вокруг мозга и в желудочках мозга. Вот это большое образование – гематома височной доли. – Он щелкает мышкой, и рядом с первым появляется второй снимок. – Это здоровый мозг, – говорит доктор, и, как ни странно, ему действительно не нужно ничего объяснять.

Перед нами ясные, широкие черные пространства. У них есть четкие линии и края. Мозг выглядит опрятным, организованным, узнаваемым.

Он совершенно не похож на снимок мозга отца.

Мне сложно представить, что это размытое изображение – совокупность личности, мыслей и движений отца. Я прищуриваюсь, гадая, в каком отделе хранятся животные инстинкты, которые он развивал в диком лесу. Где хранится язык, та гамма невербальных движений, которую он использовал для общения с волками, и слова, которые забывал сказать нам, когда мы были моложе: что любит, скучает по нам.

Доктор Сент-Клэр снова щелкает мышкой, и на экране появляется третий снимок. Белое облако по краям мозга уменьшилось, но появилось новое серое пятно. Хирург указывает на него:

– Это то место, где раньше находилась передняя височная доля. Мы удалили ее вместе с гематомой, чтобы уменьшить отек, давящий на мозг.

Доктор Сент-Клэр говорит, что удаление этой части мозга не повлияет на личность, но, скорее всего, будет означать потерю некоторых воспоминаний.

Каких именно?

Год, проведенный с волками в дикой природе?

Первую встречу с матерью?

Тот миг, когда он понял, как я его ненавижу?

Нейрохирург ошибался. Потеря любого этого воспоминания изменила бы отца.

Кара тянет меня за руку.

– Это же хорошо, правда? – шепчет она.

Доктор Сент-Клэр нажимает еще на одну кнопку, и изображение на ноутбуке меняется. Снимок сделан под другим углом, и я наклоняю голову, пытаясь понять, что же перед нами.

– Это ствол мозга, – объясняет врач. – Кровоизлияние проникло в продолговатый мозг и распространяется в варолиев мост. – Он указывает на одну точку. – Это та область мозга, которая контролирует дыхание. А эта область влияет на сознание. – Он переводит взгляд на нас с Карой. – С момента поступления вашего отца никаких заметных перемен не произошло.

– Разве вы не можете сделать еще одну операцию? – спрашивает Кара.

– Первую операцию сделали, чтобы убрать высокое внутричерепное давление, но сейчас мы его не наблюдаем. Проведение декомпрессионной трепанации черепа или погружение его в пентобарбиталовую кому ничем не помогут. Боюсь, что черепно-мозговая травма вашего отца… не подлежит восстановлению.

– Не подлежит? – повторяет Кара. – Что это означает?

– Мне очень жаль. – Доктор Сент-Клэр прочищает горло. – Поскольку прогноз на достойное выздоровление очень плох, необходимо принять решение о продолжении поддержания жизни.

– «Плохо» еще не означает «невозможно», – натянуто возражает Кара. – Ведь он жив.

– Формально – да, – отвечает доктор Чжао. – Но вы должны решить для себя, что значит осмысленное существование. Даже если его состояние нормализуется, чего я никогда не наблюдал у пациентов с такими тяжелыми травмами, у него не будет того качества жизни, как раньше.

– Вы не знаете, что произойдет через месяц. Или через год. Вдруг появится какой-нибудь новый метод лечения, который ему поможет, – продолжает спорить Кара.

В душе я ненавижу себя, но ей нужно это услышать.

– Когда вы говорите, что качество жизни не будет прежним, что именно имеется в виду?

Нейрохирург переводит взгляд на меня:

– Он не сможет самостоятельно дышать, есть, ухаживать за собой. В самом лучшем случае он станет пациентом дома инвалидов.

В разговор вступает Трина:

– Кара, я понимаю, тебе очень тяжело. Но если бы твой отец был здесь и слышал все, что сказал доктор Сент-Клэр, чего бы он хотел?

– Он бы хотел поправиться! – Кара уже плачет навзрыд, задыхаясь от рыданий. – Еще и недели не прошло!

– Это правда, – соглашается доктор Сент-Клэр. – Но травмы твоего отца не из тех, что проходят со временем. Вероятность того, что его состояние восстановится, меньше одного процента.

– Вот видите? – обвиняющим тоном говорит она. – Вы сами признаете, что шанс есть.

– Да, он есть, но это не значит, что его вероятность высока.

– Неужели ты думаешь, что отец хотел бы лежать под аппаратами еще год, два или даже десять лет только ради крошечного шанса проснуться и при этом остаться парализованным до конца жизни? – спрашиваю я.

Сестра в отчаянии смотрит на меня:

– Врачи тоже ошибаются. Ты же знаешь про Зази, волка, которого ты вчера сюда привозил? Он отгрыз себе лапу, когда попал в капкан. Все ветеринары говорили, что он не выживет.

– Разница в том, что папа не сможет компенсировать свои травмы, как это сделал Зази, – возражаю я.

– Разница в том, что ты пытаешься его убить, – заявляет Кара.

Трина кладет руку на здоровое плечо Кары, но сестра отшатывается от нее так резко, что вскрикивает от боли.

– Уходите! – выкрикивает Кара. – Все уходите!

Несколько приборов за ее спиной начинают пищать. Присматривающая за Карой медсестра хмурится, поглядывая на монитор.

– Ладно, на сегодня хватит, – объявляет она. – Прошу всех выйти.

Тихо переговариваясь друг с другом, врачи гуськом покидают палату. Входит другая медсестра и принимается возиться с морфиновой помпой, а первая медсестра силой удерживает Кару.

В дверь врывается мать.

– Что, черт возьми, тут происходит?! – спрашивает она, оглядывая меня, медсестер и Кару, прямиком направляется к кровати и заключает Кару в объятия, давая ей выплакаться.

Через плечо матери я ловлю пристальный взгляд Кары.

– Я же сказала, уходи, – бормочет она, и я понимаю, что она обращалась не только к врачам, но и ко мне.

Морфин действует за считаные секунды, и Кара обмякает на кровати. Мать укладывает ее на подушки и шепотом расспрашивает дежурную медсестру о том, что довело Кару до такого состояния. Сестра лежит с остекленевшими глазами и раскрытым ртом, засыпая, но смотрит прямо на меня.

– Я не могу, – выдавливает Кара. – Я просто хочу, чтобы все закончилось.

Ее слова похожи на мольбу. Меня охватывает чувство, что впервые за шесть лет я способен ей помочь. Я смотрю на сестру.

– Я позабочусь об этом, – обещаю я, зная, чего ей стоила просьба. – Я обо всем позабочусь.

Выйдя из палаты Кары, я застаю доктора Сент-Клэра на посту медсестер. Он вешает трубку как раз в тот миг, когда я подхожу к нему:

– Можно вас кое о чем спросить? Как это будет… ну… вы понимаете?

– Что – будет?

– Если мы решим…

Я не могу произнести этого вслух. Вместо слов я дергаю плечами и ковыряю носком кроссовки линолеум.

Но он догадывается, что я хочу узнать.

– Ну… – начинает он. – Ваш отец не почувствует боли. Члены семьи могут присутствовать при отключении аппарата ИВЛ. Ваш отец может сделать несколько вдохов самостоятельно, но дыхание будет неравномерным и непродолжительным. В конце концов его сердце перестанет биться. Обычно семью просят выйти из комнаты, когда вынимают дыхательную трубку, а затем приглашают вернуться, чтобы попрощаться. Прощание может быть сколько угодно долгим. – Он мешкает. – Однако при определенных обстоятельствах процедура может меняться.

– При каких обстоятельствах?

– Например, если ваш отец когда-нибудь выражал желание стать донором органов.

Я вспоминаю вечер четыре дня назад, когда просматривал содержимое бумажника отца. Неужели это было так давно? Маленькая голограмма в виде сердечка, напечатанная на водительском удостоверении.

– А если он выражал? – спрашиваю я.

– Служащие из Банка органов Новой Англии в любом случае связываются с нами по каждому случаю тяжелой черепно-мозговой травмы, независимо от того, выражал пациент ранее желание стать донором или нет. Они придут поговорить с вами и ответят на любые вопросы. Если ваш отец является зарегистрированным донором и если семья решит отказаться от лечения, можно будет согласовать сроки с Банком органов, чтобы произвести изъятие в соответствии с его желаниями. – Доктор Сент-Клэр смотрит на меня. – Но прежде чем об этом говорить, вам с сестрой нужно прийти к согласию по поводу отключения от ИВЛ.

Он уходит, и я провожаю его взглядом, а затем снова пробираюсь вдоль стены поближе к палате Кары. Я прижимаюсь к стене, чтобы заглянуть внутрь, оставаясь незамеченным. Кара спит. Мать сидит у кровати, уткнувшись головой в сложенные ладони, будто молится.

Скорее всего, так и есть.

Когда я провожал Кару в школу, а потом сидел в машине и следил, чтобы она прошла весь путь до двойных дверей, мною двигало не только желание убедиться, что ее не утащит какой-нибудь извращенец. Я не мог быть ею – маленькой девочкой с развевающимися сзади хвостиками, с рюкзаком, похожим на розовый панцирь черепахи; в ее голове счастливо уживались «а вдруг» и «может быть». Она могла убедить себя в чем угодно: что под шляпками грибов живут феи, что мама плачет по ночам из-за грустной книги, что не важно, если отец забыл, когда у меня день рождения, или пропустил ее выступление на праздничном концерте, поскольку слишком увлекся, обучая польских фермеров, как отпугнуть волков от своих участков, проигрывая аудиозаписи с воем. Что касается меня, я уже потерял радужный взгляд на жизнь и скептически относился к идее о том, что вымышленный мир способен отодвинуть реальность. Я наблюдал за ней каждое утро, потому что, чувствуя себя в тот момент маленьким Холденом Колфилдом, хотел убедиться, что никто не разрушит детство моей сестры так же, как разрушил мое.

Кара считает, что я бросил ее, но, возможно, я вернулся как раз вовремя. Волей судьбы я сейчас единственный человек, кто в состоянии позволить ей побыть ребенком еще немного. И сделать так, чтобы ей не пришлось винить себя за решение, в котором она может сомневаться всю оставшуюся жизнь.

«Я не могу, – сказала сестра. – Я просто хочу, чтобы все закончилось».

Я нужен Каре. Она устала от разговоров с врачами, медсестрами и социальными работниками. Она не хочет делать этот выбор.

Значит, его сделаю я.

Мой лучший день, проведенный с отцом, едва не обернулся катастрофой.

Это случилось сразу же после рождения Кары. Мать читала книги по воспитанию, опасаясь, что мир маленького мальчика, который в течение семи лет получал все ее внимание, пошатнется, когда домой принесут младенца. Однажды я действительно попытался скормить Каре четвертак, как игровому автомату с пинболом, но это уже другая история… В книгах говорилось, что новорожденный должен принести брату или сестре подарок. Поэтому, когда меня взяли в больницу, чтобы познакомить с крошечным розовым комочком, который оказался моей сестрой, мама похлопала по кровати рядом с ней.

– Посмотри, что принесла тебе Кара, – сказала мать и протянула мне длинный тонкий сверток в подарочной упаковке.

Я уставился на ее живот, удивляясь, как ребенок поместился внутри, не говоря уже о большом подарке, но меня сразу же отвлек тот факт, что сверток предназначался мне. Я развернул его и обнаружил свою первую удочку.

В семь лет я мало походил на других мальчиков – те протирали джинсы на коленках и ловили слизней, чтобы распять их на солнце. Меня же гораздо чаще можно было застать в комнате за чтением или рисованием. Для отца, который с трудом понимал, как вписаться в структуру традиционной семьи, нетрадиционный сын оказался неразрешимой загадкой. Он в буквальном смысле слова не знал, что со мной делать. Те несколько раз, когда он пытался познакомить меня со своими увлечениями, оборачивались катастрофой. Я свалился в заросли ядовитого плюща. Так сильно обгорел на солнце, что не мог открыть глаза из-за отека. Дело дошло до того, что, если мне приходилось ехать в Редмонд, я сидел в трейлере и читал, пока отец занимался своей работой.

И, честно говоря, вместо удочки я бы предпочел получить новый набор для рисования, где радугой выстроены маленькие баночки с акварелью и фломастеры.

– Я не умею ловить рыбу, – признался я.

– Отлично! – воскликнула мать. – Тогда папа тебя научит.

Я уже слышал эту фразу раньше. Папа научит тебя ездить на велосипеде. Папа возьмет тебя днем искупаться. Но всегда что-то мешало, и меня отодвигали на второй план.

– Люк, почему бы вам с Эдвардом не пойти и не опробовать удочку? А мы с Карой немного вздремнем.

Отец в недоумении посмотрел на мать:

– Прямо сейчас?

Но он не решился спорить с женщиной, которая только что родила ему дочь. Он перевел взгляд на меня и кивнул.

– Кстати, сегодня отличный день для рыбалки, – добавил он, и одна эта фраза убедила меня, что сегодня между нами с отцом может зародиться что-то иное.

Что-то чудесное. В телевизоре отцы постоянно ходили на рыбалку с сыновьями. Они вели задушевные беседы. Возможно, рыбалка станет нашей с отцом единственной точкой соприкосновения.

Мы поехали в Редмонд.

– Давай так, – предложил отец. – Пока я буду кормить волков, ты накопаешь червей.

Я закивал. Возникни такая необходимость, я готов был отправиться за червями в Китай. Мы с отцом вдвоем проводили время, и я собирался полюбить рыбалку, чего бы это ни стоило. Я уже представлял себе вереницу счастливых дней в будущем и как крепнет наша связь благодаря судакам и полосатым окуням.

Отец отвел меня в сарай для инструментов позади клетки, где жили гиббоны, и нашел ржавую железную лопату. Затем мы подошли к навозной куче за птичьим вольером, куда смотрители ежедневно свозили содержимое тачек после уборки клеток с животными. Он перевернул ком земли, густой и черной, как крепкий кофе, и упер руки в бока.

– Нам нужно десять червей, – сказал он. – Придется тебе замарать руки.

– Ну и пусть, – не испугался я.

Пока отец навещал стаю, я осторожно вытащил из земли дюжину червей и сложил их в пакет на молнии, оставленный отцом. Он вернулся с собственной удочкой. Потом мы нырнули в заднюю калитку за жилищем львов, и я зашагал следом за отцом по лесной тропинке, раздвигая зеленые пальцы папоротников. Меня кусали комары, и я гадал, сколько нам еще добираться до места – куда бы мы ни направлялись, но я не жаловался. Вместо этого я слушал насвистывание отца и представлял, как покажу новую удочку лучшему другу. Логан жил по соседству и постоянно хвастался игрой «Sonic the Hedgehog 3», которую ему подарили на день рождения.

Минут через десять лес расступился, и мы вышли на обочину шоссе. Отец крепко сжал мою руку, посмотрел по сторонам, и мы перебежали через дорогу. Вода искрилась, словно мамино кольцо, – мне нравилось смотреть, как его блики танцуют на потолке. Перед нами вырос забор и белая вывеска с черными буквами.

– Что значит «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН»? – прочитал я.

– Да ничего не значит, – ответил отец. – Никто не может владеть землей. Мы все просто пользуемся ею.

Он подсадил меня через забор, а потом перепрыгнул сам, и мы уселись бок о бок на краю водоема. В тех местах, где моя удочка блестела, отцовская успела заржаветь. А у моей к леске был привязан красно-белый поплавок, похожий на крошечный буй. Я опустился на колени, потом сел, а затем снова поднялся на колени.

– Первое правило успешной рыбалки, – сказал отец, – не мельтеши.

Он показал, как вытащить крючок из проушины, где тот был надежно закреплен, а затем полез в пластиковый пакет за червяком.

– Спасибо, – пробормотал отец себе под нос.

– За что?

Он посмотрел на меня.

– Мои друзья-индейцы считают, что, если одно животное отдает свою жизнь, чтобы накормить другое животное, его жертву нужно уважать, – объяснил отец и насадил червя на крючок.

Тот продолжал извиваться. Я боялся, что меня сейчас вырвет.

Отец опустился позади меня на колени и протянул с двух сторон руки.

– Нажми вот на эту кнопку, – сказал он, прижимая мой большой палец к катушке «Зебко». – И держи. Закидывай справа налево.

Прижавшись ко мне всем телом, он размахнулся моей рукой и в последнюю секунду отпустил кнопку, так что леска выгнулась над водой серебряной дугой.

– Хочешь сам попробовать?

Я вполне мог повторить. Но мне так хотелось снова почувствовать, как между моими лопатками барабаном стучит сердце отца.

– Покажи еще раз, – попросил я.

Он повторил дважды. А потом взял в руки свою удочку.

– И главное, когда поплавок начнет подпрыгивать на воде, не тяни. Запомни, есть поклевка, а есть заглатывание наживки. Когда поплавок уйдет под воду и останется там, вот тогда тяни и начинай сматывать леску.

Я наблюдал, как он благодарит второго червяка и нанизывает его на крючок. Я так крепко сжимал удочку, что костяшки пальцев побелели. С востока дул ветер, и поплавок слегка подпрыгивал на воде. Я волновался, что упущу рыбу, потому что приму поклевку за игру ветра. Но я также боялся, что начну сматывать леску слишком рано и мой червяк отдаст жизнь напрасно.

– А сколько надо ждать? – спросил я.

– Второе правило рыбалки: надо быть терпеливым.

И вдруг моя леска дернулась, будто я спал и проснулся посреди игры в перетягивание каната. Я чуть не выронил удилище.

– Рыбарыбарыба! – закричал я, вскакивая на ноги, и отец ухмыльнулся.

– Ну так давай вытянем ее, дружище, – сказал он. – Медленно и осторожно.

Но не успел он мне помочь, как на его удочку тоже клюнуло. Отец поднялся. Его рыба рвалась к середине водоема, отчего удилище согнулось, подобно палочке лозоходца. Тем временем моя добыча с плеском пробила поверхность воды. Я смотал леску так сильно, как только смог; рыбина билась и извивалась в нескольких дюймах от моей груди.

– Что теперь делать? – закричал я.

– Держись, – велел отец. – Я помогу, как только вытащу свою.

Мне попался окунь с тигровыми полосками и крошечными зазубринами вдоль плавников. Его выпученные стеклянные глаза напомнили о фарфоровой кукле, которая когда-то принадлежала бабушке матери и которая, по ее словам, была такой старинной и ценной, что ей полагалось стоять на полке. Я дважды попытался схватить окуня, но тот ускользал и вырывался из рук.

Тем не менее отец велел держаться, и, хотя я боялся, что оцарапаюсь о шипы на плавниках, а рыбина пахла резиновыми сапогами и шлепала меня по лицу хвостом, я держался.

И вдруг мой кулак сомкнулся вокруг рыбины. Она была не больше шести дюймов в длину, но казалась огромной. Пальцы не могли полностью обхватить окуня, и он продолжал бороться, пытался выплюнуть крючок, хотя тот прорвал горло и торчал из серебристой чешуи. Меня затошнило. Я сжал окуня чуть сильнее, чтобы он точно не ускользнул.

Видимо, я сжал его слишком сильно.

Глаза окуня выпучились, а из-под хвоста брызнули внутренности. В ужасе я выронил удочку и уставился на свою руку, покрытую рыбьими потрохами, и на мертвого окуня, все еще висящего на крючке.

Я ничего не мог с собой поделать и разрыдался.

Я оплакивал рыбу и червя, так бездарно погибших. Я плакал, потому что не справился. Я плакал, потому что думал, что отец больше не захочет ходить со мной на рыбалку.

Отец посмотрел на меня и останки окуня.

– Как ты умудрился? – спросил он, и в этот единственный миг, когда он отвлекся, его собственная леска оборвалась.

Огромная рыба, которую он подтягивал, скрылась в воде.

– Я убил его, – всхлипнул я.

– Ну, ты же все равно собирался его убить, – резонно ответил отец.

Легче мне не стало. Я заплакал сильнее, а отец в смятении огляделся вокруг.

Не он обнимал меня, когда я болел, и не он успокаивал, если мне приснился кошмар, – этим занималась мама. Отец наедине с перепуганным ребенком чувствовал себя настолько же не в своей тарелке, как я – с удочкой.

– Не плачь, – сказал он.

Но я уже перешел грань паники, как иногда случается с маленькими детьми. Кожа горела, а дыхание стало прерывистым стаккато истерики. Из носа текло, напоминая о слизистой чешуе между пальцами, отчего я зарыдал еще сильнее.

Я ждал, что отец обнимет меня. Скажет, что это чепуха и мы обязательно попробуем еще раз.

Вместо этого он выпалил:

– Ты слышал анекдот про крышу? Нет? Ну, в любом случае, наверное, ты еще маловат.

Я не знаю, почему он решил рассказать мне анекдот. Плохой анекдот. Но это было так неуместно, так отличалось от всего, в чем я в тот миг нуждался, что я поневоле утих. Икнул и уставился на него сквозь мокрые ресницы.

– Врач говорит пациенту, что ему осталось жить полгода, – отчаянно выпалил отец. – Но тот не оплатил счет, и врач дал ему еще полгода.

Я вытер нос рукавом, а он снял рубашку, осторожно протер мне лицо и усадил к себе на колени.

– Заходит мужик с сыном в бар, – продолжал отец. – Бармен спрашивает: «Сколько ему?», а мужик говорит: «Рюмки хватит».

Я был слишком мал, чтобы понять хоть что-то. И не могу сказать, что у отца вдруг проснулся доселе скрываемый талант к комедии. Но он обнимал меня, и даже без всякого урока рыбной ловли.

– Я нечаянно, – произнес я, и к глазам снова подступили слезы.

Отец потянулся за ножом, который всегда носил в кармане, перерезал леску и выбросил останки рыбы в воду, чтобы убрать ее с моих глаз.

– А знаешь, почему людоеды не едят бабушек? Потому что они во рту вяжут. – Он вытер руки о джинсы. – Правило рыбалки номер три: что случилось на пруду, остается в пруду.

– Я не знаю анекдотов, – грустно произнес я.

– Мой дед рассказывал их, когда мне становилось страшно.

Я не мог представить, чтобы мой отец, который без особых раздумий боролся с волками, чего-то боялся.

Он помог мне подняться на ноги и взял удочки. Оборванная леска развевалась по воздуху, как сплетенный пауком шелк.

– А твой папа тоже рассказывал тебе анекдоты? – спросил я.

Отец отступил на шаг, но мне показалось, что между нами растянулась целая миля.

– Я никогда не знал своего отца, – ответил он, отворачиваясь.

Видимо, кроме этого, между нами не было ничего общего.

Я сижу в темноте в палате отца, зеленое свечение мониторов у изголовья отбрасывает на кровать тени. Мои локти лежат на коленях, подбородок уперт в ладони.

– А ты знаешь, что Иисусу нравится японская кухня? – бормочу я, но ответа нет. – Потому что Он любит мисо-суп.

Я тру горящие глаза. Сухие. Без слез.

– А ты слышал о дислексике с паранойей? – говорю я. – Он все время боится, что кого-то преследует.

Когда-то давно несмешные анекдоты отвлекали отца настолько, что он переставал бояться. Но у меня этот способ не работает.

Раздается тихий стук в открытую дверь. В комнату входит женщина.

– Эдвард? – немного встревоженно спрашивает она. – Меня зовут Коринн Д’Агостино. Я работаю координатором доноров в Банке органов Новой Англии.

На ней зеленый свитер с вышитыми листьями, а каштановые волосы подстрижены в стиле пикси. С неуместной иронией она напоминает мне Питера Пэна. Но здесь нет ни Неверленда, ни вечной юности.

– Мне очень жаль, что с вашим отцом случилось несчастье.

Я киваю, ведь именно этого она и ждет.

– Расскажите о нем. Чем он любил заниматься?

Такого я не ожидал. Вряд ли стоит спрашивать об отцовских привычках у меня.

– Он все время проводил на природе, – наконец выдавливаю я. – Изучал поведение волков, жил с ними в стаях.

– Это очень необычно, – говорит Коринн. – Почему он решил этим заниматься?

Не помню, чтобы я когда-нибудь спрашивал отца об этом. Скорее всего, нет.

– Он считал, что за волками незаслуженно закрепилась дурная слава, – отвечаю я, вспоминая выступления отца перед туристами, которые наводняли Редмонд летом. – Он хотел, чтобы к ним лучше относились.

Коринн придвигает себе стул:

– Похоже, он очень заботился о животных. Часто такие люди также хотят помочь другим людям.

Наваливается усталость, и я потираю лицо руками. Хватит ходить вокруг да около. Я просто хочу, чтобы все это закончилось.

– Послушайте, в его водительском удостоверении сказано, что он хотел стать донором органов. Поэтому я попросил вас о разговоре.

Она кивает, следуя моему примеру и заканчивая со светской беседой.

– Я разговаривала с доктором Сент-Клэром, и мы просмотрели записи вашего отца. Насколько я понимаю, его травмы очень тяжелые и он никогда не сможет вернуться к привычному качеству жизни. Но ни одна его травма не затронула внутренние органы. Донорство после остановки сердца – это настоящий подарок тем, кто страдает от разных заболеваний.

– Ему будет больно?

– Нет, – обещает Коринн. – Он остается пациентом больницы, и мы сделаем все возможное, чтобы обеспечить его комфорт. Вы сможете находиться рядом, когда поддержание жизни будет прекращено.

– Как это происходит?

– Донорство после остановки сердца отличается от донорства после смерти мозга. Сначала мы рассмотрим решение о прекращении лечения, принятое вами совместно с медицинской бригадой, и статус вашего отца как зарегистрированного донора. Затем мы договоримся с хирургами-трансплантологами, чтобы выбрать время, когда можно будет прекратить жизнеобеспечение и изъять органы. – Она наклоняется вперед, сцепляет руки между коленями и не отрывает от меня взгляда. – Семья может присутствовать. Вы будете находиться рядом с отцом вместе с нейрохирургом, врачами реанимации и медсестрами. Ему введут внутривенно морфин. Поставят артериальный катетер, чтобы следить за давлением, и кто-нибудь из медсестер или врачей выключит аппарат искусственной вентиляции легких, который помогает ему дышать. Без кислорода сердце перестанет биться. Как только начнется асистолия, то есть сердце остановится, вам дадут возможность попрощаться, а потом мы отвезем его в операционную. Через пять минут после остановки сердца будет сделана запись о смерти, и другая бригада – врачей-трансплантологов – начнет изъятие органов. Как правило, при донорстве после остановки сердца изымают почки и печень, но иногда также сердце и легкие.

Насколько жестоко в буквальном смысле обсуждать это над бессознательным телом отца. Я смотрю на его лицо, на все еще свежие швы на виске.

– А потом?

– После изъятия органов его отвезут в больничный морг. Там свяжутся с похоронным бюро, которое вы выберете, – объясняет Коринн. – Мы также в конце пришлем вам письмо, где расскажем о людях, получивших органы вашего отца. Имен мы не называем, но часто семья умершего чувствует облегчение, когда видит, что чья-то жизнь изменилась благодаря его дару.

Интересно, если я посмотрю в глаза человеку, которому пересадят роговицу моего отца, буду ли я по-прежнему чувствовать себя недостойным?

– Но, Эдвард, вам надо знать кое-что еще, – добавляет Коринн. – Донорство после остановки сердца не дает гарантированного результата, как донорство после смерти мозга. Обычно оказывается, что примерно четверть пациентов не подходит для донорства.

– Почему?

– Потому что существует вероятность, что асистолия не начнется вовремя, и момент для изъятия органов будет упущен. Иногда после выключения аппарата искусственного дыхания пациент продолжает прерывисто дышать. Это называется агональным дыханием, и в течение этого времени его сердце будет биться. Если это состояние продлится больше часа, донорство будет отменено, потому что органы станут нежизнеспособными.

– А мой отец?

– Он умрет, – без прикрас отвечает она. – Смерть может наступить через два-три часа. Все это время ему будет обеспечен комфорт, он будет лежать здесь, в своей постели. – Коринн мешкает. – Даже если донорство не увенчается успехом, ваша попытка все равно станет замечательным подарком. Ведь главное, что вы выполните волю отца.

Я дотрагиваюсь до его руки, лежащей поверх одеяла. Она похожа на руку манекена, восковую и прохладную.

Если я исполню последнее желание отца, очистит ли это нашу карму? Найду ли я прощение за ненависть, которая захлестывала меня каждый раз, когда он пропускал семейный обед, за разрушенный брак родителей, за исковерканную жизнь Кары, за свой побег?

Коринн встает:

– Я думаю, вам нужно время, чтобы все обдумать. И обсудить с сестрой.

Сестра доверила решение мне, потому что слишком тесно связана с отцом, чтобы принять его самостоятельно.

– Мы уже все обсудили, – говорю я. – Она несовершеннолетняя. В конечном итоге решать буду я.

Коринн кивает:

– Если у вас больше нет вопросов…

– Есть. Еще один вопрос. – Я смотрю на ее силуэт в темноте. – Как скоро вы можете все организовать?

В ту ночь я сообщаю матери, что мы с Карой поговорили и она больше не хочет иметь дело с этим кошмаром, а я не хочу заставлять ее им заниматься. Еще я говорю, что принял решение позволить отцу умереть.

Я просто не говорю, когда именно. Я уверен, она думает, что жизнеобеспечение отключат через несколько дней и у нее будет время помочь Каре переварить все эти эмоции, но на самом деле тянуть бессмысленно. Если я собираюсь оградить Кару, все должно произойти быстро, не причиняя ей боли, помимо неизбежной. Мало того что я принимаю решение, надо довести его до конца, чтобы не оставалось никаких сомнений и сестре не пришлось терзаться.

Мать обнимает меня, когда я плачу у нее на плече, и сама проливает несколько слезинок. Хотя они с отцом и разошлись, когда-то она его любила. Она настолько погружена в свои мысли о прошлой жизни с ним, что забывает задать многие вопросы, на которые у меня нет правдивых ответов. К тому времени, когда она о них вспомнит, все уже будет кончено.

Мать возвращается к дежурству в палате Кары, я подписываю документы и звоню в похоронное бюро из оставленного Коринн списка, а затем покидаю больницу. Однако вместо того, чтобы ехать к дому отца, я выезжаю на шоссе, проходящее мимо Редмонда, и паркуюсь на обочине возле водохранилища, где мы когда-то рыбачили.

Мне приходится немного поплутать по кустам, чтобы найти заросшую тропу, где я шел за отцом много лет назад, – ту, что ведет к волчьим вольерам. В темноте я проклинаю себя за то, что не взял фонарик и приходится ориентироваться по лунному свету. Снег в лесу по колено, и вскоре я промокаю до нитки и дрожу.

Я вижу свет в окошке трейлера на вершине холма. Уолтер еще не спит. Я мог бы постучать в дверь и рассказать о решении, которое принял от имени отца. Может быть, он откупорит бутылку с чем-нибудь покрепче и мы выпьем за жизнь человека, ставшего связующим звеном между нами.

С другой стороны, Уолтер вряд ли держит там спиртное. Отец всегда говорил, что у волков настолько развито обоняние, что они чувствуют не только шампуни и мыло, они могут учуять, что вы пили, когда и с кем, даже через несколько дней. Они чуют запах страха, возбуждения, удовольствия. Волчонок рождается глухим и слепым и только благодаря обонянию распознает мать и других членов стаи.

Интересно, знают ли волки, что я здесь, что я сын своего отца?

И вдруг я слышу скорбную ноту – она обрывается и через пару моих шагов переходит в другую. На мгновение воцаряется тишина. Снова звучит та же нота, чистая, как дрожание смычка по струнам скрипки. От нее что-то внутри меня вибрирует, как камертон.

Сперва я думаю, что волки подняли тревогу, почуяв незваного гостя даже с такого расстояния.

Потом понимаю, что это погребальная песнь.

Реквием.

Песня для члена стаи, который не вернется.

Впервые с тех пор, как в Таиланде меня настиг звонок матери, впервые с тех пор, как я вернулся домой, впервые за долгое время я плачу.

Это похороны. Просто у нас еще нет тела.

Ровно в девять утра я неловко стою у кровати отца. Бригада трансплантологов уже готова и ждет в операционной. В палате – Коринн, две медсестры отделения интенсивной терапии и Трина. Еще с нами женщина в деловом костюме. Мне сказали, что она из юридического отдела. Наверное, больнице тоже надо расставить все точки над «i», прежде чем отключать систему жизнеобеспечения.

Трина подходит ко мне.

– Ты как? – тихо спрашивает она. – Может, присядешь?

– Я лучше постою, – отвечаю я.

Через пять минут моего отца объявят мертвым. И кто-то еще получит шанс на новую жизнь.

В палату проскальзывает доктор Сент-Клэр, за ним следует доктор Чжао, врач реанимационного отделения.

– Где дочь мистера Уоррена? – спрашивает доктор Чжао.

Все взгляды обращаются ко мне.

– Кара велела мне обо всем позаботиться, – уверенно отвечаю я.

Доктор Чжао хмурится:

– Вчера у меня не создалось впечатления, что она согласна с идеей прекратить жизнеобеспечение.

– Эдвард заверил меня, что Кара дала согласие еще до того, как он подписал документы, – говорит доктор Сент-Клэр.

Неужели они не понимают, что я исполняю желание отца? Он бы хотел не только вырваться из ада растительного существования, он бы также хотел, чтобы я защитил Кару. Я спасаю ее от необходимости принимать решение, которое разобьет ей сердце. И я спасаю ее от пустой траты своей жизни в уходе за инвалидом.

– Все это очень хорошо, – говорит адвокат, делая шаг вперед, – но мне нужно услышать согласие от самой Кары.

Люк

Через два дня после ответного воя стаи я сидел под деревом, распутывая силки, как вдруг из ниоткуда появился большой волк и бросился ко мне во весь опор. Оставшиеся четыре члена стаи, подобно призракам, возникли между деревьями и встали в ряд, как часовые. Сидя у них на виду, я чувствовал себя совершенно беззащитным. Я был уверен, что вот-вот настанет моя смерть. Можно было перевернуться на спину и подставить горло, но я не знал, успею ли попросить животных о доверии, прежде чем челюсти сомкнутся на моей плоти.

В последний миг волк остановился передо мной как вкопанный. Он вытянул шею, словно хотел понюхать меня, не подходя ближе. Затем без предупреждения укусил за колено ровно в то самое место, куда много лет назад кусал Арло в зоопарке. После этого резко повернулся и пошел обратно к стае, а те принялись облизывать его пасть.

На следующий день большой самец вернулся, на сей раз с двумя волчатами, самцом и самкой. Они встали по бокам, внимательно наблюдая за старшим. Большой волк обнюхал мои ботинки, а затем обошел меня по кругу, как будто проверяя, не принес ли я собой что-то новое, что может представлять угрозу. Подростки подошли ближе, чтобы тоже исследовать меня, и большой волк клацнул зубами перед их мордами. Он прикусил меня трижды, пощипывая кожу под коленями и прижимаясь к моему плечу. После каждого укуса он поднимал на меня непроницаемый взгляд. Он терся об меня всем телом, как кошка о когтеточку.

Затем встал за спиной, оставив волчат спереди. Я покрылся потом – не очень приятно, когда дикий зверь находится там, где я не могу его видеть, – и в этот миг челюсти волка сомкнулись сзади на моей шее. Я чувствовал, как длинные клыки царапают яремную вену.

Юная самка метнулась вперед и довольно чувствительно укусила меня за колено как раз в то мгновение, когда большой самец отпустил шею. Волк со следовавшими за ним волчатами неторопливо вернулся к двум оставшимся членам стаи, ждавшим на краю поляны, и я до сих пор не могу поверить, что мне достало смелости сделать то, что я сделал.

Я последовал за ним.

Я передвигался на четвереньках, неуклюже спотыкаясь. Дважды большой самец оглядывался через плечо и ясно видел меня за спиной. Я решил, что будь он против, то легко преподал бы мне урок, но волк продолжал идти к стае. Никогда раньше мне не удавалось подойти к дикой стае так близко. Я чувствовал запах налипшей на лапы грязи, влажный мускусный аромат шерсти.

Из членов стаи, которые держались от меня подальше, одна была альфа-самкой. Она уступала в росте остальным, а широкие черные полосы, проходившие по спине от макушки до хвоста, казались нарисованными кистью. Уставившись на меня, она обнажила зубы, за которыми виднелся поджатый язык.

Я был примерно в двадцати пяти ярдах от нее, когда она зарычала.

Волчата тут же подбежали к ней и сердито уставились на меня. Крупный волк встал между нами, но самка лязгнула на него зубами, и он тоже занял свое место рядом с ней. Альфа-самка прижала уши и залаяла, низко и угрожающе. Затем она повернулась и увела остальных обратно за линию деревьев.

Крупный самец заколебался и поймал мой взгляд.

Много слов сказано о взгляде серого волка. Его называют ровным, оценивающим, пугающе человеческим. Волчонок рождается с голубыми глазами, но через шесть-восемь недель они становятся золотистыми. И если вам посчастливилось когда-нибудь заглянуть в волчьи глаза, вы знаете, что они пронизывают насквозь. Под взглядом волка вы понимаете, что он изучает самые фибры вашей души. Что он знает о вас больше, чем вы сами.

Мы с волком смерили друг друга взглядом. Затем он опустил голову, повернулся и побежал в лес.

Я не видел стаю еще шесть недель. Время от времени я слышал их зов, но в нем перестал звучать призыв заменить пропавшего собрата – обычный поисковый вой, чтобы не подпускать слишком близко других животных и стаи. Мое приглашение отозвали. Я прокручивал в уме произошедшее и не мог понять, означал ли прощальный взгляд большого волка, что мне дали шанс, но я не оправдал ожиданий. Но тот факт, что он не впился мне в горло, убеждал, что дело не во мне. Что, даже если альфа-самка невзлюбила меня, большей части ее стаи я нравился.

Они появились в первый день весны, когда потеплело настолько, что я сумел, не прибегая к камню или палке, пробить лед на ручье и напиться; я даже расстегнул комбинезон, чтобы охладиться под ветерком. Как и прежде, они пришли бесшумной стеной серого тумана. Я тут же опустился на землю, чтобы оказаться ниже их. Даже альфа-самка маленькими шажками подошла ближе.

Стая выглядела энергичной и повеселевшей, более активной, чем в прошлую встречу. Их возвращение наполнило меня огромным облегчением – я вспомнил, что не один в этой глуши. Крупный самец снова набросился на меня, как несколько недель назад, и повалил на спину, прижав всем своим весом. Этой уязвимой позой я предлагал ему свою жизнь, но, честно говоря, я был так рад его видеть, что даже не испугался, хотя следовало бы.

Может быть, дело в том, что я расслабился или меня подвело ощущение оживающего мира и самоуверенность после пережитой зимы, – я могу назвать дюжину причин, почему не сумел предвидеть того, что последовало дальше. Большой волк внезапно исчез, и его место заняла альфа-самка. Она поставила лапы мне на плечи, прижав всем весом нижнюю часть тела к земле. В дюйме от моего лица она рычала и щелкала зубами. Стоило крупному волку приблизиться, она бросилась на него, прихватила зубами, и тот ретировался.

Дыхание волчицы обдавало меня горячими порывами, ее слюна стекала по лбу, но каждый раз, когда я думал, что хищница вонзит в меня зубы, она сдерживалась. Около пяти минут я лежал совершенно неподвижно, и вдруг она меня отпустила. Волчица отошла прочь, но на сей раз не скрылась в лесу, а улеглась на нагретый солнцем камень. Крупный волк устроился рядом с ней.

Я был поражен до глубины души тем, что они решили составить мне компанию, вместо того чтобы, по своему обыкновению, исчезнуть. А потом, к моему огромному удивлению, еще три волка вышли из-под защиты деревьев на поляну. Они растянулись по обе стороны от меня. Молодая самка зевнула и скрестила передние лапы.

Мы не касались друг друга, но я чувствовал жар их тел, и за последние месяцы мне еще ни разу не было так тепло. Я не двигался больше часа. Лежа между ними в луже солнечного света, я прислушивался к их дыханию.

В отличие от волков, я не мог заснуть. В глубине души я был слишком взволнован, но и не забывал поглядывать на альфа-самку.

Я понял, что она не пыталась меня убить.

Она преподала мне урок.

За эти пять минут я мог умереть. Но для меня началась новая жизнь.

Кара

Меня выписывают. Теперь, когда температура спала и все выглядит так, будто я успешно пережила операцию на плече, больнице не терпится освободить палату для кого-то, кому она нужна больше. Плохая новость заключается в том, что я пока не могу вернуться в школу, потому как все еще не в состоянии не только держать в руке вилку или карандаш, но и расстегнуть молнию на джинсах в туалете. Хорошая новость заключается в том, что я перееду к матери и у меня будет достаточно времени, чтобы изучить черепно-мозговые травмы и другие случаи, похожие на отцовский. Случаи, когда пациенты, несмотря ни на что, выздоравливали.

Мать обещает, что, как только получит последние бумаги от медсестры, мы спустимся в реанимацию повидаться с отцом перед отъездом домой.

Уже час, как я готова. Одетая, я сижу на кровати после душа и чуть ли не землю под собой рою. Катетер мне тоже уже вынули. Судя по тому, что сказали матери на сестринском посту, документы готовы; осталось только дождаться хирурга-ортопеда, чтобы выслушать инструкции по дальнейшему лечению, и меня официально выпишут.

Мать разговаривает по айфону с Джо и обещает ему, что мы едем домой. В ее глазах прыгают искорки, которых я ни разу не видела, пока мы сидели здесь взаперти. Она тоже хочет вернуться к прежней жизни. Просто ей это сделать немного легче, чем мне.

Открывается дверь, и мать встает.

– Мне пора, милый, – говорит она и вешает трубку.

Мы оборачиваемся, ожидая увидеть моего врача, но в палату входит социальный работник Трина с женщиной, которую я никогда раньше не видела, в узкой юбке до колен и ярко-зеленой шелковой блузке с желтоватым отливом.

– Кара, – представляет нас друг другу Трина, – это Эбби Лоренцо. Она работает в больнице юристом.

Я сразу же впадаю в панику, вспоминая о двоих полицейских и анализе крови, который показал, что в ту ночь я пила. Во рту пересыхает, язык становится толстым, как матрас.

Неужели они выяснили, что произошло?

– Я хотела поговорить о вашем отце, – начинает адвокат.

Я уверена, что превратилась в камень, потому что бежать мне больше некуда.

– Ты выглядишь расстроенной, – хмурится Трина. – Эдвард сказал, что вы поговорили.

– Я не видела его со вчерашнего дня, – отвечаю я.

Мать кладет руку поверх моей и ободряюще сжимает:

– Сын сказал, что они с Карой договорились, и отныне Эдвард будет принимать медицинские решения о лечении отца.

– Что? – Я непонимающе моргаю. – Ты смеешься, что ли?

Адвокат смотрит на Трину:

– Значит, вы не давали согласия на то, чтобы отключить сегодня жизнеобеспечение вашего отца?

Нет времени думать. Я соскальзываю с кровати и здоровым плечом вперед протискиваюсь между двумя женщинами. И бегу, босиком. На лестничную клетку, вниз, в отделение интенсивной терапии, прижимая больную руку к груди и не обращая внимания на боль, пульсирующую при каждом толчке и повороте.

Потому что на этот раз, спасая отца, я все сделаю правильно.

Люк

Тот миг, когда два хищника прицениваются друг к другу, мои друзья-индейцы называют танцем смерти. В дикой природе волк не предается размышлениям. Его мозг не занимается переживаниями наподобие: «На меня надвигается медведь, сейчас я умру». Волк думает конкретно: «Что мне известно о медведе? Что мне известно о моем окружении? Кто из стаи мне нужен, чтобы защитить себя?» И при таком подходе медведь перестает представлять угрозу. Он знает, что ты хищник, и ты знаешь, что он хищник. Вы уважаете друг друга, поворачиваясь очень медленно, не отрывая взгляда. Пространство между вами – это граница между жизнью и смертью. Считает ли он тебя добычей? Или видит перед собой угрозу, которая при его нападении может нанести раны? Если заставить медведя засомневаться, то, скорее всего, он оставит тебя в покое.

Эдвард

Сестра надвигается на меня грозной бурей пяти футов и трех дюймов ростом, с покрасневшим лицом, залитым слезами, и растрепанными волосами.

– Стойте! – кричит Кара. – Он все врет!

Врачи уже ушли, их можно будет вызвать по пейджеру, как только мы получим разрешение адвоката. Коринн уже некоторое время беспокойно расхаживает по палате; существует довольное узкое окно возможностей для донорства органов, и с каждой минутой оно становится у́же. Я ведь лишь выполнял то, о чем просила Кара. Сестра хотела, чтобы все закончилось, но она слишком привязана к отцу, и я это понимаю. Как маленький ребенок, который протягивает руку для прививки и крепко зажмуривается, чтобы не смотреть, пока все не закончится.

Но очевидно, Кара передумала. Она не успевает выцарапать мне глаза, потому что медсестра обхватывает ее за талию. Тут вмешивается Коринн:

– Вы хотите сказать, что не давали согласия на донорство органов?

– Тебе недостаточно просто его убить? – кричит Кара. – Ты хочешь еще и на куски его разрезать?

Наверное, нужно было спросить сестру, хочет ли она присутствовать. Но, судя по ее вчерашнему поведению, я решил, что она не совладает с эмоциями. И ее вспышка сейчас только подтверждает мою правоту.

– Папа не хотел быть донором. Он говорил мне.

К этой минуте до палаты добираются больничный адвокат и Трина с матерью.

– А мне он говорил другое, – парирую я.

– Когда? – фыркает Кара. – Ты не живешь с нами целых шесть лет!

– Ладно, хватит, – вмешивается адвокат. – Сегодня ничего делать не будут, это точно. Я попрошу назначить временного опекуна для рассмотрения дела вашего отца.

Кара заметно расслабляется. Она прижимается спиной к матери и смотрит на меня так, словно впервые увидела.

Свой следующий поступок я могу объяснить только письмом, прожигающим изнутри нагрудный карман.

Или тем, что мне лучше Кары известно, каково это – жить со сделанным выбором.

А может, хоть раз в жизни я хочу побыть сыном, о котором мечтал отец.

Я вздыхаю, упираясь руками в колени, словно от разочарования. И падаю на линолеум. Я отталкиваю медсестру, сидящую рядом с дышащим за отца аппаратом. Она ждет сигнала, которого уже не последует.

– Прости, – вслух говорю я отцу, сестре, себе и выдергиваю вилку из розетки.

Часть вторая

Позовешь одного волка, а придет вся стая.

Болгарская пословица

Кара

При первом сигнале тревоги я даже не понимаю, что произошло.

Затем поднимаю взгляд от плеча матери и вижу стоящего на коленях Эдварда. Он все еще сжимает в руке шнур питания, идущий от аппарата искусственного дыхания. Брат смотрит на вилку, будто не может поверить, что держит ее в руке.

Я кричу, и дальше события несутся как снежный ком.

Медсестра рядом с Эдвардом, пошатываясь, встает на ноги, а вторая медсестра вызывает охрану. Здоровенный санитар врывается в комнату, отталкивает с дороги мать и сбивает Эдварда с ног. Он прижимает руку Эдварда к полу, и тот поневоле выпускает шнур питания. Медсестра, не теряя времени, тут же подключает аппарат и нажимает кнопку перезагрузки.

Все действие занимает от силы двадцать секунд. Это самые долгие двадцать секунд в моей жизни.

Я боюсь дышать, пока грудь отца снова не начинает подниматься и опускаться, и тогда я позволяю себе разрыдаться.

– Эдвард, – выдыхает мать, – что ты делаешь?

Но брат не успевает ответить, потому что появляется больничная охрана. Двое охранников, обтянутых формой, как сосиски, хватают Эдварда под руки и поднимают с пола. В комнату вбегает запыхавшийся доктор Сент-Клэр. Он наклоняется над отцом, пытаясь на ходу оценить ущерб, нанесенный Эдвардом, пока медсестра вводит его в курс дела.

Я чувствую, как за спиной напрягается мать.

– Куда вы его забираете? – требовательно спрашивает она, следуя за охранниками, которые утаскивают Эдварда из палаты.

Эбби Лоренцо, адвокат больницы, выходит вслед за ними.

– Остановитесь! Он сидит здесь круглые сутки, почти без сна, – умоляет мать. – Он не понимает, что делает.

– Не могу поверить, что ты его защищаешь! – восклицаю я.

По бушующей в ее глазах буре я вижу, что мать разрывает надвое. Я делаю шаг назад, увеличивая расстояние между нами. В конце концов, она начала первая.

Мать смотрит на меня извиняющимся взглядом.

– Он по-прежнему мой сын, – шепчет она и выходит из комнаты.

Ко мне тут же подходит Трина:

– Кара, давай посидим где-нибудь в тихом уголке, пока твоя мама со всем разберется?

Я не обращаю на нее внимания.

– Отец в порядке? – спрашиваю я доктора Сент-Клэра.

Нейрохирург переводит взгляд на меня. Я читаю по глазам его мысли: твой отец не в порядке с самого начала.

– Это зависит от того, сколько времени он провел без кислорода, – отвечает доктор. – Если больше минуты, это может отразиться на его состоянии.

– Кара, – снова взывает Трина, – прошу тебя, пойдем.

Она касается моей здоровой руки, и я позволяю увести себя. Но все это время мой разум лихорадочно переваривает случившееся. Что за человек способен своими руками в буквальном смысле слова перекрыть кислород собственному отцу? Как же Эдвард должен ненавидеть, чтобы сознательно действовать за моей спиной, соврать врачам и медсестрам, будто я согласилась на прекращение поддержания жизни, а затем, когда все пошло не по плану, попытаться завершить дело своими руками?

Трина ведет меня по коридору в комнату для посетителей. На этаже отделения интенсивной терапии есть несколько комнат для членов семьи, на случай долгого ожидания. Мы заходим в пустое помещение с неудобными оранжевыми диванами и журналами 2003 года издания на журнальных столиках. Я сворачиваюсь клубочком в углу дивана. Я чувствую себя невероятно маленькой, незаметной.

– Знаю, ты расстроена, – говорит Трина.

– Расстроена? Мой брат обманул всех, чтобы убить моего отца. Да, я немного расстроена. – Я провожу рукой по глазам. – Отец перестал дышать. Ведь это же навредит его выздоровлению?

Она колеблется.

– Если твоему отцу нанесен какой-то ущерб, доктор Сент-Клэр все нам расскажет, как только сможет. Если это тебя утешит, то, насколько мне известно, опасно провести без кислорода около десяти минут, тогда это грозит гибелью мозга.

– А вдруг брат попытается еще раз?

– Во-первых, у него не будет такой возможности, – заверяет Трина. – Больница предъявит обвинение в нападении. Прямо сейчас Эбби везет его в полицейский участок. А во-вторых, даже несмотря на то, что Эдвард имеет юридическое право принимать решение о лечении вашего отца, мы назначили процедуру донорства только потому, что искренне верили, что ты дала согласие. Прости, Кара. Координатор донорского центра сказала, что Эдвард получил твое разрешение, но все равно мы должны были спросить тебя. Уверяю, такое больше не повторится.

Я не верю ни единому ее слову. Если Эдвард нашел способ провести их один раз, где гарантия, что у него не получится снова.

– Я хочу увидеть отца, – настаиваю я.

– Конечно, – говорит Трина. – Но сначала надо дать врачам время убедиться, что с ним все в порядке.

Отец учил меня, что волки умеют читать эмоции и болезни так же, как люди читают заголовки газет. Они знают, что женщина беременна, прежде ее самой, и будут обращаться с ней бережнее; они выделяют посетителя, который страдает от депрессии, и пытаются развлечь его. Сейчас врачи уже знают, что собаки действительно могут унюхать невидимую болезнь, например сердечные проблемы или рак. Другими словами, нельзя обмануть волка.

Зато совершенно точно можно обмануть человека.

Я смотрю на свои колени, широко распахнув глаза, чтобы к ним подступили слезы, а затем поднимаю взгляд на Трину.

– Я хочу к маме, – говорю я измученным детским голоском.

– Она, наверное, внизу, разговаривает с адвокатами больницы, – отвечает Трина. – Я позову ее. Подожди нас здесь.

Так я и делаю, считая до трехсот, чтобы убедиться, что не встречу Трину в коридоре отделения реанимации. Затем выглядываю из двери комнаты отдыха и спокойно иду к лестнице. По нашему с отцом предыдущему визиту в больницу, когда ему накладывали швы на руку, я знаю, что выход из отделения неотложной помощи находится в совершенно другой части больницы, и именно туда я направляюсь. К выходу, где не столкнусь ни с матерью, ни с братом, ни с кем-либо еще, кто может меня остановить.

Я не думаю о том, что буду делать, когда окажусь на улице в домашней одежде, без зимней куртки, телефона или транспорта.

Я не думаю о том, что формально меня еще не выписали.

Я просто думаю, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, и кто-то должен удержать моего брата от повторения сегодняшнего поступка.

На самом деле мне следует подумать о карьере профессионального лжеца. У меня однозначно талант к обману: на моем счету копы, мать, социальный работник и женщина из «Старбакса» через дорогу от больницы. Я говорю ей, что мы с парнем поссорились и он уехал на своей машине, оставив меня без куртки, сумочки и телефона; могу ли я одолжить ее телефон и позвонить маме, чтобы та приехала и забрала меня? То, что моя рука завернута в гипс, как сломанное птичье крыло, повышает градус сочувствия. Женщина не только охотно дает свой сотовый, но еще и покупает мне горячий шоколад и булочку с маком.

Но звоню я не матери. Вместо нее я звоню Мэрайе. На мой взгляд, подруга передо мной в большом долгу. Не волочись она за каким-то придурком, я бы не попала на ту вечеринку в Бетлехеме. Не попади я на вечеринку в Бетлехеме, не стала бы пить. И отцу не пришлось бы приезжать за мной. Ну и все остальное.

Я застаю Мэрайю на уроке французского. Я слышу ее шепот: «Подожди». А потом, перекрывая монотонный гул мадам Галлено, спрягающей глагол «essayer», Мэрайя спрашивает: «Можно выйти в туалет?»

J’essaie.

Tu essaies.

Я пытаюсь. Ты пытаешься.

– En français, – говорит мадам.

– Puis-je aller aux toilettes?

Раздается громовой треск помех, а затем голос Мэрайи:

– Кара? Все в порядке?

– Нет, – отвечаю я. – Все совсем не в порядке. Приезжай за мной в «Старбакс» на углу, перед поворотом к больнице.

– Что ты там делаешь?

– Долго рассказывать. Только приезжай прямо сейчас.

– Но сейчас французский. У меня пятый урок свободный.

Я колеблюсь, но все же пускаю в ход тяжелую артиллерию.

– Я бы для тебя это сделала, – повторяю я слова Мэрайи, когда она убеждала меня пойти на вечеринку в Бетлехеме.

На мгновение воцаряется тишина.

– Буду через десять минут, – отвечает подруга.

– Мэрайя… – добавляю я. – Заправься доверху.

Офис окружного прокурора совсем не похож на адвокатские конторы, как их показывают по телевизору. Он обставлен дешевой мебелью, а секретарша набивает текст на компьютере настолько старом, что он небось работает на бейсике. На стене висят плакат в рамке с изображением крепости Мачу-Пикчу и две фотографии – на одной безмятежный Обама, а на другой Дэнни Бойл пожимает руку губернатору Линчу. В углу чахнет резиновое на вид растение.

Мэрайя ждет в машине на парковке. Поездка в Норт-Хаверхилл не вызвала у подруги восторга, но все равно она довезла меня и даже навела на мысль о предлоге, чтобы попасть в офис окружного прокурора.

– Дэнни Бойл, – протянула она. – Похоже на леприкона с упаковки «Лаки чармс».

Ее слова заставили меня задуматься. Скорее всего, человек, строящий политическую платформу на спасении нерожденных детей, чье имя похоже на выходца из Килларни, и сам набожный католик. Точно я не знала, но догадка казалась заслуживающей внимания. А у каждого католического ученика в нашей школе была пара сотен двоюродных братьев и сестер.

Поэтому я направляюсь к столу секретарши и жду, пока она не договорит по телефону.

– Спасибо, Марго, – трещит секретарша. – Да, это отрывок, который показывали по «Фокс ньюс» о его недавнем деле. На DVD прекрасно подойдет.

Она вешает трубку, и я пытаюсь изобразить самую жалобную улыбку. В конце концов, я стою перед ней в уродском гипсе.

– Чем могу помочь? – обращается ко мне секретарша.

– Дядя Дэнни тут? – спрашиваю я. – Он мне срочно нужен.

– Милая, он знает, что ты приедешь? Потому что он сейчас очень занят.

Я повышаю голос до грани истерики:

– Разве дядя не говорил, что я попала в серьезную аварию? Мы поругались с мамой. Она твердит, что до сорока лет я точно не сяду за руль, и мне нужно будет самой разбираться со страховой, и она теперь не собирается платить за мой колледж… Пожалуйста, можно мне поговорить с дядей Дэнни?

Я принимаюсь плакать.

Серьезно, пора выдвигать свою кандидатуру на «Оскар».

Секретарша моргает под напором слов, потом приходит в себя, встает и пытается меня успокоить, нежно поглаживая по здоровому плечу:

– Конечно, милая, иди к нему в кабинет. Я позвоню и скажу, что приехала его племянница.

Когда я стучу в дверь с надписью: «ДЭНИЕЛ БОЙЛ, ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР», сделанной золотыми буквами на стеклянной половине, меня приглашают войти. Прокурор сидит за большим столом, заваленным папками. Черные волосы блестят как вороново крыло, а по глазам можно сказать, что он в последнее время мало спит. Когда я переступаю порог, он встает, оценивающе меня разглядывая.

– А вы ниже, чем кажетесь по телевизору, – выпаливаю я.

– А ты не похожа ни на одну мою племянницу, – парирует он. – Послушай, дитя, у меня нет времени помогать тебе в проекте на дополнительные баллы по обществознанию. Будешь уходить, обратись к Пауле, и она поможет подобрать информацию о местном правительстве…

– Мой брат только что пытался убить моего отца, и мне нужна ваша помощь, – перебиваю я.

Дэнни Бойл хмурится:

– Что?

– Мы с отцом попали в автомобильную аварию. Он пока не приходил в сознание. Шесть лет назад мой брат ушел из дома после ссоры с отцом. Он жил в Таиланде, но сейчас, после аварии, вернулся. Прошло всего семь дней; отцу просто нужно время, чтобы поправиться, – но брат так не считает. Он хочет отключить аппарат искусственной вентиляции легких и пожертвовать органы отца, чтобы поскорее вернуться к своей жизни. Ему удалось убедить больницу, а когда я перепугалась и попыталась остановить их, Эдвард оттолкнул медсестру и сам выдернул аппарат из розетки.

– А потом что?

– Медсестра включила аппарат искусственной вентиляции легких обратно. Но врачи до сих пор не знают, как отключение кислорода повлияло на состояние отца. – Я перевожу дыхание. – Я видела вас в новостях. Вы прекрасно справляетесь со своей работой. Вы же можете предъявить Эдварду обвинение?

Бойл присаживается на край стола:

– Послушай, милая…

– Кара. Кара Уоррен.

– Кара, мне очень жаль, что так получилось – и с твоим отцом, и с твоим братом. Но это семейный вопрос. Я веду уголовные дела.

– Это покушение на убийство! – заявляю я. – И хоть я пока только в старшей школе, но знаю, что, если оттолкнуть медсестру и отключить бессознательного пациента от ИВЛ, это наверняка его убьет! Это самое что ни на есть тяжкое убийство!

– Одного только намерения убить недостаточно, – объясняет Бойл. – Нужно доказать наличие преступного умысла.

– Эдвард ненавидит отца. Из-за него он ушел из дома шесть лет назад.

– Может быть, и так, – отвечает Бойл, – но выдернуть вилку из розетки совсем не то же самое, что преследовать кого-то с ножом или пистолетом. Я буду молиться за твоего отца, но, боюсь, больше ничем не могу помочь.

Я выпрямляю спину:

– Если вы мне не поможете, брат попытается еще раз. Он обратится в суд и скажет, что мое мнение можно не учитывать, потому что я моложе его. Он заново назначит процедуру. Но если выдвинуть против него уголовное обвинение, он не сможет добиться, чтобы его назначили законным опекуном. – Я пожимаю плечами под удивленным взглядом прокурора. – В Google можно найти все.

По пути сюда я воспользовалась телефоном Мэрайи.

– Ладно, – вздыхает Бойл. – Я займусь этим. – Он протягивает мне блокнот и ручку. – Запиши свое имя и номер телефона.

Я записываю свои данные и возвращаю блокнот.

– Может, дела у моего отца сейчас и плохи. Но это не дает моему брату права играть в Бога. Жизнь есть жизнь, – повторяю я слова Бойла.

Идя по коридору в приемную, я спиной чувствую неотрывный взгляд Дэнни Бойла.

Люк

Меня много раз спрашивали, почему стая диких волков приняла в свои ряды человека. Зачем они связались с существом, которое передвигается слишком медленно, чтобы поспеть за ними, спотыкается в темноте, не особо хорошо понимает их язык и по незнанию проявляет неуважение к вожакам? Естественно, стая понимала, что я не волк и не могу помочь им охотиться, добывать пропитание или защищать их зубами и когтями. Единственный ответ, который приходит на ум, – они поняли, что им необходимо изучить человека не меньше, чем мне необходимо изучить их. Человеческий мир все ближе надвигается на мир волков. Вместо того чтобы отрицать этот факт, они решили узнать о людях как можно больше. Периодически появляются сообщения о диких собаках, принятых волчьей стаей по той же причине. Просто мои волки пошли чуть дальше и приняли меня.

Теперь, когда волки вроде бы расслабились в моем присутствии, передо мной встала новая цель – уйти вместе с ними, когда они снова решат раствориться в тени деревьев. Должен признать, это была не самая блестящая идея из всех, что когда-либо меня посещали. Я легко мог заблудиться, а начнись вдруг охота, не смог бы за ними угнаться. Но я не допускал даже мысли о том, чтобы сдаться сейчас, когда я подобрался так близко, поэтому, едва волки встали и покинули поляну, я пошел за ними.

Сначала мне даже удавалось не отставать. Стояла ночь, кромешная тьма окутывала все вокруг, и как только мы углубились в густой лес, я потерял волков из виду. Мое зрение и близко не могло сравниться с их глазами. На обратном пути к поляне я врезался головой в низко нависающую ветку и потерял сознание.

Когда очнулся, солнце стояло уже высоко в небе, и молодая волчица лизала порез на моем лбу. Я получил в те годы столько ран, но ни в одну не проникла инфекция. Если бы я мог воспроизвести целебные свойства волчьей слюны, то разбогател бы.

Несмотря на то что в висках стучала кровь, я осторожно сел. Волчица подняла с земли оленью ногу с копытом. Немного покатала ее в грязи, похлопала по ней лапами и уронила мне на ногу.

Со временем я понял, что альфа-самка знает про каждый кусочек пищи, попавший в твой желудок. Если делать хороший выбор, чтобы стать сильным и полезным для стаи, считай, ты выдержал экзамен, но стоит отдать предпочтение эквиваленту шоколадного торта в мире людей, и ты закончишь тем, что будешь мочиться в ручьи, пряча свой запах, или же понесешь другое наказание. Есть питательная пища, которую едят каждый день, чтобы укрепить силу и здоровье. Социальная пища помогает четче определить роли в стае – когда шесть волков питаются одной тушей, внутренние органы достаются альфе, бета получит крестец и бедро, где много мышечного мяса, а омеге останется содержимое кишечника и неподвижное мясо, то есть шея, позвоночник и грудная клетка. Волк-сигнальщик получит три четверти неподвижного мяса и четверть переваренной растительной пищи из желудка. Диета рядовых волков состоит поровну из неподвижного мяса и содержимого желудка; дозорному достанется три четверти содержимого желудка и четверть неподвижного мяса. Если вы приметесь за порцию, которая предназначена не вам, даже случайно, вас тут же опрокинут на спину. Эмоциональная пища – молоко или содержимое желудка – возвращает волка в тот возраст, когда он был послушен и ел все, что давала мать. Скормите такую еду взрослым волкам, и они успокоятся. Сперва я не понял, чего хочет молодая волчица, – возможно, она решила меня проверить и посмотреть, не попытаюсь ли я отобрать у нее еду. Но она подняла ногу и снова бросила. Поэтому я поднес оленью ногу ко рту и принялся есть.

Каково на вкус сырое мясо?

Не хуже нежнейшего филе.

Последние месяцы мне приходилось перекусывать в основном кроликами и белками. И вдруг дикие волки решили поделиться со мной добычей. Возможно, стая и не ждала от меня помощи на охоте, но все же хотела, чтобы я был хорошо накормлен, как и любой другой ее член.

Пока я рвал мясо зубами, волчица спокойно наблюдала за мной.

С тех пор каждый раз, когда стая отправлялась на охоту, они приносили мне еду. Иногда ее изваливали в помете или мочились на нее. После охоты они оставались поблизости или позволяли мне следовать за ними, а потом внезапно покидали меня. Иногда я выл, и если волки были в пределах слышимости, они отвечали. На обратном пути стая выла мне. От этого звука у меня всегда слезы наворачивались на глаза. Он напоминал телефонный звонок от любимого человека, которому пришлось ехать по гололедице: я возвращаюсь, все хорошо, мы скоро будем вместе.

Благодаря ему я понял, что у меня появилась новая семья.

Джорджи

Я знала, что мой сын – гей, еще до того, как он понял это сам. В нем присутствовала какая-то мягкость, способность замечать детали, а не только весь мир целиком, что отличало его от других мальчиков в детском саду. В их руках палка становилась ружьем или хлыстом. Когда Эдвард брал в руки палку, она превращалась в ложку, чтобы перемешивать печенье из грязи, или в волшебную палочку. Если в игре они с другом наряжались, Эдвард никогда не выбирал роль рыцаря, а охотно играл принцессу. Когда я хотела узнать, не полнит ли меня новое платье, то обращалась за честным ответом не к Каре, а к Эдварду.

Как правило, у людей наподобие моего мужа – мужественных, способных разорвать зубами тушу на куски, сидя между волками, – могут возникнуть проблемы с сыном-геем, но я никогда этого не опасалась. Люк твердо верил, что семья превыше всего. Подобно тому как волки могут сохранять индивидуальность в стае и не доказывать свою значимость ежедневно, так и Люк уважал отличия членов своей семьи. Мы могли не беспокоиться за свои роли. Однажды он даже рассказывал мне о том, как однополые волки делают друг на друга садки во время брачного сезона, и относил это скорее к доминированию и подчинению, чем к сексуальности. Вот почему я была так потрясена, когда Эдвард открылся Люку, а Люк сказал…

Хотя я понятия не имею, что сказал Люк.

Мне известно только, что Эдвард отправился в Редмонд побеседовать с отцом, а когда вернулся домой, то не захотел разговаривать ни со мной, ни с Карой, ни с кем-либо еще. Когда я спросила Люка, что случилось, его лицо залило яркой краской.

– Ошибка, – ответил он.

Через два дня Эдвард исчез.

Сколько я ни расспрашивала его в течение последующих шести лет, он так и не сказал, чем его оскорбил отец. И, учитывая, как иногда работает воображение, неизвестное причинило больше вреда, чем реальность. Я часто лежала без сна, воображая самые отвратительные фразы, которые мог брякнуть Люк, придумывая унизительные выражения и реакцию сына. Вот Эдвард открывает душу… Но какой прием его встретил? Неужели Люк сказал Эдварду, что, если очень постараться, тот может измениться? Или что он всегда подозревал, будто с сыном что-то не так? Поскольку я не знала правды и ни одна сторона не хотела говорить, что произошло, я представляла самое худшее.

Я понятия не имела, что такое полный провал, пока мой восемнадцатилетний сын не уволился из семьи. Я всегда так думала о его уходе, потому что Эдвард оказался слишком умен, чтобы сесть на автобус до Бостона или даже Калифорнии. Вместо этого он взял паспорт из канцелярского шкафа в кабинете Люка и на деньги, вырученные за лето от репетиторства, которые собирался потратить на колледж, купил билет на самолет до места, куда, как он знал, нам было непросто за ним последовать. Эдвард всегда отличался импульсивностью – начиная с детского сада, когда швырнул банку с краской в мальчика, который потешался над его рисунком, а позже, в школе, накричал на несправедливого учителя, не думая о последствиях. Но такого поведения я просто не могла понять. Самым дальним путешествием, куда Эдвард отправлялся в одиночку, был инсценированный судебный процесс в Вашингтоне, округ Колумбия. Что он мог знать о зарубежных странах, поиске жилья и собственном пути в мире? Я пыталась задействовать полицию, но в восемнадцать лет он уже считался совершеннолетним. Я пыталась звонить на мобильный телефон Эдварда, но номер был отключен. Дома я просыпалась среди ночи и на две блаженные секунды забывала, что сын уехал. А потом, когда правда пробиралась под одеяло, цепляясь за меня, как ревнивый любовник, я принималась рыдать.

Однажды вечером я поехала в Редмонд, оставив спящую Кару одну в пустом доме, – дополнительное свидетельство моего плохого воспитания. Люка в трейлере не оказалось, зато там была его ассистентка. Студентка колледжа по имени Рен, у которой на правой лопатке был вытатуирован гигантский волк, работала на пару с Уолтером, чтобы на ночь с животными кто-то оставался, если Люк не жил с одной из своих стай, что в те дни случалось почти всегда. Когда я постучала в дверь, Рен уже завернулась в одеяло и почти заснула. Мне показалось, что я заметила на ее лице испуг – и неудивительно, ведь я приехала разъяренной, – когда девушка указала мне на вольеры. Стояла ночь, и Люк бодрствовал в компании волчьей семьи, борясь с большим серым волком, когда я подошла и встала как привидение у забора. Моего вида оказалось достаточно, чтобы он сделал то, чего я раньше не видела: вышел из роли и стал человеком.

– Джорджи? – настороженно спросил он. – Что случилось?

Я чуть не рассмеялась в лицо: действительно, что случилось? Люк справлялся с отсутствием сына по-своему: он старался держаться поближе к семье, только не ко мне и Каре, а к волчьему братству. Он не задерживался дома достаточно долго, чтобы увидеть, как я ставлю тарелку для Эдварда, когда накрываю на стол, и заливаюсь слезами. Он не присаживался на кровать сына и не обнимал подушку, которая еще пахла Эдвардом.

– Я должна знать, что ты ему сказал, Люк. Мне нужно понять, почему он ушел.

Люк вышел через двойную калитку вольера и остановился передо мной снаружи:

– Я ничего не сказал.

Я уставилась на него, не веря ушам:

– Неужели ты разочаровался в сыне, потому что он гей? Потому что ему неинтересны дикие животные и он не желает все время торчать на природе? Потому что он оказался непохожим на тебя?

По лицу Люка промелькнула вспышка гнева, но муж сдержался.

– Ты действительно так обо мне думаешь?

– Я думаю, что Люка Уоррена заботит только Люк Уоррен! Не знаю, вдруг ты боишься, что Эдвард испортит твой имидж на телевидении! – Последние слова я уже выкрикивала.

– Да как ты смеешь! Я люблю сына. Я люблю его.

– Тогда почему он ушел?

Люк замешкался. Я даже не помню, что он сказал после краткой паузы, но слова значили намного меньше, чем бесконечно малая запинка. Потому что это единственное мгновение неуверенности стало холстом, где я смогла рисовать свои худшие страхи.

Через три недели после отъезда Эдвард прислал мне открытку из Таиланда. В ней он написал новый номер мобильного телефона. Он сказал, что устроился на работу учителем английского языка, снял квартиру и любит нас с Карой. Об отце он не упоминал.

Я заявила Люку, что хочу увидеться с сыном. Несмотря на то что на открытке не было обратного адреса, а Таиланд – большая страна, неужели сложно будет найти восемнадцатилетнего учителя белой расы? Я позвонила турагенту и заказала билет на самолет, планируя потратить деньги, которые мы откладывали на черный день.

И тут один из драгоценных волков Люка заболел, и ему потребовалась операция. Оказалось, что денег больше нет.

На следующей неделе я подала на развод.

Таковы были мои непримиримые разногласия: сын ушел. Во всем виноват муж. И я никогда не прощу ему этого.

Но я до сих пор храню один маленький грязный секрет: это я посоветовала Эдварду поехать в тот день в Редмонд, уговорила открыться отцу, как он открылся мне. Если бы я этого не предложила или если бы я присутствовала при разговоре Эдварда с отцом, как бы отреагировал Люк? Вдруг Эдвард не покинул бы нас?

Если посмотреть с такой точки зрения, это я виновата в том, что на шесть лет потеряла сына.

Вот почему сейчас я ни за что не повторю ту же ошибку.

Я первая признаю, что не идеальна. Я пользуюсь зубной нитью только перед визитом к стоматологу. Иногда я поднимаю еду с пола. Однажды я даже шлепнула близнеца, когда тот выбежал на середину дороги.

И я понимаю, как мой поступок должен выглядеть со стороны. Я бросаю дочь, завернутую в бинты и израненную до глубины души, и бегу за сыном, который выдернул вилку из аппарата искусственного дыхания своего отца. Я знаю, о чем говорят люди, пока иду позади охранников и больничного адвоката, окликая сына по имени, чтобы помнил: он не одинок.

Я выгляжу как плохая мать.

Но если я не побегу за Эдвардом, если не попытаюсь объяснить больнице и полиции, что он не хотел, разве не стану еще худшей матерью?

Я плохо справляюсь со стрессом. Вот почему я никогда не появлялась в телепередачах Люка. Вот почему, когда он уехал в дикие леса Квебека, я начала принимать прозак. Всю прошлую неделю я изо всех сил старалась держать себя в руках ради Кары, хотя ночевать в больнице – все равно что бродить по вымершему городу, а при виде выбритой головы Люка и стягивающих кожу швов хотелось поджать хвост и убежать. Я сохраняла спокойствие, когда приходила полиция и задавала вопросы, на которые не хотелось знать ответы. Но сейчас я добровольно бросаюсь в борьбу.

– Я уверена, что Эдвард может все объяснить, – говорю я адвокату больницы.

– И у него будет возможность это сделать, – отвечает она. – В полицейском участке.

Как по команде раздвижные парадные двери больницы открываются, и входят двое полицейских.

– Нам еще нужно взять показания у медсестры, – говорит один, пока другой надевает на моего сына наручники. – Эдвард Уоррен, вы арестованы за простое нападение. Вы имеете право хранить молчание…

– Нападение?! – ахаю я. – Он никому не причинил вреда!

Адвокат больницы смотрит на меня как на сумасшедшую:

– Он толкнул медсестру. И мы обе знаем, что он сделал не только это.

– Мам, все в порядке, – произносит Эдвард.

Иногда мне кажется, что всю свою жизнь я разрываюсь на две части. Я хотела работать, но также хотела иметь семью. Мне нравилось, как под кожей Люка играет его дикая натура, но это не значило, что он станет хорошим мужем или отцом. Я хочу быть хорошей матерью для Кары, но теперь у меня двое маленьких детей, которым приходится уделять все внимание.

Я люблю свою дочь. Но я также люблю сына.

Как вкопанная, я смотрю вслед охранникам и адвокату больницы, полицейские выводят Эдварда на дневной свет, настолько ослепительный, что мне приходится щуриться, но даже так я слишком быстро теряю его из виду.

Автоматические двери закрываются с шелестом, будто обмениваются сплетнями. Я роюсь в сумочке и нахожу телефон, чтобы позвонить мужу.

– Джо… – говорю я, когда он поднимает трубку. – Мне нужна твоя помощь.

Люк

Альфа-самка по запаху может выбрать добычу из стада в сотню животных. Лось с царапиной на ноге при каждом шаге будет оставлять запах гноя. Альфа считает это уязвимостью и может выследить зверя, будто его след выложен хлебными крошками. По запаху, оставленному зубами лося на траве, которую он щипал, она способна определить возраст животного. Она многое узнает о добыче задолго до того, как увидит.

В конце концов она перестанет выискивать следы на земле и начнет глубоко вдыхать воздух. Ветер донесет до нее частички пыли, осыпающейся со шкуры, так что даже издалека волчица определит, что впереди тот самый лось. Когда волчица перейдет на бег, ее охотники будут держаться рядом, но едва они нагонят стадо, альфа-самка пропустит их вперед. У нее слишком ценная роль, чтобы подвергаться опасности, поэтому она руководит охотой издалека. Рядом с хвостом у волков находится железа, выделяющая пахучее вещество. Чтобы переместить охотника вправо, альфа наклонит хвост влево, испуская понятный соратнику запах в нужном направлении. Если охотнику надо ускориться, волчица поднимет хвост и загнет кончик кверху. Опуская хвост, она замедлит охотника. Благодаря разному положению хвоста и своему запаху она общается со стаей, направляя ее. Даже если по пути охотникам попадется другой лось, они не станут на него нападать, пока альфа не подаст сигнал, и даже тогда набросятся только на то животное, которое она укажет.

Обычно альфа засылает двух волков занять позицию перед лосем и прислушивается к биению его сердца. Лось может топать ногами, фыркать или махать рогами, показывая, что он сильный противник, но не в силах контролировать секрецию надпочечников. Когда альфа посылает третьего охотника за спину лося, его сердце на миг замирает, и волчица может приказать стае держать его в страхе. Это длится несколько часов, а порой и недель.

И дело не в том, что волки по натуре жестоки. Просто альфе, например, также известно, что на востоке бродит соперничающая стая, которая больше и сильнее ее собственной. Если лось испугается, его кровь будет переполнена адреналином – такова эмоциональная цена смерти. Потом, пока стая будет питаться добытой тушей, соперники на востоке почуют адреналин в моче и испражнениях, отмечающих границы территории. И ее родная стая станет менее уязвимой. Волки с востока не придут воровать еду или убивать потомство тех, чей запах насыщен эмоциями, властью, превосходством.

Другими словами, поступки, с одной стороны, жестокие и бессердечные, с другой – могут оказаться единственным способом защитить семью.

Эдвард

Достаточно сказать, что в средней школе я был не самым популярным ребенком. Я рос тихоней, умником, всегда получал пятерки. С такими детьми завязывают разговор, только если нужно узнать ответ на четвертый пример в домашнем задании. На перемене меня с большей вероятностью можно было застать в тени за чтением, чем за забрасыванием мяча в кольцо на баскетбольной площадке. Это происходило задолго до того, как я открыл для себя преимущества круговых тренировок, так что в то время мои бицепсы могли поспорить формой с лапшой ригатони. Вдобавок я не обращал внимания на девочек в таких коротких юбках, что сзади из-под них выглядывали трусики, но время от времени, когда никто не видел, я смотрел вслед парням, которые обращали.

У меня были друзья, но все они походили на меня и тоже предпочитали проводить свои дни, сливаясь с пейзажем, чтобы их, не дай бог, не заметили. Быть замеченным обычно означало стать кульминацией шутки кого-нибудь из популярных ребят. Вот почему в свой тринадцатый день рождения я знал, что поступаю правильно, хотя в итоге меня неделю оставляли в школе после уроков и на месяц посадили под домашний арест.

Мы выстроились в колонну, чтобы отправиться в кафетерий на ланч, и ждали, пропуская другие классы. Эту ежедневную процедуру я довел до совершенства: никогда не вставал в начало очереди (территория популярных детей) или в ее конец (территория озорников), поскольку в этих местах я становился легкой мишенью. Я втиснулся посередине, между девочкой с фиксатором спины для лечения сколиоза и другой девочкой, недавно приехавшей из Гватемалы и плохо понимавшей по-английски. Другими словами, я был очень занят, притворяясь невидимкой, когда случилось ужасное: наша учительница, старая, добрая и почти глухая, решила скоротать время, вспомнив, что у меня сегодня день рождения.

– Вы же помните, что сегодня Эдварду исполнилось тринадцать лет? – спросила миссис Стэнсбери. – Давайте поздравим его, пока мы ждем… С днем рождения тебя…

Я побагровел. В конце концов, нам уже не по пять лет. Мы в восьмом классе. Песенки в виде поздравления от класса вышли из моды примерно в то же время, когда мы перестали верить в зубную фею.

– Пожалуйста, хватит, – прошептал я.

– Как ты собираешься отпраздновать свой день рождения? – продолжала учительница.

– Как-как… – сказал один из ребят достаточно громко, чтобы услышал я, но не учительница. – Со своими дружками-геями, верно, Эдди?

Все рассмеялись, кроме девочки из Гватемалы, которая, видимо, не поняла шутки.

Миссис Стэнсбери выглянула в коридор, чтобы посмотреть, не подошла ли наша очередь. К сожалению, нет.

– Сколько лет уж тебе? – запела она. – Сколько лет уж тебе? Сколько лет, милый Эдвард?

– Заткнись! – выкрикнул я, сжав кулаки.

Мой крик миссис Стэнсбери услышала.

Через несколько мгновений о нем узнал директор. И мои родители. Меня наказали за грубое отношение к учительнице, которая только хотела сделать приятное и порадовать меня в день рождения.

Через месяц домашний арест закончился – в переводе на волчий отец сказал, что подчиненному недопустимо так обращаться с вожаком стаи, – и отец спросил, какие я сделал выводы. Я постарался не отвечать. Потому что в следующий раз поступил бы так же.

Просто я пытаюсь сказать, что люди, которые прыгают в пропасть не глядя, делают это не по глупости. Мы прекрасно понимаем, что нас ждет падение. Но мы также знаем: иногда это единственный выход.

В комнате для допросов жутко холодно. Я бы цинично предположил, что это тайный полицейский способ разговорить людей, однако полицейские были очень добры и принесли мне кофе и кусок бисквита из своих запасов. Многие из них – поклонники отца и любят его шоу. Я с радостью обмениваю его славу на еду. Честно говоря, я не помню, когда в последний раз ел; на вкус бисквит похож на манну небесную.

– Итак, Эдвард, – говорит детектив, присаживаясь напротив, – расскажи мне, что сегодня произошло?

Я открываю рот, чтобы ответить, и тут же захлопываю. В конце концов, годы повторов сериала «Закон и порядок» по тайскому телевидению кое-чему меня научили.

– Я требую адвоката, – объявляю я.

Детектив кивает и выходит из комнаты.

И не важно, что у меня нет адвоката.

Но мгновение спустя дверь снова открывается, и входит мужчина. Маленький и жилистый, с черными волосами, которые то и дело падают ему на глаза; на нем костюм и галстук, а в руках портфель. Я не сразу узнаю его, потому что видел всего один раз – два дня назад, когда он привез в больницу близнецов повидаться с матерью.

– Джо, – выдыхаю я.

Вряд ли я когда-либо был так счастлив кого-то видеть. Я совсем забыл, что новый муж матери занимается юридической практикой. Я и раньше совершал глупые, импульсивные поступки, но наручники на меня надели впервые.

– Мне позвонила твоя мать, – говорит он. – Что, черт возьми, там произошло?!

– Я не толкал медсестру, что бы они ни говорили. Она упала, когда я… – Я замолкаю.

– Когда ты – что?

– Когда я вытащил из розетки вилку аппарата искусственного дыхания, к которому подключен отец, – заканчиваю я.

Джо устало опускается на стул:

– Мне нужно знать почему?

Я качаю головой:

– Я собирался пожертвовать органы отца, потому что он так хотел, – он был донором, согласно водительскому удостоверению. Я лишь хотел исполнить его последнюю волю, понимаете? Но не успели врачи приступить к процедуре, как в палату ворвалась Кара и устроила скандал. Как будто это касается ее больше, чем отца.

– Судя по тому, что рассказала Джорджи, Каре не нравилась идея прекращения жизнеобеспечения. Ты должен был это знать.

– Вчера она сказала мне, что больше не в состоянии справляться с происходящим, что она не может даже разговаривать с врачами об отце, не говоря уже о том, чтобы принимать решение. Я не пытался никому навредить. Я хотел помочь…

Джо поднимает руку, заставляя меня замолчать:

– Что именно произошло?

– Я нагнулся и схватил шнур питания аппарата ИВЛ. Но я не толкал медсестру, просто она стояла между мной и аппаратом. Я только вытащил вилку из розетки, чтобы выключить его. Потому как именно это мы и собирались сделать.

Джо не просит у меня никаких объяснений. Молча выслушивает факты и принимает за чистую монету.

– Это всего лишь мелкое преступление, с таким можно выйти под залог, – говорит он. – В нашем штате, если нет прошлых судимостей и поблизости живут члены семьи, тебя могут освободить под собственное поручительство. Конечно, ты давно здесь не жил, но мы что-нибудь придумаем.

– И что мы будем делать дальше?

– Я приглашу офицера, принимающего поручительство, а там посмотрим.

Я киваю:

– Джо… э-э-э… у меня нет денег, чтобы внести залог.

– Ничего, посидишь с близнецами, чтобы я наконец получил возможность побыть наедине с моей прекрасной женой, – отвечает он. – Серьезно, Эдвард. С данной минуты твоя задача – не высовываться, вести себя тихо и позволить мне все устроить. Без вспышек. Без героических поступков. Понимаешь?

Я снова киваю, хотя мне не нравится быть кому-то обязанным. Я так давно прокладывал собственный путь, что сейчас чувствую себя уязвимым, как будто оказался голышом посреди оживленной улицы.

Когда он встает, чтобы пойти за офицером, я внезапно понимаю, что мне так нравится в Джо Нг.

– Вы первый человек, кто не сказал, как он сожалеет о случившемся с моим отцом, – вслух размышляю я.

Он останавливается на пороге:

– Весь мир знает твоего отца как талантливого специалиста по охране природы и исследователя дикой фауны. Я же знаю его как человека, который отравил Джорджи жизнь и разрушил брак ради кучки воспеваемых им собак, – прямо говорит Джо. – Я с удовольствием буду защищать тебя в суде. Но сделаю это не из-за любви к Люку Уоррену.

Впервые за много дней я улыбаюсь:

– Мне подходит.

Крохотная камера предварительного заключения в полицейском участке плохо освещена. На стене напротив висит несколько пожелтевших плакатов и календарь «Агвей» за 2005 год. Я заперт в камере в ожидании офицера по поручительству.

Отец часто говорил, что животное будет чувствовать себя в неволе, только если его дом похож на клетку, а не на территорию с четкими границами. Дело в отсутствии природного мира, а тот факт, что пространство ограниченно, не играет большой роли. В конце концов, животных не разлучают с семьей, и единственное, что меняется, когда волки оказываются в неволе, – их способность защищаться. Они становятся уязвимыми, как только оказываются за оградой.

Но если разнообразить вольеры, стая может счастливо жить в неволе. Если проигрывать записи воя соперничавших стай, самцы объединятся против предполагаемой угрозы. Если периодически менять среду, в которой они живут, или проигрывать одновременно вой нескольких стай, самкам приходится принимать решения на ходу, чтобы обеспечить безопасность стай. Разделить стаю? Сменить вой? Исследовать пространство вокруг вон того нового булыжника? Если разнообразить охоту, а не просто засовывать добычу в вольер, где она без вариантов будет убита, можно научить волков, как вести себя против хищника в дикой природе. Если в естественной среде волк убивает одно животное за десять охот, то в неволе нужно держать его в неведении, добудет ли он сегодня пищу. В целом клетка перестает ощущаться клеткой, если удастся убедить волков, что им для выживания необходима семья.

Я слышу шаги, встаю и хватаюсь за решетку, ожидая, что наконец-то прибыл офицер, который выпустит меня под залог. Вместо этого в камеру врываются алкогольные пары задолго до того, как я вижу их источник – пьяного мужчину, которой стоит только благодаря полицейскому. Он раскачивается взад-вперед, красный и потный, и я почти уверен, что вижу следы рвоты на клетчатой фланелевой рубашке.

– Привел тебе соседа по комнате, – сообщает полицейский и открывает металлическую дверь, так что пьяный, пошатываясь, заходит внутрь.

– С Новым годом, – заявляет он, хотя на дворе февраль.

И падает лицом вниз на цементный пол.

Я осторожно переступаю через него.

Однажды, когда мне было лет десять, я сидел под пустыми трибунами возле волчьего вольера в Редмонде. Летом каждый день в 13:00 отец рассказывал там о волках туристам, но в остальное время они стояли пустыми, а прохлада под ними по сравнению с переполненным жарким парком так и манила спрятаться с книжкой. Я не обращал особого внимания на отца, копавшего в соседнем вольере пруд, пока волков перевели в другую часть вольера. И тут с перерыва на ланч вернулся парень по имени Ларк. Он работал у отца смотрителем до Уолтера. Он еле плелся, спотыкаясь. Когда проходил мимо волков, они словно обезумели – бросались на ограждение, клацали зубами и скулили, бегали взад и вперед, как всегда делали, почуяв приближение еды.

Отец бросил инструменты, побежал к воротам и, когда поравнялся с Ларком, опрокинул его на землю. Надавив локтем ему на горло, отец прорычал:

– Ты пил?

Отец установил твердые правила для людей, работавших с животными: не пользоваться шампунями и мылом с отдушкой, никаких дезодорантов. Полный отказ от спиртного. Волки способны учуять в организме остатки спиртного через несколько дней после выпивки.

– Да ребята пригласили отпраздновать, – брызжа слюной, выдавил Ларк.

У него недавно родился первенец.

Постепенно волки успокоились. Я никогда не видел, чтобы они вели себя так буйно по отношению к человеку, особенно смотрителю. Если кто-то им надоедал, например назойливые малыши, которые махали руками и кричали из-за забора, волки просто уходили в заднюю часть вольера и скрывались в деревьях.

Отец отпустил Ларка, и тот, кашляя, перекатился в сторону.

– Ты уволен, – сообщил отец.

Ларк пытался спорить, но отец не обратил на него внимания и, вернувшись в вольер, продолжил копать пруд. Я переждал, пока Ларк отведет душу бранью и зашагает вверх по холму к трейлеру, чтобы забрать свои вещи. Затем я прошел через калитку безопасности и присел на траву в вольере, где работал отец.

– Меня не волнует, если он немного выпил, – с горечью сказал он, будто мы продолжали начатый разговор и ему нужно оправдаться. – Но он должен знать, что на работе это запрещено. – Отец вонзил лопату в землю и перевернул тяжелый ком земли. – Подумай сам. Шатающийся вокруг пьяный парень. Как по-твоему, на что это похоже?

– Э-э-э… на шатающегося вокруг пьяного парня? – сказал я.

– А с точки зрения волка, он очень напоминает подраненного теленка. И тут включается охотничий инстинкт. И не важно, что волки знают Ларка и он работает с ними каждый день. Его вида и движений достаточно, чтобы стая забыла, кто перед ними. Они бы разорвали его, если бы добрались. – Он воткнул лопату в землю так, что она встала прямо, как солдат по стойке смирно. – Пусть это послужит тебе уроком, Эдвард, независимо от того, будешь ты работать с волками или нет. Не важно, что ты для кого-то сделал – кормил в младенчестве из бутылочки, сворачивался рядом по ночам, чтобы согреть, или добывал еду, чтобы он не голодал, – одно неверное движение в неподходящую минуту, и ты станешь для него другим человеком.

Много лет спустя это наблюдение станет личным. Мой отец сделал одно неверное движение в неподходящую минуту. Вздрогнув, я понимаю, что после сегодняшнего утра он может обвинить меня в том же самом.

Пьяница на полу начинает храпеть. Мгновение спустя входит полицейский.

– Шоу начинается, – говорит он.

Я смотрю на часы и понимаю, что провел в камере три часа и бо́льшую часть времени бродил по зыбучим пескам воспоминаний об отце.

Вот так вот: можно уехать от человека за девять тысяч миль. Можно поклясться никогда больше не произносить его имени. Можно вычеркнуть его из жизни.

И все равно в самые неожиданные мгновения он будет являться к тебе.

Мы возвращаемся в ту же самую комнату для допросов, только, помимо детектива и Джо, теперь там присутствует мужчина с нелепо прикрытой волосами лысиной и красными глазами. Я бы предположил, что он под кайфом, но не могу представить, чтобы человек, регулярно посещающий полицейский участок, стал так рисковать.

– Так, – говорит уполномоченный по внесению залога, – я записан к глазному, чтобы наконец-то вылечить конъюнктивит, так что давайте побыстрее. Что у тебя, Лео?

Детектив протягивает ему листок бумаги:

– Все довольно серьезно, Ральф. У нас тут не просто нападение второй степени. Обвиняемый мешал больничному персоналу исполнять свои обязанности и навредил здоровью пациента.

Я не понимаю, что это значит. Неужели отцу может стать еще хуже, чем раньше?

– Мы настаиваем, чтобы залог был установлен в размере пяти тысяч долларов с поручительством, – заканчивает детектив.

Чиновник читает бумагу, которую ему вручил детектив.

– Выдернул вилку из розетки? – спрашивает он, глядя на Джо. – Мистер Нг, вам есть что сказать?

– Речь идет о моем пасынке, – начинает Джо. – Он вырос в этом городе, тут его семья и друзья. У него есть связи с обществом и нет средств, чтобы сбежать. И я даю слово, что глаз с него не спущу.

Уполномоченный по внесению залога трет глаза.

– Цель залога – обеспечить явку обвиняемого в суд. В Бересфорде мы не практикуем превентивное задержание, мистер Уоррен, поэтому я собираюсь потребовать залог в размере пяти тысяч долларов под подписку о невыезде. Вы будете освобождены под собственное обещание явиться в суд завтра утром, соблюдать порядок и вести себя хорошо. Вы не можете покидать штат Нью-Гэмпшир, пока ваше дело рассматривается. Одним из условий вашего освобождения я назначу психиатрическую экспертизу, и я собираюсь издать приказ о запрете проникновения в больницу и ее окрестности.

– Погодите, – нарушаю я данное Джо обещание молчать. – Так не пойдет. Там мой отец, он умирает…

– Судя по всему, недостаточно быстро, по вашему мнению, – говорит детектив.

– Я не позволю третировать моего клиента, – возражает Джо.

– Заткнитесь! – Уполномоченный по внесению залога поднимает руки. – Вы все. Мне не нужна мигрень вдобавок к конъюнктивиту. Завтра в окружном суде вам предъявят обвинение.

– А как же мой отец? – не сдаюсь я.

Джо с силой наступает мне на ногу.

– Что вы сказали, мистер Уоррен? – спрашивает уполномоченный по внесению залога.

Я молча смотрю на него.

– Ничего, – в конце концов бормочу я. – Абсолютно ничего.

Люк

На охоте страшно, в шести дюймах от меня рычит и щелкает зубами волк. Охота для волков – это пан или пропал, и обычно к ее началу они уже несколько дней ничего не ели. Так что для них это вопрос выживания. Если отойти слишком далеко влево или повернуть не в ту сторону, они дадут знать рычанием и покусами. Но даже в таком напряжении, когда все охвачено лихорадочным возбуждением и кипящей яростью, они сдерживаются, и наказание и близко не похоже на то, что ожидает добычу.

Бо́льшую часть времени волки понимали, что я не смогу угнаться за ними и буду скорее помехой во время охоты, чем подспорьем. Во время погони я не мог бежать достаточно быстро; у меня не было никакого оружия, чтобы убить добычу, а тонкая кожа давала плохую защиту. Но после того как выпал снег, на смену погоням пришли засады. В те долгие месяцы, когда землю покрывало два фута снега, меня не просто приглашали участвовать в охоте – мое присутствие считалось обязательным.

При засаде стае необходимы крупные самцы. Иногда нужно, чтобы добыча развернулась и забежала в кусты, откуда выскочат другие волки и окружат ее со всех сторон, пока охотники наносят смертельный удар. Я устроился в маленькой нише, выкопанной в снегу, вместе с молодыми волками и альфой, ожидая, когда крупный черный волк и другая взрослая самка погонят добычу к нам.

Мы ждали несколько дней – не двигаясь, потому что могли потревожить снег и насторожить добычу. Даже устроившись между волками, я мерз, поэтому отвлекался от холода, позволив мыслям бродить, где им вздумается. Мои волки умели маскироваться. Они определяли направление ветра и знали, как спрятать свой запах. Но как же олень, он ведь тоже повинуется инстинктам? Знает ли он, исходя из многолетнего опыта предков, что если волки выстроились в таком порядке и преследуют добычу под таким углом, на такой скорости, то впереди ждет засада, а не долгая погоня? Поймет ли по мимолетному порыву ветра, что впереди подстерегает опасность?

Альфа-самка неожиданно набрала полный рот снега, и я потерял ход мыслей. Молодой самец немедленно последовал ее примеру, зарылся мордой в снег и принялся жевать. Самка дотянулась до ветки, где висела похожая на рождественское украшение сосулька, и отломила ее зубами. Она сосала кусок льда, как леденец на палочке.

«Что они делают?» – поражался я. Я не видел ничего подобного за те три дня, что мы ждали в этой роще. Возможно, волкам понадобилось размяться, потому что мы долго сидим на одном месте. Или они захотели пить.

Но никогда раньше волки не демонстрировали суетливости, а поскольку я не страдал от жажды, то вряд ли она донимала их.

Я начал строить теории, где глубокий снег каким-то образом способствует обезвоживанию, но тут альфа-самка беззвучно клацнула на меня зубами, наморщила нос и снова уткнулась в снег. Намек я понял. Я зачерпнул пригоршню снега и принялся уплетать за обе щеки.

И меня осенило: единственное, что могла увидеть добыча, когда ее гнали к нашему укрытию, единственное, что могло нас выдать, – висящий в воздухе пар от дыхания. Охлаждая язык снегом и льдом, мы скрывали это облачко.

Мгновение спустя в рощу с треском ломающихся веток вбежал олень.

Каким-то образом альфа знала, что засада сработает. Но с другой стороны, в этом и заключается работа вожака: собрать семью вместе, чтобы в самую критическую минуту все ее члены делали то, что им говорят.

Кара

По возвращении домой я ожидаю разгрома не хуже третьей мировой, и ожидания меня не разочаровывают. Мать подбегает к машине Мэрайи и стаскивает меня с пассажирского сиденья, не сразу вспомнив о больном плече. Я дергаюсь, когда она хватает меня за руку, и вижу, как Мэрайя беззвучно шепчет: «Удачи!» – мгновенно трогаясь с места.

– Ты под домашним арестом до… до девяноста лет! Ради бога, Кара, где тебя носило?

Я не могу рассказать ей. Поэтому не поднимаю взгляда, уставившись в землю.

– Прости, – жалобно говорю я. – После того как Эдвард… после того… Я не могла там оставаться. Я больше не могла этого выносить и сбежала. За мной приехала Мэрайя.

У матери внутри щелкает невидимый выключатель, и она хватает меня в объятия настолько крепкие, что становится трудно дышать.

– Ох, солнышко! Я так волновалась… Когда я поднялась в палату, тебя уже и след простыл. Охрана везде искала. Я не знала, что делать – оставаться в больнице или ехать домой…

Входная дверь открывается, и близнецы высовывают головы на холодный воздух, напоминая мне, во-первых, почему моя мать оказалась здесь, а не в больнице, и, во-вторых, почему не стоит забываться – я никогда не буду главной в списке ее приоритетов.

– Элизабет, Джексон, идите в дом, пока не подхватили воспаление легких! – приказывает мать и снова поворачивается ко мне. – Ты хоть представляешь, как я беспокоилась? Я хотела искать тебя с полицией…

– Даже не сомневаюсь. Тогда на долю Эдварда досталось бы меньше полицейских.

Мать отвешивает пощечину так быстро, что я не успеваю заметить. Никогда в жизни она не поднимала на меня руку, и я не сомневаюсь, что сейчас она потрясена не меньше меня. Я вырываюсь из объятий, прижимая руку к щеке.

– Иди в свою комнату, Кара, – произносит она дрожащим голосом.

Со слезами на глазах я убегаю от нее в дом. На лестнице сидят близнецы.

– Тебя наказали, – говорит Джексон.

Я зло смотрю на него:

– Помнишь, я говорила, что в твоем шкафу нет монстра? Так вот, я тебя обманывала.

Затем я переступаю через них и направляюсь в свою комнату, где хлопаю дверью и бросаюсь лицом вниз на кровать.

Из глаз текут слезы, но горящая щека ни при чем – пощечина ничто по сравнению с унижением. Просто я чувствую себя единственным оставшимся в мире человеком. Я не принадлежу к этой образцовой семье. Собственная мать встала на сторону брата. Отец парит где-то там, куда я не могу дотянуться. Сейчас я действительно ужасно одинока, а значит, не могу просто сидеть и ждать, пока все само исправится.

Нет, я не боюсь, что больница снова попытается отключить жизнеобеспечение отца даже по просьбе Эдварда. Дело в том, что, если я не найду способ обезвредить его, он пойдет дальше и будет назначен официальным опекуном, а я не смогу противостоять, потому что мне семнадцать лет.

Но тем не менее я все же могу кое-что предпринять.

Я беру себя в руки, вытираю лицо повязкой на руке и сажусь скрестив ноги. Впервые за последнюю неделю я включаю ноутбук. В почте шестнадцать миллионов писем от Мэрайи с вопросами, но я не обращаю на них внимания. Скорее всего, они отправлены до того, как подруга узнала, что я в больнице.

Я набираю несколько слов в поисковой системе и нажимаю на первое имя, которое появляется на экране.

Кейт Адамсон, полностью парализованная в 1995 году после двойного инсульта ствола мозга, не могла даже моргать. Ухаживающие за ней врачи удалили зонд для питания, но через восемь дней вставили его повторно по настоянию мужа. На сегодняшний день Кейт почти выздоровела – левая сторона тела все еще частично парализована, но она в ясном уме и проводит мотивационные лекции.

Я нажимаю на другую ссылку.

Жертва автокатастрофы, Ром Хоубен считался находившимся в вегетативном состоянии в течение двадцати трех лет, но на самом деле все время был в сознании и не мог сообщить об этом. Первоначально врачи использовали шкалу комы Глазго, по которой зрительные, вербальные и двигательные реакции были признаны не подлежащими восстановлению, но в 2006 году придумали новый метод сканирования и обнаружили, что его мозг функционирует полностью. Сейчас он общается с внешним миром с помощью компьютера. «Медицинские достижения наконец-то догнали его», – сказал лечащий врач доктор Лаурейс. Он убежден, что многих пациентов в вегетативном состоянии неверно диагностируют.

И еще один пример.

Кэрри Кунс, восьмидесятишестилетняя жительница Нью-Йорка, больше года находилась в вегетативном состоянии. Судья удовлетворил желание ее семьи удалить зонд для питания. Однако она неожиданно пришла в себя, самостоятельно питалась и могла разговаривать с людьми. Ее случай поднимает вопрос о том, насколько надежен диагноз необратимого бессознательного состояния, а также юридические аспекты при прекращении поддержания жизни.

Я сохраняю ссылки в закладках. Я сделаю презентацию в PowerPoint, вернусь в офис Дэнни Бойла и докажу ему, что совершенное Эдвардом, по сути, ничем не отличается от приставленного к голове отца пистолета.

Звонит сотовый – он воткнут в розетку и счастливо заряжается, – я тянусь к нему, предполагая, что Мэрайя хочет узнать, не сняли ли с меня заживо кожу. Однако на экране высвечивается неизвестный номер.

– Дождитесь разговора с окружным прокурором, – объявляет Паула, и мгновение спустя в трубке звучит голос Дэнни Бойла.

– Ты твердо решила? – спрашивает он.

Я вспоминаю о бедной Кейт Адамсон, Роме Хоубене и Кэрри Кунс.

– Да, – отвечаю я.

– Завтра в Плимуте будет проходить заседание большого жюри присяжных. Ты должна прийти в здание суда, чтобы я вызвал тебя в качестве свидетеля.

Я понятия не имею, как добраться до Плимута. Я не могу просить Мэрайю снова прогуливать школу. У меня нет машины, я почти калека, к тому же под домашним арестом.

– Вы, случайно, не будете проезжать мимо Бересфорда по пути в Плимут? – спрашиваю я как можно вежливее.

– Ради всего святого! – вырывается у Дэнни Бойла. – А родители не могут тебя подвезти?

– Моя мать с ног сбилась и делает все возможное, чтобы брат не попал в тюрьму. Я бы с удовольствием поехала с отцом. Но он сейчас слишком занят борьбой за жизнь в Мемориальной больнице Бересфорда.

На мгновение воцаряется тишина.

– Где ты живешь? – спрашивает прокурор.

В тот вечер Джо не ночует дома. Судя по всему, единственный способ уберечь Эдварда от тюрьмы – это не спускать с него глаз, и Джо благоразумно решил, что брату не стоит сейчас находиться в непосредственной близости от меня. Мне кажется странным, что Джо с матерью просто не поменялись местами, чтобы мать провела хотя бы одну ночь с Эдвардом в старом доме. Но с другой стороны, Джо считает, что мир вращается вокруг матери, и готов на все, лишь бы ей не пришлось переступать порог старого дома, наполненного воспоминаниями о моем отце.

Поэтому на следующее утро, когда за мной приезжает Дэнни Бойл, мать стоит в конце квартала с близнецами в ожидании школьного автобуса и совершенно не подозревает, что шикарный серебристый «БМВ», который проносится мимо и заворачивает за угол, собирается припарковаться на ее подъездной дорожке.

Я сажусь в машину, и Дэнни Бойл недоуменно оглядывает меня:

– Что, черт возьми, на тебе надето?!

Я сразу же понимаю, что совершила ошибку. Я хотела хорошо выглядеть в суде, ведь так принято. Но мой парадный гардероб ограничивается платьем без бретелек, купленным для весеннего бала в школе, и ярко-розовым нарядом с мощными подплечниками, который меня вынудили надеть на свадьбу сестры Джо в стиле «обратно в восьмидесятые». Мать настояла на том, чтобы подшить его до колен и носить в дальнейшем, хотя единственное место, где я могла себя в нем представить, – костюмированная вечеринка по случаю годовщины «Спасенных звонком».

– Ты похожа на беженку из фан-клуба Пэт Бенатар, – заявляет Дэнни.

– Хорошая догадка.

Я впечатлена его познаниями. Я пристегиваю ремень безопасности и закрываю лицо рукой, когда мы проезжаем мимо автобусной остановки, где стоит мама.

– Я так понимаю, твоя мать понятия не имеет, что ты задумала, – говорит Дэнни.

По моим расчетам, она будет слишком занята, защищая брата, где бы тот ни был, чтобы заметить, что я исчезла из комнаты.

– Тебе нужно понять вот что, – продолжает прокурор. – Ты настаиваешь, чтобы было выдвинуто обвинение в убийстве, а значит, оно должно соответствовать всем трем критериям. Преступный умысел, преднамеренность и желание причинить вред. Нам не нужно доказывать это сегодня, но мы должны расставить ключевые точки, чтобы у жюри сложилась целая картина. Если у тебя нет всех трех точек, это не убийство. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я долго смотрю на него. Важно не то, что он говорит, а то, о чем умалчивает.

– Я сделаю все необходимое, лишь бы мой отец жил. – (Прокурор бросает на меня взгляд и удовлетворенно кивает.) – Можно вас кое о чем спросить? Почему вы передумали?

– Вчера мне позвонила сестра. Она очень расстроена из-за происшествия на работе. – Бойл сжимает и разжимает руку на руле. – Оказывается, она следила за аппаратом искусственного дыхания одного пациента, а его сын совсем обезумел. – Он смотрит на меня. – Это ее твой брат оттолкнул с дороги.

Я ожидала увидеть обшитый роскошными деревянными панелями зал суда с возвышением, где восседает судья в белом парике. Но я очень удивляюсь, обнаружив, что большое жюри представляет собой мини-собрание совершенно обычных людей в джинсах и свитерах, сидящих за столом в комнате без окон.

Я тут же пытаюсь прикрыть чрезмерно парадное платье свитером.

На столе стоит магнитофон, отчего я нервничаю еще больше, но не отрываю взгляда от лица Дэнни Бойла, как он велел.

– Это Кара Уоррен, – объявляет он группе людей. – Кто-нибудь из вас знает свидетеля?

Люди за столом качают головой. Женщина со светлыми волосами до подбородка, подстриженными «под пажа», напоминает одну учительницу в школе. Она встает и протягивает мне Библию.

– Поднимите правую руку… – начинает она и сознает, что моя правая рука в гипсе.

Среди сидящих за столом пробегает неловкий смех.

– Поднимите левую руку и повторяйте за мной…

Эта часть точь-в-точь как я видела по телевизору: я клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, да поможет мне Бог.

– Кара, – говорит Бойл, – назови свое имя и адрес.

– Кара Уоррен. Статлер-Хилл, дом сорок шесть, Бересфорд, штат Нью-Гэмпшир, – отвечаю я.

– С кем ты живешь?

– С отцом. Кроме последней недели.

Окружной прокурор жестом указывает на меня:

– Мы видим, что у тебя рука в гипсе. Что произошло?

– Неделю назад мы с отцом попали в серьезную автомобильную аварию. Я сломала лопатку. Мой отец с тех пор не приходил в сознание.

– Он в коме?

– Врачи называют это вегетативным состоянием.

– У тебя есть другие родственники?

– Есть мать, она замужем во второй раз. И еще брат, которого я не видела шесть лет. Он живет в Таиланде, но, когда отец попал в аварию, мать позвонила ему, и брат приехал сюда.

– Какие у тебя отношения с братом? – спрашивает Бойл.

– Никаких, – решительно отвечаю я. – Он ушел из дома и после этого не захотел ни с кем из нас общаться.

– Как долго твой отец находится в больнице?

– Восемь дней.

– Что говорят врачи по поводу его состояния, какой прогноз?

– Еще слишком рано что-либо говорить.

А разве не так?

– Вы с братом обсуждали состояние отца?

Внезапно я чувствую себя совершенно опустошенной.

– Да, – говорю я, и поневоле к глазам подступают слезы. – Брат хочет, чтобы все поскорее закончилось. Он не верит, что отец может выздороветь. Но я хочу, чтобы папа прожил достаточно долго и доказал брату, что тот ошибается.

– Твой отец связывался с твоим братом в течение тех шести лет, что тот провел в Таиланде?

– Нет, – отвечаю я.

– Он когда-нибудь говорил о твоем брате?

– Нет. Они сильно поссорились, поэтому брат и уехал.

– Кара, ты поддерживала связь с братом? – спрашивает Бойл.

– Нет.

Я смотрю на одну присяжную. Она качает головой. Не знаю, ее смущает уход Эдварда или то, что я не пыталась его найти?

– Итак, – говорит окружной прокурор, – вчера ты рассказала мне неприятную историю.

– Да.

– Не могла бы ты повторить для леди и джентльменов из большого жюри, что произошло?

Мы с Дэнни репетировали рассказ в машине. Если быть точной, шестнадцать раз.

– Брат принял решение прекратить поддержание жизни нашего отца, не спрашивая моего мнения. Я узнала совершенно случайно и побежала в папину палату. – Будто наяву я снова слышу сигнал тревоги, прозвучавший, когда Эдвард выдернул вилку из розетки. – Там находились врачи, медсестры, больничный адвокат и другие люди, которых я не знала. Все они собрались вокруг кровати моего отца. Брат тоже был там. Я закричала, чтобы они остановились, не убивали папу. И все попятились. Все, кроме брата. Он наклонился, делая вид, что вздыхает, и выдернул вилку аппарата искусственного дыхания из розетки.

Я мешкаю, оглядывая сидящих за столом. Лица присяжных с таким же успехом могли быть нарисованы на воздушных шариках, настолько невыразительны и бесстрастны. Я вспоминаю, что сказал Бойл о трех критериях убийства по дороге сюда. Преднамеренность, желание убить и злой умысел. Совершенно очевидно, что брат все спланировал, иначе в палате не было бы столько врачей и медсестер. Не менее ясно и то, что он собирался убить отца. Только злой умысел остается камнем преткновения.

Я думаю о том, что поклялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. С другой стороны, я не поднимала правую руку. Потому что не могла. Может статься, моя присяга равносильна той, когда скрещивают пальцы за спиной, преподнося маме безобидную ложь: я почистил зубы, я выгулял собаку и нет, это не я поставил пустой пакет из-под молока обратно в холодильник.

И вообще, ее нельзя считать ложью, если цель оправдывает средства. Если благодаря ей у отца появится шанс поправиться. Пока все узнают, что я приукрасила факты, отец выиграет еще несколько часов или даже дней, чтобы очнуться.

– Он выдернул вилку из розетки, – повторяю я, – и закричал: «Умри, сволочь!»

Присяжная прикрывает рот рукой, как будто слова вырвались у нее.

– Кто-то повалил его, – продолжаю я, – и медсестра снова включила аппарат искусственной вентиляции легких. Врачи сейчас выясняют, какой ущерб был нанесен моему отцу, пока он находился без кислорода.

– Справедливо ли будет сказать, что у твоего брата очень сложные отношения с отцом?

– Абсолютно, – подтверждаю я.

– Кара, ты знаешь почему?

Я качаю головой:

– Я знаю, что, когда мне было одиннадцать лет, они сильно поругались. Настолько сильно, что Эдвард собрал вещи, уехал и никогда больше с ним не общался.

– Когда твой брат назвал отца сволочью, он был зол?

– Да, – киваю я.

– У тебя есть какие-то сомнения в том, что он намеревался убить отца? – спрашивает Бойл.

Я смотрю на него в упор:

– Нет. И у меня нет никаких сомнений в том, что он сделает это снова, если представится возможность.

Люк

В неволе волк может прожить одиннадцать или двенадцать лет, хотя я слышал, что некоторые особи живут даже дольше. Однако в дикой природе волку повезет, если он доживет хотя бы до шести. Уровень опыта и знаний, хранимый вожаком, незаменим, вот почему альфа бо́льшую часть времени остается в логове вместе с детенышами и отправляет других членов стаи патрулировать, охотиться и охранять территорию. Вот почему после гибели альфы многие стаи распадаются. Как будто центральная нервная система осталась без руководства со стороны мозга.

Так что же происходит, когда погибает альфа?

Первое, что приходит в голову, – продвижение внутри стаи. Возможно, бета, второй по важности после вожака, займет место бывшего босса. Но в мире волков все происходит по-другому. В дикой природе начинается поиск кандидатов. Одиноким волкам посылают зов, сообщая, что в стае появилась вакансия. Кандидатам будет брошен вызов, чтобы выбрать самого умного, надежного и способного защитить семью.

Конечно, в неволе такой поиск невозможен. И тогда принимать решения приходится животному среднего или низкого ранга, по натуре подозрительному и пугливому. Происходит катастрофа.

Время от времени в документальных фильмах показывают волков низкого ранга, которые каким-то образом поднимаются на вершину стаи, – омега заслуженно занимает положение альфы. Честно говоря, я в это не верю. Я считаю, что создатели этих фильмов изначально неправильно определили позицию волка. Например, вожак человеку с улицы обычно представляется смелой, властной и напористой личностью. Однако в мире волков такое описание соответствует рангу бета. Аналогично волка на позиции омега – робкое, нервное животное внизу иерархии – часто можно спутать с волком, который всегда идет сзади, настороженный и готовый к обороне, потому что пытается понять общую картину.

Другими словами, в дикой природе нет места сказкам и историям о Золушке. Скромный волк, который, казалось бы, на глазах поднимается на вершину стаи, на самом деле с самого начала был альфой.

Эдвард

Когда я захожу на кухню, Джо стоит у стойки, ест хлопья и просматривает раздел газеты, посвященный школьным спортивным соревнованиям. Он поднимает на меня взгляд.

– Ты в этом собираешься ехать в суд? – Его тон дает понять, что он не одобряет мой выбор.

Никогда не обращал особого внимания на одежду; в этом отношении я далек от стереотипа гея. Я с удовольствием ношу джинсы, купленные перед окончанием школы, и старую толстовку с протертыми локтями. Конечно, в моем гардеробе есть накрахмаленные рубашки и галстуки для уроков, но сейчас коробка с ними болтается где-то на полпути между Чиангмаем и Бересфордом. Учитывая, что я прилетел в Нью-Гэмпшир по срочному вызову с небольшой ручной кладью, выбор одежды здесь у меня довольно невелик.

– Извини, – говорю я. – Когда я собирал вещи, мне и в голову не пришло захватить парадный костюм для зала суда.

– У тебя есть хотя бы рубашка с воротником?

– Джинсовая, – киваю я.

– Пошли, – вздыхает Джо.

Он отставляет миску и выходит из кухни, направляясь наверх, в спальню отца. Я догадываюсь о его намерениях слишком поздно.

– Зря стараешься, – говорю я, когда Джо принимается копаться в отцовском шкафу. – Когда я был маленьким, у него даже галстука не было.

Но Джо лезет в недра шкафа и извлекает выглаженную белую рубашку, все еще упакованную в пластиковый пакет из химчистки.

– Надень, – приказывает он. – Я одолжу тебе галстук. У меня в багажнике есть запасной.

– Она мне велика. У отца фигура, как у Халка.

Джо едва заметно морщится:

– Да, я заметил.

Он оставляет меня и уходит за галстуком. Я присаживаюсь на кровать, стараясь не придавать моменту больше символизма, чем он заслуживает. Мальчиком я всегда чувствовал, что недотягиваю до уровня отца, который был выше всех на голову, в прямом и переносном смысле. Надев его рубашку, я стану похож на маленького ребенка, играющего в переодевание и притворяющегося, что родительские туфли ему по размеру.

Я разрываю пластик и расстегиваю пуговицы. В любом случае когда отец начал носить такие вещи? Во всех моих воспоминаниях на нем фланель, термобелье, комбинезон и потрепанные ботинки. Зачем ему деловая одежда, если круглые сутки он проводил в волчьем вольере. Там носят то, что защищает от укусов, царапин, грязи и дождя. Неужели он изменился за то время, что меня не было, причем настолько, что приспособился к миру людей так же легко, как вливался в волчьи стаи? Начал ходить по винотекам, на поэтические конкурсы, в театры?

Неужели отец, возникающий в моем воображении бесконечным фрагментом домашнего видео, стал другим человеком?

И если так, как я могу быть уверен, что сказанное за стаканом виски, когда мне было пятнадцать, все еще остается в силе?

«Да», – твержу я себе. И никак иначе, потому что я не могу позволить себе задуматься об альтернативе.

Я стягиваю через голову толстовку и надеваю отцовскую рубашку. Хлопок прохладными крыльями ложится на кожу. Я застегиваю планку, а затем просовываю руку в нагрудный карман, раздвигая накрахмаленную ткань.

Когда я был совсем маленький, отец часто носил на работу шерстяную куртку в черную и красную клетку. На ней было два нагрудных кармана, и всякий раз, когда отец приходил домой, он предлагал мне выбрать карман. Если я угадывал, то, засунув руку в карман, находил леденец. Только годы спустя я понял, что в куртке не было правильных и неправильных карманов. Леденцы лежали в обоих, и я просто не мог проиграть.

Повинуясь импульсу, я оборачиваюсь и заглядываю в шкаф отца в поисках куртки. Сперва мне кажется, что ее там нет, но потом я обнаруживаю ее за парой рваных комбинезонов «Кархартт».

Сзади к дверце шкафа приклеено зеркало, и я рассматриваю свое отражение. К моему удивлению, рубашка мне совсем не велика. Плечи вполне моего размера, а рукава той же длины, которую я бы сам выбрал при покупке. Неожиданно я понимаю, что теперь и по лицу, и по росту вполне могу сойти за отца.

Я тянусь за клетчатой курткой и надеваю ее поверх рубашки.

– Ты пытаешься бросить вызов, – спорит Джо, повторяя довод, которым встретил меня, когда я спустился вниз в отцовской куртке. – А в суде не стоит лишний раз выводить судью из себя.

– Это куртка, а не вызов, – возражаю я. – На улице пятнадцать градусов, и мы в Нью-Гэмпшире. Только не говорите мне, что все обвиняемые приходят в суд в «Армани».

Но мы не успеваем продолжить препирательства, потому что в зал суда входит шериф.

– Всем встать! – Он поворачивается лицом к галерее. – Те из вас, у кого есть дело в окружном суде, должны подойти сюда, заявить о своем присутствии, и их выслушают. Председательствует досточтимая Нетти Макгрю!

Судья – крошечная женщина, похожая на птичку, с шапкой пугающе желтых волос и длинным заостренным носом. Ее судейская мантия с обилием кружев на воротнике наводит на мысль о пене, идущей изо рта бешеной собаки.

– Адвокат, я выслушаю все вопросы, по которым будут выдвинуты обвинения.

Джо встает рядом со мной:

– Ваша честь, я нахожусь здесь по делу Эдварда Уоррена.

– Мистер Уоррен, выйдите вперед, – говорит судья. – Секретарь, зачитайте обвинение.

Джо тянет меня за руку, чтобы поставить на ноги.

Мы проходим в ту часть зала суда, где сидит судья, и я называю свое имя и адрес. Вернее, я даю адрес отца.

– Мистер Уоррен, – произносит судья, – я вижу, вас представляет адвокат… Адвокат назовет себя для протокола?

– Джо Нг, Ваша честь.

– Мистер Уоррен, вы предстали перед судом по обвинению в нападении второй степени на Морин Каллен, медсестру Мемориальной больницы Бересфорда. Что вы скажете на это обвинение?

Я крепче сжимаю манжеты отцовской куртки:

– Я невиновен, Ваша честь.

– Я вижу, что установлен залог в пять тысяч долларов под подписку о невыезде. Подсудимый, поскольку явился сюда добровольно, освобождается под ту же подписку о невыезде. Мистер Уоррен, я собираюсь оставить условия залога, установленные уполномоченным по внесению залога: вы должны пройти психиатрическую экспертизу, вам запрещено контактировать с отцом и находиться на территории Мемориальной больницы Бересфорда. – Ее блестящие черные глаза пригвождают меня к месту. – Вы понимаете, что если не явитесь на экспертизу в течение десяти дней или поедете в больницу к отцу, то будете арестованы и задержаны в окружной тюрьме до слушания дела? Вам понятны условия вашего освобождения?

Она просит меня поднять правую руку и поклясться, что через десять дней я вернусь для предварительного слушания, что бы это ни значило.

– Следующее дело, – говорит судья.

Вся процедура занимает максимум пару минут.

– И это все? – спрашиваю я Джо.

– А ты бы предпочел, чтобы нас держали здесь подольше?

Мы выходим из зала суда и идем через парковку к его машине.

– И что дальше? – На холоде вылетающие изо рта слова обретают форму.

Пока Джо отпирает дверь, я притопываю ногами.

– А дальше ты делаешь то, что сказал судья. Пройдешь психиатрическую экспертизу и будешь сидеть тихо, пока я пытаюсь придумать, как замять дело. – Он включает зажигание и трогается с места. – Я отвезу тебя в дом отца…

Его прерывают громкие аккорды «Богемской рапсодии». Вздрогнув, я верчу ручку радио, чтобы сделать потише, но обнаруживаю, что оно даже не включено.

– Джо Нг, – представляется Джо, ни к кому не обращаясь.

Затем я слышу другой голос по громкой связи:

– Джо? Это Дэнни Бойл, окружной прокурор.

– Дэнни, чем могу помочь? – настороженно спрашивает Джо.

– На самом деле это я хочу помочь. Вашему пасынку сегодня предъявили обвинение в покушении на убийство отца…

– Какого черта! – вырывается у меня.

Джо бьет меня по руке.

– Простите. Сейчас сделаю радио потише. – Он бросает на меня убийственный взгляд и прикладывает палец к губам, призывая к молчанию. – Мне кажется, что вы неправильно поняли обвинение. Его обвиняют в нападении второй степени.

– Ну что вы, Джо! – Голос на другом конце провода ровный, маслянистый. – У меня в руках обвинительное заключение. Откровенно говоря, я лишь отдаю дань профессиональной вежливости. Я не стану высылать наряд, если вы сами отвезете его в участок.

– Конечно, – отвечает Джо. – Я сейчас его привезу. Спасибо за звонок.

Он нажимает кнопку на руле, отключая связь, и смотрит на меня.

– А теперь, – говорит Джо, – ты по уши в дерьме.

– Я не пытался убить отца, – настаиваю я, когда Джо одним глотком осушает чашку кофе и протягивает официантке, чтобы та наполнила ее снова. – Ну… то есть да, но не потому, что хотел его смерти. Потому что он так желал.

– И откуда тебе это известно?

Я пытаюсь нащупать в кармане пальто письмо, подписанное мной и отцом, но потом понимаю, что оно осталось дома, в толстовке.

– У меня есть записка. Отец подписал ее, чтобы дать мне право принимать за него медицинские решения, если понадобится. Он сказал, что если когда-нибудь окажется в таком состоянии, то не хочет, чтобы ему продлевали жизнь.

При этих словах Джо поднимает брови.

– Давно он подписал эту записку?

– Когда мне было пятнадцать, – признаюсь я, и Джо закрывает лицо руками.

– Я что-нибудь придумаю, – обещает он, – но ты должен в точности рассказать обо всем, что произошло вчера.

– Я уже…

– Еще раз.

Я набираю полную грудь воздуха. Рассказываю о собрании у постели Кары, о том, как нейрохирург и врач отделения интенсивной терапии в один голос сказали, что отец не поправится и нам придется сделать выбор в отношении его лечения. О том, как взбеленилась Кара и медсестра выгнала всех из палаты.

– Кара сказала, что больше не может, – объясняю я. – Не может слушать, как врачи твердят ей, что надежды нет. Поэтому я сказал ей, что обо всем позабочусь. И я это сделал.

– То есть она не говорила, что хочет прекратить жизнеобеспечение вашего отца.

– Конечно нет. Никто из нас не хочет. Кто вообще может такого хотеть, ведь это означает, что близкий человек умрет. Но Кара не может смириться с фактом, что отец больше никогда не будет жить. – Я качаю головой. – Не случится в обозримом будущем никакого чуда, даже если мы подождем еще неделю, месяц или год. Нам больше нечего ждать. Паршиво, но из всех вариантов у нас только два: запрятать его в дом инвалидов или отключить жизнеобеспечение, и Каре не нравится ни один из них. Может, меня и не было здесь, когда она росла, но я все еще ее старший брат и должен защищать ее не только от хулиганов и подозрительных бойфрендов, но и от ужасных ситуаций, как сейчас. Вот почему я взял решение на себя. Тогда ей не придется носить в себе маленькую частичку вины до конца жизни.

– Зато тебе придется, – говорит Джо.

Я поднимаю на него глаза:

– Да.

– Так что ты сделал?

– Я поговорил с хирургом отца. Я хотел получить у него подтверждение, что отец действительно не придет в себя. Никогда. Потом я сказал врачу, что хочу встретиться с теми, кто занимается донорством органов.

– Почему?

– В водительском удостоверении отца есть пометка, что он хотел стать донором. Поэтому я встретился с ними, подписал все бумаги, и они назначили процедуру на следующее утро.

– Почему ты не вернулся и не рассказал об этом Каре?

– Ей дали успокоительное. Она очень сильно расстроилась, когда врачи сказали, что у отца нет ни единого шанса. – Я пожимаю плечами. – Если не верите, спросите у матери.

– Что произошло потом?

– В девять я находился в палате отца с двумя медсестрами, адвокатом и нейрохирургом, и врач отделения интенсивной терапии спросил, где Кара. Следующее, что я помню: она врывается в комнату и кричит, что я пытаюсь убить отца. – Я кручу в руках вилку. – Адвокат больницы велела всем разойтись и сказала, что процедуру продолжать нельзя. Но я мог думать только о том, что больше нельзя затягивать. Решение не станет легче, сколько бы мы ни ждали, даже если Кара не желает этого признавать. Поэтому я наклонился и выдернул вилку аппарата из розетки. – Я бросаю взгляд на Джо. – Я налетел на медсестру, когда потянулся за вилкой, но не толкал ее нарочно.

– Медсестра сейчас должна волновать тебя меньше всего. Ты что-нибудь сказал, когда выдернул вилку из розетки?

Я качаю головой:

– Вроде нет.

– Ты совершал когда-нибудь поступки, из-за которых другие люди могли подумать, что ты зол на отца?

Я мешкаю.

– Вчера – нет.

Джо откидывается на спинку стула:

– Вот что я тебе скажу. Штат обязан доказать, причем не оставив обоснованных сомнений, что ты намеревался убить отца, думал об этом заранее и в твоих действиях был злой умысел. Ты, несомненно, хотел ускорить смерть своего отца. Преднамеренностью считается, даже если ты подумал об убийстве всего за несколько секунд до того, как начал действовать. Так что точка преткновения здесь – за что мы можем зацепиться – это злой умысел.

– Знаете, что такое злой умысел? Держать человека в живых с помощью машин, – возражаю я. – Почему искусственно продлевать жизнь можно, а позволять человеку умереть, избавив его от всех этих аппаратов, нельзя?

– Не знаю, Эдвард, но сейчас у меня нет времени рассуждать об этике эвтаназии. Что произошло после того, как ты выдернул вилку из розетки?

– Меня повалил санитар, а потом пришла охрана и вывела в вестибюль. Там меня передали полицейским.

Я наблюдаю, как Джо достает из кармана ручку и что-то записывает на салфетке.

– Значит, вот наша версия: это не убийство, это жест милосердия.

– Так и есть.

– Нужно, чтобы ты принес мне письмо, подписанное отцом, – говорит Джо.

– Оно в доме отца.

– Ладно, я заберу его попозже.

– Почему не сейчас? – спрашиваю я.

– Потому что я собираюсь поговорить со всеми, кто присутствовал в тот день в больничной палате.

Джо бросает на стол двадцатидолларовую купюру.

– А ты, – говорит он, – направляешься в полицейский участок.

Нас встречает вчерашний уполномоченный по внесению залога.

– Знаете, мистер Уоррен, – говорит он, – мы не даем мили постоянного клиента за частые посещения.

Все происходящее напоминает серьезный приступ дежавю: уполномоченному вручается очередное обвинение, к стене прислонился детектив со скрещенными на груди руками, рядом со мной сидит Джо. Уполномоченный просматривает обвинение, но я вижу, что на этот раз он удивлен.

– Покушение на убийство – очень серьезное преступление, – говорит он. – И это второй арест за очень короткий срок. Знаете, мистер Уоррен, я не могу закрыть на это глаза. Я назначаю залог в пятьсот тысяч долларов.

– Что?! – Джо подскакивает со стула. – Это же астрономическая сумма!

– Обсудите это в понедельник с судьей, – отвечает комиссар.

Джо поворачивается к полицейскому:

– Могу я поговорить с моим клиентом наедине?

Уполномоченный и детектив заканчивают оформлять бумаги и оставляют нас одних в комнате для допросов. Джо качает головой. Я уверен, что сейчас он жалеет о решении жениться на моей матери, потому что в приданое к ней получил пасынка, постоянно попадающего в неприятности.

– Не волнуйся, – говорит Джо. – Обвинение зачитают в суде высшей инстанции, и судья не будет настаивать на таких условиях залога.

– А сейчас что нам делать?

– Чтобы внести залог, нужно пятьдесят тысяч долларов, – глядя в пол, объясняет Джо. – У меня просто нет таких денег, Эдвард.

– И что это значит?

– Это значит, – говорит он, – что тебе придется провести выходные в тюрьме.

Если бы неделю назад мне сказали, что я окажусь в исправительном учреждении Нью-Гэмпшира, то решил бы, что это безумие. Тогда я считал, что через неделю отец уже пойдет на поправку и я полечу обратно в Чиангмай к своим студентам.

Однако жизнь имеет обыкновение ломать все планы.

Офицер исправительного учреждения вводит мои данные в компьютер одним пальцем. Я ожидал, что он лучше справляется со своей работой. Или хотя бы пойдет на курсы набора текста на компьютере. Он печатает так медленно, что у меня зарождается надежда: мне не придется идти в камеру – я все еще буду сидеть здесь, когда за мной придут, чтобы отвезти в суд для предъявления обвинения.

– Выверни карманы, – приказывает он.

Я достаю бумажник с тридцатью тремя долларами и небольшим количеством батов, ключ от отцовского дома и ключи от прокатной машины.

– Мне вернут эти вещи? – спрашиваю я.

– Если отпустят, – отвечает офицер. – В противном случае деньги переведут на твой счет до суда.

Я не могу допустить даже мысли о таком. Это всего лишь недоразумение, и в понедельник Джо все объяснит судье.

Но в голову то и дело закрадываются сомнения, как неясные тени в переулке. Если обвинение несерьезно, почему уполномоченный по внесению залога назначил такой высокий залог? Почему окружной прокурор позвонил Джо и сообщил, что мне предъявлено обвинение? И опять же, если обвинение несерьезно, почему меня везли в окружную тюрьму на заднем сиденье машины шерифа?

Я ничего не смыслю в юриспруденции, и это правда. Но я достаточно знаком с основами, чтобы понимать: жалобу, из-за которой меня обвинили в нападении, могла подать больница, но только штат способен возбудить уголовное дело об убийстве.

Откуда окружной прокурор так быстро узнал о случившемся?

Кто-то ему сообщил.

Вряд ли это сделали врачи, потому что, если смотреть правде в глаза, они обрисовали мрачный диагноз отца с предельной ясностью. Больничный адвокат тоже под сомнением. Если бы все пошло по плану, она бы только порадовалась освобождению койки для пациента, которому в больнице по-настоящему смогут помочь. И совершенно точно тут не замешана координатор донорского центра, потому что с ее стороны было бы странно мешать интересам своей организации.

Остается кто-то из медсестер. Сидя в палате отца, я повстречал их множество. Одни были веселыми, другие добрыми, кто-то приносил мне перекусить, а кто-то – молитвенные карточки. Можно допустить, что некоторые придерживались консервативных убеждений, верили в святость жизни любой ценой. Такой человек вполне мог стать медсестрой, чтобы сохранить этот дар, и прекращение жизнеобеспечения нанесло ему душевную травму, хотя и входило в должностные обязанности. Добавить к этому истерику Кары и…

Я спотыкаюсь о собственные мысли.

Все сходится – это сестра меня заложила. В конце концов, кто выберет обвиняемого в убийстве в качестве законного опекуна?

Меня пробирает внезапный озноб, хотя в комнате так жарко, что она сойдет за филиал восьмого круга ада. Я обхватываю себя руками, надеясь скрыть дрожь.

– У тебя проблемы со слухом? – кричит офицер, наклоняясь надо мной.

Я понимаю, что не слышал ни единого сказанного им слова.

– Нет. Простите.

– Иди за мной.

Он ведет меня в крошечную душную комнату.

– Раздевайся, – приказывает он.

Думаю, не стоит даже упоминать о стереотипах, связанных с тюрьмой и геями. Но когда я слышу его слова, то больше не могу притворяться, что ничего не происходит и все это понарошку. Я никогда даже не задерживал библиотечные книги, а теперь у меня будет судимость. Меня собираются обыскивать с раздеванием. Меня запрут в камере с преступником, который заслуживает нахождения в тюрьме.

– Вы имеете в виду, прямо здесь?

– Ой! – восклицает офицер, округлив глаза в притворном ужасе. – Мне так жаль. Должно быть, ты бронировал отдельный домик с видом на пляж. К сожалению, этот пакет услуг сейчас недоступен. – Он складывает руки на груди. – Однако я могу предложить тебе такой выбор: или ты раздеваешь сам, или я тебя раздену.

Мои руки тут же тянутся к поясу брюк. Непослушными пальцами я расстегиваю молнию и поворачиваюсь к офицеру спиной. Расстегиваю молнию на отцовской куртке, пуговицы на рубашке. Стягиваю носки и в последнюю очередь снимаю трусы. Офицер поднимает каждый предмет одежды и внимательно осматривает.

– Повернись ко мне лицом и подними руки, – говорит он, и я закрываю глаза.

Я чувствую на себе его взгляд сапера. Он натягивает пару латексных перчаток и приподнимает мои яички.

– Поворачивайся и нагнись, – приказывает он.

Я подчиняюсь, и он раздвигает мои ноги, проникая пальцами внутрь.

Однажды в бангкокском баре я познакомился с бывшим тюремным охранником. Он развлекал нас рассказами о заключенных, натиравших себя собственными фекалиями – охранники называли это автозагаром, о парне, который нырнул с верхней койки в унитаз, как в бассейн, о добыче, обнаруживаемой в ходе инвазивного досмотра: заточки, банки из-под газировки, карандаши, ключи, пакетики с героином и даже живой воробей.

– Женщины-заключенные, – говорил он, – вот за кем надо следить. Они легко могут пронести тостер.

Тогда его рассказы казались смешными.

А сейчас нет.

Офицер стягивает перчатки и бросает их в мусорное ведро. Потом протягивает мне мешок для стирки. Внутри синяя униформа, несколько футболок, нижнее белье, тапочки для душа, полотенце.

– Бесплатный подарок от дежурного менеджера, – говорит он. – Если у тебя есть вопросы, позвони на стойку регистрации.

И смеется, как будто удачно сострил.

Меня отводят к медсестре, и та проверяет артериальное давление, глаза, уши и сует мне в рот термометр. Затем она наклоняется, чтобы прослушать мои легкие стетоскопом.

– Произошла ошибка, – шепчу я ей на ухо.

– Что ты сказал?

Я оглядываюсь, убеждаясь, что дверь закрыта и мы одни в комнате.

– Я не должен быть здесь.

В ответ она похлопывает меня по руке:

– Я тоже, милый.

Она передает меня другому офицеру, и мы направляемся в самое чрево тюрьмы. По дороге мы проходим через несколько контрольных пунктов. Ими управляют охранники на вышках, и по мере нашего продвижения они открывают и закрывают двери. Когда мы проходим через один такой пункт, офицер достает из бака еще один мешок для белья и протягивает мне.

– Простыни, одеяло и наволочка, – перечисляет он. – Стирка раз в две недели.

– Я здесь только на выходные, – объясняю я.

Он даже не удостаивает меня взглядом.

– Как скажешь.

Мы идем по мосткам. Каждый шаг отдается лязгом железа. Камеры расположены по одной стороне. В каждой находится двухъярусная кровать, раковина, унитаз и телевизор в пластиковом корпусе, чтобы видеть его внутренности. Заключенные, мимо которых мы проходим, в основном спят. Те, кто не спит, провожают меня свистом и криками.

«Свежее мясо», – слышу я.

«Ого, какой красавчик».

Я ловлю себя на мысли об отце, о его наставлениях перед первым приближением к вольеру с волками: «Они услышат, когда твое сердце забьется быстрее, так что не показывай страха». Я не отрываясь смотрю перед собой. Часы у меня забрали, но я уверен, что дело близится к вечеру. Я покину это место всего через несколько часов.

И снова в голове звучит голос отца: «Трудно описать мои чувства, когда я заперся вольере в первый раз. Вначале я не ощущал ничего, кроме паники».

– Верн… – говорит офицер, останавливаясь перед камерой, где сидит один заключенный. – Я привел тебе соседа. Его зовут Эдвард.

Он отпирает дверь и ждет, пока я добровольно войду внутрь.

Интересно, кто-нибудь категорически отказывался заходить в камеру? Пятился назад, цеплялся за железные прутья, перепрыгивал в отчаянии через перила мостков?

Дверь за мной закрывается, и я перевожу взгляд на человека, сидящего на нижней койке. У него копна рыжих волос и борода с застрявшими кусочками пищи. Один глаз дергается и скашивается влево, как будто ничем не крепится внутри черепа. На всей видимой поверхности кожи, даже на лице, набиты татуировки, а кулаки похожи на рождественские окорока.

– Черт возьми! – произносит он. – Мне привели гомика.

Я замираю, стискивая мешок с простынями и полотенцами. Другого подтверждения ему и не нужно.

– Вздумаешь пососать посреди ночи мой член, клянусь, я отрежу тебе яйца ножом для масла! – заявляет он.

– Даже не беспокойся.

Я отодвигаюсь от него как можно дальше, что довольно сложно сделать в помещении размером шесть на восемь футов, и забираюсь на верхнюю койку. Я не утруждаю себя заправкой постели. Вместо этого ложусь и смотрю в потолок.

– За что тебя? – спрашивает Верн через минуту.

Я подумываю сказать, что мне предъявляют обвинение в убийстве. Вдруг тогда я буду казаться более опасным и меня оставят в покое. Но вслух говорю:

– Я тут за бесплатной едой.

Верн фыркает:

– Да ладно, чего там. Я же понимаю. Не хочешь, чтобы лезли в твои дела, ну и не надо.

– Нет, да и не о чем рассказывать, не было никаких катаклизмов…

– Еще бы, черт возьми, ты же не пытаешься засунуть мне шланг в задницу!

Мне требуется какое-то время, чтобы понять ход его мыслей.

– Я не о клизме, – говорю я. – И я ничего не скрываю. Дело в том, что я не должен быть здесь.

– Черт, Эдди! – смеется Верн. – Мы все тут такие.

Я поворачиваюсь на бок и накрываю голову подушкой, чтобы заглушить его голос. «Всего лишь пара ночей, – твержу себя я. – Любой может выдержать здесь пару ночей».

Но что, если я питаю ложные надежды? Что, если Джо не сможет избавить меня от этого кошмара и мне придется ждать суда полгода или год? Что, если, не дай бог, меня осудят за покушение на убийство? Я не смогу жить в клетке.

Я боюсь закрыть глаза даже после того, как несколько часов спустя выключают свет. Но в конце концов я засыпаю, и мне снится отец. Во сне он сидит в тюремной камере, и только у меня есть ключ от нее.

Я лезу в карман, но обнаруживаю в подкладке брюк дыру и, как ни стараюсь, не могу найти ключ.

Люк

Однажды я стал свидетелем убийства, совершенного волками.

В лесах неподалеку жил одинокий волк, который то и дело пересекал границы других стай и резал скот на окрестных фермах. Сколько бы моя стая ни пыталась отпугнуть его воем, он упорно не желал оставаться в стороне надолго. Тем не менее решения принимал не я, а альфа-самка. Каждый раз, когда этот волк оказывался поблизости от нашей территории, напряжение возрастало. Волки в моей стае затевали драки друг с другом. По ночам раздавался вой других стай, те тоже велели ему убираться.

Однажды крупный черный волк, бета, отправился на разведку вместе с другой самкой. Само по себе событие ничем не выдающееся; он всего лишь выполнял свою работу. Однако на этот раз он не вернулся. Прошло четыре дня… пять… шесть. Я забеспокоился, что он ушел навсегда, а потом самка вернулась одна, подтвердив мои опасения. В ту ночь наша стая завыла, но это был не поисковый вой. Мы изливали боль, завернутую в покров одной ноты. Таким воем мы звали домой пропавших.

Мне довелось побывать адресатом такого воя. В лесу нет направления, поэтому, когда из ниоткуда раздается постоянный голосовой сигнал, как огонь маяка, он дает нить, которой можно следовать, подсказывает, где ждет стая. Но бета так и не появился. Мы звали его три ночи, а он так и не ответил.

Я уверился, что он погиб.

И вот однажды ночью, когда мы завыли, раздался ответ. Не от черного волка, а от одиночки, доставлявшего нашей стае столько хлопот.

Альфа продолжала взывать к нему. Конечно, не мое дело было сомневаться в ее решениях, но я живо представлял себе грядущую катастрофу. Сейчас она объявляет о вакансии в стае, приглашает его присоединиться, а он принесет лишь одни неприятности.

Со временем зов одинокого волка раздавался все ближе, и наконец он подошел к стае. Все волки были настороже. В конце концов, семья столкнулась с неизвестной для себя величиной, и первая встреча всегда похожа на неловкий танец или первые дни брака по расчету. Однако не успел он выйти на поляну, где ждала стая, как из-под прикрытия леса выскочил большой черный бета и бросился на одиночку. Тут же ему на подмогу ринулись другая самка и молодой самец.

Через несколько секунд одинокий волк был мертв. Неподвижно лежащее на земле тело походило на помесь дикой собаки с волком, что объясняло неправильное поведение одиночки. Остальная часть нашей стаи окружила бету – лизали ему морду и терлись об него в знак солидарности, в знак приветствия.

Не думаю, что мною движут людские эмоции, когда я называю произошедшее в тот день организованным нападением. Стая намеренно придумала хитрость, отправив бету втихую ждать в засаде, чтобы заманить одинокого волка поближе. Бета ждал, пока одинокий волк выйдет из укрытия, и убрал его с помощью остальной поджидающей стаи… Тут точно присутствовали преднамеренность и злой умысел, и это было крайне необходимо в то время, чтобы обезопасить семью.

Люди называют это убийством.

Волки считают это возможностью.

Кара

Раньше я часто думала о заключенных, приговоренных к пожизненному заключению. Вдруг у кого-то случится сердечный приступ, врачи объявят его мертвым, а потом реанимируют? Означало ли это, что он отбыл свой срок? Или приговоры на два-три пожизненных срока выносятся как раз на такой случай?

Почему меня это сейчас интересует? Я под домашним арестом, пока мне не исполнится сто девяносто восемь.

Мать, конечно же, обнаружила мое исчезновение, когда проводила близнецов в школу и вернулась домой. Я не могла сообщить ей, что собираюсь предстать перед большим жюри в Плимуте, поэтому оставила страстную записку о том, как я страдаю при мысли, что отец в больнице один-одинешенек, поэтому попросила Мэрайю отвезти меня его навестить. Я пообещала не утруждать себя, и пусть мать не беспокоится и не приезжает за мной, она ведь и так целую неделю не виделась с близнецами из-за моей операции и прочее в том же духе. Я рассчитывала, что жалость пересилит гнев, и оказалась права: как можно злиться на ребенка, который тайком едет навестить больного отца?

Если Дэнни Бойлу кажется странным, что я прошу его высадить меня в конце квартала, чтобы пройти остаток пути пешком, не отвечая на вопросы матери о том, кто подвез меня на «Бумере», он предпочитает промолчать. На самом деле, когда я вхожу в дом, мама осторожно обнимает меня, извиняется за то, что накричала накануне вечером, и спрашивает:

– Как у него дела?

На секунду мне кажется, что она спрашивает об окружном прокуроре.

И тут я вспоминаю о своем фальшивом алиби.

– Без изменений, – отвечаю я.

Мать следует за мной на кухню, где я принимаюсь открывать и закрывать дверцы всех шкафчиков по очереди в поисках стакана.

– Кара, – говорит мама, – я хочу, чтобы ты знала: этот дом всегда будет твоим, если хочешь.

Я знаю, что у нее добрые намерения, но мой дом на другом конце города. В нем стоит потрепанный диван со вмятинами в местах, где мы с отцом обычно сидим. У меня дома натуральные шампуни и крем для бритья, чтобы не травмировать обоняние волков сильными ароматами, когда отец с ними работает. В моем доме одна ванная комната с двумя зубными щетками: розовая моя и синяя отцовская. Здесь же мне приходится перебирать содержимое шести разных ящиков, прежде чем я найду то, что ищу. В своем доме точно знаешь, где живут столовые приборы, где прячутся чашки и куда уходят чистые тарелки.

Я пускаю воду из крана, чтобы попить.

– Хм… – смущенно выдавливаю я. – Спасибо.

Я пытаюсь представить жизнь, где постоянно придется остерегаться мелких вредителей, которые прячутся под кроватью, чтобы в самую неожиданную минуту перепугать меня до полусмерти, где у меня будет комендантский час, где мне будут вручать список дел, вместо того чтобы разделить со мной обязанности по хозяйству на равных. Я пытаюсь представить себе жизнь без отца. Может, он и нестандартный родитель, но все равно подходит мне больше всех остальных. Помните шум, который поднялся, когда Майкл Джексон показывал своего ребенка с балкона, свесив за перила? Готова поспорить, никто не спросил ребенка, что он об этом думает. А ведь он наверняка был в восторге, он находился в самом безопасном месте на свете – на руках отца.

Я слышу, как хлопает дверь, и мгновение спустя на кухню входит Джо. Он выглядит помятым и довольно растерянным, но мать ведет себя так, словно перед ней Колин Фаррелл.

– Ты сегодня рано! – говорит она. – Ведь тебе удалось избавиться от этого нелепого обвинения против Эдварда…

– Джорджи, – перебивает он, – тебе лучше присесть.

Лицо матери застывает. Я отворачиваюсь к раковине, выливаю воду и снова наполняю стакан, лишь бы не попасться в паутину разговора.

– Мне звонил окружной прокурор, – объясняет Джо. – Выдвинутое против Эдварда обвинение изменилось. Теперь его обвиняют в покушении на убийство.

– Что?! – потрясенно переспрашивает мать.

– Я не уверен, откуда исходит давление. Это может быть политическим решением. Бойл построил свою платформу на защите жизни, в этом году выборы, и такие дела помогают ему получать голоса консерваторов в штате. Может, он работает на публику, и Эдвард просто подвернулся под руку в неудачный момент. – Джо смотрит на мать. – Ты же была вместе со всеми в больничной палате, когда это произошло. Эдвард сказал или сделал что-нибудь, что можно истолковать как злой умысел?

«Да, – мысленно отвечаю я. – Он пытался убить моего отца».

– Я… я не помню. Все произошло очень быстро. Только что больничный адвокат говорила, что процедура отменяется, а в следующую секунду раздается сигнал тревоги и санитар хватает Эдварда…

Она поворачивается ко мне:

– Кара, он что-нибудь сказал?

Ничего. В том-то и дело, хотя они этого в упор не понимают. В первую очередь он не спросил меня, как я отнесусь к убийству отца. И его совершенно не волновало, что я категорически против.

– Я пойду прилягу, – говорю я, во второй раз выливая воду в раковину.

Мать присаживается за кухонный стол:

– А где Эдвард сейчас?

Джо мешкает.

– Ему придется провести выходные в тюрьме. Обвинение предъявят в понедельник утром.

Признаюсь, я не подумала о последствиях своих действий и что из-из них брата могут заключить в камеру. В камеру, где он может провести долгие годы. Я лишь хотела устранить его, чтобы врачам пришлось слушать только меня, но я не задумывалась, куда он может деться.

Я сказала, что мне нужно прилечь, просто чтобы найти предлог и убраться с кухни до того, как Джо поймет: это по моей вине брата обвиняют в убийстве. Но теперь мне действительно нужно прилечь.

Потому как ответственность за разрушение семьи теперь лежит на мне.

Это я виновата в том, что мама плачет.

Я не слушала никаких доводов, кроме собственных.

И получается, что я сама проделала все то, в чем ранее обвиняла брата.

Люк

Волка могут изгнать из стаи.

Я видел обе стороны медали. Есть волки, которых уважают за знания и опыт, и, если они заболеют или захромают, за ними будет ухаживать вся стая, пока они не поправятся. Им будут приносить еду, согревать и приспосабливаться к их скорости, пока к ним не вернутся силы.

Я также видел, как альфа-самка награждает косым взглядом волков, которые больше не могут приносить стае пользу. Причиной может быть как болезнь, так и возраст. И возможно, во время следующей разведки или охоты они сами решат уйти. Лечь под сенью деревьев. Перестать держаться за жизнь.

Джо

Телереклама моей юридической практики идет тридцать секунд. Все это время я строго и сосредоточенно стою перед столом, скрестив руки на груди. «Джо Нг, – объявляет голос за кадром, и гортанные звуки моей фамилии звенят в динамиках. – Это означает „невиновен“». Реклама заканчивается ударом судейского молотка.

Согласен, далеко не шедевр. И естественно, Нг на самом деле не означает «невиновен», но я не возражаю, когда секретари в суде так меня называют и хлопают по ладони. Я стал первым ребенком в семье, поступившим в колледж, не говоря уже о юридическом факультете. В Камбодже мой отец был рыбаком, а мать швеей, и они переехали в Лоуэлл, штат Массачусетс, незадолго до моего рождения. Я был золотым мальчиком, американской мечтой, завернутой в одноразовые подгузники.

Мне везло всю жизнь. Я родился в 9:09 девятого числа девятого месяца, а все знают, что в Камбодже девять – счастливое число. Мать часто рассказывает историю о том, как в раннем детстве она нашла меня со змеей в руках на заднем дворе. Не важно, что моей добычей стал обычный садовый уж. Сам факт, что я сумел убить его пухлыми голыми ручонками, без всяких сомнений доказывал мою исключительность. Мой отец убежден, что я поступил на юридический факультет не потому, что учился на круглые пятерки, а потому, что он молился Ганеше, чтобы тот устранил для меня все препятствия на пути к величию.

Как и все американцы, я помню, как Люк Уоррен, смахивающий на недостающее звено между человеком и обезьяной, вышел из леса и до смерти перепугал группу учениц католической школы. Их автобус остановился на обеденный перерыв на площадке для отдыха на шоссе вдоль реки Святого Лаврентия. Я смотрел его интервью с Кэти Курик, Андерсоном Купером и Опрой. Возможно, я даже мельком проглядывал его биографию в журнале «Пипл». На фотографии они с Джорджи сидят на крыльце дома, где Люк почти не ночевал, а дети обрамляют их по бокам, словно подпорки для книг.

Тем не менее, когда Джорджи вошла в мой офис в Бересфорде и спросила, могу ли я представлять ее интересы при разводе, я не узнал ее ни по имени, ни в лицо. Лишь отметил: несмотря на то что я заплатил дизайнеру по имени Суэг пятьдесят тысяч долларов за создание в офисе фэншуй, только после появления Джорджи обстановка словно встала на свои места.

Развод проходил тихо. Люк хотел только совместной опеки и старый трейлер, стоящий на территории торговой фактории Редмонда. Мне удалось добиться для Джорджи части доходов, получаемых Люком с передачи «Планета животных», посвященной жизни волков. Я называл ее «мисс Уоррен» и вел себя исключительно профессионально до того дня, когда был вынесен указ о разводе. А потом я позвонил Джорджи на мобильный и спросил, не хочет ли она куда-нибудь сходить.

Я действительно не верил, что женщина, когда-то с первого взгляда влюбившаяся в Люка Уоррена, способна подарить мне второй взгляд. Я совсем не страшен на вид, просто определенно не из парней, как две капли воды похожих на героев с обнаженной грудью, украшающих обложки любовных романов. У меня намечается небольшая лысина, которую я старательно игнорирую, а при росте пять футов шесть дюймов я на полдюйма ниже Джорджи. Но она, судя по всему, не обращает на такие мелочи внимания.

Должен признаться, что каждый вечер перед сном я возношу короткую молитву Люку Уоррену. Ведь если бы он не был таким козлом, я бы не смог поразить Джорджи на его фоне.

Что-то не дает мне покоя.

И хотя Джорджи удается держать себя в руках во время обеда, я знаю: она думает об Эдварде. Сославшись на головную боль, она уклоняется от чтения «Одна рыба, две рыбы» на ночь близнецам. Жена поднимается в нашу спальню, но даже через закрытую дверь я слышу, как она плачет.

Уложив детей, я стучу в дверь Кары. Свет выключен, но я слышу музыку. Когда я вхожу в комнату, Кара сидит на кровати с открытым ноутбуком. При виде меня она мигом его захлопывает.

– Что? – с вызовом спрашивает Кара.

Я качаю головой. Будучи адвокатом Эдварда, мне нужно соблюдать очень тонкую этическую грань, даже несмотря на то, что они с Карой родственники. Формально я не должен здесь находиться, а тем более расспрашивать ее об обстоятельствах, приведших к аресту Эдварда.

– Просто хотел убедиться, что у тебя все нормально, – говорю я. – Рука не болит?

Она пожимает плечами:

– Меня не так просто сломать.

Это правда. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы прорвать ее оборону, когда мы с Джорджи начали встречаться. Кара была убеждена, что я охочусь за деньгами, выигранными для Джорджи на бракоразводном процессе. Именно из-за Кары я заключил брачный договор – не для того, чтобы обеспечить интересы матери, а пытаясь убедить дочь, что женюсь по правильным причинам.

– Ты же знаешь, Кара, я не могу говорить с тобой о том, что произошло в больнице. Но если ты добровольно поделишься со мной информацией, это будет совсем другая история. – Я мешкаю. – Возможно, ты даже сможешь спасти брата.

Ее глаза мгновенно становятся темными и непроницаемыми.

– Я понятия не имею, почему Дэнни Бойл решил выбрать Эдварда мишенью в охоте на ведьм, – говорит Кара.

Уже держась за дверную ручку, я останавливаюсь на пороге.

– Возможно, стоит перепрыгнуть через его голову и обратиться к Линчу, – вслух размышляю я.

– К кому?

Я смотрю на нее и качаю головой:

– Не важно.

Но, закрывая дверь, я думаю о том, как невероятно нормально для современной девочки-подростка не знать, что Джон Линч – губернатор штата Нью-Гэмпшир.

Поэтому еще более странно, что Кара назвала окружного прокурора по имени, хотя я его не упоминал.

В тот же вечер я звоню Дэнни Бойлу и договариваюсь о встрече на следующее утро.

На часах только 7:30, а поскольку сегодня суббота, секретарши Бойла в офисе нет. Окружной прокурор встречает меня с еще влажными волосами и исходящим от кожи слабым запахом хлорки.

– Все, что вы хотите мне сказать, Джо, – говорит он, ведя меня в кабинет, – вы можете сказать в присутствии судьи.

Он жестом приглашает меня сесть, но я остаюсь на ногах. Я беру со стола фотографию в рамке. Девочка примерно возраста Кары улыбается мне, ее щеки раскраснелись от солнца.

– У вас есть дети? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Бойл, закатывая глаза. – Я просто держу на столе случайные фотографии молодых девушек, черт возьми! Ну же, Джо. У меня нет времени ходить вокруг да около, да и у вас тоже.

– У меня близнецы. И еще два пасынка, – говорю я, будто не слыша его. – И дело в том, что весь этот кошмар разъедает мою семью. Моя жена разрывается надвое, и я не знаю, что ей сказать. Я не знаю, как все исправить, не причинив боли кому-нибудь еще. – Я поднимаю на него взгляд. – Я обращаюсь к вам не как к прокурору, а как к отцу и мужу. Мне нужно ознакомиться с делом до того, как предъявят обвинение.

– Вчера заседало большое жюри, – говорит Бойл. – Я отправлю вам стенограмму, как только смогу.

– Я хотел бы попросить запись заседания прямо сейчас, – отвечаю я.

Окружной прокурор долго смотрит на меня, потом лезет в ящик стола и протягивает компакт-диск.

– Семья – это святое, – произносит он. – Только поэтому я даю вам запись.

Я беру диск и выхожу из кабинета.

– И знаете что, Джо? – добавляет он вслед. – Именно поэтому обвинение не будет снято.

Я спешу к машине и вставляю диск в магнитолу. Большое жюри что-то обсуждает, потом раздается голос Бойла, задающего свидетелю первый вопрос.

А потом, отчетливо, как гром среди ясного неба, я слышу ответ Кары.

Само собой, охранники, приставленные к металлоискателю у входа в тюрьму, не верят глазам при виде сорокашестилетнего адвоката с портфелем в одной руке и игрушечным караоке-плеером «Подпевай-ка» в другой. Но я не могу пронести в здание магнитолу из машины, дисковод на ноутбуке сломан, а мне нужно, чтобы Эдвард услышал запись. Я рассматривал вариант заехать в ближайший «Бест бай» и купить самый дешевый магнитофон, когда заметил на заднем сиденье игрушечный плеер, подаренный на Рождество Элизабет. В него вставляют диск с караоке, ребенок берет прикрепленный микрофон и подпевает под «Yo Gabba Gabba!» или «Wiggles».

Я чувствую себя идиотом, но мне нужен результат. Я кладу яркую, аляповатую пластиковую игрушку на ленту детектора и вытряхиваю из карманов мелочь и электронику. Охранник, еле сдерживая смешки, жестом разрешает пройти.

– Да ладно, Лютер… – приветливо говорю я. – Я точно знаю, что не единственный тайный поклонник Ханны Монтаны.

Эдвард уже ожидает меня в комнате для встреч с адвокатами. Войдя внутрь, я быстро оцениваю ситуацию. Джорджи наверняка будет расспрашивать меня, как провел ночь ее сын.

Красные глаза меня не удивляют, вряд ли ему хорошо спалось в тюрьме. Но парень, несомненно, нервничает, на взводе.

– Джо, – говорит он, как только мы остаемся одни, – ты должен вытащить меня отсюда. Я не могу здесь оставаться. У меня в сокамерниках живой пример Арийского братства.

– Я сделаю все, что в моих силах, – обещаю я. – Ты должен кое-что услышать.

Я ставлю плеер на стол между нами и нажимаю кнопку воспроизведения. Эдвард наклоняет голову ближе к динамику:

– Что это?

– Заседание большого жюри. – Я мешкаю. – Кара выступает в роли свидетеля.

Эдвард нажимает кнопку паузы:

– Меня выдала сестра?

– Я не знаю, как она попала к окружному прокурору. Или почему он решил ее выслушать. Но похоже, она и есть то самое недостающее звено.

– Я убью ее, когда выберусь отсюда, – бормочет Эдвард.

Я с силой хватаю его за руку:

– Я тебе обещаю, что если ты еще раз скажешь что-то подобное, то будешь куковать на пару с Гитлером-младшим еще очень долго. Эдвард, я не шучу. Полицейские не зря предупреждают при аресте: все сказанное может и будет использовано против вас. И того, что ты сказал в больнице, даже если имел в виду совершенно другое, оказалось достаточно для окружного прокурора, чтобы верить в успех обвинения.

Я снова нажимаю на кнопку паузы, возобновляя проигрывание записи. Эдвард дергает ртом: злится, но держит себя в руках. Чертовски хороший урок, который ему нужно усвоить, прежде чем ступить в зал суда.

В записи голос Кары звучит моложе, чем вживую. «Я закричала, чтобы они остановились, – говорит она. – Не убивали папу. И все попятились. Все, кроме брата. Он наклонился, делая вид, что вздыхает, и выдернул вилку аппарата искусственного дыхания из розетки. – Она колеблется. – И закричал: „Умри, сволочь!“»

Эдвард вскакивает со стула:

– Это ложь! Я такого не говорил! Я рассказывал тебе, что произошло, и такого не было. Спроси любого, кто был в палате!

Именно это я и намерен сделать. Но даже если Кара солгала под присягой, главный вопрос заключается в том, знал ли Бойл о ее лжи.

Будет преуменьшением, если я скажу, что выходные в семье Нг прошли напряженно. Джорджи нервничает, переживая о сыне, чахнущем в тюремной камере, хотя я заверил ее, что он выживет. Кара заперлась в своей комнате, не желая сталкиваться с гневом матери. Даже близнецы не в духе и капризничают, заразившись висящим в воздухе напряжением. Что касается меня, я решил не говорить Джорджи, да и Каре тоже, что мне известно, кто дал показания против Эдварда. Отчасти потому, что я должен сохранять верность интересам своего клиента. А отчасти потому, что у меня хорошо развит инстинкт самосохранения и я не хочу, чтобы ситуация вышла из-под контроля до того, как Эдварду предъявят обвинение.

Поэтому я еще никогда так не радовался наступлению понедельника. Я паркуюсь на стоянке у здания высшего суда еще до открытия. Первым намеком на то, что это не обычное уголовное обвинение, становится переполненный зал суда. Обычно на предъявлении обвинений присутствуют только подсудимые и адвокаты, а иногда еще и репортер местной газеты, которому приходится освещать судебную хронику и составлять списки тех, кого обвинили в избиении жен, краже телевизоров или взломе машин. Сегодня, однако, сзади идет съемочная группа, и у меня возникает неприятное ощущение, что репортеры здесь из-за Эдварда. И узнали они о грядущем событии как раз от Дэнни Бойла, который нуждается во внимании средств массовой информации не менее сильно, чем растения – в солнечном свете.

Наше дело – третье по счету на сегодня.

– Штат Нью-Гэмпшир против Эдварда Уоррена, – объявляет секретарь.

Эдварда выводят из подземного лабиринта, расположенного под зданием суда. Он выглядит так, словно не спал неделю. Эдвард садится рядом со мной, нервно подергивая ногой. За соседним столиком сидит Дэнни Бойл в костюме и накрахмаленной рубашке; воротничок и манжеты выглядят так, словно ими можно разрезать бифштекс. Он сидит боком к столу, чтобы камеры снимали его профиль, а не затылок.

Бойл улыбается мне.

– Всегда рад вас видеть, Джо, – говорит он, хотя до нашей беседы в субботу утром я встречался с ним всего один раз на обеде коллегии адвокатов.

– Я тоже, – отвечаю я. – И позвольте похвалить ваш выбор галстука. Я слышал, что красный цвет очень фотогеничен.

Я не часто занимаюсь уголовными обвинениями. Давайте смотреть правде в глаза: штат Нью-Гэмпшир – далеко не обитель пороков. Мои дела обычно сводятся к гражданским искам или битвам за опеку, а не к покушениям на убийство. Поэтому должен признать, что, хотя я лучше владею собой, чем Эдвард, нервничаю не меньше.

Судья – невысокий мужчина с телосложением бегуна и длинными усами.

– Мистер Уоррен, прошу вас встать, – говорит он. – У меня в руках обвинительное заключение пятьсот пятьдесят восемь, вынесенное большим жюри, где вы обвиняетесь по одному пункту в покушении на убийство Люка Уоррена. Что вы скажете в ответ на это обвинение?

Эдвард прочищает горло.

– Я невиновен.

– Я вижу, что ваш адвокат уже зарегистрировал явку в суд от вашего имени. Теперь я хочу выслушать обе стороны. Мистер Бойл, какова ваша позиция в отношении залога?

Окружной прокурор встает и сурово сводит брови:

– Ваша честь, это очень серьезное дело. В нем присутствуют сильные элементы преднамеренности, желания причинить вред и преступного умысла. Этот план был разработан человеком, испытывающим сильнейшую враждебность по отношению к Люку Уоррену, который сейчас борется за жизнь в больнице и не способен защитить себя. Мы опасаемся, что потерявший связи с семьей сын мистера Уоррена предпримет новую попытку, и, кроме того, мы считаем, что его присутствие в нашем обществе представляет опасность. Ваша честь, он уехал шесть лет назад и совсем не общался с семьей. Ничто не мешает ему покинуть страну до суда.

Судья задумчиво скребет щеку:

– Мистер Нг, что вы можете сказать на это?

– Ваша честь, – начинаю я, – мой клиент вернулся домой, как только узнал о трагическом происшествии с отцом. Если бы он действительно питал к нему недобрые чувства, неужели бы стал брать билет на первый же самолет? Неужели он провел бы последнюю неделю неотлучно у постели отца?

Я уверен, что Дэнни Бойл сейчас бормочет себе под нос: «Все это время ожидая, когда подвернется удобный момент…»

– Эдварда Уоррена привела сюда любовь и забота об отце. Он не чувствует к отцу враждебности, он только хочет исполнить обещание, данное в свое время Люку Уоррену. У Эдварда нет повода желать отцу смерти. Он не получит никакой финансовой выгоды. Если мистер Бойл обеспокоен тем, что мой клиент сбежит, мы готовы отдать паспорт Эдварда и не будем возражать против еженедельной явки во время условного освобождения, как и против любых других ограничений, наложенных судом.

– Ваша честь, – вступает Бойл, – мы просим суд принять во внимание, что некоторые люди, в частности Люк Уоррен и его дочь Кара, нуждаются в защите от вспышек ярости Эдварда Уоррена.

Судья смотрит на меня, затем переводит взгляд на Бойла:

– Я освобождаю обвиняемого под залог в пятьдесят тысяч долларов с условием, что он сдаст свой паспорт, пройдет психиатрическую экспертизу и не будет контактировать с отцом и сестрой. Каждый четверг он должен являться в отдел по делам условно освобожденных в полицейском участке… Следующий.

Секретарь выкликает следующую группу, и я встаю.

– Очень жаль, что ты не получил желаемого, Дэнни, – произношу я. – Особенно перед собранной аудиторией.

Он захлопывает портфель и пожимает плечами:

– Увидимся в суде, Джо.

Пятнадцать минут спустя я подписываю все бумаги, необходимые для освобождения Эдварда. Он стоит, закутавшись в отцовскую клетчатую куртку, и гоняет застежку-молнию вверх-вниз, будто пробуя новый способ расслабления.

– И куда мы теперь?

– Мы – никуда. Я сам со всем разберусь, – отвечаю я, и на этих словах мы заворачиваем за угол.

В вестибюле Дэнни Бойл дает интервью перед шестью или семью телевизионными репортерами.

– Не нам решать, кто достоин жить, – красуясь перед камерами, заявляет он. – Неужели вы думаете, что родители Хелен Келлер считали, будто ее жизнь не стоит хлопот? А как насчет семьи Стивена Хокинга? Любая жизнь бесценна, и точка. И достаточно обратиться к Библии, чтобы понять: лишить жизни другого человека раньше срока – это несправедливость и страшный грех. Ибо сказано: «Не убий», – цитирует Бойл. – Яснее не придумаешь.

Эдвард на мгновение замирает.

– Значит, по-вашему, нормально, когда врачи выхаживают людей, не способных жить, – кричит он, – но нельзя помочь человеку, который должен быть уже мертвым, умереть?

Репортеры, все как один, резко оборачиваются, тяжелые головы камер покачиваются, ловя Эдварда в кадр.

– Заткнись! – Я хватаю его за руку.

Но он выше и сильнее и стряхивает мою ладонь.

– Разве вы не отвозили старое, больное животное к ветеринару, чтобы усыпить, потому что не хотели смотреть, как оно мучается? Вы тоже считаете это убийством?

– Эдвард, замолчи сейчас же! – кричу я.

Я изо всех сил тяну его в другую сторону, подальше от ухмыляющегося от уха до уха Дэнни Бойла.

И у него есть повод: Эдвард только что сравнил отца с собакой.

Хотя я испытываю сильное искушение запереть Эдварда в чулане, пока он не вырыл себе еще более глубокую яму, мне приходится довольствоваться бурной лекцией по дороге к дому Люка и обещанием, что, если понадобится, в следующий выход на публику я заклею ему рот скотчем. Затем я еду в больницу и по дороге сообщаю Джорджи, что Эдвард отпущен под залог и пока в безопасности.

В кабинете доктора Сент-Клэра мне говорят, что он в операционной. Поэтому я наливаю себе кофе и останавливаюсь перед сестринским постом в отделении интенсивной терапии.

– Привет. – Я улыбаюсь женщине с могучими, как Великая Китайская стена, формами. – Вы похожи на здешнюю начальницу.

Она даже не отрывается от экрана компьютера.

– А вы похожи на представителя фармацевтической компании. Можете оставить образцы в подсобке.

– Вообще-то, я адвокат, – говорю я.

– Мои соболезнования.

– Я пытаюсь найти медсестру, которая пострадала в том происшествии в четверг. Есть шанс, что она получит денежную компенсацию…

– Ясно-понятно. Как всегда, удача на стороне Морин. Мне достается хроническая рвота в палате двадцать два Б, а ей компенсация за травму из-за легкого тычка. – Медсестра указывает на другую женщину в форме – та заталкивает грязное постельное белье в корзину. – Вон она.

Я приближаюсь к ней по коридору:

– Морин, меня зовут Джо Нг. Я адвокат.

– О, ради всего святого! – вздыхает она. – Полагаю, вас прислал мой брат?

Видимо, ее брат услышал о том, что произошло, и углядел возможность поживиться. Благодаря таким парням я и зарабатываю на жизнь.

– Да, – не моргнув глазом лгу я.

– На самом деле мне нельзя с вами разговаривать. Начальство уверено, что на больницу подадут в суд. – Морин качает головой. – Но мне так жалко бедолагу. Он пробыл здесь всего шесть дней, а сын уже готов отключить его от жизнеобеспечения.

– Насколько я понимаю, прогноз мистера Уоррена не очень обнадеживающий…

– Чудеса случаются, – отрезает Морин. – Я наблюдаю их каждый день.

– Что именно там произошло?

– Сын подписал разрешение на донорство органов, назначили день изъятия. Мы все думали, что он получил согласие от сестры. Она несовершеннолетняя, так что формально у нее нет права голоса, но у нас в больнице принято отключать аппараты поддержания жизни только при согласии всех членов семьи. Когда наш адвокат поняла, что согласия сестры нет, то отправилась поговорить с ней.

– Где вы были в это время?

– Сидела перед аппаратом искусственной вентиляции легких. – Она задирает подбородок. – Я могу не соглашаться с решениями, которые принимают некоторые семьи, но я все равно делаю то, что говорят, ведь это моя работа.

– Чем занимался сын мистера Уоррена?

– Ждал. Вместе со всеми нами. Он ничего не говорил. Вы же понимаете, для него это был трудный момент.

– А потом?

– Девушка ворвалась в палату, как сами знаете кто из табакерки. Я даже не успела понять, что происходит, как сын протиснулся мимо меня и выдернул вилку из розетки.

– Что он сказал?

– Ничего. – Морин пожимает плечами. – Все произошло очень быстро.

– То есть вы не слышали, чтобы он сказал: «Умри, сволочь!»?

Медсестра фыркает:

– Такое я бы запомнила.

– Вы уверены, что не могли пропустить слова мистера Уоррена, потому что он толкнул вас?

– Я ушибла бедро, а не уши, – отвечает она. – Слушайте, мне нужно работать. И вообще, я уже рассказывала все брату на прошлой неделе.

– Брату?

– Да. – Она закатывает глаза. – Дэнни Бойлу. Ведь это он вас прислал?

Когда я приезжаю в офис Дэнни Бойла, мне говорят, что он снимает показания и не может принять меня без предварительной записи.

– Он точно захочет поговорить со мной, – настаиваю я и прохожу мимо секретарши, открывая одну за другой двери, пока не нахожу конференц-зал.

Бойл сидит напротив адвоката и его клиента. Когда прокурор замечает меня, его лицо меняется, и я опасаюсь, что он вот-вот взорвется.

– Я сейчас немного занят, – произносит он резким, как пила, голосом.

Меня догоняет секретарша:

– Я пыталась остановить его, но…

Я блаженно улыбаюсь:

– Думаю, в интересах окружного прокурора Бойла меня выслушать. Особенно учитывая, что следующей моей остановкой будет пресса.

Рот Бойла растягивается в двумерной улыбке.

– Мне придется ненадолго отлучиться, – говорит он клиенту и направляется в кабинет. Отпустив секретаршу, он закрывает за нами дверь. – Лучше бы вы принесли действительно важные новости, Нг, потому что, клянусь, я подам в ассоциацию адвокатов жалобу на должностное преступление, если вы…

– У вас крупные неприятности, Дэнни, – перебиваю я. – «Умри, сволочь»? Вы серьезно?

Он пожимает плечами:

– Так мне сказала свидетельница. Она давала показания под присягой.

– А вот что известно мне: вы расспрашивали свою сестру и прекрасно знали, что Эдвард не говорил ничего даже отдаленно похожего. То есть вы намеренно допустили лжесвидетельство на заседании большого жюри. Вы можете верить, что такое громкое дело позволит получить голоса консерваторов и вы вернетесь на свой пост, не успеет и кресло остыть. Но большинство людей в этом округе предпочитают иметь дело с честными адвокатами, а не с пронырами, готовыми исказить закон, чтобы получить политическое преимущество.

– Девушка пришла ко мне, – отвечает Бойл, – а не наоборот. Не моя вина, если она откровенная лгунья.

Я делаю шаг и тычу пальцем ему в грудь, хотя и на голову ниже его:

– Дэнни, вы когда-нибудь слышали о юридической проверке? Вы говорили с врачами Люка Уоррена, чтобы выяснить, действительно ли Кара понимает прогноз отца? Вы спрашивали кого-то еще, кто был в больничной палате, то есть любого, кто не приходится вам кровным родственником, заметили ли они намерение или преступный умысел? Или вы просто решили поверить семнадцатилетней девчонке, которая в отчаянии пытается сохранить жизнь отцу? – Я достаю телефон из кармана и держу его между нами. – У меня на быстром наборе глава профсоюза, и если вы не примете меры прямо сейчас, завтра утром вылетите из игры. – Я сажусь в кресло за его столом. – Я даже подожду здесь, чтобы убедиться, что вы сделали правильный выбор.

Бойл бросает на меня злобный взгляд, но все же подходит к столу, нажимает кнопку громкой связи и набирает номер из сохраненных контактов. К моему огромному удивлению, голос на другом конце провода мне знаком, и он принадлежит отнюдь не редактору крупнейшей газеты Нью-Гэмпшира.

– Кара, – говорит прокурор, когда она берет трубку, – это Дэниел Бойл.

– Что случилось? – спрашивает она.

– Ничего… Я хочу задать тебе очень важный вопрос.

На мгновение воцаряется тишина.

– Э-э-э… Хорошо.

– Ты солгала перед большим жюри?

Голос Кары долетает до нас потоком слов:

– Вы сами сказали, что их нужно заставить поверить в преднамеренность, что Эдвард собирался убить отца, и у него был злой умысел. Я сделала то, что должна была сделать. Я не лгала, я просто сказала то, что вы велели мне сказать.

С лица Бойла сползает вся краска. Чудесное зрелище!

– Я не просил тебя ничего говорить. Ты поклялась под присягой.

– Ну… формально нет. У меня правая рука на перевязи.

– Кара, ты признаешь, что твой брат не говорил «Умри, сволочь» в больничной палате вашего отца?

На мгновение она замолкает.

– Даже если он этого не говорил, – доносится до нас бормотание, – я уверена, что он так думал.

Я откидываюсь на спинку кресла Бойла и кладу ноги на стол.

– Вы же все время боретесь за людей, с которыми даже не знакомы, а мы сейчас говорим о жизни моего отца, – добавляет Кара. – Представьте себе, что я чувствую. У меня не было выбора.

Бойл на мгновение прикрывает глаза:

– Тем не менее у нас большая проблема, Кара. Это обвинение было выдвинуто при ложных обстоятельствах. Я никогда не участвовал и никогда не буду участвовать в мошенничестве… И я никогда не буду поощрять лжесвидетельство, – с пафосом заявляет он. – Ты неправильно меня поняла. Я знаю, что ты сейчас расстроена и, вероятно, в смятении, но я снимаю обвинение, пока кто-то из нас не опозорился еще сильнее.

– Подождите! – выкрикивает Кара. – А как мне помочь отцу?

– Это гражданский вопрос, – отвечает Бойл и вешает трубку.

Я спускаю ноги со стола:

– Поскольку вы сейчас снимаете показания, так и быть, можете прислать мне на мобильный телефон фото прошения о прекращении дела до конца дня. И знаете что, Дэнни? – Я прохожу мимо него, широко улыбаясь. – Обвинение моего клиента в нападении пусть тоже исчезнет.

Когда я впервые познакомился с Карой, ей было двенадцать лет и она злилась на весь мир. Ее родители развелись, брат пропал, а мать сходила с ума по парню, у которого в фамилии отсутствовали произносимые гласные. Поэтому я поступил так же, как и любой другой на моем месте: вооружился подарками. Я купил ей вещи, которые, на мой взгляд, должны понравиться двенадцатилетней девочке: постер Тейлора Лотнера, компакт-диск Майли Сайрус и светящийся в темноте лак для ногтей.

– Очень жду, когда выйдет следующий фильм «Сумерек», – пробормотал я, вручая ей подарки в присутствии Джорджи. – На этом диске мне больше всего понравилась песня «If We Were a Movie». И я чуть не купил лак с блестками, но продавец сказал, что этот гораздо круче, особенно в преддверии Хэллоуина.

Кара посмотрела на мать и сказала без всякого осуждения:

– Кажется, твой парень – гей.

После этого я почти не видел ее, когда приходил к Джорджи или приглашал на свидание. Но когда мы с Джорджи решили пожениться, я понял, что должен нащупать какую-то ниточку к Каре. Поэтому однажды утром я удивил Джорджи неожиданным посещением спа-салона, затем привел в порядок ее кухню и начал готовить камбоджийское блюдо, которым обычно угощала меня мать.

Скажем так, если вы за всю жизнь ни разу не пробовали прахок, возможно, не стоит и начинать. Это основа основ камбоджийской кухни. Такие блюда трудно полюбить, если не есть их с самого детства, наподобие мармайта или форшмака. Моя мама подавала его к столу каждый день как соус для макания, но в то утро я решил обжарить прахок в банановых листьях и подать как основное блюдо.

Прошло совсем немного времени, и в кухню приковыляла Кара, в пижаме, с растрепанными волосами и все еще опухшими со сна глазами.

– Кто здесь умер? – спросила она.

– К твоему сведению, это полезная домашняя камбоджийская еда, – торжественно объявил я.

Она подняла бровь:

– Она пахнет попой.

– На самом деле ты сейчас нюхаешь ферментированную рыбную пасту. Вот дуриан действительно пахнет попой. Это такие фрукты, которые едят камбоджийцы. Интересно, они продаются в «Хоул фудс»?

Кара содрогнулась:

– Ага. Рядом с тухлым китовым мясом.

– К некоторым вещам, – сказал я ей, – надо привыкнуть.

И я имел в виду не столько прахок, сколько себя. Если она привыкнет ко мне как к отчиму, как к новому партнеру своей матери, кто знает, может, я стану тем дополнением к семье Кары, которое со временем ей понравится.

– Просто попробуй, – настаивал я.

– Я лучше умру, – замотала головой Кара.

– Я опасался, что ты так скажешь. Поэтому приготовил запасное блюдо.

Я открыл сковороду вок и щипцами положил ей порцию ми колы, обжаренной лапши, от которой не отказывался на моей памяти еще ни один ребенок.

Кара попробовала арахисовую крошку, посыпанную сверху, и сунула палец в соус.

– Вот это, – согласилась она, – приличная еда.

И без уговоров смела три полные миски, в то время как я сидел напротив с ужасным прахоком. Пока мы ели, я задавал вопросы – мягко, как при общении с травмированным свидетелем. Кара рассказала, что некоторые одноклассники хотят дружить только из-за знаменитого отца, которого показывают по телевизору, и что проще сидеть в столовой одной, чем пытаться угадать, почему с тобой решили поделиться печеньем «Твин минт». Она рассказала о том, как учительница ошиблась строчкой, проверяя ответы на тест по таблице, и несправедливо снизила всем ученикам оценку. Она сказала, что ужасно хочет мобильный телефон, но мама считает, что ей еще слишком рано его иметь. Еще она втайне считала, что братья Джонас посланы инопланетянами, чтобы оценивать реакции людей. Она поведала, что не особо любит мороженое, но жить не сможет без палочек «Твиззлерс».

Кара вышла из кухни, убежденная, что приятно позавтракала. Но, споласкивая посуду, кастрюли и сковородки, я размышлял о том, что у нас состоялась беседа.

После того как мы с Джорджи поженились и переехали в свой дом, я всегда вставал в воскресенье пораньше и принимался за готовку. Амок трей, ка тиу. Делал десерты типа санкхья лапов и ансом чек. Джорджи спала допоздна, но Кара всегда просыпалась рано и забредала на кухню. За готовкой мы разговаривали, пока Кара помогала мне нарезать папайю, имбирный корень или огурцы. Потом мы усаживались за кухонный стол и поглощали свои творения. Когда она подросла, наши беседы изменились. Иногда она жаловалась на назначенные Джорджи наказания в надежде, что я вмешаюсь. Иногда она переводила разговор на меня и расспрашивала, каково это – расти американцем в первом поколении, или как я понял, что хочу стать адвокатом, или беспокоюсь ли я из-за рождения близнецов. После рождения детей и даже после того, как Кара переехала жить к отцу, если она навещала нас в выходные по соглашению об опеке, я никогда не забывал ставить для нее вторую тарелку воскресным утром.

Вот почему, когда я возвращаюсь в дом и рассказываю Джорджи о новом витке событий, я принимаюсь за готовку. Я уже довольно давно не заходил в азиатский продуктовый магазин, так что приходится довольствоваться теми ингредиентами, которые нашлись в холодильнике.

– Значит, он свободен? – спрашивает Джорджи. – То есть совсем-совсем свободен?

– Угу, – отвечаю я и заглядываю в недра холодильника. – Разве у нас нет тушеного мяса?

Внезапно жена вытягивает меня из холодильника, обнимает за шею и целует.

– Я тебя люблю, – говорит она, не отрываясь от моих губ. – Ты мой супергерой!

Я крепко обнимаю и целую жену словно в последний раз. Мне бы хотелось считать себя оптимистом, но я все жду, когда грянет гром и Джорджи поймет, что совершила ошибку, и бросит меня. Когда все идет так хорошо, мне не верится, что это надолго.

Наглядный пример: сейчас мне нужно объяснить Джорджи, из-за кого Эдварда обвинили в покушении на убийство.

– Джорджи, это Кара дала показания против Эдварда, – признаюсь я.

Жена трясет головой, будто пытается привести мысли в порядок:

– Это же смешно. Она все время находилась здесь или в больнице, как она оказалась перед большим жюри?

– Ты сама отвозила ее в больницу?

– Нет, но…

– Тогда откуда ты знаешь, что она на самом деле ездила туда?

Джорджи поджимает губы:

– Она бы никогда так не поступила с братом.

– Именно так она бы и поступила, если бы считала, что это поможет спасти отца.

Я знаю, что Джорджи нечего возразить на мой последний довод. Яркая личность Люка Уоррена поражала даже случайных знакомых, а уж для Кары он просто миф во плоти.

– Я убью ее, – спокойно произносит Джорджи. – А потом спрошу, о чем она думала.

– Может, в другом порядке?

Я наливаю масло в сковороду вок и прибавляю огонь под ней, затем в шипении и вспышках пара закидываю кубики говядины и овощи. Кухня наполняется запахами лука и перца.

Джорджи садится на кухонный табурет, потирая виски.

– А Эдвард знает?

– Что – знает? – с тревогой спрашивает Кара, возникая в дверном проеме. – С папой что-то случилось?

Джорджи смотрит на нее с окаменевшим лицом:

– Я даже не знаю, как с тобой сейчас разговаривать. Тебе же знакомо это чувство, словно части тебя не хватает? Ведь именно так ты себя чувствуешь, когда думаешь о потере отца? А я себя так чувствовала каждый день с тех пор, как Эдвард ушел из дома. И теперь, когда он вернулся, ты пытаешься упрятать его за решетку по обвинению в покушении на убийство?

Лицо Кары наливается краской.

– Он первый начал, – говорит она.

– Тебе не семь лет! И мы не выясняем сейчас, кто разбил лампу! – кричит Джорджи.

– Он бы убил папу, если бы я вовремя не догадалась, что он задумал, – отвечает Кара. – Мне семнадцать лет и девять месяцев, но всем плевать на мое мнение. Что еще мне сделать, чтобы заставить всех прислушаться ко мне?

– Попробуй вести себя как взрослый человек, а не как избалованный, обиженный на всех ребенок, – возражает Джорджи. – Иначе люди и будут относиться к тебе как к ребенку.

– Это ты критикуешь мое поведение? – У Кары вырывается недоверчивый смешок. – А знаешь, что я вижу? Я вижу Эдварда, который уже шесть лет злится на отца. Я вижу врачей, которые предпочли бы иметь дело с новым пациентом, способным оплачивать больничные счета. Я вижу, что в глубине души ты всегда хотела, чтобы это я исчезла, а Эдвард остался. – Она проводит по глазам тыльной стороной здоровой руки. – Но знаешь, чего я не вижу? Хоть кого-нибудь, кому есть дело до меня или моего отца.

– Неужели ты действительно думаешь, что я тебя не люблю? Или Люка, если уж на то пошло?

Я морщусь, продолжая нарезать салат и помидоры.

– У тебя теперь своя идеальная маленькая семья, – с горечью говорит Кара. – А я здесь только до тех пор, пока ты не решишь выдернуть вилку.

Джорджи отшатывается от ее слов.

– Это несправедливо! – возражает она. – Я никогда не выбирала между тобой и близнецами.

– Зато ты выбирала между мной и Эдвардом, – сухо парирует Кара. – Ты побежала за ним в больнице. Оправдывала его поступки. Нашла ему адвоката.

– Я люблю его, Кара. Я делаю для него то, что должна.

Кара складывает на груди руки:

– А я делаю то, что должна для папы.

Повисает долгое молчание. Потом Джорджи делает шаг вперед и убирает волосы Кары с глаз:

– Я не оправдываю твоего брата и люблю его не больше, чем тебя. Но Эдвард не собирается убивать отца. Он просто хочет дать ему умереть. Тут есть разница, Кара, хотя ты и не хочешь ее видеть.

Джорджи выскальзывает из кухни, а Кара бросается на табурет и закрывает лицо руками:

– Ты же знаешь, я не хочу ее расстраивать.

Я ставлю перед ней тарелку с лок лаком.

– Похоже, это твой дар.

– Отвезешь меня в больницу?

– Не-а. Мне еще нужно поговорить с клиентом. Если хочешь навестить отца, придется восстановить дипломатические отношения с матерью.

– Супер! – бормочет Кара и поднимает взгляд на меня. – Эдвард знает, что я сделала?

– А как же. – Я ставлю локти на стойку напротив нее. – Он слышал твои показания полностью.

– Могу поспорить, что он мечтает меня убить.

– На твоем месте я бы повнимательнее следил за словами. Ты же понимаешь, что и сама могла оказаться в тюрьме за лжесвидетельство.

– Я бы не допустила, чтобы он сел в тюрьму по-настоящему. Если бы все зашло так далеко, я бы что-нибудь сделала…

– К сожалению, закон не подчиняется капризам семнадцатилетней девочки. Если бы штат возбудил дело, мы бы уже ничего не смогли изменить.

Она морщится:

– Я и правда не хотела врать. Просто как-то само выскользнуло.

– Так же, как когда ты соврала полиции о том, что не пила в ночь аварии? – спрашиваю я.

Кара поднимает голову, и ее лицо оказывается совсем близко передо мной. Ее глаза округлились, и я вижу плавающие в них, как кои в темном мелководье пруда, тайны.

– Да, – признается Кара.

– Это не единственное, о чем ты соврала, правда? – не сдаюсь я.

Она молча качает головой.

Я надеюсь, что наша камбоджийская кулинарная традиция может перерасти в разговор. Надеюсь, что, поскольку я всего лишь спутник во вселенной этой семьи, Кара охотнее поговорит со мной. Но тут хлопает входная дверь, и голоса близнецов гелиевыми пузырями разлетаются по коридору.

– Папочка! Папочка! – кричит Элизабет. – Я нарисовала для тебя русалку!

– Джексон, дай я расшнурую тебе ботинок, – говорит Джорджи.

Ее голос все еще дрожит, и я знаю жену достаточно хорошо, чтобы понимать, как она благодарна за отвлекающий маневр, за пухлые ручонки, которые держатся за ее плечи, пока она снимает ботинок сына, и за его чистый детский запах, когда она утыкается лицом ему в шею. Мгновение спустя близнецы вбегают на кухню и повисают на моих ногах, как моллюски. Элизабет поднимает еще влажный, с провисающими краями рисунок, сделанный пальцами.

– Знатная русалка получилась, – одобряю я. – Что скажешь, Кара?

Но табурет, на котором она только что сидела, уже пуст. Полная тарелка с лок лаком исходит паром – первое камбоджийское блюдо, которое я приготовил для Кары, оставшееся нетронутым.

Поразительно, как она умудрилась исчезнуть в мгновение ока, а я даже не заметил.

И неожиданно мысли переключаются на Люка Уоррена.

Позже в тот же день я получаю сообщение от Дэнни Бойла. В нем только снимок прошения о прекращении дела, поданного в суд.

Я еду к старому дому Джорджи. Эдвард открывает дверь в футболке Бересфордской старшей школы и поношенных спортивных штанах.

– Он хранил мою одежду, – говорит Эдвард. – Вещи лежали в коробке на чердаке. Как ты думаешь, что это значит?

– Что ты придаешь слишком много значения мелочам, – отвечаю я и протягиваю ему паспорт. – Поздравляю! Ты получил свою жизнь обратно.

– И что это значит?

– Обвинительное заключение отозвано. Все обвинения сняты. Ты можешь поехать в больницу и повидаться с отцом. Ты можешь вернуться в Таиланд, если захочешь. Ты можешь делать все, что угодно, и ехать, куда душа пожелает. Как будто ничего не случилось.

Эдвард заключает меня в медвежьи объятия:

– Не знаю, что и сказать, Джо. Честное слово. Ты столько для меня сделал…

– Я старался ради твоей матери. Так что сделай одолжение и подумай, каково ей придется, прежде чем снова пустишься во все тяжкие. – (Эдвард прячет глаза, кивает.) – Хочешь зайти к нам? Повидаться с матерью? Она будет очень рада.

– Я поеду в больницу, – говорит Эдвард. – Узнаю, не изменилось ли состояние отца.

Звонок в дверь раздается, когда я уже открываю рот, чтобы пожелать ему удачи. Я следую за Эдвардом в прихожую, где он открывает дверь мужчине в кожаной куртке и шерстяной рыбацкой шапочке.

– Простите за беспокойство, – говорит мужчина. – Я ищу Эдварда Уоррена.

– Это я, – отвечает Эдвард.

Мужчина протягивает ему маленькую синюю папку.

– Вручено, – говорит он, улыбается и уходит.

Эдвард достает из папки сложенные документы. На папке надпись: «Дело Люка Уоррена».

– Что это? – спрашивает Эдвард.

Я забираю у него папку и быстро пролистываю документы.

– Это дело об опеке, заведенное больницей, – объясняю я. – Суд уже назначил для твоего отца временного опекуна. В четверг состоится ускоренное слушание, где ему назначат постоянного опекуна.

– Но я его сын, – говорит Эдвард. – Кара еще несовершеннолетняя.

– Вполне возможно, что с учетом… недавнего поворота событий… судья примет решение сделать назначение временного опекуна постоянным. – Я поднимаю на него взгляд. – Другими словами, и ты, и Кара будете отстранены от руля.

Эдвард смотрит на меня. Я вижу, как взволнованно вздымается его грудь.

– Выбрать совершенно незнакомого человека? Это безумие! Так делают, когда никто не хочет брать на себя ответственность за решение. Но у меня же есть письмо, подписанное отцом, где он ясно говорит, какое решение я должен принять за него.

– Тогда тебе лучше понравиться этой женщине, когда она будет проводить собеседование, – предлагаю я. – Потому что я на девяносто девять процентов уверен: точно такую же синюю папку принесут Каре. И она приложит все усилия, убеждая временного опекуна, что только она сможет лучше всех ухаживать за вашим отцом.

В суде по делам об опекунстве принята практика, не похожая на любые другие гражданские иски. Чтобы назначить опекуна, истец должен неопровержимо доказать, что человек стал окончательно и безвозвратно недееспособен. Другими словами, чтобы отнять у кого-то гражданские права и свободы, нужно доказать уголовное бремя.

– Эдвард, похоже, мне пора взглянуть на это письмо.

Люк

Спустя годы после жизни в лесу я работал с украинскими фермерами, чтобы научить их перенаправлять волчьи стаи подальше от своих земель и скота. И наблюдал очень примечательное событие. Так получилось, что биологи разделили волчат в одной из стай. Брата отправили в одном направлении, а сестру – в противоположном. Годы спустя они образовали соперничающие стаи, и однажды я увидел, как они встретились на границе владений. Они стояли, каждый вместе со своими собратьями, на двух расположенных друг против друга гористых гребнях.

Но стоило волкам из одного помета разглядеть друг друга, они ринулись на ничейную землю между территориями и закружились в приветствии, катаясь по земле и радуясь воссоединению.

Радость продолжалась ровно до тех пор, пока не спустился кто-то из старших и не напомнил, что они принадлежат к соперничающим стаям.

Потом они дрались так, словно никогда в жизни не видели друг друга.

Джорджи

Неполиткорректно говорить, что любишь одного ребенка больше, чем другого. Я люблю всех своих детей, и точка. Все они мои любимчики, хотя и каждый по-своему. Но спросите любого родителя, пережившего связанный с ребенком кризис, будь то страх за здоровье, школьные неприятности, эмоциональные проблемы, и мы не будем скрывать правду. Когда что-то нарушает равновесие, когда один ребенок нуждается в вас больше остальных, этот дисбаланс превращается в черную дыру. Возможно, вы никогда не признаетесь вслух, но вы больше любите то чадо, которое нуждается в вас сильнее, чем его братья и сестры. И наша единственная надежда, что очередь дойдет до каждого ребенка. Что у нас достаточно резервов, чтобы поддержать всех детей в разное время.

И все надежды летят к чертям, когда сын и дочь вступают в противостояние и оба хотят, чтобы родители были на их стороне.

Несколько лет после ухода Эдварда я просыпалась посреди ночи и представляла все самое худшее, что могло случиться с ним в чужой стране. Мне рисовались картины с конфискацией наркотиков, депортацией, изнасилованием в темных переулках. Я представляла, как его избивают и грабят, как он истекает кровью, не в состоянии позвать на помощь. Как и с вырванным зубом, порой отсутствие становится более заметным, чем присутствие, и я ловила себя на мысли, что беспокоюсь о сыне намного больше, чем когда он был рядом. Я любила Эдварда сильнее Кары и надеялась, что магия любви вернет его домой.

Тем временем, когда Люк съехал, Кара винила меня в разводе, затем она винила меня в том, что я променяла нашу старую сломанную семью на новую, с иголочки. Признаюсь, иногда я с ней согласна. Когда я рядом с близнецами, кажется, что мне дали второй шанс и, может быть, эти два маленьких человечка будут привязаны ко мне крепче, чем первая пара детей.

Я присматриваю за близнецами, играющими перед домом в снежной крепости, которую мы построили две недели назад – еще до аварии, до того, как Эдвард вернулся домой, и до того, как мне пришлось принимать чью-то сторону. После стычки с Карой приятно сидеть на ступеньках крыльца и слушать, как Элизабет и Джексон притворяются, что живут в ледяном дворце, а сосульки служат им волшебными талисманами. Я бы сейчас отдала что угодно, лишь бы уйти от реальности.

При звуке подъезжающей машины я поднимаюсь и становлюсь между дорогой и близнецами, будто этого достаточно, чтобы защитить их от любой беды. Незнакомец за рулем опускает стекло, и дети с любопытством выглядывают из окошка маленького иглу.

– Здравствуйте. Я ищу Джорджиану Нг.

– Это я.

Вдруг Джо снова прислал мне цветы? Иногда он делает такое, и не для того, чтобы извиниться за пропущенный день рождения или годовщину, как Люк, а просто так.

– Отлично.

Мужчина протягивает мне синий свернутый пакет, документы и выезжает задним ходом с подъездной дорожки.

Мне не нужна помощь Джо, чтобы понять: это прошение о назначении постоянного опекуна для Люка. Его вручили мне, потому что Кара, хотя и является заинтересованной стороной, пока несовершеннолетняя. Именно поэтому обстоятельства постоянно складываются не в ее пользу.

– Ребята, – говорю я близнецам, – пойдемте пить горячий шоколад.

Они не хотят возвращаться в дом, но мне нужно рассказать обо всем Каре. Поэтому я договариваюсь о сделке, куда входят дополнительные полчаса перед телевизором сегодня днем, сажаю детей на диван, включаю им канал «Никелодеон», а затем поднимаюсь в комнату дочери.

Она сидит за столом и смотрит на YouTube видео, где ее отец ужинает, склонившись над тушей между двумя волками. Видео, скорее всего, загружено посетителем Редмонда. Если загуглить имя Люка, можно найти сотни таких роликов. Видимо, новизна наблюдения за взрослым человеком, уворачивающимся от щелкающих челюстей диких зверей, никогда не приедается. Интересно, как отреагировали бы эти репортеры-любители, если бы узнали, что поедание сырых внутренностей теленка вызвало у Люка такой сильный понос, что Уолтер начал извлекать из туши потроха и обжаривать, а затем засовывать обратно в маленьких пластиковых пакетах. Животные ничего не подозревали – думали, что он просто ест отведенную ему часть теленка, – но пищеварительная система Люка перестала бунтовать.

Не важно, что он считал себя волком до мозга костей, тело все равно предавало его.

Кара, увидев меня, поворачивается на стуле. Она заметно нервничает.

– Прости, что сбежала тогда, – начинает она. – Но если бы я сказала, куда собираюсь, ты бы ни за что меня не отвезла.

Я присаживаюсь на кровать:

– Извинение со скрытым обвинением не особо похоже на искреннее раскаяние. На самом деле за побег я могу тебя простить, потому что знаю: ты думала об отце. Гораздо труднее простить твои слова на кухне. Между тобой и братом нет никакого соревнования. Или между тобой и близнецами.

Кара отводит взгляд:

– Мне трудно конкурировать с побитым судьбой блудным сыном или с прелестными малышами.

– Между вами нет конкуренции, Кара. Потому что я не променяю тебя ни на кого другого. И никто не может быть тобой лучше тебя.

Она кусает заусенец на большом пальце:

– Помнишь, когда Эдвард уехал? Когда я засыпала, ты приходила ко мне в комнату и сворачивалась у меня за спиной. Ты думала, что я сплю и не знаю, но я знала, – говорит Кара. – Я загадывала желание на каждой падающей звезде и каждой ресничке, чтобы Эдвард никогда не возвращался и чтобы ты продолжала приходить ко мне. Были только мы с тобой, а потом, в один прекрасный день, и этого не стало. – Она сглатывает ком в горле. – Сначала исчез Эдвард, а в следующую минуту исчезла и ты. Так что долгое время были только мы с папой.

Кара может обижаться, что я люблю ее меньше брата, но не только у родителей есть любимчики. И Кара, и Эдвард всегда больше любили Люка. И как они могли его не любить, если он водил их в лес и учил там ориентироваться, показывал, какой клевер съедобен, и разрешал держать на коленях волчат, пока те жевали им рукава. Я же заставляла убираться в комнате и есть брокколи.

Я хочу дотянуться до Кары, но она воздвигла между нами невидимую стену, толстую и непробиваемую.

– Знаешь, когда я узнала, что беременна тобой, я разрыдалась.

У Кары отвисает челюсть, как будто она ожидала такого признания, но никогда не думала, что у меня хватит смелости произнести это вслух.

– Я боялась, что не смогу любить второго ребенка так же сильно, как первого, – продолжаю я. – Но когда я впервые взяла тебя на руки, случилась наистраннейшая вещь. Как будто мое сердце внезапно развернулось. Словно там оказалось тайное пространство, о существовании которого я даже не подозревала, и там хватало места для вас обоих. – Я неотрывно смотрю на дочь. – Как только мои чувства распахнулись, пути назад уже не было. Без тебя это место просто опустеет.

Кара наклоняется так, что волосы падают на лицо:

– На другом конце это ощущается по-иному.

– Я не выбирала Эдварда вместо тебя, – настаиваю я. – Я выбираю вас обоих. Вот почему я дам тебе это. – Я протягиваю документы. – В четверг суд назначит вашему отцу постоянного опекуна.

Кара округляет глаза:

– И больница будет слушать того, кого выберут?

– Да, – отвечаю я.

– А в документах стоит твое имя, потому что ты мой законный опекун?

– Думаю, да. И скорее всего, Эдвард получил такой же набор документов.

Дочь вскакивает так быстро, что стул откатывается назад.

– Они должны выбрать тебя, – говорит она. – Тебе нужен адвокат…

Я тут же вскидываю руку:

– Кара, я ни за что на свете не стану снова вмешиваться в жизнь твоего отца. Или в его смерть, если уж на то пошло.

– Всего лишь на три месяца, пока мне не исполнится восемнадцать, – умоляет она. – Ты будешь просто говорить то, что скажу я, и врачи тебя послушают. Кто знает, к тому времени отец уже может поправиться.

– Милая, я знаю, как сильно ты его любишь, но это выше моих сил. Твой отец как американские горки, и я больше не выдержу такой поездки.

– Ты не понимаешь, – говорит Кара. – Я не могу его потерять.

– Очень даже понимаю, – мягко отвечаю я. – Одно время я чувствовала то же самое. Я не встречала никого похожего на твоего отца. Но мне пришлось напомнить себе, что он уже не тот мужчина, в которого я когда-то влюбилась. Что он сделал неправильный выбор.

Кара поднимает сухие глаза, полные решимости.

– Он не выбирал того, что происходит сейчас, – отвечает она. – Может, он и бросил тебя, мама, но меня он никогда не оставит.

Ее слова возвращают меня в прошлое. Я беременна Карой, и Люк каждую ночь прижимает меня к себе. Он рассказывает, как у альфа-самки может случиться ложная беременность.

– Я уверена, что у меня все по-настоящему, – говорю я, ворочаясь в надежде найти удобное положение для живота. – Не могу представить, зачем мне бы захотелось притворяться.

– Беременность альфа-самки заставляет других волков вести себя примерно. Они рекламируют себя как потенциальных нянек или доказывают альфе, что по-прежнему хороши в защите стаи, поддержании мира или в другой работе, которая обеспечит безопасность будущих волчат. А потом, в самом конце, когда альфа добивается, чтобы все вели себя как положено, она перестает вырабатывать гормоны в моче и запахе и говорит: «Попались».

– Это довольно впечатляюще, – говорю я.

Он обхватывает руками мой живот:

– Ты даже не представляешь насколько. За четыре-пять месяцев до начала периода альфа-самка уже знает, сколько волчат у нее будет, их пол и останутся они в стае или будут высланы, чтобы сформировать новую, – продолжает Люк.

Я смеюсь:

– Мне бы просто хотелось знать, какую одежду покупать – голубую или розовую.

– Это потрясающе! – шепчет он. – Эти дети становятся частью семьи еще до зачатия.

Теперь я понимаю, что Кара права. Люк хотя и был на редкость эгоистичным, никудышным мужем, но он любил своих детей. Он продемонстрировал это единственным известным ему способом: привел их в мир, без которого не мог жить. С Эдвардом это знакомство привело к трениям. Кара же получала от него сплошное удовольствие.

Когда Эдварду требовался заступник, я защищала его. Для Кары я сделаю не меньше. Я не могу стать тем опекуном для Люка, которого она хочет видеть, но это не значит, что ничем не могу ей помочь. Приняв решение, я поднимаюсь:

– Встречаемся в машине. Нам придется взять с собой близнецов, но будем надеяться, что они заснут по дороге.

– Куда мы поедем? – спрашивает Кара.

– Искать Дэнни Бойла. Я уверена, что он мечтает найти тебе адвоката.

В офисе окружного прокурора нет, но, как выясняется, старые репортеры не умирают – просто вместо тайных встреч с информаторами они устраивают встречи с другими родителями на игровых площадках, а вместо юбок-карандашей носят самодельные украшения из пластилина. Один звонок бывшему коллеге, и мы узнаём, что Бойл проводит пресс-конференцию в Грейндж-Холле Бересфорда. Обвинение в покушении на убийство в маленьком городке Новой Англии, даже отозванное, – достаточно крупное событие, чтобы заслужить освещения на первой полосе, а окружной прокурор не из тех, кто упускает прекрасную возможность.

Мы с Карой приезжаем уже в разгар пресс-конференции. Близнецы заснули в машине, и мы обе держим на руках по распаренному, теплому ребенку. Неудивительно, что мы сильно выделяемся среди репортеров и телевизионщиков. И хотя топчемся с краю толпы, где она распадается на отдельных людей, взгляд Бойла цепляется за Кару, и он едва заметно спотыкается во время своей речи.

– Я считаю себя борцом за справедливость, – говорит прокурор. – Вот почему я сделаю все возможное, чтобы правосудие не выходило из-под контроля. Я не допущу, чтобы мы стали сутяжным обществом, где в ходу сфабрикованные обвинения, основанные на ложных доказательствах.

Любопытно, Бойл не упоминает, что для начала именно он позволил обвинениям выйти из-под контроля.

– А как насчет того волчьего энтузиаста в больнице? – кричит репортер, и Кара рядом со мной вздрагивает.

– Наши мысли и молитвы по-прежнему с ним и его семьей, – серьезно говорит Бойл и поднимает руку. – Простите, народ, на сегодня вопросов хватит. – Он проталкивается сквозь толпу, равняется с Карой и хватает ее за руку. – Что ты здесь делаешь? – шипит он сквозь зубы.

– Вы мой должник, – вздернув подбородок, отвечает она.

Бойл оглядывается в поисках нежелательных слушателей и тащит Кару в общественную столовую Грейндж-Холла. Я следую за ними, прижимая сопящего на плече Джексона.

– Я твой должник? – потрясенно переспрашивает Бойл. – Да мне следовало отправить тебя в тюрьму.

Заметив меня, он хмурится:

– Кто это?

– Моя мать, – говорит Кара.

В ответ Бойл немного смягчается, ведь, в конце концов, я избиратель.

– Если бы я не был твердо убежден, что весь твой план – всего лишь результат тревоги из-за отца, то уже выдвинул бы обвинение. Я ничего тебе не должен; наоборот, я проявляю неслыханное снисхождение.

– Понимаете, – не дрогнув, гнет свою линию Кара, – мне нужен адвокат.

– Я уже говорил тебе, что не занимаюсь гражданскими исками…

– Моему отцу назначен временный опекун. На самом деле я даже не знаю, что это такое. Но на четверг назначено судебное заседание, где выберут постоянного опекуна, и мне нужно доказать судье, что я единственный человек, который хочет сохранить отцу жизнь.

Вид Кары в действии меня впечатляет. Она как терьер, вонзивший зубы в манжету брюк почтальона. Пусть она уступает противникам в размерах и размахе, но не сдается без боя.

Бойл переводит взгляд с Кары на меня:

– Ваш ребенок – это нечто.

И вдруг я понимаю, кого Кара напоминает мне сейчас.

В мою бытность репортером я тоже не останавливалась, пока не получала желаемого ответа.

– Да, – отвечаю я. – Я очень горжусь ею.

И пусть Кара предпочла жить с Люком, а не со мной и Джо. Пусть сейчас она готова пожертвовать всем, чтобы заботиться об отце. И все же, несмотря на ее непоколебимую преданность Люку, оказывается, она дочь своей матери.

Дэнни Бойл торопливо пишет что-то на обороте визитной карточки:

– Эта женщина раньше работала на меня. Сейчас она занимается юриспруденцией на полставки. Я позвоню ей и предупрежу, что вы с ней свяжетесь. – Он протягивает карточку Каре. – И чтобы больше я никогда тебя не видел, – добавляет он.

Люк

В волчьей стае существует вполне официальная иерархия, непрерывное и изменчивое доказательство доминирования и уважения. Если ко мне приближается волк более высокого ранга, я должен переместить свое оружие, то есть зубы, справа налево и обязательно по горизонтали. С другой стороны, если я прохожу мимо этого волка, не следует приближаться слишком быстро, иначе он напряжется и подастся всем телом вперед, не двигаясь с места, пока я не припаду к земле. Как только он встретится со мной взглядом, веля подойти, я могу придвинуться ближе – и даже тогда нужно подходить сбоку, отвернув голову и спрятав зубы, чтобы доказать, что я не представляю угрозы.

Излишне говорить, что поначалу я ничего не знал об этих правилах. Я вел себя как бестолковый человек и обладал исключительным даром путаться под ногами у волков, занимавших более высокое положение в стае. В первый же раз, когда я попытался приблизиться к бете без официального приглашения, он меня проучил. Стая отдыхала на поляне, и начинался противный дождь с холодным мокрым снегом. Бете повезло, он расположился под покровом самых густых деревьев. Мне казалось, что рядом с ним достаточно места. Поэтому мы с другим молодым волком решили разделить с ним удобное укрытие.

Глаза беты сузились, и он зарычал, но я не внял низкому рокоту. Когда расстояние между нами сократилось до двадцати футов, он оскалился. Молодой самец тут же отскочил в сторонку, но я продолжал двигаться, и из горла беты снова вырвалось низкое рычание.

Я по-прежнему не понимал его предупреждений. В конце концов, ведь именно он первым пришел ко мне, пригласил держаться вместе со стаей. Так что можете себе представить бешеный стук моего сердца, когда волк одним прыжком сократил расстояние между нами и клацнул зубами в сантиметре от лица.

От страха я окаменел на месте. Я не мог пошевелиться, не мог дышать. Волк сомкнул челюсти вокруг моего лица, обдавая жарким дыханием. Затем грубо повернул мою голову влево и вниз, показывая правильный ответ. Снова щелкнул зубами, издал глубокий рык, показал зубы и предупреждающе зарычал, повторив урок в обратном порядке.

Позже в тот день я сидел, положив руки на колени, когда бета подошел ко мне, сделал внезапный выпад и схватил снизу за горло. Я почувствовал, как вонзились в кожу его зубы, и инстинктивно перекатился на спину, в позу полного подчинения. Мне было понятно: волк хочет убедиться, что я усвоил преподанный урок. Он сильнее сжал горло, отчего у меня перехватило дыхание. «Видишь, на что я способен, – говорил он. – Но я ничего тебе не сделаю. Поэтому ты можешь мне доверять».

Самое высокое место в иерархии стаи занимает вовсе не тот, кто полагается на грубую силу. Его занимает тот, кто может вас убить, но добровольно оставляет в живых.

Хелен

Полагаю, разнообразие оттенков серого в моих рабочих нарядах многое обо мне говорит. И причина не только в метафорическом смысле, но и в том, что мне не нужно каждое утро мучиться выбором, надеть зеленую блузку или голубую, не слишком ли она яркая для работы общественного опекуна. Печальная правда заключается в том, что, когда дело доходит до личных решений, их принятие дается мне с трудом, в то время как дела других я улаживаю с природным талантом.

Офис общественных опекунов в Нью-Гэмпшире представляет собой некоммерческую организацию, которая обслуживает почти тысячу психически больных, людей с задержкой развития, страдающих болезнью Альцгеймера или перенесших черепно-мозговую травму. Если суд получает запрос на назначение временного или постоянного опекунства, далее дело передается нам. Вчера босс бросил мне на стол еще одну папку. Это не первый раз, когда меня назначают временным представителем интересов человека с черепно-мозговой травмой, но данный случай выглядит особенным. Обычно вмешательство нашего офиса требуется, когда больница не может найти родственников, готовых или способных принимать медицинские решения за пациента. Однако, судя по прочитанному файлу, сейчас проблема заключается в ином: оба ребенка этого человека столь рьяно борются за право решать его дальнейшую судьбу, что ситуация вышла из-под контроля.

И очевидно, я единственная в нашем офисе, кто слыхом не слыхивал о пациенте Люке Уоррене. А он в некотором роде знаменитость, по крайней мере настолько, насколько может быть знаменит натуралист. Он вел программу по кабельному каналу, где рассказывал о работе с волчьими стаями, но я слушаю только новости и Пи-би-эс. Утром Ла-а – ее полное имя произносится как «Ладаша», и я часто гадаю, кого больше расстраивает данное родителями имя, меня или ее, – кладет мне на стол книгу.

– Хелен, держи, – говорит она. – Я подумала, что тебе может пригодиться. Хэнк, свинья, оставил ее у меня, когда съехал.

Кто знал, что Люк Уоррен был не только телеведущим и защитником дикой природы, но и писателем? Я провожу рукой по рельефным золоченым буквам на обложке автобиографии. Надпись гласит: «ОДИНОКИЙ ВОЛК. ПУТЕШЕСТВИЕ ЧЕЛОВЕКА В ДИКОЙ ПРИРОДЕ».

– Я верну тебе книгу, когда прочитаю, – обещаю я.

Ла-а пожимает плечами:

– Это книга Хэнка. Как по мне, можешь ее сжечь.

Она дотрагивается до обложки книги, где на фотографии Люка Уоррена осыпает поцелуями предположительно дикий зверь.

– Печально, что можно столь быстро скатиться от такого к этому, – указывает она на темную папку с делом.

Большинство моих подопечных не публиковали автобиографий, а на YouTube не найти видеозаписей с ними в расцвете сил за работой. Ну что ж, мне будет проще понять, каким был Люк Уоррен до аварии. Я беру книгу и читаю первый абзац.

«Меня постоянно спрашивают: „Как ты мог так поступить? Как ты смог уйти от цивилизации, от семьи и отправиться в канадские леса, чтобы жить там со стаей диких волков? Как ты смог отказаться от горячего душа, кофе, человеческого контакта, разговоров? Выбросить два года жизни своих детей?“»

Заступая на должность чьего-то опекуна, даже временно, я пытаюсь проникнуть в душу этого человека, найти в себе хоть какие-то похожие черты. Можно предположить, что одинокой женщине сорока восьми лет с однотонным гардеробом, настолько тихой, что библиотекари просят ее говорить погромче, будет сложно найти что-то общее с человеком наподобие Люка Уоррена, но я сразу же чувствую сильную связь между нами.

С превеликой радостью Люк Уоррен сбросил бы человеческую кожу и стал настоящим волком.

Я тоже прожила свою жизнь, мечтая стать тем, кем не являюсь.

В свидетельстве о рождении моей матери указано имя Кристал Чандра Лир. Она выступала с главным номером в клубе для джентльменов «Мяу», пока одной ночью, полной текилы и лунного света, ее не соблазнил бармен в кладовой на ящиках «Абсолюта» и «Хосе Куэрво». К моменту моего рождения бармена след простыл, и мать воспитывала меня одна, зарабатывая на жизнь тем, что устраивала домашние вечеринки, где вместо ланч-боксов продавала секс-игрушки. В отличие от других матерей, она высветляла волосы так сильно, что казалось, с ее головы стекает лунный свет. Даже по воскресеньям она носила высокие каблуки. У нее не было ни единого предмета одежды без кружева.

Я перестала приглашать друзей после истории, рассказанной матерью на вечеринке с ночевкой, о том, что меня в детстве мучили страшные колики и я успокаивалась, только когда мне подкладывали вибратор под детское сиденье в машине. С того дня целью моей жизни стало вырасти полной противоположностью матери. Я отказалась от косметики и начала одеваться в бесформенную блеклую одежду. Я постоянно училась и школу окончила с самым высоким средним баллом в классе. Я не ходила на свидания. Учителя, встречавшие мою мать на дне открытых дверей, с удивлением отмечали, что мы совсем не похожи – чего я и добивалась.

Сейчас мать живет в Скоттсдейле с мужем, гинекологом на пенсии. На Рождество он подарил ей ядовито-розовый кабриолет с личным номером «38-DD». На последний день рождения она прислала мне подарочную карту «Сефоры», которую я успешно передарила на День секретаря.

Я уверена, что мать не хотела обидеть меня, вписав в мое свидетельство о рождении фамилию биологического отца. Я также уверена, что, с ее точки зрения, мое имя представлялось милой игрой слов, а не достойным трансвестита прозвищем.

Скажем так: какова бы ни была реакция, когда я представляюсь по имени… Я ее уже где-то слышала.

– Мне нужно увидеть Люка Уоррена, – говорю я медсестре отделения интенсивной терапии, дежурящей за приемной стойкой.

– Как вас зовут?

– Хелен Бедд, – с достоинством отвечаю я.

Она ухмыляется:

– Что ж, рада за тебя, сестра.

– Вчера я разговаривала с кем-то из ваших коллег. Я из управления общественного попечительства.

Я жду, пока она отыщет меня в списке.

– Он в палате двенадцать-Б слева, – говорит медсестра. – Наверное, с ним его сын.

Именно на это я и рассчитываю.

Войдя в палату, я поражаюсь сходству между отцом и сыном. Естественно, я имею в виду Люка Уоррена до аварии. Молодой человек, свернувшийся в углу вопросительным знаком, выглядит в точности как человек на обложке книги в моей сумке, хотя и с гораздо более метросексуальной стрижкой.

– Ты, должно быть, Эдвард, – произношу я.

Он оглядывает меня с головы до ног настороженным взглядом красных глаз.

– Если вас прислал больничный адвокат, вы не имеете права выгонять меня, – говорит он, с ходу переходя в наступление.

– Я не из больницы. Меня зовут Хелен Бедд, я временный опекун твоего отца.

На его лице разыгрывается целая опера: увертюра удивления, крещендо недоверия, затем ария догадки – именно я буду представлять в четверг свои выводы судье. Молодой человек осторожно встает:

– Здравствуйте.

– Извини, что вторгаюсь в твое время наедине с отцом, – произношу я и впервые по-настоящему смотрю на мужчину на больничной койке.

Он похож на любого из пациентов, с которыми я работала: оболочка, объект в покое. Но моя работа не в том, чтобы видеть его таким, какой он сейчас. Я должна выяснить, кем он был раньше, и думать так, как думал бы он.

– Но я хотела бы поговорить с тобой, когда у тебя выдастся свободная минута.

Эдвард хмурится:

– Наверное, мне нужно позвонить адвокату.

– Я не собираюсь вести разговор об уголовных событиях, которые имели место в последние дни, – обещаю я. – Это не мое дело, если тебя это беспокоит. Меня заботит только то, что произойдет с твоим отцом.

Эдвард смотрит на больничную койку.

– Это уже произошло, – тихо говорит он.

Позади кровати Люка Уоррена что-то пищит, и в дверь входит медсестра. Она поднимает полный пакет мочи, висящий на краю кровати. Эдвард отводит взгляд.

– Знаешь, – говорю я, – мне бы не помешала чашка кофе.

В больничном кафетерии мы присаживаемся за столик у окна.

– Представляю, как тебе сейчас невероятно тяжело. Не только из-за случившегося с отцом, но и потому, что ты был вдали от дома.

Эдвард обхватывает чашку с кофе ладонями.

– Ну, я не думал, что когда-нибудь вернусь сюда, – признается он.

– Когда ты уехал?

– В восемнадцать.

– То есть ты сделал ноги, как только смог.

– Нет. Я хочу сказать, что от меня такого никто не ожидал. Я всегда был отличником, подал документы в полдюжины колледжей, а однажды утром проснулся и ушел из дома.

– Звучит как радикальное решение, – говорю я.

– Я больше не мог там оставаться. – Он мешкает. – Мы с отцом… не сошлись во взглядах.

– Значит, ты ушел, потому что не ладил с отцом?

Эдвард издает смешок, в котором нет ни тени веселья:

– Можно и так сказать.

– Видимо, спор случился серьезный, если ты разозлился настолько, что покинул дом.

– Я злился на отца задолго до этого, – признается Эдвард. – Он испортил мое детство. Да взять хотя бы те два года, когда он уехал в глушь, чтобы жить с волчьей стаей. И он постоянно говорил, что, будь у него такая возможность, предпочел бы никогда больше не общаться с людьми. – Эдвард смотрит на меня. – Подростку странно слышать, когда его отец говорит такое перед камерой. Все теплые чувства мигом пропадают.

– И где ты жил все это время?

– В Таиланде. Я преподаю там английский. – Эдвард качает головой и поправляется. – Преподавал.

– Значит, ты вернулся насовсем?

– Честно говоря, я не знаю, где в итоге останусь. Но я справился в первый раз, справлюсь и сейчас.

– Тебе, должно быть, не терпится вернуться к прежней жизни, – предполагаю я.

Он с прищуром смотрит на меня:

– Не настолько, чтобы убить отца, если вы на это намекаете.

– Почему ты считаешь, что я это имею в виду?

– Слушайте, не буду отрицать, что не хотел приезжать сюда. Но когда позвонила мать и рассказала об аварии, я вылетел первым же самолетом. Я внимательно слушал все, что говорил нейрохирург. Так что я просто пытаюсь сделать то, чего хотел бы от меня отец.

– При всем уважении, но после шести лет без какого-либо общения почему ты так уверен, что можешь судить о его желаниях?

Эдвард поднимает взгляд:

– Когда мне было пятнадцать, перед тем как уехать в глушь, отец написал записку, где давал мне право принимать медицинские решения от его имени, если сам будет не в состоянии.

Для меня это новость. Я поднимаю брови:

– У тебя сохранилась эта записка?

– Сейчас она у моего адвоката.

– Для пятнадцатилетнего подростка это большая ответственность, – замечаю я.

В один миг я не только узнаю, хотел ли Люк Уоррен прекратить жизнеобеспечение. Я знакомлюсь с его родительскими навыками. Вернее, с их отсутствием.

– Я знаю. Сначала я не хотел соглашаться, но мать не могла даже думать, что он уезжает на два года. Ее это жутко расстраивало, а Кара была еще совсем маленькой. Иногда, пока отца не было, я лежал в постели и надеялся, что он умрет там, с волками, только бы мне не пришлось принимать такое решение.

– Но сейчас ты готов его принять?

– Я его сын, – просто отвечает Эдвард. – Никто не хочет принимать такие решения. Но ведь это происходит не в первый раз. Я хочу сказать, что отец всегда хотел получить от семьи свободу уйти туда, куда мы не хотели его отпускать.

– Но ты же знаешь, что у твоей сестры другое мнение.

Он вертит в пальцах пакетик сахара:

– Хотел бы я верить, что скоро отец откроет глаза, придет в себя и поправится… Видимо, у меня недостаточно богатое воображение. – Эдвард опускает глаза в пол. – Когда я только приехал, в палату постоянно заходили люди, чтобы поговорить о состоянии отца, и я все время понижал голос. Как будто он спит и мы можем разбудить его. Но знаете что? Я мог бы орать во всю мочь, и он бы не шелохнулся. А сейчас прошло одиннадцать дней… Что уж теперь. Я больше не понижаю голос.

Пакетик с сахаром выскальзывает у него из рук и приземляется на пол рядом с моей сумкой. Эдвард наклоняется, чтобы поднять его, и замечает в сумке экземпляр отцовской книги.

– На дом задали ознакомиться? – спрашивает он.

Я достаю из сумки «Одинокого волка».

– Я начала читать сегодня утром. Твой отец очень интересный человек.

Эдвард благоговейно касается золотых букв на обложке:

– Можно? – Он берет книгу и перелистывает страницы. – Когда ее опубликовали, я уже уехал. Однажды я зашел в магазин с книгами на английском языке и увидел на полке ее. Я сел в проходе и читал шесть часов подряд, пока не прочел все от корки до корки.

Он пролистывает до середины, где вставлена подборка черно-белых фотографий Люка Уоррена с волками – и с детенышами, и со взрослыми. Они едят, играют, отдыхают.

– Видите?

Эдвард указывает на снимок, где сидящий на склоне холма ребенок наблюдает за Люком в вольере. Ребенок снят со спины, на голову натянут капюшон толстовки. «Кара Уоррен наблюдает, как отец учит Кладена и Сиквлу охотиться» – гласит подпись к фотографии.

– Это не Кара, – говорит Эдвард. – Это я на снимке. Моя толстовка, мои тощие лодыжки, даже моя книга на траве. «Излом времени» Мадлен Л’Энгл. Если поискать в Интернете, увидите такую же обложку. – Он снова проводит по подписи кончиком пальца. – Много лет назад, когда я впервые увидел эту фотографию, то подумал, что кто-то в издательстве ошибся, а может, отец со временем вычеркнул меня из жизни. – Он смотрит на меня неожиданно острым напряженным взглядом. – Другими словами, не стоит верить всему, что написано.

Внутри дом похож на перевернутый снежный шар. Крошечные белые перышки покрывают пол, диван и волосы открывшей дверь женщины.

– Ох, – слабым голосом произносит она. – Неужели уже два часа?

Еще из больницы я позвонила Джорджи Нг и спросила, удобно ли будет поговорить с Карой. Но, глядя на крошечных одинаковых демонов, визжащих и скользящих в носках по покрытому перьями полу, я задаюсь вопросом: бывает ли вообще в этом доме удобное время?

Стоит мне переступить порог, как перья покрывают серую юбку, подобно металлической стружке, притянутой магнитом. Сколько же мне придется очищать их роликом для шерсти? Джорджи держит в руке трубу пылесоса.

– Простите за беспорядок. Ну что поделаешь с детьми, верно?

– Не знаю, – отвечаю я. – У меня их нет.

– Мудрый выбор, – бормочет Джорджи, выхватывая распоротую подушку из рук одного ребенка. – Какую часть слова «стоп» ты не понимаешь? – Она снова виновато поворачивается ко мне. – Может, вам будет проще подняться наверх и поговорить с Карой там? – предлагает Джорджи. – Ее комната справа от лестницы. Она вас ждет. – И исчезает за углом, все еще сжимая пылесос мертвой хваткой и преследуя по горячим следам детей. – Джексон! Не запихивай сестру в сушилку для белья!

Опасливо пробираясь сквозь пух, я поднимаюсь к Каре. Странно пытаться совместить Джорджи Нг с женщиной, которую Люк Уоррен кратко упоминает в своей книге, – бывшим репортером, и которая влюбилась в него на работе из-за его страсти к волкам и слишком поздно осознала, что для страсти к ней не остается места. Наверное, сейчас, когда у нее внимательный муж и другая семья, она стала счастливее. Кара далеко не первый ребенок, который после развода кочует между родителями, но разница в образе жизни двух семей, скорее всего, разительная.

Я тихонько стучусь в дверь.

– Войдите, – доносится голос.

Признаюсь, мне любопытно познакомиться с девушкой, у которой хватило духу заставить окружного прокурора выслушать себя. Но Кара выглядит молодой, хрупкой и слегка нервничающей. Ее правая рука плотно прижата к телу, как сломанное крыло, и в сочетании с волнистыми темными волосами до плеч и тонкими чертами лица она напоминает птицу, которую вытолкнули из гнезда.

– Здравствуй, – говорю я. – Меня зовут Хелен. Я временный опекун твоего отца.

Тень мелькает по лицу девушки при моих словах, но исчезает слишком быстро, чтобы успеть ее прочитать.

– Твоя мать считает, что если мы поговорим здесь, то у нас будет меньше шансов…

– Подхватить аллергию? – заканчивает Кара.

Она предлагает мне сесть за стол, а сама устраивается на кровати. Комната выкрашена в немаркий синий цвет, на кровати лоскутное одеяло с узором из обручальных колец, а у стены одинокий белый комод. Она похожа на гостевую комнату для нечастых гостей.

– Я уверена, что ты тяжело переживаешь все происходящее, – начинаю я, доставая блокнот. – Мне очень жаль, что приходится задавать такие вопросы, но мне действительно необходимо поговорить о твоем отце.

– Я знаю, – отвечает она.

– До аварии вы жили вместе с отцом?

Кара кивает:

– Последние четыре года. Сначала я жила с мамой, но потом у нее родились близнецы и мне стало трудновато не чувствовать себя третьей лишней. То есть я, конечно, люблю маму и Джо, мне нравятся младшие брат и сестра, но… – Ее голос затихает. – Отец говорит, что у волков каждый день начинается и заканчивается чудом. А в этом доме каждый день начинается и заканчивается чашкой кофе, газетой, ванной и сказкой на ночь. Дело не в том, что мне тут не нравится или я не благодарна за то, что меня принимают. Просто… здесь все по-другому.

– Значит, ты такой же любитель адреналина, как и твой отец?

– Не совсем, – признается Кара. – Я имею в виду, что иногда мы с отцом просто брали в прокате фильм и ели попкорн на обед, и такие дни были ничуть не хуже, чем когда я ходила с ним на работу. – Она теребит в пальцах край одеяла. – Это как телескоп. Мой отец, когда занят любым делом, сосредоточивается на нем так, что не видит ничего, кроме того, что находится под носом. А мать, наоборот, смотрит на мир в широком ракурсе.

– Наверное, ты переживала, когда он сосредоточивался на волках вместо тебя.

Какое-то время Кара молчит.

– Вы когда-нибудь купались летом, когда облака закрывают солнце? – спрашивает она. – И на несколько секунд вода становится ледяной, и уже хочется выйти и обсохнуть? Но потом вдруг опять выглядывает солнце, и снова тепло, и когда рассказываешь, как здорово искупался, даже не приходит в голову упомянуть об облаках. – Кара пожимает плечами. – Так и с моим отцом.

– Как бы ты описала свои отношения с ним?

– Он знает меня лучше всех в мире, – немедленно отвечает она.

– Когда ты видела его в последний раз?

– Вчера утром. И мама обещала отвезти меня в больницу, как только вы уйдете. – Она переводит взгляд на меня. – Без обид.

– Конечно. – Я постукиваю ручкой по блокноту. – Давай немного поговорим об аварии.

Кара горбится, крепче прижимая забинтованную руку к телу свободной рукой.

– Что вы хотите узнать?

– Поднимался вопрос, пила ты в ту ночь или нет.

– Совсем чуть-чуть. Бокал пива перед уходом…

– Откуда? – спрашиваю я.

– С той дурацкой вечеринки. Я пришла туда с подругой, но увидела, что все напиваются, испугалась и позвонила отцу. Он приехал в Бетлехем, чтобы забрать меня. – Кара серьезно смотрит мне в глаза. – Полиция подозревает, что я вела машину, но это не так. Отец никогда бы не позволил мне сесть за руль после спиртного.

– Он рассердился?

– Я его разочаровала, – тихо произносит Кара. – Это намного хуже.

– Ты помнишь аварию? – (Кара качает головой.) – Парамедики сказали, что ты успела вытащить отца из машины до того, как она загорелась. Это очень храбрый поступок.

Кара просовывает здоровую руку под бедро. Я вижу, как у нее дрожат пальцы.

– Давайте… уже перестанем вспоминать аварию?

Я немедленно перехожу к более безобидной теме:

– За что ты любишь отца больше всего?

– За то, что он не сдается. Когда папе говорили, что он спятил из-за желания пожить в стае диких волков, он отвечал, что у него получится и тогда он будет знать о волках больше, чем кто-либо в мире. И он оказался прав. Когда ему приносили раненого или умирающего от голода волка, отец никогда не опускал руки. Однажды нам даже принесли волка, которого держала в квартире глупая дамочка из Нью-Йорка. Отец все равно пытался спасти их, даже если не все выживали.

– Вы с отцом когда-нибудь обсуждали его желания на случай, если он окажется в подобной ситуации?

Кара качает головой:

– Отца слишком занимала жизнь, чтобы говорить о смерти.

– Как ты думаешь, что должно произойти дальше?

– Ну конечно, я хочу, чтобы он поправился. Я понимаю, что будет трудно и все такое, но я уже почти окончила школу и не буду уезжать в другой штат в колледж. Я поступлю в местный техникум и помогу отцу с реабилитацией…

– Кара, – перебиваю я, – но твой брат считает иначе. Как ты думаешь – почему?

– Он думает, что избавит отца от страданий. Что после черепно-мозговой травмы уже нет жизни. Но это только Эдвард так считает. Отец никогда не назвал бы шанс на жизнь ничтожным, каким бы маленьким он ни был, – натянуто отвечает Кара. – Эдвард не живет с нами уже шесть лет. Если бы они встретились на улице, отец даже не узнал бы его. Поэтому мне с трудом верится, что Эдвард знает, что в интересах моего отца.

Она отстаивает свои убеждения с фанатичной яростью. Мне остается только гадать, каково это – оказаться получателем столь безусловной любви.

– Ты же разговаривала с папиными врачами, не так ли? – спрашиваю я.

Кара пожимает плечами:

– Они не все знают.

– Но они хорошо разбираются в медицине. И у них большой опыт работы с людьми с черепно-мозговыми травмами, как у твоего отца.

Кара долго смотрит на меня, потом встает с кровати и подходит ближе. На какое-то неловкое мгновение мне кажется, что она собирается меня обнять, но девушка протягивает руку над моим плечом и нажимает кнопку на своем ноутбуке.

– Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Зак Данлэп? – спрашивает она.

– Нет.

Я поворачиваю стул к монитору. Там проигрывается клип из передачи «Сегодня» о молодом человеке в ковбойской шляпе.

– В две тысячи седьмом году он попал в аварию на квадроцикле, – объясняет Кара. – Врачи диагностировали смерть мозга. Его родители хотели пожертвовать органы, потому что желание было указано в водительском удостоверении. Но когда семья собралась для отключения аппаратов жизнеобеспечения, одной кузине – она работала медсестрой – интуиция подсказала провести лезвием перочинного ножа по ноге Зака. Нога дернулась в ответ. И несмотря на то что другая медсестра твердила, что это просто рефлекс, кузен нажал ногтем под ноготь Зака, и Зак отмахнулся от его руки. Через пять дней он открыл глаза, а через четыре месяца после аварии его выписали из реабилитационного центра.

Я смотрю подборку кадров, где Зак лежит на больничной койке, а его родители рассказывают о чуде. Зака приветствуют как героя в родном городе. Слушаю, как Зак рассказывает о воспоминаниях, которые потерял и которые помнит. В том числе и о том, как он слышал, что врачи объявили его мертвым, но не мог встать и возразить.

– Врачи считали, что у Зака Данлэпа умер мозг, – повторяет Кара. – Это еще хуже, чем состояние моего отца. А сегодня Зак может ходить, говорить и делать почти все, что делал раньше. Поэтому не надо говорить мне, что отец никогда не поправится, поскольку это возможно.

Видеоклип заканчивается, и начинается воспроизведение следующего ролика из избранной подборки Кары на YouTube. Мы вдвоем как завороженные смотрим на Люка Уоррена, вытирающего полотенцем крошечный, слепой, пищащий комочек. Он засовывает волчонка под рубашку, согревая теплом своего тела.

– Это одна из волчат Пгуасек, – тихо говорит Кара. – Пгуасек заболела и умерла, так что отцу пришлось растить двух волчат из ее помета. Он кормил их из пипетки. Когда волчата подросли, отец научил их, как вести себя в стае. Эту девочку отец назвал Сабой, что означает «завтра», чтобы оно всегда у нее было. Единственное, к чему он не смог привыкнуть в дикой природе, – это смерть помета, которая должна научить мать-волчицу лучше выполнять свои обязанности в следующий раз. Он говорил, что должен вмешаться, потому что нельзя просто так разбрасываться жизнью.

На крошечном прямоугольном экране волосы Люка Уоррена падают вперед, скрывая сморщенную мордочку волчонка.

– Ну же, малышка, – шепчет он. – Не сдавайся.

Люк

Кто учит новое поколение тому, что ему нужно знать?

В семье это родители. В волчьей стае – няня. Эта должность очень престижна, и, когда альфа беременна, несколько волков в стае принимаются рекламировать свои услуги, подобно участницам конкурса красоты, пытаясь убедить будущую мать выбрать именно их. Должность получают благодаря имеющемуся опыту. Часто о рожденных волчатах заботится старый альфа или бета, которые больше не могут выполнять задачи по обеспечению безопасности стаи. В этом волчья культура сильно похожа на культуру коренных американцев, где также почитается возраст. И совсем не похожа на подход большинства современных американцев, отправляющих родителей в дома для престарелых, где их навещают два раза в год.

В лесах я не пробовался на роль няньки; я бы все равно с ней не справился, поскольку едва мог следить за собственной безопасностью и приходилось всему учиться на ходу. Но я наблюдал за волчицей, которая получила должность опекуна, и запоминал ее действия. Что оказалось очень кстати, когда мне пришлось стать нянькой за неимением других кандидатур. Когда несколько лет спустя я вернулся в Редмонд и Местав отказалась от волчат, нам с Карой удалось спасти троих из четверых родившихся, и кто-то должен был научить их жить в стае, то есть научить их руководить; к концу обучения я буду стоять в иерархии выше только Кины, которому суждено было родиться сигнальщиком.

Волчата обучаются на примере; наказанием для них становится отсутствие необходимого детенышам тепла. Когда волчата вели себя хорошо, я барахтался в самой гуще их игры. Когда они выходили за рамки дозволенного, я прикусывал их, переворачивал и скалил зубы над горлом, чтобы знали: они могут мне доверять. Я показывал им различия в иерархии через питание, потому что волки воистину являются тем, что едят. Получается своеобразный цикл: то, чем питаются волки, определяет их ранг в стае; их ранг в стае определяет то, чем они питаются. Поэтому, как только мы с Карой перевели волчат со смеси «Эсбилак» на кроличье мясо, я начал давать им разные части животного. Кине, самому младшему по рангу члену стаи, доставалось содержимое желудка. Нода, задиристый бета, получал «мясо движения» – крестец и ляжки. Ките я давал драгоценные потроха. Когда они стали способны осилить целые телячьи туши, я направлял волков к соответствующим частям, как это делали для меня волчьи братья в Канаде.

Грубиян Нода иногда отпихивал Киту в сторону, чтобы добраться до хороших частей, то есть сердца и печени. Когда это случалось, я переставал есть и затевал короткую шуточную драку с Киной, а потом возвращался «к столу» с гудящей в жилах кровью и стучащим в висках адреналином. И этого хватало, чтобы Нода отступил и делал так, как велел я.

Я научил их собственному языку: что скулеж на высоких нотах означает поощрение, а низкий тон успокаивает. Что рычат в знак предупреждения, а звук «уф-уф» предупреждает об опасности.

Но самым трудным уроком, который я должен был преподать, стал порядок важности в стае. Если стая в опасности, альфу защищают любой ценой. Всех остальных можно заменить, но, если погибнет альфа, стая, скорее всего, перестанет существовать. Поэтому я выкапывал «ямы для встреч» – глубокие дыры в земле, куда можно спрятаться от опасности в виде медведя, человека или любой другой угрозы, – и потом играл с волчатами в салочки, кусая их за ноги и за ляжки, будто преследующий хищник. Я направлял их к ямам, так они понимали, что единственный способ спастись от меня – это зарыться поглубже. Но я должен был убедиться, что они всегда впускают Киту первым. По сравнению с будущим альфой жизни Ноды и Кины были второстепенными.

И каждый раз эта мысль убивала меня. Потому что, как бы сильно я ни хотел стать волком, я всегда оставался человеком. А какой родитель выбирает одного ребенка в ущерб другому?

Кара

Циркония Нотч живет на экологической ферме так далеко на севере штата Нью-Гэмпшир, что это уже практически Канада. Мы заезжаем во двор, там пасутся козы и ламы, что несказанно радует мать, потому что можно разрешить близнецам погладить животных и скоротать время, пока я встречаюсь с адвокатом.

Мисс Нотч сказала по телефону, что сейчас редко вспоминает о своем юридическом образовании. У нее появилась новая профессия: медиум для почивших домашних животных. Пять лет назад она открыла в себе этот дар, когда посреди ночи к ней явился дух соседского лабрадора и испугал ее лаем. И действительно, дом соседей горел. Если бы Циркония не разбудила их вовремя, произошла бы катастрофа.

При входе в дом меня окутывает запах ладана. В каждой перегородке окна с двадцатью пятью крошечными стеклами стоит банка из-под желе, наполненная чем-то похожим на воду с добавлением пищевого красителя. В результате получается нечто среднее между радугой и аптекарской лавкой из «Ромео и Джульетты», как она рисовалась в моем воображении, когда я читала в десятом классе книгу. В дверном проеме висит занавеска из хрустальных бусин, но если встать под определенным углом, то видно Цирконию, сидящую с клиенткой за столом, покрытым фиолетовой кружевной скатертью и усыпанным вереском. У Цирконии длинные белые волосы, а вокруг шеи обвивается татуировка в виде лозы душистого горошка и исчезает под воротником. Пушистая безрукавка выглядит так, словно начинала свой путь на спине одной из лам во дворе. В руке женщина держит веревочную собачью игрушку для жевания.

– Нибблс передает, что она не хотела пачкать новый ковер, – говорит Циркония; ее глаза закрыты, тело слегка покачивается. – И что сейчас она с вашей бабушкой Джейн…

– Джун? – переспрашивает посетительница.

– Да. Иногда трудно разобрать имена в лае.

– Вы можете сказать, что мы скучаем по ней? Каждый день.

Циркония поджимает губы:

– Она вам не верит. Подождите… Она называет имя. – Циркония открывает глаза. – Она жалуется на суку по имени Хуанита.

– Хуанита – наш щенок чихуахуа! – ахает посетительница. – Конечно, вообще-то, она сука, но она вовсе не замена Нибблс. Никакая собака не сможет ее заменить.

Циркония прижимает руки к вискам и зажмуривается.

– Нибблс ушла, – говорит она и откладывает игрушку.

Сидящая напротив женщина в отчаянии.

– Но вы должны передать ей наши слова! Скажите, что мы ее любим!

– Поверьте, – Циркония касается руки женщины, – Нибблс знает. – Она деловито поднимается и замечает меня сквозь хрустальную занавеску. – С вас триста долларов. Я принимаю личные чеки.

Пока Циркония провожает посетительницу в прихожую за пальто, я успеваю разглядеть, что под черной юбкой на ней надеты ярко-розовые лосины.

– Ты, должно быть, Кара, – говорит она. – Проходи.

Она обнимает на прощание хозяйку почившей собачки:

– Если Нибблс навестит меня во время других сеансов, у меня есть ваш номер телефона.

Хрустальные бусины поют, когда я прохожу сквозь них.

– Итак, – начинает Циркония, – ты добралась.

Я присаживаюсь на стул:

– Скорее, это заслуга матери. Она снаружи с моими единоутробными братом и сестрой.

– Она не хочет зайти в дом? Я могу приготовить ей чай, погадать на листьях.

– Я уверена, что у нее там все в порядке, – говорю я.

Циркония исчезает за другой хрустальной занавеской и возвращается с двумя дымящимися чашками. Их содержимое похоже на оставшуюся после мытья посуды воду с листьями табака на дне.

– Спасибо, что согласились представлять меня в суде, мисс Нотч.

– Циркония. А еще лучше Ци. – Она пожимает плечами. – Я родилась в юрте у подножия перевала Франкония-Нотч. Родители подумывали назвать меня Алмаз, за прочность и красоту этого камня, но побоялись, что будет слишком похоже на мадам из салуна на Диком Западе, поэтому выбрали второй по прочности минерал.

Кот, которого я принимала за статуэтку на каминной полке, с неожиданным завыванием прыгает на середину стола, путаясь когтями в кружевах. Циркония рассеянно извлекает его из скатерти, продолжая говорить:

– Я знаю, ты, скорее всего, удивляешься, почему Дэнни Бойл порекомендовал обратиться ко мне, учитывая, что я очень избирательно подхожу к выбору дел. Скажу тебе вот что: я никогда не думала становиться адвокатом. Я хотела бороться с наделенными властью. Но потом я поняла, что принесу больше пользы, если буду бороться с ними изнутри. Ты меня понимаешь?

Ее речь напоминает хиппи из шестидесятых, обкурившегося травки.

– Абсолютно, – подтверждаю я.

И недоумеваю: о чем, черт возьми, думал Дэнни Бойл?!

– Оказалось, что у меня настоящий талант к обвинению. Мне нравится считать, что причина – в моих просветленных чакрах, и, позволь заметить, ни один человек в офисе окружного прокурора не мог бы с чистой совестью заявить то же самое. Я добилась большего процента обвинений, чем Дэнни Бойл.

– Так почему же вы больше не работаете прокурором?

Она дважды гладит кота, спускает его на пол, и он тут же выбегает через хрустальную занавеску.

– Потому что однажды я проснулась и спросила себя: зачем выбирать профессию, которая по определению подразумевает, что ты никогда не станешь в ней компетентной? Ведь сколько мне пришлось заниматься юридической практикой, прежде чем начало получаться.

Я смеюсь и делаю глоток чая. К моему удивлению, вкус у него вполне приличный.

– Многие скажут, что медиум для животных – наглый жулик. Я и сама так считала до первого контакта с другой стороной бытия. – Она пожимает плечами. – Да и кто я такая, чтобы сомневаться в таланте, приносящем успокоение скорбящим семьям? Хотя честно скажу: он одновременно мое благословение и проклятие.

Признаюсь, я довольно скептически отнеслась к Цирконии, когда та рассказала мне, чем сейчас зарабатывает на жизнь. И я допускаю, что каждая мертвая собака хочет извиниться перед хозяином за лужу на дорогом ковре… но, с другой стороны, откуда она узнала, что новую собаку в семье зовут Хуанита? Не то чтобы я купилась, но признаюсь: сеанс заставил меня задуматься.

– А теперь, Кара, – говорит Циркония, – я буду твоим защитником. Так раньше называли адвокатов, и я постараюсь соответствовать определению. Мне нужно знать, какой результат ты хочешь видеть, а затем придется подумать, как смогу защитить тебя, чтобы мы его достигли.

Она наклоняется вперед, и волосы ледяной лавиной падают на спину.

– Я просто хочу, чтобы мой отец поправился, – говорю я.

То же самое я сказала вчера опекуну, но сейчас комок стоит в горле. Наверное, дело в том, что раньше я ощущала себя воином-одиночкой и вдруг у меня появился союзник.

Циркония кивает, тронутая моими словами:

– Давай знаешь что сделаем? Зажжем особую свечу для твоего отца, как будто он здесь, с нами.

Она роется в шкафу и достает свечу «Янки». Ставит ее между нами на стол и поджигает фитиль. В комнату внезапно врывается аромат соснового леса и застает меня врасплох, потому что так всегда пахло от отца, когда он приходил с улицы.

– Теперь, когда перед нами стоит ясная цель, пришло время устранить препятствия, – продолжает Циркония. – И самое серьезное заключается в том, что тебе семнадцать лет.

– Мать говорит, что подпишет все нужные бумаги, – заверяю я.

– К сожалению, с точки зрения штата Нью-Гэмпшир ты все равно будешь несовершеннолетней, а несовершеннолетним не разрешается принимать решения о лечении недееспособного человека.

– Но это просто цифра. Во-первых, через три месяца мне исполнится восемнадцать. И, кроме того, я уже несколько лет забочусь о себе и об отце.

– Жаль, что закон смотрит на это иначе. Так что я могу сказать суду, чтобы помочь им закрыть глаза на юридические формальности?

– Я живу с отцом четыре года, – перечисляю я. – Мы вместе принимаем все решения. Я вожу машину. Я хожу в школу. Я сижу с детьми, чтобы заработать деньги. Я покупаю продукты и вписана в банковский счет отца. Я оплачиваю все счета, занимаюсь деловыми вопросами его программы и отвечаю на письма поклонников. Единственное, чего я не могу делать, – это голосовать.

– Ну, по правде говоря, за последние двенадцать лет и не было большого притока замечательных кандидатов. – Циркония переводит взгляд на меня. – Что насчет алкоголя?

– Ой нет! В смысле, я не пью. Но я выпила в ночь аварии.

Циркония сцепляет пальцы под подбородком:

– Сколько?

– Одну банку пива.

– Одну?

Я дергаю заусенец на большом пальце:

– Три.

Циркония поднимает брови:

– Значит, по сути, ты соврала всем. – Она взмахивает руками круговым движением. – Это круг истины. Для тебя же лучше, если с этой секунды я буду слышать только правду. Если что-то произошло не так, как ты рассказываешь, то я не хочу слышать твою версию.

– Ладно, – соглашаюсь я, наклоняя голову.

– Это две основные препоны, которые адвокат твоего брата постарается использовать против тебя, – объясняет Циркония.

– Но Эдвард тоже не годится на роль опекуна, – возражаю я. – Хотя бы из-за обвинения в убийстве.

– Которое было отменено, – отвечает Циркония, – поэтому можем считать, что его и не было.

Мы беседуем еще три часа, говорим об отце, о том, как он прожил свою жизнь, обо всех найденных мною в Интернете случаях и о людях, которые выздоровели, когда им дали второй шанс. Циркония делает заметки на бумажной салфетке из вторсырья, а когда место заканчивается – на обратной стороне старого электронного билета «Саутвест эрлайнс», найденного в кармане юбки. Она прерывается только один раз, чтобы приготовить бананово-соевые коктейли для близнецов, которые смотрят фильм в машине матери.

Наконец Циркония откладывает ручку:

– Я дам тебе домашнее задание. Навести отца и положи голову ему на грудь. Потом расскажешь, какие мысли тебя посещали в эту минуту.

Я обещаю так и сделать, хотя для меня все это звучит слишком эзотерично. Мы обсуждаем логистику слушания в четверг: куда мне приехать и где встретиться с ней. И только когда она начинает перечислять вопросы, которые собирается задать мне в суде, я внезапно понимаю, что все происходит на самом деле. Я собираюсь выступить против брата в суде в надежде добиться опекунства над отцом.

Циркония внимательно наблюдает за мной.

– Ты осознала, что это реальность, – догадывается она.

– Да. – Мое сердце бешено колотится. – Можно вас кое о чем спросить?

Я боюсь озвучить вопрос, но другого выхода нет, потому что больше мне некому его задать. И она ведь сказала, что будет моим защитником, помощником, а Бог свидетель, мне очень нужна помощь. Поэтому я шепотом произношу слова, вьющиеся вокруг моего сердца и сжимающие его в самую неожиданную минуту:

– Как вы думаете, я поступаю правильно?

– Правильно, – повторяет Циркония, поворачивая слово во рту, как леденец. – Однажды я говорила с покойным мастифом. Ветеринар удивлялся, что он прожил так долго. Судя по анализам, он должен был умереть года на три раньше. Хозяйкой мастифа была одинокая маленькая старушка. Когда пес заговорил со мной с другой стороны, то пожаловался, что очень устал. Он выполнял изнурительную работу – продолжал жить для своей пожилой леди. Но он не мог позволить себе уйти, потому как знал, что оставит ее совсем одну. – Циркония смотрит на меня. – Мне кажется, ты задаешь неверный вопрос. Дело не в том, хотел бы твой отец умереть. Вопрос в том, захочет ли он покинуть этот мир, не зная, что о тебе есть кому позаботиться.

Только когда она протягивает мне салфетку, я осознаю, что по щекам текут слезы.

Когда я захожу в палату отца, первым делом вижу там Эдварда.

Долгое мгновение мы смотрим друг на друга. С одной стороны, я понимаю, что, если его выпустили из тюрьмы, он вернется сюда; с другой – я представить не могу, как у него хватило духу пройти через отделение интенсивной терапии после выкинутого фокуса. Глаза брата темнеют, и на секунду я боюсь, что он перескочит крошечное пространство и задушит меня голыми руками за все доставленные неприятности, но между нами встает мать.

– Эдвард, – говорит она, – давай сходим пообедаем, пока твоя сестра побудет наедине с отцом?

Он напряженно кивает и проходит мимо, не проронив ни слова.

Хотела бы я потом рассказывать, что в этот миг отец открыл глаза, одним вздохом позвал меня и мы дождались своего хеппи-энда, но это не так. Отец по-прежнему лежит в той же позе, что и день назад, когда я видела его в последний раз. Если уж на то пошло, он выглядит еще более осунувшимся и прозрачным, как будто уже превратился в иллюзию.

Может статься, я обманываю себя. Вероятно, я единственный человек, который смотрит на отца и ждет чуда. Но я должна. Ведь иначе получится, что в ту ночь он сказал правду.

Думая о Цирконии, я забираюсь на кровать и ложусь. Прижимаюсь к отцу, такому теплому, надежному и знакомому. В горле начинает колоть, будто я проглотила кусочек кактуса. Под ухом раздается мерный стук.

Как я должна заставить себя поверить, что он не вернется, если слышу биение его сердца?

Когда отец спасал волчат, отвергнутых Местав, – братьев маленькой Миген, умершей по дороге к ветеринару, – ему приходилось учить их вести себя как семья без помощи биологической матери. Застенчивого Кину, умного Киту и наглого крепыша Ноду. Но несмотря на всю смелость Ноды, он боялся молний. Всякий раз, когда надвигалась гроза, он волновался, и отец успокаивал его единственным доступным способом – брал на руки и прижимал к груди. Конечно, в четыре недели это было легко. Но когда он вырос, стало сложнее. Я часто смеялась, глядя, как суровый волк карабкается на грудь отца, чтобы услышать биение его сердца.

Оказаться в его положении самой вовсе не смешно.

Я закрываю глаза и представляю отца в те времена, когда он нянчился с волчатами, а я стояла у забора и смотрела на них.

– Зачем учить их играть? – спросила я. – Разве они сами не умеют?

Отец выставлял зад в воздух, пригнувшись в хищном поклоне, – из этого положения волк мог прыгнуть на шесть футов в любую сторону. Каждый раз, когда возня и кувырки становились слишком буйными, он падал в этот поклон, и все останавливались и повторяли его позу.

– Семья может устраивать потешные бои, но они должны знать, когда остановиться. Я учу их равновесию, – объяснил отец. – Я учу их не убивать друг друга.

Люк

Я понимаю, что для своей волчьей семьи был диковинкой. Иногда я просыпался оттого, что на меня набрасывалась волчья туша весом под сотню фунтов, только чтобы посмотреть на мою реакцию. Когда стая отправлялась на охоту и брала меня с собой, они делали неожиданные повороты перед моим носом, пытаясь проверить, собьют ли меня с толку, как будто хотели выяснить все мои недостатки, прежде чем это сделает враг. Оглядываясь, я понимаю, что играл роль, схожую с похищенным инопланетянами человеком: они хотели знать, с чем придется столкнуться, когда наши миры и территории начнут сливаться друг с другом.

Однажды летом альфа в сумерках повела охотников куда-то на юг. Нас с молодым волком и его сестрой, патрулировавшей по периметру территории, на охоту не взяли. Стояла невыносимая жара; я то и дело ходил к ручью, чтобы намочить голову, а когда возвращался на нашу поляну, дремал под гудение комаров и низкие смешки лягушек-быков. Хотя я знал, что нужно держаться начеку, как мой товарищ, жара и влажность усыпили бдительность и инстинкты.

Я проснулся рывком, от присутствия молодого волка, сидящего рядом. Волчица еще не вернулась. Другими словами, ничего не изменилось. Поэтому я с кряхтением поднялся на ноги, намереваясь снова охладиться у ручья. Однако только я подошел к воде, молодой волк с размаху повалил меня. От удара о землю у меня перехватило дыхание. Он рычал и, сверкая глазами, скалил зубы мне в лицо – полноценное нападение. Ошеломленный таким поведением, я тут же перевернулся на спину, прося волка о доверии. Впервые с тех пор, как меня приняли в стаю, я по-настоящему испугался за свою жизнь. Хуже всего – мне угрожал собрат-волк.

Прижав уши, волк продолжал рычать на меня, напирая так, что пришлось отползти от ручья в своего рода нору, образованную несколькими огромными деревьями, поваленными грозой. Я лежал лицом в землю, вдыхая мелкие ветки и пыль, обливался потом и дрожал. Каждый раз, когда я пытался пошевелиться, волк наклонялся ближе и щелкал мощными челюстями в нескольких сантиметрах от моего лица.

Можете себе представить, какие мысли проносились у меня в голове в тот миг. Что биологи оказались правы и мне не следовало пытаться примкнуть к стае. Что волки – все же дикие животные и никогда не сочтут меня своим. Что молодой волк ждет, пока не вернутся остальные члены стаи, и тогда убьет меня, потому что альфа перестала во мне нуждаться. Я горевал о собранных знаниях об этих удивительных животных, которые пропадут вместе со мной, о том, что вряд ли кто-то сможет заново их получить. Я гадал, найдут ли когда-нибудь мое тело, особенно учитывая, что даже я не знал, насколько далеко от цивилизации сейчас нахожусь. И впервые за долгое время я думал о Джорджи и детях. Возможно, они вырастут с ненавистью ко мне за то, что я их бросил. Или они уже и вспоминать обо мне перестали после стольких месяцев?

С наступлением ночи звуки в лесу изменились. Симфония сверчков сменилась скрипичными криками совы; поднялся ветер, и земля под щекой начала остывать. Молодой волк уже около четырех часов удерживал меня в импровизированной пещере, но сейчас он вдруг сел и подвинулся, чтобы я мог вылезти. Он глядел на меня совершенно спокойными желтыми глазами.

Я был уверен, что это ловушка.

Как только я выберусь из норы, он вцепится мне в горло.

Поскольку я не высовывался, он снова засунул голову внутрь. Инстинктивно я попятился, но вместо оскала волк принялся лизать мои губы и щеки, словно приветствуя вернувшегося члена стаи.

Все еще в ужасе, я выполз на открытое место, припадая к земле, чтобы показать покорность. Волк развернулся и потрусил к ручью, но по пути остановился и посмотрел на меня через плечо. Это означало приглашение следовать за ним, что я и сделал, стараясь держаться на расстоянии.

Добравшись до ручья, он поднял ногу и пометил спутанную траву там, где я раньше вставал на колени. Глянув вниз, я увидел кучку помета, не похожую на фекалии других животных, с которыми когда-либо сталкивался. Рядом с ней в мягкой грязи отпечатался четкий след лапы горного льва.

Пумы редко встречаются в Восточной Канаде, но их видели в Нью-Гэмпшире, Мэне и Нью-Брансуике. Они охотятся поодиночке, а летом подросшие детеныши покидают матерей и отправляются на поиски собственной территории. С волками они конкурируют только за добычу. Одинокий горный лев сильнее одинокого волка, но стая может одолеть горного льва.

Помимо этого, о пумах я знал только то, что они убивают из засады, прыгая на спину добычи и перекусывая шею.

Сегодня вокруг меня не было защиты стаи, той безопасности, которую дарит превосходство в численности. Я наклонялся к ручью в одиночестве, как на блюдечке преподнося себе пуме поблизости, – той оставалось лишь прыгнуть сверху и нанести смертельный удар.

Молодой волк вовсе не пытался убить меня. Он хотел сохранить мне жизнь.

Среди волков нет места любви. У них в ходу безусловные обязательства. Если волк выполняет свою работу, свои пожизненные обязанности, он становится частью семьи. Другие члены стаи дополняют его. Молодой волк защищал меня не из-за эмоциональной связи, а потому, что я считался ценным членом стаи – увеличивал ее численность, укреплял позиции на охоте из засады или в борьбе против соперничающих стай. Но еще и потому, что я был человеком и благодаря мне стая изучала людей, с которыми им все чаще приходилось делить территорию.

И все же в глубине души, в той части, где все еще сохранился человеческий взгляд на мир, я желал, чтобы волк защищал меня, потому что любит так же сильно, как я его.

На следующий день после того, как меня чуть не убил горный лев, я понял, что пришло время покинуть стаю. Я положил в карман комбинезона немного мяса, добытого прошлой ночью, и направился на восток. Волки отпустили меня без подозрений. Вероятно, решили, что я направляюсь к ручью или в дозор. У них не было причин полагать, что я не вернусь.

Когда я оглянулся в последний раз посмотреть на свою семью, молодые самец и самка понарошку боролись под бдительным взглядом большого бета-волка. Услышу ли я их вой этой ночью?

Люди предполагают, что я ушел в тот день из стаи, потому что меня вконец измучили суровые условия – погода, холод, существование на грани голода, постоянная угроза нападения хищников. Но настоящая причина, которая заставила меня вернуться, намного проще.

Если бы я не ушел тогда, остался бы в лесу навсегда.

Джо

В зале суда союзы образуются естественным образом. Когда мы входим в суд по делам опеки, адвокат больницы уже сидит за столом слева. Рядом с ней нейрохирург.

За столом справа – Кара и ее адвокат.

Я сразу же заворачиваю Эдварда к столу больничного адвоката.

Последней входит Хелен Бедд, временный опекун. Она смотрит на рассадку и благоразумно устраивается между столами, в пространстве, разделяющем Эдварда и Кару.

Джорджи сидит в ряду позади меня.

– Привет, детка, – говорю я, перегибаясь через перила, чтобы быстро поцеловать ее. – Как дела?

Она смотрит на дочь:

– Весьма неплохо, учитывая обстоятельства.

Я знаю, что она имеет в виду. Сегодня утром, пока Кара завтракала овсянкой с соком, а Джорджи готовилась отвезти ее в больницу, а затем в суд на встречу с адвокатом, я перехватил батончик мюсли и поехал к дому Люка Уоррена, чтобы забрать своего клиента. Мы с женой не можем говорить о процессе, потому что примкнули к разным лагерям. Кажется, наш брак стал похож на диаграмму Венна, и единственное общее пространство между нами сейчас заполнено неловким молчанием.

Не следует считать, что я не задумывался о собственных мотивах в этом процессе. Я представляю интересы Эдварда, но, вероятно, не стал бы браться за дело, если бы не отчаянные просьбы Джорджи вытащить его из полицейского участка. С профессиональной точки зрения я хочу победы для своего клиента… Но возникает вопрос: действительно ли я верю в право Эдварда принимать медицинское решение за своего отца, или дело в том, что я знаю, какое решение он примет? После смерти Люк Уоррен исчезнет из нашей жизни. Он никогда больше не встанет между мной и Джорджи. Если же, с другой стороны, его переведут в учреждение длительного ухода и роль опекуна достанется Каре, Джорджи будет продолжать играть значительную роль в жизни бывшего мужа – по крайней мере, до тех пор, пока Каре не исполнится восемнадцать. А может, и дальше.

Эдвард снова одет в отцовскую клетчатую куртку. Думаю, в его глазах она уже превратилась из верхней одежды в талисман. Когда Кара видит куртку на брате, ее глаза округляются и она приподнимается со своего места, но адвокат тянет ее вниз и что-то яростно шепчет на ухо.

– Ты помнишь все, что я тебе говорил? – вполголоса спрашиваю я Эдварда.

Он дергает подбородком и кивает.

– Сохранять спокойствие, – повторяет он. – Несмотря ни на что.

Я закономерно ожидаю, что его постараются представить вспыльчивым человеком, принимающим необдуманные решения. Кто еще способен уйти после ссоры из дома и переехать в Таиланд? Или, расстроившись поворотом событий, выдернуть вилку аппарата ИВЛ из розетки? Против нас играет и то, что, хотя уголовное обвинение снято и не может быть предъявлено в суде как доказательство, мы живем в маленьком городе. Все знают, что сделал Эдвард.

Я должен повернуть факты так, чтобы он выглядел ангелом милосердия, а не сердитым блудным сыном.

Секретарь оглядывает собравшихся за столами.

– Народ, вы все готовы? – спрашивает он. – Всем встать, председательствует досточтимый Арман Лапьер.

Я никогда раньше не выступал перед этим судьей, но хорошо осведомлен о его репутации. Он считается чутким человеком. Настолько чутким, что ему трудно вообще принимать какие-либо решения. Во время обеда он часто покидает здание суда и идет вниз по улице к католической церкви Пресвятого Сердца, где возносит молитвы о вовлеченных в спор сторонах и просит направить его на верный путь.

В облаке черного цвета входит судья – черная мантия, черные туфли, черные как смоль волосы.

– Прежде чем мы начнем, – говорит он, – я хочу отметить, что это крайне тревожный случай для всех присутствующих. Мы собрались, чтобы назначить постоянного опекуна для Люка Уоррена. Насколько мне известно, состояние его здоровья не изменилось с тех пор, как я назначил временного опекуна в прошлую пятницу. Сегодня я вижу, что заинтересованные стороны представлены больницей и двумя детьми пациента. – Он хмурится. – Это очень необычный процесс, но таковы окружающие его обстоятельства. И суд надеется, что все помнят: в конечном счете мы должны принять то решение, которое совпадает с желаниями Люка Уоррена, если бы он мог их нам поведать. У кого-нибудь есть предварительные вопросы, которые необходимо обсудить?

Мой выход. Я поднимаюсь со стула:

– Ваша честь, я хочу обратить внимание суда на то, что одна из присутствующих здесь заинтересованных сторон представлена несовершеннолетней. Кара Уоррен не достигла восемнадцати лет, а это означает, что по закону она не может быть наделена полномочиями принимать решения о паллиативном уходе за отцом. – Я не отрываю глаз от судьи, не в силах выдержать прожигающий взгляд Кары. – Я прошу суд отменить явку Кары Уоррен, попросить ее покинуть зал суда, а также отстранить ее представителя, мисс Нотч, от участия в разбирательстве, так как ее клиент не обладает правовым статусом, позволяющим сделать выбор от имени отца.

– Ты что такое говоришь? – прерывает мою речь Кара. – Я его дочь. Я имею полное право находиться здесь…

– Кара… – успокаивает ее адвокат. – Судья, моя подзащитная хотела сказать…

– Я абсолютно уверен, что ваша подзащитная хотела добавить несколько отборных ругательств, – отвечает судья. – Но, люди, серьезно. Прошло тридцать секунд, а мы уже готовы вцепиться друг другу в глотку. Я понимаю, что все на взводе, но давайте успокоимся и просто рассмотрим правовой аспект.

Циркония Нотч встает с места. От шеи и до колен она одета, как и подобает адвокату, но под юбкой – колготки шокирующего лимонно-зеленого цвета в красную полоску, а туфли-лодочки ослепляют солнечной желтизной. Как будто верхнюю половину тела приставили к нижней половине злой ведьмы Запада.

– Ваша честь, – говорит она, – это правда, что моей подзащитной семнадцать лет, но она также единственный человек в зале суда, который принимал непосредственное участие в повседневной жизни мистера Уоррена. Согласно закону о реабилитации четыреста пятьдесят четыре A, от опекуна требуется только компетентность. Тот факт, что день рождения Кары наступит лишь через три месяца, не играет никакой роли в мнении суда о наделении ее полномочиями принимать решения, касающиеся жизни отца. Ведь если бы Кару обвинили в уголовном преступлении, как ее брата, то судили бы как взрослую…

– Протестую! – заявляю я. – Обвинение было отозвано. Мисс Нотч делает неуместное заявление с целью нанесения вреда моему клиенту.

– Люди, – вздыхает судья, – давайте ограничимся тем вопросом, который вынесен сегодня на рассмотрение, хорошо? И, мисс Нотч, не могли бы вы снять эти колокольчики? Они мешают сосредоточиться.

Не дрогнув, Циркония снимает браслеты и продолжает:

– Когда придет очередь заслушать показания Кары Уоррен, я уверена: Ваша честь поймет, что эта молодая женщина достаточно взрослая, зрелая и умная, чтобы иметь свое мнение и считаться компетентной, как это предусмотрено законом.

У судьи такой вид, словно у него начался приступ язвы. Рот кривится, глаза слезятся.

– В данный момент я не собираюсь отстранять Кару от участия в разбирательстве, – говорит он. – Мне еще предстоит выслушать доказательства, и ее точка зрения меня интересует не меньше, чем точка зрения ее брата Эдварда. Я попрошу вас двоих представить краткие вступительные доводы. Пропустим дам вперед. Мисс Нотч, прошу.

Циркония встает и идет к скамье.

– Терри Уоллис, – начинает перечислять она. – Ян Гржебски. Зак Данлэп. Дональд Герберт. Сара Скантлин. Вы, наверное, никогда раньше не слышали об этих людях, так что позвольте мне рассказать о них. Терри Уоллис провел девятнадцать лет в состоянии минимального сознания. И вдруг он спонтанно заговорил и снова начал осознавать свое окружение. Ян Гржебски, польский железнодорожник, в две тысячи седьмом году очнулся от девятнадцатилетней комы. У Зака Данлэпа после аварии на квадроцикле была диагностирована смерть мозга. Ему собирались отключить жизнеобеспечение, чтобы его органы можно было пожертвовать, когда у него появились признаки целенаправленного движения. Через пять дней он открыл глаза; еще через два дня его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких, а сейчас он может ходить, говорить, и его восстановление продолжается. – Циркония подходит к Эдварду. – Дональд Герберт в тысяча девятьсот девяносто пятом году получил тяжелую черепно-мозговую травму во время тушения пожара. Он провел десять лет в вегетативном состоянии, а потом вдруг заговорил. Сару Скантлин в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году сбил пьяный водитель. После шести недель комы она перешла в состояние минимального сознания, а затем, в январе две тысячи пятого года, снова начала разговаривать.

Циркония разводит руками:

– У всех этих мужчин и женщин были очень тяжелые травмы, никто не ожидал, что они поправятся. У всех впереди оказалась жизнь, на которую их семьи уже потеряли надежду. И каждый из этих мужчин и женщин сегодня жив только благодаря тому, что кто-то любил их достаточно сильно, чтобы поверить в выздоровление. Чтобы дать им время выздороветь. Чтобы надеяться. – Она возвращается к своему столу и кладет руку на здоровое плечо Кары. – Терри Уоллис, Ян Гржебски, Зак Данлэп, Дональд Герберт, Сара Скантлин. И, Ваша честь, возможно, Люк Уоррен.

Когда Циркония садится, судья переводит взгляд на меня:

– Мистер Нг?

– Люди верят, что жизнь начинается в разный момент времени, – говорю я, вставая. – Тибетские буддисты считают, что она начинается в мгновение оргазма. Католики признают жизнь с той минуты, как сперматозоид встречается с яйцеклеткой. Те, кто использует стволовые клетки, утверждают, что эмбрион начинает жить только в возрасте четырнадцати дней, когда у него развивается первичная полоска, тот утолщенный участок, который впоследствии станет позвоночником. В деле Роу против Уэйда говорится, что жизнь начинается в двадцать четыре недели. А навахо верят, что жизнь начинается с первого смеха ребенка. – Я пожимаю плечами. – Мы привыкли к тому, что существует множество убеждений о том, когда начинается жизнь. Но что же насчет ее конца? Является ли его определение таким же размытым? В самом начале двадцатого века Дункан Макдугалл считал, что можно положить умирающего пациента на весы и точно узнать момент смерти, так как пациент потеряет три четверти унции – ровно столько, по его мнению, весит душа человека. В настоящее время Единый законодательный акт об определении смерти признает смертью необратимое прекращение кровообращения и дыхательной функции или необратимое прекращение всех функций мозга. Вот почему смерть мозга и сердечная смерть диагностируются как смерть человека. – Я смотрю на судью. – Ваша честь, сегодня мы собрались здесь, потому что Люк Уоррен не оставил пояснений, как он определяет смерть. Но мы знаем, как он определял жизнь. Для мистера Уоррена жизнь означала возможность бежать со своими волками…

Оставив жену и детей дома.

– Лучше всех разбираться в поведении стаи…

При этом понятия не иметь, как поддерживать близость с собственной семьей.

– Плавно интегрироваться в природу…

Пока жена ждала его дома.

– И жизнь никак не означала для него лежание на больничной койке, без сознания, без возможности самостоятельно дышать, без всякой надежды на выздоровление. Ваша честь, вы сами сказали, что мы должны принимать решение в соответствии с тем, чего хотел бы Люк Уоррен. – Делая паузу, я встречаюсь взглядом с Эдвардом. – Люк Уоррен попросил бы нас отпустить его, – заканчиваю я.

Во время первого пятнадцатиминутного перерыва мы с Эдвардом направляемся в туалет.

– Ты в это веришь? – спрашивает он, пока мы стоим у писсуаров. – В то, что сказала адвокат Кары?

– Ты имеешь в виду истории о людях, которые оправились от черепно-мозговой травмы?

Он кивает, смывает воду и направляется к раковине, чтобы вымыть руки:

– Да.

– Не знаю. Но обязательно расспрошу о них нейрохирурга.

Я заканчиваю и обнаруживаю, что Эдвард смотрит в зеркало над раковиной, будто не может понять, кому принадлежит его лицо.

– Послушай, – говорю я, – сегодня не нужно принимать никаких решений относительно отца. Нам нужно просто добиться права принимать такие решения.

Мы идем выпить содовой, прежде чем вернуться в зал суда. Рядом с торговым автоматом за маленьким, утилитарного вида столиком сидит Кара, а напротив нее Циркония и Джорджи.

– Дамы, – приветствую их я и подмигиваю Каре.

Она смотрит в стол, потягивая колу.

– Как поживает твой отец? – спрашиваю я.

Я знаю, что Кара хотела навестить Люка, прежде чем прийти сегодня в суд.

Она прищуривает глаза:

– Как будто тебя это волнует.

– Кара! – возмущенно выдыхает Джорджи. – Извинись перед Джо.

– Если подумать, он должен первым извиниться передо мной. – Она берет свою колу и встает. – Я подожду наверху.

Но Эдвард преграждает ей путь, прежде чем она успевает уйти. Он протягивает сестре пачку «Твиззлерс» из автомата.

– Держи, – говорит он.

– И почему ты решил меня ими угостить?

– Потому что раньше ты была от них без ума, – отвечает Эдвард. – Ты всегда просила меня купить «Твиззлерс» по дороге из школы, когда я останавливался на заправке. Потом откусывала кончики и втыкала в прихваченный из школы пакет молока как соломинку. Ты говорила, что похоже на клубничный коктейль. – Он смотрит на Джорджи. – Мы держали это в секрете от мамы, так как она боялась, что ты пристрастишься к сахару и потеряешь все зубы раньше, чем достигнешь половой зрелости.

С банкой колы Кара не может взять упаковку; у нее свободна только одна рука.

– Я совсем забыла, – тихонько произносит она.

Эдвард засовывает конфеты в ее перевязь.

– А я – нет, – отвечает он.

Больничный адвокат Эбби Лоренцо начинает с того, что вызывает на свидетельское место доктора Сент-Клэра. Он принимает присягу, одним духом перечисляет свою нейрохирургическую квалификацию и выглядит при этом так, словно жалеет, что тратит время на пустяки, хотя мог бы заниматься чем-то более важным, например спасать жизни.

– Вы знаете Люка Уоррена? – спрашивает Эбби.

– Да. Он мой пациент.

– Когда вы с ним познакомились?

– Двенадцать дней назад, – отвечает доктор.

– Не могли бы вы рассказать нам о состоянии мистера Уоррена в тот момент, когда его доставили в больницу?

– Его привезли с места автомобильной аварии, где нашли рядом с машиной. Судя по обстоятельствам на месте происшествия, парамедики предположили, что у него обширная черепно-мозговая травма. Его состояние было оценено на пять баллов по шкале комы Глазго. При поступлении в больницу у него был расширен правый зрачок, слабость с левой стороны тела и рваное ранение на лбу. На компьютерной томографии обнаружили сильный отек вокруг мозга и периорбитальный отек вокруг глаз, и тогда вызвали меня.

– Что происходило дальше? – спрашивает адвокат.

– Мистера Уоррена снова проверили по шкале комы, но он все равно набрал пять баллов…

– Что именно это означает?

– Это неврологическая шкала для измерения наличия или отсутствия реакции после травмы головы. Оценка составляет от трех до пятнадцати баллов, причем три – это пациент в глубокой коме, а пятнадцать – нормальный, здоровый человек. Пятьдесят три процента пациентов с оценкой от пяти до семи через двадцать четыре часа после травмы умирают или навсегда остаются в вегетативном состоянии.

Лоренцо кивает:

– Какое лечение было проведено мистеру Уоррену?

– Экстренная компьютерная томография показала, что у него гематома височной доли и субарахноидальное кровоизлияние, внутрижелудочковое кровоизлияние и кровоизлияния в ствол головного мозга в продолговатом мозге, распространяющиеся в варолиев мост.

– А что это значит для непрофессионала?

– Когда мистер Уоррен поступил к нам, мозг и желудочки мозга у него были наполнены кровью, а также произошло кровоизлияние в те части мозга, которые влияют на дыхание и сознание. Мы ввели ему препарат под названием маннит, чтобы снизить давление на мозг, и сделали височную лобэктомию, то есть операцию, которая позволила мозгу расшириться внутри черепа и убрать отек. Мы удалили гематому, а также часть передней височной доли. После операции он по-прежнему не мог дышать самостоятельно и не приходил в сознание, но правый зрачок начал реагировать на стимулы, а это говорит о том, что отек действительно исчез. Височная лобэктомия означает, что мистер Уоррен, вероятно, потеряет некоторые воспоминания, но не все. Однако поскольку сознанию была нанесена настолько серьезная травма в виде повреждений ствола мозга, то очень маловероятно, что он когда-нибудь получит доступ к своим воспоминаниям.

– Значит, доктор Сент-Клэр, у него не была диагностирована смерть мозга?

– Нет, – отвечает хирург. – ЭЭГ показывает активность коры головного мозга. Но она ему недоступна, потому что он не может прийти в сознание.

– Каким образом поддерживается жизнь мистера Уоррена?

– За него дышит аппарат искусственной вентиляции легких, и он получает питание через зонд.

– Каково ваше профессиональное мнение относительно шансов мистера Уоррена на выздоровление?

Во время ответа хирурга я смотрю на Кару. Ее глаза прищурены, челюсть плотно сжата, как будто она пытается идти против ветра, поднятого словами врача.

– Каждые два дня мы делаем компьютерную томографию. Хотя нам известно, что давление на мозг уменьшилось, кровоизлияния в стволе мозга понемногу увеличиваются. Он все еще без сознания, в вегетативном состоянии. На мой взгляд, у мистера Уоррена серьезная черепно-мозговая травма, и мы не ожидаем выздоровления.

Кара морщится.

– Даже если на секунду представить, что у мистера Уоррена есть шанс на выздоровление, лучшим прогнозом для него будет жизнь в учреждении длительного ухода, с ограниченными функциями, не приходя в сознание.

– Насколько вы уверены в своем профессиональном мнении, доктор Сент-Клэр? – спрашивает Лоренцо.

– Я работаю нейрохирургом уже двадцать девять лет и никогда не видел, чтобы пациент оправился от подобной мозговой травмы.

– Какова позиция больницы в отношении ухода за мистером Уорреном и его выздоровления?

– Он наш пациент, и мы обеспечиваем самый лучший уход и комфорт. Однако, поскольку мы не ожидаем качественного улучшения его жизненных функций, необходимо принять решение. Либо мы переводим мистера Уоррена в другое учреждение для круглосуточного ухода, либо, если будет сделан выбор в пользу прекращения жизнеобеспечения, он станет кандидатом на донорство органов.

– Если у мистера Уоррена не диагностирована смерть мозга, каким образом он может стать кандидатом на донорство органов?

Нейрохирург откидывается на спинку стула:

– Вы совершенно правы, его состояние не соответствует медицинскому определению смерти мозга. Тем не менее он подходит под критерии донорства после сердечной смерти. Пациенты с тяжелой черепно-мозговой травмой, которые не способны дышать самостоятельно, могут быть донорами органов, если они ранее изъявили такое желание. Больница передает их данные в Банк органов Новой Англии, и тот связывается с членами семьи. После принятия решения о прекращении жизнеобеспечения аппарат ИВЛ отключается, и пациент перестает дышать. Начинается обратный отсчет, и через пять минут пациента объявляют мертвым, доставляют в операционную и извлекают органы. В случае мистера Уоррена жизнеспособными органами будут печень и почки, возможно, даже сердце. – Доктор замолкает. – Многие семьи, столкнувшиеся с подобной безнадежной ситуацией, утешаются сознанием того, что близкий человек поможет спасти чью-то жизнь, пожертвовав органы.

– Спасибо, доктор Сент-Клэр, – говорит Эбби Лоренцо. – У меня все.

Я встаю, готовясь к перекрестному допросу нейрохирурга.

– Доктор, – начинаю я, – вы знакомы с историей Зака Данлэпа?

– Да.

– Вам известно, что мистер Данлэп попал в аварию на квадроцикле, у него была диагностирована смерть мозга, а затем он спонтанно пришел в себя?

– Люди так думают.

– Что вы хотите этим сказать?

– Медицинское сообщество считает, что на самом деле у мистера Данлэпа не было смерти мозга, просто ему неправильно поставили диагноз, – отвечает доктор. – Если бы у него умер мозг, он бы не поправился. На самом деле я входил в состав национальной группы, которая собиралась изучить случай мистера Данлэпа – просмотреть записи и сделать официальное публичное заявление о том, что произошло в действительности, но его семья воспротивилась. – Он пожимает плечами. – Они предпочитали считать выздоровление чудом.

– А как насчет Терри Уоллиса?

– Опять же считается, что мистер Уоллис почти два десятилетия прожил с диагнозом «вегетативное состояние», но это не так. Он находился в минимально сознательном состоянии; между этими понятиями существует значительная разница. Пациенты в состоянии минимального сознания способны в некоторой степени осознавать себя и окружение, но не могут передать свои мысли и чувства. Бывает, что они реагируют на болевые раздражители, следуют командам или плачут при звуке голоса любимого человека. Минимальное сознание может перейти в хроническое состояние, но при нем больше шансов на выздоровление, чем при вегетативном состоянии.

– Возможно ли, что мистер Уоллис перешел из вегетативного состояния к минимальному сознанию?

– Да. Существует широкий диапазон сознания – от комы до вегетативного состояния и состояния минимального сознания. Некоторые пациенты переходят из одного состояния в другое.

– Так почему вы считаете, что подобного не может произойти с мистером Уорреном?

– Выздоровление Терри Уоллиса было замечательным и неожиданным событием, но полученная им травма заметно отличалась от травмы мистера Уоррена. У него была обширная аксональная травма, без повышения внутричерепного давления и без повреждения нейронов. Она затрагивала только аксоны. Нейроны находятся в коре головного мозга. Кора граничит с серым веществом. Оттуда аксоны переходят в белое вещество. Травма головы, вызывающая обширные аксональные нарушения, означает, что клетки серого вещества целы, но ни с чем не связаны, потому что эти связи – аксоны – были разорваны. Это очень плохой вариант травмы головы, но при нем не страдают сами клетки – нейроны. Мистер Уоллис выздоровел благодаря постепенному образованию новых аксонов. Но состояние мистера Уоррена вызвано не разорванными аксонами, а поврежденными нейронами. И в отличие от аксонов, нейроны после разрушения не способны к регенерации.

И так, по порядку, доктор Сент-Клэр приводит медицинские причины, почему выздоровление других счастливчиков, упомянутых Цирконией во вступительном слове, стало возможным.

– Хорошо, позвольте мне внести ясность. Все эти люди, упомянутые мисс Нотч, выздоровели либо потому, что им изначально поставили неверный диагноз, либо потому, что их травмы существенно отличались от той, что получил мистер Уоррен?

– Совершенно верно, – говорит нейрохирург. – Никто не оспаривает того факта, что ЭЭГ мистера Уоррена проявляет признаки активности. Вполне возможно, что в лобных долях мозга у него сохранились прежние вербальные и двигательные моторные способности. Но при повреждении ствола мозга не важно, что происходит в лобных долях. Если выражаться образно, мозг не может к ним подключиться. – Доктор Сент-Клэр смотрит на судью. – Представьте, что вы отправляетесь в отпуск и уже видите пункт назначения из окна самолета, но вдруг из-за торнадо посадку отменяют. Вы можете смотреть на красивый курорт с великолепным пляжем и пятизвездочным отелем, но вам никак не добраться оттуда, где вы находитесь, туда, куда хотите попасть.

– Будет ли мистер Уоррен всегда нуждаться в аппарате искусственной вентиляции легких для дыхания и в зонде для кормления? – спрашиваю я.

– По моему мнению, да.

– По вашим прогнозам, сколько еще проживет мистер Уоррен, если продолжать текущее лечение?

– Большинство пациентов с такого рода травмами умирают в течение нескольких недель – максимум месяцев – от пневмонии или других осложнений. – Доктор качает головой. – Наши аппараты на самом деле просто продлевают процесс умирания. Мы поддерживаем жизнь, но такое существование можно назвать жизнью только с натяжкой.

– Благодарю вас, – говорю я. – Свидетель ваш.

Приближаясь к трибуне, Циркония Нотч мерит нейрохирурга хмурым взглядом:

– Кто оплачивает уход за мистером Уорреном?

– Насколько мне известно, у него нет медицинской страховки. Его лечат за казенный счет.

– И его лечение обходится примерно в пять тысяч долларов в день, не считая зарплаты врачей.

– Когда мы оказываем медицинскую помощь, то не учитываем ее стоимость…

– Правда, что в прошлом году убытки вашей больницы составили два миллиона долларов?

– Да…

– Так разве нельзя предположить, что больница, по крайней мере частично, настаивает на принятии решения о жизни мистера Уоррена, чтобы поскорее освободить место для пациента, платящего за лечение?

– Меня, как врача, это не касается.

– Доктор, вы сказали, что мистер Уоррен является кандидатом на донорство после сердечной смерти?

– Совершенно верно. Человек в его физическом состоянии будет отличным донором.

– Разве не правда, что около четверти случаев такого донорства заканчиваются неудачей?

Доктор кивает:

– Случается, что после отключения аппарата искусственной вентиляции легких у пациента продолжается прерывистое дыхание. Если оно не прекратится в течение примерно часа, то изъятие органов отменяется и пациента оставляют умирать.

– Почему изъятие органов отменяется?

– Потому что кислорода в крови пациента будет слишком мало, чтобы сохранить жизнеспособность органов, но при этом слишком много для прекращения сердцебиения, а именно прекращение сердцебиения считается критерием смерти.

– Значит, – Циркония задумчиво поджимает губы, – в целом вы ждете, пока сердце не остановится, потом замеряете пять минут, а затем изымаете органы?

– Совершенно верно.

– Вы когда-нибудь слышали о докторе Роберте Витче?

Доктор Сент-Клэр прочищает горло:

– Да.

– Ведь доктор Витч – известный профессор медицинской этики, который ставил под сомнение принципы донорства после сердечной смерти?

– Да.

– Не могли бы вы кратко изложить суду позицию доктора Витча?

Доктор кивает:

– Доктор Витч обращает внимание на то, что остановившееся сердце может быть запущено вновь, поскольку именно по такой процедуре делается пересадка сердца. По его мнению, прекращение сердечной функции и кровообращения у пациентов, подготовленных к донорству, не является необратимым, а это значит, что диагностируемая смерть не соответствует общепринятому стандарту ее определения.

– То есть вы хотите сказать, что мистера Уоррена можно объявить мертвым, как только у него остановится сердце. Но потом его сердце пересадят кому-нибудь другому… и оно снова начнет биться.

– Правильно.

– В таком случае не будет ли поспешным объявлять мистера Уоррена мертвым, если теоретически его сердце может быть снова запущено с помощью дефибрилляции, пока оно находится в его собственном теле?

– Определение смерти по отсутствию кровообращения – стандартная медицинская практика в развитых странах, мисс Нотч, – отвечает доктор. – Мы выжидаем пять минут как раз с целью убедиться, что сердце не начнет биться само по себе, без медицинского вмешательства.

Циркония кивает, но видно, что доводы Сент-Клэра ее не убедили.

– У мистера Уоррена в его нынешнем состоянии что-нибудь болит?

– Нет. Он без сознания и ничего не чувствует. Мы делаем все возможное, чтобы ему было комфортно.

– Значит, сейчас он не страдает.

– Нет.

– Он не ощущает страха?

Доктор Сент-Клэр ерзает на стуле:

– Нет.

– И как долго он может оставаться в этом состоянии, не страдая?

– Если у него не будут развиваться заболевания, наносящие дополнительный ущерб организму и его переведут в учреждение для длительного ухода, то он может прожить еще несколько лет.

Циркония складывает руки на груди:

– Итак, вы сказали мистеру Нг, что пять перечисленных мной в начале людей с тяжелыми черепно-мозговыми травмами были неправильно диагностированы и именно поэтому они в итоге выздоровели.

– Да. Как известно, нарушения сознания трудно поддаются диагностике.

– Тогда как вы можете быть уверены, что мистер Уоррен не станет следующим примером так называемого чудесного выздоровления?

– Это возможно, но крайне маловероятно.

– Вы знакомы с полным синдромом запертого человека, доктор?

– Конечно. Синдром запертого человека – это состояние, при котором пациент все осознает и бодрствует, но не может двигаться или общаться.

– Тогда скажите, я же не ошибусь, утверждая, что признаки поражения ствола мозга и нормальные показатели ЭЭГ являются симптомами такого состояния?

– Да.

– А разве черепно-мозговая травма мистера Уоррена не сопровождается повреждением ствола мозга при нормальной ЭЭГ?

– Да, но у пациентов с классическим синдромом запертого человека суженные зрачки и другие признаки, позволяющие распознать их состояние. Если пациент находится в коме, большинство неврологов рассматривают вероятность такого диагноза и проверяют пациента, попросив его посмотреть вверх и вниз.

– Но это невозможно при полном синдроме запертого человека, верно? Такие пациенты по определению не могут добровольно двигать глазами.

– Правильно.

– Тогда, вероятно, без произвольного движения глаз будет чрезвычайно трудно определить, страдает ли пациент полным синдромом запертого человека или находится в вегетативном состоянии?

– Да. Могут быть трудности, – подтверждает доктор Сент-Клэр.

– Знаете ли вы, доктор, что пациенты с этим синдромом часто общаются с помощью специальных устройств и некоторые могут прожить долгую жизнь?

– Я слышал о таких случаях.

– Можете ли вы дать суду стопроцентную гарантию, что у мистера Уоррена нет синдрома запертого человека?

– В медицине не существует стопроцентных гарантий, – возражает доктор.

– Тогда, я полагаю, вы также не можете утверждать со стопроцентной уверенностью, что мистер Уоррен не перейдет из вегетативного состояния в состояние минимального сознания, а может быть, даже и в полное сознание?

– Нет. Но я могу утверждать, что испробованное нами лечение и процедуры не смогли изменить состояние его сознания, и у меня нет медицинских оснований полагать, что оно изменится в будущем.

– Вы должны знать, доктор, что люди с травмами спинного мозга, которым сказали, что они никогда больше не будут ходить, иногда снова встают на ноги благодаря новым достижениям медицины.

– Разумеется.

– И солдаты, возвращающиеся домой из Ирака и Афганистана с ампутированными конечностями, сегодня носят удивительные протезы, которые показались бы фантастикой солдатам во Вьетнаме. Разве не будет справедливым сказать, что медицина продвигается вперед с каждым днем?

– Да.

– И многие люди, которым поставили страшный, даже смертельный диагноз, продолжают жить богатой, полноценной жизнью. Вы же не можете знать заранее, не разработают ли через пять лет метод лечения, позволяющий человеку с повреждениями ствола мозга выздороветь, не так ли?

Доктор Сент-Клэр вздыхает:

– Вы правы. Однако неизвестно, сколько времени пройдет, прежде чем мы увидим эти предполагаемые лекарства, о которых вы говорите.

Циркония пригвождает его взглядом.

– Думаю, что больше двенадцати дней, – произносит она. – У меня все.

Доктор Сент-Клэр встает, но судья окликает его прежде, чем он успевает покинуть свидетельское место:

– Доктор, у меня к вам еще один вопрос. Я не очень разбираюсь в медицинских терминах, которые вы сегодня использовали, поэтому хочу перейти к сути дела. Если бы мистер Уоррен был вашим братом, что бы вы сделали?

Нейрохирург медленно опускается на стул, отворачивается от судьи и смотрит на Кару страдальческим и почти нежным взглядом.

– Я бы попрощался, – отвечает доктор Сент-Клэр, – и отпустил его.

Люк

Обратную дорогу к людям я искал шесть или семь дней. Бо́льшую часть времени я плакал, переживая потерю волчьей семьи. Я знал, что они выживут без меня. Но не был уверен, что то же самое можно сказать обо мне.

Не надо забывать, что я не видел своего лица уже два года, если не считать случайного мутного отражения в воде. Спутанные в нечаянные дреды волосы доходили до середины спины. У меня отросла густая борода. Лицо покрывали заживающие царапины, полученные в играх с волками. Уже несколько месяцев я не мылся полностью. Я похудел почти на шестьдесят фунтов, и запястья веточками торчали из манжет комбинезона. Уверен, я выглядел как существо из худших кошмаров любого человека.

Шоссе я услышал задолго до того, как увидел, и только тогда понял, насколько обострились мои чувства, – я ощущал запах разогретого на солнце асфальта за много миль до того, как деревья поредели и передо мной поднялась насыпь дороги. Выйдя на яркий солнечный свет, я прищурился: проезжавший мимо трактор с прицепом так оглушительно шумел, что я едва не упал, отшатнувшись от его рева. Сопровождавший его порыв горячего ветра сдул волосы с моего грязного лица.

Подойдя к ограждению, я дотронулся до рабицы, и холодная сталь, словно решетка, впечаталась в мою ладонь. Ее прикосновение так сильно отличалось от всего, чего я долгое время касался, что на мгновение я замер, просто впитывая силу и чистые линии металла. Я перебрался через нее, ловко перепрыгнув через верхний край и бесшумно соскочив на землю: эти навыки я оттачивал два года. От звука голосов каждый волосок на затылке встал дыбом, и я мгновенно пригнулся. Я старался подходить с подветренной стороны, чтобы люди не знали о моем приближении.

Это оказалась группа девочек-скаутов, или как там их называют в Канаде. Они устроили пикник на площадке отдыха рядом с дорогой, пока вместительный автобус спал в тени парковки, подобно неуклюжему зверю.

Я чувствовал себя неуверенно, дико, слишком на виду. Вокруг не было укрытия деревьев; не было никого готового сражаться рядом со мной, если понадобится. Я слышал высокий, надрывный гул машин, проносящихся по дороге, и каждый раз он казался мне пулей, пролетающей слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Смех девочек оглушал, и мне пришлось закрыть уши ладонями.

Оглядываясь назад, я могу себе представить сцену их глазами: только что они весело дурачились, и вдруг за столом для пикника сидит нескладное, оборванное и вонючее чудовище. Некоторые девочки закричали, одна побежала к автобусу. Я попытался их успокоить, но инстинкт велел мне пригнуться и наклонить голову. Потом я вспомнил, что у меня есть голос.

Которым я не пользовался уже два года, разве что выл и рычал.

Изо рта вылетал ржавый, тонкий скрип. Таких звуков я не помнил.

И мне было больно их издавать. Больно собирать этот звук на кончике языка в слово. Пока я заикался и давился слогами, подбежал водитель автобуса.

– Я уже вызвал полицию, – пригрозил он, держа меня на расстоянии гигантским фонариком, как подручным оружием.

Вот тут-то ко мне и вернулся дар речи.

– Помогите, – выдавил я.

На самом деле появление полиции стало скрытым благословением. Поначалу мне с трудом удалось убедить их, что у меня есть удостоверение личности, хотя в нагрудном кармане потрепанного комбинезона лежали водительские права, с которыми я уходил в лес два года назад. Я уверен, что по виду полицейские приняли меня за бездомного бродягу, укравшего у какого-то парня бумажник. Только когда они позвонили Джорджи и она разрыдалась на другом конце провода, мне наконец поверили и позволили принять душ в раздевалке участка. Полицейские дали мне форменную футболку и спортивные штаны. Купили гамбургер из «Макдоналдса».

Я проглотил его за пять секунд. Следующий час меня тошнило в туалете.

Начальник полиции принес мне воды и соленый крекер. Он хотел знать, что – черт возьми! – может заставить человека жить со стаей волков. Особенно его интересовало, как мне удалось не оказаться их ужином. Чем больше мы разговаривали, тем быстрее уходил скрежет из моего голоса, и слова, поначалу витавшие призраками под нёбом, начали мягко скатываться с языка твердыми и осязаемыми каплями.

Он извинился за то, что мне придется спать в камере предварительного заключения на жесткой койке. Но для меня это была первая кровать за два года, и я никак не мог удобно на ней устроиться. Стены надвигались на меня, хотя полицейские оставили дверь камеры незапертой. Все вокруг пропахло чернилами, тонером и пылью.

Когда в участок впустили Джорджи, всю ночь проведшую за рулем, чтобы добраться до меня, я крепко спал на полу камеры. Но, как любое дикое животное, я полностью проснулся еще до того, как ее нога переступила порог. Я знал, кто входит в камеру, потому что меня окатило цунами из запахов шампуня и духов задолго до того, как я увидел жену.

– Господи! – прошептала она. – Люк?

И бросилась ко мне.

Я думаю, что причина именно в этом – инстинкт взял верх и отключил разумную часть сознания. Но в любом случае, когда Джорджи бросилась ко мне, я поступил так же, как и любой волк в подобной ситуации.

Я настороженно от нее отпрянул.

До конца моей жизни, какой бы долгой она ни была, я буду помнить погасший свет в ее глазах, словно пламя свечи, задутое порывом ветра.

Эдвард

Пока на свидетельском месте меня приводят к присяге, я сую руку в карман отцовской куртки и нащупываю крошечный клочок бумаги. Мне не хочется привлекать внимание, вытаскивать его и рассматривать, особенно у всех на виду, но меня снедает любопытство. Что там, записка? Список продуктов, написанный почерком отца? Почтовое уведомление? Квитанция из прачечной? В голове на миг проносится образ сотрудника химчистки, удивляющегося, почему никто не забрал брюки Люка Уоррена в прошлый понедельник, как и договаривались. Я раздумываю, как долго они будут хранить у себя одежду, попытаются ли позвонить отцу и попросить его забрать вещи или отдадут их на благотворительность.

Но когда мне удается тайком вытащить бумажку из кармана и рассмотреть ее под стойкой свидетельского места, чтобы люди в зале думали, будто я просто уставился в колени, передо мной оказывается предсказание из китайского печенья.

Гнев начинается с глупости и заканчивается сожалением.

Интересно, зачем он его сохранил. Может, предсказание оказалось созвучным ему. Или он перечитывал его время от времени в качестве предупреждения.

А может, просто сунул в карман и забыл.

Или оно напоминало ему обо мне.

– Эдвард, – говорит Джо, – расскажи нам про свое детство с отцом.

– Я думал, что у меня самый крутой папа в мире, – признаюсь я. – Вы должны понимать, что я был тихоней, умником. Бо́льшую часть времени я проводил, уткнувшись в книгу. Я страдал от аллергии почти на всю природу. Был мишенью для хулиганов.

Боковым зрением я чувствую на себе любопытный взгляд Кары. В ее памяти живет совсем другой старший брат. С точки зрения маленького ребенка, даже зануда выглядит крутым, потому что учится в старшей школе, водит побитую машину и покупает лакричные конфеты.

– Когда отец вернулся из леса, он в один миг проснулся знаменитым. На меня тоже обрушилась популярность в школе только благодаря тому, что я его сын.

– А как насчет ваших отношений с отцом? Вы были близки?

– Отец проводил много времени вне дома, – дипломатично говорю я, и мне в голову приходит фраза «О покойниках плохо не говорят». – Помимо поездки в Квебек, где он жил в стае диких волков, после возвращения домой и появления стай в Редмонде отец часто оставался ночевать там в трейлере, а иногда и в вольерах. Дело в том, что Каре намного больше нравилось сопровождать отца, чем мне, поэтому она проводила больше времени в тематическом парке, а я оставался с матерью.

– Ты обижался на отца за то, что он проводил с тобой мало времени?

– Да, – прямо отвечаю я. – Я помню, как завидовал выращенным им волкам, потому что они знали его лучше, чем я. И еще я помню, что ревновал к отцу сестру, потому что она, казалось, говорила на его языке.

Кара опускает голову, волосы падают ей на лицо.

– Ты ненавидел отца, Эдвард?

– Нет. Я не понимал его, но не ненавидел.

– Как ты думаешь, он тебя ненавидел?

– Нет. – Я качаю головой. – Скорее я вызывал у него недоумение. Думаю, он ожидал, что дети будут естественным образом разделять его интересы. Честно говоря, он с трудом мог поддерживать разговор с людьми, не увлекающимися теми же вещами, что и он.

– Что случилось, когда тебе было восемнадцать лет?

– Мы с отцом… поспорили, – говорю я. – Дело в том, что я гей. Я признался матери, и она посоветовала отправиться к отцу и рассказать ему. Он тогда был в своем трейлере в тематическом парке.

– Разговор прошел не очень хорошо?

Я колеблюсь, пробираясь сквозь минное поле воспоминаний.

– Можно и так сказать.

– Так что же произошло?

– Я ушел из дома.

– Куда ты направился?

– В Таиланд, – отвечаю я. – Там я преподавал английский и путешествовал по стране.

– И как долго ты там пробыл?

– Шесть… лет.

В промежутке между двумя словами мой голос срывается.

– Во время отсутствия ты поддерживал связь с семьей? – спрашивает Джо.

– Поначалу нет. Я хотел полностью разорвать отношения, мне это было необходимо. Но потом я связался с матерью. – Я встречаюсь с ней взглядом и пытаюсь без слов попросить прощения за то, что заставил ее пройти через ад, за долгие месяцы молчания. – С отцом я не пытался связаться.

– При каких обстоятельствах ты вернулся из Таиланда?

– Мне позвонила мать и сказала, что отец попал в серьезную аварию и Кара тоже пострадала.

– Что ты почувствовал, когда услышал об аварии?

– Я изрядно перепугался. Понимаете, на самом деле не имеет значения, насколько давно ты с кем-то не виделся. Он все равно останется твоей семьей. – Я поднимаю взгляд. – Я вылетел в Штаты первым же самолетом.

– Расскажи суду о первой встрече с отцом в больнице.

Вопрос Джо возвращает меня в недавнее прошлое. Я стою в изножье кровати отца и смотрю на путаницу трубок и проводов, змеями выползающих из-под больничной пижамы. Голова отца перевязана, но ударом в живот для меня становится крошечное пятнышко крови. Оно на шее, как раз над кадыком. Скорее всего, его приняли за щетину или царапину. Но на фоне общей чистоты, когда заботливые медсестры уже тщательно смыли с отца все следы аварии, от крошечного напоминания у меня подкашиваются колени.

– Отец был крупным человеком, – тихо говорю я, – но лицом к лицу он казался еще больше, чем был на самом деле. Одна только бьющая энергия добавляла ему пару дюймов. Он всегда не шел куда-то, а бежал. Он не ел, а поглощал еду. Бывают люди, живущие на грани человеческих пределов. Мой отец был одним из них. – Я плотнее запахиваю отцовскую куртку. – Но тот человек на больничной койке… он оказался мне незнаком.

– Ты говорил с лечащим нейрохирургом? – спрашивает Джо.

– Да. Доктор Сент-Клэр приходил в палату и рассказал о взятых анализах и экстренной операции, которую провели, чтобы уменьшить давление на мозг. Он объяснил, что, хотя опухоль спала, травма ствола мозга очень тяжелая и никакая дальнейшая операция не сможет ее устранить.

– Как часто ты навещал отца в больнице?

Я колеблюсь, обдумывая, как сказать, что сидел там постоянно, за исключением короткого периода, когда судебный запрет не позволял появляться в палате.

– Я старался навещать его каждый день.

Джо поворачивается ко мне:

– Эдвард, вы с отцом когда-нибудь говорили о его пожеланиях на случай потери дееспособности?

– Да, – отвечаю я. – Один раз.

– Расскажите суду.

– Когда мне было пятнадцать, отец решил отправиться в леса Квебека и пожить с дикими волками. Никто раньше не пробовал ничего подобного. Биологи отследили коридоры миграции волков вдоль реки Святого Лаврентия, и он решил попытаться найти стаю, а затем влиться в нее. В начале своей карьеры он сумел войти в доверие к нескольким содержащимся в неволе стаям, и, по его мнению, этот план был естественным продолжением. Но он также означал, что отец проведет зиму в Канаде один, без крова и еды.

– Твой отец беспокоился о своей жизни?

– Нет. Он просто делал то, что считал нужным. Волки действительно стали его призванием. Но мама смотрела на его план по-другому. Она считала, что отец бросает ее на произвол судьбы с двумя детьми, и была уверена, что он погибнет в лесу. Что его желание безответственно и безумно, что он одумается и решит остаться дома, с семьей… Только он поступил по-своему.

Мать застыла на своем месте в первом ряду, опустив взгляд на колени. Ее руки сжаты в кулаки.

– В ночь перед отъездом отец позвал меня в кабинет. На столе стояли два стакана и бутылка виски, и он предложил мне выпить, потому что я остаюсь в доме за главного.

Алкоголь обжигает горло; я кашляю, глаза слезятся, и мне кажется, что я умираю, но отец хлопает меня по спине и велит дышать. Я вытираю лицо подолом рубашки и клянусь, что никогда, даже через миллион лет, больше в рот не возьму эту дрянь. Когда зрение проясняется, я замечаю на столе лист бумаги.

– Ты узнаёшь этот документ? – спрашивает Джо.

Оно снова передо мной – смятое и порванное с одного края письмо, которое я нашел в картотечном шкафу. Джо вносит его в качестве доказательства, а затем просит меня зачитать вслух. Я читаю, но в голове звучит голос отца.

И мой собственный вопрос: что, если я сделаю неправильный выбор?

– Внизу страницы стоит твоя подпись? – спрашивает Джо.

– Да.

– А рядом подпись твоего отца?

– Да.

– За последние девять лет отец говорил тебе, что аннулирует эту медицинскую доверенность?

– Протестую! – Адвокат Кары встает со стула. – Эта записка не является законной медицинской доверенностью.

– Отклонено, – бормочет судья.

Он снова принимается дергать себя за волосы. Удивительно, как он до сих пор не облысел. В какой-нибудь параллельной вселенной мы с Карой могли бы вместе посмеяться над этим.

– Мы больше никогда о ней не заговаривали. А потом он вернулся домой из Квебека, и все.

– Когда ты вспомнил об этом договоре?

– Несколько дней назад, когда просматривал бумаги в доме отца в поисках телефона смотрителя, который ухаживает за волками в Редмонде. Эта бумага застряла за ящиком в картотечном шкафу.

– Когда ты просматривал бумаги отца, – спрашивает Джо, – ты находил еще какие-нибудь доверенности?

– Нет, не находил.

– А как насчет завещания? Или полиса страхования жизни?

– Завещания не было, – отвечаю я, – но я нашел страховой полис.

– Ты можешь сказать суду, кто будет получателем страховой суммы в случае кончины отца?

– Моя сестра, – отвечаю я. – Кара.

Сестра изумленно открывает рот, и я понимаю, что отец не говорил ей о страховке.

– Ты указан как получатель?

– Нет.

Когда я нашел полис в папке вместе со свидетельством на грузовик и паспортом, я прочитал его от корки до корки. Я терзал себя вопросом: вычеркнул отец меня из полиса или заключил договор после моего отъезда?

– Ты удивился?

– Не особо.

– Разозлился?

Я поднимаю подбородок:

– Я уже шесть лет сам зарабатываю на жизнь. Мне не нужны его деньги.

– Значит, все усилия, направленные на то, чтобы стать опекуном отца и принять решение о медицинском уходе за ним, не являются следствием возможной денежной выгоды?

– После смерти отца я не получу ни цента, если вы это имеете в виду.

– Эдвард, – говорит Джо, – как ты думаешь, чего бы хотел сейчас твой отец?

– Протестую! – возражает Циркония Нотч. – Это выражение личного мнения.

– Верно, – соглашается судья, – но я тоже хочу его услышать.

Я делаю глубокий вдох:

– Я разговаривал с врачами и задал сотню вопросов. Я знаю, что мой отец не вернется. Он часто рассказывал о больных волках, которые отказываются есть, зная, что мешают стае. Они уходят на окраину территории, где слабеют и ждут смерти. Вовсе не потому, что они не хотят жить или выздороветь, а потому, что их болезнь ставит всех, кого они любят, в невыгодное положение. Мой отец всегда говорил, что думает как волк. А волк ставит стаю превыше всего.

Когда я набираюсь смелости взглянуть на Кару, мне кажется, что меня пронзили мечом. В глазах у нее стоят слезы, плечи трясутся от усилия, с которым она держит себя в руках.

– Мне очень жаль, Кара. – Я обращаюсь только к ней. – Я тоже его люблю. Я знаю, что ты так не считаешь, но это правда. И я хотел бы верить, что отец поправится, но этого не произойдет. Он сам сказал бы тебе, что пришло его время. И он должен уйти для того, чтобы семья продолжила жить.

– Это неправда! – выпаливает Кара. – Все твои слова до последнего. Он ни за что не оставил бы меня. И ты не любишь его. Никогда не любил!

– Мисс Нотч, успокойте свою подзащитную.

– Кара, – вполголоса говорит ее адвокат, – наша очередь еще придет.

Джо поворачивается ко мне:

– Твоя сестра придерживается иного мнения. Почему?

– Потому что чувствует себя виноватой. Она тоже попала в аварию. И сейчас она выздоравливает, а отец – нет. Я не пытаюсь сказать, что это ее вина. Просто она слишком погружена в ситуацию, чтобы принимать решения.

– Но тогда можно сказать, что ты слишком отстранен от ситуации, – возражает Джо.

– Я знаю, – киваю я. – Но я кое-что понял, когда вернулся сюда. Тому, кто уходит, кажется, что в его отсутствие все замирает. Мир застывает и ждет его возвращения. Но ничто не стоит на месте. Дома сносят. Люди попадают в аварии. Маленькие девочки взрослеют. – Я поворачиваюсь к Каре. – В детстве мы летом ходили в городской бассейн, и ты прыгала животом в воду с трамплина. Ты просила меня выставлять оценки, как на Олимпийских играх. Половину времени я был занят чтением и просто сочинял оценку из головы, а если она оказывалась слишком низкой, ты умоляла о повторе. Дело в том, что, когда становишься взрослым, повторов не бывает. Либо ты все делаешь правильно, либо все портишь, и тогда приходится жить с тем, что натворил. Я не видел отца шесть лет и всегда думал, что когда-нибудь мы поговорим. Я думал, он извинится, а возможно, и я тоже и наша встреча будет похожа на фильмы студии «Холлмарк» с хорошим и красивым концом. Я не могу вернуться на шесть лет назад, но в любой миг я мог бы взять телефон, позвонить отцу и сказать: «Привет, это я».

Я засовываю руку в карман и нащупываю полоску бумаги с предсказанием.

– Когда мне было пятнадцать лет, отец доверился мне. Я хочу, чтобы он знал: несмотря ни на что, даже на мой уход, он все еще может мне доверять. Я хочу, чтобы он знал: я жалею о том, как сложились между нами отношения. Возможно, у меня никогда не будет возможности сказать ему это в лицо. Так что это единственный известный мне способ.

Внезапно я вспоминаю, что произошло в кабинете отца, когда я подписывал договор. Мои пальцы разжались, будто обожженные огнем, и ручка выкатилась на пол. Отец взял мой стакан с оставшимся виски и осушил его. «Ты, – сказал он, – мудрее меня. У тебя получится вести семью лучше, чем у меня».

Я цеплялся за этот комплимент, за это сокровище, как устрица за жемчужину, совершенно забыв о боли, благодаря которой он родился.

– Не наделай ошибок, – предупреждает меня Джо перед началом перекрестного допроса. – Циркония Нотч выглядит так, словно выращивает в своем саду марихуану и вяжет свитеры из собственных волос, но в душе она пиранья. Раньше она работала на Дэнни Бойла, а он выбирает адвокатов, исходя из того, как быстро они способны задеть за живое противника.

Поэтому, когда адвокат Кары с улыбкой приближается ко мне, я хватаюсь за сиденье свидетельского стула, готовясь к битве.

– Насколько я понимаю, – начинает она, – вы пытаетесь убедить суд, что в возрасте пятнадцати лет были достаточно взрослым, чтобы отец доверил вам принятие решений о его здоровье? Но при этом утверждаете, что нельзя позволить вашей сестре, которой семнадцать лет и три четверти, делать то же самое?

– Выбор сделал мой отец. Я его не просил, – отвечаю я.

– Вам известно, что Кара управляет финансами вашего отца и оплачивает его счета?

– Меня это не удивляет, – говорю я. – Я тоже занимался этим в ее возрасте.

– Вы не видели своего отца шесть лет, верно?

– Да.

– Почему вы не допускаете, что он оставил другой документ, где, возможно, назначил Кару своим опекуном по медицинским вопросам, а вы об этом не знаете? Или, может быть, вы его нашли… и выбросили?

Поднимается Джо:

– Протестую! Нет никаких оснований…

– Отозвано, – говорит Циркония Нотч, но ее слова заставляют меня задуматься.

Что, если отец действительно назначил Кару или кого-то другого опекуном, но мы еще не нашли эту бумагу? А вдруг он передумал, а я в тот миг был слишком далеко, чтобы узнать об этом? Я не считаю, что отключение системы жизнеобеспечения по желанию пациента – убийство. Но вдруг это не то, чего он хотел?

– Вы бы охарактеризовали себя как импульсивного человека, Эдвард?

– Нет.

– Правда? Вы ушли из дома после жаркого спора. Это ненормальное поведение.

Джо разводит руками:

– Ваша честь, разве в этом оценочном суждении есть вопрос?

– Протест принимается, – говорит судья.

Циркония не упускает ни одного шанса:

– Вы бы назвали себя человеком, который любит все контролировать?

– Только собственную судьбу, – отвечаю я.

– А судьбу вашего отца? – настаивает она. – Вы же сейчас пытаетесь получить право ее контролировать?

– Он попросил меня. – Я сам чувствую напряжение в своем голосе. – И изъявил свое желание публично: записался в доноры органов.

– Откуда вы знаете?

– Так написано в его водительском удостоверении.

– А вам известно, что в штате Нью-Гэмпшир, для того чтобы стать донором органов, нужна не только наклейка на водительских правах? Что тоже нужно зарегистрироваться в онлайн-реестре?

– Ну…

– И что ваш отец не зарегистрирован в этом онлайн-реестре?

– Нет.

– Может, потому, что он передумал?

– Протестую! – заявляет Джо. – Надуманное заявление.

Судья хмурится:

– Разрешаю. Мистер Уоррен, отвечайте на вопрос.

Я смотрю на адвоката:

– Скорее всего, он не знал, что нужно это сделать.

– И вы можете предсказать ход его мыслей, потому что последние шесть лет вы были так близки, – говорит Циркония. – Могу поспорить, что вы до поздней ночи вели долгие задушевные беседы. Хотя о чем это я. Вас же здесь не было.

– Зато сейчас я здесь, – говорю я.

– Да. И поэтому, поговорив с врачами, вы были готовы принять все необходимые меры, чтобы оборвать жизнь вашего отца?

– Врачи и социальный работник сказали, что мне нужно перестать думать о том, чего хочу я, и вместо этого подумать, чего хотел бы отец.

– Почему вы не обсудили этот вопрос с сестрой?

– Я пытался, но она впадала в истерику каждый раз, когда я заговаривал о состоянии отца.

– Сколько раз вы пытались обсудить его с Карой?

– Пару раз.

Циркония Нотч поднимает бровь:

– Сколько?

– Один раз, – признаюсь я.

– Вы понимаете, что Кара попала в автомобильную аварию?

– Разумеется.

– Вам известно, что она получила серьезную травму?

– Да.

– Вам известно, что она недавно перенесла тяжелую операцию?

Я вздыхаю:

– Да.

– И когда вы с ней разговаривали, она принимала обезболивающие и была очень слаба?

– Она сказала, что больше так не может, – возражаю я. – И она хочет, чтобы все закончилось.

– И вы решили, что она подразумевает под этим жизнь вашего отца? Даже несмотря на то, что всего несколько минут назад она категорически отрицала идею отключения системы жизнеобеспечения?

– Я предположил, что она имеет в виду общую ситуацию. Ей тяжело давалось все происходящее, она не могла даже слышать и думать о нем. Вот почему я сказал ей, что обо всем позабочусь.

– И под «позабочусь» вы имели в виду одностороннее решение покончить с жизнью отца.

– Он сам бы этого хотел, – настаиваю я.

– Но давайте начистоту, Эдвард, ведь в действительности вы этого хотите? – не унимается Циркония.

– Нет.

Я чувствую, как в висках зарождается головная боль.

– Правда? Потому что вы назначили отключение жизнеобеспечения отца, ничего не сказав сестре. За несколько мгновений до остановки аппаратов вы все еще ничего не сказали Каре. И даже когда администрация больницы поняла, что вы задумали, и прекратила процедуру, – продолжает она, – несмотря на то, что Кара умоляла вас остановиться, вы оттолкнули с дороги персонал и сделали то, что намеревались с самого начала: попытались убить своего отца.

– Это неправда, – говорю я.

Меня пугают ее обвинения.

– Разве вас не обвинили в покушении на убийство второй степени, мистер Уоррен?

– Протестую! – говорит Джо.

Судья кивает:

– Протест принимается.

– Сегодня вы заявили, что не имеете материальной заинтересованности в смерти отца, потому что не указаны в качестве получателя в его полисе страхования жизни.

– Я узнал о его полисе всего десять дней назад, – отвечаю я.

– Предостаточно времени, чтобы обидеться на то, что отец вычеркнул вас из полиса, и задумать убийство.

Джо вскакивает на ноги:

– Протестую!

– Протест принимается, – бормочет судья.

Ничуть не смутившись, Циркония скрещивает на груди руки и подходит ближе:

– Ваш отец не оставил завещания. То есть если он сегодня умрет, вы станете его наследником наравне с Карой и получите половину всего имущества.

Для меня это новость.

– В самом деле?

– Так что, говоря теоретически, вы все же выиграете от смерти отца, – подчеркивает она.

– Сомневаюсь, что после оплаты больничных счетов от отцовского имущества что-нибудь останется.

– Вы хотите сказать, что чем раньше он умрет, тем больше денег вам достанется?

– Я не это имел в виду. Две секунды назад я даже не знал, что получу часть его имущества…

– Совершенно верно. В конце концов, ваш отец умер для вас много лет назад. Так почему бы не оформить это официально?

Джо предупреждал, что Циркония Нотч попытается вывести меня из себя, попытается выставить человеком, способным на убийство. Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать приливающий к лицу гнев.

– Вы ничего не знаете о моих отношениях с отцом.

– Напротив, Эдвард. Я прекрасно знаю, что ваши действия после возвращения продиктованы злостью и обидой.

– Это не так…

– Я знаю, что вы злитесь из-за того, что отец вычеркнул ваше имя из страхового полиса. Я знаю, что вы злитесь, потому что отец не стал искать вас после ухода из дома. Вы злитесь, потому что у вашей сестры были такие отношения с отцом, о которых вы до сих пор мечтаете…

Я чувствую, как на шее пульсирует вена.

– Вы ошибаетесь.

– Признайтесь: вы руководствуетесь не любовью. Вами движет ненависть. – (Я качаю головой.) – Вы ненавидите отца за то, что он отвернулся от вас, когда узнал, что вы гей. Вы ненавидели его настолько сильно, что разрушили свою семью…

– Он первый разрушил ее! – вырывается у меня. – Ладно. Я действительно ненавидел отца. Но я не признавался ему, что гей. У меня просто не было возможности. – Я оглядываю галерею, пока взгляд не падает на застывшее лицо матери. – Когда в тот вечер я пришел в трейлер, то обнаружил, что он изменяет матери.

На время перерыва Джо загоняет меня в конференц-зал. Он уходит, чтобы принести стакан воды, которую я все равно не смогу выпить, потому что руки все еще трясутся. Именно этого я и хотел избежать.

Дверь открывается, и, к моему удивлению, в нее входит не Джо, а мать и присаживается напротив меня.

– Эдвард… – произносит она.

Одно лишь слово становится для меня холстом, где я дописываю пропущенную историю.

Мама выглядит маленькой и растерянной, но чего еще ожидать, ведь на нее вдруг обрушилось открытие, что все эти годы она себя обманывала. По меньшей мере я задолжал ей объяснение.

– Я поехал в Редмонд, чтобы рассказать отцу, но он не вышел на стук. Дверь трейлера оказалась открыта, и я вошел. Горел свет, играло радио. В комнате отца не было, и я направился в спальню.

Шесть лет спустя картина встает перед глазами так же живо, как и тогда, – сплетенные в гордиев узел серебристые тела, лужи одежды на линолеуме, те несколько секунд, которые понадобились мне, чтобы осознать, что я вижу на самом деле. Отец занимался сексом со стажеркой из колледжа по имени Спарроу, или Рен, или что-то в этом роде – с девчонкой всего на два года старше меня. Я смотрю на мать:

– Я не мог рассказать тебе. Поэтому, когда ты решила, что я вернулся домой расстроенным из-за тяжелого разговора с отцом, я позволил тебе так думать. – (Мать, все еще не проронив ни слова, скрещивает на груди руки.) – Он задолжал нам те два года, когда отсутствовал. Он должен был вернуться и стать отцом. Мужем. А вместо этого он думал и вел себя как один из его дурацких волков. Он был вожаком, а мы его стаей. Волки ведь всегда ставят семью превыше всего – сколько раз он это твердил. Но все это время он бесстыже врал. Он плевать хотел на нашу семью. Он изменял у тебя за спиной, игнорировал собственных детей. Он не был волком. Он был обычным лицемером.

Челюсть матери выглядит так, словно сделана из стекла. Будто, даже слегка повернув голову, она может разбиться вдребезги.

– Тогда почему ты уехал?

– Он умолял ничего тебе не говорить. Он сказал, что это был единичный случай, ошибка. – Я утыкаюсь взглядом в свои колени. – Я не хотел, чтобы ты или Кара страдали. Ведь ты ждала его два года, как Пенелопа Одиссея. А Кара… Ну, она всегда видела в нем героя, и я не хотел срывать с нее розовые очки. Но я знал, что не смогу лгать ради него. В конце концов я проговорюсь, и мое признание разрушит нашу семью. – Я прячу лицо в ладонях. – Поэтому я ушел, чтобы не рисковать.

– Я знала, – шепчет мать.

У меня перехватывает дыхание.

– Что?

– Я бы не смогла точно назвать девушку, с которой у него были отношения, но я догадывалась. – Она сжимает мою руку. – После того как твой отец вернулся из Канады, наши отношения испортились. Он, считай, съехал из дому, оставался ночевать в трейлере или с волками. А потом он начал нанимать этих молодых девушек, аспиранток зоологического факультета. Они смотрели на него как на Христа. Твой отец не говорил ничего определенного, но в этом и не было необходимости. Через некоторое время эти девушки перестали смотреть мне в глаза, если я случайно заезжала в Редмонд. Я могла сидеть в трейлере и ждать Люка, и вдруг на глаза попадалась чужая зубная щетка. Розовая толстовка. – Мама переводит взгляд на меня. – Если бы я знала, что ты уехал из-за этого, то сама бы отправилась за тобой в Таиланд, – признается она. – Это я должна была защищать тебя, Эдвард. А не наоборот. Прости.

Раздается тихий стук в дверь, и входит Джо. Мать бросается к нему в объятия.

– Все хорошо, детка, – говорит он, поглаживая ее по спине и волосам.

– Все это не важно, – отвечает она ему в плечо. – Это случилось вечность назад.

Она не плачет, но думаю, что это только вопрос времени. Шрамы – всего лишь карта сокровищ боли, которые похоронили слишком глубоко, чтобы помнить.

Мать и Джо сдержанны в жестах – они используют особую стенографию влюбленных, которая появляется, когда люди достаточно близки, чтобы говорить на одном языке. Мне интересно, существовало ли что-то похожее между ней и отцом, или мать всю совместную жизнь пыталась расшифровать его послания?

– Он не заслуживал тебя, – говорю я матери. – Он вообще не заслуживал никого из нас.

Она поворачивается ко мне, все еще держа за руку Джо.

– Ты хочешь дать ему умереть, Эдвард, или ты хочешь, чтобы он умер? – спрашивает она.

И я вдруг понимаю, в чем разница. Я могу убеждать себя, что стал примерным блудным сыном. Я могу до посинения доказывать, что добиваюсь исполнения желаний отца. Но если назвать лошадь уткой, у нее не вырастут перья и клюв. Можно говорить себе, что твоя семья – воплощение счастья, но правда в том, что одиночество и недовольство далеко не всегда видны на фотографиях.

Оказывается, существует очень тонкая грань между милосердием и местью.

Настолько тонкая, что, возможно, я упустил ее из виду.

Люк

Якорь, который связывал меня с человеческим миром, – моя семья – изменился. Моя маленькая девочка, которая все еще боялась темноты, когда я уходил, теперь носила брекеты, обнимала меня за шею и демонстрировала свою золотую рыбку, любимую книжку, фотографии с купания. Она вела себя так, словно после моего ухода прошло две минуты, а не два года. Жена встретила более сдержанно. Она ходила за мной по пятам, уверенная, что я исчезну, стоит ей выпустить меня из виду. Я знал, что ее губы всегда плотно сжаты, чтобы случайно не высказать все, что она хотела сказать. После первой встречи в полицейском участке в Канаде Джорджи боялась подходить ко мне слишком близко в физическом смысле. Поэтому она осыпала меня всевозможными удобствами: мягчайшие спортивные штаны на пару размеров меньше, чем раньше; простая домашняя еда, к которой моему желудку пришлось заново привыкать; пуховое одеяло, чтобы не мерзнуть ночами. Я шагу не мог ступить, чтобы не столкнуться с попытками Джорджи сделать мне что-нибудь приятное.

Мой сын, с другой стороны, внешне не выказывал радости по поводу моего возвращения. Он поприветствовал меня рукопожатием и парой слов, и порой я замечал, как он настороженно наблюдает за мной из дверного проема или окна. Он вел себя осторожно, недоверчиво и не спешил принимать с распростертыми объятиями.

Судя по всему, он вырос и стал очень похож на меня.

Можно было бы подумать, что блага цивилизации заставят меня с головой погрузиться в человеческий мир, но все оказалось не так просто. Ночами я бодрствовал и бродил дозором по дому. Каждый шум становился угрозой. Когда я в первый раз услышал, как плюется кофеварка в конце заваривания, то сбежал по лестнице в одних трусах и влетел в кухню, оскалив зубы и выгнув спину в защитной стойке. Я предпочитал сидеть в темноте, а не под искусственным светом. Матрас оказался слишком мягким, и мне пришлось спать на полу рядом с кроватью. Однажды Джорджи заметила, что я дрожу во сне, и попыталась укрыть меня. Я взлетел ракетой еще до того, как она успела накинуть на меня одеяло, обхватил ее запястья, повалил и прижал к полу, чтобы получить преимущество.

– П-прости, – запинаясь, пробормотала она.

Но во мне бушевал инстинкт, и я не смог найти слов, чтобы сказать: «Это ты прости».

В мире волков все честно, и это освобождает. Там нет ни дипломатии, ни приличий. Вы говорите врагу, что ненавидите его; вы показываете свое восхищение, говоря правду. Но прямота не работает с людьми, ведь они мастера уловок. «Это платье меня полнит?», «Ты действительно меня любишь?», «Ты скучал по мне?». Когда женщина задает такие вопросы, она не хочет знать правду. Она хочет, чтобы ей солгали. После двух лет жизни с волками я совсем забыл, сколько лжи требуется для поддержания отношений. Я думал о большом бета-волке в Квебеке. Я знал, что он будет сражаться до последней капли крови, чтобы защитить меня. Я безоговорочно доверял ему, потому что он доверял мне. Но здесь, среди людей, существовало так много полуправды и лжи во благо… Мне становилось трудно запомнить, что реально, а что нет. Мне казалось, что каждый раз в ответ на правду у Джорджи наворачивались слезы. Я уже не знал, что ей сказать, и перестал разговаривать.

Я не мог находиться в доме, потому что чувствовал себя запертым в клетке. От телевизора болели глаза; разговоры за обеденным столом велись на чужом для меня языке. Даже в ванной у меня так кружилась голова от смеси запахов шампуня, мыла и дезодоранта, что приходилось прислоняться к стене. До возвращения я жил в мире, где выделялось четыре или пять основных запахов. Я достиг такого уровня сенсорного восприятия, что знал, когда альфа-самка шевелится в своем логове в тридцати ярдах от меня, потому что от ее потягиваний через узкий вход в логово выбрасывалось крохотное облачко глинистой земли. Этот запах действовал на меня, как красная тряпка на фоне других запахов: мочи, сосен, снега, волков.

Я не мог пойти прогуляться, потому что на улице меня облаивали из домов собаки, а если они гуляли во дворе, то бежали наперехват. Помню, я как-то проходил мимо ехавшей верхом женщины, и лошадь шарахнулась и заржала при виде меня. Несмотря на то что я чисто выбрился и смыл с кожи двухлетнюю грязь, от меня все еще исходило что-то грубое, естественное и хищное. По сей день мне приходится обходить лошадей за двадцать пять ярдов, иначе они отказываются идти мимо меня.

Можно вытащить человека из глуши, но избавить его от дикости не получится.

Поэтому вполне логично, что единственным местом, где я действительно чувствовал себя как дома, стали волчьи вольеры в Редмонде. Я попросил Джорджи отвезти меня туда, поскольку все еще не чувствовал в себе готовности сесть за руль. Тамошние смотрители животных относились ко мне так, словно я был вторым пришествием, но я приехал не к ним. С каким же облегчением, близким к истерике, я вошел в загон к Вазоли, Сиквле и Кладену.

Кладен, бета, приблизился ко мне первым. Я инстинктивно пригнулся и повернулся чуть в сторону, признавая его главенство, и он принялся приветствовать меня, облизывая лицо. Внезапно я осознал, как легко мне дается этот разговор без слов – гораздо легче, чем натянутая беседа с Джорджи по дороге сюда, когда она пыталась расспросить меня, что я думаю о будущем и что собираюсь делать дальше. Я также понял, насколько свободно заговорил на волчьем языке. Если когда-то мне приходилось обдумывать поведение, находясь в вольерах с волками, то сейчас я отзывался естественным образом. Когда Сиквла, волк-сигнальщик, прикусил меня, из моего горла вырвалось гортанное рычание. Когда ко мне наконец приблизилась настороженная Вазоли, альфа-самка стаи, я лег и перекатился на спину, чтобы предложить ей свое горло и доверие. Но лучше всего, что после валяния в грязи я снова начал пахнуть собой, а не шампунем «Хэд энд шолдерс» и мылом «Дав». Мой галстук потерялся во время игры, а подстриженные до плеч волосы веером рассыпались по спине и слиплись от грязи.

Эти волки были мягче моих братьев и сестер из Квебека. Они оставались дикими животными, и у них преобладали животные инстинкты, но просто по определению в жизни обитающего в неволе волка меньше жестокости, чем у свободных собратьев. Мне снова требовалось откорректировать свое поведение, поскольку я помнил, что здесь я не просто член стаи, а учитель: мне нужно предложить этим волкам богатую программу, чтобы дать им ту жизнь, которой они лишены за проволочной оградой.

И теперь, когда я сам попробовал ее, кто лучше меня справится с задачей?

Я попросил смотрителя принести со скотобойни половину туши теленка – праздничное угощение. Он так и сделал и даже не сильно удивился, увидев, как я присел между Кладеном и Вазоли. Я хотел поесть с ними, потому что это была еда стаи и она должна напомнить волкам, что я тоже принадлежу к их семье. Как только тушу затащили в вольер и смотритель ушел, волки спустились с холма вниз. Вазоли принялась за внутренние органы, Кладен – за мышечное мясо, а Сиквле досталось содержимое желудка и позвоночник. Я вклинился между Кладеном и Сиквлой, оскалил зубы и изогнул язык, защищая еду, которая по праву принадлежала мне. Склонившись над тушей, я принялся отрывать куски сырой плоти, пачкая лицо и волосы кровью и огрызаясь на Сиквлу, когда тот придвигался слишком близко к моей порции.

Уверен, что, когда я сделал перерыв, чтобы спокойно вздохнуть, я представлял собой то еще зрелище: грязный, окровавленный и сытый, в восторге от общества животных, которые понимали меня и которых понимал я. Я неспешно отошел от туши и последовал за Сиквлой к скале, где волк иногда дремал.

До этого мгновения я совершенно забыл о Джорджи. Она стояла по другую сторону ограды и с ужасом смотрела на меня. Я не делал ничего такого, чего бы она не видела раньше. Но думаю, она реагировала не на общение с волками или на нашу совместную трапезу. Скорее всего, в тот миг она просто поняла, что потеряла меня навсегда.

Джорджи

Не обращайте внимания на человека за кулисами.

Так говорит волшебник в «Волшебнике страны Оз». Пусть выступают собаки и пони, чтобы взгляды были прикованы к зрелищу, а не к реальности. Когда меня спрашивают о Люке, то чаще всего задают вопрос: «Каково это – быть замужем за таким человеком?» Наверное, глядя на его телевизионный образ, люди думают, что он неукротим в постели или предпочитает бифштекс сырым. Правда бы их разочаровала: когда Люк проводил время с нами, он вел себя совершенно обычно. Он смотрел И-эс-пи-эн, ел «Фритос». Менял лампочки и выносил мусор. Он был скорее обычным, чем необычным.

Дело в том, что, когда рождаются знаменитости, они не должны погрязать в обыденности. Предполагается, что они всегда одеты с иголочки, парадно выходят из лимузинов или, в случае Люка, живут в дикой природе. А это означало, что после возвращения из Квебека Люк уже не мог стать тем мужем, который мне нужен. Это помешало бы той личности, которую ожидали увидеть все остальные.

Но даже у выдающихся личностей есть близкие люди, которые знают, что они забывают опускать сиденье унитаза, ненавидят арахисовое масло и хрустят костяшками пальцев. И те из нас, кто находится рядом, знают, что, когда съемка заканчивается и камеры выключаются, легендарные фигуры превращаются в обычных людей в натуральную величину, с прыщами, морщинами и недостатками.

Наверное, когда Люк начал нанимать в смотрители молодых девушек, мне приходило в голову, что он может спать с ними. В конце концов, ведь он не спал со мной! Но в основном я считала, что ему нужна свита. Он нуждался в девушках, настолько очарованных человеком, предстающим перед камерой и в новостях, что они будут слепо верить красивой обертке. Тогда Люк и сам сможет в нее поверить.

Отвечая на вопрос всех тех, кто хотел знать, каково это – быть замужем за Люком Уорреном…

Это все равно что пытаться обнять тень.

Каждый раз оказываться на втором месте.

Я не удивлена, когда нахожу Кару взволнованно расхаживающей у окна конференц-зала.

– Это неправда! – выпаливает она, стоит мне переступить порог. – Он не мог так поступить!

Циркония обменивается со мной взглядом. Из всех юных девушек, которым преклонение перед их героем Люком Уорреном застилало глаза, самой восторженной поклонницей была его собственная дочь. Она любила отца просто потому, что он принадлежал ей, и это, если я правильно понимала Люка все годы, делало ее отношения с ним наиболее похожими на отношения между волками в стае.

– Вполне возможно, что твой брат все это выдумал, чтобы поиграть у тебя на нервах, – предполагает Циркония. – Хотя, честно говоря, я не думаю, что он настолько умен. – Она переводит взгляд на меня. – Без обид.

Все начинает становиться на свои места, как приходящий в себя после землетрясения город. Некоторые здания уцелели, другие полностью разрушены. И конечно, есть жертвы. Меня всегда удивляла бурная реакция Люка на признание Эдварда в гомосексуальности. Учитывая все, что я знала о Люке, она выходила за грани моего понимания. Оказывается, ничего этого и не было. В тот вечер Эдвард обсуждал только сексуальные похождения отца.

Я присаживаюсь на край стола и наблюдаю, как дочь яростно вышагивает взад-вперед. Повязка плотно прижимает травмированную руку к телу, и Кара еще придерживает ее свободной рукой.

– Кара, – вздыхаю я, – все совершают ошибки.

Поверить не могу, что я пытаюсь оправдать поведение Люка. Но, как сказал Эдвард, мы на многое готовы пойти, чтобы защитить семью. Мы готовы пересечь океан, проглотить свою гордость.

– Он любил нас, – говорит Кара.

Ее глаза – цвета синяка, рот – открытая рана.

– Он любил тебя, – поправляю я. – И продолжает любить.

Я протягиваю руку и придерживаю дочь на очередном повороте.

– Я знаю, что, когда мы с Джо создали семью, ты ушла жить к отцу, потому что он стал твоей тихой гаванью. С ним ты была единственной и неповторимой, а не просто одним ребенком из кучи. И я понимаю, как тебе тяжело узнавать, что он, возможно, не совсем тот герой, каким ты его считала. Но что бы ни случилось между мной и твоим отцом, Кара, это не меняет его отношения к тебе.

– Мужчины! И жить с ними невозможно, и пристрелить безнаказанно не получится, – говорит Циркония. – Восемь лет назад я выгнала мужа и завела вместо него ламу. Лучшее решение в моей жизни.

Я игнорирую ее и поворачиваюсь к Каре:

– Я пытаюсь сказать, что не важно, если твой отец не идеален. Ведь ты для него все равно идеальна.

Однако вместо ожидаемого утешения после моих слов Кара принимается рыдать и бросается в мои объятия.

– Прости. Мне очень жаль, – говорю я и нежно глажу ее по спине.

Люк часто рассказывал об одном волке, который в детстве боялся бурь и забирался к нему под рубашку в поисках утешения. Но он так и не узнал, что его собственная дочь делала то же самое. Когда по ночам молния раскалывала желток луны, а Люк успокаивал испуганного волчонка, Кара забиралась ко мне в постель, прижималась к спине и обвивала руками, как моллюск, пережидающий силу прилива.

– Тебе следует знать кое-что еще. Эдвард ушел, потому что хотел защитить тебя. Он думал, если его здесь не будет, чтобы рассказать об увиденном, ты никогда не узнаешь.

Здоровая рука Кары обвивается вокруг моей шеи.

– Мама, – шепчет она, – мне надо…

Раздается стук в дверь, и помощник шерифа объявляет, что суд готов возобновить заседание.

– Кара, ты все еще хочешь стать законным опекуном своего отца? – спрашивает Циркония.

Дочь отстраняется от меня.

– Да.

– Тогда мне нужно, чтобы ты снова включилась в игру, – без обиняков заявляет Циркония. – Мне нужно убедить суд, что ты достаточно взрослая, чтобы любить отца, несмотря ни на что. Не важно, что он изменял твоей матери; или ему придется менять подгузник каждые три часа, или он проведет следующее десятилетие в заведении длительного ухода.

Я касаюсь руки дочери:

– Ты действительно этого хочешь, Кара? Могут пройти годы, прежде чем он поправится. А возможно, он никогда не выздоровеет. Я знаю, твой отец хотел бы, чтобы ты поступила в колледж, нашла работу, завела семью и была счастлива. У тебя вся жизнь впереди.

Она поднимает подбородок – в глазах все еще блестят слезы.

– У него впереди тоже целая жизнь, – говорит она.

Я сказала Цирконии и Каре, что зайду в уборную, прежде чем вернуться в зал, чтобы послушать показания дочери, но вместо этого выхожу из двойных дверей здания суда и сворачиваю налево на парковку. Двадцать минут езды до Мемориальной больницы Бересфорда, и я поднимаюсь на лифте в отделение интенсивной терапии.

Люк по-прежнему лежит неподвижно, я не вижу никаких изменений в его состоянии, если не считать цветущего синяка вокруг иглы капельницы, который сменил цвет с пурпурного на пятнистую охру.

Я придвигаю стул и смотрю на бывшего мужа.

Когда Люк вышел из леса – до появления репортеров и восхождения на орбиту славы, – я сделала все возможное, чтобы помочь ему вернуться в человеческий мир. Я позволяла ему спать по тридцать часов кряду, готовила любимые блюда, соскребала со спины въевшуюся в кожу грязь. Я думала, если притвориться, что жизнь вернулась в нормальное русло, Люк и сам поверит в это.

Поэтому я таскала его с собой по делам. Мы ездили забирать Кару из школы и в банк, где он ждал меня, пока я пользовалась банкоматом. Я брала его с собой на почту и на заправку.

Я замечала, что к Люку тянутся женщины. Даже когда он дремал в машине около химчистки, кто-то рассматривал его через окно. В школе, куда ходила Кара, незнакомые дамы в семейных автомобилях сигналили, пока он не начинал махать им рукой. Я смеялась над ним. «Ты неотразим, – говорила я. – Не забудь обо мне, когда обзаведешься гаремом».

Тогда я еще не знала, что стала пророком. Я думала: да кто из всех этих любезничающих дам станет мириться с тем, что я наблюдаю за закрытыми дверями? Без тошноты он мог есть только простые злаки, манку и овсянку, выключал термостат на ночь, и мы все просыпались, замерзнув до дрожи, а один раз я видела, как он метил периметр заднего двора.

Однажды мы пошли в магазин за продуктами. В овощном отделе к Люку подошла женщина с двумя дынями и спросила, какая, на его взгляд, поспелее. Я смотрела, как он улыбается и наклоняется к дыням, а его длинные волосы падают вперед, закрывая завесой лицо. Когда он взял дыню из правой руки женщины, та чуть не упала в обморок.

В другом проходе женщина, везущая малыша в тележке с продуктами, попросила Люка достать для нее коробку с верхней полки. Люк подчинился, вытянувшись во весь рост и расправив плечи, чтобы достать крем для зубных протезов. Я совершенно уверена, что дама не собиралась его покупать. Тогда меня даже забавляло наблюдать, как незнакомок притягивает к моему мужу словно магнитом. Я предположила, что все дело в его мускулистом телосложении, пышной гриве волос или в каком-то волчьем феромоне. «Они чувствуют, что я могу их защитить, – совершенно серьезно объяснял Люк. – Поэтому их и тянет ко мне».

Но рядом с полками, где продавалась парфюмерия, Люк чуть не упал – настолько его ошеломила и вывела из равновесия волна ароматов, которые просачивались сквозь упаковку и атаковали обоняние.

– Все в порядке, – утешила я, помогла ему выпрямиться и отвела в безопасное место рядом с кукурузными хлопьями.

– Поверить не могу, – произнес он, уткнувшись мне в плечо. – Я могу убить оленя голыми руками, но пена для ванны стала моим криптонитом.

– Со временем все изменится, – пообещала я.

– Джорджи, – сказал Люк, – обещай мне, что останешься прежней.

А сейчас я смотрю на Люка, чья кожа превратилась в восковую оболочку. Его глаза закрыты, а рот безвольно обвис вокруг трубки, которая за него дышит. Бог, низвергнутый обратно в смертную жизнь.

Я тянусь к его руке. Пальцы ватные, а кожа сухая, как осенние листья. Мне приходится самой сжать его руку вокруг своей и поднести к щеке.

– Сукин ты сын, – говорю я.

Люк

Только одно существо могло оторвать меня от волчьей семьи, и это человек. Сегодня вмешательство человека пришло в виде репортера из «Юнион лидер» в сопровождении фотографа. По мере того как посетители приходили в Редмонд и находили там меня живущим со стаей, рос ажиотаж, а вместе с ним росло и число туристов, приезжавших посмотреть на меня своими глазами. Каким-то образом об этом стало известно крупнейшей газете в Нью-Гэмпшире.

От меня не ускользнула ирония: ведь именно так мы познакомились с Джорджи. Однажды я уже оставил волков ради нее. Теперь мне снова придется покинуть их из-за репортера. С каждым днем их становилось все больше – некоторые приходили с телекамерами, – и все они жаждали получить интервью у человека, которому довелось пожить в дикой стае. Кладен, Сиквла и Вазоли в последнее время стали пугливыми и раздражительными – и не без причины. Волки могли отчетливо читать сигналы, посылаемые этими людьми: они жадные и эгоистичные и чего-то хотят от меня. В дикой природе с любым этим репортером обошлись бы как с незваным хищником: стая накинулась бы на него, защищая собрата.

Но такая преданность семье простиралась в обе стороны, и я знал, что не могу допустить, чтобы привычное течение жизни волков нарушалось из-за меня. Поэтому я оставил вольер, и на меня тут же обрушился град вопросов и вспышки фотоаппарата.

«Вы действительно жили в дикой природе?»

«Чем вы питались?»

«Вам было страшно?»

«Как вы пережили канадскую зиму?»

«Что заставило вас вернуться?»

Именно последний вопрос сломил меня, потому что я больше не принадлежал этому миру. И хотя, будь моя воля, я бы не моргнув глазом вернулся в лес и попытался воем позвать свою стаю, не было никакой гарантии, что сумею их отыскать или что меня примут обратно.

До того как я начал ночевать в Редмонде с волками, однажды поздно ночью я бродил по дому и увидел, что в комнате Эдварда горит свет. Когда я открыл дверь, он поднял голову и вызывающе уставился на меня, ожидая вопроса: почему он не спит в три часа ночи? Но я не стал ничего говорить, – в конце концов, я тоже не спал. Эдвард сидел, прислонившись спиной к подушке, и читал. Я продолжал молчать, и он поднял книгу:

– «Божественная комедия». Данте. Я читаю об Аде.

– Я в нем живу, – ответил я.

– Я пока только на первом круге, – ответил Эдвард. – Лимбо. Это не Рай и не Ад. Это место между ними.

И тут я понял, что вот он, мой новый адрес.

Я не мог быть обаятельным. Я не мог быть умным. Я с трудом вспомнил, как разговаривать, не говоря уже о том, как облечь в слова все, чему научился у волков. Поэтому я сделал то, что делает волк, когда ему угрожает опасность: я сбежал.

Я побежал в Редмонд. Несся пять миль в темноте, но после Квебека такая пробежка показалась мне детской забавой, к тому же было приятно получить заряд адреналина. Я направился к трейлеру на вершине холма и ввалился внутрь. Запер дверь, вошел в спальню и заперся там. Я тяжело дышал, обливаясь потом. Волки завыли, обращаясь ко мне.

Какой смысл все знать о волках, если не можешь передать это знание людям, которым оно необходимо.

Не знаю, как долго я просидел в дальнем углу темной тесной комнаты, свернувшись и не сводя глаз с двери, чтобы заметить, как только кто-нибудь войдет. Но в конце концов я услышал приглушенные голоса. Движение. Поворот ключа в замке.

Запах шампуня Джорджи, ее мыла.

Она заперла за собой дверь, медленно опустилась передо мной на колени и положила руку мне на голову.

– Люк… – прошептала она.

Ее пальцы гладили мои волосы, и я обнаружил, что прижимаюсь к ней. Джорджи обняла меня в ответ. Я не осознавал, что плачу, пока не почувствовал вкус своих слез на ее губах. Она целовала меня в лоб, в щеки, в шею.

Поцелуи предназначались для утешения, но распространялись по телу жаром, подобно тому как зажженная в темноте спичка может разгореться в пожар. Я обхватил жену и потянулся к воротнику ее рубашки. Разорвал ее и поднял юбку. Ее ноги обвились вокруг меня, пока я возился с джинсами. Я укусил ее за плечо и проглотил крик; я встал с ней на руках и прижал спиной к стене, входя в нее так отчаянно, что ее позвоночник выгнулся дугой, а ногти вонзились в кожу. Я хотел пометить ее. Я хотел, чтобы она была моей.

После я держал ее на коленях и водил пальцем по позвоночнику. На ее коже виднелись синяки, которых я не хотел оставлять. Я задумался, не утратил ли я нежность вместе со способностью быть человеком. Переведя взгляд вниз, я обнаружил, что Джорджи внимательно смотрит на меня:

– Люк, позволь мне помочь.

Кара

Вряд ли кто-то будет в восторге, узнав, что у отца роман на стороне.

Во-первых, придется представлять отца занимающимся сексом, а это само по себе отвратительно. Во-вторых, это значит, что вы вынуждены встать на сторону матери, потому как она, несомненно, пострадавшая сторона. И в-третьих, вы будете поневоле задаваться вопросом, чего же вам недостает, чтобы заставить отца задуматься, прежде чем вонзить кол в сердце семьи.

После того как я услышала эту новость, у меня такое чувство, будто в горле засела заноза, но совсем по другой причине, чем можно предположить. Я чувствую – и знаю, как безумно это звучит, – облегчение. Значит, я не единственная, кто с маху сел в лужу.

Мать сказала, что в глазах отца я идеальна, но она ошибается. Так что, может быть, мы сумеем быть неидеальными друг для друга.

Я сажусь на свидетельское место и оказываюсь напротив Эдварда. Я все время думаю о том, что сказала мать, – как он пытался защитить меня, уйдя из семьи. По-моему, ему следует пересмотреть свои понятия об альтруизме. Он спас нашу семью, пропав из моей жизни? С таким же успехом можно сказать, что он хочет убить отца только из соображений гуманности.

«Все совершают ошибки», – сказала мать.

В начальной школе у меня был друг, чья семья выглядела настолько идеальной, словно только что сошла с рекламного плаката. Они не забывали о днях рождения друг друга, и, клянусь, братья и сестры никогда не ссорились, а родители вели себя так, словно повстречались этим утром и влюбились с первого взгляда. Это было как минимум странно. Они казались пластмассовыми куклами, и я поневоле задавалась вопросом, что происходит, когда зрители в моем лице удаляются и им не перед кем разыгрывать шоу.

Моя семья, с другой стороны, состояла из отца, предпочитавшего общество диких животных, матери, которая иногда ложилась спать с головной болью, хотя мы знали, что она плачет, оплачивающего счета пятнадцатилетнего мальчика и меня – ребенка, симулировавшего рвоту в День Сэди Хокинс[4], чтобы не идти на танцевальную вечеринку в школе, куда все девочки пригласили пап. А мне хотелось остаться дома из-за болезни и никого не огорчать.

Я задаюсь вопросом: что же делает семью семьей? Вовсе не то, что они никогда не ошибаются, а наоборот, дают второй шанс любимым людям, которые в чем-то оступились.

И опять, когда меня пытаются привести к присяге, я не могу этого сделать, потому что правая рука по-прежнему крепко примотана к телу. Но я все равно обещаю говорить правду.

Циркония неторопливо идет ко мне. Забавно, как уместно она смотрится в зале суда, даже несмотря на сумасшедшие флуоресцентные колготки и желтые туфли на каблуке.

– Кара, – начинает Циркония, – сколько тебе лет?

– Семнадцать, – отвечаю я. – И три четверти.

– Когда у тебя день рождения?

– Через три месяца.

– Где ты жила на момент аварии?

– С отцом. Я живу с ним последние четыре года.

– Кара, как бы ты описала свои отношения с отцом?

– Мы все делаем вместе, – говорю я, чувствуя, как сжимается горло. – Я много времени провожу в Редмонде, помогая ему с волками. Кроме того, я по большому счету веду наше хозяйство, потому что он очень занят своими исследованиями. Мы ездили в поход в Уайт-Маунтинс, и он учил меня ориентироваться на местности. Иногда мы просто проводим время дома. Мы готовим пасту – отец научил меня особому рецепту соуса болоньез – и смотрим фильмы. Но он также первый человек, к которому я иду, когда получаю хорошую оценку за контрольную, или кто-то из учеников меня обижает, или если мне нужен ответ на какой-то вопрос. Почти всем, что знаю, я обязана ему.

И хотя говорю под присягой чистую правду, я чувствую себя виноватой за это признание, ведь мама тоже в зале суда. Думаю, дети всегда ближе к одному родителю, чем к другому. Мы можем любить обоих, но есть тот, кто тебе больше подходит. Я смотрю на то место, где сидела мама, но ее там нет. Неужели она все еще в уборной? Может, ей плохо и мне пора волноваться… Но голос Цирконии возвращает меня в зал суда.

– Что ты можешь сказать об отношениях твоего отца с Эдвардом?

– У него не было отношений с Эдвардом. Эдвард нас бросил.

Но, произнося эти слова, я смотрю на брата. Можно ли злиться на кого-то, если он совершил глупость, но при этом был совершенно уверен, что поступает правильно?

– А как насчет твоих отношений с Эдвардом? – спрашивает Циркония.

Мне всегда говорили, что я похожа на мать, а Эдвард – вылитая копия отца. Но теперь я понимаю, что это не совсем так. У нас с Эдвардом одинаковый цвет глаз. Они странного орехового цвета, отличного от глаз матери и отца.

– Я его почти не помню, – бормочу я.

– Какие травмы ты получила в день аварии?

– У меня вывих и перелом плеча. Доктор говорит, что головка плечевого сустава раздроблена. А еще у меня был ушиб ребер и сотрясение мозга.

– Как тебя лечили?

– Мне сделали операцию, – отвечаю я. – В руку вставили металлический стержень, и плечо удерживается на месте резиновой лентой и чем-то вроде проволочной сетки. – Я смотрю на побледневшее лицо судьи. – Честное слово!

– Ты принимала какие-нибудь лекарства?

– Обезболивающие. В основном морфин.

– Как долго ты пробыла в больнице?

– Шесть дней. После операции у меня развилась инфекция, которую нужно было лечить.

Циркония хмурится:

– Похоже, у тебя была серьезная травма.

– Хуже всего, что я правша. Ну… во всяком случае, была правшой.

– Ты слышала, как твой брат давал показания о разговоре, который у вас произошел до того, как он принял решение прекратить жизнеобеспечение вашего отца. Когда это было?

– На пятую ночь в больнице. Мне было очень больно, и медсестры дали лекарство, чтобы помочь уснуть.

– И все же брат пытался поговорить с тобой о таком серьезном вопросе, как жизнь или смерть вашего отца?

– Ко мне в палату приходили врачи, чтобы рассказать о прогнозе для отца. Если честно, я расстроилась. Я не могла слушать, как они говорят, что отец никогда не выздоровеет. У меня не было сил, чтобы спорить с ними. Одна медсестра выгнала всех из палаты, потому что я разволновалась и она боялась, что швы разойдутся.

Циркония переводит взгляд на Эдварда:

– И именно в эту минуту твой брат решил поговорить по душам?

– Да. Я сказала, что больше не могу. Я имела в виду, что не могу слушать, как врачи говорят о моем отце, будто он уже мертв. Но Эдвард, очевидно, подумал, что я не могу принять решение об уходе за отцом.

– Протестую! – произносит Джо. – Надуманное заявление.

– Протест принимается, – говорит судья.

– После этого ты еще говорила с братом?

– Да, – отвечаю я. – Когда он собирался убить отца.

– Не могла бы ты описать этот момент суду?

Мне очень не хочется, но через секунду я снова оказываюсь в больнице и слышу, как больничный адвокат говорит, что Эдвард соврал о моем согласии. Я бегу босиком по лестнице в палату отца в отделении реанимации. Там тесно от скопления людей, как на вечеринке, куда меня не пригласили. «Он все врет!» – кричу я, и голос пульсирует так глубоко внутри, что кажется первобытным, чужим.

Когда адвокат отменяет процедуру, наступает момент облегчения, и из глаз текут слезы. Запоздалая реакция на понимание, что чудом избежал смерти.

В последний раз я чувствовала ее, когда наш грузовик врезался в дерево, прежде чем…

Прежде…

– Казалось, что Эдвард меня даже не слышит, – тихо говорю я. – Он оттолкнул с дороги медсестру, наклонился и выдернул аппарат искусственной вентиляции легких из розетки.

Судья смотрит на меня, призывая продолжать.

– Кто-то снова включил аппарат. Санитар держал Эдварда, пока не пришла охрана и не забрала его.

– Кара, как себя чувствует твой отец после такого происшествия?

Я качаю головой:

– К счастью, его состояние не изменилось. Без кислорода мозг мог умереть.

– То есть ты понятия не имела, что твой брат принял одностороннее решение?

– Нет. Он не спрашивал моего мнения.

– Оно совпадает с твоими желаниями?

– Нет! Я знаю, что, если дать отцу еще немного времени, ему станет лучше.

– Кара, ты слышала, что сказал доктор Сент-Клэр. Учитывая тяжесть полученных травм, он считает, что у твоего отца очень мало шансов на выздоровление, – напоминает Циркония.

– Я также слышала, как он сказал, что не может быть на сто процентов уверен в своем прогнозе, – отвечаю я. – Я держусь за этот крошечный процент, потому что все остальные его игнорируют.

Циркония наклоняет голову:

– Тебе известно мнение отца по поводу подобной ситуации? Чего бы он хотел?

Я смотрю на Эдварда, желая наконец сказать ему все то, что он не позволял мне высказать, пока не выдернул вилку из розетки.

– Мой отец всегда говорил, что у волков, если твоя семья прожила день, несмотря на все трудности в виде погоды, голода и хищников, и пережила ночь, это уже можно отпраздновать. Я помню, как он не спал всю ночь, кормя волчонка «Эсбилаком» из бутылочки. Я видела, как он согревал дрожащего новорожденного под собственной рубашкой. Я ездила с ним в метель к ветеринару, чтобы попытаться спасти детеныша, который не мог дышать. Хотя в дикой природе любой этот волчонок умер бы в результате естественного отбора, отец не мог остаться равнодушным. Он все время повторял мне, что единственный дар, которым нельзя разбрасываться, – это жизнь.

– Тогда почему он заплатил за аборт своей девушки?

Я резко поворачиваюсь на голос Эдварда. Он вскочил и стоит с покрасневшим лицом, задыхаясь от собственных слов.

– Теперь ты занимаешься его счетами. Но раньше их разбирал я. Вот так я и узнал.

Джо дергает Эдварда за руку.

– Заткнись! – выдавливает он сквозь зубы.

– Понимаешь, это был не разовый секс с другой женщиной, хотя именно так он мне и сказал. К тому моменту уже прошло несколько месяцев, и это был его ребенок…

– К порядку! – кричит судья и ударяет молотком.

Внутри у меня все омертвело еще до прощальных слов Эдварда, которые он выкрикивает, пока Джо просит объявить перерыв и выволакивает его из зала суда.

– Он наговорил тебе много лжи! – кричит Эдвард, обращаясь только ко мне. – Ты думаешь, что знаешь его, Кара. Но на самом деле ты никогда его не знала!

Люк

Джорджи настояла, чтобы я обратился к врачу. В больнице я сидел в приемной и читал журнал «Пипл». В дикой природе предвосхищение движений хищника означает разницу между жизнью и смертью, но здесь оно превратилось в забавную игру. За несколько секунд до того, как женщина открывает сумочку, я знаю, что она собирается достать салфетку. Сидящий в углу мужчина еле сдерживает слезы, но улыбается дочери. Поглаживающая живот женщина уже давно больна; я чувствовал запах болезни в ее крови. За медсестрой у стойки регистрации я наблюдал с наибольшим интересом. Каждые несколько минут к ней приближался незнакомец, и у нее даже не хватало здравого смысла отпрянуть, хотя откуда она могла знать, не держит ли этот человек пистолет в кармане пальто или не собирается ли ударить ее. Она проникалась доверием еще до того, как новоприбывший выказывал покорность, а я смотрел на нее с тем же чувством, с каким наблюдаешь за надвигающейся катастрофой: в полной уверенности, что с минуты на минуту разразится трагедия.

Когда меня позвали в смотровую, сидевшая рядом Джорджи тоже встала, словно собиралась сопровождать меня.

– Э-э-э… – произнес я. – Думаю, я сам справлюсь.

Она смутилась и покраснела:

– Конечно. Разумеется.

Я последовал в палату, где мне измерили пульс. Трижды.

– Что-то не так, – заявила медсестра.

Ее также смутило мое низкое артериальное давление.

Я сидел в одиночестве и ждал доктора, не сводя глаз с дверной ручки. Я слышал, как в коридоре зашуршали бумаги в папке. Закрыл глаза и вдохнул лосьон после бритья.

– Здравствуйте, – сказал я за мгновение до того, как открылась дверь.

Вошедший доктор поднял брови:

– Доброе утро. Я доктор Стивенс, а вы… Люк Уоррен, согласно вашей карте. Значит, вы два года жили в лесу со стаей волков и, судя по всему, обладаете способностью видеть сквозь двери. – Он в недоумении повернулся к медсестре. – А где направление на психиатрическую консультацию?

– Я не сумасшедший. Я биолог и занимаюсь волками. Я отследил дикую стаю серых волков в коридоре реки Святого Лаврентия. Добился, чтобы они приняли меня в стаю. Я охотился с ними, ел вместе, спал рядом.

Не думаю, что мне поверили, но тут доктор решил ознакомиться с измеренным давлением. Он в недоумении повернулся к медсестре:

– Здесь какая-то ошибка.

– Я измерила трижды, – возразила та.

Доктор Стивенс нахмурился, сам отсчитывая удары моего сердца.

– Ладно, – сказал он. – У вас пульс ниже, чем у профессионального баскетболиста, которого я лечил год назад. Если бы вы не сидели тут передо мной, я бы сказал, что вы дышите на ладан. Но очевидно, что это не так. Так что с вами случилось?

– Я долгое время придерживался уникальной диеты и плана упражнений, – объяснил я.

Доктор от изумления открыл рот.

– Так вы говорите правду, – протянул он, и я кивнул.

Он сидел и слушал, пока я объяснял, как стал членом стаи. Я рассказал ему о нашей еде, как мы передвигались, как охотились. Я объяснил режим сна, как далеко мы уходили, патрулируя местность, как сражались с хищниками и убивали добычу. Час спустя, когда я закончил рассказ, доктор уставился на меня так, словно ему удалось загнать в угол инопланетянина и получить возможность провести полный осмотр.

– Я бы очень хотел направить вас на анализ крови, – взволнованно сказал он. – Посмотреть, как такой опыт повлиял на ваш организм. Не возражаете?

Он оставил меня заказывать анализы самостоятельно, и я надел рубашку. Но вместо того чтобы ждать флеботомиста, я направился в холл, где меня остановил санитар.

– Где тут ближайший туалет? – спросил я.

Он показал дорогу – вниз по коридору и налево. Я последовал его указаниям, но не пошел в уборную. Я продолжал идти, пока не обнаружил заднюю дверь, а там спустился по лестнице и вышел на яркий солнечный свет.

На обочине сидел, весь в слезах, мальчик-подросток. Его уши закрывали огромные наушники авиадиспетчера, и он раскачивался взад-вперед.

– Это слишком, – повторял он снова и снова, тряся головой.

Его голос звучал, словно со дна океана.

Я присел рядом с ним, но через мгновение из дома выбежала женщина. Мне стоило огромных усилий удержаться и не отпрянуть при ее появлении.

– Вот ты где! – воскликнула она, поднимая мальчика за руку.

– С ним все в порядке? – спросил я.

– Ему сегодня активировали кохлеарные имплантаты, – с гордостью объяснила женщина. – Он только начинает к ним привыкать.

И тут я увидел серебряный диск, вживленный в череп и окруженный коротко остриженными волосами.

– Слишком громко, – взвыл подросток.

По сей день, как мне кажется, он был единственным человеком в этом мире, который понимал, как трудно мне далось возвращение.

Джо

– Знаешь, – говорю я, закрывая за собой дверь конференц-зала, – было бы здорово, если бы ты хоть раз заранее предупредил меня, что собираешься сказать. В целом меня устроит, если ты ограничишься ответами на прямые вопросы вместо спонтанных высказываний.

– Прости. – Эдвард закрывает лицо руками. – Я не хотел.

– Не хотел чего? Взорвать очередную бомбу в зале суда? Довести сестру до слез? Полностью унизить свою мать?

Я смотрю на свой телефон. Джорджи исчезла. Я звонил и писал, но она не отвечает. Только что я видел ее в зале суда, затем Эдвард признался в неверности отца, и она пропала. Я изо всех сил стараюсь убедить себя, что она не могла настолько расстроиться из-за новостей о бывшем муже, чтобы прятаться от меня. Я также изо всех сил стараюсь верить, что сейчас она достаточно счастлива со мной, чтобы просто отмахнуться от боли, вызванной откровением. С другой стороны, она пропустила последнюю серию «Правдивых признаний Эдварда», что не может не радовать.

Я сажусь, ослабляю галстук:

– Итак?..

Эдвард поднимает на меня взгляд:

– Я никогда раньше не видел отца таким, как в ту ночь, когда застал его в трейлере с помощницей. Он перепугался. Боялся, что я все расскажу маме. Он поклялся, что это ошибка, что все случилось лишь раз, сгоряча, и больше не повторится. Не знаю, почему я ему поверил. Когда я вернулся домой, мама сразу поняла, что со мной что-то не так. Она подумала, что мое настроение связано с разговором с отцом о том, что я гей. Поскольку так было проще, я не стал ее разубеждать. Но на следующий день я, как обычно, оплачивал счета и увидел среди них квитанцию из клиники в Конкорде, где делали аборты. Мне стало известно о ней из-за старшеклассницы, с которой в этом году случилась неприятность и которая ездила туда, чтобы избавиться от беременности. Как бы то ни было, к счету была приклеена записка. В ней говорилось: «Благодарим за полную оплату во время визита. Извините, что наша компьютерная система вышла из строя. Высылаем копию квитанции для вашей страховой компании». Я очень удивился, обнаружив счет оттуда, и был уверен, что на почте перепутали адрес, но тут прочитал имя пациентки: Рен Макгроу. Та студентка колледжа, нанятая отцом ухаживать за волками. С которой я застал его занимающимся сексом.

Он выплевывает слова, словно они нанизаны на цепочку между зубами.

– Та самая, про которую он клялся, что это единичный случай. – Эдвард выдавливает смешок. – Так что, думаю, всеобщее почитание моего отца как бога вполне уместно, ведь, судя по всему, он способен на непорочное зачатие.

– Тогда ты и ушел, – произношу я.

Эдвард кивает:

– Всю свою жизнь я переживал, что не смог стать тем сыном, какого он хотел. Но оказалось, что он тоже не такой отец, какого хотел я. Стоит что-то узнать, и ты уже никогда это не забудешь. Каждый раз, когда видел отца, я понимал, что не смогу сдержать злость на него. Но я бы не смог объяснить, почему так себя веду, не расстроив маму или Кару. Поэтому я поехал в Редмонд и приклеил счет за аборт на зеркало в ванной. А потом я ушел.

– Ты не думал о том, что маме будет больно тебя потерять?

– Мне было восемнадцать, – в качестве объяснения говорит Эдвард. – Я вообще ни о чем не думал.

– Эдвард, почему ты это делаешь? Ты хочешь дать напоследок отцу своего рода кармическую пощечину?

Он качает головой:

– На самом деле я думаю, что отец опять оставит за собой последнее слово. Если бы я не знал его лучше, решил бы, что он все это спланировал. После шести лет разлуки мы снова собрались все вместе. Мы вынуждены принимать совместные решения. Кто бы мог подумать, отец наконец-то научил нас действовать как стая.

Хорошая новость заключается в том, что, когда мы возвращаемся в зал суда, я вижу Джорджи и она выглядит не расстроенной, а удовлетворенной. Плохая новость – мне приходится вести перекрестный допрос собственной падчерицы.

Кара выглядит так, словно вот-вот предстанет перед инквизицией. Я подхожу к ней и наклоняюсь вперед.

– Кара, – начинаю я, – ты слышала о парне, который упал в машину для обивки мебели? – (Она хмурится.) – Представляешь, он полностью выздоровел.

У нее вырывается слабый смех, и я подмигиваю.

– Кара, это правда, что один из волков, содержащихся в вольерах твоего отца, потерял лапу?

– Да, он попал в капкан, – отвечает она. – Он отгрыз себе лапу, чтобы освободиться, и мой отец вылечил его, когда все говорили, что тому конец.

– Но этот волк смог бегать на трех лапах, верно?

– Ну да.

– И с тремя лапами он мог добывать себе пищу?

– Да.

– И держаться вместе со стаей?

– Да.

– И общаться с другими волками в стае?

– Конечно.

– Но ведь с твоим отцом все обстоит иначе. С такими травмами он не сможет делать то, что принято считать осмысленной жизнью? – спрашиваю я.

– Я уже говорила, – упрямо отвечает Кара, – для него любая жизнь имеет смысл. – Произнося это, она старательно не смотрит на Эдварда.

– Врачи твоего отца говорят, что у него почти нет шансов на выздоровление, верно?

– Все не так просто, как они пытаются представить, – настаивает Кара. – Мой отец – боец. Если кто-то и сможет победить вопреки всему, так это он. Он все время совершает то, чего не могут другие.

Я глубоко вдыхаю, потому что пора переходить к той части перекрестного допроса, которую сложно назвать приятной. Я закрываю глаза, надеясь, что Кара и Джорджи простят меня за то, что я собираюсь сделать. Но сейчас моя главная задача – защищать интересы Эдварда.

– Кара, ты употребляешь спиртное?

Она краснеет:

– Нет.

– Ты когда-нибудь употребляла спиртное?

– Да, – признается Кара.

– Если точнее, в ночь аварии ты была пьяна, верно?

– Всего один бокал…

– Но ты солгала и сказала полиции, что не употребляла спиртного?

– Я боялась, что у меня будут неприятности, – признается Кара.

– Ты позвонила отцу, чтобы он забрал тебя с вечеринки, потому что не хотела ехать домой с выпившими друзьями, правильно?

Кара кивает:

– Мы с папой давно договорились, что, если я когда-нибудь попаду в подобную ситуацию, он не будет осуждать меня за то, что совершила ошибку, если я позвоню ему. Так он мог быть уверен, что я вернусь домой в целости и сохранности.

– Что отец сказал тебе в машине?

Она крепче прижимает руку к телу.

– Я не помню, – говорит Кара, уткнувшись взглядом в колени. – Часть воспоминаний об аварии просто… исчезла. Я помню, что ушла с вечеринки, а следующее воспоминание – врачи «скорой помощи».

– Где ты сейчас живешь? – спрашиваю я.

Смена темы застает Кару врасплох.

– Я… э-э-э… с тобой. И с мамой. Но только потому, что мне все еще нужна помощь после операции.

– До аварии ты жила с отцом?

– Да.

– В последние шесть лет, прошедших после развода, ты жила с обоими родителями, верно?

– Да, – говорит она.

– Я правильно понимаю, что, когда тебе наскучила мать, ты ушла от нее и переехала к отцу?

– Нет, – возражает Кара. – Мама мне не наскучила. Я просто чувствовала… – Она резко замолкает, сообразив, что собирается сказать.

– Продолжай, – мягко настаиваю я.

– Я чувствовала, что, после того как она вышла за тебя замуж и родила близнецов, мне там больше не место, – тихо говорит Кара.

– Значит, ты покинула наш дом и переехала к отцу.

– Ну да, он же мой отец. Что тут такого.

– А что ты можешь сказать насчет тех раз, когда ссорилась с отцом? Ты когда-нибудь оставалась на время у нас?

Кара прикусывает нижнюю губу:

– Всего два раза. Но я всегда возвращалась к нему домой.

– Кара, если твой отец чудесным образом поправится, где ты собираешься жить?

– С ним.

– Но тебе самой еще несколько месяцев нужен будет уход из-за операции на плече. Отец не сможет обеспечить тебе такой уход, не говоря уже о том, что ты будешь не в состоянии помочь ему с реабилитацией…

– Я что-нибудь придумаю.

– Как ты собираешься выплачивать ипотеку? Платить за коммунальные услуги?

Она на мгновение задумывается.

– Я получу деньги по его полису страхования жизни! – торжествующе заявляет она.

– Если он будет жив, тебе ничего не заплатят, – замечаю я. – И это приводит меня к другому вопросу: ты заявляешь, что Эдвард пытался убить вашего отца.

– Потому что так и было. Он выключил аппарат искусственного дыхания.

– Но ведь в таком случае ваш отец умер бы естественной смертью.

Кара качает головой:

– Мой брат пытается убить отца, а я пытаюсь сохранить ему жизнь.

Я смотрю на нее, заранее прося прощения:

– Но разве не правда, что если бы не твое отсутствие здравомыслия, то ваш отец вообще не оказался бы в таком положении?

Я вижу, как глаза Кары удивленно округляются от осознания того, что человек, которому она доверяла, только что вонзил ей нож в спину. Я думаю о еде, которую готовил для нее, о наших разговорах за последние шесть лет. Я узнал имя ее первой влюбленности раньше, чем Джорджи; на моем плече она плакала, когда этот парень начал встречаться с ее лучшей подругой.

Судья говорит Каре, что она может покинуть свидетельское место. Ее верхняя губа дрожит. Я бросаюсь к ней, чтобы обнять или подбодрить словами, но вдруг понимаю, что не могу. В зале суда она противная сторона, враг.

Джорджи заключает дочь в объятия и холодно смотрит на меня поверх головы Кары. Но она должна была знать, что дело может дойти до такого, когда просила меня представлять Эдварда. Что Кара – и не по своей вине – может потерять не одного отца, а сразу двух.

Люк

Когда я работал с биологами-абенаки, изучавшими миграцию диких стай в коридоре реки Святого Лаврентия, я слышал, как старейшина племени устроил разнос двум маленьким мальчикам, потому что их поймали за расписыванием ругательствами задней стены соседского сарая. Кипя от возмущения, старик спросил, почему они это сделали, зная, что так поступать нельзя. Один мальчик ответил: «Дедушка, иногда нам хочется быть хорошими. Но иногда нам хочется быть плохими».

Старейшина сказал, что ему придется подумать над ответом. Он не стал применять силу, жестокость и даже дисциплину. Он обращался с десятилетними детьми как с маленькими взрослыми и вместе с ними пытался разобраться в проблеме и добраться до причины плохого поведения. В тот же вечер после обеда он снова позвал мальчиков к себе.

– Я нашел ответ, – сказал он. – У каждого из вас внутри живут два волка – хороший и плохой, – и они ведут постоянную борьбу. Если выигрывает плохой волк, вы ведете себя плохо. Если побеждает хороший волк, вы ведете себя хорошо.

Мальчики переглянулись.

– Дедушка, – сказал один, – а что надо сделать, чтобы побеждал добрый волк?

Старик перевел взгляд с одного мальчика на другого:

– Победит тот волк, которого ты больше кормишь.

Пожив с волками, я часто вспоминал этот разговор. Когда волки едят тушу, каждому отведено свое место. Шевеля ушами, альфа подскажет, куда встать – она опустит одно ухо плашмя, а другое прижмет назад, – или будет вращать ушами, как закрылками самолета, чтобы направить каждого члена стаи на его место. От младшего члена стаи все равно ожидается, что он будет защищать свою еду, рыча и стоя над ней. Доминирование вовсе не подразумевает, что надо отнимать еду, которую он заслужил; доминирование представляет собой возможность стоять рядом, контролируя расстояние, и не обращать внимания на демонстрацию собственнических инстинктов.

Конечно же, альфа могла забрать еду у любого члена стаи. Но зачем? Ей нужны эти волки низкого ранга, а если морить их голодом, они не смогут защищать семью.

При всем уважении к старейшине племени абенаки, кажется, он упустил небольшую иронию, когда преподавал мальчикам урок. Хороший волк никогда не позволит плохому волку голодать. Он может проверить готовность защищать еду, но ради стаи позаботится о том, чтобы плохой волк выжил.

Кара

Когда судья объявляет двухчасовой перерыв на ланч, чтобы поесть и сходить к мессе, я вскакиваю и пулей вылетаю из зала суда, потому что еще немного – и кого-нибудь стукну. В конце концов, далеко не каждый день тебя радуют новостями, что отец изменял матери, и не каждый день отчим прилюдно разделывает тебя в пух и прах. Не разбирая дороги, я бегу вверх по лестнице, спиной чувствуя погоню, и дергаю за все дверные ручки подряд, пока одна не поддается.

В комнате я усаживаюсь на стол для совещаний и подтягиваю к груди колени.

Хуже всего то, что Джо сказал правду. Если бы не я, отец не лежал бы сейчас на больничной койке. Он бы просто никуда в тот вечер не поехал. В каком-то другом, лучшем мире он по-прежнему ухаживает за попавшими в неволю волками вместе с жизнерадостной, послушной дочерью.

Дверная ручка поворачивается, и неожиданно передо мной возникает Эдвард.

– Если ты хотела спрятаться, – говорит он, – надо запирать дверь. Учись у меня.

– Ты последний человек, которого я хочу сейчас видеть.

– Ну, тебя все ищут. Мама думает, что ты опять перевозбудилась и сбежала. Джо чувствует себя отвратительно, но он лишь делал свою работу. А твой адвокат… Черт, я даже не знаю! Может, она пошла готовить козий сыр или что-то в этом роде.

Против воли у меня вырывается смех, как газированные пузырьки эмоции.

– Прекрати, – прошу я.

– Что прекратить?

– Мне проще, когда я могу ненавидеть тебя, – признаю я.

– Тебе не за что меня ненавидеть, – говорит Эдвард. – Мы на одной стороне, Кара. Мы оба хотим выполнить желание отца. Только у каждого из нас свое представление о том, чего он хотел бы.

– Почему ты не можешь подождать пару месяцев? И тогда, если ничего не изменится, ты все равно сделаешь, что хочешь. А вот в другую сторону это не работает. Если ты сейчас отключишь его от системы жизнеобеспечения, мы уже никогда не узнаем, мог ли он поправиться.

Эдвард запрыгивает на стол рядом со мной:

– За месяц ничего не изменится.

Я могу перечислить столько всего, что поменяется через месяц. С меня снимут повязку. Я вернусь в школу. Может быть, я даже привыкну к тому, что Эдвард вернулся в Бересфорд.

Я понимаю, что сейчас мы ведем разговор, от которого Эдвард отказался перед тем, как отключил аппарат. Так что это тоже изменилось.

Я поднимаю на него взгляд:

– Мне жаль, что тебя арестовали и посадили в тюрьму.

В ответ он ухмыляется:

– Неправда.

Я пинаю его ногу, раскачивающуюся в такт с моей:

– Ну… может быть, самую малость.

Когда я была маленькой, через город проезжала окружная ярмарка. Родители взяли нас с собой и купили билеты на аттракционы, хотя я до смерти их боялась. Именно Эдвард убедил меня прокатиться на карусели. Он усадил меня на деревянную лошадку и заверил, что она волшебная и может превратиться подо мной в настоящую, но при условии, что я не буду смотреть вниз. Поэтому я не смотрела. Я уставилась на вертящуюся толпу и выискивала глазами брата. Даже когда у меня начинала кружиться голова или казалось, что вот-вот стошнит, круг заканчивался, и Эдвард снова оказывался рядом. Через некоторое время я перестала думать о волшебной лошади и даже о том, как мне страшно, и вместо этого превратила поиск Эдварда в игру.

Наверное, такой и должна быть семья. Карусель, снова и снова возвращающаяся в одно место.

– Эдвард, – говорю я, – можешь меня подвезти?

Если мама и Джо удивляются, узнав, что к отцу меня отвезет Эдвард, то хорошо это скрывают. Ехать всего пятнадцать минут, но поездка кажется намного длиннее. Невзрачная прокатная машина совсем не похожа на старую развалюху Эдварда, а у меня за спиной нет рюкзака, но мы слаженно заняли те же места, как и в детстве, когда брат возил меня в школу. Я переключаю радио, пока не нахожу франко-канадскую волну. Хотя Эдвард шесть лет изучал французский в школе, обычно он развлекался, притворяясь, что переводит для меня скандальные новости о золотой рыбке, найденной в общественном питьевом фонтанчике, или о домашнем осле по кличке Мистер Лефо, которого случайно избрали в городскую комиссию. Я жду, что брат снова начнет переводить, но он только хмурится и переключает на классический рок.

У больницы Эдвард подъезжает к парадному входу.

– А ты разве не пойдешь? – спрашиваю я.

Он качает головой:

– Зайду попозже.

Забавно. Все годы, пока Эдвард отсутствовал, я никогда не чувствовала себя одинокой. Но теперь, после его возвращения, когда я смотрю на отъезжающую машину, меня охватывает грусть.

Медсестры в отделении интенсивной терапии здороваются со мной и расспрашивают, не болит ли плечо. Они сообщают, что мой отец хорошо себя вел, но я не проникаюсь шуткой, поэтому натянуто улыбаюсь и иду в палату.

Он лежит в той же позе, что и при прошлом моем посещении: руки уложены поверх тонкого одеяла, голова запрокинута на подушку.

Здесь отвратительные подушки. Я знаю по собственному опыту. Они слишком пухлые и завернуты в пластиковые наволочки, отчего кожа головы сильно потеет.

Я подхожу к отцу и осторожно поправляю подушку, чтобы шея не выгибалась под таким странным углом.

– Так лучше, правда? – спрашиваю я и присаживаюсь в изножье кровати.

Позади него странная, футуристического вида мешанина из машин и компьютерных мониторов, как будто отец снимается в научно-фантастическом фильме. «Вот было бы здорово!» – думаю я. Если бы он мог общаться, заставляя маленькие зеленые линии на экране подпрыгивать. Крутиться и писать по буквам мое имя.

Пару секунд я на всякий случай внимательно присматриваюсь к мониторам.

В палату входит медсестра. Ее зовут Рита, и у нее есть канарейка по имени Джастин Бибер. На больничном бейдже у нее фотография птицы.

– Здравствуй, Кара, – говорит она. – Как поживаешь? – Потом похлопывает отца по плечу. – А как поживает мой личный Фабио?

Она называет его так из-за прически, вернее, того, что от нее осталось, где волосы не обрили. Наверное, настоящий Фабио – герой с обложки любовного романа, хотя я никогда их не читала. Я знаю его только как парня из рекламы маргарина, которому в другой рекламе врезалась в лицо птица на аттракционе в Диснейленде.

Пока Рита подвешивает новую капельницу, я смотрю на руку отца, лежащую на одеяле, и пытаюсь представить, как она касается женщины, чье лицо уже не могу вызвать из памяти. Я представляю, как он везет ее в клинику на аборт. Она бы сидела на моем обычном месте.

Я наклоняюсь вперед, словно собираясь поцеловать в щеку, но на самом деле пригибаюсь к его уху, чтобы Рита не слышала.

– Пап, – шепчу я, – давай договоримся: я прощу тебя, если ты простишь меня.

И тут он открывает глаза.

– Боже мой! – кричу я.

Встревоженная Рита опускает взгляд на отца. Она тянется к интеркому за кроватью и вызывает сестринский пост.

– Нам нужен невролог, – говорит она.

– Папочка!

Я встаю с кровати и обхожу изножье, чтобы сесть поближе к нему. Взгляд отца скользит влево, когда я иду в этом направлении.

– Вы же это видели, да? – спрашиваю я Риту. – Как он следил за мной взглядом? – Я обхватываю руками его щеки. – Ты меня слышишь?

Его глаза не отрываются от моих. Я успела забыть, какого голубого они цвета, такого яркого и ясного, что смотреть в них больно, как на небо утром после снегопада.

– Я борюсь за тебя, – говорю я. – Я не сдамся, если ты не сдашься.

Голова отца свешивается набок, глаза закрываются.

– Папа! – кричу я. – Папочка!

Я плачу и трясу его, но он не отвечает. Даже после прихода доктора Сент-Клэра и всех проведенных им тестов отец не реагирует.

Но на пятнадцать секунд – пятнадцать восхитительных секунд! – он ожил.

Когда я сбегаю вниз, на десять минут позже запланированной встречи, мать уже расхаживает по больничному вестибюлю.

– Ты опоздаешь в суд, – говорит она, но я бросаюсь в ее объятия.

– Он проснулся, – говорю я. – Он проснулся и посмотрел на меня!

Мама не сразу меня понимает.

– Что? Только что?

Она хватает меня за руку и бежит к лифту.

Я останавливаю ее:

– Он совсем ненадолго очнулся. Но в палате была медсестра, и она все видела. Он смотрел прямо на меня, и его взгляд следовал за мной, когда я обошла кровать, и я видела, он пытается мне что-то сказать… – Я замолкаю, крепко обнимая ее за шею. – Я же говорила!

Мама достает из кармана мобильный и набирает номер:

– Расскажи Цирконии.

Вот почему я влетаю в зал суда с опозданием на двадцать минут, как раз когда судья Лапьер говорит:

– Мисс Нотч, насколько я понимаю, вы хотите что-то сказать.

– Да, Ваша честь. Я хочу снова вызвать своего клиента и нового свидетеля. Появились новые доказательства. Я считаю, что суд должен их выслушать.

Поднимается Джо.

– Вы завершили изложение своих доводов, – возражает он.

– Судья, мы решаем вопрос жизни или смерти человека. Несколько минут назад обстоятельства изменились, иначе я бы предупредила о них заранее.

– Разрешаю, – говорит судья.

И я снова поднимаюсь на свидетельское место.

– Кара, куда ты ездила во время перерыва на ланч? – спрашивает Циркония.

– Навестить отца в больнице.

– Что случилось, когда ты вошла в его палату?

Отвечая, я не отрываю взгляда от Эдварда, словно рассказываю ему, а не судье.

– Мой отец лежал на кровати, как обычно, как будто спал. Его глаза были закрыты, и он не двигался. Но на этот раз, когда я заговорила с ним, он открыл глаза.

У Эдварда отвисает челюсть. Джо сразу же наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо.

– Можешь нам показать, как это было?

Я закрываю глаза, а потом резко открываю их, словно ожившая кукла.

– Что произошло дальше?

– Я не могла поверить тому, что вижу, – рассказываю я. – Я встала и обошла кровать, а он все смотрел на меня, пока я снова не села рядом с ним. Он все время наблюдал за мной.

– А потом? – спрашивает Циркония.

– Потом его глаза закрылись, – заканчиваю я, – и он снова заснул.

Джо откидывается на спинку стула, скрестив на груди руки. Я уверена, он считает, что это очередная отчаянная сказка в надежде на чудо, последняя попытка склонить судью в свою пользу. Дело в том, что это не сказка. Это произошло на самом деле и должно что-то значить.

– Очевидно, мистер Нг считает, что тебе невероятно повезло стать свидетелем пробуждения отца, – говорит Циркония. – Кто-нибудь может подтвердить твой рассказ?

Я указываю на Риту – она сидит на заднем ряду галереи. На ней по-прежнему больничная форма и бейдж.

– Да, – отвечаю я. – Она.

Люк

Самое трудное при возвращении в мир людей – заново научиться эмоциям. Все поступки волка продиктованы практичными, простыми причинами. Здесь нет пренебрежения, никто не говорит одно, имея в виду другое, нет намеков. Драки между волками вспыхивают по двум причинам: семья и территория. Людьми движет эго; у волков нет для него места, и они в буквальном смысле сгоняют с вас спесь. Мир для волка заключается в понимании, знаниях, уважении… Люди же отбросили многие эти атрибуты наряду с благодарностью природе.

Коренные народы Америки знают, что волки – зеркальное отражение людей. Они показывают наши сильные и слабые стороны. Если мы не будем уважать нашу территорию, на нее вторгнутся волки. Если мы не будем присматривать за детьми, не будем ценить знания, накопленные старшим поколением, если станем раскидывать повсюду мусор, волки нарушат границы, чтобы указать на наши ошибки. Волк – связующее звено в экосистеме. В дикой природе волки контролируют популяцию добычи, причем не только следят за численностью, но и вынуждают повышать навыки воспитания. Если поблизости живут волки, другие животные будут реже замерзать до смерти, потому что скот запирают на ночь в помещении, или животные прячутся в кустах или собираются в кучу вокруг молодняка, чтобы согреть и защитить от угрозы.

Когда я жил с волками, то гордился своим отражением.

Но когда я вернулся, всегда меркнул по сравнению с ним.

Эдвард

Я провел столько часов в больничной палате отца, почти без сна, а он открыл глаза, когда меня там не было.

Просто история моей жизни.

Джо уже попросил перерыв, чтобы поговорить с доктором Сент-Клэром, и сказал, что я не должен верить всему, что вижу, и Кара тоже.

– Безусловно, это доказательство, но оно ничего не значит без пояснения врачей, – сказал он.

И все же.

Что, если бы при пробуждении отца в палате оказался я? Что бы я ему сказал?

Что бы он сказал мне?

Интересно, считаются ли разговоры, которых никогда не было, если тысячу раз прокручивать их в голове?

На свидетельское место поднимается Рита Чарницки и перечисляет все свои медицинские квалификации и стаж в отделении интенсивной терапии.

– Я проверяла капельницу, – рассказывает она. – Дочь мистера Уоррена была в палате и разговаривала с ним.

– Вы оценили состояние вашего пациента, когда вошли в палату?

– Да, – говорит Рита. – Он был без сознания, по всем признакам в вегетативном состоянии.

– Что произошло потом? – спрашивает адвокат Кары.

– Когда дочь разговаривала с ним, мистер Уоррен открыл глаза.

– То есть он очнулся?

– Не в том смысле, в каком вы думаете. – Медсестра колеблется. – Большинство пациентов в вегетативном состоянии открывают глаза, когда бодрствуют, и закрывают, когда спят. Но они все равно не осознают себя и свое окружение и совершенно на них не реагируют.

– Так что же сделало это событие примечательным? – спрашивает адвокат.

– Дочь мистера Уоррена сразу же встала и переместилась от изножья к боку кровати. И мистер Уоррен, казалось, проследил за ней взглядом, прежде чем снова закрыл глаза. Это называется слежением, а с пациентами в вегетативном состоянии такого не происходит.

– Что вы сделали?

– Я сразу же отправила сообщение в неврологическое отделение, и они попытались снова добиться реакции от мистера Уоррена. Прикасались к пальцам на ногах, нажимали под ногти и обращались к нему по имени, но он не отвечал.

– Мисс Чарницки, вы слышали показания Кары. Она как-то преувеличила реакцию мистера Уоррена?

Медсестра качает головой:

– Я сама это видела.

– У меня больше нет вопросов, – сообщает Циркония.

– Мистер Нг? – спрашивает судья. – Вы хотите провести перекрестный допрос свидетеля?

– Нет, – говорит Джо, вставая. – Но я хотел бы вызвать одного из предыдущих свидетелей. Доктора Сент-Клэра.

Нейрохирург не выглядит счастливым оттого, что его снова вызвали в суд. Он постукивает пальцами по перилам ограждения свидетельского места, будто его оторвали от важного дела и ему не терпится вернуться.

– Благодарю вас, доктор, что нашли для нас время, – начинает Джо. – Сегодня был насыщенный день.

– Очевидно, – отвечает доктор.

– У вас была возможность осмотреть мистера Уоррена, после того как вы давали показания сегодня утром?

– Да.

– Что-нибудь изменилось в его состоянии?

Доктор Сент-Клэр шумно втягивает воздух:

– Можно сказать, что в нем проявилось несоответствие. Очевидно, мистер Уоррен сегодня днем открыл глаза.

– Что это означает?

– К сожалению, не слишком много. Пациенты, находящиеся в вегетативном состоянии, не осознают себя и своего окружения. Они не реагируют на раздражители, кроме рефлексов. Они не понимают речи и не контролируют функцию мочевого пузыря и кишечника. Они периодически бодрствуют, но не осознают этого. Мы называем это состояние «бессознательностью с открытыми глазами», и именно это, по-видимому, произошло сегодня с мистером Уорреном. Как и у многих пациентов в вегетативном состоянии, его глаза открылись на стимуляцию голосом, но это не означает, что он пришел в сознание.

– Могут ли пациенты в вегетативном состоянии следить глазами за движущимися объектами?

– Нет, – говорит доктор Сент-Клэр. – Это открытие было бы доказательством осознанности и предполагало бы наличие минимально сознательного состояния.

– Какие симптомы будут наблюдаться у пациента в минимально сознательном состоянии?

– Он демонстрирует осознание себя и окружающей среды. Пациент может выполнять простые указания, улыбаться, плакать и следить глазами за движением.

– Согласно показаниям мисс Чарницки и Кары, получается, что у мистера Уоррена наблюдался последний признак?

Доктор Сент-Клэр качает головой:

– Мы думаем, что действие, истолкованное как движение глаз, на самом деле было мышечным рефлексом при закрывании глаз. Закатывание глаз, если можно так выразиться, а не слежение. С тех пор как мы узнали о реакции, мы неоднократно пытались снова вызвать ее у мистера Уоррена, но ничего не вышло. Не подействовали ни шум, ни прикосновение, ни другие раздражители. Травмы, полученные мистером Уорреном в аварии, то есть повреждения ствола головного мозга, говорят о том, что сейчас он никак не может быть в сознании. Хотя он открыл глаза, в этом движении не было осознанности. Это рефлексивное поведение и не оправдывает изменения диагноза до минимально сознательного состояния.

– Что вы скажете Каре, если она будет опровергать вашу интерпретацию произошедшего? – спрашивает Джо.

Доктор смотрит на мою сестру, и впервые с тех пор, как он занял место для дачи показаний, я тоже. Лицо Кары померкло, словно падающая звезда на излете пути.

– В вегетативном состоянии пациенты часто демонстрируют автоматическое поведение, например открывают и закрывают глаза, у них появляется блуждающий взгляд или гримаса. Члены семьи ошибочно принимают их за осознанное поведение. Когда близкий человек страдает от такой тяжелой травмы, люди хватаются за любой намек на то, что он остался той же личностью, пусть и погребенной под слоями сна. Работа Кары, как дочери мистера Уоррена, – надеяться на лучшее. Но моя работа, как нейрохирурга, состоит в том, чтобы подготовить ее к худшему. А суть в том, что у пациента в таком вегетативном состоянии, как у мистера Уоррена, очень мрачный прогноз с небольшим шансом на осмысленное выздоровление, который со временем еще больше уменьшается.

– Спасибо, – произносит Джо. – Свидетель ваш.

Циркония обнимает Кару за плечи. Она не убирает руку и даже не встает, чтобы допросить нейрохирурга.

– Можете ли вы заявить, вне всякого разумного сомнения, что мистер Уоррен не обладает когнитивными функциями?

– Напротив, я могу точно сказать, что у него сохранилось сознание. Мы видим это на ЭЭГ. Но я также могу сказать, что повреждения ствола мозга не позволяют мистеру Уоррену получить к нему доступ.

– Существует ли какой-нибудь объективный научный тест, который можно провести, чтобы определить, было ли движение глаз мистера Уоррена умышленным? Пытался ли он выйти на связь?

– Нет.

– То есть, по сути, вы пытаетесь угадать, что у него в голове.

Доктор Сент-Клэр поднимает брови:

– Вообще-то, мисс Нотч, как раз для этого я и получал диплом.

Когда судья объявляет небольшой перерыв перед показаниями Хелен Бедд, временного опекуна, я подхожу к Каре. Ее адвокат держит в руках пару больничных, улучшающих кровообращение носков, которые медсестры надевают отцу.

– Это все, что ты смогла найти? – спрашивает Циркония.

Кара кивает:

– Я не знаю, куда делась одежда, которая была на нем в ночь аварии.

Адвокат сжимает носки в кулаках и закрывает глаза.

– Я ничего не чувствую, – говорит она.

– Это хорошо, да? – спрашивает Кара.

– Что ж, конечно, неплохо. Это может означать, что он еще не перешел черту нашего мира. С другой стороны, вполне возможно, что у меня лучше получается с животными.

– Извините, – вмешиваюсь я. – Могу я поговорить с сестрой?

Циркония и мать смотрят на Кару, ожидая ее решения. Она кивает, и они удаляются по проходу, оставляя нас одних за столом.

– Я ничего не придумывала, – говорит Кара.

– Я знаю. Я тебе верю.

– И мне все равно, если доктор Сент-Клэр считает, будто с медицинской точки зрения ничего значимого не произошло. Это было очень важно для меня.

Я смотрю на нее:

– Я тут подумал… Что, если бы это случилось, когда мы оба были здесь, в суде? Ведь все заняло меньше минуты, это совсем недолго. Вдруг бы отец открыл глаза, а тебя не оказалось рядом и ты бы ничего не узнала?

– Может быть, так уже случалось, – говорит Кара.

– А может, нет. – Мой голос смягчается. – Я пытаюсь сказать… Я рад, что ты была там, когда это произошло.

Кара долго смотрит на меня. У нас глаза одного цвета. Почему я раньше не замечал? Она сжимает мое предплечье:

– Эдвард, а что, если мы просто договоримся вместе заботиться об отце? Пойдем к судье и скажем, что не нужно выбирать между нами?

Я отстраняюсь от нее:

– Но ведь мы все равно добиваемся разных результатов.

Она недоуменно моргает:

– Ты хочешь сказать, что даже после того, как папа открыл глаза, все равно хочешь отключить его от системы жизнеобеспечения?

– Ты же слышала, что сказал врач. У отца был рефлекс, а не реакция. Как икота. Он не мог контролировать движения. И он бы даже не смог открыть глаза, если бы за него не дышала машина. – Я качаю головой. – Я тоже хочу верить, что ты наблюдала нечто большее. Но наука превосходит догадки.

Кара съеживается на стуле:

– Как ты можешь так со мной поступать?

– Как поступать?

– Заставлять меня думать, что ты на моей стороне, а затем обрубать всю надежду?

– Это моя работа, – говорю я.

– Портить мою жизнь?

– Нет. Злить и выводить из себя. Раздражать. Обращаться с тобой так, как никто другой не посмеет. – Я встаю. – Быть твоим братом.

Люк

Желая рассказать историю, абенаки могут начать ее по-разному. Можно сказать «Ваджи мьясаик» – в самом начале. Или «Ндалгоммек» – все мои родственники. Либо же можно начать с извинений: «Анхалдамавикв касси палилавалиакв», что значит «Прости, если обидел тебя в прошлом году».

Любое вступление подойдет, когда я вернусь в мир людей.

Хотя я постепенно привыкал к звукам и запахам, перестал пригибаться каждый раз, когда из-за угла с ревом выворачивала машина, и снова начал есть стейк с ножом и вилкой, между жизнью в дикой природе и жизнью среди людей по-прежнему возникали спонтанные разрывы. Если существовать на грани выживания, как на натянутом канате без подстраховки, трудно заново привыкать к твердой почве под ногами. Я не мог притупить острый инстинкт, развившийся за время жизни с волками. Если мы с семьей шли прогуляться, хотя бы в «Макдоналдс», я обязательно садился так, чтобы оказаться между детьми и остальными посетителями. Я сидел к ним боком, пока они ели гамбургеры, потому что боялся пропустить угрозу, повернувшись спиной к незнакомым людям.

Когда дочь пригласила переночевать школьную подругу, я неожиданно для себя обнаружил, что роюсь в розовой спортивной сумке двенадцатилетней девочки в поисках того, что могло бы навредить Каре. Когда Эдвард уезжал в школу, иногда я следовал за ним на грузовике, желая убедиться, что он доберется до места. Когда Джорджи уходила по делам, я расспрашивал ее о том, куда она направляется, потому как жил в постоянном страхе, что с ней может случиться беда, а меня не будет рядом, чтобы помочь. Я походил на солдата, которому в каждой ситуации мерещились отголоски войны, потому как он знал: в любую секунду может случиться непоправимое. Я чувствовал себя счастливым, только когда вся семья собиралась дома за запертыми дверями.

Первым выученным мной абенакским словом стало старое название озера Шапмлейн – Битавбагок. Его буквальный перевод – «междуводье». После возвращения из Квебека я считал, что мой адрес должен звучать как «Битавкдакинна». Я не настолько хорошо знаю абенаки, чтобы утверждать, что это настоящее слово, но в моем представлении оно означает «междумирье».

Я стал мостом между миром природы и миром людей. Я мог жить в обоих мирах, но не принадлежал ни к одному из них. Половина сердца жила с дикими волками, другая половина – с моей семьей.

Сами подумайте: нельзя выжить с половиной сердца.

Хелен

Ваша честь.

Меня зовут Хелен Бедд.

Я работаю адвокатом и опекуном в Нью-Гэмпширском управлении общественного попечительства. Я занимаюсь юридической практикой уже пятнадцать лет, а десять лет до этого проработала дипломированной медсестрой. За эти годы я побывала временным или постоянным опекуном более двухсот пятидесяти пациентов.

Получив это назначение и учитывая ускоренный характер слушаний, я сразу же поговорила со всеми сторонами. Медицинский персонал Мемориальной больницы Бересфорда рассказал мне, по сути, то же самое, что озвучил сегодня доктор Сент-Клэр. У мистера Уоррена почти нет шансов на улучшение. Несомненно, тот факт, что мистер Уоррен открыл сегодня глаза, стал веским доводом для Кары, но мое медицинское образование и показания доктора Сент-Клэра подтверждают печальный вывод, что, вероятнее всего, она наблюдала бессознательный рефлекс, не говорящий о возвращении сознания.

При подготовке к сегодняшнему слушанию я также поговорила с Карой и Эдвардом Уоррен. Оба ребенка глубоко любят отца, несмотря на разногласия по поводу необходимой ему медицинской помощи и прогнозов. Жизнь семнадцатилетней Кары вращается вокруг отца. Он солнце в ее солнечной системе. Их отношения были чрезвычайно близкими, как это часто бывает с детьми после развода, когда они особенно крепко привязываются к одному из родителей. Я не сомневаюсь, что Кара взяла на себя взрослые обязанности, учитывая уникальный образ жизни и работу ее отца. Однако я также была вынужден сделать вывод, что она действует с эмоциональной точки зрения, а не с реалистической. Из-за ее эмоциональных и физических травм после аварии она не может принять правду о состоянии отца, и не важно, кто пытается донести до нее эту реальность – брат, врачи или социальный работник в больнице. Хотя Кара никаким образом не виновата в аварии, полагаю, что все же ее страстное желание сохранить папе жизнь любой ценой отчасти вызвано остаточным чувством вины. Я нахожу ее искреннюю надежду на выздоровление отца очень трогательной, но также вижу в ней подтверждение незрелости семнадцатилетней девушки и того факта, что она не желает принимать действительность, которая ее не устраивает.

С другой стороны, Эдвард – единственный живой родственник мистера Уоррена, достигший совершеннолетия. Он смог предъявить подписанный отцом документ, где говорится, что Эдвард назначается доверенным по медицинским вопросам, и я придаю большее значение тому факту, что из двух своих детей мистер Уоррен говорил о том, как поступить в подобной ситуации, только с Эдвардом. Однако Эдвард уже шесть лет живет отдельно от отца. Сегодня в суде всплыли новые подробности, которые лучше объясняют его опрометчивое решение бросить семью в восемнадцать лет. Я считаю, что Эдварду пока довольно трудно отделить гнев на отца от своих нынешних действий, которые привели к крайне опрометчивому решению, принятому без обсуждения с сестрой, и еще более необдуманному решению взять дело в свои руки, когда прекращение жизнеобеспечения пошло не по плану. В этом отношении Эдварду предстоит серьезно повзрослеть. Учитывая его склонность к импульсивным действиям, остается только догадываться, насколько он на самом деле думал о желаниях отца.

Перед нами уникальный случай. Обычно суд по делам о наследстве оказывается вовлеченным в дела об опеке, когда никто не хочет брать на себя ответственность и принимать трудные решения. В данном случае у нас два очень разных человека, и оба хотят получить эту позицию. Но у нас также есть кое-что, чего не было у большинства моих подопечных: письменные свидетельства и видеозаписи самого Люка Уоррена. Автобиография и бесчисленные часы записей, как телевизионных, так и любительских, где его можно увидеть в своей стихии, дают полное представление о том, каким человеком он был и чего ждал бы от того, кто принимает за него решения. Меня впечатлило, как далеко дети Люка Уоррена готовы зайти ради отца. Меня также впечатлила жизнь мистера Уоррена и его огромные достижения. Меня впечатлил дух приключений, живущий в главах его книги и запечатленный на камере. Все встречавшиеся с ним журналисты не упускают случая упомянуть о том чувстве восторга и постоянной игре адреналина, которые были частью общения с мистером Уорреном.

Все это указывает на человека, которому в лучшем случае не понравится мысль о том, чтобы остаться прикованным к постели.

И все же.

Люк Уоррен, представший перед миром, был лишь одной гранью этого человека. Если читать его книгу между строк, можно разглядеть тень другой истории. Герой его автобиографии вовсе не герой. Он неудачник – он не может жить с животными, перед которыми преклоняется, и, что наиболее важно, не может соблюдать их кодекс поведения вдали от них. Мы слышали, что Кара и Эдвард говорили в своих показаниях: семья для волка важнее всего. Но мистер Уоррен бросил свою семью в буквальном смысле, когда ушел в леса Квебека, и в переносном, когда вступил во внебрачную связь, которая привела к прерванной беременности.

Мне не довелось разговаривать с мистером Уорреном лично. Но мне кажется, ему было больно понимать, что первым порывом сына при столкновении с неприятностями стал уход из дома. Волк не спускает глаз с потомства.

С другой стороны, идеализм Кары берет начало из принципа, что семья важнее всего. Есть лишь небольшая вероятность, что мистер Уоррен выживет, но Кара борется за нее так страстно просто потому, что не представляет себе жизнь без отца. И если мистеру Уоррену посчастливится стать очередным медицинским чудом, невозможным с точки зрения науки, я думаю, он с восторгом ухватится за второй шанс. Не только на жизнь, но и на то, чтобы продолжать быть отцом.

По этой причине я считаю, что убеждения Кары совпадают с сокровенными желаниями мистера Уоррена. Я настоятельно прошу суд назначить Кару Уоррен опекуном и позволить ей принять подходящие меры для лечения ее отца.

Люк

После серии эпизодов «Планеты животных» мне позвонил биолог из окрестностей Йеллоустоуна. В лесу нашли труп туриста, обглоданный волками. Находка напугала местное население, хотя оно давно смирилось с тем, что в Скалистых горах поддерживают популяцию диких волков.

Некоторые исследователи считают, что волки убивают ради забавы, но я сомневаюсь в их доводах. Я никогда не видел, чтобы волки вели себя так по отношению к другим хищникам, к которым они причисляют и людей. Поведение стаи совсем не наводит на мысли, что волки предпочтут первую попавшуюся еду, а не тщательно выбранную.

Так почему же волки напали на человека, хотя я клялся, что они на такое не способны?

Я вылетел в Йеллоустоун.

Местность, где погиб турист, расчистили под лесоповал. По сути, там и леса уже не осталось. Без естественного укрытия и растительности поголовье добычи – в основном оленей и лосей – стремительно уменьшалось. Поэтому волки начали ловить в реках лосося.

Я вернулся домой и проверил догадку на одной стае в Редмонде. Я начал кормить их одной рыбой вместо мяса. В отличие от туши животного, где химические вещества, содержащиеся в мясе и внутренних органах, придают пище эмоциональную ценность, теперь все члены стаи получали одинаковую еду.

Среди волков воцарился социализм. Исчезла иерархия в еде, и никто не следил, чтобы волки, находившиеся на разных ступенях, получали разные виды мяса. Через несколько месяцев стая распалась. Я не мог выделить в ней альфа- или бета-волков. Напрочь исчезла дисциплина. Каждый волк был сам за себя и делал все, что ему заблагорассудится. Вместо семьи они стали бандой.

Я думаю, причина, почему стая в Йеллоустоуне напала на туриста, проста: их естественные запасы пищи иссякли и единственной доступной едой для них стал тот, кто непреднамеренно уничтожил иерархию. Они убили ничего не подозревавшего бедолагу, потому что среди них не оказалось волка, который мог бы им запретить.

Иногда так случается со стаей. Приходится погрузиться в полный хаос, прежде чем появится новый лидер.

Кара

Казалось бы, получив одобрение временного опекуна, я должна прыгать от радости, но тут судья совершает нечто неожиданное.

Он назначает выездную сессию.

В итоге я стою рядом с братом у стеклянного окна палаты интенсивной терапии, наблюдая, как судья ведет односторонний разговор с нашим бессознательным отцом.

Джо уехал на лифте проводить мать – ей пора домой, чтобы забрать близнецов с остановки школьного автобуса. Циркония в комнате для посетителей разговаривает с собакой-терапевтом.

– Как думаешь, что говорит Лапьер? – спрашивает Эдвард.

– Читает молитву? – предполагаю я.

– Может быть, ему нужно своими глазами увидеть, как выглядит вегетативное состояние.

– А может, он надеется застать тот миг, когда отец снова придет в себя, – возражаю я.

– Откроет глаза, – поправляет Эдвард.

– Это то же самое.

– Кара, это не так, – заявляет он, нависая надо мной.

Мать часто говорила о скачках роста Эдварда. Раньше я думала, это значит, что Эдвард взял и вырос за ночь, как растения, которые она держала на кухне. Я боялась, что он станет слишком высоким для нашего дома, и где мы тогда будем его держать?

Арман Лапьер поднимается со стула у постели отца. Он выходит в коридор как раз в ту минуту, когда из лифта появляется Джо. Циркония спешит к нам из комнаты для посетителей.

– Ровно в девять, – объявляет судья и удаляется.

Циркония отводит меня в сторону:

– Ты молодец. На данный момент ты сделала все, что от тебя зависит. Учитывая, что Лапьер – католик и склонен выбирать жизнь, а также одобрение временного опекуна, твое положение выглядит очень убедительно.

В ответ я обнимаю ее:

– Спасибо. За все.

– Не за что. – Она улыбается. – Тебя подвезти домой?

– Я подкину ее, – говорит Джо.

Неожиданно я понимаю, что они с братом стоят довольно близко и слышат наш с Цирконией разговор. Я хотела выиграть дело. Так почему же мне сейчас так плохо?

– Я еще немного посижу здесь. – Эдвард кивком указывает на палату отца.

– Ты мне позвонишь…

– Да, – говорит он. – Если что-то произойдет.

– Если он снова проснется…

Но Джо уже подталкивает меня к лифту. Двери за нами закрываются. Последнее, что я вижу, – Эдвард, сидящий у постели отца.

Я смотрю, как загораются номера этажей, пока лифт опускается, словно обратный отсчет при запуске ракеты.

– А что будет, если я проиграю? – спрашиваю я.

Джо выглядит удивленным:

– Твой адвокат считает, что дело в шляпе.

– Ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов, – цитирую я.

– Да, – улыбается Джо. – Эта фраза уже звучала сегодня в суде.

Я бросаю на него резкий взгляд:

– И я тоже помню сегодняшний перекрестный допрос.

По крайней мере, у него хватает совести немного покраснеть.

– Как насчет того, чтобы оставить сегодняшние события в прошлом?

Мы скрепляем договор рукопожатием, но Джо не отпускает мою руку.

– Если ты не выиграешь дело, – мягко говорит он, – опекуном станет Эдвард. Он снова назначит время для отключения аппаратов и пожертвования органов. Ты можешь присутствовать. И если хочешь, Кара, я буду рядом.

У меня сжимается горло.

– Ладно, – говорю я.

Когда лифт останавливается в вестибюле и открывает двери, взгляду предстает мужчина, обнимающий плачущую девушку. По возрасту она годится ему в дочери. Одна из сотен грустных историй, рожденных в стенах этого здания.

В детстве брат как-то сказал, что способен уменьшить меня до размеров муравья. Он сказал, что у нас была еще одна сестра, но он уменьшил ее и нечаянно на нее наступил.

Еще он говорил, что, когда взрослеешь, приходит приглашение на закрытую вечеринку со всеми монстрами и персонажами из фильмов ужасов. Там Чаки распивает кофе. И мумия с обложки книги «Братья Харди», которую я до жути боялась, танцует твист, а Джейсон из «Пятницы, 13-е» подыгрывает на альт-саксофоне. Брат говорил, что можно сколько угодно оставаться на вечеринке и познакомиться со всеми чудищами. Именно поэтому взрослые ничего не боятся.

Раньше я верила всем рассказам брата, потому что он был старше и я думала, он больше знает о мире. Но оказывается, бесстрашие не приходит вместе с взрослением.

Просто взрослые боятся других вещей.

Люк

Мои друзья-абенаки говорят, что, если охотник и медведь проливают кровь друг друга, они становятся одним целым. Что бы ни случилось, после этого охотник никогда не сможет стрелять в медведя, а медведь не будет убивать этого человека.

Мне бы хотелось верить, что это правда.

Что здоровая доля взаимного уважения может стать побочным продуктом пережитого предсмертного опыта.

Эдвард

Я был сложным ребенком. Я просыпался среди ночи от боли в животе, полностью уверенный, что под кроватью живет монстр. Я думал, что мой подоконник облюбовали призраки. Каждый порыв ветра, каждая хрустнувшая ветка превращались в моей голове в вора, который пробирается по крыше, чтобы убить меня. Обычно я просыпался в слезах, и меня успокаивал отец – он как раз возвращался к утру из Редмонда. «А ты знаешь, – сказал он мне однажды в особо раздраженном настроении, – что у тебя в голове всего один стакан воды и в нем запас слез на всю жизнь? Если растратить их впустую, тебе будет нечем плакать по-настоящему, когда потребуется». Он рассказал, что видел восьмилетнего мальчика, который потратил весь свой стакан слез и больше не мог плакать, несмотря ни на что.

С того дня я почти не плакал.

За те три часа, что я просидел у постели отца, он так и не открывает глаз, не моргает и не шевелится. Только капельница постепенно пустеет, а мешок катетера наполняется мочой. Приходит медсестра, чтобы проверить жизненные показатели.

– Тебе нужно разговаривать с ним, – советует она. – Или читать вслух. Ему нравится журнал «Пипл».

Честно говоря, я даже представить не могу, что может вызвать у отца большее отвращение.

– Откуда вы знаете?

Она улыбается:

– Я прочла ему весь номер, вышедший на прошлой неделе, и он не жаловался.

Я жду, пока она выйдет из комнаты, а затем придвигаю стул к постели отца. Неудивительно, что я почти не разговаривал с ним, но опять же я никогда не знал, что сказать. И все же медсестра в чем-то права. Вряд ли мне представится лучшая возможность сказать ему все то, что следовало сказать давным-давно, чем сейчас, когда у него нет иного выбора, кроме как выслушать меня.

– Я тебя не ненавижу, – признаю я, и слова разбивают тишину между нами.

В ответ я слышу мерное сопение аппарата искусственного дыхания. Это неправильно, наши силы не равны.

– Временный опекун сегодня сказала кое-что, что я не могу выбросить из головы. Она сказала, что мой уход сделал тебе больно. А я всегда думал, ты будешь в восторге, потому что наконец избавился от сына, который совсем на тебя не похож. Но оказывается, я ничем от тебя не отличаюсь. Я тоже ушел от семьи и слишком поздно понял, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Мне нет места в Таиланде и не было места здесь. Я просто был… заперт где-то посередине.

Вдох, выдох. Вдох, выдох.

– Я понял кое-что еще. Ты никогда не говорил, что хотел бы видеть меня более спортивным, любящим природу или натуралом. Это я был совершенно уверен, что недотягиваю до нужного уровня. Наверное, потому, что никто не мог равняться с тобой. Так как я мог даже надеяться?

Я смотрю на отца, неподвижного и слабого.

– Я пытаюсь сказать, что винил тебя, хотя все это время проблема была во мне.

Я тянусь к руке отца. Видимо, в последний раз я держал его за руку в самом раннем детстве, потому что абсолютно этого не помню. Как странно начинать и заканчивать отношения в одной и той же точке – маленьким ребенком, изо всех сил цепляющимся за родителя.

– Я позабочусь о Каре. Что бы ни случилось завтра, – обещаю я. – И я хочу, чтобы ты знал: я вернулся насовсем.

Отец не отвечает. Но мысленно я слышу его голос, гулкий и четкий.

Давно пора.

Наконец-то я позволяю себе расплакаться.

Домой я возвращаюсь уже за полночь. Однако вместо того, чтобы рухнуть на кровать или хотя бы на диван, я направляюсь на чердак. Туда я еще не забирался. Телефон служит фонариком, и мне приходится порыться в коробках со старыми налоговыми документами, изъеденной молью одеждой и несколькими DVD-дисками «Планеты животных», а еще – в мусорном ведре, полном моих школьных тетрадей, прежде чем я нахожу то, что ищу. Составленные в углу рамки переложены слоями газет.

Когда я понимаю, что их не выбросили, по телу чистым адреналином разливается волна облегчения. Я несу находку вниз.

Один коридор в доме отца посвящен фотографиям. Почти на всех снимках – Кара, за исключением двух изображений отца с волками и одной совместной фотографии.

Каждый год мама заставляла нас фотографироваться для рождественской открытки. Вдохновение, как правило, посещало ее в августе, и мне приходилось наряжаться в самый толстый и кусачий свитер из своего арсенала. Поскольку снега в августе, естественно, не было, мать заставляла нас позировать со всеми рождественскими атрибутами – шапками, шарфами и варежками, как будто наши родственники и друзья настолько глупы, что не догадаются по пейзажу, какое время года стоит в Новой Англии. Каждый год она вставляла фотографию в рамку и дарила отцу на Рождество. И каждый январь он вешал ее над лестницей.

Я перебираю фотографии нас с Карой. На одной она такая маленькая, что я держу ее на руках. На следующей возле ее щек шелковыми колосьями торчат косички. Вот фотография, где брекеты у меня, а вот – где у нее. И наконец последняя совместная фотография, сделанная перед моим отъездом.

Странно видеть себя шесть лет назад. Я выгляжу жилистым и нервничающим. Я смотрю в камеру, но Кара уставилась на меня.

Я принимаюсь развешивать фотографии вдоль лестницы, снимая школьные портреты Кары. Но я оставляю два снимка отца с волками. Затем отступаю назад, читая развешенную на стене историю.

Последний снимок я помню очень хорошо. Это был последний отпуск, который мы провели всей семьей, перед тем как отец уехал в Квебек. Мы с ним стоим по колено в воде на пляже в Хайаннисе. Мать сидит у него на плечах, а Кара – у меня. Глядя на нас, на загорелые лица, белые зубы, широкие улыбки, ни за что не подумаешь, что через три года отец уйдет в лес. Что у него будет роман на стороне. Что я уйду, ни с кем не попрощавшись. Что произойдет авария, которая изменит все.

Вот что мне нравится в фотографиях. Они напоминают, что когда-то, пусть даже на мгновение, все было идеально.

На следующее утро я просыпаюсь слишком поздно. Я надеваю ту же рубашку, что и накануне, отцовскую клетчатую куртку и присаживаюсь на стул рядом с Джо как раз в тот миг, когда секретарь велит всем встать перед достопочтенным Арманом Лапьером.

– Очень мило с твоей стороны все же прийти, – шепчет Джо.

Долгую минуту судья сидит, опустив голову, и молча дергает себя за волосы.

– За все годы, что я просидел в этом кресле, – наконец произносит он, – мне еще не приходилось вести дела настолько сложного. Не каждый день приходится принимать решение о жизни и смерти. И я также понимаю, что, какое бы решение я ни принял, ему обрадуются не все.

Он делает глубокий вдох и водружает на кончик носа очки.

– Учитывая обстоятельства, тот факт, что Каре всего семнадцать, не имеет для меня значения. Она жила с отцом, их отношения были очень близкими, и сейчас она способна принимать решения не хуже, чем через три месяца. Учитывая, что ее брат отсутствовал целых шесть лет, я считаю, что Кара наравне с Эдвардом может быть опекуном отца. Я не могу сбрасывать со счетов тот факт, что принятое сегодня решение может лишить молодую девушку отца, хотя она черпает огромное утешение просто от сознания, что он все еще часть ее мира, пусть и в вегетативном состоянии. Более того, он находится в таком состоянии всего тринадцать дней.

Однако я также помню о неопровержимом свидетельстве доктора Сент-Клэра, где без каких-либо сомнений говорится, что мистер Уоррен уже не оправится от полученных травм и его состояние продолжит ухудшаться. Если посмотреть на прецеденты, установленные ранее принятыми решениями по похожим делам – Крузан, Скьяво и Квинлан, – суд всегда выбирал смерть. Мистер Уоррен умрет. Вопрос в том – когда. Завтра или через месяц? Через год? Вы хотите, чтобы я принял решение, но для этого мне нужно понять, чего хотел бы сам Люк Уоррен. – Поджав губы, судья продолжает: – Мисс Бедд ознакомилась со следом, который мистер Уоррен оставил на телевидении и в публикациях, и сделала вывод. Но смотреть на публичный образ мистера Уоррена еще не значит видеть человека, стоящего за знаменитостью. И единственное твердое свидетельство того, как и каким образом мистер Уоррен прожил свою жизнь, – это его разговор с сыном, когда он сказал, что в подобной ситуации хотел бы прекратить меры по поддержанию жизни. Разговор, подкрепленный записанным на бумаге указанием и личной подписью. – Он смотрит на меня. – Более того, в водительских правах мистера Уоррена сказано, что он хочет стать донором органов. Мы можем рассматривать эту находку как еще одно доказательство личных желаний. – Судья снимает очки для чтения и поворачивается к Каре. – Милая, я знаю, ты не хочешь расставаться с отцом. Но вчера я провел у его постели час и думаю, ты со мной согласишься – твоего отца больше нет в больнице. Он уже покинул нас. – Лапьер прочищает горло. – По всем перечисленным причинам и после тщательного обдумывания я назначаю постоянным опекуном Эдварда Уоррена.

Никто не спешит поздравлять меня с вынесенным вердиктом. Вокруг Кары образуется небольшой круг поддержки, и я даже не успеваю ничего ей сказать – Джо уводит меня, чтобы заполнить документы, которые нужно отнести в больницу, чтобы назначить день для отключения аппаратов и донорства органов.

В больницу я еду один и там целый час разговариваю с доктором Сент-Клэром и координатором Банка органов. Я подписываю бланки и киваю, как будто принимаю все их рассуждения, повторяя действия, проделанные шесть дней назад. Разница лишь в том, что на сей раз, когда у меня нет необходимости обсуждать решение с Карой, я сам хочу поговорить с ней.

Сестра с мокрым от слез лицом свернулась калачиком на кровати отца. Она даже не поднимается при моем появлении.

– Так и знал, что найду тебя здесь, – говорю я.

– Когда? – спрашивает она.

Я не пытаюсь притворяться, будто не понимаю, о чем речь.

– Завтра.

Кара закрывает глаза.

Я представляю, как она будет лежать здесь всю ночь. Учитывая обстоятельства, вряд ли мать или Джо запретят ей. И даже представить не могу, что ее выгонит кто-нибудь из медсестер реанимационного отделения. Но я также знаю, что здесь неподходящее место для прощания с отцом.

Я лезу в карман и достаю фотографию, которую взял из отцовского бумажника, – ту, где я совсем маленький. Кладу ее под подушку отца, а затем протягиваю Каре руку, приглашая следовать за собой.

– Кара, – говорю я, – тебе нужно кое-что услышать.

Люк

Когда волка изгоняют из стаи, его вынуждают уйти под гнетом и угрозой, указывая, куда именно убираться и как быстро. Иногда проверку членам стаи устраивают просто так, желая убедиться, что все они держат ухо востро и выполняют свою работу – один заманивает, другой остается в засаде, а волк более высокого ранга вовремя остановит других, преградив дорогу.

На самом кончике хребта, над хвостом, расположено маленькое закрытое отверстие с железой, чей запах настолько же уникален, как и отпечаток пальца у людей. С ее помощью волки распознают друг друга. В неволе, поскольку выгоняемый волк не может покинуть вольер, другие члены стаи иногда выгрызают ему эту железу, стирая личность. Волк, потерявший личный запах, теряет статус и часто умирает.

Кого же обычно выселяют? Зависит от обстоятельств. Это может быть член стаи, который больше не выкладывается в полную силу. Или подрастающий волк с ярко выраженными задатками альфы, когда в стае уже есть альфа, справляющийся со своей задачей. Изгнанный волк становится одиночкой. Он живет сам по себе в лесу, охотится на мелких животных и воет другим стаям в ожидании новых вакансий, подходящих для его роли. Одинокий волк обычно обладает свойствами альфы, беты или волка среднего ранга, и нахождение им новой стаи, даже годы спустя, сильно зависит от счастливого стечения обстоятельств. Он не только должен подходить для определенной позиции в стае – для него должно освободиться место.

Могу сказать по опыту, что, когда волки изгоняют члена семьи, он не оглядывается. У людей все не так просто.

Но с другой стороны, волка, изгнанного из стаи, при определенных обстоятельствах можно попросить вернуться. Допустим, стая неожиданно теряет альфу из-за нападения хищника. Ей понадобится другой альфа, чтобы занять место вожака.

Кара

Мы не можем войти в вольеры. Хотя волки, скорее всего, будут держаться от нас на расстоянии, моя повязка подействует на них словно красная тряпка на быка. Они попытаются стянуть ее и вылизать рану. Поэтому мы сидим на пригорке, с другой стороны ограждения, кутаемся в куртки и наблюдаем, как волки наблюдают за нами.

Сидя здесь, я чувствую мрачное утешение. Лучше так, чем лежать на больничной койке отца, прислушиваясь к гудкам аппаратов, словно к тиканью бомбы замедленного действия, и знать, что, когда их выдернут из розетки, отец уйдет. Но тут за каждым углом меня поджидают призраки воспоминаний: вот отец бегает по загону с задней частью оленьей туши, учит волчьих подростков охоте. Отец поднял Сиквлу на плечи, и тот висит пушистой шалью. Отец изображает няню, учит щенков находить и прятаться в вырытую яму для встреч.

Несмотря на то что его волки содержались в неволе, он научил их всему, что необходимо для жизни в дикой природе. Его цель состояла в том, чтобы когда-нибудь выпустить волков в лесах Нью-Гэмпшира, как их выпустили в Йеллоустоуне, где они теперь процветали. Хотя поступало несколько одиночных сообщений о замеченных диких волках, законы запрещали их повторное заселение. Прошло двести лет с тех пор, как волки свободно бродили по штату, но это не мешало отцу позаботиться о том, чтобы любая его стая могла выжить так же, как выживали ее дикие собратья. «Ты знаешь, в чем заключается разница между мечтой и целью? – часто говорил он мне. – У цели есть план».

Забавно, что ему пришлось учить волков быть дикими, в то время как они научили его быть человеком.

Я понимаю, что уже думаю о нем в прошедшем времени.

– Что с ними будет? – спрашиваю я.

Эдвард встречается со мной взглядом:

– Я попрошу Уолтера остаться. Я не собираюсь от них избавляться, если ты об этом.

– Ты ничего не знаешь о волках.

– Я научусь.

Да уж, это будет величайшая ирония судьбы. Скажи я отцу, что в один прекрасный день Эдвард пойдет по его стопам, он бы смеялся до колик.

Я встаю, подхожу ближе и продеваю пальцы в металлические звенья сетки. Первый урок, который преподал мне отец, – никогда так не делать. Не успеешь оглянуться, как подберется волк-сигнальщик и укусит.

Но эти волки меня знают. Кладен трется серебристым боком и лижет мою руку.

– Если подумать, ты могла бы научить меня, – предлагает Эдвард.

Я присаживаюсь на корточки, ожидая, когда Кладен снова пройдет мимо.

– Это место не будет прежним без него.

– Но он здесь, – возражает Эдвард. – В каждом уголке. Он построил это место своими руками. Он создал эти стаи. Его душа здесь, а не в теле на больничной койке. И ничто из этого не исчезнет. Я тебе обещаю.

Внезапно Кладен подходит к каменному уступу, похожему в темноте на затаившегося зверя. За ним я различаю силуэты Сиквлы и Вазоли. Они запрокидывают голову и воют.

Это призывающий вой, предназначенный для тех, кто пропал без вести. Я сразу поняла, кого они зовут. Слезы снова льются из глаз, а стаи в соседних вольерах присоединяются к волчьей фуге горя.

В этот миг я бы хотела стать волком. Потому что, когда кто-то уходит из твоей жизни, никакие слова не помогут заполнить оставленную им дыру. Есть только пустая, вздымающаяся ввысь минорная нота.

– Вот почему я хотел, чтобы ты пришла сюда со мной, – объясняет Эдвард. – Уолтер говорит, что они воют каждую ночь после аварии.

Авария…

Эдвард решил сохранить секрет, и это разрушило нашу семью. Вдруг, если я признаюсь в своем, он снова сведет нас вместе?

Поэтому я отворачиваюсь от волков и рассказываю брату правду под их панихиду.

– Скажу тебе вот что, – в ярости заявил отец, отъезжая от дома в Бетлехеме, где один гость уже вырубился, а в припаркованной машине парочка занималась сексом. – Если решишь соврать, что остаешься у Мэрайи с ночевкой, не забудь взять с собой якобы приготовленную сумку.

От злости у меня все расплывалось перед глазами, но, с другой стороны, виной мог быть алкоголь. Я уже однажды пробовала пиво, но кто же знал, что напиток, похожий на фруктовый пунш, может так сильно ударить в голову.

– Поверить не могу, что ты следил за мной!

– Я два года выслеживал добычу. Уж поверь, девочки-подростки оставляют гораздо более заметный след.

Мой отец только что ворвался в дом, как будто мне было пять лет и он приехал, чтобы забрать меня с детского дня рождения.

– Благодаря тебе я стану в школе парией.

– Ты права. Нужно было подождать, пока тебя изнасилуют или ты допьешься до отравления алкоголем. Боже, Кара! О чем, черт возьми, ты думала?!

А я вообще не думала. Я позволила Мэрайе думать за меня, и это стало самой большой ошибкой. Но я бы скорее умерла, чем призналась в таком отцу.

И я уж точно не собиралась говорить, что на самом деле рада покинуть вечеринку, потому что она стала выходить за грани разумного.

– Вот поэтому, – пробурчал отец, – волки в дикой природе иногда бросают свое потомство умирать.

– Я позвоню в службу защиты детей, – пригрозила я. – Я вернусь к матери.

Вокруг глаз отца, как очки, светилось зеленое отражение зеркала заднего вида.

– Когда протрезвеешь, напомни мне посадить тебя под домашний арест.

– Когда протрезвею, напомни мне сказать, как я тебя ненавижу! – рявкнула в ответ я.

Услышав это, отец рассмеялся:

– Кара, клянусь, когда-нибудь ты меня убьешь!

И тут на дорогу перед грузовиком выскочил олень, и отец резко рванул руль вправо. Несмотря на то что я сильно расстроила отца, при столкновении с деревом он инстинктивно выставил передо мной руку в последней отчаянной попытке спасти.

Я пришла в себя от запаха бензина, заполнявшего машину. Я не могла двинуть рукой, а оставленный ремнем безопасности синяк, похожий на перекинутую через грудь ленту участницы конкурса красоты, обжигал кожу.

– Папа… – позвала я.

Мне показалось, что я кричу, но в горло набилась пыль. Повернувшись налево, я увидела отца. Его голова кровоточила, а глаза были прикованы к моим. Он пытался что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова.

Надо было выбираться из машины. Я понимала, что, если произошла утечка бензина, грузовик может вспыхнуть. Поэтому я потянулась через него и отстегнула ремень безопасности. Правая рука не двигалась, но левой я смогла открыть пассажирскую дверь и вылезти из кабины.

Из-под капота валил дым, одно колесо все еще вращалось. Я подбежала к отцу и распахнула дверцу.

– Ты должен мне помочь, – сказала я.

Левой рукой мне удалось прижать его к себе, и мы стали партнерами в танце из ночных кошмаров.

По лицу текли слезы, глаза и рот заливала кровь, и я пыталась вытащить отца из машины, но мне не хватало второй руки. Я обняла его за грудь только одной, но не смогла удержать вес. Я не удержала его. Я не удержала его, и он выскользнул из моего объятия, как песок в песочных часах. Как в замедленной съемке, он упал, ударившись головой об асфальт.

Больше он не двигался.

Клянусь, когда-нибудь ты меня убьешь!

– Я не удержала его. – Я пытаюсь продохнуть сквозь рыдания. – Все называли меня героем за то, что спасла ему жизнь, но я не удержала его.

– Вот почему ты не можешь отпустить его сейчас, – говорит Эдвард, сразу же все понимая.

– Из-за меня он завтра умрет.

– Если бы ты оставила его в грузовике, он бы умер еще тогда.

– Он упал на асфальт, – всхлипываю я. – Он так сильно ударился затылком, что я услышала треск. И поэтому он сейчас не приходит в себя. Ты же слышал, что сказал доктор Сент-Клэр…

– Мы не знаем, какие травмы отец получил во время аварии, а какие – после. Кара, даже если бы он не упал, то все равно мог оказаться в таком состоянии.

– Последнее, что он от меня услышал: «Я тебя ненавижу».

Эдвард встречается со мной взглядом.

– Это были и мои последние слова, – признается он.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони:

– У нас с тобой есть что-то общее, но не стоит этим гордиться.

– Надо же с чего-то начинать, – отвечает Эдвард и слабо улыбается. – Кроме того, он знает, что ты не всерьез.

– Почему ты так уверен?

– Потому что ненависть – всего лишь обратная сторона любви. Как орел и решка на монете в десять центов. Если не знаешь, что такое любовь, как распознать ненависть? Одно не может существовать без другого.

Очень медленно я тянусь к руке Эдварда и подсовываю под нее свою. И в один миг мне снова одиннадцать и я перехожу улицу, направляясь в школу. Когда меня провожал Эдвард, я никогда не смотрела в обе стороны. Я верила, что он посмотрит за меня.

Брат сжимает мою руку. На этот раз я держусь крепко.

В детстве меня укладывал спать отец, и каждый раз, выключая лампу, он дул, будто задувая огромную невидимую свечу, освещавшую комнату. Потребовались годы, чтобы догадаться: отец нажимает на выключатель, а не сам является источником света.

Сейчас, сквозь эту странную зарисовку из дежавю, мне кажется, что это я задуваю невидимую свечу – ту неуловимую искру, которая неким образом составляет жизнь.

Здесь Эдвард вместе с теми же медсестрами, врачами, социальным работником, адвокатом и координатором Банка органов. Но сегодня с нами еще и Джо, потому что он обещал, и мать, потому что я ее попросила.

– Мы готовы? – спрашивает врач отделения реанимации.

Эдвард смотрит на меня, и я киваю.

– Да, – говорит он.

Брат держит меня за руку, пока аппарат искусственной вентиляции легких отключают, а в капельницу отца добавляют морфин. За спиной отца монитор, показывающий артериальное давление.

Аппарат перестает дышать за отца, и я не могу оторвать взгляд от его груди. Она поднимается, потом опускается. На минуту замирает. Снова дважды поднимается и опускается.

Цифры на мониторе артериального давления устойчиво падают, как акции при обвале фондового рынка. Через двадцать одну минуту после отключения аппарата сердце отца перестает биться.

Следующие пять минут становятся самыми длинными в моей жизни. Врачам надо убедиться, что он снова не начнет дышать спонтанно. Что его сердце не забьется заново.

За спиной тихо плачет мать. У Эдварда тоже на глазах слезы.

В 19:58 моего отца объявляют мертвым.

– Эдвард, Кара, – говорит Трина, – вам пора попрощаться.

Поскольку изъятие органов для донорства должно происходить сразу же, медлить нельзя. Но с другой стороны, наше прощание длится уже много дней. Происходящее сейчас – всего лишь формальность.

Я подхожу к отцу и касаюсь его щеки. Она еще теплая, покрытая золотистой щетиной. Я кладу руку ему на сердце, просто для верности.

Хорошо, что его увозят в операционную для донорства, потому что я не уверена, что смогла бы уйти от него. Я бы осталась в палате навсегда и просто сидела бы рядом с его телом. Потому что стоит сказать медсестре, что да, его можно забирать, и у тебя больше никогда не будет возможности снова побыть с ним. Делить с ним одно пространство. Смотреть на его лицо, не вызывая его из памяти.

Джо выводит мать в коридор, и вскоре мы с братом остаемся вдвоем, глядя на пустое место, где раньше стояла кровать отца. Визуальное напоминание о том, чего мы лишились.

Первым любимым человеком, который оставил меня, был Эдвард, и я не знала, сможет ли наша семья восстановить равновесие. Ведь до его ухода мы были маленьким крепким журнальным столиком, уверенно стоящим на четырех ножках. Я боялась, что теперь будет постоянный перекос, мы станем шаткими. Но однажды я присмотрелась повнимательнее и поняла, что мы просто превратились в табуретку.

– Эдвард, – говорю я, – пошли домой.

Волки в Редмонде выли тридцать дней подряд. Их слышали даже в Лаконии и Линкольне. От их воя плакали спящие в кроватках младенцы, женщины вспоминали о школьных возлюбленных, а взрослым мужчинам снились кошмары. Ходили слухи, что от волчьего воя лопались уличные фонари, а асфальт покрывался трещинами. В нашем доме, всего в пяти милях от вольеров, вой звучал похоронным реквиемом, от которого волоски на шее вставали дыбом. И вот однажды вой внезапно прекратился. Люди перестали ожидать его, когда луна достигала высшей точки своего небесного пути. Они больше не подпевали себе под нос, стоя на светофорах.

Все произошло точно так, как говорил отец: волки поняли, что хватит искать утраченное и пора думать о том, что ждет впереди.

Люк

Волки не знают горя. У природы есть прекрасный способ заставить кого угодно посмотреть правде в глаза. Конечно, можно сидеть и рыдать, но, скорее всего, вы станете чьей-то добычей, потому что, погрузившись в горе, потеряете бдительность.

Я видел, как волки переступают через умирающего на охоте члена стаи и продолжают путь, не оглядываясь. Я слышал, как четыре-пять дней они воют, призывая пропавшего собрата в надежде на его возвращение. Смерть – всего лишь одно из череды событий. Она случается, и вы двигаетесь дальше.

Если погибает альфа, вместе с ним исчезают накопленные знания. Если волк из стаи или призванный одиночка не займут его место, всего за несколько дней порядок в стае может рухнуть. Тогда воцаряется анархия. Семья распадется, погибнет или умрет с голоду.

Выживаемость после тяжелой раны зависит в основном от ценности для стаи. Если спасение и выздоровление потребуют слишком много времени и сил, волк сам примет решение отказаться от помощи и уйти. Смерть не всегда становится личным выбором. Все сводится к тому, что нужно семье.

Вот почему волки проживают каждый день так, словно завтра может уже не наступить.

Эпилог

Лишь в Волке опора Стаи,

лишь в Стае и Волк силен.

Редьярд Киплинг

(Перевод Константина Филатова)

Барни

У парня в девятнадцать лет не должно быть предсмертного списка дел, но у меня он был. Я составлял его от нечего делать – чем еще заняться, если три раза в неделю лежишь на диализе. Однако он неожиданно превратился в список планов на жизнь. За восемь месяцев после пересадки почки я побывал в Каире. Я научился кататься на сноуборде. Я ходил стрелять в тир.

Родители были не в восторге от моей неожиданно обретенной авантюрной стороны. По иронии судьбы они боялись, что со мной случится несчастный случай и они меня потеряют, хотя годы, прожитые на грани почечной недостаточности, с большей вероятностью могли привести к летальному исходу. С моей же точки зрения, если повезло получить второй шанс на жизнь, то какой смысл перестраховываться?

Однако даже мне пришлось признать, что на этот раз, пожалуй, я серьезно влип. Я понятия не имел, где нахожусь, хотя в этом и состоял смысл ориентирования на местности. Но если не считать того факта, что солнце светило в спину, а база осталась где-то на востоке, я совершенно сбился с пути. Насколько я знал, я уже вполне мог дойти до Саскачевана.

Погода стояла не особо холодная, но ночью могло сильно похолодать, а день стремился к закату. У меня не было GPS, только компас и топографическая карта, похожая на оставленные пальцами отпечатки и примерно такая же полезная. На базе никто даже не догадается пойти меня искать – там все говорили на французском, поэтому утром после завтрака я взял рюкзак с припасами на день и направился в лес.

Я услышал плеск ручья и принялся продираться на звук сквозь кусты. Однако никаких признаков воды поблизости на карте не было, а это означало, что я в полной заднице. Я присел у кромки воды и повернул карту боком, на случай если что-то изменится, и вдруг почувствовал, что за мной наблюдают.

Обернувшись, я встретился взглядом с большим серым волком.

Он был великолепен. С поседевшей морды на меня внимательно смотрели медового цвета глаза. Волк наклонил голову, и я готов был поклясться, что он пытается о чем-то спросить.

Мне никогда не доводилось видеть волков раньше, а сейчас один из них стоял всего в шести футах от меня.

И вот что странно: я ничуть не боялся.

И что еще более странно: я понятия не имел, где нахожусь, но мне казалось, что я уже бывал здесь. Не только в этом месте, но и в моменте.

Волк развернулся и потрусил прочь от ручья. Сделав несколько шагов, он повернулся ко мне и сел. Затем встал, отошел на небольшое расстояние и снова сел.

В конце концов он поднялся и растворился в густых зарослях леса.

Когда он скрылся из виду, меня словно под дых ударили. Я вскочил на ноги, подхватил рюкзак и двинулся следом. Больше всего на свете мне хотелось догнать этого зверя. Волк ждал меня примерно в сотне ярдов в глубине леса.

По солнцу я понял, что мы направляемся на запад, то есть прямо в противоположную сторону от того места, куда мне нужно добраться. Я понимал, что заблудился окончательно.

И все же.

Я не мог избавиться от ощущения, что иду домой.

Благодарности

Мне очень повезло, поскольку меня окружают люди, которые помогают мне выглядеть намного умнее, чем я есть на самом деле, и все они внесли свой вклад в сбор материала для этой книги. В части медицинских вопросов я в долгу перед доктором Джеймсом Бернатом – он часами обсуждал со мной возможные варианты черепно-мозговых травм и всегда с готовностью отвечал на почту с новыми вопросами. Спасибо социальным работникам Нэнси Троттье и Джейн Стивенсон, а также Шону Фицпатрику и Карен Лорд из Банка органов Новой Англии. Джон Скиннер дал мне подробную информацию о расходах на лечение в Нью-Гэмпшире. Лиз Айвон, Лиз Гешейдт, Морин Макбрайен и Джанет Гиллиган – эти люди просто волшебники в области права; Дженнифер Сарджент не только нашла в книге юридические вопросы, требующие доработки, но и познакомила меня с Элизабет Стэнтон, с чьей помощью я смогла их исправить. Спасибо Дугу Ирвину за то, что позволил использовать фразу о различиях между мечтами и целями.

Если начать считать, сколько раз мне повезло, надо отдать должное издательству, которое стало моим домом уже более десяти лет назад (в основном потому, что там работают потрясающие люди): Кэролайн Рейди, Джудит Карр, Сара Брэнхем, Кейт Четруло, Кэролайн Портер, Крис Льореда, Жанна Ли, Гэри Урда, Лиза Кейм, Рэйчел Цугшверт, Майкл Селлек и многие другие, благодаря кому я без преувеличения стала тем автором, которого вы знаете. Нельзя забывать о стоящей за мной рекламной машине: Дэвид Браун, Ариэль Фредман, Камилла Макдаффи и Кэтлин Картер Зрелак – вы великолепны. Вы лучше всех. И Эмили Бестлер – я не знаю, как отблагодарить вас за все, что вы сделали для меня за эти годы. К счастью, мы достигли той точки, когда можем читать мысли друг друга.

По продолжительности наше с Лаурой Гросс знакомство уступает лишь моим отношениям с мужем. Она потрясающий агент. И незабываемый друг. Спасибо за то, что разрешила мне утащить фразу о столике и табуретке.

Моей маме Джейн Пиколт: вероятно, все матери порой чувствуют себя недооцененными (я точно себя порой так ощущаю). Но вот тебе публичное доказательство, что это не так. Если бы мы могли выбирать мам, я бы выбрала тебя. Спасибо за то, что стала моим первым читателем, моим неизменным чирлидером, и за то, что рассказала мне, как отец не мог оторваться от глав с волками в самолете.

Хочу выразить особую благодарность Шону Эллису. При создании персонажа Люка Уоррена, человека, изучающего волков «изнутри», я и не знала, что в мире уже есть люди, похожие на него. Шон написал мемуары «Человек, живущий с волками» (The Man Who Lives with Wolves), которые я горячо советую вам всем прочитать. Шон и его жена Исла Фишберн, которая имеет докторскую степень по биологии и занимается охраной природы, пригласили меня в Девон посмотреть на содержащиеся в неволе стаи. Шон поделился опытом и обширными познаниями об этих изумительных животных, а также разрешил использовать отрывки из его невероятной биографии для придания реалистичности вымышленному персонажу. Керри Худ, мой британский издатель, великодушно подвез меня и моего сына Джейка до Комб-Мартина. Я никогда не забуду, как Шон учил нас троих выть и как другие стаи ответили на наш зов. Он отлично справляется с представлением интересов своих волчьих сородичей.

И наконец, как всегда, я хочу поблагодарить собственную стаю: моего мужа Тима; моих детей Кайла, Джейка и Саманту. Как и у волков, без вас я была бы никем.

Примечания

1

Босс боссов (ит.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Это слово используется тайцами для названия европейцев.

3

Учитель (тайский).

4

День Сэди Хокинс – шутливый праздник, популярный в Америке; отмечают в первую субботу после 11 ноября.

Content

Джоди Пиколт
Одинокий волк

Пролог

Люк

Часть первая

Кара

Люк

Джорджи

Люк

Эдвард

Люк

Кара

Люк

Эдвард

Люк

Джорджи

Люк

Эдвард

Люк

Кара

Люк

Джорджи

Люк

Эдвард

Люк

Кара

Люк

Эдвард

Часть вторая

Кара

Люк

Джорджи

Люк

Эдвард

Люк

Кара

Люк

Эдвард

Люк

Кара

Люк

Джо

Люк

Джорджи

Люк

Хелен

Люк

Кара

Люк

Джо

Люк

Эдвард

Люк

Джорджи

Люк

Кара

Люк

Джо

Люк

Кара

Люк

Эдвард

Люк

Хелен

Люк

Кара

Люк

Эдвард

Люк

Кара

Люк

Эпилог

Барни

Благодарности

Примечания