Петр Орловец

Клады великой Сибири

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Клады великой Сибири

Роман

I. Таинственный покупатель

Петербург еще не просыпался.

Темную ночь уже начинал сменять туманный, сырой рассвет, но улицы еще оставались глухими – словно вымершими.

Кое-где, сгорбившись на козлах, дремали извозчики, у ворот мирно похрапывали дворники, прекрасно зная, что в эту глухую часть города не заберется бдительное око начальства.

Загородные рестораны вроде «Ливадии», «Самарканда» и «Аркадии» тоже померкли, и шум кутящей толпы не нарушал тихо дремлющий воздух Новой Деревни.

Конечно, никто не обратил внимания на то, что в такое неурочное время в одном из отдаленных домиков по Банному переулку в окнах засветился свет.

Впрочем, если бы кто-нибудь заметил этот свет, он не смог бы проникнуть взором внутрь домика, так как плотные белые занавески ревниво прикрывали окна.

Между тем свет, продержавшись около двадцати минут, снова погас, а минуту спустя в доме хлопнула дверь и из калитки осторожно вышел мужчина.

В темном тумане нельзя было различить его лица.

Оглянувшись во все стороны, он повернул направо и быстро зашагал к третьей линии.

Тут он снова свернул налево, прошел с полверсты и остановился около одного из домов на самом краю Новой Деревни.

– Все еще спит! – сказал про себя незнакомец.

И, подойдя к окну, он тихо постучал в раму.

Внутри дачи послышался шорох, потом в окне появился слабый свет, и чей-то глаз осторожно выглянул из-за занавески.

– Кто там? – спросил голос изнутри.

– Безусый Капитан. Отоприте! – ответил ему с улицы пришедший.

Глаз исчез, и через минуту входная дверь отворилась, а незнакомец вошел в дачу.

Следом за хозяином он прошел по темному коридору и вошел в довольно просторную комнату, освещенную небольшой лампой.

При свете этой лампы можно было хорошо рассмотреть лица незнакомцев.

Хозяин квартиры, Семен Васильевич Бромберг, был среднего роста мужчина, лет сорока пяти, некрасивый, с жиденькой бородкой и энергичным, открытым, умным лицом, почти совершенно стушевывавшим его неправильные черты.

Наоборот, вся фигура его гостя так и привлекала внимание.

Это был крепкий, немного выше среднего роста, тридцатипятилетний брюнет, гладко выбритый, красивый, статный, с орлиным взором, дышавшим непреодолимой волей и отвагой.

Лишь только гость переступил порог комнаты, хозяин протянул ему руку.

– Ну, здравствуйте. Иван Александрович! – проговорил он, пожимая гостю руку. – Удивительный вы человек! Я никак не могу понять, зачем вам понадобилась такая таинственность?!

– Так надо. Впрочем, вы это скоро узнаете! – ответил незнакомец. – Надеюсь, вы уже обдумали детально мое предложение.

Бромберг усмехнулся и пожал плечами.

– Вы немного странно рассуждаете! – сказал он, глядя с улыбкою на гостя. – Ведь до сих пор я даже не знаю, кто вы такой. Вы явились ко мне несколько дней тому назад неизвестно откуда, мы разговорились, и я, узнав, что вы ищете купить какое-нибудь ценное изобретение, предложил вам свое. Я хотел предложить его министерству и знаю, что его взяли бы, хотя волокита шла бы не менее двух лет…

– Тогда как со мною не будет никакой волокиты, – перебил гость.

– Судя по вашим словам, да! – кивнул головой Бромберг. – Но… ведь вы сами сказали, что у вас нет достаточных средств!

– Не отказываюсь от своих слов. Но если у меня нет денег сейчас, то с вашей помощью я достану миллионы! – сверкая глазами, воскликнул незнакомец.

– Я желал бы знать ваш план. Простите, что инженер-механик Бромберг говорит сегодня как делец.

– Пожалуйста! Лучше вести игру начистоту! – просто согласился незнакомец. – Садитесь, и будем говорить о деле.

Они подошли к деревянному дивану и опустились на него.

– Я вас слушаю, – сказал инженер.

Гость обвел глазами комнату, почти всю заставленную столами, на которых кучами валялись чертежи, планы и чертежные инструменты.

– Я долго искал именно такое изобретение, как ваше! – страстно заговорил незнакомец. – И вот совершенно случайно наткнулся на вас. Надо вам заметить, что я с давних пор сильно интересовался воздухоплаванием и подводным делом. Я много учился, многое видел по этим отраслям, и, когда вы впервые изложили мне ваш план, я сразу признал вас за того именно человека, который в состоянии разрешить эту грандиозную, мировую задачу…

– Благодарю вас! – перебил инженер, лицо которого мало-помалу принимало вдохновенный вид.

– Да, да, не перебивайте меня! – остановил его незнакомец. – Я сердцем чувствую, что не ошибся. Знаю я, что главная беда всех изобретателей – это безденежье. Для того чтобы добиться получить деньги даже на модель, вам придется обойти двадцать раз все инстанции. Потом пойдут комиссии, подкомиссии, утверждения, рассмотрения и в конце двух лет ассигновка. Модель ваша будет действовать прекрасно. Аппарат потребует большой затраты, и поэтому начнутся снова комиссии и подкомиссии…

– Совершенно верно! – сказал с тоской инженер.

– У меня мало средств, – продолжал между тем незнакомец, – но тем не менее я дам вам на постройку модели. Сколько для этого нужно?

Инженер подумал и ответил:

– Вероятно, тысяч десять.

– Чудесно! Такие деньги у меня есть, и вы их получите сейчас от меня, с условием, что изобретение принадлежит мне.

– За десять тысяч?! – воскликнул инженер.

– Конечно, нет! – успокоил его незнакомец. – Когда я увижу, что модель действует, то построю весь снаряд и берусь достать на это деньги. Объясните мне еще раз: каковы главные, основные качества вашего изобретения.

Инженер встал, взял со стола скатанный в трубку большой лист александрийской бумаги и, развернув его перед гостем, указал на чертежи.

– Вот форма его! – заговорил он. – Огромные крылья поддерживают корпус воздушного корабля, который представляет из себя огромную сигару из алюминия. Корпус внутри состоит из четырех отделений. В средине – каюта на четыре человека, сзади нее – электрический двигатель, еще более сзади – машина, приводящая в действие винты задние и боковые. Впереди – минная легкая пушка страшной силы. Вот на этом чертеже вы видите крылья. Их всего четыре больших – воздушные винты. Четыре крыла больших поддерживают равновесие корабля, а четыре винтовых крыла служат для поднятия и опускания снаряда, а также для его поступательного движения. Вот это заднее крыло, в виде птичьего хвоста, служит рулем, но в случае его поломки для этой цели можно пользоваться или винтообразными крыльями, или большими. Благодаря сильной машине снаряд может развить скорость до ста двадцати верст, подниматься на страшную высоту и легко управляется…

– Так, так! – кивал головой незнакомец, слушавший инженера с величайшим вниманием.

– Это, так сказать, воздухоплавательная часть, – продолжал между тем инженер. – Теперь представьте себе, что снаряд опускается в море. Лишь только он коснется воды, вы нажимаете вниз этот рычаг. Моментально все крылья складываются и укладываются плотно на верхней поверхности сигарообразного алюминиевого корпуса. Тогда вы повертываете эти рычаги: один на пол-оборота, другой слегка, и благодаря этому начинают действовать винты корпуса. Теперь вы управляете уже не воздушным кораблем, а подводной лодкой. Вот эти винты – их четыре – служат для погружения и поднятия, а также и для управления. Тут – резервуар со сжатым воздухом, тут – мотор. Электрическая энергия добывается сама собою непрерывно на ходу, а силой для этого служит сила сопротивления воды во время хода.

– Дивная идея! – воскликнул незнакомец. – На какую глубину может опуститься лодка?

– Я думаю, на три тысячи футов. На дальнейшей глубине давление воды чересчур велико. В общем, это идея Наутилуса, соединенная с идеей воздушных кораблей. Через боковые и передние окна под водою все видно. Минная пушка стреляет сжатым воздухом, и ее снаряд, начиненный нитроглицерином, имеет огромную разрушительную силу, несмотря на свой малый калибр.

– Я покорю весь мир! – воскликнул незнакомец, сверкая глазами.

– Да, изобретение хорошее! – самодовольно проговорил инженер. – Но теперь я хотел бы ознакомиться с вашими планами, чтобы знать, что я получу за труды. Кстати, не помешает узнать, с кем же я, наконец, имею честь говорить.

Незнакомец нервно встал с места, несколько раз прошелся по комнате и, остановившись прямо перед инженером, пристально посмотрел ему в глаза.

– Поклянитесь мне, что никто не узнает той тайны, которую вы услышите от меня! – сказал он твердым, ледяным голосом.

– Клянусь честью! – воскликнул инженер.

– И моего имени вы не назовете никому?

– Клянусь – никому!

– В таком случае говорю вам, что знаю место, где скрыто многомиллионное богатство! Я владею тайной клада великой Сибири, и с вашей помощью я завладею им! Четвертую часть этого клада я отдам вам, а вы мне поможете отыскать его вашим изобретением и дадите возможность выполнить еще кое-что, про что я вам сейчас пока не скажу.

– Но кто вы такой?

– Вы узнаете это тогда, когда мы поднимемся на воздух.

– А чем докажете вы правдивость ваших слов?

– Для этого я и пришел.

II. Клад великой Сибири

Незнакомец опустился на диван рядом с инженером и заговорил:

– Я много испытал на своем веку, много узнал. Двенадцать лет подряд путешествовал по Азии, изучая главным образом китайский и индийский языки во всех их многочисленных наречиях. Страстный любитель путешествий по диким странам, я ухлопал на них почти все свои скромные средства. С дороги я часто посылал описания в разные русские и заграничные журналы, и гонорар мой клался в указанный мною банк. Признаться, я не рассчитывал на аккуратность издателей, однако когда я возвратился в Европу, то нашел на свое имя в банке около одиннадцати тысяч. Вместе с остатком собственных денег я имею теперь восемнадцать тысяч рублей. Но это между прочим. Два года тому назад я путешествовал по Центральному Китаю. К северу от города Чэн-Ду, в городе Лунь-Ань, провинции Сы-Чуан, лежащей по реке Ян-цзы-Кианг (Ян-цзы-цзян), наша экспедиция натолкнулась на одну из диких сцен Китая. Китаец Чи-Най-Чанг, старик лет шестидесяти, осужденный по проискам местного бонзы (священника), должен был быть распятым на стене судилища. Вы слыхали, конечно, про эту казнь?

– Нет, – ответил инженер, слушавший незнакомца с возрастающим интересом.

– Одна из самых зверских казней. Осужденного раздевают донага и намазывают ему все тело и лицо сладким маслом. Затем высоко в стену ввинчивают два кольца, на которых за кисти раскинутых рук распинают, то есть подвешивают, осужденного. Ужасные москиты, комары и мухи в одну минуту облепляют осужденного, и спустя день все его тело представляет собой сплошную разъеденную массу, не говоря уже о том, что суставы рук вывихиваются, а связки лопаются…

– Проклятый народ! – воскликнул инженер, вздрагивая всем телом.

– Да, они любят помучить людей! – ответил незнакомец. – Так вот, мы подоспели к судилищу как раз в ту минуту, когда старика намазывали маслом. Конечно, мы не имели права вмешиваться в дела китайского правосудия, но сердце не вытерпело. Бедняк был распят в семь часов вечера, а лишь только стемнело и двор судилища опустел, мы связали часового, сняли распятого и вместе с ним удрали из города.

– Браво! – воскликнул инженер. – И вы потом выпустили его в безопасном месте?

– Ничуть не бывало! – весело возразил незнакомец. – В настоящее время Чи-Най-Чанг, целый и невредимый, находится недалеко от вас. Когда он оправился от болезни и небольших вывихов, он кинулся мне в ноги и поклялся разделить со мною тайну, которой он владел пятьдесят лет, но постичь которую вполне не умел, и быть мне верной собакой всю свою жизнь.

– Привязанность дикаря!

– Да. Когда я покинул экспедицию, Чи-Най-Чанг поехал со мною. И вот однажды он позвал меня в ту комнату, где ночевал. Я вошел и увидел его совершенно голым. На мой вопрос: «Что это значит?» – он ответил: «Ты спас мою жизнь, а я дам тебе богатство». Тут он повернулся ко мне боком и поднял ногу. На внутренней стороне левой ляжки я увидел странную татуировку. «Когда мне было десять лет, – сказал Чи-Най-Чанг, – отец призвал меня и сказал: «Боги дали мне знание, и я знаю, где зарыто сокровище великой Сибири. Во всем Китае только я и бонза Да-Ха-То знаем, как открыть его. Это сокровище лежит в земле уже четыреста тридцать лет, но боги запретили его трогать раньше четырехсот восьмидесяти девяти лет, и поэтому ни я, ни мой дед не смели взять его. И вот из рода в род предки двух фамилий, которые знали это, вытатуировывали своим старшим сыновьям эти самые планы. Этим секретом в настоящее время владею я и бонза Да-Ха-То. Поэтому мы оба передаем его нашим старшим сыновьям. Я – тебе, а бонза Да-Ха-То – своему старшему сыну Лиу-Пин-Юнгу. Имей в виду, что планы, нататуированные у обоих нас, не совсем одинаковы. У тебя есть лишняя точка, а у Лиу-Пин-Юнга – лишняя черта. Поэтому один без другого вы не найдете клада. Но и с этими планами вы не достигнете ничего. Вам необходим третий план, достать который нужно в городе Чжан-Ша, в провинции Ху-Нан, славящейся своими шелками и огромными чайными плантациями. Город этот лежит на реке Сиян-Кианг, которая впадает в реку Ян-цзы-Кианг. Когда вы придете в этот город, дождитесь второй луны. В эту ночь войдете в храм Будды, стоящий как раз на берегу Сиян-Кианга. За вторыми воротами стоит дух зла, который охраняет, по приказанию богов, третий план. Но в эту ночь власть его кончится, и он отдаст вам план, который находится в копыте правой передней ноги его лошади…» Так говорил мне мой отец, и я запомнил все его слова. Теперь заклятие богов кончается, и великий Будда отдаст нам то, что обещал нашим предкам. Смотри же хорошенько план. Я отдаю его тебе вместе с собою! Я проклинаю злодея Лиу-Пин-Юнга! Подобно своему отцу, он сделался бонзой, а когда увидел, что время заклятия проходит, захотел овладеть сокровищем один. Он оклеветал меня перед фудутуном (губернатором) и настоял на моей казни. После моей смерти он завладел бы моим телом, снял бы план и овладел сокровищем, но великий Будда отворотил свое лицо от него! Слава Великому Богу знания, света и правды!» Итак, я выслушал рассказ моего верного Чи-Най-Чанга. Затем я рассмотрел план…

– Крайне интересно! – перебил инженер. – Вы положительно увлекаете меня вашим рассказом! Ну-ну, говорите, говорите!

– Действительно, все это похоже на сказку! – улыбнулся незнакомец. – Но я не лгу вам, клянусь Богом, в которого я истинно верую! Татуировка Чи-Най-Чанга заключается в следующем: фигура, покрытая льдом, потом гора, на ней соболь, за ней что-то вроде языка, а затем корабль. На языке зигзагообразная линия, не доходящая до края, а на внутреннем конце линии – большая точка. Вот и все.

– Как же вы объясняете эту татуировку?

– О каждой фигуре я расспрашивал знатоков китайцев, нарочно вразброд. Фигура изображает духа холода. Гора и на ней соболь, в сопоставлении с фигурой – Сибирь. Корабль – море. Язык неправильной формы – суша. Итак, где-то в Сибири, в гористой местности, у берега моря – есть полуостров. На нем река. Где она начинается и где кончается – неизвестно, но в устье ее – главная точка. Остальное мы узнаем позже. Сейчас мы отправимся к моему Чи-Най-Чангу, и вы сами убедитесь в справедливости моего рассказа. Он уже говорит по-русски…

– Зачем же вы облекаете все наше знакомство такой таинственностью? – спросил инженер.

– Потому что никто не должен видеть нас вместе. Мы исчезнем одновременно, но никто не скажет, что мы исчезли вместе. Если же мне суждено будет погибнуть раньше, то моя гибель не отзовется на вас. Поняли? – как-то грустно и гордо произнес незнакомец.

Инженер несколько минут сидел в глубокой задумчивости.

Вдруг он быстро встал, порывисто пожал руку незнакомцу и с дрожью в голосе произнес:

– Я верю вам! Делайте со мной что хотите!

– Благодарю вас! – ответил растроганный незнакомец. – Верьте, что я не убийца и не вор!

– О! Я вижу в вас лишь высокообразованного человека, серьезного путешественника и человека, которому, может быть, посчастливится! – воскликнул инженер. – Во всяком случае, путешествие с вами будет самым интересным в мире…

– Как! Вы рискуете отправиться со мною сами не только на поиски клада, но и дальше?!

– Конечно.

– Значит, конец! – радостно произнес незнакомец.

– Только… только на какие же деньги мы построим снаряд? – задумчиво спросил инженер. – Ведь у вас хватит денег лишь на модель.

– Ответьте мне на один вопрос! – произнес незнакомец, вынимая из бокового кармана пачку кредитных билетов и кладя их на стол перед инженером.

– В чем дело?

– Вот тут – пятнадцать тысяч. Они – ваши. Я не возьму их назад даже в том случае, если вы ответите отрицательно. Уверены ли вы в успехе?

– Да! – гордо ответил инженер.

Взор его загорелся.

– Я уверен в том, что мой снаряд будет действовать так, как я говорю. Я уверен в этом так же, как в том, что живу и стою здесь сейчас перед вами! И если я говорил про модель, то только потому, что сразу никто не вверит мне больших денег. Скорее дадут на модель.

– Это правда. Но… стоит ли в таком случае тратить деньги на модель?

– Гм… собственно говоря, конечно, не стоит.

– Ну, значит, решено! – твердо произнес незнакомец. – Храните пока эти деньги. Во что обойдется снаряд?

– Тысяч в семьдесят, – сказал инженер, подумав.

– Я их достану, – решительно произнес незнакомец. – Я отыму деньги у первого попавшегося, но потом отдам их… Впрочем, довольно об этом! Наденьте шляпу и пойдемте!

Уже светало, когда оба мужчины вышли со двора.

Но туман был еще настолько густ, что можно было пройти совершенно незамеченными.

Выйдя в поле, они прошли около версты и остановились около одинокой постройки, обнесенной забором.

Незнакомец крепко стукнул четыре раза, а затем свистнул.

Через секунду калитка отворилась, и старый китаец с глубоким поклоном пропустил их во двор.

Затем он снова запер калитку на задвижку и последовал в дом за пришедшими.

– Вот мой верный Чи-Най-Чанг! – сказал незнакомец с улыбкой и, обернувшись к китайцу, добавил: – А это – мой друг и помощник. Расскажи ему, Чи-Най-Чанг, то, что ты рассказывал мне, и докажи свои слова.

В одну минуту старик сбросил с себя одежды и выставил напоказ татуировку.

– Довольно! – произнес инженер. – Я верю! Зачем повторять то, что я уже слышал.

– В таком случае я покажу тебе, господин, то, что не мог показать тебе мой господин, – сказал китаец.

Он быстро скрылся в другой комнате и, возвратившись оттуда, подал инженеру большой, чистейшей воды, изумруд продолговатой формы.

– Чудный камень! – воскликнул инженер.

– Это самый маленький из клада. Мне и Лиу-Пин-Юнгу досталось по наследству по одному камню.

– Однако и этот камень можно ценить тысяч в пять!

– Не знаю, – сказал старик. – Но там – камни лежат тысячами. Великий Будда отдает их моему господину!

Незнакомец посмотрел на инженера.

– Итак, сейчас мы расстанемся недели на две. Вы не отказываетесь от нашего условия? – спросил он.

– Я всегда был честным человеком! – ответил тот твердо.

– В таком случае советую на деньги, оставленные мною у вас, начать необходимые заказы. А теперь – пойдемте. На улице мы разойдемся в разные стороны. До свидания, дорогой Чанг.

С этими словами оба мужчины простились с китайцем, снова перешли поле и, кивнув друг другу головами, разошлись в разные стороны.

– Итак, пока для вас только Иван Александрович, или Безусый Капитан! – крикнул незнакомец, исчезая в тумане.

III. В денежном вихре

Николай Саввич Суравин, купец первой гильдии, пришел домой очень радостный. Сегодняшним днем он был очень доволен.

Еще полдня тому назад через своих агентов ему удалось узнать, что акционерное общество Грибулинских чугунолитейных заводов на Урале, до сих пор постепенно прогоравшее и пришедшее в совершенный упадок, вдруг сделало на своих землях огромное открытие.

Это открытие заключалось в богатейшем пласте медной руды, внезапно открытой на землях заводов, благодаря чему капитал общества возрастал из жалких остатков до размеров нескольких миллионов.

Страстный, хотя и осторожный игрок на бирже, Николай Саввич всюду имел своих агентов.

И вот в три часа ночи он получил срочную депешу: «Покупайте цветы возможно больше».

«Цветы» – было условное слово, обозначавшее именно это общество.

Все общества, предприятия, банки и компании в лексиконе Николая Саввича имели свои условные названия.

Медлить было нельзя.

Взволнованный, он полетел ночью по всем своим знакомым.

– Денег! Ради бога, денег! – просил он всех.

Его приятели знали Николая Саввича как человека очень богатого, дела которого были в блестящем положении и который редко давал свои векселя.

– Что это вас так приспичило? – дивились они, разбуженные и сонные.

– Завтра все отдам! – повторял нервно Николай Саввич. – Если я пропущу в шесть часов утра одну сделку, я потеряю сто тысяч! Мне необходимо двести тысяч, а у меня наличных всего шестьдесят тысяч.

Зная Николая Саввича, никто не усомнился в его словах.

Он брал где пять, где десять, где двадцать тысяч, подписывая тут же векселя, не скупясь на проценты.

В семь часов утра он приехал домой и, запершись в своем кабинете, стал подсчитывать наличность денег.

Их было сто тридцать пять тысяч.

Он едва дождался открытия биржи.

Когда час пробил, он помчался туда, захватив с собою деньги.

На бирже стояло спокойствие.

Суравин взглянул на курсы и увидел, что акции этого общества стоят по шестьдесят восемь с четвертью рублей.

Он подозвал своего маклера.

– Сию же минуту купите мне три тысячи Грибулинских акций. Сто тридцать пять тысяч плачу наличными, остальные деньги под заклад тех же акций, – приказал он.

Маклер удивленно посмотрел на него.

– Куда вам такая дрянь? – спросил он.

– Это мое дело, – холодно ответил Суравин. – Скупайте возможно скорее и тише.

– Их продадут вам сколько угодно в одну минуту! – ответил он, бросаясь исполнять поручение.

– Покупаю Грибулинские!

С этим предложением маклер обошел все группы.

Спустя четверть часа он возвратился.

– Платите деньги! – сказал он, подходя к Суравину.

И в три минуты дело было сделано.

Но на бирже уже произошло движение.

Тихий нервный шепот пронесся по зале.

– Суравин скупает!.. Зачем?.. Что такое?

И вдруг там и сям раздались сначала сдержанные вызовы, затем все более и более нервные:

– Покупаю Грибулинские!

Акции медленно поднимались в гору.

Чья-то невидимая рука скупала их усердно, неутомимо, и волнение усиливалось с каждой секундой.

Биржа кипела.

Люди, красные от волнения, с горящими глазами метались по зале, в которой все чаще и чаще повторялся крик:

– Покупаю Грибулинские!

Бешеный азарт овладевал игроками.

Еще никто, кроме самих акционеров компании, не знал, в чем дело, но все уже чувствовали, что с Грибулинскими заводами произошло что-то необыкновенное.

Акции поднимались быстро, скачками.

– Покупаю Грибулинские!.. Сто двадцать!.. Сто двадцать пять!.. Сто тридцать один! – раздавалось со всех сторон.

Ураган азарта с каждой минутой рос более и более.

Николай Саввич с бьющимся сердцем стоял у стены, скрестив руки, словно главнокомандующий, одержавший победу.

К одиннадцати часам стало известно, почему скупаются Грибулинские акции, и азарт сделался еще сильнее.

К половине двенадцатого акции стоили уже по сто восемьдесят семь рублей.

Азарт делал то, что игроки, игравшие на повышение, зарвались!

Суравин подозвал своего маклера.

– Продайте! – коротко приказал он.

Через четверть часа он, весь красный от волнения, клал в боковой карман полмиллиона рублей.

«Рано продал!» – с тоской подумал он, глядя, как курс поднялся уже до ста девяноста одного рубля.

Но вот рост вдруг остановился.

Сначала курс слегка колебался, но затем дрогнул, и акции тихо поползли вниз.

Но на ста семидесяти трех рублях курс установился и упрочился.

Николай Саввич набожно перекрестился и пошел к выходу.

Трехсот шестидесяти пяти тысяч барыша было для него совершенно достаточно.

Он совершенно не заметил на бирже человека, почти не спускавшего с него глаз и зорко следившего за ним.

Приехав домой, он сбросил пальто и крикнул:

– Вера!

На этот зов к нему навстречу выскочила молодая девушка, лет шестнадцати, стройная и хорошенькая, с белокурыми, вьющимися волосами и черными бровями поверх больших голубых глаз, обрамленных длинными темными ресницами.

– Что тебе, папа? – спросила она, бросаясь к нему на шею.

– Пойдем ко мне в кабинет, я скажу тебе новость! – ответил Суравин, целуя ее в свою очередь.

Но лишь только они дошли до кабинета, в передней раздался звонок.

– Проси в кабинет! – приказал Суравин выскочившей горничной.

«Вероятно, кто-нибудь из приятелей!» – подумал он про себя.

IV. Жизнь или деньги!

Не успел еще Николай Саввич сообщить дочери радостную весть, как в кабинет вошел изящно одетый господин, красивый и стройный.

Это был не кто иной, как Безусый Капитан.

Николай Саввич взглянул на незнакомца и досадливо подумал: «Эх, забыл сказать, чтобы незнакомым говорили, что меня дома нет».

И, привстав с кресла, он вежливо спросил:

– Чем могу служить?

– Я к вам по очень важному делу, – заговорил незнакомец твердым голосом. – Прошу вас выслушать меня, тем более что я не займу много времени. Вы, барышня, останьтесь здесь. Может быть, вы заинтересуетесь моим рассказом.

– Ну, останься, Верочка! – улыбнулся отец. – И, снова обернувшись к гостю, он спросил: – С кем имею честь?

– Иван Александрович Чупров, член многих научных обществ, путешественник и… мореплаватель, – ответил Безусый Капитан, слегка кланяясь.

– Очень рад! – произнес Суравин, пожимая гостю руку. – Прошу садиться! С удовольствием выслушаю вас.

Безусый Капитан быстрым взглядом окинул комнату и, опустившись в кресло против хозяина, заговорил:

– Предупреждаю вас, Николай Саввич, что в моем рассказе, несмотря на его фееричность, все правда. Скажите мне: любите ли вы риск, когда рубль может дать двадцать?

– Риск красивый! – улыбнулся купец.

– Так слушайте же хорошенько! – заговорил Безусый Капитан. – Я натолкнулся на грандиозное изобретение. Само по себе это изобретение, при затрате капитала в восемьдесят тысяч, может дать тысяч семьсот от одной продажи готового изобретения. Модель стоит тысяч десять. Но, кроме стоимости самого изобретения, у меня есть виды на несколько миллионов.

– Гм… грандиозное предприятие! – с легкой усмешкой произнес Суравин.

– Да! – с каким-то восторгом воскликнул Безусый Капитан.

– Могу ли я узнать, в чем состоит найденное вами изобретение? – спросил Суравин.

– Не раньше, чем вы дадите деньги! Я лично уже дал на это дело пятнадцать тысяч и пришел просить у вас взаймы семьдесят тысяч!

Суравин громко расхохотался.

– И вы думаете, что я дам вам такие деньги на неизвестное предприятие?

– Я уверен! – твердо произнес Безусый Капитан.

– Могу спросить, почему? – улыбнулся Суравин.

– Конечно! Вы говорили, что не прочь рискнуть, я – тоже! Я так безумно верю в будущее грандиозное богатство, я так безумно, всей душой верю и в изобретение, с которым я переверну весь мир…

– Ого! Весь мир?

– Да, да, весь мир! Весь земной мир! – воскликнул Безусый Капитан с такой неподдельной искренностью, которая удивила Суравина. – Я настолько проникся этой верой, что готов заложить самого себя, пожертвовать своей репутацией, своей честью, свободой, даже жизнью!

С этими словами он вынул изумруд Чи-Най-Чанга и положил его перед Суравиным.

– Какая прелестная вещь! – воскликнул с неподдельным восторгом Суравин.

– Таких вещей мы добудем тысячи! И четверть этого будет принадлежать вам, – твердо и уверенно сказал Безусый Капитан, бросая быстрый жгучий взгляд на Веру Николаевну.

– Что же это: клад? – спросил Суравин.

– Вы угадали. Клад в далекой стране, до которого можно добраться лишь посредством изобретения, про которое я вам говорил.

Суравин снова улыбнулся.

– Дело чересчур неправдоподобное! – произнес он. – И, наконец… у меня нет денег на мифические аферы.

– У вас есть в настоящий момент в кармане пятьсот тысяч рублей! – неожиданно произнес Безусый Капитан. – И вы свободно можете выдать из них семьдесят, так как это выигранные деньги и отсутствие части их не повлияет на ваши дела.

При этой фразе Суравин вздрогнул.

– Откуда вы знаете про мои деньги? – спросил он взволнованно.

– Я следил за вами на бирже…

– А если я вам откажу?

– Я пристрелю вас и возьму все деньги! – ледяным тоном произнес Безусый Капитан.

И не успел Суравин моргнуть глазом, как незнакомец выхватил из кармана странного вида револьвер и навел его на купца.

– Это тоже великолепное изобретение! – сказал он холодно. – Сжатым воздухом этот револьвер производит выстрелы без всякого шума. Одно движение с вашей стороны, и… вы погибли!

Разинув рот и онемев от ужаса, Суравин сидел неподвижно, вперив свой взор в странного незнакомца.

Вера Николаевна хотела было крикнуть, но, встретив грозный взор незнакомца, вдруг съежилась и прикусила язычок.

– Не заставляйте меня повторять требование! Штрафую вас еще на пять тысяч! – властно заговорил Безусый Капитан. – Сию же минуту извольте отсчитать семьдесят пять тысяч!

Дрожащими руками купец вынул из бокового кармана деньги и стал считать, постоянно сбиваясь.

– Будьте хладнокровны! – посоветовал ему незнакомец.

На глазах Веры показались слезы.

– Я не думала, что вы… разбойник! – прошептала она.

– Я и не разбойник! – теплым, мягким голосом ответил Безусый Капитан. – Но что же делать, когда русских толстосумов нельзя иным способом заставить раскошелиться! Я беру деньги, но я умоляю вас считать меня честным человеком. На эти деньги вы получите небывалый процент! Я обещаю вам за них миллион!

Его голос был настолько искренен, в нем звучала такая непоколебимая вера в успех задуманного, что чувство страха у Суравина как-то невольно постепенно сменялось другим, не совсем понятным ему чувством.

«Если бы это был разбойник, он взял бы у меня все, – думал он, глядя широко открытыми глазами на своего загадочного гостя. – И слова его… образован!»

Но странный гость словно угадал его мысли.

– Я знаю, что вы думаете про меня! – заговорил он страстно. – Вы удивляетесь, что я не беру всего? Но ведь мне всех денег не нужно! Я добуду их больше, чем есть у десятерых богачей. И если я не говорю вам больше, то единственно из-за того, что боюсь преждевременно открыть тайну. Да и к чему? Если бы я вам сказал все, вы усомнились бы в моих словах и не дали бы денег. Наконец, вы не дали бы их по простой русской купеческой смекалке: не давать, пока не увидел. Может быть, завтра меня поймают с вашими деньгами и я поплачусь за них жизнью, но… я решил рискнуть ею ради достижения великой цели! Конечно, за меня вам жестоко отомстят, но мне от этого будет не легче.

Он взял со стола отложенные семьдесят пять тысяч и снова заговорил:

– Я ухожу! Советую не шевелиться минуть пять. Но… повторяю: я ваш должник, и вы получите свои деньги с огромными процентами… через год. Клянусь вам красотой вашей дочери, образ которой навсегда сохранится в моей памяти!

Глубокая нежность прозвучала в последних словах незнакомца.

Не опуская своего страшного оружия, он медленно стал пятиться к двери.

Совершенно сбитый с толку, Суравин следил глазами за его движениями.

Страх его прошел как-то сам собою.

И в его мозгу шла усиленная работа мыслей.

Незнакомец уже коснулся ручки двери и приотворил ее, чтобы исчезнуть из кабинета, как Суравин вдруг громко произнес:

– Постойте! Пойдите сюда!

– Простите, но положение разбойника, в каковом я нахожусь в настоящую минуту, не позволяет мне задерживаться! – грустным голосом ответил Безусый Капитан.

– Но если… если я клянусь жизнью моей дочери, что с этого момента вы находитесь у меня в полной безопасности! – неожиданно произнес Суравин.

Лицо Безусого Капитана просветлело.

Он пристально взглянул прямо в глаза купца и, опустив револьвер в карман, твердым шагом подошел к столу и опустился в кресло.

Несколько секунд длилось молчание.

– Да… – произнес наконец Суравин задумчиво. – Я сначала думал, что вы обыкновенный разбойник… Потом… потом эту мысль сменила другая – что вы сумасшедший…

– Я это знал, – с улыбкой вставил незнакомец.

– Но потом я прислушался к вашему голосу, вгляделся в ваше лицо, – продолжал серьезно Суравин, – и решил, что вы особенный человек. Вы образованны, умны и искренни, в вашем голосе слышится вера во что-то огромное. Я… я даю вам взятые вами деньги взаймы!

– Благодарю вас! – взволнованно воскликнул Безусый Капитан, протягивая порывисто руку купцу.

– Надеюсь, вы честным путем добудете то, о чем мечтаете?

– Конечно! И вы не хотите ничего взамен?

– Ничего. Впрочем, нет! Скажите мне одно: это будет долгое путешествие?

– Думаю – около года.

– И интересное?

– Дивное! Полное красоты и приключений! – воскликнул незнакомец.

Глаза Веры вспыхнули.

Она с каким-то восторгом, смешанным со страхом, не отрываясь, глядела на странного гостя.

– А что… – задумчиво заговорил Суравин. – Что сказали бы вы, если бы… я предложил разделить с вами компанию?

Теперь Безусый Капитан, в свою очередь, удивленно взглянул на купца.

– Вы?

– Да, я! – твердо повторил Суравин. – По натуре я страстно люблю риск и красоту! Я не хочу брать даже части вашего будущего богатства. Вы мне отдадите лишь мое, но у меня есть деньги, и я буду вам полезен.

– Но ваша дочь…

– Она поедет со мной! – перебил Суравин.

Глазки Веры так и засверкали.

– Это невозможно! – воскликнул гость. – Это путешествие полно опасностей.

– Я их не боюсь, – улыбаясь, сказал купец.

– И я тоже! – прошептала быстро Вера.

Безусый Капитан погрузился в глубокую задумчивость.

Затем он как-то странно оглядел с ног до головы Суравина и его дочь, взял со стола карандаш и стал что-то вычислять.

– Гм… меньше среднего веса… да… тут совсем мало!.. Итого… гм…

Он нечаянно взглянул на Веру.

Ее лучистый взор просил, умолял…

– Я согласен, – весело произнес он. – Вес не превышает!

– Вес? – удивился Суравин.

– Да, это моя тайна.

– Но когда и на чем мы поедем? – спросил Суравин.

Лицо гостя стало серьезным.

– Вы, конечно, поймете меня, если я скажу вам, что пуще глаза берегу свою тайну. Приготовьтесь к путешествию. Ровно через месяц я буду у вас.

– Я больше и не спрашиваю. Итак, отныне мы друзья! – сказал Суравин. – Я верю вам, и это самое главное. Я не хочу даже знать вашего настоящего имени. Когда вы найдете возможным, вы все скажете мне сами. А теперь – пойдемте в столовую! Обед, вероятно, уже готов. Познакомьтесь, кстати, с моей дочерью. Моя жена давно умерла, мы с ней одиноки.

Гость с радостью принял приглашение.

Союз был заключен, прекрасный обед еще больше сблизил новых друзей.

V. Он поднимется завтра

– Итак, все готово?

– Готово. Остается сообщить нашим друзьям, и – марш!

Безусый Капитан сиял.

Но и инженер Бромберг чувствовал себя на седьмом небе от радости.

– Он поднимется! Он поднимется завтра! – твердил он ежеминутно, нервно бегая взад и вперед по двору.

– Вы… вы – великий человек! – восклицал в свою очередь Безусый Капитан. – О, я не ошибся, когда увидел вас в первый раз.

Разговор этот происходил во дворе пустой усадьбы в Мценском уезде Орловской губернии ровно спустя месяц после свидания Безусого Капитана с Суравиным.

Прячась от посторонних взоров, они наняли эту усадьбу, одиноко стоявшую в лесу, дни и ночи работали над великим изобретением.

С чертежами инженера Безусый Капитан побывал в Германии, заказывая на разных заводах необходимые составные части снаряда, делал сам указания, следил за работой и торопил заводчиков.

Чтобы секрет не был открыт, он нарочно заказывал части на разных заводах, не давая ничего цельного одному заводу.

Он не торговался, но требовал быстроты.

И достиг того, чего хотел.

Уже через две недели в Россию стали прибывать составные части великого изобретения.

Из своей усадьбы Бромберг должен был чуть не ежедневно ездить за двадцать верст на станцию за получками посылок.

Привозя их домой, он запирался в своей большой комнате на втором этаже, куда никто не допускался, и словно ласточка, комок за комком, строил свою машину.

Когда Безусый Капитан приехал из заграницы, он сильно подвинул работу своей помощью.

Скоро снаряду не хватило места в верхнем зале.

Недолго думая, они прорубили потолок и крышу, утвердили по углам постройки высокие жердины и сделали нечто вроде огромной брезентной коробки, закрытой со всех сторон и возвышавшейся над верхними краями стен этажа на два.

Вместе с помещением второго этажа эта коробка образовала как бы огромный трехэтажный зал, в котором закипела работа над крылатым чудовищем, принимавшим с каждым днем все более огромные размеры.

Сначала была закончена подводная лодка.

Она сама по себе была совсем не велика.

Длина ее равнялась пятидесяти шести футам, а высота от киля до верхней крышки – восьми футам с половиной.

Сигарообразная, блестящая, как серебро, со стеклянными окнами спереди, сзади и с боков – она представляла собой изящный снаряд.

Внутренность ее состояла из центральной каюты и ряда машинных и электрических отделений.

В особенности изящна была центральная каюта.

Для Веры Николаевны было устроено особое отделение, убранное очень уютно и с громадным вкусом, которому позавидовал бы любой художник.

Мужчины должны были помещаться в общей каюте, которая была довольно тесна, но обставлена со вкусом.

Из алюминиевого корпуса шел трап на крышу, т. е. на верхнюю площадку, на которой, при тихом полете или при плавании на поверхности в хорошую погоду, можно было сидеть на двух легких диванчиках.

Когда лодка была закончена, друзья приступили к крыльям.

Это была самая трудная часть работы, над которой они сидели день и ночь.

Но вот, после долгих и упорных трудов, работа была окончена.

Огромный крылатый гигант занял почти все помещение, ожидая той великой минуты, когда инженер пустит его, наконец, в ход.

– Ты будешь делать завтра пробу? – спросил Безусый Капитан.

– Да, – ответил инженер. – Не садись со мною. Катастрофа всегда возможна, хотя чертежи и вычисления верны. Лишь только я поднимусь на воздух, я увижу все мелочные дефекты.

И они, оба взволнованные, в продолжение всего вечера продолжали обсуждать планы будущего, по временам советуясь с Чи-Най-Чангом.

На следующий день, перед вечером, инженер подошел к Безусому Капитану.

– Идем! – проговорил он взволнованно, беря его за руку.

– Идем! – ответил тот, чувствуя, как волнение инженера передается ему.

Они поднялись во второй этаж и несколько минут молча смотрели на своего гиганта, который стоял теперь перед ними во всей своей красе, гордо расправив свои огромные крылья.

Когда тьма сгустилась, инженер засветил электричество и, взобравшись на площадку, взялся рукой за рычаг.

– Снимай весь тент! – крикнул он дрожащим голосом. – Дерни покрепче вон те шнуры.

Безусый Капитан дрожащими руками потянул шнуры.

Тент медленно сполз с крыши и боков.

Теперь снаряд стоял на воле, причем потолок первого этажа как бы служил ему пьедесталом.

Звездное небо широким куполом расстилалось над гигантом, и мириады огней, мигая, смотрели на него, словно любопытные глаза бесчисленной толпы.

Выпрямившись во весь рост, инженер нажал рычаги.

И вдруг огромные крылья-винты завертелись с быстротой молнии.

Длинный хвост с шумом расправился, снаряд дрогнул и тихо и плавно, под аккомпанемент глухого рокота крыльев, медленно отделился от пьедестала.

– Урра-а! – гаркнул во всю ширь своего горла Безусый Капитан.

– Ур-ра-а! – донесся до него дрожащий, полный восторга крик сверху.

Снаряд медленно продолжал подниматься все выше и выше по перпендикулярному направлению.

Но вот он круто повернул вправо, сделал вольт и с быстротой молнии понесся вдаль.

С замирающим сердцем Безусый Капитан следил за темной массой воздушного корабля.

Вот он совершенно скрылся из вида, затем снова показался, быстро донесся до дома и, описав над ним три круга, стал медленно спускаться.

Потом он остановился над самым домом, наметил направление и плавно опустился на пьедестал.

Соскочив с корабля, инженер бросился к Безусому Капитану.

Оба друга безмолвно крепко обняли друг друга.

И когда они разжали объятия, в их глазах стояли слёзы.

– Великая минута! – прошептал Безусый Капитан.

– Никогда в жизни не переживу другой такой минуты, – дрожащим голосом ответил инженер. – Закрой тент!

Безусый Капитан исполнил приказание.

– Сегодня же ночью я дам телеграмму Суравину, чтобы он приезжал в Орел, – решил он. – Пусть приезжают совершенно готовыми. В Орле их встречу.

Бромберг кивнул головой в знак полного согласия.

Веселые и радостные, спустились приятели вниз, где нашли Чи-Най-Чанга полумертвого от страха.

Старик из окна видел полет воздушного корабля, но по невежеству принял его за злого духа и, перепугавшись насмерть, барахтался по полу, шепча какие-то заклятия.

С большим трудом удалось приятелям успокоить старика, рассказав ему, в чем тут дело.

А около полуночи Безусый Капитан выехал на станцию, чтобы дать телеграмму.

VI. На воздушном корабле

Прошло два дня.

На третий день, рано утром, к одинокой усадьбе подкатили два экипажа.

Суравин, его дочь и Безусый Капитан выскочили из них, встреченные Бромбергом и Чи-Най-Чангом, при помощи которых они тут же внесли в дом багаж.

В столовой гостей ждал парадный завтрак.

Под стук ножей и звон бокалов разговор оживился.

Хотя до сих пор Суравины всего два раза видели Безусого Капитана, а остальных встречали впервой, но мыслью они так сжились с ними, что теперь разговаривали с ними, как с родными.

– Черт возьми! – воскликнул, наконец, Суравин, которого так жгло любопытство. – Теперь-то, надеюсь, вы скажете нам те секреты, которые скрывали так ревниво до сих пор.

– Нет еще. Вы узнаете это через три часа, – ответил, улыбаясь, Безусый Капитан.

– А что это за странная парусиновая надставка над домом, которую мы видели, подъезжая? – спросила Вера Николаевна, кидая на Безусого Капитана робкий, стыдливый взгляд.

Он улыбнулся.

– К сожалению, Вера Николаевна, я не могу удовлетворить вашего любопытства. Я поклялся доставить вам сюрприз и не откажусь от своего намерения.

Девушка пожала плечами.

– По-видимому, вы не только твердый человек, но и упрямый! – сказала она.

В конце обеда Безусый Капитан подошел к Бромбергу и, наклонившись к самому его уху, шепотом спросил:

– Я просил вас задекорировать вход в каюту так, чтобы они не заметили, куда они входят. Вы сделали это?

Инженер с улыбкой кивнул головой.

Безусый Капитан возвратился на свое место, но, лишь только обед был окончен совершенно, он внезапно исчез.

Через полчаса он возвратился.

– Ну-с, Николай Саввич, и вы, Вера Николаевна, попрошу вас последовать за мною! – произнес он. – Я хочу показать вам ваше новое помещение. Простите только, что оно не особенно велико. Впрочем, дело не в этом.

Суравин и девушка поднялись с мест.

Незаметно для них Безусый Капитан кивнул инженеру, и тот, улыбаясь, ответил ему таким же кивком.

Следом за Безусым Капитаном общество поднялось во второй этаж и вошло в каюту воздушного корабля.

Бромберг так умело задекорировал вход в корабль и самый воздушный корабль, что ни Суравин, ни девушка и не заподозрили, куда они вошли. Только внутренность каюты, освещенная электричеством, показалась им странной.

– Право, эта комната похожа на каюту! – весело воскликнула молодая девушка, оглядываясь кругом.

– Я сию минуту возвращусь! – сказал инженер.

Он выскочил из каюты и, дернув за шнуры, освободил корабль от тента. Между тем Вера Николаевна и Суравин продолжали разглядывать странное помещение.

Вдруг легкий толчок и шум привлекли их внимание.

– Что это? – тревожно спросил Суравин.

– Мы поднимаемся над землей! – ответил, сверкая глазами, Безусый Капитан. И движением руки он отдернул от окна штору и потушил электричество.

Солнечный свет ворвался в каюту.

Суравин и молодая девушка, пораженные и встревоженные, бросились к окну.

– Папа! Папа! – кричала Вера Николаевна. – Смотри. Ведь правда мы поднимаемся на воздух! Ведь мы попали на воздушный корабль!

– Да, господа! Вы находитесь теперь на воздушном корабле, на этом великом изобретении инженера Бромберга! – ответил гордо Безусый Капитан.

Воздушный корабль плавно поднимался все выше и выше.

– Но… но… ведь это… это величайшее изобретение… – растерянно бормотал Суравин.

– Да, это величайшее изобретение, и вы… первые частные лица, попавшие на него! – улыбаясь, ответил Безусый Капитан.

Суравин отскочил от окна, пристально посмотрел на Безусого Капитана и неожиданно громко крикнул:

– Да здравствует наука! Да здравствует тот час, когда вы, которого я и до сих пор не знаю, явились ко мне!

В эту минуту в каюту вошел инженер.

– Теперь вы можете все узнать, кто я, – произнес Безусый Капитан. Я – Верлов!

– Как! – воскликнул пораженный Суравин. – Верлов?! Знаменитый ученый и путешественник?!

– Прозванный «волшебным путником»?! – хлопая в ладоши, воскликнула и Вера Николаевна.

– Да, это я! – просто сказал Безусый Капитан.

– Черт возьми! Но зачем вы скрыли это от меня? – удивленно спросил инженер.

Безусый Капитан грустно усмехнулся.

– А что, если бы меня арестовали при добыче денег? – сказал он. – Зачем я в свое дело стал бы впутывать других?

С глубоким уважением все смотрели на великого путешественника.

– Ну, господа, – прервал молчание Бромберг, – мне некогда с вами рассуждать! Сейчас надо дать поворот кораблю. Пойдемте на верхнюю палубу. Оставлять неумелого Чи-Най-Чанга одного – опасно.

Делясь впечатлениями, все общество поднялось по трапу наверх.

– Боже мой! Боже мой! – вырвалось из груди молодой девушки.

Действительно, было чем восхищаться!

Воздушный корабль уже поднялся на высоту пятисот футов и теперь плавно несся к востоку.

Дивный ландшафт расстилался под путниками.

Ручьи и холмы, леса и деревни казались дивной картиной, писанной живыми красками.

На полях, словно муравьи, ползали люди, скотина, домики казались игрушечными, луга и зелень ярко пестрели под солнечными лучами.

Восторженными взорами путники смотрели вниз.

А воздушный корабль, управляемый теперь твердой рукой самого инженера, забирался все выше и выше, приподняв чуть-чуть свой красивый, блестящий нос.

– Семьсот пятьдесят футов! – крикнул со своего места инженер. – Пока подъем достаточен! Уходите, господа, в каюту; сейчас мы понесемся полным ходом, и вам не усидеть на площадке.

Люк снова был открыт, и общество спустилось вниз.

Гигантские крылья завертелись с головокружительной быстротой, и воздушный корабль полетел, словно стрела, пущенная из туго натянутого лука.

Через окно видно было, как далеко внизу мелькают поля и деревни, леса и реки.

– Не менее ста верст в час! – воскликнул Суравин.

– Сто двадцать! – поправил Верлов.

– Невероятно! – воскликнула девушка.

– А между тем это так! – улыбнулся Верлов. – Мы только что пролетели над Орлом, а через десять часов такого хода мы будем пролетать над Самарой. Но… пока довольно! Следует не забывать жизненных привычек и пить чай даже на высоте тысячи футов.

С этими словами он открыл шкаф, достал из него самовар, налил воды и приложил к нему два провода.

– Что вы делаете? – спросила девушка.

– Кипячу воду! – смеясь, возразил Верлов. – Ведь это электрический самовар. Он закипит у нас в три минуты.

– А что делает наш Чи-Най-Чанг? – спросил Суравин.

– Он учится заменять на простом полете Бромберга, – ответил Верлов. – Нам придется всем брать уроки управления, чтобы не возлагать всю тяжесть работы на нашего уважаемого Семена Васильевича.

– Конечно! – согласились все.

Верлов взглянул на воздушный лаг.

– Ага! Наш инженер сбавил ход. Сейчас идем средним ходом, по пятьдесят верст в час.

Затем он взглянул на барометр и одобрительно кивнул головой:

– Ясно! Путешествие должно быть прекрасным. Ну, а вот и самоварчик поспел. Вера Николаевна, надеюсь, будет нашей полновластной хозяйкой.

Молодая девушка улыбнулась и, встав с места, принялась хозяйничать.

А далеко под ними мелькали села и города, и воздушный корабль продолжал плавно мчаться на восток, забирая немного к северу.

VII. Над Небесной империей

Дни шли за днями.

Излишним было бы описывать подробно путешествие над Россией.

Бромберг берег свой корабль и ночами прекращал путешествие, спускаясь по вечерам в безлюдных местах, выбирая по преимуществу поляны в лесах.

Иногда для развлечения они разбивали на ночь легкие палатки, зажигали костры и весело жарили ужин на зеленой мураве.

От Самары корабль направился на юго-восток, пролетев Оренбург, взвился над пустынным Уральским хребтом, миновал Орск и полетел на Тургай. Теперь под ногами путников расстилались необозримые луга и плоские возвышенности, покрытые сочной травой, на которой мирно пасли свои стада киргизы. Пушистые ангорские козы тысячами бродили по лугам, а их хозяева беспечно покуривали свои трубки, сидя на своих кочевьях.

Но каждые сутки картина снова менялась.

Направляясь упорно на юго-восток, путники пролетели сначала над рекой Сары-Су, затем над городом Токмак, над озером Иесык-Вунь и взвились над горным хребтом Тянь-Шань.

Снежные вершины великого горного хребта, сверкая и сияя снегами на солнце, уходили под самые облака.

Воздушный корабль чуть-чуть приподнял свой нос, гигантские крылья завертелись с бешеной быстротой, и корабль стал сильно забирать вверх.

– Десять тысяч футов над уровнем моря! – сказал Верлов, взглядывая на прибор, определяющий давление атмосферы. – Наш Семен Васильевич, кажется, решил унести нас сегодня за облака.

– Значит, мы уносимся с вами в заоблачные сферы? – пошутила девушка.

– Выходит, так, – улыбнулся Верлов. – И, снова взглянув на прибор, он добавил: – Одиннадцать тысяч! Летим медленно. Лаг показывает двадцатиузловой ход. Можно выйти на воздух. Только прошу надеть шубы.

Предложение было принято с радостью.

Чи-Най-Чанг принес три легких, но теплых китайских меховых халата, в которые со смехом вырядились путники, и все общество поднялось по трапу наверх.

Картина, которая теперь расстилалась под ними, заставила их вскрикнуть от восторга.

Вечные снега Тянь-Шаня искрились и переливались, вершины гор казались какими-то сказочными наростами, похожими на грани исполинских алмазов, глубокие трещины, словно черные пасти чудовищ, зияли между ними, рельефно выделяясь на белой пелене снегов.

Холодный, резкий ветер леденил кровь.

Бромберг, сидя в шубе у рычагов, управлял кораблем, не сводя глаз с инструментов, развешанных около него.

Увидав вышедших наверх товарищей, он весело крикнул им:

– Сейчас сделаю решительную пробу! Мы поднимемся настолько, насколько нам позволит атмосфера!

Сидя на скамеечках, путники следили за полетом корабля.

– Машина работает пятидесятиузловым ходом, и подвигаемся мы лишь по двадцати узлов, – сказал Верлов. – Значит, сила встречного ветра равняется тридцати узлам в час. Ого! Четырнадцать тысяч футов высоты! Браво!

По мере подъема холод становился все ощутительнее.

– Двадцать градусов мороза! – воскликнула Вера Николаевна, глядя на термометр.

– Скоро мы обратимся в сосульки!

А корабль взбирался все выше и выше.

Спустя полчаса Бромберг крикнул:

– Шестнадцать тысяч четыреста футов!

Воздух сделался редким, и винтообразные крылья работали теперь с ужасающей быстротой, чтобы продолжать подъем.

Дыхание становилось частым и глубоким, голова слегка кружилась, и в висках кровь стучала.

Сидя тесно рядом с Верой Николаевной, Верлов испытывал какое-то странное чувство.

Легкая дрожь пробегала по нему, от теплоты ее тела он чувствовал себя словно во сне и почти не сознавал, где он находится и куда летит.

Молодая девушка, казалось, чувствовала то же самое.

Щечки ее зарумянились, глаза потупились, но она все продолжала сидеть на месте, словно заколдованная.

Они не замечали, как летят минуты, и молча переживали им одним понятное чувство.

Но вот голос Бромберга заставил их очнуться.

– Восемнадцать тысяч футов! Дальше подъем невозможен! Не хватит дыхания! Чи-Най-Чанг, смазывай обильнее! Посмотри, не накалились ли валы? Мочи их сильнее водой! – загремел его властный голос. – Господа, помогите ему, иначе придется плохо!

Все, кроме молодой девушки, бросились исполнять его приказание.

И это было как раз вовремя.

От страшно быстрого вращения валы страшно нагрелись и грозили загореться.

Работа закипела.

Между тем воздушный корабль уменьшил ход до минимума и медленно опускался вниз.

Главные вершины Тянь-Шаня остались позади, и впереди виднелись лишь горные отроги, покрытые зеленым лесом и каменными выступами голых скал.

Тут начинался Восточный Туркестан.

Далеко внизу, словно пятна, зачернели поселки, воздух, по мере опускания делался теплее, восточный ветер сменился горячим южным.

Лишь только корабль возвратился на свою нормальную высоту, Суравин сменил Бромберга.

К вечеру впереди блеснула длинная волнистая полоса.

– Река Тарим, самая большая река Восточного Туркестана, – заметил Верлов. – Она впадает в озеро Кара-Буран. Мы остановимся на ночь около устья притока Яркенд-Дарьи. Эти места мне знакомы. Я уже был здесь, когда пробирался из Тибета.

Действительно, когда начало темнеть, Бромберг выбрал место на берегу Тарима, свободное от кочевников и их стад, и спустился на землю.

– Идемте ловить рыбу! – предложил Суравин. – Я захватил с собою снасти и удочки.

Предложение было принято, и вся компания, весело болтая, направилась к реке.

Снасти оказались сибирскими.

Посредством каменных якорей по дну реки был проложен тросовый канат, от которого на три четверти один от другого шли отводы длиною в аршин, в конце которых были прикреплены острые крючки длиною по вершку; чтобы отводы и крючки не тонули, а стояли в воде стоймя, к крючкам были прикреплены поплавки.

Крупная рыба хорошо попадает на эти крючки.

Переплывая через снасть, она видит блестящие, колеблющиеся крючки и начинает заигрывать с ними.

Но едва коснется она крючка, как острый конец впивается ей в тело.

Рыба начинает биться, попадает на соседний крючок и окончательно запутывается.

Вот такие-то снасти расставили путники.

– Мы осмотрим их с рассветом, а пока давайте удить! – предложил Суравин.

Выбрав место на берегу около корней, все общество принялось удить.

Вероятно, кочевники не особенно распугали рыбу, так как караси, форель и крупная плотва то и дело попадались на удочку.

Не прошло часа, как рыба для ухи была наловлена, и молодая девушка весело принялась хозяйничать.

Ночь провели в палатках, а с рассветом поехали осматривать снасти.

Улов превзошел все ожидания.

Два больших и пять мелких осетров были сняты с крючков.

– Чудесно! – воскликнул Верлов. – Мы заморозим их в рефрижераторе, и нам хватит рыбы на несколько дней. Кроме того, мы будем иметь хороший запас икры.

В пять часов утра воздушный корабль поднялся на воздух и понесся снова на восток, придерживаясь градусов на десять к югу.

Бромберг дал полный ход.

Спустя четыре часа корабль пронесся над рекой Черчен и поплыл в воздухе над Небесной империей.

Далеко на севере синели горы Нань-Шаня, а на юге, немного подальше, едва виднелись горы Куэнь-Луньской цепи.

Теплый юго-восточный ветер слегка окреп в этой громадной долине, и корабль медленно шел вперед, работая полным ходом.

– Надо подняться! – решил Бромберг.

Действительно, поднявшись на высоту трех тысяч восьмисот футов, корабль попал в попутное воздушное течение и понесся с быстротою птицы.

Чи-Най-Чанг казался теперь страшно возбужденным.

Он все время что-то бормотал по-своему, грозил кулаком невидимому врагу и выказывал все признаки нетерпения.

В своих порывах он был до того смешон, что путешественники едва сдерживались, чтобы не расхохотаться ему в лицо.

VIII. Арест

Но вот и река Хуан-Хэ осталась позади…

Воздушный корабль повернул еще сильнее на юг и понесся по направлению к городу Лунь-Ань.

Чи-Най-Чанг положительно не сидел на месте.

Он то выскакивал наверх, то возвращался в каюту, хватался за разные предметы, бормотал что-то себе под нос.

Близость врага делала тихого Чи-Най-Чанга неузнаваемым.

Но не менее его волновались и остальные.

Только Верлов казался спокойнее других.

Он как-то весь ушел в себя и все время, не отрываясь, работал над географической картой.

– Э! Да я и забыл вам сказать, что завтра китайский Новый год! – воскликнул он вдруг, отрываясь от своей работы.

– Да, наш Новый год, – отозвался Чи-Най-Чанг. – Завтра большой праздник – бонза Лиу-Пин-Юнг будет все время до обеда сидеть в храме.

– Там мы его и поймаем! – сказал Верлов.

– И я посажу его на кол! – воскликнул Чи-Най-Чанг.

– Как – на кол?! – удивился Верлов.

– Очень просто. Я вобью острый кол в землю, свяжу проклятого Лиу-Пин-Юнга, посажу его на кол и буду смотреть на него, пока кол не вылезет у него где-нибудь среди плеч или из шеи…

– Фу, какая гадость! – воскликнула Вера Николаевна.

– В этом отношении китайцы не знают жалости, – ответил Верлов.

– Меня не жалели, когда распинали, – буркнул Чи-Най-Чанг. – Зачем его жалеть? Я посажу его на кол и выжгу ему один глаз.

– Слушайте, Иван Александрович, – закричала девушка. – Скажите ему, чтобы он не говорил таких ужасов.

Суравин улыбнулся.

– Успокойся, Вера, мы не дадим ему казнить Лиу-Пин-Юнга!

Чи-Най-Чанг угрюмо взглянул на Суравина и вышел из каюты.

После обеда все общество вышло на площадку.

Теперь воздушный корабль несся над густозаселенной местностью.

В этом месте скучилось такое количество населения, что людям, казалось, не хватало места на земле.

Реки у берегов были сплошь покрыты джонками и плотами, на которых жили те, у кого не было земли.

Деревни густой сыпью покрывали землю, и в промежутках между ними ярко зеленели поля, покрытые гаоляном, чумизой и чайными кустами.

– Мы не должны привлекать внимания! – сказал Бромберг. – Сейчас мы поднимемся за облака.

Он повернул рычаг, и корабль стал быстро забирать вверх.

Скоро сырой туман облаков окутал их со всех сторон.

Но прошло еще несколько минут, и корабль снова выбрался на солнечный простор, оставив под собой сплошную белую пелену облаков.

Перед вечером Бромберг стал спускаться и, когда стемнело окончательно, спустился в гаолян.

– Теперь, господа, надо решить, что предпримем мы завтра! – сказал Верлов, когда Вера Николаевна подала чай. – Я предлагаю действовать нахрапом.

– Это будет самым лучшим способом, – поддержал инженер. – Завтра чуть свет мы поднимемся повыше, дождемся, когда начнется празднество, и тогда с шумом опустимся в город, пролетим над самыми головами толпы… Произойдет паника. Пользуясь ею, мы долетим до пагоды Лиу-Пин-Юнга, и я остановлю корабль над самой пагодой.

– Так, – похвалил Верлов. – Лишь только остановимся, я спущусь вместе с Чи-Най-Чангом на землю, свяжу Лиу-Пин-Юнга и подниму его к нам…

– Ты срисуешь с его ноги план и потом отдашь Лиу-Пин-Юнга мне, – сверкая своими узкими глазами, перебил Чи-Най-Чанг. – Я выколю…

– Папа, да заставь его замолчать! – закричала Вера Николаевна.

– Чи-Най-Чанг, не говори глупости! – остановил китайца Верлов. – Итак, мы поднимаем его, срисуем его татуировку и выпустим где-нибудь в таком месте, чтобы он не мог нам повредить.

– Он не догонит… не повредит! – пробурчал Чи-Най-Чанг.

После чаю Верлов подошел к Вере Николаевне.

– Вы не хотите прогуляться? – спросил он.

– Пойдемте, – согласилась молодая девушка.

Они отошли от воздушного корабля и пошли по берегу ручья.

Ночь была тихая, теплая, кругом царило гробовое молчание.

Верлову хотелось говорить и говорить без конца, а между тем он шагал молча, словно не зная, с чего начать.

Он испытывал какую-то робкую радость от сознания, что молодая девушка идет с ним рядом в этой дикой стране и не боится оставаться с ним наедине.

Казалось, и молодая девушка испытывает нечто подобное.

Они шли молча и не замечали, что молчат, довольные лишь присутствием друг друга.

Пройдя с полверсты, они повернули назад.

И только когда корпус корабля вынырнул в темноте перед ними, Верлов тихо произнес:

– Как славно мы прогулялись.

– Да, хорошо, – так же тихо ответила молодая девушка.

А темная ночь скрыла румянец, которым покрылись ее нежные щеки.

Еще не наступил рассвет, когда Бромберг поднял своих друзей.

Быстро одевшись, все напились чаю и сделали все приготовления, необходимые к предстоящему дню.

Лишь только стало светать, воздушный корабль поднялся на воздух и приблизился немного к городу Лунь-Ань.

Взобравшись на высоту семи тысяч футов, воздушный корабль остановился.

Теперь с помощью прекрасных подзорных труб путникам хорошо была видна вся внутренность этого города, окруженного, по китайскому обыкновению, высокой стеной с огромными башнями по углам.

Легкий ветер рассеял за ночь тучи, и ничто не мешало наблюдению.

Сначала путешественники увидели, как проснулся город.

На улицах замелькали прохожие; дома и улицы, а также две башни с воротами в центре города расцветились флагами.

Торговля на время праздника, который у китайцев длится целую неделю, прекратилась, и поэтому праздная, свободная от работы и занятий толпа росла на улицах все больше и больше.

Часам к десяти утра город окончательно ожил.

На улицах появились обтянутые шелком, резной работы двухколесные, безрессорные экипажи, именуемые фудутунками, показались разряженные китайские офицеры в бархатных коротких сапогах, темных шелковых хурмах (рубаха без рукавов), надетых поверх ярких цветных халатов, с собольими хвостами и стеклянными шариками на зонтообразных шапках.

На деревянных подмостках, устроенных около центральных башен, появились бродячие комедианты, акробаты и фокусники, в разных концах города зазвенели гонги и бубны.

Тысячи рабочих и детей огласили воздух треском хлопушек, подвешенных в виде коралловых кусочков на нитках, которые китайцы поджигали снизу.

Словно крошечные патроны, эти кусочки разрывались один за другим с громким треском, производя страшный шум.

Воздушный корабль медленно спускался со своей первоначальной высоты, подвигаясь в то же время к городу.

Наконец показалась и главная процессия, вынырнувшая из ворот большого дома.

Это было шествие лодок.

Сначала шли ряженые на ходулях.

Это были мужчины и мальчики, одетые стариками, женщинами и разными уродами, в причудливых костюмах, в масках или гриме.

Чтобы быть более заметными, все они шли на ходулях, гремя гонгами, бубнами, хлопушками и барабанами.

Ряженых на ходулях было человек двести.

За ними шли лодки, которых было штук двадцать.

Из легкого картона, наклеенного на деревянные остовы и задекорированного тканями, были сделаны лодки длиною аршина в три, покрытые разноцветными навесами.

Каждую лодку нес один китаец, стоя внутри ее и поддерживая дно лодки бедрами, к которым она прикреплялась.

Ноги носителей лодок были прикрыты тканями, свешивавшимися с бортов, благодаря чему получалось впечатление, будто в лодке сидит человек, а лодка движется сама собою.

Носители лодок были тоже загримированы разными стариками, женщинами и уродами.

Лодки шли одна за другой, делая постоянно зигзаги и раскачиваясь, словно действительно плыли по волнистой поверхности моря.

А кругом их бесновались и гремели гонгами и бубнами тоже ряженые.

Огромная толпа окружила процессию и вместе с нею двинулась по улицам.

Никто из веселящихся и не думал смотреть вверх, откуда к ним быстро приближался воздушный корабль.

– Ну, господа, держитесь! Сейчас дам полный ход и пущу сирену. Чи-Най-Чанг, покажи, где пáгода? – крикнул Бромберг.

Китаец указал на большое вычурное здание с каменными львами у ворот.

Город был совсем близко.

Инженер нажал рычаг, и воздушный корабль, работая всеми винтами, с шумом и свистом понесся над городом.

Сирена отчаянно завыла.

Вой сирены, шум и свист крыльев привлекли внимание праздной толпы.

И в одну минуту торжественное празднество превратилось в ужасное бегство.

Охваченная страхом, толпа ринулась во все стороны, оглашая воздух ревом и криками.

Кто не успел сбросить привязанных наглухо ходулей, тот цеплялся за других.

Люди давили друг друга, стоны попавших под ноги смешивались с ревом толпы.

Упряжные мулы и лошади, тоже охваченные страхом, врезались в толпу и отчаянно бились, увеличивая сумятицу.

Никто ничего не сознавал.

Дикие китайцы вообразили, что злой дух внезапно слетел на их головы, желая уничтожить их город вместе с обитателями.

Что-то ужасное было в этой картине.

Горя нетерпением скорее скрыться от злого духа, несчастные китайцы выламывали двери домов и кучами набивались во все постройки.

А из домов доносился ужасный плач женщин и детей.

Но Бромберг и Верлов мало обращали внимания на произведенный эффект.

Умелой, твердой рукой Бромберг направил корабль к пагоде и круто остановил его над нею.

Служители храма, привлеченные ревом толпы, выскочили было за ворота, но вид ужасного крылатого чудовища, которое неслось прямо на них, моментально обратил их в бегство.

Охваченные паникой, служители богов кинулись во двор, но ноги их отказались действовать, и они, полуживые от страха, ничком повалились во дворе.

Они не видали, как страшное чудовище, продолжая шуметь крыльями и выть, остановилось над самыми их головами, как с него свесился веревочный трап и по нему быстро слезли во двор два человека с веревками и револьверами в руках.

Это были Верлов и Чи-Най-Чанг.

Китаец сразу узнал своего смертельного врага.

– Вот он! – указал он на лежавшего ниц старика, еще очень бодрого и сухощавого.

В одну минуту Лиу-Пин-Юнг был скручен по рукам и ногам и подхвачен арканом под мышки.

Старый бонза, вообразивший, что пришел его последний час, завыл тоненьким голосом, но все-таки побоялся взглянуть на тех, кто его связал, упорно закрывая глаза.

Пока Чи-Най-Чанг куда-то убежал, Верлов быстро забрался по трапу с концом аркана.

Очутившись на корабле, он вместе с Суравиным натянул веревку, и вскоре бонза Лиу-Пин-Юнг был доставлен в общую каюту.

– Куда это девался Чи-Най-Чанг? – удивился Суравин.

– Черт его знает! Убежал в храм, – ответил Верлов.

Но едва произнес он эти слова, как китаец появился на пороге с мешочком под мышкой и каким-то шкафчиком в руках.

– Что это у тебя? – удивился Верлов.

– Я достал себе китайский обед! – радостно ответил Чи-Най-Чанг.

Все невольно расхохотались.

– Ну, господа, я поднимаюсь! – сказал Бромберг. – Куда теперь курс?

– На Чжан-Ша, – ответил Верлов.

Инженер вышел, и вскоре лаг показал, что корабль двигается сорокаузловым ходом.

IX. Второй план

Лиу-Пин-Юнг, наконец, пришел в себя.

Голос Чи-Най-Чанга сразу вывел его из состояния оцепенения.

Увидав своего врага, так неожиданно спасшегося от смертной казни, Лиу-Пин-Юнг зарычал от бешенства.

Он сразу понял, что с ним не произошло ничего сверхъестественного, а просто он попал в руки врага, который призвал к себе на помощь белых чертей (так называют китайцы европейцев).

Лиу-Пин-Юнг рванулся изо всей силы, но крепкие веревки не подались.

Чи-Най-Чанг с улыбкой торжества глядел на него.

– Что хочешь ты сделать со мною? – прохрипел бонза по-китайски.

– Я срисую татуировку с твоей ноги и посажу тебя на кол, – сверкая глазами, ответил Чи-Най-Чанг. – Я выколю тебе глаз и прижгу пятки раскаленным железом, а потом завладею кладом великой Сибири!

По телу Лиу-Пин-Юнга пробежала судорога.

– Владей кладом, но не трогай меня, – проговорил он.

Чи-Най-Чанг громко расхохотался.

Но Верлов, прекрасно понимавший по-китайски и до сих пор молча слушавший их разговор, остановил своего друга.

– Довольно, Чи-Най-Чанг, – сказал он по-русски. – Нехорошо издеваться над связанным врагом. Мы ведь и так накажем его, лишив его возможности овладеть кладом.

Чи-Най-Чанг замолк, но по лицу его было видно, что доводы Верлова нисколько не действовали на него.

Выйдя из каюты, он направился к инженеру, так как был очередным по вахте.

Лишь только Бромберг вошел в каюту, Верлов подозвал его к себе.

– Я думаю, теперь можно скопировать татуировку Лиу-Пин-Юнга?

– Конечно! – ответил инженер. – Вера Николаевна удалится немного наверх…

– Сейчас уйду! – ответила молодая девушка, выходя из каюты.

Верлов, Бромберг и Суравин подошли к распростертому на кушетке китайцу.

Вынув складной нож, Суравин вырезал кусок материи из штанов китайца в том месте, где должна была находиться татуировка.

И действительно, татуировка была налицо.

Не обращая внимания на рычание Лиу-Пин-Юнга, присутствующие склонились над ней, сравнивая ее с татуировкой, снятой на кальку с ноги Чи-Най-Чанга.

– Эге! – воскликнул вдруг Верлов. – А ну-ка, наложите кальку с копией татуировки ноги Чи-Най-Чанга на татуировку Лиу-Пин-Юнга!

Бромберг исполнил приказание.

Ко всеобщему удивлению, все линии и рисунки обеих татуировок вполне сошлись по размерам.

Только на языкообразном рисунке, который Верлов считал за полуостров, от соединения двух татуировок произошло изменение.

Зигзагообразная линия на татуировке Чи-Най-Чанга, не доходившая до конца языка, на татуировке Лиу-Пин-Юнга имела продолжение, но зато не имела начала с той стороны, где у Чи-Най-Чанга была точка.

Но, соединив обе татуировки посредством наложения кальки вместе, Верлов получил совершенно законченный рисунок.

Не было сомнения в том, что зигзагообразная линия представляла из себя реку, впадающую в море в юго-восточной стороне полуострова.

Начало же ее изображалось точкой.

Счертив этот двойной план, Верлов зашил Лиу-Пин-Юнгу разрезанный кусок и обратился к инженеру:

– Теперь нам остается обезвредить этого человека! Мы, конечно, не будем дожидаться второй луны, так как не боимся злых духов. Значит, попросту надо затащить Лиу-Пин-Юнга в такое место, чтобы он не мог помешать нам в Чжан-Ша.

– Это не трудно. Стоит нам прокатить его лишних пять часов, и он будет в пятистах верстах от нас. Этого расстояния вполне достаточно! – улыбнулся инженер.

– Так и сделаем! – кивнул головой Верлов. – Только надо будет выпустить его тайно, иначе Чи-Най-Чанг непременно покончит с ним.

– Конечно, – кивнул головой Суравин.

Оставлять человека-врага свободным на таком нежном корабле было более чем рискованным.

Поэтому с помощью пришедшей на зов Веры Николаевны Лиу-Пин-Юнга сытно накормили, но оставили связанным по рукам и ногам.

Миновав город Чэн-Ду, корабль повернул на Я-Чжоу и, пролетев над ним, остановился на ночлег среди высоких деревьев кладбища.

– Какие странные могилы! – воскликнула Вера Николаевна, лишь только очутилась на земле.

– Да, эти кладбища не отличаются гигиеной! – рассмеялся Верлов. – Китайцы ставят гробы прямо на поверхность земли, и от усердия родственников зависит высота надгробного холма. Обыкновенно дожди очень быстро смывают насыпи бедных могил, погода разрушает дерево и гробы разваливаются на поверхности. Если бы не собаки, эти китайские могильщики, поедающие трупы, да не птицы, к кладбищам невозможно было бы подойти.

– Какая гадость! – воскликнула Вера Николаевна.

– Да, это очень странно, тем более что культ почитания мертвецов очень развит у китайцев. Они чуть не больше верят в тени усопших, чем в своих богов. Гробы они заготовляют себе задолго до смерти, и когда кто-нибудь умирает, его долго выдерживают в доме. Чем богаче дом, тем дольше остается покойник непогребенным.

– Но ведь смрад!

– Гробы очень толсты, и щели тщательно замазываются.

– А похороны интересны?

– Да. По закону за мертвым китайцем должен следовать весь его живой и мертвый инвентарь, который должен быть сожжен при погребении хозяина. Таким образом, надо было бы сжечь его экипаж, лошадей, коров, кур… Но китайцы обходят свой закон. К дню погребения заготовляется картонный экипаж, картонные лошади и коровы, и, когда тело кладут, после плача, на кладбище, весь этот картонный инвентарь сжигается вместо живого.

– Это все же умнее! – рассмеялась Вера Николаевна.

– Конечно! – согласился Верлов.

Поздно вечером общество разошлось по своим местам.

На следующий день, перед рассветом, Верлов первым вскочил на ноги, разбуженный необыкновенным криком.

Вскочив на ноги почти одновременно с Суравиным, Бромбергом и Верой Николаевной, они бросились на крик.

Верлов зажег электричество, и ужасная картина предстала перед их глазами.

Посреди каюты, распростертый, как вчера, лежал Лиу-Пин-Юнг с искаженным от боли лицом.

Чи-Най-Чанг, сбоку которого стояла электрическая маленькая печь, сидел около него и медленно прижигал ему пятку раскаленным железом.

В один прыжок Верлов очутился около него и ударом выбил железо, которое палач держал в руке.

Обозленный Чи-Най-Чанг чуть не бросился в драку, но Верлов словами остановил его порыв.

– Я спас тебе жизнь и требую за это повиновения! – крикнул он.

Китаец сразу стих и, понурив голову, стоял теперь перед ним.

– Семен Васильевич, поднимайтесь, иначе Чи-Най-Чангу соблазн станет чересчур великим! – крикнул Верлов. – И, обернувшись к Суравину, он добавил: – А вы помогите мне вытащить Лиу-Пин-Юнга наружу.

С этими словами они схватили бонзу и потащили его в люк.

Через минуту обожженный китаец лежал на траве.

– Ты свободен! – сказал ему по-китайски Верлов. – Но… берегись преследовать нас, иначе… иначе ты простишься с жизнью!

– Я еще посчитаюсь с вами! – проворчал Лиу-Пин-Юнг, вставая и расправляя затекшие руки и ноги, на которых Верлов разрезал веревки. – Я догоню вас хоть на краю света!

Глаза его метали искры, губы судорожно скривились, вся его фигура дышала непримиримой ненавистью.

Верлов с презрением взглянул на него.

– Не такой вороне тягаться с нами! – сказал он насмешливо. – Ведь стоит мне позвать сейчас Чи-Най-Чанга, и он навсегда зажмет тебе рот. Но мне не нужно этого. Я и без этого презираю тебя!

При упоминании о Чи-Най-Чанге Лиу-Пин-Юнг позеленел от ярости, но сразу же прикусил язык.

– Поднимайтесь! – крикнул Верлов инженеру, входя на корабль. – А наш пленник дойдет и пешком!

Воздушный корабль тихо дрогнул и плавно поднялся на воздух.

– Держите чуть южнее города Чун-Цина. Путь лежит через реки Ян-цзы-Цзян и ее притоки У-Кианг, Жюан-Кианг и Сиан-Кианг. Озеро Дун-Тинг-Ху останется к северу.

– Есть! – отозвался инженер.

За исключением Чи-Най-Чанга, все повеселели.

Но старый китаец никак не мог переварить того, что жертва ускользнула из его рук.

– Он догонит нас! Он очень богат, его знают повсюду! – твердил он. – До второй луны остается целый месяц, и он поспеет в Чжан-Ша.

– Не беспокойся, Чи-Най-Чанг, мы возьмем от духа зла план раньше, нежели взойдет вторая луна… – успокоил его Верлов.

– Он не даст тебе его! – заспорил китаец.

– Нет, даст! Я знаю такое заклинание.

Чи-Най-Чанг недоверчиво взглянул на него.

Но, подумав немного, он произнес:

– Может быть, и так. Если ты умеешь летать по воздуху как птица, то, может быть, осилишь и духа зла.

На этой мысли Чи-Най-Чанг и успокоился.

X. Дух зла

Двое суток путешествия прошли незаметно.

Утром на третьи сутки вдали показался город Чжан-Ша.

Это был огромный, многолюдный город, обнесенный стеною вышиной в шесть сажен и толщиною в две сажени.

Четверо ворот, с башнями над ними, вели в город со стороны четырех стран света.

Под западной стеной города тихо катила свои воды река Сиан-Кианг.

Причудливые крыши храмов многоэтажных башен гордо возвышались над низкими крышами домов, и высокие столбы с золотыми драконами и павлинами ярко блестели на солнце перед наиболее богатыми магазинами.

Верлов подозвал к себе Чи-Най-Чанга.

– Где тот храм, про который ты говорил? – спросил он.

Чи-Най-Чанг указал на высокие крыши храма, стоявшего на самом берегу реки, за городскими стенами.

Главный вход в этот храм вел со стороны большой дороги, отделявшей городскую стену от реки, по берегу которой ютились постройки Чжан-Шаского предместья.

Празднества Нового года еще продолжались, и улицы города были наводнены праздничной толпой.

Забравшись под самые небеса, воздушный корабль пролетел над городом и, отлетев от него верст на тридцать, спустился в огромном лесу на поляне.

Тут путники устроили себе дневку.

В этот вечер Верлов хотел напасть на духа зла.

Лишь только солнце зашло и тьма ночи сменила блеск солнца, воздушный корабль поднялся на воздух и быстро понесся к Чжан-Ша.

Молодой месяц выплыл из-за горизонта и тонким серпом засветился на безоблачном небе, усыпанном мириадами мигающих звезд.

Тихим ходом воздушный корабль подлетел к городу и, спустившись со своей высоты, остановился над пагодой.

Ворота храма были закрыты, и весь храм был погружен в мертвую тишину.

– Мы имеем маленькое преимущество, – смеясь заметил Суравин. – Нам незачем прибегать к взлому ворот. Спускайтесь около черепах.

Во втором дворе, который был несравненно больше первого, несмотря на ночь, можно было различить две каменные гигантские черепахи, на спинах которых стояло два высоких каменных столба, испещренных древнекитайскими иероглифами.

Движимый опытной рукой Бромберга, воздушный корабль тихо спустился к черепахам, изображающим у китайцев символ вечности.

Чи-Най-Чанг заволновался.

Видя, что Верлов не хочет ждать второй луны, он умолял его начать заклятие, о котором тот говорил раньше, потому что дух зла мог причинить, по его верованиям, большие неприятности.

Делать было нечего.

Видя, что Чи-Най-Чанга иным способом не успокоишь, Верлов взял в руки первую попавшуюся французскую книгу и стал быстро и громко читать, раскрыв ее на середине.

Бромберг, Суравин и Вера Николаевна смотрели на него, еле сдерживаясь от смеха.

Однако Чи-Най-Чанг остался очень доволен этим своеобразным заклинанием.

Слушая чтение, он что-то бормотал, подпрыгивал и мотал головой.

– Ну, теперь твой дух зла не опасен нам! – проговорил Верлов, кончая чтение.

Он взял ручной электрический фонарь, револьвер и кое-какие инструменты, подозвал товарищей и вместе с ними пошел в первый двор.

Это был небольшой, продолговатый дворик у самых входных ворот, красиво вымощенный разноцветными каменными плиточками.

Слева и справа двор упирался в две постройки, открытые со стороны двора. В них за двумя решетками помещались фигуры духа добра и духа зла.

Надавив кнопку электрического фонаря, Верлов осветил сначала левую фигуру духа добра.

Он был изображен в виде китайца, держащего под уздцы лошадь.

И лошадь, и фигура были немного больше человеческого роста.

Дух добра был молод, краснощек и весело улыбался самой добродушной улыбкой, скаля свои ровные, белые зубы.

Одет он был в светло-голубой, отороченный золотом халат, из-под которого спускались розовые шелковые штаны.

На голове его был блестящий шлем, украшенный золотом и кораллами.

Лошадь духа добра была белой масти.

Под голубым шелковым седлом, отделанным тоже золотом, и взнузданная золотой уздечкой, она стояла смирно, гордо согнув свою крутую шею.

Совершенно не таков был дух зла.

Одетый в черные стальные латы, обвешанный с ног до головы оружием, он представлял собою олицетворение зла.

Черты лица его были уродливы и дышали злобой, глаза почти выскочили из орбит, страшные зубы страшно оскалились под твердыми, торчащими усами.

Шлем с уродливой маской был сдвинут на затылок.

Одной рукой он держал огромный меч, а другой – своего коня.

Его конь был не менее ужасен, чем хозяин.

Черный, со свирепо вытаращенными глазами и оскаленными зубами, он, казалось, не хотел спокойно стоять на месте.

Правая передняя нога его была высоко поднята, хвост и грива стояли торчком, и весь он дышал злобой.

Четыре тяжелых острых меча висели над духом зла на потолке, свешиваясь вниз остриями.

– Гм… странно… – пробормотал Верлов. – Эти мечи внушают мне подозрение. Надо испробовать. Дайте-ка мне длинную палку.

Суравин кинулся во второй двор и вскоре вернулся назад с длинной жердью в руках.

Взяв ее за конец, Верлов стал тыкать ею духа зла и его лошадь.

Но ничего не выходило.

Дух зла и его конь оставались неподвижными и молчаливыми.

– Правая нога! – произнес Верлов и ткнул шестом в правую переднюю ногу лошади.

И в ту же секунду все четыре меча, сорвавшись со своих мест, полетели вниз.

Одновременно раздался громкий звон нескольких гонгов, на которые упали мечи.

Не подумай Верлов ткнуть ногу лошади сначала жердью, а залезь он к ноге сам, – правый передний меч неминуемо вонзился бы ему в спину.

Но если Верлов, благодаря своей осторожности, и не погиб, то это еще не значило, что опасность миновала окончательно.

Звон гонгов всколыхнул дремавший воздух, и шум их должен был привлечь внимание обитателей храма.

– Живо, все ко мне! Торопитесь, друзья, иначе мы погибли! – крикнул Верлов. – Николай Саввич, бегите к кораблю и выстрелом предупредите об опасности!

С этими словами Верлов нагнулся и вместе с Бромбергом и Чи-Най-Чангом подлез под брюхо черной лошади.

Выхватив из-за пояса топорик, он принялся рубить копыто.

Едва только правое переднее копыто отлетело от ноги, во втором дворе грянул выстрел.

Схватив добычу, Верлов, Бромберг и Чи-Най-Чанг кинулись к кораблю.

Во втором дворе царила суматоха.

Звон гонгов привлек внимание служителей храма.

Трое бонз и несколько второстепенных служителей выскочили из своих домов и кинулись во двор храма.

Но Суравин заметил их тотчас же, лишь только они появились в воротах.

Выстрелом в упор он произвел замешательство в рядах священнослужителей, спешивших на выручку бога зла.

Не ожидая отпора, они отпрянули назад, и этого момента было достаточно, чтобы выручить всю компанию.

– Стреляйте на воздух! Живо на корабль! – скомандовал Верлов, влетая во второй двор.

Три новых выстрела и появление новых людей обратило служителей алтаря в окончательное бегство.

С дикими воплями кинулись они к выходу.

Между тем путешественники, не теряя минуты, вскочили на воздушный корабль.

Улица за стенами храма вдруг ожила.

Окрестные жители, привлеченные воплями бонз и шумом выстрелов, со всех сторон бежали к храму.

И вдруг гигантские крылья, приведенные в движение твердой рукой Бромберга, шумно задвигались.

Воздушный корабль плавно поднялся на воздух как раз в ту минуту, как огромная толпа готовилась ринуться, по указанию бонз, к воротам.

Но лишь только крылатое чудовище с шумом поднялось над стенами храма, толпа с диким воем, охваченная паническим страхом, ринулась врассыпную, давя друг друга и сбивая встречных.

А сверху до нее доносился веселый хохот путешественников, который суеверные китайцы принимали за хохот злых духов.

Несколько минут, и корабль, поднявшись на недосягаемую высоту, плавно понесся к северу.

– Чи-Най-Чанг, на дежурство! – приказал Верлов. – Курс прямо на север, ход средний!

Когда китаец вышел, все присутствующие собрались в каюте около Верлова.

Взяв в руки отрубленное деревянное копыто, он внимательно осматривал его со всех сторон.

Затем, взяв стамеску, он осторожно стал соскабливать с копыта краску.

– Ага! Вот и потайной ящичек! – воскликнул он наконец, указывая на четырехугольную щель, которую сначала совершенно скрывала краска.

Той же стамеской он захватил край ящичка и вытащил его из копыта.

Глазам присутствующих представился маленький, удлиненной формы ящичек, в котором лежал небольшой сверточек.

– Тайна Чи-Най-Чанга оказалась правдой! – весело воскликнул Бромберг.

– Теперь мы завладеем кладом и узнаем еще одно великое изобретение! – ответил Верлов, кидая взгляд на инженера.

Сверток оказался древним пергаментом, на котором было начертано несколько непонятных, замысловатых знаков.

– Древнекитайское письмо! – сказал Верлов, рассматривая их. – Гм… посмотрим.

Он отложил пергамент, достал из своего походного сундука страшно старую книгу в кожаном переплете и, раскрыв ее, стал отыскивать в ней знаки, подходящие к знакам на пергаменте.

Книга, принесенная им, была древнекитайской азбукой, содержавшей пять тысяч букв, или, вернее, знаков.

Долго длилась его работа.

Пролетев над городами Жу-Чжоу и Хонь-Коу, воздушный корабль спустился на землю, а Верлов все еще не кончил своей работы.

Но вот, наконец, после шестичасового труда, он радостно кликнул своих товарищей.

– Ну что?.. Нашли?.. – посыпались на него вопросы.

– Да, – радостно ответил Верлов. – Надпись на пергаменте есть не что иное, как указание местности, притом очень точное. Переведя ее на русский язык, надо читать так: «мыс под 151-м градусом северной широты и 59-м градусом восточной долготы».

– Вы смотрели на карту? – спросил Бромберг.

– Да. По всей вероятности, это мыс Елевин. Если сопоставить последние данные с первыми двумя планами, то место клада выясняется совершенно точно. На мысе Елевин мы найдем ручей, дойдем до его начала и там откроем то, чего ищем. В плане на пергаменте есть еще указание: «Три локтя глубины, под камнем». По всей вероятности, около начала ручья есть камень, выдающийся среди других, под ним на глубине трех локтей лежит то, чего мы ищем.

– Браво! – подхватили присутствующие.

Верлов с гордостью взглянул на друзей.

– Да! – произнес он. – Мы скоро, очень скоро завладеем огромным богатством, с помощью которого я осуществлю свою заветную мечту!

Поздно ночью заснули на этот раз друзья, проведя время за разговорами о будущем, строя планы и рисуя самые радужные картины.

XI. На волос от смерти

Лиу-Пин-Юнг был вне себя от ярости.

Чертовски жадный и скупой, старик никак не мог помириться с мыслью о потере богатства, которое он уже привык считать своим.

Лишь только воздушный корабль исчез из его глаз, он быстро пришел в себя.

Со всех ног пустился он бежать к ближайшему селению, рассчитывая там узнать, куда затащили его белые черти.

Вскочив в селение, он подбежал к первой фанзе.

– Что это за селение? – спросил он вышедшего китайца.

– Янь-Дя-Фы, – ответил тот, глядя с изумлением на запыхавшегося бонзу.

– А какой город от вас ближе всего? – спросил Лиу-Пин-Юнг.

– Я-Чжоу, – послышался ответ.

Бонза завыл от ярости, сразу сообразив, что его оттащили от дому по крайней мере на триста верст.

– Я бонза Лиу-Пин-Юнг, – заговорил он. – Я могуществен и богат, но злые разбойники ограбили меня и завезли сюда.

Услыхав имя знаменитого бонзы, китаец поклонился ему в ноги.

– Я бедный раб, жду приказания величайшего из служителей богов! – произнес он набожно. – Приказывай, и для меня будет величайшим наслаждением повиноваться тебе!

– Великий Будда сократит за это срок скитания твоей души, – милостиво ответил Лиу-Пин-Юнг. – А теперь беги в поселок и отыщи мне самую быструю лошадь и седло. Я заплачу за все.

Китаец бросился исполнять приказание.

Весть о том, что великий бонза зашел в поселок, мигом облетела всех.

Мужчины, женщины и дети бросили работу и поспешили к нему.

Но бонза был мрачен и неразговорчив.

Лишь только ему привели коня, он расплатился, не забыв, впрочем, хорошенько поторговаться, вскочил в седло и карьером понесся к городу Я-Чжоу.

Часа через два он был уже в городе.

Тут он заехал к знакомому бонзе, переменил коня и снова понесся дальше.

Жадность придавала ему силы.

Меняя лошадей по дороге и едва поспав часа четыре в одной из деревень, он на вторые сутки прискакал в Лунь-Ань.

Можно себе представить, какой фурор произвело его появление в городе, из которого он был похищен на воздух почти на глазах всех жителей.

Огромная толпа собралась вокруг него.

И хитрый бонза не замедлил использовать свое положение.

– Вы видели, о сыны Небесной империи, – заговорил он, – как страшный дух зла с десятью крыльями похитил меня от вас?! Ему ненавистна была моя благочестивая жизнь, ему мешали мои молитвы, и он решил уничтожить меня! Своими огромными лапами он схватил меня при помощи двух чертей, занес меня за облака и бросил меня, чтобы я разбился вдребезги. Но великий Будда, бесконечный в своей доброте и справедливости, не оставил меня. Отец и творец неба, солнца, луны и земли, воздуха, ветра, огня и воды сгустил вокруг меня облако, и я, цел и невредим, спустился на землю в трехстах верстах отсюда…

Ропот изумления пробежал по толпе.

– Да, да, – заговорил снова бонза. – Великий, бесконечный бог миров спустил меня на землю и дал мне власть над духом зла! Он повелел мне отыскать его за многими морями, далеко-далеко отсюда, и уничтожить его. И пойду, о братья, туда, куда посылает меня великий бог! У меня есть деньги, но их слишком мало, чтобы предпринять такое путешествие, и я прошу вас, братья, поскорее прийти мне на помощь. Если я не исполню воли великого бога, то дух зла снова прилетит в наш город. Он сожжет его своим огнем, разорит дома и сровняет стены нашего города и наших жилищ с землею!

Толпа испуганно зашумела.

Почти все видели мельком страшное чудовище, пронесшееся над их головами, и поэтому никто не сомневался в правдивости слов бонзы.

Купцы были в ужасе.

Лиу-Пин-Юнг прекрасно понимал это и продолжал говорить, воодушевляясь все больше и больше:

– Наши прекрасные магазины будут разорены, шелка, чаи, меха и золото сожжены, и богатый город превратится в кучу золы. Помогите же мне, чтобы я мог помочь вам!

Он замолк и расстелил перед собою попону своей лошади.

Несколько минут в толпе ничего нельзя было разобрать, кроме гула голосов.

Но вот толпа вдруг кинулась к бонзе.

На попону посыпались медные чохи (монеты в 1/10–1/8 копейки), серебряные ланы (1 р. 75 коп.) и золото купцов.

Алчными глазами Лиу-Пин-Юнг глядел, как быстро растет куча денег.

В продолжение трех часов деньги сыпались на попону.

Когда толпа уже достаточно выпотрошила свои карманы, Лиу-Пин-Юнг подозвал своих служителей и перенес деньги в свою фанзу.

Тут он приказал купить пятнадцать лошадей и немедленно вести их по дороге на Чжан-Ша, оставляя по одной лошади через каждые двадцать пять верст.

После этого он прибавил к собранным деньгам все свои наличные деньги и, захватив с собою самые необходимые вещи, пустился в путь.

* * *

Между тем путники, встав на следующий день с восходом солнца, снова поднялись на воздух.

Верлов определил курс, решив лететь напрямик.

– Держите на город Хуай-Ан! – сказал он инженеру. – Около него мы пролетим над Великой стеной, затем промчимся над Желтым морем и очутимся в Корее около города Цзынампо. Оттуда держите на порт Лазарев, затем пересечем Японское море, пролетим над Владивостоком, Хабаровском и Николаевском, над Охотским морем и… высадимся на мысе Елевин.

– Да, это самый кратчайший путь! – ответил инженер, глядя на карту. – Только одно меня смущает… барометр страшно падает. Как бы нам не попасть в тайфун!

– Да, сегодня ветер очень сильный! – кивнул головой Суравин. – Веру чуть не снесло с площадки…

– Какая неосторожность! – испуганно воскликнул Верлов.

– Ну ничего, я ее увел! – рассмеялся Николай Саввич.

Определив окончательно курс, все вышли на площадку.

Резкий холодный норд-вест дул почти в лоб так сильно, что наверху едва возможно было стоять.

– Черт возьми! Ход восьмидесятиверстный, но подвигаемся вперед едва на двадцать верст в час! – угрюмо произнес инженер. – А барометр все падает! Если ветер станет еще крепнуть, нам придется переждать…

– Конечно! – ответил Верлов. – Надо только выбрать малонаселенную местность и большой лес. Ураган может продолжаться несколько суток, и, если китайцы накроют нас на земле, нам не поздоровится!

– А местность, как назло, вся усыпана поселками и городами! Даже лесов не видно! – проворчал инженер. – В такой местности оставаться долго рискованно. Ну да черт с ним! Авось выдержим! Я спущусь пониже.

С этими словами инженер подошел к рулю, и корабль медленно опустился на высоту семи сажен над землей.

Избегая пролетать над густонаселенными пунктами, Бромберг направлял свой корабль через пустые поля.

А между тем ветер крепчал с каждой минутой и барометр все падал и падал.

«Быть беде!» – подумал Верлов с тревогой.

Теперь движение вперед воздушного корабля стало совсем ничтожным.

Работая полным ходом, он едва подвигался вперед.

Несмотря на увещания друзей и отца, Вера Николаевна вышла наверх.

– Уйдите, уйдите! – закричал испуганно Верлов, глядя, как ветер, превратившийся в настоящий ураган, рвал ее платье.

Держась одной рукой за алюминиевую стойку, молодая девушка беззаботно тряхнула головкой.

А ветер выл и напирал все более и более, стараясь опрокинуть все на своем пути и уничтожить дерзкий корабль, так отважно ставший на его дороге.

Положение становилось критическим.

Это видно было по хмурому виду Бромберга, согнувшегося над рулем, которым он теперь управлял вместе с Чи-Най-Чангом.

Глаза инженера сверкали, но он упрямо не сдавался стихии, намереваясь добраться до синевшего на горизонте леса.

На случай крушения он спустил корабль еще ниже.

Пыль густой тучей поднималась с земли, ветер яростно выл, и все кругом стонало и плакало.

С озабоченным лицом Верлов стоял около молодой девушки.

Вдруг громкое проклятие сорвалось с уст инженера.

– Проклятие! Мы совсем не подвигаемся вперед!

И вслед за этим ветер бешеным порывом налетел на воздушный корабль. Что-то треснуло над головами друзей, и весь корабль сразу накренился набок.

– Правый запасный отпускай! – заревел во все горло Бромберг.

Бесстрашный Чи-Най-Чанг, рискуя полететь вниз, ринулся распускать запасный парус вместо порванного ураганом.

Страшно вихляя во все стороны, воздушный корабль метался в воздухе, словно подстреленная птица.

Судорожно вцепившись в снасти, молодая девушка едва держалась на ногах.

И вдруг запасный парус-крыло с шумом развернулся в воздухе.

Воздушный корабль рванулся, чтобы занять нормальное положение.

Толчок был настолько силен, что руки молодой девушки не выдержали.

С громким, отчаянным криком она выпустила снасти, за которые держалась, и полетела вниз.

Словно тигрица, у которой отнимают детеныша, Верлов кинулся к ней.

На лету поймал он ее за платье, но тяжесть падающего тела сбила его самого с ног.

И он наверняка грохнулся бы вниз вместе с девушкой, если бы не успел схватиться правой рукой за нижний конец алюминиевой стойки.

Опасность удесятерила его силы, и он повис на одной руке над бездной, крепко держа другой рукой платье девушки.

– Спуститесь! Во имя Бога спуститесь! – закричал он изо всей силы.

Но Бромберг видел сам катастрофу.

Не теряя присутствия духа, он твердой рукой повернул руль и ослабил движение подъемным винтовым крыльям.

Верлов и Вера Николаевна продолжали висеть в воздухе, и бешеный ураган раскачивал их во все стороны.

Силы Верлова ослабевали с каждой минутой.

Но вот он заметил сквозь пыль, что земля отстоит от девушки не более чем на два аршина.

Он сообразил, что если выпустить Веру Николаевну, то она с размаху ударится головой о землю, и решил избрать другой способ.

Собрав последние силы, он резко подбросил девушку вверх, и, когда благодаря этому движению, тело ее приняло вертикальное положение, он выпустил ее из рук и сам полетел с нею вместе на землю.

Благодаря облегчению воздушный корабль стал подниматься вверх.

Но ни Верлов, ни Вера Николаевна не заметили этого.

Падение было удачно.

Благодаря ли порыву корабля, или по другой какой причине, но только Верлов упал так, что голова молодой девушки очутилась на его груди.

Высота падения была невелика, но все же удар о землю ошеломил их обоих, и они несколько минут находились в состоянии полузабытья.

Когда Верлов очнулся, легкая, приятная дрожь пробежала по его телу.

Мягкие, шелковистые волосы Веры Николаевны рассыпались по его лицу, и он вдыхал боязливо их чудный, теплый и щекочущий аромат.

Всю душу его наполнило какое-то неведомое до сих пор состояние блаженства и невыразимого счастья.

Сердце громко билось в груди, прижатое легкой, нежной головкой, доверчиво покоившейся на его мощной груди.

– Вера Николаевна! – тихо произнес он дрожащим голосом.

Она не отвечала.

Тогда он тихо высвободился из-под нее, сел на землю и сгибом правой руки обнял ее за шею, поддерживая ей плечи.

– Вера Николаевна, очнитесь!.. Мы спасены! – снова тихо проговорил он, не отрывая от нее взора.

Молодая девушка тихо открыла глаза.

Ей было так хорошо, так уютно и тепло сидеть в объятиях этого сильного, мужественного человека.

И вдруг в ее мозгу пронеслось сознание, что этот человек спас ей жизнь и что теперь она сидит с ним одна, здесь, в этом диком, далеком краю.

Но странно! Ни тени страха не чувствовала она в своем сердце.

Наоборот, несмотря на ужас положения, несмотря на то, что воздушный корабль с ее отцом и остальными друзьями умчался неизвестно куда, все ее существо трепетало от ощущения незнакомого до сих пор ей чувства и сознание счастья наполняло ее сердце.

А он продолжал держать ее, как маленького ребенка, в своих крепких объятиях, низко склонившись над ней, глядя прямо ей в глаза горячим любящим взором.

И ее глаза ответили ему тем же.

Белые, чудные руки медленно поднялись к его шее, которая, вздрогнув, склонилась еще ниже.

И первый долгий, полный любви поцелуй прозвучал среди тьмы и рева урагана.

– О, как безумно люблю я тебя, моя маленькая крошка! – тихо и страстно прошептал Верлов.

Вместо ответа молодая девушка крепко и доверчиво прижалась к его груди.

– Не бойся, я отдам свою жизнь, но ты не погибнешь! – успокаивал он ее. – Они не должны быть далеко отсюда. Самое большее – корабль потерпел аварию в нескольких сотнях саженей отсюда, и нам завтра придется приняться за работу и постараться в том, чтобы местные жители не открыли нашего присутствия. Но… погоди!

Верлов замолк и стал прислушиваться.

Да, не могло быть сомнения в том, что до них сквозь рев ветра доносились человеческие голоса.

Собрав всю силу своих легких, Верлов закричал:

– Сю-да-а!

С каждой минутой голоса становились ближе.

И наконец, Вера Николаевна и Верлов явственно различили голоса Суравина и Бромберга, окликавших их.

Вера Николаевна быстро вскочила на ноги и схватила Верлова за руку.

– Ради бога… пока не говорите ничего! – шепнула она, наклоняясь к его уху.

– Хорошо! – ответил Верлов, отвечая на крепкое рукопожатие.

– Папа, мы здесь! – звонко крикнула девушка.

В темноте показался силуэт Суравина, и дочь с отцом бросились на шею друг другу.

Между тем Бромберг горячо тряс руку Верлова.

– Как я рад, как счастлив, что вижу вас невредимыми! – восклицал он. – Ведь это – верх героизма!

Несколько минут длились благодарности и взаимные поздравления с избавлением от висевшей у всех над головами смерти.

– Но наш корабль?! – заволновался вдруг Верлов.

– О, никаких особенных повреждений! – успокоил Бромберг. – Порвано одно крыло длинное и немного попорчено левое винтовое; кроме того, ураган, может быть, сделал кое-какие мелкие повреждения, но их в темноте незаметно, и мы отложили детальный осмотр на утро. Полагаю, что мы сможем починиться в полдня, так как запасные части у меня имеются в полном комплекте.

– Гм… не совсем утешительно! – пробормотал Верлов. – Как бы не пришлось засесть на несколько дней! Ну да черт с ним, слезами горю не поможешь!

Разговаривая таким образом, они подошли к воздушному кораблю, опустившемуся на землю в двухстах саженях от того места, где упали Вера Николаевна и Верлов.

Чи-Най-Чанг выскочил им навстречу.

Радости старика-китайца не было конца, и он бурно обнаруживал ее по-своему разными приседаниями, жестами и восклицаниями.

XII. Погоня

Нападение на храм поставило на ноги весь город Чжан-Ша.

Исчезновение копыта у лошади духа зла объяснялось то наказанием Будды, то местью дракона, но в самом способе похищения все видели чудо, до сих пор неведомое Китаю.

Бонзы храма воспользовались случаем, чтобы запугать народ, и дикие китайцы, боясь неведомой грозы, усердно тащили им свои пожертвования.

Так продолжалось несколько дней.

Но вот однажды к воротам Чжан-Шаской кумирни подскакал всадник на взмыленной лошади.

Это был бонза Лиу-Пин-Юнг, скакавший без устали дни и ночи верхом от самого Лунь-Аня.

Богатый бонза был хорошо известен не только в своей провинции Сы-Чуан, но и в соседних провинциях – Гуй-Чжоу и Ху-Нан.

Поэтому неудивительно, что Лиу-Пин-Юнг был встречен в Чжан-Ша служителями алтаря очень ласково, и весть о прибытии мудрого бонзы распространилась по городу с быстротою молнии и привлекла к воротам храма огромную толпу народа.

Лиу-Пин-Юнг, едва спрыгнув с коня, кинулся в первый двор храма.

И вдруг громкий крик ярости вырвался из его груди.

– О! Белые черти уже были здесь! – бешено крикнул он, глядя на искалеченную ногу духа зла.

– У нас было чудо! – ответили хором бонзы. – Но откуда ты знаешь про чудовище, которого не видел?

– Не видел? – закричал Лиу-Пин-Юнг. – Это проклятое чудовище, наполненное белыми чертями, было у нас, подняло меня на воздух и уничтожило бы меня, если бы великий Будда не заступился за меня!

Ропот удивления пронесся по толпе.

Лиу-Пин-Юнг приказал принести себе стол, поставил его в воротах храма и стал рассказывать народу то, что говорил толпе в своем родном городе.

– Но я не боюсь чудовища, так как великий творец миров дал мне власть над ним! Я выслежу его до самой его норы, и оно погибнет от моей руки! – закончил он свою речь. – Я освобожу от него всю Небесную империю и прославлю навеки величие Будды!

Народ, восхищенный отвагой бонзы, пал перед ним ниц, призывая на его голову благословение богов.

Случай лишний раз поэксплуатировать темную массу был использован Лиу-Пин-Юнгом и здесь.

Он заявил, что требует пожертвований, а бонзам-товарищам шепнул, что разделит собранное с ними пополам.

После этого он стал расспрашивать их, как было дело.

Очень внимательно слушал он их рассказ, изредка кивая головой.

– И вы, наверное, знаете, что чудовище полетело на север? – спросил он наконец.

– Да! – ответил старший бонза. – Оно полетело навстречу ветру, и с той минуты, как оно скрылось, ветер все крепнул и теперь, сам видишь, превратился в тайфун.

Глаза Лиу-Пин-Юнга радостно сверкнули.

Подозвав служителя, он приказал ему купить для него двух лучших лошадей. Потом он попросил бонзу отвести себе фанзу и, пока народ тащил пожертвования, а служитель искал лошадей, лег отдохнуть.

Проспав часов пять, он встал.

Лошади были уже готовы.

Разделив пополам с местными священнослужителями собранные деньги, Лиу-Пин-Юнг быстро собрался и поскакал на север, взяв с собою проводника из местных жителей.

Невзирая на ураган, он гнал что есть духу свою лошадь, не переставая думать о своих врагах.

Он прекрасно знал, куда они направились.

Дело в том, что бонза Лиу-Пин-Юнг совсем не был суеверен.

Хорошо изучив своих каменных, саманных и фарфоровых богов, он решительно не верил, чтобы эти идолы могли принести человеку какой-либо вред.

Поэтому он не верил и в наказ дедов и прадедов, завещавших взять план от духа зла в какую-то вторую луну.

Он раньше часто бывал в Чжан-Ша, часто ночевал в храме и однажды ночью, когда все уснули, пробрался в первый двор.

Его мучило любопытство, он хотел проверить предание дедов и, подкравшись к фигуре духа зла, быстро распилил правое переднее копыто его лошади, искусно обойдя пилкой проведенную внутри ноги лошади струну, посредством которой держались на потолке четыре меча.

Тут он действительно нашел третий план.

Недолго думая он снял с него копию, самый оригинал снова спрятал в тайник копыта, приклеил отпиленный кусок и закрасил копыто.

Сопоставив найденный план со своим, он приблизительно узнал место, где хранится клад, и теперь ему недоставало лишь плана Чи-Най-Чанга.

Раскинув умом, он решил добыть его во что бы то ни стало.

Сделать это оказалось нетрудным.

Пользуясь связями, богатством и своим влиянием, Лиу-Пин-Юнг обвинил Чи-Най-Чанга в государственной измене и в желании убить местного фудутуна.

Суд над стариком был короток, и Лиу-Пин-Юнг уже ликовал, видя, как распинают Чи-Най-Чанга, когда вдруг судьба сыграла над ним злую шутку, освободив его врага таким чудесным и неожиданным способом.

Вспоминая все это, Лиу-Пин-Юнг все скакал вперед, полный непримиримой ненависти.

В каждой деревне расспрашивал он жителей о летающем чудовище.

В некоторых деревнях никто не мог дать ему удовлетворительного ответа, но зато в других он получал время от времени ценные сведения.

Многие китайцы видели, как высоко в воздухе несся какой-то странный предмет, похожий на многокрылую птицу, и они указывали направление, в котором он исчез.

Пользуясь этими указаниями, Лиу-Пин-Юнг неутомимо стремился вперед, полагая, что страшный тайфун, разыгравшийся так кстати, задержит где-нибудь его врагов.

И он был прав.

* * *

Предчувствие Верлова оправдалось.

Осмотрев с рассветом воздушный корабль, Бромберг состроил кислую гримасу.

– Плохо, черт возьми! – проворчал он. – Масса изогнутостей… есть и поломки…

– Значит, застрянем? – спросил Суравин.

– Придется-таки! – покачал головой инженер. – Суток двое придется чиниться. Беда в том, что благодаря этому нам надо будет сделать запасы кое-каких материалов, а следовательно, соприкоснуться с людьми.

– Вы полагаете, что избежать этого будет невозможно?

– Полагаю, невозможно, – ответил Бромберг. – Принесите-ка мне из каюты ящик с инструментами.

Не медля ни минуты, он принялся за работу, в которой приняли участие Суравин и Верлов.

Прошли сутки.

Хотя настоящий тайфун уже прошел, но ураган все еще продолжал бушевать.

Путешественникам это было на руку.

Ввиду невозможности работать в поле китайцы-поселяне совершенно не выходили из деревень, и воздушный корабль стоял в лощинке никем не замечаемый.

Но утром на третий день, когда починка была уже окончена, Бромберг подошел к Верлову.

– А ведь без жилого центра нам не обойтись, Иван Александрович! – проговорил он. – Пришлось поставить новую ткань на три крыла и на два – большие заплаты.

– В чем же дело? – спросил Верлов.

– Запас оставшейся ткани слишком мал. Еще один такой шторм, и мы останемся совсем без запаса. Надо во что бы то ни стало добыть шелковой крепкой ткани.

– Купить?

– Да. Тут верстах в семи есть большая деревня, башня которой видна с пригорка. Придется сходить туда и купить.

– Что ж, можно рискнуть! – согласился Верлов. – Если угодно – я схожу… язык я знаю.

– А если вас схватят? – спросил инженер.

– Об этом не беспокойтесь! – улыбнулся Верлов. – Я достаточно знаком с этой страной, в которой пропутешествовал несколько лет. В первые часы нас никто не тронет пальцем, а если и приведут к местному чиновнику, то нет ничего легче откупиться подарком. Правда, лишь только о нас узнают хунхузы (разбойники), проживающие везде в более или менее крупных селениях, они постараются захватить нас в плен, но… в самом городе, притом днем, они не решатся действовать. Мы же сделаем покупки, вернемся и моментально снимемся с якоря. Вы можете даже подняться и следить за нашими движениями в подзорную трубу.

– Это правда, – согласился Бромберг. – Вы один пойдете?

– Конечно, один! – пожал плечами Верлов. – Повторяю, это совсем не страшно.

– Совсем-таки не страшно? – спросила, подходя, Вера Николаевна.

– Ни капли! – улыбаясь, ответил Верлов.

– И если бы я попросила позволения сопровождать вас, вы бы не отказали мне в этом? – спросила молодая девушка, пристально взглядывая на любимого человека.

Верлов поймал ее взгляд и покраснел.

Ему и самому хотелось побыть хоть немного наедине с ней, и, подумав слегка, он ответил:

– С женщиной показаться еще лучше. Тогда каждый поверит, что мы лишь обыкновенные путешественники.

Бромберг ничего не ответил, и лишь едва заметная добродушная улыбка на мгновение мелькнула в уголках его губ.

Он чутьем угадывал тяготение друг к другу молодой парочки, но дипломатично молчал об этом, решив раз навсегда, что это не его дело.

– Купите самого плотного, но не особенно толстого шелку… аршин сто, – заговорил он деловым тоном. – Лучше белый цвет, а если не будет, то черного.

– А вы совсем готовы к поднятию? – спросил Верлов.

– Через два часа все будет готово. Кстати, буря теперь совсем стихла, и оставшийся ветер совсем не мешает нам лететь дальше.

Вера Николаевна подошла к отцу.

– Папа, ты мне позволишь прогуляться с Иваном Александровичем? – попросила она. – Он говорит, что опасаться нечего.

И она рассказала отцу, в чем дело.

– Ну что ж, иди, коли так! – согласился Суравин. – Раз Иван Александрович так говорит, значит, надеется.

Молодая девушка весело захлопала в ладоши.

Между тем Верлов сбегал в каюту, захватил с собою денег и, на всякий случай, револьвер.

Весело разговаривая, счастливые, что могут несколько часов побыть наедине, Верлов и Вера Николаевна направились к селению, башня которого виднелась на горизонте.

Лишь только они отошли от корабля версты на две, Верлов подал своей спутнице руку.

О, теперь они могли говорить свободно!

Как-то сам собою Верлов заговорил о своей любви, о том, как осветилась вся его будущая жизнь, какое радостное сознание взаимности наполняет его сердце.

Молодая девушка робко отвечала тем же признанием, крепко прижимаясь к руке спутника.

Они строили планы будущего, не замечая, как сокращается расстояние до селения, и только тогда очнулись, когда яростный лай собаки подсказал им, что началась окраина.

Мужской персонал селения как-то не был виден, и у ворот дверей фанз толпились лишь совершенно голые детишки и просто одетые женщины.

– Посмотрите, какая хорошенькая! – воскликнула вдруг Вера Николаевна, указывая на порог первой фанзы.

Верлов взглянул по указанному направлению и улыбнулся.

На пороге сидела прелестная китаянка, не старше пятнадцати лет.

Одета она была в грубую синюю рубаху, спускавшуюся ниже колен, и в такие же широкие штаны.

Хорошенькое, ненабеленное и ненарумяненное личико, с черными, слегка дикими глазенками в узких разрезах век и витиеватой прической, украшенной дешевыми блестками, крошечные смугленькие ручки и маленькие ножки в чистых белых чулочках и дешевых туфлях как-то не гармонировали с бедностью костюма.

Увидав чужестранцев, она с любопытством оглядывала их, заинтересованная больше всего женщиной и ее костюмом.

Когда Верлов и Вера Николаевна подошли ближе, она испуганно бросилась к двери.

Но голос Верлова заставил ее остановиться.

– Послушай, девушка! – сказал он по-китайски. – Моя жена, – при этом слове Вера Николаевна вся вспыхнула, – никогда не видала китайских дворов. Можно зайти к вам посмотреть?

Сначала на лице маленькой китаянки отразился испуг.

Но Вера Николаевна быстро подошла к ней, взяла ее за маленькие ручки и с ласковой улыбкой посмотрела ей в лицо.

Вероятно, любопытство рассмотреть вблизи женщину-чужестранку и невиданные до сих пор наряды взяли верх над страхом, так как свеженькое личико дикарки вдруг просветлело и заиграло улыбкой.

Поклонившись до пояса, она махнула путникам ручкой и ввела их во двор.

Это был простой, тесный дворик, в каждом колышке которого виднелась страшная беднота.

Вся домашняя скотина состояла из жалкой лошаденки, а под навесами не видно было никаких запасов.

Осмотрев двор, они вошли в фанзу.

Маленькая, темная и закоптелая, она вся была пропитана отвратительным специфическим запахом бедных китайских жилищ.

Беднота была поразительная.

Кан (род длинной лежанки) был покрыт рваным соломенным матом, на котором валялись деревянные миски и кое-какая посуда.

В люльке в углу кана отчаянно орали два младенца, а в другом углу чье-то тело копошилось под грудой лохмотьев.

Пораженные этой картиной невероятной нищеты, Вера Николаевна и Верлов молча стояли у порога, не зная, что делать.

Слезы навернулись на глазах молодой девушки.

– Спросите же их!.. Если нужно помочь, то мы сделаем что-нибудь для них! – произнесла она наконец.

Верлов обернулся к китаянке.

– Как зовут тебя? – спросил он по-китайски.

– Нянь-Си, – ответила та.

– Ты одна здесь, с этими детьми?

– Нет. Вон тетка лежит, только скоро умрет, а отец с матерью работают в поле и получают сто больших чохов[1] в день, – как-то грустно и пугливо ответила Нянь-Си, опуская глаза.

– Значит, вы очень бедны? – мягко спросил Верлов. – Разве вам хватает на еду?

– Нам едва хватает на гаолян и бобы, – еще тише произнесла Нянь-Си. – Но скоро отец станет богатым, когда продаст меня.

– Тебя?

– Да, меня покупает кривой столяр за двадцать лан[2], – как-то совершенно равнодушно ответила китаянка.

– Он тебе нравится?

Нянь-Си удивленно посмотрела на чужестранца.

Она совершенно не понимала этого вопроса, совершенно не понимала европейского взгляда.

– Он купил меня и возьмет в жены…

– A тебе хотелось бы не идти к нему?

– Как же не идти? Кто же даст денег моему отцу? – изумилась она.

Но Верлов не переставал выспрашивать ее.

– А если бы ты нашла где-нибудь столько денег, чтобы отец твой мог хорошенько обзавестись хозяйством, ты все равно была бы продана кривому столяру? – спросил он.

Узкие глазки Нянь-Си сверкнули.

– Тогда мне не нужно было бы кривого столяра. Но Нянь-Си не может найти! – ответила она просто.

– Что это она говорит? – спросила Вера Николаевна, нетерпеливо слушавшая до сих пор незнакомый язык.

Верлов перевел весь свой разговор.

Молодая девушка взволновалась.

– Фу, какая низость! Бедная девушка! Ведь это, ведь это…

И полная негодования, она не могла подыскать слов для выражения протеста.

– Что делать! – пожал плечами Верлов. – В Небесной империи свои законы!

– Нет, нет! – нервно воскликнула Вера Николаевна. – Я не могу допустить продажи этого бедного ребенка!

Она быстро вытащила из кармана портмоне, отсчитала пять фунтов стерлингов золотом (50 рублей) и сунула их в руку оторопевшей китаянки, глядевшей на золото изумленными глазами и, очевидно, не понимавшей ценности полученных монет.

– Скажите же ей, скажите, что тут больше, чем двадцать лан! – волновалась девушка. – Пусть не продается кривому, противному столяру!

Верлов с улыбкой перевел слова Веры Николаевны, прибавив, что теперь Нянь-Си располагает капиталом в двадцать девять лан.

Изумление Нянь-Си дошло почти до столбняка.

Несколько минут она молча, во все глаза глядела на своих нежданных спасителей.

И вдруг, упав на колени, стала неистово отбивать земные поклоны.

Взволнованная Вера Николаевна быстро подняла на ноги маленькую дикарку и крепко обняла ее, желая окончательно ободрить ее.

Через несколько секунд малютка оправилась и бурно стала выражать свой восторг, хлопая в ладоши и подпрыгивая на земляном полу.

– Только не показывай никому, кроме отца, свои деньги! – посоветовал ей Верлов.

И, обернувшись к своей возлюбленной, он добавил:

– А нам надо спешить, мы и так замешкались! Впрочем, Нянь-Си нам может помочь. Пусть она будет нашим проводником!

Эта мысль очень понравилась Вере Николаевне.

Предложение было переведено на китайский язык, и Нянь-Си с радостью согласилась показать своим благодетелям магазин шелковых материй.

Лишь только они вышли втроем на улицу, толпа любопытных женщин и детей обступила их со всех сторон.

Полудиких женщин больше всего интересовали ноги Веры Николаевны.

В бедных китайских семьях женщинам не уродуют ноги, так как работать при изуродованных ногах в поле невозможно.

Но зато если семья зажиточная, то родители считают верхом изящества превратить ноги девочек в подобие копыт.

В самом раннем возрасте родители загибают на ногах своих девочек пальцы внутрь, пригибая их к ступням, и крепко-накрепко забинтовывают стиснутые в кулачок ножки. Благодаря крепким бинтам рост ноги в ступне до щиколотки совершенно прекращается, тогда как остальной организм продолжает развиваться нормальным путем.

И когда девочка наконец вырастает, у нее вместо ступней образуется что-то вроде маленького кулачка, похожего на копытце, затянутое в острый шелковый башмачок.

Ходить на таких ножках очень трудно, и бедные китайские женщины ходят словно на ходулях, размахивая для баланса руками.

Это считается в Китае шиком, позволительным лишь более или менее состоятельным женщинам, которым не приходится нести тяжелую работу.

Не удивительно после этого, что китаянки, окружившие путешественников и видя в Вере Николаевне богатую, судя по наряду, иностранку, недоумевали, почему у нее ноги не искалечены.

Их занимали все подробности туалета Веры Николаевны, и они дошли было до того, что стали приподнимать ее юбки, но девушка, с краской в лице, воспротивилась этому самым решительным образом.

Когда, пройдя длинную улицу, они вошли сквозь ворота внутрь селения, окруженного не особенно высокой глинобитной стеной, жизнь селения была в полном разгаре.

Носильщики с грузами на коромыслах и прохожие сновали взад и вперед, торговцы с переносными кухнями выкрикивали достоинства своих кулинарных произведений, лавочники громко зазывали покупателей.

Занятое делом население смотрело на путников любопытными и изумленными взорами, но за недостатком времени не следовало за ними и не образовывало толпы.

Без всякого страха Верлов и Вера Николаевна беспечно подвигались среди пестрой толпы, следуя за Нянь-Си, шедшей впереди.

Не заметили они, как один из прохожих вдруг остановился, бросив на них удивленный и вместе с тем полный ненависти взгляд, как быстро повернулся он вдруг спиною к ним и юркнул в дверь первой попавшейся фанзы.

О, если бы Верлов заметил этого человека, душа его не была бы так покойна!

Лишь только путники прошли эту фанзу, незнакомец осторожно выглянул из дверей и юркнул в толпу, пошел за ними, держась от них на приличном расстоянии.

Это был бонза Лиу-Пин-Юнг.

Тайфун помог ему.

Расспрашивая повсюду местных жителей, бонза преследовал по пятам своих врагов.

Но, добравшись до этого селения, он вдруг потерял след.

Желая проверить показания, он удалялся в стороны и вперед, исколесил в последние сутки верст двести, разослал наблюдателей и разведчиков еще дальше, но все-таки не нашел ничего.

Ни сам он, ни другие китайцы не видали никакого чудовища в воздухе.

– Тогда, значит, тайфун задержал их где-нибудь здесь, поблизости, не доезжая этой деревни! – решил бонза.

Он в этот день собирался поехать на разведку и направился за своим конвоем в ту самую минуту, когда встретил вдруг так неожиданно Верхова и молодую девушку.

Ярость наполнила сердце старого китайца.

В первую минуту он чуть было не кинулся на своих врагов.

Но благоразумие взяло верх.

– Нет, погодите! – решил он. – Я выслежу вас, проклятые собаки, я захвачу вас всех с вашей машиной и тогда-то упьюсь вашими страданиями.

Лиу-Пин-Юнг жестом подозвал к себе одного из встречных китайцев и тихо сказал ему несколько слов.

Китаец подобострастно кивнул несколько раз головой и скрылся в толпе.

Между тем Верлов и Вера Николаевна дошли до магазина.

– Ну, девочка, ты можешь идти домой! – сказал Верлов по-китайски Нянь-Си.

Маленькая Нянь-Си несколько раз поклонилась добрым иностранцам и исчезла.

Лишь только Верлов со своей невестой вошли в магазин, к Лиу-Пин-Юнгу подошел молодой китаец.

– Сторожи их тут и давай мне знать в кумирню о каждом их шаге! – приказал бонза, указывая глазами на парочку, занимавшуюся разглядыванием шелков.

Молодой китаец почтительно поклонился в пояс великому бонзе.

Установив таким образом сыск, хитрый бонза бросился к кумирне, и через несколько минут звуки гонгов дали знать обывателям селения, что случилось что-то особенное, благодаря чему в кумирне будут говорить речи.

Заинтересованная толпа бросилась к кумирне и вскоре увидела знаменитого бонзу Лиу-Пин-Юнга, стоявшего в воротах храма, на небольшом возвышении.

Бонза заговорил.

Он рассказал о похищении его, бонзы, злым духом и белыми чертями, о своем чудесном спасении, о святотатстве в Чжан-Ша, о своей великой миссии спасти отечество и возвеличить Будду.

Он призывал старых и молодых китайцев вооружиться и уничтожить крылатую машину злого духа, на которой подданные злого духа, белые черти, прилетели в страну богдыханов и на которой, вероятно, спустились где-нибудь недалеко от города, так как он уже видел двух чертей, превратившихся по виду в европейцев, расхаживающими спокойно по их селению, которое, по всей вероятности, завтра же будет сожжено их нечестивым, адским огнем.

Речь Лиу-Пин-Юнга произвела потрясающее впечатление.

Все, кто только мог, кинулись к своим фанзам, и спустя пять минут у кумирни собралась толпа мужчин, человек в триста, вооруженных копьями, стрелами, мечами и ружьями самой старинной конструкции.

Возбуждение росло с каждой секундой.

И среди всей этой толпы было лишь одно маленькое существо, трепетавшее от страха за чуждых европейцев.

Это была маленькая Нянь-Си.

С ужасом слушала она слова приезжего бонзы и наблюдала остервенение толпы.

Незаметно выбралась она из этого сборища и опрометью кинулась в поле, чтобы найти своего отца и поведать ему о непонятном происшествии.

Между тем Верлов выбрал подходящую белую шелковую материю и приказал отрезать сто аршин.

Когда пакет был готов, он расплатился, сдал вещь нанятому тут же носильщику и вместе с Верой Николаевной пошел обратной старой дорогой.

Ничего не подозревая, вышли они за околицу селения и направились к месту стоянки своего корабля.

Впрочем, на этот раз, проходя по селению, Верлов заметил, что улица поредела, а встречные старики и женщины окидывали их какими-то странными, очень неприязненными взорами.

Это заставило его насторожиться, но он не сказал об этом ни слова Вере Николаевне, приписывая эти взгляды постоянному неприязненному чувству китайцев ко всем вообще европейцам.

Лишь только они вышли в поле, Лиу-Пин-Юнг стал отдавать приказание своему отряду.

– За мной! – скомандовал он. – Мы выйдем сейчас за околицу и рассыпемся в гаоляне по обе стороны дороги, по которой прошли слуги духа зла! Не спускайте с них глаз и двигайтесь, по возможности не отставая от них, осторожно поглядывая за ними из гаоляна. Когда они подойдут к своему чудовищу, я дам знак. По моему крику хватайте их смело, а крылья чудовища рубите мечами! Не бойтесь! Я уже произнес заклинание, благодаря которому превращенные черти и их чудовище нам совершенно не опасны!

И, идя сам впереди, он повел за собой отряд.

Перед выходом из селения отряд разделился и юркнул в высокий гаолян.

Лиу-Пин-Юнг торжествовал.

Теперь он уже не сомневался в том, что враги не минуют его рук.

О, с каким наслаждением будет он завтра пытать их собственноручно, вбивая им под ногти гвозди, поджаривая их тела раскаленным железом и отхватывая куски мяса острыми клещами!

При одном воспоминании об этих счастливых минутах лицо бонзы озарялось улыбкой торжества.

Тихо раздвигая стебли гаоляна, многочисленный отряд бесшумно двигался вперед, стараясь догнать ушедших шагов на тысячу вперед Верлова, Веру Николаевну и носильщика.

И никто из этого отряда не обратил внимания на маленькую Нянь-Си, пробежавшую по дороге и обогнавшую отряд.

Молодые люди беззаботно подвигались вперед.

Они уже отошли от селения версты три и, поднявшись на небольшое возвышение, остановились, чтобы перевести дух.

Верлов обернулся и машинально посмотрел на пройденное расстояние.

– А я уже начинаю уставать! – сказала с улыбкой девушка.

– Да? – улыбаясь, спросил Верлов.

Но вдруг глаза его блеснули тревогой.

– Пойдемте вперед! – произнес он, по-видимому, совершенно спокойно.

Но на сердце его было далеко не спокойно.

То, что он увидел своим зорким и подозрительным взором, заставило дрогнуть его сердце.

Он ясно заметил, как верхушки гаоляна как-то странно шевелились по обе стороны дороги, шагах в двухстах позади их.

Ему показалось даже, что он видел среди гаолянных стеблей несколько промелькнувших синих курток.

«Хунхузы», – подумал он с тревогой.

Однако он ничего не сообщил девушке, лишь увеличил шаг, стараясь хладнокровно обсудить положение, в котором так неожиданно очутился.

«Бежать?.. Они догонят! – думал он. – Тогда и мы, и товарищи погибнут!.. О Господи, помоги!.. Поднять пальбу… тревогу… предупредить?! Тогда товарищи спасутся, но он, а главное, Вера…

И мысли его, путаясь, не давали ответа.

Вдруг легкий топот ног сзади долетел до его слуха.

Он быстро обернулся и чуть не вскрикнул от удивления.

Прямо на них, запыхавшись и раскрасневшись, с глазками, полными ужаса, бежала маленькая Нянь-Си.

Удивленная, Вера Николаевна открыла было рот, чтобы задать вопрос маленькой дикарке, но Верлов перебил ее, прошептав тревожно:

– Тсс… ради бога молчите! Что-то случилось!.. Я чувствую!

Задыхаясь от скорого бега, Нянь-Си остановилась около испуганных путников.

Удивленный носильщик, не знавший ничего о событиях, остановился также.

Увидя постороннего, Нянь-Си тихо прошептала:

– Скорее вперед… чтобы он не слыхал…

И побежала дальше.

Верлов понял.

– Отдохни немножко! – приказал он спустя несколько минут носильщику по-китайски. – И вообще, иди себе тихонько. Мы пойдем вперед и там встретим тебя.

Очень довольный таким приказанием, носильщик весело кивнул головой.

В это время дорога спускалась вниз, и Верлов тихо сказал, обращаясь к Вере Николаевне:

– Скорее вперед! Сделайте вид, будто убегаете, а я буду гнаться за вами.

И с веселым смехом, подавив страх, они бросились бежать по дороге.

За первым поворотом они увидели Нянь-Си.

– Господин! Господин! – тихо говорила она на бегу. – Бонза чужой собрал народ и говорил, что вы черти от духа зла! Он гонится за вами, чтобы захватить ваше чудовище… Маленькая Нянь-Си не хотела верить ему… Духи зла не сделают ведь добра бедным людям, поэтому я не поверила ему… Я побежала к отцу и рассказала ему и отдала деньги… А он плакал… Нянь-Си сделалось жалко… А отец сказал, что бонза врет и что мне надо спасти вас, и… я побежала…

Волосы стали дыбом на голове Верлова.

С первых же слов он понял ужасную истину.

Вера Николаевна задрожала всем телом.

Но маленькая китаянка знала, что делает.

Схватив молодую девушку за рукав, она бросилась к гаоляну.

– Господин, торопитесь! – крикнула она. – Может быть, еще не поздно!

Напрягая все свои силы, беглецы опрометью бросились за своей спасительницей.

Стебли гаоляна путали их ноги, хлестали по лицу, рвали одежду, но близость опасности удесятерила их силы…

– Ао-о!

Крик ярости вырвался из груди Лиу-Пин-Юнга, когда он вылез на пригорок и взглянул на извивавшуюся впереди дорогу.

Дорога была пуста.

– Так вот как! – прохрипел он. – Значит, эта бедная китайская девчонка, пробежавшая мимо них, бежала к его врагам для того, чтобы предупредить их об опасности! Ну, погоди же ты, проклятая мразь! – воскликнул он. – Ко мне! Все сюда!

В две минуты весь отряд собрался вокруг своего вожака.

– Белые черти убежали! – быстро заговорил он. – Но они не уйдут! Вон, вон, далеко впереди, колышется гаолян! Это они… Наши ноги крепки, а груди здоровы! Пусть тридцать человек мчатся бегом по дороге и обхватят их у оврага справа. Остальные – за мной!

И, разделив отряд, бонза кинулся напрямик по гаоляну.

Это была ужасная гонка.

Конечно, не будь Веры, Верлов с успехом ушел бы от неприятеля, но платье молодой девушки тормозило движение.

Да и силы молодой девушки ослабевали с каждой минутой.

– Мы пропали! – воскликнул наконец Верлов. – Я не верю в чудеса!

Он круто остановился и схватил маленькую Нянь-Си за руку.

– Малютка! – произнес он ласково. – Бежанием ты не спасешь нас и погибнешь сама!

– Говори, господин, что должна я делать! Нянь-Си сделает все! – ответила китаянка.

– Беги вперед! – быстро заговорил Верлов, бросая взгляд на Веру, бессильно опустившуюся на землю. – Вон за тем пригорком, – он указал рукой вперед, – ты увидишь длинный блестящий дом с крыльями… Не бойся ничего, это не дух и не чудовище. Это дом, где живут наши друзья. Там есть китаец, он поймет тебя! Скажи им все и постарайтесь нас выручить! Беги скорее, а я сейчас отвлеку от тебя внимание наших врагов.

Маленькая Нянь-Си серьезно слушала своего благодетеля, наморщив свои тонкие брови и стараясь не пропустить, по возможности, ни одного слова.

– Я побегу, я побегу! – воскликнула она радостно. – Мы соберем ваше войско и выручим вас!

Малютка в простоте душевной воображала, что за пригорком стоит по меньшей мере полк чужестранцев.

Но Верлов не разубеждал ее в этом.

– Беги! – быстро повторил он приказание.

Словно дикий зверек, Нянь-Си нырнула в гаолян и скоро исчезла из виду.

– Ну а теперь попробуем! – воскликнул Верлов, вынимая из кармана револьвер.

Молодая девушка в ужасе закрыла лицо руками.

Подняв дуло вверх, Верлов два раза выстрелил на воздух.

В ту же секунду сзади них в гаоляне раздался радостный, торжествующий крик.

Это кричал Лиу-Пин-Юнг, узнавший, благодаря выстрелу, где находятся его враги.

– Мужайтесь! – прошептал Верлов.

И, нагнувшись к молодой девушке, он прильнул губами к ее губам.

И губы девушки безмолвно ответили ему горячим долгим поцелуем.

Грозные крики преследователей теперь доносились до них из гаоляна.

Погоня приближалась, словно стая гончих собак, обнюхавших след.

Верлов снова дважды выстрелил на воздух, делая это для того, чтобы преследователи подумали, что он дает друзьям условный сигнал об опасности.

Его план оправдался.

Эти выстрелы Лиу-Пин-Юнг действительно понял как сигнал об опасности или призыв к помощи.

Конечно, старому китайцу не пришло даже в голову, что Верлов стреляет единственно для того, чтобы отвлечь внимание на себя этим и выиграть время для спасения воздушного корабля.

Спустя несколько минут толпа преследователей окружила их со всех сторон.

С десяток ружейных стволов лишь ждало команды своего предводителя.

Верлов, словно сознавая свое бессилие и бесполезность борьбы, мрачно опустил револьвер, глядя смело в глаза своим диким победителям.

Сверкая глазами, Лиу-Пин-Юнг отделился от толпы и подошел к пленникам.

– Брось револьвер! – грозно приказал он Верлову.

Без всякого прекословия Верлов швырнул револьвер на землю.

– Попались! – прошептал яростно бонза. – Ну, теперь будет и на моей стороне праздник! Теперь вы не уйдете от меня с вашим летающим чудовищем, и бонза Лиу-Пин-Юнг сумеет выполнить волю великого Будды! О! Я покажу вам…

– Вероятно, за то, что я спас тебе жизнь? – с гордой усмешкой перебил его Верлов.

Но слова эти не смутили бонзу.

– Где ваше летающее чудовище? – спросил он вместо ответа. – Лучше сам покажи его! Все равно мы отыщем его, и, если ты не укажешь сам, я удвою твои пытки.

– А если укажу?

– Я даю клятву, что только отсеку тебе голову, а ее возьму себе в жены! – ответил китаец, в душе решивший во что бы то ни стало замучить врагов, несмотря на даваемую клятву.

Но Верлов сделал вид, что верит.

Опираясь на то, что спас Лиу-Пин-Юнга от руки Чи-Най-Чанга, он стал торговаться, нарочно затягивая время.

Китайский язык он знал в совершенстве, и все присутствующие прекрасно понимали его.

– Зачем тебе убивать меня? – говорил он. – Планы ты получишь обратно, Чи-Най-Чанг будет в твоих руках, а за нас ты получишь богатый выкуп. Я очень богат и прямо говорю, что дал бы тысячу лан тому, кто освободил бы нас от тебя!

При этой, нарочно сказанной фразе, глаза бонзы беспокойно забегали.

А что, если его дружина или часть ее примет к сведению слова Верлова?!

– Никто из китайцев не возьмет денег от слуг злого духа! – воскликнул он.

– Брось обманывать бедный народ! – сухо ответил Верлов. – Какой там злой дух? Мы, чужестранцы, придумали летающую машину из железа и шелку, а твой враг, у которого ты хотел похитить план клада…

– Молчи, собака! – взвизгнул яростно бонза. – Еще одно слово, и ты погибнешь от моего ножа!

– И откажешься от планов? – храбро рассмеялся Верлов.

– Взять их! – заревел бонза. – Вяжите этих собак!

В минуту Верлов и молодая девушка были связаны по рукам и ногам.

– Говори: где твоя машина?! – со скрежетом зубов стал допрашивать бонза.

«Теперь уже добежала!» – подумал Верлов. И громко добавил:

– Как я могу идти, когда у меня связаны ноги?

Этот ответ показался Лиу-Пин-Юнгу основательным, и он тотчас же приказал развязать ноги пленным.

– Показывай!

Подняв с земли почти бесчувственную девушку, два китайца взяли ее под мышки и повели рядом с Верловым.

И только тут бонза вспомнил про своего нового неожиданного врага.

– Га! – воскликнул он, подскакивая к Верлову. – А кто предупредил вас об опасности? Где эта маленькая девчонка, выдавшая нас?!

Верлов сделал удивленное лицо.

– Девчонка? – спросил он. – С нами не было никакой девчонки!

– Не было маленькой китайской девчонки? Она обогнала нас по дороге и исчезла потом неизвестно куда! Ты врешь, собака!

Верлов пожал плечами.

– Не понимаю, про что ты говоришь, – проговорил он, артистически разыгрывая комедию. – Я сам с пригорка увидел вас и бросился бежать…

– Но твой носильщик видел, как она подошла к вам! – воскликнул бонза.

– А-а! Ты вот про кого! – улыбнулся Верлов. – Мы случайно познакомились с этой девушкой в селении и дали ей немного денег за то, что она проводила нас до магазина. Она сначала не хотела, так как ей нужно было спешить в поле на работу к отцу. Правда, недавно она обогнала нас, поздоровалась и сообщила, что спешит к отцу, но тотчас же убежала.

– И ты не врешь? – подозрительно спросил бонза.

– Спроси носильщика. Она сказала нам лишь два слова.

Лиу-Пин-Юнг вызвал носильщика.

Но бедный малый ничего не слыхал.

Он подтвердил, что китаянка действительно пробежала мимо, сказав лишь два-три слова, кажется, приветствия.

Эти доводы и показания подействовали на бонзу, и тень недоверия сбежала с его лица.

– Ну, чего стали? Поворачивайтесь! – закричал он, спохватившись, что за разговорами непроизвольно потерял четверть часа.

Пленники и конвой медленно двинулись вперед.

Верлов напряженно всматривался в даль, думая свою тревожную думу.

И вдруг крик радости вырвался из его уст.

Верстах в двух впереди гордо поднимался над гаолянным полем воздушный корабль, работая всеми своими крыльями и винтами.

Взглянув по тому направлению, по которому смотрел Верлов, Лиу-Пин-Юнг задрожал от бешенства.

– А-а! Так вот зачем ты стрелял! – прохрипел он, зеленея. – Ну, погоди же! Я наслажусь вашей кровью! А эту машину я догоню, я знаю, куда она полетит!

Он с ненавистью взглядывал то на пленников, то вперед на улетавшего врага, бормоча проклятия и страшные обещания.

А воздушный корабль забирался все выше и выше.

Надежда закрадывалась в сердце молодой девушки.

– Ведь они спасут нас? Спасут? – шептала она.

– Конечно, спасут! – подбодрял ее Верлов, хотя на сердце у него и не было в том твердой уверенности. – Смотрите, смотрите: сигнальный флаг выбросили! Они заметили нас!

Остальные китайцы тоже заметили диковинный предмет, несшийся теперь высоко по воздуху, вне сферы ружейного огня.

В первую минуту они бросились было врассыпную, помертвев от страха, но голос Лиу-Пин-Юнга остановил и ободрил их.

– Разве я не говорил вам, что чудовище не опасно для нас, так как я уже прочитал заклятие! Трусы, подлые собаки! – заорал он.

Но, несмотря на это, сердце его трусливо билось.

Да и было чего бояться.

Быстро пролетев двухверстное расстояние, воздушный корабль остановился неподвижно над головами отряда и медленно стал спускаться.

– Стреляйте! Стреляйте скорее в чудовище! – заорал бонза вне себя от страха.

Несколько ружей, дрожа в руках, поднялось было вверх, но в эту секунду раздался отчаянный свист сирены, в воздухе что-то ухнуло, и недалеко от отряда со страшным громом, взметая землю и камни, разорвалась брошенная сверху торпеда.

Невзвидя света от страха, китайцы бросились с отчаянным воем врассыпную, стараясь укрыться в гаоляне, чтобы поскорее удрать от страшного чудовища.

«Что они, с ума сошли, что ли! Ведь этак они и нас прикокошат!» – с тревогой подумал Верлов.

Лиу-Пин-Юнг, растерянный и дрожащий, стоял словно приколдованный на месте, не зная, что предпринять и на что решиться.

А страшное чудовище спускалось все ниже и ниже.

Бонза понял, что теперь настала его гибель.

И вдруг отчаянная мысль пронеслась у него в мозгу.

– Они не убьют меня одного! – решил он. – Или я уведу моих пленных в село, где опасность исчезнет, или погибну вместе с ними!

Он выхватил длинный нож и подскочил к молодой девушке.

Схватив ее левой рукой за плечо, он приставил острие ножа к ее шее, чуть ниже черепа, с расчетом вонзить ей страшное оружие в мозжечок.

У Верлова захватило дух и подкосились ноги.

– Вперед! К селению! – крикнул ему бонза. – И кричи своим друзьям, что я заколю ее тотчас же, лишь только они захотят сделать мне зло!

Воздушный корабль стоял над их головами саженях в двадцати.

Надежда вспыхнула в сердце Верлова.

Зная, что Лиу-Пин-Юнг ничего не понимает по-русски, он кивнул в знак согласия головой, приложил ладони к губам и изо всей силы закричал:

– Ради бога осторожнее! Он убьет ее при малейшей попытке освобождения с вашей стороны! Не спускайте с него ружей и следите за мной!

Через секунду на корабле взвился сигнал: «поняли».

– Вперед к селению! – крикнул бонза.

Держа одной рукой Веру за плечо и не отнимая острия ножа от ее шеи, бонза пошел по гаоляну, подталкивая девушку и зорко наблюдая то за Верловым, шедшим рядом с ней, то за крылатым врагом.

Обдумывая свое положение, Верлов шел вперед, в свою очередь зорко наблюдая врага.

Лиу-Пин-Юнгу приходилось очень трудно.

Ему приходилось разделять свое внимание на три стороны и, кроме того, взглядывать себе под ноги, чтобы не споткнуться о какую-нибудь кочку.

Между тем в голове Верлова созрел отчаянный план.

Несмотря на то, что руки его были связаны, он решил во что бы то ни стало спасти свою возлюбленную ценою собственной жизни.

– Лишь только я подниму левую руку, падайте быстро на землю, только не по прямому направлению, а в сторону. Потом вскакивайте на ноги и бегите, куда глаза глядят! – проговорил он.

– Молчи, собака! – оборвал его бонза.

Верлов умолк.

Шествие за пленниками понемногу утомляло старика, тем более что обе его руки должны были все время оставаться в напряженном состоянии.

Внимание Лиу-Пин-Юнга постепенно слабело, хотя он и крепился изо всех сил.

Несколько раз он едва заметно споткнулся.

Но вот Верлов, внимательно следивший за каждым его движением, заметил, что бонза взглянул вверх, и острие ножа отдалилось от шеи Веры вершка на три. Он быстро поднял левую руку.

В ту же секунду молодая девушка бросилась на землю, под самые ноги Верлова.

Лиу-Пин-Юнг, заметивший маневр немного поздно, с глухим проклятием кинулся к девушке, и его длинный острый нож сверкнул в воздухе.

Но острие его не успело вонзиться в трепещущее тело.

С быстротою молнии Верлов повернулся к нему и изо всей силы ударил его ногой в живот в ту самую секунду, когда блестящий нож уже готов был вонзиться в спину Веры.

Удар был настолько силен, что бонза словно мяч отлетел от него шагов на пять, грохнувшись с размаха на землю.

– Спасайся! – крикнул Верлов властно.

Чувство самосохранения придало девушке новую силу.

Быстро вскочив на ноги, она кинулась в гаолян.

В ту же секунду Лиу-Пин-Юнг, преодолев боль, бросился с поднятым ножом на Верлова.

Но наверху тоже не дремали.

Три выстрела грянуло сверху, и подстреленный бонза упал на землю, обливаясь кровью.

Верлов кинулся за Верой Николаевной.

Между тем воздушный корабль спустился на землю, и Бромберг с Суравиным, Чи-Най-Чангом и маленькой Нянь-Си подбежали к спасенным товарищам.

В эту минуту нервы молодой девушки не выдержали.

Она только взглянула на отца и, словно подкошенная, упала на землю.

Бросив на Верлова взгляд, полный благодарности, Суравин подскочил к дочери. Вместе с Чи-Най-Чангом он поднял ее и понес в каюту.

Нянь-Си восторженно хлопала в ладоши, в то время как Бромберг, распутав веревки, которыми был связан Верлов, весело и горячо пожимал ему руки, восторгаясь его умом, храбростью и самопожертвованием.

Лишь только Верлов вошел в каюту, как тотчас же обратился к Бромбергу:

– Надо поскорее подниматься, дорогой Семен Васильевич! Как бы китайцы не набрались вновь храбрости!

И, весело улыбнувшись, он добавил:

– А здорово вы их пугнули торпедой! Я и то испугался!

– Ну вот! – воскликнул инженер. – Я нарочно пустил ее в стороне, рассчитывая исключительно на страх этих дикарей, которых привел за собою мошенник-бонза.

– Ах, черт возьми! – спохватился вдруг Верлов. – Шелковая-то ткань должна лежать где-нибудь тут, поблизости! Грех было бы не отыскать ее, тем более я уверен, что испуганный носильщик бросил ее где-нибудь здесь же!

– Это верно! – подтвердил инженер. – Но с высоты нам будет виднее. Пойдите-ка помогите Суравину, а я тем временем поднимусь посмотрю. Кстати, что мы будем делать с вашей китаянкой?

– Я спрошу ее, – ответил Верлов.

Бромберг кивнул головой и вышел.

Но, прежде чем приблизиться к Суравину, Верлов подошел к маленькой Нянь-Си.

– Милое дитя, – заговорил он ласково по-китайски. – Сейчас мы полетим далеко-далеко, и, конечно, тебе хочется, чтобы мы отпустили тебя домой…

С выражением ужаса в глазах китаянка жестом прервала его, упав к его ногам.

– Чего же ты испугалась? – спросил Верлов. – Ты поняла, что я сказал?

– Господин, господин! – быстро, с мольбой, заговорила Нянь-Си. – Не бросайте маленькую Нянь-Си, а то ее убьют…

– Но я им сказал, что ты только опередила нас и бежала в поле!

Нянь-Си отчаянно замахала ручками.

– Нет, нет, они не поверят и тогда убьют и меня, и отца, и мать. А если маленькая Нянь-Си пропадет, то отец скажет, будто не видал меня сегодня и что я пропала неизвестно куда, и тогда его оставят в покое.

– А отец?

– Он мне так и сказал.

И вдруг, совершенно неожиданно, она добавила:

– Если захочешь, ты возьмешь меня в жены, и я буду твоей младшей женой.

Это было сказано так серьезно, что Верлов не удержался, чтобы не расхохотаться.

Он объяснил Нянь-Си, что у европейцев бывает только по одной жене и, обещав похлопотать о ней, отошел к Вере.

Приведенная в чувство, молодая девушка уже открыла глаза и радостно улыбалась слабой улыбкой при виде отца и друзей, сгруппировавшихся около ее кровати.

Бросив на девушку взор, полный любви, Верлов заговорил о просьбе маленькой Нянь-Си.

Предложение принять ее в качестве постоянной спутницы привело всех в восторг.

В это время задребезжал звонок, которым инженер вызывал на площадку.

Оставив девушек, все вышли наружу.

– Посмотрите! – воскликнул, смеясь, Бромберг, указывая вдаль.

Взглянув по указанному направлению, путники увидали огромную толпу около околицы селения, махавшую флагами, тряпками и бившую в гонги и барабаны.

– Это они изгоняют нас, принимая нас за злого духа! – воскликнул Суравин.

– А вон тут, внизу, и ваша покупка лежит! – указал инженер. – А там, дальше, ползет по гаоляну раненый Лиу-Пин-Юнг. Бросьте-ка трап да спуститесь за шелком.

Воздушный корабль опустился совсем низко, и Суравин бросил веревочный трап.

Чи-Най-Чанг быстро спустился по нему, доставил на корабль покупку и собрался было снова спуститься, чтобы добить раненого Лиу-Пин-Юнга, но Верлов окрикнул его:

– Ну его к черту! Этот урок надолго успокоит его и отобьет охоту преследовать нас. Не стоит собака того, чтобы им специально заниматься.

С этими словами он дал знак Бромбергу, и воздушный корабль стал быстро подниматься вверх.

Опасность миновала, все путники ликовали победу над тайфуном и бонзой.

XIII

Прошло шесть суток.

Погода после последнего ужасного тайфуна установилась прекрасная, а легкий южный ветер, попутный взятому курсу, только увеличивал скорость движения.

Почти целый день путники проводили на верхней площадке, любуясь с высоты птичьего полета густо заселенными землями провинций Ху-Бэй и Ань-Хой.

В конце пятого дня далеко на востоке показался громадный город Нанкин, изукрашенный колоссальными башнями-кумирнями, горевший на солнце позолотой причудливых столбов с драконами и павлинами, стоявших вместо вывесок около богатых магазинов.

Этот огромный город, куда, как в Шанхай, свозилось все богатство Центрального Китая, славившийся своими чаями, шелками, слоновой костью и великолепными вышивками, так и кипел жизнью, словно гигантский муравейник.

И будто чтобы прикрыть от чужих глаз это богатство, его ограждала со стороны моря грандиозная Великая стена.

Вышиною в десять сажен и толщиною в три сажени вверху, эта стена тянулась мимо него, беря свое начало у моря, близ города Хан-Чжоу и окружая всю Старо-Китайскую империю.

К самому Нанкину от нее шел как бы отрог, замыкавший, в свою очередь, город со всех сторон.

– Какое великое сооружение! – воскликнула Вера Николаевна, любуясь стеной, на которой, в некотором расстоянии одна от другой, возвышались причудливые пяти- и шестиэтажные башни, в которых когда-то помещались, во время войн, допотопные пушки и другие, более примитивные метательные орудия.

– Да! – задумчиво проговорил Верлов. – Только вообразить, сколько труда и рабочих жизней стоила эта постройка, принесшая Китаю столько зла!

– Почему? – удивилась девушка.

– Как почему?! Ведь когда это великое сооружение закончилось, китайские законы запретили народу выход за пределы Великой стены! Эта стена словно отрезала Китай от внешнего мира, от цивилизации и общения с другими народами, а Китай, когда-то стоявший на высоте культуры, тихо погрузился в спячку, быстро отстав от соседей. Теперь, когда Китай и Маньчжурия соединились в одно государство, эта стена теряет свое значение, но вековой сон трудно пробудить сразу.

Солнце сияло и искрилось, отражаясь в мутных водах широкого Ян-Цзы-Кианга.

Недалеко от Нанкина, посреди реки, виднелся высокий скалистый островок. Вернее, это была скала, круто, отвесно высунувшаяся высоко из-под воды.

А на верху этой скалы зеленели деревья и гордо возвышалась пагода, к которой, казалось, никак нельзя было пробраться с реки.

Вера, восхищенная и радостная, любовалась этой картиной.

– Это какая-то неприступная крепость на скале! Смотрите: ни дорожки к ней, ни тропинки снизу!

– Я был на этом островке, – ответил Верлов. – В скале, у самой воды есть пещера. Чтобы пробраться в пагоду, надо на лодке въехать в пещеру, вход в которую в обыкновенное время запирается крепкой железной дверью. Но из пещеры есть подземный ход, высеченный в скале, и по нем посетители входят наверх.

Разговаривая таким образом, они продолжали любоваться видами, так и менявшимися на их глазах, словно в калейдоскопе.

Пять дней пути совершенно сблизили путников с маленькой пятнадцатилетней Нянь-Си.

Китаянка, как и все восточные люди, быстро освободилась от чувства страха, которое первое время испытывала к крылатому чудовищу, освоилась со своим положением и всей душой привязалась к пассажирам воздушного корабля.

Она всячески старалась услужить своим новым друзьям, понемногу вникая в хозяйство и буквально не спуская глаз с Веры, которую, казалось, боготворила.

Как сильно изменилась она за эти дни!

Она совсем не походила на ту грязную дикарку, которой была в деревне, а выглядела в сшитом ей Верой Николаевной изящном костюме настоящим ангельчиком.

В ней было так много чистого, совершенно детского, что все невольно улыбались, глядя на нее.

В вечных беседах, спорах и обсуждениях будущего никто не замечал, как летит время.

В конце шестых суток путники пролетели над городом Хуай-Ань, с восточной стороны которого тянется Великая стена, и остановились в последний раз для ночлега на пустынном берегу Желтого моря.

В этот вечер Бромберг и Верлов особенно тщательно осмотрели все части и машины воздушного корабля, так как от этого пункта начиналась самая опасная часть путешествия.

Рано утром корабль торжественно поднялся на воздух.

Впереди безграничным простором расстилались воды Желтого моря.

– Какой простор! – восхищенно воскликнула Вера.

– Когда же настанет простор нашему чувству?! – прошептал Верлов, наклоняясь к ней.

Она вспыхнула и погрозила ему пальцем.

И ни он, ни она не заметили, как Суравин скользнул по ним нежным, смеющимся взглядом.

Они наивно продолжали воображать, что никто не замечает их взаимной любви, которая так и сквозила в каждом их жесте, в каждом слове и взгляде.

Погода штилевала.

Ветер совершенно стих, и море, желтое у берегов и синее дальше, чуть колыхалось, нежась и переливаясь под горячими лучами южного солнца.

Несколько чаек и альбатросов подлетели было к кораблю, но, испуганные шумом крыльев, быстро рассыпались в разные стороны, оглашая воздух резким криком.

Теперь Бромберг уже не спускался на ночь вниз.

Время было разбито на вахты, и воздушный корабль плыл по воздуху безостановочно, пользуясь румбом.

Следующий день был однообразен.

Берега совершенно исчезли из виду, и бесконечная водная гладь, хотя и блестящая, порядочно-таки надоедала.

Но прошли еще сутки, и впереди показались острова, а за ними и высокие, скалистые берега Кореи.

Погода стояла ясная, и многочисленные косатки весело играли в воде, то показывая солнцу свои скользкие черные хребты, то снова погружаясь в голубую бездну.

Сначала пролетели над островом Даниель, потом, часа через два, достигли берегов Кореи, миновали город Цзынампо и понеслись уже над твердой землей.

Теперь под их ногами мелькала вся покрытая горами Корея.

Вьючные тропы там и сям извивались между горами, по ним тянулись корейцы в белых куртках и таких же широких шароварах, со странными, похожими на детские цилиндры, шляпами, прикрепленными за подбородок белыми лентами.

Изредка, лаская взоры свежей краской, зеленели пашни и рисовые поля.

Но большинство гор было покрыто лесом, тем диким корейским лесом, в котором скрывается так много тигров, барсов и других хищников.

– И представьте себе, – рассказывал Верлов, – корейцы почти не стреляют диких зверей. Но зато они ловят их в западни и ямы. Этим-то и объясняется, что в Корее ловят зверя, да и птицу в тенета почти всегда живьем. Трусливые по натуре, корейцы редко отваживаются на ружейную охоту, при которой нужны храбрость и меткий глаз.

– Какая же дичь наиболее ценная?

– Конечно, тигр. Поймать тигра для корейца – целое состояние! Шкуру он продаст рублей за 100–150 в русском городе, а мясо, желчь, печень и сердце – в китайские войска.

– Зачем им эта дрянь? – спросил удивленно Суравин.

– Они считают, что если солдат поест тигрового мяса, то сам станет храбрым, как тигр. Поэтому мясо делится между солдатами, а печень и сердце – между офицерами. Желчь же идет в медицину.

Суравин и Вера весело расхохотались.

– А сегодня мы все-таки спустимся на ночь! – крикнул со своего места Бромберг. – Надо будет осмотреть корабль после двухсуточного непрерывного полета.

– А когда вы будете пробовать подводную часть? – поинтересовался Верлов.

– Думаю, в конце путешествия. Я вообще избегаю для опытов заселенных берегов, а в открытом море побаиваюсь, – ответил инженер.

В это время к ним подошла Нянь-Си.

– Если господин спустится около моря, близко от города, я схожу в город, – попросила она.

– Зачем тебе? – удивился Верлов.

– Надо, – неопределенно ответила Нянь-Си.

И вероятно, не желая, чтобы ее расспрашивали дальше, поспешно убежала в каюту.

XIV

Рано утром снова двинулись в путь, заночевав в глухом ущелье, на берегу быстрого ручья, в котором предприимчивый Чи-Най-Чанг перед рассветом наловил изрядное количество форели.

Снова понеслись над корейскими сопками, снова замелькали рисовые поля. И когда под вечер вдали показался город Гензан, Бромберг умерил ход.

Он готовил сюрприз маленькой Нянь-Си.

Зная прекрасно, что в китайских городах жизнь замирает с наступлением темноты, он спустился на одну из лесных полян, верстах в двух от города, еще засветло, чтобы маленькая китаянка успела предпринять экскурсию засветло.

За нее он нисколько не боялся, во-первых, потому, что Чи-Най-Чанг тоже захотел пройти в город, а во-вторых, потому, что появление китайца и китаянки не могло возбудить никаких подозрений в Корее.

Лишь только корабль коснулся земли, Нянь-Си, переодетая в свой старый китайский костюм, подскочила к Вере.

В немногих словах, которым она успела научиться по-русски, она кое-как объяснила свою просьбу.

Ей нужно было немного денег, всего только пол-ланы (70 коп.).

Но Вера почти насильно всунула ей в руку пять лан, и восторгу девочки не было конца.

В то же время Бромберг отвел в сторону Чи-Най-Чанга и, сунув ему шесть фунтов стерлингов, приказал ему купить хорошенький китайский костюм для Нянь-Си и кое-что из провизии.

Счастливые возможностью совершить длинную прогулку по земле, китаец и китаянка быстрым шагом направились к городу.

Остальная компания, захватив на всякий случай револьверы, разместилась на сочной траве лужайки, и Вера стала хлопотать об ужине, который состоял из консервов, жареной форели и галет.

Ужин затянулся, и когда, часа через два с половиной, Верлов предложил идти спать, на поляне вдруг появились Чи-Най-Чанг и Нянь-Си, нагруженные покупками, радостные и возбужденные.

Подбежав к инженеру, Нянь-Си стала отбивать перед ним земные поклоны.

Оказалось, что она благодарит за подарок.

– Ну, что ты купила себе сама? – спросила с улыбкой Вера, оттаскивая ее от смущенного инженера, покрасневшего от этой сцены, как рак.

Нянь-Си радостно развернула свои покупки.

– Это что еще за гадость? – воскликнула Вера, глядя на странные черные колючие предметы продолговатой формы, длиною вершка в четыре.

Верлов расхохотался.

– Господи! Да ведь это трепанги! – воскликнул он. – Это сушеные трепанги, род моллюсков, похожих на червей, с мягкими отростками, похожими на шипы. Они водятся на дне здешних морей, и для китайцев это самое лакомое блюдо! Их варят, фаршируют рисом и едят, хотя они и походят на резину!

Все невольно улыбнулись.

Потом Нянь-Си развернула другую деликатесу.

Это был большой сверток морской капусты, известный вид водоросли, также очень любимый китайцами и корейцами.

Затем шла сушеная рыба с отвратительным специфическим запахом и, наконец, в довершение всего, несколько блестящих, дешевеньких украшений для головы.

– Нянь-Си соскучилась, видно, по китайской кухне! – рассмеялась Вера.

Маленькая китаянка осторожно собрала свои сокровища и торжественно потащила их в свою каюту.

Чи-Най-Чанг сделал более разнообразные покупки.

Правда, он тоже запасся китайскими деликатесами, но, кроме того, принес изрядное количество рису, живых крабов, устриц, свежей рыбы и сои.

А купленный им шелковый костюм с вышивками привел всех в восторг.

Осмотрев провизию, компания разошлась спать, а на следующее утро воздушный корабль поднялся с рассветом.

При пролете над Гензаном вся компания вышла на площадку.

Расположенный вдоль берега бухты, представляющей из себя вторую гавань после города Фузана, Гензан резко делился на две части: японскую и корейскую.

Первая из них бросалась в глаза чистотой и хорошими постройками, тогда как последняя своей беднотой и грязью невольно порождала чувство жалости.

Японские пришельцы давно уже вытеснили с лучших мест туземцев и теперь были в Корее господами во всем и везде.

В японской части города виднелись казармы, пороховые погреба, а на высотах грозно покоились их батареи.

Две пальцеобразных скалы торчали из воды у входа в бухту, словно безмолвные сторожевые великаны, остерегающие родной город от невидимого врага.

Но вот и Гензан остался позади.

Высокий восточный берег Японского моря потянулся слева.

Летя прямым курсом, путники неслись то над морем, то над сушей, спускаясь по временам пониже, чтобы посмотреть на ловлю трепангов, которых корейцы ловили с лодок на неглубоких местах, доставая их или просто палками с острыми концами, или опускаясь на дно в водолазных костюмах.

Пролетели над портом Лазарева, переночевали на мысе Благовещенском и, миновав на другой день порт Посьет и отстоящее от него в двенадцати верстах к западу урочище Новокиевское, к вечеру остановились среди тайги, недалеко от Владивостока.

Тут сердца путников немного успокоились.

Здесь они смело могли посетить город, пополнить все, чего им недоставало для окончания экспедиции, и даже повеселиться.

Поэтому решено было разделиться на две партии, из которых одна должна была дежурить, в то время как другая уезжала в город.

В первую очередь пошли Верлов, Вера Николаевна и Чи-Най-Чанг.

Вид цивилизованного города с красивой гаванью, полной судов, с высокими берегами, по которым взвивался вверх город, приятно подействовал на путников.

Целый день бродили они по магазинам, вечер провели в театре, а ночь в гостинице, причем Верлов занял один номер для себя и Чи-Най-Чанга, а другой для Веры Николаевны.

В конце второго дня они возвратились на корабль, а на смену им уехали остальные, пробывшие тоже во Владивостоке два дня.

Пятый день посвящен был подробному осмотру корабля и кое-каким незначительным починкам.

Когда все было готово, путники снова тронулись в путь, взяв курс на Хабаровск.

XV

Ярости и отчаянию Лиу-Пин-Юнга не было конца.

Правда, рана в плечо была неопасна и пуля вскоре была извлечена, но все же болезнь обещала задержать его на несколько дней, а может быть, и на пару недель.

Свирепый бонза готов был искрошить весь мир и в бессильной ярости лишь скрежетал зубами, лежа на кане в помещении местного бонзы.

Все население смотрело на него как на героя, отважившегося вступить в открытую борьбу со страшным летающим чудовищем и преобразившимися в людей белыми чертями.

Но какая польза была ему от этого уважения!

Прикованный к постели, он дни и ночи обдумывал свое положение, стараясь найти какой-нибудь исход.

И вот наконец, на пятый день, его осенила блестящая мысль.

Он позвал к себе местного бонзу и приказал ему приготовить паланкин, в котором можно было бы лежать, и нанять двенадцать носильщиков.

– Великий бонза, служитель Будды, собирается в путь? – удивился тот.

– Да! – кивнул головой Лиу-Пин-Юнг. – Я буду преследовать врага Будды – человека до тех пор, пока или не погибну сам, или уничтожу его!

Приказание было исполнено.

Через день огромный удобный паланкин был готов.

Лиу-Пин-Юнг был положен в него на мягкие подушки, шесть носильщиков подхватили паланкин, укрепленный на бамбуковых палках, заменявших самые мягкие рессоры, остальная смена стала сзади, и шествие, под восторженный шум толпы, двинулось быстрым шагом вперед.

Меняя в поселках носильщиков, Лиу-Пин-Юнг двигался вперед, не останавливаясь и проводя даже ночи в носилках, в которых, по счастью, ему было очень удобно спать.

Время от времени в пути ему делали перевязки, и он лечился, так сказать, на ходу.

Бонза весь ушел в себя, мало разговаривал и думал лишь о своих врагах и о тех способах мести, которые он готовился применить к ним, без всякой жалости и сострадания.

Жажда мести и железное здоровье, казалось, помогали ему.

Лежа в носилках, он чувствовал себя с каждым днем лучше и лучше, а на пятые сутки путешествовал полдня сидя.

На девятые сутки он прибыл в Нанкин.

Здоровье его уже настолько поправилось, что он попробовал даже пройтись немного пешком.

Остановившись в лучшей китайской гостинице, он приказал позвать к себе нескольких купцов, ведших торговлю с Японией, Кореей и Россией.

– Мне нужна джонка! – объявил он им. – Хорошая, большая джонка с быстрым ходом, которая могла бы совершать плавание между Шанхаем и Владивостоком. Она должна быть хорошей оснастки и легка на ходу.

Купцы после короткого совещания предложили ему осмотреть два судна.

Не откладывая дела в долгий ящик, все вместе отправились на пристань.

Осмотрев оба судна, Лиу-Пин-Юнг остановился на красивой, почти новой джонке, заново оснащенной, способной принять тысяч десять пудов груза.

Сговорившись о цене и досыта наторговавшись, купил он судно и приступил к набору экипажа.

Разъезжая на носилках, он нанимал матросов, узнавал их репутацию и выбирал наиболее храбрых, умелых моряков, привыкших к дальним плаваниям.

К концу дня все было готово.

Экипаж, состоящий из капитана и шести матросов, перебрался на шхуну, куда был доставлен и большой запас провизии, а также запасные паруса, шкоты, брезенты и инструменты, одним словом – все необходимое в дальнем плавании.

Между тем весть о подвигах великого бонзы долетела, через принесших его носильщиков, до Нанкина.

Одна смена, передавая рассказ другой, немилосердно искажала факты, и поэтому нет ничего удивительного, что в Нанкине рассказывали настоящие легенды о сражениях Лиу-Пин-Юнга с драконами, чертями и тому подобными страшилищами.

Богатые и влиятельные китайцы осаждали его со всех сторон, и он рассказывал им скромно то, что говорил в качестве оратора в Луань-Ани и Чжан-Ша.

Рассказы бонзы проникли даже в европейский квартал и привели к нему двух англичан, одного японца и американца.

Этим лицам умный Лиу-Пин-Юнг объяснял случившееся несколько иначе.

Он рассказал им, что черти летают по воздуху на огромной мертвой птице, тело которой похоже на дом, а крылья – на паруса.

Рассказ этот произвел не меньшую сенсацию.

Во все части света полетели депеши о виденном китайцами воздушном корабле, совершающем баснословные полеты и легко плавающем против ветра.

Весь мир заговорил о том, чего никто не видел, стараясь узнать, какой национальности обитатели таинственного корабля.

А пока газеты переполнялись тревожными статьями, Лиу-Пин-Юнг уже выехал из устья Ян-цзы-Кианга, и шхуна его, расправив все свои паруса, быстро понеслась по волнам Желтого моря по направленно к Цусимскому проливу.

Лиу-Пин-Юнг держал курс напрямик, не придерживаясь берегов.

Через Цусимский пролив он намеревался пройти в Японское море, а оттуда через Татарский пролив, между Сахалином и Амурским лиманом, в Охотское море.

Судьба благоприятствовала мстительному китайцу, и попутный южный ветер быстро гнал его судно, которое легко скользило по бесконечной водной поверхности Желтого моря, делая не менее двенадцати узлов в час.

И чем дальше подвигалась шхуна, тем нетерпеливее делался бонза, тем грознее покрикивал он на команду, боявшуюся его хуже огня и смотревшую на него с оттенком суеверного страха.

XVI

– Какая грандиозная река!

Этот крик восторга невольно сорвался с уст Веры Николаевны, когда она в одно прекрасное утро посмотрела вниз с площадки воздушного корабля на величественный Амур.

Теперь они подлетали уж к городу Николаевску, где Амур достигает пяти верст ширины.

Вид с высоты птичьего полета был действительно величественный.

Бесконечная тайга тянулась во все стороны, тихо шумя вершинами столетних деревьев, а посреди нее, разрезая ее широкой, извилистой линией на две части, плавно катил свои блестящие, холодные воды великолепный Амур.

Редко, совсем редко, виднелись среди вековых деревьев дороги, шедшие по большой части к золотым приискам, которых так много в окрестностях Николаевска, в особенности по реке Аргунь.

Глядя на эту дикую тайгу и реку, по которой страшно редко сновали пароходы, путники поражались тому, что такая богатая, дикая местность почти не заселена, в то время как в Центральной России народ ютился на крошечных клочках земли.

– Но сразу нельзя! – возражал Верлов. – Беда в том, что почва, на которой стоит тайга, совершенно непроходима. Тут тундра, в которой утонет смельчак. И прежде чем переселять сюда народ, надо постепенно осушить почву.

– А сколько лесного богатства! – воскликнул Суравин.

– О да! – ответил Верлов. – Кроме сосны, ели и березы, вы найдете здесь чинар, дуб, бархатное дерево и много других драгоценных пород. Говорят, будто находят и красное дерево.

– Боже! А это что? – показала вниз Вера.

Все взглянули вниз.

Зрелище, представившееся им, было действительно довольно странное.

Что-то белое, похожее на кисею, отделяло воздушный корабль от земли.

Получалось впечатление, что между кораблем и землей шел снег, но, не падая на землю, несся куда-то на юг.

И чем дальше наблюдали изумленные путники это странное явление, тем гуще становились снежные хлопья.

Наконец они стали так часты, что почти совершенно закрыли собой землю.

Взглянув в стороны, путники заметили, что белый снежный поток застилал не всю землю, а несся широкой полосой, которая достигала наибольшей своей густоты над рекой и постепенно таяла, по мере удаления от воды.

Чи-Най-Чанг первый рассеял всеобщее недоумение.

– Кета пошла, – хладнокровно произнес он.

Верлов хлопнул себя ладонью по лбу.

– А я-то не догадался! – воскликнул он.

– Позвольте! Кета ведь – рыба! Не летит же ваша рыба по воздуху! – заметила Вера.

– Вы совершенно правы, – улыбнулся Верлов. – Кета – рыба, весом фунта в три, напоминающая своим мясом лососину. Этой рыбой кормится вся Сибирь. Ежегодно, один раз поздней весной, а другой раз осенью, кета огромными стаями входит из моря в реки, по которым двигается вверх по течению почти сплошной массой для метания икры, которую эта морская рыба мечет в пресных водах. А так как река не может дать питания многомиллионному рыбному стаду, то природа позаботилась об этом иначе. То белое облако, которое мы принимаем за снег, есть не что иное, как мириады маленьких белых мотыльков, стремительно направляющихся над водой в обратную ее течению сторону. Эти мотыльки нарождаются как раз перед тем временем, как кета устремляется к устьям рек, нарождаются из бесчисленных личинок на берегах. Образуя густые тучи, эти мотыльки двигаются вверх по течению рек и, падая мириадами в воду, доставляют собой достаточное питание кете. Но если кета питается ими, то сама не остается без врагов. Едва кета появляется в реках, как в тех же реках появляются стада нерп, или, иначе, морских собак, пожирающих кету.

– Ужасно интересно! – воскликнула Вера, глядя вниз на снежное облако мотыльков, тянувшееся теперь уже от горизонта до горизонта над Амуром.

Бромберг взял немного влево, чтобы мотыльки не мешали глядеть на пейзажи, и прибавил ходу.

Часов в пять дня на горизонте показался Николаевск.

Это был небольшой городок, народонаселение которого составляли рыбопромышленники, золотопромышленники, охотники и военные.

Несмотря на неказистый вид построек, в этом городе были скучены огромные богатства, и почти все жители были люди с более или менее порядочными средствами.

Пролетев над городом, воздушный корабль пронесся над несколькими батареями, расположенными на мысе Чныррах для защиты входа в Амур с моря, и приблизился наконец к лиману.

Не стоит описывать трех последующих суток пути.

Путники неслись над Охотским морем, холодным и мрачным, вечно недовольным и бурливым.

Становилось холодно.

Дул не особенно сильный норд-вест.

На море встречались японские рыболовные шхуны, попалось несколько китов, но все это было неинтересно.

До мыса Елевин оставалось не более двадцати часов усиленного хода.

Было около двух часов дня, когда Суравин, сидевший в это время на вахте, вдруг крикнул:

– Военный корабль!

Верлов, с несвойственной ему быстротой, подскочил к нему с морским биноклем в руках.

– Где он? – спросил он нервно.

Суравин указал вдаль.

Верлов вскинул к глазам бинокль и несколько минут молча, с напряженным вниманием глядел на корабль, который шел им навстречу.

И когда он опустил наконец бинокль, Суравин заметил в его глазах злой, холодный огонек, которого никогда до сих пор не встречал и не подозревал у этого человека.

– Что это с вами? – спросил он. – Чей это корабль?

– Японский! – ответил он каким-то странным голосом и вдруг прибавил: – Спуститесь немного ниже, чтобы с корабля они могли лучше разглядеть нас.

– Что за фантазия? – удивился Суравин. – Ведь до сих пор вы, кажется, старались тщательно скрываться от любопытных взоров человечества и особенно европейцев.

– А теперь я бросаю им вызов! – гордо и властно ответил Верлов, сверкая глазами.

Суравин пожал плечами и повернул руль, ослабив также едва заметно движение крыльев.

– Довольно! – скомандовал Верлов, когда воздушный корабль спустился на высоту двух тысяч футов над уровнем моря.

Прошло несколько минут.

В это время Бромберг, Вера Николаевна и Нянь-Си вышли на площадку.

Всем бросилось в глаза необыкновенное состояние Верлова.

С горящим взором, он стоял, выпрямившись гордо во весь рост, не отрывая взгляда от военного судна.

В эту минуту на судне взвилось несколько флагов.

На корме развернулся японский военный флаг, а на мачте сигнал: «Кто такие?»

– Заметили! Спрашивают: кто такие? Держите прямо над ними! А я им покажу нашу национальность! – проговорил Верлов, подскакивая к ящику с флагами, ключ от которого он никогда никому не отдавал.

Все с тревогой взглянули на него.

Верлов быстро отпер ящик, достал из него черный комок, подскочил к флагштоку, в одно мгновение привязал комок к бечеве и потянул его.

Крик ужаса невольно вырвался у всех присутствующих.

Огромный черный флаг мрачно распустился в воздухе.

На японском крейсере поднялась суматоха.

Что-то грохнуло снизу, и японская шрапнель, далеко не долетев до высоты воздушного корабля, разорвалась в стороне от него.

Не понимая, что делается вокруг них, Бромберг, Суравин и Вера стояли неподвижно, точно заколдованные.

Они видели, как Верлов тигриным прыжком подскочил к аппарату, на котором были привешены торпеды, как две-три секунды пристально смотрел вниз и затем повернул одну из рукоятей.

Через минуту снизу донесся звук оглушительного взрыва.

Невольно все перегнулись через перила, чтобы посмотреть в бинокли на японский корабль, бывший в эту минуту совершенно под ними.

И то, что они увидели, заставило дрогнуть их сердца.

Часть правого борта около трубы, начиная от верхней палубы и почти до ватерлинии, была совершенно изуродована взрывом.

В бинокли можно было увидеть с десяток тел, распростертых среди обломков, и страшную сумятицу, царившую на судне.

А когда все снова обратили взоры на Верлова, то увидели его снова таким, каким он был всегда.

Он был взволнован, но весел.

Спустя минуту напряженного молчания воздушный корабль уже значительно отлетел от крейсера.

Суравин первый очнулся от столбняка.

Сжав кулаки, он подскочил к Верлову.

– Что это значит?! – спросил он, задыхаясь. – Черный флаг?! Это что же такое?! Вы пират!

Глаза Верлова блеснули такой яростью, что коммерсант невольно отшатнулся от него.

– Если вы еще раз оскорбите меня этим словом, клянусь Богом, я сброшу вас в море, а в крайнем случае погублю всех и погибну сам! – ледяным тоном проговорил Верлов.

Все с невольным удивлением посмотрели на него.

В его голосе слышалось столько оскорбленного самолюбия честного человека, что все, и даже Суравин, поняли, что эпитет пирата совершенно неприменим к нему.

Но что же значил тогда черный флаг и вся эта история?

Эти вопросы мелькнули у всех, и Вера решила произнести их вслух.

Ей страстно хотелось, чтобы любимый ею человек возможно скорее обелил себя, отогнал от себя страшное подозрение в пиратстве.

В звуках ее голоса Верлов прочел все, чего не высказал ее язык.

По лицу Верлова разлилась мягкая, нежная улыбка.

– Я сейчас объясню вам все! – сказал он, подходя к флагштоку и спуская грозный флаг.

Он отвязал флаг, бережно сложил его и спрятал в ящик, снова заперев его на ключ.

Затем он подошел к товарищам и возбужденно заговорил:

– Я всей душой ненавижу японцев! В последнюю войну они не только опозорили дорогую мою родину, не только истребили несколько сот тысяч русских здоровых работников, но отправили на тот свет и моего отца – генерала – и любимого брата. Я дал себе клятву отомстить им за это. Сегодня я увидел их судно, и ненависть закипела во мне. Они сигналом спросили: кто мы такие? Конечно, я не выдал им нашей национальности, да и не захотел скрываться под чужим флагом. В моем уме промелькнула мысль: а какая сумятица произойдет в Японии, этой морской державе, да и вообще в целом мире, когда крейсер привезет известие, что видел воздушного пирата. Мне показалась эта мысль забавной. Национальность – неизвестна! Где и кого искать? Я потешился бы над ними, но не сделал бы им зла, если бы эти зазнавшиеся обезьяны не вздумали, с обычной своей стремительностью, выстрелить по нас. Это было каплей, переполнившей чашу моей ярости. И я…

Глаза Верлова сверкнули.

– И я… я невольно отомстил им! – докончил он.

Несколько минут длилось молчание.

Но вот Суравин подошел к Верлову и протянул ему руку.

– Я прошу извинения за мои прежние слова! – горячо сказал он. – Что же касается японцев, то… то я тоже ненавижу их и… и с удовольствием перетопил бы все их корабли!

– Да? – произнес Верлов, глядя на Суравина пронизывающим загадочным взором.

– Честное слово! – убежденно воскликнул коммерсант.

Верлов быстро взглянул на Бромберга и встретился с его смеющимся, умным взглядом.

Инженер, казалось, прочел все его затаенные мысли.

Верлов крепко пожал руку Суравина и, не говоря больше ни слова, спустился в каюту.

Весь остаток дня он был страшно оживлен и весел, но воздерживался от разговоров и целый вечер просидел над какой-то тетрадкой, в которую долго что-то записывал.

Спать он лег после всех, а когда встал рано утром, берега мыса Елевин уже чернели вдали, гористыми отрогами круто врезаясь в море.

– Наконец-то! – прошептал Верлов взволнованно, глядя на далекий берег.

В его мечтах рисовались груды золота, которыми он овладеет скоро, очень скоро.

«О! Я все богатство пожертвую на науку и на… мой план!» – думал он.

На вахте стоял Бромберг.

Инженер казался тоже взволнованным.

– Семен Васильевич, посмотрите-ка, какие пустынные берега! – обратился к нему Верлов. – Пожалуй, здесь безопасно будет сделать пробу.

– Я и сам об этом думаю! – ответил инженер. – Вот пролетим еще часик, там виднее будет. Черт возьми, я почему-то твердо уверен в успехе!

– Судя по воздухоплаванию, должен быть несомненный успех. Подводные лодки существовали и раньше…

– Совершенно верно! В моем подводном корабле я только развил и дополнил чужую идею. Все же нужно на всякий случай приготовиться и к провалу. А то вдруг – чем черт не шутит! – возьмет да и пойдет ко дну!

– Что вы называете «приготовиться»?

– Во-первых, высадить всех вас на берег. Уж если тонуть, так тонуть одному мне…

Верлов возмутился.

– Ну, уж это оставьте! – воскликнул он. – Я ни за что не оставлю вас!

– И вы будете неправы!

– Это почему?

– Вообразите, что мы потонем и… не спасемся, несмотря на принятые меры.

– Ну…

– Суравин с дочерью, китайцем и китаянкой останутся на берегу, – серьезно проговорил инженер. – Конечно, ни Вера Николаевна, ни тем более Чи-Най-Чанг, ни Нянь-Си не имеют никакого понятия о путешествиях по неведомым им странам, где селение от селения отстоят на сотни верст. Им придется путешествовать с картой, компасом и секстантом, о которых никто из них не имеет ни малейшего понятия. Сам же Суравин хотя и смыслит в этом кое-что, но… тоже очень мало, и поэтому без одного из нас наши друзья легко могут сбиться и погибнуть.

– Вы правы! – серьезно ответил Верлов. – Как ни неприятно оставлять вас одного во время такой пробы, но… надо отдать предпочтение благоразумию и здравому смыслу.

– Я ждал от вас этого ответа, – сказал Бромберг. – Итак, я выберу глухое место, мы высадим вас и выгрузим все припасы, а также и вещи, затем сделаем промер избранной бухты, и тогда я сделаю пробу.

Верлов кивнул в знак согласия головой.

XVII

На всех парусах, подгоняемый попутным ветром, несся Лиу-Пин-Юнг на своей шхуне.

На шестые сутки он благополучно миновал Цусимский пролив, и его шхуна помчалась по Японскому морю.

Но на седьмые сутки счастье, казалось, изменило ему.

Сначала ветер стих совсем, затем подул норд-вест, и движение вперед шхуны замедлилось окончательно.

Лиу-Пин-Юнг ругался, проклинал судьбу, произносил даже заклятия, в которые сам не верил, но ничто не помогало.

Тогда, видя, что этим не возьмешь, он решился действовать иначе.

Он приказал направить шхуну к берегам Японии.

Японский берег был близок, и спустя семь-восемь часов шхуна вошла в одну из бухт острова Хондо, на берегу которой был расположен город Цуруга.

Высадившись на берег, он быстро нашел покупателя на свою шхуну и продал ее, чуть не плача на получившийся, ввиду спешки, большой убыток.

Свою команду, впрочем, жадный бонза рассчитал правильно и снабдил людей деньгами на обратный путь.

Всем встречным и поперечным японцам рассказывал он о крылатом корабле-доме и о том, что он гонится за ним, зная, куда он полетит.

Сходив на пристань, он узнал, что через три часа из Цуруги отходит пароход на остров Кунашир, лежащий восточнее северной оконечности острова Иессо, и, взяв, недолго думая, билет, занял место на пароходе.

Остров Кунашир находился в водах Охотского моря, и он надеялся значительно ускорить свое путешествие, предполагая, добравшись до Кунашира, купить там шхуну и двинуться на ней прямо к северному берегу Охотского моря.

О, как спешил он поскорее достигнуть цели!

В течение всего плавания от Цуруги до Кунашира он метался по пароходу, словно раненый зверь, сотни раз повторяя пассажирам свой рассказ о крылатом чудовище, уничтожение которого считал своею миссией. Его рассказы так наэлектризовали пассажиров парохода, что все разговоры, наконец, только и стали вертеться вокруг этой темы.

Четверо суток плавания показались Лиу-Пин-Юнгу целой вечностью.

Но вот, наконец, пароход подошел к острову Кунашир.

Забрав свой багаж, Лиу-Пин-Юнг завез его в гостиницу и отправился на пристань в надежде немедленно приобрести шхуну.

На пристани царило необычайное оживление.

Толпа шумела, кричала и казалась совершенно растерянной.

Было заметно, что в городе произошло что-то необыкновенное, неведомое до сих пор мирным обывателям города.

Лиу-Пин-Юнг, понимавший довольно хорошо японский язык, стал прислушиваться.

И вдруг до его слуха донеслись слова:

– Пираты воздуха… летающий корабль…

Лиу-Пин-Юнг даже вздрогнул от неожиданности.

Он подошел к одному из прохожих и спросил о причине волнения.

– Вон, смотрите! – ответил тот, указывая на пристань. – Это они сделали!

Лиу-Пин-Юнг взглянул по указанному направлению и увидел военный крейсер, пришвартованный к пристани.

Левый борт и часть палубы на нем были страшно изуродованы.

Бонза без всяких пояснений понял все, и по спине его пробежали мурашки.

Еще бы! Уж если сильный крейсер, вооруженный прекрасными, новыми пушками, не смог победить «белых чертей», то каково было положение бонзы, выходившего на борьбу с врагом, словно пигмей против великана.

Между тем японец, к которому обратился Лиу-Пин-Юнг, по-видимому, был склонен рассказать ему все, что знал.

– Сегодня эта история описана во всех наших газетах! – говорил он. – Наш крейсер «Окунамару» – самый быстроходный из всех наших крейсеров. Он возвращался с северного побережья Охотского моря, когда встретил внезапно воздушный корабль. Командир судна спросил сигналами у воздухоплавателей об их национальности, и в ответ воздухоплаватели выкинули черное знамя пиратов, а на выстрел с крейсера ответили воздушной торпедой и исковеркали весь крейсер.

Слушая этот рассказ, Лиу-Пин-Юнг то бледнел, то краснел.

И вдруг, не выдержав, он яростно воскликнул:

– О! Они не уйдут от меня! Я знаю, куда они делись!

Эта фраза произвела моментальное действие.

Слова китайца в несколько минут облетели всю толпу, и каждый спешил приблизиться и посмотреть на человека, знающего ужасную тайну.

Нечего говорить, что весть об этом быстро достигла до ушей полиции, потому что спустя две-три минуты к бонзе подошел сам полицмейстер в сопровождении нескольких полицейских комиссаров и солдат.

– Правда ли то, что господин приезжий китаец знает пиратов воздуха? – спросил он, прикладывая руку к козырьку.

– Да, начальник! – ответил твердо бонза. – Поведите меня к командиру крейсера, я расспрошу его и дам свои указания. Пираты воздуха не уйдут от нас…

– От вас?

– Да, и от меня, потому что я гонюсь за ними, потому что знаю их тайну и поклялся уничтожить белых чертей.

– Каких белых чертей?

– Тех, которые сидят в воздушном доме! Ведите, ведите меня на военный корабль, и я все расскажу там.

Полиция поспешила выполнить требование бонзы, и через несколько минут он стоял уже в кают-компании, в которую собрались и все судовые офицеры с командиром во главе.

И бонза начал рассказывать.

О! от японцев, в особенности от военных, он не хотел ничего скрывать!

– Я требую только одного, – говорил он, обращаясь к флотским и полицейским офицерам, – я требую, чтобы мой клад принадлежал мне, а взамен этого я помогу вам поймать моих врагов и завладеть их ужасной машиной!

Японцы одобрительно закивали головами.

Но Лиу-Пин-Юнг был не особенно доверчив к пустым словам.

Обдумав свое положение, он потребовал, чтобы о его просьбе было сообщено в Токио.

Только обещанию правительства мог он вполне доверять.

Нечего делать – пришлось согласиться, и срочная депеша полетела в Токио.

А пока она летела туда и назад мчался ответ, бонза рассказывал своим новым друзьям всю историю с самого начала.

На этот раз он не скрывал ничего.

Он рассказал подробно историю клада, взаимные отношения его и Чи-Най-Чанга, как ему не удалось отделаться от Чи-Най-Чанга и как благодаря этому последний явился в Китай мстителем, соединившись с белыми, придумавшими крылатую машину.

Затем Лиу-Пин-Юнг рассказал про третий план, про свое преследование, про сорвавшуюся попытку переловить врагов, про свою рану и про дальнейшее затем преследование.

Единственно, чего не показал японцам Лиу-Пин-Юнг, это двух планов клада.

Впрочем, и тут он секретничал недолго.

Скоро из Токио пришла срочная депеша.

Правительство делало предписание согласиться на условия китайца с тем, чтобы он помог поймать пиратов воздуха.

Приказано было взять Лиу-Пин-Юнга на борт быстроходного крейсера «Чияширо», который должен был прийти в этот день, и на этом крейсере немедленно же начать преследование.

Интереснее всего было то обстоятельство, что ни Лиу-Пин-Юнг, ни японское правительство, по-видимому, нисколько не беспокоились и даже не задумывались над тем, что мыс Елевин принадлежит к русской территории, на которой японцы отнюдь не имели права хозяйничать.

Бонза ликовал.

С такой поддержкой в виде целого экипажа крейсера «Чияширо», имевшего ход в двадцать четыре узла, он не сомневался в победе.

К концу дня «Чияширо» действительно вошел в гавань, и Лиу-Пин-Юнг, сделав все необходимые покупки, перебрался на его борт.

Командир судна, получивший запечатанный пакет с инструкциями, немедленно поднял якорь, не дав команде возможности высадиться на берег даже на несколько часов, и стройное судно быстро понеслось по холодным волнам Охотского моря.

Машина работала полным ходом, и надежда Лиу-Пин-Юнга возрастала с каждой минутой, с каждым оборотом винта.

XVIII. Проба

Место, на котором остановились Верлов и его спутники, было совершенно пустынным.

Даже с той высоты, на которую перед спуском поднялся Бромберг, чтобы рассмотреть местность, не было видно ни деревень, ни поселков.

Тут путники переночевали, а утром принялись делать промер бухты, выходившей в залив Тауек.

Вера Николаевна, Нянь-Си, Суравин и Чи-Най-Чанг были оставлены на берегу.

Верлов же вместе с Бромбергом поднялись на воздушном корабле, затем спустились совсем низко над водой и стали бросать лот, постоянно перелетая с места на место.

Работа продолжалась два дня и наконец была окончена.

Бухта была изучена самым подробным образом, и Бромберг признал ее годной для производства опытов.

Поэтому, согласно заранее выработанному плану, на третье утро из воздушного корабля было вынесено все ненужное во время пробы, и вся компания столпилась на берегу для того, чтобы посмотреть на первый опыт.

Бромберг, одетый в легкий костюм, в пробковом нагруднике и каком-то странном колпаке со стеклом на голове, подошел к своему детищу.

– Что это за странный колпак на нем? – спросила Вера Николаевна.

– О, это очень остроумная вещь! – ответил Верлов. – Этот колпак представляет из себя нечто вроде водолазного шлема, но только много легче его. Он покрывает только голову и настолько стягивает шею резиной, что не позволяет воде проникать в полость шлема. Шлем имеет окно, благодаря которому человек видит все, и две трубки. Одна ведет в шлем из резервуара со сжатым воздухом, прикрепляемого на спине. В этом резервуаре есть приспособление, благодаря которому воздух подается в шлем равномерно. Человек вдыхает воздух носом, а выдыхает ртом через трубку, один конец которой берет в рот, а другой выходит наружу. Весь прибор, в соединении с пробковым нагрудником, не позволяет человеку утонуть и служит для спасения в случае подводного крушения.

– Каким образом? – полюбопытствовала девушка.

– Очень просто. Вообразите, что подводный корабль пойдет ко дну. В этом случае человек, управляющий кораблем, останется внутри корабля, в котором рано или поздно не хватит воздуха. А выбраться из него можно лишь одним способом: открывши низкую боковую дверь, через которую внутрь корабля тотчас хлынет вода, которая и заполнит половину помещения. Значит, человеку нужно будет нырнуть через этот ход в море и затем подняться на поверхность. Если глубина велика, то дыхания может не хватить и человек погибнет. А с этим прибором он гарантирован тем, что может пробыть под водой совершенно свободно несколько минут.

– Чудная вещь! – воскликнула молодая девушка. – И такие приборы имеются для всех нас?

– Конечно! – ответил Верлов. – Кроме того, этот прибор необходим и на случай другого рода крушений. Вообразите себе, что подводный корабль натолкнется на скалу, риф или другое препятствие и, ударившись об него, разобьется. Вода сразу затопит его. Но с этим прибором вы имеете возможность не спеша найти выход, подняться на поверхность воды и добраться до берега, не боясь никакого волнения и брызг.

В это время Бромберг вошел на площадку и нажал рычаги.

Винтовые крылья быстро задвигались, корабль медленно поднялся на воздух и, описав дугообразную линию, остановился над бухтой саженях в семидесяти от берега.

Друзья с напряженным вниманием следили за всеми движениями корабля. Вот он тихо спустился к воде, вот коснулся нижней частью своего блестящего корпуса воды и вдруг…

Это было очень красиво!

Словно лебедь, спустившийся с поднебесья на море, воздушный корабль вдруг сложил все свои крылья, которые теперь представляли из себя нечто вроде чехла, крепко облегавшего верхнюю часть корпуса.

В ту же минуту несколько длинных рычагов придавили шелк крыльев к корпусу.

Теперь корабль походил на длинную сигару, на поверхности которой с гордой осанкой стоял Бромберг.

Но вот инженер открыл люк и исчез внутри корабля, снова заперев за собой люк.

Сердца зрителей тревожно забились.

На их глазах корабль медленно погрузился в воду и исчез в морской пучине.

Прошло несколько томительных минут, в продолжение которых друзья молча глядели на бухту.

– Вон, вон! – вдруг воскликнул радостно Верлов, указывая вдаль. – Ура! Да здравствует Бромберг! Да здравствует великий человеческий ум!

Он совершенно ошалел от восторга и неистово размахивал шляпой по воздуху.

Да и другие испытывали то же самое чувство.

В какие-нибудь пять минут корабль Бромберга пролетел под водою около двух верст и теперь, вынырнув на поверхность, гордо блестел на солнце.

Но вот он снова погрузился в воду и на этот раз вынырнул лишь спустя полчаса.

Затем он погрузился в третий раз и пробыл под водою более двух часов.

Восторгу зрителей не было конца.

Вынырнув в последний раз, корабль понесся по поверхности моря с быстротою тридцати пяти узлов в час.

Сделав несколько зигзагов и быстрых крутых поворотов, он приблизился к берегу.

Фигура Бромберга снова показалась на верхней площадке.

Видно было, как он подошел к рычагам, как вдруг поднялись и расправились гигантские плоские и винтовые крылья, и корабль, плавно отделившись от воды, стал быстро подниматься на воздух.

Громкое дружное «ура» огласило пустынный берег.

Гордый победой, взволнованный и растроганный удачей, инженер спустился на землю и бросился в объятия друзей.

– Ты победил! Ты победил! – задыхаясь от радости, говорил Верлов, крепко пожимая ему руки. – О, каких чудес натворим мы с подобным изобретением! Как ты велик, бесконечно велик, мой друг! Теперь – мы цари воздуха и океанов, теперь мы владыки всего земного шара!

В этот день величайшего торжества решено было отдохнуть и отпраздновать достойным образом победу.

Вера Николаевна и Нянь-Си побежали накрывать на стол и хозяйничать, а Верлов и Суравин с помощью Бромберга принялись изучать механизм подводного корабля.

Весь день у них шло веселье, и только к вечеру компания утихомирилась, решив с рассветом тронуться в путь.

XIX

Был полдень, когда Верлов, внимательно взглядывая то на соединенную карту клада, то на местность, над которой летел теперь «Владыка», решительно произнес:

– Стой! Здесь мы спустимся!

Бромберг кивнул головой и повернул рычаг.

– Неужели же это конец путешествия? – радостно спросила Вера.

– Да, если весь рассказ о кладе не ерунда, то он лежит теперь под нашими ногами.

Суравин и Чи-Най-Чанг подошли к ним.

– Вы полагаете, что он здесь? – спросил Суравин.

– Да. Нам надо лишь отыскать начало речонки и там искать.

Между тем корабль опустился на вершину небольшого холма, и инженер тоже присоединился к общей компании.

– Нам нечего терять даром время! – решил Верлов. – Берите, господа, инструменты, и пойдемте.

Девушек решено было оставить на корабле.

Сильно бились сердца мужчин, когда они подошли к началу ручья, неся с собой лопаты, заступы и другие инструменты.

Верлов осмотрел место истока.

Ручей брал свое начало из-под небольшого камня, вытекая из-под него светлой, холодной струей.

Но где же хранился клад?

С недоумением посматривали путники то на карту, то на местность.

Но угрюмые камни, которыми была усеяна здесь поверхность земли, ничего не говорили им.

Разойдясь в разные стороны, Верлов, Бромберг, Суравин и Чи-Най-Чанг стали обшаривать местность, наклоняясь к земле и стараясь найти хоть какой-нибудь след.

– А подите-ка сюда! – закричал вдруг Николай Саввич. – Тут имеется какая-то древняя надпись, которой я, впрочем, не понимаю. Может быть, это какое-нибудь указание?

Все бросились к нему.

Суравин стоял около огромной каменной глыбы, на которой было высечено несколько китайских иероглифов.

Взглянув на них, Чи-Най-Чанг печально покачал головой.

– Очень старинное письмо! Я не понимаю его! – сказал он.

– Ну, что касается старины, то я с ней справлюсь немного лучше! – весело сказал Верлов, взглядывая на иероглифы. – Принеси-ка мне, Чи-Най-Чанг, мою толстую китайскую книгу изучения древнего письма.

Вскоре книга была доставлена, и Верлов весь погрузился в работу.

Прошло часа два, пока Верлов поднял наконец голову.

Глаза его сияли, губы улыбались, весь он походил на полководца, только что одержавшего блестящую победу.

– Ну, господа, теперь можно предполагать, что вся эта история не миф, а правда! – заговорил он, указывая на знаки. – Тут совершенно определенное указание: четыре локтя к северу от этого камня и глубина пять локтей!

Чи-Най-Чанг бросился отмерять расстояние и, окончив отмер, вонзил свой лом в землю.

Недолго думая, друзья стали копать.

Работа кипела.

Под ударами ломов, кирок и лопат земля взлетала наверх, и яма постепенно углублялась все больше и больше.

Спустя два часа работающие стояли уже по пояс в земле.

Яму нарочно копали широкую, боясь ошибиться точкой.

К вечеру, усталые и мокрые от пота, вернулись друзья домой.

Но на следующее утро работа снова закипела с удвоенной энергией и силой.

Прошло несколько часов.

И вдруг лом Чи-Най-Чанга со звоном ударился обо что-то металлическое.

Крик радости вырвался из уст работавших товарищей, и все глаза устремились на ту точку, где острие лома Чи-Най-Чанга врезалось в рыхлую, словно взбитую почву.

Лопаты заработали быстрее, и вскоре под ногами друзей показалась металлическая дверь с кольцами.

Тщательно освободив доску от земли, Верлов потянул за кольцо чугунного люка.

И вдруг глухой звон гонга раздался под землею.

Невзвидев света от суеверного страха, Чи-Най-Чанг бросился бежать со всех ног куда глаза глядят.

Но европейцев было не так-то легко напугать.

– Повсюду фокусы! Не могут и тут обойтись без них! – с улыбкой произнес Верлов, пожимая плечами. – Ну-ка, господа, проденьте в кольцо веревку! Надо будет вылезть из ямы и потянуть хорошенько сверху, а отсюда тянуть слишком неловко!

В минуту веревка была продета, и Верлов с Суравиным и Бромбергом, вылезши из ямы, потянули вверх крышку.

Снова под землей послышался звон гонга, затем что-то словно лопнуло, и подземный люк легко открылся.

Под ним показалась каменная лестница, ведущая в темное подземелье.

Вооружившись карманными электрическими фонарями, все трое быстро спрыгнули на дно ямы и стали спускаться в подземелье, освещая себе дорогу электрическими фонарями, бросавшими яркий свет в непроницаемую тьму.

Спустившись на пятнадцать ступеней, путники очутились в довольно просторном подземном гроте.

Верлов направил свет фонаря вглубь грота.

И вдруг громкий крик ужаса вырвался из уст друзей.

Прямо перед ними сидело огромное, безобразное чудовище с блестящими глазами и медленно кивало им своей ужасной головой.

Невольно поддавшись паническому страху, все бросились к выходу.

Но Верлов первым пришел в себя.

– Стойте! Что за трусость! – воскликнул он, выхватывая из кармана револьвер и смело повертываясь назад.

Его голос подбодрил остальных.

Вынув в свою очередь револьверы, все повернули назад и снова осторожно спустились вниз, направив свет трех фонарей на неведомое чудовище.

И вдруг веселый хохот Верлова раскатился по подземелью.

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! – хохотал он. – Смотрите-ка: чего мы испугались! Да ведь это идол! От люка были протянуты две проволоки – одна к гонгу, другая к голове идола, которая может качаться, так как укреплена на шарнире. Понимаете, в чем тут дело! Когда мы потянули вверх люк, то молоток ударил по гонгу, а другая проволока привела в движение голову!

И действительно, то, что говорил Верлов, была правда.

Посреди грота, ближе к задней стене, на солидном каменном пьедестале восседал огромный безобразный идол с блестящими открытыми глазами, мерно кивавший головой. У его подножия валялась оборванная проволока.

При ближайшем осмотре становился понятным необыкновенный блеск его глаз. Попросту они блестели оттого, что вместо зрачков у идола были вставлены довольно крупные бриллианты, ярко и огнисто отражавшие свет фонарей.

Подробно осмотрев идола, Верлов, Бромберг и Суравин стали осматривать грот.

Но он был совершенно пуст.

Стены были выложены, как и пол, большими каменными плитами, и ничто не указывало на существование какого-нибудь потайного хода или скрытых хранилищ.

Сколько ни бились друзья, сколько ни шарили, они не могли ничего добиться.

Не зная, что предпринять, Верлов послал за Чи-Най-Чангом.

Вскоре он пришел, хотя и успокоенный в значительной степени Суравиным, но все еще не оправившийся окончательно от страха.

При виде идола, все еще покачивавшего, хотя и медленно, головой, он снова хотел было дать тягу, но Верлов остановил его за рукав.

– Слушай, Чи-Най-Чанг, не надо быть таким глупым! Посмотри, ведь эта кукла качает головой только оттого, что ее мы дернули за проволоку.

Наконец, китаец окончательно успокоился.

Он с любопытством осмотрел весь грот, ощупал стены, оглядел пол и серьезно покачал головой.

– Где, по твоему мнению, может находиться клад? – спросил его Бромберг.

– Под богом, – ответил Чи-Най-Чанг, не задумываясь.

– То есть как это под богом? – удивился Верлов.

– Когда бонзы наши хотят спрятать что-нибудь очень дорогое, они кладут ящик и ставят на него бога, – ответил китаец. – Надо поднять бога, если только ты знаешь хорошее заклинание, и посмотреть под ним.

– Дельный совет! – сказал Верлов. – Ну-ка, господа, подсуньте ломы под идола! Авось он сдвинется и без заклятия!

Подсунув ломы под идола, они без особенного усилия сдвинули его с места и отставили в сторону.

Но на пьедестале не было видно ничего, равно как ничего не было заметно и в самом идоле, пустом изнутри.

Чи-Най-Чанг подумал и посоветовал снять несколько пластов кирпича с пьедестала.

Совет был принят.

Кирпичи с шумом полетели в сторону, и вдруг, ко всеобщей радости, под вторым рядом блеснула металлическая крышка ящика.

– Ага! – радостно воскликнул Верлов. – Ну-ка, давайте освободим его совсем от кирпичей. По виду, ящик вместительный, там можно будет хорошо поживиться.

Еще четверть часа проработали друзья, и наконец большой, почти кубический металлический ящик, запертый висячим замком, был совершенно освобожден от кирпичей.

Двумя ударами лома замок был сбит, и Верлов при торжественном, напряженном молчании друзей медленно поднял тяжелую, блестящую крышку.

И общий крик восторга пронесся под сумрачными сводами старинного грота.

Да и было от чего прийти в восторг.

Блеск золота и всевозможных драгоценных камней так ударил в глаза друзьям, никогда не видавшим в своей жизни ничего подобного.

Большие и маленькие бриллианты, перемешанные с роскошными изумрудами, сапфирами, рубинами и смарагдами, целой грудой насыпанные в ящике, искрились и сверкали всеми цветами радуги, а среди них томно и скромно белели крупные жемчужины.

Масса старинных золотых кубков, браслетов и уборов тончайшей работы, изукрашенные драгоценными камнями, окружали эту кучу камней со всех сторон, и сверкающая груда камней казалась волшебной водой, заключенной в колодец с драгоценными стенами.

– Какое сказочное богатство! – воскликнул Верлов. – Как счастлив я, что на свою долю могу купить теперь изобретение Бромберга и дать ему возможность продолжать дальше!

У Суравина положительно разбежались глаза, и он медленно, с наслаждением пересыпал камни из одной ладони в другую.

Но… что это?!

Откуда-то снаружи донесся громкий женский крик, и вслед за тем Вера Николаевна быстро вбежала в подземелье.

– Что случилось? – с тревогой спросил ее Суравин.

Девушка казалась слишком взволнованной.

– Право, не знаю, случилось ли даже, – заговорила она быстро. – Мы с Нянь-Си сначала сидели дома, но потом нам сделалось скучно, и мы решили забраться с ней на гору, чтобы оттуда посмотреть на окрестности. Ну и полезли. Оказалось – с этой горы видно даже море, хотя, по-видимому, оно от нас не ближе десяти верст. Взобрались это мы на вершину, сели и сидим. Вдруг Нянь-Си и говорит: а вон корабль идет! Посмотрела я и, действительно, вижу, идет корабль к нашему берегу. Хотя он и далеко, и я не знаю, куда он идет, но все же сочла нужным поскорее предупредить вас.

– И прекрасно сделали! – быстро произнес Верлов. – Даю голову на отсечение, что это японская погоня за нами! Ну да не видать им нас, как ушей своих!

С этими словами он захлопнул крышку ящика и приказал:

– Скорее несите это в каюту! А я тем временем освобожу этого идола от зрачков. Камни в них слишком хороши для того, чтобы оставлять их врагам.

Бромберг, Суравин и Чи-Най-Чанг не заставили повторять приказ.

Схвативши ящик, они с трудом потащили его к выходу, в то время как Верлов, вооружившись стамеской, принялся за драгоценные глаза идола.

Работа оказалась не из особенно трудных.

После нескольких минут работы драгоценные зрачки идола очутились в кармане Верлова, и он побежал догонять своих товарищей, изнывавших над тяжелой ношей.

Ящик с драгоценностями был настолько тяжел, что трое мужчин едва-едва двигались с ним.

Помощь, оказанная Верловым, была тоже не особенно чувствительной, и компания рисковала провозиться с ношей до самого прибытия врагов.

– Черт возьми, так у нас ничего не выйдет! – воскликнул Верлов. – Лучше разделить ношу на два рейса. Набирайте, господа, драгоценности в карманы, в шапки, за пазуху, даже в пригоршни, и – гайда бегом к кораблю! Там все это ссыпем и возвратимся снова!

– К чему все это? – пожал плечами Бромберг. – Не проще ли мне пробежать к кораблю одному и подлететь к вам!

– Ну конечно же, правда! – рассмеялся Верлов. – Кстати, я думаю, у вас еще будет времени, чтобы подняться немного повыше и осмотреть окрестности.

Кивнув головой, инженер побежал к кораблю.

Верлов и его товарищи опустили ящик на землю и стали ждать.

Прошло добрых полчаса, прежде чем «Владыка» поднялся на воздух.

Но вот его блестящий корпус сверкнул над пригорком и плавно стал подниматься.

Он поднялся на значительную высоту, на минуту неподвижно остановился в воздухе и быстро стал спускаться.

Лишь только его алюминиевый корпус коснулся земли, инженер соскочил с площадки.

– Скорее, господа, скорее! – нервно заговорил он. – Они не далее трех верст отсюда, за пригорком. Самое главное – это то, что в подзорную трубу я ясно различил всю компанию. Военное судно стоит саженях в ста от берега, а по берегу, прямо по направлению к нам, движется сильный десант с двумя десантными орудиями, которые везутся на людях. Хотя на таком расстоянии видно не особенно хорошо, но все же, кажется, я не ошибаюсь – это японцы и среди них один китаец.

– Лиу-Пин-Юнг! – воскликнули все в один голос.

– Я думаю то же самое! – кивнул головой Бромберг. – Этот проклятый китаец преследует нас с редким усердием и постоянством.

– И надо сознаться, ему очень везет, – сказал Верлов, нахмурив брови.

Чи-Най-Чанг был вне себя от ярости.

Услыхав, что его заклятый враг не только жив, но даже силен и преследует их, он пришел в такое бешенство, что чуть было не оторвал себе косу.

– Ну, господа, разговаривать нечего! – произнес Верлов. – Неприятель чересчур близок для того, чтобы нам заниматься обсуждениями, сидя на месте!

Общими усилиями ящик был поднят и внесен в каюту.

Бромберг вышел к машине.

Но спустя полминуты инженер снова влетел в каюту.

– Черт возьми, с этим ящиком мы не в состоянии подняться! – взволнованно произнес он. – В нем по крайней мере восемь пудов! Ради бога, высыпьте куда-нибудь драгоценности и выбросите самый ящик! Если этого будет недостаточно, то выкиньте… ну, хоть ящик с консервами или даже часть золота!

Проговорив это, Бромберг кинулся к люку.

Подскочив к ящику, Верлов вместе с Суравиным и Чи-Най-Чангом опрокинули его прямо на пол и, высыпав драгоценности, выбросили трехпудовый ящик с корабля.

В ту же секунду они почувствовали, что «Владыка» медленно отделился от земли.

– Мало! – крикнул инженер. – Ход чересчур тяжел! Кидайте еще!

Ящик с консервами полетел вниз.

Полет «Владыки» сделался легче, но Бромберг все еще был недоволен.

– Кидайте еще! – кричал он. – До этого времени наш корабль и без того шел с большой нагрузкой! Мы облегчили сейчас перегрузку пуда на четыре, и подъемная сила все еще мала! Постарайтесь сбавить еще хоть два пуда.

– В таком случае ломайте койки! – крикнул Верлов. – Кроме того, бросайте с корабля ломы и лопаты! Без них можно обойтись!

В пять минут приказание было исполнено.

Два лома, две кирки, три лопаты и койки Чи-Най-Чанга и Верлова полетели за борт.

Этого оказалось вполне достаточно, и лишь только «Владыка» освободился от этих тяжестей, сразу почувствовалось облегчение движения.

Теперь «Владыка» поднимался совершенно свободно и плавно.

Вздох облегчения вырвался из груди путников, когда они почувствовали свое спасение.

Не обращая внимания на драгоценности, рассыпавшиеся по полу, они вышли на площадку.

И снова все заметили, что Верлов слишком взволнован.

Схватив подзорную трубу, он пристально оглядывал местность, над которой они теперь пролетали.

Вдруг внизу, в незамеченной им с первого взгляда лощинке, что-то резко стукнуло.

Вслед за этим в воздухе что-то просвистело и недалеко от крыльев лопнула шрапнель.

Невольно вздрогнув, все посмотрели вниз.

Тут только они заметили порядочную кучку людей в лощинке, среди которых стояло два десантных орудия.

– А, так вы хотите войны! – воскликнул Верлов каким-то суровым, мрачным голосом. – Так берегитесь же!

Он грозно поднял руку со сжатым кулаком и мрачно крикнул в пространство:

– Отныне – война! Война и месть беспощадная, безграничная, без жалости, без содрогания сердца, месть за сотни тысяч людей, усеявших своими трупами поля Маньчжурии! Но пусть мститель не навлекает на свою родину всеобщей вражды! Пусть все думают, что он негодяй, что он – пират.

В два прыжка Верлов подскочил к ящику с флагами, и спустя минуту черный мрачный флаг пиратов заполоскался в воздухе.

Из лощины донесся звук второго выстрела, а вторая шрапнель разорвалась совсем близко от «Владыки», обдав путников свистом пуль и осколков, от которых, к счастью, никто не пострадал.

– Женщины, в каюту! – крикнул Верлов.

Перепуганные девушки с плачем убежали в люк.

«Владыка» быстро забирал вверх, удаляясь в то же время в сторону от неприятеля.

Еще два снаряда просвистели в воздухе.

Один из них разорвался далеко вправо, другой совсем близко от больших крыльев, сделав несколько маленьких дырочек в шелковой ткани.

– Эге! Надо сейчас же наклеить на дырки новые кусочки, иначе дыра быстро увеличится! – сказал Бромберг. – Вон там есть пластыри и клей. Наденьте кто-нибудь пластырь на палку и сделайте приклейку.

В три минуты все было готово.

Вдогонку им снова были пущены два снаряда, но теперь было уже поздно, и шрапнели разрывались, значительно не долетев до цели.

– Ну-с, а теперь начнем мы! – произнес Верлов, пристально глядя в сторону врагов и не переставая наблюдать их через подзорную трубу.

– Зашевелились!.. Забарахтались!.. Ага… кинулись к берегу! – продолжал он высказывать вслух свои наблюдения. – Эх, голубчики, как вы наивны, если думаете, что избежите гибели!

Вся фигура Верлова будто выросла, глаза его сверкали мрачным огнем, сатаническая улыбка искривила его красивые губы.

В эту минуту он был очень хорош и в то же время страшен.

Какое-то странное чувство испытывали теперь Суравин и Бромберг.

Они прекрасно сознавали, что сейчас должно совершиться что-то жестокое, противозаконное, а вместе с тем сердца их не испытывали ни малейшего смущения, и никто из них не намерен был удерживать руку Верлова.

Стрельба и травля со стороны врагов ожесточили этих мирных людей, наполнив сердца их злобой, и теперь, вместе с Верловым, они жаждали лишь одного – борьбы и мести.

– Возьмите высоту – пять тысяч футов, и полный ход к крейсеру! – раздался громкий, резкий голос Верлова.

Нос «Владыки» слегка приподнялся, и он начал сильно забирать вверх, поворачиваясь в то же время корпусом к морю, где виднелся в бухте стройный крейсер под японским флагом, стоявший под полными парами, готовый ежеминутно ударить полным ходом на врага.

Теперь путникам прекрасно были видны все маневры неприятеля.

Появление воздушного корабля и неудача артиллерийской стрельбы совершенно обескуражили врагов, ясно понявших, что теперь все преимущества находятся на стороне воздухоплавателей.

Несколько минут в десантном отряде царило смятение, но потом весь отряд быстро устремился к берегу, намереваясь, очевидно, заблаговременно скрыться на забронированном крейсере.

Пока воздушный корабль поднимался, японцы выиграли порядочно времени.

Легкие на ходу, они, словно козы, скакали по неровной местности, с удивительной ловкостью и проворством унося с собой десантные орудия.

Но и в воздухе не дремали.

Лишь только японский отряд добрался до берега и разместился по шлюпкам, воздушный корабль появился почти над самыми их головами.

Японцы со всех сил налегли на весла.

В это время Верлов подскочил к краю площадки, где закреплялись закрепы воздушных торпед.

Но вдруг он раздумал.

– Не стоит зря тратить торпед! – сказал он. – Мы летим слишком высоко, и поэтому по такой цели, как маленькие шлюпки, легко промахнуться. Спуститься же ниже – нельзя, так как нас расстреляют с крейсера из дальнобойных орудий. Надо бить наверняка, да, кстати, следует нам всем сделать и подводную пробу.

Бромберг одобрительно кивнул головой.

Один Чи-Най-Чанг не одобрял этого плана.

Он весь дрожал от сознания близости своего кровного врага и умолял Верлова бросить хоть одну торпеду.

Однако Верлов наотрез отказался исполнить его просьбу, заметив с улыбкой, что скоро и без того все враги будут отправлены на тот свет.

– Дайте тихий ход! – обратился он к инженеру. – Надо скрыть от них быстроту нашего хода. Пусть вообразят, что на быстроходном крейсере они смогут удрать от нас. Иначе они не поднимут якоря, а снова высадятся на берег, бросив крейсер, и тогда нам не победить их. Наши торпеды ведь не проникнут в пещеры, куда они засядут, а в лесу мы для них еще более безопасны.

– Вы правы! – ответил инженер, нажимая рычаг.

Внизу японцы гребли изо всех сил, постоянно поглядывая наверх.

Но воздушный корабль постепенно отставал от них.

Вот шлюпки подошли к крейсеру, люди быстро вбежали по трапу, шлюпки живо были подняты на шлюпбалки, и с правого борта грянул орудийный выстрел, вероятно, сделанный для острастки, так как шрапнель разорвалась на порядочном расстоянии от воздушного корабля.

– Поднимитесь еще выше и тем же ходом станьте в зените крейсера! – сказал Верлов. – Если они не захотят удирать, то надо будет их заставить сделать это, хотя бы и потеряв напрасно пару торпед.

Инженер стал подниматься.

На японском крейсере, вероятно, заметили намерение врага.

Конечно, орудия не могли достать воздушного врага на его предельной высоте, тогда как сверху можно было беспрепятственно бросать торпеды с любой высоты и притом совершенно безнаказанно.

Для военного судна оставалось единственное спасение – удирать, пока воздушный корабль не станет над ним.

На палубе поднялась возня, загремели лебедки, и крейсер, подняв якорь, полным ходом понесся в открытое море.

– Остановите подъем. Преследуйте японцев, но таким ходом, чтобы расстояние между ними и нами понемногу увеличивалось. Пусть вообразят, что можно от нас уйти. Я хочу дать им уйти подальше в открытое море и тогда нагрянуть на них, – проговорил Верлов, следя глазами за неприятельским судном. – Оставьте на вахте Чи-Най-Чанга, а сами отдохните. Нам с вами предстоит еще порядочная работа. За три часа неприятельское судно удалится от берега миль на семьдесят пять, то есть верст на сто, и тогда вряд ли они доплывут до берега.

Оставив на вахте Чи-Най-Чанга и дав ему точные инструкции, мужчины удалились в каюту.

Взволнованная и перепуганная всеми событиями дня, Вера быстро подошла к Верлову.

– Ради бога… чем все это кончится? Что хотите вы делать? – прошептала она с тревогой.

– Не бойся ничего, дорогая! – едва слышным шепотом ответил ей Верлов. – Мы должны уничтожить врага, иначе он уничтожит нас. Не бойся – мы в полной безопасности! Мы ляжем немного отдохнуть, а ты с Нянь-Си займись разборкой драгоценностей.

Проговорив это, Верлов расстелил на полу в мужском отделении походный матрац и лег спать.

Суравин и Бромберг молча последовали его примеру и вскоре за занавеской послышалось ровное дыхание заснувших людей, утомленных утренней работой.

XX

Верлов проснулся первым.

– Ого, мы спали ровно два с половиной часа! – проговорил он, взглядывая на часы и быстро вскакивая на ноги. – Пора приниматься за дело; они отошли уже достаточно от берега.

Он разбудил товарищей, и все трое вошли в женскую половину, где молодые девушки разбирали драгоценности.

Они уже рассортировали камни, и теперь они сверкали, грудами насыпанные в деревянные коробки.

Золотые вещи старинной работы, украшенные разноцветными камнями, красиво расставленные, сверкали и искрились большой горкой.

Проходя мимо этих драгоценностей, мужчины не могли удержаться от невольной самодовольной улыбки победителей, завладевших тем, к чему стремились так долго и упорно.

Войдя на палубу, Верлов взглянул на расстилавшееся под ними море.

Японский крейсер полным ходом удирал от них, и до него было не менее десяти верст, так что он походил на маленькую черную черточку, от которой тонкой струйкой шел дым.

– Полный ход! – скомандовал Верлов. – Обойти его придется справа, вне сферы артиллерийского огня!

Инженер отстранил китайца от машины, и «Владыка» понесся словно ураган, забирая вправо.

Ветер резал лицо и свистел в снастях.

Прошло не более трех четвертей часа, и «Владыка» очутился сбоку неприятельского судна, в расстоянии тех же десяти верст от него и на высоте трех тысяч футов над уровнем моря.

– Спускаться в море! – крикнул Верлов.

Белые крылья умерили движение, и «Владыка» стал быстро спускаться к воде.

Теперь и на крейсере заметили невозможность спасения.

Военный корабль быстро повернулся и полетел к берегу.

Но теперь было уже поздно и спасения не было.

Тихо и плавно «Владыка» спустился на воду, и его гигантские крылья, медленно свернувшись, улеглись на верхней части корпуса.

Верлов остался на верхней площадке у телефона, отослав Бромберга вовнутрь каюты, куда вскоре обещал явиться и сам.

– Держите полный ход, приготовьте мину и слушайте в телефон моих указаний. Управлять кораблем, пока он не под водой, я буду сам, верхним рулем.

– Есть! – по-матросски ответил Бромберг, сделавшийся вдруг серьезным и сосредоточенным, удаляясь в каюту вместе с Суравиным и Чи-Най-Чангом.

Верлов стал на руль, взяв в руку телефонную трубку и не спуская глаз с неприятельского судна.

Винты под водой заработали со страшной силой, и «Владыка» стрелой понесся по гладкой поверхности моря, направляемый твердой рукой прямо на японский крейсер.

Сначала от крейсера виден был лишь дымок, потом показались мачты, и наконец постепенно вырисовался весь корпус.

Но вот, когда «Владыка» приблизился к крейсеру на четыре версты, с левого борта грянул выстрел.

Верлов быстро осмотрел наблюдательную трубку и спустился в каюту, закрыв за собою люк, который закупоривался совершенно герметически, благодаря чему вода никак не могла просачиваться внутрь судна.

– Начали пристрелку! – крикнул он Бромбергу. – Спускайтесь под воду на трехаршинную глубину и сделайте зигзаг, чтобы сбить неприятеля.

Тут только Верлов заметил, что все, не исключая женщин, сидят в предохранительных шлемах, какой Бромберг надевал во время первой подводной пробы.

У одного только Бромберга лицевое стекло было поднято.

Услыхав приказ, инженер нажал два рычага, и судно плавно погрузилось в воду.

Верлов глядел в наблюдательную трубку, представлявшую из себя сочетание зеркал.

Один верхний ее конец, высоко поднимаясь над верхней крышкой судна, выходил над поверхностью воды, и благодаря зеркалам внутри судна можно было все время видеть, что делается на поверхности моря.

Сама же трубка была очень тонка и выглядывала над поверхностью воды не более как на пол-аршина, благодаря чему не только не представляла из себя сколько-нибудь порядочной цели, но была совершенно незаметна даже для вооруженного биноклем глаза.

Вода сквозь трубку не могла попасть, так как стекло прикрывало выходное и входное отверстия, поэтому подводный корабль мог смело углубляться и вновь появляться на поверхности на минутку, лишь для того, чтобы лучше ориентироваться.

Взглянув в трубку, Верлов резко и громко расхохотался.

– В чем дело? – спросил со своего места Бромберг.

– Они сошли, вероятно, с ума от страха! Меняют курс и приготовляют шлюпки! – ответил Верлов. – Думают, что мы под водой не видим их движений! Ну, погодите!

«Владыка» продолжал идти полным ходом, переменяя курс по указаниям Верлова, то опускаясь на большую глубину, чтобы не видно было даже трубки, то поднимаясь для наблюдения.

Но вот Верлов вдруг крикнул:

– К переднему окну! Наблюдать впереди!

Суравин побежал к переднему окну, помещавшемуся немного выше носовой минной пушки.

– Средний ход! – скомандовал Верлов.

А через пять минут Суравин крикнул со своего поста:

– Скорее сюда! Что-то неясное, вроде подводной скалы, чернеет недалеко впереди нас!

– Спуститься на два фута больше!

Подав эту команду, Верлов бросился к Суравину и прильнул лицом к толстому стеклу, сквозь которое видно было прекрасно все, что делается под водой.

– Тихий ход! – крикнул он через несколько секунд. – Мы находимся под правым бортом неприятеля! Надо слегка отстать, иначе взрыв может повредить и нам!

И в то время как Бромберг переменил положение рычага, Верлов подскочил к минной пушке, уже заряженной заранее Бромбергом мелинитным снарядом страшной разрушительной силы.

Прошло две минуты напряженного ожидания.

Но вот Верлов отскочил от пушки и повернул рукоять резервуара со сжатым воздухом.

Судно слегка вздрогнуло и замерло.

Еще несколько секунд, и… страшный подводный взрыв всколыхнул глубь.

– На поверхность! – скомандовал Верлов, сверкая глазами.

И лишь только «Владыка» поднялся на поверхность, все бросились к люку, застопорив машину.

То, что увидели они на поверхности моря, было ужасно.

Стройный крейсер, получивший, вероятно, огромную пробоину, уже исчез под водою, и на поверхности воды лишь кружилась небольшая воронка да плавали обломки, на которых и около которых плавали люди, взывавшие о сострадании и помощи.

– Спасать людей! – крикнул Верлов, подскакивая к рулю. – Но только… всех вязать, иначе они завладеют нашим кораблем, и мы очутимся тогда в еще худшем, чем они, положении!

«Владыка» быстро понесся по волнам, а в то время как Бромберг правил, Суравин, Верлов и Чи-Най-Чанг то и дело нагибались к воде, чтобы подавать руку помощи то тому, то другому.

Согласно условию, спасенных тотчас же связывали и отводили на корму.

На воде «Владыка» не боялся перегрузки, и Верлов надеялся подобрать всех уцелевших от взрыва, которых, по его соображению, было человек около двадцати.

Вдруг Чи-Най-Чанг дико вскрикнул и заметался по палубе, словно одурелый.

– Бонза, бонза! – орал вне себя от ярости китаец, указывая на обломок дерева, плававший поверх воды.

Все взглянули туда и, действительно, увидели голову бонзы.

Лицо Лиу-Пин-Юнга было совершенно искажено страхом, он судорожно цеплялся за обломок, болтая ногами и стараясь поскорее отдалиться от своих врагов, от которых теперь не ждал пощады.

– Господин, господин! – орал Чи-Най-Чанг. – Утопи его, утопи!

– Зачем? – ответил Верлов, пожимая плечами. – Теперь-то он будет совершенно безвредным для нас! Мы его вытащим и вместе с пленными высадим на берег.

– Ты этого не сделаешь! Он – мой! – бешено закричал китаец.

Верлов грозно взглянул на него.

Чи-Най-Чанг понял, что его господин ни за что на свете не изменит своего слова, и вдруг весь как-то притих и съежился, отвернув свое лицо в другую сторону.

Если бы Верлов мог видеть в эту минуту лицо Чи-Най-Чанга, он заметил бы на нем отпечаток сильного страдания.

Китаец не мог помириться с мыслью, что можно оставить в живых такого врага, который несколько раз покушался на их жизнь, и теперь Чи-Най-Чанг затаил в себе какую-то крепкую думу.

Между прочим, японцы, которых на поверхности воды оказалось всего пятнадцать человек, были все подобраны, и оставалось подобрать одного Лиу-Пин-Юнга.

Корабль был направлен к нему и быстро догнал обломок, на котором держался бонза.

При виде врагов бонза издал хриплый стон.

– Сдавайся! Мы не сделаем тебе зла! – крикнул Верлов по-китайски, сгибаясь над перилами и протягивая руку.

Но бонза решил, что его надувают.

Он судил по себе, думая, что его спасают лишь для того, чтобы подвергнуть пыткам.

Громко вскрикнув, он выпустил из рук обломок и… скрылся под волнами.

Все замерли в ожидании.

Но вот голова бонзы снова вынырнула на поверхность саженях в двадцати дальше.

Бонза плавал и нырял свободно, словно был не человек, а морское животное.

Бромберг направил корабль к нему.

Чи-Най-Чанг подскочил к Верлову.

– Господин, я поймаю его.

– Поймай! – разрешил Верлов, не подозревая ничего.

Радостно взвизгнув, Чи-Най-Чанг подскочил к борту и перегнулся за перила.

Теперь бонза был всего в расстоянии двух-трех аршин от носовой части корабля.

– Сдавайся, собака! – крикнул Чи-Най-Чанг.

И прежде нежели бонза успел нырнуть, Чи-Най-Чанг, выхватив нож, кинулся прямо в воду на бонзу.

– Ловите, ловите его! – закричал Бромберг.

Но было уже поздно.

Когда Верлов и Суравин подскочили к борту, оба китайца погрузились в воду.

Затем оба они на секунду вынырнули, рука Чи-Най-Чанга поднялась, и нож вонзился в тело Лиу-Пин-Юнга.

И снова они погрузились в воду.

Прошла томительная минута, другая…

– Неужели погиб? – волновался Верлов.

– Вероятно, да! – покачал головой Суравин.

Минуты проходили за минутами, а Лиу-Пин-Юнг и Чи-Най-Чанг не выплывали.

Стало, наконец, совершенно ясным, что оба врага потонули.

– Как странно распорядилась судьба! – задумчиво и грустно произнес Верлов. – Только два человека знали про клад, оба жаждали его, и оба погибли, не воспользовавшись им ни на одну каплю. Как жалко бедного Чи-Най-Чанга.

– И мне его жаль безумно! – со вздохом произнес инженер, подходя к Верлову. – Вот до чего довела его ненависть к бонзе. Вы знаете, я подозреваю, что Чи-Най-Чанг, чувствуя, что вы снова выпустите Лиу-Пин-Юнга живым, захотел во что бы то ни стало покончить с ним…

– Безусловно, так! – подтвердил Суравин. – Жаль, очень жаль старика! Но… мертвого не воскресишь. Что вы намерены делать с этими господами?

– Сейчас направимся к берегу, высадим их в недалеком расстоянии, ну, хоть бы от города Ола, и потом… потом двинемся на юг, – ответил Верлов.

И, обратясь к Бромбергу, он сказал:

– Держите курс на Олу и дайте полный ход.

Инженер подошел к машине, и через минуту «Владыка» уже несся полным ходом, огибая с левой стороны мыс Елевин.

Связанные японцы сидели на корме, дрожа от страха.

Лишь один морской офицер держался гордо и с ненавистью смотрел на своих победителей.

Целый час он молчал и, казалось, прислушивался к разговору врагов.

И вдруг он заговорил очень чисто по-русски:

– Кажется, господа пираты принадлежат к русской нации? Не потрудятся ли они сказать нам, что они хотят с нами сделать?

– Я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство, – вежливо ответил Верлов. – Мы высадим вас в двадцати – тридцати верстах от города Олы, снабдим вас провизией и оставим на воле. До города вы доберетесь без труда, а там… вероятно, найдете способ переправиться на родину.

– И это все? – удивился офицер.

– Все.

– Гм… странные пираты! – усмехнулся японец. – По крайней мере вы хорошенько обшарите наши кошельки?

– Ваши кошельки останутся при вас, – проговорил Верлов. – Надеюсь, когда-нибудь вы поблагодарите нас за наше благородство.

– Висельницей! – проворчал японец.

– Вы очень любезны! – усмехнулся Верлов. – Но, клянусь Богом, я перетоплю все ваши броненосцы, прежде чем вы приведете в исполнение ваше великодушное обещание!

Глаза японца злобно сверкнули.

– Вы не пираты, черт возьми! Вы прикрываетесь черным флагом! – воскликнул он яростно. – Иначе зачем было бы вам топить бесцельно японский корабль, вообще давать подобные обещания?!

– А зачем вам было стрелять в нас, когда мы вас не трогали? – с усмешкой спросил Верлов.

– Мы стреляли по черному флагу.

– А мы потопили вас.

– А почему вы обещаете топить наши, именно наши, броненосцы? – недоверчиво спросил офицер.

– А зачем вы обещаете нам награду на виселице? Долг платежом красен.

– Враки! – воскликнул японец. – Вы русские офицеры! Россия достала где-то это проклятое изобретение и секретно хочет использовать его! Но погодите! Мы доберемся до вас! Мы выгоним вас из Азии!

Верлов, Суравин и Бромберг весело расхохотались.

– Какой вы храбрый! – поддразнил Суравин. – Только, право же, вы напрасно горячитесь! Можем поклясться, что мы не имеем ничего общего с русскими офицерами. Мы – пираты, и я с удовольствием докажу вам это.

– Чем? – недоверчиво спросил офицер.

– Тем, что покажу вам то, из-за чего мы путешествовали на север и что добыли.

Верлов одобрительно кивнул головой и, взяв японца за руку, повел его в сопровождении Суравина в каюту.

Но прежде чем спуститься вниз, он приоткрыл люк и крикнул:

– Все, кто внизу, спрячьтесь! Сюда идет посторонний!

Он сделал это для того, чтобы японец не видел Веры Николаевны.

Впоследствии он мог бы описать ее наружность и приметы, и по ним Вера могла бы попасться.

За себя Верлов не боялся, но Веру оберегал, отстраняя от нее малейшее подозрение.

Выждав минуту, он ввел японца в каюту и указал на золото и драгоценные камни.

При виде этих сокровищ глаза офицера широко открылись.

– Так, значит, то, что говорил нам китаец, была правда?! – произнес он. – Признаюсь, мы не верили его рассказу. Мы преследовали вас за то, что вы искалечили одно наше судно, действуя под черным флагом.

– Как видите, наши слова правдивы, – сказал Верлов. – А так как японский крейсер первый объявил нам войну, то мы и будем прежде всего мстить вам.

– Посмотрим! – злобно проговорил японец. – Во всяком случае, Япония сумеет справиться с вашим проклятым кораблем!

– Об этом мы поговорим потом! – резко оборвал его Верлов. – Однако вы прекрасно владеете русским языком! Вы, вероятно, по примеру многих ваших офицеров, до войны жили в каком-нибудь русском городе, занимаясь парикмахерством и шпионя под видом этого занятия.

– Вы угадали! – нахально ответил японец. – Наши офицеры не брезгуют еще худшими ремеслами для изучения того, что нужно нашему правительству. Зато мы и победили Россию!

– А теперь я смогу победить вас, – пробурчал Верлов.

И, выведя японца наверх, он закрыл люк и присоединил офицера к остальным пленникам, которые сразу закидали его разными вопросами.

Берег был недалеко.

Обогнув мыс Елевин, Бромберг взял курс на север, старательно избегая попадаться на глаза гиляцким рыболовным шлюпкам, изредка попадавшимся там и сям.

Но вот вдали показался, наконец, и город Ола, похожий скорее на небольшой поселок, чем на город.

Взяв вправо и делая постоянные промеры, корабль приблизился к берегу и остановился верстах в двадцати юго-восточнее Олы, в расстоянии каких-нибудь двадцати сажен от берега.

Верлов подошел к японцам.

– Кто из вас умеет плавать? – спросил он офицера.

– В японском флоте все умеют плавать! – гордо ответил тот.

– В таком случае прикажите вашим подчиненным раздеваться и плыть поодиночке к берегу. Платье и провизия вам будут доставлены.

Офицер перевел его слова матросам, и они одобрительно закивали головами.

Развязывать всех сразу было опасно.

Поставив на всякий случай Суравина и Бромберга у перил с револьверами наготове, Верлов стал развязывать пленных поодиночке и пускать их в воду.

Платье складывалось в кучу.

Когда последний японец спустился в воду, Верлов приказал Бромбергу подниматься.

Подойдя к рычагам, инженер нажал один из них, и «Владыка» широко распустил свои винтовые и плоские крылья.

Бромберг нажал другой рычаг и повернул третий.

Машина заработала, винтовые крылья завертелись с головокружительной быстротой, и корабль, словно лебедь, плавно поднялся на воздух и поплыл к берегу.

Лишь только «Владыка» очутился над головами японцев, Верлов сбросил вниз их платье, небольшой ящик с галетами и крикнул:

– Счастливо оставаться!

Японский офицер, с искаженным злобой лицом, погрозил ему в ответ кулаком.

Описав дугу, Бромберг поднялся над морем и дал полный ход.

Воздушный корабль дрогнул и понесся с головокружительной быстротой на юго-запад.

XXI

Не только Япония, но и весь мир взволновало известие о появлении воздушно-подводного корабля, наделавшего столько беды нации восходящего солнца.

Газеты и журналы всех стран были переполнены описаниями последних событий.

Делались предположения, догадки, писалась масса выдумок, появились даже и интервью «от собственных корреспондентов», якобы беседовавших с капитаном этого диковинного корабля, писавших очень талантливо разную чушь, какая только могла прийти в голову изобретательным корреспондентам.

Известие, что на воздушно-подводном корабле хозяевами являются русские, называющие себя открыто пиратами, повело к дипломатическим запросам.

Иностранные дипломаты были уверены, что это вовсе не пираты, а попросту русские офицеры, посаженные на купленный тайно русским правительством вновь изобретенный воздушно-подводный корабль и посланные для уничтожения японского флота.

Русской дипломатии приходилось распинаться, уверяя всех в лживости этих слухов, и вокруг России создавалась атмосфера всеобщего недоверия.

Но чем дальше шло время, тем больше исчезали следы удивительного корабля.

Он словно совершенно исчез, и ни одно телеграфное агентство не могло сообщить, что его видели там-то или там-то.

Во всей этой истории было столько непонятного и таинственного, страшные пираты казались настолько опасными для всех в одинаковой мере, что решено было преследовать их всем сообща.

На совещании представителей всех держав решено было сформировать соединенную эскадру и послать ее в воды Тихого океана, снабдив ее подводными лодками и новейшими воздухоплавательными снарядами.

Кроме этого, решено было послать приказы во все населенные пункты мира – следить неустанно за кораблем пиратов, доносить немедленно о его появлении и принимать все меры для его истребления или захвата.

Это решение успокоило, наконец, державы, и они спешно принялись подготавливать экспедицию.

Газеты снова запестрели статьями, утками, галиматьей «собственных корреспондентов» и надеждами на скорую поимку страшных пиратов.

Стали появляться сведения относительно подготовительных работ, о передвижении военных судов, о заказах на подводные лодки, сделанные некоторыми государствами.

И в довершение всего появилось в наиболее распространенных газетах Европы и Америки объявление завода Круппа, в котором владелец завода обращался к невидимым и неизвестным пиратам – владельцам чудесного корабля с предложением продать ему секрет изобретения за три миллиона рублей, гарантируя строжайшую тайну и полное инкогнито при свидании.

Это объявление произвело своего рода сенсацию, в особенности в полицейских сферах, и все департаменты тайных полиций тотчас же выслали в завод Круппа по нескольку лучших агентов, которым приказано было следить за всеми прибывающими в завод.

Письма, адресованные на имя фирмы Круппа, стали подвергаться негласному вскрытию и прочтению.

Время проходило, но темная история продолжала быть по-прежнему загадочной и неразрешенной.

XXII

Куда же девались за это время наши друзья?

Для того чтобы быть последовательным, читателю придется возвратиться несколько назад, к тому памятному дню, когда Верлов и остальные его спутники покинули на далеком северном берегу пленных японцев.

В четверо суток «Владыка» перелетел Охотское море, на двое суток остановился на пустынном каменистом островке и затем понесся дальше.

На все вопросы относительно того, куда они направляются, Верлов неизменно отвечал:

– Пока не спрашивайте! На полете вы сами увидите все.

И он приказывал все время держать курс на юг.

С ним происходило что-то непонятное: все время он ходил задумчивым, рассеянным и часто невпопад отвечал на задаваемые ему вопросы.

Какая-то страдальческая складка образовалась у него между бровями, и с каждым днем он все чаще и чаще уединялся, забиваясь куда-нибудь в дальний угол, откуда почти не отрываясь смотрел на Веру.

Молодая девушка тоже заметила перемену в своем возлюбленном и страдала душой.

Несколько раз она подходила к нему, нежно спрашивая о причине перемены, но он всегда уклонялся от прямого ответа, говоря, что объяснит ей после, когда, по его мнению, этому настанет время.

Дни шли за днями.

Путники пролетели над северным японским островом Иессо (Йезо), пронеслись над Тихим океаном, миновали группы островов Парри и Бонин, оставили к востоку за собою острова Марианские, или Ладроны, и подлетели, наконец, к Каролинскому архипелагу.

Острова, покрытые зеленью и совершенно пустынные, замелькали под ними.

Их было очень много, некоторые из них были населены дикими туземцами, другие были совершенно необитаемы.

Когда группа островов Маккензи осталась позади, Верлов приказал замедлить ход.

Он внимательно осматривал острова в подзорную трубу и наконец выбрал один из них.

Это был довольно большой остров, величиною около семи квадратных верст, покрытый роскошной девственной растительностью.

Коралловые рифы окружали его сплошным кольцом, а буруны бились и пенились вокруг них, делая остров совершенно неприступным со стороны моря.

Облетев остров кругом, Верлов с довольным видом произнес:

– Великолепная пристань! Даже шлюпка не подойдет к этому острову. Бьюсь об заклад, что наши последние приключения в Охотском море переполошили весь мир и нас ищут по всему свету! Ну да здесь нас не особенно-то достанут!

И он приказал спускаться на остров.

Действительность превзошла их ожидания.

Не было конца всеобщему восторгу, когда «Владыка» плавно спустился на прибрежную поляну, покрытую сочной, густой травой.

Зеркальный ручей весело журчал, стремясь к морю, в версте от берега зеленел лес разнообразных пальм, всевозможные ярких цветов птицы наполняли воздух веселым щебетанием и криком.

– Да это настоящий рай! – восторженно сказала Вера, оглядывая окружающую местность.

– Да, дивно хорошая картина! Таких картин я не видал никогда в жизни! – отозвался Суравин. – По всему видно, что человеческая нога никогда еще не ступала на этот остров.

– По всей вероятности, вы правы! – вступил в разговор и Бромберг. – Посмотрите-ка, как относятся к нам все пернатые и млекопитающие обитатели этого острова!

И он указал на лужайку.

Действительно, взглянув туда, все увидели пару кенгуру шагах в пятидесяти от себя.

Животные сидели на своих длинных задних ногах и, вытянув мордочки с длинными, торчащими ушами, с любопытством глядели на людей.

Птицы вели себя не хуже животных.

Они почти не стеснялись присутствия людей и опускались на траву шагах в двадцати – тридцати от них.

Вот из леса выскочила дикая коза.

Она стрелой промчалась по лугу и вдруг, круто остановившись, посмотрела на пришлецов, грациозно приподняв левую переднюю ногу.

Несколько секунд она с тревогой и любопытством смотрела на невиданных до сих пор людей, потом тряхнула шеей, опустила голову и как ни в чем не бывало стала щипать траву.

Нянь-Си весело захлопала в ладоши при виде этой картины, Вера весело рассмеялась, а на лицах мужчин заиграла веселая улыбка.

Между тем Верлов отошел от компании и направился к лесу, захватив с собою на всякий случай винтовку.

Часа через два он вернулся назад, видимо, очень довольный результатом своей прогулки.

– Ну, что вы там видели? – спросила его Вера.

– Я сделал очень ценное открытие! – ответил Верлов. – Вообразите: нашел в лесу не только финиковые, банановые и кокосовые пальмы, но даже хлебное дерево!

– Да не может быть! – воскликнул Бромберг. – Значит, мы имеем все необходимое для питания – и все это даром?

– Выходит, так. Я нашел также порядочное количество дикого картофеля, – продолжал Верлов. – Остается нам поймать парочку коз, и тогда мы обеспечены молоком и маслом. По-видимому, здесь можно устроиться великолепно и прожить сколько угодно, но… мы останемся здесь недолго и тужить нам не о чем.

Он немного помолчал и добавил каким-то странным, грустным и в то же время твердым тоном:

– Впрочем, сегодня все должно решиться. Я попрошу вас, господа, быть дома часа через четыре. Сейчас я снова уйду в лес и постараюсь изучить хорошенько остров, а когда я приду, мне надо будет переговорить с вами об одном очень серьезном деле.

Сказав это, Верлов взял винтовку и опять направился к лесу.

Изредка вспугивая смирных кенгуру, диких коз, лисиц и других незначительных зверков, он обошел весь лес и вообще весь остров и, сильно утомленный, вернулся к друзьям.

– Пойдемте, господа, в каюту! – сказал он.

Все молча последовали за ним, сгорая от нетерпения услышать то, о чем он обещал говорить, предчувствуя, что это нечто имеет для всех очень важное и особенное значение.

Войдя в каюту, Верлов подошел к коробкам с сокровищами и, открыв их, заговорил:

– Господа, когда мы были еще в России, я сказал вам, что цель моего путешествия – отыскать клад. В настоящее время я достиг этой цели, и первое, что я должен сделать, это расплатиться со своими кредиторами. И вот я выполняю то, что должен выполнить. Прежде всего я расплачиваюсь с Николаем Саввичем. Не будь его, мы не смогли бы построить корабля.

– Не понимаю, к чему вы торопитесь! – сконфуженно заговорил Суравин. – Ведь, кажется, я не напоминал вам об этом!

– О, конечно! – воскликнул Верлов. – Вы были более чем благородны, но сегодня момент ликвидации, поэтому разрешите мне действовать так, как подсказывает мне моя совесть!

Он взял горсть жемчуга, полгорсти бриллиантов и по полгорсти изумрудов, рубинов и сапфиров и высыпал все это в одну кучу на одеяло.

– Скажите мне как купец, во сколько цените вы эти камни? – спросил он Суравина.

Слегка покраснев, Николай Саввич подошел к высыпанным камням и медленно стал перебирать их.

– Четыреста тысяч… может быть, немного больше, но, во всяком случае, не меньше этой суммы, – сказал он наконец, поднимая голову.

– В таком случае, надеюсь, вы ничего не будете иметь против, если я предложу вам взять отобранные камни в уплату моего долга? – произнес Верлов.

– Нет, нет, этого я не могу сделать! – горячо запротестовал купец. – Это вышло бы ростовщичеством! Я не желаю получать пять рублей на рубль, в особенности от вас! Я скажу даже более: если бы я не получил ничего, я и то не был бы в претензии.

Верлова очень тронул этот ответ.

Он быстро подошел к Суравину и крепко стиснул ему руку.

– Я чувствовал это, дорогой Николай Саввич! – заговорил он горячо. – Но я прошу вас смотреть на этот заем как на риск. Случись неудача, я не отдал бы вам ничего, да, кроме того, вы подвергли свою жизнь и жизнь дочери громадной опасности…

– Но…

– Позвольте! Благодаря вам я получил миллионы! Поэтому-то ваш процент вполне законен, и… если вы уважаете меня, то возьмете то, что я вам предлагаю! Для меня же остается львиная часть, которая, собственно говоря, упала мне просто с неба.

Суравин с улыбкой пожал плечами.

– С вашей точки зрения, вы, пожалуй, правы. Поэтому я принимаю ваше предложение, – сказал он.

– Благодарю вас! – воскликнул Верлов, еще раз горячо пожимая ему руку и жестом приглашая его освободить одеяло от насыпанных на него драгоценностей.

Когда Суравин убрал камни, Верлов обратился к Бромбергу.

– Теперь рассчитаюсь с вами, милый, дорогой товарищ, – заговорил он. – У нас было условие, что я покупаю ваше изобретение. Правда?

– Правда, – ответил, улыбаясь, инженер.

– В таком случае с этого момента корабль будет всецело моим. Я, так сказать, покупаю самое изобретение в полную собственность, с личной привилегией.

– Конечно!

– Значит, кончено!

Верлов из всех оставшихся камней отделил третью часть и подал всю эту груду инженеру.

– Что вы, что вы! – замахал тот руками. – Вы хоть режьте меня, а я не возьму более четверти того, что вы мне предлагаете.

– Но, позвольте… – начал было Верлов, но Бромберг его серьезно перебил:

– Я сказал вам свою цену, и вам остается лишь покупать или нет. Признаюсь, я и это беру лишь для того, чтобы иметь возможность произвести мои будущие опыты, которые потребуют больших затрат.

– Ну как хотите! – пожал плечами Верлов. – Из-за этого я не буду спорить, но…

– Что «но»?

– Разрешите мне по крайней мере окупать ваши будущие опыты и покупать ваши будущие изобретения. Пусть то, что вы не берете теперь, пойдет на эту цель. Иначе мне некуда девать своего богатства. Ведь я не кутила, и мне не нужны деньги для какого-нибудь особого комфорта.

– На это я согласен! – смеясь, ответил Бромберг.

– В таком случае берите все целиком, что я для вас отложил. Отныне вы расходуете деньги сами, а я являюсь собственником ваших будущих изобретений.

– Да.

– Чудесно! Вы дадите мне в этом форменную расписку. А теперь, господа, я скажу вам то, чего не говорил до сих пор и после чего вы все, вероятно, покинете меня, – грустно заговорил Верлов.

– Вздор! – воскликнул порывисто Суравин.

– Этого не будет! – поддержал Бромберг.

Глаза Веры испуганно открылись, и на ее прекрасных ресницах задрожали слезы.

Верлов заметил этот взгляд и ответил ей быстрым, благодарным взором.

– Погодите! До сих пор вы знали меня как искателя клада, – заговорил он взволнованно. – Но… это было не то. Клад мне нужен был лишь для того, чтобы достигнуть другой, главной цели, для того, чтобы быть хозяином того изобретения, которое я долго искал и которым в настоящее время завладел. Но теперь – о главной моей цели!

При этих словах Верлов как-то весь преобразился.

Вся фигура его гордо выпрямилась, глаза загорелись мрачным блеском, рука грозно поднялась, и пальцы судорожно сжались в кулак.

И голос его зазвучал властно.

– Я пират! Не простой пират! Совсем не обыкновенный пират, нападающий для того, чтобы грабить и пьянствовать на награбленные деньги! Я, если можно так выразиться, нация во образе пирата. Пусть это будет смешно, пусть это будет непонятно, но победа японцев над нами глубоко уязвила меня в сердце. Конечно, я понимал, что наш отживший строй доставил нам поражение, что это поражение усилилось благодаря непопулярности войны, но все-таки я остался русским в душе, с русской гордостью и русским самолюбием. И когда в Портсмуте был заключен мир, я поклялся своими слабыми руками отомстить всей японской нации за поражение. Это было безумие, я сознавал это, но все же продолжал лелеять в моей душе эту мечту. Начал я с того, что захотел взорвать хоть один японский броненосец. Я ликвидировал все состояние и отправился в Порт-Артур. Я был очень близок к осуществлению моей мечты, но проклятые японцы заметили мои шаги, и мне едва удалось бежать от них в Чифу. Видя, что мне не удастся возвратиться в японские пределы, я стал путешествовать в надежде, что время возьмет свое, японцы забудут про меня и тогда мне можно будет возвратиться для выполнения моего плана. В этот-то период времени я и прославился как знаменитый путешественник, затаенных мыслей которого никто не подозревал. Правда, я и прежде был известен как путешественник, но только в этот период я дал главную массу моих ученых трудов. Путешествуя, я искал и других способов мести, я с громадным интересом следил за успехами воздухоплавания. Случай натолкнул меня на Чи-Най-Чанга, я спас ему жизнь и узнал историю клада. Тогда в моей голове созрела смелая мысль. Я подумал, что с помощью этого клада могу купить самое лучшее изобретение в области воздухоплавания и применить это изобретение к мести.

Верлов на минуту замолк.

Суравин, Бромберг и Вера слушали его с самым серьезным вниманием, и в глазах их постепенно загорался странный огонь.

– Итак, продолжаю! – снова заговорил Верлов. – Мне нужно было сначала приобрести клад, а затем изобретение, но… денег на поиски клада у меня было слишком мало. Что было делать? Я стал сначала искать изобретателя, решив отдать в задаток за хорошее изобретение остаток своего состояния и после этого искать денег.

Я так и сделал. Но когда пришла пора искать остальных денег, я наткнулся на чисто русскую косность купцов, в силу которой никто не давал мне денег, не веря в изобретение. Правда, я мог перепродать изобретение правительству, но тогда я не был бы полновластным хозяином и мой план неминуемо рухнул бы. Мое имя стало бы известным. Вот в силу каких побуждений я решился на насильственный заем, носивший характер экспроприации.

Теперь я достиг цели. И отныне я – пират! Грозный, неумолимый мститель за опозоренную Россию! Вы, конечно, спросите меня: зачем я прикрываюсь черным флагом? Но ведь это так просто! Если бы я вывесил русский флаг, все державы обрушились бы на Россию и правительству не поверили бы, что я – частное лицо. Под флагом другой державы я подвел бы совершенно незаслуженно ту державу, чьим флагом воспользовался бы. Если бы я не воспользовался никаким флагом, то все равно узнали бы, что я – русский, и опять России никто не поверил бы, что я не ее военный агент. Итак, мне остается стать под черный флаг, который один способен устранить всякие недоразумения в международных отношениях. Я – пират для всех! Я отныне беспощадный враг и мститель Японии! Отвернитесь же от меня, возьмите то, что следует с меня, и пустите меня одного делать мое дело и лично отвечать за все. До сих пор я не делал еще ничего нечестного, и вы можете смело считать, что были чисты, подавая мне руку. Сегодня я поднимусь вместе с вами и доставлю вас куда хотите. Но умоляю вас молчать о том, что произошло. Впрочем, это и в ваших интересах.

Верлов умолк, скрестил на груди руки и гордо посмотрел на окружающих.

И вдруг широкие улыбки разлились по лицам Суравина и Бромберга.

– Охота была вам столько говорить! – весело произнес Бромберг. – Ведь ваш конечный план был давно ясен мне!

– Да и мне тоже! – подхватил Суравин. – Я сердцем угадывал правду.

– Ну и что же? – хладнокровно спросил Верлов.

– Я остаюсь с вами! – твердо произнес Бромберг.

– И я тоже! – сказал Суравин.

– Вы говорите это серьезно? – спросил Верлов, у которого глаза так и заискрились от прилива неожиданного счастья. – Значит… значит, вы готовы стать моими помощниками?

– Да! – в один голос ответили Суравин и Бромберг.

Вера не выдержала.

Она вдруг закрыла глаза руками и громко разрыдалась от наплыва счастья.

Бросив на нее быстрый взгляд, Верлов твердым шагом подошел к Суравину.

– Николай Саввич! – заговорил он взволнованно. – Еще минуту тому назад я не смел обратиться к вам с одной просьбой, решив пожертвовать своим личным счастьем ради главной цели. Но теперь, когда вы остались моим прежним товарищем и новые узы мести еще больше сблизили нас…

– Вы хотите просить руки Веры? Не так ли? – смеясь, перебил Суравин.

Вера вспыхнула, как пион, и словно испуганная птичка выскочила вон из каюты.

– Позвольте!.. Откуда?.. – растерянно залепетал Верлов.

– Э, да будет вам, дорогой мой! – махнул рукой Суравин. – Только одни влюбленные воображают всегда, что никто не замечает их любви! Ну а со стороны всегда видно.

Растроганный Верлов бросился на шею Николаю Саввичу и так сдавил его в своих могучих объятиях, что бедный купец чуть было совсем не задохся.

Вырвавшись из рук Верлова, Суравин выскочил на двор и через несколько минут возвратился назад с сияющей счастьем девушкой.

Бромберг от души поздравил Веру и ее жениха.

Из заветного шкафчика была вынута бутылка шампанского, и золотое вино заискрилось и запенилось в бокалах – в честь помолвленных.

Вечер на лоне природы был очарователен, ветра почти не было, и друзья, счастливые и довольные, долго сидели под открытым небом, любуясь звездами и серпом луны.

А когда, наговорившись досыта, все разошлись по местам, бледное утро уже сменяло тихую звездную ночь.

XXIII

– Значит, решено?

– Что именно?

– Да наша свадьба. Мы спустимся в каком-нибудь местечке, недалеко от глухого русского села, там перевенчаемся и тогда приступим к осуществлению моего плана.

Так разговаривали Верлов и молодая девушка, бродя три дня спустя по острову.

Казалось, все заботы на время совершенно покинули их, они полной грудью вдыхали свое личное счастье, предаваясь мечтам и строя планы не особенно далекого будущего.

– И какой он чудак, этот Бромберг! – воскликнула Вера.

– А что?

– Право, можно подумать, что это не человек, а машина. Зарылся в свои чертежи и цифры, не спит, не ест, бормочет вечно, что-то рисует, строит…

– И я уверен, что эта гениальная голова снова выдумает что-нибудь необыкновенное! – с уверенностью ответил Верлов. – Он – настоящий бог! Мы все по уму недостойны его мизинца.

– А между тем – ты заметил? – ведь он влюблен! – рассмеялась Вера.

– Заметил! – ответил со смехом Верлов. – Нянь-Си покорила ученое сердце, да и сама девочка, по-видимому, неравнодушна к нему. Уж чересчур что-то ухаживает она за ним!

– Правда.

– Только он не из тех людей, которые из-за любви забывают все на свете. Он прежде сделает дело, а потом займется любовью…

– Вроде тебя?

– Гм… пожалуй! Только в большем размере. Мы с тобой уже давно объяснились, а он и не думает об этом. Я уверен, что он выскажется лишь тогда, когда мой план будет совершенно закончен.

– К большой досаде маленькой Нянь-Си. Ты заметил, как у ней во время нашей помолвки глаза наполнились слезами?

– Заметил. Вообще, китаянка, по-видимому, очень сильно привязалась к нему. И знаешь, с какого времени? С того самого момента, как он купил ей через Чи-Най-Чанга шелковый костюм. С его стороны это был тоже первый вздох любви, хотя и неведомый ему самому.

– А над чем он сейчас работает?

– Над величайшим изобретением. Он изобрел беспроволочный телеграф, который может передавать до шестидесяти тысяч слов в час. Кроме этого, депеши этого телеграфа не могут восприниматься всеми вообще станциями, а лишь своей. Таким образом устраняется существовавшее до сих пор в беспроволочном телеграфе неудобство, в силу которого неприятель мог перехватывать чужие депеши. Третья особенность его изобретения состоит в том, что аппарат совершенно незаметен, не требуется на станциях мачт. Весь аппарат представляет из себя небольшую коробку с металлической палочкой, выходящей из нее, и клавиатурой. Поместившись с этим аппаратом у открытого окна, можно передавать депеши, не рискуя быть замеченным.

– Но ведь это гениальное изобретение! – воскликнула Вера.

– Конечно! И оно сослужит мне огромную службу. Ты или твой папа научитесь депешировать, и мы устроим одну станцию в Японии, а другую на корабле. Таким образом, я буду всегда знать, что делают мои враги.

– Как это славно! Знаешь, можно устроить туда – папу! Ведь мы сначала повенчаемся, и поэтому мне не стыдно будет оставаться при тебе.

– Конечно! – согласился Верлов. – Кроме этого, Бромберг сделал еще одно открытие, которое в своем применении имеет для нас огромное значение.

– А именно?

– Ты ведь знаешь, что вода, кроме того, что состоит из кислорода и водорода, еще насыщена воздухом. Представь себе, что он открыл способ выделять воздух из морской и пресной воды. Благодаря этому изобретению подводным кораблям совершенно незачем подниматься на поверхность воды, чтобы запасаться воздухом. Наш корабль, снабженный его прибором, может плавать под водой хоть год и всплывать, не показываясь, впрочем, на поверхность, придется лишь затем, чтобы выставить из-под воды наблюдательную трубку для того, чтобы посмотреть, что делается на поверхности.

– Он уже делал пробы? – полюбопытствовала молодая девушка, сильно заинтересованная рассказом жениха.

– Нет еще. С телеграфом он кончает, и на днях мы произведем с ним опыты. Ну, со вторым открытием он покончит потом.

Разговаривая, они не заметили, как идет время, и лишь голод заставил их возвратиться домой.

Бромберг, слегка похудевший от усиленной работы, все еще сидел за столом, погруженный в свои чертежи и вычисления.

А маленькая Нянь-Си задумчиво сидела в углу и не отрываясь глядела на занятого инженера.

XXIV

Прошло еще дней пять.

Все это время Бромберг почти не отрывался от работы и по полдня просиживал в рабочей палатке, которую раскинул на открытом воздухе для того, чтобы быть более уединенным и не так страдать от жары, которая здесь, в тропиках, доходила до сорока градусов по Реомюру.

Но вот, на шестой день, утром, он с торжественной улыбкой подошел к Верлову.

– Пойдемте со мною! – сказал он. – Два аппарата готовы, и вам следует поучиться.

– Как с ними обращаться?

– Да.

– Пойдемте, – сказал Верлов.

Работа оказалась не особенно легкой и требующей большого навыка.

Весь день практиковался Верлов под наблюдением Бромберга и только к вечеру кое-как научился лишь принимать депеши и устанавливать шкалу.

По просьбе Бромберга он унес один аппарат на противоположный конец острова и остался при нем.

В свою очередь Бромберг установил второй аппарат в палатке и, открыв полог, стал телеграфировать.

Через час они сошлись.

Проба была блестящая, и аппараты действовали превосходно, несмотря на лес, разъединяющий их, и на боковой ветер.

– От души поздравляю вас! – сказал Верлов, горячо пожимая руку инженеру, сиявшему от сознания своего торжества.

– Завтра произведу опыт с водой, и тогда сможем смело пускаться в дальнейший путь! – ответил Бромберг. – Только… знаете, я посоветовал бы вам одну маленькую предосторожность.

– А именно? – спросил Верлов.

– Да видите ли, как ни совершенен наш корабль, все же с ним может случиться авария, и тогда все то колоссальное богатство, которое сейчас находится в нем, неминуемо пропадет. А ведь люди могут спастись! Хорошо было бы наши драгоценности спрятать где-нибудь в доступном месте, чтобы после могущей случиться аварии воспользоваться ими.

– Это верно, – согласился Верлов. – А как вы думаете, где бы нам лучше было спрятать наше имущество? Может быть, в Азии?

– Гм… это решительно все равно. Важно, чтобы оно было спрятано на собственной земле. Поэтому посоветовал бы вам купить где-нибудь имение с каменной постройкой и спрятать драгоценности в фундаменте. Каждый из нас будет знать это место, и если кто-нибудь погибнет, то остальные поступят с имуществом погибшего согласно его завещанию.

– Совершенно верно! – снова согласился Верлов. – Вполне одобряю ваш план и поэтому в первую голову выполню его так, как вы это советуете сделать. Мой проект заключается в следующем: через два дня мы снимемся отсюда и полетим снова к восточному побережью Азии. Где-нибудь недалеко от Хабаровска мы спустимся в тайге, я с Верой доберусь до города, там повенчаюсь, куплю дом, спрячу в нем наше богатство, сдам его внаймы без права ремонта и каких-либо переделок, затем Суравин покинет нас и поедет с аппаратом в Японию, а мы начнем приводить в исполнение свой главный план. Я думаю, что придумал хорошо.

– И даже очень, – согласился инженер, отходя от Верлова и снова удаляясь в свою палатку, где он производил опыты.

Остаток дня Верлов, Суравин, Вера и Нянь-Си употребили на сбор плодов, особенно хлебного дерева, из которого выходили прекрасные лепешки.

А рано утром Бромберг принялся за производство опытов разложения воды и выделения из нее воздуха.

Эти опыты, как и опыты с беспроволочным телеграфом новой системы, увенчались полнейшим успехом и вызвали бурю восторгов и аплодисментов по адресу гениальнейшего из изобретателей, перед которым стушевывался даже великий Эдисон.

Решено было с рассветом тронуться в путь и идти под водой, чтобы избавиться немного от жары в тропиках да заодно и испробовать новое изобретение в далеком пути.

Действительно, на следующее утро «Владыка» со всеми своими обитателями гордо поднялся на воздух, пролетел над рифами и опустился в океан.

Погода стояла тихая, и первые дни корабль плыл по поверхности океана, но когда на третий день ветер засвежел, Бромберг спустился на десять сажен под воду, куда не доходило волнение, и корабль продолжал плыть, не испытывая ни малейшей качки.

Вероятно, вверху бушевал порядочный шторм, так как даже на семисаженной глубине корабль испытывал качку.

Воздухоотделяющий аппарат действовал превосходно, и в каюте постоянно освежался воздух, тогда как старый воздух выпускался наружу.

День шел за днем.

Из-за отсутствия Чи-Най-Чанга вахты сделались чаще, а служба стала труднее.

Но тяжелее всего приходилось Бромбергу и Суравину.

Ежедневно Бромберг давал уроки работы беспроволочным телеграфом Суравину и, надо отдать справедливость, последний работал с огромной энергией.

В свободные минуты на урок приходил и Верлов, Вера же и маленькая Нянь-Си под наблюдением мужчин учились управлять подводным кораблем, чтобы облегчить впоследствии работу мужчинам. Семь суток на поверхности океана шумел шторм, но корабль, не замечая его, свободно подошел к южному японскому острову Киу-Сиу и, обогнув его, продолжал свой путь по Японскому морю.

Наконец ветер совсем стих, и поверхность моря стала совершенно гладкой и блестящей.

Теперь Бромберг все чаще и чаще поднимался на глубину одной сажени, чтобы наблюдать за поверхностью моря через наблюдательную трубку.

Однажды днем он подозвал к себе Верлова.

– Посмотрите-ка, что это там за странная эскадра! – проговорил он, уступая ему место. Верлов взглянул в трубку и пожал плечами.

– Странно! – проговорил он наконец. – Флаги всех наций… Соединенная эскадра!.. Гм… на земле что-нибудь да случилось! Может быть, война? Но… кто же с кем воюет?

Соединенная эскадра осталась позади.

Теряясь в догадках, путники снова углубились сажен на пять и продолжали путь.

Спустя трое суток Верлов сообщил, что они идут около залива Джигит, севернее Владивостока.

Тут было пустынно и по берегу на далеком расстоянии не видно было ни одного поселка.

– Сейчас мы поднимемся! – сказал Верлов. – Ни одна душа, кроме гиляков, не увидит нас тут. Да и гиляки вряд ли заметят.

Продвинувшись еще на север до Татарского пролива, Бромберг дождался ночи и поднялся на воздух.

Курс был взят на Хабаровск.

Спустя несколько часов полета «Владыка» был уже над Хабаровском и кружился над сонным городом и над его окрестностями, выбирая глухое место для спуска.

За чертой города воздушно-подводный корабль спустился совсем низко и через полчаса опустился на небольшую горку, вернее скалу, по виду совершенно неприступную. Кругом была тайга, и до города было верст семь.

Но когда стали зондировать местность, оказалось, что кругом скалы – непроходимая топь, покрытая вековыми деревьями и мхом.

Приходилось искать другой план высадки.

И Верлов нашел.

– Теперь ночь, – сказал он. – Если мы подлетим к самой окраине города, нас никто не заметит. Мы выгрузим где-нибудь в лесу наш багаж и высадимся сами, а Бромберг улетит на скалу и прилетит за нами ровно в полночь через двое суток на то самое место, где мы высадимся. Мы же в двое суток устроим все наши дела.

Не теряя минуты, «Владыка» поднялся на воздух и спустился на почтовую дорогу, в четверти версты от города.

С корабля были спущены драгоценности, один аппарат беспроволочного телеграфа, кое-что из белья и других вещей, после чего на землю спустились Верлов, Вера и Суравин, а корабль снова улетел в тайгу.

Оставшись одни, все трое перетащили ящики в лес, и Верлов, оставив у вещей Суравина и Веру, отправился в город.

Рассветало.

Добравшись до почтовой станции, Верлов разбудил хозяина и спросил, где он может купить пару порядочных лошадей и кибитку.

Оказалось, что у почтосодержателя есть и то и другое.

Быстро сторговавшись, Верлов купил за четыреста рублей пару крепких томских лошадей и крытый тарантас за двести семьдесят рублей.

Тут же он купил полную подержанную сбрую, сам запряг лошадей и поехал из города.

В несколько минут все ящики были нагружены, Вера с отцом сели в тарантас, Верлов поместился на козлах, и экипаж помчался в город.

Сначала заехали на постоялый двор, где Верлов сдал лошадей и экипаж на попечение хозяина, затем он сбегал за двумя извозчиками, и все трое, нагрузив на пролетки багаж, отправились в гостиницу.

Верлов снял четыре хороших соседних номера, разместил в них Суравина с дочерью и багаж, а сам, не теряя времени, ушел в город.

Уже совсем рассвело, город ожил, и некоторые лавки уже открылись.

Бродя по улицам, Верлов смотрел на билетики, наклеенные на окнах и воротах, ища продажных домов.

Прошатавшись часа три, он нашел домов пять, из которых три были каменные и довольно нарядные.

От дворников он узнал адреса хозяев и тотчас же направился к первому из них.

Но по дороге он зашел к лучшему ювелиру и спросил его, не купит ли он у него драгоценных камней, привезенных из Южной Африки.

Себя он выдал за купца, торгующего оптом драгоценными камнями.

Ювелир пожелал посмотреть товар.

Вынув из карманов пять коробочек, Верлов показал ему сначала бриллианты, затем сапфиры, рубины, изумруды и смарагды.

Он торговался как настоящий купец, спорил, доказывал, уходил и возвращался назад.

Кончилось тем, что купец купил у него часть камней за семьдесят три тысячи, но так как денег у него с собой не было, то Верлов отправился вместе с ним в банк, где и получил всю сумму сполна.

От этого ювелира он зашел к четырем второстепенным и продал им камней в общей сложности на девяносто тысяч рублей.

Теперь у него был с собой достаточный запас денег, и он направился к хозяину самого лучшего из продававшихся домов.

После упорного торга дом был приобретен за сорок восемь тысяч.

Пока у нотариуса писалась купчая, Верлов направился к хозяину второго дома.

Таким образом он приобрел за сто десять тысяч три дома на свое имя, и окончание формальностей было ему обещано на следующий день.

Покончив с вопросом о домах, Верлов отправился к священнику.

Он показал ему документы невесты и свои, сказал, что ему нужно поскорее сыграть свадьбу, так как он должен уехать по делам, и упросил священника назначить венчание на следующий день.

После долгих уговоров священник, получивший пятьсот рублей, согласился сделать оглашение в тот же день и назначил час венчания.

Устроив все это, Верлов возвратился в гостиницу, сообщил обо всем сделанном Суравину и Вере и посоветовал Николаю Саввичу немедленно сделать визиты.

Они переоделись и вместе поехали к наиболее крупным купцам и представителям администрации, сговорившись рассказывать, что путешествуют вместе и решили устроиться в Хабаровске.

Оказалось, что некоторые купцы, бывавшие часто в Москве, лично знали Суравина как одного из крупных московских купцов, с которым приходилось иметь дела.

Но если Суравина знали в купеческом обществе, то Верлов оказался еще более известным в интеллигентном обществе.

А так как портреты Верлова печатались во многих журналах и газетных приложениях, то, конечно, его личность не возбудила никаких сомнений.

Одним словом, Верлов и Суравин были приняты всеми с большим удовольствием, и никого не удивило известие, что богач-купец отдает свою дочь за известного путешественника и ученого, успевшего стяжать себе мировую известность.

Среди новых знакомых Верлов подобрал шаферов, посаженых отца и мать и дружек.

А когда Верлов сказал всем, что был в Южной Африке, где все свое состояние употребил на покупку драгоценных камней, и что он хочет и впредь заниматься этим крайне выгодным делом, – почтение к нему возросло еще больше.

Он сразу сделался популярным не только среди интеллигенции, но и среди купеческого мира, где на него взглянули как на богатого человека.

В одном из домов Верлову попалась под руку газета.

Желая узнать что-нибудь новое о политике, он стал пробегать печатные столбцы, и вдруг… газета чуть не вывалилась из его рук.

Это был отчет о поисках соединенной эскадрой подводно-воздушного корабля страшных пиратов.

«Так вот оно что! – подумал Верлов, быстро овладев собой. – Однако мы переполошили весь свет! Нас ищут! Великолепно! Но… все же японцам это ничуть не поможет!»

Губы его едва заметно усмехнулись, и, передавая с многозначительным взглядом газету Суравину, он как ни в чем не бывало заметил:

– Все еще шумят с этими подводно-надводными пиратами!

Это была своего рода реплика.

Все общество сразу заговорило о пиратах, об ужасах, которые они наделали с японскими крейсерами, о страхе, который навели на все государства, о соединенной эскадре, о бесплодности поисков и о тех невероятных слухах, которые ходили про таинственный корабль.

Страшно заинтересованные этими рассказами, Верлов и Суравин ахали и удивлялись вместе с другими, делали предположения и постепенно, незаметно выспрашивали все подробности.

Просидев в этом обществе с час, они знали уже все, что им требовалось.

Главное было то, что они узнали, что соединенная эскадра крейсирует между Владивостоком, Мацмаем и Нагасаки и что главные сведения и стоянка находятся во Владивостоке.

Это значительно упрощало дело, так как теперь Суравину совсем незачем было ехать в Японию и он мог смело оставаться во Владивостоке.

В случае же перемены он мог сесть на первый попавшийся пароход и в три дня перебраться в Нагасаки.

Возвратившись к себе в гостиницу, Верлов и Суравин с дочерью целый вечер проговорили о делах, советуясь друг с другом, стараясь не упустить ни малейшей подробности.

Поздно заснули они, поужинав предварительно в общем ресторанном зале, а когда на следующий день они поднялись, было уже часов десять.

Верлов отправился к нотариусу и к полудню закончил все формальности относительно домов, а Вера с отцом в это время бегала по городу, делая необходимые закупки и подготовляя все к свадьбе.

К часу дня все сошлись в гостинице, и Верлов предложил тотчас же переехать в один из вновь купленных домов, в котором была свободная квартира.

Через комиссионеров он приказал доставить туда же кирпичей, известки и песку – якобы для того, чтобы произвести спешный ремонт.

Наскоро драпировщик отделал комнаты, и к пяти часам дня квартира была готова. Едва Суравин с дочерью и Верловым успели кое-как устроиться, как приехали шафера.

Невольный крик восторга вырвался из груди всех приехавших, когда Вера вышла в зал в своем подвенечном наряде.

Она была дивно хороша, и яркий румянец волнения лишь еще больше оттенял ее красоту.

Верлов, одетый в изящный фрак, выглядел красавцем, а его крепкая, свежая и стройная фигура резко выделялась среди окружающих.

Полные счастья, поехали они в церковь, отдельно, каждый в сопровождении своих шаферов.

«Грядет голубица…» – грянул хор.

О, как счастливы были они, так долго ждавшие этого момента!

Не менее их сиял и Суравин, успевший глубоко полюбить зятя и от души радовавшийся этой свадьбе.

Торжественно прошел обряд венчания, и, шумно поздравив молодых, все направились в лучшую гостиницу, где для ужина был откуплен целый зал и сервированы столы.

Между тем Верлов вспомнил, что в эту ночь он обещал явиться в условное место, чтобы снова сесть на корабль.

Следовало предупредить Бромберга о том, чтобы он подождал еще хоть сутки, и Верлов попросил Суравина взять этот труд на себя.

Ужин прошел блестяще и весело, и около одиннадцати часов Суравин и молодые, покинув гостей, уехали в свой дом, откуда Суравин тотчас же отправился пешком за город.

Оставшись наедине со своей молодой женой, Верлов долго молча, с любовью смотрел на нее, словно не веря своему счастью, словно сомневаясь, что все то, что случилось – не сон, а действительность.

Потом он взял ее за руки, привлек к себе, и пустая квартира словно просветлела от первого послебрачного поцелуя.

XXV

Прошло два дня, в продолжение которых Верлов все время работал в каменном подвале, а Суравин ходил с Верой по городу, делая кое-какие заготовки для корабля.

Когда все было кончено и сокровища были спрятаны так, что им был не опасен даже пожар, Верлов и Вера собрались в путь.

Горячо простились они с Суравиным, проводившим их на лошадях до условного места, нагрузили вещи и сели сами на «Владыку», уже ожидавшего их, и тронулись в путь.

Долетев до Татарского пролива, они спустились в воду и погрузились в море, решив продолжать путешествие под водой.

Страшно обрадовались Бромберг и маленькая Нянь-Си возвращению новобрачных.

Жизнь на корабле стала сразу веселее и уютнее, а счастье новобрачных, отражаясь на инженере и Нянь-Си, создавало атмосферу всеобщего веселья и счастья.

Однако пребывание вдвоем с Нянь-Си на корабле сильно повлияло на инженера.

Верлов и его молодая жена сразу заметили, что Бромберг стал пристальнее и любовнее посматривать на Нянь-Си и уже не так заботливо скрывал от других свое расположение к китаянке.

Маленькая же дикарка, не привыкшая к лжи, совсем не заботилась скрывать свои чувства.

В первый же день плавания, забившись в угол с Верой, она поведала ей свою тайну.

– Зачем он не возьмет меня в жены? – удивленно спросила она Веру.

– Но ведь вам надо повенчаться! – смеясь, ответила молодая женщина, которую забавляла наивность девочки.

– Ну и пусть, – согласилась Нянь-Си. – Для этого надо громко бить в гонг и устроить угощение. Но это все можно сделать самим.

Вера от души рассмеялась.

– Нет, у нас это не так просто делается! Тебя надо крестить, потом вы пойдете в церковь и после этого будете считаться мужем и женой.

Но Нянь-Си никак не могла понять того, что говорила Вера.

Маленькой китаянке процесс венчания казался проще, и она упрямо утверждала, что жену прямо берут, и – конец.

В свою очередь, и Верлов стал приставать к Бромбергу.

Но, несмотря на то что инженер был, видимо, влюблен, он все же не признавался в этом открыто, предпочитая отделываться шутками.

Между тем главная база соединенной эскадры приближалась с каждой минутой.

Сначала путники оставили влево от себя мыс Крильон, затем пролив Лаперуза, отделяющий северный японский остров Йессо от Сахалина, а через десять часов после этого прошли на параллели острова Око-Сири.

До Мацмая оставалось несколько десятков миль.

И сразу на «Владыке» все изменилось.

Теперь Верлов был уже не муж, а командир военного судна, смотревший на инженера, на Нянь-Си и даже на Веру, как на своих подчиненных, с которых он взыскивал одинаково строго.

Его голос зазвучал сухими, ледяными нотами, лоб нахмурился, фигура выпрямилась.

Все чаще и чаще подходил он к наблюдательной трубке, не упуская ничего, что делалось на поверхности моря.

За Око-Сири он приказал сбавить ход, и теперь корабль подвигался под водой медленно, делая едва восемь узлов в час.

Было часа три дня, когда Верлов в сотый раз подошел к трубке.

– Самый малый ход! – крикнул он вдруг.

И, как бы поясняя свое приказание, он добавил:

– Судно на горизонте! Судя по оснастке, военное, но флаги пока разобрать невозможно.

Вера в это время сидела на руле, а Бромберг – у рычагов машины.

Прошло с полчаса.

– Ага, голубчик! – воскликнул вдруг Верлов, который теперь не отрываясь смотрел в наблюдательную трубку.

– Японец? – спросил инженер.

– Он самый! Подготовить минную пушку! Кстати, прибавьте немного давления в резервуаре сжатого воздуха!

Работа закипела.

– Прибавить ход до пятнадцати узлов! Руль на два градуса влево! – командовал Верлов.

– Еще прибавить! – скомандовал Верлов через пять минут. – Великолепный крейсерок! Надеть маски! Мы и так сделали глупость, что дали некоторым японцам увидеть наши лица в Охотском море!

«Владыка» вздрогнул и пошел почти полным ходом.

В каюте царила торжественная тишина, нарушаемая лишь командами Верлова да глухим шумом машины.

– Стоп! – крикнул вдруг Верлов. – На пять футов ниже!

Машина сразу застопорила, и корабль углубился на пять футов.

Верлов бросился к переднему подводному окну над пушкой и прильнул к нему лицом.

– Малый ход вперед! Руль немного влево!

– Стоп! После выстрела – полный ход назад!

С этими словами он нажал рукоять резервуара.

Корабль дрогнул и попятился назад, а через минуту страшный взрыв потряс водяную глубь.

– Задним ходом на поверхность! Маски на лица! – скомандовал резко Верлов.

Вмиг оба приказания были исполнены.

Лишь только подводный корабль поднялся на поверхность, удалившись немного от места катастрофы, Верлов и Бромберг, с масками на лице, выскочили на верхнюю площадку.

Подскочив к герметически закрытому ящику, Верлов вынул черный комок, и через несколько минут черное знамя пиратов заполоскалось в воздухе на флагштоке.

Сделав это, Верлов гордым, надменным взором окинул море.

Смертельно раненный крейсер медленно погружался в морскую пучину.

Никакие пластыри не могли уже помочь ему, и гордое судно, обреченное на смерть, тихо прощалось с дневным светом, издавая протяжные свистки, с сигналами о помощи на мачте.

Часть экипажа успела разместиться на спущенных шлюпках, другая часть еще металась по шканцам на верхней палубе, торопливо надевая пробковые нагрудники.

– Полный ход! – крикнул Верлов, круто поворачивая руль.

Машина торопливо заработала, и «Владыка» стал быстро удаляться, пользуясь смятением на корабле и в шлюпках.

Между тем крейсер стал погружаться все быстрее и быстрее.

Сначала в воду ушла корма, потом скрылись бортовые орудия, видно было, как люди бросались в воду, затем над водой колыхнулись лишь мачты с боевыми марсами, и… все исчезло под водой.

На месте гордого военного судна кружилась лишь широкая воронка, в которой вертелось несколько человек, не успевших вовремя удалиться от тонувшего судна.

Но хотя судно и погибло, однако японцы не так уж упали духом.

Со шлюпок затрещали выстрелы по черному флагу.

А вдали уже неслись на помощь пострадавшим два судна, национальности которых пока невозможно было отличить.

С сатанинской улыбкой Верлов глядел на эту ужасную картину.

Бромберг, схватив подзорную трубу, силился разглядеть флаги судов, спешивших навстречу.

Ружейные выстрелы мало беспокоили его.

Во-первых, расстояние было чересчур велико, а во-вторых, водная поверхность все же колыхалась, что сильно затрудняло пристрелку.

– Придется уходить! – произнес наконец инженер.

– А что? – быстро спросил Верлов.

– На помощь идут два англичанина.

– В таком случае можно погружаться. Спасать людей нам незачем. Шлюпки и иностранные суда подберут всех.

Проговорив это, Верлов в сопровождении Бромберга спустился в каюту.

Люк был закрыт, и корабль, погрузившись на глубину десяти сажен, сделал поворот под водой и понесся по прежнему направлению – на юг.

Спустя час Верлов поднялся выше к поверхности, чтобы через наблюдательную трубку обследовать море.

И то, что увидели друзья на этот раз, было действительно интересно.

Военные корабли правильной линией стояли на море, образовывая цепь, тянувшуюся на северо-запад и терявшуюся за горизонтом.

Тут шли вперемежку суда всех национальностей, причем все они были разбиты на небольшие отряды.

Около грозных, тяжелых броненосцев, немного поодаль, стояли стройные крейсера, а между ними то и дело шмыгали миноносцы, миноноски, подводные лодки и катера.

Окинув опытным взглядом несколько отрядов, Верлов сразу заметил, что все подводные лодки всех наций сосредоточены около японских отрядов.

Жесткая усмешка скользнула по его губам.

– Чего ты смеешься? – спросила Вера.

– Так… ничего! – ответил ей муж. – Вероятно, догадались, что главным страдальцем будет японский флот! Все подводные лодки около него.

– А разве нам они опасны?

– Более всего, – серьезно произнес Верлов. – Во всяком случае, я не рискую нападать на корабль, около которого есть подводная лодка.

– Но ведь они так несовершенны! Наконец, наш ход значительно сильнее ихнего, да и под водой они не могут держаться долго! – протестовала Вера.

– И все же они нам очень опасны! – повторил Верлов. – Они постоянно находятся наготове и готовы ежеминутно погрузиться в воду. Время от времени они опускаются и обходят свои отряды. Мы не можем рискнуть встретиться под водой с такой лодкой. Хотя она менее совершенна, чем наш корабль, все же нас могут заметить раньше, чем мы разглядим врага, и тогда неприятельская мина взорвет нас на воздух. Наш корабль много крупнее подводных лодок и, значит, заметнее в воде.

– Это правда! – заметил Бромберг. – Нам лучше занять выжидательное положение на приличной дистанции и, если враг зазевается или отпустит от себя далеко свою подводную лодку, напасть на него врасплох.

Но Верлову, видимо, не понравился этот план.

– Нет, это чересчур скучно! – проговорил он капризно. – Я лучше пойду сейчас по военным японским портам. В соединенной эскадре нет и четверти всех японских морских сил! Главная масса их кораблей находится сейчас в портах, и там-то и следует хорошенько попотрошить их.

– И это хорошо! – согласился Бромберг.

– А когда море взволнуется, броненосцы волей-неволей должны будут убрать к себе на борта подводные лодки, и тогда мы нагрянем на них врасплох, – досказал свою мысль Верлов.

Бромберг снова одобрительно кивнул головой.

После короткого совета решено было пойти сначала в Симоносеки, оттуда в Нагасаки, затем в Киото и после этого в Мацмай.

Бромберг, однако, все-таки настаивал на том, чтобы подождать милях в сорока от линии соединенных кораблей хотя бы сутки, надеясь, что за это время весть о последнем потоплении крейсера дойдет до Владивостока и Суравин сообщит по беспроволочному телеграфу все новости.

Но Верлов не согласился с этим мнением.

По его мнению, новости можно было узнать от Суравина где угодно и когда угодно, поэтому промедление было совершенно ненужным.

Его мнение одержало верх, и «Владыка», зарывшись снова в глубину, пошел средним ходом, взяв курс на Симоносеки.

XXVI

Грозная береговая крепость Симоносеки причудливо и живописно раскинулась по береговым холмам южной оконечности острова Ниппон.

Узкий пролив отделял в этом месте остров Ниппон от острова Киу-Сиу.

Самый город Симоносеки был расположен на берегу пролива и блистал чистотой и чисто японским порядком.

Город по величине мог назваться средним, но так как в Симоносеках на берегу были доки, то масса кораблей военных и торговых заполняли рейд.

За самым городом берега круто поднимались, и на них-то и были скрыты грозные батареи Симоносекской крепости.

С наиболее возвышенных мест холодно поблескивали молчаливые орудия, которыми можно было обстреливать не только море, но и весь пролив и даже берег противоположного острова Киу-Сиу.

Зелень берегов ярко сияла на солнце, и вся местность выглядела празднично и нарядно.

Но хотя природа кругом и ликовала, в самом городе царило уныние.

Весть о гибели третьего крейсера как громом поразила японцев.

Теперь уже никто не сомневался в том, что страшный, невидимый враг обрушился единственно на Японию, и на Страну восходящего солнца словно налетело мрачное облако.

Замерли в чайных домах веселые песни гейш, прекратилась музыка, даже закрылся городской театр.

Газеты пестрели описаниями ужасов и воплями страха за будущее.

А стоустая молва, перевирая и добавляя действительность, создавала такие рассказы, слухи и легенды, от которых у самых храбрых волосы становились дыбом.

По городу ходили толки, что страшный пират решил до тех пор мстить Японии, пока не уничтожит всю страну.

Говорили о каких-то невероятных торпедах, которые способны уничтожить одним ударом целый город, говорили, что подводно-воздушный корабль снабжен орудиями небывалого калибра, снаряды которого свободно пробивают самые толстые земляные валы.

Ошалевшее от страха население верило всем слухам и с каждым днем все больше и больше раздувало свой страх, прибавляя к старым выдумкам и уткам новые небылицы.

Под влиянием этих страхов и небылиц началось массовое переселение японцев со своих родных островов в Корею, Южную Маньчжурию, Китай и, наконец, в русские восточно-азиатские владения.

Это была настоящая паника, сразу охватившая Японию, которая решительно не знала, как защищаться от страшного, невидимого врага.

Что же делалось в это время на «Владыке»?

Не доходя миль тридцати до Симоносеки, Верлов застопорил машину.

Поднявшись на глубину пяти футов, он обозрел море через наблюдательную трубку и, убедившись в том, что море свободно от судов на довольно большой площади, выплыл на поверхность.

Аппарат беспроволочного телеграфа был вынесен на верхнюю площадку, и Бромберг, подготовив аппарат к приему депеш, стал ждать.

Часа три прошло в тщетном ожидании.

Но вот аппарат застучал.

Прислушиваясь к стуку и даже не смотря на ленту, Бромберг узнал условный сигнал Суравина.

– Телеграфируют! – крикнул он Верлову.

– Интересно! – ответил тот, подходя к аппарату.

– Я сейчас дам ему ответ, что мы его слушаем, – сказал Бромберг.

И его пальцы побежали по клавиатуре так легко, словно он был виртуоз.

Вера и Нянь-Си, воспользовавшись тем, что судно не в ходу, тоже подошли к мужчинам.

– Это папа? – спросила Вера.

– Да, он, – ответил инженер, перестав работать пальцами. – Я ему уже ответил, что мы слушаем. Ага, вот он снова стучит! Посмотрим, что он сообщит нам интересного! Однако слушайте: я начну читать по слуху от его имени. Воображайте, что я повторяю лишь то, что говорит он.

И Бромберг, прислушиваясь к быстрому стуку аппарата, стал читать вслух:

«Поздравляю! Последнее ваше дело произвело колоссальный фурор. Все буквально потеряли головы. Завтра собирается экстренный совет адмиралов соединенных морских отрядов. Поговаривают о необходимости минировать все входы в гавани Японии. Также говорят том, что соединенная эскадра уйдет из открытого моря и разобьется по портам, а небольшой отряд с одной подводной лодкой останется во Владивостоке, чтобы защищать вход в бухту Золотого Рога. Береговые крепости Японии, а также и Владивосток объявлены на военном положении, и все батареи приведены в полное боевое положение. Будьте осторожны. Желаю счастья. Пока действую прекрасно, и никто не подозревает даже существования у меня аппарата. Не хочет ли кто-нибудь передать что-нибудь мне?»

– Так, так! – кивал головой время от времени Верлов, слушая чтение Бромберга.

Когда же инженер передал последние слова Суравина, Верлов быстро произнес:

– Я хочу говорить.

Бромберг протелеграфировал.

И вскоре пришел ответ:

– Слушаю.

– Я буду диктовать, а вы телеграфируйте! – сказал Верлов.

– Говорите, – кивнул головой инженер.

«Все здоровы. Спасибо за поздравление. Идем в Симоносеки, потом в Нагасаки, Киото и затем на Мацмай. Телеграфируйте, то есть пробуйте, почаще. Постарайтесь во что бы то ни стало узнать, по каким судам размещены спасенные нами в Охотском море японцы. Если соединенная эскадра уйдет в Японию, немедленно переезжайте в Йокогаму. Там европейцев много, и вы не возбудите подозрений. Аппарат при провозе весь разберите и разложите по карманам, чтобы его не заметили в японской таможне. Приезд в Японию обставьте коммерческим делом. Это будет лучше. При следующем телеграфировании ставьте шкалу на двадцать третье деление. До свидания».

– Я кончил, – произнес Верлов, отходя от аппарата.

Бромберг закрыл ящик, унес его в каюту и возвратился назад.

И все трое, за исключением Нянь-Си, весело стали делиться впечатлениями и вырабатывать план будущих действий.

XXVII

Было раннее утро.

Всю ночь «Владыка» держался на поверхности моря, на прежнем месте, милях в сорока от Симоносеки.

Но едва лишь забрезжил рассвет, как Верлов, стоявший в это время на вахте, поднял всех своих спутников.

Машине был дан полный ход, и «Владыка» стрелой полетел по гладкой поверхности моря.

Но едва лишь на горизонте показался дымок парохода, Верлов спустился вместе с остальными в каюту, и корабль, опустившись на глубину пяти футов, пошел под водой, выставив над поверхностью моря лишь наблюдательную трубку.

Ход был убавлен.

Спустя полтора часа Верлов увидел в наблюдательную трубку зеленые берега Ниппона и Киу-Сиу.

А спустя еще полчаса «Владыка» уже подошел к проливу.

Однако войти в пролив было не так уж легко, как это думал Верлов.

Двигаться под водой приходилось с величайшей осторожностью по двум главным причинам.

Во-первых, ход в пролив в некоторых местах был минирован, и поэтому надо было смотреть не отрываясь в переднее окно, чтобы в случае надобности вовремя предупредить опасность, а во-вторых, по довольно-таки узкой неминированной части залива постоянно туда и сюда сновали торговые и пассажирские суда, заграждавшие путь.

Столкнуться с одним из них значило выдать себя и погубить все предприятие.

Трудность проникнуть внутрь пролива увеличивалась еще тем, что в некоторых местах пролив был не особенно глубок и в случае встречи с коммерческим пароходом «Владыка» не мог бы пройти под последним, не задев либо дна, либо парохода.

Приходилось идти самым тихим ходом, держа верхний конец наблюдательной трубки над водою.

А это было далеко не безопасно, так как трубку могли заметить с парохода или со шлюпки.

Принимая всевозможные предосторожности, «Владыка» вошел в пролив, выбрав минуту, когда движение по проливу стало слабее.

Опасное место было уже пройдено, когда навстречу им вышло какое-то коммерческое судно, и «Владыка» едва успел увернуться от него, круто положив руль на правый борт и нырнув глубже в воду.

Пройдя еще с милю по проливу, «Владыка» неподвижно замер под водой, выставив на поверхность лишь наблюдательную трубку.

Подойдя к ней, Верлов стал внимательно изучать поверхность воды, медленно поворачивая трубку во все стороны.

Сейчас же за городом пролив сильно расширялся и против города Накацу доходил до нескольких морских миль в ширину.

В этом-то самом месте и была военная гавань.

Там и сям, немного прижавшись к сторонке, чтобы не стеснять движения коммерческих судов, стояли военные суда, охраняемые со всех сторон береговыми батареями, вооруженными дальнобойными орудиями.

Как судовая стоянка, это было лучшим местом во всей Японии, и тут суда могли считаться в полнейшей безопасности.

Огромный, солидный броненосец «Шивашира», вооруженный самой новейшей артиллерией, гордо выделялся среди остальных военных кораблей.

Четыре толстых трубы его лениво курились, а огромные, длинные орудия грозно выглядывали из носовых и кормовых броневых башен.

На неуклюжих марсах сверкали скорострельные пушки, а бортовые орудия, словно из засады, осторожно выглядывали из-за стальной брони.

Вокруг броненосца, словно свита перед властелином, расположилось несколько крейсеров, миноносцев и миноносок, между ними то и дело шныряли паровые катера и шлюпки.

Долго, долго смотрел не отрываясь Верлов на грозное судно.

И когда он отнял наконец глаза от трубки, губы его жестко усмехнулись, а глаза сверкнули холодно, как сталь.

– Да, эта потеря будет для них чувствительна! – прошептал он. – Это удовольствие обойдется Японии миллионов в пятнадцать!

Он подошел к Бромбергу и спросил:

– Как глубок пролив в этом месте? Если вы еще не делали промера, то сделайте.

– Промер уже сделан, – ответил инженер. – В этом районе средняя глубина пролива равна пятнадцати саженям, а мы стоим на месте, где глубина равна двадцати саженям.

– В таком случае спуститесь на самое дно. Надо как следует подготовиться и осмотреть, все ли у нас в порядке. К минной пушке надо будет поднести запасную мину.

Бромберг нажал рычаг; «Владыка» медленно опустился на самое дно.

Вместе с Бромбергом Верлов осмотрел машину и пушку, зарядил ее миной и поднес запасную мину.

После этого они подошли к карте.

– Взрыв броненосца произведет, конечно, огромный переполох, – заговорил Верлов. – Мы могли бы свободно уйти тотчас же после взрыва, но мне хочется слегка задержаться.

– Это еще зачем? – удивился Бромберг.

– У нас мало мелиниту. В этом порту нет ни одной подводной лодки; следовательно, под водой, на глубине десяти – двенадцати сажен, мы будем в полной безопасности. Лишь только броненосец затонет, мы проберемся в водолазных костюмах в крюйт-камеры и запасемся там мелинитом, благо он укупоривается герметически в жестянки и не может подмокнуть.

– Но ведь вы пустите мину, вероятно, под крюйт-камеры.

– Зачем? Я потоплю броненосец сначала без взрыва, а затем, когда окончу в нем работу, я пущу вторую мину и взорву броненосец под водой.

– Ну что же, я хвалю этот план. Только… как мы выберемся впоследствии в открытое море из пролива? – спросил Бромберг.

– А что?

– Да то, что японцы слишком быстро овладеют собой. Правда, в первую минуту произойдет страшный переполох, но потом они поймут, что мы находимся в проливе. Они закидают все выходы из пролива минами, и тогда нам придется круто.

– Но мы можем взорвать их мины и очистить себе таким образом путь, – сказал Верлов.

– Так-то оно так, да не совсем! – покачал головой Бромберг. – Во-первых, мину легко прозевать, а во-вторых, береговая артиллерия будет зорко следить за выходами из пролива и тотчас направит массовый огонь туда, где заметит взрыв мины. Имейте в виду, что, хотя мы и будем находиться под водой, тяжелые снаряды все-таки будут опасны нам, так как мы не бронированы и материал нашего корабля чересчур мягок. Он не выдержит снаряда даже на глубине пяти-шести сажен. А углубляться больше нам не позволит в некоторых местах дно. Японцы все это сообразят. Я скажу даже больше. Они могут попросту непрерывно обстреливать наиболее мелкие места выходов из пролива, а в это время стянут от соединенной эскадры все подводные лодки, и тогда на нас пойдет форменная травля, из которой вряд ли мы выйдем победителями.

– Гм… доводы ваши серьезны! – задумчиво проговорил Верлов. – Но ведь иначе мы не можем никак сделать новый запас мелинита. А ведь неначиненными минами мы не сделаем ничего. Да мин у нас небольшой запас.

– Осталось двадцать штук.

– А из них сколько начиненных?

– Шесть.

– Вот видите! – проговорил Верлов. – Как хотите, нам не избежать пополнения запаса. Э, да будь что будет! Бог даст, как-нибудь да вынесем ноги!

– Как хотите! – ответил инженер, пожимая плечами. – Я за себя не боюсь. Назвался груздем, так полезай в кузов! Во всяком случае, вам не мешало бы посоветоваться с Верой Николаевной.

– Какие глупости! – воскликнула Вера, все время молча присутствовавшая при разговоре мужчин. – Я жена и охотно иду туда, куда меня ведет муж! Ведь если нам суждено погибнуть, то мы погибнем вместе. А вместе с любимым человеком и смерть не страшна!

– Вот это так женщина! – восторженно воскликнул инженер.

Верлов с любовью взглянул на свою жену, и его глаза засияли гордостью за любимую женщину.

– Я ожидал от тебя именно такого ответа, Вера, – сказал он. – Итак, решено: сейчас мы нападаем. Двумя минами я пущу ко дну броненосец, даже не взрывая крюйт-камер. Лишь только я пущу вторую мину, надо будет моментально отвести корабль слегка назад. Затем вы опуститесь на дно и зажжете электричество. Мы уйдем, а ты с Нянь-Си останешься на корабле и подождешь нас.

– Хорошо, – ответила Вера так спокойно и просто, словно разговор шел о театре или каком-нибудь зрелище.

– Ну и мы пойдемте переодеться. На всякий случай захватите с собой инструменты для взлома, – сказал Верлов, обращаясь к инженеру.

Оба мужчины удалились в машинное отделение и стали надевать на себя водолазные костюмы.

Это были совершенно особые приборы, не требовавшие нагнетания воздуха сверху, так как резервуары со сжатым воздухом помещались на спинах и количества воздуха в них смело хватало на целый час.

Воздух вдыхался носом из-под колпака, куда воздух шел из резервуара, и выдыхался ртом, через особую трубку, прямо наружу.

Тяжесть костюма была рассчитана так, что человек мог свободно идти по дну, а для поднимания служил выдыхаемый воздух.

Стоило только к выходному отверстию трубки, через которую выдыхался воздух, привинтить особый мешок, и тогда выдыхаемый воздух попадал в мешок, надувал его постепенно, и через несколько минут мешок, прикрепленный, кроме того, ремнями к плечам, начинал поднимать человека на поверхность.

Нарядившись в эти костюмы, но не закупоривая еще лиц, Верлов и Бромберг вышли в каюту и стали каждый на свои места.

– Подняться для наблюдения! – скомандовал Верлов.

«Владыка» медленно поднялся, а Верлов припал к стеклу наблюдательной трубки.

Определив направление, он скомандовал:

– Ход пятнадцать узлов!

Винты заработали, и Верлов, усадив к наблюдательной трубке Бромберга, сам подскочил к минной пушке, крикнув:

– За сто сажен до броненосца погрузитесь на пятнадцать футов и дайте самый малый ход!

Атака начиналась.

Сначала корабль быстро шел вперед, миновал благополучно стоявший немного в стороне крейсер, затем машина вдруг застопорила, и корабль, углубившись до пятнадцати футов, пошел едва заметным ходом по прежнему направлению.

Верлов все время смотрел в переднее окно.

Но вот, наконец, перед ним в воде выросла черная темная масса подводной части броненосца, стоявшего беспечно, без опущенной контрминной сетки и совершенно не ожидавшего нападения.

– Стоп! Малый ход назад! Стоп! – скомандовал он.

Несколько минут он присматривался к темной массе, желая определить, против какого места броненосца находится «Владыка».

Но вот он рассмотрел, и снова в каюте раздались его отрывистые команды:

– Руль направо! Малый ход вперед! Стоп! Право на борт! Малый ход вперед! Стоп! Лево на борт! Прямо! Довольно!

Быстрым движением руки он повернул рукоять минной пушки, и страшный снаряд устремился в кормовую подводную часть броненосца.

– Ход назад! – крикнул в ту же секунду Верлов.

Страшный взрыв всколыхнул воду и глухим ударом отозвался в каюте подводного корабля.

– Задний ход! Руль вправо! Довольно! Малый ход вперед! Прямо! Стоп! – скомандовал снова Верлов и снова подскочил к окну.

Через несколько секунд он разглядел тот же борт сильно накренившегося броненосца и зиявшую слева огромную подводную пробоину, из которой клубами вырывался воздух, вместо него в раненый броненосец потоком лилась вода.

Снова рука Верлова опустилась на рукоять и через несколько секунд новый взрыв потряс морскую глубь.

– Полный ход назад! – крикнул Верлов.

«Владыка» вздрогнул и быстро попятился назад, работая всеми винтами.

Это было сделано как раз вовремя.

В переднее окно видно было, как темная масса накренилась совсем низко, потом на мгновение замерла и быстро пошла вниз, чуть не задев мачтами корпуса «Владыки».

Отойдя от места катастрофы сажен на пятьдесят, «Владыка» опустился на дно.

Завинтив герметически личные стекла, Верлов с Суравиным накачали воздуха в маленькую раздвижную каморку, вошли в нее и, закрыв за собой боковую дверь, открыли дверь, ведущую в воду.

Вода тотчас же заполнила каморку, не проникнув внутрь судна, и оба друга ступили на дно пролива.

Обойдя кругом свой корабль, они направились в ту сторону, где, по их мнению, должен был лежать на дне только что потопленный броненосец.

Действительно, спустя десять минут они очутились перед громадой потопленного великана, грузно лежавшего на боку с двумя огромными пробоинами в кормовой части.

Судно лежало так удобно, что взобраться на него не представляло никакого труда.

Цепляясь за выступы пробоины, Верлов и Бромберг добрались до шканцев.

Сила взрыва была, вероятно, настолько велика, что несколько орудий вместе со станками сорвались с мест и валялись тут же, а кормовая броневая башня, сорванная с места, совершенно скатилась с палубы, сорвав часть бортов.

Пройдя с трудом по шканцам, Верлов с Бромбергом стали спускаться в крюйт-камеры.

Тут все было цело, и лишь дверь в крюйт-камеру была запечатана и заперта на замок. Бромберг вынул из пакета инструменты и принялся за работу.

Но лишь только замок спал с двери, как воздух, находившийся в крюйт-камере, с такой силой вырвался наружу, что Верлов и Бромберг чуть не свалились с ног и удержались на местах только благодаря тому, что вовремя успели схватиться за ручки трапа.

Подождав, пока вода заполнила крюйт-камеру, Верлов с Бромбергом спустились вниз и стали рассматривать внутренность крюйт-камеры.

Всюду виднелись бочки с порохом, снаряды, жестяные коробки и цинковые ящики с японскими надписями.

Осмотрев внимательно цинковые коробки, Бромберг отобрал из них штук шесть, весом каждая около полупуда.

Поставив их у выхода, они направились по коридору дальше и, пройдя несколько отделений, очутились в камере, в которой хранились минные принадлежности и снаряды.

Тут их внимание привлекли самые мины, которые лежали здесь в изобилии.

По очереди осмотрев их все, Бромберг поманил к себе рукой Верлова, и, когда тот подошел к нему, он жестами объяснил, что эти снаряды подходят к калибру их минной пушки и хорошо было бы пополнить ими запас.

Верлов одобрительно кивнул головой, и они по очереди вынесли к выходу шесть мин.

Затем они начали перетаскивать все отобранное на шканцы и укладывать весь груз так, чтобы он не скатился в море.

Кроме мелинита и мин, они нашли в крюйт-камере два ящика с пироксилином и присоединили к своей добыче.

Покончив с переноской, Верлов поманил к себе Бромберга и направился вниз, в кают-компанию, залитую уже водой.

Проходя по шкафуту, они наткнулись на трех мертвых матросов, очевидно, не успевших выскочить из закрытого помещения и захлебнувшихся в воде.

В кают-компании они нашли тоже трех мертвых офицеров, а в коридоре, где помещались каюты офицеров, нашли еще нескольких мертвецов.

Наконец они добрались до каюты капитана.

Она тоже вся была залита водой, все вещи в ней были перевернуты и кругом царил полнейший хаос.

Но Верлов и в этой каюте чувствовал себя как дома.

Он прямо подошел к стенному шкафу, быстро взломал замок и вынул из него небольшой металлический ящик, запечатанный черной печатью с какой-то надписью.

Ящик был не особенно легок, и Верлов, неся его, чередовался с Бромбергом.

Возвратившись на то место, где была свалена добыча, приятели отыскали веревку, связали все в три тюка и на веревках спустили их на дно пролива, после чего спустились следом за тюками сами.

В воде твердые тела вообще легче, поэтому не было ничего удивительного, что Бромберг и Верлов взвалили каждый себе на плечи по трехпудовому тюку, а третий тюк потащили вдвоем на руках.

Без особых усилий дотащили они груз до своего корабля и, расправив складную боковую камеру, вошли в нее, перенеся туда и тюки.

Наружная дверь была наглухо закрыта, а внизу открыто небольшое отверстие.

Верлов нажал кнопку, дав этим сигнал внутрь корабля.

По этому сигналу Вера стала накачивать воздух в эту боковую камеру.

Воздух, поднимаясь вверх камеры и оставаясь вверху, мало-помалу вытеснил из камеры через нижнее отверстие воду, и, когда Верлов закупорил, наконец, это отверстие, Бромберг открыл дверь корабля.

Тогда приятели вошли в каюту, наглухо заперли за собой дверь и посредством особого механизма выпустили воздух из складной камеры, после чего она сложилась сама собой и крепко прилегла к боковой стене «Владыки».

Быстро сбросив с себя водолазные костюмы, мужчины подошли к машине.

– Теперь можно не жалеть мин, – смеясь, заметил Верлов, заряжая минную пушку. – Я хочу пустить в крюйт-камеры еще одну мину, чтобы окончательно доконать броненосец так, чтобы его не было расчета даже поднимать.

– Это недурная мысль! – согласился Бромберг. – Сейчас я пущу в ход машину, и мы подойдем к судну на самый короткий минный выстрел! Становитесь-ка к переднему окну и следите, чтобы нам не наскочить.

Нажав по очереди три рычага, он поднял корабль на прежнюю глубину пятнадцати футов и приблизился к потопленному броненосцу.

Остановившись против того места корабля, на этот раз на гораздо большей дистанции, Верлов пустил третью мину и полным ходом отошел назад.

Вероятно, пущенная мина угодила как раз в крюйт-камеру и от удара воспламенился герметически закупоренный пироксилин и мелинит, потому что взрыв был настолько силен, что «Владыку» чуть не перевернуло вверх дном.

– Лево на борт! Полный ход! – загремел голос Верлова, не отходившего от переднего окна.

В несколько минут «Владыка», сделав крутой поворот, удалился от погибшего броненосца мили на две и, поднявшись выше, выставил на поверхность конец наблюдательной трубки.

В одну минуту Верлов оглянул всю поверхность пролива и приказал погрузиться на наибольшую глубину.

– Ну что? Ну что? – закидали его вопросами Бромберг и Вера.

– Порядочный переполох! – улыбаясь ответил Верлов. – Миноносцы и миноноски снуют во все стороны, словно очумелые, остальные суда поднимают якоря, береговые батареи грохочут по тому месту, где утонул броненосец, и счастлив наш Бог, что мы вовремя унесли оттуда ноги! Плохо только то, что подниматься для наблюдения больше невозможно! Нас обязательно заметят по трубке. Ну да наплевать! Будем пробираться на глазок, ощупью!

– Куда? – спросил Бромберг.

– Надо спешить к проливу Бунго. Там шире, и, бог даст, нам удастся пробраться в открытое море между островами Киу-Сиу и Сикоку. Держитесь дна и тихим ходом идите на юго-восток. Я буду стоять на вахте у переднего окна, на случай если по пути что-нибудь и встретится.

– Унеси бог! – тревожно прошептала Вера.

– Пронесет! – убежденно успокоил ее Бромберг.

Тихим ходом корабль двинулся на юго-восток, держась все время наибольшей глубины, благодаря чему изредка чиркал килем по песчаному дну.

Время тянулось мучительно долго, и все волновались, сознавая, что японцы могут успеть так закидать минами на якорях выходы из пролива, что выбраться из него будет почти невозможно.

Часа два продолжалось такое медленное движение, как вдруг Верлов крикнул со своего наблюдательного поста:

– Стоп! Судно пересекает нам дорогу!.. Ага, поворачивает на юг! Интересно бы знать, что это за судно и куда оно направляется. Вот было бы хорошо, если бы оно удирало в открытое море и было бы японским военным кораблем! Тогда бы я убил сразу двух зайцев: вышел бы под самой его кормой в море и утопил бы его там же!

– Попробуй пройти за ним! – посоветовала Вера.

– Я так и сделаю! – ответил Верлов. – Дайте малый ход!

Но через минуту он приказал прибавить ходу еще, затем еще и еще, пока скорость «Владыки» не дошла до восемнадцати узлов.

По его приказанию «Владыка» поднялся над дном пролива и шел на глубине десяти футов от уровня воды.

– Удирает!.. Идет полным ходом, работая четырьмя винтами! – говорил Верлов отрывисто. – Вероятнее всего, это военное судно! Эх, пустить бы в него сейчас нашу цацку!

– Ну уж нет! – воспротивилась Вера. – Это было бы настоящим безумием с твоей стороны!

Впереди идущий корабль шел полным ходом, и в каюте «Владыки» был отчетливо слышен шум его винтов.

«Куда мы идем?» – думалось каждому, и каждый делал свои предположения.

Прошло еще с полчаса, и Верлов, не отстававший от переднего корабля, приказал дать полуоборот и взять курс совсем на юг.

– Черт возьми, теперь не может быть никакого сомненья в том, что мы благополучно выбираемся в открытое море! – воскликнул Бромберг. – Разве вы не замечаете этого по волнению воды?

– Правда! – ответил Верлов. – Пройдет еще каких-нибудь два часа или даже час, и мы благополучно минуем опасность. Ага! Замедлил ход! Взять малый ход! Готов держать пари, что мы проходим сейчас самое узкое место пролива Бунго, между двумя длинными, узкими полуостровами, или, вернее, косами! Сейчас пройдем город Сайоки и… войдем в открытое море. Ну конечно! Меняет курс! Берет на юго-восток! Дайте руля вправо! Так!.. Довольно!

Он говорил громко и отрывисто, не отрывая лица от стекла переднего окна.

– Прибавляет ходу! Поддайте и вы!.. Ну, голубчик, не уйти и тебе из моих рук! Сердцем чувствую, что ты из военной семьи, а следовательно, обречен на гибель, подобно твоему товарищу.

Он обернулся к Бромбергу и добавил:

– Он дал полный ход. Я думаю, теперь можно обогнать его. Мы ведь выходим в открытое море.

– Нет еще. Здесь могут быть мели, – ответил инженер.

Оба замолкли.

Прошло еще около часу, и качка сделалась очень ощутительной.

Теперь уже не могло быть никакого сомнения в том, что они вышли из пролива и вошли в открытый океан.

– Спуститесь на тридцатипятифутовую глубину и прибавьте ходу до полного! – скомандовал Верлов.

– Есть! – ответил Бромберг.

И «Владыка», спустившись вниз, стрелой понесся по глубине океана.

Маленькая Нянь-Си ровно ничего не понимала, что делается вокруг нее, и только хлопала глазами или машинально исполняла приказания, помогая Бромбергу.

Корабль стрелой летел под водой.

– Стоп! Поднимайся для наблюдений! – снова раздалась команда Верлова, и он подскочил к наблюдательной трубке.

Лишь только корабль поднялся настолько, что наблюдательная трубка высунулась из-под воды, Верлов осмотрел водную поверхность.

– Так и есть! – воскликнул он. – Крейсер «Мичи-Яма», судно первого ранга! А, ну-ка, голубчик, не хочешь ли и ты хлебнуть солененькой водички?! Идет вдоль берега, в расстоянии трех миль от него, направляясь к югу! Лево на борт! Полный ход! Вера! Иди сюда и наблюдай! Держи наперерез, слегка вперед, чтобы можно было вовремя сделать поворот…

Уступив место жене, Верлов стал заряжать минную пушку и накачивать в резервуар воздух.

Прошло минут двадцать, в продолжение которых «Владыка» пролетел по крайней мере около восьми морских миль.

– Подходит! – дрожащим голосом крикнула Вера.

– Пусти на свое место Бромберга, а сама на машину! – приказал Верлов.

И, обернувшись к инженеру, он быстро проговорил:

– Сажен за двадцать застопорьте машину и углубитесь еще футов на пять!

– Знаю! – ответил инженер. – Я скомандую. Будьте готовы, ваш снаряд попадет как раз под машину.

Прошло минуть пять.

– Стоп! – крикнул вдруг инженер.

Верлов кинулся к окну, затем быстро отскочил к пушке и нажал рукоять резервуара.

И снова глухой звук взрыва раздался под водой.

– Полный ход назад! – скомандовал Верлов, и, когда «Владыка», по его мнению, отошел на приличную дистанцию, он приказал подняться на поверхность моря.

Возбужденные и взволнованные, все, не исключая и Нянь-Си, высыпали на верхнюю площадку.

Свежий воздух и дневной свет, которого они так долго не видали, опьянили их и заставили усиленно забиться их сердца.

Недалеко от них виднелся японский крейсер, медленно погружавшийся в воду.

– Аминь! – проговорил Верлов. – Здесь спасать тоже не стоит! Свои берега близки, и к погибающим уже спешат с берега паровые катера и два миноносца. Можно уходить в океан. Пора нам и отдохнуть немного, да и есть хочется.

С этими словами он выкинул на флагштоке черный флаг и, сделав поворот, помчался в открытый океан, гордый тем, что совершил в один день два дела.

А крейсер все погружался и погружался, быстро и беспощадно стремясь в водную могилу, из которой ему уже не могло быть возврата.

Два легких миноносца под всеми парами неслись к нему на помощь, далеко опередив маленькие паровые катера.

Но что могли они сделать, кроме того, как подобрать плававший в воде экипаж.

Вдруг крейсер как-то судорожно колыхнулся, накренился на бок и быстро исчез под водой, послав вершинами своих мачт прощальный привет белому свету.

А «Владыка» продолжал уноситься от берегов все дальше и дальше.

Сначала исчезли из виду миноносцы, потом берега, и «Владыка» вышел на океанский простор.

И тут только все вспомнили, что со вчерашнего вечера ни у кого во рту не было ни крупинки.

– Я есть хочу! – первой вспомнила Нянь-Си.

Все поддержали ее, и Вера ушла, чтобы озаботиться об обеде.

XXVIII

Последние события переполошили весь мир.

Неведомый подводно-воздушный пират казался теперь не просто пиратом, которого сравнительно легко поймать, а громадной величиной, с которой следует считаться всему миру.

Весть о его действиях в Симоносекском проливе с быстротой молнии облетела весь мир, снова все газеты забили в набат, предлагая каждая свое средство для уничтожения мирового страшилища, наводившего одинаковую панику на все государства.

Но если газетные средства и отдавали дилетантством, зато в серьезных морских сферах смотрели на дело совсем иначе.

Тут великолепно понимали, что дело обстоит гораздо серьезнее, нежели об этом думают в обществе, и что поимка пирата вещь слишком сложная, трудная, почти даже невозможная.

Потопить броненосец, окруженный целым отрядом судов, потопить, наконец, в открытом море один из самых быстроходных крейсеров, в то время как он шел полным ходом, для других было делом совершенно немыслимым.

А между тем страшный пират проделывал все это с такой легкостью, с таким изумительным проворством, что приводил в трепет весь мир.

Каждый командир судна дрожал за свое судно и за настоящий день, не зная, чем предотвратить нападение.

Но главный ужас для всех состоял в том, что никто не знал намерений пирата, и каждое государство дрожало за свой флот.

Было ясно, что пока пират мстит только Японии, и это объясняли тем, что японские крейсера первыми устремились преследовать его и первые открыли по нем артиллерийский огонь.

Но… пират оставался в глазах всех пиратом.

Покончив с мщением, он, по всеобщему мнению, должен будет приняться за форменный грабеж и стать одинаково опасным для кораблей всех наций.

Он начнет топить все корабли одни за другими и жестоко преследовать военные флоты, являющиеся естественными защитниками коммерческих судов.

Японское правительство особенно настойчиво поддерживало эту мысль как средство призвания к себе на помощь все государства.

Одним словом, переполох был ужасный, всюду царило смятение, и никто не знал, что предпринять и как освободиться от врага.

Но, конечно, наибольшее смятение было в Японии, которая пока что страдала одна и, главное, не знала, когда кончатся ее беды.

Три затопленных судна стоили по меньшей мере двадцать восемь миллионов рублей, не считая стоимости запасов на них, потери в людях и офицерах и полной потери духа в японском флоте, который был теперь совершенно деморализован и близок к панике.

Действительно, в среде матросов все громче и громче раздавались голоса, что правительство бессильно бороться с подводно-воздушным пиратом, что совершенно излишне посылать корабли в море на верную гибель, что лучше совсем отказаться от службы, где победить нельзя, и погибнуть можно наверняка.

Эти речи все чаще и чаще раздавались во флоте, проникли и в офицерскую среду и грозно предупреждали правительство от могущих произойти осложнений, которые граничили с военным бунтом и всеобщим восстанием.

Крайние партии воспользовались случаем, чтобы взвалить всю вину на правительство, упрекая его в косности и бездействии, и требовали смены кабинета.

Вдобавок ко всему в стране распространился нелепый слух, будто пираты решили вообще истребить всю Японию, и паника овладевала народом с каждым днем все более и более, и переселение с островов в Корею, Маньчжурию и Китай достигло невероятных размеров.

Все, кто имел средства, спешили ликвидировать свои дела, продавали за полцены дома и земли, передавали и продавали торговые предприятия и убегали с островов на материк.

Из-за этого торговля совершенно замерла и в материальном отношении страна ежедневно теряла миллионы.

Правительство употребляло все усилия к тому, чтобы восстановить порядок, образумить народ и поднять его падающий дух, неутомимо запугивало европейскую дипломатию и, наконец, добилось нового международного совещания.

На этом совещании, после двух заседаний, были выработаны меры противодействия страшному врагу.

Во-первых, решено было убрать весь флот в гавани, защитив входы в них минами, расположенными в несколько рядов, и подводными лодками обследовать воды самих гаваней.

Береговые батареи решено было привести в полную боевую готовность, и они зорко должны были следить воду и воздух.

Кроме всего этого, японское правительство объявило премию в десять миллионов рублей за поимку пирата.

Все эти и многие другие меры были объявлены во все крепости и гавани, и международное совещание окончилось.

Народы вздохнули с облегчением, ожидая благотворных результатов от этих мер.

Спокойнее всех оставалась Россия, у которой флота почти не было и которая теряла в данном случае менее других.

Скорее, даже радость проскальзывала в русском обществе, еще не забывшем последнего своего поражения и следившем за несчастием Японии с малоскрываемым злорадством.

Уязвленное русское самолюбие словно бы было удовлетворено, и хотя печать и призывала правительство и вялую 3-ю Думу к борьбе с пиратом, но среди печатных строк проскальзывало совсем другое настроение и чувство.

Появились статьи, дышавшие радостью, доказывающие, что пират опасен лишь морским державам, имеющим большие флоты, что страшный пират бессознательно возвеличит Россию и, сведя на нет или наполовину флоты других держав, этим самым поставит Россию на небывалую доселе высоту по значению в международном концерте.

Этот оттенок русской печати не укрылся от Европы, и в европейских газетах снова появились догадки и предположения, выражаемые смутными намеками, что страшный пират есть не кто иной, как военный агент одного из самых крупных континентальных государств, овладевшего секретно необыкновенным изобретением.

Вместе с этим в европейских официальных и официозных органах печати послышался заискивающий тон по отношению к России.

В этом тоне проскальзывала невольная боязнь к врагу, успевшему запастись сильнейшим оружием, опасным не только для каждого государства отдельно, но и для всех взятых вместе.

Дипломаты осторожно зондировали почву, тонко говоря о том, что если бы какому-нибудь государству и удалось воспользоваться подобным изобретением, то оно должно было бы иметь его на случай открытой войны, а не для разбойничьих целей, дабы не возбудить против себя весь мир.

Это повело было к небольшим осложнениям, но события, которые вскоре после этого произошли, опять отвлекли общее внимание в другую сторону.

XXIX

Отойдя от берегов Японии на тридцать пять миль к востоку, «Владыка» остановился.

Тотчас же на верхней площадке был поставлен аппарат беспроволочного телеграфа, и друзья дали знать Суравину, что они его слушают.

Ответ не замедлил.

Сейсмограф скоро затрепетал, и Бромберг стал по стуку читать сообщения Суравина.

«Срочной депешей только что получено известие о двойной потере японского флота, – телеграфировал Суравин. – Поздравляю! Принимаются экстренные меры. Все корабли решено убрать в гавани и загородить входы в них несколькими рядами мин. Имейте это в виду и, если хотите, действуйте быстрее, пока это приказание не приведено в исполнение. За все это время Япония исчисляет свои потери по флоту и торговле – в пятьдесят пять миллионов рублей, не считая стоимости мобилизации, которая обойдется ей в такую же приблизительно сумму. Паника всемирная. Русская печать скрытно ликует. В Японии ожидают всеобщего восстания и свержения правительства. Ввиду этого мобилизованная гвардия вся стянута к Токио, где теперь ежедневно происходят военные советы. Узнал про спасенных нами японцев. Они все переведены на броненосец «Цусима», который в настоящее время находится на линии Владивосток – Мацмай. Завтра вся линия уничтожается, и корабли разойдутся по гаваням. Нет ли приказаний?»

– Телеграфируйте, что есть, – сказал Верлов.

И когда Бромберг дал знать Суравину, что приказание имеется, Верлов стал диктовать.

– «Благодарю. Все здоровы. Сегодня же направим удар на «Цусиму». Мною будет произведено еще столько нападений, сколько возможно. Ликвидируйте постепенно драгоценности, а деньги кладите в банк на имя Веры. Можете для этого съездить немедленно в Хабаровск на один день. До свидания».

Окончив диктант, он приказал унести аппарат в каюту.

– Будет лучше, если мы поднимемся на воздух, – сказал он Бромбергу, когда тот возвратился на верхнюю площадку. – Движение по воздуху вдвое быстрее, и на этот раз я думаю произвести нападение сверху.

– Я думаю, что подводная мина опаснее для броненосца, чем воздушная торпеда, – сказал инженер после непродолжительного обдумывания слов Верлова.

– А сколько у нас торпед?

– Девять.

– Можете ли вы быстро изготовить торпеду, разрушительная сила которой была бы ну хотя бы втрое сильнее имеющихся у нас? – спросил Верлов, серьезно глядя на Бромберга и что-то обдумывая.

– Конечно! – ответил инженер, пожимая плечами. – В пятичасовой срок берусь изготовить не одну торпеду, а целых три, благо материала для снаряжения у нас достаточно. Мелиниту много.

– Чудесно! – кивнул одобрительно головой Верлов. – В таком случае изготовьте мне три торпеды самого сильного разрушительного действия. Первой торпедой мы разворотим верхнюю броневую палубу и шканцы, а второй, – в крайнем случае третьей, – пустим броненосец ко дну. Остальными малыми торпедами можно будет заставить остальных держаться вдали и не подходить на помощь и достичь того, чтобы никто из экипажа «Цусимы» не спасся. А ведь это нам необходимо, так как только люди, переведенные на этот броненосец, знают нас в лицо.

– Да, не мешало бы уничтожить единственных свидетелей! – сказал Бромберг. – Тогда мы можем жить безопасно, не рискуя быть когда-нибудь открытыми.

– Итак, с Богом, за работу! – сказал Верлов. – Вера! Подготовь машину для подъема и поднимайся. Как только поднимешься на высоту десяти тысяч футов, возьми курс на север по карте на Мацмай. А я пока пойду немного отдохнуть, а то нервы мои порядочно-таки разыгрались и требуют отдыха. Бромберг будет работать наверху и в случае надобности даст тебе необходимые указания.

– Ступай, милый, я справлюсь. Нянь-Си спит, но когда я устану, то можно будет разбудить ее, – ласково ответила Вера, подходя к машине.

Верлов нежно поцеловал ее руку и, спустившись в каюту, бросился на постель.

И едва его голова прикоснулась к подушке, как крепкий сон, почти моментально, сомкнул его глаза.

В свою очередь, Бромберг принес наверх ящики с мелинитом, капсюли с гремучей ртутью, оболочки торпед и прочие принадлежности, необходимые для снаряжения, и деятельно принялся за работу.

Изредка он отрывался от своего дела, подходил к Вере, делал кое-какие поправки в курсе и давал ей дальнейшие наставления.

Работа кипела, а корабль продолжал мчаться вперед, делая в час не менее сорока пяти миль.

Часа через четыре, когда корабль пролетал над северной частью острова Хондо (Ниппон), Верлов наконец проснулся.

Теперь он снова чувствовал себя бодрым и крепким, снова способным на продолжительную работу, на новый бой и подвиги.

Достав из буфета холодной закуски, он плотно позавтракал, выпил два стакана бургонского, сам приготовил себе чашечку душистого черного кофе и, освеженный едой, вышел на верхнюю площадку, где Бромберг, работавший до сих пор без устали, уже оканчивал снаряжение третьей торпеды.

Две готовых торпеды были уже повешены на свои места и висели совсем готовые, ожидая поворота рукояти машины, чтобы устремиться вниз для уничтожения врага.

– Чудесно! – похвалил Верлов, осматривая грозные снаряды. – С этими штучками мы наделаем сегодня дел.

Он взял сильную подзорную трубу и, приложив ее к глазам, стал всматриваться в даль.

– Ну вот! Теперь вдали уже видны корабли! – сказал он спустя четверть часа.

Прошло еще четверть часа, и они подлетели к морю.

Теперь отряды соединенной эскадры были уже видны совершенно ясно.

Вероятно, с военных судов заметили появление воздушного корабля, так как на ближайших отрядах видно было, как взвились сигналы, обозначавшие тревогу.

В свою очередь и на «Владыке» взвилось черное знамя.

Самый близкий отряд был французский.

Пролетая над ним, Верлов отсалютовал ему, трижды спустив и подняв свой черный флаг.

В ответ на этот салют с французского броненосца грянул выстрел.

Но воздушный корабль был так высоко, что снаряд не мог долететь до него и разорвался, не долетев до него по крайней мере трехсот футов.

Следующим по порядку в боевой линии стоял английский отряд.

Еще прежде, чем «Владыка» очутился над ним, с одного броненосца и двух крейсеров раздалась отчаянная канонада, но воздушный корабль как ни в чем не бывало гордо пронесся над головами британцев, ответив вежливым салютом на пушечную канонаду.

Один из снарядов на излете разорвался довольно близко под «Владыкой», и это заставило Бромберга подняться еще на триста футов.

Третьим по порядку стоял японский отряд, среди которого отчетливо выделялся огромный броненосец «Цусима», вокруг него, словно сторожевые псы, расположились крейсера, миноносцы, миноноски и подводные лодки.

Невообразимая кутерьма и паника поднялись в японском отряде, лишь только появился воздушный корабль.

Орудия без всякого толку загрохотали со всех судов, но, убедившись в полнейшей бесполезности стрельбы, японский адмирал дал сигнал сниматься с якоря.

Лишь только «Владыка» очутился над броненосцем, Верлов круто остановил полет и стал проверять свою позицию.

В это самое время броненосец и за ним все суда отряда тронулись с места.

И в ту же секунду Верлов повернул одну из торпедозадерживающих ручек, и выпущенная на свободу торпеда стремглав полетела вниз.

Раздался громовой взрыв, и, когда облако дыма рассеялось, верхняя палуба броненосца, вся изуродованная, с огромной брешью и вывороченными станками орудий, выглянула на свет божий.

Не успели японцы прийти в себя, как Верлов нажал вторую рукоять, и вторая торпеда полетела на изуродованный корабль.

Новый взрыв, ужасный и громкий, потряс воздух, и огромное пламя сверкнуло из клубов дыма, окутавшего броненосец.

– Ур-ра! – закричал Бромберг, внимательно следивший за действиями снарядов. – Черт возьми, вы попали в крюйт-камеру! Вы взорвали его! Глядите, глядите, весь он уже идет ко дну.

Но Верлов и без того внимательно смотрел вниз горящим взором, следя за гибелью врага.

Очевидно, вторая торпеда попала как раз в брешь, сделанную первой, и, пробив три палубы, взорвала пороховой погреб.

Броненосец, смертельно раненный, вздрогнул, судорожно и быстро перевернулся на бок и, как камень, пошел ко дну, оставив на поверхности не более пяти человек.

Два миноносца полетели спасать погибающих, но в эту минуту на плававших людей полетели торпеда за торпедой.

Вода внизу превратилась в клокочущую кашу, к которой невозможно было подступиться ни с какой стороны.

Видя невозможность подания помощи, миноносцы бросились наутек за крейсерами.

Верлов внимательно посмотрел в трубу вниз, желая убедиться в том, что никто не ушел от его мстительной руки.

Но водная поверхность теперь была чиста и на месте утонувшего великана плавали щепки да деревянные обломки бортов.

– Все, – самодовольно произнес Верлов. – На этот раз сработали чисто. И… теперь мы можем спать спокойно. Ни одна душа в мире не знает нас в лицо! Теперь вперед! У нас еще есть торпеды, и я постараюсь их использовать получше!

– Но ведь корабли идут полным ходом! – заметила Вера, кладя руку на плечо мужу. – Ты рискуешь промахами.

– Это-то правда! – ответил Верлов. – Только уж больно мне хочется пугнуть их хорошенько. Ради такого спектакля можно и рискнуть парочкой торпед. А может быть, на счастье наше, один из снарядов и угодит в цель.

Он повернулся к Бромбергу и указал рукой на улепетывавший крейсер «Тако-Мару».

– А ну-ка, давай дернем за ним! Вот нагоним на него страху! Воображаю, что поднимется на нем!

Бромберг, тоже вошедший в азарт, быстро повернул корабль и понесся полным ходом за крейсером.

Лишь только японская эскадра заметила это новое нападение, как в ее рядах поднялась невообразимая суматоха.

Все суда кинулись врассыпную, в разные стороны.

И лишь только «Владыка» очутился над крейсером «Тако-Мару» – на мачте японского судна взвился белый флаг, обозначавший сдачу.

– Сдаются! – захохотал Верлов. – А что мне делать с их кораблем? Уж не думают ли они, что я действительно упущу судно из своих рук!

– Но… можно сделать иначе! – вступилась Вера. – Неужели же тебе не жалко людей? Ведь ты преследуешь совершенно иную цель!

– Так-то оно так, да только как же я могу потопить корабль, не сделав вреда экипажу? – спросил Верлов.

– Очень просто! – ответила Вера. – Дай сигнал, чтобы они сняли людей, и тогда топи смело их корабль. Это будет по крайней мере человеколюбиво! На твоей совести не будет лежать сознания об излишне пролитой людской крови.

– Ты права! – быстро проговорил Верлов, горячо пожимая ей руку. – Мне не нужно крови! Мне нужно лишь настолько обессилить Японию, чтобы она не в состоянии была в скором времени снова угрожать России.

И, обратившись к Бромбергу, он приказал дать соответствующий сигнал.

На крейсере поняли сигнал и тотчас же ответили согласием.

С гордой улыбкой Верлов, Бромберг и Вера глядели, как спускались на воду шлюпки, как быстро спускались по трапу люди и размещались по гребным судам и катерам.

Флаг на крейсере был спущен, и теперь он стоял одинокий и неподвижный, все еще продолжая дымить своими тремя трубами.

Когда экипаж покинутого судна отплыл на приличную дистанцию, Верлов оглянулся кругом.

Других судов поблизости не было, и лишь на горизонтах виднелись отряды соединенной эскадры, спешно уходившие к берегам Японии.

Спускаться теперь было безопасно.

Лишь только, по приказанию Верлова, воздушный корабль спустился, Верлов пустил оставшуюся торпеду.

Затем, потопив четырьмя последующими торпедами крейсер, он понесся преследовать остальные корабли, которые, снова сплотившись в отряд, на всех парах неслись к берегам Японии.

Словно грозная туча взвился «Владыка» над неприятелем, который снова рассыпался во все стороны при появлении врага.

Но оставшиеся целыми корабли не думали о сдаче и на ходу гремели из орудий, не приносивших «Владыке» никакого вреда.

Устремившись за крейсером второго ранга «Сишай», Верлов по очереди бросил три торпеды.

Но на этот раз метание торпед не достигло своей цели, так как две из них упали в воду, а третья лишь слабо зацепила борт, сорвала одно бортовое орудие и слегка повредила шканцы.

– Торпед остается всего шесть! – предупредил Бромберг. – Если мы будем разбрасывать их зря, то в нужную минуту можем остаться без торпед.

– К сожалению, приходится согласиться с вами, – ответил Верлов. – Ну, если не торпедами, так попробуем перейти на мины. Только на эту второразрядную дрянь не стоит тратить снарядов! Гайда в Нагасаки, пока путь там еще свободен! Там мы найдем богатую добычу, и, если я сумею пустить ко дну хотя бы еще пяток лучших японских судов, я буду спокоен.

– Итак, вперед? На Нагасаки? – спросил Бромберг.

– Валяйте туда. Не доходя миль сорока, выберете момент, когда море будет свободно, и опуститесь под воду! А пока что поставьте аппарат и узнайте новости от Николая Саввича.

– Сейчас я сама сделаю это, – ответила Вера.

Она принесла аппарат, наставила шкалу на условленное деление и стала телеграфировать.

Скоро Суравин отозвался.

Он протелеграфировал, что во Владивостоке среди японцев с каждым часом паника все растет и растет.

Из Японии приходят отчаянные телеграммы, народ бушует, и полная революция угрожает правительству.

Все теряют головы, решительно не знают, что делать, а в Японии спешно минируют входы в гавани и проливы.

В Йокогаме вспыхнул среди матросов бунт и дело дошло до кровопролитной схватки.

Слушая эти новости, Верлов и Бромберг гордо посмеивались себе под ус, и каждая фраза Суравина вливала новое веселье в их сердца.

Суравин сообщил, кроме того, что на бирже страшно пали японские ценности, что японская казна пустеет с каждым днем и правительство сильно озабочено денежным вопросом, так как Франция, Англия и Америка наотрез отказали Японии в займе до тех пор, пока она не уничтожит своего врага и вообще не выяснится, кто этот враг, враг ли он одной лишь Японии и долго ли и до каких размеров будет преследовать ее. Верлов и Бромберг ликовали, слушая эти вести, глаза их горели гордым огнем победителей.

– Вперед! О, какое счастье, когда человек овладеет океаном и воздухом! Как много может сделать он, какими смешными и бессильными кажутся тогда ему все эти грозные броненосцы, с которыми он может обращаться как со щепками! – говорил Верлов.

– Мы – цари воздуха и океанов! – воскликнул гордо Бромберг. – И наше царство так велико, как ни одно другое.

– Итак, вперед!

– Вперед!

XXX

В Нагасаки, как и во всей Японии, шел дым коромыслом.

Не зная, как защититься от страшного врага, японское правительство решило принять самые отчаянные меры, рискнув торговыми интересами страны.

Оно приказало закрыть минами входы во все гавани и проливы и тем оберечь хоть свой военный флот. А так как коммерческие суда всех наций еще стояли в гаванях, то им предложено было в трехдневный срок выйти из гаваней или оставаться в них на неизвестное время, пока какое-нибудь чудо не поможет Японии избавиться от врага, так беспощадно и упорно истреблявшего японские военные корабли.

Благодаря этому коммерческие суда лихорадочно спешили поскорее разгрузиться, взять грузы из Японии и убираться подобру-поздорову восвояси.

Когда «Владыка», пролетев мимо острова Ниппон, остановился против пролива, отделяющего этот остров от острова Киу-Сиу, было солнечное утро.

Берега Японии ярко горели свежей зеленью, а голубое море нежилось и искрилось под горячими лучами солнца.

Выбрав удобный момент, Бромберг спустился на воду, определил курс и, уведя всех в каюту, опустился с кораблем под воду.

Полным ходом подошел он к Нагасакской бухте, великолепно защищенной от морского волнения, и стал ждать, выставив на поверхность лишь верхнюю часть наблюдательной трубки.

Часа два спустя со стороны моря к бухте подошел японский миноносец.

При его появлении Бромберг опустился вглубь, выждал некоторое время и снова поднялся для наблюдения.

Миноносец уже опередил их и теперь входил в бухту.

Снова опустившись вниз, Бромберг догнал миноносец и пошел следом за ним, под самой его кормой, наблюдая за ним через переднее окно и не отставая от него ни на шаг.

Так прошли они в самую глубь бухты, и Верлов снова приказал подняться вверх для наблюдений.

Глядя в наблюдательную трубку, он теперь прекрасно видел всю Нагасакскую бухту и город.

Чистенький и аккуратный, он живописно раскинулся по склонам береговых возвышенностей, кипя лихорадочной жизнью.

По другую сторону бухты виднелись доки и стояло несколько военных судов, два броненосца стояли, кроме того, посреди бухты, а вправо от доков зеленели берега полуострова Инаса, любимого места русских флотских офицеров, где помещались две русские гостиницы, которые держали две японки – Ои-сан и Омацу-сан.

Опытным взором Верлов сразу заметил, что десятка два минных катеров снуют около входа в бухту и спешно устанавливают мины.

– Дело дрянь! – проворчал он.

– В чем дело? – спросил Бромберг.

– А то, что коммерческие суда почти все уже выбрались из гавани и к вечеру выход отсюда будет совершенно закрыт.

– В таком случае не лучше ли нам выбраться отсюда сейчас? – спросила Вера.

– Ни за что! Хотя бы мне пришлось погибнуть, я не уйду отсюда до тех пор, пока не расправлюсь с тою богатой добычей, которую нашел здесь! – воскликнул пылко Верлов, у которого при виде броненосцев и крейсеров так и засверкали глаза.

– Я поддерживаю вашу решимость! – отозвался инженер. – Уж если громить, так громить до конца!

– Браво! – сказал Верлов. – Плохо только то, что я замечаю здесь присутствие двух подводных лодок! Ну да наплевать! Дождемся сумрака, а там ударим на врага! Или победим, или погибнем!

– Во всяком случае, наша гибель будет стоить Японии многих миллионов! – заметила Вера.

– Конечно! А пока давайте-ка спустимся на дно!

Винты заработали, и «Владыка» опустился на самое дно, на глубину семи с половиной сажен.

Друзья хорошо пообедали, осмотрели пушку, Бромберг снарядил четыре запасных мины, которых теперь стало девять, и все легли немного отдохнуть.

Часа в четыре Нянь-Си подала чай, и, напившись хорошенько, все стали ждать наступления сумерек.

Но вот, наконец, маленькие часы пробили семь.

В воде стало темнеть.

– Пора! – сказал Верлов.

– Подняться? – спросил Бромберг.

Верлов молча кивнул головой.

«Владыка» медленно поднялся для наблюдения, и Верлов еще раз оглянул в трубку бухту, уже подернутую вечерними сумерками, которые быстро надвигались на уставшую за день Японию.

– Вперед! – скомандовал Верлов. – Малый ход!

Прорезая медленно водяную глубь, «Владыка» осторожно стал подкрадываться к броненосцу «Сикомура».

Пройдя под самым килем одного из неважных крейсеров, он очутился пред темной массой подводной части броненосца.

Отскочив от переднего окна, Верлов пустил мину, и новый взрыв потряс тихую воду бухты.

– Еще! – крикнул Верлов, снова быстро заряжая минную пушку. – О, теперь вы у меня запляшете! Теперь-то я расправлюсь с вами так, что от вашего флота останутся лишь осколки!

И новая мина полетела в пробитый бок стального гиганта.

Если бы мстители могли теперь выглянуть на поверхность воды, они увидели бы необычайную картину колоссального переполоха в бухте и в городе, вызванного этими двумя взрывами.

Вся бухта вдруг зашумела, задвигалась, отовсюду раздавались крики ужаса, все на берегу бесновалось, кричало, бежало и выло.

Две подводных японских лодки нырнули в воду и понеслись к тому месту, где затонул только что броненосец.

Но они опоздали.

В одну секунду Верлов круто повернул руль и, описав в воде широкий круг, помчался к стоящему недалеко от «Сикомуры» броненосцу «Нитчи».

Его глаза метали молнии, он словно вырос и стоял у пушки, величественный и грозный, как бог мести.

– Тони!

Мина вылетела из пушки и врезалась в бок броненосца, а следом за ней полетела вторая и затем третья, взорвавшая крюйт-камеры.

Ужасный взрыв потряс воздух, над потонувшей в сумраке бухтой сверкнул огонь, взвилось целое облако дыму, и второй гигант, по примеру первого, грузно пошел ко дну, оставив на поверхности воды лишь щепки.

И снова быстрый поворот руля, и снова «Владыка» описал большую дугу, запутывая свой след.

– Теперь без разбора! – раздался громовой голос Верлова. – Малый ход! Стоп! Что-то стоит!

Убийственная мина снова полетела в корпус какого-то судна, и снова взрыв всколыхнул воду.

Теперь Верлов топил первых попавшихся, не разбирая, крейсер ли это, канонерка или миноносец.

Вверху царила паника.

В городе и на судах раздавались крики, стоны, проклятия, все метались как угорелые, не зная, что предпринять и чем прекратить ужасный разгром, принимавший какой-то фантастический характер.

Подводные лодки шныряли по всей бухте, но «Владыка» удачно ускользал от них, топя корабль за кораблем.

Это было форменное побоище, какого еще никогда не видел мир, и оно было тем ужаснее, что никто не знал, откуда ждать врага.

Верлов, опьяневший от боя, носился под водой, как метеор, всюду нося за собой смерть, наполняя бухту все новыми и новыми мертвецами.

Кроме двух броненосцев он успел пустить ко дну два крейсера и один миноносец.

Но вот его рука вдруг опустилась.

Мин больше не было, он истратил весь запас, и теперь подводному кораблю приходилось подумать о собственном спасении.

И надо было торопиться, потому что одна из подводных лодок наскочила наконец на «Владыку» и пустила в него мину, от которой он увернулся каким-то чудом, совсем не пострадав.

Да и на берегу опомнились.

Все береговые батареи вдруг загрохотали, осыпая наудачу бухту тяжелыми снарядами, создавая для «Владыки» с каждой минутой все более и более опасное положение, так как случайный снаряд неминуемо пустил бы его ко дну.

– Надо идти на авось, пользуясь темнотой! – решил Верлов. – Отойдем к берегу Инасы и там поднимемся на воздух! Там темнее!

Он быстро повернул руль и, дойдя почти до самого берега полуострова, поднялся на поверхность.

Все мигом выскочили на верхнюю площадку, и Бромберг нажал рычаги.

Широкие крылья гордо распустились, и «Владыка» стал быстро подниматься ввысь.

Но вдруг столб света крепостного прожектора осветил воздушный корабль, успевший подняться лишь на высоту тысячи футов над землей.

Словно сорвавшись с цепи, загремели береговые батареи, шрапнели перекрестного огня рвались и свистели кругом.

– Полный ход вперед! Будь что будет! – крикнул Верлов.

И воздушный корабль словно молния устремился к морю, летя под перекрестным огнем шести береговых батарей.

Они уже благополучно миновали линию фортов, когда один из снарядов ударил в корпус «Владыки» и пробил его насквозь.

Но теперь воды уже не было и «Владыка» выдержал рану, хотя, вероятно, что-то и было задето, так как машина стала работать медленнее.

– Приготовиться к аварии! Все может случиться! – крикнул Бромберг. – Надеть нагрудники и пояса.

Все, не исключая и Нянь-Си, быстро исполнили приказание.

И вдруг страшный треск разорвавшейся шрапнели раздался около них.

Бромберг как-то подскочил на одном месте и, схватившись за грудь, грохнулся мертвым на площадку.

Большое правое крыло воздушного корабля как-то странно задвигалось и весь корабль накренился.

– Бедный товарищ! – прошептал Верлов, кидая быстрый взгляд на убитого.

Нянь-Си словно ополоумела.

Несколько минут она молча, широко открытыми глазами, глядела на мертвеца, потом вдруг дико захохотала страшным, безумным смехом, и, прежде нежели Верлов и Вера успели прийти в себя, она схватила мертвеца своими маленькими ручками, подтащила его к краю площадки и вместе с ним ринулась вниз.

– Господи! – вырвался крик отчаяния из груди Веры.

Но было поздно.

Один Верлов судорожно бился за спасение своей и Вериной жизней.

Хотя теперь «Владыка» и вышел из сферы артиллерийского огня и несся теперь над темным морем, но полет его был неправильный, словно подстреленной птицы.

– Неужели же мы не долетим до Кореи! – проговорил взволнованно Верлов, у которого от одной мысли, что Вера может погибнуть, волосы вставали дыбом и кровь леденела в жилах.

Минуты казались ему часами.

Но хотя Вера была женщиной, однако она ни на минуту не теряла присутствия духа, стараясь своею бодростью поддержать Верлова.

– Мужайся! Не бойся за меня! Если мы погибнем, то вместе! – твердила она храбро, глядя на мужа.

– Ты не боишься?

– Кто? Я?

– Да.

– Нисколько! Я так уверена, что мы благополучно доберемся до материка, что во мне нет и тени страха! Я верю, что Бог не оставит нас! Смотри только хорошенько за машиной, а то с ней делается что-то неладное, – ответила она. – Ведь прошло уже больше часа, как мы покинули японский берег, а Корея должна быть совсем близка. Еще какой-нибудь час, а может быть, и меньше, и мы будем над твердой землей!

Прошло полчаса, прошел, наконец, и час, но корейских берегов еще не было видно в ночной темноте.

Но вот с «Владыкой» начало делаться что-то необыкновенное.

Полет его с каждой минутой делался все судорожнее и неправильнее, по всему было видно, что подбитое крыло действовало все хуже и хуже и что скоро наступит роковая минута.

Твердой рукой Верлов нажал рычаг спуска, и воздушный корабль пошел под уклон, спускаясь к морю.

– Зачем? Что ты хочешь делать? – тревожно спросила Вера.

– Спуститься, пока есть возможность, – ответил Верлов. – Уж если падать, так с меньшей высоты!

– Ты прав.

Они опустились так низко, что поверхность моря была от них не далее двух-трех саженей.

Больное крыло действовало с каждой минутой все хуже и хуже, и видно было, что критическая минута приближается.

И наконец она наступила.

Вверху раздался треск, крыло судорожно упало, и «Владыка» полетел в воду, грузно шлепнувшись своим корпусом о поверхность.

Одной рукой Верлов обхватил стан своей жены, а другой вцепился в поручень площадки.

Но «Владыка» еще не тонул.

Но хотя он и не тонул, однако надо было думать скорее о спасении, так как вода хлынула внутрь корпуса через два отверстия сквозной пробоины и шумно заливала теперь каюту и машинное отделение.

– Надо отплыть подальше от нашего дорогого «Владыки», а то при его потоплении образуется воронка и нас может затянуть! – быстро проговорил Верлов. – Идем, Вера! Но сначала простимся с нашим дорогим кораблем.

С этими словами он нагнулся и благоговейно поцеловал пол площадки.

– Прощай, дорогой товарищ! – сказал он дрогнувшим голосом. – Тебе обязан я всем, как и твоему покойному господину! И если мне суждено умереть, то я умру с гордым сознанием доведенного до конца мщения! Ура! Да здравствует Россия, моя дорогая родина!

И, подав руку жене, он сказал:

– В воду, за мной!

Соленая влага окружила их.

Благодаря нагрудникам они свободно держались на воде, не выпуская друг друга из рук.

А рассвет уже приближался.

XXXI. Эпилог

Но не суждено было погибнуть Верлову и Вере, хотя смерть, казалось, и висела над их головами.

Когда рассвело и солнце уже показалось из-за горизонта, осветив море своими багряными лучами, они, к величайшей своей радости, почти уже подплыли к берегу Кореи.

Недалеко от них мерно покачивалась рыбачья лодка, и кореец, уныло напевая свою песенку, глядел на сеть.

Верлов стал кричать, кореец, увидав в воде людей, быстро приблизился к ним со своей лодкой.

Минута… Верлов с Верой были уже в лодке, счастливые, хотя усталые и продрогшие до костей от четырехчасового пребывания в воде.

Вынув из кармана по счастью уцелевший кошелек, Верлов подал корейцу золотой десятирублевик.

Бедняк так обрадовался, что тут же в лодке стал отбивать земные поклоны благодетелю.

Верлов попробовал заговорить с ним по-русски и… о счастье!

Кореец хоть плохо, но все же говорил по-русски, объявив, что бывал часто в Посьете и в Новокиевском урочище.

– Где мы сейчас? – спросил Верлов.

– Недалеко от Гензана, – ответил кореец.

– А свез бы ты нас на русский берег, если бы я дал тебе еще три золотых? – спросил его Верлов.

– О, господин! Твоя шибко добрый! – радостно воскликнул кореец, у которого никогда в жизни не бывало в руках такого богатства.

– В таком случае вези нас сию же минуту. По пути мы купим в небольшой какой-нибудь деревушке чего-нибудь поесть.

Обрадованный кореец, ни слова не говоря, вытащил сеть, поставил парус, и, подгоняемая попутным ветром, легкая лодка помчалась к русским берегам.

И за всю дорогу кореец задал Верлову лишь один вопрос:

– Твая чаем тони?

– Катаясь на яхте, ветром загнало нас в море и опрокинуло яхту, – ответил ему Верлов.

Этот ответ вполне удовлетворил корейца, и он не нашел нужным расспрашивать дальше.

* * *

Прошло три дня.

Николай Саввич сидел в своей владивостокской квартире, читая последние телеграммы из Японии, приходя в восторг от описаний последних похождений воздушного пирата и удивляясь тому, что от Верлова так давно нет депеш, как вдруг дверь отворилась и на пороге комнаты предстали сам Верлов и Вера.

– Господи! Какими судьбами? – воскликнул пораженный и обрадованный Суравин. – А Бромберг, а Нянь-Си где?

– Мир праху их! – грустно проговорил Верлов, обнимая и целуя тестя.

Обняв дочь, Суравин запер дверь и стал расспрашивать Верлова о последних событиях.

Подробно и точно Верлов рассказал ему все по порядку.

И когда он кончил рассказ, все тяжело вздохнули.

– А знаешь ли, во что ты обошелся Японии? – спросил Суравин.

– Ну.

– Пока – в четыреста миллионов, считая потери в торговле и стоимость мобилизации.

– Знают там о нашей гибели?

– Нет. В Японии уверены, что воздушно-подводный пират на время притаился, и ждут с его стороны нового нападения.

– Ликвидировал ты наше богатство?

– Да. На имя твое положено в банк два миллиона, и драгоценностей осталось еще миллиона на три, – ответил Суравин.

Верлов удивился.

– Неужели возможно было сбыть во Владивостоке на такую сумму? – спросил он.

– Конечно, нет, – ответил Суравин. – Но я вызвал сюда из Америки по телеграфу одного знакомого американца-купца, и он закупил у меня один на миллион четыреста тысяч рублей.

* * *

Время шло.

Вера с мужем и Суравиным как ни в чем не бывало вернулись в Хабаровск, и их отсутствие не возбудило никаких подозрений.

Все знали, что Верлов с женой уезжали в свадебное путешествие, а Суравин жил до их возвращения во Владивостоке, где было, конечно, веселее, чем в Хабаровске.

В Японии еще около трех месяцев царила паника и продолжался отчаянный застой в торговле.

Чуть-чуть там не вспыхнуло всеобщее восстание, сменился кабинет и продолжалось военное положение.

Но пират исчез, словно канул в воду.

И страх мало-помалу улегся, и в конце концов все вошло в свою колею.

В боевом отношении Япония сильно обессилела и надолго потеряла свой вес в глазах великих держав.

Пожив с полгода в Хабаровске, Суравин и Верлов с женой возвратились в Россию, и их история так и осталась тайной до самого конца.

Очень жалел Верлов, что вместе с «Владыкой» погибли все чертежи и планы этого корабля, но делать было нечего.

– Я все-таки сделал свое дело! – часто говорил Верлов.

И, оставаясь наедине, они часто вспоминали былое время и свои похождения на Дальнем Востоке, вспоминая с грустью великого Бромберга, хорошенькую любящую Нянь-Си и преданного старого Чи-Най-Чанга.

На воле и в неволе

I

Рогачом прозвали его люди впоследствии, а пока он был маленьким, его никак не звали.

Вместе с другими дикими оленями он жил себе в глухой тайге, недалеко от Камчатки.

Хорошо было в тайге, хоть и опасно, но Рогач ничего не боялся, так как родители ревниво оберегали его от всяких опасностей.

Широко и далеко раскинулась по Сибири непроходимая тайга.

Столетние кедры, сосны, ели и другие хвойные деревья, а также лиственные дубы, ольхи и березы перемешались между собой, прикрывая своими зелеными вершинами землю от солнечных лучей.

Встанет солнышко – и тайга тихо, таинственно зашумит, так и кажется, что деревья что-то рассказывают друг другу.

На земле и в ветвях закипит жизнь.

Пойдут чирикать птицы, шарахнется по веткам быстрая белка, пробираясь к кедровым шишкам, весело начнет прыгать по деревьям темный красавец – соболь, стукнет носом дятел…

Изредка между деревьями осторожно прошмыгнет красно-огненная лисица, зорко выслеживая добычу, а гордый орел с небесной высоты громким клекотом огласит воздух, застыв неподвижно на месте и широко раскинув крылья.

Длинный осторожный хорек неслышно выползет из норки и юркнет в кусты, а белый, с черненьким хвостиком горностай испуганно пискнет на сосне, держа своими маленькими лапками шишку.

Пройдет день, скроется солнце, и бесконечная тайга окутается таинственным мраком.

И в ее глубине начинают раздаваться другие звуки.

Протяжно завоет где-нибудь голодный волк.

Упругими скачками пронесется между уснувшими деревьями грациозный хищный барс, и глаза его горят в темноте, как раскаленные угли.

А там, из самых темных дебрей тайги, вдруг раздастся грозное рычание царя тайги – тигра и хрипло пронесется между столетними великанами.

Испуганно заорет сова и понесется над деревьями, тараща свои большие светящиеся глаза, а косолапый медведь, зачуявший тигра, карабкается поскорее на дерево, спеша уйти от грозного врага.

Жутко в тайге.

Не слышно в ней человеческого голоса, потому что люди очень редко заходят вглубь тайги, а если и заходят, то идут большими партиями, чтобы отыскивать золотоносные места.

На севере тайга переходит постепенно в топкую тундру, покрытую мхом и мелким кустарником.

Летом тундра совершенно непроходима, и если бы смельчак забрался туда летом, он непременно утонул бы в этой глубочайшей трясине, прикрытой сверху лишь тонкой, обманчивой корой.

Только зимой появляются на ней гиляки со своими оленьими стадами, с которыми перекочевывают с места на место.

Но дикий сибирский олень живет в северной части тайги, где хищного зверя меньше и откуда зимой ближе до тундры, на которой под снегом остается большой запас мха.

Да и мошка меньше беспокоит там.

II

Хорошо жилось Рогачу.

Он был еще совсем молоденький, с наслаждением сосал молоко матери и только начинал учиться щипать траву.

Цвета он был белого, с небольшими черными пятнами, и на его лбу уже начинали подниматься две шишки, которые скоро должны были превратиться в развесистые рога.

Весело бегал он по тайге вместе со взрослыми оленями и такими же телятами, как он сам, резвился, прыгал и веселился, радуясь приволью и свободе.

На ночь все олени сбивались в кучу, и взрослые олени чутко стерегли свои семьи от хищных обитателей тайги.

И стоило только вдали показаться какому-нибудь врагу, как все стадо сбивалось в кучу, образовывая круг, внутри которого пряталась молодежь, а остальные грозно сгибали свои рогатые головы навстречу врагу.

И неприятель почти всегда отступал, боясь попасть на страшные рога.

Так жило стадо изо дня в день, и Рогач рос и креп на свободе.

Травы в тайге было много, чистой, ключевой воды – тоже; чего ж было еще желать большего?!

Сильно чесался лоб у Рогача, и он постоянно терся им о деревья.

Но вот однажды молодые рожки пробились наконец сквозь кожу и вылезли наружу, благодаря чему лоб сразу перестал чесаться.

Почувствовав на голове новое украшение, Рогач попробовал было даже бодаться, но старший олень так ткнул его рогом, что сразу отбил охоту затевать ссору со старшими.

Потешные рога вырастали у Рогача.

Они были маленькие, покрытые пушистой шерстью, и страшно зудели.

На некоторое время олени перекочевали в самые глухие дебри тайги. Там было безопаснее, и в этой чаще надо было подождать, пока у молодых оленей окончательно окрепнут рога и освободятся от пушистой шерсти.

Олени инстинктивно чувствовали, что в этот период жизни молодых оленей люди больше всего охотятся за ними.

В особенности сильно охотились на молодых оленей китайцы.

Молодые рога представляли для них очень большую приманку, потому что ценились в Китае очень дорого.

Молодые, кровяные рога, покрытые пушистой шерстью, называются пантами, а олени, у которых они растут, называются пантачами; китайцы очень ценят эти рога, употребляя их на приготовление дорогих лекарств.

Но охота на пантачей очень трудна.

Когда у оленей начинают расти молодые рога, они забираются в непроходимые чащи.

Охотник должен забираться тоже в глубокую тайгу, где так много опасностей.

Опасность грозит охотникам не только со стороны диких зверей, но и со стороны многочисленных разбойников, прячущихся в это время в тайге и подстерегающих счастливых охотников, которым удалось добыть драгоценные панты.

Увидит разбойник, что охотник возвращается с охоты, а за поясом у него висят дорогие панты, ну и нападает на охотника. Чаще всего нападает невзначай, из засады. Вот поэтому-то, благодаря всем этим опасностям, молодые панты ценятся еще больше.

Но Рогач ревниво оберегал свое новое головное украшение от людских глаз.

Как ни хотелось ему выйти из глуши тайги на привольные полянки, залитые солнечным блеском, как ни хотелось попастись на густой сочной траве, вместо того чтобы питаться невкусной травой, росшей в глуши под деревьями, осторожность все же пересиливала.

Да и отец с матерью строго следили за Рогачом и не позволяли ему выходить из чащи.

В этом отношении они были опытны, а отец Рогача в молодости сам чуть было не был убит охотником и помнит еще очень хорошо этот случай.

Скучно, конечно, было в глуши.

Мрачная тайга так сплела вершины столетних деревьев, что под ними было почти что совсем темно.

А между деревьями росли многочисленные кусты, образовывавшие иногда непроходимую чащу.

Но вот, мало-помалу, молодые рога оленей окрепли. Окрепли и рога Рогача.

Пушистая шерсть постепенно спала с них, а самые рога из нежных, кровяных стали твердыми, костяными.

И когда наступило наконец время, Рогач вместе с другими оленями покинул мрачные дебри тайги.

Стадо перешло на благодатные поляны, покрытые сочной, вкусной травой, залитые ярким блеском солнечных лучей.

Славно зажилось Рогачу.

Целыми днями бродил он со стадом, переходя с лужайки на лужайку.

От хорошей пищи он быстро пополнел, шерсть его стала блестящей, бока вздулись, весь он окреп.

Да и другие олени тоже понравились не хуже его.

Отец Рогача гордо похаживал между самками, оберегал стадо от врагов и громким криком оповещал каждый раз о грозящей опасности.

Он был чуток и исполнял свои обязанности очень строго.

А Рогач, глядя на него, подучивался, подготовляя себя к тому времени, когда и он вырастет и должен будет оберегать стадо.

Как-то раз Рогач услышал громкий крик самца-оленя.

Но только не своего отца, хозяина стада, а какого-то другого, и крик этот громко прокатился по угрюмой тайге.

Рогач видел, как его отец, старый олень, вдруг быстро поднял свою великолепную голову, вытянул красиво шею и пристально стал смотреть в чащу леса.

Крик повторился.

Это был грозный призыв к бою.

Старый олень сердито тряхнул своими широкими рогами, несколько раз нервно ударил копытом по земле и издал такой же воинственный, грозный крик.

Все восемь самок вздрогнули.

Они чувствовали, что сейчас должен произойти кровавый бой.

Конечно, какой-нибудь олень лишился своего стада.

Может быть, люди на охоте перебили всех его жен, может быть, у него отнял стадо другой, более сильный олень, и поэтому он бродил теперь по тайге, желая в свою очередь отбить стадо от другого оленя.

Случайно натолкнулся он на оленье стадо и вот теперь подходил к нему, вызывая старого обладателя на бой.

Старый олень сделал несколько шагов вперед и остановился, гордо подняв свою красивую голову.

Самки в испуге сбились в кучу с молодыми оленями и робко ждали, чем кончится поединок.

Пришелец снова закричал.

И старый олень ответил ему таким же призывным криком, словно приглашая его приблизиться.

Выглядывая робко из-за самок, молодой Рогач увидел сначала в чаще леса высокие раскидистые рога, а вслед за этим и самого их обладателя.

Это был крепкий стройный олень, с эластичными мускулами, крепкой шеей и тонкими изящными ногами.

Надменно приближался он к стаду, досадливо потряхивая рогами.

Старый олень ждал его, глядя ему прямо в глаза.

Вот новый олень сделал еще несколько десятков шагов вперед и вдруг остановился как вкопанный, не спуская глаз со старого.

Несколько минут противники пристально смотрели друг на друга, словно изучая один другого.

Потом, словно сговорившись, оба опустили низко головы, выставив вперед свои крепкие рога, и понеслись друг другу навстречу.

С треском стукнулись друг о друга их рога, и среди угрюмой тайги закипел смертный бой рассвирепевших соперников, в котором не признавалась пощада, так как один из дерущихся обязательно должен был упасть мертвым.

Глаза бойцов налились кровью.

Они то сталкивались рогами, то разбегались в стороны и снова налетали один на другого, стараясь поразить один другого ловким ударом.

Удары сыпались за ударами, отражались и снова наносились с удвоенной энергией и страшной силой.

Рога противников трещали.

По временам от крепких рогов летели отломанные куски.

Иногда, в припадке ярости, противники хватали друг друга зубами, и целыми клочьями отлетали куски окровавленного мяса.

Хриплые крики вылетали из груди.

Но вот молодой олень вдруг быстро отскочил в сторону, отбил направленный в него удар и изо всей силы ударил старого оленя левым рогом в левый бок.

Алая кровь брызнула из раны.

Удар был так силен, что раненый олень не устоял на ногах и тяжело грохнулся на землю, не будучи в состоянии предотвратить второго удара.

С удвоенной силой новый олень снова ударил его рогами, прорвав в нескольких местах бок врага.

Голова старого оленя свесилась.

Кровь сильными струями хлынула из ран, язык высунулся, глаза стали стеклянными, тусклыми. Жизнь отлетела от старого оленя.

Победитель выпрямился, гордо поднял голову, закинул рога и закричал на всю тайгу, возвещая этим криком свою победу.

Удивительно одно! Самки совершенно равнодушно отнеслись к убийству их старого хозяина. Оповестив тайгу о своей победе, новый олень подошел к стаду и как ни в чем не бывало занял место убитого.

Потоптавшись на одном месте, самки разбрелись и принялись мирно пастись на траве, а гордый победитель чутко стал прислушиваться, остерегая от неприятеля вновь приобретенное стадо. Рогач очень боялся нового оленя.

Победитель держал себя с самками очень ласково, но молодых самцов недолюбливал. Он боялся, вероятно, что они могут отомстить ему, когда подрастут, и поэтому частенько угощал их ударами своих рогов.

Между тем лето и осень прошли и наступили заморозки.

Все оленье стадо мало-помалу подвигалось к северу, по направлению к Ледовитому океану, на тундры.

Здесь с наступлением морозов можно было свободно ходить и было много вкусного мха.

Рогач живо научился добывать его из-под снега.

Бьет, бывало, и бьет копытами по снегу, пока не разгребет его до самой земли, очистит кусочек земной поверхности, покрытой мхом, и ест, сколько его оленьей душе угодно.

Выест один кусок, примется за другой.

Так в трудах и проходит весь день.

А когда наступить вечер, стадо выберет себе местечко побезопаснее, откуда видно и слышно на далекое пространство, ляжет на снег, прижавшись одни к другим, и заснет.

Только самец не спит, а лишь чутко дремлет и, чуть заслышит где-нибудь опасность, сейчас же разбудит всех.

Мало-помалу к такому сторожкому сну привыкали и молоденькие самцы и стерегли все стадо.

Не думал и не гадал наш Рогач, что беда уже подстерегает его и многих других.

III

Однажды, после трудового дня, все стадо улеглось спать.

Ночь прошла уже наполовину, когда старый олень вдруг встрепенулся и сильно потянул носом воздух.

Встрепенулся и Рогач.

Его нос тоже уловил какой-то странный и хотя незнакомый, но страшный запах, и тонкий слух различил какие-то неясные звуки.

Что бы это могло быть?

Но вот звук повторился, и сторожевой олень громко вскрикнул тревожным голосом, от которого моментально вскочили на ноги все самки и молодежь.

Теперь уже и Рогач понял ужасную опасность, понял, что к ним приближается гроза тайги, страшный тигр.

Не было сомнения в том, что зверь учуял слабых оленей и теперь быстро приближался к ним.

Моментально все стадо встрепенулось, самец поднял свою гордую голову, закинул назад рога и вместе с остальными понесся по тундре, словно стрела, пущенная из туго натянутого лука.

А сзади до них доносился яростный рев разъяренного животного, и расстояние между тигром и оленями все уменьшалось.

Олени летели вперед как птицы, едва прикасаясь к земле своими стройными, легкими ногами.

Рев раздался за самыми их спинами, тигр сделал последний, ужасный скачок, и одна из отставших самок упала, обливаясь кровью, под страшным ударом тяжелой лапы хищного тигра.

Как раненый, крикнул самец, заметив гибель одной из своих подруг, но о сопротивлении нечего было и думать.

Стадо продолжало скакать куда глаза глядят, не обращая внимания даже на то, что тигр давно прекратил преследование.

С перепугу бедные олени и сами не заметили, как выскочили на площадь, на которой было разбито кочевье тунгусов.

Вокруг юрт (кибиток) паслось стадо домашних оленей, глядевших теперь изумленно на своих диких собратьев.

Увидав диких оленей, тунгусы выскочили из юрт, наскоро словили в стаде нескольких оленей и помчались за дикими оленями.

Дикие олени поздно заметили опасность и кинулись было наутек, но не тут-то было.

Убегая от тигра, они ведь сделали по крайней мере верст двадцать пять и теперь были измучены и усталые, тогда как их преследователи сидели на свежих домашних оленях, скакавших за ними бодрым скоком и приближавшихся к ним все больше с каждой минутой. Одышка и усталость брали свое.

Вот в воздухе взвился аркан и со свистом обвил молодую шею Рогача, свалив его на землю.

Дыхание сперлось.

Рогач не видел дальнейшего преследования и испуганно смотрел на окружавших его людей, которые весело кричали что-то, махали руками и хлопали его по шее и бокам.

Спустя несколько минут его освободили от аркана, надели на шею петлю вроде недоуздка и повели в кочевье.

Тунгус, к которому он попал, остался им очень доволен и, глядя на него, повторял:

– Самец! Хороший олень! Как же тебя назвать? Ну, будь ты Рогачом. У тебя рога будут хорошие.

С этого дня он и получил свою кличку.

Дни шли за днями.

Сначала Рогача держали на привязи, потом его загнали в загородку и пустили к нему двух самок, с которыми Рогач сдружился очень быстро.

Есть ему приносили тунгусы, и через месяц Рогач совершенно забыл о своей неволе, убедившись, что в плену живется не так-то скверно.

К тому же в его загородку пригнали еще трех самок и, значит, веселое общество еще увеличилось.

Наконец в один прекрасный день Рогач заметил, что ворота в загороди совсем открыты. И странно, когда он выскочил на свободу и убедился в том, что за ним никто не гонится, он как-то ошалел.

Сначала он весело и звонко закричал, приглашая своих самок удрать поскорее от людей и жилья. Но самки не слушались и остановились недалеко от общего стада.

Рогач пробежал с версту, убедился в том, что за ним никто не следует, и почувствовал скуку, с которой никак не могло совладать его сердце, когда-то вольное и дикое, а теперь порабощенное.

Он остановился.

Несколько минут постоял, посмотрел и… медленно пошел к своим собратьям, не желавшим свободы.

С этого дня Рогач стал ручным оленем.

К людям он привык, перестал их дичиться и мирно пасся с общим большим стадом, перекочевывая со своими хозяевами по тундре с места на место.

Он окреп, рога его выросли совсем и разветвились, давая ежегодно по одному новому ростку.

Рога у него росли интересно.

Когда они были еще совсем молодыми, они были очень нежны, пористы и словно пропитаны кровью.

А сверху они были словно обтянуты кожицей, на которой рос нежный желтенький пух.

Тунгусы не льстились на молодые рога.

Это только китайцы очень ценят такие молодые рога и называют их пантами, добывая их на охоте в непроходимых дебрях.

Когда у оленя растут новые рога, он еще не может защищаться, и поэтому уходит далеко в тайгу, где его очень трудно найти.

Поэтому такие рога очень трудно добыть и они у китайцев ценятся очень высоко и употребляются для каких-то снадобий в медицине.

Конечно, если бы не тигр, так Рогач никогда бы не наскочил на людей, но хищник загнал его в неволю.

Но тунгусы – не китайцы и не ценят молодых рогов, так как не хотят убивать оленей только ради того, чтобы овладеть их рогами.

Рогач тихо и мирно зажил среди людей.

Каждый день тунгуски приходили в стадо, доили самок и уносили с собой молоко для питья и приготовления сыра и разных кушаний.

Рогач ничего не имел против этого и спокойно смотрел, как женщины доят его подруг.

Когда он окончательно окреп, его начали понемногу приучать к работе, то есть к верховой езде.

Когда молодой тунгус в первый раз вскочил на его спину, Рогач страшно бился, стараясь сбросить с себя непрошеного седока, брыкался, даже падал на землю, но удары плети скоро покорили его.

Мало-помалу он привык и не выкидывал уже никаких штук, когда на него садились люди.

К запряжке он привык тоже довольно скоро.

Летом их никогда не запрягали, потому что у тунгусов нет колесных экипажей и телег.

Только зимой оленей запрягают в длинные, легкие санки, называемые партами, и олени бодро и быстро скачут с ними по снегу.

Что бы делал тунгус без оленя?

Олень ему и пищу дает, и шкуру для одежды, и мясо для питания, и лошадь собой вполне заменяет.

А за это тунгус любит оленя и заботится о нем, как о собственном ребенке.

Привольно жилось Рогачу.

Один только раз познал он горе.

Как-то раз в стадо пришел хозяин со своим старшим сыном.

Они долго о чем-то разговаривали, затем поймали одну из самок Рогача и, не обращая внимания на ее крик, поволокли ее к юртам.

Обозлился Рогач, обидно стало ему за свою самку, которую уводили от него так бесцеремонно.

Склонил он свои ветвистые рога и бросился на хозяев, желая отбить свою подругу, но на него посыпались такие удары плети, что он не вынес и обратился в бегство.

Тунгусы подвели самку к юрте, связали ее, повалили и на глазах всего стада перерезали ей горло.

О, как тоскливо закричал Рогач, когда увидел алую струю крови, брызнувшую из нежного тела.

Но горе скоро забылось.

У Рогача оставалось еще большое стадо, и он не долго оплакивал свою преждевременную потерю.

Самку выпотрошили, сняли с нее шкуру, а мясо положили в котел.

Шкуру взяли женщины, высушили ее, выдубили и принялись шить из нее кухлянку (рубаха из оленьей шкуры).

Прошло лето, наступила зима.

Рогача и нескольких других оленей запрягли в нарты, на которых были сложены юрты и весь домашний скарб, и тунгусы отправились далее, отыскивать места, где больше мхов и где привольнее оленям.

Тихо и спокойно шествовал Рогач, таща за собой сани.

Перекочевали на новое место, и жизнь снова потекла как прежде.

Новое место оказалось прекрасным пастбищем.

Это было открытое место, тундра, вся покрытая пушистым мхом.

Но только то было плохо, что мох этот был покрыт толстым слоем пушистого снега.

Несмотря на то что мха не было видно, тунгусы прекрасно знали, что он здесь есть, так как за десятки лет хорошо изучили всю тайгу.

Летом к этому месту тайги нельзя было бы подобраться, потому что в этих местах была непроходимая топь, но, когда мороз сковывал землю и болото становилось твердым, люди свободно добирались до самых непроходимых мест.

Зимой тайга приветливо отворяла людям двери и впускала их туда, куда им не было доступа летом.

Хорошо почувствовал себя Рогач на новом месте.

В первый же день все стадо разбрелось по огромной поляне и усердно принялось добывать себе пищу.

А пищу было не так легко искать, как летом.

Теперь приходилось разрывать копытами снег, и, лишь откинув его, можно было добраться до пушистого мха.

Но оленям такая работа казалась нетрудной.

Тунгусы разбили свои кибитки и успокоились, а олени разбрелись по полям и принялись за работу.

Зима стояла холодная, суровая.

Но ни Рогач, ни остальные олени не чувствовали холода, так как к зиме их старая, короткая шерсть вылезла и ее заменила длинная, пушистая шерсть, великолепно предохранявшая тело от самых сильных морозов.

Рогач гордо бродил среди своего стада, поминутно обнюхивая воздух и прислушиваясь, чтобы убедиться, не грозит ли стаду откуда-нибудь опасность.

А опасностей было много.

Голодные волки только и ждали подходящей минуты.

И стоило молодому теленку лишь отбиться далеко от общего стада или зайти, избави боже, в тайгу, как волки тотчас же набрасывались на него.

Но Рогач старался держать всех в строгости.

Чуть только начнет какой-нибудь теленок или самка отбиваться от стада, как Рогач тотчас же спешил туда и рогами подгонял отставшую к общему стаду.

На ночь олени сбивались в особую загородь, которую для них приготовили тунгусы.

В общей куче было теплее и безопаснее, так как хищные звери боялись заходить в загородь.

Как ни слабы были сами по себе олени, однако в общей массе и они могли дать хороший отпор. Рога их достаточно были крепки, чтобы пробить бок любому животному и отвадить голодного хищника.

Впрочем, в тайге были и такие хищники, которые не обращали никакого внимания на крепость оленьих рогов.

К числу этих хищников принадлежали тигры и барсы, эти грозные властители бесконечной сибирской тайги.

Барсы были слабее и трусливее, но тигры вели себя так, как будто не боялись ничего.

В особенности зимой, когда они были голодны.

Рогач чутьем узнавал приближение этих врагов, и лишь только узнавал это приближение, как поднимал громкий, тревожный крик.

Тунгусы хорошо понимали этот крик, они знали, что Рогач зовет их на помощь, и, когда по тундре проносился этот тревожный крик, все кочевье вооружалось и спешило к стаду.

И хищнику волей-неволей приходилось удаляться.

Не мог же один тигр идти против нескольких десятков вооруженных людей.

Тогда начиналась охота.

Тунгусы, прихватив с собой собак, пускались по следам хищника и или отгоняли его очень далеко от места стоянки, или возвращались домой с убитым хищником.

Дома, завидя убитого тигра, Рогач приходил в неистовство.

Оп метался по стаду, бил копытами сердито о снег, храпел и грозно мотал головой.

А у тунгусов в таких случаях начинался праздник, потому что убитый тигр давал большую прибыль, которая впоследствии делилась между всеми участвовавшими на охоте.

Самая шкура тигра продавалась не дешевле ста рублей, да и другие части стоили немало.

Тигровая туша, без шкуры, черепа и когтей, продавалась обыкновенно китайцам.

Китайцы верили в то, что кто поест тигрового мяса, тот будет очень храбрым, а кто съест тигровое сердце или печень, тот будет не менее отважен, чем сам тигр.

И поэтому тигровые туши продавались обыкновенно китайским войскам.

Сердце и печень съедались офицерами, а мясо поедали простые солдаты.

Туша продавалась китайцам обыкновенно рублей за сорок, пятьдесят, а то иногда и дороже.

Полтораста рублей для бедных тунгусов было большим подспорьем. В таких случаях они отправляли в ближайший город несколько нарт и закупали все необходимые для тунгусской жизни предметы и продукты.

Время шло.

Однажды ночью стадо мирно спало в загороди, а Рогач чутко дремал, лежа с краю и поминутно поднимая голову при малейшем шуме.

Ночь была тихая, светлая, полный месяц стоял высоко на небе и обдавал землю мягким серебристым светом, зажигая снежинки разноцветными огнями.

Дивно красиво было на тундре.

Далеко на горизонте желтой лентой, уходящей вдаль, чернела угрюмая, бесконечная тайга.

Время от времени из ее глубины раздавался звериный вой, и Рогач тотчас же поднимал голову и сердито тряс рогами.

Но вот он увидел, что по снегу, прямо к загороди, кто-то мчится что есть духу.

Это было что-то маленькое, а за этим маленьким летело другое существо, побольше.

Моментально Рогач вскочил на ноги и испустил тревожный крик.

Не прошло и полуминуты, как все стадо сбилось в кучу и образовало круг.

Олени наклонили головы и выставили вперед свои ветвистые рога, приготовились встретить врага и дать ему надлежащий отпор.

Телята были загнаны в середину круга и стояли там кучей, оглашая воздух пугливым мычанием.

А странные звери все продолжали нестись прямо-прямо к загороди.

Рогач стал как раз в том месте круга, на которое неслись звери.

Скоро Рогач узнал обоих зверей.

Передний зверь был ни больше ни меньше как заяц, за которым гнался голодный волк.

Рогач часто встречал в тайге серых зайцев и прекрасно понимал, что их нечего бояться.

Остальные олени тоже инстинктивно понимали это, и поэтому все внимание оленей было сосредоточено на волке.

Бедный косой заяц!

Беззащитный, слабый, он спасался от своего грозного врага, стараясь скрыться от него хоть в оленьем стаде.

Он знал, что олени не сделают ему вреда, да и страх перед волком был слишком велик.

Не помня себя, заяц юркнул под палку изгороди и ринулся прямо под ноги Рогачу.

Но Рогач не обратил на него никакого внимания.

Налитыми кровью глазами он следил за волком.

По-видимому, волк был слишком голоден, а исчезновение добычи окончательно взбесило его.

Увлеченный погоней, он забыл всякую предосторожность.

Одним скачком перепрыгнул он через изгородь, на секунду приостановился, испустил яростный вой и сделал огромный скачок, думая перескочить через оленьи рога и обрушиться на спину Рогача.

Но Рогач не дремал.

Лишь только волк очутился над его головой, Рогач изо всей силы мотнул вверх головой и его крепкие рога вонзились в волчье брюхо.

Раненый волк упал на землю, обагрив ее своею кровью, пытаясь подняться.

Но не тут-то было!

Все олени мигом набросились на общего врага, нанося ему удар за ударом. И удары сыпались на волка до тех пор, пока он, весь изорванный рогами, не остался совершенно недвижимым.

Убедившись в том, что враг убит, Рогач гордо поднял свою голову, тряхнул окровавленными рогами и издал торжественный, победный крик.

A бедный заяц, дрожа всем телом, ни жив ни мертв сидел на земле между телятами.

Ведь он боялся решительно всех и теперь, спасшись от волка, уже сомневался в своей безопасности среди оленей.

Рогач медленно прохаживался среди стада и заметил наконец зайца.

Но он не тронул его, а так, полушутя, полусерьезно, наклонил над ним свои рога, как бы говоря:

– Ну, братец, спасся, и довольно! А теперь убирайся, потому что все же ты не олень, а заяц, а зайцам среди оленей быть не полагается!

Бедный заяц, казалось, понял мысль Рогача.

Он повел ушами, весь съежился, сделал несколько боязливых скачков и выбрался за изгородь. Тут он посидел некоторое время, как бы обдумывая план дальнейшего бегства, и не спеша поскакал по направлению к тайге.

Рогач подошел к убитому волку и рогами отбросил его за изгородь.

И только проделав это, он окончательно успокоился и лег снова на землю, чтобы еще подремать.

Опасность миновала, и все стадо снова заснуло мирным сном.

Но в другой раз дело кончилось плачевно.

Был день, и все стадо мирно бродило по тундре, разбивая копытами снег и доставая из-под него пушистый мох. Рогач важно похаживал среди самок и тоже бил снег копытами, как вдруг из тайги донесся легкий хруст.

Тотчас Рогач насторожился и вперил в тайгу тревожный взор, нервно обнюхивая воздух.

Вот хруст повторился. В этот день олени паслись почти около самой тайги.

Рогач поднял свою красивую голову и вдруг испуганно задрожал, увидав среди деревьев страшную, красивую желтую шкуру, украшенную черными полосами.

Это был царь темной тайги, страшный красавец тигр.

Этот зверь не боялся оленьих рогов, и Рогач инстинктивно сознавал это.

Рогач закричал громко и протяжно.

Все стадо как сумасшедшее бросилось бежать куда глаза глядят. Рогач теперь несся впереди всех, желая поскорее увести стадо от опасности.

Грозный рев тигра раздался за ними, и страшный хищник огромными скачками понесся за стадом. Вот он нагнал заднюю самку, могучим прыжком вскочил ей на спину и свалил на землю, ударив могучей лапой.

Затем он перекинул свою добычу через спину и спокойно понес ее в тайгу, даже не оглянувшись на остальных оленей.

Рогач поднял отчаянный крик.

Сбежались тунгусы и вскоре нашли следы, по которым сразу поняли, кто нападал на стадо.

Забили тревогу, все кочевье вооружилось, и тунгусы, забрав собак, отправились в тайгу.

Но на этот раз людям не удалось найти хищника. Почувствовав погоню, он ушел слишком далеко со своею добычей, и никакие поиски не привели ни к какому результату.

Вот таким-то опасностям подвергался в тундре Рогач и пасомое им стадо.

Счастье, что тигров в тундрах и в тайге было все-таки мало.

Постепенно, день за днем, проходила долгая сибирская зима. Солнышко стало греть сильнее, снег понемногу начинал таять.

Зашевелились тунгусы.

Теперь надо было выбираться из тундры на верхние, летние места.

Останься они здесь еще на полмесяца, все погибли бы в бездонной топи тундры. Поэтому кочевье задвигалось.

Кибитки были сняты и вместе с другими пожитками уложены на нарты, многих оленей, в том числе и Рогача, запрягли в нарты, и кочевье тихо двинулось в глушь.

По временами тунгусы делали остановки, чтобы дать подкормиться оленям, и затем снова пускались в путь, стараясь уйти из тундры до наступления окончательной оттепели.

Недели через две тундра осталась позади, а вскоре после этого тунгусы добрались до места своей прежней стоянки.

А весна все сильнее и сильнее пробивалась сквозь зимний покров. Весело зажужжали повсюду ручьи, мало-помалу тайга снова наполнилась пернатыми обитателями, в ветвях столетних исполинов закипела жизнь, раздалось веселое щебетание.

У Рогача и у других оленей зимняя шерсть стала высыпаться, заменяясь новой, короткой и легкой летней шерстью.

С появления весны олени повеселели. Теперь для них наступали привольные дни с вкусным, сочным свежим кормом.

Рогач с каждым годом старелся, защищал своих самок и иногда дрался отчаянно с другими самцами.

Он был очень чуток, и поэтому тунгусы дорожили им.

И когда они замечали, что вырастал лишний самец, который своим озорным поведением не давал старику покоя, они убивали молодого.

А Рогач оставался по-прежнему хозяином.

Так проходили дни, месяцы и годы.

Но вот наконец Рогач стал уже совсем стариком. Силы его слабели с каждым днем, и он по целым дням лежал на траве, погруженный в сладкую дрему.

Он уже не мог ходить в запряжке, чутье его мало-помалу пропадало.

– Зарезать его! Хоть мясо-то его впрок пойдет! – сказал однажды его хозяин.

Но семья хозяина заступилась за Рогача.

– Он всю жизнь свою прослужил нам, а ты его хочешь резать! Оставь его, пусть живет и умрет на свободе, – сказала жена хозяина.

И ее просьба решила участь Рогача.

Рогач остался при стаде.

Но все же ему пришлось уступить свое первенство.

Он не особенно обиделся, когда его место заменил другой, молодой олень.

Старость заставила Рогача помириться.

Он совершенно перестал драться, и новые хозяева стада, молодые самцы, не трогали его.

И он дожил до глубокой старости, пасясь на зеленых лугах.

Он любил эти луга, сжился с ними, сросся с их простором.

Лежа на зеленой траве, оп тихо пережевывал жвачку и глядел кругом себя, любуясь и небом, и зеленью, гущей лесов и резвыми речонками.

Рябчик

I

Было еще темно, когда долгий, уныло-однообразный гудок прорезал сонный воздух и, словно гвоздем, засел в нем.

Резкий, непрерывный звук его точно сверлил все попадающееся на пути, проникал сквозь стены жилищ, забирался под одеяла спящих, вливался в сонные уши и сверлил, сверлил без конца.

Он был до того надоедлив, что люди волей-неволей начинали шевелиться, сбрасывали одеяла и вскакивали на ноги, ругаясь и почесываясь.

Так неприятно было переходить от крепкого сна к тяжелой действительности.

Когда спустя несколько минут последний звук оборвался в воздухе, в поселке шахтеров один за другим засветились огни.

Черный поселок, покрытый каменноугольной пылью, вдруг ожил и зашевелился, готовясь к тяжелому трудовому дню.

Сенька Чеботарев, по прозвищу Рябчик, четырнадцатилетний парнишка, с умным, выразительным лицом, покрытым следами оспы, один из первых вскочил на ноги и, позевывая, стал одеваться.

Умывшись, он поставил на керосинку жестяной чайник и разбудил отца.

Забойщик Иван Чеботарев сначала долго мычал, отмахивался спросонья рукой, но Рябчик теребил его так настойчиво, что победил, наконец, его сонливость и заставил подняться на ноги.

Он долго фыркал, плеская водой в лицо и поливая голову, не спеша вытерся, облекся в черный от каменноугольной пыли шахтерский костюм и сел к столу пить чай.

Иван Чеботарев был вдовец и жил с единственным сыном, Сенькой, с которым и работал в одной шахте.

За чаем перекинулись парой-другой слов, потом каждый сунул в карман по ломтю черного хлеба и куску вареной печенки, оставшейся от вчерашнего обеда, и, когда второй гудок прорезал воздух, оба вышли из дому и направились к надшахтенной постройке шахты № 1, вырисовывавшейся в сумраке, словно гигантское чудовище.

Стоял конец октября, на дворе было сыро и холодно, до света оставалось около часа.

По улице безмолвно двигались к шахте рабочие, в одиночку, парами и небольшими группами, с кирками, лопатами и ломами на плечах.

II

Перед спуском Иван и Рябчик получили уже зажженные предохранительные лампочки системы Вольфа и вместе с партией очередных подошли к шахте.

Это был огромный колодец, глубиною в сто саженей и шириною в семь аршин, укрепленный крепкими срубами, в котором сверху вниз и обратно быстро двигались две клети подъемной машины, поднимая и опуская людей и вагонетки с каменным углем.

Подъемная машина как бы соединяла два совершенно различных мира: один – надземный, живой и солнечный, другой – подземный, погруженный в вечный мрак, полный тьмы и молчания.

– Входи!

Дверь клети подъемной машины отворилась, и в нее вошло двадцать очередных.

Снова лязгнула захлопнутая дверца, брякнул звонок, и, повинуясь руке опытного машиниста, невидимого в своем машинном отделении, клеть с быстротой пассажирского поезда полетела в пропасть.

Рябчик был не новичком и давно уже привык к подъемной машине.

Он уже не испытывал, как в первое время, головокружения и чувства тошноты при спуске.

При тусклом свете лампочек быстро мелькали стены шахты, дворы верхних ярусов.

В этой шахте было три яруса. Два верхних, в которых каменноугольный пласт был уже выработан, были заброшены, и теперь работы производились лишь в самом нижнем, на глубине ста сажен от поверхности земли.

Но вот машина замедлила ход и мягко остановилась.

Когда Рябчик с отцом выскочили из клети в так называемый двор, их обдало настоящим проливным дождем.

Это падала со ствола шахты вода, просачивавшаяся сквозь срубы. Она падала на дно шахты, откуда ее все время выкачивали на поверхность земли особыми насосами.

Сюда же, во двор, спускалась сверху большая труба, через которую в главную галерею накачивался свежий воздух.

Эта свежая струя, проходя по подземным галереям, вытесняла из них дурной, спертый воздух и выбрасывала его на поверхность через другую шахту, образуя таким образом во всех галереях довольно сильный сквозной ветер.

Только благодаря этому на такой страшной глубине не была чувствительна жара и духота.

Нижний «двор» представлял собой большую пещеру, от которой начиналась главная продольная галерея. От главной продольной в стороны вели боковые галереи, выходившие в параллельные продольные и так далее, образуя под землей целую сеть подземных улиц и переулков.

Стены и потолки всех галерей были укреплены брусьями, а по главным продольным – проведены были рельсы.

По ним то и дело во двор катились вагонетки, наполненные углем.

Тут их вкатывали в клеть, поднимали на поверхность и потом на самый верх подшахтенной постройки, откуда сбрасывали в завалы, то есть огромные кучи, где девочки и мальчики очищали уголь от камней и кусков земли.

Отряхнувшись от воды, Рябчик не пошел за отцом.

Каждый раз, как он спускался в шахту, он прежде всего заходил в подземную конюшню, вход в которую был устроен прямо из двора.

Тут, в этой конюшне, скудно освещаемой несколькими лампочками, стояло десятка два лошадей, подвозивших к подъемной машине вагонетки с углем.

Рябчик любил и жалел этих животных, которым уже не суждено было увидеть солнечного света.

Их спускали сюда навсегда, и они работали под землей до тех пор, пока не приходили в окончательную негодность.

От работы в вечной темноте бедные животные обыкновенно скоро слепли, и, когда их, искалеченных, обессиленных и обезноженных, поднимали, наконец, из шахты, их глаза уж не радовались блеску солнечных лучей.

Рябчик вошел в конюшню, роздал нескольким свободным от работы лошадям по кусочку хлеба, потрепал их по мокрым шеям, сказал каждой из них по ласковому слову и вышел из конюшни.

Вдогонку ему раздалось легкое ржание благодарных животных.

«Ишь, чувствуют! Вот же и скотина!» – подумал Рябчик, улыбаясь.

И он, подняв лампочку в уровень с головой, зашагал по главной галерее.

III

Забой (то есть место, где ломают уголь), в котором работал Рябчик, был самый дальний и очень низкий.

В то время как в других местах пласт каменного угля доходил до трех аршин толщины, в этом забое толща его не превышала аршина.

Поэтому и работать здесь было много труднее.

В низком забое приходилось работать, лежа на спине или на боку, черная пыль падала на лицо и залепляла глаза.

Когда шахтеры-забойщики наламывали достаточное количество угля, саночники нагружали его на санки и, впрягаясь в них, вытягивали на четвереньках в более высокую галерею, там перекладывали на тачки и катили дальше, до галереи, по которой уже шли рельсы.

Тут уголь перегружался на вагонетки и на лошадях подавался дальше.

Чем ближе подходил Рябчик к своему забою, тем сильнее чувствовалась жара и духота. Здесь, в дальнем забое, вентиляция почти не действовала, и температура была так высока, что шахтеры работали, сняв рубахи.

Каменноугольная пыль покрывала сплошным налетом тело и лица, делая их похожими на негров.

Не доходя забоя, Рябчик встретил Мишку Глазова.

Оба они работали в качестве саночников в этом забое и дружили как под землей, так и на поверхности земли.

Мишка был крепкий пятнадцатилетний мальчик, на вид угрюмый, но на самом деле добродушный, очень смешливый и решительный в трудных обстоятельствах жизни.

Мишка трудно сходился с товарищами, но когда сходился, то привязывался к человеку всей душой.

Мальчики поздоровались и пошли к забою.

Сначала шли не сгибаясь, потом согнувшись, и наконец, полезли на четвереньках.

В мрачном низком забое уже кипела работа.

Сбросив куртки, Иван Чеботарев и четверо товарищей-шахтеров, лежа скорчившись на спинах и боках, молча колотили кирками по каменноугольному пласту, отбивая куски черного минерала.

Пять лампочек тускло освещали низкую пещеру, шириною в пять-шесть сажен.

Мальчики сбросили куртки, подвязали толстые кожаные наколенники, надели грубые рукавицы и принялись за работу.

Это был тяжелый, поистине каторжный труд, о котором не имели понятия люди, работающие на поверхности земли.

Нагрузив санки, мальчики впрягались в лямки и вытаскивали их на четвереньках, возвращались, снова грузили и снова тащили.

Пот лил с них градом, тела сразу покрывались черным налетом.

Вытянув десяток санок, они выбрались из забоя и присели отдохнуть, разминая усталые члены.

– Мочи нет! – проговорил Рябчик, растягиваясь во всю длину на черном полу. – Так все кости и ломят.

Мишка усмехнулся.

– Мочи нет? А ты бы до революции поработал! – ответил он. – Теперь мы вон восемь часов работаем, а тогда десять, а то и больше. А чуть что – по морде! Отец то мне рассказывал.

В его полудетском голосе зазвучали злобные нотки.

– Били штейгеры, били смотрители! Чуть не так – штраф, да в зубы! А то и с работы долой. Получай расчет и ступай по миру!

– Что и говорить! – вздохнул Рябчик. – А Николая Чурилина помнишь?

– По миру со всей семьей пошел!

История с шахтером Николаем Чурилиным была памятна всем.

Собственно говоря, это была одна из многих самых обыкновенных историй дореволюционного времени, когда каждый рабочий был рабом предпринимателя-хозяина, когда бесправный забитый человек не знал, где искать защиты, не смел пикнуть из боязни потерять с таким трудом зарабатываемый кусок хлеба.

Николай Чурилин работал в забое, когда случился обвал.

Ему раздробило обе ноги, и он на всю жизнь остался калекой.

Подавал в суд.

Но хозяин выставил адвоката. Собственно говоря, в обвале был виноват инженер, но адвокат доказал, что виноват Чурилин, не так будто бы подкалывавший глыбу, а барский суд согласился с ним и отказал Чурилину в иске.

Чурилин перенес дело в окружной суд. Там снова ничего не вышло. Надо было переносить в сенат.

А время шло. Последние пожитки пошли к старьевщикам, наступили дни ужасного голода.

Вот тут-то хозяйский адвокат и предложил:

– Хочешь – триста рублей отступного? Все равно ничего не добьешься. А триста рублей – деньги! Когда еще сенат рассмотрит дело, а до тех пор с голоду сдохнешь.

Махнул рукой Чурилин и подписал бумажку, что, дескать, все сполна за увечье получил и хозяином премного доволен.

Проела семья деньги и пошла по миру.

Вот про этот случай и вспомнил Рябчик.

– Кабы не социальное обеспечение, так и по сию пору сбирали бы куски, – сказал Мишка.

И они стали вспоминать былые времена.

Рябчик припомнил, как однажды в ноябре 1917 года, когда он еще не работал под землей, отец вернулся домой радостный и возбужденный.

– Кончилась наша беда, мы победили! Народ взял в свои руки власть! – сказал он.

В этот вечер он рассказывал сыну о новой революции, о полной победе рабочего класса над буржуазией, о надеждах на будущее.

Рябчик тогда мало что понял.

На следующие дни шахтеры не спускались в подземный мир.

По улицам города и поселков ходили толпы шахтеров с красными знаменами, пели странные песни, каких раньше Рябчик не слыхал. У всех вид был праздничный, радостный, люди обнимались, поздравляли друг друга.

Хозяева шахт сбежали. Сбежали и некоторые инженеры, штейгеры и вообще так называемые господа; говорили про то, что шахты переходили в руки рабочих, образовались какие-то Советы.

Слово «свобода» звучало всюду.

Рябчик хотя и не понимал хорошенько, что такое произошло, но чувствовал, что случилось нечто хорошее. Вид у отца и других шахтеров стал гордый, независимый, словно они стали другими людьми.

И самая жизнь потекла по-новому.

Потом приходили деникинцы – белые.

Весь Донецкий бассейн был повержен в ужас, многие шахтеры скрылись неизвестно куда.

Иван Чеботарев тоже скрылся, оставив сына на попечение вдовы Васильевны.

Впоследствии Рябчик узнал, что отец сражался вместе с рабочей дивизией против деникинцев, пока последние не принуждены были отступить и скрыться за границу.

Вспоминая прошлое, Рябчик и Мишка перебивали друг друга, спорили, горячились.

Крик из забоя заставил их прекратить спор.

– Эй вы, черти! Провалились, что ли?!

Мальчики, пересмеиваясь и подталкивая друг друга вскочили на ногти и бросились к забою.

IV

Прошло недели две.

Низкий забой был выработан, и Ивана Чеботарева с товарищами перевели в другой, более легкий, толщина угольного пласта в котором доходила до двух с половиной аршин.

Сюда же перешли и Рябчик с Мишкой в качестве откатчиков.

Тут работа была много легче. Забой был высокий, просторный, и уголь ломался посредством шнура.

Время от времени в забой приходил штейгер со шнуром. Шнуром называлось особое сверло, посредством которого штейгер просверливал в каменноугольном пласту канал.

Первый раз Рябчик чуть было не попал в беду.

Его заинтересовала работа штейгера, и он с любопытством смотрел, как штейгер, просверлив канал, вложил в него взрывчатый заряд с проведенным к нему бикфордовым шнуром.

– Из забоя! – крикнул штейгер, зажигая шнур, и бросился в галерею.

Опытные шахтеры, бросив инструмент, кинулись за ним.

Но на Рябчика словно что-то нашло.

Сделав несколько десятков шагов, он вдруг остановился и замер на месте, глядя на забой, где тлел зажженный шнур.

Никто не обратил на него внимания.

И вдруг что-то гукнуло, треснуло, черная стена в забое с грохотом рухнула, и Рябчик кубарем покатился по галерее, отброшенный силой взрыва.

– О, чтоб тебе! – выругался он, вскочив на ноги и ощупывая бока.

Из ссадин на лице и руках текла кровь.

Вернувшиеся в забой отец и его товарищи только головами покачали, увидев его.

– Ну, паренек, счастливо отделался! – проговорил Иван.

Мишка сбегал за водой, омыл товарищу ссадины и кое-как перевязал.

Нежничать не приходилось. Рябчик покряхтел и принялся за работу.

Взрывом оторвало огромную глыбу каменного угля, и шахтеры стали дробить ее кирками.

После этого явились плотники и подперли брусьями потолок в том месте, где благодаря взрыву образовалась пустота, чтобы не допустить обвала земли.

Мишка долго подсмеивался над Рябчиком.

– Ты бы носом к фитилю приткнулся!

– Дьявол! – огрызался Рябчик. – И так всю морду расцветило, а ты еще зубы скалишь.

Но одна беда часто влечет за собой другую.

Не успели шахтеры проработать в забое и трех часов, как внимание Ивана было привлечено странной переменой в лампах.

Огненные языки в горящих лампах обыкновенно бывали не длиннее сантиметра.

Но теперь они удлинились, доходя почти до сетки, и даже самый цвет огня изменился.

– Неладно, братцы! Никак – гремучка! – тревожно проговорил Иван, первый заметивший опасность.

– Гремучка, гремучка! – раздалось по всему забою. – Назад!

И все шахтеры, захватив инструмент, быстро покинули опасный забой.

Из какой-то невидимой щели, образовавшейся после взрыва, вырывался страшный гремучий газ, гроза всех шахт.

Достаточно чиркнуть спичку в том месте, где скопится много этого газа, чтобы произошел страшный взрыв.

И не раз случалось, что при таких взрывах гибли десятки шахтеров, засыпанные обвалившейся землей.

Весть о присутствии газа в забое мигом облетела штреки (продольные галереи) и достигла поверхности земли.

Не прошло и часа, как в опасный забой была направлена сильная струя воздуха, образовавшая сквозняк, и работа возобновилась.

Но все же, когда уголь в этом месте был выбран, шахтеры вздохнули облегченно, перейдя в новый забой.

V

В один из воскресных дней Мишка зашел к Рябчику.

К Ивану тоже зашел товарищ, забойщик Чингарев, и все четверо приятно коротали время за самоварчиком, поставленным ради такого дня хозяйкой Чеботарева.

Говорили о шахтах, о заработках, о газетных новостях.

Но скоро разговор перешел на другую тему.

Чингарев, подобно многим шахтерам, страшно суеверный, не верующий ни в Бога, ни в черта, но упрямо веривший в привидения и приметы, принес страшную новость.

– Ходит, – таинственно рассказывал он. – Митрий Суравцов своими ушами слышал в третьей боковой галерее четвертого штрека ее стоны.

Он говорил о «белой женщине», страшном призраке, живущем в шахтах, встреча с которым предвещает гибель тому, кто его увидит.

Легенду о «белой женщине» знали почти все шахтеры.

Конечно, многие нисколько не верили этой нелепой выдумке, но было немало и таких, которые серьезно верили в чудесный призрак.

– А откуда она взялась? – спросил Рябчик, который только мельком слышал про эту легенду.

Чингарев многозначительно поднял палец.

– Она-то? – заговорил он таинственно. – Чудно! Аль не слыхал?

Он слегка помолчал и продолжал:

– Давно это было, паренек! Еще при наших прадедах, а то и раньше. Жил в ту пору в Юзовке штейгер, по прозванию Калина. А у того Калины была красавица жена. Не знаю: что и как там у них произошло, но только стали люди замечать, что Калина с каждым днем становится мрачнее, а потом вдруг стало известным, что жена Калины исчезла. Пропала, словно сквозь землю провалилась.

Сам Калина будто искал ее первое время, а потом бросил. Только стал он с того времени еще угрюмее, еще молчаливее, стал заговариваться, говорить не дело. Раз как-то идут двое шахтеров по какой-то боковой галерее, слышат: будто кто-то говорит либо плачет. Подошли – глядят, сидит Калина на земле, глаза безумные, руки протягивает, на что-то смотрит и эдак страшно шепчет:

– Уйди! Не боюсь я тебя! Лежи спокойно, никто не знает, что ты похоронена здесь. Я тебя убил, я тебя воскрешу, когда будет нужно!

Да вдруг как захохочет да как бросится бежать. Вечером его нашли мертвым на дне шахты. Видно, бросился сам. Тут все и узнали, что Калина сам убил свою жену. Искали ее, искали, да так и не нашли. С той поры и стал появляться в шахтах призрак белой женщины. И горе тому, кого встретит она. Помрет непременно: либо обвалом задавит, либо зальет водой, либо задохнется…

Иван громко расхохотался.

– Чего ты? – обиделся Чингарев.

– Да уж больно чудно́ мне, что взрослый человек такой чепухе верит! – ответил Иван. – Эдак и в бабу-ягу надо верить, и в Кощея Бессмертного!

– Баба-яга – особая статья, а «белая женщина» – тоже особая, – рассердился Чингарев.

– Да ты ее видел? – не отставал Иван.

– Не видел. А Митрий Суравцев…

– Видел?

– Не видел, а слышал! Вот посмотришь, какая-нибудь беда да случится.

И они заспорили, каждый доказывая свое.

Рябчик и Миша, не верившие ни в какие призраки, только посмеивались исподтишка, перемигиваясь и поглядывая на суеверного Чингарева.

Но самый рассказ, как сказка, был для них интересен, и ночью Рябчик видел «белую женщину» во сне.

Белая женщина гонялась за ним, а он бегал от нее и показывал ей язык.

VI

Мертвенно-тихо в недрах земли.

Миллионы лет хранят они в своих объятиях драгоценные пласты черного блестящего минерала, называемого каменным углем.

В далекие, доисторические времена, когда менялся и вид земли, когда появлялись моря и снова исчезали, уступая место суше, когда гигантские папоротниковые леса, покрываясь илом, исчезали с поверхности земли и над ними вырастали новые мощные пласты почвы, в этой гигантской лаборатории шло образование каменного угля.

Сплющенные папоротниковые леса и илостные слои, при гигантском давлении верхних слоев, при отсутствии воздуха и при воздействии внутренней температуры земли, постепенно превращались в каменный уголь.

Долго люди не знали этого драгоценного минерала.

Но, узнав, оценили его по достоинству, и каменный уголь дал человечеству множество полезных вещей.

Сотни тысяч паровозов и пароходов, фабрики, заводы, часть домов перешли на отопление каменным углем.

Кроме простого каменного угля, люди добывали антрацит – тот же каменный уголь, только содержащий более 90 % углерода. Этот сорт угля образовывался в недрах земли путем более сильного давления верхних слоев, при более сильном нагревании.

Путем сильного накаливания каменного угля без доступа воздуха люди стали выделывать кокс и угольную смолу, из которой в свою очередь выделываются чудные каменноугольные краски всевозможных сортов и разные химические препараты, как то: аспирин, фенацетин, салициловый натр, эфирное масло с запахом ландыша, порошок ванилин и даже сахарин.

* * *

Рябчик прошел по четвертому штреку и, приподняв брезентный клапан, прикрывавший вход в третью боковую галерею, юркнул в нее.

Ему надо было пройти во второй штрек, а оттуда в один из забоев, куда отец послал его по делу.

Поясная лампочка тускло освещала галерею на несколько шагов.

Могильная тишина царила в этом месте.

Привычный к подземной жизни, Рябчик вступил в галерею, прикрыл за собою брезент и двинулся дальше.

Он прошел уже шагов сорок, как вдруг странный звук заставил его остановиться.

Словно кто-то тихо дышал с легким присвистом.

«Что бы это могло быть?» – подумал Рябчик.

Он снял с пояса фонарь и, подняв его над головой, протянул вперед, зорко всматриваясь в темноту.

И вдруг ужас охватил все его существо.

Впереди себя он увидел что-то длинное, почти бесформенное, белое.

«Белая женщина», – страшная мысль мелькнула в сознании.

Вне себя от страха, Рябчик поднял с земли большой кусок каменного угля и изо всей силы кинул его в привидение.

Но тяжелый кусок пронизал привидение, как пустое место, и слышно было, как он ударился о стену.

А белое привидение, тяжело дыша, продолжало тихо колыхаться и, казалось, медленно надвигалось на мальчика, постепенно как бы заполняя собой всю галерею.

– Кто здесь? – крикнул Рябчик дрожащим голосом.

Молчание.

И только свистящие вздохи больной груди.

Еще мгновение, и Рябчик пустился бы бежать со всех ног, но здравый смысл заставил его взять себя в руки.

«Вздор! На свете нет привидений! А если бы это было что-нибудь живое и захотело убить меня, то все равно догонит!» – подумал он.

И он смело сделал несколько шагов, вытянув вперед руку с лампой.

Что же это такое?

Словно клуб пара скрывал проход. И именно оттуда исходили странные звуки, похожие не то на вздохи, не то на стоны.

Рябчик сделал еще несколько шагов и ясно ощутил теплую сырость.

Он словно входил в облака.

Огонь в лампе горел ровно, не предвещая опасности, и только самое стекло покрылось налетом пара.

Страх совсем прошел. Теперь Рябчик чувствовал только любопытство к неведомому явлению. Странные звуки звучали явственно. Теперь они походили на почти беспрерывное шипение.

«Пар», – подумал Рябчик.

Да, это был действительно пар, выходивший неизвестно откуда и заполнявший постепенно галерею.

Только теперь Рябчик почувствовал, что ноги его шлепают по теплой воде.

Он быстро продвинулся вперед, почувствовал горячую атмосферу пара и кинулся назад, чтобы открыть брезент, прикрывавший вход в галерею.

Струя воздуха ворвалась в боковую галерею, рассеивая пар.

Рябчик снова поднял фонарь и двинулся вперед, внимательно поглядывая под ноги, на стены и потолок.

Ноги шлепали по почти горячей воде.

– Ага!

Из правой стены, сквозь щель, образуемую брусьями, выбивалась струя пара и бежала вода.

Она была совсем горячая.

– Горячий родник!

О, это было страшнее всяких привидений!

Рябчик знал, что в недрах земли часто образуются большие водоемы, иногда целые подземные озера и реки, холодные и горячие, как кипяток.

На ум пришел случай, происшедший года три тому назад в шахте № 5.

Шахтеры прорывали штрек.

Обыкновенно очень осторожные, чутко прислушивающиеся к топоту подземного мира, они на этот раз не обратили внимания на странный шум, исходивший как бы из одной из стен штрека.

И вдруг поток воды хлынул в коридор.

Вопль ужаса пронесся под землей.

В одну минуту струя прорвавшейся воды превратилась в поток, быстро заливая галерею.

В ужасе шахтеры бросились бежать к выходу. Некоторые бросились к забоям, чтобы предупредить товарищей об опасности.

Во «дворе», около подъемной машины столпились перепуганные люди.

А вода все прибывала и прибывала, заливая другие галереи и штрека, вливаясь в забои.

Последней партии еле удалось спастись. Когда подъемная клеть спустилась за ними, вода во «дворе» стояла уже по пояс.

В этот день, сделав поверку, шахтеры недосчитались девяти товарищей.

Они были залиты водой в дальних забоях и навеки погребены под землей.

Рудник был залит водой и заброшен, так как выкачать всю воду оказалось невозможным.

Девять семейств очутились без главных добытчиков, и немало слез было пролито над затопленным рудником.

Этот случай с быстротой молнии пронесся в памяти Рябчика.

Скорей, скорей! Поднять тревогу, кричать, звать на помощь!

Рябчик кинулся к штреку.

– Вода! На помощь! – кричал он.

В темном штреке беспокойно задвигались огоньки лампочек, послышались испуганные голоса.

– Вода, вода!

Грозная весть летела по штрекам и боковым галереям, достигала забоев, и со всех сторон к главной шахте стремились испуганные шахтеры.

– Где вода?! Сильна ли?

Некоторые прыгали в подъемную клеть и поднимались на поверхность земли, другие, более хладнокровные и опытные, старались допытаться: где появилась вода и сильно ли бьет.

Кое-как разобрались в поднявшейся суматохе.

Когда Рябчик рассказал, в чем дело, несколько старых шахтеров и плотники, спустившиеся вместе с инженером и штейгером в шахту, осторожно направились в предательскую галерею, таща с собой брусья и необходимый инструмент.

Когда Рябчик привел их в третью боковую галерею четвертого штрека, вода в ней поднялась на целую четверть.

Однако, опасность на этот раз оказалась не так велика.

Горячий источник бил не сильно. Вмиг закипела работа с двух сторон опасного места, и скоро источник оказался заключенным между двумя крепкими деревянными стенками. Когда перегородки были окончены, к ним подвалили камни и глину, и скоро кусок боковой галереи оказался совершенно замурованным и безопасным.

Тревога прошла.

Перепуганные шахтеры разошлись по местам, и в подземном царстве снова закипела работа.

VII

Прошел год.

Рябчику уже исполнилось шестнадцать лет, мускулы его окрепли, и он заметно возмужал. Даже говорить стал как-то баском.

Теперь он уже сделался возчиком, то есть ходил с вагонеткой, запряженной лошадью.

Мишка остался откатчиком, и под землей приятели почти не виделись друг с другом.

Зато воскресные дни они почти всегда проводили вместе.

По праздникам, после обеда они часто ходили в город, посещали театры и читальни, любовались на Юзовский завод, где обжигался кокс и вырабатывалась каменноугольная смола.

Тут, над почерневшими от копоти заводскими постройками, возвышался целый лес массивных труб, вечно курящихся, никогда не остывавших.

Там, за стенами завода, в огромных каменных корпусах, в продолжение шести дней в неделю с грохотом и свистом вращались тяжелые маховики, двигались поршни, вертелись колеса разной величины; там человек, поработивший пар и электричество, управлял их силой, заставляя то двигаться, то останавливаться чудовищные машины.

Слабая рука, направляемая мозгом, как бы шутя управляла силами природы.

Воскресные дни были днями величайших радостей для мальчиков.

Иногда в рабочем клубе устраивались вечеринки, на которых молодежь плясала до упаду, бывали случаи, когда парни и девочки сбивались в компании и отправлялись куда-нибудь в поле, захватив провизию, и там проводили весь день.

После таких дней было тяжело спускаться в шахты.

Но жизнь ставила свои требования, и им надо было покоряться.

В один из таких послепраздничных дней Рябчик, спустившись в шахту вместе с Мишкой, направился к третьему штреку.

Идти им было по пути.

Надо было пройти одной из боковых галерей во второй штрек, а оттуда снова по другой боковой – в третий.

Освещая путь лампочкой, мальчики подвигались вперед, разговаривая друг с другом и вспоминая о вчерашних удовольствиях.

Из главного штрека прошли в боковую, оттуда во второй штрек и, наконец, вошли в другую боковую.

Эта была одна из давно заброшенных боковых галерей, по которой шахтеры даже избегали ходить, а если и ходили, то только для сокращения пути и с большой опаской.

Многие подпорки тут покосились, потолочные брусья осели и грозили падением. Пол был покрыт кучами осыпавшейся земли, и надо было идти очень осторожно, чтобы не споткнуться.

Мишка шел впереди.

Они уже прошли половину галерей, как вдруг Мишка остановился.

– Обвал, – проговорил он тревожно.

Рябчик подошел ближе.

Дальнейший путь был прегражден. По-видимому, потолок в этом месте не выдержал и рухнувшей землей завалило часть галереи.

Еще накануне праздника ничего этого не было.

На несколько минут воцарилось глухое молчание.

Но вот чуткое ухо Рябчика уловило странный звук.

Это был какой-то шелест, словно что-то осыпалось.

Рябчик насторожился.

Отец не раз говорил ему про этот предательский шелест.

Вероятно, где-нибудь треснул потолочный брус и земля осыпалась сквозь образовавшуюся щель.

– Слышишь, Мишка? – прошептал Рябчик.

– Пустое! Сыплется, ну и пусть себе сыплется, – беспечно ответил Мишка.

Но Рябчик был другого мнения.

По натуре впечатлительный, сторожкий и наблюдательный, он научился прислушиваться под землей к малейшему шепоту природы, подмечать незаметную другим опасность.

Путь вперед был перерезан, надо было возвращаться назад и идти в обход.

– Мишка, идем назад. Слышишь, ведь сыплется! – проговорил Рябчик.

И, не ожидая ответа, он двинулся к входу, освещая потолок и стены и внимательно вглядываясь в них.

Шорох осыпающейся земли теперь слышался очень явственно.

– Мишка, скорей! – крикнул Рябчик, поднимая выше лампу.

Почти над его головой, немного впереди, виднелись три толстых балки, переломанные посередине тяжестью осевшей земли. Сквозь образовавшиеся щели теперь сыпались тонкие струи земли.

«Как это я раньше не заметил этого?» – мелькнуло в уме Рябчика.

Тихий треск послышался как бы в ответ на эту мысль.

Рябчик вздрогнул всем телом и в несколько скачков проскочил через опасное место.

Как сквозь сон слышал он, как за его спиной что-то треснуло, гукнуло, и могильная тишина воцарилась в галерее.

Опоздай он на несколько секунд – и страшный обвал навеки похоронил бы его под землей.

Мысль о Мишке мелькнула в мозгу.

Дрожа всем телом, Рябчик остановился, и обернувшись, поднял лампу.

Мишки не было. Сзади галерея была завалена обвалившейся землей. Значит, Мишка остался посреди двух обвалов.

А может быть, он попал под самый обвал? Может быть, теперь уже завалилось и то пространство, где они оба стояли за минуту перед этим?

Недра земли хранили угрюмое молчание.

Им не было дела до людских страданий.

Рябчик растерялся, но не надолго. Он вспомнил, что у него нет инструмента и что опасность далеко еще не миновала. Забытая галерея могла завалиться вся, обвал мог ежеминутно произойти и в других местах.

Только с помощью многих людей можно было помочь беде.

Рябчик бросился бежать.

По временам он спотыкался, падал, но снова поднимался, не обращая внимания на боль, и снова бежал.

На его крик собралось десятка полтора откатчиков, возчиков и шахтеров.

– В третьей боковой, между третьим и четвертым штреками – два обвала! Мишка погиб… Завалило! – в десятый раз повторял Рябчик, по лицу которого текли слезы. – Братцы… Товарищи, спасите! Может, живой еще!

Люди волновались, бегали, кричали.

Нельзя было медлить ни минуты. У всех было лишь одно желание: во что бы то ни стало спасти товарища, попавшего в беду.

Подземный мир не знал пощады, и каждая минута была дорога.

Моментально о случившемся дали знать наверх. Явился перепуганный штейгер с плотниками, подоспел инженер, руководивший работами, шахтеры вооружились лопатами и кирками, и вся партия направилась по указанию Рябчика.

VIII

Инженер и штейгер внимательно осмотрели галерею как со стороны третьего, так и со стороны четвертого штреков, разделили людей на две партии, и с двух сторон одновременно закипела работа.

Вооружившись лопатой, Рябчик работал изо всех сил. Пот капал с него градом. Он сбросил куртку и продолжал кидать землю. Каждая минута казалась ему вечностью, мысль о товарище жгла мозг, заставляла болезненно сжиматься сердце.

Лежит ли он уже мертвый, раздавленный обвалом, сидит ли он, полумертвый от страха, между двумя обвалами? Может быть, ему не хватает воздуха и он уже задыхается, в исступлении царапая ногтями лицо и тело, ежеминутно ожидая мучительной смерти?

При этих страшных мыслях Рябчик вздрагивал и с удвоенной силой принимался за работу.

Подгонять никого не приходилось.

Сознавая важность каждой минуты, люди работали не щадя сил.

По мере того как галлерея очищалась от земли, плотники укрепляли брусьями стены и подводили потолки. В темной галерее, тускло освещенной шахтерскими лампочками, слышалось учащенное дыхание работающих людей и стук топоров.

И все же всем казалось, что время тянется мучительно медленно.

По временам Рябчик приостанавливался.

– Мишка! Мишка! Слышишь ли ты?! – громко кричал он.

Но в ответ не слышалось ни звука.

Прошел час, другой, третий, а люди все продолжали работать.

Но вот, когда в десятый раз Рябчик громко окрикнул товарища, из-за завала послышался слабый, заглушенный звук человеческого голоса.

– Жив! Это он! – вне себя от радости крикнул Рябчик.

– Жив, жив! Налегай, братцы! – загудели голоса.

Человек боролся с мертвой природой.

И эти маленькие людишки, казавшиеся крошечными червячками в подземной глубине, преодолевали теперь давление миллионов пудов земли, прокладывая пути в темных недрах.

Жизнь боролась со смертью.

– Миша! Мишка! – кричал по временам Рябчик.

Теперь в ответ уже ясно слышался заглушенный земляной стеной голос Мишки.

Новые и новые усилия!

Лопата одного из шахтеров врезалась в землю, плотники подвели под потолок новый брус, и в земляном валу показалось отверстие.

– Мишка!

– Я здесь, не бойтесь! – ответил голос.

Сердце Рябчика забилось так сильно, что он даже схватился рукой за грудь.

На глазах помимо воли навернулись слезы.

Дыра быстро увеличивалась. Но лезть в нее было опасно. Земля могла снова завалиться и погубить смельчака.

И только спустя полчаса Мишка, бледный как мертвец, вышел из своего заточения и бросился на шею Рябчику.

Почти одновременно был прорыт и второй обвал.

Довольные счастливым исходом дела, рабочие разошлись по местам, забив предварительно наглухо входы в опасную галерею.

IX

– Чай, страху натерпелся? – расспрашивал Мишку Рябчик, сидя вечером дома за самоваром.

Иван ушел в гости, и друзья чаевничали вдвоем.

У Мишки при воспоминании о пережитом точно мороз пробежал по спине.

– И не говори! Сроду ничего подобного не переживал, – заговорил он взволнованно. – Ну, словно в могиле! Ведь я думал, тебя придавило. Я и сообразил: коли тебя задавило, так про меня никто и не узнает. Значит – крышка. Уж я плакал, плакал, все глаза выплакал.

– Эх ты!

– Да, брат! А тут еще духота. Лампа тусклее гореть стала. Взял я да потушил ее, чтобы воздуху мне больше осталось. Сижу и к смерти готовлюсь. Вот, думаю, пройдет несколько часов, я и задохнусь. Да что там говорить! Плохо, брат, живому в гробу лежать!

Он на минуту умолк и вдруг, стукнув кулаком по столу, проговорил:

– Баста!

– Чего баста? – переспросил Рябчик.

– Не пойду больше в шахту. Боюсь я, – произнес Мишка.

Оба замолчали.

– Завтра возьму расчет и уеду, – первый прервал молчание Мишка.

– Куда? – тихо спросил Рябчик.

Мишка задумчиво посмотрел на товарища.

– Куда? Не знаю. Хоть в Харьков поеду, хоть дальше, – ответил он. – Для работы место найдется.

Он оживился.

Ему радостно было думать, что теперь он начнет новую жизнь, среди солнечного блеска, покинет жуткий мрак подземного мира.

В воображении рисовались такие заманчивые, красивые картины, полные красок, света и радостей.

Рябчик грустно слушал его.

Нет, ему не удастся последовать примеру товарища…

Он останется тут, в этом закоптелом поселке, он не покинет темные недра земли.

Что готовят они ему? Счастье или смерть?

Отец его здесь, и он останется с отцом. Кто знает, может быть, со временем он добьется того, что сделается штейгером? Тогда жизнь его пойдет как по маслу.

Недаром же он ходит второй год на вечерние курсы, где по успехам идет одним из первых.

Друзья не замечали, как летело за разговором время.

И только когда часов в десять вернулся домой Иван, Мишка простился со своим другом и побрел восвояси.

X

Прошло несколько лет.

Кто знал раньше Рябчика, не узнал бы его теперь.

Он окреп, возмужал, на верхней губе появились вьющиеся усы, походка стала степенной, как у человека, знающего себе цену.

За эти годы он успел поработать и в качестве забойщика, умел обращаться со шнурами и с новинкой шахт – врубовой машиной.

Эти врубовые машины, состоявшие из широкой металлической, бесконечной, как колесо, ленты, усеянной крепкими стальными зубьями, устанавливаемые в забоях и приводимые в движение электричеством, постепенно вытесняли тяжелый труд забойщиков.

Рябчика считали прекрасным шахтером, знатоком дела и кандидатом на первую вакансию штейгера.

– Вырастил-таки сынка! – с гордостью говорил часто Иван.

Рябчика уже не называли по прозвищу.

Теперь он был для всех Семен Иванович, и часто к нему обращались за советами.

И он охотно давал их, сознавая, что знает больше других.

Он был молод, но уже знал себе цену.

Сноски

1

В то время 20 копеек.

2

В то время 34 рубля.

Content

Петр Орловец
Клады великой Сибири

Клады великой Сибири Роман

I. Таинственный покупатель

II. Клад великой Сибири

III. В денежном вихре

IV. Жизнь или деньги!

V. Он поднимется завтра

VI. На воздушном корабле

VII. Над Небесной империей

VIII. Арест

IX. Второй план

X. Дух зла

XI. На волос от смерти

XII. Погоня

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII. Проба

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI. Эпилог

На воле и в неволе

I

II

III

Рябчик

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Сноски