Сергей Евгеньевич Акчурин

Коровы

Кто дал нам губку, чтобы стереть весь небосвод?

Ницше

В Начале

Есть сведения, что древние Пастухи, которые пасли на земле род людской, принадлежали Божественному стаду, созданному Создателем всего и определенному к бесконечному перемещению в плоскости, доступной лишь древнему пониманию пространства. Вид этого величественного стада постоянно открывался и людям. Особенно на закатах, задрав головы, стада людей с благоговением наблюдали, как по небу бредут Божественные коровы, и ясно слышали топот множества ног, и далекое многоголосое мычанье; видели не только коров, но и грозных одиноких быков, которые двигались, увязая копытами в облаках, и даже коней, пролетающих в беге над этими облаками. Люди подражали небесному стаду, как высшему пониманию собственных сущностей, люди мычали и считали себя лишь призраками или тенями тех самых могущественных фигур, бредущих по небосклону. Но слишком часто, убегая от ужасов земной жизни, человек с легкостью совершал самоубийственный акт, сознанием своим просто раздвигая тесноту окружающего пространства и перемещаясь в небесное стадо, к вечным и истинным существам. И чья-то рука закрыла плоскость этого видения, оставив вместо Божественных и грандиозных фигур лишь небесную пустоту, лишенную смысла и возможности подражания. Стада людей начали разбредаться, а возникшая память заставила их говорить. Древние Пастухи стали покидать земные пределы, где блуждающие фантомы в страхе и одиночестве сбивались в примитивные племена. Есть сведения, что последний Пастух был слепым и немым и, когда услышал первое слово, произнесенное человеком, жестами показал: «Нельзя говорить! Очнитесь!» — и перерезал себе горло каменным чоппером, раздвинув пространство и удалившись в закрытую плоскость. Что это было за слово, сведений нет.

С той поры на земле появились обычные пастухи из людей, которые переделывали по подобию прошлого диких и непокорных животных в домашний скот и пасли его.

Там, на земле, лишь ваши несчастные проекции,

Здесь же — ваша настоящая жизнь.

Пастух

Часть первая

Новое пространство

1. Стойло

Пссс-пссс…

«Как нежно пахнет аммиаком!»

Пссс-пссс…

«Какой божественный запах!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Ой! Кто-то трется об меня невыносимо горячим боком!»

«Да это же я! Стоит пошевелиться, и я тоже чувствую твой жаркий бок!»

«Где ты?»

«Я здесь!»

Два мокрых, сопливых, шумно пыхтящих носа нашли друг друга в полной темноте тесного неопределенного пространства, коснулись друг друга и засопели ноздря в ноздрю. Два теплых языка облизали друг другу носы.

«Ты чувствуешь здесь запах сена, клочок которого так хочется пожевать?»

«Да, так чувствую, что даже слюни текут!»

Две телки-коровы взглотнули и принялись усердно жевать сено, торчавшее перед ними, где-то внизу; чавкая и похрипывая; глотая, отрыгивая и снова жуя.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«О чем ты думаешь?»

«Я думаю, что все это когда-то чувствовала…»

«Попробуем помычать!»

Две телки-коровы принялись осторожно издавать мычащие звуки и прислушиваться сами к себе.

«Может быть, мы напились, или нанюхались, или накурились травки где-нибудь в злачном месте и застряли в каком-нибудь грязном туалете, вообразив себя коровами; а лампы здесь нет; вот чего я боюсь».

«Да нет же, ни в каком злачном месте я не была».

«Может быть, мы попали в какую-то катастрофу, всемирную, вселенскую и нас закинуло неизвестно куда… Возможно, мы превратились в информацию, в которой ощущаем себя коровами, — вот чего я боюсь. Кто знает, как чувствует себя информация?»

«Информация не жует сено».

«Ты права. Скажи, а что ты помнишь последнее из того, что ты видела или слышала перед тем, как оказаться здесь?»

«Последнее, что я помню, были горы, обрыв и мне сказали: «Иди в свое стойло, корова!» Ну, я и пошла, я и считаю себя коровой… В реальности я, наверное, усопла…»

«У нас с тобой случилось что-то похожее, если не одинаковое! Мне заявили то же самое: «Посиди в стойле, корова!» И я тоже смирилась и, можно сказать, пошла. Всегда чувствовала, что я — корова! Правда, последнее, что я помню, были не горы, а обыкновенная комната, покрытая голубым кафелем, с огромной ванной в середине… Пахло лавандой; кажется, в этой ванне плескалась вода, в которую я погрузилась; а из воды торчали мои красные ногти… Нет, дальше не помню. Наверное, я умерла… Но жива!»

«Аллах велик!»

«Ты что, с Востока?»

«Я азиатка, меня зовут Джумагуль, а ты кто? Откуда ты?»

«Я — Елена. Ну, по отношению к тебе, наверное, с Запада, хотя по отношению к Западу, наверное, с Востока… если это только имеет значение… для коровы… Но насчет Аллаха — несомненно. Бог всегда велик, теперь я это понимаю, чувствуя дурацкий хвостик позади себя! Я даже покручиваю им… И я не знаю, смеяться мне или плакать… Может быть, все же мы в сумасшедшем доме?»

«У тебя есть верхние зубы, Елена?»

«Ммм, нет, и это странно…»

«Вот видишь, у сумасшедших есть верхние зубы, а у коров, собственно, нет — уж я-то знаю!»

«Д-а-а… к тому же я чувствую четыре точки опоры!.. Но все-таки я очень боюсь… что нас ждет впереди?»

«Только хорошее, Елена».

«Ты уверена?»

«Корова — это всегда хорошо! За ней ухаживают, ее кормят, любят — уж я-то знаю».

«И отправляют на скотобойни… Убьют и разделают на куски: как в аду».

«Ты вымя чувствуешь, Елена? Висит у тебя что-либо под животом, тянет?»

«Немного потягивает, но не висит».

«Значит, ты молодая корова — телка, как и я. Зачем нас на мясо пускать, если мы будем давать молоко? А что касается ада — он другой».

«Ты хочешь сказать, что видела ад?»

«Ну, не совсем… но нехорошие сны бывали… Я не однажды видела котел с кипящим маслом, огонь под ним и чертей вокруг, которые заставляли человека залезть в этот котел».

«А что это был за котел?»

«Тот котел, в котором мы с сестрами обычно кипятим молоко».

«А что за человек?»

«Грешник. Он не хотел идти в этот котел, а волосатые черти с рогами засовывали его туда, поскольку он отчаянно сопротивлялся. Давай, говорили, иди в котел! И совали его туда».

«Голого?»

«Нет, в очках».

«Он кричал?»

«Кричал, что не верит в ад, что все это сон».

«Но это и был сон…»

«Да, но не его…»

«А что было вокруг?»

«Ничего не было, кроме каменных стен. Вот так же темно, как здесь, и свет только вокруг огня и котла. И очень холодно. Ад».

«Ну, Джумагуль, все же это примитивное мышление, средневековый взгляд…»

«Неужели? А что, Елена, по этому поводу появились какие-то новые сведения со времен Данте? Кто-то был в аду, что-то видел, вернулся и рассказал? Или кто-то получил доказательство, что ада нет? Хотела бы поговорить с этой личностью. Насколько я знаю, единственным, кто побывал там и описал ситуацию, был Данте… Больше вроде среди десятков миллиардов не было никого… Лично я доверяю только ему, все остальное — вымысел, лихорадка мозга, как сказал один всезнающий и уважаемый ученый. Я много об этом думала».

«Странно, Джумагуль, в Данте я не заглядывала, лишь понаслышке знаю, что он описывал ад, но почему-то чувствую, что ты права: любая степень осведомленности в этом вопросе — сплошные выдумки… За исключением, конечно, осведомленности Данте. Но мне странно другое: ты азиатка, а знаешь Данте, да и слова вставляешь не всегда простые для азиатки».

«А тебе не странно, Елена, что мы вообще говорим? К тому же на одном языке, хотя на самом-то деле я разговариваю на своем, на тюркском, которого ты, я просто уверена, совсем не знаешь».

«И это тоже… странно… Значит… мы коровы, но не совсем… И говорим на каком-то общем, условном, коровьем, но не совсем…»

«И я так думаю: не совсем… А что касается не простых слов: я очень много читала, Елена, у моего дедушки Исаака, который воевал на Волховском фронте и вернулся оттуда без мизинца левой руки, была лучшая библиотека района у нас в горах — всю жизнь он собирал книги, и я их все прочла до восемнадцати лет, все, собственно, как стояли подряд на полках: черного цвета книги, красного цвета книги, серого, зеленого, синего и так далее. Сам дедушка не читал, не умел, и расставлял книги по цвету и толщине, но я, читая, нарушала этот его порядок, и раз в неделю он расставлял все по новой. Это были умные книги, собранные повсюду, где только дедушка ни бывал, а также присланные ему друзьями, родственниками и друзьями его друзей, и я читала их беспорядочно, выбирая тот цвет и объем, которые приглянулись мне на сегодня. Вот некоторые из этих книг: «Египет», «Книга о вкусной и здоровой пище», «Степной волк», «Вязание на спицах», «Надсон», Библия, «Ирландские саги», «Оперативная хирургия», Коран, «Записки таксиста», как раз: «Данте», «Записки революционера», «Англо-немецко-французский словарь», «У-429», «Иван Бунин», «Война и мир», «Обручев. В неизведанные края», «Коневодство», «Идиот», «Капитал», «Токутоми Роко», «Музыкальная энциклопедия», «Жизнь и ловля пресноводных рыб», «Блаватская», «Детские игры и развлечения», «Ибн Сина», «Высказывания знаменитых людей», «Горе от ума», «Комнатные растения», ну и так далее, и в числе этих книг были книги и на фарси, английском, турецком, немецком и французском и, кажется, испанском или итальянском, — их я не читала, но просматривала, стараясь понять содержание по этим непонятным для меня иероглифам. Впрочем, фарси я немного знаю… Так что, собственно, могу тебя успокоить: нигде не сказано, что людей в виде коров отправляют в ад. Все эти книги — тому подтверждение».

«Ну, успокоила… Я, правда, ничего не читала, кроме любовных романов, серьезные книги меня всегда как-то пугали — уж все в них как-то слишком серьезно и даже навязчиво… Давай еще пожуем, чтобы убедиться, что мы — коровы! Ты не против? Тем более нас обоих, кажется, это устраивает».

«Давай!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Раздался какой-то невнятный гул, непонятно чего, шедший откуда-то снаружи и проникающий через что-то куда-то, где находились двое, назвавшиеся Елена и Джумагуль. Две телки насторожились, тяжело дыша. Гул с каждым мгновением усиливался и вскоре наполнил пространство (если оно было) топотом, мычанием, блеяньем, ревом, затем, отдалившись, снова превратился в сплошной, не разделенный на отдельные звуки гул, и все стихло.

Пссс-пссс…

Пссс-пссс…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Послышалось плаксивое, жалобное мычание, к нему присоединилось еще одно, точно такое же; потом что-то брякнуло, заскрипело; и растворились то ли ворота, то ли какие-то двери, и хлынул свет, и неизвестно кто крикнул отрывистым и уверенным голосом, с хозяйской уверенностью: «Ага! Вот и еще мои, в этом стойле! Пошли, пеструхи! Геть вперед!» Щелкнул бич.

2. Коровы

Две телки, Елена и Джумагуль, переставляя отяжелевшие от страха ноги, стуча копытами о деревянный настил, выводящий куда-то, обуреваемые любопытством и страхом, дрожа от предчувствия невиданного, подались на свет и, ослепленные после темноты, сразу ничего не увидели и поэтому замычали и угрожающе выставили вперед лбы свои с намечающимися рожками, как если бы были полноценными коровами с острыми серповидными рогами и защищались от возможного нападения. Елена, для верности, еще брыкнула задней левой ногой, а Джумагуль постаралась набычиться, засопела.

Но ничего страшного не случилось, и две тощенькие коровки, успокоившись и постепенно прозрев, уставились томными, влажными, коричневыми глазами на окружающий мир, наивно моргая длинными своими ресницами.

Первое, что разглядели они прямо перед собой, были несколько молодых коров или телок разной раскраски, которые как-то скромно и сбившись стояли на серой, похоже что пыльной, не очень широкой и без обочин, но и не узкой дороге и с любопытством глазели на них, уставившись и посапывая, раздувая ноздри.

— Посмотри, Джумагуль, — сразу удивилась Елена, — вроде бы это коровы, но они как-то меняются на глазах, их очертания расплывчаты: то они похожи действительно на коров, то на каких-то девушек или женщин… Не может такого быть… И все колеблется: и земля, и коровы эти… И странный какой-то свет… тусклый… Или у меня с глазами нехорошо… Ты что-нибудь видишь?

— Вижу, Елена, вижу… То ли у нас что-то с головами случилось, то ли мы, собственно, залетели неизвестно куда и душа бессмертна, как скажет тебе каждый мулла! И еще я слышу очень далекий топот табуна лошадей, да и не одного, а многочисленных табунов — где-то там, в той стороне, — и слух не обманывает меня, собственно, я не раз слышала этот топот на границе степей и гор, где у меня живет в маленьком кишлаке тетка по матери — ее зовут Махабат, что в переводе с нашего языка означает «любовь»… Там я видела иногда над степью странные миражи — коров между землей и небом… Вот и думаю: может быть, перед нами мираж, иллюзия?

Но тут все коровы, застывшие на дороге, задвигались, толкая друг друга боками и худенькими задами, и стали мычать, как будто бы утверждая свою реальность, и одна из них произнесла на том языке, на котором уже объяснялись Елена и Джумагуль:

— У вас-то в стойле сено, наверно, было?

— Вот финт ушами! Они разговаривают как мы! — обрадовалась Елена и с удовольствием ответила этой корове: — Да, у нас было немного, мы пожевали!

— А у нас на первом столбе даже стойла не было своего, — пожаловалась корова, — так и обнаружили себя на дороге, непонятно где… От голода едва доплелись сюда, как ходячие мертвецы… И этот… кто-то… еще понукал, что еле идем…

— Кто этот, кто кто-то? — спросила Елена.

— Не знаем, кто он, — ответила разговорчивая корова. — Но он появился при нас, пришел к столбу с той стороны поля… У него есть сумка и кнут — вот, валяются на настиле.

В этот момент из стойла донеслись странные звуки и восклицания кого-то, кто, видимо, и понукал коров и кого Елена и Джумагуль упустили из восприятия, растерявшись от непривычности окружающего пространства: там, в стойле, лилась вода — как будто переливали из ведра в ведро, что-то стучало, скрипело, шуршало, скреблось, шлепалось, сопровождаясь тяжелыми, с придыханием, но беззлобными возгласами, произносимыми тем самым хозяйским голосом: «Сена — как не было, все подъели, устроили тут буфет! Навоза наделали много — хороший будет табак! Луж напустили — утонешь!.. Слякоть тут развели! — не полустанок, а туалет какой-то! Надо промежуточные гурты в обход пускать — по объездной ветке, нечего им тут тьму выстаивать, тут второй столб для первого круга — поступают нежные и голодные!»

Мало что понимая в происходящем, Елена и Джумагуль огляделись, как могут оглядываться коровы, медленно поворачивая головы и тела и стараясь сосредоточить внимание свое на предметах, окружающих их. Позади высилось стойло, напоминающее большой старый сарай со сходнями, впереди стояли коровы, серый столб, вроде бы деревянный, высотою в коровий рост, увенчанный перекошенной путевой табличкой или просто знаком с номером два, торчал из края пыльной дороги… которая уходила влево, куда-то вдаль, виляя по бесплодному бугристому полю черно-бурого цвета, и — вправо, где быстро терялась, смешиваясь с поверхностью поля. И больше вокруг не было ничего, не считая странного неба, одинаково голубого, без оттенков и ощущаемой глубины, похожего на что-то искусственное, на раскинутое полотно или покрывало. Солнца на этом полотне не было ни в одной стороне, и непонятно было, что же освещает эту скучную, примитивную картину окружающего пространства.

— Где же мы оказались, — тоскливо протянула Елена, — на небе или на земле?

— На небе нет земли, — справедливо заметила Джумагуль. — А здесь она есть — мы стоим.

— Но над землей есть солнце, а здесь его нет, — констатировала в свою очередь Елена.

— А небо здесь, — продолжила Джумагуль, — мне кажется хоть и не небом, но голубым, а это — уж я-то знаю! — взгляд не коровы: коровы не различают цветов.

— Значит, — снова констатировала Елена, — мы, конечно, коровы, но не совсем…

Тут все коровы, стоявшие на дороге, с интересом уставились на Елену и Джумагуль, как в первый момент их появления на свет, сопровождая теперь свое любопытство еще и жевательными движениями, как будто пережевывая сказанное и услышанное, труднодоступное для коровьего понимания.

Длилось это жевательное раздумье до тех пор, пока одна из телок не закрутила вдруг маленьким хвостиком и довольно весело не спросила:

— Вы все тут разные, а какого я цвета?!

— Ты — черная с белыми, очень симпатичными пятнами! — охотно ответила ей та корова, которая первой заговорила с Еленой и Джумагуль.

— Нет, ты — белая, с очень симпатичными черными пятнами! — не согласилась другая.

— Ты — черно-белая, настоящей коровьей раскраски! — сказала третья.

— А белые пятна большие? Какой формы? — спрашивала корова, поворачиваясь к остальным своими боками, грудью и даже задом.

— Белые пятна разные, очень хорошей формы.

— А есть просто круглые или овальные, как на картинках?

— Нет, таких нет, все пятна выглядят не какими-то там пришлепками, а естественными расплывами на общем фоне.

— А этот фон выглядит как шелк или как сатин? — не унималась корова.

— Этот фон выглядит как бархат!

— Му-у-у!.. — довольно промычала черно-белая телка.

— А я какая?! — не выдержала тут та корова, которой более других не терпелось тоже узнать о своем внешнем виде.

— Ты — рыжая, с редкими белыми, слегка желтоватыми пятнами!

— Темно-рыжая или светло-рыжая?

— Темно-рыжая, благородного оттенка, — ответили ей и заметили еще, что основная ее раскраска, так же как и у черно-белой, на вид бархатиста и редкие пятна вполне гармонично распределены по ее бокам и спине.

Тут корова эта, видимо от удовольствия, промычала довольно нелепую вещь:

— Темно-рыжий — это мой любимый цвет, — заявила она, — у меня даже есть длинное золотое платье такого оттенка, которое мне подарил один человек!..

При словах «платье» и «человек» все находящиеся здесь телки одновременно притихли и тупо уставились одна на другую. В полном неведении, они как будто вопрошали друг к другу: мы это или не мы? Впрочем, как только очередная корова решилась осведомиться о своей раскраске, так тут же все начало повторяться: корове подробно описали все особенности ее внешнего одеяния и перешли к следующей особи.

Елена и Джумагуль оказались голубовато-серой с рыжими пятнами и коричневой; оставшиеся: светло-рыжей, бурой, пегой и палевой.

Когда рассматривание закончилось, та самая темно-рыжая телка, которая упомянула про платье золотого оттенка, жалобно промычала:

— Му-у!.. Хоть бы соломы найти… Живот подвело…

— Му-у-у… — согласилась палевая. — Без травы пропадем!

3. Пастух

— Слышу, слышу прорезавшееся разумное мычание! — услышали телки голос и увидели кого-то того, кто появился в темном проеме стойла и медленно сошел по настилу, приблизился к ним. — Без травы действительно пропадете!

Этот кто-то был с руками, с ногами и головой, но непонятно и странно одет: в темно-серую грубую куртку не поймешь какой ткани, застегнутую до подбородка на выпуклые, цвета позеленевшей меди пуговицы, и в такой же ткани штаны, засунутые в короткие — гармошкой, покрытые пылью сапоги. Голову его покрывала форменная фуражка, черная, с маленькой замысловатой эмблемой и лаковым козырьком, натянутая на лоб так, что глаз и даже половины носа не было видно, и явно различались лишь щеки, чуть впавшие, желтоватые, почему-то дрожащие, и — губы, какие-то бескровные, белесые, как плохо, небрежно намалеванные. Коровы молчали, глупоумно уставившись на это чучело или подобие чего-то существенного, и только смелая Джумагуль решилась заметить:

— Что это за одежда? Может быть, вы — пастух, раз валяется кнут? Но я выросла среди пастухов — это другие люди.

— А я почему-то думаю, — тоскливо сказала Елена, — что людей здесь нет и не будет…

— Разумно! — подхватил этот кто-то и принялся вытирать нелепые, чрезмерно большие, распухшие, какие-то розово-желтые до прозрачности, как будто избитые, мокрые кисти рук об обшлага своей грязной куртки. — Очень разумное замечание! Одежды моей, — продолжал этот кто-то, — мы пока касаться не будем — об этом потом, трава вас ждет впереди, что же относительно человека: разумно! Здесь нет такого понятия и не будет, и даже слова такого нет, так что можете это слово сразу забыть, оно ни к чему. — Он поднял с настила, скрутил и пристроил себе на плечи черный, лоснящийся бич с крекером на конце и холщовую, раздутую сумку, явно чем-то набитую, и натянул еще глубже фуражку с непонятной эмблемой. Все движения этого непонятно кого с точки зрения коров были нечеткие, замедленные, плавающие, заторможенные, что, впрочем, лишь помогало той заинтересованности, с которой коровы наблюдали и изучали странный объект. — Видом своим, — продолжали слышать коровы, — я, конечно, напоминаю вам это бессмысленное понятие, которое здесь именуется совсем по-другому, но в каком же обличье мне появиться впервые перед такими, как вы, — неопытными, пугливыми телками первого круга? В каком? Так что внешний мой вид — только для вида, чтобы не смущать вас истинным своим видом, который на самом-то деле у меня совершенно другой, но недоступный пока что для вашего примитивного телячьего восприятия и разума. Правда, разум ваш с течением столбов будет меняться на более понятливый, и поэтому даю вам сразу совет: вам достаточно только слышать меня, особенно и не видя — в этом нет и особой нужды.

Проговорив свою речь, этот кто-то подошел, неуклюже, раскачиваясь и шаркая сапогами, к столбу на дороге, поправил слегка перекошенную табличку с номером два и повернулся к коровам, которые, после таких высокопарных и не совсем понятных высказываний, снова впали в пустое жевательное раздумье. У некоторых даже потекли длинные слюни, другие закрыли и открыли глаза, хлопнув ими, как куклы, третьи завертели тощенькими хвостами, выражая этим свое телячье недоумие.

— Что происходит и кто это перед нами? — спрашивают вас ваши неразвитые мозги, которые допускают существование лишь яви, воображения и сна и ничего другого больше предположить не могут, даже не подозревая о категориях, существующих вне вашего примитивного телячьего взгляда. И поэтому, не углубляясь в глубины, поскольку все еще впереди и место для этого будет достаточно, для простоты и хоть какой-то степени ясности отвечу вам так: я — обыкновенный погонщик, то есть тот, кто ведет, гонит стадо и заботится о коровах, охраняя их от всяческих неприятностей, то есть пастух, — так и можете ко мне обращаться. Вы же — коровы, а точнее, молодые коровы, бестолковые телки, и Пастух я для вас с буквы большой, что, впрочем, не дает никаких оснований относиться ко мне как к пастырю… Все вы, по сути своей, не нуждаетесь в пастыре, потому что в каждой из вас есть собственный направляющий смысл, и по дороге, которая перед вами, вы бы могли передвигаться одни, если бы не наивность вашего телячьего состояния и отсутствие опыта, без которого вы можете попасть в разные западни, поддаться пагубным искушениям и, самое главное, не понять очевидного или же не принять окружающей вас теперь вечной реальности.

Коровы после услышанного даже перестали жевать и причмокивать, слюни у них так и повисли.

— Что же вы онемели? — спросил назвавшийся Пастухом.

— Язык у вас слишком серьезный и какой-то высокопарный, — ответила смелая Джумагуль. — Такой, как будто читаешь книгу, а когда книгу читаешь, то хочется помолчать.

— Да, все как-то очень замысловато, — согласилась Елена.

— «Высокопарный язык», «замысловато»… Ишь ты, коровы! — воскликнул, как будто разволновавшись, назвавшийся Пастухом, и лицо его, если это можно было назвать лицом, несколько покраснело. И продолжал уже более спокойно: — Сравнение, впрочем, удачное, в каком-то смысле вам, может быть, и предстоит чтение книги, хотя корова и книга — понятия несовместимые. Но для начала можно считать и так. Высокопарность же моих объяснений исходит от торжественности момента вашего появления здесь, замысловатость же кажущаяся объясняется тем, что в головах у вас отсутствуют сведения об истинном положении вещей, которое вас окружает, и все, что вы знаете или способны предположить, не имеет никакого отношения к этому самому положению вещей. К тому же условные звуки, которыми мы пока что обмениваемся, нельзя назвать вашим или моим языком, поскольку истинный коровий язык — мычание: на нем, научившись, вы и будете изъясняться в дальнейшем.

Все телки усиленно засопели, стараясь хоть что-то понять, потом замычали, сами не зная что и на разные голоса, пытаясь выразить коровье свое отношение к услышанному, и только Елена довольно разумно спросила:

— И что же за такая реальность нас теперь окружает? Что это за положение вещей, в котором нет места солнцу и человеку?

— Да, и что это за дорога? — добавила Джумагуль. — И почему мы должны идти по ней, причем непонятно куда?

4. Новое пространство

— Насчет реальности, дороги и человека пока отложим, — ответил назвавшийся Пастухом. — Понять все это вам предстоит впереди. Но чтобы начать с чего-то — а я должен с чего-то начать — сообщу вам первое и самое важное — как раз про положение вещей: земли здесь нет и не будет, а есть так называемая поверхность. Неба тоже не будет, есть — свод. Это не подлежит вопросам и обсуждению и должно быть воспринято как изначальная истина реального существования вас как сущностей на поверхности и под сводом. Далее о солнце, которого нет, но которое по вашему нереальному пониманию вещей должно быть где-то неподалеку, поскольку вокруг светло… Но нет! Как такового солнца здесь нет! Поэтому нет и теней, а день и ночь, поскольку закатов и восходов здесь не бывает, именуются свет и тьма, они сменяют друг друга поочередно, с непредсказуемым интервалом, который невозможно предугадать. Добавлю сразу, что в том ошибочном восприятии мира, в котором сейчас находитесь вы, впервые ощутившие себя в настоящей реальности, свет и тьма — это добро и зло, но здесь этих ненужных понятий тоже не существует, здесь все едино, здесь свет и тьма уравновешены в полной гармонии и обладают единым смыслом, в котором усматривается только одно: дающее существование неразделенное нечто — понятие многообразное, постигнуть его до конца не может никто…

— Где-то я это слышала… — сказала Елена. — И кажется, видела знак… Ах да, был у меня такой брелок на цепочке!

— Похоже на ян и инь… — быстро вставила Джумагуль и сообщила: — А я про это читала!

— Так, так, — заинтересовался Пастух, — тебя, голубовато-серая с рыжими пятнами, называют Еленой — об этом сведения у меня есть, в них обозначено, что сущность твоя серьезна, тяготеет к учености и ты будешь задавать много разных вопросов по существу, и поэтому сразу дам тебе серьезный ответ, чтобы сбить твою легкомысленность в отношении самой же себя: неразделенное нечто ни на что не похоже, не объясняется разумом, тем более не выражается звуком и знаком и даже здесь, под сводом реальности, ускользает в область догадок… Про тебя же, коричневая, — обратился он к Джумагуль, — только предупредили, в самый последний момент, имени твоего я не знаю, сущность твоя, кажется, не глупа, вижу, что ты не против блеснуть своими вычитанными познаниями, которыми здесь, к сожалению, дорогу не вымостишь, и поэтому первое, что я тебе посоветую: научись поскорее правильно и внятно мычать, поскольку мычание коровье само собой не допустит бессмысленные звуковые сравнения, похожие на искусственный бисер, украшающий и без того наш условный пока что язык.

— Му-у! — произнесла Джумагуль.

— Похвально, но ты и сама не знаешь, что это означает!

— Не знаю, Пастух, но я постаралась выразить свое имя.

— Что же, похвально, хотя промычала ты какую-то глупость… Итак, как зовут тебя, телка?

— Меня, Пастух, зовут Джумагуль.

— О священная, великая, звездная Мать всех коров и быков! Тысяча и одна тьма! Надо же какое красивое имя!

— Да, красивое, — кокетливо ответила Джумагуль, завертев маленьким хвостиком. — В Азии и на Востоке, собственно, имя мое означает: пятница и цветы.

— Ну, здесь Востока и Азии нет, и красота твоего полного телячьего имени никакого эффекта не даст, это все равно что к имени твоей новой подруги Елены прибавить имя ее достойнейшего отца — быка по имени Петр. Представьте себе, коровы, стоит перед нами молодая корова, телка первого круга, голубовато-серой раскраски с рыжими пятнами, и мы обращаемся к ней: «Елена Петровна!» Как видите, глупо называть истинную корову по имени-отчеству, а также и длинное полное имя не подойдет, так что будешь ты, Джумагуль, зваться просто: Джума! Красиво, опрятно и без коровьих соплей!

Все телки после упоминания «соплей» как-то насупились, засопели, как будто обиделись.

И только Елена продолжила разговор.

— Пастух, — сказала она, — вы говорили о солнце, которого нет, но ведь свет должен исходить из чего-то?

— И правда, Елена, ум у тебя не телячий… Свет здесь исходит изнутри окружающего пространства. Также изнутри самого пространства исходит и тьма.

— Да… грустно без солнца, — заметила темно-рыжая телка. — Солнце — ведь это все, а без желтого круга как-то не на что и надеяться…

— Солнце есть, успокою тебя, будущая корова, теряющая надежду, но далеко впереди, и это не солнце, но вечнозакатное солнце, которое скрыто за пределом коровьего видения и угадывается лишь по острым лучам, пронзающим свод. Но до этой картины вам еще далеко — семьдесят с лишним столбов… Там, впереди, с большого холма полностью открывается величественная картина реального мира, и только оттуда можно увидеть эти пронзительные лучи, которые исходят от вечнозакатного солнца, не имеющего отношения к смене света и тьмы.

— А если, Пастух, — продолжала допытываться Елена, — все же каким-нибудь чудом оказаться за пределом этого самого коровьего видения, то можно ли будет не угадывать это солнце по острым лучам, пронзающим свод, но все же увидеть его?

— Чудес, будущая корова с не по-скотски развитыми мозгами, здесь не бывает, поскольку над миром, где ты сейчас существуешь, нет мира необъяснимого, из которого исходили бы разные чудеса.

— Но если в пределе коровьего видения нет и не будет солнца, то как же тогда ориентироваться по сторонам света? — не унималась Елена. — Если, к примеру, заблудишься, собьешься с дороги…

— Сторон света здесь нет, — продолжил Пастух, — поскольку свет идет отовсюду и изнутри. Определять же свое положение в пространстве, в случае чего, можно по прошлому своему и будущему. Позади, если вы внимательно приглядитесь, движетесь вы же, впереди — тоже вы, то есть ваша сущность в пространстве плоскости состоит из бесконечного множества ваших же двойников — те, что позади вас, и есть ваше будущее, вы же повторяете движения тех, что идут впереди, которые и являются вашим прошлым. Так что, если вы собьетесь с пути, сориентироваться легко: нужно установить себя так, чтобы видеть себя и в прошлом, и в будущем, и линия, соединяющая эти две области, всегда выведет вас на дорогу, если вы, предположим, в поедании травы или в поисках водопоя забредете куда-нибудь далеко, откуда не видно дороги. Вглядитесь.

Телки вгляделись и действительно увидели впереди зады и хвосты себе же подобных, правда, не поймешь на каком расстоянии и похожих на призраки, окутанных как бы легким туманом. Затем обернулись и разглядели таких же, тоже в тумане, призрачных. И задние, и передние вроде бы двигались, шли, правда, не приближаясь и не отдаляясь.

— Но разве может, Пастух, прошлое быть впереди, а будущее позади? — усомнилась Елена.

— И те и другие есть вы, растянутые по кругу, есть множество ваших же повторений, и поэтому, двигаясь позади себя, вы еще не прошли настоящего, которое вам предстоит, и, следовательно, это вы — в будущем, двигаясь же впереди, вы уже миновали то, где оказались сейчас, и это вы — в прошлом. Мало того, вы растянуты на бесконечно много кругов, и положение в пространстве относительно двойников будет у вас неизменным в любой точке поверхности и под сводом.

Телки принялись вертеть головами, учась выстраивать строгую линию между множественными себя, поворачивались туда и сюда, отходили назад и подавались боком вперед, после чего, высматривая будущее и прошлое, правильно устанавливали свои тела в настоящем.

— Что же, — продолжил Пастух, когда все успокоились, научившись располагаться в пространстве, — впереди вас ждет зеленый лужок, начинайте двигаться по дороге, другого пути здесь нет. Отсчитывайте столбы и задавайте вопросы, и уверяю тебя, Джума, что первый твой круг по реальной поверхности будет подобен чтению новой увлекательной книги, которая покажется тебе не менее любопытной, достойной и интересной, чем книги, прочитанные тобой до сих пор.

— Что делать, раз дорога одна — пошли, — решилась смелая Джумагуль, названная теперь для удобства Джума, и первой сдвинулась с места.

За ней тронулась и Елена, а затем и все остальные, довольно бодро, сопя, выстраиваясь на ходу голова в хвост.

Пегая, правда, коровка поплелась самой последней, одна, понуро и отставая, и сразу же начала причитать:

— Я, может быть, совсем не хочу читать эту, как вы выразились, «книгу». Какая же это реальность!.. Я только и думаю о траве и сене, да о воде, — я сошла с ума и не верю в происходящее. Все это — мысли в моей голове, которая почему-то выключилась из привычной мне жизни. Где мы все оказались? Все здесь наоборот, все — не от мира сего, — бурчала она, — двойники, свод, поверхность… Мы попали в какое-то сумасшествие, которое, как известно, всегда является нереальностью! Как же мне возвратиться в нормальность, как же мне возвратиться в нормальность…

— Вот — квадратный вопрос! Промычала не глупость! Будет из тебя толк, пеструха, если мучаешься такими сомнениями! — стал подбадривать пегую телку Пастух, двигаясь рядом с ней, подгоняя ее шлепками по заду, приговаривая «шевели своими копытами» и поглаживая по хребтистой телячьей спине. — Не от мира сего, сомневаешься ты. Это каков же мир сей? Тот, что у тебя в голове? То есть ты хочешь распространить понятия того самого мира, который пока что у тебя в голове, на окружающий, здешний мир? Скажу тебе сразу, что это недопустимо и невозможно, поскольку противоречит вечному, незыблемому, раз и навсегда утвержденному. Успокойся и не надо тревожиться — ты не сошла с ума, а как раз напротив: входишь в свой ум! Сейчас наступит столб номер пять, возле которого есть единственный в здешних местах предмет, называемый зеркалом, в котором ты увидишь свое отражение и сможешь с уверенностью оценить, тот ли этот мир или сей, то есть разрешить сомнения в своей голове: выдумано ли все то, что окружает тебя сейчас, порождение ли это больного воображения или — действительная реальность, к которой просто необходимо привыкнуть. Лучшее для этого средство — посмотреть на себя. Если ты увидишь корову, каковой, уверяю тебя, и являешься, то ты не сошла с ума, если же увидишь что-то другое, то я соглашусь с твоим сумасшествием и буду тебя лечить. Хотя подозрения твои не совсем обычны: ты думаешь, что ты тут одна — не корова?

— Да, Пастух, я не верю глазам… Возможно, я попала к коровам и…

— А как же четыре ноги?

— Ну, может быть, я в таком состоянии, что опираюсь не только ногами, но и руками…

— Вот выдумщица!

— А может, все это — отображение вашего разума в нашем?..

— Вот сочинительница, сколько телят ни гонял по первому кругу, но такого не слышал!

5. Зеркало

Скоро маленькое, разномастное стадо, бредущее по дороге и слегка ковыляющее, — похоже было, что телки почти не умеют и только лишь учатся ходить на копытах, — приблизилось к очередному столбу, возле которого Елена и Джумагуль, подошедшие первыми, а за ними и остальные обнаружили овальное озерцо нежно-голубого свечения, лежащее на черно-бурой поверхности. Все коровы приняли этот овал за настоящее озеро, поскольку не слышали разговора о зеркале пегой коровы и Пастуха, которые шли довольно далеко позади, и поэтому, испытывая вдруг наступившую жажду, выстроились вокруг и попытались всосать и втянуть воды. Но вместо питья у телок получилось только причмокивание и лизание, коровьи губы и языки хоть и приятно, но лишь скользили по зеркалу, не находя никакой влаги.

— Странно, — удивилась одна из коров, — и вода здесь какая-то не такая, как будто стеклянная.

— Наверное, мы неправильно пьем и нам нужно пить как-нибудь по-другому, — предположила другая. — Никогда не пила как корова…

— А может, — сказала Джума, — это наше первое испытание — ведь все дороги, особенно неизвестные, состоят из препятствий и даже ловушек, которые надо преодолеть? Возможно, нас испытывают на жажду и мы должны перетерпеть эту жажду?

— Тогда, я думаю, — развила тему Елена, — что перед нами какая-то корка, наподобие льда, и если разбить ее, то можно напиться. Предположим, копытом…

Размышления эти коровьи прервал подошедший Пастух, подгонявший перед собой пегую телку и, как оказалось, издалека слышавший то, о чем рассуждали коровы.

— Не стоит, пеструхи, разбивать несуществующий лед копытом, а также настраиваться на то, что вы находитесь в каком-то фантастическом приключении, где вам предстоит разгадывание загадок и преодоление препятствий, как в какой-то игре, — все это мысли телячьей направленности… На самом-то деле, я вижу, что давно не было ветра… — сделал он вывод и стал объяснять: — Тут бывают довольно занудливые ветра, которые несут пыль движений — понятие, соответствующее в ваших неправильных головах пыли времени, — и пыль эта покрывает лежащую перед вами поверхность, которая называется зеркалом — одна из немногих вещей не из мира сего, полезная здесь, — для правильного отображения реальности, которую вы сейчас так жадно слюнявите, замутняя тем самым отраженный в этом зеркале свод… Незапыленность на плоскости говорит о прошедшей погоде, которая здесь выражается только ветром или безветрием. В одном месте, правда, бывает дождь, а в другом — снег, но места эти являются исключением; да и дождь идет снизу вверх… снег же метет с боков; свод же всегда безоблачен.

— А почему же, Пастух, — поинтересовалась темно-рыжая телка, — зеркало валяется на поверхности, а не стоит прямо, например оперевшись на столб? Тогда бы можно было смотреться в него…

— Видимо, одинокий козел смотрелся в него, — ответил Пастух, — боднул сам себя, вот зеркало и упало.

— А разве, Пастух, здесь есть и козлы?! — удивилась черно-белая телка.

— Здесь есть не только коровы, но и быки, козы, козлы, а также другие жвачные, как парнокопытные, так и непарнокопытные, а также не жвачные. Стадо вокруг большое, многообразное, состоящее из многочисленных стад, которые и натаптывают эту самую пыль движений, и ее поднимает и разносит повсюду ветер, возникающий неожиданно, беспричинно… Но все, о чем я говорю, вы увидите впереди, не в том смысле, что где-то там впереди, а в смысле вашего просыпающегося видения этой округи. Считайте, что на настоящий момент вы слепые и отчасти глухие и только сейчас начинаете слышать и прозревать. Между тем, пока вы сюда плелись, двигаясь как полумертвые тени, поперек этой дороги уже проскочили два молодых бычка — не знаю точно, куда их так понесло, — и пробежал, пыля, по своей дороге, пока невидимой вам, но пересекающейся с этой, быстрый гурт из полноценных коров третьего круга, спешащих по своим коровьим делам, но вы не увидели и не услышали ничего, поскольку не способны пока различать истинную реальность. Итак, не слюнявьте бесполезно стекло, и сейчас вот эта пегая телка, которая допускает возможность того, что все вы — коровы, она же одна — нет, будет убеждаться в обратном.

Телки несколько исподлобья, угрюмо, по-настоящему по-коровьи уставились на пегую телку, взглядами упрекая ее в нелепости ее подозрений, и пегая эта в ответ лишь потупила голову, поскольку не была уверена ни в том, ни в обратном, и, как бы оправдываясь, загадочно прошептала:

— Может, и зеркало какое-то не такое… и я увижу что-то потустороннее…

— Здесь потустороннего нет, не выдумывай! — категорично заявил Пастух. — Здесь исключительно все реально! Некоторые же предметы не из мира сего, которые будут попадаться вам на вашем пути, будут являться тем, чем являются, не имея никаких фантастических свойств или двойного смысла, поскольку окружающее вас пространство не допускает искажения реальности.

Он ухватился за край огромного зеркала, с удивительной легкостью поднял его, повернул овал по оси и прислонил к столбу возле дороги так, что зеркало установилось относительно вертикально. Рукавом своей куртки протер тщательно всю поверхность от коровьих слюней, другим рукавом довел до блеска, поправил на себе в зеркале странное одеяние и отошел, уступая место пегой корове.

Пегая шагнула смотреться и сразу же увидела свою голову с симпатичными рожками, толстые губы, потом приблизилась и как следует изучила выпуклые коричневые глаза, кокетливо поморгала ресницами, посопела, пошевелила ушами и отстранилась боком подальше, чтобы увидеть себя всю, в полный рост. Кажется, она понравилась самой себе, потому что даже и не хотела отходить, а еще раз приблизила морду свою коровью к зеркалу.

— Что-то не так, что-то не от мира сего? — поинтересовался Пастух. — И подумай еще: можно ли в зеркале увидеть отображение постороннего разума?

— Нет, Пастух, все от мира сего, и очень даже неплохо, и отображение постороннего разума в зеркале увидеть, конечно, нельзя — это будет нелепость и сказка, — ответила пегая телка, не отрывая взгляда от зеркала. — Получается, что мысли мои соответствуют моему внешнему виду, а значит, здесь нет никакого сошла с ума… Значит, думая о воде и сене, я размышляю нормально… Что ж, надо привыкнуть, все необычно, но не смертельно… Вот только бы белое пятнышко на моем лбу было бы не овальное, а треугольное — было бы симпатичнее. И ухо одно серое, а другое почему-то коричневое… А нельзя ли, Пастух, тут где-то раздобыть серьгу для одного уха, чтобы чей-нибудь взгляд на меня сосредотачивался не на разного цвета ушах, а на серьге, пусть даже самой простой, из простого металла?

— Что же, это вполне возможно и даже обычно, вся скотина здесь коровьего рода украшается с удовольствием, кое-что получая в подарок, а что-то изыскивая сама, так что будет подходящий повод к тому, и я украшу тебя, обещаю тебе, тем более телка ты довольно, я вижу, покладистая, быстро смиряешься с очевидным, не споришь и не брыкаешься, как это делают в твоем возрасте некоторые неразумные особи, которые, бывает, при виде своего реального отражения капризничают и даже впадают в истерику, и даже бегут назад, не желая воспринимать очевидность и не зная того, что движение назад на плоскости сталкивает настоящее с будущим и заканчивается помрачением и без того слабеньких телячьих мозгов, что выражается затем в потере ориентации и чувства собственной сущности.

— Я, Пастух, не собираюсь устраивать тут капризы и бежать куда-то назад, где нет ни воды, ни сена, но только хочу попросить вас, чтобы серьга эта из металла, если возможно, была бы матового оттенка, а не блестящего, потому что я не люблю блестящего…

Тут, пока они рассуждали, остальные коровы начали оттеснять пегую телку, чтобы посмотреться самим. Та из коров, что была понастойчивее, а именно светло-рыжая, заняла постепенно удобное место и принялась строить самой себе губки, причмокивать, подмигнула в зеркало одним глазом, затем другим, потом умудрилась сделать глаза свои еще более томными и слезливыми, чем они у нее были, и так бы и продолжала кривляться сама с собой, если бы следующая корова не вытеснила ее, поскольку сзади тоже уже вовсю напирали. Оказавшись у зеркала, эта следующая быстро взглянула на морду свою и, улыбнувшись и убедившись, что ряд зубов у нее действительно только нижний, показала длинный язык, промычала, сама не зная о чем, и отошла, кажется, в полной уверенности, что ничего сверхъестественного не увидела. Темно-рыжая, дождавшаяся наконец своей очереди смотреться, сразу же встала к зеркалу задней своей телячьей, костистой частью и, развернув голову, сосредоточила все внимание свое на хвосте, проверяя, крутится ли он в одну сторону, в другую и можно ли им просто так поболтать. От занятия этого ее отвлекла палевая телка, довольно бесцеремонно оттиснувшая ее и вставшая тоже задом к своему отражению. Но эта последняя сосредоточилась не на особенностях хвоста, но именно на морде своей, предпочитая почему-то разглядывать ее стоя спиной к отражению и развернув голову так, как будто заодно хотела оценить и свои плечи, то есть взгляд она выдумала не прямой, но обратный, как бы несколько отстранившись от себя же самой. Две оставшиеся последние телки, ожидавшие своего места, никак не могли оттеснить эту палевую, поскольку она все любовалась и любовалась, закрутив еще и сереньким хвостиком, так что этого долгого действия не выдержал даже Пастух, заметив:

— Красава, красава!.. Хватит хвостом крутить, посторонись, вертихвостка!

«Красава» и «вертихвостка» отошла наконец от зеркала, предоставив возможность посмотреться двум последним коровкам, которые, плотно встав рядом друг с другом, умудрились поместиться в зеркале вместе и стали рассматривать в нем, кажется, не себя самое, а друг друга, сравнивая себя с рядом стоящей.

Пока они оценивали свои недостатки и преимущества, темно-рыжая телка спросила у Пастуха:

— А почему, Пастух, Джума и Елена уже получили свои имена, а мы, остальные, так и различаемся лишь по цветам?

— Да, — поддержала ее светло-рыжая, — нам тоже хочется скорей как-нибудь называться, а то просто: корова, телка, пеструха, вот еще вертихвостка… Оскорбительного здесь я не вижу, раз уж мы по сути своей, да и по виду коровы, но все же приятнее будет иметь какое-то имя.

— Не только приятней, но и достойней, — согласился Пастух. — Но запаситесь коровьим терпением, наступит благоприятный момент, и мы займемся вашими именами, тем более сведения о ваших сущностях у меня находятся здесь, в сумке. — И он похлопал по сумке, висевшей у него на боку, к которой все как одна телки с самого начала испытывали крайнее коровье любопытство. — Итак, оставим это зеркало для вновь проходящих. Надеюсь, вы увидели себя правильно в мире сем, по отношению к которому другие миры, в частности миры у вас в головах, — миры не от мира сего, — и продолжим двигаться по столбам, которые отмеряют скорее не расстояние, но важные вехи в понимании вами самих же себя. И поэтому следующий столб будет под номером шесть: третий с четвертым вы миновали, считайте, в воображении своем, пока я втолковывал вам основы основ и знакомился с вами, пятый будет — вот этот, с зеркалом, и дальше, чтобы не сбиться, отсчитывайте не столько столбы на дороге, сколько кирпичи понимания, которые будут укладываться в ваших коровьих мозгах в стройное восприятие реальности сути, вытесняя проекционные выдумки потустороннего мира.

Стадо, не обратив внимания на последнюю фразу, бодро сдвинулось и пошло, взяв такой темп, что теперь казалось, все до одной телки приобрели какую-то степень уверенности в себе, что выражалось до следующего столба еще и в отсутствии вопросов и более правильном построении в движении. И только Елена, несколько отставая, спрашивала на ходу:

— Пастух, будут ли еще зеркала?

— Нет, — отвечал Пастух, — больше зеркал не будет, да и для чего, собственно, нужно корове зеркало? Корове в принципе зеркало совершенно не нужно, если только лишь для того, чтобы убедиться, что она — корова, — вот и находится для этого зеркало на первых столбах. Красота коровы, как сущности, состоит не в привлекательности коровьей морды, которая, как понятно, чем разляпистее — тем красивее, но совершенно в другом — в том, о чем ты постепенно узнаешь, двигаясь по этой дороге и проходя столб за столбом.

— Правда, Пастух, многое непонятно и хочется быстрее понять. Например, как сюда попадают? Как, например, я появилась на первом своем столбе?

— Ты, Елена, да и другие твои согуртницы рассматриваете происходящее с вами с точки зрения разумного принципа, но об этом придется забыть. Это не ты появилась на первом столбе, но столб появился перед тобой.

— Да, но где я была до того?

— Ты и была именно здесь, везде.

Больше вопросов Елена не задавала и прибавила шагу, чтобы догнать новых подруг.

6. Сущности и проекции

Округа к очередному столбу нисколько не изменилась. Все та же безжизненная поверхность расстилалась и бугрилась повсюду, все та же дорога пролегала по ней, все тот же свод, как искусственный купол, висел над головами коров. Пастух, подошедший к столбу последним, сразу сообщил:

— Столб этот является промежуточным, здесь нечего делать, трава ждет вас за следующим изгибом дороги. Правда, в этих пустынных местах как раз и появляется тот самый одинокий козел — козел отпущения, но сейчас я его не вижу. Бедный этот козел, попираемый всей скотиной, совершенно не понимает, за что ему выпала такая горькая участь. То и дело он прибегает сюда из той части поверхности, которая более населена в силу своей плодородности и привлекательности ландшафта. Там он мирно жует траву, пьет воду из озерец, совсем не блеет, чтобы не раздражать никого, но как только его завидят, так тут же начинают преследовать с криками: «Ты виноват! Ты виноват!» Все бодают его, стараются ударить копытом, гоняют, стоит ему попасться на глаза какой-то скотине. И хотят затоптать! И вот, в отчаянии, в слезах, спасаясь от ненавистников, он прибегает сюда, где нет воды и травы. Здесь он обычно приводит в порядок нервы, подскочит к зеркалу, которое вы уже видели, посмотрит и поизучает себя: что в нем не так? — и, боднув себя от отчаяния, в очередной раз возвращается в ту часть поверхности, где можно пастись. Таков круг одиночества его существа, и круг этот, как и все остальное, повторяется бесконечно.

— А в чем же виновато это бедное существо? За что его попирают? — спросила бурая телка.

— Это бедное существо — как ты правильно выразилась — не виновато ни в чем, но глупые, скажем, коровы обвиняют его в последствиях, не задумываясь о том, последствием чего являются эти последствия, выраженные, предположим, в сбитии копыт, в поблеклости коровьей раскраски, в выпадении волос из хвоста, в уменьшении молочных удоев, в медленном росте рогов и также их чрезмерной закрученности или, наоборот, прямоте, ну и тому подобное, во всем том, чем может быть недовольна скотина. Виной всему, считают парно- и непарнокопытные, тусклый, как будто отягощенный чем-то козлиный взгляд, который наводит муть, порождающую разные неприятные вещи. Взгляд этот и гонит от себя скотина, набрасываясь на козла.

— А последствием чего на самом-то деле являются эти последствия? — спросила Елена.

— Ну, тут ничего сложного нет: в одном случае виновата поверхность, усыпанная камнями, в другом — плохое настроение коровы, в третьем — неподходящие травы…

— Но ведь есть подобный козел и там, откуда мы появились, и я читала, что на него возлагают разные неприятности и прогоняют в пустые места, такие, как здесь, — сказала Джума. — Не тот ли это козел? Может быть, взгляд его как раз и отягощен возложенными на него неприятностями и он приносит их в этот мир?

— Ты правильно рассудила, Джума, и я вижу, что ты уже начинаешь мыслить реальными категориями, но только в рассуждения твои вкралась одна ошибка: наоборот: вы появляетесь там, откуда, как ты говоришь, вы появились, здесь же вы существуете постоянно… Насчет же козлиной сущности, которой не повезло, я объясню через пару столбов, поскольку для этого объяснения вам требуется узнать несколько больше об окружающей вас реальности…. Но двинемся дальше, к зеленой и сытной траве.

Телки попытались сдвинуться и идти, но Елена, стоявшая поперек дороги, загораживала им путь и никак не хотела тронуться с места. Пастух подтолкнул ее легким хлопком, взял за рожки и хотел повести, но она как будто застыла, уперлась во что-то.

— Елена упрямится, как осел! — пошутила светло-рыжая телка.

— Да, — согласилась Елена, — наверное, я осел… Столб этот хоть и является несущественным, а животы наши хоть и стремятся к этой самой траве, но меня останавливает нечто существенное, которое после ваших, Пастух, сообщений, тяжело перевариваемых, не дает мне покоя и не дает двигаться дальше, и ощущение непонимания существенного гораздо сильнее моего животного голода. Видно, мы — тугодумки, раз коровы, и поэтому сразу спрашивать нет мозгов, а вернее, они как-то медленно усваивают услышанное от вас.

— Что же тебя останавливает, Елена?

— Меня, Пастух, останавливает самое главное: где мы? И что означает сказанная вами фраза: проекционные выдумки потустороннего мира?

Вопрос был такой значительный, что все коровы, и даже те, которые серьезно сосредоточились, пока стояли, на призраках своего будущего и прошлого, вертя головами и проверяя, правильное ли они заняли положение в пространстве, — все одновременно развернулись на этот вопрос, как будто и сами хотели задать его Пастуху, но первыми не решились.

— Да, Пастух, хотелось бы это знать… — в один голос подтвердили сразу несколько телок.

— Да, Пастух, это очень важно для нас!..

— Вот, мокрые носы, телячье вымя, неожиданно! Действительно, самый насущный вопрос! — как будто обрадовался Пастух. — Ну и стаденко мне в этот раз досталось! Похвально! Обычно телки задают этот вопрос далеко впереди, бывает даже на последних столбах, интересуясь лишь внешней стороной дела и за всю дорогу так и не удосуживаясь уточнить, где же они все-таки существуют и где их по существу нет! От незнания этого в головах долго держится искаженное восприятие реальности, которая окружает, некоторые телки надеются, что вернутся туда, где их на самом-то деле нет, и втайне воспринимают происходящее с ними как сон или наваждение. Вот уж воистину легкомысленная скотина! Вы же, наоборот, довольно быстро обсудили свою раскраску, насмотрелись на свои морды и даже зады и задумались о самом серьезном! Похвально! Это избавит меня в дальнейшем от множества оговорок и объяснения условностей, поскольку картина мира сего пусть как примитивный рисунок, но будет уже установлена у вас в головах! Итак, отвечу: все видимое вокруг, а также невидимое пока что для вас есть территория Божественного стада, к которому принадлежите и вы, как сущности великого мироздания, и стадом этим управляет великий Хозяин, однажды и навсегда определивший всем сущностям бесконечное перемещение из пунктов А в пункты Б, по бесконечным кругам этой поверхности и под сводом. Если представить себе относительно, пока потустороннее воображение в вас сильно и мыслите вы не здешними категориями, то вы находитесь в некоей плоскости, — коровьим же языком эта область означивается конкретно, и скоро вы услышите правильное звучание этого величайшего из понятий, — плоскости, невидимой на земле… Последняя здесь со всем своим содержимым именуется проекционным, потусторонним, призрачным, нереальным, мертворожденным миром, где ваши ничтожные проекции или тени, спроецированные именно отсюда — туда, думают о себе, что они — реальность… Да, — продолжил Пастух, как будто сам с собой рассуждая, — на самом-то деле на этой самой земле, где приютились бессмысленные, бесплотные и самонадеянные создания, эти отображения ваших великих сущностей, а также во множестве расплодившиеся призраки, вообще не имеющие никаких сущностей и являющие собой лишь отображения отображений, — на самом-то деле там очень немногие знают о своей нереальности и ощущают где-то поблизости реальный мир, в который иной раз в мыслях своих могут и погрузиться. Но — слава Хозяину! — большинство потусторонних созданий давно не обладает способностью почувствовать себя здесь — где находитесь вы. Почему слава Хозяину — в том смысле, что основная масса этих бесплотных теней лишена восприятия действительности, — я объясню позже, при более подробном и содержательном разговоре… Теперь же добавлю одно, очень важное для понимания реальности: проекционное время на плоскости и под сводом абсолютно отсутствует, и то, что у проекций называется временем, здесь истекает совсем по-другому. Здесь не нужны часы и минуты, но все измеряется пройденными столбами, движением… Например, корова мычит: я узнала об этом на семьдесят третьем столбе… Или: она родила теленка девять столбов назад… Или: мы встретимся с параллельным гуртом через тринадцать столбов… Почему так? Потому что не существует другого отсчета; солнце как таковое отсутствует, луны нет, свет и тьма сменяют, как я говорил, друг друга поочередно, но с разными интервалами, все это не похоже на то, что вы помните, или знаете, или можете предположить, словом, однообразия времени потустороннего мира здесь нет. Возраст полноценной скотины исчисляется пройденными кругами; к примеру, можно сказать: этой корове восемь кругов…

Телки, стараясь пока лишь настроиться на реальность происходящего с ними, не очень-то воспринимали услышанное, и только бурая, довольно угрюмая телка, осмыслив, кажется, речь Пастуха, спросила после длительной паузы:

— А сколько всего кругов, Пастух, проходит корова?

— Кругов — несчитано, каждая сущность идет бесконечно по этим самым кругам, предписанным ей великим законом, но с десятого принято говорить: этой корове бесконечно много кругов. Впрочем, с круга второго вы будете не говорить, а мычать, и возраст скотины мычанием выражается совсем по-другому.

— А что, Пастух, происходит после того, как мы переходим на следующий круг? Чувствуем ли мы себя такими, как здесь? — спросила Джума.

— Конечно же чувствуете, но более сложными, чем сейчас, хотя объяснить эту сложность я вам не могу, поскольку у вас в головах совсем мало сведений об окружающем порядке вещей.

— А на десятом и на бесконечном кругу?

— После десятого круга у вас появится ощущение, что вы присутствуете сразу на всех кругах, включая этот первый, телячий.

— Я, Пастух, — сказала светло-рыжая телка, — еще перед зеркалом задумалась о своем возрасте, значит, как я понимаю, возраст мой — один круг.

— Нет, — ответил Пастух, — возраст твой — это шесть столбов первого круга.

— А есть ли соответствие этому — там, в потустороннем, как вы его называете, мире?

— Нет, светло-рыжая, — ответил Пастух, — соответствия этому нет, поскольку в отображаемых тобою проекциях сущность едина и заключает в себя, предположим, тебя, корову, возрастом в шесть столбов первого круга, в, предположим, тридцать столбов какого-нибудь четвертого круга, а также в девяносто девять столбов бесконечно много кругов.

— А можно ли увидеть эти свои круги или много себя с какой-нибудь высоты, например с большого холма, о котором вы говорили? — не унималась светло-рыжая телка.

— Отдельно себя ты не увидишь, но ты увидишь, что все — едино.

— Значит, с холма можно увидеть вообще все? — спросила темно-рыжая телка, которой было грустно без солнца.

7. Из ниоткуда и в никуда

— Вообще все — понятие бессмысленное, — принялся объяснять Пастух, — но единство всего — доступно взгляду с большого холма, откуда открывается величественная картина окружающего пространства, которую лучше увидеть, чем услышать описание ее… Главное, что просматривается оттуда как нечто невероятное, — это самый значительный столб — нулевой столб, принадлежащий Божественной плоскости, но также являющийся точкой соединения нашей плоскости, неба, земли и еще нескольких плоскостей, о которых речь не пойдет в силу того, что эти несколько плоскостей представляют собой лишь грани каких-то других, величественных объемов, о которых я, обыкновенный Пастух, даже не могу и помыслить. На земле отображаются ваши проекции или тени, на небе, куда попадает после исчезновения проекции некая загадочная для нас здесь субстанция, именуемая душой, привязанная исключительно к небу и не имеющая отношения к Божественной плоскости, — на этом небе существуют свои хозяева, свое пространство и свои законы, и поэтому тема неба не должна вас особенно волновать… Вас должно волновать, что все существующее на плоскости стягивается к нулевому столбу, который виден с холма как нечто неописуемое даже самым внятным мычанием… Вся Божественная скотина, миновав этот столб, снова попадает к первым столбам своего нового круга, чтобы продолжить безостановочное движение. Не вся, правда, скотина каждый раз доходит до нулевого столба, поскольку некоторые, не дойдя до него, теряются, исчезают или попадают на исправление. Но, потерявшись и обнаружившись снова, исчезнув и снова возникнув или попав на исправление и исправившись, скотина начинает с того столба, на котором прекратилось ее поступательное движение, и все равно приходит к этому нулевому… Тех особей, которые потерялись в пространстве, отыскиваем мы, Пастухи, — а Пастух здесь я далеко не один, — исчезнувшей сущности помогает восстановиться особый закон, в исправительные же места отправляем опять же мы, Пастухи, иногда с одобрения или по настоянию Хозяина, но о местах этих вам, телкам первого круга, на этом седьмом столбе знать пока еще рано, поскольку, не зная и не понимая почти ничего, вы можете испугаться до такой степени, что от этого страха будете еле двигать копытами, что в свою очередь замедлит наше движение.

— Ой, Пастух, — жалобно чуть ли не промычала светло-рыжая телка, — у меня уже ноги подкашиваются от страха от ваших слов, лучше и не рассказывайте об этих местах.

— А как не попасть в эти самые исправительные места, не делать грехов? — угрюмо спросила бурая телка.

— Любые грехи, будущая корова, понятие проекционное, категория не здешняя. Поэтому, кстати, тот самый козел отпущения, единственная на поверхности сущность, имеющая в потустороннем мире неизмененное отражение — в виде козла же, пасется здесь под гнетом земных грехов, от непонимания которых у него и дуреют глаза, а взгляд становится мутным. Проекции полагают, что, отправив козла в пустыню, они отправляют с ним и свои так называемые грехи, возложенные на него. Но куда они их отправляют — они не знают, козел-то числится здесь, как бессмертная сущность, а здесь такое понятие, как грех, отсутствует, и Великий Закон, не принимая ничего инородного, возвращает это понятие назад. Так что бедный козел переносит проекционные выдумки туда и сюда, своим опечаленным, измученным видом только раздражая скотину. Мало того, мертворожденные тени иногда проделывают подобное с рыжей коровой, не отправляя, правда, ее в пустыню, но сжигая ее. Но они не знают того, что этим самым символически воздействуют на нашу великую плоскость, покушаются на великую коровью сущность через обряды — что, по сути своей, лишь удесятеряет страдания тех, кто хочет избавиться от чего-то гнетущего, прибегая к проекционной лжемудрости — здесь одновременно и оскорбительной, и смешной. Впрочем, все это и есть проекционные выдумки нереального мира, начиная с грехов и кончая рыжей коровой.

— Пастух, но с козлом и рыжей коровой, наверное, так поступали давно — это какая-то дикость, — сказала светло-рыжая телка.

— Мне страшно, — пожаловалась темно-рыжая.

— «Давно» и «недавно» — понятия проекционного мира, в Божественном стаде же круг козла отпущения не изменяется, и, значит, в проекционной иллюзии всегда существуют более глубокие и тайные формы совершения этого мерзкого действия над бедным козлом. Что же касается рыжей проекционной коровы, лишь внешне похожей на вас, но на самом-то деле имеющей с вами весьма отдаленную связь, — корова эта, как и все остальные коровы в мертворожденной иллюзии, отдельное существо, живущее по особым законам, о которых я расскажу на дальнейших столбах. Сейчас же замечу только одно возможное для вашего уровня понимания: вам, две рыжие телки, беспокоиться не о чем, рыжих нельзя обижать ни в одной из существующих плоскостей, тем более глумиться над ними, поскольку это приводит к самым плохим последствиям, оборачивается для обидчика рыжих перерождением в нечто несуществующее, но вечно чувствующее себя… Впрочем, последнее — из области тех объемов, которые примыкают своими великими гранями к нашему нулевому столбу и о которых я знаю лишь понаслышке. Понятие же греха как такового есть также в области неба, о которой я краем осведомлен, поскольку некоторые Пастухи нашего великого стада приставлены на работу к нулевому столбу и иногда делятся тем, что происходит в этой великой точке, где замирает на миг безостановочное движение. Здесь же, на плоскости, существует категория только ошибок и преступлений, за которые и назначают в места, о которых вы узнаете позже, когда будете готовы разумно воспринимать окружающую реальность и хоть частично соображать, в чем может проявляться недопустимое поведение скотины, влекущее за собой наказание. Но успокою вас сразу: телки первого круга не попадают в эти места в силу того, что ошибки на первом кругу неизбежны и легко исправляются мной, Пастухом. Правда, есть оговорка, о которой я должен предупредить: сущность первого круга, которая за девяносто девять столбов так и не ощутила своего реального положения, сочла происходящее с ней сном, видением или больным воображением или принимает истинную реальность за басню, иносказание или фантастику, то есть сохранила к концу дороги проекционное, примитивное, мышление, подвергается растворению и никогда больше не появится здесь, тем более не будет иметь проекций, отбрасываемых в плоскость земли. Растворение это совершается безболезненно и происходит незаметно для сущности, как неожиданная потеря памяти о себе.

— То есть будущая корова умирает, Пастух? — спросила бурая телка.

— «Смерть» — понятие проекционное, здесь у нас подобных примеров нет, и даже не с чем сравнить. Если бы, предположим, сущность могла умереть, то с ней бы умер и кусок той поверхности, на которой она пасется, и часть свода, который висит над ее головой, и еще много чего, потому что со всем тем, что ее окружает, сущность связана неразрывно, и выдрать ее из всего этого невозможно, не покалечив среды, в которой она существует. Здесь же эта среда неприкасаема и охраняется самым высшим законом, установленным свыше.

— Но, Пастух, разве растворение — это не смерть и разве оно не приводит к покалечиванию среды, которая охраняется высшим законом? — рассудила Елена.

— Нет, Елена, потому что растворяется не сама сущность, но ее ощущение себя, сущность же наделяется просто другим ощущением, более, возможно, приспособленным к пониманию реальности. К тому же на первом кругу вы, можно сказать, находитесь только еще одним копытом на великой поверхности, и даже копытом этим вы лишь слегка соприкасаетесь с настоящей реальностью, так что никакого ущерба окружающему пространству удаление примитивного мышления не наносит. Проекции же — дело другое, тот фантастический мир, где отображаются ваши потусторонние тени, принадлежит круговороту событий, происходящих в их голове, и призраки, заполняющие это несуществующее пространство, могут как появляться, так и исчезать бесследно, не нанося никакого вреда и ущерба окружающей ирреальности и забирая ее с собой, поскольку создана она их же воображением.

— А если бы не было воображения у бесплотных теней, что бы было вокруг этих теней? — спросила Джума.

— На первых порах у призраков воображения и не было и не было вокруг ничего. Был мир теней, но этого мы коснемся, когда наступит надлежащий подобному разговору столб, когда вы будете больше видеть и понимать и у вас возникнут вопросы в отношении развития этих мертворожденных теней, которым изначально дали плоскость земли, небо и свод, составляющие действительную реальность, которую они умудрились заполнить воображаемым миром, безнадежно погрязнув в конструкциях своего слаборазвитого ума.

— Скажите, Пастух, а существует в области неба что-нибудь сущностное, принадлежащее нашей Божественной плоскости? — спросила темно-рыжая телка. — Небо мне как-то ближе, чем нереальный, как я теперь понимаю, призрачный мир, о котором не хочется и говорить…

— Н-да, — задумчиво ответил Пастух, — кое-что попадает отсюда — туда, а оттуда — сюда, но мне известно лишь о немногом, поскольку на небе, в отличие от земли, я не был и никаким образом попасть туда не могу. Но кое-что об этой фантастичной и странной плоскости мне известно из рассказов других Пастухов… Будет столб, и я поделюсь с вами тем, что мне известно про это. Но вернемся к себе, под свод, к нашим делам, надеюсь, хоть кое-что вам стало понятно. Итак, моя прямая обязанность сопровождать вас на вашем пути из точки А к точке Б, считать поголовье, поддерживать дисциплину, наказывать непослушных и поощрять своенравных, поскольку у каждой из вас, как у сущности, к концу дороги должен проявиться свой нрав. Вы не должны опасаться моего устрашающего кнута, сплетенного из кожи одного не сущностного быка, — подарок из потустороннего мира! — с крекером на конце из конского волоса — слава хвосту и гриве свободного, сущностного иноходца! — бить я вас этим кнутом не буду, но кое-что напоминать вам о вас же самих с помощью сверхзвукового удара буду… Тут, на плоскости, водится всякая нечисть, невидимая даже для такого, как я, — Пастуха, и нечисть эта, земного происхождения, то есть проекционных корней, может схватить наивную молодую телку и утащить в никуда, после чего телка эта не исчезает совсем, нет, но появляется из ниоткуда в полном беспамятстве в отношении того, где она до этого находилась и кто она есть. И начинается вновь: я — не корова, все это сон… — то есть пройденные столбы и те сведения о Божественной плоскости, которые она получила, слушая Пастуха, стираются в этом проекционном нигде и все приходится начинать с нуля… Кнут, если вовремя, помогает: нечисть пугается, отступает, слыша удар бича, да и телка, вздрогнув от этого звука, не дает себя утащить.

— Это, Пастух, похоже на какое-то волшебство: как же может мое тело исчезнуть, а потом появиться вновь? Разве это реальность? — удивилась Джума.

— Исчезает не тело, Джума, нечисть утаскивает все, что есть в голове, то есть сущность при этом как бы раздваивается: тело ее как ни в чем не бывало продолжает пастись, поглощает траву и идет по столбам, голова же со всем содержимым находится в этом самом нигде, и по взгляду телячьему — бессмысленно-отупевшему — можно точно сказать, что ее в данный момент на плоскости как бы и нет. Нечисть, правда, не касается взрослых коров, с окрепшими головами и осознанным, правильным пониманием реальности, и поэтому начиная с круга второго сущность по собственному желанию мыслями может уходить в никуда и возвращаться из ниоткуда, не теряя при этом опыта первого круга, на котором и утверждает себя великой скотиной. Но не все, конечно, так просто, дело тут в том, что из ниоткуда на плоскость могут перемещаться небольшие предметы, то есть граница двух плоскостей или сред обладает феноменальными — с точки зрения иллюзии — свойствами, которые мертворожденные тени назвали бы волшебством, но Пастухи и скотина, пользуясь этим, ничего сверхъестественного здесь не усматривают, как и во многом еще из того, чем реальный Божественный мир отличается от потусторонней иллюзии. Свойство это действует и в обратном порядке и касается нас, Пастухов, и в исключительных случаях скотины, которая, правда, телом попав в никуда, никогда уже не вернется на плоскость из ниоткуда…

— Может быть, нас как раз и похитили из ниоткуда и доставили сюда, в никуда? — серьезно предположила пегая телка, та самая, что поначалу не верила в то, что она — истинная корова. И прибавила неуверенно: — Через границу двух сред…

— Опять за свое! — грубо одернула ее бурая. — Морду свою ты в зеркале наблюдала? Корова!

— Смешно и заумно, — подытожил Пастух. — Подумай, и пусть подумают остальные: не слишком ли сложно выглядит твой вопрос, в котором и без того проекционное мышление проецирует себя снова куда-то? Лишь некоторые из быков способны озадачиваться подобными неразрешимыми мыслями и не сойти от этих мыслей с ума.

— Быки… — загадочно произнесла палевая телка и тут же пустила слабенькую и тоненькую струю, которая потекла по ее ноге.

Телки не заметили этого, а Пастух лишь внимательно посмотрел, покачал головой, но ничего не сказал.

Между тем подул легкий ветер, принеся серую пыль, свод слегка потемнел.

— Надо идти вперед, а то попадем в непогоду, — предупредил Пастух. — Мало того, ветер здесь иногда предшествует наступлению тьмы; вы же еще не кормлены, надо поторопиться.

Коровы тронулись по дороге, размахивая хвостами, и больше не задавали вопросов. В том месте, где дорога изгибалась направо, полоса ветра и пыли закончилась и свод посветлел. Джума остановилась, посмотрела назад: там все пространство заволокло темно-серым, которое, как огромный занавес, опускалось со свода и до поверхности, и призраки-двойники неумолимо двигались в этой колыхающейся завесе, не приближаясь.

— Будущее идет в непогоде, — задумчиво сказала Джума.

Впереди щелкнул бич Пастуха, и Джума, вспомнив про ниоткуда и в никуда, испугалась и неуклюже, боком поскакала вперед, догонять остальных.

8. Ида

На поверхности появились хвощи. «Не коровья еда!» — крикнул Пастух и щелкнул бичом, но стадо повеселело, увидев хоть что-то растущее, и прибавило шагу.

Редкий хвощ вскоре пошел вперемешку с травой, и наконец по одну сторону дороги расползся сплошной зеленый наплыв. Телки свернули с дороги и, склонившись, стали жадно щипать траву, заглатывая, отрыгивая и снова жуя.

Быстро, усердно опустошая наплыв не очень вкусной, пресной, чуть горьковатой травы, телки приблизились к небольшому, но уже настоящему озерку и сразу выхлебали его, оставив вместо воды одну черную жижу. Только отчасти сытые и напоенные, они подняли головы, чтобы увидеть, куда двигаться дальше, и тут услышали протяжное: «Му-у-у!» — и увидели в отдалении полноценную большую корову черно-белой раскраски. Корова эта стояла как памятник.

— Му-у! — попыталась ответить Джума и с интересом направилась познакомиться, немного волнуясь, поскольку увидела на поверхности первое взрослое коровье существо.

За Джумой двинулись остальные, попутно склоняясь и выхватывая пучки чахлой травы, растущие за пределом наплыва редко и в беспорядке.

Корова оказалась очень красивой, с огромным выменем, с изящным изгибом черных рогов, с весьма гармоничным распределением черных и белых разводов; на шее у нее висели крупные красные бусы из шариков, похожих на детские погремушки. Корова стояла, кажется, исполненная собственного достоинства, умно и внимательно глядя на приблизившихся одна за другой тощих, не слишком маленьких, но все же тщедушных телок. Корова молчала.

Подошедший Пастух погладил эту корову по шее, почесал ей под бусами, после чего она стала вытягивать шею и протяжно, довольно мычать.

— Первая встреченная вами корова — это показательная для вас корова, — стал объяснять Пастух, продолжая поглаживать коровью шею. — Это существо мягкого, но строгого нрава, обучающая корова, помогающая корова, подгоняющая корова, одна из мудрейших сущностей нашего великого стада, ей бесконечно много кругов, и она будет помогать мне на этой дороге, следуя с нами почти до последних столбов. Зовут ее просто: Ида. Проекции ее в потустороннем, бессмысленном мире имеют разные клички, такие, как Дуся, Ядвига, Евдокия и Дуня, но все они все равно Иды и в большинстве своем знают об этом, ощущают себя коровами, безропотно несут свою потустороннюю, временную ношу бессмысленной жизни в проекционном пространстве и втайне даже не то чтобы верят, но ни на йоту не сомневаются в своем происхождении от Иды, постоянно чувствуя с ней неразрывную связь. Ида — единственная в нашем великом стаде корова, у которой есть верхние зубы, и она способна пережевывать проекционную речь, как сено или траву, и в переводе выдавать правильное мычание, а также пережевывать правильное мычание и выдавать проекционную речь. Другие коровы не обладают способностью перевода и будут общаться с вами на том языке, на котором начался разговор, предпочитая все же, конечно, выражаться реально. Коровы вообще, надо сказать, рождаются бесконечно болтливыми, но, забегая сильно назад, скажу, что много кругов впереди не было у меня такого гурта, чтобы телки не умели сразу болтать на коровьем. Но постепенно стало так, как сейчас. Причины этой метаморфозы — а именно проникновение в великую плоскость потусторонних созвучий — мы разберем несколько позже, когда тому наступит момент, сейчас же замечу пока что одно, возможно, интересное вам: младенцы проекций с рождения одарены Божественным языком, который тут же отнимают у них, навязывая им условно-проекционную речь и отлучая тем самым от чувства существования великой реальности, которое испытывали потусторонние призраки на земле до появления первого слова… Итак, мудрая Ида преподаст вам коровью азбуку, объяснит многие вещи с точки зрения коровы и разовьет в вас извилины скотского мышления, которые пока что не развиты или спят и которые дадут вам возможность определяться в пространстве не так, как сейчас, а совсем по-другому: по принципу интуитивного компаса в головах, и, таким образом, не оглядываясь на своих двойников, вы всегда будете твердо знать, где вы находитесь и куда вам идти. Ида, — обратился он к черно-белой корове, — научи этих легкомысленных телок первому и самому важному, что должна уметь делать любая скотина и в любых обстоятельствах, всегда и везде, любая!

Телки удвоили внимание свое настороженными ушами, ожидая, что Ида сейчас промычит или скажет какую-то мудрость, которая станет первоосновой на пути к коровьему просвещению, пониманию положения вещей нового мира, но вместо поучительной речи услышали тот самый простой и известный звук, который всегда сопутствует облегчению коровы, и увидели на поверхности выросшую на глазах довольно большую кучу навоза.

— Вот вам первый урок от полноценной коровы! Учитесь!

Все телки, казалось, смутились этим событием, и две из них даже отвели взгляды в сторону, но тут светло-рыжая вдруг тоже издала определенного рода звук и наделала небольшой ляпок.

— Ой! — смущенно сказала она. — Кажется, я обделалась почему-то…

— Не кажется, а точно сделала свое дело! — даже не произнес, но воскликнул Пастух и перешел на торжественный тон: — Ты, светло-рыжая, первая из гурта унавозила Божественную поверхность — действительно радостное событие, поскольку уновоживание поверхности есть облагораживание ее, то есть первейшее священное коровье дело, и если даже корова способна только на это, то она уже — достойнейшее создание! И поэтому тебе полагается приз — капну тебе на один из твоих великолепных зубов капельку золота! Правда, непонятно, откуда в тебе так быстро взялся навоз? Такое бывает только от страха — слишком уж быстро ты переварила траву, почти не отрыгивая и не разжевывая!

— Я, Пастух, — объяснила, смущаясь, светло-рыжая телка, — оказалась первой на этой дороге на первом столбе — незадолго до вас — и в одиночестве думала, что так и буду находиться одна, как корова и в неизвестном пространстве, и от страха полного одиночества и непонятного состояния я подчистую сжевала маленькую копенку, которая приткнулась к столбу, сжевала, чтобы было не так одиноко…

— Вот и тема Божественного исследования: коровье одиночество и еда! — снова воскликнул Пастух. — Я уже давно замечал, что коровы, гуляющие по одной, слишком много едят, но не полны и не дают лишнего молока, — теперь, как стало понятно, все, оказывается, уходит в бесценный навоз! Кстати, в этих местах потому и мало травы, что коровы здесь не гуляют: слишком пустынно. Вот и расплодились хвощи на бедной поверхности. Надо бы направлять сюда одиноких коров — таких немало, пусть обогащают поверхность. Доложу куда следует, может быть, стоящие выше меня Гуртоправы сочтут мою мысль полезной, займутся распределением навоза одиноких коров, и я получу от Хозяина поощрение: более достойное назначение, чем гонять телок и коров по кругам! Могут перевести на степных, норовистых кобылиц и даже на сверхгордых коней — их восьмерки по Божественной плоскости не так унылы, как ваши круги, да и сущности у них будут попроще — меньше возни! Кстати, в том стойле, откуда вышли Джума и Елена, тоже было немного старого сена, а они — ничего!

— Мы, Пастух, — ответила за двоих Елена, — не боялись совсем. Мы пожевали только чуть-чуть, лишь для факта, чтобы убедиться в реальности своего существования как сущностей!

— Ого! — искренне обрадовался Пастух. — Вот наконец правильно сказанное и осмысленное! Елена воспользовалась интуицией своей сущности, подключив дологичное мышление, поскольку логикой ваше нахождение здесь, да и попадание сюда объяснить невозможно. Не зря в сведениях о тебе, Елена, значится, что ты — склонна к учености! Дело, вижу, пойдет, берите пример! Елене, как первой из осознавших себя и сей мир, тоже награда!

Пастух снял с плеча свою холщовую сумку, порылся в ее таинственном содержимом, приговаривая: «Тут у меня всякая всячина из потустороннего мира…» — и вытащил плоскую баночку, в которой и оказались награды: разных цветов овальчики и кружки размером не больше чем конфетти. Нижняя губа «первой унавозившей Божественную поверхность» оттопырилась как-то сама, обнажив ряд крупных, неестественно белых зубов, и Пастух прилепил золотой овальчик на передний, самый выдающийся зуб отличившейся сущности. Телка закрутила хвостом и изобразила улыбку, хвастаясь своим украшением перед другими.

— Ну и морда коровья, — угрюмо промычала бурая телка. — Страсть! Хоть и с золотом.

— Да, — согласился Пастух, — улыбка слишком проекционная, чересчур уж кокетливая, не коровья, губы ты поджимаешь не по-коровьи — выпяти их и расслабь, когда улыбаешься, или вытяни в дудочку! Улыбайся-ка ты поскромнее, может, к кругу второму зубы у тебя чуть-чуть пожелтеют, пообтешутся и не будут так откровенно белеть. Теперь награждаю Елену, — и Пастух прилепил красный кружок прямо телке на лоб. — Это, Елена, особая мушка — знак твоего отличия, твоего подающего большие надежды ума!

— Пастух, — сказала Елена, — а Джума тоже жевала по той же причине: чтобы убедиться в реальности. Джума тоже не глупая…

— Сразу двух умных коров в одном стаде не допускается, — важно ответил Пастух, — поскольку возникнут разногласия умов, и поэтому Джуму возвысить до твоего уровня я не могу, но прилеплю ей черную мушку — знак коровьей пытливости.

И Пастух вытянул из коробочки черную мушку и приспособил на лоб Джуме.

— Пастух, — потерлась сопящим носом о рукав пастушеской куртки пегая телка, та самая, которая не так давно поставила под сомнение свою коровью сущность и у которой были разные уши, — помнится, вы обещали мне что-нибудь на ухо. Может быть, там, в вашей сумке, есть что-то и для меня?

Пастух снова принялся рыться в сумке, опять приговаривая: «Тут у меня всякая всячина из потустороннего мира…» — и сначала вытащил ржавую гайку, затем моток изоленты, затем какой-то пучок, похожий на сантехнический лен, и — еще какую-то дребедень, про все это объясняя: «Нет, это все для взрослых коров…» — и наконец извлек деревянную бельевую прищепку и спросил пегую телку:

— Сойдет для начала?

— Сойдет! — ответила пегая, и Пастух прищепнул украшение на ее серое ухо.

И тут вдруг из телок, наблюдавших происходящее, одновременно ударили шипящие струи, орошая поверхность. Из тех же, кто был награжден и украшен, струи не полились.

— Пастух, — произнесла, облегчившись, темно-рыжая телка, — вот, мы тоже совершили действие, полезное для поверхности, наградите нас тоже!

— То, что вы совершили, позавидовав награжденным, называется облегчением от зависти, и к тому же коровья моча, несмотря на свой Божественный запах, никакой пользы поверхности не приносит, — нравоучительно произнес Пастух и обратился к равнодушно наблюдающей все это Иде: — Ида, веди этих недотеп к следующему столбу и расскажи им про коровью зависть, а также объясни разницу между навозом и тем, чем они напитали Божественную поверхность.

Ида издала утробное, призывное: «Муу!..» и повела за собой маленький гурт, на ходу объясняя коровьим мычанием то, о чем попросил Пастух.

Джума, двигаясь позади остальных, спрашивала Пастуха:

— Разве, Пастух, коровья моча не полезна? Я читала у великого Ибн Сины, что коровья моча — лекарство от многих болезней, другой современный автор пишет, что моча содержит много металла — меди и золота.

— Чтобы тебе ответить, Джума, я должен объяснить разницу между проекционной коровой и той, которой являешься ты. Разница велика, особенно учитывая условность происходящего там и безусловность происходящего здесь. Но в безусловность реальности добавляется условность видения на первом кругу, и поэтому разница между проекционной мочой и здешней станет тебе понятна только после того, как ты окончательно сориентируешься в порядке вещей и научишься правильно выражать мычанием такие вульгарности условного языка, как навоз и моча; последняя, все же скажу, здесь не в цене; навоз же бесценен во всех плоскостях.

9. Мария-Елизавета. Полоумная

К очередному столбу поверхность позеленела и превратилась в прекрасный луг, расстилавшийся по обе стороны дороги. В правой части этого луга самостоятельно паслись два барана, усердно, с раздающимся скрипом выщипавшие траву, несколько коз, привязанных к столбикам и то и дело подпрыгивающих и рвущихся с привязей, а также стояла как будто в какой-то рассеянности невзрачная, бледно-серой расцветки телка, с которой подошедшее стадо не прочь было тут же и познакомиться, несмотря на ее неказистый вид, если бы не острое чувство голода и некоторое замешательство при виде реальных баранов и коз. Все поэтому дружно свернули на левую, свободную часть лужка и занялись бесхозной травой, оказавшейся намного вкуснее, чем предыдущая.

— Как вкусно, — мычали телки, повторяя это за Идой, и заглатывали траву, — как вкусно…

— Трава тут сочная и питательная, — согласился Пастух, — мало того, здесь нескончаемая трава, то есть, сколько ее ни ешь, она тут же вытягивается по новой. Так что не торопитесь, не жадничайте, но все же набивайте как следует животы. Ида покажет вам огромную лужу, там, за лугом, в ложбине, вода в ней, правда, несколько мутная, но это также неиссякаемая вода, которой можно вдоволь напиться, снова напиться и еще раз напиться, но вода как стояла, так и будет стоять. Есть на поверхности подобные вещи: неиссякаемые источники безконкретного и конкретного, и вам они еще встретятся… Я же прилягу и отдохну, наблюдая за стадом, — милое дело для Пастуха! Создавайте идиллию, не топчитесь на месте, сбившись в какую-то кучу!

Телки начали разбредаться по лугу, создавая идиллию, Пастух же сбросил сумку и бич и хотел прилечь на траву, но тут внимание его привлекла та самая маленькая коровка, пасшаяся в компании баранов и коз, которая, потыкавшись в придорожный столб, пересекла дорогу и, позвякивая колокольчиком, оказавшимся у нее на шее, направилась к стаду. Телки, разошедшиеся было по лугу, тоже заметили это и с интересом потянулись назад; и только Ида продолжала щипать траву, оставшись посереди луга одна.

Приблизившись к Пастуху, коровка сразу сказала:

— Я — Мария-Елизавета, но обращаться ко мне можно короче: Лиза или Мария… Я — сошедшая с первого круга телка, нырнувшая в никуда и появившаяся из ниоткуда для продолжения великого безостановочного движения.

— Я вижу по твоему внешнему облику, — ответил Пастух, — что ты не корова, а телка, я понимаю по колокольчику, что ты — не в первый раз сошедшая с круга, я знаю о тебе, Мария-Елизавета, от Хозяина и других Пастухов, и знаю от них про твои легкомыслие и рассеянность. Ну, поскольку ты попала в мой гурт, ответь на вопрос: на каком же столбе ты исчезла в этот раз с первого круга и какая тому причина?

— На семьдесят первом, Пастух, так и не дойдя до холма… Я увлеклась бежавшим куда-то быком, побежала за ним, но в какой-то момент он так припустил своими копытами, видимо спохватившись о чем-то, что я безнадежно отстала и потеряла его из вида. Как и положено, я установила себя в настоящем, но, когда вернулась к дороге, моего гурта уже не было, даже пыль успела осесть. Пока я раздумывала, ждать ли следующий гурт или нестись за своим, нечисть, известная вам, утащила меня в проекционное никуда, и вот только сейчас я вынырнула из ниоткуда — почему-то очнулась там, за лужей, в кустах… Пастух проходящего мимо стада взрослых, черно-белых коров услышал мой колокольчик и привел меня к этим баранам и козам, приказал дожидаться молодого гурта на этой дороге.

— Скажи, Мария-Елизавета, а ты что-нибудь помнишь — между семьдесят первым столбом и этим, девятым?

— Я, Пастух, помню, что родилась королевой и жила беспечно, но церемонно, и меня не покидало тоскливое чувство, что существование в виде реальной коровы намного приятнее, беззаботнее и радостнее, чем пребывание в придуманном мире, даже в проекции королевы, потом я помню, что работала в ателье, строчила на швейной машинке, и… еще помню проклятый красный трамвай, в котором из-за несчастной проекционной любви моя мертворожденная тень напилась каких-то таблеток и… погибла прямо в этом самом трамвае, Пастух!

— Ну, последнее не беда, проекция у тебя не одна, важно, что ты — помнящая себя сущность… А сомневаешься ли ты в реальности происходящего здесь, то есть в своем участии в Божественном бесконечном движении?

— Нет, Пастух, ни на йоту не сомневаюсь, последнее, что я помню в этом красном трамвае, когда заглатывала таблетки, были мои слова, обращенные к себе же самой: скотина, скотина и еще раз скотина… и чувство возвращения в реальность. Правда, моя проекционная тень прибавляла: полоумная, полоумная, полоумная… и это настолько въелось мне в голову, что, оказавшись здесь, я захотела сразу спросить у коз: не выгляжу ли я полоумной, — но, глядя на их манеры, мне показалось, что, наверное, не стоит у полоумных спрашивать про полоумие, и я не стала задавать им этот вопрос… Спросила баранов: те тупо смотрят, не отзываются, хрустят травой… Что скажете обо мне, Пастух?

— Если в тебе, Мария-Елизавета, — стал рассуждать Пастух, — и есть какая-то полоумность, на исправление тебя отправить я все равно не могу — поскольку ты телка первого круга. Стереть твою сущность тоже нельзя — ты чувствуешь себя в стаде, отличаешь реальность от мертворожденной иллюзии, следовательно, копытами ты уже прочно соединилась с поверхностью… С другой стороны, ты шлялась по ирреальности, не успев стать коровой, а это недопустимо для телки, ты знаешь… Конечно, утащила тебя эта самая нечисть, с которой даже мы, Пастухи, никак не справляемся и отгоняем ее только ударом бича, но еще, с другой стороны, сход твой с первого круга начался в тот момент, когда ты покинула стадо… Значит, за тобой необходимо следить, и эту обязанность я возложу на Иду — она последит. Вот скажи, за каким чертом из другой, неведомой плоскости ты побежала за этим быком? Тебе не терпелось, телячье нетерпение?

— Что вы, Пастух, не подумайте ничего плохого, меня сбил с толку не сам бык — он, кстати, был не такой уж и симпатичный, какой-то облезлый, с короткими рожками и хромал, действительно похожий на черта, изображение которого я видела на одной проекционной гравюре, — а то меня сбило с толку, что он куда-то бежал… Куда он, хромая, несся? Вот это мне и захотелось узнать, на это я и попалась, и побежала за ним, надеясь, что увижу на поверхности то, чего нельзя увидеть с дороги, перемещаясь с гуртом. Да и вообще одна из моих проекций все же королевских кровей, и я думаю, что мне позволительно то, чего для других невозможно.

— Оставь, Мария-Елизавета, эти проекционные сказки и не вводи в заблуждение себя и этих малоопытных телок, с которыми тебе придется идти по дороге! Кем ты являешься в потустороннем, бессмысленном мире, королевой или швеей, — там, где есть только тень реальности, — роли никакой не играет, поскольку на самом-то деле ты небольшая серенькая коровка, вполне разумная, хотя и несколько не в себе… Не знаю, сколько раз тебе предписано проходить первый круг, об этом ведает только Хозяин, у которого о таких вещах осведомляться не принято, но я желаю тебе в этот раз дойти до нулевого столба, осчастливить по дороге быка, родить замечательное потомство и стать полноценной молочной коровой, тем более что сущность твоя конкретна, имеет проекции. Что же, пристраивайся к гурту и иди вместе с нами, надеюсь, что эти наивные, но совсем не глупые телки примут тебя в компанию.

Мария-Елизавета, как бы желая сразу же подружиться и показать свой веселый и непосредственный нрав, отбежала, звеня колокольчиком, от остальных к центру луга, туда, где Ида поглощала траву, и весело позвала:

— Давайте побегаем и поиграем! Гоняйтесь за мной, а я буду убегать и звенеть колокольчиком! Со мной интересно, я многое знаю и могу объяснить, поскольку не раз побывала в этих местах! Я кое-как все же научилась мычать и кое-что могу рассказать вам на Божественном языке!

— Может быть, ты и симпатичная, а также опытная особа и кое-как умеешь мычать, а также одна из твоих проекций королевских кровей, но у нас нет повода веселиться ни с того ни с сего… — заметила темно-рыжая телка.

— К тому же у нас нет колокольчиков… — добавила бурая.

— А вы попросите у Пастуха!

— Пастух, как насчет колокольчиков? — заголосили сразу все телки. — Мы тоже хотим звенеть!

— Колокольчики выдает нам, Пастухам, лично Хозяин, — строго сказал Пастух, — и предназначены они для тех сущностей, которые сходят с первого круга и начинают его по новой. В основном сущности эти, как Мария-Елизавета, увлекаются чем-то, теряют стадо, блуждают, и только с помощью колокольчиков можно их отыскать.

— А разве нельзя установиться в пространстве и найти дорогу, как это сделала Мария-Елизавета?

— Мария-Елизавета сделала это еще до того, как утащилась в проекционное никуда. Вынырнувшие же из ниоткуда не всегда могут найти дорогу, даже если у них развит внутренний компас, как у взрослых коров, тем более — не могут телки первого круга, у которых такого компаса нет. Колокольчики также являются украшением для яловых сущностей высших кругов, чтобы привлечь внимание быков. В отличие от потустороннего мира, где из яловых — тех самых коров, которые имеют лишь небольшую, весьма отдаленную связь с сущностями, то есть с вами, и про которых я расскажу несколько позже, — делают сапоги и многие прочие вещи, здесь, в Божественной плоскости, из яловых не делают сапоги, а, напротив, создаются благоприятные условия для того, чтобы сущность, пусть и проходя раз за разом бесплодные в отношении потомства круги, в конце концов все же дала приплод. Но сейчас еще совсем непонятно, кто из вас даст приплод, а кто задержится в яловом состоянии, кто потеряется, заблудится на пути к столбу девяносто девять, а кто не заблудится, и поэтому играйте с новой подругой так, без колокольчиков, ибо вам они пока не положены.

10. Насупленные телки

Выслушав все эти объяснения, Джума и Елена весело, по-телячьи неуклюже сорвались с места и бросились догонять Марию-Елизавету, звенящую колокольчиком, и скоро вся троица, увлекаясь игрой, перебежала на ту сторону дороги и начала приставать к серым козам на привязи, пытаясь бодаться с ними, чтобы развеселить их. Но хмурые эти создания оказались слишком серьезными и достаточно агрессивными — они все-таки сорвались с привязей и, блея, стали бегать за телками, подпрыгивая, наскакивая на них и пытаясь не в шутку поддеть их рогами с такою стремительностью, что телки едва уворачивались. Словом, образовалась какая-то карусель, вид которой так подействовал на баранов, что те оставили щипанье травы и, вдруг сцепившись рогами, стали напирать друг на друга с тем бараньим упрямством и силой, которые быстро переходят в баранью тупость, не знающую границ. Ида же, не обращая внимания на эти игрища, побрела к водопою — к неиссякаемой луже — и, нахлебавшись сама, стала призывно мычать, приглашая стадо к воде. Но только Елена, Джума и Мария-Елизавета откликнулись на призыв и направились к водопою. Остальные же телки почему-то не захотели резвиться и никуда не пошли, а стояли насупленные, невеселые, как будто бы потеряв интерес к происходящему на лужайке, к согуртницам, к Иде, да и к самому Пастуху.

— Что за странный телячий вид? — удивился Пастух. — Можно подумать, что вы чем-то расстроены!

— Да, Пастух, — призналась бурая телка, — но мы скорее обижены: существовать без всякого имени унизительно для коровы… Даже наши проекции, эти бессмысленные создания, и то одарены разными кличками…

— Это как-то несправедливо, — поддержала ее черно-белая и добавила: — К тому же у Марии-Елизаветы даже двойное имя и… есть еще колокольчик…

— А у Иды красные бусы… — вставила пегая.

— Да, но разве я не отметил, — стал оправдываться Пастух, — первую из вас, унавозившую поверхность? А тебя, пегая, разве я не украсил прищепкой? Какие-то украшения с течением столбов получат и остальные, была бы причина. Что же касается ваших имен: может быть, и наступил благоприятный момент, чтобы объявить вам условные имена, которые передал мне Хозяин как приблизительные для вас — для вашего первого круга.

Пастух расстегнул свою сумку и вытянул из нее рулончик песочного цвета, напоминающий свиток или папирус, и, развернув его, принялся объяснять:

— Сведения от Хозяина — перед принятием под свое начало нового стада или гурта — мы, Пастухи, всегда получаем в районе нулевого столба, забирая из-под первоосновного камня эти рулончики, сделанные из кожи не сущностных парно- и непарнокопытных. Тут никакого проекционного текста, разумеется, нет, здесь только фигурки коров, правда в цвете, их количество, а также указаны номера тех столбов, на которых к стаду присоединяется та или иная скотина. Вот я вижу здесь вас, разномастных, вот Джума и Елена — со второго столба, помнящие себя, и вижу еще, что на столбе девятнадцать нас ожидают более десяти Божественных телок, о которых сведений нет, изображения их схематичны, черно-белой раскраски — так обычно обозначаются неопределенные сущности, но, тем не менее, Божественные коровы, принадлежащие нашему великому стаду.

Наступило молчание, телки переваривали услышанное, и, пока они думали, посапывая и подергивая ушами, подошла с водопоя Ида, приведя за собой Елену, Джуму и Марию-Елизавету.

Наконец бурая телка спросила:

— А почему же, Пастух, нашим подругам вы оставили подлинные их имена, а нам даете условные? Мы что — не совсем реальные?

— Нет, все вы — абсолютно реальные, — ответил Пастух, — но тут дело в другом. Принцип, по которому великий Хозяин назначает сущностям имена, — этот принцип мне неизвестен. Я лишь по опыту знаю, что в любое стадо первого круга назначаются телки, достаточно понимающие и задающие много вопросов, а также телки, тоже задающие много вопросов, но мало что понимающие, а также телки, совсем не задающие вопросов и ничего не понимающие, но тем не менее чувствующие себя великими сущностями. Назначаются помнящие себя в бессмысленном, проекционном мире, отрывочно помнящие и совсем не помнящие. Таким образом, в стаде уравновешиваются понимание и непонимание, а также память с беспамятством. Хозяин мудр! Из того, что является очевидным сейчас, это то, что Джума и Елена имели, но потеряли свои единственные проекции в том нереальном мире, который тяготит ваши головы, и я оставил им имена из этого мира, поскольку других указаний в отношении этих двух сущностей от Хозяина нет… Телки, сошедшие с круга, в списках не значатся и появляются неожиданно, уже до того имея собственное свое имя — как, например, Мария-Елизавета. Ида — не телка, идет по другим законам. Вы же, все остальные, получите условные имена, исходя из воли и желания Хозяина, который осведомлен о картине происходящего не только на нашей великой плоскости, но и в других плоскостях и включает в назначение имен те необходимые сведения о вас и ваших мертворожденных тенях, которые недоступны нам, рядовым Пастухам, не обладающим способностью видеть картину происходящего в целом. Но что условные, что подлинные — здесь все имена, имена вас, Божественных и вечных коров, хотя пока что и телок, но в будущем славных молочных рогаток, которые попали под мой присмотр на первый круг бесконечного движения сущностей от столба номер один до столба девяносто девять. Если же к концу первого круга вы проявите себя характерным образом, то имена эти так у вас и останутся, закрепятся за вами, если же не проявите — вам будут присвоены клички, которые, кстати, придется давать неопределенным, бесхарактерным телкам, ожидающим нас впереди. Итак, не откладывая, начнем с темно-рыжей: Хозяин указывает, что ты любишь предсказывать и гадать, пастись в одиночестве, смотреть в темноте на свод, а также высекаешь копытом о камень судьбу своим мертворожденным теням, которые обращаются к тебе за советом, призывая тебя из потустороннего мира с помощью разбавленного золой настоя горькой травы, горящих свечей и протухших куриных яиц, — вот глупые мертворожденные призраки, чего только не придумают! Ты, корова, мечтаешь о гриве, как у коня… Проекции твои, занимаясь таинственным, полагают, что им покровительствуют какие-то фантомные проблески, небесные силы, нисколько не подозревая, что на самом-то деле руководишь всей этой хиромантией ты — темно-рыжая сущность, которая в полной мере проявится на третьем кругу Божественного движения… Бодливая, если нарушают твое одиночество.

— Действительно, Пастух, — удивилась темно-рыжая телка, — я помню, что люблю магию и гадания, оккультные книги, а также смотреть на звезды и делать разные выводы, а также я обожаю одиночество и… гладить конскую гриву, но откуда вы это знаете? И откуда это известно мне?

— Знаем это не я или ты, а знает Хозяин. Итак, мечтающая о гриве, магиня, гадалка и оккультистка в проекциях, а здесь пока что обыкновенная темно-рыжая телка, метящая в коровы, зваться ты будешь по высшей воле Хозяина — Антониной, по-стадному — Тонькой, с моим пастушеским прибавлением — гадалка или звездочет.

— Если бы вы не прибавили «звездочет» и «гадалка», Пастух, — сказала темно-рыжая телка, — то мне бы и не очень понравилось, а так вроде бы и красиво, да и соответствует моей сущности. Я довольна. — И она пустила струю.

— Теперь черно-белая! Ты любишь обязанности разного рода, точность и порядок вещей, который для тебя превыше всего. В Божественном стаде ты будешь занимать центральное место в том смысле, что будешь являться символом благопристойной, послушной, не создающей никаких ненужных проблем коровы, которая дает много Божественного, качественного навоза и хорошего молока… Твои многочисленные проекции хоть и не считают сущность свою коровьей, претендуя на что-то особенное, хотя и близко стоящее, но на самом-то деле в проекционном, бессмысленном мире лучше других исполняют именно коровьи обязанности и втайне смиряются с очевидным, и, кстати, очень любят проекционных коров, обожая их как детей. С круга второго ты будешь без всяких серьезных последствий посещать ирреальность, всегда возвращаясь в стадо в трезвом, сущностном понимании, и в этом смысле будешь являться примером для тех коров, которые после таких прогулок частенько нуждаются в исправлении своих коровьих мозгов, теряющих в потустороннем нигде скотское понимание реальности и ощущение своей принадлежности к великому стаду… После десятого круга, в возрасте бесконечно много кругов, Хозяин назначит тебя помогать Пастухам в воспитании телок… Имя тебе дано: Марта.

— Я, Пастух, не помню насчет навоза и молока, но что касается обязанностей и порядка, то для меня эти вещи превыше всего, — согласилась черно-белая телка. — Порядок я настолько люблю, что когда мы движемся по дороге, мне так и хочется боднуть тех подруг, которые останавливаются и замедляют движение, а также тех, кто идет не голова в хвост, и тех, кто то укорачивает, то удлиняет расстояние до впереди идущей… Наверное, я тоже бодливая?

— Нет, тут сказано, что ты — брыкастая.

— Ну, это тоже меня устраивает, я довольна и постараюсь соответствовать своему имени и наклонностям.

— Бурая… — продолжил Пастух, — замкнутая особа… Ты названа Анной… Ты будешь давать еще более качественный навоз и исключительно бесценное молоко, если только не останешься в яловых… Как ни странно, но начиная с круга второго ты будешь существовать припеваючи, поскольку тут про тебя отмечено, что ты являешься избранной… Что же, посмотрим, пока что я не вижу в тебе никакой необычности и наблюдаю только отличающую тебя от других угрюмость и даже скептичность, но не мне рассуждать: Хозяин мудр и велик, просто так сообщений на ветер не посылает! Анна так Анна, но избранная — это серьезно!

— Скажите, Пастух, — вставила Джумагуль, — а что означает: исключительно бесценное молоко?

— Это нежнейшее, обладающее сверхбожественным качеством молоко, — ответил Пастух, — которым обмывают телят до появления на первом столбе, чтобы пропитать их телесную плоть Божественным смыслом… Но поскольку вы мало что знаете, о молоке рассуждать еще рано… Итак, дальше, палевая телка, а в будущем и корова, любит только себя… Проекции ее втайне думают о себе как о каком-то чистом и светлом образе, существующем отдельно от своего Я, и наблюдают этот придуманный, вроде бы совершенный образ со стороны, в мыслях своих даже обращаясь к нему: Она… Тут даже я, — отвлекся Пастух от просматривания рулончика, — теряюсь в понимании этого странного раздвоения… Что означает: чистый и светлый образ, отбрасываемый бесплотной тенью, которую в свою очередь отбрасывает Божественная скотина, — мне непонятно, видимо, это относится исключительно к изъянам проекционного мышления, способного выдавать двойственную и даже тройственную иллюзию. Потусторонние отражения этой палевой совершенно не чувствуют своей Божественной сущности, с которой у них нет никаких внутренних связей. Сама же сущность строптива, заносчива, своевольна, любит поваляться после водопоя в грязи, думая, что накладывает себе макияж, чтобы привлечь быков, а также в любой момент может покинуть стадо и быстро удрать… Куда удрать, тут не указано, но мне придется следить — как в случае с Марией-Елизаветой. Назвать: Татьяна, по-стадному будет: Танька, ну а поскольку ты действительно любишь покрасоваться перед собой, как я заметил у зеркала, прибавлю: красава, и получится складно: Танька-красава. Прибавления эти есть привилегия Пастухов, Хозяин не возражает, когда для благозвучия и некой оригинальности мы, Пастухи, несколько удлиняем имя коровы, уточняя тем самым еще и характеристику сущности.

— А как, Пастух, у меня насчет рождения телят? — спросила вновь названная Танька-красава.

— Насчет рождения телят тут какая-то непонятная вещь: вроде бы ты корова, а родишь не телку и не теленка… Что бы это значило? Я с таким не встречался… Хотя на плоскости встречается немало невероятного… Словом, надо понаблюдать за тобой. Следующая идет: светло-рыжая…

— Я, Пастух, — не выдержала светло-рыжая телка и весело заявила: — больше всего люблю притворяться, я знаю об этом! Я чувствую себя всеми телками сразу и иногда даже коровой или быком… С первых столбов я заметила эту свою особенность и даже думала по дороге: это я иду и стою или вовсе не я? Я — светло-рыжая, но на прошлом столбе, когда щипала траву, думала про себя, что я, возможно, коричневая, как Анна, а может быть, даже и не корова…

— Ну, что касается твоего имени, в списке его нет, поскольку фигура ты — та, что идет впереди тебя, в прошлом, — фигура довольно известная, да и имя твое было заранее определено, но я не хотел его раскрывать, чтобы не обидеть других. Будешь ты по-стадному — Сонька, в проекционном же мире клички твои София и Софья. История твоя сущностная известна всей плоскости, но пока что на этом и остановимся.

— Я и не претендую, Пастух, на раскрытие моей истории, — сказала рыжая Сонька, — я люблю скрытность. А то, что меня зовут Сонька, — я знала, но откуда я это знала, не знаю.

— Пегая любит и себя, и других, — продолжил Пастух, — и находит общий язык со всеми, не обращая внимания на разность характеров. Чувствует себя абсолютно счастливой, когда на ней всякие украшения, особенно жемчуг… Если же украситься нечем, она просто страдает! Определенная сущность, имеющая миллионы проекций! В коровах ты останешься телкой по поведению и будешь пастись весело и беспечно, не озадачиваясь теми вопросами, которые, предположим, задают себе Елена или Джума. Также ты нарожаешь много телят, подобных себе, и все они, став коровами и быками, по сути своей, по поведению останутся телками и телятами, поддерживая в нашем великом стаде тот необходимый уровень легкомыслия, непосредственности и простоты, который необходим для самого существования скотины. Имя оставлено на мой вкус — место пустое… Подобное указание Хозяина означает, что я могу дать тебе как имя, так и обыкновенную кличку, то есть нечто звучащее и тем и иным образом… Что же, назову тебя Роза! Надеюсь, тебе понравится!

— Только не прибавляйте, Пастух, вертихвостка или прищепка!

— Не прибавлю, — пообещал Пастух и сделал следующее заключение относительно всего стада вцелом: — Я пока что не вижу ваших конкретных особенностей, если они и есть, то проявились пока что весьма туманно, вы мало отличаетесь друг от друга по поведению, и поэтому предлагаю вам не стесняться и вести себя так, как вам хочется, не нарушая, разумеется, порядка пастьбы и целенаправленного движения по великим столбам.

11. Курение коз

— Мне, Пастух, кажется, — задумчиво сказала Елена, внимательно слушавшая и наблюдавшая все предыдущее, — что велика связь нашего, реального, мира и потусторонней иллюзии: вот имена вы дали оттуда, и качества или свойства тоже передаются нам как будто бы от наших проекций, от их разнообразных характеров…

— На самом-то деле, Елена, ты права лишь отчасти: связь эту можно назвать условно-великой. Звучания имен, которые вы получили, — условны, поскольку произносятся мной на неправильном языке, но Пастухи, не владея коровьим, и будут всегда при общении с вами употреблять проекционную речь. Коровы же друг друга зовут просто: корова, лишь изменяя оттенок мычания и обозначая тем самым сущность по имени. Оттенков этих сейчас вы, полуглухие, не распознаете, но слово «корова» Ида вам промычит.

Ида безотлагательно перевела на коровий слово «корова», и несколько телок старательно промычали за ней этот звук.

— Что же касается ваших качеств и свойств, — продолжил Пастух, — они передаются проекциям в виде характеров, а не наоборот, хотя бы в силу того, что сущность — первична, а проекция является лишь отображением ее. Характер может меняться, свойства же сущности неизменны. Хотя, как вы узнаете дальше, есть множество исключений, говорить о которых пока еще рановато, поскольку к подобному разговору вы не готовы, не понимая сути многих элементарных вещей, которые составляют реальный, истинный мир, условность связи которого с проекционной иллюзией — весьма серьезная тема, и только выдающаяся скотина высших кругов способна разумно затрагивать ее в своих размышлениях. И потому советую не только Елене, но всем: не озадачивайтесь вопросами, опережающими ваше движение, сосредотачивайтесь на насущном моменте.

Телки, не найдя ничего более насущного, чем выдать по маленькому шлепку, потянулись за Идой к нескончаемой луже, Мария-Елизавета задиристо побежала на другую сторону дороги снова дразнить коз и баранов, а Пастух наконец присел на траву и удовлетворенно сказал:

— Ну вот, все довольны, и я сейчас в наступившем полном спокойствии займусь своими делами, — и принялся рыться в загадочном содержимом своей пастушеской сумки.

Джума и Елена сначала выбрали оставаться на месте и насыщаться травой, но вскоре разлеглись на поверхности, вытянув ноги как палки, отрыгивая и пережевывая поглощенное и наблюдая за действиями Пастуха, который, найдя в сумке то, что искал, произнес странную фразу:

— Ну а сейчас я буду курить большую козу.

— А что означает: курить козу? — удивилась Елена и даже приподняла от поверхности свою голову.

— В сумке моей, — стал объяснять Пастух, — не одно только барахло, предназначенное для поощрения и украшения коров и таких симпатичных, сопливых телок, как вы, — как, например, прищепки, мушки или технический лен для плетения косичек, которыми мы, Пастухи, украшаем особенно полюбившуюся скотину, — но в числе содержимого есть и личные пастуховские вещи, приносящие радость и отвлекающие меня от однообразия пастьбы. Вещи эти я, иногда, перемещаю сюда из проекционной иллюзии, когда натыкаюсь на не очень-то нужное там, но весьма полезное здесь, а также когда проекционная тень, наделенная той достаточной степенью интуиции, которая дает ей возможность общаться со мной, дарит мне при этом личном общении что-нибудь уникальное. Перемещением предметов из плоскости в плоскость заведует, как я говорил, из ниоткуда и в никуда, и я, как Пастух, использую это свойство границы двух сред даже более эффектно, чем любая корова, которая только и делает, что ворует у своих же проекций разные украшения… Вот, к примеру, подаренный мне кисет с табаком и курительная бумага. — И Пастух извлек из содержимого сумки черный кисет с вышитой буквой Н и перетянутый обыкновенной бечевкой и пачку газетной нарезки. — Здесь, в мешочке, у меня местный табак, но сам кисет и бумага — из потустороннего, мертворожденного мира. Мой друг из этого мира, проекционный пастух по имени Николай, с которым я иногда встречаюсь и обсуждаю нос к носу наши пастушеские дела, которые в большинстве случаев требуют одинакового подхода, подарил мне однажды от широты своей пастушеской личности эти замечательные предметы и научил скручивать и курить восхитительные табачные козы, которые я в свою очередь научил крутить и курить многих Божественных Пастухов. Тут, правда, не обойтись без коровьих слюней… — И, соорудив самокрутку-козу в форме рожка, Пастух попросил Джуму, которая разлеглась совсем рядом, лизнуть край газетной бумаги, чтобы последняя склеилась.

Джума тут же лизнула, вымочив, правда, всю самокрутку, после чего Пастух подул на нее, чтобы высушить, и продолжил рассказывать:

— До этого все Пастухи, не исключая меня, курили табак лишь с помощью трубок, сделанных из полых стволов тонких деревьев, растущих на склонах далеких гор, но, научившись скручивать эти козы, многие Пастухи стали употреблять только их, разживаясь бумагой в потусторонней иллюзии; другие же оставили предпочтение трубкам; табак же хранят в железных коробочках из-под проекционных конфет; кисеты — редки. Огня как такового в Божественной плоскости нет, и его приходится добывать из эфира. — И он выхватил из окружающего пространства сгусток голубого свечения, мало похожего на огонь, и, прикурив от него козу, выпустил этот сгусток снова в пространство. Последний поплыл и тут же рассеялся.

— А вы говорили, Пастух, что на плоскости нет волшебства… — сказала наблюдавшая это Джума.

— Конечно же нет, телка, мыслящая проекционно и книжно… Разве возникновение огня из искры в потусторонней иллюзии является волшебством? — Пастух затянулся козой и выпустил облако дыма, в полном безветрии окружившее его самого и потянувшееся к лежащим коровам. — Вот так же и здесь: это просто способ добывания огня.

— Несмотря на газету, Пастух, чувствуется душистый табак, — сказала Джума и чихнула.

— Да, душистый, — подтвердила Елена, — как будто, Пастух, вы курите трубку.

— Да, табак здесь отменный, — согласился Пастух и откинулся спиной на траву, продолжая окуривать себя и коров. — Есть плантации табака, за которыми ухаживают свободные от пастьбы Пастухи, есть также табак из высушенного навоза — еще отменнее, особенно если коровы, подарившие нам этот навоз, выгуливались на хорошем, пахучем лугу, таком, как вот этот. Впрочем, пастух Николай давал мне курить проекционного табаку под названием махорка, — тоже хорош, но крепок. Я все же предпочитаю местный табак, а лучше — смесь табака и навоза.

— Пастух, опять же мое коровье тугодумие, — сказала Елена, перевалившись с одного на другой бок и удобно вытянув ноги, — из-за которого вопросы во мне развиваются медленно, но я хочу понять кое-что. Мне понятно, что наши проекции — просто примитивные, вымышленные фантомы по сравнению с нами — конкретными сущностями истинного, реального мира, но хочется знать, какое местоположение в общем пространстве всего мы, настоящие, занимаем относительно этих бессмысленных символов? Мы находимся выше их, ниже их или на одном уровне с ними? Я имею в виду, что, например, если взять за точку отсчета ту плоскость, в которой бездарно и краткосрочно пребывают наши потусторонние призраки, то по отношению к ним мы находимся на уровне неба, земли или чего-то другого?

— Скажу тебе так… — И Пастух выпустил облако дыма, от которого Джума и Елена разом чихнули, а худенькие тела их дернулись, как во сне. — Если взять ту точку отсчета, которую ты предлагаешь, то вы находитесь конечно же выше: где-то между землею и небом, на уровне облаков, — но это условно, и скажу в дополнение, что древние ваши проекции могли наблюдать ваши отображения действительно на уровне облаков, пока видение это не закрылось в силу определенных причин, которых мы коснемся в будущих разговорах… Да, но почему ты спросила про это? Не из чувства ли превосходства над несчастными призраками? Выше и ниже — не здешние категории, ты — Божественная корова, и тебе не следует опускаться до подобных сравнений и величин. Я, конечно, сказал, что на уровне облаков, но на самом-то деле в общей картине мира нет выше или ниже лежащего, но есть рядом стоящее, существующее реально или предполагаемое условно.

— Что вы, Пастух, совсем не то, — сказала Елена, — я и не собиралась бессмысленно возвыситься над нереальностью или получить доказательства своего превосходства над мертворожденной иллюзией, я, Пастух, подумала совсем про другое, я подумала про того, кто научил вас крутить и курить эти козы, про вашего друга по имени Николай… Вы ли спускаетесь к нему, или же он поднимается к вам для встреч и обсуждения пастушеских дел? И каким образом все это происходит, на какой… почве или поверхности? Кто из вас переходит из плоскости в плоскость?

— Вопрос интересный, Елена, требующий обстоятельного ответа. Мы, Пастухи Божественной плоскости, имеем возможность по собственному желанию, если таковое возникнет, уйти в проекционную нереальность, побыть там в своем истинном виде и возвратиться под свод. Так что прихожу к Николаю конечно же я. Но вместе с тем пастухи потустороннего мира, наделенные Божественной привилегией, которая больше не отпущена никому из миллионов проекций, в редких случаях и сами появляются здесь — в виде полупрозрачных, слабоокрашенных тел, по-проекционному: духов… Правда, бывая здесь, они лишены возможности какого бы то ни было действия и способны лишь наблюдать картины великого, безостановочного движения скотины, лишний раз утверждая в себе правильность своего пастушьего взгляда на жалкий, ничтожный, потусторонний, воображаемый мир, где только пастьба коров и других домашних животных напоминает о том, что существует где-то реальность, наполненная Божественным смыслом. Так, пастух Николай, иногда, вознесенный напитками опилочного происхождения до Божественного прозрения, возникает передо мной в образе свободной проекции, которую сущности, если такие случаются рядом, воспринимают как невиданное явление, посланное им сводом, не верят глазам своим и падают на колени как перед чем-то святым, а с некоторыми бывает и обморок, после которого они ищут к тому моменту уже исчезнувшего в никуда Николая, говоря, что хотят идти дальше с ним и за ним, поскольку я, в отличие от него, слишком прост и реален.

— А я, Пастух, думала по-другому, — призналась Джума, — я думала, что у земных пастухов — ваша, пастуховская сущность…

— Было бы просто, Елена, если бы свыше было установлено так… Но дело все в том, что мы, Пастухи великого стада, не являемся сущностями и не можем иметь проекций в силу того, что та субстанция, из которой мы состоим, не является истинной плотью и не способна давать теней… Мы часто и довольно подробно обсуждаем пастухов потусторонней иллюзии, к которым очень благоволим, считая их нашими сводными братьями, и в обсуждениях этих склоняемся к той мысли, что где-то все же на плоскости и под сводом скрывается пастушья сущность, которая нам неизвестна, но раз от разу порождает в потустороннем нигде несущностных пастухов, которые как появились впервые, так и не исчезают навечно, обладая кое-какими способностями, недоступными для всех остальных проекций нереального мира. Но где скрывается эта возможная сущность и каково обличье ее — мы не знаем. Бык, корова или баран и прочие не будут пасти друг друга, а другого здесь нет… Словом, Елена, дымя этими прекрасными козами, я всегда вспоминаю своего друга по имени Николай и чувствую, что когда я вспоминаю его, он вспоминает меня, и мы разговариваем, дымя вместе, даже и не встречаясь. Заметь, разве возможно, чтобы Пастух общался с проекцией, лишенной какой бы то ни было сущности? Нет, невозможно. Так что есть в земных пастухах загадка высшего смысла.

Пастух снова достал из сумки табак и газету и принялся сворачивать очередную козу. Задымив ею, он важно сообщил:

— Так положил Создатель, помыслы которого нам, Божественным, но рядовым Пастухам, абсолютно неведомы.

12. Создатель и Намерение

— А что означает: Создатель? — спросила Елена. — Смысл этого сильно звучащего слова я понимаю, но ведь в самом начале дороги, Пастух, вы объяснили, что всем, что здесь есть, владеет Хозяин всего, определяющий наше движение, которое, как я понимаю, есть самое важное из того, что здесь существует, и что движение это вмещает в себя потустороннее время — понятие, отсутствующее на плоскости, но существующее пока что в нашем остаточном проекционном сознании, — а также пространство, сжатое до условных столбов, но, с другой стороны, бесконечно неизмеримое, как и множество наших же двойников, растянутых по нему.

— Ты, Елена, — ответил Пастух, — понимаешь все правильно, но, как и всегда, несколько забегаешь вперед и задаешь сложный вопрос, для которого еще не созрела твоя голова и для которого головы твоих подруг по гурту, не обладающих склонностью к подобного рода мыслям, никогда не будут готовы, за исключением, возможно, Джумы, подающей надежды на кое-какое понимание вещей. Но, поскольку ты не желаешь блеснуть никчемной коровьей начитанностью и не вспоминаешь Ибн Сину, а также другие проекционные книги, как это делает иногда твоя подруга Джума, а извлекаешь выводы лишь из того, что познаешь на поверхности, минуя столб за столбом, поскольку известно, что сущность твоя отчасти научна и, следовательно, интерес твой не праздный, я с удовольствием отвечу тебе про Создателя, хотя ответ мой будет условным: твое проекционное мышление будет развивать всякие ассоциации, здесь абсолютно ненужные, а тот несовершенный язык, на котором мы говорим, будет обозначать понятия, о которых ты спрашиваешь, не реальным мычанием, а слишком простыми звуками и созвучиями, которые в серьезном вопросе ведут любой разум к обыкновенному словоблудию. Тем не менее отвечу: принадлежит окружающее вас существенное, конечно, Хозяину, но создано все — Создателем. Для вас, Божественных сущностей, самое наивысшее для конкретного, не отвлеченного абстрактного понимания — это я, Пастух, для меня же — Хозяин, но есть еще и Создатель, высшее для Хозяина и наивысшее для меня, и даже не то чтобы высшее или наивысшее, но наиболее удаленное от возможного понимания. Никогда не путай Хозяина и Создателя. Говоря о последнем, я произношу это с трепетом, поскольку от Создателя зависит все, что было, существует и будет. Кто есть Создатель — не знает никто, для нас здесь это высшего понимания условность, удаленная бесконечно от нашего понимания. Наверняка даже Хозяин не ведает, кто есть Создатель, да и ставить вопрос так нельзя. Хозяин — хозяйствует, мы, Пастухи, подчиняемся и помогаем ему, но кардинальные перемены, то есть изменение раз и навсегда утвержденного, равно как и появление нового, а также исчезновение старого зависит исключительно от Создателя, логику действия которого никто не в силах понять. Так бывает, к примеру, что здесь исчезает вполне удовлетворительное существенное и появляется совершенно никчемное, но в такой же степени и существенное. Есть много чего, но я всего лишь Пастух и мне дано видеть только последствия, не зная причин. Последствия эти, сознаюсь, иногда удивляют меня своей бестолковостью и даже бессмысленностью, но я даже не вправе так думать, поскольку что я могу знать о великом смысле всего?

— Может быть, — предположила Елена, — есть кто-то и над Создателем и высший смысл находится еще выше… вернее, еще удаленнее от понимания?

— Ну, тайны тут нет, — ответил Пастух, — здесь существует равное Создателю по удаленности от нашего понимания и силе воздействия на окружающий мир — это Намерение. Но этот вопрос будет еще сложнее. Я понимаю, что ты имеешь в виду, предполагая, что высший смысл есть и над самим великим Создателем. На плоскости есть, конечно, то самое высшее, о котором спросило тебя твое проекционное мышление, но здесь это высшее состоит из двух равновеликих основ: Создателя и Намерения. Только они, действуя вместе, и являются высшим и непостижимым разумом, недоступным для понимания. Но они разделимы, а также неразделимы, поскольку находятся в разных не плоскостях уже, а в объемах и более того, и объединяются не сами они, но их желание и воля, желание Намерения и воля Создателя, или наоборот. Но цели их далеко не всегда совпадают, и тогда они действуют совершенно раздельно.

— Но почему же, Пастух, вы тогда употребляете слово Божественное, обозначающее понятие, которое, как мне кажется, неделимо?

— В отношении слова Божественное — разумный вопрос. Во-первых, созвучие это я употребляю в значении «первоначальное» и «великое», а во-вторых, понятие это правильно выразить можно только коровьим мычанием, причем промычать его способна только многоопытная, всезнающая корова, которой бесконечно много кругов. Поэтому, по неумению вас, телок, изъясняться Божественным языком и понимать его, а также по моей неспособности говорить на настоящем коровьем я заменяю этим проекционным созвучием обозначение того высшего смысла, о котором ты спрашиваешь и который я часто упоминаю в своих разговорах.

— Хотелось бы услышать, Пастух, звучание этого высшего на истинном языке, на том языке, который нам придется освоить.

— Что же, дождемся Иды и попросим ее об этом, — сказал Пастух и глубоко затянулся козой.

— Слушая вас, — неожиданно вставила Джумагуль и чихнула от дыма козы, — я перестаю что-либо понимать, но отношу это не к коровьему тугодумию, как моя подруга Елена, а к тьме собственного незнания… В потустороннем мире я прочитала столько замечательных, умных книг, что, кажется, заполнила всю свою голову великим множеством смыслов, но вижу теперь, что, впитывая все это, я и не думала о проекционных созвучиях, лишь приблизительно намекающих на эти самые смыслы, и доверяла им полностью… Теперь же, из-за этого слепого доверия, в голове моей, наверное, собрались одни лишь мало что значащие звучания…

— Ты правильно рассуждаешь, Джума, — ответил Пастух, — и это похвально! Проекционный язык может лишь обозначить границы или пределы, в которых заключается реально существенное, невидимо проскальзывающее между словами, не выражающими ничего из этого существующего существенного. Язык в потустороннем мире идет впереди и, благодаря несовершенству его, приводит любую желающую мыслить проекцию к обыкновенному словоблудию. Последнее создает возможность бесконечной относительности понятий, бесконечность вариантов понимания любого предмета, и это окончательно запутывает мертворожденное мышление в понимании порядка вещей. Не зря же проекции в своих тщетных попытках этого понимания и выражения его прибегли к письменности, к знакам и формулам и даже изображениям, пытаясь заменить всем этим правильное мычание, которое единственно способно отобразить реальные смыслы неразделенного нечто. Но я замечаю, Джума, что проекционное зрение, которое в вас пока еще велико, начинает уже отступать, и чувствую ваше желание быстрее постигнуть законы Божественной плоскости и обрести полноценное коровье видение. Ну а книжная образованность — для коровы бессмысленная, знание выдуманных, иллюзорных миров, не имеющих отношения к реальности, постепенно уйдет. Так что к кругу второму, с прохождением столбов, нормальное восприятие уложится стройными кирпичами в твоей голове, образовав свод абсолютного понимания, которое ты научишься ко всему правильно выражать мычанием, и на круге втором даже сможешь давать советы неопытным телкам — думаю, что ты склонна к поучительству.

— Я, Пастух, доверяя созвучиям, не оставила пустого места в своей голове и чувствую, что одно с трудом вытесняет другое, но я постараюсь вырваться из этой запутанности, хотя все же жаль, что нас ожидает только кирпичный, ограниченный свод реального понимания, похожий на тот тандыр, в котором мы с проекционными сестрами обычно пекли лепешки, и что свод этот будет постоянно тяготеть над моей головой, как если бы я сама была бы лепешкой и забралась в этот тандыр… Книги хоть и давали нереальные, иллюзорные ощущения знания существенного, но все же сподвигали мечтать о сияющих звездах каких-нибудь новых, бесконечных познаний в том выдуманном, бессмысленном мире, где мы с Еленой находились в виде проекций или теней.

— Давай-ка, Джума, — ответил Пастух, — ты сначала пройдешь первый круг понимания и станешь полноценной, молочной коровой, а потом уже, на высших кругах, используя компас в своей голове и правильное ощущение себя, решишь, стоит ли тебе оставаться лепешкой внутри этого свода реального восприятия или имеет смысл устремиться к каким-нибудь новым познаниям. Но должен сказать, насущное в Божественной плоскости неисчерпаемо, и даже коровы, которым бесконечно много кругов, иной раз теряются, сталкиваясь с неизвестным движением.

— Как это понимать, Пастух? — спросила уже Елена.

Но Пастух не ответил, поскольку тут подошла с водопоя степенная Ида, вернувшаяся одна — все телки решили присоединиться к Марии-Елизавете и подразнить коз и баранов, — и вопросительно уставилась на лежащего и курящего Пастуха, который, выпустив очередную порцию дыма, сказал:

— Ида, промычи для наглядности для Джумы и Елены понятие Божественное…

Ида подвигала челюстями, как будто пережевывая пучок отрыгнутой травы, покачала рогами, подняла голову к своду и издала неожиданно трубный, громкий, длинный, мычащий звук, который гулом разнесся по окружающему пространству и многократно вернулся далеким и близким эхом.

13. Эфир и плоть

Звук этот был такой неожиданной величественности и силы, что Джума и Елена в испуге вскочили на ноги и, пошатываясь, потрясли головами так, как будто оглохли. Те же телки, которые в отдалении дразнили коз и баранов, замерли и прижали уши. Козы же и бараны рванули в разные стороны, как будто хотели скрыться от чего-то опасного, погнавшегося за ними. Сама же Ида невозмутимо сделала пару больших шлепков, пустила струю и после этого действия прилегла на траву, довольно сопя.

— А откуда, Пастух, — удивленно спросила Джума, — в этой пустынной местности взялось такое раскатное эхо, которое должно возникать только тогда, когда звук от чего-то отталкивается, например от леса или от гор?

— Звук здесь, — ответил Пастух, — именно и отталкивается от прилегающих своими плоскостями объемов, которые вы не видите и никогда не увидите, и также отталкивается от более того.

— А что, Пастух, представляет собой более того? Вы упомянули это понятие уже дважды. Что есть более объема?

— Эфир, заполняющий все, и есть более того… Из эфира состоим, в частности, мы, Пастухи. Точно так же как выдрать вас из реальной среды, не покалечив ее, невозможно, точно так же и нас невозможно вытащить из эфира, частью которого мы и являемся.

— А я, — призналась Елена, — это заметила, потому что в том самом зеркале, в которое мы смотрелись, не было отражения ваших рук и части лица — одежда ваша была как будто пустой.

— Вы, коровы, видите часть моего лица и ру́ки, и это эфир, подкрашенный моим настроением или усталостью, но зеркало эфира не видит, и состояния не отражаются в нем. Впрочем, мы, Пастухи, не нуждаемся в зеркалах, поскольку обладаем способностью видеть себя с любой стороны и даже отдаляться и приближаться к себе, если это необходимо. Но, к сожалению, ты никогда не увидишь, как мы: коровы не Пастухи.

— Я помню, Пастух, как вы вытирали о куртку мокрые, красные от работы руки — разве может быть мокрым эфир? Вы прикасались к нашим бокам и спинам, гладили их и похлопывали, — разве эфир может быть твердым?.. — спросила Джума.

— Ну, выражаясь тем языком, на котором мы сейчас говорим, вы чувствовали меня и будете чувствовать как эфир во плоти, с которым можно соприкасаться как с некой твердой реальностью, способной, впрочем, к моментальному распылению или рассеиванию, а также — соединению, предположим, в мое пастуховское тело. Ида, промычи телкам понятие эфир во плоти!

Ида, не поднимаясь с травы, коротко промычала вверх и опустила голову на поверхность, закрыла глаза.

— Кажется, я уловила, — сказала Елена и попробовала изобразить то мычание, которое исполнила Ида, но звук получился совсем не тот, совершенно другого тона, продолжительности и силы.

То же самое проделала и Джума, и у нее тоже не получилось.

— Здесь, телки, — заметил Пастух, — для обозначения столь важного элемента нашей великой среды используется далеко не простая тональность, доступная только взрослым коровам более высших кругов, обладающих достаточным опытом и глубоким знанием поверхности. Вы, возможно, благодаря тяге к познаниям и научитесь извлекать этот звук на пятом, а то и на четвертом кругу.

— Скажите, Пастух, — спросила Джума, — а чем отличается эфир во плоти от нашей, коровьей плоти? Не просто же видом, прозрачностью или окрашенностью…

— Истинной плотью, телка, стремящаяся в коровы, — ответил Пастух, — обладает только Божественная скотина, к которой и относитесь вы. Ваша плоть неизменна, неразрывно связана с плоскостью, на которой вы существуете, создана одновременно со всем, что вас окружает, и не поддается проекционному пониманию, которое в данный момент в вас сильнее, чем сущностное… Если же вы решитесь задать вопрос: из чего состоит наша плоть? — то ответ получите только далеко впереди: лишь Великий Хозяин может ответить на этот вопрос на девяносто девятом столбе первого круга, ответить не звуком, не чувством, но потрясением мозгов, кардинально переворачивая в скотине понимание существенного… Наша же пастуховская плоть — чистый эфир, и плоть эта несколько совершеннее, чем ваша, поскольку способна перемещаться в нескольких плоскостях, а также в области безграничного, открытого выхода к граням других объемов. Мы, например, появляемся в потусторонней бессмысленности в виде эфирных тел и, разумеется, без одежды. Проекционные тени, чувствуя нас сущностным восприятием, но не видя наших прозрачных тел, воображением своим дорисовывают нас обычно одетыми, вкушающими воду и хлеб, ходящими босиком и произносящими длинные, складные, проповедальные речи, на самом-то деле смешивая или путая нас, возможно, с Пастухами небесными, о которых я мало что знаю и с которыми мы, Пастухи великого стада, не воспринимаем друг друга и не можем общаться, — путая с пастырями и пророками потустороннего мира, за речами которых устремляется часть проекций, лишенных здравого смысла, в поисках этого смысла. Проекционные рисовальщики, чувствуя нас особенно явно, но не в силах изобразить великий эфир, приписывают нам пол, возраст и выражения лиц… Но на самом-то деле мы, Пастухи, не имеем ни пола, ни возраста, ни выражения лиц, мы не едим и не пьем, не передвигаемся босиком, в проекционном мире молчим, любим вычурную одежду, достающуюся нам из этого мира, но носим ее только на Божественной плоскости, стараясь выделиться один от другого… Мы не ведем за собой проекции к смыслу с помощью высокопарных созвучий, но призраки эти сами идут за нашим молчанием, не видя нас, но чувствуя сущностным восприятием — этим единственным Божественным ощущением, содержащимся в бесплотных, мертворожденных тенях.

— А из чего же, Пастух, — спросила Джума, — состоят тогда небесные Пастухи? Может быть, Ида промычит нам это понятие…

— Тут, — ответил Пастух, — Ида нам не поможет, поскольку мычание Иды не способно выразить категории других плоскостей. Отвечу вам так: небесные Пастухи, в отличие от бесплотных теней, обладают странной бесплотной плотью, способной к круговороту, к смерти и возрождению.

— Я, Пастух, — сказала Джума, — кажется, понимаю, о чем идет речь, я много читала и знаю, что были такие проекции… а вернее, небесные пастухи, которые…

Но в этот момент сложного разговора одна за другой подбежали другие телки, вернувшиеся со своих игрищ, и веселая Роза сразу весело объявила:

— Пастух, я потеряла прищепку! Мне показалось, что кто-то невидимый сорвал ее с моего уха… Я даже почувствовала дыхание кого-то… или, вернее, какой-то шепот с дыханием… Пока я стояла и соображала, кто бы это мог быть и куда девалась прищепка, подскочила коза и из-под ног утащила эту прищепку, упавшую, оказывается, на поверхность.

— А другая коза, Пастух, — пожаловалась угрюмая Анна, — подпрыгнула и хотела сорвать с Марии-Елизаветы ее колокольчик, но Мария так поддала ей лбом, что…

— Я говорила! — перебила Мария-Елизавета. — Козы — дуры! Хоть и с рогами…

— Козы вечно покушаются на украшения коров! — оживилась и промычала мудрая Ида, поднимая свое большое коровье тело с поверхности. — И делают это вечно исподтишка! Им нельзя доверять. Однажды одна коза сделала вид, что хочет подружиться со мной, и неожиданно стала сдергивать с меня ожерелье… И так вцепилась в мои красные бусы, что Пастух, пасший эту козу, еле разжал ей зубы…

— Да, — согласился Пастух, — козы непредсказуемы, глупы, и за большие провинности нас, Пастухов, Хозяин и отправляет на коз — нет на плоскости тупее занятия, чем следить за этими маленькими созданиями, ходящими по малым кругам на веревках. Вроде бы можно и отдыхать, спокойно покуривать, наслаждаясь Божественным табаком или душистым высушенным навозом, размышляя о чем-нибудь постороннем, но чуть ослабишь внимание — и козы срываются со своих кольев и разбегаются в стороны, тревожат мирно пасущуюся скотину… На коз — одни жалобы. — И после паузы объяснил: — Прищепку же с Розы сорвал вездесущий Подслушиватель — он любит дразнить молодых коров, срывая из баловства с них разные украшения. Объясню вам, малосведущим, что это означает. Все сведения обо всем, что происходит там или здесь, собирает Подслушиватель, который слышит и видит все, что говорится и происходит на плоскости и под сводом, а затем сообщает или докладывает об этом Хозяину… Подслушиватель тоже состоит из великого, всеобъемлющего эфира, но, в отличие от нас, Пастухов, всегда находящихся в каком-то конкретном месте, он находится одновременно везде, присутствуя всюду, подобно эфиру, рассеянному в эфире, и не обладает возможностью обозначить себя одеждой… Мы, Пастухи, отсылаем Хозяину сведения о происходящем на плоскости с быстрыми иноходцами, в крайнем случае со скоростными гуртами, или же предстаем, если потребуется, перед Хозяином лично. Подслушиватель же передает эти сведения моментально, слово в слово, мычание в мычание, движение в движение… Есть признак того, что он слушает: легкий шорох — как будто шелестит нежное сено…

— Наверное, Пастух, этот Подслушиватель — безобидное существо, хоть он и подслушивает, — сделала неожиданный вывод Роза. — Пусть он и передает разговоры Хозяину, но, наверное, он вынужден это делать из высшего принципа, наверное, таков высший порядок. Но шепот его и дыхание были действительно ласковыми, как будто бы кто-то погладил меня — действительно, как эфир. Вот только прищепка как будто сама сорвалась с моего уха…

— Похвально, Роза, что ты начинаешь воспринимать окружающую реальность доброжелательно, с рассудительностью, но только одна ошибка: Подслушиватель, как и я, не являемся существами, поскольку не обладаем истинной плотью…

— Скажите, Пастух, — вмешалась Елена, — я понимаю так, что вы, как и Подслушиватель, бесплотны и состоите из так называемого эфира, с которым все же можно соприкоснуться, Создатель, как и Намерение, совершенно недостижимы, поскольку, как вы сообщили, это высшего понимания условности, удаленные бесконечно от нашего понимания, и прикоснуться к ним, разумеется, невозможно, но вот Хозяин — является ли он такой же плотью, как мы, сущности, можно ли прикоснуться к нему?

— Спрашивать что-либо о Хозяине телке первого круга бессмысленно, — ответил Пастух, — осведомляться о нем есть смысл только коровам, прошедшим свой первый круг, то есть все девяносто девять столбов, потому что начать понимать что-либо о Хозяине способна лишь сущность, на миг побывавшая на столбе нулевом, где с сознанием ее происходит нечто не описуемое тем языком, на котором мы сейчас говорим… Но, Елена, тебе, как первой из осознавших себя и сей мир, а также имеющей знак подающего большие надежды ума, я отвечу: Хозяин недостижим, а также, как я уже говорил, непостижим для скотины. Но после первого круга телка, преобразившаяся в корову, может прикоснуться к нему в мыслях своих и чувствах, но не более того… Я бы конечно мог, Елена, продолжить этот опережающий соответствующие столбы познавательный разговор о порядке вещей, но, уверен, он будет непонятен твоим подругам настолько, что они могут потерять интерес к постижению реальности — что приведет в свою очередь к замедлению их умственного развития и даже остановке движения… Так что ограничимся сказанным.

— Да, Пастух, — согласилась черно-белая Марта, — слишком у вас с Еленой заумные разговоры, уходящие в сложные области, а нам, телкам, хотелось бы знать про окружающий мир более насущные и практичные вещи, которые составляют… обыденность.

— В конце концов, Ида могла бы посвятить нас во многое, но она все больше молчит, мычанием своим объясняя только те сложные вещи, о которых вы просите, и не вдается в подробности обычного коровьего быта, — высказалась светло-рыжая Сонька.

— К тому же, — пожаловалась Танька-красава, — у меня постоянное ощущение, что мы движемся в какой-то замкнутой капсуле, отгороженные от внешнего мира…

— Да, Пастух, — добавила Антонина-гадалка, — хотелось бы получить какие-то сведения о движении вокруг, которое мы пока что не видим и только знаем о нем, узнать о происходящем на соседних дорогах и на высших кругах, — тогда бы мы составили более ясное представление о той насущности и обыденности, о которых сказала Марта.

— А почему бы, к примеру, — предложила угрюмая Анна, — не попросить об этом Подслушивателя? Пусть расскажет: что где происходит, кто о чем говорит, чем живет великое стадо… Ну, просто чтобы мы были в курсе событий и скорее подстроились под существенное.

14. Информация и сплетни

— Знания о плоскости постигаются в очередности, строго столб за столбом, — ответил Пастух. — И, уверяю вас, в конце первого круга вы будете знать все, что требуется корове для полноценного пребывания в стаде; те же из вас, кто проявит пытливость, будут знать даже больше необходимого. Информация же о происходящем вокруг, в том виде, в котором она распространяется в проекционной иллюзии, здесь начисто перекрыта. Подслушиватель в прямой контакт со скотиной вступать не может, это запрещено. Вам, конечно, любая встретившаяся корова расскажет, что она видела на предыдущих столбах той дороги, по которой она идет, но никаким образом корова эта не сообщит о событиях на параллельных дорогах и тем более кругах, потому что сама не знает об этом и знать не должна. Собственно, для скотины перекрыта возможность распространения подобных сведений через какой-то источник. Надо сказать, однажды образовался подобный источник в виде Божественной сущности, которая обманным путем получала разные сведения о происходящем на плоскости, — Подслушиватель, замечу, наивнейшее создание, — и передавала парно- и непарнокопытным о том, где что происходит и кто о чем говорит. Божественная умиротворенность почти безмолвно пасущихся стад сразу же пришла в беспорядок… Но подробнее об этом вредном источнике и инциденте, связанном с ним, — на тридцать девятом столбе, где вы наяву увидите сущность, нарушившую своим поведением спокойствие Божественного движения и умиротворенность пастьбы. Так что только лишь мы, Пастухи, да и то после личного обращения к Хозяину, получаем от Подслушивателя сведения, предположим, о том, что происходит там, где нас нет в данный момент. И только Хозяину доступна вся информация о происходящем на плоскости. Вам же, телкам, а в будущем и коровам, предписано довольствоваться окружающими событиями по ходу движения, легкими, приятными сплетнями, а также тем источником собственной информации, который в вас, как в сущностях, высокоразвит и неиссякаем, хотя для этого необходимо его почувствовать — что и происходит обычно в конце первого круга, когда такие телки, как вы, став почти что коровами, начинают беспрерывно мычать, выражая свою коровью радость по поводу вдруг открывшегося им безотносительного понимания великого положения вещей. — И Пастух попросил: — Ида, расскажи телкам какую-нибудь доступную сплетню, которая не помрачила бы слабый телячий ум, и приведи пример великого понимания вещей из своего личного, неиссякаемого источника понимания.

— Му-у-у… — начала рассказывать Ида, но, видимо, тут же сообразив, что телки пока что не поймут целой коровьей сплетни, выраженной мычанием, перешла на проекционный язык: — На позапрошлом моем кругу, на двадцать восьмом столбе, я познакомилась с одной симпатичной пятнистой коровой, которая определяла свой возраст всего лишь как пять кругов, причем первой заговорила о возрасте. Ну, помычали вместе о том да о сем и разошлись — дороги наши не совпадали, — но корова эта показалась мне странной… Мне бесконечно много кругов, я опытная корова и поэтому сразу же заподозрила, что этой пятнистой корове более чем пять кругов, поскольку лишь после пятого круга корова заговаривает о возрасте… Впрочем, дело в другом. Вот что мне рассказала другая корова про эту корову, которая зачем-то скрывает свои круги. Корова эта — другая — слышала от той коровы, которая паслась на одном лугу с этой коровой — что скрывает круги, — что эта последняя встретилась на дальнем от дороги лугу со своим быком, от которого рожала телят несколько раз и считала его своим вечным быком, то есть, по-проекционному, мужем. Встретилась, но сразу заметила, что бык как-то не так настроен, и пахнет как-то не так, и прячет свой взгляд, как будто бы провинился. И правда, бык, недовольно сопя, вскоре признался ей в том, что встретил другую корову — в самом начале круга, возле какой-то лужи, и намерен теперь пастись и иметь общие интересы только лишь с ней, с вновь повстречавшейся… Мало того, признался, что эта последняя примитивнее, может быть, и глупее, чем прежняя, и раскраска у нее неказистая — серенькая, как у Марии-Елизаветы, которая, впрочем, от себя замечу, довольно умна, — но ему нравится больше и он будет спариваться исключительно только с ней… Сначала корова, скрывающая круги, не поверила, потом стала плакать, впала в истерику, но все же смирилась и предложила быку побыть с этой новой коровой сколько ему пожелается, но потом все же чтобы вернулся к ней. И решила отдать той корове жемчужную нитку со своей шеи и кисточки для ушей — из хвоста чего-то несущностного… Бык этот, по-проекционному редкая дрянь, но здесь, на плоскости, где нет хорошего и плохого, обыкновенная бычья сущность, согласился на это, и Пастух, выпасавший неподалеку стадо глупых баранов, снял украшения и по просьбе быка повесил на другую корову… Корова, видевшая все это и рассказавшая той корове, которая рассказала все это мне, пристыдила корову, принявшую украшения, но та, ничуть не смутившись, отправилась погулять с быком, а обиженная и брошенная корова сущностью ушла в никуда, переживать свое горе в проекционной иллюзии, коровья же ее плоть с жадностью начала поедать траву, не останавливаясь даже с наступлением тьмы… Другие уже коровы видели ее, поедающую траву в темноте, и описали мне это странное зрелище… Говорят еще… хотя, это уже неважно. Что же касается великого понимания вещей, то после своего первого круга я, к примеру, помнится, поняла, что корова и бык подобны свету и тьме и составляют неразделенное нечто, рассеянное по плоскости… Но Пастухи, не обладая интуитивной чувствительностью скотины, объясняют это понятие по-своему — слишком разумно, не понимая этой условной рассеянности, одновременно собранной воедино великими ощущениями даже самого захудалого бычишки и такой же невзрачной коровки. — И она прибавила: — Му.

— Ида, а где вообще-то быки? — спросила Танька-красава. — Мы просто не видим их, или они пасутся в каких-то других местах?

— Быков вообще мало, — ответила Ида, — и они не пасутся, как мы, коровы, быки вечно заняты своими делами, куда-то спешат, и вам еще рано о них размышлять. О-о-о!.. Я помню последний набег быков на молодую скотину, которую я сопровождала два круга назад. Это были воинственные быки, герои скотобоен! Последний раз я родила теленка именно от такого быка… — И Ида как-то задумчиво опустила голову, покачала рогами.

— Итак, — подытожил Пастух, поднявшись с поверхности и повесив себе на плечи сумку и кнут, — сейчас оставим эти коровьи чувства, мало располагающие к движению, и отправимся дальше. Впереди у нас большой перегон прямо по облакам и в тумане, которые будут стлаться внизу и понимаются в Божественном стаде как область туманных грез, где может долго блуждать скотина, испытывая полусонное состояние и наблюдая несбыточное в реальности, но более подробно я расскажу вам об этой области грез на дальнейших столбах… Сейчас же не смотрите бесполезно под ноги и в стороны, следите за моей головой и придерживайтесь друг друга, а я пойду впереди, указывая вам путь. В тумане вы не увидите позади и впереди идущих себя и в случае чего, заплутав, слушайте звук бича, который укажет вам верное направление.

Коровы лениво стали переходить на дорогу и в беспорядке потянулись за Пастухом, пуская длинные струи и оставляя после себя шлепки. Пастух, пыля сапогами и не оглядываясь, на быстром ходу распустил свой бич и, крутанув им, щелкнул так, что телки вздрогнули и от испуга прибавили шагу, сосредоточившись на движении и выстраиваясь в какое-то подобие колонны.

Над безликой поверхностью вскоре появились перья тумана, затем клочья тумана и целые озера тумана — и вот уже образовалось сплошное белое молоко, которое залило всю округу и достигало коровам до холок, так что они стали видеть только головы впереди идущих и фуражку своего Пастуха на так называемой голове Пастуха, которая плыла над туманом, указывая направление пути. Фуражка поворачивала то влево, то вправо, следуя изгибам дороги, и телки, стараясь не упустить ее из виду и чувствовать друг друга боками, какой-то нескладной толпой, толкаясь, продвигались вперед и вперед. Пару раз вдалеке проплыли едва различимые, одинокие, мычащие коровьи или бычьи головы и послышалось блеяние плутающего, наверное, барана или заблудшей овцы, и больше ничего приметного на этом отрезке дороги телкам не встретилось.

Наконец туман разредился, снова превратившись в клочья и перья, и стадо с облегчением вышло из облака в ту привычную уже область, где все вокруг было видно и казалось знакомо. На подходе к очередному столбу открылся прекрасный зеленый луг, который не имел границ, простираясь во все стороны за предел коровьего видения, и мог, очевидно, удовлетворить аппетит многих сущностей, сколь долго им бы не хотелось жевать. Также в пределе этого видения появились кусты, похожие на зеленые пятна, и Ида повела телок сразу же к ним, обещая нескончаемый водопой. За кустами действительно лежало голубоватое круглое озеро, и телки, припав к голубой воде, нескоро от нее оторвались, поскольку после трудного и опасного перехода никак не могли напиться.

Утолив первую жажду, стадо дружно принялось поглощать траву, иногда отрываясь и исподлобья наблюдая за Пастухом, который устроился под кустами, развалившись, закинув сапог на сапог и дымя своей бесконечной, казалось, козой. Телки то жевали, то снова пили и постепенно, сытые и довольные, сосредоточились вокруг Пастуха: некоторые просто тупо стояли, отрыгивая траву и снова глотая, другие же прилегли, предпочитая отрыгивать и переваривать лежа и даже закрыв глаза, третьи же все нагибались к траве, скорее уже от нечего делать, поскольку все были достаточно сыты.

— Я, Пастух, обратила внимание на столб, — прервала жевание черно-белая Марта, — на котором указан номер: пятнадцать. Предыдущий был с номером девять, а миновали мы вроде только один промежуток… Как же так получается?

— Здесь, Марта, — и Пастух выпустил облако дыма, — порядок и точность, которые для тебя превыше всего, соблюдаются в сущностном понимании движения, зависящем от той степени осознания происходящего, которая в тебе, как в телке первого круга, еще довольно низка… Уверяю тебя, что если ты вернешься назад, то увидишь столб с отметкой четырнадцать, возле которого Ида рассказывала нам сплетню о пятнистой корове, поедающей траву в темноте, дальше последует тринадцатый столб, где Елена и я вели малопонятные для вас разговоры, а вы развлекались с глупыми козами… Но возвращаться и проверять — опасное дело: столкновение с будущим может помрачить голову даже полноценной корове, не говоря уж о телке. Так что столбы с номерами, недостающими в твоем понимании, вы миновали, можно считать, в воображении своем. С другой стороны, чтобы тебе было проще поверить, можешь считать, что столбы эти вы пропустили в тумане и не видели их.

— Понятно, Пастух, — ответила Марта, — но мне хотелось бы уточнить и предназначение тумана, который мы как-то туманно прошли, не получив никаких новых сведений о поверхности и лишь увидев чьи-то одинокие головы, а также услышав блеяние невидимого барана или овцы…

— Для первого раза, — ответил Пастух, — достаточно и такого знакомства с областью грез, поскольку все в ней на самом-то деле довольно непросто и понимание ее требует определенной степени погружения в скотское мышление, которое в вас развито еще недостаточно.

15. Звездная корова

Между тем Танька-красава и Роза, не думая об исчислении столбов и предназначении тумана, уютно расположились неподалеку от Пастуха на траве и, то проваливаясь в короткий, коровий сон, то выныривая из него, вяло вели беседу.

— Сколько уже прошли, — говорила Танька-красава, — и хоть бы один бычок появился на горизонте…

— Ну, горизонта здесь нет — ты забыла? — ответила Роза. — Есть предел коровьего видения, и я думаю, что бычки когда-нибудь обязательно возникнут в этом пределе.

— Быстрей бы возникли — скучно! Меня так и тянет поискать молодого бычка и позабавиться с ним.

— Что значит позабавиться с ним… Ты где взяла это слово? Ты разве помнишь, что забавлялась с бычками? Вроде бы ты, как и я — не помнящая конкретных событий из проекционной иллюзии.

— Да, я не помнящая конкретного, но телячье мое существо иногда горит и кипит отчего-то, и я думаю: отчего же во мне что-то может кипеть? Жажды познания, как у Елены или Джумы, которые задают бесконечно много вопросов, у меня нет, в этом смысле я совершенно спокойна и не горю желанием узнать что-нибудь сверх того, что вижу вокруг, аппетит у меня умеренный, я могу довольствоваться даже и сеном, а что здесь существует еще, кроме воды, еды и обсуждения высоких сфер? Я извлекла из этого обсуждения только одно, озвученное действительно мудрой Идой: «…условная рассеянность, одновременно собранная воедино великими ощущениями коров и быков…»

— Я думаю, — ответила Роза, — что это пока еще недоступно для нашего понимания, поскольку источник безотносительно понимания великого понимания вещей в нас еще не открылся…

— А я считаю, что Ида начала открывать этот источник. Во всяком случае, мне лично хочется повстречать быков, с которыми я собрана воедино великими ощущениями… — сказала Танька-красава.

Все телки тут услышали Пастуха, который громко сообщил:

— Эфир начинает густеть, я чувствую это всем своим телом, которое тоже сгущается, и делаю вывод, что скоро наступит для вас первая тьма и вы увидите реальные звезды на своде — картину, не искаженную проекционной иллюзией, а также небесной загадочностью. Пока что можете отдыхать. И не задавайте лишних вопросов, старайтесь настроиться на созерцание свода во тьме — безмолвном источнике понимания пространства, в котором вы существуете.

Коровы — те, что еще стояли — одна за другой разлеглись на поверхности, неподалеку от Пастуха, и в ожидании обещанного притихли, даже перестали отрыгивать и пережевывать свою жвачку. Все приобрело умиротворенный, Божественный вид отдыхающего на лугу сытого стада.

Свет вскоре уступил место мрачному сумраку, затем довольно быстро стемнело, и вот уже телки видели только взгорбленные, мистические в темноте очертания друг друга. Теперь они не видели Пастуха, но слышали, как он произнес:

— Неразделенное нечто, включающее в себя как свет, так и тьму, сильнее проекционного солнца, но это необъяснимо.

Тут все коровы обратили внимание свое на свод и все, как одна, зашевелились и повставали от удивления и беспокойства, вдруг охватившего их. Свод этот был теперь совершенно черным и плоским, как черное полотно, растянутое наверху, глубина его никак не угадывалась и не выражалась ничем, а необычно крупные звезды, вдруг разом возникшие над головами коров, не распространяли свечения и были похожи на большие и малые яркие лампочки, горевшие, но не светившие вокруг себя, не создававшие обычного ореола. Размеры и близость звезд поражали; казалось, до них можно чем-нибудь дотянуться… Мало того, казалось, что то пространство поверхности, где находились коровы, быстро и неминуемо приближается к этим звездам или, наоборот — звезды летят на коров, и поэтому беспокойство, охватившее телок, утихло только тогда, когда они убедились, что звезды не увеличиваются в размерах и картина великого свода абсолютно статична.

— Странно, — не выдержала созерцательного молчания Тонька-гадалка, — я хоть и не помнящая себя в проекционной иллюзии, но помню и знаю ночное проекционное небо… Я знаю звезды и вижу сейчас, что что-то не так… Здесь есть основные созвездия, планеты и одинокие звезды, но где же то бесчисленное количество звезд, если мы буквально приблизились к космосу?

— Может быть, коровы и здесь что-то не видят, видение их ограничено пределом коровьего видения? — предположила Джума. — Я — помнящая себя, поэтому помню, как наблюдала однажды все это в телескоп с высокой горы… Действительно, при приближении — звезд видно столько, что они как туман.

— Вы, телки, путаете, — вмешался Пастух, — проекционное восприятие с сущностным. Воображение мертворожденных теней окружает себя огромным количеством лишнего, которое перерастает в бессмысленность, в данном случае увеличивает до бесконечности количество звезд и расстояние до них, и это порождает фантастику, не имеющую отношения к реальности. Звезд на самом-то деле не больше, чем нужно — чем требуется скотине, и расстояние до них не дальше, чем это необходимо для ощущения близости к ним. Проекционные звездочеты — из самых древних, первых проекций, появившихся на земле, — имея сущностный взгляд на мир, определяли влияние этих светил не на мертворожденные призраки, но на сущности нашего великого стада, где каждой звезде соответствует конкретная сущность или — наоборот, поскольку вы, Божественные создания, имеете такое же влияние на звезды, как и они на вас, образуя с ними полную гармонию взаимосвязанного влияния. Потусторонние же телескопы и прочие выдумки для наблюдения за небом и сводом лишь искажают реальные расстояния и величины в установленном свыше абсолютном порядке вещей.

Две коровы между тем, рассеянно слушая пастуховские объяснения, мало что говорящие им, закинули как могли головы и попытались лизнуть парочку звезд — настолько они казались им близкими. Вскоре и остальные последовали их примеру, и вот уже все стадо, совершенно безмолвно пыталось дотянуться до звезд своими длинными языками, как будто желая попробовать их на вкус… Не делала этого только Тонька-гадалка, которая занялась считыванием созвездий и подсчетом количества звезд.

Убедившись в бесполезности лизания звезд, коровы перестали проделывать это и теперь внимательно, не отрываясь, смотрели на свод, картина которого постепенно менялась. По четырем сторонам черного полотна, друг против друга, появились бледно-зеленые сполохи, похожие на четыре конских хвоста, которые начинались в зените и сползали, переливаясь и трепеща, к краям полотна. В самом же зените образовалась большая светящаяся фигура коровы, обозначенная не звездами, но чем-то другим, иным светом, сплошным и имевшим красноватый оттенок. Наблюдая завораживающую, впечатляющую картину дрожащей красноватой коровы на своде, телки слушали Пастуха, который рассказывал следующее:

— Корова эта — ваша звездная Мать, а также Мать всех быков, вы все исходите из нее, являясь ее порождениями на поверхности и под сводом, подобно тому как потусторонние тени есть ваши проекции во вторичном, призрачном мире. Но лишь подобно, поскольку вы не мертворожденные тени и мир, в котором вы существуете, абсолютно реален. Ваша великая звездная Мать располагается там, за сводом, в иной, непостижимой для нас, Пастухов, и даже для Хозяина области, которую мы называем здесь сферой Создателя и Намерения, и лишь дает свое отображение на свод, в каждую тьму напоминая скотине о ее великом происхождении, которое корнями своими уходит в пространства далеких и близких объемов.

— А есть ли на своде Мать кобылиц и коней, а также козлов, коз и баранов? — спросила Антонина-гадалка. — Мне, Пастух, это было бы интересно знать, поскольку я впервые столкнулась с реальностью свода и намереваюсь в дальнейшем постигать его глубину.

— Парно- и непарнокопытные нашего великого стада, — ответил Пастух, — воспринимают картину свода по-разному. Кони и кобылицы, к примеру, обращают внимание только на эти зеленые сполохи, усматривая в них отображение своей четырехгривой Матери-лошади, несущейся одновременно в разные стороны. В глазах у баранов только одна звезда, непомерно большая, и они почитают ее за светящийся лоб недосягаемого барана-Отца. Козы видят на своде небольшую козу, составленную двенадцатью звездами, и думают почему-то, что это… — И тут Пастух неожиданно замолчал.

— Но если наша звездная Мать — точно эта корова на своде, — сказала Елена, — то мы уж точно коровы; хотя мы с Джумой еще в стойле подозревали, что мы — коровы, но не совсем…

— А я, — продолжила эту тему Марта, — тоже думаю, что я корова, но не совсем, поскольку испытываю некоторые ощущения, не свойственные скотине…

— Что же ты испытываешь, детка, такое, не свойственное скотине? — отозвался взгорбленный силуэт Иды.

— Ну, например, смущение из-за того, что я совершенно голая… — призналась Марта.

— А я, — возразила Джума, — наоборот, чувствую на себе какую-то шерсть, которую мне хочется сдернуть…

— А мне мешают копыта, которые хочется скинуть, как неудобную обувь…

— А я почему-то чувствую, что хожу босиком, и даже завидую Пастуху — его сапогам…

— Я тоже завидую Пастуху, — сказала Мария-Елизавета, — он курит козы, и мне иногда тоже хочется покурить — как я это делала в проекционном нигде.

— Нет, — отозвалась мудрая Ида, — вам до коров — далеко!

— Скажите, Пастух, — спросила Джума, — вот это вот ощущение, которое мы, телки, выражаясь пока что неправильным языком, обозначаем как не совсем, — как его понимать?

Но Пастух почему-то не отозвался, а вместо него снова ответила Ида.

— Пастух глубоко уснул, — сообщила она. — Пастуховский эфир, сгущаясь при наступлении тьмы, переходит в снотворное состояние, подобное сну. К тому же отображение красной звездной коровы царит над поверхностью, исключая все нехорошее, что может случиться во тьме, и заменяет тем самым пастуховскую бдительность, поскольку нет на поверхности сил, способных нарушить покой, который охраняет всем своим видом ваша звездная Мать. Так что я, дети, отвечу за Пастуха: скажу вам с высоты моих бесконечно многих кругов: все мы, конечно, коровы, но не совсем, хотя боюсь запутать этим ваши неразвитые мозги… Вы, для ясности первого восприятия, видите примитивно — только скотину, но с определенного круга у сущностей проявляются, говоря проекционной, словоблудной условностью, могучая интуиция и такая же проницательность, скрытые в глубине сущностного сознания, и вся скотина видит уже не только скотину, но и нечто другое, то, что вы называете не совсем…

— Так, Ида, — сказала Елена, — было со мной и Джумой в первый момент, как мы только вышли из стойла: мы видели вроде бы девушек или женщин и одновременно коров…

— Да, этот эффект свойственен только младенцам, дальше же он исчезает и проявляется снова только у взрослых коров, шестого или пятого круга, которые и наблюдают это самое не совсем… Правильнее будет объяснить вам по-нашему, по-коровьи. — И Ида, перейдя на коровий язык, промычала целую фразу про восприятие мира коровами высших кругов. И для наглядности повторила мычание.

— А ты, Ида, видишь нас по-коровьи, из глубины сущностного сознания? — спросила Елена.

— Мне бесконечно много кругов, и я вообще не вижу коров — начиная с десятого круга… Но то, что я вижу, не объясняется даже мычанием… Но до этих понятий вам еще далеко, так что думайте о насущном: привыкайте к копытам, к шкуре и оставьте мысли о том, чтобы дымить козой из собственного навоза! Поддала бы я вам рогами, но наказывать таким образом телок первого круга строго запрещено!

После этого объяснения телки притихли и, успокоившись и не задавая больше вопросов, разлеглись на поверхности отдыхать. Провалившись в короткий коровий сон, а потом вынырнув из него, каждая телка поднимала голову к звездам и, удостоверившись, что красная звездная Мать всех коров и быков мерцает на своде, спокойно закрывала глаза. Так длилось до наступления нового света, пока тьма окончательно не ушла и звезды, а с ними и отображение коровы, не растворились на голубеющем покрывале.

16. Родовитость быков и смыслы коров

— Бык появился! — воскликнула Марта, и телки не то чтобы быстро, но моментально вскочили и уставились на быка, который жевал в отдалении траву, не обращая, казалось, внимания на стадо коров.

Это был черный огромный бык с изумительными рогами и длинным хвостом, которым он вяло бил себя по бокам.

— Утренний сын великой звездной коровы! — сказала Джума.

— Не приближайтесь к этому сыну! — сразу предупредил Пастух, который уже расправлял после сна свое пастуховское эфирное тело. — Бык может рассвирепеть, поскольку именно этот бык не терпит, когда поблизости кто-то еще начинает жевать траву. Бык этот, по имени Искандер, всегда пасется один. Ему нет дела до малахольных, невзрачных телок, но мало ли что, бывает, ударяет в голову этим быкам… Сейчас он насытится и уйдет, тогда и вы пожуете траву, после чего мы отправимся к месту, откуда виден Великий Всеобщий Тракт, где бесконечно движутся стада и гурты, в движении которых и вам предстоит участвовать с круга второго, если только Хозяин не назначит кому-то из вас особые, собственные круги или же не отведет для пастьбы части поверхности, где можно пастись, мысленно проходя столб за столбом. В какой-то мере вид этих гуртов и стад будет для вас показательным, и понаблюдать Божественную скотину во всей ее сущности будет очень полезным.

Телки, рассеянно слушая Пастуха, любовались быком, и Танька-красава, не сдержав своего восхищения, сказала:

— Какая красивая скотская сущность!.. Наверняка этот породистый бык — не сущность тех миллионов несчастных проекций бычьего рода, которые в мертворожденной иллюзии похожи одна на другую… У этих проекций и сущности наверняка беспородные, какие-нибудь квелые и невзрачные, мало похожие на быков, или, хуже того, какие-нибудь общипанные козлы…

— Ты еще не корова, а только лишь телка, — заметил Пастух, — а уже пытаешься констатировать свойства быка, не подозревая о том, что породистость здесь как понятие отсутствует, поскольку не существует пород, но есть — род и, соответственно, родовитость того или иного порядка. Но чтобы оценивать это, необходимо разбираться в родах бычьей сущности, которых не так уж и много. И уже зная принадлежность быка к какому-то роду, можно определять порядок высокородности в сущностях этого направления. Божественный бык несет в себе иногда различные, несопоставимые свойства и смыслы, и глубиной этих смыслов, заложенных в каждую сущность, и определяется высокородность или просто родовитость быка. Искандер, например, относится к роду воинствующих быков и постоянно, беспочвенно ищет стычки с другими, но в то же время он способен подолгу печально думать, пасясь в одиночестве и не подпуская к себе никого. Вот и все, что можно сказать о сущности Искандера. Он красив, но смысла в нем мало, учитывая еще то, что думает он печально, сам не зная о чем! Так что сущность его ничем больше не выражается и родовитость весьма умеренна. Но все эти вещи по-настоящему вам откроются после первого круга, когда Божественное, безостановочное движение захватит вас целиком, и вы почувствуете себя единым целым со стадом.

— А у нас, у коров, Пастух, есть сущностные направления и родовитость? — спросила Елена.

— В отличие от быков, Елена, — ответил Пастух, — каждая из коровьих сущностей крайне оригинальна, неповторима, и поэтому составить род даже из двух коров невозможно. Характер же — предположим, капризность — не может являться признаком рода, поскольку это лишь внешняя оболочка, но не Божественный смысл… Единственное предание, существующее на плоскости, то есть то, чего не застала основная масса скотины и о чем лишь относительно знаем мы, Пастухи, наверняка — Хозяин, а также ваша звездная Мать, рассказывает о начале начал, когда изначально на плоскости было двенадцать быков и только одна корова. Быки поддерживали, выражаясь проекционно, менталитетный порядок плоскости, корова же бродила под сводом, облагораживая поверхность. И было множество Пастухов, которые по очереди выгуливали эту единственную корову, обогащая ее разными смыслами — что и породило в дальнейшем разнообразие коровьих сущностей, составляющих тысячи направлений, в которых можно запутаться… Но с точки зрения Хозяина, чтобы не путаться, смыслы коровьих сущностей и степень их глубины определяются очень просто: удоями молока, а также количеством и качеством Божественного навоза, выработанного коровой за один полный круг великого, безостановочного движения по плоскости. И мы, Пастухи, придерживаемся этого удобного взгляда. Но, с другой стороны, воля Создателя и желание Намерения, бесконечно удаленных от нашего понимания, определили для некоторых особей лучшие условия существования, чем всей остальной скотине. Коровы эти попадают в ранг избранных, число их невелико, пасутся они отдельно от стада, их можно условно рассматривать как родовитых или высокородных особ, хотя они и не особо молочные, да и навоз их довольно низкого качества — трава на нем почти не растет и для курения он совершенно не годен. Впрочем, чтобы говорить об этих коровах — нужно увидеть их, и это произойдет на дальнейших столбах. Анна в прошлом своем, к которому она движется, в сведениях, полученных от Хозяина, числится избранной, и поэтому я просто обязан уделять ей особенное внимание: первое, что придется мне сделать, — это украсить ее венком из цветов, как только они появятся на поверхности. Вы же не завидуйте Анне: избранные лишены многих удовольствий и радостей, которые приносит обыкновенное существование в стаде…

Между тем бык Искандер, насытившись, оторвался от щипания травы, перестал отрыгивать и жевать свою жвачку и одним глазом косился на телок так подозрительно, как будто только и ждал малейшего повода, чтобы сорваться с места и атаковать их. Мало того, к битью себя по бокам хвостом прибавилось еще свистенье ноздрями, явно имеющее один только смысл — готовность к агрессии. Телки стояли не шевелясь, и только Ида вышла немного вперед и промычала длинную фразу. Бык ответил коротким, глухим ревом, воинственно раздул ноздри, длинно и пенно помочился, повел туда-сюда головой с ужасающе черными и кривыми, как клещи, рогами, повернулся к телкам хвостом и, продолжая размахивать им и ударять себя по бокам, как плетью, побрел по поверхности куда-то туда, где его что-то ждало. Вскоре силуэт его скрылся за пределом коровьего видения, и телки потянулись к траве.

Танька-красава обнюхала то самое место, где бык напустил струю, и грустно произнесла:

— Как нежно пахнет Искандером, какой Божественный запах…

Утолив первый световой голод, телки одна за другой вышли к дороге и двинулись по ней ровным порядком, оставляя после себя шлепки и совершенно теперь этого не стесняясь.

К семнадцатому столбу, миновав два изгиба и длинный, скучный отрезок пути, на котором, правда, стаду впервые встретились два невыразительных деревца, росшие на обочине, — просто с круглыми кронами, более всего похожими на пятна зеленой краски, — телки снова проголодались и сумели выразить это чувство правильным, хотя и плаксивым мычанием, так обрадовав Иду настоящим коровьим произношением, что она тут же, как лошадь, побежала отыскивать на безликой поверхности желаемую траву. Вскоре, обнаружив лужайку возле небольшого симпатичного озерца, она позвала телок поесть и попить, и они жадно и весело быстро уничтожили весь наплыв зеленой травы и выхлебали до черного дна голубоватого цвета воду. Тут же пустили длинные струи, отрыгнули траву и стали ее жевать. Ида двинулась к Пастуху, ожидавшему на дороге, и телки потянулись за ней.

— Ида, — спросила Марта, — откуда в этой пустынной местности, при отсутствии дождей, берутся лужи воды?

— Откуда что-то берется на плоскости — вопрос крайне опасный, поскольку за такие вопросы корову могут отправить на исправление, — ответила Ида. — Тебя, как телку, конечно же не отправят, но подумай сама: необходимо ли корове знать о происхождении подобных луж и чего-то другого, конкретного, существующего всегда и — без коровьего разума? Плоскость и все, что на ней существует, созданы Великим Создателем и по воле Намерения, и, задавая подобный вопрос, ты тем самым обращаешься к условности высшего понимания, бесконечно удаленной от понимания скотины, Божественных Пастухов и даже Хозяина, — а это приводит к закруту коровьих мозгов. Есть на плоскости один бородатый козел, который не унимался и задавал всем подряд вопросы подобного рода, тревожа ими скотину и Пастухов, и по приказу Хозяина он угодил в итоге в вечную изоляцию, общение с ним ограничено. Ты увидишь его на тридцать восьмом столбе и узнаешь о том, куда завело козла подобное любопытство. Откуда лужи, ты спрашиваешь, — мне ли, корове, об этом знать? Я знаю только — откуда навоз, но об этом знаешь и ты.

17. Великий Тракт. Карнавальное стадо

— Впереди, — объяснял Пастух собравшимся на дороге телкам, — вас ожидает вид Великого Всеобщего Тракта, который пролегает по плоскости, захватывая многие ее уголки, также обозначен столбами и по которому молодым телкам ходить строго запрещено, поскольку по тракту этому, как я уже говорил, в перерывах между пастьбой, валом валят большие стада полноценной, взрослой скотины разных кругов, а также быстро идут или пробегают скоростные гурты, следуя без остановки до тех точек, куда им предписано направляться, и вас, еще не готовых двигаться внутри стада, могут затолкать по случайности, сбить с толку и увлечь за собой. Так что вы остановитесь неподалеку от тракта, возле большого камня, на возвышении, откуда можно увидеть происходящее целиком.

Ида пошла вперед, телки за ней, и, поднявшись немного вверх и обойдя огромный серый валун, все увидели сразу перед собой широкую полосу тракта и длинное стадо коров на ней, растянувшееся в обе стороны до предела коровьего видения. Скотина двигалась нелегко, тяжело и медленно, представляя собой нечто пылящее, топотное, мычащее, пыхтящее, хрипящее, но иногда, после удара бича или окрика, переходила на рысь и даже скакала. Самих Пастухов видно не было, и лишь эти окрики, разные по тональности, и удары бичей говорили о присутствии погонщиков. Коровы на тракте были разной окраски, крупные и не очень, массивные и худые, некоторые с бубенчиками, другие с гирляндами разноцветных цветков на шеях, третьи без знаков отличия, с прямыми рогами и закрученными, с подпиленными и не подпиленными, у большинства болталось огромное вымя, у других оно было довольно невыразительным. Стада коров следовали одно за другим, и лишь по редким, свирепым на вид одиноким быкам можно было догадываться о начале или конце стада; да еще немногочисленные бараны и овцы плелись в хвосте. Вся скотина, казалось, появляется из одной части свода и скрывается в другой, противоположной.

Телки уставились на это зрелище и долго не отрывались. Пастух между тем непонятным образом оказался сидящим на валуне. Он открыл свою сумку, извлек из нее кисет и бумагу и занялся скручиванием козы.

— А почему, Пастух, — спросила Тонька-гадалка, послюнявив протянутую ей сверху козу, — стадо кажется нескончаемым? Ведь число звезд на своде ограничено: я насчитала три тысячи тридцать три звезды…

— Так кажется потому, — ответил Пастух, выпуская облако дыма, — что именно с этой точки, от этого камня вы видите бесконечное и безостановочное движение бесчисленных двойников, к тому же на всех кругах… Таких наблюдательных мест на плоскости не так уж и много, и с каждого можно увидеть подобное.

Постепенно телки отметили, что картина мало меняется, все, что наблюдали они, вроде бы двигалось, но одновременно было застывшим: все те же коровы то медленно шли, то, после окрика, переходили на рысь или даже скакали, пара гуртов по десять или пятнадцать голов обогнали по обочине стадо, потом обогнали снова… — и поэтому телки не совсем понимали, что, собственно, они видят: стадо в движении, или застывшее изображение этого стада, или еще что-то неведомое.

— Почему же, Пастух, — спросила Елена, — мы видим одних и тех же коров, хотя они не стоят на месте и должны удаляться?

— Из своего момента движения, — ответил Пастух, — вы видите именно так, подобно тому как вы видите не отдаляющихся и не приближающихся двойников своего будущего и прошлого, которые на самом деле совсем не стоят… Перед глазами у вас задерживается та часть стада, которую вы наблюдаете.

— А почему, Пастух, — спросила Елена, — мы не видим самих Пастухов, хотя слышим бичи и строгие окрики?

— Каждое стадо, Елена, видит только своего Пастуха, и лишь там, далеко, у подножия большого холма, где скапливается очень много голов в очереди на поклонение бесценной святыне, можно увидеть всех Пастухов, когда они обнажают все свои чувства перед этой святыней и теряют невидимость.

— А что это за святыня, Пастух? — спросила Джума.

Но вопрос ее так и повис в пространстве, поскольку Пастух обратил внимание телок на тракт, воскликнув:

— Вот редкое зрелище даже для Пастухов! Смотрите на этих коров! Они движутся к карнавалу, хотя проекционное это созвучие не выражает сути события… Ида, промычи телкам понятие того движения, которое происходит сейчас на тракте!

Ида промычала понятие, показавшееся телкам веселым и грустным одновременно, и они сосредоточили внимание свое на той части стада, на которую указал Пастух и которая разительно отличалась от того, что они видели до сих пор.

Впереди тут шли все огромные, как на подбор, тучные, разной окраски коровы, видимо, мало дающие молока, поскольку вымя у них не болталось как пузырь между ногами, но выглядело весьма скромным и было хоть и большим, но не раздутым, как у обычных молочных коров. Разъевшиеся эти коровы составляли как бы авангард стада, и взгляды у них, которыми они смотрели перед собой и по сторонам, были какие-то ошалелые, как будто они находились в дурмане. Все они были украшены блестящими золотыми, свисающими цепями на толстых шеях, ожерельями из прозрачных камней или крупного жемчуга, кончики рогов у них были закрыты колпачками из меха, а на ушах болтались висюльки из сверкавших крупных красных, зеленых и синих камней, оправленных сияющим золотом. В хвосты этих коров были вплетены блестящие нити, а у некоторых эти нити были даже раскиданы по тучным телам. Все эти разукрашенные коровы двигались по дороге неторопливо, уверенно, не обращая внимания на окрики и хлопки бичей невидимых Пастухов, и общая скорость стада задавалась именно их независимой от внешних причин поступью, в которой усматривалась даже некая величавость. Нельзя было не заметить, что авангард этот чуть ли не после каждого шага оставляет после себя на тракте огромного размера шлепки, величина которых несказанно удивила телок. Затем телки перенесли внимание свое на многоголовую, среднюю часть этой процессии, составленную коровами с нормальным, раздутым выменем. Это была средней упитанности скотина, в основном черно-белой раскраски, украшенная намного скромнее, чем авангард. На шеях висели уже серебряные тоненькие цепочки или кожаные шнурки с брелками, колпачки на рогах были матерчатые, правда, разных цветов и у некоторых с кисточками-косичками, сплетенными из толстых, видимо шерстяных, ниток, а в ушах болтались неяркие камни блеклых оттенков, оправленные темным металлом. Эта часть стада двигалась энергичнее, чем авангард, и подпирала сзади ленивых мясных коров. В конце же колонны плелась тоже довольно многочисленная скотина, которая, казалось, ни на что не годна. Тела у этих последних коров были тощие, кости бугрились под кожей, вымя было невыдающимся и представляло собою нечто похожее на пустые сморщенные мешки. И все же некоторые из этих доходяг, передвигавшихся, казалось, с трудом, могли бы похвастаться перед зеркалом: кончики рогов у них были замотаны красной, синей, зеленой и черной изолентой, из-под которой торчали косички, сделанные из чего-то похожего на сантехнический лен, а на ушах висели гайки и кольца, скрученные из обыкновенной медной или стальной проволоки. За стадом следовали еще несколько серых коз, про которых Пастух, выпустив дым, выразился с высоты камня довольно презрительно: «Коровьи прихвостни…» — хотя козочки эти были весьма симпатичные, складные, как будто игрушечные.

— А почему первое место занимают мясные коровы и украшены они лучше других? — спросила черно-белая Марта. — Ведь они, кажется, судя по вымени, мало дают самого главного — молока.

— Эти ошалевшие, разъевшиеся коровы, — ответил Пастух, — идут показательно впереди и украшены лучше, потому что дают больше других Божественного навоза, который обогащает поверхность и ценится выше, чем молоко, в силу того что навозом удобряется все, что может произрастать, не говоря уж о насущной траве, без которой существование на плоскости невозможно, да и не будет этого самого молока. Коровы эти очень капризны, вечно всем недовольны и доставляют много хлопот по своему содержанию — к примеру, они не пьют всякую воду и не едят всякого сена, а требуют чего-то особенного, хотя последнее ничем не отличается от обычного… Следующие за ними молочные, добропорядочные коровы не приносят много хлопот, довольствуясь тем, что есть, и поэтому Пастухи, а также высшие среди нас — Гуртоправы больше всего любят и ценят эту скотину, которая должна была бы занимать ведущее место в стаде и украшаться богаче других, если бы не беспримерное обогащение поверхности тупыми, разъевшимися идущими впереди. Истощенные же коровы почти ничего полезного не дают, но рожают много телят — что в Божественном стаде является нежелательным, поскольку численность особей ограничена количеством звезд на своде, и из-за этих коров появляются беззвездные сущности, нарушающие гармонию сфер. Но выход из этого положения давно найден Хозяином: беззвездные сущности остаются бычками и телками навсегда, возникая на разных столбах первого круга и исчезая задолго до последних столбов, то есть бесконечное их движение, их круг по поверхности ограничен лишь отрезком дороги.

— Получается, что наша Мария-Елизавета и есть беззвездная сущность, — предположила хмурая Анна, — ведь она уже не впервые проходит эти столбы?

— Нет, — ответил Пастух, — Мария-Елизавета не относится к беззвездным коровам, которые не имеют имен, но обозначаются кличками, всякий раз, попадая сюда, помнят свод и поверхность, но не помнят себя и сложением своим напоминают более коров, чем телок, за исключением рогов, которые не успевают у них оформляться. Мария-Елизавета — помнящая себя уникальная сущность особого ответвления звездных коров, которым позволено свыше, из недосягаемых сфер, самостоятельно и бесконтрольно использовать на первом кругу из ниоткуда и в никуда, то есть перемещаться мысленно через границу двух сред, и окончательно утверждаться на плоскости по собственному желанию, исходя из величины и степени искренности коровьего ощущения себя. Также коровам этого ответвления, еще будучи телками, уже на первом кругу, разрешено участвовать в карнавальном движении и украшаться не хуже, чем авангард, — и они вправе требовать этого от Пастухов и даже Хозяина в силу того, что сущности их напрямую подчиняются Создателю и Намерению.

— Я, Пастух, — смущенно произнесла Мария-Елизавета, — этого о себе не знаю, но я пока не хочу участвовать в карнавальном движении и требовать от Хозяина украсить меня, я не хочу отличаться на вид от своих подруг по гурту, но я хочу в этот раз окончательно утвердиться на плоскости, миновать нулевой столб и ощущать себя полноценной коровой.

— А откуда, кстати, берутся все эти украшения? — поинтересовалась рыжая Сонька.

— Частью все эти финтифлюшки передает нам Хозяин, обязывая украшать карнавальное — другого проекционного созвучия не подберешь — стадо по строго установленному порядку, в зависимости от той пользы, которую приносит корова, другую же часть сущности похищают у собственных же проекций, перемещая все это из ирреального мира через границу двух сред, — проекционные тени нередко сталкиваются с загадочным, необъяснимым исчезновением того или иного ценного украшения, которое как раз и забирает себе сюда их же сущность…

— А что делать на карнавале этим худым коровам, которые ничего не дают, кроме лишних забот хозяину? Чем похвалиться и что показать? — спросила одна из телок.

— Не Пастухи или даже Хозяин назначают коров в это движение, но свободные сущности по собственной воле собираются и идут… Мы, Пастухи, лишь формируем из желающих стадо и следим за тем, чтобы стадо это следовало определенным порядком, не мешая на тракте другим стадам и гуртам, поскольку карнавальное стадо не очень-то и спешит — бывает, танцует или поет посередине дороги, останавливая движение… Также мы, Пастухи, жалея коров, идущих в стаде последними, которые не удостаиваются внимания Хозяина и у проекций которых в мертворожденном мире нечего похищать, сами как можем стараемся их украшать, добывая для них в проекционной иллюзии то малое, что можем добыть: проволоку, изоленты, гайки и сантехнический лен. Последний имеет особую ценность — он нарасхват, и мы уже давно послали запрос Хозяину о возможности завести плантацию льна, на который положили свой глаз мясные коровы и даже капризничают от зависти, что у них нет такого простокоровного украшения. Ответа от Хозяина пока еще нет, но семя льняное, занесенное из другой плоскости, уже готово к посадке.

— А где празднуют карнавал? Куда коровы идут? — спросила Роза.

— И участвуют ли в этом деле быки, так же ли они разодеты? — спросила Танька-красава.

— Стадо, — ответил Пастух, — лишь движется к карнавалу, но это не значит, что оно придет на него. Как такового карнавала не существует, но есть движение к нему, и все карнавальные чувства сущности испытывают именно на дороге — собственно, движение по Тракту для них и есть карнавал, после которого скотина разбредается по своим лугам и полям. В головах же быков карнавала не существует, и поэтому нет разодетых быков, движущихся к нему. Но есть места для быков, куда они направляются как на праздник, — например, знаменитые скотобойни, назначение даже в движение к которым для коров является мучительным наказанием, не говоря уж о прямом попадании туда, для быков же — наоборот, наградой, хотя эти самые скотобойни предназначены именно для наказания скотины, нарушившей великий закон, установленный в Божественном стаде из недосягаемых, непостижимых для нашего обычного пастуховского разума сфер. Но все это пока что находится за гранью вашего понимания, поскольку включает в себя те знания поверхности и законов нашего великого стада, которые ждут вас на дальнейших столбах.

18. Собчаки

Все это телки спрашивали и выслушивали ответы, не отрывая взглядов от карнавального стада, а вернее, от разнообразия украшений, которые, разумеется, привлекали внимание их более всего, как вдруг на обочине тракта возникли как будто из ниоткуда две пегие телки странного телосложения: поджарые, мускулистые, с короткими хвостиками, с выпуклыми, окатистыми лбами, не характерными для коров, и, как два быстрых хищных животных, движениями своими совсем не напоминающих медлительную скотину, пробежали вдоль рядов молочных коров, не обращая на них никакого внимания, и вклинились в авангард, ударив своими лбами двух здоровенных, мясных коров. Одна из этих коров сразу пала на задние ноги и, силясь подняться, взревела, другая же, лишь потрясенная от удара, сначала остановилась, как будто остолбенев, но молодая поджарая телка, атаковавшая ее, разбежалась и ударила снова, чего корова уже не выдержала и свалилась на бок, ревя и плача, мотая копытами. Стадо застопорилось, задние сущности подпирали передних, возникла давка. Недовольные замычали и заревели. Дальнейшее произошло очень быстро. «Э-эх, скопытились!..» — услышали телки возглас своего Пастуха и с удивлением увидели, как все до единого украшения с падших коров оказались на агрессивных, выпуклоголовых созданиях, которые тут же заняли место в богато украшенном авангарде, причем загорцевав впереди всех, как будто были лошадками, хотя на самом-то деле оставались всего лишь необычно поджарыми телками… Две же пострадавшие сущности на глазах стали худеть, как будто сдуваясь, словно внутри у них что-то проваливалось, и, едва поднявшись на ноги, пристроились к группе коров-доходяг, являя теперь собой на вид самых истощенных из них. Тут неожиданно проявили себя серые козочки, гарцующие в конце стада, они сорвались с места и, обежав по обочине основную массу красочного движения, с ходу налетели на авангард, тоже стараясь ударить пышных коров своими маленькими рогами. Но все эти козочки были отброшены самым серьезным образом и шлепнулись на поверхность по ту сторону стада. Одна из них, правда, успела вцепиться козлиными своими зубами в ожерелье из прозрачных камней, нить порвалась, и камни рассыпались на дорогу, украсив яркими искрами Божественные шлепки, которые оставляло после себя карнавальное стадо.

— Козы, как я говорил, непредсказуемые и наглые существа, — прокомментировал это событие Пастух. — Я лично видел козу с синим камушком в козьем ухе, а у другой на ноге, чуть выше копытца, было что-то вроде браслета… Но вам, телки, разумеется, интересно, что все это означает и откуда берется. Явление это возникло недавно, и мы, Пастухи, называем его обратным и искаженным отображением проекционных событий на плоскость — что в принципе говорит о недопустимом проникновении потустороннего в реальный, истинный мир и нарушает закон несовместимости плоскостей. Но ничего в Божественном стаде не возникает без воли Создателя и желания Намерения, и мы, Пастухи, да и Хозяин в первую очередь обязаны учитывать происходящие изменения и понимать или хотя бы угадывать смысл новых явлений, исходящих из недосягаемых сфер, и их влияние на плоскость. Вид этих крутолобых и агрессивных телок, поведению которых вы, наверное, изумились, появился совсем недавно, они возникают из ниоткуда по воле Создателя и желанию Намерения, которые посылают их в стадо для каких-то особых целей, и, однажды возникнув, не исчезают в никуда, но начинают бегать по плоскости, своим поведением, как видите, напоминая проекционных диких собак. Мы, Пастухи, так и прозвали их: собчаки, род же этих полукоров — собчаковским. Поголовье их вроде бы не растет — они редки, и функции их пока что ограничиваются вышибанием зажравшихся, но, думаю, этим не ограничится, поскольку их стайки в две-три головы уже появляются возле лугов и полей, где умиротворенно пасется Божественная скотина, и присматриваются — правда, не вступая в контакт — к обыкновенным молочным коровам и даже к быкам, которые свирепеют при их появлении. Мой друг, проекционный пастух Николай, с которым я поделился в беседе этим новым явлением, предположил, что, возможно, эти полукоровы имеют даже проекционные тени, которые называются кипчаки… Правда, понятие это из мертворожденного мира он объяснил не очень доходчиво, сбиваясь и заплетаясь, поскольку к моменту нашей беседы был поглощен огромным количеством напитка опилочного происхождения, который обычно приводит Николая в состояние наивысшего проекционного словоблудия, и я, кроме схожести проекционных звучаний, мало что уловил. Тем более в конце нашей беседы Николай и сам себя назвал кипчаком и меня тоже причислил к этому роду. Загадка. Но великий Хозяин, как только появились эти первые полукоровы, сразу же объявил, что хоть и не рожденные здесь, но неразрывно связанные с реальной средой, существующие на поверхности и под сводом, они будут обладать всеми правами сущностей, хотя не будут иметь имен. Поэтому мы, Пастухи, и назвали их сами. Мычанием их прозвище выразить невозможно, и обычно коровы обозначают эту разновидность скотины тревожным подергиванием ушей, быки же — неистовым ревом.

В какой-то момент, слушая Пастуха, телки все же отвлеклись от дороги, а когда вновь обратили свое внимание на тракт, карнавальное стадо уже удалилось вперед и бесконечный поток разнохарактерных, не разукрашенных сущностей двигался из одной части свода в другую.

— Пастух, — спросила Джума, — а где носятся кони и кобылицы? Есть ли у них свой великий тракт? Я иногда слышу топот табуна лошадей — то в одной, то в другой стороне, и слух не обманывает меня, поскольку я часто слышала этот звук в проекционной иллюзии, на границе степей и гор…

— У лошадей, Джума, — ответил Пастух, — нет на плоскости конкретных дорог, но есть великие петли, похожие на восьмерки, которые пролегают в основном по ковыльным степям, отчасти захватывая поля и луга. Восьмерки эти пересекаются с кругами коров, а также с узкоколейками и тупиковыми ветками, которые вам еще предстоит увидеть, и табуны лошадей, топот которых ты иногда слышишь, Джума, выписывают по поверхности непредсказуемые, свободные петли, исходя из своего безумного, свободолюбивого лошадиного разума. Мы, Пастухи-погонщики, даже не приближаемся к табунам, говоря иллюзорно: затопчут, — и только следим за их передвижением по плоскости, не в силах упорядочить их безостановочный, сумасшедший бег.

— А мне, Пастух, почему-то кажется, что я вижу не один только тракт, а много дорог, которые расположены то ли одна над другой, то ли идут параллельно и даже пересекаются, — сказала Елена. — Но все это не отчетливо и как-то колеблется, дороги заползают одна на другую, стада ползут по этим дорогам, каждое — по своей, но с другой стороны я вижу единое стадо, которое, может быть, разделяется моим телячьим воображением…

— На самом-то деле, Елена, ты видишь более правильно, чем остальные: под трактом и понимается многообразие дорог, которое для простоты восприятия телкам первого круга открывается как единый, всеобщий тракт, с единым стадом, следующим по нему, иначе в неразвитых головах, не готовых воспринимать многообразие каждого элемента, составляющего реальный мир, возникнет зрительный хаос и молодые коровы вообще ничего не поймут… Твое же мышление в который раз опережает столбы, а воображение лишь дорисовывает картину.

— Но я, Пастух, сознаюсь, что в этом многообразии движения и вижу какой-то хаос: беспорядочное нагромождение дорог, стад и гуртов…

— Это и есть дефект твоего телячьего пока что воображения: дорисовывать хаос… На самом-то деле движение, которое ты наблюдаешь, заключает в себе строгий порядок, и управляет этим порядком Хозяин — великий Стрелочник, выражаясь проекционно, всех направлений и поворотов Божественной плоскости. Мы, Пастухи, лишь помогаем ему, погоняя стада.

— А почему, Пастух, вы обозначаете иногда эти самые элементы созвучиями потусторонних понятий? К примеру: стрелочник, узкоколейка, полустанок, ветка, скоростные гурты… Ведь здесь, на великой плоскости, кажется, не существует железных дорог… — спросила Елена.

— Созвучия эти я позаимствовал из языка Николая, который до своего пастуховства был стрелочником как раз на железной дороге потустороннего мира и перенес оттуда кое-какие слова для употребления в пастьбе коров. Общаясь со своим другом на его территории, я постепенно заметил, что не сущностные коровы, которых пасет Николай, охотно, весело и даже с каким-то рвением отзываются на эти слова, и, в свою очередь попробовав применить их здесь, я обнаружил, что сущностные коровы реагируют так же. Услышав, предположим, что я призываю собраться на «полустанке», чтобы построиться и тронуться в путь, коровы намного быстрее стекаются с поля к обозначенному полустанком столбу, чем если бы я обычно позвал их просто к столбу. Или при повороте на ответвление дороги, я объявляю: «Тихим ходом на второстепенную ветку…» — и коровы тогда, соблюдая надлежащую скорость, плавно, стройной колонной поворачивают на это самое ответвление, на которое без подобной команды повернули бы лишь некоторые из них, другие же тупо продолжали бы двигаться по прямой, пока не свернешь эту скотину окриком или ударом бича. «Приближается скорый, безостановочный гурт, освободите центральный путь!» — и коровы все, как одна, чуть ли не прыгают на обочину, замирают и ждут, когда гурт пронесется мимо. Сами же по себе сущности уступают дорогу весьма неохотно, и спешащим гуртам приходится просачиваться сквозь стадо, замедляя движение, или сворачивать и двигаться по обочине. Вообще, порядок на железных дорогах проекционной иллюзии, о котором мне рассказывал Николай, вызывает у меня удивление, и я не совсем понимаю, как бесплотным теням, не обладающим Божественным разумом, удается собираться в гурты и так правильно передвигаться по паутине этих дорог, не мешая друг другу. Гурты эти к тому же не нуждаются в пастухах, но подчиняются семафорам и тем направлениям, куда направляют их стрелки потусторонних путей. От семафоров же я просто в восторге, хотя не видел их никогда и знаю о них лишь со слов Николая. Вернее, много раз видел, но только один: Николай частенько пасет свое стадо на заброшенной, поросшей чахлой травой узкоколейной тупиковой дороге, и тьмой там горит единственный семафор — синий. Я подолгу смотрю, когда представляется такая возможность, на этот синий огонь и испытываю при виде него какое-то не пастуховское чувство, щемящее мой эфир… Маневры запрещены! — вот что означает этот синий огонь, и, надо сказать, я поражаюсь этой неповторимой, загадочной выдумке проекционных теней, которую я хотел бы видеть и здесь, но, к сожалению, изобретения мертворожденного мира проникают сюда лишь по высшей воле Создателя и желанию Намерения, которые, очевидно, ничего не знают про синий огонь. Единственное, что требуется на этих проекционных железных дорогах, — стрелочник, который разводит гурты, чтобы они не мешали друг другу. Правда, когда все зависит только от стрелочника, может случиться сбой… Так, например, Николай, еще до своего пастуховства, заполнив себя однажды опилочными напитками, перевел стрелки не в том направлении, и два пассажирских мертворожденных гурта на полном ходу столкнулись лоб в лоб, но этого не случилось бы, если бы стрелочнику помогали, как в Божественной плоскости, мы, Пастухи, подправляя движение…

— Наверное, это было ужасно… — сказала рыжая Сонька.

— Если бы это были сущностные быки и коровы — было бы не ужасно, но глупо и хлопотно, пришлось бы кричать и щелкать бичом, разводя столкнувшуюся скотину, которая упиралась бы, отстаивая свое право движения, а так — улетучились потусторонние тени, большая часть которых наверняка была бессущностным порождением тех же проекций, другая же, малая часть, возможно, имела неопределенные сущности, и вполне допустимо, что там было несколько призраков-отражений определенной скотины разных кругов, — такое обычно соотношение возникает при скоплении мертворожденных теней. Так что никакого ужаса не было, и с другой стороны, на проекционных железных дорогах и не нужны Пастухи — мало ли что происходит в иллюзии, не имеющее отношения к реальности.

— А разве, Пастух, есть тени бессущностные? — спросила Джума.

— Да, и таких большинство, но разговор об этих тенях еще впереди.

— А что после этого случая было с пастухом Николаем? — спросила Танька-красава.

— Пастух Николай нырнул в проекционное никуда — есть в иллюзорном мире такое понятие, отчасти соответствующее понятию реальному, — а потом появился из ниоткуда и стал пастухом. Одежду стрелочника он сохранил и однажды подарил ее мне… Вообще, все, что касается самого Николая, которого я упоминаю уже не впервые, то личность его достойна внимания только для вашего момента движения. Впереди и позади идущие двойники ничего не знают о нем, и мои имитации в вашем прошлом и будущем телкам о нем не сообщают.

— А разве у вас, Пастух, есть имитации? — спросила Елена.

— По существу, и я — имитация, то есть на каждом моменте движения телки общаются с имитациями, множество которых и составляет меня.

19. Неопределенные и беззвездные

Пастух непонятным образом — не спрыгивая с серого валуна — оказался уже стоящим среди коров и, подбодрив их хлопаньем по спине и тереблением ушей, подправил у себя на плечах сумку и кнут и сказал:

— Что же, тронемся в путь, впереди вас ждет огромное поле, поросшее дохловатой, жидкой травой, более всего подходящей дотошливым до каждой травинки баранам и овцам, но трава эта расстилается так далеко, что жевать ее вы можете сколько угодно, но все равно не сжуете всю. Там же, неподалеку от очередного столба, я подберу и приму под свое начало пятнадцать неопределенных, а также беззвездных телок — будущих ваших согуртниц, которые обозначены в сведениях, посланных мне Хозяином. Неопределенные сущности проследуют с нами до нулевого столба, беззвездные же в какой-то момент уйдут в никуда, чтобы затем вновь появиться на плоскости как бы из ниоткуда… Таков, как я уже говорил, круг беззвездных, установленный Хозяином для того, чтобы не превышать численность особей нашего великого стада.

Телки спустились к дороге и продолжили путь, с интересом посматривая вперед, и, миновав два поворота и девятнадцатый столб, вышли к полю, покрытому редкой, чахлой травой, посередине которого громоздился огромный, длинный, серый сарай, похожий на известное стойло, но размерами превышающий его в несколько раз.

— Строение это, — объяснил стаду Пастух, остановившись на границе дороги и поля, — одна из первых воловен, которую возвели Пастухи для скотины. Во время пастьбы, занятые поглощением травы и перевариванием ее, а также облагораживанием поверхности, стада мало и неохотно общаются, сюда же, в воловню, заходят быки и коровы и с удовольствием знакомятся, примериваясь друг к другу, пережидают иной раз наступившую тьму и, бывает, задерживаются надолго, не желая расставаться с приглянувшейся особью и возвращаться в свои стада. Обычно такая дружба заканчивается рождением телят, которые зарождаются именно здесь, в воловне, хотя далеко не только в воловнях зарождаются эти телята… Специальные Пастухи, приставленные к подобным местам, заготавливают для парнокопытных сено и приносят воды, чтобы скотина тут же, на месте, могла пожевать и попить, не уходя далеко от места общения. Но телки, которые ожидают нас в этом сарае, наверняка голодны, поскольку в воловне обычно быстро съедается и выпивается все и Пастухи, носясь от воловни к воловне, не успевают пополнить запасы… В таком случае мы, проходящие Пастухи, помогаем им в этом…

Коровье любопытство незамедлительно направило телок к воловне, и, подойдя к закрытым воротам, они действительно услышали жалобное мычание, мычащее о том чувстве голода, которое испытывали находящиеся внутри. Подошедшие телки ответили как могли обнадеживающим мычанием, и из сарая ответили радостным восклицанием. Так коровы, устанавливая контакт, заговорили на Божественном языке, но диалог этот оборвал Пастух, который взошел по сходням, сбросил затвор и распахнул створки ворот.

— Пошли, пеструхи! — крикнул он и щелкнул бичом. — Геть вперед!

Пятнадцать черно-белых коров, различающихся только сложением, гурьбой, опережая друг друга, вышли по широкому настилу на свет и тут же набросились на ежистую траву, не обращая внимания на ожидавших знакомства телок.

Пастух, заглянув в пространство воловни, отметил:

— Сена действительно как и не было, устроили тут буфет!

Он сбросил сумку и бич, взял вилы, стоящие возле ворот, и направился к небольшим стожкам, высившимся поодаль. Там он подцепил вилами сено и понес пылящую охапку в воловню.

Новые телки продолжали жадно выщипывать пучки редкой травы, быстро удаляясь от здания воловни, и по их поведению можно было предположить, что никакой ошарашенности они не испытывают, да и ведут себя на поверхности как-то привычно, без любопытства и страха.

— Кажется, — сказала Джума, — что эти беззвездные и неопределенные сущности знают, куда попали, и, видно, умеют определять свое положение по двойникам, раз не боятся потерять из виду Пастуха, да и нас.

— Я так понимаю, — сказала Елена, — что беззвездные ходят раз за разом по первому кругу и поэтому вспомнили окружающее пространство, неопределенные же, как и мы, попали сюда впервые, но, несмотря на это, в отличие от нас, обладают непонятной уверенностью и, кажется, не нуждаются в Пастухе.

— Наверное, — предположила Антонина-гадалка, — неопределенные придерживаются беззвездных, которые посвятили их кое во что в промежуток стояния в воловне.

Тут, натаскав сена в сарай, к стаду вернулся Пастух и, расположившись на сходнях, стал объяснять коровам поведение удалившихся сущностей:

— Беззвездные телки попали на свой бесконечный, но ложный круг и поэтому, вспомнив его, хотя и не помня себя, сразу сориентировались в пространстве — потеряться они не могут, — неопределенные же ведут себя так уверенно, поскольку, в отличие от вас, сущности эти не задаются вопросами на своих первых столбах и не нуждаются в предварительных поучениях по поводу свода, поверхности и других элементов, составляющих окружающую реальность. Им бы — была бы трава и вода, коровье свое состояние они сразу воспринимают естественным и, в силу отсутствия сомнений по поводу своей принадлежности к реальному миру, быстро и правильно включаются в безостановочное движение, интуитивно соблюдая его незыблемые законы. Мало того, они появляются в Божественном стаде уже с внутренним компасом и поэтому, устанавливая свое тело в направлении движения, не оглядываются назад — на свое будущее, и не ищут впереди себя своего прошлого, руководствуясь исключительно настоящим. Они и являют собой основную массу разнообразных коровьих смыслов, образовавшееся с помощью Пастухов, пасших когда-то под сводом одну-единственную корову.

Проговорив все это, Пастух поднялся с настила и обратился к Иде, которая выискивала и пожевывала траву поблизости от воловни, передвигаясь от пучка к пучку:

— Ида, приведи сюда толпу этих самоуверенных телок, которые, очевидно, решили включиться в движение самостоятельно и не имея имен, не зная, а другие — не помня того, что первый круг они обязательно должны проходить с гуртом подобных себе, ведомые Пастухом, и первым делом получить если не имена, то клички, поскольку просто безымянных коров в нашем великом стаде не существует, любая сущность должна быть обозначена хотя бы коротким звуком.

Ида оторвалась от травы и нехотя побрела в поле за телками, которые к тому моменту удалились уже за предел коровьего видения, и скоро стоящие возле воловни услышали трубное, сердитое мычание взрослой коровы, а затем и увидели пятнадцать черно-белых голов, которые Ида гнала перед собой как пастух, подбадривая тех, что двигались медленно, своими рогами.

— В который раз, Пастух, извиняюсь за тугодумие, — сказала Елена, — но все, что вы рассказали, сравнивая неопределенных и нас, конкретных, проецируется, наверное, в потустороннюю ирреальность, где, наверное, отображения этих невыразительных телок и составляют основную массу теней…

— Не совсем так, Елена, потому что на данный момент движения, в котором находитесь вы, в мертворожденной иллюзии большинство на самом-то деле составляют бессущностные вторичные призраки, то есть отображения отображений, которые расплодились по разным причинам в невообразимом количестве, проекции же неопределенных коров и уж тем более конкретных сущностей встречаются достаточно редко и на общем фоне почти не видны. Но на моменты движения ваших двойников будущего и прошлого все выглядит по-другому… Поэтому, например, у Розы, вполне конкретной, если учитывать ее сущность на всех кругах и столбах, в потустороннем нигде миллионы отображений; так же обстоит дело и с проекциями, как ты выразилась, «невыразительных» сущностей: в общем и целом их действительно большинство. Добавлю одно: похвально, Елена, что твое не по столбам развитое сознание правильно задает вопросы: ты проецируешь реальность в иллюзию, а не наоборот, как это делала бы не умная, ограниченная корова, используя остаточное потустороннее мышление…

Тут наконец подошли, недовольно пыхтя и сопя, пятнадцать черно-белых недотепистых телок, половина которых размером были почти что с коров, но имели весьма короткие рожки и, казалось, какие-то выщипанные хвосты. Все эти телки выпучили глаза, пустили длинные слюни и как-то тупо молчали, то ли не желая знакомиться, то ли не осознавая, что они еще не знакомы с Еленой, Джумой и прочими, да и с самим Пастухом, и воспринимая появление свое в реальности как нечто обыденное, заполненное уже давно известными им объектами и субъектами.

— А почему вы не спрашиваете, — поинтересовалась рыжая Сонька, обращаясь к новым согуртницам, — кто перед вами?

— Что тут спрашивать, — ответила одна из черно-белых коров, — мы и так видим, что перед нами коровы — странный ты задаешь вопрос.

— Да, но вы также не спрашиваете про того, кто не выглядит как корова.

— Что тут спрашивать, — ответила телка, — понятно, что это пастух, который всегда должен состоять при коровах.

— А тебе не странно, что ты ощущаешь себя коровой?

— Было бы странно, — ответила черно-белая, — если бы я, корова, не ощущала бы себя ей.

— Итак, беззвездные и неопределенные, — прервал коровью перепалку Пастух, прохаживаясь перед подошедшими телками и трепля некоторых из них между ушей, других же похлопывая по спинам, — я вижу тут пятнадцать новых симпатичных и миловидных созданий, и у меня нет никаких сведений от Хозяина или хотя бы выпускающего Гуртоправа относительно ваших имен, сущностных смыслов или хотя бы намека на них, а также, как я наблюдаю, проекционная память у вас отсутствует полностью — иначе б вы сейчас вспоминали хоть что-то, сопоставляя этот, реальный мир с проекционной иллюзией, в которой пребывают ваши мертворожденные тени, но вы ни слова не говорите о том, что вас что-нибудь удивляет или что-то не так… Поэтому, беспамятные, беззвездные и неопределенные, вы получите клички, которые я назначу, конечно, не просто так, выхватив их случайно из всеобъемлющего эфира, но соотносясь с особыми линиями ваших коровьих судеб, начертанными еще при вашем рождении.

— А как же, Пастух, — удивилась Тонька-гадалка, — вы будете определять судьбы наших новых подруг по линиям судеб, если у них нет ладоней и стоп, а всего лишь копыта, на которых наверняка отсутствуют подобные линии?

— Линии несуществующих ладоней и стоп мне не нужны, — ответил Пастух. — Здесь, в Божественном стаде, судьбы неопределенных и беззвездных коров для назначения им кличек определяются, за неимением других признаков, по коровьим промежностям, ибо линии этих промежностей заведуют тем, что в проекционной иллюзии понимается как судьба, рок и другие высшие обстоятельства — здесь же, на плоскости и под сводом, понимается как низшее из тех отличительных черт коровы, которые ведут ее по событиям, предначертанным ей на великих кругах. Говоря проекционным звучанием, я буду определять всего лишь судьбы промежностные — Ида, промычи телкам это понятие, выражаемое на настоящем коровьем более доходчиво!

— Му! — совсем коротко промычала Ида.

— Так что, — продолжил Пастух, — обращаюсь ко вновь поступившим: стройтесь в рядок и поднимайте хвосты, будем определяться!

— А для чего же вы, Пастух, — снова удивилась Тонька-гадалка, — будете определять промежностные судьбы беззвездных, если они раз за разом сходят с первого круга, не вступая в отношения с быками и не рожая телят?

— Любая беззвездная сущность при благоприятном стечении звезд может занять полноценное положение в стаде и перейти на следующий круг и поэтому должна быть хоть как-то осведомлена о себе, чтобы придерживаться своей линии поведения, исходя хотя бы из этого самого малого: «Му!»

Черно-белые телки не без интереса стали выстраиваться и приподнимать, насколько это возможно, хвосты.

20. Коровьи судьбы

Медленно двигаясь вдоль ряда тощих телячьих задов, Пастух отводил в сторону хвосты и констатировал ему очевидное: «Печальные линии, ждать тебе своего быка долго-долго — нарекаю тебя Солдаткой… Пресные, скучные линии, незатейливость их любого быка сведет с ума от тоски — будешь называться Овсянкой… Неуемные линии, быть тебе у быков разменной монетой — тебя назову Копейкой… Глупая у тебя промежность — Дуреха… Озорная! Смотри, доиграешься!.. — Куролеска!.. Легкомысленные какие-то линии — Стрекоза… Злые — Горчица… Своенравные, жесткие линии — тебе подойдет Буянка… Ого! Линии отражают благопристойность твоей натуры — будешь пока Рябинкой…

Ида же, внимательно слушая Пастуха, тут же обозначала каждую кличку коровьим мычанием, и каждая вновь нареченная телка тут же повторяла за Идой свое прозвище на правильном языке. Все это настолько заинтересовало выстроившихся коров, что они в нетерпении, развернув как можно сильнее головы в сторону своих хвостов, наперебой заспрашивали: «А какие линии у меня?.. А у меня какая промежностная судьба?..» Не торопясь, важно и рассудительно определяя логику линий, Пастух наделял телок кличками: «Сметанка… Малинка… Ириска… Ромашка…» Назвав двух последних в ряду Лисичкой и Кувшинкой, он сделал следующий вывод:

— Вот и весь гороскоп!

Но тут обнаружилось, что те самые телки, которые шли с Пастухом по дороге с первых столбов, заинтересовались происходящим не менее других и тоже выстроились порядком, приподняв немного хвосты и все, как одна, вопросительно обернув головы к Пастуху.

— А вы-то зачем поподнимали хвосты?! — удивился Пастух. — Вы уже имеете достойные имена, соответствующие в той или иной степени отличительным свойствам каждой из вас…

— Мы, Пастух, — твердо ответила за себя и своих подруг черно-белая Марта, — как-то невольно почувствовали, что мы тоже хотим знать наше «Му…» Пусть это и самое низшее из того, чем может определяться корова, но все же оно, как мы понимаем, будет играть определенную роль в нашем существовании на плоскости, мало того, мы понимаем, что деликатные свойства каждой из нас требуют от нас особенного внимания — хотя бы во избежание ошибок поведения с быками, и поэтому просим вас рассмотреть эти свойства с той точки зрения, с которой вы только что взглянули на наших новых подруг.

— Ну что же, — ответил Пастух, — знание своего «Му» может как-то и пригодиться вам в ваших будущих отношениях с быками, хотя у конкретных и определенных коров — какими являетесь вы — все в итоге зависит от более высокого смысла, исходящего из других, недосягаемых даже для пастуховского разума сфер, откуда управляют судьбами Божественных сущностей бесконечно удаленные от нашего понимания желание Намерения и воля Создателя. Но все же, раз вы просите этого, я удовлетворю ваше телячье любопытство, которым, бывает, страдают и сознательные коровы высших кругов в те моменты, когда их бессмысленные, потусторонние тени обращаются к своим сущностям с мучительными вопросами о мертворожденной любви. Что же, будем определяться, но пусть Джума и Елена опустят хвосты и выйдут из этого ряда, поскольку единственные проекции, которые они имели и потеряли в потусторонней иллюзии, уже не обратятся к ним с вопросами о подобной любви, к тому же сущности, не имеющие проекций, не обладают теми свойствами «Му», которые можем определять мы, Пастухи, или, вернее, свойства эти для нас закрыты до того момента движения коровы, пока Хозяин не наделит ее новой проекцией, поскольку судьбы промежностные одновременно проекционны и иллюзорны, хотя и зарождаются здесь, в Божественном стаде. Мария-Елизавета пусть тоже выходит: одна из ее проекций тоже исчезла из-за этой самой любви, и определять ее деликатные свойства было бы некорректно…

Три телки опустили хвосты и вышли из ряда, кажется не вдаваясь в глубокий смысл сказанного Пастухом и не очень-то сожалея о том, что свойства их личного «Му» на данный момент существования в стаде закрыты. Мария-Елизавета тут же задористо толкнула боком Джуму и поскакала куда-то, звеня колокольчиком, а Джума и Елена так же весело бросились ее догонять.

— Итак, — продолжил Пастух, — начну с Антонины… Мистические у тебя линии, телка, и это будет вредить тебе в отношениях с быками, которые будут принимать мистицизм, пронизывающий всю твою сущность, за вычурность твоего «Му», требующую чего-то особенного, и в этом смысле тебе грозит полное непонимание… У Анны, я вижу, промежностная судьба довольно печальна — я вижу тут скептические линии недоверия к быкам, что, собственно, и характерно для избранной сущности, обреченной на одиночество… Твои линии, Сонька, ветрены, но это промежностное притворство, на самом-то деле ты будешь искать себе одного быка на много кругов, хотя притворство твое может израсходовать твои силы и никакому быку, израсходованная, ты не будешь нужна… У Таньки-красавы — самовлюбленные линии, замыкающиеся на себе, твой промежностный эгоизм может завести тебя совсем не в ту сторону. В какую — даже не представляю. Смотри не сойди с ума, культивируя в себе свое «Му»… Марта слишком строга, бесчувственность, свойственная настоящей скотине, выражена у тебя сильнее, чем у других, и, судя по линиям, является показательной, но ты должна знать, что любой бык может воспользоваться твоей преданностью, исходящей из рациональности этих линий, и с легкостью обмануть тебя, оставив одну… Роза… ты никогда не будешь одна, но постоянно будешь испытывать одиночество — словом, растрепанная какая-то промежностная судьба, судя по линиям, в которых, как ни странно, я не угадываю никакой легкомысленности, характерной для твоей Божественной сущности…

— Из всего сказанного вами, Пастух, получается, — сделала вывод Марта, — что нас ждут одиночество, непонимание и разочарованность в отношениях с быками…

— Да, получается так, но в основном это касается ваших бесплотных теней, и хотя коровы тоже страдают от своего «Му», это не заполняет все их существование, поскольку не от быков зависит великое, безостановочное движение коровы по предназначенным ей кругам. Есть, правда, особенные коровы, которые только и занимаются тем, что постоянно ищут именно своего быка, но никак не могут его найти, не вступая при этом в отношения с быками и выбирая себе достойную пару исключительно умозрительно, доверяясь каким-то необъяснимым коровьим грезам об идеале подходящей им бычьей сущности. Коровье «Му» при этом страдает не от реального одиночества, но от загиба коровьих мозгов. Впрочем, особи эти очень редки, им положено даже по два колокольчика для привлечения быков, пасутся они по разрешению Хозяина поодиночке, без стада, круги их на плоскости определяются интуицией поиска и не совпадают с естественными путями скотины, их можно встретить в тех областях поверхности, которые скрыты под облаками, порождающими эти самые грезы, а также возле воды, поскольку коровы эти то и дело хотят утопиться, забывая о том, что воды в озерах и лужах никогда не бывает выше коровьих голяшек.

Пастух снова устроился на сходнях воловни и задымил длинной козой, а телки сломали ряд, смешались и стали обмениваться услышанным про себя. Каждая в общем-то была довольна своими особенностями и находила в них что-то неповторимое, что отличало ее от других, и даже те телки, которым были предсказаны разочарованность и одиночество в отношениях с быками, рассматривали это как признак требовательного и независимого характера своей сущности. Джума, Елена и Мария-Елизавета, набегавшись, вернулись к стаду, и наконец все телки перезнакомились и быстро передружились, найдя общий язык на почве обсуждения того, о чем сообщил им Пастух. Одна из телок, а именно Куролеска, та самая, которой Пастух предсказал озорство, добавив, что она может и доиграться, решила, видимо, подчеркнуть свой игривый, веселый нрав и задала шутливый вопрос:

— Скажите, Пастух, а у быков как определяется промежностная судьба?

— У быков, телка, нет промежностных судеб, — ответил Пастух, окутывая себя облаком дыма, — но есть судьбы рогов, которые определяются по изящности изгиба этих рогов, оттенку черного и их остроте.

— А, предположим, как определяются промежностные судьбы у кобылиц? — поинтересовалась Джума.

— У кобылиц также нет промежностных судеб, но есть судьбы грив, которыми заведуют высшие обстоятельства существования лошади в табуне и в стаде. В свойствах кобыльих грив лишь отчасти, в совсем малой форме усматривается нечто похожее на это самое коровье «Му», но никакой роли эта малая составная часть не играет. Да и гордые кобылицы — совсем другое, в каком-то смысле они не чета вам, коровам. Та самая сплетня, которую рассказала вам Ида на четырнадцатом столбе про жующую по ночам корову, брошенную своим быком ради другой, новой коровы, которой та, прежняя, отдала украшения, могла быть рассказана исключительно про корову, поскольку так унизительно не повела бы себя ни одна кобылица! Любая бы лошадь, узнав про какую-то новоявленную кобылу, в своей неистовой гордости ударила бы копытами, раздула ноздри, грива ее взметнулась бы и загорелась, и она понеслась бы вперед, сметая все на своем пути и увлекая за собой весь табун, который скакал бы за ней, сам не зная куда, но подчиняясь порыву горящей и оскорбленной страсти кобылы! Великое целомудрие — вот в чем разница между лошадью и коровой! Впрочем, встречаются и коровы с оттенком поведения кобыл, но никогда не встретишь кобыл, подобных коровам!

— А нет ли, Пастух, среди нас такой сущности, которая, когда мы станем коровами, будет вести себя как гордая кобылица? — спросила телка, названная Ириской, промежностную судьбу которой Пастух определил как бедовую, предсказав ей одни неприятности от быков.

— Сейчас это определить невозможно, — ответил Пастух, — поскольку лишь после столкновения с быками характер телки в этом смысле проявляется как коровий, имеющий те или иные оттенки.

— Во всяком случае, Пастух, — сделала заключение Ириска, — если я стану коровой, то постараюсь себя блюсти, быть осторожной, воспитывать в себе целомудрие и, в случае чего, буду вести себя как оскорбленная кобылица!..

— Дело, глупая, не в тебе, — ответил Пастух, — ты и промежность — два суть самостоятельных понятия. Есть аппетит сущностный, а есть промежностный. Множество коров уже погорели на этом — одни на своем промежностном аппетите, другие на сущностном… Пока, Ириска, ты идешь по первому кругу как телка, стремящаяся в коровы, для начала попробуй не мечтать о том, чтобы будущие твои быки уводили тебя в какие-то золотые кущи, кущи сочных, нескончаемых зеленых трав и озер с чистой водой, или в кущи бесконечной преданности и любви: бычья любовь — не коровья, слез не знает и весьма эгоистична. В дальнейшем не надейся на обещания быков, действуй согласно разуму, а не причудам своей несчастной промежности, не уподобляйся мертворожденным теням. То же самое я посоветую остальным находящимся здесь, под моим присмотром.

— Да я последней овцой буду, если без разума свяжусь с каким-то быком! — воскликнула вдруг светло-рыжая Сонька. — Только через мои мозги, пусть и коровьи! Спасибо, Пастух, за поучение! — И тут пустила струю, которая с шипением била так необычно долго, что и другие телки не выдержали и тоже пустили струи, а некоторые понаделали еще и шлепков, обогащая поверхность.

Пастух затворил здание воловни, подхватил с настила сумку и бич и повел телок снова к дороге, где выстроил их в два ряда, пересчитал и сделал следующий вывод:

— Итак, стадо ваше сформировалось и состоит теперь из двадцати четырех телячьих голов — сущностей разного направления, объединенных Хозяином в один полноценный гурт для движения по этой дороге к нулевому столбу, после которого к телкам приходит истинное, коровье понимание действительности, и те вопросы, которыми они задаются на первом кругу, сами собой отпадают. Будут ли еще поступления, мне неизвестно; если и будут, то не по воле Хозяина, но исключительно по высшему указанию Создателя и Намерения, действия которых и логику никто не может предугадать. Должен предупредить неопределенных: искушений здесь много, и, чувствуя себя увереннее других, но не зная себя, вы наиболее склонны совершить недозволенное именно в силу своей уверенности и сойти с первого круга… В этом случае беззвездные займут ваше место, поскольку я должен отчитываться на нулевом столбе за каждую голову, исключая беззвездных, которыми Пастухам и позволено заменять тех, кто нарушит правильное движение. Геть вперед!

Стадо тронулось и пошло, поднимая дорожную пыль, голова в хвост, попарно, в том порядке, в котором расставил телок Пастух: впереди следовали Джума и Елена, за ними — Марта и Антонина-гадалка, Танька-красава и Роза, Анна и Сонька, Мария-Елизавета двигалась в паре с Горчицей, Буянка с Овсянкой, Копейка с Дурехой, Куролеска с Солдаткой, Малинка с Рябинкой, Сметанка с Ромашкой, Лисичка с Ириской, Кувшинка со Стрекозой. Ида замыкала колонну, несколько напирая на Кувшинку и Стрекозу, чтобы те в свою очередь подбадривали Лисичку с Ириской, а последние не давали бы замедлять движение всем остальным. Телки, правда, несколько пререкались, весело делая замечания друг другу: «Что вы идете как коровы по льду!.. Ну, ни мычат ни телятся! Шевелите копытами!.. Чья бы мычала, а твоя бы молчала!..» — но это только ободряюще действовало на стадо, уводя коров в ту мысленную беспечность, в которой они нуждались всякий раз после серьезных и поучительных разговоров своего Пастуха. Постепенно, ускоряя свой шаг, телки так разогнались, что вскоре крупная, тяжело дышащая Ида уже едва поспевала за Кувшинкой и Стрекозой, которые, догоняя Лисичку с Ириской и всех остальных, умудрялись еще и бодаться друг с другом, не останавливая движения, но, наоборот, ускоряя его.

Конец первой части.

Часть вторая

Область последних иллюзий

21. Проекционные миражи

Между тем округа значительно изменилась: впереди зазеленели наплывы травы, тут и там засеребрились лужи и озерца, и поверхность черно-бурого цвета теперь как бы окаймляла все это. Появились деревья с круглыми кронами, редко и в беспорядке разбросанные по всему видимому пространству, далеко слева возникла белая колышущаяся полоса, похожая на прибой, а справа начались и пошли небольшие холмы, цепочкой уходящие за предел коровьего видения.

Миновав столб номер двадцать один, телки незамедлительно свернули на первый же довольно обширный луг с густой, невысокой, аппетитной травой, в которой проглядывали мелкие голубые, красные и оранжевые цветки, и плавно разбрелись по нему, занявшись поглощением еды. Пастух сбросил сумку и бич и принялся собирать цветы, срывая их так, чтобы оставались длинные стебли. Вскоре, с охапкой цветов, он устроился в центре луга и взялся за плетение венка.

Когда первый аппетит удовлетворился и жевание травы стало задумчиво-медленным, несколько телок, руководимые Идой, отправились к ближайшему озерцу, попутно учась у взрослой коровы правильному мычанию, которое она начала издавать на ходу, для наглядности повторяя одну и ту же коровью фразу по нескольку раз, другие же телки постепенно собрались вокруг Пастуха и разлеглись на траве, продолжая отрыгивать и жевать свою жвачку, то проваливаясь в короткий сон, то выныривая из него.

Джума и Елена, оставшиеся стоять, спрашивали Пастуха про окружающее пространство:

— А что это за белая полоса, Пастух, там, вдали, — как будто какой-то прибой? Мы даже заспорили: море это или большое волнистое озеро?

— Там, вдали, — отвечал Пастух, заплетая стебли цветов в косичку, — не озеро и не море — которого на поверхности нет, и, разумеется, не прибой, а ковыльные степи — пастбища гордых кобылиц и коней, граница которых и обозначена полосой, похожей на пену.

— А что, Пастух, находится там, за холмами? Кажется, там очертания чего-то высокого…

— Холмы эти, по которым ходят бараны и овцы, совершая свои круги по тропинкам на склонах, — отвечал телкам Пастух, — постепенно превращаются в горы, где обитают турихи и туры, то есть быки и коровы, прошедшие больше, чем бесконечно много кругов. Вершины же этих гор возносятся так высоко, что уходят за свод и достигают уровня звезд, и, взбираясь на эти вершины, турихи и туры и сами становятся звездами, приумножая тем самым возможное количество особей в Божественном стаде. Но превращением этим руководит ваша великая звездная Мать — из недоступных реальному пониманию сфер и объемов, одна только мысль о которых даже нас, Пастухов, может свести с ума.

Задумавшись над ответами Пастуха, Джума и Елена больше ничего не спросили, а повалились в траву и вытянули копыта, в полной мере и отрешенно наслаждаясь сытостью и раздумьями.

От состояния этого Джуму и Елену, правда, то и дело отрывало мычание Иды и телок, доносившееся со стороны озерца и похожее на диалог, который ведут между собой на своем языке коровы. Джума и Елена прислушивались к этим звукам, пытаясь понять, о чем говорят их согуртницы со взрослой коровой, но ничего из уже известного им на коровьем они не услышали, за исключением нескольких фраз, со стороны телок выражавших непонимание чего-то, со стороны же коровы — просьбу сосредоточиться и внимательно слушать. Пастух отложил плетение венка и нравоучительно произнес для тех, кто находился вокруг:

— Вам, телки, нужно более серьезно отнестись к умению мычать и понимать этот реальный язык, поскольку после нулевого столба никто, кроме пастухов, не будет общаться с вами потусторонними звуками, которые начиная с круга второго теряют значение из-за своей примитивности. Поэтому почаще держитесь поближе к Иде и слушайте и старайтесь запомнить, что и как она говорит… Хотя сейчас, впрочем, она рассуждает о том, чего не знает сама, — такое, во всяком случае, доносится до меня со стороны водопоя…

Телки повставали с поверхности на дрожащие после отдыха ноги, пустили тонкие струи и хотели было уже двигаться к Иде, чтобы учиться коровьему языку, но вместо этого снова жадно принялись за траву, поскольку ненасытность коров, и особенно телок, не имеет границ, поглощая собой все остальные намерения и желания.

Тут скоро подошла со стороны озерца затихшая теперь, но мычащая до того компания телок, притащившая с собою запутавшиеся в ногах стебли фиолетовых и желтых цветков, которые Пастух тут же выпутал и отложил для плетения венка. Компания эта расположилась вокруг, лежа и стоя, несколько отупело наблюдая процесс изготовления венка, как будто пытаясь разглядеть в нем что-то чрезвычайно значительное, а затем те, что стояли, подключились к поглощению травы, другие — лежащие — стали проваливаться в свои короткие сны. Ида же, еще у озера отделившись от стада, отправилась на другой конец луга и, промычав там в одиночестве какую-то длинную фразу, начала просто пастись, со стороны представляя собой прекрасное зрелище полноценной, с выдающимся выменем, черно-белой коровы, пасущейся на зеленом лугу.

Беззвездная телка Ромашка, оставшаяся стоять, пожаловалась на Иду:

— Мы, Пастух, хотели узнать кое-какие подробности об увиденном там, у озера, но Ида как перешла на мычание — так и мычала, как будто бы потеряв доступный нам проекционный язык. Но на коровьем мы различаем пока что лишь примитивные фразы и поэтому мало что и даже почти ничего так и не поняли.

— Да, Пастух, — подхватила Малинка, — может быть, вы объясните нам кое-что увиденное у озера.

— Что же вам объяснить — недоступное вашему пониманию?

— Мы, Пастух, — взялась рассказывать Роза, — попили воды, оказавшейся очень вкусной, постояли и попили еще, а потом обратили внимание на торчащее из поверхности дерево неподалеку от озера и корову, привязанную к стволу. Корова эта стоит не двигаясь и, подняв голову, смотрит, не отрываясь, на свод, как будто что-то там видит, хотя мы, сколько ни всматривались, ничего не увидели. Мы промычали — правда, не знаем что, — но корова не среагировала. Но еще дальше этого дерева мы разглядели еще одно дерево и быка, тоже, как нам показалось, привязанного к стволу. Бык этот не отрываясь, как и корова, тоже смотрит куда-то ввысь, но силуэт его так страшен своими выдающимися в стороны рогами, различимыми даже издалека, что мы побоялись сделать и шаг вперед, чтобы рассмотреть этих двоих получше. Корова вроде пятнистая, а бык рыжеватый… Почему, Пастух, эти двое привязаны и куда они смотрят?

— То, что вы хотите узнать, действительно сложно, и Ида — корова — не сможет вам этого правильно объяснить не только проекционными звуками, но даже мычанием. Поэтому до нас тут доносилась какая-то мычащая околесица, которую несли и вы, почти не знающие коровий, и Ида, знающая его блестяще, но, как корова и сущность, не знающая того, что она, собственно, пыталась вам объяснить. Дело тут в том, будущие коровы, что область, в которую вы вступили после очередного столба и на которой сейчас пасетесь, предшествует той части поверхности, где молодая скотина обретает более глубокие знания в отношении реального мира, связи этого мира с проекционной иллюзией, а также о других плоскостях и объемах, прилегающих своими великими гранями к Божественной плоскости. Так что вы находитесь в данный момент движения между глубоким непониманием окружающей вас реальности, которое вы успешно прошли, и тем частичным пониманием ее, которое вас ждет впереди. Область эту, или пространство, растянувшееся на более чем десять столбов, мы, Пастухи, называем областью последних иллюзий скотины. Это единственное место на плоскости, где возникают в эфире проекционные миражи, и те быки и коровы, бараны и прочие, которым по тем или иным причинам запрещено уходить сущностью в проекционную ирреальность и за нарушение запрета грозит серьезное наказание, убегают сюда со своих великих кругов, чтобы понаблюдать эти миражи и если не мысленно, то хотя бы зрительно побывать в потусторонней иллюзии, поскольку любой скотине требуется иногда развлечься и отдохнуть от насущных забот и дел в Божественном стаде, и лучший способ для этого — погружение в фантастические миры, чем и является потусторонняя ирреальность. Но это опасные миражи, наблюдая которые скотина теряет память, забывает, кто она есть, зрительность у нее переходит в мысленность, она рвется в несуществующее увиденное: скачет на одном месте, подпрыгивает, словно пытаясь преодолеть барьер или даже взлететь, ревет и воет, а когда миражи исчезают, и вовсе наступает психоз: коровы, к примеру, падают на спину и болтают ногами, издавая при этом странные звуки, существующие, наверное, только в потустороннем нигде… Но это единственное место на плоскости, откуда не может передавать Хозяину о происходящем здесь вездесущий Подслушиватель, и поэтому Пастухи, жалея скотину и оберегая ее от строгого наказания, втайне, ничего не сообщая Хозяину, привязывают парнокопытных к деревьям, чтобы они не прыгали в миражи, а после просмотра стараются успокоить, применяя для этого разные методы. Все это, правда, не касается непарнокопытных, а именно лошадей, которые наблюдают другие — небесные миражи, по ту сторону ковыльных степей, на границе этих степей и пустыни, но не теряют при этом рассудка, поскольку все происходящее в небесной загадочной плоскости существует реально, а существующее реально не порождает в мыслях скотины невидимые барьеры, которые больное воображение хочет преодолеть, и не приводит к психозам.

Все телки тут сосредоточились на услышанном: лежащие повставали, а пасшиеся вокруг приблизились к Пастуху и перестали жевать.

— А как успокаивают парнокопытных? — тревожно спросила светло-рыжая Сонька, которая еще с первых столбов волновалась, когда речь шла о каком-то воздействии на сущность.

— Парнокопытных успокаивает либо Пастух уговорами, уговаривая трезво взглянуть на вещи и подкармливая особой травой, которая отрезвляет разум скотины, либо ваша звездная Мать, одно появление которой на своде возвращает любую сущность к реальному ощущению себя и окружающего пространства, или, не дожидаясь тьмы, поскольку последняя наступает с непредсказуемым интервалом, Пастухи приводят издалека избранную корову из числа тех коров, которые обладают даром магического воздействия на любую скотскую сущность, даже козлиную, которая обычно противится всякому на нее воздействию, и корова эта мысленно разговаривает с потерявшими ощущение реальности, после чего последние просят их отвязать и, как ни в чем не бывало, сами покорно возвращаются на свои круги. Но вам, телкам, стремящимся стать коровами, все это не грозит, поскольку головы ваши и без того забиты картинами мертворожденной иллюзии, забиты настолько, что в них уже нету места ни для каких миражей. Но с наступлением тьмы, которую вам необходимо дождаться именно в этой области, телки первого круга избавляются от этих картин и больше не возвращаются к ним, переставая путать воображаемое с реальным. Стоит напомнить идущим с первых столбов, а также сообщить присоединившимся возле воловни: там, на земле, лишь ваши несчастные проекции, здесь же — ваша настоящая жизнь.

— Но вы, Пастух, говорили, что тем, кому это не запрещено, можно уходить сущностью в проекционную нереальность, а разве это не возобновление в головах этих самых картин? — спросила Елена.

— В нереальность, Елена, уходят коровы кругов, следующих за первым, то есть миновавшие нулевой столб, в момент прохождения которого полностью меняется восприятие скотины, и поэтому чувствуют себя в потусторонней иллюзии полноценными сущностями, воспринимая проекционный мир глазами Божественных особей, но не мертворожденных теней, — а это уже совсем другие картины, не те, что сейчас у вас в головах.

22. Несуществующее искаженное и его губительное воздействие

— А для чего, Пастух, навсегда избавляться от проекционного взгляда? — спросила светло-рыжая Сонька. — Мне, например, все окружающее нас и происходящее с нами кажется иногда каким-то ненастоящим и примитивным, слишком простым, в которое так и хочется что-то добавить… Деревья здесь — просто с круглыми кронами, я даже листьев не различаю, цветки, которые вы сплетаете, не поймешь и что, как будто искусственные и не пахнут — я к ним принюхивалась в траве, — поверхность однообразная, свод — без солнца, которое управляет многообразием оттенков, — и я, признаюсь, то и дело разбавляю это картинами из потустороннего мира, возникающими непроизвольно в моей голове. Зачем мне терять эту возможность хотя бы мысленно разнообразить упрощенное окружающее?

— А я не согласна, — возразила Елена. — Ты, Сонька, затрагиваешь только внешнее восприятие коровы, но зато здесь больше оттенков существенного, которое находится внутри нас, тем более мы еще только телки и лишь копытами соприкасаемся с чем-то важным, не погрузившись в него, — я чувствую это. Мне лично комфортно уже оттого, что я теперь знаю, что я — настоящая бессмертная плоть, в отличие от проекционных теней.

— Я лично, — вмешалась Копейка, одновременно пустив струю, — не знаю, плоть я или не плоть, но мне здесь тоже комфортно и хорошо! Полно травы, которую я сейчас еще пожую, вот тебе и вода — потом я попью, мухи и всякие насекомые не докучают, — тебе, Сонька, летающих не хватает в виде оттенка? Надеюсь к тому же, что повстречаю каких-нибудь веселых шляющихся бычков и подружусь с ними, а то с вами как-то заумно и не очень-то невесело… Ну а вокруг все довольно знакомое и родное, не вижу проблем!

— Ты, Копейка, как я понимаю, — беззвездная, и ходишь по бесконечному первому кругу, поэтому тебе и комфортно, ты привыкла, хотя и не помнишь, — сказала темно-рыжая Антонина и тоже пустила струю.

— А мне, Пастух, — призналась Джума, — иллюзии и всякие миражи здесь не нужны, я, как и Елена, чувствую под копытами множество оттенков существенного, в которое предстоит погрузиться и которое намного сложнее и значительнее того, в чем я находилась до попадания сюда. Книги, конечно, это бред в моей голове — я вдруг начала понимать, что они и управляли моим взглядом на проекционную ирреальность, порождая уже вторичные иллюзии и миражи. Так что мне наблюдать картины несуществующего, да еще искаженного книгами, абсолютно неинтересно.

— Да, но ведь это несуществующее, в том числе и вторичное, — существует, иначе бы мы ничего не знали о нем… Наши проекции, возникая и исчезая, создали тем не менее, пусть и воображением своим, целый мир, существование которого мы не можем здесь отрицать, поскольку то и дело он возникает у нас в головах, да и любая скотина на плоскости, исходя из объяснений нашего Пастуха, имеет с ним связь… Другое дело — целесообразность этого мира с точки зрения реальности… — сказала практичная Марта.

— Любая целесообразность, Марта, — ответил Пастух, — исходит из недосягаемых сфер, и не нам ее обсуждать… Что же касается бесплотных теней, да, конечно, они создали воображаемый мир, но ничего не создали из того, что могло бы хоть как-то вписаться в картину великого смысла существования всех сфер, плоскостей и объемов… Собственно, и не им вписывать или не вписывать, поскольку они способны только догадываться о сути этой картины, лишь приблизительно видя очертания ее. Единственный их удел — приумножать и передавать эти свои догадки следующим поколениям теней, тем более что догадки бывают намного значительнее открытий. Но именно открытиями и занимаются потусторонние призраки, изучая двойные, тройные и даже множественные иллюзии своей беспредельной фантазии. Исследуя наслоения этих нереальных миров — бессмысленных порождений потустороннего разума, ваши бесплотные тени убеждены, что открывают законы чего-то такого глубокого, образованного по великому замыслу свыше, и совершенно не обращают внимания на то, что все глубже проникают лишь в свое же воображение, безмерно расширяя его и умножая тем самым новые нереальности… Хотя на самом-то деле проекционный мир со всеми его наслоениями прост, как коровья лепешка, и ничего глубокого и загадочного в нем нет. Мир этот исчезает вместе с проекцией, которая, покидая его, произносит последнее и самое правильное, что может произнести, а именно: «Ничего нет…» — как это делали первые древние призраки, отказываясь от иллюзии и уходя сущностью своей в реальную плоскость. Такой вот странный круговорот происходит в потустороннем нигде… Для ваших теней граница разумного понимания лежит в точке исчезновения проекции, и после этой черты они ничего не знают, могут только предполагать, а между тем за этой точкой все только и начинается. Последнее — проекции чувствуют, но принцип разумного понимания не позволяет им понимать дальше, иначе к «ничего нет» они добавляли бы: «Все только и начинается…»

— Ну, Пастух, мертворожденный мир действительно примитивен в сравнении с нашей Божественной плоскостью, — продолжила разговор Елена, — но для проекций, которым неведомо начало начал, мир их весьма и весьма непрост. К тому же, как я понимаю, они постоянно пытаются перейти границу своего ограниченного понимания и заглянуть туда, где «все только и начинается». Взять хотя бы их богатые представления о плоскости неба — для нас здесь загадочной с ваших слов, да и в нашу плоскость, я почему-то уверена, они пытаются заглянуть и что-то понять… Разве эти самоотверженные попытки проекционного разума не вызывают уважения и не достойны внимания?

— Ты, Елена, — ответил Пастух, снова вернувшись к плетению венка и теперь вплетая в него желтые и фиолетовые цветки, стебли которых притащили телки своими ногами, — как и всегда, опережаешь столбы, и тут я снова вынужден забежать вперед, в область глубокого понимания вещей, которая начнется только через восемь столбов. Жаль только, что я не корова и разговор этот ведется на неправильном языке, — мычанием все это выразить было бы много точнее. Да, попытки эти действительно вызывали бы уважение, если бы проекционные тени пытались заглянуть за черту, установленную высшим законом, пониманием своего абсолютного непонимания, но вместо этого они заглядывают за эту черту несуществующим искаженным — как метко выразилась Джума, которая подает, как я вижу, большие надежды на понимание существенного и тоже, подобно тебе, опережает столбы… Мало того, это самое несуществующее искаженное, заполонившее проекционную нереальность, как какая-то неведомая субстанция, с некоторых пор начало проникать и на плоскость, используя проекционный язык, который своими символами и звуками приводит в заблуждение скотину, склоняя ее к сомнениям в отношении того реального взгляда на правильный порядок вещей, который возникает у сущностей в голове после прохождения нулевого столба. Что за мертвые звуки издают те коровы, которые, насмотревшись иллюзии, падают на спину и болтают ногами?! С другими примерами этого губительного воздействия на Божественную скотину вы столкнетесь на дальнейших столбах и увидите все наглядно. Но — Хозяин велик и безжалостно пресекает любые попытки проникновения потустороннего на великую плоскость, узнавая о них сразу же, именно в тот момент, когда, предположим, корова, сущностью своей вернувшаяся из ниоткуда, вдруг начинает искажать правильное мычание оттенками проекционного словоблудия, которым заражается в нереальности и которое Хозяин моментально распознает по колебанию эфира — в нем от неправильного мычания образуется диссонанс и тем самым нарушается звуковая гармония неразделенного нечто. Хозяин воспринимает все происходящее в стаде через эфир, и все ощущения его и чувства зависят от колебаний эфира.

— А как же, Пастух, можно избавить проекционную нереальность от начавшего заполнять ее словоблудия и тем самым обезопасить реальный мир от проникновения несуществующего искаженного с помощью языка? — спросила Джума.

— Не вам, конечно, коровам, задумываться над подобным вопросом, да и не мне, скромному Пастуху, и, думаю, даже и не Хозяину, но можно предположить, что для этого необходимо вернуть мертворожденные тени к первоначальному умению мычать… Или вообще наделить их полным молчанием, оставив возможность переговариваться только с помощью жестов… Но подобные серьезные изменения происходят исключительно по воле высшего разума из неведомых сфер, для которого моя пастуховская логика представляет собой лишь жалкое и, очевидно, невнятное лепетание.

— Но, Пастух, если я правильно понимаю, то существует бесконечное множество моментов движения, и, возможно, молчание наших проекций находится в будущем, то есть проекции двойников, идущих позади нас, уже вернулись к Божественному мычанию или вообще — по воле Создателя и с одобрения Намерения — потеряли язык, и, таким образом, всей скотине, следующей за нами, не угрожает проникновение и губительное воздействие несуществующего искаженного, — предположила Елена.

— На этот вопрос, Елена, я тебе не отвечу, поскольку мы, Пастухи, не видим всего бесконечного множества двойников и поэтому не способны оценивать будущее или прошлое всей массы скотины и тем более ее проекционного выражения, но состояние позади и впереди двигающихся двойников тех сущностей стада, которое мы ведем по дороге, нам более или менее известно.

— Тогда, Пастух, — вмешалась неожиданно беззвездная телка, названная Рябинкой, — я бы хотела узнать про себя — про ту, что движется в будущем, позади, а также про отображения ее в потустороннем, бессмысленном мире: мычат ли эти отображения, молчат или продолжают болтать всякую чепуху, которая проникает сюда и нарушает звуковую гармонию неразделенного нечто?

23. Мумии. Куклы. Тени теней

— В будущем твоем, телка Рябинка, — ответил Пастух, — движется твоя сущность, перешедшая из беззвездных в неопределенные — благодаря тому, что одна из мудрых коров, по имени Дарья, возрастом с Иду, переместится со своих бесконечно много кругов в турихи, поднимется на вершины гор и превратится в звезду, которой и воссияет наконец твоя сущность, получив право на прохождение всех кругов, следующих за первым. В далеком же будущем, на круге шестом, ты, как пример чрезвычайно благопристойной коровы, получишь от Хозяина новое имя — Аврора и превратишься, таким образом, в определенную сущность, но останешься без проекций, кажется, навсегда… Потусторонние твои тени, которые ты отбрасываешь сейчас, скоро исчезнут, представляя собой пример архаической благопристойности, совсем не востребованной проекционным воображением далеко впереди. Тысяче ста пятидесяти двум из них и так уже будет скоро за восемьдесят — в нереальном, разумеется, исчислении, десятерым за девяносто, и одной, кажется, будет сто восемь, а потом их не останется и вообще… Так что тени твои, пока они есть, все больше будут молчать, выражая этим безмолвием свое понимание великого смысла происходящего за чертой разумного понимания. Последнюю из этих теней мертворожденные призраки превратят в подобие мумии, сохранив тем самым отображение твоей вечной, Божественной сущности, которая, здесь, в стаде, названная Авророй, будет бесконечно ходить по великим кругам, часто сопровождая, подобно Иде и другим мудрым коровам, гурты неопытных телок и помогая нам, Пастухам, в их продвижении к пониманию реальности… Вообще, чтобы увековечить проекцию, бесплотные тени прибегают к разным приемам. Например, они делают эти самые мумии, сами того не зная, что увековечивают не призрак, но сущность проекции, делают ее как бы бессмертной, каковой она и является в нашем великом стаде, и это одно из немногих проекционных действий, которое совершается в нереальном мире, но по своему смыслу относится к нашей великой плоскости. Что же, можно сказать, похвально, хотя и бесполезно для нашего стада, где все эти сущности мумифицированных теней и без того разгуливают тут и там, проходя круг за кругом… В сущности, эти сущности лишены одного: возможности ощутить себя и немного побыть в проекционном, призрачном мире. Да и то — лишь на данный момент движения, потому что некоторые из множества двойников, идущих позади и впереди них, обладают такой возможностью.

— А как, Пастух, можно превратить проекцию в мумию? — спросила Овсянка.

— Запеленать ее и пропитать специальной смолой — я читала, — вмешалась Джума.

— А как же можно пропитать смолой нечто несуществующее, нематериальное, проекционную тень? — удивилась Рябинка.

— Вопрос этот, о переходах теней из одного состояния в другое, довольно непрост, поскольку тут задействованы побочные силы, не принадлежащие ни одной из уже известных вам плоскостей и ведущие межплоскостное существование, а также третьи силы, принадлежащие другому объему. Да, есть такое — пеленание и пропитывание смолой именно бесплотных проекционных теней, но в случае с последней проекцией телки Рябинки произойдет совершенно другое: ее не будут пеленать и пропитывать, но мертворожденные призраки просто случайно забудут о ней, и она будет лежать в замурованном помещении, без доступа света и воздуха и вредных влияний, так долго, что превратится в подобие мумии, оберегаемая побочными и третьими силами.

— А что означает, Пастух, в замурованном помещении? — взволнованно поинтересовалась рыжая Сонька. — Они что, замуруют ее кирпичами?

— В проекционном понятии это будет выглядеть так: дверь в ее комнату закроют на ключ навсегда и больше никогда не откроют, забыв про нее.

— А что за силы помогают проекциям переходить из одного состояния в другое? — спросила Елена.

— Силы эти, Елена, обозначаются просто: Куклы и Тени теней, — они и заведуют подобными превращениями, никогда не бросая проекции на произвол, как говорится на неправильном языке, судьбы и опекая их от самого появления в проекционной иллюзии и до перехода в другие, разные состояния. Куклы вообще-то распределяют кого куда, Тени теней же управляют случайностями…

— Впервые слышу, Пастух, что кто-то, кроме недосягаемых для нашего понимания великих Создателя и Намерения, распределяет и управляет, — сказала Елена.

— Все это, Елена, касается потустороннего мира и для скотины, для сущностей не особенно важно.

— А куда, Пастух, распределяются призраки, что означает «кого куда»? — спросила Буянка.

— Об этом, Буянка, знают только эти самые Куклы, которые находятся между проекционной иллюзией и вашим вечным существованием и, несомненно, обладают более развитым интеллектом, чем ваши ничтожные мертворожденные тени. Не зря же, когда эти призраки пытаются разговаривать с Куклами, причем обращаясь к ним как к каким-то примитивным игрушкам, последние тактично и изящно молчат, не желая выказывать своего полного превосходства над бессмысленными созданиями. Любая кукла безмолвна лишь с виду, но для чего же тогда проекции, едва появившись по ту сторону реальности, начинают разговаривать с ними и продолжают делать это до старости? Так-то, телки, подумайте. Кукла, в отличие от призрака, не умирает, ее можно поразорвать, растерзать, повыдирать из нее внутренности, но все равно, собранная, склеенная или сшитая, она возникает снова и снова, поскольку телом ее владеет межплоскостная, побочная сила, преодолеть которую не способно ни одно известное существо, тем более какая-то там проекционная тень. Если же аккуратно и бережно относиться к Куклам, то они лишь бесконечно стареют, и то единственное серьезное, что может случиться с ними, — забвение, и это будет называться «забытая Кукла»… Но все равно много спустя она появится в руках какой-то проекции и тогда продолжит ею же управлять. Если на плоскости распределением движения руководит высший закон, то в призрачном мире этим заведуют Куклы, которые дергают ниточки, приводя в действие проекции и распределяя их по заданным направлениям: кого куда. Очень легко понять, что сама тень двигаться не способна без участия того, кто отбрасывает ее. Но не могут же ваши тени повторять те движения, которые совершаете вы, сущности и коровы, передвигаясь по великим кругам Божественной плоскости! И поэтому мертворожденные призраки были бы неподвижны, как камни, если бы Куклы не дергали за эти самые ниточки! Куклы, коровы, не подчиняются никому и, ведя межплоскостное существование, имеют выход ко всем плоскостям и даже тем сферам, которые недоступны нашему пониманию. Куклы — создания странные, и по могуществу своему приближаются к нам, Пастухам, и даже Хозяину, но только в проекционной иллюзии. Здесь же, на плоскости, их не увидишь. Некоторые проекции издавна, завидуя обманчивой безликости Кукол, пытаются превратить себя в них, делая себе операции по стиранию призрачных черт, сущностью же своей при этом стараясь уйти в примитивное мышление и упростить свою жизнь, не зная того, что тем самым они полностью теряют внимание к ним со стороны истинных Кукол, которые не считают возможным опекать какие-то глупые, несерьезные подражания… И даже коровы сущностями своими покидают эти искаженные, изуродованные проекции и больше не возвращаются в них, оставляя их в бессущностной внутренней пустоте и без того жалкого, мертворожденного мира. Да, Куклы — странные силы и иногда возбуждают в проекциях совершенно обратное подражанию: необъяснимую, непримиримую ненависть… В таких случаях мертворожденные призраки сжигают соломенные подобия Кукол, предполагая при этом, что уничтожают подобия не полюбившихся им проекций и не зная того, что на самом-то деле пытаются уничтожить Куклу, поскольку именно Кукла всегда в критических ситуациях приходит на помощь той проекции, которую она опекает. Куклы, как я говорил, не принадлежат Божественной плоскости, но символическое воздействие на них не поощряется великим законом, поскольку покушается на вечное, незыблемое, установленное навсегда из недосягаемых сфер, посягать на которое не вправе даже Хозяин. За это воздействие на чучело, за сжигание его, здесь, на плоскости, наказываются те сущности, проекции которых это воздействие произвели, наказываются очень строго и даже особо строго — как за посягательство на великий закон. Если же чучело сожжено бессущностными проекциями, то души последних расплачиваются за это в том месте, где сходятся несколько плоскостей, то есть в промежуточной плоскости, где небесные Пастухи превращают их, как и обидчиков рыжих, — если вы помните, — в нечто несуществующее, но вечно чувствующее себя… Это, коровы, ужасное состояние, и слава Хозяину, что подобное наказание не предусмотрено для коров!

Тут телки усиленно засопели, обдумывая речь Пастуха, вызывающую тревогу некоторыми созвучиями, такими как «повыдирать внутренности», «стирание призрачных черт», «сжигать соломенные подобия», «обидчики рыжих»… Впрочем, тут высказалась Елена.

— Я думаю, все не так уж и страшно, и нечего волноваться, поскольку все сказанное касается только теней, — сделала она вывод, и телки облегченно вздохнули, доверяя не собственным чувствам, но рассудительности Елены, которая всем казалась неоспоримо умной, обогнавшей их по развитию коровой. — Вы, Пастух, — продолжала Елена, — упомянули еще Тени теней, силу, заведующую случайностями.

— Тут, Елена, несколько проще, но и сложнее. Проекционные тени отбрасывают тени же, и это и есть Тени теней. Это не сущности и не призраки, Тени теней принадлежат другому объему, который соприкасается с Божественной плоскостью лишь одной своей невидимой гранью, но не появляются здесь никогда. Тени, отбрасываемые тенями же, более чем тени, и уже по одному тому признаку, что эти вроде бы вторичные тени не может воспроизвести ни одна из вас, сущностей, можно судить о том, что это намного более высокоразвитые создания, чем те, которые их отбрасывают. Тени теней существование свое ведут в других, неизвестных мирах, и бессмысленные проекции, чувствуя это, боятся их и почитают — разумно! — за нечто потустороннее. Конечно, возникает вопрос: как может тень, которую отбрасывает что-либо, быть высокоразвитее, чем это само либо? Ведь вроде бы без этого чего-либо не будет существовать и сама тень? На самом-то деле Тени теней существуют и без теней, мельканием своим в проекционной иллюзии порождая случайности или, наоборот, сводя их на нет. Тени теней и побудили создать в проекционной иллюзии театр Теней, который завораживает проекции, когда они наблюдают его, и к которому они относятся очень серьезно, чувствуя, что театр этот отображает другие миры, хотя и в схематичном виде. Но если бы какая-то из проекций могла проникнуть в глубину этого театра, где движутся лишь Тени теней, то перед ней открылись бы эти другие миры, что привело бы к моментальному самоубийству от ощущения ничтожности проекционной иллюзии перед великой действительностью реального мироздания. Но непостижимый Создатель и недосягаемое даже в мыслях Намерение уже давно лишили основную массу проекций видеть что-либо, кроме того, что порождает их собственное, проекционное воображение. Куклы оберегают проекции от воздействия потусторонних сил, и когда мертворожденные призраки лишаются своих Кукол, то оголяются перед случайностями, и Тени теней, захватив власть над ними, приводят их в непредсказуемое, хаотическое движение, часто обрывая его в самом неожидаемом месте. Такова случайная смерть проекции.

24. Коровы на земле. Первоначальный мир

— Какой же выход из этого беспомощного состояния есть у теней? — спросила рыжая Сонька.

— Выход в таком случае один: искать в себе высшее существо и умолять его о защите перед случайностью, — ответил Пастух.

— То есть искать в себе Создателя и Намерение? — спросила Джума.

— Махнула — Создателя и Намерение! — воскликнул Пастух, разволновавшись, и то, что было его лицом, сразу же покраснело. — Мы, Пастухи, боимся даже задумываться об этих непостижимых понятиях и можем искать лишь Хозяина, если потеряем его в себе, вы, сущности, заблудившись, можете искать Пастуха или внутренний компас, ну а проекции в себе могут найти лишь вас, не более того. Хотя на самом-то деле самонадеянные, бесплотные тени действительно ищут то, что никогда не найдут, вместо того чтобы искать в себе Божественное начало, то есть свою великую сущность: одну из вас.

— Но мне, Пастух, кажется, — сказала Елена, — что основная масса проекций все же находит выход в другом: в мыслях своих обращается к небесной, загадочной плоскости и там находит спасение от бессущностной пустоты…

— Да, — согласилась Джума, — я, например, часто обращалась к Аллаху, и небо всегда давало мне нечто похожее на эпическое спокойствие.

— То-то проекция твоя спокойно, эпически шагнула в обрыв… — сказала Елена. — Нет, тут кроется какой-то подвох, и мы чего-то не понимаем.

— Конечно, не понимаете, — согласился Пастух. — Дело заключается в том, что купол над головами проекций именуется небосводом и состоит, таким образом, из двух равновеликих частей: из неба и свода. Проекции действительно обращаются к небу, но это касается исключительно их души, которая просит на небе спасти и защитить ее от собственной слабости, от пустоты и тех самых грехов, которые существуют только в проекционной иллюзии и как понятие установлены там небесным законом, в котором мы здесь, на плоскости, мало что понимаем. Впрочем, поскольку сейчас вы находитесь в области последних иллюзий скотины, чуть позже мы сможем порассуждать об этой самой душе, и я сообщу вам все то, что мне известно об этом от других Пастухов, которым из промежуточной плоскости иногда удается увидеть происходящее в плоскости неба. Сущностью же своей в случае опустошенности проекция обращается к своду, но это равносильно обращению к самому же себе, и, понимая это, проекция ничего не просит у свода, лишь созерцая свою бессмертную сущность в Божественном стаде, чего бывает достаточно для того, чтобы заполнить возникшую пустоту. Впредь вам важно не путать душевную пустоту и опустошенность бессущностную, поскольку ваши мертворожденные тени будут обращаться именно к вам. Но большинство, все же, к вашему моменту движения, составлено бездушными призраками и, как я говорил, бессущностными проекциями — и те и другие не обращаются никуда и именуют сами себя, согласно проекционному словоблудию, биологической массой, смиренно рассчитывая лишь на короткую жизнь и порождение себе же подобных! И в этом смысле проекционные взгляды глупы, совсем глупы! Как может нечто бесплотное, нереальное иметь хоть какую-то массу? Солнечный зайчик от зеркала в проекционной иллюзии — и то реальнее, чем потусторонняя тень! Единственным приближающимся к реальности и обладающим начальными свойствами хоть чего-то реального, имеющим хоть какую-то вселенскую ценность являются продукты жизнедеятельности проекций, которые поддерживают питательную среду проекционного мира, где, помимо бесплотных теней, существует еще много чего — что нуждается в подобной поддержке. Взять хотя бы проекционных коров, которые поедают траву, которая в свою очередь растет на обогащенной продуктами жизнедеятельности земле!

— Пастух, — сказала Джума, — я вдруг подумала, что мы, коровы, ничего не знаем о проекционных коровах — ведь их миллионы! Что это за коровы: наши отображения, копии кукол или часть сущностей нашего стада, живущая на земле?

— И правда, Пастух, — сказала Мария-Елизавета, — слоняясь по проекционной иллюзии, я часто задумывалась об этих коровах, пытаясь понять, что это за странные существа, по внешнему виду абсолютно схожие с нами, великими сущностями, но дающие себя поедать?

— Ужас! — сказала Овсянка.

— Это немыслимо! — согласилась Рябинка.

— Может быть, они созданы воображением проекций? — предположила Елена. — В таком случае ничего ужасного нет: наши тени поедают всего лишь воображенное ими…

Тут Пастух отставил плести венок, задумался, закурил очередную козу и начал издалека:

— Проекционный мир, телки, во многом наполнен тем, как вы уже правильно понимаете, что порождает воображение проекций, которое, надо заметить, развивалось у этих теней постепенно, то есть сначала его, можно сказать, и не было, и они ощущали себя в бесконкретном, сумрачном мире, в сером тумане своего скудного, но первоначального и поэтому довольно реального разума, наблюдая единственную реальность — Божественную скотину на небосводе, то есть всех вас, не порожденных проекционным воображением. В плоскости же земли сначала не было ничего, кроме самой земли, и нечего было и наблюдать, но постепенно, раз за разом проекции в тумане своего разума стали наталкиваться на что-то чудесное для них — конкретное, живое и умное, — это и были быки и коровы, о которых мы еще не беседовали, потому что не было для этого случая…

— Но ведь коровы произошли от туров, которые древнее коров, и почему же тогда проекции не наталкивались на туров? — спросила Джума.

— Нет, телки, коровы не произошли от туров, и больше не напоминайте мне об этих глупых проекционных теориях времени! Туры — это быки и коровы, которые идут бесконечно кругов впереди вас, то есть в вашем далеком прошлом. Но в проекционной иллюзии отсчет движения пошел в обратную сторону, и мертворожденные призраки полагают, что движутся к будущему, соответственно думая, что туры остались далеко позади, хотя в реальности эти создания далеко впереди.

— Скажите, Пастух, а это конкретное, живое и умное, на которое наталкивались проекции, лишенные воображения и бродящие в сером тумане своего скудного, но реального разума на земле, — чем оно все же было?

— Это были коровы и немного быков из нашего стада — те, которые провинились на плоскости, провинились ужасно, тем или иным образом посягнув на великий закон, и которым Хозяин, по воле Создателя и с одобрения Намерения, назначил высшее наказание: существование в виде скотины в проекционной иллюзии на земле. Но сделано это было еще до того, как в Божественной плоскости появилось не менее суровое наказание для преступивших закон и не поддающихся обычному исправлению, заменившее собой перемещение в иллюзию, возможность которого, впрочем, сохранилась и до сих пор… Перемещенные же так и остались в призрачном мире и дали потомство, рожденное уже в нереальности и поэтому обреченное на конечность существования, то есть на неумолимую смерть. От этих самых так называемых полусущностных быков и коров появились уже четвертьсущностные, ну и так далее и далее, так что в каждой проекционной корове и в каждом быке есть Божественная частичка, не уберегающая, правда, от воздействия проекционных законов, таких, например, как неумолимая смерть, но все же дающая основание относиться к этой полускотине с должным почтением. Но в какой-то момент проекционные призраки, которым Намерение и Создатель, отправляя в потустороннюю нереальность смертельно провинившихся сущностей, подарили бесценное молоко и благородный навоз, — эти призраки потеряли реальное мышление и, почувствовав зарождение фантазии, вообразили себя хищниками, независимыми от неба и свода, и принялись поедать полусущностное потомство коров и быков, которое уже не охранялось великим законом бесконечного существования скотины. Но, несмотря на это ужасное поедание, в проекционном нигде расплодилось огромное количество стад, особи которых уже не имеют отношения к смертельным ошибкам своих праматерей и праотцев… Должны ли они отвечать за предков, нарушивших великий закон? Ясно, что не должны, эти тупые и милые создания толкаются не там, где надо, сами не понимая, за что их постигла такая участь: короткая жизнь в проекционной иллюзии и поедание мертворожденными призраками, а затем вновь появление в сущностном виде в том же бессмысленном мире. Таков круг, образовавшийся благодаря ошибкам их прародителей, хотя сами они не виноваты ни в чем и, надо заметить, испытывают чувство истинного существования, которое передалось им от самого первого поколения. И чувство это, надо сказать, сильнее, чем у проекций, которые заменяют его воображаемыми конструкциями о жизни и смерти, отвлекаясь от истинного и реального, которое не так уж и легко нести в голове. В одних менталитетных скоплениях проекционной иллюзии все это понимают и дают перерожденной скотине существовать так, как она пожелает, ничем не огорчая ее и даже превознося и восхваляя полубожественных коров и быков, ставя себя по развитию ниже этих созданий и сожалея о том, что не воспринимают реальный — коровий — язык, общение на котором разрешило бы многие тайны в забытой проекционной истории, начавшейся по воле Создателя и желанию Намерения. В других же менталитетных скоплениях проекции эксплуатируют полубожественную скотину, затем убивают и поедают ее, не думая о последствиях. Правда, много кругов впереди ваши мертворожденные тени даже водили эту скотину в суд и отлучали от неба, ставя ее в зависимость от иллюзорных законов, но тем самым похвально уравнивая с собой. Но это прошло, и в вашем движении осталось лишь беспримерное пожирание… Что делать? Мы, Пастухи, жалея полусущностных коров и быков, уже давно обратились к Хозяину с просьбой разрешить их судьбу, причем я лично даже советовался с пастухом Николаем, который полностью на стороне нас, Божественных Пастухов, и даже ждет того светлого, по его выражению, часа, когда земные быки и коровы, развившись во что-нибудь агрессивное, сами начнут поедать менталитетные области призраков, где так страдают ни в чем не повинные существа… Пастух Николай, кстати, в этом смысле очень надеется на уже известных вам собчаков, которых он именует кипчаками, предполагая, что они уже появились и в проекционной иллюзии и именно они и защитят беспомощную скотину, брошенную на произвол судьбы. Вопрос этот здесь, в плоскости, ожидает решения и будет решен, как только Создатель или Намерение подадут Хозяину знак: что делать с перерожденными сущностями, в огромном количестве поедаемыми нереальностью… — И тут Пастух снова принялся за венок.

— Я же сказала: ужасно! — повторила Овсянка.

— Просто немыслимо! — снова согласилась Рябинка.

— Скажите, Пастух, а те самые первые сущности, отправленные на землю, — что произошло с ними? Их все-таки съели? — спросила Джума.

— Нет, их не съели, — ответил Пастух, — потому что смерть их нарушила бы из проекционного мира закон нашей Божественной плоскости, который охраняет неприкосновенность среды, и поэтому смерть этих сущностей, хотя они и оказались в потустороннем нигде, четырежды невозможна. Быки и коровы, изначально наказанные Хозяином, находятся в глубине многомиллионных полусущностных стад, и проекции не имеют к ним доступа.

— Скажите, Пастух, — спросила Елена, — а каким образом можно попасть к тем коровам, которые находятся в глубине стад? Предположим, чтобы поговорить с ними?

— Чтобы попасть к тем коровам, Елена, нужно совершить преступление, которое превышает все допустимые наказания, то есть совершить нечто такое, после чего Хозяин даже не будет решать, назначить ли тебе высшее наказание или ограничиться средним, но сразу, не думая, отправит тебя по старинке в проекционную плоскость, коровой. Оттуда, Елена, из этого мрачного мира, заполненного мертворожденными призраками, скотина не возвращается, и лучше тебе об этом пока что не размышлять. Последнюю сущность отправляли туда при мне, на моем предыдущем кругу — это был целый процесс…

— А в чем провинилась эта корова? Что она совершила?

— Это был бык, Елена, но суть его преступления даже ты сейчас не сможешь понять, не обладая взглядом полноценной коровы на установленный порядок вещей… Скажу приблизительно: тяжелое преступление быка было связано с вторжением в менталитет тех бычьих сущностей, которые им обладают, несут его, и скопления которого образуют их тени в проекционной иллюзии. Вторжение это могло нарушить гармонию существования скотины в Божественном стаде, установленную изначально и свыше Создателем и Намерением, и потому-то Хозяин безоговорочно выбрал самое строгое наказание за это посягательство на великие принципы, исходящие из далеких и недоступных нашему пониманию, недосягаемых сфер.

25. Венок для Анны. Великий Ян. Поведение Лисички

— Венок готов! — провозгласил Пастух и, поднявшись с поверхности, приблизился к Анне и увенчал ее голову красивой, разноцветной, но все же несколько скромной — не пышной — гирляндой, для верности закрепив стебли за небольшие рога.

Телки пустили струи, сама же Анна сделала два шлепка, закрутила хвостом.

— Неужели, Пастух, — спросила Роза, — мы никогда не заслужим такие венки?

— Вы, Роза, и так имеете преимущество перед Анной: вам в будущем могут повесить гирлянды на шеи, бубенчики, украсить ваши хвосты, уши и даже голяшки, вы можете по собственной воле поучаствовать в карнавальном движении, и Пастухи вам нацепят для этого шествия разные побрякушки, но избранные коровы всего этого лишены: им полагается только венок на рога, запрещено двигаться по великому тракту в карнавальной толпе, и украшением их является исключительно скромность, которую коровы высших кругов, обладая достаточной степенью мудрости, ценят намного дороже, чем всякие побрякушки, и стараются подражать в этом избранным сущностям.

— А как же мудрая Ида? — спросила Джума. — Ведь она носит яркое, красное ожерелье?

— Ида, — ответил Пастух, — уже не корова, поскольку ей бесконечно много кругов. — Нет, она, конечно, корова, но все коровье у нее упрятано в сущность, которую вы могли бы увидеть, если бы обладали восприятием полноценной скотины, возникающим после прохождения нулевого столба. Так что красное ожерелье, телки, Ида носит не как украшение, но как память о чем-то прошедшем, коровьем… — И тут же прибавил: — Я, телки, сам не корова, и мне трудно судить, в память о чем может носить украшение коровья сущность.

— Можно спросить об этом у Иды, — сказала Рябинка.

— Я не советую, — ответил Пастух. — Обычно корова, которой бесконечно много кругов, начав вспоминать, запутывается в своих же историях, перескакивает с круга на круг, упоминает пройденные столбы, на которых произошло то или иное событие в ее безостановочном, великом движении, и этот рассказ может затянуться настолько, что мы еще долго не сдвинемся с места, мало того, любая корова — сентиментальна, и, вспоминая, Ида может заплакать и даже перейти на мычание, после чего вы, почти не зная реального языка, вообще перестанете ее понимать и пожалеете, что спросили о чем-то. А нам между тем пора бы сходить к той корове, которая привязана к дереву и неотрывно смотрит на свод! Пусть Анна и телка, но способности избранной сущности должны у нее проявиться. Тем более венок на голове у коровы действует на другую корову… магически — причина в точности неизвестна, и даже Хозяин не может этого объяснить. Но мы, Пастухи, понимая, что необъяснимого нет, предполагаем, что первый венок появился в Божественном стаде из плоскости неба, где, очевидно, небесные Пастухи наделили его какой-то символической силой и, как подарок, передали сюда через проекционную область, использовав для этого границу двух сред, поскольку прямого контакта между небом и сводом не существует. Итак, телки, двинемся к застывшей корове!

Стадо стронулось с места и вразнобой побрело к озерцу.

— Только давайте, Пастух, — попросила на ходу пегая Роза, — не будем приближаться к быку, который привязан дальше, и пробовать способности Анны на нем: он страшен!

— Конечно, Роза, не будем, — пообещал телке Пастух, одновременно поправляя венок на голове рядом идущей Анны, и стал объяснять: — Да и венок не действует на быков, большинство из которых не признают в стаде превосходства избранных сущностей лишь потому, что таковыми могут являться только коровы. Иной бык даже способен сдернуть своими рогами этот символический знак и растоптать своими копытами, причем зная заранее, что за подобное действие будет наказан: мы, Пастухи, привязываем быков за этот проступок к столбу и заставляем бесконечно ходить по малому кругу, подобно единственному в нашем стаде волу, которого вы увидите на последних столбах своей телячьей дороги. Вол этот, по имени Ян, — величайшая сущность, не способная к настоящей скотской любви, но испытывающая одновременно со своей любимой коровой ощущение неразделенного нечто — уникального чувства, почти недоступного в проекционной иллюзии и совершенно недоступного здесь в силу того, что вол в Божественном стаде только один — это Ян. Но находиться в положении вола, пусть даже великого по своим сущностным свойствам, для любого быка кажется унизительным, и это понятно: бык ходит как проклятый по малому кругу, и вся свобода его, страсть к коровам и гордость ограничиваются длиною веревки, за которую он привязан к столбу; все веревки здесь, кстати, сплетены из конских хвостов несущностных лошадей и чрезвычайно крепки — их не порвешь; столб же — бывшее дерево, и его не выдернут из поверхности даже десять быков. Да еще коровы, проходящие мимо, нередко дразнят наказанного за растоптание венка: поворачиваются к нему задней частью, вертят хвостами, изображая податливых особей, мычат о любви и, бывает, так доведут его, бедного, что бык от беспомощности падает в обморок. Впрочем, подобное наказание длится не долго, цель — сбить бычью спесь по отношению к установленному порядку, одним из элементов которого является неприкасаемость избранных особей.

— А почему, Пастух, Ян ходит по кругу? — спросила Танька-красава. — Его наказали?

— Нет, но если его отпустить, он помчится искать свою половину и будет носиться повсюду, не соблюдая кругов, предписанных каждой скотине, бегать вперед и назад, прорываясь в будущее и прошлое — что ведет к помрачению ума, — тогда как корова его появляется всякий раз в том самом месте, где его привязали, и поэтому лучшего способа устроить их встречи Пастухи не нашли. Ян привык и терпеливо обходит раз за разом этот предписанный ему столб, но умозрительно движется в стаде, перемещаясь с круга на круг. Но умозрительность в плоскости — та же конкретность или наоборот, проекционным звучанием это единство смысла существования выразить невозможно, коровий язык дает лишь приблизительное значение, и только Хозяин колебанием эфира способен растолковывать нам, Пастухам, подобные вещи, малодоступные для понимания скотины…

Объясняя все это, Пастух вывел стадо к берегу озера, терпеливо дождался, пока телки напьются, и наконец направился к дереву, одиноко стоявшему уже за границей травы, на бесплодной поверхности.

Привязанная к стволу за рога коричневая, в небольших рыжих пятнах корова оказалась довольно худой особой, с невыдающимся выменем, без единого украшения, похожей на тех самых истощенных коров, которые плелись в конце карнавального шествия, и на приблизившееся и окружившее ее стадо не обратила никакого внимания, как будто не видела вокруг ничего, кроме той точки свода, куда неотрывно смотрела.

Пастух погладил корову по хребтистой спине, похлопал по ребрам ее впалого бока и даже подергал за хвост и, не дождавшись реакции, сделал следующий вывод:

— Корову эту я встречаю впервые, я никогда не водил ее по кругам и поэтому ничего не знаю о ней и, следовательно, об ее двойниках, которые бесконечно движутся в ее прошлом и будущем. Сейчас, понятно, она наблюдает мираж, но что она видит, определить невозможно. Вообще, какая-то она не совсем складная… Анна могла бы к ней мысленно обратиться, но начинать разговор нужно с имени или клички…

— А как же спросить, Пастух, ее имя, если она не только не видит, но, кажется, и не слышит? — сказала Буянка.

— Мне кажется, — предположила Солдатка, — необходимо взглянуть на ее промежностную судьбу, на эти самые интимные линии — по ним, как я понимаю, можно узнать о корове все!

— Необходимо идентифицировать сущность, — уточнила ни с того ни с сего неопределенная телка, названная Лисичкой.

И тут вдруг Пастух вскипел: то, что было его лицом, приобрело густо-красный оттенок, намалеванные белые губы позеленели, он скинул с плеча свой бич, мгновенно распустил его и страшно щелкнул им у самого уха Лисички, так, что та в ужасе шарахнулась в сторону — в ту, где далеко виднелось еще одно дерево — со страшным быком, сообразила, что кинулась не туда, и, развернувшись, помчалась сама не зная куда… Остальные же телки отпрянули и жалобно замычали, и только привязанная корова осталась стоять как стояла, не шевельнув даже ухом.

— Вы, телки, — объяснил свое поведение Пастух, — общаетесь на условном и проходящем для сущностей языке, который используют ваши проекционные тени, но даже в нем есть недопустимые для плоскости выражения, употребляемые в несуществующем мире в области наслоения иллюзий, и то, что произнесла здесь Лисичка, как раз и является примером проникновения несуществующего искаженного в нашу плоскость с помощью языка! И это сделала телка! Постыдно! Корове за такую оплошность грозит… не буду сейчас говорить, что ей грозит, поскольку вы и так испугались удара бича. Сходите-ка за Лисичкой и успокойте ее!

Рябинка, Горчица и Куролеска отправились за Лисичкой, Пастух же поводил своей красной ладонью по носу неизвестной коровы, помял этот нос, хмыкнул и сообщил телкам следующее:

— Имя, а также кличка коровы, которые уже существуют, и ее принадлежность к кругам, а также события на них определяются не по промежностным линиям, выражающим лишь возможное будущее, да и то определенного, узкого направления, но по носу коровы, который покрыт уникальным рисунком, подобно тому как мертворожденные призраки имеют разные линии на окончаниях своих бесплотных верхних конечностей. Так что, потрогав корову за нос, можно узнать о ней вполне конкретные вещи. Так, корова, стоящая перед вами, относится к определенным и помнящим себя сущностям, она убежала сюда смотреть миражи со своего пятого круга, зовут ее Верба, она уже принесла богатый приплод в виде излишних, беззвездных бычков и телок, которые ходят по усеченному первому кругу, но, к сожалению, Верба мало дает навоза и молока, и поэтому на ней нет украшений, Пастухи не занимаются ею, не беспокоясь о том, где она будет пастись, и она щиплет любую траву там, где попало, и, кстати, не бывает в воловнях для знакомства с быками, — пробегающий мимо бык просто охаживает ее между делом, после чего и появляются беззвездные дети Вербы. Но она идет на это сознательно, дорожа своим одиночеством и не желая привязываться ни к какому быку, ревность которого обычно лишает корову свободного выбора. Так что, Анна, можешь обращаться к ней «Верба», и разговаривай с ней как можно почтительней, поскольку это полноценная сущность пятого круга, не ровня тебе, телке, хоть ты, как указывает Хозяин, и избранная.

26. Верба

«Верба…» — сказала Анна и затеяла с коровой мысленный разговор, который никаким образом внешне нельзя было уловить.

Вскоре привязанная корова отвела взгляд от свода и тупо, не отрываясь, стала смотреть на Анну, по-прежнему не обращая внимания на Пастуха и телок, окруживших ее и с любопытством дожидавшихся хоть какого-то результата.

Три телки, отправленные за Лисичкой, вернулись назад, сама же Лисичка остановилась пока что на некотором расстоянии и наблюдала происходящее.

Наконец Анна сказала:

— Это, Пастух, оказывается, одна из тех самых коров, которые после просмотра валятся на спину и вращают ногами, издавая странные, нереальные звуки. Все миражи, которые они видят и наблюдают так долго, представляют собой площадки для танцев, где развлекаются проекционные тени. В частности, и ее тень, причем не одна, а много ее теней, поскольку она имеет в потустороннем мире довольно много проекций, и все они танцуют под музыку в разных менталитетных, как вы объясняли, скоплениях, разбросанных по земле — в плоскости проекционной иллюзии. Верба просто помешана на танцах и музыке и поэтому рвется в иллюзию, чтобы повеселиться, потанцевать. Когда же мираж пропадает, она и валится на спину и изображает ногами свою танцующую проекцию, подпевая себе этими странными звуками. Я ее мысленно отвлекла, мираж тут же исчез, и она хочет потанцевать, но веревка сдерживает ее.

— Ответь ей, Анна, что для коровы подобное действие недопустимо, выглядит непристойно, да и вообще, если бы вездесущий Подслушиватель был способен проявить свои способности здесь, в области последних иллюзий, то он бы тут же донес о поведении Вербы Хозяину, и она получила бы довольно строгое наказание — за подражание проекциям. Так что отвязать ее невозможно, пусть стоит и очухивается от своего миража! Напомни, что она — Божественная корова!

Анна мысленно в точности передала Вербе все, что сказал Пастух, и корова неожиданно промычала одну длинную фразу, затем другую.

— Ну, — обрадовался Пастух, — теперь и я понимаю! Ты, Анна, действительно обладаешь способностями избранной сущности, ты всего лишь телка первого круга, но уже сумела вывести из оцепенения полноценную сущность и заставить ее говорить. Больше пока что от тебя ничего и не требуется.

— А что Верба сказала? — спросила Роза.

— Верба сказала, что она уже понимает… Правда, что она понимает, она не сказала… Она попросила отвязать ее, пообещала, что не будет валиться на спину и дрыгать ногами, подражая своим проекциям, и выразила желание для начала пойти не на шестнадцатый столб своего пятого круга, с которого убежала сюда, а к великому Тракту, чтобы пристроиться к карнавальному стаду и хоть немного еще побыть в ощущении радости, веселья и счастья, после чего она без оговорок вернется к своим коровьим делам и заботам, к обязанностям обычной скотины. Верба также посетовала, что у нее нет украшений, без которых в карнавальное стадо ей стыдно войти… — ответил Пастух и тут же прибавил: — И все же какая-то она недотепа! Зачем ей в карнавальное стадо?..

Но телки среагировали совсем по-другому.

— Вот какая паршивая это была коза! — воскликнула возмущенно Роза. — Я бы сейчас с радостью отдала Вербе прищепку!

— Я, Пастух, — заявила Мария-Елизавета, — отдаю Вербе свой колокольчик! Вешайте его на нее!

— Пастух, перевесьте на Вербу венок с моей головы! Я готова ходить и так, без венка, лишь бы Верба почувствовала себя счастливой!

Другие же телки, у которых не было что предложить, просто поддержали Вербу мычанием, интуитивно взяв ту интонацию, которая выражала полную коровью солидарность.

— Похвально, — сказал Пастух, — что все вы неравнодушны к проблемам своей ближней коровы!.. Но если ты в очередной раз потеряешься, Мария-Елизавета, без этого колокольчика тебя не найти… Венок, Анна, сплетенный для твоей головы, предназначен только для избранных сущностей, и Верба не вправе его носить… Козы действительно редкостные воровки… Но я, конечно, что-то найду для Вербы и украшу ее — корова пятого круга, уставшая от однообразия бесконечной пастьбы, в любой момент имеет право поучаствовать в карнавальном движении и тем самым поднять себе настроение для дальнейшего прохождения кругов, причем Пастухи обязаны ей в этом помочь. — И Пастух открыл свою сумку и стал рыться в ее содержимом.

Две телки, Ириска и Стрекоза, переглянулись и направились к лугу. Лисичка последовала за ними. Достигнув границы луга, все трое нагнулись и вроде стали щипать траву.

Пастух между тем извлек из содержимого сумки клубок серебряной нити, несколько гаек, проволоку и пучок уже известного льна. Гайки он нанизал на тонкую проволоку и повесил это своеобразное ожерелье на шею коровы, затем вплел несколько серебряных нитей в ее довольно невыразительный хвост и той же нитью обмотал все четыре голяшки, причем, не скупясь, сделав на каждой ноге по двадцать витков, так что на вид получилось что-то вроде браслетов. Когда же он стал пристраивать лен на рога, предварительно отвязав веревку, подошли с луга Лисичка, Ириска и Стрекоза — каждая принесла в губах по цветку: синий, желтый и розовый — очень редкий, какого не было даже в венке у Анны. Пастуху настолько понравились сообразительность телок и неравнодушие их к положению коровы, что он тут же безмолвно достал из сумки бельевые прищепки и нацепил их на уши трем телкам, принесшим цветки. Затем он украсил цветами рога покорно стоящей Вербы, закрепив их сантехническим льном, и оставил довольно длинные кончики этого льна, так, чтобы они на ходу развевались. Он отошел от коровы, оглядел ее всю.

— Скромно, конечно, — сделал он вывод, — но довольно достойно…

— Верба, — сказала Елена, — ты выглядишь потрясающе!

— Верба, — добавила Роза, — мы тебя обожаем!

Пастух погладил корову по голове, почесал ей за ухом, похлопал по задней части и последним, более сильным хлопком отправил вперед:

— Геть! Верба, на карнавал! Но не забудь, что тебя ждет шестнадцатый столб твоего пятого круга! И не рассказывай никому, что ты была в области последних иллюзий: Подслушиватель вездесущ, тут же донесет об этом Хозяину, и тебя строго накажут!

Верба промычала что-то, понятное одному Пастуху, и телки увидели, как на ее огромные коричневые глаза накатились настоящие слезы.

— В общем-то, — объяснил Пастух, — корова эта, по существу, лишена пастуховской опеки, и мычание это и слезы выражают признательность за внимание к ее невыдающейся, но Божественной сущности.

Телкам тоже почему-то захотелось заплакать, и они жалобно замычали, провожая этим подобием плача корову, которая удалялась, помахивая искрившимся от нитей хвостом. Верба обошла стороной привязанного быка, хотя последний никак и не среагировал на приближающуюся корову, прибавила ходу и, миновав далекое, блестевшее на поверхности пятнышко озерца, скрылась за пределом коровьего видения, оставив телок в состоянии какой-то необъяснимой тоски.

Но вскоре поднялся ветер, поменяв грусть на тревогу, и телки прижали уши, стали сбиваться в кучу, прикрывая друг друга от непогоды. Издалека донеслось раскатистое и как будто бы требовательное мычание Иды, которая медленно, преодолевая пружинистый ветер, двигалась к стаду.

— Ида напоминает этим мычанием, — сообщил телкам Пастух, — что вымя ее полно и пора бы ее подоить… К тому же ветер задул, да и мое эфирное тело начинает сгущаться… Все это говорит о том, что скоро наступит тьма, но перед этим появятся над поверхностью наши великие дойки, которые на самом-то деле расположены далеко впереди — в долине, где пасется на прекрасных лугах множество стад и одиноких коров, — но отображаются перед наступлением тьмы над любой точкой поверхности как Божественная реальность, в которую, в отличие от проекционного миража, беспрепятственно может попасть любая корова для облегчения своего раздутого вымени — где бы она ни паслась на этот момент.

Ида, пока Пастух говорил, приблизилась к стаду, и телки увидели, что вымя ее действительно стало огромным и болтается на ходу, затрудняя движение.

Ветер неожиданно стих, и пространство вокруг начало погружаться в наступающий мрак. Погасли серебрящиеся до того линзы озер и луж, полотно свода из голубого перекрасилось в темно-синее и приобрело на этот раз глубину, одиноко заревел бык, привязанный к далекому дереву, но его теперь в сумраке не было видно.

— Бык, — объяснил Пастух, — насмотревшись иллюзии, рвется теперь со своей привязи бежать и искать исчезнувшее увиденное, но ваша звездная Мать успокоит его своим видом на своде, и, как только снова наступит свет, специальный Пастух, следящий за поведением скотины в области последних иллюзий, отвяжет его и отпустит в поступательное движение, установленное великим законом.

Тут на глазах у телок начали возникать, как огромный мираж, поднимаясь от поверхности и до свода, очертания длинных строений, громоздившихся одно над другим так, как будто они были воздвигнуты на склоне горы. Строения эти казались прозрачными, но внутри них ничего не было видно. Вскоре телки услышали многоголосное, беспрерывное мычание коров и увидели их призрачные фигуры, похожие на двойников прошлого и будущего, которые сплошным потоком медленно входили в эти строения с одной стороны и таким же потоком выходили с другой, рассеиваясь затем в пространстве. Ида замычала и двинулась в сторону доек, теряясь из виду в потемневшей округе.

Телки долго неотрывно и молча наблюдали это странное, грандиозное зрелище, до тех пор, пока совсем не сгустилась тьма — великие дойки как бы утонули в ней и стали не различимы. Мычание входящих и выходящих коров постепенно стихло. И тогда на своде загорелись, как близкие лампочки, первые звезды, и обозначился слегка краснеющий силуэт Матери всех быков и коров.

— А куда, Пастух, — поинтересовалась Джума, — девается такое количество молока? Кто его пьет? Или из него что-то делают?

— Молоко это, будущая корова, никто не пьет, и из него ничего не делают, поскольку это — эфирное молоко, которое пополняет эфир.

— А можно ли пить это молоко? — спросила Джума. — Ведь просто эфир, как ни крути, не утолит голод, предположим, родившихся.

— Отелившаяся корова, Джума, не дает эфирного молока, вымя ее наполнено молоком, схожим с проекционным, его и сосут телята до очевидного появления на плоскости, после чего корова снова продолжает давать эфирное молоко, которое не является чем-то утоляющим голод скотины — подобно траве и воде. Избранных же коров доят в их стойле и забирают их исключительно бесценное, как я уже говорил, молоко для обмывания этих самых телят, чтобы пропитать их Божественным смыслом.

— А почему эфир нуждается в пополнении? — спросила Елена. — Разве это не бесконечное что-то?

— Эфир, правильно ты заметила, бесконечен, но бесконечность его поддерживается тем же эфиром, имеющим разные состояния, в число которых и входит эфирное молоко. Специальные Пастухи, которые заведуют дойками, и те не очень-то разбираются в этом, поскольку сам процесс пополнения эфира и обмывания телят скрыт даже от нас, Пастухов, непониманием общего понимания всего, что происходит в реальности, и только Хозяин видит и понимает все то, что связано с бесконечным эфиром и появлением на свет Божественной сущности.

— Но если коровы, Пастух, — сказала Тонька-гадалка, — рожают и рожают телят, тем более такие коровы, как Верба, то беззвездных телят, подобных нашим подругам, должно быть до бесконечности много…

— Вопрос довольно разумный, — ответил Пастух. — Действительно, нет бесконечного множества сущностей, но есть ограниченное их число, и в этом смысле они не плодятся подобно проекциям…

— Но чем же регулируется это число? — спросила Елена.

— Число это, Елена, уравнивается всем происходящим одномоментно на всех великих кругах поступательного движения, и без этой одномоментности или вне нее не происходит ничто, что могло бы увеличить количество сущностей, их разнообразие и прочее. Картина этого великого единого действия видна с высоты большого холма, на котором ты обязательно побываешь, и тогда, увидев эту картину, поймешь мой ответ.

27. Душа. Весы. Бездушная скотина

Мерцающее красноватое отображение звездной великой Матери полностью установилось в зените, и все телки почувствовали исходящую сверху силу, которая порождала не коровье, но сущностное ощущение себя в огромном пространстве, не ограниченном сводом и пределом коровьего видения.

Из темноты выплыла довольная и уставшая после дойки мудрая Ида и сразу же улеглась на поверхность и закрыла глаза. Пастух занял место под деревом, привалившись к стволу. Телки наблюдали за сводом, не удивляясь теперь близости звезд и не пытаясь лизать их, как в первую тьму, но каждая телка пыталась найти ту единственную звезду, с которой, по словам Пастуха, имела взаимосвязанное влияние.

— Тут можно только гадать, — подсказал коровам Пастух, как будто читая их мысли. — И даже мы, Пастухи, не способны вычислить эту пару: сущность-звезда, хотя, как ни странно, звездочеты потустороннего мира, умея разделять огромное количество звезд, рожденное проекционным воображением, на светила неба и свода, довольно точно устанавливают влияние конкретной звезды на сущность проекции, не определяя, правда, обратной зависимости. Ваша согуртница Антонина, которая так любит смотреть на звезды и делать по этому поводу разные выводы, я думаю, превратившись в корову, научится определять этот обратный эффект, имея возможность наблюдать с поверхности истинный свод, не усложненный воображением потустороннего мира. Тогда и спрашивайте про свои звезды у Антонины!

Телки после этого объяснения оторвались от свода и разлеглись тут и там вокруг Пастуха, пристраивая свои тела на поверхности так, чтобы, открыв глаза, в случае чего сразу видеть звездную Мать, отображение которой вселяло в них уверенность и спокойствие.

— Как интересно! — сказала Роза. — Интереснее, чем было… Елена права: чем дальше — тем больше оттенков существенного, про которое так и хочется задавать вопросы, хотя я и не такая пытливая, как Джума… — И прибавила: — Украшенная за свою пытливость черной мушкой на лбу… Но, к сожалению, Пастух будет спать, да и Ида, кажется, спит от усталости после дойки, и вопросы некому задавать…

— Если вопросы твои, — отозвался Пастух, — будут не бестолковы и будут интересны другим, то я закурю большую козу — дым не даст мне уснуть, поскольку разбавляет мой телесный эфир, — и отвечу на них.

— Мне, Пастух, очень и очень хочется знать, — призналась пегая Роза, — что это за корова, которую так преданно, не по-скотски любит вол по имени Ян, который привязан к столбу и совершает по плоскости мысленные круги?

— Да, Пастух, интересно! — отозвались сразу несколько телок и даже поподнимали с поверхности головы.

— Корову эту зовут Хея, — ответил Пастух, пока не закуривая козу, — и я могу описать ее вам, поскольку вы, возможно, и не увидите ее никогда, но знать вы о ней должны.

— А разве мы не увидим ее встречи с волом на наших последних столбах? — разочарованно спросила Ириска.

— Тут все зависит от одной, не характерной для плоскости, вещи: от снега, который, как предполагаем мы, Пастухи, случается по воле Создателя и желанию Намерения, поскольку Хозяин, как он много раз утверждал, не имеет к этому отношения и сам удивляется, откуда берется на плоскости, причем в единственном месте, этот снег… Так что падает снег — Ян и Хея встречаются; нет снега — встречи не будет. Любая корова может пройти бесконечно много кругов, но так и не увидеть этой умилительной встречи, которая невозможна без падания снега…

— О, я это видела, и не раз! — отозвалась неожиданно Ида. — Я всегда завидовала тому, что происходит на этом столбе…

— Хея, будущие коровы, — продолжил Пастух, — эта такая маленькая, как будто игрушечная коровка, размером чуть ли не с одну из вас; правда, у нее хорошо развитые рога и есть вымя, хотя толку от этого вымени нет, поскольку Хея не рожала телят и не дает молока, но она не носит бубенчика для привлечения быков, поскольку не способна вступать с ними в скотскую связь, — у нее не бывает периодов тяги к быкам, и она абсолютно к ним равнодушна. Эта красивая, складная сущность серого цвета с голубоватым оттенком не имеет проекций в потусторонней иллюзии, но, как сущность, присутствует в каждой вашей проекции, являясь — возможно, и всего лишь возможно! — частичкой того относительного для нас здесь понятия, которое мертворожденные призраки именуют душой. Хею и любит Ян, а она любит его, испытывая одновременно со своим любимым волом постоянное ощущение неразделенного нечто, которое не имеет ни малейшего отношения к настоящей, полноценной, реальной скотской любви.

Наступила длинная пауза, в течение которой телки пытались осмыслить услышанное и сделать какие-то выводы для себя, и наконец Мария-Елизавета сказала:

— Я думаю, Ян и Хея любят друг друга душами, хотя мне так ни разу и не довелось дойти до того столба, где падает снег, и увидеть их встречу.

— О-о-о! — воскликнул Пастух и раскрыл свою сумку, лежащую рядом. — Я, пожалуй, действительно закуриваю большую козу, поскольку вопрос о душе не является даже вопросом, но является тем, что я должен вам так или иначе объяснить. И лучший момент, кстати, для этого тьма: воображение коровье усиливается, а то, что я собираюсь вам объяснить, как раз и требует не столько сообразительности, сколько умения представить себе невидимое и совершенно не очевидное.

Пастух не спеша соорудил рогульку козы, дав лизнуть ее Анне, прикурил от синего сгустка, не излучающего в пространство даже мгновения света, выпустил дым, от которого тут же чихнули Ида и еще несколько телок, и приступил к объяснению:

— Поскольку проекционное мышление, телки, в вас пока еще велико, вы, надеюсь, сумеете соотнести то, что услышите, с поведением ваших мертворожденных теней — взгляд полноценной коровы на все эти вещи уже не обладает той долей наивности, которую пока что сохраняете вы. Обычно ваши потусторонние призраки, поступая так или иначе, ищут причину своего поведения в глубине своих так называемых таинственных душ, принадлежащих небесной, загадочной плоскости, хотя на самом-то деле поведением этих иллюзорных созданий чаще всего заведует ваша скотская сущность. Что означает «принадлежащих»? Нам, Пастухам, известно, что после исчезновения из проекционного мира мертворожденные призраки усвистывают в другую область, в иную плоскость, перед которой вроде бы есть ворота — между землею и небом, где происходит взвешивание хорошего и плохого, после чего часть призраков, как полагают наивно сами же эти призраки, попадает туда, где хорошо, а другая часть — туда, где плохо. Взвешивание это происходит в условной промежуточной плоскости, существующей между тремя плоскостями: проекционной, небесной и нашей, Божественной, — и поэтому его видят со стороны некоторые высшие Пастухи, мои эфирные братья, тем или иным образом отличившиеся в пастьбе, попавшие в Гуртоправы, а затем назначенные Хозяином внимательно наблюдать за тем, чтобы скотина, пройдя нулевой столб, тупо не стопорилась в этой условной плоскости, в которой ей просто нечего делать. Но попадают на это взвешивание не сами проекции, а лишь их малая составная часть, называемая душой, но не имеющая никакого отношения к вам, сущностям, — не зря же в проекционном мире существует известное выражение: скотина бездушная, — но только там это созвучие мертворожденного языка имеет отрицательный смысл, на плоскости же — весьма положительный, поскольку сущность действительно не имеет души, но сама по себе является понятием неизмеримо высшим, чем какая-то там составная часть нереального призрака. Но эта самая составная часть, называемая душой, и ставит проекциям все палки в колеса, поскольку потусторонние призраки обладает способностью взять да и не подчиниться своей истинной сущности, а действовать по порыву, который обычно и вызывается этой самой душой, говоря неправильным языком — проекционным аппендиксом. Они, проекции, опираясь на это понятие, оправдывают свое не сущностное поведение в потусторонней иллюзии выражениями: душа не лежит, душа позвала, душа мучается, душа ноет, все мне не по душе… Сидит, о Божественные будущие коровы, такая обеспеченная всем проекция где-нибудь у себя в стойле, ест, пьет, ходит по отмеренному ей пространству и говорит одно: на душе пусто и мрачно… Вот, например, ты, Копейка, скажи: пусто тебе и мрачно ходить по лужку, жевать жвачку, пить воду, мычать, отдыхать когда вздумается, размышлять, о чем только хочешь, переворачиваться с боку на бок, думая о великом, и любоваться близкими звездами, выискивая среди них себя?

— Нет, что вы, Пастух, все это очень даже приятно и даже весело, никакой мрачности нет! Если мне станет скучно смотреть на звезды и размышлять о великом, я, как только наступит свет, как побегу за Марией-Елизаветой! А она как побежит от меня, звеня колокольчиком! Или бодаться буду — с Джумой! Рожки-то у меня побольше, чем у нее, с прошлого круга еще, который, правда, я не прошла…

— Ну вот, потому что ты скотина бездушная — а значит, достойная сущность, от Создателя и Намерения! Продолжим же о душе, которой последние — великие и непостижимые! — наделили мертворожденные тени непонятно с какой целью. Но ведь ее-то и взвешивают! Порывы души… Изображение души… Жизнь души… Только тьмой я могу и произносить-то такое…

— Получается, Пастух, что этот аппендикс, как вы выразились, все же имеет реальный вес? — сказала Джума. — А то ученые призраки, я читала, все бьются над тем, имеет ли душа вес или нет. Выяснили, что вроде имеет…

— Конечно, имеет! — ответил Пастух. — Иначе что же видят мои эфирные братья, присутствующие при взвешивании? В общем-то в этих бесплотных тенях только душа и имеет вес, но для взвешивания хорошего и плохого необходимы весы, устройство которых мне, обычному Пастуху, неизвестно.

— Я думаю, — сказала Антонина-гадалка, — что там обязательно есть две золотые чаши…

— Ну, насчет двух чаш я не знаю, но слышал от высшего Пастуха, что взвешивают сто тридцать два элемента этой самой души, причем одновременно, а это уже сто тридцать две чаши…

— А вы же сказали «хорошее и плохое», а это только два элемента…

— Все имеет оттенки, и взвешивают каждый оттенок…

— Скажите, Пастух, а есть в нас, сущностях, также хорошее и плохое? — спросила Кувшинка, самая, кажется, скромная и даже робкая телка из всех остальных.

— Нет, Кувшинка, есть только сущностное, вечное и Божественное, что само по себе не может определяться как плохое или хорошее. Как вы увидите и узнаете дальше, в сущностях могут быть оттенки проекционного, а также лжесущностного и даже небесного, но все это составляет лишь нежелательное, которое исправляется тем или иным образом, приводя сущность к изначальному виду.

— Пастух, но если корова скотина бездушная, то чем же корова любит? — спросила Танька-красава.

— Не было еще у меня телок первого круга, которые не задавали бы подобный вопрос! Причем обязательно тьмой. Звезды, что ли, располагают к таким разговорам? Я не корова и отвечу вам так, как и всегда отвечал, согласно моему, пастуховскому пониманию вопроса: коровы здесь любят быков, быки — коров; между ними вспыхивают и угасают Божественные семейные связи, после которых остаются телята, такие, как вы, — это и есть Божественная любовь и ее плоды. Ида, — обратился Пастух к взрослой корове, — промычи телкам, чем любит корова!

— Мычание это они пока еще не уловят, — ответила Ида. — Я, к примеру, уловила эту тональность только после третьего круга, после того, как один черный бык…. впрочем, это не относится к делу. Но я и без мычания скажу: сущностью корова и любит.

— А существует, Пастух, Божественная любовь, которая не оставляет плодов? — спросила Танька-красава.

— Ты, может быть, имеешь в виду лишь чувственную сторону дела, категорию чувств, как в потустороннем нигде, которая оставляет следы в этой самой душе, которой нет у скотины? Скажу тебе так: есть в нашем великом стаде странные исключения, и вы постепенно, по ходу дороги познакомитесь с ними… Не все, как я уже говорил, исходящее от Создателя и Намерения понятно нам, Пастухам, и даже Хозяину, и в том особенно, что появляется нового в области скотских чувств, сущности разбираются лучше и сами делят ниспосланное на плоскость из непостижимых сфер на нежелательное и допустимое, никчемное или нужное. Для меня лично тема скотской чувствительности и любви очень сложна, я бы даже сказал, довольно закрыта, и в этом смысле я постоянно уличаю себя в том, что, обсуждая с коровами их личные отношения с быками — что обсуждать они очень любят, наевшись вдоволь травы и жуя свою жвачку, лежа где-нибудь на лугу, — я постоянно обращаюсь к примерам из проекционной иллюзии, в которой чувства мертворожденных теней просты, примитивны и ограниченны, хотя считаю эти примеры неправильными для плоскости, поскольку сущностные чувства скотины — которую проекционные тени определяют всегда как крайний пример бесчувственного создания, даже обзывая бесчувственной скотиной того, кто не реагирует на чувства другого, — сущностные эти чувства намного более сложны и отличаются от проекционных своей глубиной, не имеющей дна.

28. Любовь в горах

— А может ли, Пастух, — спросила Джума, — проекционная тень любить сущностью, как корова?

— Может, конечно, но для чего ты это спросила?

— Я, Пастух, — сказала Джума, — подумала, что, возможно, та единственная проекция, которую я потеряла в мертворожденной иллюзии из-за любви и которую не так уж особенно и хочу заиметь снова, как раз и любила сущностью, по-коровьи, и тогда опыт этот пригодится мне и на этой дороге, пускай даже на каком-нибудь третьем или шестом витке. Надо же набираться ума!

— Здесь, — ответил Пастух, выпустив очередную порцию дыма, — истории ваших бесплотных теней лишены всякого смысла, и опыт, полученный вами в несуществующем мире, тоже не нужен, поскольку для реальной скотины, пасущейся на поверхности и под сводом, происходящее с призраками является вымыслом и не несет собой поучительности, тем более пользы для набирания сущностного ума. Но, с другой стороны, мы находимся в области последних иллюзий скотины и для того-то и коротаем в этой области тьму, чтобы головы ваши освободились от ненужной, проекционной бессмыслицы для заполнения чем-то существенным и полезным. И поэтому если кто-то из вас хочет поделиться этой бессмыслицей — пусть поделится и освободит от нее свою голову навсегда. Ты, Джума, можешь рассказать нам непоучительную историю своей исчезнувшей тени, и я обещаю тебе, что точно определю, любила ли твоя утерянная проекция сущностью, по-коровьи, или чувство это было вызвано чем-то другим. Историй этих, правда, от телок я выслушал столько, что от них мне хочется спать, и не помогает даже коза, — беда заключается в том, что я слышу во сне, хотя, если крепко усну, не могу отвечать. Но, в случае чего, растолкайте меня, и я отвечу Джуме.

— Итак, Пастух, — сказала Джума, — видит Аллах, у меня был любимый по имени Тамерлан. Не знаю, была ли это проекция молодого бычка или молодого коня, не знаю, но только уверена, что Тамерлан не был призраком козлика или барашка — это уж точно. Точно еще, что я лично вела себя как корова — все признаки налицо: завидев издали Тамерлана, я цепенела, дурела, мычала что-то невнятное, а когда приближалась к нему, то и вовсе теряла дар речи и способность даже пошевелиться. Сам Тамерлан был горяч, как горный скакун, но на Востоке и в Азии, где мы родились, в маленьком городке, необходима степенность, и поэтому Тамерлан сдерживал пыл и вел себя на улице так, как будто только еще ухаживает за мной и боится ко мне прикоснуться. Но мы уже не раз прикасались друг к другу, и оба горели, как говорят, страстным желанием, особенно когда целовались. Тамерлан был юношей из бедной семьи, у него было шесть братьев и восемь сестер, и не каждый день они имели свою лепешку. Их отец играл на перепелиных боях и все время проигрывал. Тамерлан был поэт и часто разговаривал со мной языком великих поэтов, цитируя их. Сам же он каждый день что-то писал, стремясь к совершенству. В комнатке у него висел на стене, как молитва, текинский ковер, привезенный его прадедом из далекой пустыни, стояли кровать, стул и стол со стопкой бумаги, и больше не было ничего. Во дворе, в большом казане, плавала большая изумрудная рыба, принадлежавшая Тамерлану, и он имел с ней общий язык, во всяком случае, я видела, как они разговаривают. Моя же семья была далеко не бедной, у меня было восемь сестер и три брата, и отец наш не играл на перепелиных боях, но заведовал цехом по производству одежды для проекционных теней, превращая эту одежду в реальное золото. У нас было десять проекционных коров, не считая другой — мелкой скотины, и каждый день я приносила своему любимому Тамерлану кувшин молока и большую лепешку, треть которой он отдавал своей изумрудной рыбе, и я боялась, что вскорости он угостит этой рыбой меня — как это сделала в одной книге проекция одного влюбленного скакуна, убив любимую птицу и сварив из нее суп ради своей любимой проекции — одной, как я считаю, козы, падкой на внешние обстоятельства. Чем дальше — тем больше мы с Тамерланом кипели, как два чайника на плите, которую забыли выключить. Кипяток так и шпарил из нас, обжигая нас же самих. Но это было внутри, со стороны же все выглядело благопристойно, согласно обычаям, законам и азиатской или восточной скромности. Прошла зима, теплая в наших краях, и зацвел персик в нашем саду. Теперь каждый день мой отец сидел на скамейке под цветущим розовым деревом и, глядя на близкие горы со снежными шапками, пел песни от хорошего настроения. Тамерлан, выбрав этот момент, пришел и признался отцу, что любит меня и хотел бы на мне жениться. И прочитал моему отцу поэму, написанную зимой, где воспевал наши чувства. Странно, но мне ее Тамерлан не читал. Я видела эту сцену со стороны. Отец снял тюбетейку, погладил свою бритую голову, похвалил поэму и выставил счет: калым в тридцать четыре барана — и Джумагуль будет твоей. — Джума тут неожиданно прибавила крепкую по звучанию фразу на неизвестном телкам наречии — видимо, на том языке, на котором проекция ее разговаривала в потусторонней иллюзии. Фраза эта явно касалась отца и не содержала ничего хорошего. Затем она снова перешла на доступный пониманию язык: — Тридцать четыре барана за одну телку! Да и откуда Тамерлан мог это взять? Отец надел тюбетейку и снова запел. На Тамерлана упали несколько розовых лепестков. Слава Аллаху, проекция моя являлась смесью многих не только восточных, но и азиатских народов, и поэтому в крови у меня, случалось, вскипало ощущение вольности и свободы, и в данном случае я повела себя как киргизка, которой была моя бабушка, никогда не носившая паранджу: мы сбежим, подумала я, чтобы быть вместе, а там, возможно, Аллах все и уладит, встанет на нашу сторону! На следующий день друг Тамерлана свозил нас на старой повозке, называемой араба и запряженной проекционным осликом, в труднодоступный кишлак, к мулле, и мы совершили тайный обряд венчания — тайный никах, таким образом, не нарушив закон, правда, не полностью соблюдя его. Наступившей же ночью, прихватив кое-какие необходимые вещи, покинули наш городок и направились в сторону гор, держась за руки. Цвели сады, пели птицы, было еще не жарко. На второй день мы достигли предгорий и по тропинкам стали подниматься вверх, направляясь в одну долину в горах, не посещаемую проекционными призраками, поскольку она имела дурную славу: говорили, там живут духи… Еще через день, почти в темноте мы вышли к длинному снежному перевалу и ночевали под навесом скалы, постелив на камни небольшую кошму, захваченную с собой Тамерланом. А утром увидели на снегу стаю странных — синих волков, о которых слышали в детстве. Говорили, синие волки эти — свирепые существа, встреча с ними очень опасна, но они не тронули нас, наоборот, как-то мирно двигаясь позади, проводили до конца перевала. Правда, я дрожала от страха… Наконец, мы спустились в долину, построили маленькую кибитку — маленький домик из камней, глины и веток, и прожили в этом убежище месяц. Иногда, на окружающих скалах мелькали какие-то непонятные огромные тени… Возможно, как я теперь понимаю, это были Тени теней, сама же долина представляла собой межплоскостное пространство… Но никакой тревоги по поводу мелькающих духов мы не испытывали, считая, что они охраняют нас. Мы наслаждались. Тамерлан приносил мне цветы, эдельвейсы и горные маки, под нами была земля, наверху — небо, где постоянно парил хищный беркут, и еще за нами следил со скал снежный барс. Тамерлан любил рассматривать звезды, и незадолго до нашего бегства мой дедушка Исаак подарил ему совсем небольшую, подзорную складную трубу — военный трофей, — так что барс наблюдал за нами, а мы за ним, в эту трубу, которую Тамерлан взял с собой — как единственную принадлежащую ему ценную вещь… Как-то раз, пока мы ходили к ручью за водой, барс похозяйничал в нашем доме: все вещи были раскиданы, истрепанная кошма валялась снаружи… Но нам это даже понравилось: над домом парила птица, а в самом доме появилась и кошка, и это создавало ощущение какой-то гармонии… Ну, а потом появились потусторонние призраки на конях, спускавшиеся в долину. Мы испугались и, спасаясь от призраков, побежали к ближайшим скалам, стали карабкаться к небесам… Призраки, бросив коней, — за нами. Вскарабкавшись, мы оказались на ровной площадке, другой край которой обрывался в глубокую пропасть. Там-то нас и догнали. Мы, взявшись за руки, стояли спиной к обрыву. Главным тут был отец, который сказал: «С тобой, Саади, будет еще разговор, а ты — это мне! — иди в свое стойло, корова!» Ну, Пастух, я и пошла, не выпуская руки гордого Тамерлана.

Тут неожиданно выяснилось, что Пастух совсем не уснул, напротив, зашевелившись, он скрутил очередную козу, выпустил дым и сказал:

— Душещипательно, говоря неправильным языком, но скотина тебя не поймет, история не скотская.

— Значит, Пастух, Тамерлана я любила не по-коровьи, не сущностью? А я-то думала… думала… думала…

— Скажи-ка, Джума, — перебил телку Пастух, — а у вас было чувство, что вы парите над облаками?

— Да, Пастух, было такое чувство, правда, облаков за весь этот месяц не было.

— Скажи, Джума, а чувствовала ли ты под ногами обычную твердь?

— Нет, не чувствовала, я как будто летала, даже когда двигала тяжелые камни, строя наш дом.

— Скажи, Джума, а что ты испытывала, когда кидала свое бесплотное тело в обрыв?

— Я чувствовала, Пастух, что не лечу в эту самую пропасть, но, наоборот, воспаряюсь куда-то вверх, к небу, и что нас с Тамерланом не разлучить, тем более не купить какими-то там тупыми баранами, которых перед самым прыжком я просто возненавидела.

— Я полагаю, Джума, — сделал вывод Пастух, — что история ваша относится к небу, где происходит невидимое, загадочное и недоступное нашему пониманию… Любовь подобного рода не находит убежища в проекционной иллюзии, где иллюзорные обстоятельства всегда убивают ее, и… поэтому произошло раздвоение: одна составляющая твоя часть удалилась на небо, бесплотная же тень мелькнула в обрыв, но ситуация эта никак не относится к Божественной плоскости, поскольку сущности ваши, я думаю, не встретились здесь, в стаде, поскольку обычно, если корова и бык повстречаются в нашей плоскости для любви, то их проекции в потусторонней иллюзии приобретают такую великую силу, что могут уничтожить все помехи вокруг, но никак не уничтожатся сами. Так что — история небесная, и Тамерлана, в том твоем прошлом, к которому ты движешься по этой дороге, ты не увидишь.

— Я знаю коня по имени Тамерлан, — вмешалась тут Ида, — он так бесстрашен, что не уступает дорогу быкам, и некоторые из них даже побаиваются его. Это черный огромный конь с чуть рыжеватой гривой, стать у него — загляденье, даже на мой, чисто коровий взгляд.

— Вот видишь, Джума, возможно, тень твоего Тамерлана была тенью коня, — еще раз подытожил Пастух, — так что сущностная любовь между вами была вдвойне невозможна. Теперь, — продолжил Пастух, — раз уж я взялся за козы, — пусть расскажет свою историю Мария-Елизавета, поскольку на этот раз она решила пройти все столбы, миновать нулевой и стать полноценной коровой, а для этого просто необходимо освободиться от всякой проекционной бессмыслицы, которой в голове у Марии-Елизаветы больше, чем у вас всех, вместе взятых. Рассказывай, Мария-Елизавета, была ли в твоей проекционной истории любви, в твоем воображаемом доме, кошка и птица?

29. Любовь в красном трамвае

— Я, Пастух, — ответила Мария-Елизавета, — в основном я помню ворон… Промычать же историю, случившуюся с одной из моих проекций, было бы правильнее, но, как понятно, мы, телки, этого не умеем, так что придется мне говорить на неестественном для коров языке, на котором кое-какие подробности будут звучать слишком уж натурально — с точки зрения проекционного слышания, но надеюсь, уши моих согуртниц — будущих полноценных коров — настроены по-коровьи, и поэтому они не усмотрят в этих подробностях ничего предосудительного… не свойственного скотине. Так вот, я уже плохо помню начало, вроде, как я говорила, сначала я была королевой, потом сбежала и оказалась в небольшом ателье, где строчила на швейной машинке какие-то тряпки, а потом я оказалась в трамвае. Я ехала в красном трамвае, и за окном была проекционная осень, которую я очень люблю. Я села в трамвай и не купила билета, потому что у меня не было денег: последнюю мелочь из своего кармана я отдала нищенке-попрошайке на остановке. Я заняла место возле окна, приблизительно в центре вагона и любовалась невиданным листопадом, который мел за окном, как метель: порывистый ветер поднимал целые ворохи желтых осенних листьев, закручивал их и развеивал по всему видимому пространству, закрывая желтым даже хмурое осеннее небо. Это было какое-то осеннее бесовство! Трамвай еле полз, пробиваясь сквозь желтое море листьев, и в этом море я увидела одинокую проекционную тень, которая шла по дорожке вдоль трамвайных путей, со всех сторон посыпаемая листвой. Что-то екнуло в моем сущностном сердце — в сердце коровы, Пастух, коленки у меня задрожали, хотя повода не было никакого: я разглядела лишь плащ серого цвета, с поднятым воротником, и кепку, надвинутую на лоб так глубоко, Пастух, как ваша фуражка. Потом трамвай выехал из листопада, оставив позади аллею с большими деревьями, прибавил ходу, и по стеклу брызнули дождевые струи, стекло запотело, я протерла его, но никакой тени, конечно, уже и в помине не было за окном. И тут в трамвай вошли с двух сторон два контролера и начали проверять билеты, приближаясь ко мне. «Что же, — подумала я, — вот и повод выскочить из трамвая и вернуться назад, в листопад…» Я поднялась и пошла к двери, но контролер загородил мне путь, требуя показать билет. Тут дверь открылась, и я, как корова, наперла на этого контролера, оттолкнула его и выскочила из трамвая. «Вот задрипанная овца!» — услышала я вдогонку, но не преминула ответить, что он — просто вонючий козел! После чего двери закрылись и трамвай укатил.

— Как интересно, — отозвался Пастух, — проекции обмениваются колкостями, употребляя сущностные понятия и не зная того, что в настоящей реальности и задрипанная овца, и вонючий козел — уважаемые создания, поскольку существуют в единственном роде… ну, об этом мы поговорим несколько позже.

— Я, Пастух, скажу так: роль контролеров в проекционной иллюзии исполняют бессущностные проекции, то есть дважды мертворожденные тени, так что с точки зрения скотины я еще и возвысила этого идиота, а вот он меня действительно оскорбил: я не овца. Но это я понимаю сейчас, вы не представляете себе, Пастух, как сложно существовать в нереальности, чувствуя себя сущностью и одновременно бесплотным призраком, частично помнящим Божественный мир… Итак, Пастух, я поправила на себе пальто, которое скособочилось, когда я протискивалась в дверь мимо этого контролера, пригладила волосы и пошла в ту сторону, откуда приехала на трамвае. Дождь налетал каплями, с порывами ветра, и это приятно освежало мое зардевшееся после ругани с контролером лицо. Скоро я достигла аллеи с большими деревьями и вошла в дьявольский листопад, который продолжал мести почему-то именно здесь, вдоль аллеи, как будто именно здесь действовала какая-то завихряющая сила, вздымающая море листвы… Эх, пожевать бы сейчас этих листьев!.. И конечно, Пастух, мы встретились в этом море, я и он — в сером плаще и кепке… Как помню, мы долго стояли в каком-то оцепенении, потом, ни слова не говоря, взялись за руки и пошли… Откуда-то сбоку налетел неожиданно дождь, мы заскочили в подошедший трамвай, и он понес меня в осень моей безумной, скотской любви… Не знаю, Пастух, была ли эта любовь, испытанная мной, сущностной, но листья постепенно пожухли, потеряв желтизну и став цвета здешней поверхности, деревья полностью оголились, а нашу аллею, к которой мы чуть ли не каждый день возвращались, гуляя по ней, облюбовали сотни ворон, которые поднимались ввысь, как черное полотно, когда проезжал мимо красный трамвай. Потом выпал снег, этим все и закончилось.

— Я что-то не поняла, Мария-Елизавета, — сказала Ириска, — а в чем выражалась ваша любовь? В прогулках?

— Действительно, — вмешалась Лисичка, — а что было-то скотского? Кажется, чисто проекционная лирика…

— Да нет же, — ответила Мария-Елизавета, — все было как раз по-нашему, по-коровьи… Мы влюбились друг в друга, вцепились и не могли расцепиться, все между нами происходило в подъездах, в парке, прилегающем к той самой аллее, — возле деревьев и на скамейках, стоявших в укромных, скрытых от глаз уголках этого парка, в башне замка на детской площадке, днем за заднем ряду в пустом кинотеатре, в трамвае…

— Ну и корова ты, Мария-Елизавета! — с восторгом отозвалась Танька-красава. — Тебе позавидуешь!

— Ну, когда двое тянутся друг к другу в полном блаженстве, как вы, Джума, например, в горах, их трудно сдержать.

— Я думаю, — сказала Копейка, — в башне замка — это возвышенно для коровы!

— А мне понравилось: в уголках, на скамейках, скрытых от глаз, — сказала Горчица.

— Да, но как же в трамвае? — спросила Ромашка.

— Очень просто, — ответила Мария-Елизавета, — на заднем сиденье после полуночи. Мы давали водителю денег, и он оставлял нас в трамвае, когда приезжал в депо. Мы и спали в этом трамвае, а утром уезжали на нем.

Тут Мария-Елизавета подумала и продолжила:

— В подъездах, правда сказать, казалось несколько пошло и грубо, но, как я понимаю, это срабатывало проекционное состояние, берущее иногда верх над сущностью… Также оно срабатывало, когда мы долго гуляли и мне вдруг надо было кое-что сделать… Псс-псс… Я заходила почему-то в подъезды, хотя по-нашему, по-коровьи, легче и правильнее было бы удалиться в кусты…

— Действительно, — согласилась рыжая Сонька, — у наших проекций столько ненужных условностей!

— Ну а в приличных местах, где-нибудь дома, в гостинице, что-то происходило? — спросила Елена.

— У меня лично такой возможности не было, я ютилась в маленькой комнатке со своими двумя проекционными сестрами, он же меня никуда не звал. Хотя мы и ночевали порознь, за исключением депо, мне сейчас кажется, что мы не расставались ни на секунду целую осень.

— А как же твое ателье? — спросила одна из телок.

— Я бросила ателье.

— А как же его работа?

— Не знаю, но он не ходил ни на какую работу.

— А дальше-то что, как все закончилось? — спросила Джума.

— Выпал снег, я, как и каждое утро, приехала на трамвайную остановку возле аллеи, а он не приехал. Раз не приехал, второй не приехал и вообще больше не приезжал, адреса его я не знала, и телефона он мне не давал.

— Может быть, — предположила Сметанка, — он был женат и поэтому не давал?

— Может быть, так, — ответила Мария-Елизавета. — Снег потом стаял, я все надеялась, что однажды утром увижу его, но этого не случилось. В одно утро не оказалось ворон на деревьях — они улетели. Ну, я тогда купила в аптеке три пачки таблеток и бутылку воды в ларьке, села в красный трамвай, поехала и съела эти таблетки, запивая водой и ругая себя: скотина, скотина, скотина… И вот — я оказалась на девятом столбе, слава Создателю и Намерению!

— Ты, Мария-Елизавета, кажется, угодила в раздвоенную любовь, скотскую с одной стороны — с твоей, поскольку ты действительно вела себя как корова, сосредоточившись на реальном, и чисто проекционное, чувственное увлечение — с другой, — сделал вывод Пастух, тлеющий огонек козы которого во время рассказа вспыхивал то и дело и затухал, превращаясь в еле заметную красную точку. — Скажи-ка мне, а как называла себя эта мертворожденная тень в сером плаще и кепке?

— Странно, Пастух, — ответила Мария-Елизавета, — но я только сейчас вдруг подумала, что тень эта не называла себя никак! Имени ее я не знаю… да и она моего! Вот действительно странно! Мы обращались друг к другу на ты, и все!

— Вот видишь, Мария-Елизавета, — продолжил Пастух, — подобное допустить может только бессущностная проекция, не имеющая в Божественном стаде реального воплощения, поскольку сущность быка, жеребца и даже козла и барана, телки, не преминет назвать свое проекционное имя, чтобы хоть как-то обозначить себя, и потребует от своей половины того же, и только вторичные призраки, чувствуя условность всего происходящего с ними, могут исчезнуть ни с того ни с сего, не оставив после себя даже звука, относящегося к собственной личности, поскольку последней на самом-то деле у них просто нет.

— Но ведь Мария-Елизавета тоже не назвала себя, а она была проекцией с сущностью… — сказала Анна.

— Это и есть влияние несуществующего искаженного, — ответил Пастух, — которым и заражаются в проекционной иллюзии сущностные проекции, тем более если они уносятся на красном трамвае в осень скотской любви… Так что, Мария-Елизавета, история твоя одинока, призрак в сером плаще и кепке был вторичной иллюзией, не имеющей сущности в стаде, и поэтому с его стороны это было лишь земным наслаждением, которое мертворожденные тени именуют как плотское. Сущностной же любви здесь быть не могло в силу отсутствия одной из сторон.

Установилось молчание, телки обдумывали услышанное.

— Как я понимаю, Пастух, — нарушила тишину Елена, — на ваш взгляд, есть три вида любви: небесная, сущностная и чисто проекционная…

— Ну, приблизительно так, если не брать в учет совокупность тех действий, а также мысленных действий, которые порождает эта любовь как в проекционной иллюзии, так и здесь, в реальной действительности. Для этого достаточно помнить Яна и Хею, о которых я не просто так рассказал…

— Вот я и хочу рассказать, — призналась Елена, — об этих самых мысленных действиях, не столько ради того, чтобы освободиться от ненужных воспоминаний, которые, честно сказать, не так уж и тревожат меня, но лишь для понимания сути моей плачевной истории, оставившей меня без проекции — о чем, впрочем, я не особенно и жалею. Вы, Пастух, великий знаток коровьих сердец, и поэтому я надеюсь, что, услышав мою историю, вы сейчас же определите, что это было: нереальность в нереальности, реальность в нереальности или реальность в реальности, — я, пройдя теперь двадцать девять столбов и узнав многое о себе и окружающем истинном мире, тем не менее совершенно запуталась в отношении истории любви моей бывшей проекции, — была ли эта любовь вообще или ее не было, хотя, как я теперь понимаю, выдуманное тоже есть и существует реально.

30. Сомнения Елены

— Может быть, это был сон, Елена? — предположил Пастух. — Тогда не рассказывай, здесь этими коровьими снами переполнено все, и каждая из коров хочет поделиться приснившимся, причем довольно однообразным.

— Нет, Пастух, сон не может так долго длиться и, превращаясь в реальность, оставаться все тем же сном…

— Но тогда, возможно, проекция твоя выдумала вторичную ирреальность — это тоже не интересно: копаться во вторичном несуществующем…

— Вы забыли, Пастух, что проекция моя не была бессущностной, способной создавать наслоение иллюзий, и поэтому я утверждаю, что история моя в нереальности выглядела как реальность… В отличие от Джумы, я не читала в проекционном мире так много книг, да и должна ли корова посвящать свою молодость этому, как выяснилось, бесполезному, по сути своей, занятию? Теперь получается, что не должна, поскольку, несмотря на обилие прочитанного в своей голове, Джума не нашла никакого выхода из своей довольно простой ситуации, кроме того как сознанием своим раздвинуть тесноту окружающего пространства и удалиться из потустороннего мира в сущностную реальность. Но все же я прочитала несколько любовных романов, ища в них что-то похожее на то, что преследовало меня в нереальности. Но, к сожалению, ничего похожего в этих романах я не нашла.

— Что же тебя преследовало, Елена? — спросил Пастух и задымил очередную козу. — Не призрак ли в сером плаще и кепке, с которым ты, в отличие от Марии-Елизаветы, не захотела знакомиться, а он все преследовал и преследовал?..

— Меня, в отличие от Марии-Елизаветы, преследовало совсем другое: нереальность, которая постепенно превратилась в реальность…

— Превращений подобного рода, Елена, не существует, и все они относятся к проекционной фантазии. Возможно, ты хочешь сказать, что с точки зрения проекционного, нереального мышления тебя преследовало нечто истинное и реальное, которое сначала казалось тебе нереальностью?

— Точнее, Пастух, я выражусь так: в нереальности меня преследовала ирреальность, которая довела меня до реальности…

— Знаешь, Елена, — ответил Пастух, — я думаю, даже Ида не сможет промычать то, что ты хочешь выразить. Ида, — обратился он к Иде, — можешь ли ты промычать то, что сказала Елена?

Но Ида, не промычав ничего, ответила следующее:

— Проекция этой телки, кажется, просто сошла с ума, пусть телка выговорится как следует, а то вся эта несуразица так и останется в ее голове и будет мешать, то и дело всплывая, и в будущем — как корову — за такие невнятности, которые даже не промычишь, ее могут и наказать…

— Действительно, — согласился Пастух, — что-то тут отдает проекционной относительностью понятий, которая ведет к словоблудию и порождает несуществующее искаженное…

— Тогда, Пастух, я расскажу как могу, не рассуждая о сути случившегося. Хотя, чувствуя под собой вечную твердь поверхности и ощущая над головой незыблемый свод, а также помня свой сущностный вид в том самом зеркале, в которое мы смотрелись, мне совершенно не хочется использовать проекционные описания…

— Что делать, Елена, иначе мы тебя не поймем… Мышлением своим ты опять опережаешь столбы, но объяснить все с сущностной точки зрения пока еще не умеешь…

— И правда, Елена, можешь ты не тянуть, не усложнять и без того непонятное, — попросила Рябинка, — а то и так ум заходит за разум: перестаешь понимать что-либо про себя, воображение уносит в межплоскостное пространство, чувствуешь себя куклой…

— Рассказывай, Елена, проекционно, и наша звездная Мать — свидетель тебе! — сказала Джума и прибавила: — Аллах велик и все видит!

— Итак, — начала свой рассказ Елена, — однажды, будучи еще совсем юной проекцией, в вечерней тишине, редкой в городе, в тишине тихого воскресного дня, я услышала за окном далекий лай одинокой собаки, протяжный, беззлобный, постепенно затихающий лай. Он повторялся, затихая, снова и снова. Мне почудилось, что собака эта лает из какого-то туманного прошлого, не моего личного, но вообще прошлого, где нет никаких событий или проекций, но только заброшенные постройки, маленькие, от каких-то лачуг, до огромных, тянущихся к небу зданий, скрытых в тумане. Как завороженная этим лаем и чувством беспредельной тоски, вызванным им, я вышла из дома, добралась до вокзала, села в отходящую электричку и спустя час, в проекционном, разумеется, исчислении, оказалась на пустынной платформе, окруженной полями и лесом. Здесь начиналась дорога, петляющая по полю, и я пошла по этой дороге, изгибы которой мне показались знакомыми — откуда? Вдруг я увидела мостик через речушку, цветущую лилиями и кувшинками, и чувство, что я здесь когда-то была, еще более усилилось. А вот и поваленное старое дерево на краю леса, вокруг трухлявого ствола которого вился рой белых бабочек, так знакомых, — откуда? Возможно, это было в далеком детстве, возможно, я сбежала с дачи, которую где-нибудь поблизости снимали родители, или из деревенского дома, который тоже, может быть, снимали на лето, или просто родители привезли меня погулять в эти места — к излучине речки, и я, маленькая, исследуя местность, наткнулась на этих бабочек… А может, ничего подобного и не было. Так или иначе, но по факту непонятной мне памяти я как завороженная углубилась в знакомый лес и скоро обнаружила два ряда огромных замшелых деревьев — древних лип, которые раньше, видимо, представляли собой аллею, — тут я вспомнила, как в детстве рисовала акварельными красками эту аллею, как будто бы восстанавливая ее из памяти… Кроны лип совершенно скрывали небо, я двигалась в каком-то огромном, сумрачном, гулком пространстве, пока наконец впереди не возник свет, высвечивающий в конце аллеи дом с колоннами — старинной архитектуры, два флигеля по бокам и еще низенькие постройки… Все это было желто-белым, прозрачным… Я протерла глаза — я здесь бывала!.. Я протирала глаза, но видение не уходило, правда, то тускнело до едва различимого, то снова приобретало контрастность, и поэтому не было смысла приблизиться и проверить, потрогать, реальность я вижу или передо мной открылась иллюзия. Все колебалось, как видимый воздух. Я простояла час или два в полном оцепенении, поскольку воображаемое, очевидно, было настолько реально, что я постепенно стала видеть даже кое-какие детали: окна, широкую лестницу, ведущую в дом, лепнину на портике… Уже в темноте я вернулась к платформе и уехала в город.

С той поры я стала посещать это место, никому не рассказывая о нем. Лай собаки больше не возникал, может быть, только раз — не помню, и я ездила в лес, к старинному дому, просто по настроению — когда охватывала тоска или заряжал надолго занудливый дождь. Ездила очень часто особенно осенью, поскольку именно осенью, в дождь, вечером, стоя под кронами лип, я видела в доме горящие свечи, силуэты проекций, которые передвигались внутри, ходили между домом и флигелями, спускались и поднимались по лестнице, — не знаю, Пастух, что это было: проекции или Тени теней? В другой раз, правда, бывало, дом просто спал — не было никакого света или движения. И никогда не было никаких звуков, полная тишина. Но как-то однажды я приехала к дому поздним вечером и застала в нем бал… Еще двигаясь по аллее, я услышала музыку, сначала вроде бы клавесин, а потом звуки еще нескольких инструментов… Лет к тому времени мне было уже под тридцать… Я была замужем, мужа звали Борис, это была сильная, умная и обаятельная проекция, которая, я почему-то сейчас уверена, наверняка имела родовитую сущность в нашем великом стаде… Все проекционное время Борис посвящал работе и был довольно богат, при этом — не скуп: я тратила сколько хотела и никогда не отчитывалась. Детей у нас не было. Счастлива ли я была? Да, счастлива, насколько может быть счастлива полностью и даже сверх того обеспеченная проекция, но не имеющая детей. Что же касается тех удовольствий, которые, как правильно заметил Пастух, мертворожденные тени обозначают как плотские, то их было много и сразу после замужества, но постепенно, за годы жизни, они превратились в то, что называется исполнением долга. Это понятие, я думаю, чисто проекционное, и никакая корова не сможет его промычать… Итак, я сказала про бал, но это преувеличенно: на самом-то деле я увидела в окнах, светившихся светом сотни свечей, несколько танцующих пар, одетых во фраки и длинные платья, и услышала музыку, кажется вальс. Очарованная увиденным и услышанным, я приблизилась к дому, совершенно не думая, реальность передо мной или иллюзия, — все было настолько прекрасно, что не нуждалось ни в каком правильном понимании, которое, как я теперь понимаю, у проекций и вовсе отсутствует. Мне так хотелось шагнуть вперед, взойти по лестнице в дом и оказаться среди танцующих пар! Но я не позволила себе этого сделать не оттого, что побоялась разрушения иллюзии, а лишь оттого, что была не соответствующе одета: на мне были куртка, брюки и сапоги… Потом музыка стихла, танцующие пары исчезли — как будто бы растворились, свет сотни свечей в окнах стал угасать, но тут возник лунный свет от луны, незаметно вставшей над домом, из огромных дверей которого появилась чья-то фигура, напоминающая проекцию, сошла по лестнице и остановилась прямо передо мной. Странно, но сердце у меня не забилось, и я была абсолютно спокойна, как будто когда-то уже сталкивалась с подобным явлением. Кто-то взял меня под руку, и мы пошли по аллее, удаляясь от дома. Дойдя до конца ее, повернули назад. И так несколько раз. Необъяснимо, но аллея в течение этой прогулки была чиста от кустов и травы, которыми она давно заросла. Вы спросите, говорили ли мы? Да, моя коровья глупая сущность спросила полную глупость. «Вы, наверно, Евгений?» — спросила она, причем я отчетливо помню, что фразу эту я как будто бы промычала, поскольку язык у меня вроде бы онемел. «Да, — услышала я в ответ, — но я — Лунный Евгений…» О чем мы еще говорили, я не помню, но о чем-то очень близком для нас, даже родном.

31. Лунный Евгений

— Пастух! — Ида неожиданно перебила рассказ Елены. — Это же бык с именем Лунный! Он сейчас движется по своему пятому кругу! Я встречала его на прошлом своем кругу… Но у него нет проекций в иллюзии! Он прибегает иногда сюда, где сейчас находимся мы, чтобы посмотреть миражи!

— Ты, Ида, права, я прекрасно осведомлен об этом быке по имени Лунный. Сущность его хоть и не имеет проекции, но действительно иногда появляется в нереальности в виде вторичной иллюзии — такое возможно, но быкам и коровам проделывать подобные вещи строго запрещено, поскольку может вызвать у нормальной скотины помрачение ума… У Лунного, если только он появляется в нереальности в моменты стояния проекционной луны, не наступает помрачение ума, и поэтому с позволения Хозяина он иногда, в виде вторичной иллюзии, посещает мертворожденную ирреальность… Ваша звездная Мать связана, кажется, в других, недосягаемых сферах с чем-то лунно-проекционным, и поэтому первичное разрешение для этого Лунного исходит, кажется, от нее, а затем уже сам Хозяин предоставляет быку такую возможность. Лунный — романтик и всякий раз выбирает себе имена подобного направления, как, например, с тобой он выбрал «Евгений», не позабыв, впрочем, назваться и сущностью. Лунный — романтик, но здесь, в стаде, его романтизм ущемляется повсеместной скотской реальностью, и поэтому, как я думаю, он пускается искать себе увлечения в несуществующем мире. Думаю, и Хозяин так думает… Так что история твоя, Елена, чрезвычайно серьезна и относится к сущностным ощущениям и реальным событиям, и поэтому рассказывай дальше — признаюсь, я был не прав, подозревая тебя в желании поведать нам какую-то легкомысленную интригу из несуществующей жизни мертворожденной проекции.

— Дальше, Пастух, я просто влюбилась… Десять, а может, и сто десять раз я приезжала на это место встречаться с Евгением, и встречи наши сначала ограничивались гуляньем под руку под кронами лип, пока однажды мы не обнялись… Обнявшись, мы, конечно, поцеловались… Поцеловавшись и ощутив реальные губы, я поняла всю иллюзорность проекционных условностей, в которых я находилась как мертворожденная тень, исполняя выдуманные долги… Нет, не только перед своим мужем, Пастух, но и вообще проекция всегда кому-то что-то должна… И вот, Пастух, между нами — мной и Евгением — случились близкие отношения. Как все это происходило и где — тем языком, на котором я сейчас говорю, я не могу описать. Но у меня есть чувство, что я это когда-нибудь промычу. Хотя, Пастух, рассказываем мы для того, чтобы избавиться от ненужных воспоминаний…

— Воспоминания твои, Елена, я сразу скажу, относятся к сущностным, от которых нет необходимости избавляться, и поэтому рассказывай дальше, рассчитывая на то, что все это ты когда-нибудь действительно промычишь своим товаркам-коровам — как чрезвычайно редкий пример сущностного обожания друг друга в проекционной иллюзии. Рассказывай.

— Довольно скоро, Пастух, я ощутила, что у меня будет ребенок… Именно от Евгения… У меня стал расти живот. Я накупила кукол и с ними только и разговаривала. Борис, мой муж, заметил этот небольшой, правда, живот, обратил внимание на кукол и заподозрил меня в измене, поскольку мы с ним не выполняли так называемый долг уже давно, с тех пор, как я влюбилась в Евгения. Проекция властная, умеющая решать все проблемы на месте и быстро, Борис заставил меня поехать к врачу… Сопротивляться я не могла и согласилась на это: будь что будет. Отвратительный врач, с бородкой как у козла, то есть и сам, наверное, проекция какого-нибудь козла, осмотрел меня, вывел из кабинета за руку к ожидающему Борису и сказал так: «Это у нее ложное, такое бывает, психика у вашей жены не в порядке». Я тут же укусила этого отвратительного врача — кажется, за плечо, впившись зубами в его белый халат, чикнула себе по руке гвоздем, который заметила на подоконнике, рядом с горшком столетника, и плюнула в мужа… Все это закончилось в другой больнице, понятно какой. Упрятывая меня туда, муж сказал: «Я как вол работаю, обеспечиваю все твои прихоти, а ты, телка неблагодарная, так позорно себя ведешь! Посиди-ка в стойле, корова, а когда вылечишься — поговорим!» Проекции в больничной палате сразу спросили: как и за что я сюда попала? «Я игроманка», — ответила я, и больше мне вопросов не задавали. Борис снизошел и забрал меня из этой больницы через неделю. Я вышла на улицу с одним ощущением: что меня лишили ребенка. Настроение было подавленное. Правда, дома Борис стал виться вокруг, видимо жалея меня и пытаясь понять, что все-таки произошло с моей сущностью. Как бы то ни было, но пришлось все рассказать — ведь муж тоже страдал от непонимания моего состояния. Узнав про мои похождения, он улыбнулся, как-то воспрял, поняв, что никакой измены и не было, и предложил вместе съездить на это самое место, чтобы убедиться в нереальности случившегося со мной. «Каждый из нас, — рассудил он, — в воображении своем ищет свой идеал, но это иллюзия, которая, как я теперь вижу, может довести до реальности — ведь ощущение ребенка в себе это уже не фантазия, я видел твой наметившийся живот, который увеличивался день ото дня, и это было уже конкретной реальностью. Странные мы существа…» — сделал он вывод, и мы поехали в лес. Я показала ему мостик через речушку, потом трухлявое дерево с роем порхающих бабочек, вившихся над стволом, мы вошли в лес, и тут оказалось, что по моей любимой аллее продирается стадо коров, подгоняемое невидимым пастухом, крики которого гулко разносятся по всему лесу. Так что к месту, где я видела дом, мы добрались в обществе бедных проекционных коров, которые по пути, на аллее, оставляли огромной величины шлепки, а само место дома представляло собой небольшую поляну с сочной травой, которую поедали эти коровы, одновременно облагораживая навозом исчезнувшую реальность. «Обгадили всю любовь», — подумала я, Пастух, рассуждая, как я теперь понимаю, чисто проекционно. Что делать? Борис огляделся, ничего не увидел, разумеется, кроме коров и леса. «Не понимаю, — сказал он, — но, возможно, тут раньше что-то и было, и какая-нибудь прапрабабушка передала тебе генетически память об этом месте… Ты очень впечатлительная, Елена, а надо — жить. Ходи в церковь, что ли…» «Церковь — слишком централизованно, — ответила я. — А вот здесь для меня что-то святое…» «Хорошо, — ответил Борис, — я что-то придумаю, но пока не езди сюда…» И я начала жить обычно, как и всегда. Евгения то вспоминала, то забывала о нем, к дому не ездила — в полной уверенности, что если я побываю там, то все начнется сначала, — сущностные иллюзии, Пастух, как я теперь понимаю, не исчезают бесследно, в отличие от проекционных фантазий, и моя мертворожденная тень интуитивно чувствовала этот закон. И вот однажды, как и все в этой истории, мой муж Борис, как-то между прочим и вскользь — мы разговаривали в этот момент совсем о другом — бросил фразу: «Кстати, а ты с тех пор не бывала там, в лесу, у своего дома любви?..» «Нет, — ответила я, — мне незачем там бывать…» «Ну, — сказал он, — могла бы и съездить, освежить память…» — «Ты это серьезно?» — «Да, я даже настаиваю, хочу, чтобы ты убедилась в реальности нереального… Поезжай одна!» Странный ответ и странная просьба, подумала я, Пастух, и поехала. Я не буду описывать свои чувства, Пастух, которые меня охватили, когда я не обнаружила леса, аллеи и, главное, роя бабочек над трухлявым стволом, — исчезновение бабочек меня затронуло почему-то больше всего. На взгорке, которого раньше и не было, в дальнем конце бывшей аллеи, вместо которой теперь стояли в два ряда какие-то изумрудные елки, высился над округой, нет, громоздился красный кирпич, всей массой своей претендующий на форму средневекового замка. Я как-то сразу устала от одного вида этого кирпича и, почувствовав себя древней коровой, поплелась к воротам этого «замка», спотыкаясь о бесчисленные булыжники, которыми была выложена теперь бывшая когда-то аллея. Кованые ворота были открыты, центральная массивная дверь в кирпичную гору — тоже, и я вошла в эту гору, стала бродить по пустынным комнатам, коридорам, лестницам, закоулкам. Все это было для меня в такой степени иллюзорно, что я даже не искала в этом нереальном пространстве Евгения, которого конечно же здесь и быть не могло. Я понимала то, что сделал мой муж, но я не понимала себя. Мне смертельно захотелось уснуть, не думая ни о чем. «Какая гадость!» — подумала я, несправедливо и даже кощунственно оценивая поступок Бориса. Узкие готические окна в стенах сначала поблекли, потом потемнели. Света я не включала. Впотьмах я разыскала комнату с огромной квадратной ванной, пустила воду. Попробовала — горячая. Подробности — не важны. Последнее, что я услышала в проекционной нереальности, был рев быка, и после этого… я очутилась в стойле, почувствовала бок Джумы.

— Ну, здесь, Елена, — сразу отозвался Пастух, — вывод только один, и, думаю, согуртницам твоим это будет легко понять: в любви столкнулись две сущности из нашего стада: ты, идущая впереди, и бык Лунный, которого мы вспоминали, но, главное, произошло это между вами в мертворожденной иллюзии, где этот романтик, Лунный, согласившийся назваться Евгением, находился лишь в виде вторичного призрака, не способного на что-то серьезное даже по проекционным понятиям. Таким образом, Лунный создал нереальность реального, запутав тебя, и ему придется ответить за это перед великим Хозяином, который запрещает производить подобные опыты с сущностными проекциями, поскольку циничные эти любовные опыты затрагивают и саму сущность, наносят ей психологический вред, как в случае с тобой, коровой. Особенно он ответит за неродившегося теленка, тут будет строже, тут, может быть, наказание последует и не самое высшее, но, во всяком случае, процесс изготовления проекционной колбасы ему увидеть дадут… — Последнюю фразу Пастух произнес довольно сердито.

— Как страшно вы говорите, Пастух… — со страхом произнесла Сметанка. — Бедный Лунный Евгений, он пострадал за любовь…

— Колбаса, телка, это лишь показательно, — успокоила Ида, — хотя и вселяет страх. А вы, Пастух, не пугайте такими вещами — они пока не коровы.

— Как ты, корова, можешь мне что-то советовать? — обратился к Иде Пастух.

— Я, Пастух, хоть и корова, но высших кругов и скоро стану турихой, поднимусь на вершину и, возможно, засияю звездой, а звезды — над Пастухами, можете посмотреть наверх.

Пастух как-то хмыкнул, но ничего не сказал.

— А ты, Елена, — добавила Ида, — если встретится тебе Лунный на твоих коровьих кругах, поддай ему под заднее место рогами — здесь, в стаде, он робок, ведет себя как телок, хотя быки и уважают его за его любовные похождения. Вообще, телки, бычьи сущности довольно пошлы в этом смысле, правильно вас учит Пастух: не доверяйте быкам…

— А как же Борис? — спросила Рябинка. — Ведь он пострадал не меньше.

— Есть такой бык Борис, — ответил Пастух, — у него масса проекций, одной из которых, видимо, и был муж Елены. Но этот ничем не примечательный бык довольно равнодушен к любви. Чувственность его ограничена заботой о благополучии коровы. Один Пастух рассказывал мне, что бык этот, по-стадному Борька, схлестнувшись с коровой, не покидает ее, как это делают обычно другие быки, но отводит ее на луг с самой вкусной травой и не подпускает к этому лугу другую скотину чуть ли не до рождения теленка. Насколько я понимаю, чужая любовь интересует его проекции даже больше, чем личная. Так что, Рябинка, проекционная тень этого Борьки, конечно, переживала трагедию, сущность же оставалась в покое и даже, возможно, приобрела еще больше последнего.

32. Другие

Стало светлеть. Звезды исчезли, и Мать всех коров растворилась в голубеющем своде. Телки начали подниматься, мычать, пустили длинные струи, оглядели пространство. Силуэта быка у далекого дерева уже не было видно — наверное, бык успокоился, его отвязали и он ушел на круги. Кувшинка и Антонина-гадалка взялись бодаться, Марта лягнула Дуреху, Дуреха — ее, Мария-Елизавета, звеня колокольчиком, поскакала к воде, за ней потянулось все стадо.

Напившись воды, телки хотели было заняться травой, но, к своему удивлению, не обнаружили луга с цветами, на котором было так вольготно пастись. Вместо луга вплоть до дороги бугрилась пустая поверхность.

— А где же трава? — удивились многие телки и поспешили за Идой и Пастухом, которые, не удивляясь, кажется, исчезновению луга, вышли к дороге и остановились возле столба.

— Трава, о которой вы вспоминаете, — объяснил телкам Пастух, когда те собрались вокруг, — осталась далеко позади. Посмотрите на столб!

— Столб тридцать два, — прочитала Елена и сделала вывод: — Это значит, что мы миновали область последних иллюзий скотины и вышли на ту часть дороги, где нас ожидает глубокое понимание реальности…

— Ты, Елена, — не выдержала Копейка, — все думаешь о малодоступном нашему пониманию сущном и совсем не думаешь о насущном: сейчас бы хоть сена клочок пожевать или хотя бы соломы — живот подвело!

— Скоро и пожуете, — успокоил Копейку Пастух. — Там, впереди, вас ждет небольшой зеленый лужок, на котором достаточно полноценной травы, чтобы удовлетворить первый голод наступившего света и продолжить дальнейший путь. Также обещаю вам скоро не только клочок, но два или три стожка прекрасного душистого сена, которое, кстати, я и сам не прочь покурить, хотя оно довольно забористо — крепостью напоминает махорку у пастуха Николая, но зато издает аромат тонкого смысла, ощущая который как будто умнеешь… Подобный эффект, рассказывал мне пастух Николай, случается с ним, когда он чувствует запах проекционного кофе, хотя и не употребляет последнего, довольствуясь в своей пастушеской жизни лишь чистой водой и веселящими проекционную душу опилочными напитками.

Пастух похлопал Джуму и Елену по впавшим, ребристым бокам, крутанул Марте хвост, после чего последняя не преминула лягнуться, почесал между маленьких рожек Буянку и Стрекозу, провел своей нежной, эфирной рукой по спинам насупившихся остальных, которые тоже ждали внимания и ласки, пересчитал поголовье, выстроившееся в два ряда, и, поправив на себе сумку и кнут, крикнул:

— Геть, коровы! Вперед!

Гурт более чем быстро двинулся по дороге, стремясь к обещанному лужку, и вскоре телки увидели на поверхности пятно зеленой травы, на которую тут же набросились, как будто уморенные голодом, и только Ида степенно обошла это пятно и удалилась куда-то в сторону. Пастух, которого спешащие телки оставили далеко позади, подойдя, обнаружил, что наплыва травы как и не было, а телки вопросительно смотрят, недовольно мычат, и длинные слюни тянутся от их губ до поверхности.

— Понятно, что вы не наелись… Но лужок этот предназначен только для перекуса, настоящий обед ждет вас неподалеку, и, как я говорил, обещаю вам душистое, первосортное сено, от которого даже я, употребляя его для коз, бываю в восторге! — И Пастух повел стадо в ту сторону, куда отправилась Ида.

Преодолев небольшое поле, состоявшее из множества круглых камней, на которых у телок то и дело подворачивались копыта, и поэтому они двигались осторожно, боясь оступиться, гурт подошел к трем довольно высоким стогам пахучего сена, к которому уже пристроилась Ида, выдергивая пучки из стогов и поглощая их с большим аппетитом. Тут же телки заметили, что от каждого из этих стогов уходит вдаль как бы дорожка из сена, как будто бы кто-то таскает это сено куда-то, роняя его по пути. Но телкам было не до раздумий — они тотчас же приступили к «обеду» — как выразился еще на дороге Пастух. Сам же Пастух теперь тоже занялся делом: он перетер сено ладонями, соорудил из этой соломки большую козу и, устроившись под одним из стогов, задымил ароматом «тонкого смысла», от которого несколько телок тут же чихнули, а Ириска сказала:

— Я, Пастух, не помнящая себя телка, но дым этот помню — он явно проекционный и пахнет какими-то головешками из костра…

Между тем не всем телкам сено пришлось по вкусу, некоторые из них никак не могли оторваться, жадно заглатывая пучки, другие же съели немного и как-то разочарованно отошли от стогов, жуя свою жвачку, отрыгивая и снова жуя, и делая это как будто бы от безвыходности. В числе последних были Овсянка, Солдатка и Стрекоза, а также Роза, Елена и Марта, которая задала Пастуху разумный вопрос:

— Скажите, Пастух, а если двигаться по нашей обычной дороге дальше, то далеко ли до ближайшей травы?

— Нет, Марта, не так уж и далеко, — ответил Пастух, — всего два поворота — и открылся бы новый, огромный луг, на котором трава растет бесконечно, и сколько бы там ни паслось всякой скотины, она никогда не кончается.

— Но для чего же тогда, — продолжила Марта, — мы приплелись сюда по этим камням, а не отправились дальше, к бесконечному лугу?

— Действительно, — удивилась Овсянка, — мы что, сена не видели?

— Я лично вообще предпочитаю траву, — объявила Солдатка.

— Зато другим, я вижу, — сказала Елена, — сено настолько по вкусу, что они его даже воруют или просто уносят… Я, Пастух, имею в виду вот эти дорожки из сена — что за скотина не может пообедать на месте, а хватает, как видно, охапки и куда-то несет, теряя большую часть на ходу?

— Конечно, — признался Пастух, — вы оказались здесь не ради какого-то сена, но с целью увидеть этих самых других — как правильно выразилась Елена… Но заманить вас сюда голодных было бы невозможно, не обещая первосортного сена. Впрочем, я, покурив его, действительно поумнел, и это кстати: нужно быть в приподнятом настроении ума, чтобы показывать вам этих других, поскольку обыденный ум Пастуха воспринимает картину, которую вы увидите, слишком обыкновенно, тогда как для объяснения ее требуется определенная доля возвышенности эфира… Следуйте по тропинкам из сена, — добавил Пастух и первым пошел вперед.

Телки, равнодушные к сену, незамедлительно двинулись вслед, другие несколько задержались возле стогов, продолжая «обедать», но любопытство все равно заставило их прервать неуемное насыщение и отправиться по тропинкам из сена. Весь гурт, таким образом, растянулся в цепочку, и телки по дороге гадали, куда их ведет Пастух.

— Возможно, мы идем в зоопарк и там какие-то хищные звери в клетках, — предполагала Кувшинка.

— Хищники не едят сена… — говорила Лисичка.

— Может быть, — не унималась Кувшинка, — в клетках содержатся наши проекционные тени… для показательности….

— Тени наши тоже равнодушны к траве, если только не курят ее, как Пастух.

— Что значит «другие» — действительно непонятно, — говорила Сметанка.

Сенные тропинки, как оказалось, стекались к изгибу довольно широкой дороги, похожей на Всеобщий Великий Тракт, который не так давно наблюдали коровы, но отличавшейся от последнего немногочисленностью разной скотины, двигавшейся по ней, и необычным видом этой скотины, которая не шла, но как-то плелась, в какой-то странной манере, сочетающей в себе явную неуверенность, но с тем же уверенность и к тому же порывистость, выражавшуюся то в замедлении, то в ускорении движения… Перед глазами телок, собравшихся вокруг Пастуха, двигались одинокие задумчивые быки самых разных мастей; печальные, как будто обиженные чем-то, понурые кони, опустившие головы; грустные козы, козлики и даже барашки и овцы — все как-то по одному, не составляя компании; ну а коров в пределе телячьего видения не было вообще ни одной… Конечно, все это требовало разумного объяснения, поскольку по виду этой скотины, идущей как на какую-то казнь, телки могли предположить только самое худшее: что все эти особи провинились и следуют в одно из тех мест наказания, о которых уже не раз упоминал в своих разговорах Пастух.

После значительной паузы, в течение которой все телки настроились на разумное понимание происходящего перед ними, а сам Пастух — на внятное объяснение, требующее возвышенности эфира, коровы услышали следующее:

— Дорога эта называется просто — Большая дорога, и, как и Всеобщий Великий Тракт, вы наблюдаете ее из своего момента движения. Все сущности, идущие перед вами, не составляют гурта или стада и не нуждаются в Пастухе, поскольку, обладая большой интуицией, они никогда не теряют главного направления и не совершают ошибок, которые, впрочем, им позволяется совершать… Все это пестрое сочетание разных голов является сборищем больших и малых Художников, которых в стаде принято называть Художниками с Большой дороги.

— А почему, Пастух, — тут же спросила Джума, — Художники эти движутся хаотически? Вот, например, тот коричневый конь, две те вон козы и этот милый барашек плетутся вперед, потом поворачивают назад и тут же снова вперед, но как-то наискосок, как будто они хотят удостовериться в правильности пути… Я бы сказала, что они мечутся в неуверенности направления своего основного поступательного движения.

— Верно, Джума, они именно мечутся, движения их на дороге есть нападение на смерть, то есть на понятие проекционного мира, в котором эта скотина дефективно увязает копытами, сущностями же находясь здесь, на плоскости и под сводом. Но особи эти, не доверяя своим Божественным чувствам, не перестают размышлять о несуществующей смерти и как бы оттягивают ее, нападая на нее именно изменением движения. Ну а уж проекции их в мертворожденной иллюзии и вовсе путаются в этом вопросе, сначала доказывая, что смерти не существует, потом объявляя, что она есть, и лишь под конец ощущения своего бесплотного тела в иллюзии, полагаясь на реальное восприятие, берущее все же верх, склоняются к правильному ответу — что нет такого вопроса… Мышление этой скотины, которую вы видите перед собой, не дает ей покоя, потому что все эти лошади, быки, овцы и прочие глубже кого бы то ни было способны заглядывать в бездны существования всех трех плоскостей, созданных великим Создателем и непостижимым Намерением, и даже в те сферы, откуда эти плоскости управляются. Но, не обольщаясь своими способностями, сущности на дороге в равной степени продолжают в себе держать сознание как пугливых проекций, так и полноценной скотины, не обольщаясь — потому что не доверяют себе и вечно раздваиваются.

— А почему, Пастух, здесь не видно коров? — спросила Тонька-гадалка.

— Здесь просто мало коров, — ответил Пастух, — поэтому их и не видно. Коровий ум лишь в исключительных случаях обладает парадоксальным взглядом на порядок вещей, а без последнего нечего и соваться в эту компанию. Козы и овцы с подобными, закрученными мозгами довольствуются на этом пути положением малых Художниц и по своей численности значительно превосходят коров, именно на этой дороге составляющих какие-то единицы. В компанию свою эти оригинальные сущности не принимают никого постороннего и, тонко улавливая отсутствие свободного мышления, тотчас же прогоняют с дороги чужих, не «своих», а могут и забодать, лягнуть. Каждая особь здесь имеет только одну проекцию, отбрасываемую в нереальный мир только в один из моментов движения. Проекции эти сочиняют нелепые — с точки зрения реальности — истории о так называемой жизни в проекционной иллюзии, или увековечивают, как они считают, чувства и образы, причем выражают все это разными способами: мертворожденным, к примеру, словом, музыкой, застывшей фигурой из камня или рисунками на поверхностях нереального мира. Они обольщают бесплотных призраков красивым описанием природы, проекционной любви, несущественных чувств — словом, всего того, что не имеет никакого отношения к Божественной плоскости, хотя, впрочем, уводит тем самым проекционное мышление от понимания реального положения вещей, которое, возникнув в создании проекции, может явиться причиной самоубийства, — как это случалось с первыми призраками, разум которых еще не был испорчен способностью к воображению. Но здесь конечно же все эти красивые проекционные изыски не стоят и сухой травинки. Но сущности на Большой дороге продолжают думать и думать, и сочинять, топчась на этой дороге, и, как вы видите по сенным тропинкам, не находят себе момента даже спокойно поесть. Они совсем не пасутся, считая это третьестепенным занятием, а только ходят и думают, и могут делать это до истощения, и поэтому великий Хозяин обязал нас, Пастухов, держать неподалеку достаточно сена в виде стогов и копен, которое эти особи быстро хватают, сколько ухватят, и уносят с собой, а там уже, продолжая думать и думать, заглатывают, отрыгивают и жуют. Смотрите внимательно: перемещаясь, они все жуют на ходу!

33. Художники с Большой дороги

— Движения свои, — продолжил Пастух, — скотина эта иногда совершает так резко и неожиданно, что, рванувшись назад от предполагаемой смерти, наталкивается на свое будущее, на тех самых призраков, которых и вы видите позади себя как в тумане, и в страхе и ужасе, думая своим двойным, воспаленным сознанием Художников, что натолкнулась на мертвецов, разворачивается и несется вперед так быстро, что натыкается на свое прошлое — на бесконечно идущих впереди двойников… В головах их образовывается кошмар… В такие моменты проекции этих особей на земле осеняются гигантскими, гениальными мыслями, которые они стараются быстрее перенести на бумагу, холст или в музыку… После двух-трех столкновений подобного рода сущности как будто бы столбенеют и долго не двигаются, обессилев от увиденных бездн, но потом успокаиваются и продолжают снова идти по дороге в правильном направлении, минуя столбы без рывков и метаний. Хозяин позволяет этой уникальной скотине уходить в никуда и появляться из ниоткуда без всяких ограничений, поскольку манипуляции эти никакого ущерба сознанию Художников не наносят, за исключением того, что, вернувшись из ниоткуда, они еще долго могут искать не существующее в Божественной плоскости, с сожалением мыча, ржа или блея: «Где моя чашка? Где моя ложка? Где ноты, которые я записал? Где солнце? Где мои кисти? Где галстук? Где мой кусок мяса?..» — хотя последнее выражение считается на плоскости варварством и, если Подслушиватель услышит подобное, может последовать наказание, которое, впрочем, для всех Художников является символическим: Хозяин призывает на Большую дорогу какую-нибудь самоуверенную корову со стороны, склонную к сочинительству, но не имеющую для этого необходимого мышления, и просит ее промычать свои сочинения или спеть, а провинившегося заставляет все это терпеливо прослушать, пока последний не падает в обморок от несовершенства издаваемых звуков.

— Пастух, — сказала Джума, — если я правильно поняла, здесь, на этой дороге, топчутся сущности тех великих проекций, которые создают в проекционном мире великие книги, музыку и все остальное — в частности, те книги, которые я прочла…

— Да, ты правильно поняла, Джума.

— Ага! Вот где все начинается! — сказала Джума. — Теперь я все поняла, теперь я избавилась от иллюзий! Скажите, Пастух, а являются ли эти сущности великими здесь, на плоскости?

— Нет, Джума, здесь, в Божественном стаде, они не являются великими сущностями, но и не являются также последними и середняками, поскольку представляют собой нечто отдельное, не поддающееся сравнению с другими особями нашего стада. Да и сравнение здесь неуместно в том понимании, в котором пока что находится ваш неокрепший, наполовину проекционный, телячий разум.

— Но как же, Пастух, — удивилась Джума, — ведь этим сущностям открываются бездны…

— Не сами же они их открывают, — ответил Пастух, — но непостижимый Создатель и могущественное Намерение открывают их перед ними, сами же они лишь необычно воспринимают открывшееся, и поэтому ничего великого в этих сущностях нет, хотя проекции их действительно можно назвать великими — насколько это созвучие подходит для иллюзорных теней. Здесь, в стаде, Джума, есть примеры действительно великих Божественных сущностей, образы которых в мертворожденном нигде могут восприниматься как незначительные и часто даже ненужные, лишние, поскольку видом своим, названием и поведением вызывают у бесплотных проекций брезгливость, презрение и отвращение. Здесь есть, например, великая Паршивая Заблудшая Овца, есть великая Тупая Корова, есть также великий Вонючий Козел… Эти трое, да и другие, подобные им, возведены в ранг великих только за то, что существуют в единственном варианте и, главное, являются крайним выражением тех замечательных качеств, которыми хотела бы обладать любая скотина.

— А чем же необыкновенным, Пастух, отличается от других великая Тупая Корова? — спросила Анна.

— Корова эта, — ответил Пастух, — именно и отличается тупизной, которая дает ей существовать в Божественном стаде в высшей степени беззаботно — благодаря отсутствию каких-либо мыслей в ее голове. Скотина иной раз даже приходит к этой корове советоваться: как это ей удается не думать вообще ни о чем и жить совершенно беспечно? На что Тупая Корова только и отвечает: «Я просто не думаю, что я — думаю…»

— А что же за качество имеет великая Паршивая Заблудшая Овца? — спросила Буянка.

— Ну, она частенько теряется, и тогда все Пастухи начинают искать ее, подключая к этим поискам и скотину, — это единственная сущность, которая способна сосредоточить на себе внимание всего стада, Божественных Пастухов, Подслушивателя и даже Хозяина, который всегда в нетерпении ждет, когда же эта Овца найдется, поскольку несет ответственность за каждую голову перед великим Создателем и непостижимым Намерением, создавшими все эти головы.

— А почему, например, какой-то Вонючий Козел возведен в ранг великих — не так уж, кажется, это качество и замечательно? — удивилась Рябинка.

— А как же можно обойтись без Божественной вони? — ответил Пастух. — Это нарушит целый спектр обоняния скотины, равно как если убрать из проекционной палитры какой-то цвет. Даже бывает, что скотина встревоживается и говорит: что-то давно Козла Вонючего не было, куда подевалась наша любимая, ни с чем не сравнимая вонь?.. Что же касается Художников, которые перед вами, то молока они почти не дают — коров среди них раз, два и обчелся, да и молоко от этих коров попахивает какой-то тиной, навоз этих особей совершенно не ценится, поскольку, постоянно что-то обдумывая, они довольствуются исключительно сеном и не ищут хорошей, сочной травы, которая и дает высокосортный навоз; ягнят, телят, козлят и жеребят они рожают тщедушных и слишком заумных, таких, что становятся потом посредственными, неопределенными сущностями… С одним примером этой неестественной заумности, переданной по наследству, которую сразу после рождения пришлось изолировать, вы столкнетесь на дальнейших столбах и поймете несостоятельность продолжения родов этих Божественных особей, движущихся по Большой дороге, компанию которых я бы назвал химерическим сборищем реальной, но бесполезной для нашего стада скотины… Хотя воздействие ее на мертворожденные тени, несомненно, огромно и помогает Создателю и Намерению ограничивать ту степень реального взгляда на порядок вещей, превышение которой может привести к самоуничтожению бесплотных призраков. Все сущности этих больших и малых Художников не подчиняются не только нам, Пастухам, но даже Хозяину, который способен лишь наблюдать это сборище, подкармливая его, чтобы оно не свалилось от голода, и иногда вступать с этими особями в контакт — для своего удовольствия.

— Интересно, Пастух, а что это за красивый бык с белым пятном на лбу, который плетется довольно уверенно, не совершая лишних движений? — спросила Елена. — Он, кажется, жует вовсе не сено, а просто кусок чего-то…

— Ага! — отозвался Пастух. — Это достойнейший бык, Художник с Большой дороги — бык по имени Джеймс. Он обстоятелен и большую часть своего поступательного движения, в отличие от многих, проводит в правильном, сущностном мышлении, выгодно выделяясь из большинства на этой дороге тем, что занимается развенчанием бессмысленной так называемой жизни проекций, к тому же в описаниях своих охватывая некоторые области существования и нашего стада, правда, не умея воспроизвести Божественную картину в целом, поскольку этому, образно говоря, ему мешают его копыта, увязшие в потусторонней иллюзии. Хозяин весьма благоволит Джеймсу и за его правильный взгляд на положение вещей, взгляд, который редкие из проекций могут понять, а также за небольшие исследования по существованию скотины здесь, в стаде, наградил его ценным подарком, подарив ему настоящую проекционную шляпу из ниоткуда, которую так обожают проекции всех Художников с этой Большой дороги, не исключая и проекций художников-козочек и даже овец… Невиданное дело, скажете вы, телки, здесь — шляпа, да и как носить-то ее быку с рогами? А все просто, Хозяин велик и щедр в своих дарах: это несживаемая шляпа, которую Джеймс постоянно и с удовольствием жует, крайне довольный особенно тем, что лишь у него есть такого рода предмет.

— Пастух, — сказала Джума, — я вижу, что за Джеймсом идут бок о бок еще двое быков, они, кажется, тоже не мечутся и идут довольно спокойно и ничего не жуют.

— Это, Джума, тоже замечательные быки! Крайне достойные сущности Федор и Лев! Они неразлучны, можно подумать, что они даже пришиты боками, даже за сеном Федор и Лев ходят бок о бок, пережевывая его, в отличие от остальных, возле стогов и не таская к дороге, поскольку эпическое спокойствие их взгляда на существующий мир не создает у них нервозности мышления, как у большинства остальных на этой дороге, которые постоянно тревожатся, что могут что-нибудь не успеть… Быки эти разделяются только в моменты возникновения идей, когда начинают метаться от прошлого к будущему… Оба они обладают абсолютно правильным взглядом на сущностную реальность, но мышление их различно: у одного оно — сущностное, у другого же — чисто проекционное, но это различие как раз и создает необходимое равновесие. Проекция первого, Федора, того, у которого хвост подлиннее и рога более закручены, растолковала самоуверенным мертворожденным теням, что существует реальная жизнь, которая никаким образом не относится к проекционной иллюзии, и что жизнь эта возможна лишь в двух плоскостях — небесной, со своими законами той самой души, которая стремится на небо, и сущностной. Правда, сделал он это, применяя язык и употребляя обстоятельства жизни проекций, но тем не менее не оставил даже сомнений в мыслях проекций, что то, что они видят обычно и ощущают вокруг, — нереально, бессмысленно и никчемно. Самовлюбленные призраки — из тех, что думают про себя, что понимают больше, чем говорят, — назвали воззрения Федора фантастическим реализмом, — как хорошо, что я покурил душистого сена, возвысившего мою эфирную плоть! — в силу ограниченности своего мышления не понимая того, что сами являются фантастическим реализмом! Правда, Федор несколько неосторожно приблизился к истине, разговаривая в своих сочинениях не с проекциями, но с сущностями, и некоторые читающие его мертворожденные тени падали в обморок и были на грани самоубийства и поэтому даже старались не читать его, просто зная о нем… Второй же из этих быков, по имени Лев, у которого хвост покороче, а рога подлиннее, настолько изящно увел проекционное мышление от истинной сути, описывая иллюзию с такой сверхъестественной красотой, что, придя в смятение от Федора, проекции, переключившись на мышление этого Льва, сразу же успокаивались от живописнейших описаний последнего, сумевшего нереальность наделить Божественными чертами реальности и уравновесить, таким образом, неосторожное приближение Федора к настоящей реальности. Обоим этим быкам по высшей воле Создателя и желанию Намерения дано общаться с небесными Пастухами, язык которых непонятен ни нам, Божественным Пастухам, ни тем более обыкновенной скотине. Общение это происходит недолго, лишь в промежуточной плоскости, при прохождении нулевого столба, и его не видит никто. Но после этих общений Федор и Лев вдохновляются новыми смыслами, что выражается в неописуемо медленном и задумчивом прохождении первых столбов очередного нового круга, — оба быка плетутся на этих столбах, опустив головы чуть ли не до поверхности, в глубочайшей задумчивости, видимо, в мыслях своих пытаясь постигнуть всю глубину откровений, открытых им Пастухами небесной загадочной плоскости. Великий Хозяин, понимая прекрасно, что эти два бесполезных для нашего стада быка все же находятся под покровительством высших, непостижимых даже для его понимания сил, наделил Льва и Федора привилегией: через эфир, безмолвно, они способны переговариваться с быками-философами, которые вытаптывают свои затейливые тропинки в стороне от главных дорог, поскольку нуждаются в полном уединении. Переговоры эти ведутся особыми — тонкими — колебаниями эфира, которые не воспринимает вся остальная скотина, и являются лучшим подарком для Федора и для Льва, которые чувствуют себя в Божественном стаде глубоко одинокими, и лишь вышеназванные быки — топчущие в размышлениях своих собственные тропинки, могут утолить их жажду общения, поскольку других сущностей, интересных для Федора и для Льва, на плоскости больше нет.

34. Вилли. Великий Конь и Великий Осел. Ремог и Йилигрев

— Пастух, ура! — сказала Елена. — Я наконец высмотрела корову, которая движется хотя и вперед, но почему-то задом, как будто бы пятится… И голова ее развернута в сторону движения — как, Пастух, можно так вывернуть голову?!

— Ха! — воскликнул Пастух. — Вообще, это замечательная корова, зовут ее просто: Вилли. В проекционной иллюзии она сознательно притворялась быком, то есть призраком не коровьего рода! Талантливая корова — талантливейшая из коров на этой Большой дороге! Это единственная корова, имеющая доступ к Хозяину — разумеется, только через эфир. Бесплотная тень этой Вилли развлекает проекции страстями и смехом, иногда, правда, злорадным, но здесь, в Божественном стаде, Вилли прославилась тем, что исхитрилась однажды с помощью одного Пастуха отослать записку с вопросом недосягаемому для скотины Хозяину. Услышав вопрос, который Вилли, разумеется, промычала, Пастух этот, сколько ни думал, ничего ответить не смог и, озадачившись, изобразил вопрос Вилли на куске кожи несущностного непарнокопытного и прикрепил эту записочку к хвосту одного провинившегося быка, которого гнали в скором гурте на подпилку рогов — за увечья, нанесенные другому быку. Таким образом, вопрос, заданный Вилли, попал к Гуртоправу, который и занимается подпилкой рогов, но Гуртоправ тоже не смог ответить и, в полном недоумении, передал кожу с вопросом высшему Гуртоправу, имеющему прямой доступ к Хозяину. Этот высший среди Пастухов, тоже, сколько ни думал, ничего не придумал и, понятно, встревожился: простая корова ввела в заблуждение Божественных Пастухов… Вроде запахло проникновением на плоскость несуществующего искаженного, но, с другой стороны, вопрос Вилли касался существенного… Гуртоправ высшего ранга рассудил приблизительно так: «Если бы вопрос этот задал любой Пастух, я бы воспользовался прямым доступом к все ведающему Хозяину, но, поскольку исходит он от коровы, Хозяин может разгневаться: получится, что корова обращается к непостижимому для нее разуму через пастуховские головы…» — и этот высший из Гуртоправов оставил записочку возле нулевого столба, подсунув ее под первоосновный камень, из-под которого сам Хозяин забирает все посланное ему и под которым, как я уже говорил, оставляет послания нам, Пастухам. Так наконец неразрешимый вопрос дошел до Хозяина, который, прочитав то, что промычала Вилли первому Пастуху, просто расхохотался, хотя, вообще, он редко смеется… Мало того, Хозяин никак не мог остановиться от хохотанья — так что эфир не то чтобы задрожал, но затрясся, округа впервые порозовела от настроения Хозяина, скотина, не понимая, что происходит, почувствовала доселе неведомый страх, решив, что солнце взошло из-за предела скотского видения и свет, заполняющий жизнь, скоро погаснет… Хозяин конечно же ничего не ответил хитроумной корове, но тут же потребовал, чтобы Вилли промычала в эфир все то, что написала ее мертворожденная тень, и, слушая эти сказки, над трагедиями смеялся, поскольку написано все это было для несчастных проекций, которые иллюзорную смерть почитают за жирную точку и обозначают трагедией, а над комедиями плакал, поскольку там проекция Вилли издевалась над сущностными недостатками, которыми действительно обладают сущности иллюзорных теней… С тех пор, если Хозяин нуждается в кратковременном отдыхе или же настроение у него паршивое от выкрутасов какой-нибудь великой Паршивой Заблудшей Овцы, которая вечно теряется, заставляя себя искать, он вновь и вновь перечитывает записочку Вилли, и настроение у него делается хорошим, веселым, он смеется, с трудом останавливая себя. Что же было в записочке, спросите вы? «Быть или не быть?» — такой вот вопрос умудрилась задать Хозяину Большая Художница Вилли, в проекционной иллюзии именующая себя быком. Хозяин — велик и наградил эту простую, но не страдающую, правда, от скромности, веселую по своему нраву корову необыкновенной способностью: идти, двигаться вперед не только передом, но и задом, причем с повернутой головой… Вам, будущие коровы, но сейчас всего лишь малоопытные создания, в которых пока еще велико проекционное мышление, способность эта может показаться малозначительной, а то и совсем непонятной или смешной, но я открою ваши глаза: дело в том, что при здешних однообразных передвижениях от пункта А до пункта Б способность эта является исключительным разнообразием: представьте себе удовольствие идти и помахивать перед собою хвостом! Многие быки и коровы хотели бы разнообразить подобным образом свое поступательное движение, но, к сожалению, одна лишь Вилли имеет эту неповторимую привилегию.

Впрочем, привилегии от Хозяина бывают самыми необычными. Вот, кстати, вы видите появившихся из-за поворота этой Большой дороги Коня и Осла, которые тоже награждены уникальной особенностью: туманные призраки, которые восседают на спинах этой неразлучной, сдружившейся парочки, — это единственный пример, за исключением земных пастухов, обратного отображения на Божественной плоскости потусторонних теней. Привилегия, таким образом, заключается в том, что Конь и Осел могут общаться со своими проекциями, не уходя сущностью в никуда, но оставаясь в реальности… Надо сказать, что этот великий Конь, величайший из всех коней, а может, даже из всей скотины на этой Большой дороге, выбрал себе Осла для путешествия по проекционному, нереальному миру, которое и решил описать. Но, подумав, сообразил, что нереальные призраки не поймут, как могут сами по себе путешествовать и попадать в разные приключения мыслящие конь и осел, не сопровождаемые никем… И тогда выдумал для них двух реально мыслящих всадников, выбрав для этого собственные же проекции — чтобы не ходить далеко — и пожертвовав истиной в пользу фантазии, которая так по душе мертворожденным теням. Так что содружество, которое вы наблюдаете, представляет собой проекционно-сущностную картину реальности, спроецированной также в иллюзию, и подобных примеров смешения вечного с так называемым временным на плоскости больше нет. Но если бы этот великий Конь не посадил на себя и своего друга Осла этих двух призраков, тогда бы перед читающими проекциями открылась вся бездна нашей Божественной плоскости — что привело бы к смятению умов, а так, со всадниками, понукающими Коня и Осла, все сочиненное этим великим Конем выглядит глубокомысленнейшей правдивой историей, которую мертворожденные тени не перестают перечитывать, выискивая в ней все новый и новый поучительный смысл. Вы, телки, даже не помнящие себя, конечно же догадались, кем являются эти четверо, соединенные воедино на этой дороге, и поэтому я не буду называть их проекционных имен. Здесь же они так и зовутся: Конь и Осел, и выразить правильно их имена можно только мычанием, просто же конь и осел на коровьем звучат совсем по-другому: Ида, промычи и то и другое.

Ида коротко промычала раз и второй, и все услышали действительно разные по тональности звуки.

Телки с большим вниманием и даже каким-то благоговением проследили, как Конь и Осел, оседланные прозрачными привидениями, степенно проследовали по видимой части дороги и скрылись за поворотом, после чего Елена сказала:

— Да, картина — эпическая, я, правда, книгу Коня полностью не читала, но те страницы, в которые я заглядывала, помню, побуждали меня размышлять о проекционной бессмысленности.

— А я, — сказала Джума, — знаю эту книгу чуть ли не наизусть.

— А я, — сказала Кувшинка, — не знаю, читала я эту книгу или не читала, но про Коня и Осла где-то слыхала…

— Я тоже слышала, — добавила Стрекоза.

— А мне, Пастух, — сказала Дуреха, — интересна вон та вот овечка темно-серого цвета, которая движется перебежками, — чем она занимается?

— Сущность эта блеет стихами, отображение ее в нереальности переводит блеяние на доступный для проекций язык, — ответил Пастух.

— Скажите, Пастух, а могут ли эти Художники участвовать в карнавальном движении? — спросила Роза. — Чтобы хоть как-то развеяться от непосильных раздумий…

— Могут, Роза, как и любая сущность, но обычно к движению этому присоединяются с Большой дороги лишь козы, барашки и иногда две-три коровы, а все остальные — быки, кони и лошади — ведут замкнутый образ жизни, предпочитая не уподобляться основной массе скотины, тем более в ее желании покрасоваться перед другими… Дело тут еще в том, что, попадая на Большую дорогу, все сущности, склонные к сочинительству и выразительству разного рода, сразу же, возле второго столба, сталкиваются с двумя полубыками-полубаранами, похожими на иллюзорных овцебыков, с двумя первородными сущностями Художников, от одного взгляда которых скотина, ступившая на Большую дорогу, приходит в трепет и ужас, если не цепенеет: у одного из этих существ вместо глаз — мутные бельма, у другого же глаза так проникновенно искрятся, что кажется — просвечивают тебя насквозь. Даже мы, Пастухи, побаиваемся взглядов этих двоих, которые, говорят, на своем первом кругу еще застали тех самых двенадцать быков и одну корову, о которых рассказывает предание. Эти двое прошли бесконечно много кругов, после чего Хозяин оставил их на Большой дороге, выбрав подходящее место: неподалеку от второго столба, возле единственного во всей округе ручья, по берегам которого растет сочная, вкусная, нескончаемая трава. Первый зовется Ремог, второй — Йилигрев, взглядами своими, наводящими ужас, они предупреждают Художников, что дорога, которую они выбрали, не имеет ничего общего с тем тернистым путем, который проходят в проекционной иллюзии их мертворожденные тени, стремящиеся к совершенству и славе, что дорога эта в Божественной плоскости никакой славы скотине, следующей по ней, не приносит, что скотские развлечения на ней отсутствуют, что если кто-то, обладая тщеславием, надеется возвыситься над реальностью, то пусть оставит эти надежды своим бесплотным теням, души которых, возможно, попав в небесную плоскость, и получат какое-то преимущество — неизвестное здесь, и что ступившие на Большую дорогу будут лишь размышлять, мечась между прошлым и будущим, жевать свое сено, правда пахучее, и никаких веселых или важных событий их на дороге не ждет. Все будет исключительно просто. И так круг за кругом. Вот поэтому, помня строгие взгляды первородных существ, мало кто из Художников ищет себе развлечений на стороне, боясь потерять необходимый для прохождения столбов серьезный настрой…

— А сами-то эти полубараны-полубыки, которые, как я поняла, стоят как ворота в начале этой дороги, что-нибудь сочинили? — спросила Рябинка.

— Они не сочиняли, Рябинка, но отображали миры, а сочинять начали после них, исходя из отображенных ими реальных миров. Вон видите, показался суровый, упрямый на вид рыжий бык? Слышите, он не ревет, но как-то гудит? Это бык по имени Иоганн, тоже отобразитель миров, проекция его на земле переводит бычье гудение в звуки, воспринимаемые тенями как величайшую музыку, которую, кстати, иногда слышим и мы, Пастухи, поскольку она способна странным образом проникать сквозь межплоскостное пространство и отдаваться как здесь, в эфире, так и в плоскости неба, — о чем сообщали небесные Пастухи Пастухам нашим, исполняющим свои пастушеские обязанности в промежуточной плоскости, где соединяются несколько плоскостей и есть возможность межплоскостного общения особыми способами, здесь недоступными. Ну как вы считаете, пойдет этот бык в карнавальное стадо слушать те звуки, которые издает веселящаяся напропалую скотина? Он даже здесь, на дороге, не терпит ржание, блеяние и тем более мычание, и все Художники замолкают, как только появляется Иоганн и начинает гудеть. Вон видишь, Дуреха, интересующая тебя овечка при виде его сразу же перестала блеять стихи и даже спряталась за того вон коня в серых яблоках — кстати, конь этот с белой гривой: поэт ковыльных степей и иногда убегает с дороги и носится в табуне по степям, заряжаясь чувством свободы, необходимым ему для его вольных, раскатистых песен…

— А для чего же, Пастух, — спросила Сметанка, — все эти сущности выбирают Большую дорогу, если она так бесславна на плоскости, движение по ней требует полный отказ от всяческих удовольствий и развлечений, доступных скотине, и ко всему — глубоко одинока, поскольку стада или гурта, теперь понятно, из этих Художников не составишь?

— Не сущности выбирают, Рябинка, но непостижимый Создатель и недосягаемое даже в мыслях Намерение определяют дорогу каждому существу. К тому же воображение этих Художников наполнено таким количеством персонажей, что в головах у них наберется не то что одно, но пять или десять стад и еще двадцать гуртов вдобавок, так что с внутренней стороны они одиночества не испытывают. Все эти сущности привлекают внимание скотины только в том случае, если последняя хочет не посмотреть — как в области последних иллюзий, — но послушать какие-то сказки проекционного мира и, бывает, приходит сюда целым стадом или гуртом, располагается вдоль дороги и слушает, отдыхая от повсесветных забот, подоблачные истории, сочиненные этими странными особями, копытами своими увязающими в проекционной бессмысленности, но телами находящимися здесь, в стаде. У каждой из вас, телки, кто перейдет на следующий круг, еще не однажды будет возможность посетить Большую дорогу и более подробно познакомиться с теми примерами и особенностями не скотского мышления, которыми обладает каждая из этих почти бесполезных для нашего стада химерических сущностей. Сейчас же пора двигаться дальше, и мы возвращаемся на свою основную дорогу, где вас ожидают следующие столбы и где, кстати, неподалеку от тридцать восьмого столба вы сможете познакомиться уже не просто с безвредными, но крайне опасными и исключительно вредными для нашего стада химерическими созданиями, созданными по воле Создателя и желанию Намерения в образе Божественных сущностей, но не имеющими никакого контакта со стадом по распоряжению Хозяина, который, бывает, не сразу распознает смысл всего исходящего из недосягаемых сфер.

35. Область туманных грез. Катерина

Пастух повел стадо назад не по сенным тропинкам, но левее стогов, обходя каменистую местность, так что к очередному столбу, под номером тридцать пять, телки вышли по ровной поверхности, избежав, таким образом, подворачивания и соскальзывания копыт с круглых камней, не испытывая усталости, и поэтому, не отдыхая и лишь напившись воды из лужи, тянувшейся вдоль обочины, сразу же повалили вперед по дороге нестройной толпой, окружив Пастуха и вовлекая его в свое поступательное движение.

Скоро под ногами у телок появились перья тумана, затем клочья тумана — уже знакомого им, и Пастух, находившийся в центре коровьей толпы, принялся объяснять:

— Снова, телки, вы попадаете в область туманных грез, то есть снова пойдете по облакам, утопая в них до голов, и поэтому держитесь меня, идите бок о бок друг с другом, не отдаляясь, поскольку туман может скрыть вас совсем и вы заплутаете, забредете куда-нибудь не туда. Сейчас вы воспринимаете окружающий мир более отчетливо, чем на первых столбах, и поэтому я могу объяснить поподробнее, что означает область туманных грез, которую посещает — правда, не очень часто — скотина. Блуждая в тумане, сущности встречают здесь то, что им то и дело мерещится в полусне или снится и чего они никак не могут увидеть в обычной реальности, то есть блуждание это равносильно пребыванию в сне, в грезах, в иллюзиях… Сон скотины прерывист и короток, вы это знаете по себе, грезы как появляются, так и быстро уходят, Божественные создания не успевают проникнуться ими, растолковать их себе, но, попадая сюда, в область тумана, где ощущение реальности частично утрачивается, могут подолгу блуждать и видеть желаемое, находясь практически в состоянии самовнушения. Мертворожденные призраки также видят во снах эти заоблачные иллюзии, но их бесплотные тени не имеют реальной возможности находиться в области грез столь долго, сколько им этого хочется, и поэтому довольствуются лишь теми непродолжительными обрывками реальных иллюзий, которые дает им увидеть обыкновенный проекционный сон или же состояние глубокой, потусторонней задумчивости. Область тумана распределяется по поверхности подобно огромному облаку, лежащему под ногами и имеющему весьма причудливые очертания, в ней нет идущих за вами и впереди вас ваших отображений будущего и прошлого — что позволяет скотине ходить туда и сюда, не опасаясь столкновения со своими же двойниками, от которого может наступить помрачение ума. Мы, Пастухи, лишь поверхностно понимаем и можем представить себе, что видит здесь, предположим, какая-нибудь корова, поскольку сущности делятся своими личными грезами весьма неохотно — как будто они составляют какую-то сокровенную тайну, скрытую в глубине каждого существа.

Слушая Пастуха, телки вошли в плотный туман, который поднялся им постепенно до холок, и, не видя поверхности, ориентировались теперь по фуражке с лаковым козырьком, стараясь держаться к ней как можно поближе. Снова им показались далекие бычьи и коровьи головы и на этот раз еще и две лошадиные головы, блуждающие в тумане, и снова они услышали блеяние невидимого барана или овцы.

— Пастух, — спросила Антонина-гадалка, — а что ищут в этой области кони и лошади? Вернее, я хотела узнать хотя бы поверхностно про лошадиные грезы — я очень люблю этих непарнокопытных еще с тех пор, как отчасти помню себя проекцией…

— Кони и лошади ищут и видят здесь, кажется, свой идеал красоты, — ответил Пастух, — то есть какого-то фантастического коня, который обладает неповторимо красивой и совершенной статью, искристой гривой и таким же искристым хвостом, которыми хотели бы обладать все кони и лошади. Одна корова-Художница с той самой Большой дороги, часто блуждающая в этих местах в поисках вдохновения — после наступления которого ее проекционная тень как раз и зарисовывает увиденные здесь красивые лошадиные головы, — рассказывала мне это, а с ней в свою очередь делилась этим одна гнедая кобыла…

— А блеющие овцы или бараны — чем грезят они? — спросила Ромашка.

И тут за Пастуха ответила Ида:

— Одна овечка, с которой я двигалась как-то раз в карнавальной процессии, признавалась мне в том, что в состоянии реального восприятия мир в ее голове чрезвычайно убог, скуден и ограничен мыслями о жевании травы, здесь же, в тумане, когда она приходит сюда, в голове у нее открывается как будто бы что-то огромное, наполненное самыми разными чувствами и эмоциями, которыми она наслаждается, блуждая в этом тумане. Она говорила, что все бараны и овцы испытывают в области грез нечто подобное, — наверное, эти парнокопытные находят в тумане свой настоящий внутренний мир.

— А мы, Ида, когда станем коровами, тоже будем искать в тумане свой внутренний мир? — спросила Джума.

— Нет, — ответила Ида, — как корова, которой бесконечно много кругов, скажу вам, что мы, коровы, в реальности обладаем абсолютной самодостаточностью и поэтому не ищем в тумане свой внутренний мир, который и без того наполнен гаммой великих коровьих чувств, непередаваемой этими дисгармоничными проекционными звуками, с помощью которых мне приходится разговаривать с вами, но приходим сюда совсем за другим: коровам возрастом до пятого круга грезится здесь идеал бычьей сущности, который, как они полагают, встретится им впереди, ну а после пятого круга они находят здесь идеал того же быка, который, как оказалось, уже встретился им на предыдущих кругах, но они не распознали в нем свой идеал.

— А что здесь ищут быки? — спросила Елена.

— Трудно сказать, — ответила Ида, — быки не откровенничают ни с кем, даже друг с другом; что снится быку, чем он грезит — знает только сам бык, но мы, коровы, подозреваем, что они ищут и наблюдают здесь ту несуществующую корову, к которой мы, коровы, всегда ревнуем быков…

— Это, Ида, — вмешался Пастух, — возможно, чисто коровий взгляд… Мне, например, рассказывал один бык, что, находясь в этой области в полусне, он наблюдает как раз обратное: свободные от коров луга, на которых пасутся только одни быки… Быку этому, как он признавался, коровы надоели настолько, что ему грезится мир без коров, которые раздражают его огромным разнообразием тех смыслов, которые и вложили в первую из коров мы, Пастухи, и в которых бык совершенно запутался…

— Быка этого, Пастух, — ответила Ида, — я не знаю, но, видимо, он пресыщен вниманием коров, которые липнут к нему как к какому-то дураку, которых коровы всегда предпочитают умным быкам, поскольку последние слишком уж проявляют свою независимость во всех отношениях…

Тут неожиданно все телки почувствовали, что снизу их начало поливать, как будто тонкие струи чего-то били им в животы.

— Пастух, — сказала Елена, — у меня странное ощущение какого-то душа снизу…

— Да уж, как будто биде, очень даже приятно, — заметила Куролеска.

— Комфортно, — призналась Ромашка, — только щекотно…

— Это и есть единственное на плоскости место с дождем, о котором я говорил, — ответил Пастух, — то есть дождь всегда поливает скотину на выходе из тумана, выводя ее тем самым из сонного состояния, в котором, если не дождь, она будет двигаться еще долго и подобно слепой и может забрести куда-нибудь совсем не туда, путая сон и реальность…

— А почему, Пастух, дождь идет снизу вверх? — спросила Дуреха.

— Ты что, — ответила за Пастуха Танька-красава, — не знаешь, что мы находимся на уровне облаков? Теперь подумай: не может же облако прыгнуть выше себя…

— Какое-то проекционно-зеркальное объяснение, — усмехнулся Пастух, но для Дурехи сойдет.

— Сойдет, — согласилась последняя.

Тут Солдатка и Стрекоза, не выдержавшие щекотки, на ходу пустили длинные струи.

— Какая пошлость! — воскликнула Сонька. — Все хорошее нужно испортить, — коровы! — Но тут же сама не выдержала и тоже пустила струю.

Дождь этот не поднимался выше коровьих боков, так что спины у телок оставались сухими, и Куролеска с сожалением сказала:

— Вот только зонтики здесь ни к чему, а мне нравятся зонтики…

— А откуда ты знаешь про зонтики, — удивилась Мария-Елизавета, — ведь ты — непомнящая себя телка?..

— Ну, — ответила Куролеска, — я, конечно, не помню, что было, но кое-что из того, что бывает в проекционной иллюзии, я откуда-то знаю… Например, про зонтики и биде…

Дождь так же вдруг оборвался, и Пастух опять же с усмешкой сообщил:

— Все, кран закрыт, душа больше не будет.

— А кто, интересно, — спросила Марта, — открывает и закрывает этот так называемый кран?

— Ты, Марта, — ответила Ида, — не в первый раз задаешь вопросы, не касающиеся нашего коровьего разума, и если так дальше пойдет, то, я уверена, в начале второго круга тебя ожидает участь того козла с бородой, о котором я тебе уже говорила…

Туман постепенно разредился, стала видна дорога, и за очередным поворотом телки увидели мощный зад одиноко бредущей коровы темно-рыжего цвета, которая помахивала хвостом и что-то мычала.

Ида прибавила шагу и поравнялась с этой коровой, тоже стала мычать, но телки, лишь избирательно понимая коровий, улавливали только одно, чему, в числе пока немногого прочего, научились у Иды. «Я люблю…» — повторяла темно-рыжая сущность, идущая впереди. Ида ей отвечала, но что — непонятно, и Пастух объяснил, предвосхищая телячье любопытство:

— Эта вышедшая из области грез яловая корова знакома всем Пастухам, всему стаду, и зовут ее Катерина, иногда по-стадному: Катька. Это корова шестого круга, особо отмеченная Хозяином двумя колокольчиками за преданность своему скотскому идеалу, который она хранит в глубине своей сущности и общается с ним лишь в той области, которую мы только что миновали. Шестой круг подряд она не может найти себе пару — никто ее не устраивает, и, когда она приглянется какому-нибудь быку и он, поухаживав, уже хочет на нее взгромоздиться, она вдруг так взбрыкивает, что быки отлетают, копытом своим она уже повредила не один бычий лоб. Разумеется, она не дает молока, насчет навоза ее ничего не скажу — не курил, но является для молодых, распыляющих себя в своих чувствах туда и сюда коров тем примером Божественной святости «Му», который во всем стаде только один: эта самая Катерина. Сейчас, выйдя из области грез, она потеряла из виду тот идеал быка, о котором мечтает, и теперь горюет о том, что видела его только во сне… Что это за бык у нее в голове — не знает никто, но есть подозрение, что она ищет не сущностную любовь, поскольку она признавалась одному Гуртоправу, повесившему ей по воле Хозяина второй колокольчик на шею, что ищет любовь, «расположенную за сводом», — а там расположены другие сферы и плоскости, где не существует коров… Вот и пойми Катерину! Мы, Пастухи, обсуждая эту корову, предполагаем, что в воспитании той самой первой коровы на плоскости, о которой рассказывает единственное предание, каким-то невидимым образом поучаствовал и небесный Пастух, вложив в коровью сущность загадочный для нас здесь небесный смысл, который и передался всего лишь одной корове — той самой, что размахивает хвостом впереди вас на дороге. Ида умна, но и она никогда не могла понять Катерину и теперь, успокаивая ее и вселяя в нее надежду на будущее сложным мычанием, тем не менее пытается в который раз разузнать, что это за любовь — «расположенная за сводом». Проекции Катерины в потусторонней иллюзии ведут себя точно так же, как сущность, вбив себе в голову идеал, находящийся за пределами понимания, что, впрочем, не останавливает их поиски этого идеала в окружающей ирреальности.

Гурт вскоре догнал Катерину и Иду, и телки увидели действительно сразу два колокольчика на шее у темно-рыжей коровы, причем колокольчики эти издавали разные звуки, образовывая какую-то даже мелодию, очень приятную для уха коров. Так что к тридцать шестому столбу телки вышли сопровождаемые этой мелодией, поднимающей настроение после несколько мрачноватой, туманной области грез, и, увидев по левую сторону дороги зеленый, пестревший еще и цветами луг, весело веером разошлись по нему, приступив к поглощению травы, оказавшейся необыкновенного вкуса — такой сочной и сладкой, какая еще не встречалась. И только Катерина и Ида, пока не притрагиваясь к траве, отправились к дальнему краю этого цветастого поля, где виднелись маленькие силуэты других, неизвестных коров, пасущихся возле небольшого строения.

36. Божьи коровки. Птицы небесные. Избранные коровы

Скоро все телки, жадно выщипывающие траву, почувствовали, что на носы им что-то садится, щекочет и раздражает, не давая спокойно пастись, и одна за другой стали подходить к Пастуху, который, как и обычно, устроился на поверхности, сбросив сумку и бич, соорудил большую козу и выпускал дым за дымом, выполняя свои пастушеские обязанности только в том смысле, что находился рядом со стадом.

— Пастух, у меня невыносимо чешется нос! — пожаловалась Рябинка. — Кажется, на него село что-то летающее!

— И у меня, Пастух, что-то ползет по носу! Не могли бы вы посмотреть? — попросила Джума.

Подошедшие Марта, Рябинка и Стрекоза одновременно чихнули и попытались слизать себе с носа то, что его раздражало. Другие телки тоже лизали себе носы, к тому же еще и сильно размахивали хвостами, как будто бы прогоняя налетевшую мошкару. Поедание травы, таким образом, прекратилось, и весь гурт, чихая, облизывая носы и покручивая хвостами, окружил Пастуха, ожидая от него объяснений.

— Наверное, — предположила Джума, — начались какие-то насекомые, которые будут теперь докучать нам на всех лугах и полях, как они делают это в мертворожденной иллюзии, не давая никакого покоя проекционным коровам.

— Вот радость, — сказала Лисичка, — ходи теперь и чихай…

— Да, — согласилась Кувшинка, — они как пристанут — так и на дорогу потянутся вместе с нами… Тут позавидуешь Вилли: идешь и машешь перед собой хвостом, разгоняя этих букашек…

— Возможно, — предположила Марта, — это что-нибудь вредное…

— Вы, телки, — сказал Пастух, невозмутимо дымя козой, — сейчас напридумываете такого, что фантазиям вашим позавидует даже эта самая Вилли, не говоря уж о малых Художниках — довольно посредственных сочинителях… На самом-то деле вас допекают своим вниманием всего лишь божьи коровки — чудеснейшие создания, единственные в Божественной плоскости летающие субъекты, которые облагораживают существование скотины своей наивностью, непосредственностью, безумышленностью поведения. Коровки эти принадлежат, как ни странно, небу, но попадают сюда сквозь межплоскостное пространство целыми, бывает, роями, возникая из ниоткуда именно на тех лугах и полях, где много цветов и обязательно пасутся коровы. Мы, Пастухи, объясняем поведение этих созданий тем, что в небесной плоскости нету коров, носы которых, как вы уже убедились, божьи коровки не просто любят, но обожают. Так что не беспокойтесь и, если вам будет уж чересчур щекотно, произнесите про себя, мысленно, проекционное заклинание, которому вас может научить любая помнящая себя телка, присутствующая среди вас, и божья коровка тут же снимется с вашего носа и полетит туда, откуда и прилетела. Правда, не принесет того, о чем вы ее попросили… Но лучше перетерпеть щекотку и дать насладиться небесному существу тем, ради чего оно проникает на нашу плоскость… И уж ни в коем случае не слизывайте этих букашек с носов, поскольку ваши грубые коровьи языки могут повредить их нежные крылья и они не смогут летать, а это равносильно тому, как если бы у коня отобрать возможность скакать галопом… Кстати, о лошадях… — заметил Пастух, сделав паузу и важно выпустив дым, — есть еще и Пегасы — тоже летающие, но, разумеется, крыльями их наделило воображение потусторонних теней… Эти великие кони приписаны к нашей Божественной плоскости, хотя, по воле непостижимого разума недосягаемых сфер, существуют в небесной, так что на своде, с поверхности, можно увидеть лишь отображение Пегаса, перебирающего в полете ногами, да и то — очень редко, поскольку для этого необходимо стечение как внешних так и внутренних обстоятельств для сущности, которая загадывает желание и просит исполнить его, обращаясь к Создателю и Намерению, минуя Хозяина. Исполнение желания — это и есть видение Пегаса на своде, и для скотины, да и для нас, Пастухов, кони эти, в отличии от божьих коровок, является скорее объектами, чем субъектами. Чаще всего их наблюдают Художники с той самой Большой дороги в те исключительные моменты, когда на них снисходит так называемое Божественное вдохновение, сопровождаемое появлением Пегаса, которого, в отличие от своих проекционных теней, они видят без крыльев… Все остальное летающее, всякая мошкара и птицы, которые ее поедают, находится в потусторонней иллюзии на земле, но совершенно не связано с проекционным воображением и существует реально, вне мертворожденного мышления… Птицы, кстати, которые так любят небесные храмы и потусторонние элеваторы, также относятся к небу, и ваши бесплотные призраки прекрасно знают об этом, поэтому и называют их «птицы небесные». По случайности птицы эти, бывает, залетают сюда, превысив допустимую скорость или высоту полета, но здесь, у нас, птица может только мелькнуть, как тень, и разглядеть ее невозможно. Только перышко опустится перед вами, сброшенное на лету кем-то невидимым, и все. Перышки эти мы, Пастухи, ценим как небесные знаки, посланные нам нашими братьями, небесными Пастухами, и собираем их в пастуховские сумки для своего удовольствия, я запрещаю вам к этим перышкам прикасаться, поскольку любопытными языками своими вы скоро будете слизывать все, что вызовет у вас интерес, а перышки — совершенно не для коров. Но иногда птицы роняют здесь не только разноцветные перышки, но и бесценные зерна, из которых мы, Пастухи, выращиваем овес, ячмень и пшеницу — фураж для гордо пасущихся лошадей, а также лакомство для тех самых коров, которые по воле Создателя и желанию Намерения являются избранными… К ним, между прочим, в сторону того далекого стойла на краю поля, сразу же и направились Катерина и Ида — в траве там не докучают божьи коровки, сама трава еще вкуснее, чем здесь, и близость избранных сущностей даже коровам высших кругов, уже набравшимся мудрости и степенности, доставляет огромное удовольствие, поскольку сущности эти настолько высокоразвиты и умны, что воспринимаются остальными коровами не как коровы, но как пасущийся рядом божественный интеллект, который распространяет вокруг себя ощущения не омраченной ничем беззаботности, полной гармонии с окружающим миром и принадлежности к великому порядку вещей — чем и заряжается лишний раз любая скотина, находящаяся поблизости, и особенно та, которая приходит сюда, испытывая по тем или иным причинам недостаток всех вышеназванных ощущений. Поэтому оставьте божьим коровкам цветы — они обожают их ничуть не меньше, чем ваши носы, и отправляйтесь за Катериной и Идой, чтобы побыть возле Божественных сверхкоров, тем более что вашей согуртнице Анне будет исключительно интересно познакомиться с особями, к которым она будет принадлежать и сама после прохождения нулевого столба, если такое произойдет…

Телки, подталкиваемые любопытством, довольно быстро перешли цветастое поле и приблизились к избранным сущностям, которые, как оказалось, на вид ничем не отличались от обыкновенных взрослых коров разной окраски: тут были и черно-белые, и бурые, и палевые… Так что внимание телок сразу сосредоточилось не на самих коровьих телах, не представлявших собой пример какой-то особой изящности, совершенности или красоты, но на пышных, разнообразных по форме и сочетанию цветов венках, украшавших головы этих созданий, часть которых спокойно, с коровьим достоинством щипала траву, другая же часть разлеглась на поверхности так раскидисто беззаботно, что при виде их поз телок действительно охватило ощущение той самой гармонии с окружающим миром, которое за всю дорогу они вдруг почувствовали впервые. Всего этих коров насчитывалось чуть более десяти, стойло их, похожее на все тот же сарай, стояло на берегу озерца и было окружено копенками сена, к одной из которых пристроились Ида и Катерина, невозмутимо выхватывая и глотая пучки, видимо, вкуснейшей еды, предназначенной только для избранных. Телки же остановились поодаль и не двигались с места, не решаясь пересекать ту невидимую границу, по другую сторону которой пасся, как выразился Пастух, Божественный интеллект. Впрочем, картина перед глазами у телок была совершенно обычной и не требовала никаких объяснений, за исключением того, в чем именно заключается интеллект этих сущностей, благодаря которому они называются избранными и единственные из всего огромного стада имеют право постоянно носить венки. Пастух, наверное предвидя этот вопрос, принялся объяснять сам, начав, правда, как-то издалека:

— Коровы, пасущиеся перед вами, весьма скромны, нетребовательны во всем, что касается коровьего быта, но тем не менее каждый Пастух, проходящий мимо этого места, обязан проверить их стойло: почистить внутри, если там набралось слишком много Божественного навоза, подсыпать подстилки, подбавить сена в кормушки, насыпать зерна в дробилку, раздробить его и запарить подогретым эфиром — для лучшего усвоения коровами ячменя и овса, осмотреть крышу и стены — не образовались ли щели, а также внимательно оценить все венки: не засох ли венок, не сбился ли набок, не потеряла ли его корова вообще. В последнем случае Пастух должен бросить все остальные дела, срочно сплести венок и украсить им потерявшую его сущность… Коров этих, как видите, единицы, они не составляют стада или гурта, являя собой просто некую общность пасущихся вместе, и поголовье их по количеству особей не уменьшается, но и не увеличивается. Круги свои, кроме самого первого, они совершают умозрительно, мысленно, подобно уже известному вам волу по имени Ян, и, в отличие от всех остальных коров нашего великого стада, пройдя бесконечно много кругов, не отправляются в горы, превращаясь в турих, не восходят к вершинам и не становятся звездами, поскольку существование их на поверхности намного важнее, чем появление новой звезды, и, соответственно, новой коровы в стаде…

Тут неожиданно Анна отделилась от столпившихся телок, слушавших Пастуха, смело пошла вперед и, нарушив невидимую границу, оказалась, таким образом, в компании избранных, которые с коровьей медлительностью, мыча что-то непонятное телкам и вытаращив глаза на молодую корову, как на какое-то чудо, тем не менее удостоили ее самого ласкового внимания: обступили ее и принялись с любовью облизывать, как собственного теленка, так что Анна вскоре стала мокрой настолько, что как будто бы только что родилась…

— Мне, Пастух, — сказала Елена, — не очень понятно, ведь Анна после нулевого столба, как понятно, окажется здесь и увеличит поголовье избранных на одну единицу, хотя с ваших слов количество этих коров неизменно…

— Анна, идущая позади, в своем будущем, уже здесь, — ответил Пастух, — то есть сейчас, в том моменте движения, в котором находитесь вы, не хватает одной единицы: с точки зрения всеобщего круговорота событий коров этих должно быть ровно пятнадцать, и Анна на втором своем круге как раз дополнит недостающее, выйдя прямо из этого стойла…

— Скажите, Пастух, — спросила Танька-красава, — а быки вступают в какие-то отношения с этим Божественным интеллектом? Или последний совершенно недосягаем для обычной скотской реальности?

— Быки сюда, к избранным, не приходят, не признавая умных и тем более сверходаренных коров, с которых, как я уже говорил, по своей бычьей прихоти могут даже сорвать венок, — ответил Пастух, — и поэтому если некоторые из этих уникальных созданий пожелают отношений с быком, то выбирают его себе сами в ближайшей воловне, расположенной не так уж и далеко, где появляются под видом обычных коров, предварительно попросив какого-нибудь пастуха снять с них венок, и, как следствие, рожают потом телят, которые, несмотря на родство, становятся просто обычной, хотя и великой скотиной, совершающей безостановочное поступательное движение по плоскости, переходя с круга на круг. Те же из этих коров, которые не давали потомства, не считаются яловыми — бубенчиков для привлечения быков им не вешают, да и вообще все у этих особ как-то не по-коровьи, не в том порядке, который предписан Хозяином остальным, поскольку лично для них порядок этот установлен великим Создателем и могущественным Намерением: от избранных не требуется ни отела, ни эфирного молока, и это единственные в нашем реальном мире коровы, от которых не требуется даже навоза, хотя они, разумеется, облагораживают поверхность — потому-то трава на этом лугу чрезвычайно вкусна, пестрит тут и там цветами, и сено из этой травы настолько нежно, что не годится для коз — дым от него совершенно не пахнет, крепости не имеет и похож на эфир… Проекции сверхкоров в потусторонней иллюзии довольно немногочисленны, их, я бы даже сказал, какие-то единицы, они отличаются скромностью, молчаливостью и покорностью тем обстоятельствам, в которых находятся, — словом, ведут себя подобно теням, которыми и являются, и, кажется, знают об этом и занимаются в нереальности в основном ручным производством елочных украшений, кукол, а также изготовлением бисерных ниток. Одни выдувают стекла, придавая им форму шаров, другие раскрашивают эти шары; одни набивают куклу, другие обшивают и одевают ее; одни сортируют бисер по цветам и размерам, другие насаживают его на нити. Все это они делают с невозмутимым спокойствием, в течение работы не думая ни о чем, но непрерывно чувствуя великую связь с внутренним миром сверхсущностей, которым принадлежат и которые, в отличие от своих потусторонних теней, думают обо всем, причем так напряженно и глубоко, как даже не думаем мы, Пастухи, по своему развитию стоящие выше скотины.

37. Интеллект

— Да, — продолжил Пастух, — чисто внешне эти коровы, коровы коров, сущности сущностей, просто лентяйки, живущие, говоря проекционным понятием, совершенно безоблачно, но, с другой стороны, они непосильно работают, думая за скотину, которая постоянно обращается к ним с просьбой помочь ей не думать самой, — а также довольно нередко употребляют свои исключительные способности в тех ситуациях, разрешить которые умеют не хуже, чем Пастухи, как, например, это сделала Анна, возвратив оцепеневшую Вербу в ощущение реальности…

— Пастух, а что это за работа: помогать скотине не думать самой, думая за нее? — спросила Елена. — Вот странно…

— И правда, Пастух, хочется знать, — добавила Куролеска, — чем таким озадачены головы наших старших сестер по стаду? С виду они действительно совершенно беспечны, и, находясь возле них, чувствуешь полную беззаботность…

— И в чем, интересно, выражается интеллект этих сверхбожественных сущностей? — поинтересовалась Джума.

— Дело заключается в том, — ответил Пастух, — что основная масса скотины вообще-то думать не любит, дается ей это с трудом и даже вредит — что сказывается у коров, например, на удоях и качестве молока, а у быков бычьи мысли часто приводят к неадекватности поведения и равнодушию к своим обязанностям по отношению к коровам, причем и у тех и других навоз от глубоких раздумий становится второсортным, уже не облагораживая поверхность, но просто засоряя ее. Но разные мысли, бывает, так неотвязчиво и упорно преследуют Божественную скотину, что она просто не знает, куда деваться от них — куда бы их деть! — и в этом случае обращается к сверходаренным коровам с просьбой освободить себя от раздумий, от мыслей самого разного направления, от беспорядочных до сосредоточенных, но одинаково не дающих покоя и переходящих иной раз в ненужное действие, — то есть просит Божественный интеллект взять эти мысли себе. Коровы приходят сюда и обращаются к избранным сущностям напрямую, приходят поодиночке, маленькими гуртами и даже стадами, охваченными какой-то одной общей неотвязчивой и бессмысленной мыслью, которая тормозит их великое безостановочное движение по плоскости; быки же, поскольку не появляются здесь, не признавая ни в чем коровьего превосходства, тем не менее передают через своих знакомых коров то, о чем, как они бы хотели, избранные подумали бы за них. Так что создания эти думают также и за быков, хотя последние все же решают сами, что им в итоге делать и как поступать, но зато решают это без всяких лишних раздумий, не отягощая себя работой ума. Мы, Пастухи, не обладая мышлением скотского направления, в данном случае бессильны — мы не способны думать за корову или быка, хотя, имея такую возможность, не погнушались бы умственно потрудиться, поскольку пастушеские обязанности предполагают заботу не только о внешнем, но и о внутреннем состоянии скотины, — так что сверхсущности, пасущиеся перед вами, просто несказанно выручают и нас, Пастухов: представьте себе, что было бы, если бы вдруг вся скотина взялась думать сама! Всё бы остановилось, если не хуже — пошло бы напоперек! Из всего этого вывод один: избранные коровы — сверхсущности умственного труда — совершенно незаменимы, и интеллект их заключается в том, что они способны абстрагироваться от своих собственных мыслей и думать за другую скотину, оберегая тем самым ее от бесполезного, вредного, а иногда и опасного своими последствиями состояния скотской задумчивости, которая ко всему прочему бывает и заразительной, как какое-то всеобщее наваждение. Поэтому, как вы, наверное, заметили, эти коровы молчат — им не до слов, в их головах крутится такое количество мыслей, собранных со всего стада, что они еле справляются с ними, удерживая их в себе и не давая им возвратиться назад, к тем быкам и коровам, которые избавились от них как от чего-то ненужного. Бывает, правда, какая-нибудь из сверхсущностей не сдерживается и раздраженно мычит обратившейся к ней корове: «Да как только ты могла подумать подобную глупость!..» — но тут же берет на себя думать про эту глупость, из-за которой у этой коровы упал надой молока… Конечно, не зная о тяжком труде сверхкоров, можно и позавидовать: все у них вроде под боком, от них же самих ничего и не требуется — полная беззаботность… Но, телки, попробуйте так устроиться, не обладая Божественным интеллектом! Не выйдет! Хозяин мудр и велик и любую скотскую сущность, неоправданно проявившую лень, равнодушие к насущным делам, быстро приводит в порядок встряской мозгов, после которой коровы с удвоенной скоростью поглощают траву, дают молока втрое больше обычного, а быки так и бегают от одной коровы к другой, не вступая даже в знакомство и охаживая подряд все то, что на вид имеет признак коровы, причем и те и другие после встряски мозгов унаваживают поверхность даже тогда, когда им этого не хочется делать. Так Хозяин оберегает смысл и непрерывность созидательного движения, установленного высшим законом из недосягаемых для нашего понимания сфер.

— Скажите, Пастух, — поинтересовалась Рябинка, — а козьи и бараньи сущности приходят сюда?

— Бараны и овцы, — ответил Пастух, — думают такими короткими мыслями, что можно сказать, они и не думают, то есть, пройдя пару шагов, они тотчас же забывают то, о чем только что думали, и мысли свои в это место они просто не донесут. Козлы же и козы, напротив, думают так длинно, закручено и заумно, что мысли их представляют собой какой-то клубок, и обратиться к избранным сущностям они не могут в силу того, что сами не знают, где там начало их мысли, где продолжение и где конец, и бесконечно разбираются в этом клубке, отыскивая хотя бы начало того, с чем можно было бы обратиться.

— А кони и лошади, — спросила Джума, — появляются здесь?

— Непарнокопытные, — ответил Пастух, — думают на бегу, и мысли их похожи на нечто летящее, не поддающееся улавливанию, к тому же не мешают движению и даже подстегивают его, поэтому у лошадей и коней нет нужды освобождаться от мыслей, которые иной раз им даже приходится догонять.

— Пастух, — сказала Елена, — я понимаю этих коров и всю ту степень непосильных, великих обязанностей, возложенных на их головы высшим законом, но почему же тогда их отображения в потусторонней иллюзии заняты совершенно другим: однообразным трудом, не требующим особого мышления и напряжения ума, и не нуждаются в каких-то познаниях, тягой к которым и отличается, как я понимаю, любой интеллект?.. Ведь сущности хотя бы частично должны передавать свои качества проекционным теням? А надувание шаров и набивание кукол, как кажется, не выражает совсем возможности этих высших созданий…

— Ты, Елена, опять опережаешь столбы, но я отвечу тебе, поскольку ты и сама обладаешь определенного уровня интеллектом, хотя и не таким исключительным, как избранные коровы, но вполне достаточным для того, чтобы понять то, что я тебе сейчас объясню. Божественный интеллект, которым наделены, как выразилась Куролеска, твои старшие сестры по стаду, в проекциях их в потусторонней иллюзии странным образом превращается в так называемую духовность, то есть в понятие небесное, связанное с душой и не имеющее отношения к нашей великой реальной плоскости, то есть переходит в ту категорию, рассуждать о которой могут лишь небесные Пастухи. Так что выдувают шары и набивают куклы эти проекции вполне одухотворенно — что и является в потусторонней иллюзии одним из проявлений скотского интеллекта и небесного духа. К тому же, Елена, надо бы тебе знать, что истинный интеллект, пасущийся перед твоими глазами, и так называемый проекционный на самом-то деле совершенно разные вещи… Последний, то есть интеллект мертворожденных теней, ограничен познанием и пониманием иллюзии, созданной воображением самих же теней, и не переходит в духовность, являясь чем-то подобным питательной, поддерживающей среде для нереально мыслящих призраков, среде, образно говоря и с точки зрения всеобщего порядка вещей напоминающей тот самый второсортный навоз, в котором не нуждается Божественная поверхность и тем более небесная плоскость, поскольку законы реальности в обоих случаях установлены свыше, неизменимы и отвергают бессмысленное познание… Здесь, в стаде, сущности тех самых потусторонних теней, являющих собой многочисленные примеры бесплодного интеллекта, сосредоточенного в определенных менталитетных скоплениях, представлены безинтереснейшими коровами и быками, которые чаще других особей нашего великого стада посещают, используя из ниоткуда и в никуда, потустороннюю ирреальность и поддаются там иллюзиям своих же отображений, беря за основу их ложные принципы познания действительного, вступая в проекционное словоблудие и еще более отдаляя себя от истинного интеллекта скотины, на самом-то деле непознавательного и безмолвного, заранее приспособленного к условиям существования — как эти избранные коровы. Погибель, по некоторым сведениям, придет к мертворожденным теням как раз через этот так называемый их интеллект, и, зная или догадываясь об этом — во всяком случае, на вашей точке движения, — наиболее сметливые ваши отображения уже стараются избавиться от него, своим поведением подражая истинным сущностям и не стесняясь возникающих при этом признаков настоящей скотины… Но — видит непостижимый Создатель и недосягаемое даже в мыслях Намерение! — делают это лишь внешне, внутренне же продолжая считать себя какими-то исключительными созданиями, ставя себя по пониманию реальности выше собственных сущностей и продолжая плести чудовищные, запутанные паутины в своем бессмысленном разуме, уходя, попросту говоря, в проекционное сумасшествие. Причем многие делают это, даже не обладая скотской Божественной сущностью, то есть являясь бессущностными проекциями, не имеющими даже малейшего основания угадывать в своем облике быка, корову, барана или овцу… И главное, в них продолжает расти степень проекционного словоблудия, которое заражает, как мы уже обсуждали, несуществующим искаженным нашу великую плоскость… Но исчезнет луна! — нет ничего страшнее для проекционного мира, как говорил мне однажды Пастух той самой промежуточной плоскости, где разбирают и взвешивают хорошее и плохое и где ему, в свою очередь, намекали об этом небесные Пастухи, — исчезнет луна, и мертворожденные призраки наконец замолчат!

Тут, при звуке «луна», Катерина и Ида, слышавшие речь Пастуха, неожиданно оторвались от поедания сена, срыгнули его, начали усиленно пережевывать и, не сговариваясь, бок о бок быстро пошли куда-то по лугу…

Телки же, мало что понимая, тем не менее сделали вид, что пережевывают сказанное и переваривают услышанное, и, тактично выдержав паузу, одна из них, а именно беззвездная Стрекоза, спросила:

— Пастух, а можно, я спрошу о насущном?

— Спрашивай, Стрекоза, если только это насущное включает в себя что-то существенное, а не будет просто телячьим вопросом, обсудить который ты можешь и со своими согуртницами, поскольку я уже устал говорить и только курение расслабляет меня и дает отдохнуть, но обычный табак в моем кисете закончился, местное сено не дает никакого эффекта, а сушеным навозом мы, Пастухи, разживаемся исключительно от обычных, глупых коров: чуть корова умнее — дым от ее навоза сразу горчит, раздражает эфирную плоть…

— Вопрос, Пастух, включает существенное, — ответила Стрекоза. — Можно ли нам попробовать как раз этого сена, которое не годится для коз, но которое с таким наслаждением и долго поглощали Катерина и Ида?

— Трава на плоскости — общая, — ответил Пастух, — сено тоже, и любая скотина может поедать все это где угодно и сколько угодно, и только пшеница, ячмень и овес, занесенные птицами и с огромным трудом, но в малом количестве выращенные специальными Пастухами, приставленными к этому делу, предназначены лошадям и коровам высшего интеллекта, требующего усиленного питания… Так что пробуйте сено, а когда оторветесь, мы пойдем за Идой и Катериной, чтобы вы познакомились с сущностями, равных которым по отрицательному влиянию на стадо больше не существует, и поэтому они — по высшей воле Хозяина — находятся в изоляции, и, к сожалению, среди них содержится неизлечимо больная, остановившаяся в развитии на первом столбе своего первого круга темно-рыжая телка — дочь нашей Иды, первоначально названная Луной, но впоследствии, опять же по воле Хозяина, переименованная в Химеру номер четыре, со строжайшим запретом упоминать ее изначальное имя Луна.

Телки, голодные, не очень-то обратив внимание на последние слова Пастуха, все как одна устремились к вызывающим слюнотечение копнам и, с опаской косясь на Божественный интеллект, стали выхватывать сено, оказавшееся по вкусу действительно выше всяких похвал. Анна, вывернувшись из-под опеки своих будущих старших сестер, тоже пристроилась к сену, и копны, можно сказать, на глазах начали таять. Пастух же направился к стойлу, скрылся в нем, и скоро оттуда донеслись те самые звуки, которые телкам уже были известны: шуршание, шлепанье и переливание воды, сопровождаемое беззлобными возгласами: «Навоза наделали много, но на табак не пойдет! Луж напустили — утонешь!.. Слякоть тут развели!..»

Наевшись, напившись из озерца и чувствуя, что зарядились от избранных еще большим пониманием реальности, телки потянулись за Пастухом, который подталкивал перед собой мокрую Анну, то и дело пытавшуюся развернуться назад — к подобным себе и лугу с неповторимо вкусной травой.

Гурт теперь двигался параллельно дороге, на которой обозначился очередной, тридцать восьмой столб, и телки, догоняя Анну и Пастуха, говорили:

— Анна, а не можешь ли ты за меня подумать о том, какой бык мне в будущем подойдет: черный, рыжий или пятнистый?

— Анна, подумай, пожалуйста, за меня: мертворожденное мышление не дает мне покоя, и я постоянно вижу себя в проекционной одежде и обуви, да еще с сумочкой из крокодиловой кожи, о которой всегда мечтала…

— Анна, подумай что-нибудь за меня, а то я не думаю ни о чем, и это как-то беспокоит меня…

38. Малый отстойник. Химера номер один

Вскоре телки остановились перед не очень большим загоном, то есть участком поверхности, отделенным от остального пространства жердями и поперечными слегами, сочетание которых можно было бы назвать загородкой, если бы не частота этих жердей, превращавшая все это сооружение в обыкновенный, почти сплошной забор. Там, внутри, сквозь узкие щели телки разглядели одинокое дерево, стог сена, маленькое озерцо, по существу лужу, и немногочисленную скотину, которая, со слов Пастуха, обладала отрицательным влиянием на стадо и поэтому находилась в загоне: двух обыкновенных на вид коров — черно-белую и палевую, серого козла с бородой и внушительными рогами, и малахольную, тощую, как будто только что вышедшую из стойла на свет телку бурой, как у Анны, окраски. Одна корова то и дело ревела в пространство, другая выла как-то не по-коровьи, козел блеял, бегая от угла к углу ограждения, как будто в поисках выхода, телка же, высунув свой розовый нос в щель забора, разговаривала к Идой и Катериной.

— Не буду мычать, и все, я — не корова, — говорила она, используя проекционный язык.

— И не стыдно тебе? — опечаленно упрекала Ида. — Пожуй хоть немного сена — ты совсем отощала!

— Не стыдно, я не корова и сено жевать не буду.

— Может, попросить Пастуха — он принесет тебе свежей травы?

— Не буду травы.

Катерина мычала, видимо уговаривая «больную» вести себя по-коровьи, телка грубила:

— Не мычи непонятного мне, глупое существо, ты — корова, и не тебе меня поучать…

Наблюдая все это, телки не знали, что и подумать, и только Джума с сочувствием спросила:

— Пастух, а чем же питается эта капризная телка?

— Действительно, — удивилась Рябинка, — ведь так она откинет копыта.

— Копыта здесь не откидывают, Рябинка, — ответил Пастух, — и поэтому приходится доставлять этой телке обычное молоко отелившихся сущностей.

— Ну и дела. Чем же она больна? — спросила Овсянка.

— И почему такое прекрасное имя Луна заменено на отвратительную Химеру, причем номер четыре? — вставила Стрекоза.

— Да и вообще, почему эти четверо находятся в изоляции и в чем состоит их отрицательное влияние на стадо? — спросила Елена.

— Конечно, — ответил Пастух, — все это нуждается в объяснении, и я, пожалуй, начну с самого главного: любая скотская сущность неприкасаема, исправить ее нельзя, и в этом смысле она является той точкой отсчета, с которой должны считаться мы, Пастухи, и даже Хозяин, то есть, оберегая стадо от нежелательного, мы не имеем права воздействовать на существенное, и поэтому остается одно: изолировать это самое нежелательное, не задевая его Божественных свойств и не пытаясь переиначить созданное великим Создателем и непостижимым Намерением… Поэтому эти четверо и находятся здесь, в месте, называемом Малым отстойником, — малым в силу того, что в загоне, как видите, содержатся всего лишь четверо особей и прибавления не будет, поскольку просто провинившихся сущностей гонят в гуртах на исправление ошибок в другие места, здесь же заперто то, чего исправить нельзя, не нарушая великий закон, исходящий из непостижимых для нашего понимания сфер. Скотина эта содержится за оградой по высшей воле Хозяина, и выпускать ее отсюда запрещено, хотя она и рвется наружу, поскольку ограниченное пространство и отсутствие общения со стадом не то чтобы не дают ей возможности нормально и гармонично пастись, совершая свои круги по Божественной плоскости, но не позволяют воздействовать своими идеями на поголовье скота, в которых, как твердо уверены эти четверо, это поголовье нуждается. О телке — дочери Иды — я расскажу в последнюю очередь, ее появление на свет не связано с замыслом высшего разума, она была направлена в этот отстойник, не успев нанести никакого вреда, и тем самым роль ее в распространении лжесущностного так и не состоялась, так что она является лишь единичным примером обратного, необратимого, дефективного восприятия действительности — что тоже не исправляется в силу закона неприкосновенности сущности, — и поэтому она здесь. Козел же и две коровы — дело другое. Великий Создатель и непостижимое для понимания Намерение создали этих троих не для нашего стада, но для нереального мира, чтобы проекции их целенаправили, организовали и окультурили несчастных, бесплотных призраков на определенном этапе их бессмысленного, хаотического развития и возвратили им принципы существования свободнорожденной скотины, которые они потеряли, начав развиваться, фантазировать и говорить. Но, как оказалось, коровы эти, прозванные в мертворожденной иллюзии коровами демократии, а также козел, в воображении проекций тоже почему-то угодивший в коровы и названный тоже коровой, принципы эти заменили идеями, превратив изначальную независимость потусторонних теней в пародические свободу и демократию в тех менталитетных скоплениях, которые нуждались в этих проекционных понятиях… Что же, иллюзия — достойна иллюзии, и все бы и ничего, но, гуляя по плоскости, эти три сущности попытались и здесь, — а может, и в первую очередь здесь — продвинуть свои химерические идеи, нарушающие всеобщий порядок, установленный свыше, и тогда великий Хозяин отобрал у них имена — коровы были названы при появлении из стойла Фемидой и Феодорой, козел — Альбертом, — объявил их Химерами, назначив им клички: Химера один, два и три, и изолировал их навечно как нежелательных в стаде персон. Но сразу необходимость этих жестоких мер по отношению к вроде бы безобидным созданиям не определили ни мы, Пастухи, ни Хозяин, и поэтому после первого круга, как только две телки превратились в коров — правда, яловых, ни одна из них не дала приплод, и, заметьте, у них нет бубенчиков и других украшений для привлечения быков! — а козлик в козла, — они были выпущены гулять бесконтрольно со стороны Пастухов, с возможностью не соблюдать поступательного движения по великим кругам, и объявлены существами священными, поскольку Хозяину был подан в отношении этого какой-то особый знак — из недосягаемых нашему пониманию сфер. Но это была ошибка — идеи Создателя и Намерения не всегда так просты, как воспринимаются поначалу Хозяином и тем более нашим пастушеским разумом, — и отрицательное воздействие на плоскость этих троих выяснилось не сразу… Приступим к козлу. Представьте себе, этот козел с бородой гулял по поверхности, как и любая скотина, щипля траву, лакая воду из озерец и вроде бы наслаждаясь гармонией, но при этом подозрительно постоянно спрашивал то Пастухов, то коров и козлов высших кругов: почему свод голубой? почему трава зеленого цвета? откуда берутся звезды на своде? почему свет и тьма чередуются с разными интервалами? почему?.. почему?.. почему?.. Закончилось все это для него довольно печально, а именно: он выдумал колесо! Откуда у козла взялась такая несозидательная идея — думали долго после того, как уже изолировали козла. Думали Пастухи, Гуртоправы, высшие Пастухи, думал Хозяин… Где этот козел взял понятие круга? Ведь солнца нет, луны тоже нет. Где? А вот где: вспомнили, что козел этот подолгу, бывало, стоял и смотрел на великого Яна, вола, который раз за разом очерчивает своими копытами окружность, дожидаясь свою любимую Хею, — и, видимо, насмотревшись, решил воплотить эту окружность в круг и даже более того — в колесо… Для этого бородатый козел попросил одного Пастуха, чтобы тот принес ему срез ствола круглого дерева, — чувствуете, будущие коровы, проекционно-геометрическое мышление козлика? — да и не просто принес, а сделал бы дырочку в центре этого среза и вставил бы в эту дырочку палочку, чтобы срез дерева мог свободно крутиться, поскольку ему, козлу, очень хочется знать: крутится что-нибудь на плоскости или не крутится — нет такого движения? Пожаловался, что от незнания этого факта у него просто пропал аппетит, болит голова, затупились рога и даже пить он не хочет, хотя погибает от жажды… Пастух пообещал все это сделать и принести, но Пастухи не такие уж и дураки, как полагает некоторая скотина, у которой ум иной раз заходит за разум, и поэтому, помимо всеведающего Подслушивателя, странная просьба козла была донесена до Хозяина и самим Пастухом, не знавшим, что делать, как реагировать. Ответ от Хозяина последовал сразу и не содержал оговорок: категорически никаких срезов не делать, дырочек не сверлить и палочек в них не вставлять, козлиную сущность увести в далекую пустынную область, привязать к надежному колышку — пусть скачет пока по кругу, а Пастухам — начать возводить вот этот самый забор, который и отделяет теперь Химеру номер один от нормальной скотины.

— Бедный Альберт… — сказала Солдатка.

— А в чем же, Пастух, провинился этот козел, выдумав колесо? — удивленно спросила Джума. — И чем же несозидательна эта идея?

— А тем, будущая корова, — ответил Пастух, — что этот химерический замысел, воплотись он в реальность, мог превратить бы любую Божественную скотину просто в скотину, наподобие той, которая существует в проекционной иллюзии. Хозяин безмерно мудр и прозорлив — колесо! Ведь дальше пойдет еще одно колесо, еще и еще, а затем образуется и телега! Я лично видел, что такое телега! Мой друг, пастух Николай, как-то раз, возвышенный опилочными напитками до ощущения реальности, катал меня на этой телеге, запряженной старой, одряхлевшей проекционной кобылой, которую вскоре распряг и поменял на корову, сказав, что мы с ним сейчас понесемся по своду, — зрелище было ужасное… А здесь, у нас, кто захочет впрягаться? Кони и лошади, кобылы высших кругов — все одно, к ним с уздечкой не подойдешь… Коровы? Ты вот, Солдатка, пожалела козла, а ты будешь впрягаться?

— Ну уж как-нибудь нет! — возмутилась Солдатка. — Я хотя и неопределенная, но свободнорожденная сущность, а не кобыла какая-то проекционная или корова, над которой можно подобным образом издеваться…

— Вот видите… Быки? Не смешно… Есть, правда, в Божественном стаде пара послушных ослов и ослих, но они, бывает, застывают на месте, как камни, думая о великом, и нет силы на плоскости, способной их сдвинуть… Единственный вол, который вечно ходит по кругу, неприкасаем… Но если есть что-то, то это надо использовать, вот и пришлось бы воздействовать на скотину грубо, приучая ее к проекционной покорности, чтобы запрячь в телегу, а это уже покушение на сущность, которая не создана для кручения колес и любой другой неестественной для нее работы! Так что Хозяин упредил возможные осложнения, оставив козла наедине со своими выдумками и защитив скотину от воздействия его чисто проекционных идей, потенциально способных разрушить все созданное Великим Создателем и непостижимым Намерением. И действительно, многочисленные проекции этой козлиной сущности в потусторонней иллюзии, эти геометры нереального мира, в итоге накрутили таких колес, что на вашем моменте движения и без того мертворожденные призраки уже и не знают, продолжать им себя ощущать или лучше сразу исчезнуть! То же самое испытывали бы и вы — продвинь этот бородатый козел свои дырочки и вставленные в них палочки в реальность, где все существующее установлено однажды и навсегда, где нечего открывать и нет такого понятия, как доказательство, которым пользуются проекционные тени этого козлиного существа, изучая созданный их же воображением мир. Изучатели эти, в нереальности именуемые учеными, в изучениях своих дошли до безграничного мыслеблудия, прикрытого логикой, этими самыми доказательствами, причем как прямыми, так и обратными, и принципом относительного, бесконкретного понимания положения вещей. Выглядит это так, что сначала они находят закономерность и равновесие во всем и объявляют, что все, что ни есть, уравновешивается самим же собой, причем случайность закономерна и подчиняется всеобщей гармонии, но тут же сомневаются в том, что только что доказали, и после упорных раздумий и кропотливых исследований закономерность уже относят к случайности, в гармонии обнаруживают частичку, намекающую на хаос, и заявляют тогда, что хаос это и есть на самом деле гармония, а гармония — это не что иное, как хаос, задуманный свыше… Представьте себе, если бы подобными размышлениями заразилась скотина! И все это, телки, изначально исходит именно от Химеры номер один, от козла с бородой, который, впрочем, как разгадал великий Хозяин, создан лишь для того, чтобы занять головы проекционных теней неразрешимыми уравнениями со многими неизвестными и тем самым отвлечь эти головы от понимания действительного, понимание которого может им навредить и даже разрушить потустороннюю нереальность раньше срока, установленного Великим Создателем и непостижимым Намерением.

39. Химера под номером два

— Получается, — сделала вывод Джума, — что ученость на плоскости строго запрещена и любые попытки открыть что-то новое грозят если и не этим загоном, то, во всяком случае, каким-нибудь наказанием.

— Не совсем так, Джума, — ответил Пастух, — я бы сказал, что научность запрещена, а ученость разрешена… Разницу двух понятий ты могла бы различить по мычанию Иды, но мне не хочется отрывать ее от общения с собственной дочерью… Так что ученость — возможна, и на плоскости существует скотина, которая, чувствуя тонкую грань между научностью и ученостью, занимается мышлением, не способным нанести вред Божественным особям, окружающему пространству и лишь углубляющим познание великих законов, установленных в плоскости непостижимым для понимания разумом из недосягаемых даже воображением сфер. Таковы, например, быки, вытаптывающие тропинки, о которых я уже говорил и с которыми общаются через эфир и с одобрения Хозяина Художники Федор и Лев. Быки эти совершенно безмолвны и, уйдя в глубокое созерцание себя, не реагируют на мычание и рев, мысли из них не способна вытянуть никакая скотина, и, когда тому наступит момент, я расскажу вам о жизни этих уникальных, безвредных и чрезвычайно ученых созданий. Но вызывает сожаление одно: проекционный язык постепенно стал инструментом мышления отображений этой скотины в потусторонней иллюзии, где молчаливое созерцание и понимание тем самым переродилось в обыкновенное словоблудие. Есть на плоскости и другие примеры учености, и вы, телки, наверное, удивитесь, узнав, что сущность Елены, вашей согуртницы, находящейся среди вас, принадлежит именно к ученой скотине, и на круге четвертом великого безостановочного движения у нее появится в потустороннем мире проекция, которую называют Блаватской и которая являет собой в мертворожденной иллюзии пример как раз ученого, но не научного мышления…

— Пастух, — перебила Джума, — я очень люблю Елену, но я читала Блаватскую! Елена умна, но у нее нет и намека на те великие знания, которыми обладала Блаватская, если только не считать за ученость много умных вопросов…

— Знаниями этими, — ответил Пастух, — будет обладать проекция, но не сущность Елены, соединяя небесные знания со знаниями нашей плоскости, то есть соединять несоединимое и тем самым тоже вставлять своеобразные палки в колеса, что не приведет, правда, к печальным последствиям и в проекционной иллюзии лишь озадачит многих научных призраков, которые не найдут способа возражать ей по существу, поскольку мышление ее будет опираться исключительно на реальные факты существования в двух плоскостях… Корова Елена займется внутренним созерцанием, ученость ее проявится постепенно и, как ни странно, будет заимствована у собственной же проекции, которая по высшей воле Создателя и желанию Намерения получит небесные знания и поделится ими со своей же Божественной сущностью, возвысив смысл коровы, таким образом, до ученого направления — что в Божественном стаде является исключительной редкостью; также связь между сущностью и проекцией будет основана на скотском начале…

— А почему же, Пастух, вы до сих пор не сообщали главного о Елене и отмечали лишь то, что по вопросам своим она опережает столбы и, видимо, тяготеет к учености? — спросила Танька-красава.

— На предыдущих столбах вы бы, включая Елену, не поняли этого, не зная другого, и поэтому я ограничился общими сведениями о вашей согуртнице, — так, постоянно, мне поначалу приходится лишь очерчивать основное из-за ваших незнаний… Приступим теперь к деяниям палевой коровы, которая на ваших глазах воет в пространство, поскольку Хозяин отобрал у нее способность мычать. Эта вторая Химера несет собой еще большую нежелательность, чем бородатый козел, и в проекционной иллюзии нет ничего, способного утихомирить и усмирить ее самоуверенные, лживые и вредоносные тени, которые, впрочем, как и отображения козла, отвлекают мертворожденное мышление от реально значительного, конкретного и существенного. Но здесь — не иллюзия, и великий Хозяин быстро утихомирил эту корову (которую и коровой-то не хочется называть!), хотя она успела наколобродить такое, какого не было и, надеюсь, больше не будет в нашей великой Божественной плоскости никогда. Отпущенная свободно пастись после прохождения нулевого столба, она почти сразу же совершила непредсказуемое: так подкатилась к всезнающему Подслушивателю, играя на любознательности этого существа, что он вступил с ней в своего рода сговор. «Я бы могла, — сказала эта корова по имени Феодора, — передавать тебе то, о чем ты, даже обладая способностью бывать везде и повсюду и все сразу слышать, все равно не услышал бы…» — «А что такое ты можешь услышать помимо того, что слышу и знаю я? — удивился Подслушиватель. — Ведь я — одновременно во всем и везде». — «Скажу тебе так: ты слышишь только мычание, ржание, блеяние и тому подобные звуки, а я слышу еще и другое: воспринимаю эфирные волны из потустороннего мира, так что если ты будешь сообщать мне, что происходит на плоскости, я в свою очередь буду информировать тебя о событиях в проекционной иллюзии». Подслушиватель — создание бесхитростное и одинокое — подумал, что, во-первых, в этой корове он приобретет себе друга, с которым можно делиться всякими новостями, а во-вторых, получая сведения из мертворожденного мира, он тем самым расширит область своего слышания и будет передавать Хозяину еще больший объем информации, за что последний только похвалит его, поскольку на плоскости запрещено появление нового, не установленного изначально великим законом, но допускается и даже приветствуется усовершенствование имеющегося. «Я, — ответил Подслушиватель, — не знаю, что такое эфирные волны потустороннего мира, но, поскольку тебя объявили святой, я тебе доверяю и готов делиться с тобой новостями и на этой почве даже дружить», — и он тут же выдал корове порцию новостей, так что та сразу узнала, что происходит в данный момент на лугах и дорогах, в воловнях и стойлах.

Пообещав, что как только поймает волну, так в свою очередь тотчас же передаст все, что услышит из ниоткуда, вторая Химера пристроилась к полноценному стаду коров, бредущему по дороге к ближайшему водопою, и стала рассказывать то, о чем сообщил ей Подслушиватель. Стадо начало нервно пережевывать информацию, спотыкаться на ровной дороге от удивительных новостей, и в искаженном виде передало пережеванное уже другому стаду, возвращавшемуся с водопоя, а коровы последнего, разойдясь вскоре по огромному лугу, где паслось множество стад, разнесли все услышанное по округе, и, таким образом, на плоскости и под сводом очень быстро распространились всякие небылицы, сущности принялись беспрестанно мычать, ржать и реветь, обмениваясь якобы новостями, и даже бараны и козы заголосили на своих малых кругах, неся околесицу, не понятную никому. Эхо усиливало и разносило в пространстве, по всем столбам, кругам и дорогам, это ужасающее своей бессмысленностью многоголосие, превратившееся в конце концов в скотский гул, который заполнил эфир, сотрясая даже наши, пастушеские тела… Мы, Пастухи, ужаснулись!.. Мы не могли справиться с этим явлением!.. Но, к счастью для всех, великий Хозяин, уже имея опыт с козлом, для которого уже был сделан загон, названный Малым отстойником, изловил с помощью Пастухов палевую сущность на подходе к ковыльным степям и отправил сюда, изолировав этот вредоносный источник информационного зла не только от стада, но и от нас, Божественных Пастухов, запретив нам вступать с этой Химерой даже в самые безобидные разговоры и отобрав у нее способность мычать, чтобы другие коровы, по случаю проходящие мимо, не понимали сообщений из потустороннего мира, — вой этой Химеры никому не понятен. Эфир успокоился, умиротворенность вернулась. Правда, два гурта несчастных коров успели сойти с ума, — не хочу вас расстраивать описанием этого состояния, — и теперь находятся в длительной изоляции, до полного обретения себя… Два полноценных стада послушных, высокоудойных коров, не очень-то говорливых, но жадных до всяческих новостей, не лишились ума, но стали давать молоко, которое тут же скисало, навоз же этих коров приобрел запах зловонности, от которого шарахались даже козлы, — и до сих пор оба стада выпасаются на дальних лугах, на целебной траве — говорят, молоко уже не скисает, но с навозом — беда!.. Целый табун коней, на лету ухватив порцию пережеванной информации от ревущих быков, унесся в пустыню делиться новостями с верблюдами и там до сих пор плутает в отсутствие воды и привычного корма — двадцать две кобылицы то и дело заскакивают в пустыню и делают по ней большую петлю, разыскивая этот табун по просьбе Божественных Пастухов, способность которых управлять скотиной теряется на границе ковыльных степей и песчаных барханов… Были и еще прецеденты… И только Подслушиватель, не зависящий от воли Хозяина и лишь приставленный к нему высшими силами, не перестал общаться с этой Химерой, передавая её сообщения из иллюзорного мира напрямую Хозяину, который, как правильно полагает Подслушиватель, откуда бы не исходили разные новости и какого бы рода они ни были, не будет сходить с ума, давать молоко, которое тут же скисает, и убегать к верблюдам в пустыню…

— Мне, Пастух, очень хочется кушать, — вдруг сказала Рябинка, — и я вижу слева наплыв аппетитной травы, но присутствие поблизости нереального разума, чуждого обыкновенной корове, вызывает во мне ощущение какой-то опасности, существующей, но невидимой, так что никакую траву не заставишь меня жевать рядом с этим загоном, и, пожалуй, я дослушаю вас и помчусь от этого места всеми своими копытами…

— Ты, Рябинка, права, потому что реальность этих созданий и в то же время какая-то эфемерность настораживает и нас, Пастухов, как будто бы сочетание это представляет собой то, что в проекционной иллюзии именуется радиацией, про которую мне рассказывал пастух Николай, сетуя, что понятием этим пропитано все молоко его любимых коров и, употребляя его, он добавляет в него опилочные напитки, нейтрализуя невидимую опасность… Я, например, Рябинка, хотел бы скрутить большую козу, да и вообще пополнить хоть чем-то курительным свой опустевший кисет, но опасаюсь навоза этих коров и даже сена, к которому они постоянно притрагиваются. Все Пастухи обходят со своими стадами этот неприятный загон, но телок первого круга мы просто обязаны познакомить на плоскости с нежелательным, и поэтому дослушай меня до конца и тогда уже мчись, Рябинка, всеми своими копытами на дорогу — разрешаю тебе возглавить в этом быстром движении гурт.

40. Химера под номером три. Данте на небе и его несчастная дочь

— Итак, черно-белая особь, — продолжил Пастух, — Химера под номером три, не воспользовалась своей привилегией гулять в одиночестве, не совершая кругов, а пристроилась к полноценному стаду и, как рядовая корова, начала двигаться в нем, проходя столб за столбом, пасясь на лугах в сообществе своих новых подруг, знакомясь с быками и вроде бы постигая Божественную реальность тем взглядом, который возникает у сущностей после прохождения нулевого столба. Единственное, чем она отличалась, как заметил Пастух, приставленный к этому стаду, было то, что она то и дело уходила в потустороннюю нереальность, на что, впрочем, имела, как сущность второго круга, полное право. Обычно коровы используют эту возможность: уйти в никуда и вернуться из ниоткуда, то есть побывать сущностью в одной из своих проекций, — только для развлечения, иной раз даже из баловства, как будто играя в своих же призраков, рассеянных по нереальному миру в разнообразных менталитетных скоплениях, и, возвратившись, быстро забывают о том, что делали в этом мире и кем побывали. Несуществующий мир для полноценных коров подобен игрушке, которой они забавляются в своих мыслях, не относясь к ней серьезно, но с тем же сами не понимая, что, переигрывая с этой игрушкой, заносят в плоскость буквально заразу: в виде несуществующего искаженного, оттенков проекционного словоблудия и даже иллюзорных понятий, — из-за чего мы, Пастухи, с высшего одобрения Хозяина немедленно отправляем запутавшуюся скотину на исправление мозгов. Химера же номер три, названная поначалу Фемидой, не подчинялась общим законам, и, зная об этом, а также о том, что она может по своему усмотрению двигаться в стаде или покинуть его, Пастух, сопровождавший коров, не обращал никакого внимания на ее частое пребывание в нигде, думая, что это не его ума дело — думать об этой корове, самим великим Хозяином объявленной чем-то вроде святой. Пастух этот, помимо пастьбы, обслуживал также плантации общего пастуховского табака, и, когда стадо, набив животы, разлегалось для отдыха где-нибудь на лугу, он отлучался по табачным делам, оставляя коров на попечение вроде святой, почему-то считая, что в присутствии этой коровы другие коровы не позволят себе никаких выкрутасов. Сначала эта Химера озадачила Пастуха тем, что, пока он возился с грядками табака, стадо его, расположившись полукольцом, стоя слушало мычание святой как какое-то поучение, смысл которого сводился к тому, что коровы обязаны соблюдать закон и порядок — что само по себе Пастуху очень понравилось, и лишь построение, не характерное для скотины, вызвало в нем озадаченность. В следующий раз, вернувшись с табачных плантаций, Пастух обнаружил, что форма коровьего сборища приобрела уже какой-то порядок, ему неизвестный: три коровы стояли отдельно, слева и справа от них стояло еще по корове, остальные же головы образовали все то же полукольцо, охватывая отдельно стоящих, а Химера номер один, находясь в центре этой фигуры, мычала в пространство понятиями из иллюзорного мира, такими, как право и власть, собственность, наказание, суд… На вопрос Пастуха о смысле происходящего здесь одна из коров ответила коротко: «Мы разбираем конфликт…» Не дожидаясь третьего раза, Пастух, углядев проникновение не сущностного, щелканьем своего бича разогнал собрание коров, которые разбежались по лугу, от страха быстро и часто облагораживая поверхность, привязал Химеру к ближайшему дереву и — что редко бывает — напрямую обратился к Хозяину: разрешено ли этой святой говорить с коровами на подобные темы, по существу иллюзорные? Как стало известно потом, Хозяин незамедлительно связался с Химерой через Подслушивателя, а тот, не удержавшись впоследствии, передал Пастухам смысл разговора между коровой и недосягаемым разумом.

— …Ну, поскольку Намерение и Создатель, — говорила корова, — власть отдаленная, с которой связаться нельзя, значит, единственным представителем власти реальной являетесь вы, Хозяин, то есть вы — высший судья.

— Да, это так, корова, — вроде бы отвечал Хозяин.

— Ну, в таком случае вы и определите наши права: конкретные и практические, а также теоретические и общие…

— Ты, Фемида, хоть и святая корова, но за такое мычание, порожденное в твоем коровьем мозгу, видимо, частыми пребываниями в проекционной иллюзии в собственных отражениях, я просто обязан отправить тебя в одно из мест наказания. Я быстро обдумаю степень твоего помрачения, выберу место и сообщу о нем твоему Пастуху.

— Тогда, — сказала корова, — поскольку, как я улавливаю, здесь существует закон неотвратимости наказания и вы, помимо права судить, беретесь за обвинение и заявляете степень моего наказания, которое сами же и утверждаете, — я, как свободная сущность, свободорожденность которой и устанавливает изначально мое законное изначальное право, обращусь к адвокату, и давайте устроим процесс, на который соберем тех коров, которые захотят быть свидетелями, да и вообще поучаствовать в прениях…

Хозяин, как выяснилось потом, и слышать не слыхивал, что такое иллюзорный «процесс», и поэтому разговор оборвал, корову пока оставили привязанной к дереву, правда, сводили на водопой и кинули ей охапку свежей травы. Хозяин на этот раз торопиться не стал и, как и всегда, поступил более чем мудро: потребовал к себе сочинения двух или трех быков — с той самой Большой дороги, — описывающих «процессы» с участием потусторонних судей, адвокатов и обвинителей, а также мертворожденных свидетелей и заседателей, поскольку художники осведомлены о происходящем в мире теней лучше, чем какая-либо другая скотина, и, просмотрев несуществующее искаженное, говорят, помрачнел от того — чт́о святая эта корова успела нагородить в проекционной иллюзии всего лишь за пару десятков уходов в свои бесплотные тени. И даже записочка Вилли, которая всегда поднимала Хозяину настроение, не рассмешила его, мало того, на вопрос, содержавшийся в ней, он мрачно ответил: «Не быть… — И добавил: — Эта святая погубит все стадо…» Так что черно-белая особь отправилась прямо сюда, получила новое имя и позволение мычать всего одну фразу, причем проекционного смысла: «Дайте мне адвоката!..» — что она и мычит как пример того неразумного, о чем не нужно просить Божественным сущностям нашего великого стада, чтобы не превратить великое безостановочное движение в единый и непрерывный судебный процесс. Пользоваться же своими правами в полной мере осталось потусторонним теням этой святой, но нежелательной для нашего стада коровы, чем и занимаются ее бесплотные призраки, превратив свой воображаемый мир в этот самый беспрерывный судебный процесс с помощью адвокатов, прокуроров и заседателей, которые создают круги процессуального словоблудия, опираясь на изначальный закон.

— Скажите, Пастух, — спросила Елена, — а к кому здесь, в стаде, хотела обратиться эта Химера? Что за скотина является сущностью адвокатов?

— В том-то и дело, — ответил Пастух, — что адвокаты — бессущностные проекции, вторичные порождения призраков этой Химеры, и поэтому ее обращение к Хозяину было бессмысленным — появление вторичных потусторонних теней на Божественной плоскости четырежды невозможно. Разобравшись во всем, Хозяин и упрятал ее сюда.

— А я, Пастух, — сказала Джума, — подумала было, что эта малахольная телка, которая не считает себя коровой, и есть адвокатская сущность, посаженная сюда для того, чтобы Химере номер четыре не было скучно.

— Эта малахольная телка, — ответил Пастух, — не только не адвокатская сущность, но даже не представляет собой той четвертой коровы, которую в проекционной иллюзии нарекли коровой искусства, поскольку одной коровы искусства на самом-то деле не существует, но каждая особь с Большой дороги художников, имея собственное неповторимое имя, является коровой, быком, лошадью и конем, овцой и бараном, ослом и ослихой, а также козой и козлом — искусства. В проекционном стремлении объединять даже частично похожее в одну категорию мертворожденные призраки в воображении своем свалили всю Большую дорогу в единую кучу и сделали из нее почему-то корову, хотя, как вы видели, там больше быков, да и вообще эти художники не подлежат собирательному понятию, и здесь, и в потусторонней иллюзии неприкасаемость их бесспорна, а святость установлена высшими силами. С Химерой же номер четыре история другая. Она родилась от Иды пятого круга после ее знакомства в одной из воловен с быком по имени Данте — с сущностью, побывавшей на небе, притом что Данте вовсе и не Пегас… Но таково было странное пожелание Хозяина, отпустившего Данте погулять в загадочной области, законы которой вас совсем не касаются и затрагивают только умы ваших несчастных проекций. Может быть, замысел высшего разума состоял в том, чтобы испробовать боковое движение скотины, расширить область пастьбы, освоить неизведанные пространства, возможно, что-то еще, но, так или иначе, Данте после этого путешествия объявил, что мыслит совсем по-другому — не как остальные особи нашего стада, замкнулся и совершает круги по Большой дороге в обратном порядке, то есть нисходяще, причем цепенеют от ужаса его двойники, встречаясь со своим прошлым, а не сам Данте, который, наталкиваясь на будущее, проходит сквозь него совершенно спокойно и лишь молодеет, двигаясь постепенно к своему первому кругу. Подобное на плоскости невозможно без одобрения высших, непостижимых нашему пониманию сил, и великий Хозяин, видя в этом замысел Создателя и Намерения, ограничивается одним: «Данте виднее…» — отвечает он Пастухам, которые удивляются невиданному поведению быка… Другое дело дочь Данте, маленькая Химера номер четыре, которая, не пройдя и столба, еще не научившись мычать, еще стоя на первом столбе, когда Ида пятого круга еще только облизывала ее и дала ей имя Луна — так бывает, что некоторых одиноких телок сопровождаем не мы, Пастухи, а их матери, которые награждают их именами и ведут пять-шесть столбов, до соединения с каким-то гуртом, — эта Луна сразу уже заговорила о том, что думает по-другому, что права ее на плоскости нарушаются и она не будет жевать траву, а объявляет бессрочную голодовку! Представьте себе, о коровы! телка эта даже не ведала в тот момент, где находится, кто она и что вокруг происходит! Ида завыла, не умея справиться с подобным явлением, примчался Пастух и спросил, по каким причинам объявлена голодовка. Телка ответила, что она не корова, что ее права ущемляются тем, что все вокруг создано так, чтобы она испытывала ощущение скотины, и что сущность ее отказывается мычать наперед, а право свое на существование в нормальных условиях она будет отстаивать словом, и выкрикнула в пространство: «Свободу проекционному слову!» Если бы она, телки, провозгласила: «Свободу мычать!» — то не попала бы в изоляцию, Пастуху просто нечего было бы и ответить на законное требование коровы. А так дело моментально дошло до Хозяина, который тут же не стер Луну, поскольку, не сделав по дороге ни шагу, она ничего не нарушила, но изолировал ее в этот загон, отобрал красивое имя и лишил возможности развиваться, остановив в зародыше ее инакомыслящее движение, которое у ее отца заключается в полном молчании и обратном отсчете кругов, у Химеры же номер четыре — просто в коровьем чудачестве, для плоскости нежелательном, заразиться которым может и другая скотина. Есть надежда, что телка эта одумается, и поэтому Ида раз за разом приходит сюда; здесь был однажды и Данте: помотал головой, проревел что-то про ад — понятие небесное и побрел спускаться со своего шестого круга на пятый. Проекции этой Химеры, еще находясь в колыбели, когда они еще умеют короткий отрезок мычать, то есть разговаривать правильным сущностным языком, мычат о несоблюдении прав, ущемлении разного рода свободы и объявляют бессрочные голодовки — что, впрочем, не понимая коровьего, проекционные тени относят к обыкновенным капризам младенцев.

41. Места наказания. Борьба за права коров

— Пастух, вы сказали, что это Малый отстойник, значит, есть и большой? — спросила Копейка.

— Да, есть и большой, — ответил Пастух, — он именуется Главным отстойником, размеры его таковы, что поместиться в нем может сколько угодно коров, и огорожен он только продольными слегами, поскольку скотина, направленная в него, не проявляет агрессии, не рвется наружу, страдая лишь легким помрачением ума, которое быстро излечивается в пространстве отстойника и при участии нескольких Пастухов, знающих свое дело. Мании бесконечны и связаны как с существованием на плоскости, так и с посещением проекционной бессмысленности. Так, например, корова может возомнить себя избранной и потребовать себе на рога венок, или уйти на Большую дорогу, вообразив себя неповторимым Художником и требуя особого к себе отношения, или, предположим, не так уж давно, в стаде третьего круга, сопровождаемом мной в обычном порядке, корова по имени Зорька, пока жевала траву, ушла в никуда и, вернувшись из ниоткуда, вдруг заявила своим согуртницам, что понесла, причем сама не ведает от кого, и что она хочет выпить чашечку крепкого кофе, чтобы спокойно обдумать свое положение… Замечу, с просьбой о чашечке она обратилась ко мне, попросила без сахара и промычала еще: нельзя ли у меня стрельнуть табаку?.. Дорога прямая — в Главный отстойник. Но есть и более серьезные помрачения, и с ними отправляют уже в Загон для сумасшедшей скотины, где собирают персон, поддавшихся как нереальному, так и реальному искаженному, которое надолго застревает в мозгах и требует особенного излечения — так, например, два стада коров, пострадавших от действий Химеры, распространившей на плоскости информацию, были направлены именно в этот Загон, которым заведуют Гуртоправы, безжалостно изгоняющие все искаженные и лишние мысли, застрявшие в головах. Быки, в основном, эти глупые мысли долго не держат и переводят их сразу же в действия, то есть нарушают существующий, умиротворенный порядок пастьбы, агрессивно ведут себя с Пастухами и воинственно вызывают на бой высший разум недосягаемых сфер, недоступный скотскому пониманию, и поэтому бычьи сущности, ослепшие и охваченные свирепостью, отправляются сразу же на Великие Скотобойни, рассказывать про которые я, пока что не буду, поскольку от описания этого места вы, нежные телки, можете потерять аппетит и даже желание взрослеть… Коровы на Скотобойни попадают в исключительных случаях, когда Загон производит обратный эффект — скотина там иногда сатанеет от своего окружения, и Гуртоправы вынуждены бывают прибегнуть к усиленной мере воздействия, предназначенной в основном для непокорных быков. Есть и еще одно наказание на плоскости для тех быков и коров, которые нарушают великий закон, пытаясь изменить в себе первородное, сущностное начало, деформируя принципы поведения, заложенные великим Создателем и непостижимым Намерением в каждую особь, пасущуюся под сводом. Так, вторжение в менталитет тех бычьих сущностей, которые им обладают и отражают его в иллюзию, попытки поедать плоть подобных себе, передвигаться на двух ногах, покушаться на самоубийство, а также наскакивать на Божественных Пастухов с целью поддеть их рогами или ударить копытом, а также пребывать в проекционной иллюзии на протяжении более девяти десятков столбов одного и того же круга — неминуемо влечет за собой направление коров и быков в Пантеон скотских ужасов, куда боимся заглядывать даже мы, Пастухи, и откуда существует только два выхода: один, для вернувших себе себя — снова на плоскость, другой, для безвозвратно потерянных — в несуществующий мир в виде проекционной скотины, о чем я уже говорил, вспоминая быка, посягнувшего на великие принципы… Сказав все это, я ничего не сказал, поскольку проекционный язык не может выразить и доли того, что ожидает непослушных коров в зависимости от степени нарушения Божественного порядка, установленного высшим законом. Ида, — обратился он к Иде, — вырази правильным языком наименьшее из тех наказаний, которые я перечислил, промычи смысл понятия «Главный отстойник»!

Ида, оторвавшись от разговора с Химерой, на мгновение задумалась и затем выдала короткий мычащий звук особенной интонации, услышав который телки так испугались, что все как одна пустили длинные струи и потянулись в сторону дороги, как будто бы уходя подальше от смысла, произнесенного Идой. Рябинка возглавила это шествие и, доскакав до дороги, жадно набросилась на наплыв зеленой травы, примыкавший к обочине. Пастух, Катерина и Ида двинулись вслед за гуртом, вдогонку им из отстойника понеслось: «Свободу проекционному слову!..» и: «Дайте мне адвоката!..» — и все это сопровождалось истошным, капризным блеянием химерического козла.

Телки, занявшись травой, то и дело подрагивали от этого далекого блеяния, раздражавшего их, и, даже не уничтожив наплыв, самостоятельно выстроились в колонну и пошли по дороге, надеясь найти более спокойное место для поглощения травы.

— Пастух, — сказала Джума, не останавливая движения, — получается, что корова совершенно бесправна, некому ее защитить, и если она потребует что-то или просто захочет чего-то выходящего за рамки установленного порядка, то ее ждет неминуемое наказание, и это не обсуждается.

— Нет, — ответил Пастух, — если корова, да и любая скотина требует что-то или ведет себя как-то не так, то за этим не обязательно следует наказание: смотря что она требует и в чем заключается это не так. Обычно, к примеру, мы, Пастухи, решаем, на какое поле идти, и перегоняем стада с луга на луг, но иной раз коровы делают это сами, упрямо по своему усмотрению выбирая область пастьбы, мотивируя это тем, что табуны лошадей перемещаются без пастуховской опеки, согласно безумным порывам, возникающим в их головах, — то есть смысл подобного поведения коров и своего рода протест заключаются в том, что они хотят получить лошадиную свободу пастьбы… Желание это не наказывается никак, поскольку самостоятельность выбора в итоге благоприятно влияет на качество и количество молока и Божественного навоза, производимого особями, — что является сутью существования коров на плоскости и под сводом. Или, скажем, часто бывает, что корова требует личной встречи с Хозяином, чтобы задать вопросы, возникшие у нее в голове, напрямую высшему разуму и от него же получить вразумительные ответы, не прибегая к посредничеству Подслушивателя или Пастухов, которые, не обладая сущностным восприятием, при передаче туда и сюда теряют детали, важные для точного понимания обеих сторон. Особенно провинившиеся коровы, которым назначено направляться в одно из мест наказания, встают, бывает, подобно ослам и не желают идти туда, куда им назначено, требуя прямого контакта с Хозяином в надежде, что всеобъемлющий разум в мычании уловит разумные доводы и снизит степень вины или вообще оправдает пострадавшую от помрачения сущность. Последний вопрос, кстати, рассматривается Хозяином и ожидает решения, и сложность вызывает только одно: Хозяин не выносит звука мычания, другим же образом корова изъясняться не может… Вообще, попытки коров расширить свои права и возможности определяются как разумное действие и вызывают всеобщее уважение, и все Пастухи, Гуртоправы и даже великий Хозяин считают эти попытки достойными, поскольку скотина пытается узаконить вполне допустимый порядок, не нарушающий изначальный закон, причем — не лишь для себя, но и для всех многочисленных особей нашего стада, а также для двойников, которые бесконечно тянутся позади, в будущем каждого Божественного создания. И в этом смысле проекционные отражения коров настроены даже более серьезно, их методы воздействия на существующий потусторонний порядок можно назвать даже борьбой, а целью — всеобщую иллюзорную справедливость. Правда, смыслы этой самой борьбы порождены исключительно устройством потустороннего мира и не имеют никакого значения для настоящей реальности. Так, например, в Божественном стаде борьба коров за равноправие с быками четырежды невозможна, поскольку право скотины, установленное великим законом, не допускает преимущества в чем-то быков над коровами или наоборот, и, таким образом, на плоскости в отношении этого сохраняется полное равновесие, нарушить которое будет уже преступлением. Борьба же бесплотных призраков за иллюзорную справедливость приобретает иной раз такой накал, что отражается даже на сущностях, кажется, не участвующих в бесконечных претензиях одного проекционного рода к другому, но, тем не менее, страдающих, бывает, даже физически от выходок своих потусторонних теней. Так, однажды одна из коровьих теней в пылу борьбы за равноправие иллюзорных полов выбежала прямо перед проекционным конем, бросившись ему под копыта, и это мертворожденное действие — редкий случай! — передалось через межплоскостное пространство в обратную сторону: сущность проекции — корова Эмилия, особь третьего круга, — в этот момент умиротворенно поедая траву и мысленно, для развлечения находясь еще и в потустороннем нигде, тоже бросилась вдруг под копыта пробегавшего по полю гордого иноходца, остановив своим телом его поступательное движение… Проекция коровы Эмилии, что называется, умерла, после чего бесплотные призраки определили ее поступок как смертельный великий подвиг и увековечили память о ней, вписав ее в историю несуществующего иллюзорного. Сама же Эмилия, не совершив никакого реального подвига, приобрела хромоту после страшного столкновения, а иноходец, отделавшись только сильным испугом, обходит теперь коров далеко стороной, полагая, что они завидуют втайне лошадиной свободе, да и вообще что все коровы хотят стать лошадьми.

— А разве, Пастух, на плоскости такое возможно: хотеть стать скотиной другого вида? — спросила Джума.

— Конечно, — ответил Пастух, — в мыслях своих никакая скотина не хочет переменить парнокопытность на непарнокопытность и наоборот, но существуют редкие в стаде быки и коровы, которые скачут галопом, держат осанку, подстраиваясь под лошадиную стать, трясут головой так, как будто позади у них развевается грива, топчут одной ногой, начинают вдруг пробовать ржать… Встречаются также понурые лошади, по поведению своему похожие на коров, ковыльным степям они предпочитают луга, восьмерки свои проходят не бегом, но шагом, а кони, бывает, насупятся, подобно быкам, и прут вперед головой, как будто хотят поддеть кого-то несуществующими рогами… Причина этих чудачеств никому не ясна: на плоскости невозможно раздвоение вида, и, скорее всего, руководит подобными нелепыми странностями врожденное отклонение скотины от поведения вида — что, впрочем, вполне допустимо и никак не наказывается, поскольку сущности в этом случае не разрушаются проникновением извне. Но есть в Божественном стаде примеры раздвоения рода, то есть плотью корова ведет себя подобно быку, плоть же быка уподобляется в своих действиях корове, и эта особенность поведения влечет за собой проекционный обман: в иллюзию эти особи отбрасывают тень того рода, соответственно которому ведут себя здесь, на поверхности, в результате чего их потусторонние призраки вынуждены доказывать, что внешний вид их не соответствует реальному положению вещей, и даже вступают в борьбу за утверждение своего законного права на сущность изначального рода, присоединяясь к движению за общую иллюзорную справедливость. Под сводом же ничего подобного нет, раздвоенность сущности в отношении поведения и рода воспринимается как оригинальный характер скотины, не подлежит обсуждению и смыслом своим входит в то равновесие, которое установлено великим законом из недосягаемых сфер. Мы, Пастухи, наслаждаясь совместным курением коз, расположившись где-нибудь неподалеку от дремлющих стад, иногда все же обсуждаем эту раздвоенность и приходим к тому, что в создании сущностей с поведением обратного рода принимала участие лишь одна из великих условностей, удаленных бесконечно от нашего понимания: либо Создатель сотворил эти особи при отсутствии Намерения, либо наоборот. Так или иначе, но свобода двойственной плоти в Божественном стаде не ограничивается никак, и известны примеры, когда сущности добиваются определенных высот в обстоятельствах, кажется, не соответствующих их изначальному роду. Так, например, бык по имени Огонек — в проекционной иллюзии имеющий тень по имени Марианна, — бесконечно идущий по великому Тракту в карнавальной толпе и украшенный Пастухами не хуже любой коровы, признан в Божественном стаде на зависть другим коровам самой красивой коровой и уподоблен звезде, сияющей на поверхности… Телка по имени Рыбка, с круга второго, проявив свой бычий характер, получила новое имя: Буян, и Хозяин распорядился надеть на нее усмирительное кольцо и позволил ей посещать великие скотобойни, где она вместе с наказанными быками в первых рядах по собственному желанию участвует в кровопролитных сражениях, от одного вида которых скотина обычно немеет, теряет рассудок и падает в обморок… Есть, впрочем, на плоскости уникальные случаи изменения парнокопытности на непарнокопытность, связанные с влиянием на сущность потусторонней иллюзии, то есть прыгая в никуда, молодые бычки, телки, а иногда и особи второго и третьих кругов возвращаются из ниоткуда скотиной другого вида, причем в том моменте движения, на котором находитесь вы, явление это становится не таким уж и редким, теряя свою уникальность, но подробнее об этом — на сорок восьмом столбе…

Конец второй части.

Часть третья

Долина и пустыня

42. Илона-заступница

Так, слушая Пастуха, стадо приблизилось к очередному столбу, возле которого телки, идущие первыми, остановились как вкопанные, как будто наткнувшись на невидимую преграду. Образовался затор, но задние обошли передних по краю дороги, и вскоре все стадо окружило и с удивлением разглядывало предмет, которого, по разумению телок, на плоскости быть не могло: это был фантик от проекционной конфеты, валявшийся на пыльной дороге, причем впечатление было такое, что фантик этот только что брошен, то есть конфету кто-то только что съел.

— Кто же здесь поедает конфеты? — удивилась Лисичка.

— И кто же их раздает? — сказала Солдатка.

— Возможно, фантик занесла промелькнувшая птица, как они заносят разные зерна, — предположила Кувшинка.

— Или, — сказала Антонина-гадалка, — сюда проникло потустороннее нечто и оставило этот след…

Ириска потыкалась носом, слизнула фантик с дороги и, помусолив его, объявила:

— Конфета — точно была «барбариска»… — И пустила струю.

Пастух протиснулся в центр круга, заставил Ириску вытянуть свой любопытный язык, снял с него фантик, расправил, аккуратно сложил, спрятал в сумку и стал объяснять:

— Фантик этот не след потустороннего нечто, его не занесла сюда промелькнувшая птица, но это действительно была «барбариска», причем не только конфета, но, может быть, и корова, полное имя которой: Барбариска-Илона-заступница… Собственно говоря, дело тут не в конфете и даже не в этой корове по имени Барбариска с прибавлением Илона-заступница, которая, вполне вероятно, тут недавно прошла и наверняка еще встретится вам на ваших кругах, но в ее потусторонней проекции, прославившей в Божественном стаде эту самую Барбариску, не совершившую здесь, на плоскости, ничего более или менее значительного, что могло бы принести ей известность и тем более возвысить ее над остальными коровами. Это единственный в своем роде пример, когда сущность возведена всей скотиной в ранг знаменитых и уважаемых особей — исключительно благодаря заслугам своей бесплотной проекции, которая боролась из нереального мира за сущностные права и скотскую независимость, самоотверженно отстаивая из ниоткуда единственно правильный взгляд на всеобщий порядок вещей. Других подобных примеров на плоскости нет.

И, двинувшись вперед по дороге, Пастух стал рассказывать телкам историю коровы, прославленной в Божественном стаде своей потусторонней иллюзией:

— На первом кругу, если вам интересно, эта самая Барбариска была частично помнящаей себя, неопределенной телкой, которая помнила, что очень любит конфеты и особенно «барбариски» — за что и получила свою изначальную кличку. После успешного прохождения нулевого столба эта обычная светло-коричневая коровка с белым треугольником на груди и одним белым ухом, скромная, в меру упитанная, довольно веселого нрава родила одного теленка, выкормила его и попала в стадо таких же обыкновенных, не наделенных какими-то исключительными признаками коров, которые спокойно и мирно пасутся на лугах Божественной плоскости, совершая безостановочное движение, предписанное всей скотине великим законом. Правда, с третьего круга было замечено, что Барбариска более задумчива, чем остальные ее согуртницы, заторможена и, проходя область туманных грез, опускает голову и смотрит вниз так подолгу, как будто что-то там видит помимо серой дорожной пыли. Оторвать ее от этого разглядывания поверхности и тумана под своими копытами мог только окрик или удар бича, но к последнему прибегали редко — Барбариска была очень пуглива, и, чтобы заставить ее двигаться дальше, Пастуху приходилось брать ее за рога и буквально тащить. Под конец третьего круга Барбариска призналась своему Пастуху, что никак не может уйти в проекционные ощущения, то есть нырнуть в никуда и вернуться из ниоткуда, как это спокойно делают ее подруги по стаду, когда хотят разбавить однообразие пастьбы общением с мертворожденными призраками в потусторонней иллюзии. Мало того, добавила, что постоянно испытывает странное чувство беспомощности и иной раз какой-то растерянности, безволия, как будто она не сущностная, великая, Божественная корова, а какое-то бесплотное тело, умозрительно совершающее движение по великим кругам, тогда как реальное ее воплощение находится где-то там, в недоступной для нее иллюзорной бессмысленности, связь с которой у нее настолько слаба, что оттуда ей поступает только одно желание: полакомиться конфетой, причем обязательно «барбариской». Пастух сразу понял, что проникновения несуществующего искаженного здесь быть не могло, поскольку корова вроде бы не способна была уходить в проекционное никуда, но случай все равно был уникальный, требующий подключения высшего разума, — как это так, корова в сущностном мире чувствует себя наподобие бесплотной проекции, подозревая, что реальная ее плоть находится в потустороннем нигде? Как полагается, было доложено о странных ощущениях этой коровы Хозяину, который, внимательно изучив ее поведение и сам удивляясь, констатировал следующее: сущностью своей Барбариска как раз большей частью, то есть почти постоянно, находится в проекционной иллюзии и поглощена ею настолько, что почти не ощущает себя в настоящей реальности, причем не может она почувствовать себя в потустороннем нигде в силу того, что все ее сущностные возможности передались бесплотному отражению, оставив Божественную корову совершенно без сил и в полном непонимании себя… Это был исключительный случай! «Впечатление такое, — объявил великий Хозяин, — что Барбариска со всем ее скотским началом переместилась в иллюзию и существует там под видом бестелесного призрака, и поэтому рассматривать эту корову правильнее будет в ее проекционном отображении, и здесь, к счастью, мы имеем пример проникновения реального в нереальность, и поэтому тревожиться не о чем — пусть корова пасется, а сущность ее пребывает в иллюзии, наделяя бессмысленный мир хоть какой-то долей реальности».

И действительно, как постепенно стало известно всем Пастухам, которые просто обязаны знать о скотине и ее бесплотных тенях все, что только возможно, тень Барбариски, имевшая в нереальности кличку Илона, всегда считала себя коровой и вела себя в потусторонней среде подобно корове. С самого своего появления в иллюзии она бодалась, брыкалась, лягалась, пыталась жевать траву, облегчалась везде, где только вздумается, облагораживала поверхность потустороннего мира где только можно, мычала и выражаться проекционно хоть и умела, но делала это лишь в крайних случаях, совокуплялась, не получая от этого действия того удовольствия, которое испытывают проекции, и делала это лишь для того, чтобы рожать проекционных детей, которых произвела целых шестеро, подолгу выкармливая каждого из них собственным молоком, которое у нее как появилось перед первыми родами, так больше и не исчезало, как у настоящей коровы. Разумеется, нарушая бессмысленные условности потустороннего мира, но на самом-то деле отстаивая свои сущностные права и скотскую независимость, Илона не однажды попадала в проекционный дом дураков, где мертворожденные призраки содержат обычно своих бесплотных собратьев, проявивших Божественное начало скотского или небесного направления, противоречащее иллюзорному поведению и мышлению, — причем Илона совершенно не досадовала на это, поскольку считала, что попадает в очередной раз на очень удобный для проживания скотный двор, комфортный, где у нее есть свое личное стойло, еда, питье и много единомышленников, с которыми она имеет общий язык — Божественное мычание. Выходя из сумасшедшего дома, она сразу же отправлялась в поля, на луга и подолгу общалась со стадами проекционных коров, зарождая детей как раз от пастухов, пасущих эти стада… В период беременности она всегда видела много снов, и, собственно говоря, это были не сны, а прогулки по Божественной плоскости в тех местах, где паслась под великим сводом и в окружении реальности ее сущность по имени Барбариска, и Илона запечатлевала эти видения на холстах, носом и языком размазывая краски по полотну, на котором в итоге получались изображения Божественных сущностей, недоступные пониманию бесплотных теней, которые называли картины Илоны безыскусной мазней, претендующей на абстракцию, и даже не подозревали о том, что имеют дело с абсолютной реальностью, к отображению которой так усердно и самоотверженно стремятся многие из художников с той самой Большой дороги. После пятого выхода из дома для сумасшедших Илона решила образовать общество призраков, чувствующих в себе сущностное начало, но на предложение ее никто не откликнулся, поскольку мычание ее было никому не понятно за пределами стойла на «скотном дворе», проекционным же языком она призывала к объединению под «коровьим началом», а в иллюзорной бессмысленности и без того уделяли корове как таковой очень много и даже слишком много внимания, и поэтому никому не было интересно образовывать что-то, в каком-то смысле уже существующее. Но Илону удивляла раздвоенность по отношению к корове в том мире, где она пребывает: одни проекции, поглощенные поеданием коров, вообще не интересовались коровами, называя их мясом, другие — в других менталитетных скоплениях — давно считали корову неприкосновенной святой и покушение на ее жизнь рассматривали как преступление, и это необъяснимое противоречие испытывала и сама Илона: с одной стороны, ей хотелось спасать этих милых, беспомощных, родственных ей существ от убийства и поедания, с другой — она странно подозревала, что это не те коровы, которые нуждаются в защите и тем более в обожествлении. Понятие «корова проекционная» ей, бесплотному призраку, было, разумеется, неизвестно, как и история возникновения этих коров — потомков тех самых Божественных сущностей, нарушивших великий закон и безвозвратно попавших в мертворожденную ирреальность. Но сущность самой Барбариски, полностью завладевшая своим проекционным отображением, решила все же прояснить этот вопрос о двойственном отношении к корове, то есть установить изначальную истину, и для этого Илона, мычанием своим и поведением вызывая полное доверие коров, проникла в глубину многомиллионных коровьих стад и отыскала там двух бессмертных коров и одного вечно живого быка, то есть провинившихся когда-то давно Божественных сущностей, доступа к которым не было даже у земных пастухов, и, переговорив с этой скотиной, узнала наконец истинное положение вещей, после чего проекция ее, как и любая проекция, постигшая истину, тут же захотела раздвинуть тесноту окружающего пространства и переместиться из потусторонней иллюзии в Божественную реальность…

Тут, возле очередного столба, на дороге снова валялся фантик, и теперь Пастух первым поднял его, не давая коровам ткнуться в него своими носами, расправил, сложил, спрятал в сумку и продолжил, не останавливая движения, этот рассказ:

43. Страдающая за страдающих

— Да, захотела переместиться, но одновременно замыслила начать борьбу за возвращение под свод когда-то наказанных сущностей, которые невыносимо и бесконечно страдают в призрачном мире, наблюдая безостановочное уничтожение и поедание бесплотными призраками их прямого потомства в виде обыкновенных, проекционных полу-, четверть- и так далее коров, что, собственно, и является высшей степенью наказания для особей, которые поведением своим нарушили первородное, сущностное начало, установленное великим Создателем и непостижимым Намерением. Тени теней раздвинули Илоне пространство, то есть устроили ей случайность: проекцию ее, мчавшуюся по шоссе на тех самых колесах, которые изобрел бородатый козел, а отображения его воплотили в иллюзии в подобие телеги и назвали автомобилем, — столкнули на полной скорости с глупой проекционной коровой, вышедшей на это шоссе, и, таким образом, бесплотное тело Илоны моментально растворилось в пространстве, так называемая душа переместилась в небесную плоскость, ощущение же сущности полностью вернулось к самой Барбариске, которая в момент этого сложного действия, разыгравшегося сразу в нескольких плоскостях, подходила к девяностым столбам своего четвертого круга. Почувствовав неожиданный прилив Божественных сил, возвращение реального мышления и желание борьбы, передавшееся ей от Илоны, Барбариска неожиданно вырвалась из гурта, в котором двигалась к нулевому столбу, и побежала налево — к Пантеону скотских, неописуемых ужасов, чтобы, как потом она признавалась, пройдя сквозь него через ужасы, оказаться в потусторонней иллюзии в виде великой сущности и принять там все немыслимые страдания коровы, которая вынуждена беспомощно наблюдать уничтожение и поедание ее прямого потомства, уничтожаемого поколение за поколением, и тем самым, возможно, дать понять непостижимому разуму, что на плоскости есть страдающие за страдающих и не вся скотина однозначно покорно относится к установленному в Божественном стаде порядку вещей. Но, конечно, сделать этого Барбариске не дали, Пастух, а затем подоспевшие Гуртовщики, которые на девяностых столбах, то есть при подходе к нулевому столбу, с особым вниманием следят за скотиной, контролируя необходимый порядок и скорость движения в подходящих гуртах, чтобы исключить образование столпотворения, вытянули Барбариску за задние ноги из прохода в сам Пантеон, поскольку передние ноги коровы уже подломились от ужасного зрелища, увиденного внутри, притащили к столбу, привязали и послали быстрого иноходца к Хозяину с вестью о поступке коровы и вопросом о том, что с ней делать теперь: поднять ее на передние ноги, дать отстояться и погнать в одно из мест наказания или отправить дальше в движение по великим кругам, не придавая значения происшедшему инциденту. Иноходец вернулся незамедлительно, из чего можно было понять, что ответ у всеведающего Хозяина был заранее готов, и озвучил этот ответ продолжительным ржанием: корову эту называть теперь Барбариска-Илона, отпустить ее в свободнопасущееся движение по великим кругам, с восемьдесят восьмого столба и до точки соединения трех плоскостей каждый раз вести на крепкой веревке и удерживать эту веревку — чтобы корова не вырвалась в Пантеон — сразу четырем Пастухам, и, ко всему, не беспокоиться впредь о пребывании Барбариски-Илоны в потусторонней иллюзии, поскольку проекции, так революционно подействовавшей на сущность, корова больше никогда не получит. Кроме того, дополнительно Хозяин разъяснял Пастухам, что на плоскости Барбариска-Илона не совершила ничего такого особенного, что могло бы выделить ее личность в Божественном стаде. Рывок же ее в Пантеон нужно рассматривать как случайное, непредсказуемое поведение глупой скотины, которой вдруг взбрело в голову показать свой характер, — и все! Пастухи восприняли ответ высшего разума с пониманием, установили Барбариску-Илону на все четыре ноги и, дав ей прийти в себя, вчетвером повели за веревку к нулевому столбу.

Постепенно, не сразу, впоследствии, вся скотина Божественной плоскости, узнав о поступке скромной, покорной коровы, который был продиктован намерением разделить участь страдающих в нереальности сущностей и, возможно, донести до недосягаемых сфер о страдающих за страдающих, отнеслась к этому происшествию совершенно не так, как Хозяин, Гуртоправы и Пастухи, посчитав, во-первых, что Барбариска-Илона совершила настоящий коровий подвиг, на который способна лишь выдающаяся натура, готовая пожертвовать собственным благополучием во имя высокой идеи, и, во-вторых, что проекционная тень этой коровы, исчезнувшая теперь навсегда, не менее и даже более, чем ее сущность, заслуживает всеобщего уважения и почитания за продолжительную, беспримерную, самоотверженную борьбу за установление своих сущностных прав в проекционном нигде. Особенно отреагировали на эту историю избранные коровы — мудрейшие из всех особей стада: они заявили, что Барбариска-Илона достойна была бы считаться избранной сущностью, если бы только это было возможно, и носить на рогах особый венок, но, поскольку такой возможности нет, они, пользуясь своим правом думать за всю скотину, а также неся в себе Божественный интеллект, безоговорочно прибавляют к имени Барбариска-Илона слово «заступница», возводя тем самым эту корову в ранг выдающихся личностей, мало того, настаивают на том, чтобы память об ее неповторимой проекции каким-то образом была увековечена на плоскости и под сводом — как пример воплощения и преобладания сущностного начала в мертворожденной иллюзии.

— А разве, Пастух, такое возможно: увековечивать бесплотную тень в Божественной плоскости? — удивилась Елена.

— Ну, видя такое отношение скотины к Барбариске-Илоне, — ответил Пастух, — Хозяин, понимая, что скотина тоже не дура и что избранные коровы умом своим превосходят даже некоторых Пастухов, позволил прибавить к имени слово «заступница» и разрешил как-нибудь изобразить бесплотную тень в настоящей реальности, правда, с надлежащей для того скромностью и в некотором отдалении от широких дорог и трактов, поскольку тень все же и тем более изображение ее не должны привлекать постоянного внимания скотины, которое может обернуться поклонению несуществующему. За последнее и взялся художник с Большой дороги — бык по имени Феофан, который, вымазывая свой нос в разноцветных глинах на берегу одного озерца, разрисовал этими глинами вертикально стоящий камень — по существу, каменный лист — в предгорьях, в правой части долины, в которую мы, телки, с вами скоро войдем. Изображение получилось достойным и сущности, и ее отражения и выражает то, что и желает видеть скотина, так что пасущиеся в долине быки и коровы иной раз подходят к этому камню, замирают и закрывают глаза, проникаясь спокойствием и добротой, а пробегающие мимо кони и лошади останавливаются, опускают головы и бьют копытом — не столько от уважения к какой-то корове и ее проекционному призраку, сколько выказывая всеобщую скотскую солидарность.

— А овцы и козы? — не к месту спросила Рябинка.

— Овцы и козы падают перед этим изображением на передние ноги и плачут, орошая своими слезами окружающую поверхность, — ответил Пастух и добавил: — После прихода в долину, где вас ожидают довольно продолжительная пастьба и очередные познания Божественной плоскости, те из вас, кто любопытен или кого затронула история Барбариски-Илоны-заступницы, могут прогуляться к этому камню и попытаться взглянуть на сотворенное быком Феофаном глазами взрослой коровы — пора вам взрослеть и в непонятном на первый, телячий взгляд научиться видеть осмысленное.

— Вот, кстати, Пастух, — спросила Елена, — а как осмыслить эти фантики на дороге, которые вы прячете в свою сумку и с которых и начался ваш рассказ?

— Я думаю, — добавила Куролеска, — тут нужно осмыслить еще и съеденные конфеты…

— Ну, — ответил Пастух, — тут, телки, осмысливать особенно нечего: поскольку проекция Барбариски-Илоны-заступницы в неимоверном количестве поедала эти самые «барбариски», особенно коротая мертворожденное время в сумасшедших домах, Хозяин решил, что лучшей наградой для этой коровы с его стороны будут конфеты, и обязал Пастухов всегда иметь в своих сумках эти самые «барбариски», добытые в потусторонней иллюзии и перенесенные через границу двух сред, и всякий раз при встрече с Барбариской-Илоной-заступницей угощать ее этим лакомством — что Пастухи и делают по возможности, причем конфетами этими они постепенно стали подкармливать и других, наиболее достойных и своих любимых коров — запрета на это действие от Хозяина нет, — так что фантики эти, возможно, выплюнула вовсе и не Барбариска-Илона-заступница, хотя конфеты на плоскость изначально попали из-за нее.

— У вас, Пастух, тоже есть в сумке конфета для Барбариски-Илоны-заступницы? — полюбопытствовала Ириска.

— Нет, на данный момент нет, но я надеюсь, что в этой самой долине, которая нас ждет впереди, я, пока вы мирно пасетесь, перемещусь к пастуху Николаю для обсуждения наших пастушеских дел, совместного курения коз и получу от него двадцать пять «барбарисок» из проекционного магазина, в кульке, которые я заказывал у него в последнее наше свидание.

— А здесь, Пастух, нельзя ли купить чего-нибудь сладкого? — наивно спросила Кувшинка.

— На плоскости нет купли или продажи, есть только мена, — ответил Пастух, — и часть «барбарисок», а также фантики от этих конфет я обменяю на разные мелкие проекционные штучки, которыми набиты сумки всех Пастухов. Штучки эти, как вы уже убедились, бывают весьма полезны: это и украшения для вас — для коров, и столь необходимая бумага для скрутки Божественных коз, и кое-какие не сразу понятные мелочи, которые в итоге находят на плоскости применение. Так, например, ведя гурт коров в прошлый раз, я выменял у одного Пастуха свой фантик от «барбариски», прибавив, правда, к нему две гайки и немного душистого курительного навоза, на щипчики для колки проекционного сахара, которого на плоскости нет, но щипчиками зато можно раскалывать эти самые «барбариски» и угощать маленькими кусочками наиболее послушных коров, и в первую очередь тех, которые найдут для меня фантик от проекционной конфеты. Так что фантики ценятся — мы, Пастухи, иногда наслаждаемся запахом, исходящим от них, и поэтому, если вам встретится фантик, слизните его и тут же отдайте мне, только не жуйте и поменьше слюнявьте!

44. Светлое ущелье

За этим рассказом и разговорами, высматривая теперь фантики на дороге, телки приблизились к очередному столбу, который был окружен наплывом густой, сочной травы, и поэтому, сразу забыв про фантики, да и вообще про все остальное, стадо набросилось на эту траву, утоляя свой голод, тянущийся в животах еще от места содержания Химер и ставший просто невыносимым после сообщения о реальных на плоскости «барбарисках»… Пастух дождался, пока коровы с жадностью выщипали наплыв, и тут же, заметив, что возле столба этого больше нечего делать, повел их дальше, рассказывая и предупреждая о том, что их ждет впереди, и телки, отрыгивая на ходу, жуя и снова проглатывая свою жвачку, услышали следующее:

— Сейчас, — говорил Пастух, — вам предстоит пройти через особенное ущелье, которое выходит прямо в долину, куда, впрочем, ведут и другие дороги, в обход, но телкам первого круга предписано попадать в долину именно через это ущелье, поскольку оно представляет собой самую яркую и даже сияющую область поверхности, светлее которой в Божественной плоскости нет, и прохождение сквозь это пространство подобно, выражаясь проекционным понятием, волшебному омовению, после которого любая сущность чувствует себя просветлевшей, мало того, самой излучающей свет, во всяком случае на протяжении многих столбов своей великой и бесконечной дороги. Более того, в ущелье этом прозревают даже слепые: есть на плоскости пара быков, потерявших зрение в битвах на скотобойнях и живущих в темноте окружающего пространства, но даже они, проходя через ждущее вас впереди ущелье, различают поверхность, часть свода и даже скотину, если такая рядом случается. Сияние это вас, неопытных телок, может и ошарашить, и если оно покажется вам нестерпимым, закройте глаза и спокойно идите вперед, а я в случае чего подправлю ваше движение.

Несколько отупев от быстрого поедания травы и занятые жеванием, телки как-то плохо, рассеянно восприняли сообщенное Пастухом и поэтому просто шли за ним, не задавая вопросов и наблюдая, как постепенно поверхность вокруг из черно-бурой превратилась в белесую, как будто покрытую сединой, как вдоль обеих сторон дороги взгромоздились высокие ослепительно-белые скалы, как скалы эти превратились в отвесные стены, по которым струилось что-то искрящееся, наподобие кристально чистой воды. Звон колокольчиков Катерины и Марии-Елизаветы, отражаясь от этой белой реальности, был похож теперь на звон множества колокольчиков, которые зазвенели со всех сторон таким нежным тоном, как будто были стеклянными. Яркость пространства скоро стала действительно нестерпимой, телки зажмуривали глаза и, как слепые, то и дело сходили с дороги, и Пастух помогал им держать направление, хлопая по бокам и задам.

— Вот странно, — сказала пегая Роза, — любое ущелье в моем понятии должно быть серым, мрачным, холодным…

— И обязательно с какими-то темными существами, вроде летучих мышей или чего-то ползучего… — дополнила картину Рябинка.

— Или того хуже, — добавила Анна, — с призраками или со злыми драконами, которые могут наброситься на тебя…

— Все дело тут в том, — стал объяснять телкам Пастух, — что некоторые из вас никак не могут избавиться от проекционного мышления, воображение которого обычно действительно рисует ущелья, сравнимые с мрачными закоулками дна ваших проекционных теней, где, в силу мертворожденности этих теней, водятся разные гады и твари, а также, как правильно заметила Анна — источник реального интеллекта, находящийся среди вас, — злые драконы, являющие собой вторичное и условное, несуществующее искаженное. Но безусловность высшего, Божественного порядка совсем другая: дно скотской сущности совершенно бело, искристо, как эти скалы вокруг, по которым струится новорожденный эфир, подпитанный молоком, и никаких закоулков, призраков и темных сторон на дне этом изначально не существует. Проход в долину есть отражение Божественного начала коровы — светлейшего из созданий — и поглощает сиянием своим даже намек на то нежелательно-темное, что может возникнуть в скотине. Так что баранов с помутившимся, серым взглядом, козлов с неестественно расширенными зрачками, лошадей с лихорадочной дрожью в ногах, да и тех же быков с налитым кровью, косящим глазом, а также коров, беспричинно раздувающих ноздри, то есть особей, в которых наметилось по какой-то причине что-то темнеющее, мы, Пастухи, гоним сюда, проходить через этот просветляющий свет, хотя, впрочем, зная про это ущелье, скотина нередко сворачивает сюда и сама и, омовившись на всякий случай сиянием, обновленной возвращается в стадо. Для вас же, телок первого круга, проход этот является обязательным, поскольку попросту вы должны знать, где и каким образом можно избавиться от ощущения необъяснимого мрака, возникшего по неизвестным причинам на дне вашего изначально светлого смысла.

— Под темным, Пастух, вы имеете в виду нехорошие мысли, которые затем могут превратиться и в действия, нарушающие Божественную умиротворенность пастьбы? — спросила Елена.

— Не совсем так, Елена, поскольку мысли — вторичны, и появляются они у скотины в том случае, если на дне скотского существа уже притаилось это самое темное, не переводимое на проекционный язык и выражаемое только мычанием, о котором я не буду просить сейчас мудрую Иду, поскольку ущелье это, как нечто живое, не терпит отрицательных для плоскости звуков. В пока еще более понятной вам проекционной иллюзии потусторонняя тень, предположим, находясь на открытом пространстве и под голубым небосводом, не предвещающим никакой непогоды, криками своими может быстро накликать грозу, сказанное не к месту грубое слово способно обернуться несчастьем… Но призраки ваши принимают подобные вещи за некие чудеса, исходящие из вышестоящего мира, недоступного пониманию проекционных теней. Здесь же, как я уже говорил, чудес не бывает, и любая овца знает о том, что ущелье со всем его содержимым, тонко чувствуя колебания эфира, немедленно реагирует на нежелательные созвучия. Две коровы, Веснушка и ее подруга Голубка, однажды решив лишний раз просветлиться, проходили через это ущелье, обсуждая самые невинные вещи, касающиеся личной жизни коров, но Веснушка втиснула в свою речь проекционное слово «харизма», то есть промычала буквально: «Как, Голубка, ты думаешь, есть ли у нас, у коров, харизма, и если есть, то в чем она выражается?» Тут же все вокруг потемнело, и над головами коров появилось что-то летающее, разумеется не материальное, но извивающееся, длинное, с шипами на позвоночнике, испугав двух пеструх так, что они понеслись как лошади по дороге вперед и, выскочив из ущелья, еще долго оглядывались, опасаясь преследования этой самой «харизмой». Другая корова, Ночка, только что побывавшая в проекционной иллюзии и поднабравшаяся там разного рода глупостей, проходила сквозь эти скалы с гуртом пятого круга, сопровождаемым Пастухом, который всегда, ради собственного спокойствия, проводил своих подопечных через это сияние, — и поделилась с согуртницами сведениями о пользе коров с точки зрения потусторонних теней, опять же вставив на неестественном для реальности языке такие звуки, как «витамин В-двенадцать», «биогаз» и «экотрактор»… Ущелье отреагировало мгновенно: поднялся ветер, и возник жуткий гул, полетела откуда-то желтая пыль, ослепляя коров, а скалы, омываемые новорожденным эфиром, приобрели красноватый оттенок, так что гурт побежал, обуянный, понятно, причинным страхом, и долго еще Пастух не мог собрать и успокоить коров, которые, выскочив из ущелья, разбежались в разные стороны, потеряв, кажется, внутренний компас и даже забыв про своих двойников будущего и прошлого, которые всегда помогают правильно установиться в пространстве…

— Пастух, — вмешалась вдруг Ида, — если вы еще раз повторите эти проекционные звуки, пусть даже и в пересказе, я и сама побегу вперед, поскольку боюсь, что ущелье действительно среагирует… Один бык не так уж давно рассказывал мне, что, проходя здесь и мысленно насмехаясь над другим, побежденным им недавно быком, сымитировал жалкий, ничтожный и более похожий на какой-то коровий рев последнего, и со скалы тут же свалился камень, падением своим повредил этому быку левое ухо, вырвав из него кольцо, полученное в награду за битву на скотобойнях…

— Значит, — сделала вывод Овсянка, — мы находимся в своего рода храме, где недопустимо не только произносить отрицательное, но даже думать о нем, а издеваться над побежденным и есть отрицательное — поэтому, я считаю, быку и поранило ухо.

— Возможно, в проекционном понятии это и храм, — отчасти согласился Пастух, — но разница в том, что храмы в потусторонней иллюзии — условность, как и все остальное, ущелье же — это высший пример безусловности, поскольку выдумано оно не скотиной, и даже слово «сотворено» неприменимо к нему в силу того, что здесь не действуют законы и разум недосягаемых, высших сфер, не допускающих на плоскости загадочные явления, что говорит о том, что свет этот, омывающий вас, является первоначалом всего и, возможно, возник еще до поверхности, созданной великим Создателем и непостижимым Намерением, и даже еще до тех самых сфер, о которых нам с вами задумываться бессмысленно. Здесь не бывает тьмы, которая не проникает сюда, и ваша Звездная Мать не появляется никогда на своде над этим ущельем… Есть в проекционной иллюзии места, подобные этому, но потусторонние призраки — к вашему моменту движения по плоскости — давно забыли и забросили их, предпочитая разумно посещать облагодетельствованные небесными Пастухами рукотворные храмы, стены которых, внутреннее устройство и так называемый дух омывают сиянием небесным любую мертворожденную, бесплотную тень, просветляя ее небесную душу, но не касаясь, правда, ее скотского Божественного начала и оставляя ей выбор между белым и черным, который, как некое средство защиты от агрессивной проекционной среды, стараются сохранить в глубине своего несовершенного разума ваши отображения. Здесь же, как видите, такого выбора нет и любая скотина подчиняется закону поглощения черного белым.

45. Белый смысл с темным пятном. Прибытие в долину

На выходе из ущелья, когда скалы уже раздвинулись и перестали искриться, телки сразу попали в какую-то мрачную полутьму, в которой дорога была едва различимой, а предел коровьего видения сократился чуть ли не до болтающегося хвоста впереди идущей согуртницы. Впрочем, сумрак этот быстро рассеивался, глаза привыкали к обычному освещению, и скоро телки, увидев большую синюю лужу неподалеку, сошли с дороги и, склонившись, жадно стали втягивать воду. В тот же момент они услышали тяжелый, устрашающий топот, сопровождаемый сопением и хрипом, и, в испуге оторвавшись от поглощения воды, увидели двух здоровенных темно-рыжих быков, вылетевших из прохода в ущелье и устремившихся без оглядки, кажется, неизвестно куда, не соблюдая дороги. Вслед за быками, нелепо размахивая копытами и издавая воющее мычание, промчались три разномастные коровьи особи, причем впечатление было такое, что вся пятерка от кого-то панически убегает.

— Кто-то из них явно выдал в ущелье отрицательный звук… — сделала заключение Елена.

Тут из-за скал выскочили, подпрыгивая как козлики, два совсем небольших бычка, судя по неуклюжим движениям, возрастом не более двух-трех столбов, и, как-то смешно набычившись, раздувая ноздри, сопя, бросились догонять исчезнувшую из поля зрения скотину, ориентируясь по тем звукам, которые та оставляла после себя.

Телки даже забыли про воду и стояли в полном недоумении, не зная, что и подумать.

— Все это, конечно, — стал объяснять Пастух, — выглядит довольно смешно и требует объяснения, но я и сам впервые наблюдаю подобное зрелище, о котором лишь слышал от других Пастухов. Дело тут в том, что возвращение на плоскость удаленных в иллюзию коров и быков и, соответственно, их потомства, оказавшегося по вине своих предков в потусторонней среде, никак не возможно, сколько бы ни боролась за это Барбариска-Илона-заступница, но в этом ущелье, которое вы миновали, не действуют, как я уже говорил, законы Создателя и Намерения, так что оно является исключительным местом: в нем возрождаются в виде бычков сущности проекционных быков, убитых мертворожденными призраками на развлечениях, на специальных аренах… Возникнув из ниоткуда и омывшись первородным сиянием — что заменяет эфирное молоко избранных сущностей, — бычки эти сразу же зачисляются в полноценные, Божественные создания, но в них навсегда, несмотря на искристое, белое сущностное начало, остается то темное, что можно определить как проекционную мстительность, и в данном случае произошло невероятное совпадение: в тот самый миг, когда бычки эти появились на свет, вновь и в нарушение всего возродившись на плоскости, по ущелью двигались как раз сущности тех самых призраков, которые убили их в потусторонней иллюзии на аренах и которых они, несомненно, узнали своим врожденным, животным чутьем. Так что два бычка эти сейчас конечно же не догонят тех рыжих быков, чтобы отомстить за содеянное, но, возмужав и оформившись, они будут вечно преследовать сущности своих бесплотных убийц, не оставляя их в покое нигде, не давая им насладиться травой и водой, пообщаться с коровами, да и вообще превратят их бычью жизнь в сплошное мучение, постоянно дразня их, как тореадоры, вызывая биться на глазах у скотины и всегда побеждая, поскольку потусторонняя мстительность сильнее скотской наивности и тех примитивных, не изысканных чувств, в которых живут изначально все особи нашего великого стада. С одной стороны, здесь можно и углядеть проникновение потустороннего в разум этих бычков и отправить их на обычное исправление, но тот первородный свет, в котором они искупались после своего возрождения, не оставляет сомнений в чистоте дна их скотского существа и, следовательно, как редкое исключение, в Божественном стаде допустим белый смысл с темным, неустранимым пятном.

— А при чем тут, Пастух, три коровы, которые убегали от этих бычков, как будто проекции их тоже участвовали в убийствах? — удивленно спросила Джума.

— Коровы эти, Джума, ни кто иные, как сущности потусторонних теней, расположившихся на первых рядах арены и с вожделением, свойственным некоторым вашим призракам, наблюдавших убийство, агонию и смерть бедной проекционной скотины, хлопавших еще и в ладоши при виде истекающих кровью невинных потомков когда-то провинившихся сущностей. Так что коровам этим тоже в какой-то мере не поздоровится: попадая в поле зрения повзрослевших бычков, они всякий раз будут подвергаться преследованию, поддеванию рогами и, поверженные на поверхность, топтанию, а также обильному окроплению бычьей мочой — хотя, впрочем, последнее является актом проекционного мщения и будет касаться скорее потусторонних отображений этих коров, поскольку в Божественном стаде подобное действие может говорить лишь о бессилии перед слабостью противоположного пола, но уж никак не о ненависти… Впрочем, все, что вы видели и услышали, — исключение из установленного порядка вещей.

Пока Пастух говорил, глаза коров окончательно привыкли к обычному освещению, и, напившись вдоволь воды и пустив длинные струи, телки двинулись по дороге и вскоре взошли на пригорок, с которого им открылся вид благодатной долины, уходящей за пределы коровьего видения и не имеющей ничего общего с той бесплодной частью поверхности, где начинался их первый великий круг.

Вся долина эта была покрыта травой, кое-где пестревшей цветами, деревья стояли большими и малыми группами, как рощи в проекционной иллюзии, причем кроны их были теперь не только намалевано-круглыми, но и конусными, как свечи, и распластавшимися, как зеленые паутины, тут и там синели и серебрились в траве линзы озер и луж, окаймленные тропинками водопоя, и повсюду видно было ленивое движение скотины, пасущейся на лугах и бредущей по разным дорогам, петлявшим между этими рощами и озерами. Далеко слева, за полосой ковыля, желтел безграничный песок, над которым заметно колебался эфир, справа же, тоже на почтительном расстоянии, к этому, можно сказать, огромнейшему оазису подступали вплотную скалы и горы, вершины которых уходили за свод, обрубаясь голубым полотном так, как будто их срезали. Ближе к горам ступенчато высились дойки, теперь уже не мираж, еще дальше стояло строение, похожее на большую воловню, а за ним располагался какой-то сарай, от которого тянулись строгие полосы явно высаженных растений. Черно-бурой поверхности теперь не проглядывало нигде.

Ида и Катерина, издав продолжительное мычание, которое телки восприняли как предвкушение чего-то очень приятного, важно спустились вниз, сошли с дороги и незамедлительно приступили к поглощению аппетитной травы, удаляясь все дальше и дальше. Самих же телок задержала речь Пастуха, который стал объяснять им особенности новой округи.

— Итак, — говорил Пастух, — вы прибыли к плодородной долине, где можно вдоволь и не спеша поесть, попить, отдохнуть, помычать, насладиться облагораживающим спокойствием окружающего пространства, а также самостоятельно совершить две прогулки, которые обогатят ваше знание о реальной поверхности: налево — к границе пустыни, направо — к горам. Пустыня — сложна даже для пастуховского восприятия, и простирается она до тех мест, где даже Макар и телят не пас — проекционное выражение это, наполненное, как мне кажется, глубоким смыслом, я слышал от своего друга, пастуха Николая. Где-то там, далеко в песках, совершают свои бесконечно медлительные круги верблюды и верблюдицы, питающиеся колючками и принадлежащие также Божественной плоскости, но проявляемые на ней для взгляда лишь как далекие миражи, которые можно увидеть с узкоколейной тропинки, тянущейся вдоль границы пустыни, по полосе ковыля, и только одинокий одногорбый верблюд по имени Нар, то и дело забегающий из пустыни в долину, подтверждает своим присутствием, что существа эти вполне конкретны и обладают реальной, Божественной плотью. Справа, за великими дойками, уже знакомыми вам, и за зданием воловни, которую телкам первого круга возбраняется посещать, высится плоский камень с изображением Барбариски-Илоны-заступницы — возле него полагается мысленно отдать дань уважения этой неповторимой особе и ее мертворожденному, бесплотному воплощению, — а далее стоит обыкновенный коровник, зайдя в который вы погрузитесь в свою естественную языковую среду, поскольку в коровнике этом коровы только и делают, что беспрерывно мычат, обмениваясь свежими сплетнями с разных кругов и столбов, при этом, правда, выдавая первосортный, душистый навоз, часть которого приставленные к коровнику специальные пастухи сушат для коз и курительных трубок, другой же частью удобряют плантации табака, прилегающие к коровнику, и многие Пастухи в этом месте смешивают навоз с табаком, считая, что таким образом достигается абсолютно изысканный аромат. Впрочем, прогулки эти обычно делают лишь любознательные особы, желающие увидеть что-нибудь сверх того, что попадается на обычной дороге, и совершенно не обязательны для тех из вас, кто хочет просто пастись, не забивая свои телячьи мозги лишними впечатлениями. Идиллистическая природа долины действует благотворно на разум скотины, располагает к созерцательности, ко всякого рода мыслям, касающимся вечного, реального и сущностного, — о чем на вашем моменте движения намертво перестали размышлять ваши потусторонние тени, разум которых скован иллюзорными обстоятельствами, созданными этими же тенями, — и поэтому, не совершая дальних прогулок и оставаясь на месте, вы все равно получите новые впечатления от собственных же раздумий, которые в сытости и спокойствии будут уводить вас в более глубокое понимание окружающей вечной реальности. Что же касается сытости: луга тут нескончаемые, трава благородная, и на ней вы значительно прибавите весу, так что из долины выйдете на вид уже почти что коровами, причем с довольно внушительными рогами. Итак, паситесь на благо ваших желудков, а я перемещусь к границе пустыни и соберу в свой кисет ковыля, поскольку до коровника, где можно разжиться сухим навозом и табаком, еще далеко, а я уже давно не дымил, и мое эфирное тело срочно требует этой ничем не заменимой субстанции. Ковыль — крепок, как махорка у пастуха Николая, но после долгого перерыва я даже люблю глотнуть едкого ковыльного дыма, который действует на меня отрезвляюще-опьяняюще… — И Пастух тут же исчез, как будто растворившись в пространстве.

Телки сошли с пригорка и медленно разбрелись по густой траве, спугивая с цветов божьих коровок, которые садились им на носы, щекотали их, но при первом же раздувании коровьих ноздрей улетали куда-то ввысь.

46. Созерцание и созерцательность

Долгое насыщение травой и окружающее спокойствие расслабило коров до такой степени, что они — каждая — повалились в полном блаженстве там, где выхватили последний, уже излишний пучок, застрявший в горле каким-то комом, и моментально стали проваливаться в свои короткие сны, отрыгивая при этом, жуя и снова проглатывая траву. Пастух между тем, возвратившись с кисетом, наполненным ковылем, расположился где-то в середине полусонного стада и, смастерив большую козу, которую послюнявила на этот раз Мария-Елизавета, от лени даже не приподнявшая голову и с большим для себя усилием высунувшая язык, закурил, выпустив почти что прозрачное, но настолько едкое облако дыма, что с ближайших цветов послетали и унеслись подальше божьи коровки, и важно сказал:

— Если бы не верблюд, которого я попросил поплевать мне на этот сухой ковыль, чтобы он не вспыхнул сразу и не сгорел, пришлось бы мочить в воде, но от воды появляется кислый привкус, коровья же слюна слишком вязка и годна только для склеивания газеты.

— А для чего, Пастух, — спросила Танька-красава, раскинувшая свои копыта неподалеку, — верблюд по имени Нар бегает из пустыни в долину?

— Ну, — ответил Пастух, выпуская прозрачный дым, — верблюд этот смотрит на вас, на коров и быков, и на другую скотину, а также на траву, деревья и озерца, чтобы доподлинно убедиться, что существует еще что-то, кроме верблюдов, песка и колючек. Долина кажется ему другим, нереальным миром, реальность которого он постоянно и проверяет.

— А почему же, — спросила Роза, выпав из своего короткого сна, — он делает это раз за разом, если достаточно двух-трех раз, чтобы убедиться в нашем не умозрительном существовании?

— Я думаю, — ответил Пастух, — что его побуждают к этому какие-то смутные верблюжьи сомнения, касающиеся истинности увиденного. Он спит обычно где-то неподалеку, в песках, проснувшись же, бежит проверять: сон он видел до этого или не сон. Вообще, как я уже говорил, пустыня сложна для пастуховского понимания, власть Пастухов над скотиной теряется на границе песка, и поэтому сущности, населяющие эту область, где, как я знаю лишь понаслышке, есть небольшие оазисы и всего лишь один колодец с чистой водой, — эти сущности, скрытые от постороннего взгляда, совершают свои круги без погонщиков, и только Хозяин через Подслушивателя бывает осведомлен о том, что происходит там, в глубине пустыни, которую можно назвать целым миром внутри вашего мира.

— Значит, — сделала вывод Джума, — есть и другие миры на плоскости?

— Есть, конечно, — ответил Пастух, — но, не считая пустыни, это миры умозрительные, воображаемые скотиной, существование которых не подтверждено реальными воплощениями, такими, как одногорбый верблюд по имени Нар. Место, например, где Макар и телят не пас, по выражению пастуха Николая, и будет тем умозрительным миром, который может вообразить себе любая скотина, но из которого никто, обладающий плотью, никогда не появится.

— И без того, — сказала светло-рыжая Сонька, — все, что происходит со мной, кажется мне иногда какой-то фантазией, переданной мне, возможно, воображением моей потусторонней проекции, и вот сейчас, особенно выйдя из сна, я затрудняюсь понять, в реальности я нахожусь или в несуществующем мире, и только явная плоть валяющихся рядом моих согуртниц-подруг подсказывает мне, что все это не условность. Поэтому какие-то воображаемые миры — будет слишком, загнутся мозги, хотелось бы просто установить в себе до нулевого столба правильный взгляд на вещи, чтобы не раствориться в пространстве из-за сомнений в реальности происходящего с нами — о чем, Пастух, вы предупреждали еще на первых столбах.

— Ты, Сонька, совершенно права, и та неуверенность, которую ты испытываешь и тем более не скрываешь ее, как раз подтверждает твое постепенное осознание реальности, которое происходит не сразу, а с течением столбов и утверждается в сущности к концу этой телячьей дороги.

— А если мы… — спросила Елена, запнувшись, поскольку отрыгнула и заглотила снова перевариваемую траву, — мы, Пастух, став коровами и находясь в таких способствующих созерцательности условиях, где все располагает к спокойному созерцанию, придумаем когда-нибудь объяснение происходящего с нами по-новому… то есть мысли наши, не обремененные скованностью проекционного разума, как у наших теней, сплетутся в приемлемую систему истолкования всего вокруг существующего, которая не будет нарушать установленный взгляд на порядок вещей, но будет усовершенствовать этот взгляд, углубляя его, и будет выражена, разумеется, правильным и всем понятным мычанием, — то к кому обращаться с этими мыслями: к Пастухам, к Хозяину или можно сразу к скотине?

— Вопрос, Елена, как и всегда у тебя, опережает познание вами Божественной плоскости, только теперь ты забегаешь вперед на следующие круги, тогда как прежде ты обгоняла очередные столбы… Суть вопроса о допустимости усовершенствования взгляда на порядок вещей чрезвычайно сложна, и растолковывать ее вам, неразвитым и мало знающим телкам, я не могу, но без внимания оставить твою телячью пытливость тоже нельзя, и поэтому я ограничусь объяснением подхода к вопросу, который ты задала, чтобы вы правильно поняли, чем и какая скотина способна загружать свою голову, не отдавая при этом мысли свои избранным сущностям, таким, как ваша согуртница Анна. Настоящее созерцание, Елена, это не та созерцательность, которой занимается каждый рогатый скот, да и не рогатый тоже. Два понятия эти мычанием выражаются очень разно, но, поскольку Ида и Катерина ушли, наверно, в тот самый коровник, чтобы бесконечно болтать, а может быть, и в воловню — Ида тряхнуть стариной, а Катерина в очередной раз разочароваться в быках, — мне придется самому объяснить вам разницу между этими проекционными звуками. Настоящее созерцание, Елена, представляет собой исключительно тяжкий труд, способный свести с ума почти любую скотину, взявшуюся за этот труд, и совершается только на голодный желудок и в не располагающих как раз к созерцательности условиях. Ты, Елена, идущая впереди в прошлом, и поглощена именно созерцанием, но это касается только тебя, коровы же в целом в этом смысле защищены — слава Создателю и Намерению! — Божественным скудоумием, которое здесь ценится выше других качеств коровы, поскольку ограждает ваш род, обремененный массой забот и обязанностей, от ненужных, вегетативных движений скотского разума. Да и говоря о быках, стоит заметить, что они хоть и не столь защищены Божественным скудоумием, поскольку каждая из этих сущностей — сама себе мыслящая голова, старающаяся не походить на других, но все же в основной массе своей защищены упрямостью, переходящей в тупость, которая и превращается в эту самую сытую созерцательность, то есть, спокойно поедая траву и перерабатывая ее в бесценный навоз, быки размышляют лишь о внешнем порядке вещей, не углубляясь в себя и в смысл этого установленного порядка. Но существуют быки-мыслители, о которых я говорил на тридцать четвертом столбе, — упрямость их не порождает тупость и созерцательность и лишь способствует настоящему созерцанию, направленному внутрь своего разума. Это быки-философы, иная скотина называет их сказочниками, их наперечет, и великий Хозяин разрешил следовать им не по обычным, общим дорогам, а позволил протаптывать свои, новые, затейливые тропинки, как бы отображающие ход их сложных, непостижимых даже для нас, Пастухов, глубоких мыслей, и, разумеется, позволил двигаться по великим кругам умозрительно. Отображения этих быков-трудяг в потусторонней иллюзии увлекают разными направлениями своего оригинального мышления ту часть проекций, которая, независимо от принадлежности к тому или иному скоплению менталитета, постоянно ищет внутреннюю опору для осмысления всего того, чем сама себя окружила, и, как это ни покажется странным, выбрав эту опору, исходящую изначально от сущностного быка, начинает уничтожать вокруг, причем очень яростно, все остальные возможные направления мышления — что в общем-то приводит к уничтожению проекциями своих же собратьев, мыслящих по-другому, — но это уже относится к влиянию на несуществующий мир недосягаемых сфер, к воле Создателя и желанию Намерения… На плоскости подобное невозможно, но все же, во избежание конфликтов, поскольку скотина иногда заражается реальным, но нежелательным мышлением, Хозяин попросту отдалил от стада этих мудрых быков: обустроил специальную узкоколейку, как выразился бы мой друг, пастух Николай, в стороне от больших путей и заканчивающуюся тупиком, и как только появляется бычья сущность, расположенная к настоящему созерцанию, так тут же дрезинным способом, как опять же выразился бы пастух Николай, малой скоростью, с помощью рабочих ослов сущность эту, обычно упрямую, тянут на это ложное ответвление и там оставляют. Бык обычно уперт, а бык, склонный к настоящему созерцанию, дважды и даже трижды уперт, и поэтому, обнаружив тупик, бык никоим образом не поворачивает назад, где есть очевидный выход, но ищет выхода впереди и начинает вытаптывать ответвление в виде узкой, витиеватой тропинки, причем топчет сначала тропинку, проложенную еще до него, уже находящимся здесь быком, и уже от этой тропинки делает новое ответвление, и все это непостижимым образом согласуется с движением мыслей быка, которые для основной массы скотины совершенно безвредны и бесполезны, поскольку слишком заумны, и, чтобы понять их, требуется особый настрой, так что лишь редкие особи, в основном художники с той самой Большой дороги, приходят к месту обитания этих быков и по рисунку тропинок расшифровывают мысли этих молчаливых созданий, преобразуя разгаданное в доступные для восприятия потусторонних теней разнообразные формы искусства. Таким образом, быки эти уже вытоптали на удаленной части поверхности нечто, геометрически похожее на плоское дерево, ствол которого и есть эта узкоколейка, проложенная Хозяином, а ветви — расходящиеся тропинки и еще тропинки, расходящиеся от тропинок. Кстати, место это расположено за долиной, на порядочном расстоянии от вашего шестьдесят седьмого столба, но если вдруг кто-то из вас отобьется от стада и забредет в эту область — увидит как бы неподвижно стоящих на фоне свода быков, ни в коем случае не приближайтесь к ним и быстро поворачивайте назад: в пространстве узкоколейки нет двойников вашего прошлого и будущего, и вы рискуете заблудиться, к тому же быки-философы не любят скользящих копытами по поверхности и могут так зареветь, что от испуга вы убежите, сами не зная куда, после чего нам, Пастухам, придется отыскивать вас как каких-то заблудших овец!

47. Быки-философы. Первичность и вторичность

— Травы, — продолжил Пастух, закуривая очередную козу ковыля, которую послюнявила снова Мария-Елизавета, — вокруг тупиковой дороги нет, поверхность бесплодна, как на ваших первых столбах, и вьючным способом, с помощью ишака, туда доставляется сено, чтобы быки эти, и без того тощие от раздумий, не превратились вообще в скелеты, которые вроде бы как таковые Создатель и Намерение изначально не создавали, тем более двигающиеся скелеты, — это было бы странно. Поэтому и подвозят сено, поддерживая этих тощих быков, не способных даже и подумать о том, чтобы раздобыть для себя где-то еды. Пьют они из близлежащей, расположенной в двух шагах лужицы, которую постоянно наполняет водой неиссякаемый родник незнаний, относящийся к источникам конкретного и бесконкретного и совмещающий в себе оба этих понятия, — вам, хоть и недоразвитым телкам, должно быть понятно, что неиссякаемым может быть только незнание, так что если бы родник был родником знаний, то он бы давно иссяк. Словом, на узкоколейке происходит одно и то же следующее событие, которое со стороны кажется статично-застывшим, но в голове у быков, испытывающих постоянные, все новые озарения, похожие на вспышки того самого света, который омывал вас в ущелье, событие это выглядит динамичнее всего того, что происходит в целом на плоскости. Сначала бык созерцает, то есть стоит как баран, мысленно упершись во что-то, сам не зная во что, и созерцает себя внутри, потея, голодая, мучаясь, сходя буквально с ума от стояния на одном месте. Затем, охваченный вдруг пронзительной мыслью или идеей, выходит из оцепенения и начинает интенсивно топтать тропинку в сторону от той, на которой стоит, как бы отрицая то положение вещей вокруг, которое отображается в его голове именно с прежнего места. Топчет, топчет, меся под собой то, что под ним, продвигается на два десятка копыт вперед и тут думает, что узнал и узрел наконец все, что его беспокоит, и останавливается на верной, по его мнению, точке отсчета. Стоит, бывает, очень подолгу, осмысливая свое озарение, а затем все повторяется… Естественно, от такой непосильной работы, как созерцание и топтание тропинки, бык в итоге даже заболевает нервной горячкой, у него возникает жажда, и он подходит к неиссякаемой луже и начинает пить. Тут надо сказать, что вода из этого родника — единственное на плоскости и под сводом лекарство, которое заменяет все лекарства, существующие в проекционной иллюзии, и которое ищут проекции и никак не могут найти. Одно из отображений Нара в несуществующем мире — целитель Ибн Сина, которого упоминала Джума, давно бы уже получил от своей сущности эту самую универсальную лечебную воду, но, к сожалению, при переносе отсюда и в никуда, вода расплескивается в межплоскостном пространстве и ее не остается ни капли… Итак, напившись целебной воды из родника незнаний, бык сразу же оживает и понимает, что ничего на самом-то деле не понимает, и начинает снова с упорством топтать новое ответвление, мысленно минуя столбы своего внутреннего познания, — так что круговорот движения в Божественной плоскости, несмотря на кажущуюся застойность на этой узкоколейке, касается и умствующих быков, последовательно переходящих с круга на круг, подобно любой скотине, и достигающих в конце концов возраста в бесконечно много кругов. К тому моменту ветви условного дерева, то есть тропинки, соединятся в одну-единую, общую, и сущности умствующих быков перерождаются в сущности сведущих быков, которые не уходят к горам и не превращаются в туров, но выбирают себе на плоскости наиболее уединенные уголки, где существуют, подобно проекционным отшельникам, в одиночестве своего прозревшего разума, отбрасывая в иллюзию сверхзнающие проекции, которым, к примеру, условное число «пи» было известно еще до понятия окружности, круга и колеса, выдуманного бородатым козлом. Но разговор о знаниях, перемещенных из Божественной плоскости в потустороннюю нереальность, где самоуверенные проекции присваивают эти знания себе и выдают их за собственные открытия, за плоды гениальности — на самом-то деле своего скудного, ограниченного, мертворожденного разума, — разговор этот относится уже к другой области понимания всеобщего порядка вещей и ведется с коровами и быками возрастом только в бесконечно много кругов. Зеркало, например, в которое вы смотрелись на пятом столбе, тени теней перенесли для начала сюда из небесной загадочной плоскости, а затем, отсюда уже, оно попало в иллюзию. Так же и колесо, не говоря уж о «пи»…

Пока Пастух говорил, все телки повставали с поверхности и снова принялись за траву, умудряясь при этом всем видом своим показывать, что им вовсе не скучно, что они внимательно слушают Пастуха и занимаются поглощением травы так, между делом. Елена же, продолжая валяться, спросила:

— Хотя, Пастух, вы и сказали, что мысли скотины, вытаптывающей тропинки, непостижимы даже для Пастухов, но все же хотелось бы хоть приблизительно знать, о чем же думают в своем топтательном созерцании эти быки. Я все же, учитывая мое прошлое, которое ждет меня впереди, тоже буду заниматься чем-то подобным и, чтобы не повторяться, должна, пусть и относительно, знать, в каком направлении все уже занято, обдумывается другими, а где еще свободно и пусто и существует пространство, заполненное незнанием.

— Ну, Елена, — отозвался Пастух, — тема эта касается только тебя, поэтому остальные могли бы и развеериться по благодатной и живописной долине и даже исследовать ее уголки, но я пока что не предупредил о некоторых особях, обитающих здесь, столкнувшись с которыми вы не будете знать, что делать и как поступать. Так что объявляю всем телкам: терпеливо дождитесь, пока я объясню Елене то, о чем она спрашивает.

— Мы потерпим, — отозвалась черно-белая Марта, — хотя объяснения ваши, Пастух, зашли уже в ту совсем непрактичную область, с которой мы вряд ли когда-то столкнемся в наших скудоумных коровьих мозгах.

— Кто знает, — ответил Пастух, — непредсказуемость есть и на плоскости: вдруг случай тебя сведет с одним из подобных быков — они не лишены всех полноценных бычьих достоинств и посещают воловню, — и вот будет случай выказать свое понимание происходящему в голове этого существа; коровий ум, как я уже говорил, быки ни во что не ставят, но понимание коровой их внутренней сути ценят выше всего. — И он продолжил, обращаясь уже к Елене: — Итак, быкам этим приходится тяжело, поскольку начинают они размышлять буквально с нуля, то есть с пустоты своего первородного разума, не засоренного, как у потусторонних теней, взявшихся за подобное созерцание, мусором проекционного мышления: сравнениями, ассоциациями, изгибистыми ходами и, главное, символическим языком, который на стыке созвучий порождает якобы неоспоримые истины, логичность которых сводится к одному — к множеству толкований любого предмета. Реальное же созерцание — безмолвно и не логично, начинается с пустоты и быстро доходит до великого осознания непознаваемости неразделенного нечто, после чего в своем топтательном созерцании, Елена, если говорить приблизительно и мертворожденным звучанием, быки осмысляют первичность первичного, а также вторичность первичного, а также первичность вторичного и, конечно, вторичность вторичного, которая может быть и первичной…

— Мне, Пастух, — тут же сказала Елена, — почему-то сдается, что это слишком абстрактно и отдает даже какой-то романтикой, действительно сказками — словом, похоже на то, как если бы размышлять о возможности существования в воде еще какой-то воды, в своде — еще какого-то свода, в зеркале — зеркала…

— Последним, кстати, Елена, — заметил Пастух, — озадачиваются те потусторонние призраки, которым созерцание как таковое тоже не чуждо и которые в иллюзорной воде, сами не понимая того, угадывают воду нашей великой Божественной плоскости, в так называемом небосводе — купол нашего свода, а за зеркалом — то самое зеркало, в которое вы смотрелись на пятом столбе… Что же касается духа романтики, исходящего, как тебе кажется, от смысла вытоптанных тропинок, то скажу тебе так: если когда-нибудь, по случайности, тебе удастся понюхать мочу этих глубокомыслящих бычьих особей, истощенных истинным созерцанием, то ты сразу поймешь, что романтикой тут и близко не отдает, — запах этой мочи настолько реален и резок, что заставляет любую, самую легкомысленную корову задуматься о реальном положении вещей так быстро, глубоко и пронзительно, что она может тут же сойти с ума и потеряться в пространстве. В итоге — Главный отстойник, если не Загон для сумасшедшей скотины! Правда, запах этот не действует в такой степени на телок первого круга, поскольку задумываться о великом смысле всего так глубоко, как коровы, они еще не способны.

— Я, Пастух, — сказала Елена, — приблизительно поняла, где уже занято, а где свободно для продвижения нового мышления, так что я, став коровой, не буду нюхать мочу этих быков, чтобы не сойти с ума, размышлять о первичности и вторичности, и тем более о том — о чем размышляют мертворожденные тени в потустороннем нигде, то есть о воде в воде, свода в своде, зеркала в зеркале, но я хочу думать о происхождении всего существующего, поскольку, мне кажется, об этом никто и не думает, и мне интересно узнать, не выделил ли Хозяин мне в прошлом, к которому я иду, отдельную узкоколейку, по которой я смогла бы ходить одна и думать об этом?..

— Тебе, Елена, в твоем прошлом, на двадцать шестом столбе твоего четвертого круга, будет выделено отдельное стойло, поскольку ты, созерцая, разродишься еще и несколькими телятами, и все это вместе ляжет непосильным трудом на твои слабые коровьи плечи… Правда, молоко твое, как и у всех мудрствующих коров, таких, к примеру, как у художниц с Большой дороги, будет никуда не годно, то есть молоком твоим не будут пополнять великий эфир и кормить телят, но будут сливать его на плантации табака, а также под красные, голубые и оранжевые цветы, которые идут на изготовление венков для избранных сущностей. Так что в стойле этом ты и будешь в одиночестве созерцать — правда, ограничиваясь возможностями ума коровы, — о происхождении же всего существующего будет думать твоя проекция, которая в вопросе этом будет учитывать существование не только земли и неба, но также и великого свода и плоскости, которым проекционный мир более всего обязан своим изначальным происхождением. Решая этот неразрешимый вопрос, проекция твоя приблизится к другому вопросу, который, правда, так и не сможет озвучить в силу вторичности своего иллюзорного мышления, а также малых возможностей — по сравнению с мычанием — проекционного-условного языка. Вопрос этот, который я обозначил другим, даже для плоскости уникален, поскольку смыслом своим простирается до недосягаемых сфер и превышает возможности обычного созерцания, рассматривая: происхождение происхождения… Но размышлять об этом разумно дано только одной сущности в стаде, быку по имени Иллюзор — узаконенному одинокому страннику двух плоскостей… Сейчас же — движемся в глубь долины!

48. Третий род

Все так же спугивая божьих коровок, пощипывая траву и захватывая иногда и цветы, телки углубились в долину, в ее разнотравье, и скоро увидели группу неопределенных издалека существ, расположившихся отдыхать под несколькими деревьями, кроны которых были похожи на зеленые паутины, висящие над стволами, и образовывали как бы единое целое. Телки остановились поодаль от этих существ, лежавших на плоскости какими-то странными — слишком уж розовыми и слишком уж нежно-голубоватыми — пятнами.

— Вот те, — стал объяснять Пастух, — о которых я и хотел вас предупредить, прежде чем вы отправитесь самостоятельно путешествовать по долине. В моем присутствии вы можете общаться с этими существами, обсуждать что угодно, бегать, играть, щипать вместе траву, но без меня вам, телкам первого круга, да и бычкам, собственно, тоже, сближаться с ними менее чем на тридцать шагов строго запрещено, поскольку таких, как вы, они невольно могут затянуть в свое чрезвычайно миролюбивое, нежное не по-скотски, красивое своим внешним видом и ко всему очень даже неглупое общество, после чего вы, телки, да и бычки тоже, рискуете сущностью уйти в никуда и возвратиться из ниоткуда, изменив свою парнокопытность на непарнокопытность, то есть поменять вид, назначенный вам при появлении на плоскости из недоступных нашему пониманию, недосягаемых сфер.

Розовые и нежно-голубоватые «пятна» — видимо, довольно общительная скотина — поподнимались одно за другим и медленно направились к телкам, которые при их приближении увидели необыкновенно красивых и цветом, и формой, как будто отточенной, розовых пони и голубых жеребцов, размерами своими не превосходящих самую маленькую из всех телок гурта — изящную Розу.

— Какие милые, замечательные создания! — сказала Танька-красава.

— Как будто игрушечные! — добавила Сонька.

— Эти создания, — стал объяснять телкам Пастух, — на первом кругу были сначала обыкновенными телками и бычками, помнящими себя и не помнящими, определенными и неопределенными, а также беззвездными, но, не вняв своему Пастуху, они нырнули в проекционное никуда, были обмануты там искаженным потусторонним и возвратились из ниоткуда скотиной другого вида, в мыслях своих — неопределенного рода и с сущностью, измененной настолько, что ни Пастухи, ни Хозяин не знают, как себя с ними вести, поскольку даже никакого намека на принадлежность этих созданий к скотине того или иного рода из недосягаемых сфер до сих пор подано не было. Так что пока, за неимением чего-то другого, которое могут определить, назвать и установить на Божественной плоскости как реальность только непостижимый Создатель и недосягаемое даже в мыслях Намерение, мы, Пастухи, в целом нарекли эту обаятельнейшую скотину Оно и понимаем ее как производную третьего рода от сущностно-проекционных ошибок иллюзорно-реального направления, которые происходят по вине Пастухов, недоглядевших за своим стадом первого круга. — И когда пони и жеребцы остановились перед гуртом, все же, видимо, стесняясь сразу же познакомиться, обратился именно к подошедшим: — Не беспокойтесь, телки мои при мне не позволят себе вас обольщать и покушаться на ваше Оно своим бесстыжим коровьим «Му».

— А может ли, — спросила Ромашка, — случаться подобное со скотиной высших кругов? Надо ли этого опасаться в дальнейшем?

— Ну, — ответил Пастух, — если вы увидите слишком уж ярко-розовую корову или голубого быка, да и вообще любую другую скотину неестественной, радужной, не характерной, не скотской окраски, то это и будут те особи высших кругов, которые, побывав в проекционном нигде и поддавшись там искушениям своего иллюзорного «Му», возвращаются в Божественную реальность сущностями, поменявшими в мыслях своих ориентацию изначального рода, плотью своей, правда, если не учитывать нереального цвета, никак не меняя свой вид, поскольку после первого круга подобное изменение уже невозможно. Мы, Пастухи, относим это к не врожденным чудачествам Божественных особей, и опасаться тут нечего — в каждой из вас, как уже говорил, есть собственный направляющий смысл, заложенный в вас великим законом и им же и охраняемый, и любая овца, если захочет, может нырнуть в никуда, поменять там направленность мыслей и вернуться хоть разноцветным бараном — если смысл ее скотского направления таков…

— Да, но эти противные голубые быки, — сказал, завязывая разговор, один из голубых, красивейших жеребцов, — портят все направление, отказываясь от оно и называя себя она, да еще вешая на себя коровьи финтифлюшки и опошляя тем самым естественную и благородную парнокопытную стать.

— Коровы эти, мысленно изменившие сущность, тоже не лучше, — пожаловалась изящная, как куколка, пони. — Порозовевшие до того, что розовость у них переходит в какую-то красноту, они упорно не признают оно и заменяют его на он, а у самих — вымя и никакой бычьей стати, одна разляпистость, а в обращении с другими — сплошная скотская грубость, и нежность нашего обаятельнейшего Оно — как правильно выразился ваш мудрейший Пастух, с которым вам несказанно повезло, — им никогда не понять.

— А как же бык Огонек — красивейшая корова из всего нашего стада, которая движется в карнавальной процессии? — вспомнила Антонина-гадалка. — Ведь он тоже украшен, и это только подчеркивает его стать. И как вы считаете, бык этот — он, она или оно?

— Бык Огонек — вне обсуждения, — сказал один из голубых жеребцов, — это — звезда, сияющая на плоскости, и мы лично причисляем его даже к двойному Оно, поскольку, не поменяв парнокопытность на непарнокопытность, он тем не менее стал производной нашего, третьего рода, возвысившись в этом роде без капли влияния на его сущность потустороннего искаженного, то есть утвердил себя в реальности сам, не уходя при этом в потустороннее никуда. Поэтому Огонек — не ошибка, а беспримерное доказательство возможности существования в стаде третьего рода, не связанного с иллюзией. Для наших же многочисленных двойников — как близкого, так и далекого будущего, — следующих за нами, Великий бык Огонек всегда будет примером того, как сущность может установить себя в Божественном стаде конкретной реальностью еще до того, как в отношении этого будет подан какой-то знак из недосягаемых, непостижимых для нашего разума сфер.

Тут телки, пони и жеребцы смешались, перезнакомились как могли и стали вместе щипать траву, обмениваясь попутно своими соображениями по поводу существования в стаде особей третьего рода. Пастух между тем присел на поверхность и, делая вид, что роется в своей сумке, на самом-то деле внимательно наблюдал за этим общением.

— А не жалеете вы, — спрашивала Мария-Елизавета, — что поменяли свой вид? Корова в стаде все-таки как-то престижнее…

— Да мы, — отвечала куколка-пони, — надо сказать, как-то и не страдаем от этого, напротив, будучи телкой, я, помню, выслушивала от своего Пастуха какие-то нравоучения, он вечно готовил нас, телок, шедших в его гурте, к коровьим обязанностям, к молочным удоям и производству навоза. Превратившись же в пони, я совершенно не думаю о каких-то обязанностях, живу без мыслей о коровьей ответственности за будущее потомство, к тому же Хозяин не определил нам круги, мы можем даже не выходить за пределы этой прекрасной долины и в общем-то существуем как избранные коровы, в идиллии и полном достатке, при этом скотина не забивает нам головы своими глупыми мыслями — как делает это по отношению к избранным сущностям.

— А я, — сказал красивейший жеребец, — очень доволен тем, что поменял свой вид. Быть жеребцом престижнее, чем каким-то насупившимся бычком, которого мало кто замечает, к тому же весь род нашего нового вида освобожден от этих бесконечных восьмерок, которые выписывают по плоскости обыкновенные кони и лошади, переходя с круга на круг…

— Но ты повзрослеешь, — разумно предположила Елена, — станешь конем и, как-никак, включишься в эти восьмерки…

— Мы все тут, — сообщила одна из розовых пони, — освобождены также и от взросления…

— К тому же, — добавил голубой жеребец, — нас не отправишь в места, где исправляют скотину: Оно не вписано в законы существования, и все ошибки наши списываются на месте.

— Ныряйте к нам! Не пожалеете! — сделала предложение пони.

— Действительно, присоединяйтесь, парнокопытность не так уж и хороша! — добавил голубой жеребец.

— А что, — сказала Дуреха, — я бы не против… Тут есть свои преимущества…

Буянка с Кувшинкой переглянулись, Рябинка и Стрекоза одновременно сказали:

— Надо подумать…

Сметанка шагнула к одной из розовых пони, лизнула ей нос…

Пастух, увидев нежелательное сближение и не дожидаясь дальнейшего, вскочил, сдернул с плеча свой кнут и, раскрутив его, щелкнул над головами скотины так, что вся компания, пытавшаяся было найти общий язык, рассыпалась кто куда: пони и жеребцы с удивительной ловкостью ускакали за предел коровьего видения, телки же разбежались в разные стороны, рассеялись по высокой траве, после чего каждая, отдышавшись, сориентировалась в пространстве по двойникам своего будущего и прошлого и отправилась в сторону дороги, где вскоре и собрался весь гурт.

— На самом-то деле, — миролюбиво стал объяснять Пастух, когда телки, изображая полное послушание, неторопливо двинулись по дороге вперед, — Хозяин не знает, что делать с этим Оно, и ждет особого знака из недосягаемых сфер, после чего движение этой скотины приобретет хоть какие-то очертания, поскольку пока что, как видите, Оно является просто бессмысленно шляющимся по поверхности, а это противоречит закону существования скотины на плоскости и под сводом, согласно которому любая особь несет здесь свой Божественный смысл. Явление — новое, но стаек этих на плоскости мелькает не так уж и мало, и, что странно, те самые редкие собчаки, которых вы видели в движении Великого тракта, иной раз пасутся вместе с этими пони и жеребцами и, как заговорщики, обсуждают с ними что-то на языке, который не понимает никто — даже Подслушиватель, и поэтому высший разум Хозяина находится в полном, можно сказать, неведении относительно замыслов этого пугливого, нежного и неопределенного пока что Оно.

49. Фигули́на

После очередного столба телки неторопливо сошли со своей дороги в траву и начали насыщаться, то и дело осматриваясь вокруг — не появилось ли в пределе коровьего видения что-нибудь еще неизвестное, новое, при сближении с которым нужно соблюдать осторожность, чтобы не вызвать гнев Пастуха.

Сам же Пастух переместился к группе деревьев, кроны которых были похожи на конусы или свечи и уходили ввысь так далеко, что, казалось, сливались со сводом, и, сбросив сумку и бич и привалившись к стволу, стал наблюдать за пастьбой своего неразумного стада.

В самый разгар выщипывания вкуснейшей травы в поле зрения телок угодила корова, которая вышла из-за кустов, разляписто скучившихся неподалеку от места пастьбы, и направилась в сторону гурта. Телки на всякий случай установились поближе друг к другу и приготовились не общаться без позволения на то Пастуха.

Большая корова светло-рыжей окраски постепенно приблизилась к стаду, и телки от ее странного вида не то чтобы просто перестали жевать, а просто оторопели, слюни у них так и повисли вместе с травой, мало того, от удивления все пустили длинные струи, а потом еще сделали по шлепку, обогащая поверхность.

Вымя вместе с сосками у этой коровы было упрятано в холщовый мешок, стянутый у живота обыкновенной веревкой, задняя коровья часть была закрыта чем-то вроде огромных, розового оттенка проекционных трусов или подгузника с дыркой, из которой торчал заплетенный в косичку и украшенный наивным бантиком хвост, грудь закрывал плащевой ткани нагрудник, надетый на шею, и вдобавок из-под него виднелся клетчатый носовой платок…

Все это выглядело бы очень смешно в проекционной иллюзии, если бы полусущностная корова была подобным образом разодета, но пространство вокруг было вполне реальным, и светло-рыжая особь являлась частью неразделенного нечто, воспринимать которое даже с оттенком иронии было бы несуразно, — так что телки с должной серьезностью разглядывали детали коровьего одеяния, подмечая чистоту и опрятность всего, что было напялено на эту странную личность.

— Э-эх, бесстыжие, и как вам не совестно! — с упреком сказала корова, выражаясь сразу проекционно, хотя телки настроились на понимание коровьего языка и мысленно подключили свой телячий, пока еще небогатый словарь. — Одно слово — бесстыжие! — повторила корова.

Не зная, что и как отвечать, все телки перевели взгляды на Пастуха, который находился в пределе коровьего видения, но никаких знаков оттуда не поступило, Пастух никак не среагировал на появление этой странно украшенной сущности — как будто его это и не касалось, и тогда Роза взяла на себя ответственность начать разговор.

— В чем же мы провинились? — спросила она.

— Как же вы можете, — сказала корова, — так бесстыдно, не стесняясь друг друга, облагораживать этот луг, да еще пускать длинные струи — все вместе! К тому же на том самом месте, где занимаетесь поглощением травы. Вам не противно?

— А где же нам это делать? — удивилась Ромашка.

— Как где? Отошли бы вон в те кусты, и, ради приличия, не все разом, а по одной.

Телки молчали, даже как-то смущенно.

— Морды у вас обслюнявлены, — продолжала корова, — слюни свисают чуть ли не до поверхности, — выглядит отвратительно, вытирайте хоть об траву… А лучше потребуйте от своего Пастуха, чтобы он добыл вам нагрудники — из проекционной синтетики, это чистоплотнее всего, такой нагрудник можно прополоскать в любой близлежащей луже.

Телки продолжали молчать, переваривая услышанное.

— Теперь — носы: мокрые, до неприличия сопливые… Безобразие какое!

— Да как же мы высушим наши носы? — удивилась Джума.

— А вот у меня платок, — сказала корова, — и пусть ваш Пастух достанет в потустороннем нигде точно такой же, пусть и один на всех, и вытирает вам ваши сопли — все Пастухи просто обязаны следить за коровами, тем более за телками первого круга.

Телки как будто бы онемели и не могли ничего возразить.

— И не чавкайте так, вас слышно издалека, жуйте скромнее!.. Теперь постановка копыт… — Тут корова укоризненно покачала рогами. — Задние ноги у вас раскорячены так, как будто вы носите вымя… Как нескромно! Сдвиньте их, сузьте, хоть немного прикроете срам… Что, у вас одни бычки в голове? Бесстыжие… Как не стыдно!

Затем корова сказала:

— Посторонитесь, дайте дорогу! — И, пройдя сквозь раздвинувшееся, буквально обомлевшее от удивления стадо, степенно и важно удалилась в сторону, противоположную той, откуда пришла.

Последнее, что услышали телки, было: «Скотина, она и есть скотина, к тому же безрогая… Вот же скотина!»

Все стадо, тут же бросив траву, двинулось к Пастуху и, окружив его, наперебой, без остановки заголосило:

— Пастух, мы — ошарашены! Вы видели существо, с которым мы разговаривали?

— Это, Пастух, была корова или иллюзия?

— Она, Пастух, обозвала нас скотиной…

— Безрогой, Пастух…

— И заявила, что мы неправильно облагораживаем поверхность…

— И посоветовала нам сузить копыта…

— Платок…

— Срам…

— Нагрудник…

Дождавшись, пока все телки проговорятся и замолчат, Пастух соорудил козу, дал склеить ее Овсянке, выпустил едкий ковыльный дым и сказал:

— Это, телки, была Божественная корова, сущность возрастом в бесконечно много кругов, скоро она удалится к горам и превратится в туриху и поэтому и ведет себя поучительно, исходя из того чисто внешнего взгляда на стадо, который возник и развился в ней под влиянием ее же проекции, не подействовавшей на сущностную основу этой коровы, на порядок вещей в ее голове, но сместивший ее отношение к поведению скотины на поверхности и под сводом, к внешнему облику и к тем мелочам, на которые особи нашего стада не обращают никакого внимания. — Тут Пастух, затянувшись козой, сделал паузу и, как это нередко бывало, начал или продолжил как-то издалека: — Вы, телки, уже миновали столбы полного непонимания реальности, а также область последних иллюзий скотины и добрались, я считаю, успешно, до той части поверхности, где молодые коровы обретают более глубокие знания окружающего пространства, и поэтому должны в понимании своем исходить из того, что воздействие потусторонней иллюзии на сущности нашего стада было всегда, правда, менялись формы и степень этого нежелательного влияния.

— А я, Пастух, — не сдержалась Елена и прервала Пастуха, — пообщавшись с этим Оно и с этой разодетой коровой, задумалась не о влиянии на стадо мертворожденных теней, но о возможности раздвоения самих сущностей, не связанного с проникновением потустороннего искаженного. То есть мне показалось, что в каждой сущности содержится еще одна сущность, которая при определенных условиях и проявляет себя. Как, например, в этих она и он возникло еще и оно, а в корове — совсем не скотина, но что-то другое, и все это дожидалось момента в глубине светлого и искристого, чистого скотского существа.

— Это предположение, Елена, — ответил Пастух, — прямо относится к проекционному взгляду на мир, и за подобные мысли, начиная с круга второго, любую особь могут отправить в Главный отстойник на исправление ее ума, а при повторном развитии мыслей подобного рода определить и в Загон для сумасшедшей скотины. И все потому, Елена, что предположение это исходит из потустороннего мышления, которое используется вашими призраками и которое довольно часто задается вопросом: есть ли в моем я еще одно я? То есть мертворожденные тени могут искать не только зеркала в зеркале и воды, предположим, в воде, но и себя, выражаясь проекционно, в себе, чувствуя себя не реальными и ощущая в себе что-то истинное, более правильное, и это весьма похвально, поскольку, возвышаясь при этом до понимания великого положения вещей, они ощущают в себе, вторичных, вас — первичных. Но это похвально лишь для проекций, для вас же, Божественных особей, вопрос подобного рода говорит лишь о проникновении мертворожденного мышления в сущности в те моменты, когда они пользуются своей Божественной привилегией: побывать в проекционном нигде, чтобы отдохнуть и немного развеяться от обремененного многочисленными заботами и ответственностями существования в нашем великом стаде. Поэтому не задавайте себе этот вопрос, который, Елена, возник у тебя от остаточного проекционного взгляда на порядок вещей. Стадо многообразно и многолико, но существование сущности в сущности — предположение абсурдное. Смешение жеребца и ослицы, осла и кобылы, как это допустимо в потустороннем нигде для проекционной скотины, могло бы, наверное, породить сущность в сущности, но Великий закон, исходящий из недосягаемых сфер, подобных модификаций, говоря отвратительным мертворожденным звучанием, на плоскости и под сводом не допускает, и поэтому предположение твое, Елена, четырежды невозможно. Но вернемся к корове, которая вас так удивила. Зовут ее Фигули́на, в каком-то смысле история ее будет обратная той, которой прославилась Барбариска-Илона-заступница, то есть Фигули́на на плоскости всегда вела себя как потусторонняя тень, причем копируя особенности характера своего мертворожденного призрака, так что по действиям этой коровы можно было увидеть ту высшую степень удаления этого призрака от первоосновного скотского поведения. С самых первых столбов телка эта, родившаяся от уважаемой, определенной коровы по имени Марфа и не известного никому быка, с которым Марфа схлестнулась не при свидетелях, для облагораживания поверхности удалялась от своего гурта за предел коровьего видения, траву и сено жевала как-то брезгливо, то и дело выплевывая поглощенное, воду пила только из чистых луж, причем не втягивая ее, а как-то осторожно лакая, высокомерно вела себя со своими согуртницами, как будто была на голову выше, пуская струю, всегда закрывала глаза, — за что и получила от своего первого Пастуха кличку Фифа, лягнув его в тот важный момент, когда он пытался определить ее промежностную судьбу — как неопределенной, не помнящей себя телки. На круге втором все эти качества Фифы усугубились, и первый же бык, оприходовавший ее, обозвал ее Фигулиной — так она повела себя после совокупления: убежала в кусты, заревела там так, как будто случилось что-то непоправимое, а Пастуху, пришедшему к ней на помощь, чтобы успокоить ее, заявила, что ей необходимы трусы, а без трусов она больше не выйдет из этих кустов, — пусть раздобудут трусы в проекционной иллюзии, а она будет ждать, голой в стадо больше ни шагу. Хозяин по донесению Подслушивателя тут же определил проникновение несущностного, и — дело обычное — направил корову в Главный отстойник. Быка же похвалил за меткую кличку, наградил серьгой в бычье ухо и объявил Пастухам, что Фифа — теперь Фигули́на.

50. Ультиматум Фигули́ны. Коровьи вирши

— В отстойнике Фигули́на вела себя хорошо, но не могла найти себе места для облагораживания поверхности, и Пастухи выводили ее далеко за ограду, причем отворачивались по ее просьбе, когда она совершала этот естественный и полезный для Божественной плоскости, чуть ли не самый важный для всей скотины, привычный и ничем не выдающийся акт. Никто, конечно, в ту пору не ожидал, что акт этот, совершаемый именно Фигулиной, обернется, — телки, запомните это! — впоследствии новым направлением интереса скотины, которое отобразится в иллюзии и захватит испорченное воображением проекционное мышление, возвращая его к раздумьям о великой и вечной реальности… Но об этом потом. Итак, выйдя из Главного, или Большого, отстойника, Фигули́на двинулась по великим кругам, но после рождения телки — светло-рыжего очаровательного создания, даже не откормив его — по причине отсутствия в вымени обычного молока, Фигули́на не стала давать и эфирного молока — случай единственный во всем стаде. И снова попросила трусы. Дорога теперь была — в Загон для сумасшедшей скотины. В Загоне этом содержалось много коров, в которых основательно застряло несуществующее, а также реальное искаженное, преобразуясь в сущностях в разные мании, но Гуртоправы, изгонявшие все это беспощадно, столкнулись с тем, что, собственно, в голове вновь поступившей коровы никак не нарушено понимание порядка вещей, что мыслит она как обыкновенная сущность, считает себя Божественной особью, и при внимательном изучении определили, что Фигули́на находится под постоянным влиянием своей оригинальной проекции, которая вытесняет из сущности чисто внешнее, нормальное, скотское поведение, не подавляя при этом Божественного начала коровы и ее великого смысла — что характерно для заразившихся несуществующим искаженным. Поэтому в Загоне для сумасшедшей скотины единомышленников у Фигулины не обнаружилось, она только и занималась тем, что раздраженно делала замечания окружающим ее особям: «Что вы жуете сено и чавкаете как скотина — нельзя ли поаккуратнее… Облагораживайте поверхность хотя бы в углах — загадили все пространство, пройти нельзя… Слюни-то вытирайте — хотя бы о частокол, тошнит от вашего вида… Лужи льете прямо при Гуртоправах — не стыдно?.. Хвосты у вас грязные, неопрятные, как мочалки с помойки потустороннего мира… Скотина — она и есть скотина…» Мало того, наблюдая эту невиданную корову, Гуртоправы уличили ее не менее чем в ханжестве, разумеется обратного направления: отойдя в дальний угол загона и пуская струю, Фигули́на, как услышали Гуртоправы, тихо мычала: «Ну, что же, корова — она и есть корова, зато — реальность, не то что какие-то там бесплотные тени, у которых даже нету рогов и хвостов…» Корова, чувствующая себя коровой, не должна содержаться в Загоне для умалишенных коров, и поэтому Хозяин снова выпустил Фигулину в движение по великим кругам, предупредив Пастухов об особенностях ее не скотского поведения. Надо сказать, что Фигули́на не заражала странностями своей потусторонней проекции, возобладавшей лишь в определенной мере над сущностью, окружающую скотину, с которой двигалась в стаде, поскольку если корова, к примеру, может, вернувшись из ниоткуда, попросить чашечку кофе и табаку, то вслед за ней это может сделать и другая корова, и так все коровы потребуют кофе и будут стрелять табак, но никакая особь не ограничит себя в облагораживании поверхности в том месте, где ей этого захотелось, следить за тем, тянутся у нее слюни от морды или не тянутся, и тем более мечтать о каких-то трусах, которые для Божественных особей со всех разумных сторон уж совсем ни к чему. Правда, одна коза, узнавшая про трусы, о которых к тому моменту говорила вся плоскость, изумляясь выдумкам Фигулины и посмеиваясь над ней, тоже потребовала себе трусы, но серьезный козел, ее друг, пасшийся рядом с ней, так поддал ей своими рогами по заднему месту, что она подлетела и грохнулась о поверхность, а Пастух, случившийся рядом, тут же погнал ее, еле живую, в Главный отстойник, посчитав, что коза эта возомнила себя коровой, мало того — мыслящей искаженно. Фигули́на же, проходя круг за кругом, требовала все больше и больше: нагрудник, платок для сморкания, лифчик для вымени, не дающего молока, прическу хвосту и, главное, полную защищенность от домогательств быков — с чем она лично обратилась к Хозяину, разумеется через своего Пастуха, — и в итоге, кажется на пятом кругу, Фигули́на предъявила Хозяину то, что в проекционной иллюзии именуется ультиматумом: или ей соорудят на плоскости туалет для личного пользования, или она специально нарушит незыблемое, попытается, предположим, передвигаться на двух ногах, после чего ее отправят в потустороннее никуда, а там уж она как-нибудь заполучит то, что так долго и унизительно выпрашивает у Пастухов, Гуртоправов и у Хозяина тоже. Высший разум не знал, что и делать, поскольку Главный отстойник ничего не давал, Загон с его содержимым мог развить нежелательное, в остальные места попадали уже провинившиеся серьезно, и Хозяин, подумав, согласился на туалет — понятие совершенно невиданное для особей нашего стада, речь о котором пойдет на шестидесятых столбах вашей великой дороги, где вы и увидите это странное сооружение проекционного разума.

— И все же, Пастух, — сказала Джума, — Фигули́на получила что-то вроде трусов, но я не завидую, только вот как же, Пастух, она облагораживает поверхность?

— Ну, — ответил Пастух, — мы, Пастухи, помогаем ей снять одеяние, отворачиваемся или даже отходим, после чего она и совершает свой естественный акт, всякий раз кажущийся ей действием, выходящим за рамки приличия. Можно только предположить, как ведет себя ее потусторонняя тень, занимаясь в иллюзии тем же самым. Наверное, закрывает глаза и обзывает себя скотиной.

— Я бы сказала, Пастух, — неожиданно вмешалась Роза, — что вы в рассказах своих уделяете очень много внимания облагораживанию поверхности, то есть буквально Божественному навозу, причем даже здесь, в этой прекрасной долине, где все окружающее располагает к чему-то возвышенному, предположим к скотской поэзии, а не к мыслям о той обыденной жизни скотины, которая, как понятно, состоит из привычных обязанностей и насущных потребностей. Я, Пастух, имею в виду, как здесь много вкусной травы и прекрасных цветов, божьих коровок, разных деревьев и интересных существ, украшающих этот мир!.. Жаль, что я не поэт и не способна облечь в какую-то форму те сентиментальные чувства, которые охватывают меня здесь, а вы — «навоз»!.. Конечно, субстанция эта первостепенна для плоскости, и обладает еще более Божественным запахом, чем наши бесполезные струи, но все же воспеть ее поэтически невозможно, и постоянно помнить о ней тоже не хочется, это попросту скучно.

— Возможно, Роза, ты и права насчет этой округи, располагающей к стихосложению и песням, которые дано сочинять и петь не только Художникам с той самой Большой дороги, но и любой скотине, почувствовавшей определенный настрой, но дело в том, что, как ни крути, тут все равно все связано с облагораживанием поверхности, куда ни сунься — везде следы, воздействие этого не поэтического на первый взгляд, Божественного действия скотины. Вот, например, о песнях… Коровы, о которых слагают стихи и песни, влюбленные в них быки — это не существующие коровы. «Корова моей любви» — это воображаемый идеал в мыслях быка, и, равно тому как и в проекционной иллюзии, здесь посвящаются песни этому идеалу, правда, на свой, бычий лад — в основном это рев, разумеется разных оттенков, но главную роль у скотины играют сила и мощность рева. Проревев свою песню в честь обожаемой в мыслях, несравненной любимой, бык, от усилия рева, делает огромную кучу, и именно по величине этой кучи можно определить ту степень любви к своему идеалу, которую испытывает бык, спевший песню. Затем на этом бесценном навозе любви и вырастают цветы необыкновенных раскрасок и форм, мимо которых не может пройти никакая корова, любуясь ими и завидуя тем, в честь кого спета песня, навален навоз и взошли Божественные цветы, увядающие после взгляда посторонней коровы. Так что, Роза, именно в цветы, через навоз, превращаются великие песнопения быков в честь воображаемых возлюбленных сущностей! И именно из кристальной чистоты дна бычьей сути и растут стихи и появляются песни, а не из какого-то мусора, как это заявила однажды одна корова — лжемудрая художница с той самой Большой дороги. Но в чем-то эта художница была и права! Корова, сочиняющая стихи и поющая песни, берет свое вдохновение не со дна скотской сущности, идеально кристальной, но из своей головы, которая обычно у всех коров настолько засорена обыденностью и своими обязанностями в движении в стадах и гуртах, которое не совершают быки, гуляющие по одному и свободно, — что в итоге выдает не стихи, а вирши, пусть даже и посвященные своему возлюбленному быку, с которым корова обычно сталкивается в области грез. Вирши — качеством ниже, да и мычание не рев, и поэтому, телки, запомните навсегда: вздумав что-то пропеть, трижды подумайте: пусть и нескладный — рев быка не смешон, смешно мычание коровы. Так уж установилось в Божественном стаде, исходя из воли Создателя и желания Намерения, логику действия которых нам никогда не понять.

Свод стал темнеть, предел коровьего видения сократился, и в наступающей мгле возникли величественные фигуры коров, следующих в одном направлении — видимо, к дойкам, и телки, приготовившись к тьме, разлеглись вокруг Пастуха, уютно посапывая и наблюдая, как загораются в своде лампочки звезд — так неожиданно, как будто их кто-то включает.

— А вы, Пастух, — напомнила Антонина-гадалка, — обещали нам «барбариски».

— Наступит свет, — отозвался Пастух, — я повидаюсь с пастухом Николаем — и будут вам «барбариски». Сейчас же я закурю большую козу, чтобы разбавить свой сгущающийся эфир, который может уснуть, и приступлю к объяснению того, что может позволить себе корова, посещая иллюзию, и чего ей следует избегать. Я думаю, вы уже доросли до этого разговора. Джума, высунь язык и склей мне козу!

51. Посещение иллюзии. Коровьи страсти

— Итак, — продолжил Пастух, затягиваясь козой, — нет лучшего места на плоскости для обсуждения подобных вопросов, поскольку в долине, как видите, до того хорошо, пространство настолько разнообразно и подходит для отдыха, созерцательности и умиротворенной пастьбы, что никакая скотина здесь не уходит в потусторонние ощущения и даже забывает о возможности пребывания в них, и поэтому именно здесь ощущения эти удобно рассматривать как бы со стороны, как нечто абстрактное, далеко отстоящее от потребностей скотского существа. Скажу наперед, что никакой Пастух взрослым коровам подобные наставления делать не будет, и поэтому я просто обязан предупредить вас о тех нежелательных действиях и состояниях, в которые вы можете погрузиться, находясь в потустороннем нигде, и которые, вернувшись из ниоткуда, начать в себе культивировать, благодаря чему ваше поведение на плоскости может измениться до безобразно не скотского, после чего, разумеется, сущность ваша подвергнется наказанию. Во-первых, будущие коровы, вам следует избегать серьезного отношения к несуществующему искаженному, то есть к всему тому, что создано воображением ваших бесплотных призраков и воплощено в их нереальную жизнь… Затем — старайтесь не поддаваться чувственной стороне происходящего с вами там, поскольку вся гамма чувств, которую испытывают ваши потусторонние тени, возникла у них с развитием воображения и относится к тому иллюзорному восприятию в свою очередь иллюзорного мира, которым постепенно окружили себя эти мертворожденные призраки, и, таким образом, являет собой наслоение иллюзий, от которых бесчувственная скотина может просто сойти с ума. Не погружайтесь в проекционное словоблудие. Обезопасить себя от него можно только одним: сторонитесь тех областей потустороннего мира, которые создали и развили известные вам Химеры, то есть избегайте химерических областей, имеющих свойство заглатывать все, что соприкасается с ними. Впрочем, коровья болтовня, не связанная с химерическими идеями, вреда не приносит. Книг, разумеется, сущностью своей не писать, картинок не рисовать, не философствовать — смешна корова, взявшаяся за это. Читать — ограниченно; серьезные книги, как призналась ваша Джума, довели ее до того, что в голове у нее не осталось живого места для понимания правильного порядка вещей. Коровье чтение — это книги по домоводству и садоводству, по правильному воспитанию телят, по кухням, а также развлекательные романы, повести о любви. Но не особенно увлекайтесь там красотой этой любви — призрачной по отношению к здешнему миру, о чем мы уже говорили подробно в прошлую тьму. Газет не читать — ибо корова, читающая газету, выглядит совсем уже глупо, хотя бы и в образе бесплотной проекции.

— А журналы мод нам можно читать? — наивно, как и всегда, спросила Кувшинка.

— Можно, — ответил Пастух, — но вряд ли вы извлечете из этих журналов что-то полезное для коровы, поскольку на вашем моменте движения эстетика проекционной иллюзии в развитии своем еще не достигла понимания высот Божественно-скотского коровьего обаяния.

— А можно нам посещать разные зрелища и участвовать в них? — спросила пегая Роза.

— Тут разговор особый, — ответил Пастух. — Вы уже видели двух коров, поддавшихся зрелищной страсти и убегавших от молодого бычка, убийство которого их потусторонние тени наблюдали как зрелище, — уверен, они не раз пожалеют об этом. Вы также видели Вербу, которая, даже не погружаясь в иллюзию и только наблюдая мираж, уже поддалась этой страсти — участвовать в танцах, и, если бы ей дали возможность, она бы упала, задрыгала бы копытами и сотрясала эфир неприличными для уха скотины проекционными звуками, и это лишь малый пример того, что может происходить с коровьими сущностями при посещении зрелищ, — поэтому лучше оставьте эти потусторонние сборища бессущностным призракам, которые, собственно говоря, их и устраивают, нуждаясь хоть в каком-то подобии стадного чувства, которое вы, Божественные коровы, испытываете везде и всегда и передаете своим бесплотным теням, которые никогда и нигде не чувствуют себя одинокими, ощущая великую связь со стадом, бредущим на плоскости и под сводом. Так установлено великим Создателем и непостижимым Намерением. Но есть оговорка: недосягаемый разум не контролирует животную страсть, и это худшее из того, чем может заразиться скотина в потустороннем нигде. Та самая скотская страсть одного рода к другому, касающаяся вашего коровьего «Му», вреда не наносит, поскольку длится у сущностей коротко, имеет периоды, не выходит за пределы этого самого «Му» и поэтому безопасна в отношении поведения скотины, на которое никак не влияет. Проекционная страсть других видов и форм не находит на плоскости выражения и не опасна для сущностей, поскольку порождают ее обстоятельства потустороннего мира, отсутствующие в реальности: безрассудство проекций, не свойственное скотине, и так называемая душа, которой хлопотно и с беспримерным усердием занимаются небесные Пастухи — мои небесные братья, выявляя в ней три главных темных порока, ею же порожденные: тщеславие, сластолюбие и сребролюбие, — что для бездушной скотины является пустыми проекционными звуками, и, следовательно, сто тридцать две чаши весов в промежуточной плоскости никаким образом не касаются вас, Божественных особей, на чистом, белом, искристом дне которых нет ничего такого, что можно было бы взвешивать. Но есть — животная страсть, возникшая в проекционной иллюзии одновременно с воображением, когда проекции ваши уподобились хищникам и начали поедать проекционных коров, развившаяся в ту степень уподобления не скотскому, в которую развилось воображение о самих же себе ваших бесплотных, бессмысленных призраков, и достигшая своего апогея в том смысле, что нет силы, способной остановить ее. Мало того, что страсть эта приводит к самостоятельному разрушению иллюзии, не задуманному великим Создателем и непостижимым Намерением, единственно от которых и исходит все, что есть, было и будет, но и проникает сюда со скотиной, побывавшей в проекционном нигде и заразившейся этой страстью, превращаясь на плоскости в недопустимое и даже циничное поведение особей. Будьте, будущие коровы, внимательны, бывает, самое безобидное действие проекции, в которое включается ваша сущность, может привести к самым печальным последствиям…. Вот вам пример. Как-то недавно две коровы четвертого круга, с кличками Мурашка и Мушка, неопределенные сущности очень хорошего поведения, никогда не замеченные в чем-то предосудительном, исполняющие свои обязанности в стаде с тем коровьим терпением, достоинством и соблюдающие тот строгий порядок движения по великим кругам, которые так нравятся вашей согуртнице Марте, отправились, поглощая траву на лугу, отвлечься от однообразия пастьбы в проекционное никуда и… попали на чищенье рыбок, предназначенных для гостей. Что тут, казалось бы, поджидает опасного? На блюде лежала великолепная горка только что пойманных, трепещущих карасей. Они отливали золотом и то один, то другой прыгали вверх, как золотые живые слитки. И вот две сущностные проекции вместе с коровами, мысленно вошедшими в них, недолго полюбовавшись этой прекрасной картиной, с острыми ножами в руках накинулись на эту великолепную золотую горку. Со страстью, с животной страстью, они соскабливали золотистую чешую с еще живых, трепещущих рыбок, выдергивали внутренности и, не обращая внимания на писк этих рыбок, отрезали им головы. Все это они делали хищно, страстно и с наслаждением, которое, казалось, судя по неторопливости их движений, так и хотят продлить. «Пищат!» — говорила Мушка. «Пищат! — соглашалась Мурашка. — Они и на сковородке, даже и без голов будут пищать!» Подумайте, телки, это говорили Божественные создания — ваши старшие сестры с высших кругов! Животрепещущие, золотые слитки превратились скоро в безликие трупики — в рыбу для жарки, и сделано это было с животной — не скотской! — страстью. Можно было подумать, что сейчас Мурашка и Мушка, в проекционном нигде зовущиеся Маришка и Машка, пожарят рыбок и набросятся на них так, что съедят с хвостами и косточками и еще будут облизываться, но ничего подобного не случилось: как только рыбки затрещали в масле на сковородке, так тут же всякий интерес к ним был потерян, и их чуть не забыли перевернуть, чтобы обжарить и со второй стороны. Да и перевернув карасей, про них как будто забыли, и рыбки чуть не сгорели. А кушать их Маришка и Машка вообще не стали — отдали гостям, а сами не тронули ни кусочка, взяли по яблоку и стали жевать эти яблоки, хрустя как коровы, да еще брызгали друг на друга яблочным соком. Не вкусная рыба им была нужна, но ее красота, полюбовавшись которой они ее уничтожили, проявив свою животную страсть.

— Пастух, — рассудила Джума, — но ведь, вернувшись из неправильных ощущений, эти коровы не смогут почистить здесь рыбок. Даже если бы рыбки и плавали в какой-нибудь луже, как коровы смогли бы поймать их — не языками же! — и тем более почистить — не копытами же! Так для чего же такие примеры и наставления для нас? На плоскости нет тех обстоятельств, которые породили бы подобную животную страсть.

— Все это так, Джума, но заразившиеся этой страстью Мурашка и Мушка по возвращении в плоскость сразу начали живодерствовать: тут же, на том самом лугу, где паслись, они попытались ловить языками божьих коровок, и Мушке удалось слизнуть с носа Мурашки одно из этих беспечных небесных существ, которое она проглотила, даже не поперхнувшись… Затем они отошли к краю луга, к одной из воловен, и съели грядку красно-желтых цветов, посаженных вдоль нее Пастухами специально для украшения коров, которые задумают двигаться в карнавальное стадо… Дальше, зайдя в здание воловни, они осмотрелись, выбрали себе по быку, и Мушка заявила тому быку, которого выбрала: «Ты до того красив, что я бы съела тебя…» Мурашка же промычала избраннику без всякого «бы»: «Красавец, я тебя съем!..» Ирония и шутки — понятия потустороннего мира и в стаде отсутствуют, и два быка, несказанно удивленные, решили, что коровы эти тронулись головами и лучше с ними не связываться, и поэтому быстро ушли из воловни — подальше от непонятного им: кто знает, чем могут закончиться подобные заявления? Конечно же отхватить кусок от быка — это со всех сторон невозможно, и даже нечего обсуждать такую возможность, но в мыслях-то у Мурашки и Мушки что-то застряло! Вот во что может превратиться чищенье рыбок в проекционном нигде! То есть в мыслях у них образовалось что-то недопустимое в отношении подобных себе, и брат мой, Пастух, наблюдавший за поведением Мурашки и Мушки и уже видевший и заглатывание божьей коровки, и поедание цветов и ожидавший только гурта на дороге, чтобы отправить с ним этих двух особей прямо в Главный отстойник, узнав от проходящих мимо быков о разговоре в воловне, безотлагательно, даже без одобрения на то Хозяина, пристроил Мурашку и Мушку к первому же гурту, следовавшему в Загон для сумасшедшей скотины, и эти двое избегли направления сразу на Великие скотобойни лишь потому, что благородный Пастух, взвесив все за и против, рассудил следующим образом: виновато пребывание в проекционной иллюзии, то есть если бы поведение этих двух живодерок породил реальный окружающий мир — не миновать бы им скотобоен. Кстати, насчет красоты! Я заметил уже, как некоторые из вас нет-нет, да и подхватят цветок. Надеюсь, что это не страсть, а лишь коровье любопытство и в будущем отношение у вас к красоте этим и ограничится.

52. Хромой Николай

— Так вот, надо бы вам уже знать, — продолжил Пастух, — что мыслью об убийстве подобных себе иногда заражаются в проекционной иллюзии быки и очень редко коровы, и эта животная страсть проникает на плоскость в той форме, в которой она существует в потустороннем нигде, определяется сразу по агрессивному поведению особей, и, разумеется, требует немедленной изоляции в область восьмидесятых столбов, где расположены наши Великие скотобойни и где скотине, желающей смерти другим, дают разными методами почувствовать приближение смерти и побывать в роли жертв… Быки, правда, как я говорил, идут на эти мучения с победоносной уверенностью и праздничным настроением, коровы — плетутся подавленные, похожие на овец, из скотобоен же и те и другие выходят на загляденье спокойными, с осмысленным скотским взглядом, в котором не улавливается даже доли чего-то животного, и в дальнейшем с покорностью и достоинством выполняют любой приказ Пастуха, да и вообще образуют потом показательные стада, которые можно только поставить в пример всем другим особям нашего великого стада.

— Понятно, Пастух, — сделала вывод Елена, — что при отсутствии смерти убийство на плоскости невозможно и лишь возможна попытка его, но как возможно поедание подобных себе, влекущее за собой наивысшее наказание, такое, как Пантеон скотских ужасов, куда пыталась прорваться Барбариска-Илона-заступница — страдающая за страдающих?

— Великий Хозяин, — ответил Пастух, — установив за подобное действие наивысшее наказание, учитывал то, что, заразившись хищной животной страстью в проекционном нигде, скотина, вернувшись из ниоткуда, может откусить друг у друга хвост, или ухо, или еще что-то, расположенное, к примеру, внизу живота… Такого на плоскости до сих пор не случалось, но кто точно знает, что имели в виду, например, Мурашка и Мушка? Пастух Николай рассказывал мне, как одна из его проекционных коров, пощипав белены, схватила и стала жевать хвост быка, пасущегося со стадом, после чего тот и без всякой травы так взбеленился, что вознамерился забодать всех вокруг, включая и своего пастуха, которому не помог даже кнут, — от удара последнего бык лишь удвоил свирепость, разогнал всех коров, поддевая рогами, Николаю же копытом своим отдавил левую ногу, и пастух захромал…

— И конечно, — вставила вывод Елена, — бык этот угодил уже на реальные скотобойни в проекционном нигде…

— Ужас! — сказала Овсянка.

— Это немыслимо, — согласилась Рябинка.

Тут Пастух закурил очередную козу, выпустил дым и важно сообщил:

— Нет, коровы, было совсем не так! Николай обуздал быка, и история эта коснулась даже меня, правда, в самом своем конце. Впрочем, я думаю, вы прошли уже столько столбов и так стремитесь погрузиться в реальность, что никакие истории, происходящие в потусторонней иллюзии, вам интересны не будут.

— Почему же, Пастух? — возразила за всех Джума. — Призрачный мир, конечно, заполнен историями, в реальности невозможными, которые создает воображение наших бесплотных призраков, и поэтому кажется, что подуй ветер, и истории эти сразу же сдует вместе с этими призраками, но та ситуация, о которой вы начали говорить, не совсем иллюзорна, поскольку касается все же проекционных коров — наших дальних сестер, такого же брата — быка и ко всему прочему пастуха, заключающего в себе загадку высшего смысла, как, помнится, вы объясняли. И поэтому я лично с удовольствием послушаю, что было дальше, и особенно мне интересно, каким образом Николай обуздал распоясавшегося быка.

— Да, Пастух, — согласилась Кувшинка, — интересно еще, насколько пострадали коровы, ведь бычьи рога — не шутка.

— А мне интересно, — сказала Танька-красава, — насколько красив этот разозлившийся бык. Черный он был, рыжий или пятнистый?

— А это-то тут при чем? — удивилась Мария-Елизавета.

— Ну, — ответила Танька-красава, — за его красоту можно было бы и простить подобное поведение, да и бык, как я понимаю, в стаде один, а коров-то полно… И виноват-то не бык, а эта самая дура корова, съевшая белену и жевавшая хвост быку.

— Кстати, Пастух, а есть ли это растение на плоскости? — спросила Джума.

— И интересно, осталась ли у пастуха хромота… — добавила Куролеска.

— Ну, если всем интересно, то я доскажу. Пять коров пострадали легко — бык чуть прошелся рогами по их задам и бокам. Это был черный, красивый во всех отношениях бык, и, конечно, жевать его хвост было кощунством — здесь корова попала бы как раз в Пантеон и оттуда, возможно, даже в иллюзию. Белена на плоскости есть, и скотина, объевшаяся ее, сходит с ума, усмирить ее трудно, хотя и возможно, правда, не было случая, чтобы растение это подействовало так живодерно в отношении подобных себе… Николай так и остался хромым… Что же касается обуздания быка, тут простого ответа не дашь, тут сложилась история, в окончании которой непосредственно участвовал я, переместившись в какой-то момент в нереальность, к пастуху Николаю, хотя одновременно и он, возвысившись в тот момент, находился в Божественном стаде в виде обратной проекции, телом своим — разумеется, не имеющим плоти — оставаясь в иллюзии. Началось то, что я хочу рассказать, не с проекционной коровы, объевшейся белены, но с быка по имени Яшка, который после инцидента с хвостом, разгона коров и отдавливания ноги Николаю, не удовлетворенный содеянным, встал вдруг как вкопанный посреди благодатного луга с очень вкусной травой и, свистя своими ноздрями и пуская длинные слюни, поднял голову к небосводу и издал дикий рев, всей утробой своей вызывая на бой разум высших, недосягаемых сфер. Николай это понял и по опыту знал, что утихомирить быка, впавшего в подобное состояние, можно только одним — самому пастуху возвыситься до этого состояния и смело пойти на быка, вызывая его на беспощадную битву. Николай, хромая поврежденной проекционной ногой, отошел к близлежащим кустам, где у него стояла в тени неиссякаемая стеклянная емкость с напитком опилочного происхождения, которую Николай всегда пополнял из другой, огромной неиссякаемой емкости, стоявшей на той самой заброшенной ветке проекционной железной дороги, где светится синий огонь, емкости, забытой давно, поржавевшей снаружи и не востребованной никем, и, влив в себя кружку этого в потустороннем понятии Божественного напитка, двинулся на быка, внутренне ощущая себя сверхбыком, размеры которого превышали любую фантазию. Яшка, конечно, оторопел, чувствуя приближение бесстрашного и могучего, необъяснимо Божественного, в которое превратился пастух, оборвал свой неистовый рев, свист и покаянно засопел, сложившись чуть ли не вдвое. «То-то!» — сказал пастух, взял быка за рога и повел его к тем самым кустам, где находилась емкость с напитком. Там у Николая стояло еще и ведро, в котором он варил иногда себе кашу и заваривал чай, и, наполнив это ведро водой из водопойного пруда, который обрамляли кусты, влил в эту воду кружку опилочного напитка и поставил перед быком. Яшка с удовольствием вытянул все, Николай опрокинул в себя еще полкружки Божественного напитка, и они вернулись на поле друзьями, вскоре повалились в траву и уснули — в обнимку. Коровы собрались вокруг, пообсуждали событие, помычав над храпящими пастухом и быком, и разошлись по траве, продолжив пастьбу. К ночи, правда, никто не повел их на дойку, но в темноте уже проекционные тени, которые доят коров, пришли к стаду с ведрами, подоили на месте и унесли молоко в потустороннюю ночь. Когда запахло полынью, то есть еще до восхода реального солнца, которое вы, телки, будете видеть, только перемещаясь в иллюзию, бык поднялся на ноги и разбудил пастуха, подталкивая его осторожно своими рогами в сторону кустов. Выпив напитка, бык и пастух ощутили в себе прилив Божественных сил и поэтому занялись делом: пересчитали коров, сгоняли их к пруду на водопой, вернули на луг и приказали мирно пастись, не выходя за пределы этого луга, сходили к заброшенной ветке и пополнили емкость высококлассным напитком, сварили кашу и съели ее ведро, запив все тем же напитком, после чего вернулись к коровам и, обнаружив, что все они, насытившись, раскинулись по траве и спят, тоже уснули, снова в обнимку; бык, правда, перед тем как упасть, пощипал немного травы, и Николай, в знак полного понимания друг друга, тоже сжевал пучок, правда не проглотив, но и не выплюнув перед сном. К ночи проекционные тени снова подоили коров и унесли молоко, так что в общем-то образовался определенный порядок, который длился шесть циклов, и стадо просто блаженствовало: бык и пастух возносились все выше, почти до понимания реального, коровы же, чувствуя рядом возвышенный разум, стали умнеть и превратились… чуть ли не в вас! Еще бы — наследницы сущностей!

53. Святой Николай

Тут Пастух сделал паузу, скрутил очередную козу, но, дав послюнявить ее Рябинке, не закурил, объяснив это так:

— Нет, дым ковыля — это не возвышающий дым сена из тех самых стожков, которыми кормятся большие, значительные, а также умеренного таланта и малозначительные художники со знаменитой Большой дороги, и я, пожалуй, обойдусь и без этого прогорклого ковыльного дыма, поскольку сейчас мне предстоит рассказывать о Божественном, что само по себе не даст уснуть моему сгустившемуся эфиру. Итак, когда в седьмой раз на луг, где отдыхало поумневшее стадо, принесло с соседнего поля запах полыни, пастух Николай проснулся первым из всех, пошел к неиссякаемой емкости, выпил сразу две кружки подряд опилочного напитка, развел этот напиток в ведре на тот случай, если к нему потянется бык, и тут почувствовал себя перемещенным в Божественную реальность, то есть увидел вокруг все то, что видите вы начиная с первых столбов. Не буду описывать то, как повели себя и что испытали те сущности, которым явилась обратная проекция Николая на плоскости, — это и так ясно: они чуть не попадали и в благоговении открыли рты, не смея ни шевельнуться, ни промычать, — но те коровы и бык, которые уже повставали и занимались травой в проекционной иллюзии, увидев, что их пастух движется к ним слишком прямо и слишком легкой походкой, как будто плывет над землей, насторожились и прекратили жевать. Пастух же, пройдя в центр луга, невозмутимо скрутил козу, выпустил дым, прилег на траву и начал описывать своему проекционному стаду Божественную реальность, которую созерцал в данный момент. Начал он, надо сказать, с первых столбов и повел свое стадо точно так же, как я, объясняя коровам, собравшимся постепенно вокруг, всю значимость Божественной плоскости и ничтожность проекционного мира — очевидную и бесспорную с высоты облаков. Николай передавал все, что видел и слышал, не только словами, то есть мертворожденными звуками, но большей частью мычанием, и поэтому весь поток его мыслей стадо воспринимало лучше, чем вы, мало того, мычанием своим Николай сразу захватывал те области реального мира, до которых вам еще идти и идти и которые я не могу описать, не умея мычать, так что в смысле охвата всеобщего порядка вещей Николай даже имел передо мной превосходство. Жаль, что все это происходило на отдаленном лугу, в поле, и не случилось рядом ничтожных, самовлюбленных теней, особенно тех, которые определяют для себя грань разумного понимания вещей — иллюзорную выдумку, оправдывающую незнание. Многое бы перевернулось в понятиях этих бессмысленных призраков, если бы они подключились к просветленному разуму пастуха, созерцающему реальность, и, возможно, хоть ненадолго почувствовали бы в себе сущностное, Божественное начало… Но ваших отображений поблизости не случилось, и слушали Николая только его коровы, все больше проникаясь его возвышенным откровением и следуя в мыслях своих от столба к столбу. Бык Яшка, как будто воочию увидев быка Искандера, жевавшего на ваших глазах траву и вызвавшего у вас такой интерес на столбе, кажется, номер шестнадцать, неожиданно быстро, сотрясая копытами землю, понесся к заветным кустам, вытянул там все ведро, припасенное для него пастухом, так же быстро вернулся и проревел очень серьезно и несколько угрожающе: «Слушайте, дуры, своего пастуха и не смейте перебивать, и если еще раз покуситесь на мой длинный, в меру пушистый, совершенного вида хвост — я думаю, признак моей родовитости, — я попрошу пастуха отправить вас на реальные скотобойни, где потусторонние тени немедленно превратят вас в грудинки, окорока и фарш для проекционных котлет». Коровы, и без того погруженные в безостановочную, мычащую речь Николая, которая возвышала скотину до Божественных величин, погрузились в нее совсем, не смея даже коротко промычать в знак понимания того, что втолковывал им просветленный пастушеский разум, и забыли про все, что окружает скотину в иллюзии, мало того, в них возникло ощущение достоинства своего положения в окружающем мире и наметилось странное чувство, которое они не могли себе объяснить, — это было смутное чувство принадлежности к неразделенному нечто… Тут-то я и спустился на луг. Дело в том, что Хозяин, не имея никакого влияния на земные дела, но улавливая события, наделяющие бессмысленный мир хоть какой-то долей реальности, посылает нас, Пастухов, поддержать проникновение Божественного в иллюзию и укрепить своим появлением веру в изначальные смыслы, находящиеся за гранью разумного понимания мертворожденных теней, а также и проекционной скотины, нуждающейся в этой поддержке всякий раз, когда перед ней открываются картины великого, безостановочного движения сущностей на поверхности и под сводом, которые она не может себе объяснить и думает, что видит эти картины во сне. Так, Хозяин не раз посылал Пастухов поддержать Барбариску-Илону-заступницу, отстаивающую в потусторонней среде свои сущностные права и скотскую независимость и распространявшую среди призраков правильный взгляд на порядок вещей… Есть и много других подобных примеров… Николай, уже зная меня по прежним свиданиям, поделился своим табаком — крепчайшей махоркой, — проверил, на месте ли мой кисет, подаренным им, а также вытянул из кармана газету для коз, сложенную в тридцать два слоя, две тяжелые гайки, восемь прищепок и медную проволоку — для украшения коров в Божественной плоскости. Коровы его тоже знали меня и восприняли как реальность, сошедшую к ним с небосвода, облизали эфир, из которого я состою, бык же Яшка, появившийся в стаде недавно, — не знал и повел головой, видя двух пастухов. «Видишь, брат мой, — пошутил Николай, — Яшка пьяный как черт и, наверно, подумал, что в глазах у него раздвоилось… — И продолжил, уже касаясь меня: — Я тут, брат, уже думал в отношении тебя: там, на плоскости, где я сейчас нахожусь, ты донельзя, до неприличия раздет, не имеешь одежды, и голость твоя кажется мне нищетой, не достойной такого, как ты, — Пастуха великого стада, и поэтому в прошлый раз еще, когда ты появлялся, я задумал великую вещь: отдаю тебе свое одеяние: эту куртку из чертовой кожи — кожи черта, с небес, штаны из нее же и вот эту фуражку с кокардой, редкой даже в иллюзии, — все с железной дороги — и мои сапоги — не брезгуй, это не кожа скотины, подделка… И прими этот дар в знак всеобщего пастуховского братства!» Николай быстро скинул одежду и снял сапоги, остался в трусах, босиком и, похлопав быка по спине, удалился к кустам; бык поплелся за ним. Я занялся коровами, продолжая поддерживать в них ощущение реального, правда, речь моя, проекционно звучащая, не захватывала так широко, как мычание пастуха Николая, общий смысл и вид Божественной плоскости, и поэтому мысли коров, разбежавшиеся по всему существующему на поверхности и под сводом, сузились до понимания дороги и тех смыслов, которые вы постигаете, проходя столб за столбом. Николай же, вернувшись, красноречивым мычанием своим снова расширил видение стада, и я позавидовал, что не умею мычать, — поскольку опилочные напитки, пробуждающие эту способность, не смешиваются с эфиром, растворяясь только в бесплотности, — иначе б вы у меня уже на первых столбах знали все, что знает корова, позади которой как минимум восемь кругов поступательного движения скотины по Божественной плоскости. Бык не дошел — повалился в траву между кустами и стадом и, таким образом, отключился от понимания реальности. Я же задумался о подарке — ни с чем не сравнимом. Многие Пастухи одарены своими проекционными братьями разной одеждой, но, как правило, имеют что-то одно: брюки, пиджак или куртку, редко — ботинки или вот сапоги, есть, правда, шляпы, есть кепки, есть свитера, и иногда Пастухи носят уникальные вещи: шарф, к примеру, или перчатки, а один Гуртоправ шикует в предгорьях в лаковых туфлях с блестящими пряжками, другой — в шляпе с пером райской птицы из области неба… Николай отдал все, все с себя снял, и щедрость его была равносильна поступку святого, который не имеет цены. Кокарда — вообще занимает отдельное место, как, впрочем, кресты, значки и медали, которые иногда, крайне редко, наши проекционные братья снимают с себя и жертвуют нам, и мы, Пастухи, обладающие чем-то подобным, уже не можем в случае ошибок, погрешностей и недосмотра за непослушной скотиной быть понижены в должности до пастьбы баранов и коз, потому что все эти знаки расцениваются великим Хозяином не как подарок, но как награда за беспримерную помощь земным пастухам в их утверждении в проекционной иллюзии реального взгляда на мир, и тем самым обыкновенный Пастух переводится в следующий ранг, на следующую ступеньку. Сам не зная того, Николай железнодорожной кокардой возвысил меня до звания «дважды Пастух», звания — предшествующего Гуртоправу. Я сказал: «Николай, ты — святой!» — и коровы мычанием своим подтвердили мой вывод. На столбе сорок восемь Николай снова отлучился к напитку и, вернувшись, упал на траву, по всему было видно — он устал и спускается вниз. Он уснул, но, когда я поведал коровам историю Барбариски-Илоны-заступницы, он очнулся, потряс головой и сказал, что корове этой при случае обязательно передаст кулек «барбарисок», и добавил, что теперь спустился в иллюзию, видит — вечер и надо доить коров, надо гнать их на дойки. Но коровы тут неожиданно замычали, заголосили, имея в виду, что пойдут теперь только со мной и за мной, поскольку их пастух Николай кажется им слишком простым, не реальным, хотя и святым… Мне пришлось довести стадо до дойки, следуя впереди, и доярки — проекционные тени с сущностями, приближенными к высокому, как у избранных особей, интеллекту, различив мой эфир, отмахнулись, как от какого-то наваждения, и сказали, что коров в этот раз пригнал, видно, ангел — перепутав меня с существами небесными. Тут приблизился Николай, просветленный после пребывания в реальности, и завел с доярками разговор: «Ну, здорово, коровы!» «Здорово тебе, Николай! — поприветствовали его. — Слава Богу, здоров!» — «Я здоров, только я не совсем Николай!» — «Кто же ты?» «Я — святой Николай!» — ответил пастух и стал объяснять, что он видел, пока стадо паслось, где бывал и что делал. «Вон оно как!..» Врач — одна из проекций одногорбого Нура — прикатил на колесах, замысленных еще бородатым козлом, и, косясь на пастуха Николая, сразу спросил: «Что говорил?» — «Обзывал нас коровами». «Пропустим», — хмыкнул врач, оглядывая доярок. «Говорил, что он — святой Николай!» «А кто же еще?» — удивилась проекция Нура. — Для коров он и будет святой, если не выше…» «Говорил о каких-то весах — взвешивать хорошее и плохое…» — «Разумно. Нормально. Давно надо было бы нашим козлиным умам такое изобрести. Умный пастух…» — «Пытался поймать эфир, новости или музыку — по холодильнику… ручкой температуры…» — «Поймал?» — «Нет». — «Значит, здоров, раз посторонних звуков не слышал». — «Сказал, что видел в небе что-то висящее, какую-то плоскость, потом переместился туда…» — «И я тоже видел недавно. Правда, не перемещался туда — много дел на земле… Все видят что-то подобное, ничего ненормального в этом нет». — «Заявился в трусах». — «И я бы, будь такая возможность, разоблачился — так парит!» — «Может, его полечить? От напитка-то?» «Это зачем? — удивился врач. — Все равно вот-вот все погибнем, пусть наслаждается… Вы что, не читали? Сидите тут со своими коровами… — И чуть не добавил: «Коровы…» — Апокалипсис грядет — ищите весы…» И врач укатил. Я вернулся к одежде, и последнее, что увидел в иллюзии, возвращаясь на плоскость, были бык, который плелся за своим хромающим пастухом по полынному полю, и коровы, одна за другой, после дойки, потянувшиеся за этим быком…

54. Поиски Николая. Иллюзор

Тьма отступила, свод стал голубеть, и только тут Пастух замолчал и почему-то уснул, и телки, не решаясь тревожить его вопросами, поподнимались и разошлись по траве утолять первый голод нового света.

На огромном лугу постепенно появились коровы разных окрасок, пасущиеся по одной, бараны и козы, два миролюбиво ведущих себя черных быка и стайка уже знакомых телкам розовых пони и голубых жеребцов, державшихся вместе. Божественная скотина настолько сосредоточилась на поглощении травы, что казалось, совсем не замечает друг друга, и телки, не опасаясь быков, паслись неподалеку от них, испытывая любопытство и притяжение к этим двум черным особям и поэтому исподволь, отрываясь от щипания травы, разглядывали и оценивали их совершенную, мощную стать. Так и длилось, пока возле пони и жеребцов не появились вдруг несколько собчаков, выскочивших из-за предела коровьего видения. Быки тут, оба, издали утробный рев и, опустив рога, ринулись на пришельцев, в один миг разогнав всю компанию, имеющую какой-то общий язык и взаимные интересы. Козы, бараны и овцы тоже кинулись кто куда, и только коровы продолжали невозмутимо пастись, правда, подергивая ушами. Быки, погнавшиеся за собчаками, скрылись из виду, а телки, жуя, отрыгивая и снова жуя траву, вернулись к своему Пастуху, который, к их удивлению, так и не вышел из сна. Что делать? Рябинка и Роза стали теребить позеленевшие пуговицы на куртке у Пастуха, которые напоминали им что-то съедобное, Сметанка и Марта стали тыкаться носом в его раздутую сумку, Мария-Елизавета смотрела-смотрела и облизала кокарду, которая ей нравилась больше всего, и тут Пастух наконец пробудился и начал с того, что прочитал телкам строгую лекцию о неприкосновенности пастушеской сумки, пуговиц и тем более кокарды, удваивающей его значение на плоскости.

— А как, Пастух, насчет «барбарисок»? — спросила Копейка. — Мы ждали всю тьму — так хочется их попробовать! Когда вы спуститесь к Николаю?

— Святой Николай уже передал «барбариски», — ответил Пастух, — целый кулек, двадцать пять штук.

— Но вы же не отлучались… — удивилась Джума.

— Я спал, но… не спал. Мы, Пастухи, напоминаю вам, телки, имеем способность удаляться от себя же самих, и поэтому часть моего эфира дремала, другая же часть пообщалась с пастухом Николаем, которого я с трудом отыскал — совсем не в том месте, где он обычно пасет коров и где поблизости есть неиссякаемая емкость с напитком, возвышающим иной раз, как вы поняли, пастушеский разум до Божественного прозрения… Я обнаружил Николая в дороге. Он упорно идет…

— А куда он идет? — спросила Елена.

— Он сказал, что ищет обитель… — ответил Пастух. — Он идет по лесам и полям.

Пастух вынул из сумки кулек с леденцами, щипчики для колки проекционного сахара и, развернув часть конфет и надежно упрятав фантики в сумку, принялся с треском раскалывать «барбариски». Телки в порядке очереди получили по леденцу и не стали сразу глотать, но держали на языках, пока кусочки эти не растворились, оставив после себя приятную сладость.

— Скажите, Пастух, а Николай идет без одежды, в трусах? — спросила Танька-красава.

— Да, в трусах… босиком…

— А как же стадо его? Оно пасется само? — спросила Ромашка.

— Стадо идет за своим пастухом, — ответил Пастух. — Правда, не все стадо, но десять коров и бык — наиболее поверившие откровениям своего пастуха.

— А какую обитель он ищет? — спросила Джума.

— Он ищет обитель, где можно было бы исповедовать плоскость и свод со всем Божественным стадом, идущим по великим кругам, а также недосягаемые для понимания высшие сферы, откуда исходят воля Создателя и желание Намерения, в мертворожденных, иллюзорных умах образующие единое целое. Были такие обители в проекционном нигде, это были ущелья, как вы уже знаете — источники первородного света, но они заброшены и забыты с тех пор, как появилось первое слово, и поэтому поиски Николая закончатся неудачей, и я думаю, сделав круг, он вернется туда, откуда ушел. По существу — он ищет реальность в иллюзии.

— Пастух, — разумно сказала Елена, — но ведь в потусторонней среде есть много разных обителей, где наши призраки исповедуют истинную реальность, правда небесную, почему бы ему не обратиться туда?

— Ты, Елена, как и всегда, опережаешь меня: именно это я и посоветовал Николаю, но он ответил, что дважды уже потыкался в обитель небесную, но ему отказали: сказали, что со скотиной не пустят. Николай объяснял, что это полусущностная скотина, по положению вещей в общем пространстве мира стоящая значительно выше тех призраков, которые населяют иллюзию, но ему ответили: нет, со скотиной не пустят, какое бы место она ни занимала в общем порядке вещей… Другое дело стадо «проекций» — с ним пустят, если Николай приведет его за собой, да и то исповедовать разрешат только то, что когда-то установили в обители небесные Пастухи; к тому же придется еще и доказывать, что Николай реально святой, да и вообще объяснить, кто присудил ему это высокое звание…

— Вот глупость иллюзорного разума потусторонних теней: не понимать, что корова, пусть даже и полусущностная, может реально облагородить любую обитель, а святость присваивают не только на небе! — заявила светло-рыжая Сонька. — Ну и попал пастух Николай — просто тупик!

— Возмутительно! — сказала Рябинка.

— Просто немыслимо! — согласилась Ириска.

Вслед за ними несколько телок выразились по этому поводу даже более критично и грубо — тем языком, который не переводился в мычание, после чего, беззвездные и неопределенные, не склонные к размышлениям, тем более о происходящем в иллюзии, разбрелись снова по лугу заниматься насущным, возле Пастуха же остались лишь те, которые шли с ним с первых столбов, и, получив от его пастушеской доброты еще по отколку конфеты, разлеглись вокруг него на траве, терпеливо позволяя божьим коровкам садиться на свои телячьи носы, щекотать их и вспархивать с них.

— В проекционном нигде, — задумчиво произнес Пастух, — есть, конечно, области скопления теней, менталитет которых, как я уже говорил, почитает корову за высшее существо, и там Николая приютили бы вместе с его коровами и быком и дали бы исповедовать то, что он хочет, но в эти далекие области ему со стадом никак не добраться: в иллюзии — расстояния реальные, и сократить их, как это возможно в Божественной плоскости, не способен никто, а умозрительность этого действия в несуществующем мире уводит в лжесущностные пространства, обладающие довольно расплывчатыми, неясными очертаниями желаемого…

— Скажите, Пастух, — спросила Елена, стараясь не проглотить леденец, — а что исповедуют здесь, в Божественном стаде, парно- и непарнокопытные, а также жвачные и нежвачные?

— Вопрос довольно непрост, Елена, и я скажу тебе так: скотина на плоскости находится в абсолютной реальности и не испытывает нужды верить во что-то сверх того, что видит и ощущает вокруг, но исповедовать очевидное, разумеется, невозможно, и следовательно понятие, о котором ты спрашиваешь, относится к проекционной иллюзии, где много неочевидного и относительного и допускаются различные толкования загадочных смыслов, установленных Высшим законом и находящихся за гранью разумного понимания ваших потусторонних теней. Впрочем, есть в стаде тот самый бык Иллюзор, узаконенный странник двух плоскостей, который исповедует нечто похожее на неверие во все, — бык этот носит в своей голове такие тяжелые мысли, что ни мы, Пастухи, ни даже Хозяин не в силах оценить их с точки зрения реального понимания существенного, Божественного порядка вещей. Проекционный мир этот бык называет лишь относительно иллюзорным, нашу великую плоскость — возможно реальной и, не отрицая своей принадлежности к великому стаду, тем не менее считает, что мать его — не корова, а отец — вовсе не бык, полагая, что происхождение скотины как сущности не относится к зарождению ее в утробе Божественной особи, но имеет в своем начале замысел сил, которые управляют происхождением происхождения и по удаленности и недоступности понимания превосходят даже волю Создателя и желание Намерения… Вашу великую звездную Мать бык этот не видит на своде, из чего делает вывод, что отображение ее — лишь умозрительный символ в сознании быков и коров, которым нужно чему-нибудь поклоняться. Сияние света в белом ущелье он не признает первородным и называет вторичным, происшедшим из тьмы… В движении своем Иллюзор не подчиняется ни нам, Пастухам, ни даже Хозяину, и совершает свои круги по Божественной плоскости как восходяще, так и в обратном порядке, не отсчитывая столбов, перескакивая с круга на круг, и является той редкой скотиной, в отношении самостоятельности которой Хозяину был подан какой-то специальный знак — высшим разумом, из непостижимых для понимания сфер. Каждый раз, минуя нулевой столб, Иллюзор, пользуясь своей привилегией в отношении движения, из промежуточной плоскости забегает в небесную и, посмотрев одним глазом на происходящее там, заявляет, что ничего загадочного там нет, хотя все и устроено по-другому, но описать эту область невозможно мычанием и тем более теми условными звуками, которые использовала проекция Данте в потустороннем нигде, превратив неописуемый мир с помощью этих звуков в сказку для потусторонних теней. Разговоры с быком Иллюзором помрачают сознание любой особи стада, которая после общения с ним начинает путать абсолютное с относительным, реальное с иллюзорным и заражается манией поисков точки опоры в своей голове — а это прямая дорога в Загон… Но вам, телкам первого круга, не возбраняется при случае поговорить с Иллюзором, поскольку ваше понимание реальности невозможно испортить, как невозможно испортить что-то, чего еще нет или что пока еще не сложилось. Иллюзор — одинок, его часто можно встретить в долине, где все окружающее способствует размышлениям и спокойной пастьбе, и он с удовольствием общается с телками и бычками, не заражая их поисками точки опоры, но пробуждая в них интерес к неисчерпаемой глубине реального мира, до конца постигнуть которую не способны даже сущности высших кругов. В дальнейшем же, став коровами, держитесь от Иллюзора подальше.

55. Первородные проекции. Реликтовые свойства

— А мы, Пастух, обязательно повстречаем Иллюзора в долине? — спросила Джума.

— Это вероятно-возможно, — ответил Пастух, — говоря пониманием событий этого исключительного быка.

— Но если, Пастух, Иллюзор переходит с круга на круг даже в обратном порядке, то как же определяется возраст этой загадочной сущности? — спросила Танька-красава.

— Действительно, возраста у этой сущности нет, — ответил Пастух, — и бык Иллюзор может вам встретиться древним, как тур, или молодым, но разумным бычком, или обычным быком в полном расцвете своих Божественных сил. Мало того, у него нет двойников прошлого или будущего, и поэтому нахождение его на плоскости является единомоментным. Согласно преданию, Иллюзор входил в число тех самых быков, которые появились под сводом самыми первыми, вместе с одинокой коровой, еще до возникновения эфира, и поэтому бык этот знает о том, о чем не знает никто: что было в самом начале, когда еще не было такого понятия как смысл, которым впоследствии наполнили Божественную реальность мы, Пастухи, и великий разум Хозяина, разумеется, по воле Создателя и желанию Намерения. Но Иллюзор о своем появлении на плоскости упорно молчит, скотина же, заставшая с ним бессмысленность начала начал, давно уже стала звездами, а к звездам не обратишься…

— Пастух, — спросила Елена, — а может быть, эти смыслы — это та же иллюзия?

— Понятие иллюзии, Елена, — ответил Пастух, — применимо только к потустороннему миру и появилось из Божественных смыслов, искаженных проекционным, ущербным воображением ваших теней, которые в отсутствии воображения хоть и были также бесплотными, мертворожденными призраками, но обладали сущностным восприятием и не нуждались в играх своего вторичного разума, которые и породили иллюзию, извратив изначально правильный взгляд на реальный, установленный свыше порядок вещей.

— Но откуда, Пастух, взялись игры этого разума в головах мертворожденных теней? — спросила Джума.

— Игры эти, Джума, были запущены из недосягаемых сфер. Дело в том, что первые потусторонние тени скотины, едва задумавшись над великим смыслом всего, сразу же понимали бессмысленность существования в виде проекций и, охваченные чувством одиночества и тоски, которое, в отсутствии воображения, не допускало мыслей о прошлом и будущем, сбегали в свое сущностное начало — в реальную плоскость, под Божественный свод. Сбегая, они просто убивали себя, без сожаления расставаясь с проекционными ощущениями, но это не выглядело самоубийством как таковым, как это стало случаться намного позже, но было лишь актом ухода из бесплотности в плоть. Жертв было много, все старались сбежать, потусторонний мир почти пустовал, и тогда высший разум недосягаемых сфер запустил в головы этих несчастных созданий множество сказочных мифов о прошлом, а также фантазий о будущем, чтобы отвлечь ваши тени от мыслей о настоящем, и, таким образом, самоуничтожение уменьшилось, поголовье теней стало расти. Мало того, высший разум дал попробовать призракам тра́вы, кактусы и грибы, поглощение которых уводило сознание в лжесущностные пространства, где бесплотным теням открывались иллюзорные истины, породившие как раз исповедание чего-то абстрактного. Правда, в какой-то момент в потустороннем пространстве появились небесные Пастухи, которые принесли веру во что-то конкретное и реальное, наделив поголовье теней пусть и небесным, но осмысленным взглядом на окружающий мир. Кажется, что все это мало касается Божественной плоскости, но на самом-то деле глубина реальности такова, что без знания всего вышесказанного вам грозит так и остаться лишь скользящими своими копытами по великой поверхности. Если вам повезет и вы встретитесь с Иллюзором, бык этот, вполне вероятно, поделится с вами хоть частью того, о чем не знает никто, а именно тем самым моментом своего появления на свет, когда не было еще Пастухов и Хозяина и бессмысленность была точкой отсчета реального понимания порядка вещей. — И Пастух задымил давно приготовленной ковыльной козой, после чего божьи коровки повспархивали с цветков и носов разлегшихся телок и целый рой их унесся подальше от кисло-горького дыма. — Вообще, как я уже говорил, — продолжил Пастух, — вы можете самостоятельно побродить по долине, где вам, вероятно-возможно, повстречаются не только бык Иллюзор, но и другие реликтовые создания или, во всяком случае, их первородные свойства, которые появились на плоскости еще до рождения сущностей, обладающих ими.

— Пастух, — засопела Елена, — мне непонятно, как могут свойства возникнуть в пространстве прежде кого-то, кто обладает этими свойствами.

— Тебе непонятно это, Елена, — ответил Пастух, — поскольку остаточное проекционное мышление не дает заглянуть за границу разумного принципа понимания вещей и воспользоваться, выражаясь проекционно, Божественной логикой от обратного… На самом-то деле, к примеру, Великая тупизна появилась именно в этой долине и распространилась по плоскости, по отдельным ее участкам, задолго до появления на свет и утверждения себя в Божественном стаде великой Тупой Коровы. Скотина, идущая по кругам, и особенно гуляющая в долине, то и дело начинала испытывать вдруг благодатную тупизну, источником которой было, казалось, само пространство, правда, лишь на определенных участках, где все без исключения особи испытывали покой и блаженство пастьбы, не думая вообще ни о чем… Скотина не знала, да и не пыталась узнать, с чем связаны подобные состояния, и, только когда непостижимый разум Хозяина объявил, что в стаде теперь существует великая Тупая Корова, все поняли, откуда идет тупизна, хотя первоначальный источник ее никак не был связан с появлением Тупой Коровы. Похоже на это обстояло и с великим Вонючим Козлом. Великая вонь — ни с чем не сравнимого нежного запаха, — к которой так тянуло скотину, возникла на одном из лугов в этой самой долине и разошлась постепенно, подобно прозрачному облаку, над Божественной плоскостью, сдуваемая, правда, ветрами, но возникавшая снова и снова, и особи думали, что эту Великую вонь, принюхиваясь к которой они испытывали ни с чем не сравнимое наслаждение, посылает им разум недосягаемых сфер, пока не объявился воочию великий Вонючий Козел, занявший свое достойное место в Божественном стаде даже и без участия Хозяина, поскольку источник неповторимого запаха стал вроде бы очевиден. Надо еще сказать, что возникала в долине одна странная вещь: Пастухи вдруг принимались искать кого-то, хотя не знали кого, но чувствуя, что в стаде не хватает какой-то единицы скотины, и постепенно распространяли свои поиски на все круги и столбы, внимательно, десятки, если не сотни раз пересчитывая поголовье скота, и даже соотносили количество особей с количеством звезд на своде, после чего всегда получалось, что звезд на одну больше, чем Божественных сущностей. Скотина, зная об этом, тоже участвовала в поисках и этом подсчитывании и даже пересчитывала самое себя, подозревая, что какая-нибудь глупая телка первого круга, или туповатый бычок, или озорной жеребец ускользает от внимания целого стада, Пастухов и, мало того, Хозяина, который, недосчитываясь одной единицы, был в полном недоумении и сомневался в своем всевидящем взгляде на стадо, предполагая, что великий Создатель и непостижимое даже в мыслях Намерение ограничили его способность контролировать на плоскости и под сводом все, что есть, было и будет. Поиски, конечно, происходили не постоянно, но вспыхивали в стаде как-то спонтанно, все, вдруг взволновавшись, бросались искать, сами не зная кого, пока наконец две коровы не обнаружили в той бесплодной части поверхности, где происходило ваше движение на первых столбах, маленькую овечку, спрятавшуюся за тем самым зеркалом, в которое вы смотрелись, и не пригнали ее к Пастухам, сразу определившим, что эта овечка и есть та самая недостающая единица в Божественном стаде, причем появившаяся на плоскости только что, на своем первом столбе своего овечьего круга, хотя искали ее всем стадом уже давно, — так свойство теряться возникло до появления сущности, обладающей этим свойством, и в проекционной иллюзии это соответствует ожиданию кого-то, кого еще нет, но кто обязательно будет, особенно исходя из положения и количества звезд. Хозяин нарек эту овечку великой Заблудшей Овцой и объявил, что как только она будет теряться, так тут же не только мы, Пастухи, но и коровы, пасущиеся по одной, вне стад и гуртов, и не имеющие много забот, обязаны подключаться к поискам этой Божественной особи. Самостоятельные коровы посчитали для себя унизительной эту обязанность, возложенную на них высшим разумом, — искать какую-то там «задрипанную» овцу, и выразили свое недовольство Хозяину через Подслушивателя, после чего мудрый Хозяин, долго не думая, назвал эту сущность не только великой Заблудшей, но и Паршивой овцой, и этот факт, как ни странно, совершенно успокоил коров, они остались довольны, да и нам, Пастухам, полное имя этой особы показалось более естественным. Поиски отображений Заблудшей Овцы в проекционной иллюзии взяли на себя небесные Пастухи, которые занимаются заблудшими душами, правда, убрав приставку «паршивая», — и, таким образом, отображенные свойства и их иллюзорный источник полностью перешли под контроль наших небесных собратьев, хотя сам первородный реликт находится здесь, в Божественном стаде, и в первоначалии своем не имеет никакого отношения к заблудшей душе — понятию небесному.

56. Предпочтения

— Ну а сейчас, — и Пастух поднялся с поверхности, нацепил на себя сумку и бич, — я обязан проверить воловню, расположенную чуть в стороне от следующего столба: чисто ли там, есть ли вода и в достатке ли сена для коров и быков, выбравших местом знакомства эту воловню, — а затем в том самом коровнике, по существу — говорильне, где коровы беспрестанно мычат, обмениваясь чудовищным количеством сплетен, разживусь табаком, смешанным с душистым навозом, побеседую с Пастухами, приставленными к плантациям табака, и направлюсь к выходу из долины, где и буду вас ждать. Впрочем, те из вас, кто хочет просто пастись, могут пойти за мной и, пока я буду заниматься делами, наслаждаться травой, своими короткими снами и той беззаботностью, которая царит в любой точке долины.

Телки, окружавшие Пастуха, повставали одна за другой и, облагородив поверхность и пустив длинные струи, стали высказываться.

— Мы с Еленой, Пастух, — первой сказала Джума, — пойдем в сторону пустыни, к полосе ковыля, потому что Елена немного сбила копыто задней левой ноги, и, хотя она не хромает, копыто все же побаливает — возможно, на границе пустыни мы повстречаем верблюда по имени Нар, и эта уникальная сущность проекции великого Ибн Сины даст нам какой-то рецепт для излечения копыта.

— А я намереваюсь, Пастух, — сообщила Танька-красава, — пойти за вами к воловне, чтобы хоть издали посмотреть на входящих туда и выходящих оттуда быков, без которых мне стало так скучно, что в голове у меня возникают картины, о которых мне даже стыдно сказать проекционным звучанием… — И она добавила: — Му.

— Твое «Му», телка, слишком рано созрело, — ответил Пастух, — и я думаю, что даже смотреть на распаленных быков тебе возбраняется… От невозможности общения с быками — в силу своей телячьей пока что стати — ты можешь сойти с ума, переместиться, нарушив закон первого круга, в иллюзию в поисках наслаждения, и, таким образом, сущность твоя безвозвратно сотрется, так и не состоявшись. — И тут же добавил: — Лучше поищи тупизну: здесь, в долине, есть пара прекрасных лужков, пасясь на которых скотина не думает ни о чем и никакие капризные «Му» ее совершенно не беспокоят.

— В таком случае, Пастух, — ответила Танька-красава, — я пойду вместе с Джумой и Еленой к полосе ковыля. Возможно, мы отыщем верблюда, и он, как сущность великого Ибн Сины, найдет какое-то средство для обуздания моего нестерпимого «Му» — до того, конечно, момента, как стану полноценной коровой: насовсем лишаться своего личного «Му» я никак не хочу…

— Ты, красава, — ответил Пастух, — сама не зная того, сейчас несказанно меня удивила: общение верблюда и телки по поводу «Му» — это и есть тупизна, и ты успокоишься с глубокомысленным Наром без всякого особого средства — вот средство для всех подобных тебе, испытывающих раньше срока влечение к быкам, и за открытие это в сложной для пастуховского понимания области «Му» я награждаю тебя вплетением серебряной нити в твой хвост, прищепкой на ухо и ко всему, так и быть, угощу тебя «барбариской». Еще бы! Все телки теперь с капризами своего нестерпимого «Му» пойдут у меня прямиком обсуждать эту тему с верблюдом!

Открыв свою сумку, Пастух извлек из нее клубочек серебряной нити, прищепку и леденец и, вплетя телке нить в ее хвост и повесив на ухо прищепку, расколол леденец и положил желанный кусочек на высунутый коровий язык. Все телки, наблюдавшие это, пустили короткие струи, и щедрый, любящий своих подопечных Пастух пожертвовал и остаток конфеты и еще одну «барбариску» на всех…

— А я, — сказала Мария-Елизавета, — не хочу смотреть на быков и общаться с верблюдом, но хочу побывать в говорильне, чтобы послушать разные сплетни и подучиться реальному языку, и поэтому, минуя воловню, сразу пойду погружаться в атмосферу Божественного мычания, туда, где сейчас, возможно, находятся Катерина и Ида, по которым, надо сказать, я сильно скучаю.

— А я, — сказала Тонька-гадалка, — тоже немного сбила копыто, и оно тоже побаливает, только на задней правой ноге, но я пойду не к верблюду, а к изображению проекции Барбариски-Илоны-заступницы, поклонюсь этой страдающей за страдающих, и, возможно, образ ее, запечатленный на камне, поможет мне с копытом правой задней ноги.

— Изображения бесплотных проекций, телка, — ответил Пастух, — лечат только в потусторонней иллюзии, да и то только изображения тех из них, которым передают свою волшебную силу небесные Пастухи и которые почитаются в мертворожденном нигде за святых, здесь же, за этой картинкой проекционного призрака, стоит лишь простая корова, которая, не обладая никакими сверхсвойствами, никогда не занималась излечением копыт… Но поклониться Барбариске-Илоне-заступнице тебе все же следует, хотя бы ради того, чтобы выразить этим всеобщую скотскую солидарность. Так что желание твое я только приветствую, но исключи из него копыто своей правой задней ноги.

— Хорошо, Пастух, — согласилась Тонька-гадалка, — я пойду поклоняться и так, без всякого умысла, не думая о копыте…

Роза, Сонька и Анна решили идти вместе с Антониной-гадалкой — выказывать всеобщую скотскую солидарность и уважение к Барбариске-Илоне-заступнице, но, правда, прибавили, что торопиться не будут, поскольку попутно, следуя к знаменитому камню, будут искать на поверхности фантики от конфет. Марта призналась, что она настолько внимательно слушала Пастуха, всей своей сущностью стараясь вникнуть в глубокий, неисчерпаемый смысл реального положения вещей, что мозги ее как будто бы раскалились от желания упорядочить в голове все сообщенное Пастухом, и она нуждается в немедленном отдыхе своей головы и поэтому пойдет и отыщет лужайки, где царит великая, первородная тупизна, атмосфера которой, по словам Пастуха, позволяет просто жевать траву, не думая ни о чем. Беззвездные же и неопределенные телки, собравшиеся к тому моменту вокруг остальных, не выразили никакого желания искать что-то конкретное и всем скопом потянулись за Пастухом, косясь на розовых пони и голубых жеребцов, которые вновь объявились поблизости, не подавая, правда, никаких знаков к общению и держась все той же дружной, веселой стайкой обаятельного Оно.

Гурт, таким образом, разошелся в несколько направлений, и телки, отделившиеся от стада, поначалу боялись потеряться в пространстве в отсутствие дороги и поэтому устанавливали себя в настоящем таким образом, чтобы видеть своих призрачных двойников будущего и прошлого, но, проделав это несколько раз, успокоились и, впервые ощутив себя самостоятельными почти что коровами, уверенно направились туда, куда пожелали, выхватывая попутно пучки травы, морщась от садящихся им на носы божьих коровок и облагораживая поверхность.

Марта вскоре вышла на луг, где паслись две коровы и четыре быка — отрешенно, не обращая друг на друга никакого внимания, — и, почувствовав полное отсутствие мыслей в своей голове, которые как будто бы сразу испарились на этой поляне, Марта решила, что отыскала желаемое, и занялась просто тупым поглощением травы в окружении подобных себе, не заметивших, кажется, даже ее появления. Розе, Соньке и Анне посчастливилось каждой найти по фантику от конфеты, и к изображению на камне Барбариски-Илоны-заступницы, перед которым уже стояла Антонина-гадалка, проникаясь спокойствием и добротой, они подошли с фантиками в губах, не зная теперь, куда их девать: то ли отнести Пастуху, то ли положить в основание камня, как символ, указывающий на скромное во всех отношениях и безобидное пристрастие великой проекции… Думая над этим вопросом, телки стали причмокивать и жевать, и фантики как-то сами сжевались и проглотились, исчезнув в утробах, после чего телки, испытывая неловкость от этой своей оплошности, довольно долго стояли у камня, отдавая дань уважения Барбариске-Илоне-заступнице и мысленно прося извинения за съеденные по случайности фантики, а затем, сориентировавшись по двойникам прошлого и будущего, все четверо взяли направление к дороге, решив попутно отыскать еще фантиков, чтобы отдать Пастуху. Елена же, Джума и Танька-красава, выйдя к полосе ковыля и увидев за ней пустыню, двинулись по ковыльной тропинке вдоль однообразных, ровных песков, кое-где переходящих в барханы, высматривая хоть что-то живое на бесплодной темно-желтой поверхности, казавшейся телкам другим, хотя и реальным миром.

— Мне кажется, — задумчиво говорила Джума, вглядываясь в пространство пустыни, — что если куда-то идти и идти по этой пустыне, то выйдешь во что-то другое, правда, неизвестно во что, но в любом случае обнаружишь какие-то горизонты нового понимания…

— Но разве, Джума, мы не идем и идем с каждым столбом в глубину понимания? — отвечала Елена.

— Да, — соглашалась Джума, — конечно, идем, но с глубиной понимания мне хотелось бы также расширить и широту понимания…

— Давай, Джума, сначала станем коровами, — отвечала Елена, — как посоветовал тебе на первых столбах наш Пастух, а потом уже ты куда-то пойдешь и пойдешь — расширять широту понимания… Хотя, как мне кажется, ты мысленно ищешь чего-то абстрактного — там, за пустыней, лишь воображаемый мир…

— Я думаю, — вмешалась Танька-красава, — что плотью нашей отсюда не выйдешь, но если поднатужиться мысленно, то можно переместиться в иллюзию и остаться там навсегда в виде проекции, не имеющей сущности, поскольку за этот побег телячью сущность, конечно, высший разум сотрет…

— Ты, Танька, забыла, — отвечала Джума, — что у меня и Елены нет отражений в потустороннем нигде, и, сколько ни поднатуживайся, мы, например, все равно останемся здесь…

— Да, как-то безвыходно, — согласилась Танька-красава и, остановившись, сказала: — А вот и верблюд!

57. Разговор верблюда и телок

И действительно, неподалеку от телок, в песке, высилась какая-то взгорбленность, цветом своим сливающаяся с раскраской пустыни и не подающая никаких признаков жизни.

— Нар, — сказала Елена.

— Кто же еще! — ответила Танька-красава. — Эй, верблюд, просыпайся!

Верблюжья сущность тут же зашевелилась, задвигалась, тяжело поднялась, ссыпая с себя струи песка, и, причмокивая губами, уставилась на телок так удивленно, как будто увидела перед собой не коров, а что-то совсем другое… Затем произошла странная вещь: верблюд сорвался вдруг с места и унесся в пески, исчезнув из поля зрения телок и оставив их в полном недоумении. Но вскоре вновь появился, вытянул шею и, опять причмокивая губами, стал изучать пришельцев как какой-то абсурд, неожиданно возникший в его, верблюжьей, реальности. Кажется, ничего не поняв, он снова сорвался и, размахивая хвостом, побежал, правда уже не в пустыню, а вдоль полосы ковыля, сначала в ту сторону, откуда телки пришли, а затем, развернувшись, в обратную. На третьем заходе этого непонятного действия Джума крикнула: «Чок!» — и верблюд остановился как вкопанный.

— Значит, — сделала вывод Джума, — эта симпатичная мохнатая сущность понимает проекционный язык.

— Кхе! — кашлянул верблюд, ответив, видимо, таким образом на комплимент молодой коровы, а затем продолжил на языке, уже доступном для телок: — Конечно, я понимаю эти мертворожденные звуки и могу даже общаться с их помощью, правда, для обозначения чего-то употребляю понятия, соответствующие моему, верблюжьему взгляду на мир, которым не обладает никакая другая скотина в Божественной плоскости.

— А почему, верблюд, ты так задористо бегал? — спросила Джума.

— Я бегал от радости, — ответил верблюд: — увидел в пустыне сразу трех рыб…

— Мы что, похожи на рыб? — спросила Елена, не доверяя подслеповато-водянистому, проникновенному взгляду верблюжьих глаз, в которых отражалась какая-то скрытая, непонятная глубина отвлеченного понимания.

— Да, вы похожи на рыб, — ответил верблюд.

— Так я почему-то и думала… — призналась Елена.

— Вот интересно… — удивилась Джума. — А на кого же тогда похож табун лошадей, которые, если тебе известно о них, потерялись в пустыне?

— Да, мне известно об этих конях, они похожи на птиц, летающих над песками, — ответил верблюд.

— А на кого же тогда похожи птицы и рыбы? — спросила Елена.

— Птицы и рыбы похожи на лошадей и коров, — ответил верблюд.

— Может быть, уважаемый Нар, это тебе приснилось? — спросила Джума.

— Или, возможно, — предположила Елена, — ты — Художник с Большой дороги, обладающий иллюзорным воображением и забредший сюда в поисках вдохновения?

— Да нет, не приснилось, — невозмутимо ответил верблюд, — и я не Художник с Большой дороги, ищущий вдохновения, хотя у меня много друзей на этой дороге, которые ценят именно мой взгляд на окружающий мир и иногда специально приходят сюда, чтобы проникнуться этим взглядом… Но вы, телки первого круга, мало что знаете и не учитываете пока что оттенков зрения разной скотины, существующих на плоскости и под сводом, и поэтому домыслы ваши довольно прямы, если не сказать примитивны… Объясню вам — в отсутствие вашего Пастуха, который, впрочем, не объяснил бы вам этого, — порядок вещей, установленный в этих песках: там, над пустыней, в самой ее глубине, висят миражи, которые отображают одновременно две плоскости: небесную и нашу с вами, под сводом, и миражи эти чередуются бесконечно, перекрывая и сменяя друг друга и создавая зрительный хаос, наблюдая который мы, верблюды и верблюдицы, видим все то, что только возможно увидеть в этих двух плоскостях, хотя и не можем точно установить, чему принадлежит та или иная возникшая перед нами картина, мало того, мы путаем эти самые миражи и реальность… Отсюда — непонимание большей частью скотины нашего верблюжьего взгляда на мир из пустыни.

Тут телки задумались глубоко и надолго, потом пустили многозначительные длинные струи, которые на этот раз и впервые за пребывание на плоскости означили глубокомысленность телячьих раздумий, после чего Елена сделала следующий вывод:

— Что же, наверное, в миражах этих мы, коровы, похожи на рыб из плоскости неба — раз такие там есть, а кони — на птиц, принадлежащих, как говорил нам Пастух, именно небу, и поэтому Нар присваивает нашему внешнему виду значения небесные… Рыбы же с неба в свою очередь отображаются над пустыней в виде коров, а птицы — как кони, — думаю, взгляд этот неоспорим, достоин внимания и не нуждается в уточнении.

— Я тоже так думаю, — согласилась Джума. — Пустыня — загадка, и не зря наш Пастух говорил, что пастуховские понимание и власть теряются на границе этого мира в мире, тут, наверно, и высший разум Хозяина не очень-то разберется в оттенках верблюжьего, хотя и реального восприятия округи, так что будем считать, что мы столкнулись с еще одной тонкостью понимания установленного порядка вещей, и это для нас так же полезно, как и прохождение каждого очередного столба, на котором мы получаем о Божественной плоскости всё новые сведения.

— Вы, телки, обе, — ответил верблюд, обращаясь к Джуме и Елене, — очень умны, настолько умны, что хоть вы и похожи на рыб, а по сущности своей являетесь простыми коровами, но я думаю, что на самом-то деле обе вы — мудрые верблюдицы: коровьего образа и подобия рыб… Вижу у вас мушки на лбах — знаки подающего большие надежды ума и коровьей пытливости, я же, как сущность возрастом в бесконечно много кругов, пользующаяся в Божественном стаде определенным влиянием, буду просить вашего Пастуха через всеслышащего Подслушивателя, чтобы вас отличили также и желтой мушкой на лбу — знаком великой пустынной мудрости, награждения которым достойны только верблюды и, очень редко, такая скотина, как вы, — безоговорочно и сразу воспринявшая непостижимость нашего верблюжьего мира.

Тут Танька-красава, обделенная вниманием верблюда, должна была бы выразить свою зависть, но она даже не пустила струю, поскольку и так уже имела прищепку на ухе и блестящую нить, вплетенную в хвост, и по сравнению с этим всякие мушки на лбах были ей совершенно неинтересны. Так что она только порадовалась за своих подруг, выражая это подергиванием уха с прищепкой и покручиванием хвоста с серебряной нитью.

— А далеко ли идет пустыня? — спросила Джума.

— Она идет бесконечно, — ответил верблюд.

— А есть ли у пустыни покатость?

— Нет, покатости нет, все до плоскости плоско.

— А далеко ли до места, где Макар и телят не пас?

— По-нашему, по-верблюжьи, вы и стоите в начале этого места… вы и пришли из него… — ответил верблюд.

— Вот видишь, Джума, — сказала Елена, — насколько сложна пустыня: ты появилась оттуда, куда мечтала пойти…

— Да, но Пастух говорил, что там — воображаемый мир, — сказала Джума, — как это следует понимать?

— Я, телки, похожие на огромных рыб, — вмешался верблюд, — хоть и дремал на песке, но, признаюсь, что краем своего уха, улавливающего все звуки в пустыне, слышал ваш разговор о широте и глубине понимания Божественного порядка вещей и поэтому выражу свое отношение к этому… Если мы, телки, верблюды, мудрейшие из мудрейших существ, живущих на плоскости и под сводом, будем думать о расширении выделенного нам понимания пространства, то уйдем так далеко, что перестанем что-либо понимать, поскольку пески эти не имеют границ, а если же будем думать о глубине, то нам остается одно — до бесконечности зарываться в песок, и поэтому мы строго придерживаемся тех границ понимания реальности, которые назначены нам великим Создателем и могущественным Намерением из недосягаемых даже воображением, непостижимых, далеких сфер. И поэтому я всегда даю всей скотине совет: довольствоваться пониманием частичного непонимания и не искать горизонтов чрезмерного понимания, поскольку на самом-то деле это может привести к полному непониманию всего, и, как следствие, нам, верблюдам, говоря языком образного проекционного словоблудия, придется доказывать, что мы — совсем не верблюды, коровам — что они не коровы, да и вообще всей скотине — что она не скотина, а так, кое-что, нечто между землею и небом, пришедшее из тех мест, где этот самый Макар и телят не пас. Так что если вы появились здесь для того, чтобы расширить пределы своего коровьего видения, то поворачивайте назад — пустыня из-за своей бесконечности не место для этого; если же пришли углубить, то зарывайтесь в песок и думайте вместе со мной о великом.

58. Песни верблюда (Canto Ostinato)

— Мы, Нар, изначально пришли сюда совсем по другой причине, — сказала Джума. — Дело в том, что моя подруга Елена немного сбила копыто задней левой ноги, и мы подумали, что ты — как сущность знаменитого Ибн Сины — подберешь какое-то средство для излечения копыта.

— Этот лекарь потустороннего мира, — ответил верблюд, — действительно входит в число моих мертворожденных отображений, которые наделяют иллюзию Божественной мудростью, исходящей из верблюжьего существа, но миллионы различных лекарств, придуманных им для излечения болезней, годны лишь для бесплотных теней и даже копыту коровы, наделенной естественной плотью, не способны помочь. Выход один: подержать копыто в воде, вытекающей из неиссякаемого родника незнаний, который расположен в той местности, где мудрствующие сказочники-быки, в проекционном нигде обозначаемые философами, вытаптывают свои бесполезные, затейливые тропинки. Не знаю, знаете ли вы об этом месте на плоскости?..

— Мы, Нар, знаем об этом месте от нашего Пастуха и после соединения со своим стадом попросим его проводить нас туда, поскольку там нет будущего и прошлого и одни мы можем в этой области потеряться, — сказала Джума. — Во всяком случае, Нар, спасибо тебе за совет, но есть и еще причина, по которой мы разыскивали тебя, действительно мудрейшую личность, единственно которая, наверно, и может помочь нашей согуртнице, страдающей не болезнью, но возбуждением определенного рода, — наш Пастух посчитал, что общение с тобой лучшее средство для обуздания ее беспокойства…

— Какого же рода беспокойство тревожит вашу подругу?

— Ее одолевает нестерпимое «Му»… — сказала Елена.

— Что это означает: нестерпимое «Му»? — удивился верблюд. — Звук вроде бы скотский, коровий, но с проекционным оттенком. Определите мне смысл…

— Ну, в нас, коровах, на вид, по-твоему, рыбах, — сказала Джума, — существует влечение к быкам, которое не дает нашей подруге покоя…

— Так почему же она не удовлетворит это «Му»? Это же очень просто!

— Ну, по стати своей она не доросла еще до подобных отношений с быками, бык просто раздавит ее… — объяснила Елена.

— Да-а… — промямлил верблюд, причмокивая губами и оглядывая Таньку-красаву. — Пожалуй что так, хотя, возможно, и не раздавит… Насколько же сильно беспокоит тебя, телка в подобии рыбы, это реальное чувство?

— Настолько, — призналась Танька-красава, — что кажется, появись здесь хоть какой-то бычишка, я бы сама набросилась и раздавила его…

— А не передается ли тебе это чувство от твоих проекционных теней? — поинтересовался верблюд. — Не проникновение ли это иллюзии в твою реальную плоть?

— Нет, — уверенно сказала Танька-красава, — потому что я не вижу картин, исходящих из потустороннего мира, но в голове у меня то и дело возникают откровенные сцены с быками, в которых мне даже стыдно признаться, и сцены эти преследуют меня постоянно, просто сводят с ума…

— Тогда это чисто сущностное влечение, и это уже хорошо, поскольку констатирует тот важный факт, что особь твоя не переместилась мысленно в потустороннее никуда и находится всей своей сущностью в Божественном стаде, — сделал заключение верблюд. — Так что займемся исследованием твоего состояния с точки зрения реальности, не примешивая сюда возможное влияние иллюзии, и затем перейдем к обузданию этого самого «Му». Выясним для начала, нет ли у тебя разных недомоганий, которые могут способствовать твоей возбужденности в отношении быков. Скажи, не стоит ли у тебя звон в ушах?

— Нет, звона нет.

— А не болит ли у тебя голова?

— Нет, голова не болит.

— А нет ли у тебя затруднения в пускании струи?

— Нет, подобного затруднения у меня нет, и делаю я это постоянно, непроизвольно, бесчисленное количество раз.

— Как часто ты облагораживаешь поверхность?

— Как только мне этого пожелается.

— А не ощущаешь ли ты тягость в груди, в области сердца?

— Нет, такой тягости я не чувствую.

— А нету ли у тебя под хвостом ощущения жжения?

— Только тогда, когда меня донимают мысленные картины с быками…

— А ощущаешь ли ты одновременно с жжением слабость в ногах?

— Да, ощущаю.

— Не тошнит ли тебя после поедания травы?

— Нет, не тошнит.

— Не раздваивается ли у тебя в глазах окружающая реальность?

— Нет, не раздваивается.

— Что же, — сделал вывод верблюд, — в принципе ты здорова, и сейчас мы перейдем к следующему этапу: будем снижать твою лихорадочность и горячность по отношению к быкам. Я, правда, не имею опыта подобного рода с телками в образе рыб, но двух взбесившихся в этом смысле овечек первого круга, которые наскакивали на баранов как бешеные, молодую козу, распугавшую своим поведением всех козлов в пределе ее козьего видения, и двух жеребцов, чуть не спарившихся с ослихами, я довольно успешно остепенил и думаю, метод мой довольно универсален и подойдет и тебе. Раннее созревание скотины я лечу зарыванием ее плоти в песок, который будет оттягивать телесную возбужденность, удаляя из тела излишки этого неуемного «Му», а также разговорами на отвлеченные темы, которые будут уводить беспокойные мысли из твоей головы, умеряя твой пыл в отношении быков.

— Но не произойдет ли того, — жалобно спросила Танька-красава, — что это самое «Му» совершенно уйдет в песок, а мысли о спаривании развеются до такой степени, что к моменту готовности моей стати к общению с быками я окажусь холодна как рыба и никакому быку не буду нужна?

— Если такое произойдет, — невозмутимо ответил верблюд, — не отчаивайся, я обращусь к своему отражению, к Ибн Сине, и он передаст мне из ниоткуда, через какого-нибудь Пастуха, «воробьиный язык» либо очищенные орехи, а также на плоскости, как и в иллюзии, произрастает кое-где красный гулявник — это все не лекарства, но средства, они восстановят, в случае чего, угасшее «Му», о котором ты так печешься, снова до необходимой горячности. Итак, ложись на песок, и приступим.

Танька-красава покорно легла, а верблюд и две телки, как могли работая ногами и мордами, завалили ее тонким слоем песка, оставив свободной голову с торчащей на ухе прищепкой, которая то и дело подергивалась.

— Чувствуешь ли ты себя, телка, в этом песке как рыба в воде? — задал вопрос верблюд.

— Чувствую, — покорно ответила Танька-красава.

— Ну, что же, — продолжил верблюд, поуютнее устраивая свое мохнатое тело в песке, в непосредственной близости от зарытой коровы, — тогда перейдем к разговорам на отвлеченные темы. Проекционный язык, словоблудием своим путающий все Божественные понятия, для нашей беседы не подойдет, и поэтому я перехожу на верблюжий, чтобы точно выразить то основное, что хотел бы тебе сказать. Но опять же верблюжья речь будет тебе совсем непонятна, и поэтому я лучше спою — песни, на каком бы языке они ни были спеты, отражаются в сердце любой скотины, объединяя всех особей нашего великого стада в понимании всеобщего порядка вещей, установленного великим Создателем и непостижимым Намерением. Вот, слушай…

При первых же звуках верблюжьего пения Джума и Елена вздрогнули от испуга и пустили такие напорные струи, что песок от них зашипел, а у Таньки-красавы ухо с прищепкой задергалось как будто от тика, и все потому, что поющий голос верблюда представлял собою, оказывается, дикую смесь утробного рева быка, блеяние озлобленного чем-то козла, ржания безумной кобылы, мчащейся не зная куда, и, ко всему, мычания коровы, которую срочно требуется доить. Мало того, один и тот же короткий мотив повторился раз двадцать, навязывая телкам какую-то сложную мысль, которую они из уважения к Нару старались уловить своими сердцами, после чего, закончив эту однообразную верблюжью песнь, Нар дважды прокашлялся, смачно харкнул в сторону пустыни и задал Таньке-красаве вопрос:

— Думала ли ты, телка, сейчас об отвлеченных вещах, не связанных с «Му»?

— Я, — призналась Танька-красава, — не думала вообще ни о чем… — И тактично прибавила: — Я наслаждалась твоей неповторимой пустынной песней…

— Это уже хорошо, — сделал вывод верблюд. — Продолжим лечение!

Пропев песнь вторую, в звучание которой добавился еще хрип какого-то существа, удушаемого, возможно, ошейником или чем-то подобным, и повторив один и тот же мотив тоже раз двадцать, верблюд снова плюнул в пустыню и снова задал вопрос:

— Ну а теперь, телка, теперь что было в твоей голове?

— Теперь, — призналась Танька-красава, — у меня пошли абстрактные мысли о движении к чему-то великому, правда, не знаю к чему…

— Прекрасно! — обрадовался верблюд. — Думаю, что к мотиву о караване, подошедшем к колодцу в пустыне, ты полностью абстрагируешься от своего «Му» и хоть частично постигнешь это неизвестное пока что тебе и великое…

— Скажи, уважаемый Нар, а о чем был первый мотив, повторившийся так много раз? — спросила Джума.

— Эта песня была о подготовке к началу пути, — ответил верблюд.

— А вторая, только что спетая?

— Это было о самом начале пути.

— Скажи, уважаемый Нар, а о чем будет третья песня? — спросила Джума.

— Третья будет о продолжении пути, — невозмутимо ответил верблюд.

— Скажи, а до колодца еще далеко? — поинтересовалась Джума.

— Еще как минимум двадцать четыре песни, — ответил верблюд, и Танька-красава, услышав этот ответ, всей головой своей ушла в песок так, что над поверхностью осталась только прищепка.

— Тогда, — сказала Джума, — поскольку я и Елена контролируем свое «Му» и не нуждаемся в удалении его излишков из наших голов и тел, то мы, пожалуй, отправимся дальше, конечно удерживая в сердцах твои неповторимые песни.

Напомнив Таньке-красаве о встрече с гуртом на шестьдесят первом столбе — на что последняя отреагировала из-под песка подергиванием прищепкой, — две телки стали быстренько удаляться по ковыльной тропинке, которая вскоре вывела их снова в долину, и остановились для спокойного щипания травы уже там, где песня верблюда была совсем не слышна и близость пустыни не чувствовалась.

59. Эволюция

Наслаждаясь сочной, сладкой травой на небольшом, очень уютном лужке, окруженном маленькими деревьями с паутинными кронами, и потягивая воду из голубого, зеркального озерца, как будто специально здесь созданного для красоты окружающего пространства, телки отпыхивались от щекотки божьих коровок, которые то и дело садились им на носы, и вели следующий разговор.

— Какие милые и приятные, но все же докучливые создания… — говорила Елена про божьих коровок. — Возможно, согласно взгляду верблюда, в плоскости неба они похожи на бабочек… Знаешь, Джума, я иногда скучаю по бабочкам…

— Вообще, — отвечала Джума, заглатывая сочную зелень, — верблюд этот меня совершенно запутал, даже если учитывать то, что взгляд его на реальность находится за гранью разумного понимания вещей, которую мы с тобой во многих случаях уже перешли и смотрим на все уже почти как коровы, понимая несостоятельность еще оставшихся в нас следов проекционного мышления… Запутал, хотя, с другой стороны, я думаю, что не так уж этот верблюд был и неправ, когда говорил, что мы похожи на рыб… В проекции, например, я испытывала иногда странное чувство, что ниже пояса у меня не ноги, а какой-то плавник или хвост… Ну, может быть, и не хвост, а что-то такое, единое, чем можно воспользоваться при плавании… Проекция моя, кстати, плавала и ныряла как рыба, и ледяная вода горных озер ее не смущала. К тому же у нее были очень волосатые ноги, и если кое-что допустить, то возможно, раньше это была чешуя…

— Что ты имеешь в виду? Что допустить? — спрашивала Елена.

— Ну, может быть, этот верблюд видел нас как-нибудь… в эволюции? А у твоей проекции были волосатые ноги? Ты чувствовала ниже пояса плавник или что-то такое?

— Нет, Джума, в проекции ноги у меня были чистые, белые, без волос. Правда, действительно, хвост позади себя я иногда искала, хотя и не чувствовала его… Ты не поверишь, но я смотрелась иногда из-за этого в зеркало, проверяя отсутствие хвоста…

— Вот я и имею в виду, что, возможно, мы выползли из воды, и Нар видит отображения нас, прошлых, из далекого будущего, где мы с тобой действительно были рыбами…

— Ты забыла, Джума, что в реальности нет эволюции и появились как есть сразу двенадцать быков и одна корова, — сказала Елена. — Да и вообще, эта самая эволюция наверняка несуществующее искаженное, которое ты вычитала из книг, причем понятие это касается только проекционной иллюзии и наверняка придумано Химерой номер один, то есть козлом с бородой, чтобы запутать весь установленный свыше порядок вещей, причем хорошо, что мы сейчас находимся не в светлом ущелье, поскольку от этого звука, я думаю, затряслась бы поверхность и обрушались скалы…

— Ну, тогда, может быть, эволюция совершается в области неба и верблюды как раз и видят ее, наблюдая небесные миражи? — предположила Джума.

— Тебе, Джума, должно быть прекрасно известно, что никакой эволюции в плоскости неба не существует, там все установлено свыше и изначально и ничего не меняется — даже я знаю об этом.

— Нет, Елена, это не факт, а лишь мысли, рожденные как просветленным, но так же и смутным сознанием проекционных теней…

— Область эта, — сказала Елена, — нас не должна волновать — так говорил наш Пастух, и я ему верю больше, чем кому-либо, встретившемуся нам до сих пор. Примем одно: в плоскости неба есть рыбы, и, с точки зрения верблюда, мы похожи на них…

— Вот глупые телки! Верят верблюду! — услышали Джума и Елена проекционную речь и, оторвавшись от щипания травы, с удивлением увидели вышедшего на луг молодого бычка какой-то пестрой окраски, включающей в себя, кажется, все цвета и оттенки скотины, которые встречались до сих пор телкам в Божественном стаде. Бычок этот на вид был возрастом не более первого круга, и поэтому Джума сорвалась с места, как козочка, подбежала к нему, толкнула боком и задористо промычала:

— Здорово, бык! Ты чего такой пестрый?! Как будто в заплатках!

— Здорово, корова, — сдержанно ответил бычок. — Пестрость моя — это оттенки моего существа, а также иллюзия в твоей голове, на самом-то деле я — черно-белый, но в глазах у скотины я постоянно преображаюсь.

— Ты случайно не рыба, преобразившаяся в наших глазах? — спросила Елена.

— Вы, как я понимаю, были на границе пустыни, — ответил бычок, — и верблюд вам внушил, что вы похожи на рыб, а ум ваш соответствует мудрости верблюдиц?

— Откуда ты это знаешь? — удивилась Елена.

— Ну, вы не первые телки, попавшие на этот лужок после общения с верблюдом — я тут обычно неподалеку пасусь и бесконечное количество раз видел скотину, озадаченную особенностью верблюжьего взгляда на мир.

— А сам-то ты общался с этим верблюдом? — спросила Джума.

— Да, он, бывает, забегает сюда, на этот лужок, чтобы убедиться в существовании рядом стоящего, такого же реального мира, и, как правило, видит во мне верблюда, а когда я доказываю ему, что я не верблюд, он плюется в меня и уходит в свои пески. Он живет миражами, пустыней, плохо воспринимает реальность…

— Ты сказал, что это случается раз от разу, но на вид ты — бычок первого круга, — определила Елена.

— Я, телки, на самом-то деле прошел бесконечно много кругов, но в глазах у скотины, повстречавшей меня, возраст мой постоянно меняется, и сейчас я для вас действительно на первом кругу….

— Ты случайно не бык по имени Иллюзор, о котором мы наслышаны от своего Пастуха? — предположила Джума.

— Да, я тот самый бык Иллюзор.

— В таком случае нам повезло! — обрадовалась Елена. — Мы — Джума и Елена, определенные и помнящие себя особи, и наш Пастух говорил, что ты, Иллюзор, пробуждаешь в таких, как мы, неопытных телках, интерес к неисчерпаемой глубине реального мира, но, как видишь, у нас уже есть мушки на лбах — знаки подающего большие надежды ума и коровьей пытливости, и поэтому пробуждать интерес в нас не нужно, но не мог бы ты углубить этот наш интерес?

— В какую же область, Джума и Елена, вы хотели бы его углубить?

— Ну, например, наш Пастух говорил, — сказала Джума, — что ты забегаешь в небесную плоскость и видишь происходящее там, которое невозможно выразить даже мычанием, но вырази хотя бы одно: не происходит ли в этой области нечто подобное эволюции, то есть постепенное изменение чего-то и превращения во что-то? — спросила Джума.

— Ты, телка, случайно не побывала ли где-то и не заразилась там чем-то? — спросил Иллюзор и подозрительно покосился на телку. — Вопрос твой слишком абстрактен и отдает несуществующим искаженным.

— Нет, Иллюзор, что ты! — сказала Елена. — Мы обе потеряли свои единственные проекции и не имеем возможности перемещаться в иллюзию! Просто после разговора с верблюдом мы вспоминали, что наши не существующие уже теперь отражения чувствовали и даже искали на своих бесплотных телах хвосты, мало того, тень Джумы ощущала на своих потусторонних ногах… чешую, и вот мы подумали, что существует, возможно, цепочка каких-то Божественных превращений и совершается она в плоскости неба…

— Цепочка, телки, это логическое понятие, выдуманное Химерой номер один, то есть козлом с бородой, которого вам уже наверняка показали, и я называю все им придуманное логикой колеса — за что козел и засажен в вечную изоляцию, в области неба же никакой умозрительной логики нет, ничего одного, исходящего из другого, в небе не существует… Из интересного вам я видел там чисто зрительные, бесплотные отображения или отражения чего-то, имеющие разные причудливые, самые странные формы — поэтому Нар, очевидно, и видит в вас рыб, — но также и в основном там плавают, перемещаются плавно, говоря потусторонними звуками, сгустки субстанции, в проекционной иллюзии обозначаемые душой, которой не обладает Божественная скотина, и сгустки эти, имеющие несомненную связь с проекционной иллюзией, не поддаются описанию ни на каком языке, поэтому более того, что я сказал вам сейчас, я выразить не могу… К тому же я забегаю в небесную плоскость совсем ненадолго, из общей картины происходящего там ухватываю лишь какие-то части, и ко всему взгляд мой на эту Божественную реальность всего лишь относительно иллюзорен…

— Скажи, Иллюзор, а ты видел там рай? — не удержалась и спросила Джума.

— Загадочной мифологии, присущей проекционным воззрениям на этот удивительный мир, я там не видел ни разу, с этим — к великому Данте; я лично не путешествовал там, как он, поскольку не получал на это одобрения высшего разума. — И, подумав, добавил: — Да и зачем вам об этом знать, если вы живете под сводом и небесная плоскость не имеет к вам отношения? Вернитесь в реальность, не дело коров — думать о недосягаемом небе.

— А почему, Иллюзор, наш Пастух называет тебя странником двух плоскостей? — спросила Джума.

— Я появился как бык и как сущность сразу в двух плоскостях: в потусторонней иллюзии и под сводом — и существую в раздвоенности.

— А почему ты считаешь проекционный мир лишь относительно иллюзорным? — спросила Елена.

— Я появился в том мире еще до того, как тени первых существ Божественной плоскости отобразились в проекционном нигде, и видел там эти самые реальные небесные сгустки, которые сразу исчезли после появления теней, и, соответственно, делаю вывод, что основа иллюзии — это реальность, которой она лишилась в какой-то момент.

— А почему ты считаешь нашу плоскость лишь возможно реальной?

— До появления Божественных Пастухов, — ответил бык Иллюзор, — на этой поверхности и под сводом не было никакого реального смысла, и мы, двенадцать быков и одна корова, скитались по ней как по какой-то иллюзии, которая, получается, и явилась основой реальности, впоследствии созданной с помощью Пастухов, наполнивших смыслом эту корову, родившую в свою очередь уже множество смыслов.

60. Чужие на земле

— Да, Иллюзор, — призналась Елена, — мысли твои действительно тяжелы, как предупреждал нас Пастух, но они углубляют наш интерес к познанию реальности… Скажи, а почему ты считаешь, что мать твоя не корова, а отец вовсе не бык?

— Я, телки, появился на плоскости еще до того, как первая из коров принесла сущностное потомство, то есть еще до того, как первый бык взобрался на эту корову.

— Ну, может быть, вас всех произвела на свет наша великая звездная Мать, которую ты не видишь на своде? — предположила Джума.

— Когда мы, первородные сущности, появились в пространстве, на своде не было вообще ничего, даже звезд, не говоря уж о какой-то корове — умозрительном символе, созданном воображением скотины и Пастухов.

— Тогда, возможно, — продолжала Джума, — вы появились из первородного света в ущелье?

— Мы, телка, наделенная действительно необыкновенной пытливостью, и правда появились в ущелье и разошлись из него по Божественной плоскости, но в этой щели, когда мы впервые ощутили себя, было темным-темно, и мы — телка и двенадцать бычков, — как слепые бараны, едва нашли из этой ужасающей тьмы выход на свет, — ответил бык Иллюзор и продолжил: — В проекционной же плоскости я обнаружил себя теленком в горах и тоже в ущелье, правда, светлом настолько, что свет этот меня ослеплял, и я, опять же подобно слепому барану, едва выбрался в тьму, окутавшую в этот момент горы вокруг, и сразу увидел огромное количество звезд, с рассветом исчезнувших. Ощущая себя сразу в двух плоскостях, мне трудно было понять, где я все-таки есть и где меня нет, и чувство это не покидает меня до сих пор. В потустороннем нигде полусущностная скотина считает, что я — иллюзорно-реален, здесь же, на плоскости, все особи нашего великого стада относят меня к реальной иллюзии…

— Может быть, ты вовсе не бык? — предположила Елена.

— Такое вероятно возможно, как и то, что вы — не коровы.

— Да, мысли тяжелые, — согласилась Джума, и я теперь понимаю, почему после общения с тобой скотина начинает искать точку опоры в своей голове…

— Да, разум скотины конечно же помрачается, — сказал Иллюзор, — стоит мне только начать говорить о своем взгляде на мир, и поэтому я веду разговоры по поводу этого только с телками и бычками первых кругов, в головах у которых еще не сложился общепринятый, скотский взгляд на установленный порядок вещей.

— А каков же твой взгляд на этот порядок? — спросила Елена. — Наш Пастух говорил, что ты исповедуешь нечто похожее на неверие во все и что ты полагаешь, что происхождение всего исходит из замысла сил, по удаленности и недоступности понимания превосходящих даже волю Создателя и желание Намерения, и управляют эти неизвестные силы происхождением того, что порождает потом саму возможность происхождения…

— Ваш Пастух относительно прав… Мы, сущности, появляемся из небытия вроде бы по воле Создателя и желанию Намерения, но образы их слишком абстрактны, а разум совершенно непостижим и находится в области недосягаемых даже для воображения сфер. Но любая конкретность также относительна и пространна и зависит от той точки взгляда, с которой на нее посмотреть. Но существует понятие, обладающее конкретностью, на которое нельзя посмотреть: это пространство, захватывающее все плоскости, сферы, объемы и все что ни есть, заполненное, а также не заполненное эфиром. Взгляд мой таков, что небытие — это и есть пространство, которое и порождает скотину благодаря своим реликтовым свойствам: желанию и воле, которые существуют независимо от тех, кто их изъявляет.

— Ты хочешь сказать, Иллюзор, — спросила Елена, — что желание и воля появились еще до того, как кто-то впервые чего-нибудь пожелал?

— Да, я думаю, что, подобно тому как, например, Великая тупизна существовала на плоскости еще до появления великой Тупой Коровы, так и желание с волей лишь соотносятся с Создателем и Намерением, но изначальное происхождение скотины не зависит от этого абстрактного разума и тем более от зарождения ее в утробе Божественной особи, но имеет в своем начале замысел пространственных свойств, которые и управляют происхождением происхождения.

Тут телки переглянулись, попытались что-то ответить или промычать, но вместо этого пустили такие долгие струи, что Иллюзору подобная глубокомысленность показалась слишком уж затяжной, и он отвернулся от телок и начал щипать траву.

— Значит, мы рождены пространством, — сделала в итоге вывод Джума.

— Нет, — не согласилась Елена, — точнее будет сказать, что мы рождены коровами и с одобрения Создателя и Намерения, но по великому замыслу всеобъемлющего пространства, на которое нельзя посмотреть, поскольку оно везде и повсюду.

— Значит, мы повсюду чужие, — сказала Джума, — и просто занесены великим пространством в разные плоскости, по существу иллюзорно-реальные или наоборот. — И призналась: — Кажется, я даже слишком углубила свой интерес к происхождению реальности…

— Возможно, Джума, — сказала Елена, — это и является избыточным пониманием всего, от которого предостерег нас верблюд, советуя довольствоваться частичным непониманием установленного порядка вещей…

— В пространстве, — сказал Иллюзор, оторвавшись от поглощения травы, — вы — не чужие, и сгустки вашей субстанции, проекционно называемые душой, постоянно и вечно находятся в том месте и в таком состоянии, о котором мечтает эта душа, не имеющая и малейшего отношения к реальности и скотине, но, если желаете, я могу приблизительно обозначить положение ваших субстанций в области недосягаемых сфер и объемов, находящихся за гранью понимания Божественных Пастухов и Хозяина, поскольку последние не обладают и долей той интуиции, которая присуща любому скотскому существу.

— Ты хочешь сказать, Иллюзор, что проницательность Божественных Пастухов, на деле почти волшебная, и непостижимый разум Хозяина по силе своей уступают шестому чувству скотины? — спросила Елена.

— Даже мертворожденные, бесплотные призраки, телки, — сказал Иллюзор, — в этом смысле значительно превосходят эти порождения Божественного эфира и, обладая чувством под номером шесть, не так уж и редко пользуются своей интуицией, угадывая невидимое для них, но рядом стоящее. И ко всему, углубляя ваш интерес к познанию порядка вещей, скажу, что великие особи высших кругов нашего стада обладают не только шестым, но и седьмым и даже восьмым чувствами восприятия реальности, которые превышают возможности интуиции и уходят в пространство именно непостижимых объемов и сфер.

— Давай, Иллюзор, — попросила Елена, — спустимся ниже: где, по положению в пространстве, находится сгусток моей субстанции?

— Тут, Елена, все просто и иллюзорно-реально: сгусток твой в форме прозрачной проекции расположился на какой-то далекой планете, покрытой только белым песком, и сидит в одиночестве за белым столом, стоящим на этом песке, под большим зеленым зонтом, который закрывает его от палящих лучей нависающего над планетой светила, и маленькими глотками пьет что-то горящее синее из затейливой рюмки, наслаждаясь бесконечным, нескончаемым одиночеством, и положение этой твоей субстанции — вечно, Елена.

— Это горящее синее — любимый коктейль моей исчезнувшей тени! Отображение мое в иллюзии, которого теперь уже нет, так именно и хотело сидеть где-нибудь на другой планете, за белым столом, под большим зеленым зонтом, и вечно пить свой коктейль, но главное — в одиночестве, которое длилось бы бесконечно! Я удивляюсь: твоя интуиция, Иллюзор, проникла в мою мечту!

— Нет, — сказал Иллюзор, — это проникло восьмое чувство, которое я обрел в возрасте бесконечно много кругов и которое невозможно выразить проекционными звуками и даже мычанием.

— Скажи, Иллюзор, — не утерпела Джума, — а сгусток моей субстанции тоже имеет форму проекции?

— Твой сгусток, Джума, — сказал Иллюзор, — пока еще не оформлен в какую-то определенную форму, поскольку находится до сих пор в плоскости неба, где, плавая, ищет субстанцию какого-то огненного коня, чтобы соединиться с ней в неразделенное нечто и унестись в далекие сферы, но это — в будущем, определять которое способны девятым чувством только первородные сущности, появившиеся на плоскости одновременно со мной и давно ставшие молчаливыми звездами, не вступающими в контакт со скотиной.

— А сгусток мой уже прошел взвешивание в промежуточной плоскости? — наивно поинтересовалась Джума.

— Прошел, раз его пропустили в небесную область…

— Ну, — сказала Джума, — я знаю, что это за огненный конь… Пусть субстанции ищут друг друга, найдут, а потом где-нибудь да устроятся вместе…

— Возможно, иллюзорно-реально, — сказал Иллюзор, — ты в форме проекции будешь лежать в горном ручье, и вода будет бесконечно тебя омывать, а конь будет стоять на камнях на коленях и бесконечно смотреть на тебя, но где это место, я определить не могу: я не звезда, и девятое чувство мне недоступно…

И это было последнее, что произнес Иллюзор проекционными звуками, после чего он вдруг замычал, как истинный бык, и телки, от испуга шарахнувшись от него, увидели вдруг, что собеседник стал увеличиваться в размерах, на их глазах преобразился в бычью сущность довольно грозного вида, причем не пестрой, а черно-белой окраски, и, развернувшись, стал удаляться, похлестывая себя хвостом по бокам и, кажется, забыв про телок совсем, как будто и не разговаривал с ними.

— Какое-то волшебство, — сказала Джума, — которого, как объяснял нам Пастух, на плоскости нет…

— А что, собственно, произошло такого волшебного? — спросила Елена.

— Ну, превращение бычка в быка и изменение окраски…

— Я думаю, — сказала Елена, — что мы увидели это взглядом, не выходящим за грань разумного понимания вещей, который не применим для реальности, поскольку проекционен и иллюзорен… Скорее всего, Иллюзор просто переместился с первого круга на какой-нибудь пятый или девятый, и мы оказались свидетелями перехода с круга на круг этого уникального существа, обладающего неизмеримо глубоким пониманием происхождения окружающей нас реальности.

— Согласна, — сказала Джума. — Но я, пожалуй, с удовольствием покину сейчас эту, как говорил наш Пастух, область более глубокого понимания реальности, поскольку телячье мое существо насытилось такими глубинами, что я, очевидно, буду обдумывать их до самого нулевого столба… Хотя, став полноценной коровой, я обязательно вернусь в эту область, чтобы уточнить для себя кое-какие детали.

— А я, — сказала Елена, — решила, что впереди, в моем прошлом, когда мне выделят стойло для спокойного созерцания, буду в первую очередь размышлять о тех самых сгустках субстанции, которые существовали в потусторонней иллюзии еще до появления наших теней…

— Как ты, Елена, считаешь, — спросила Джума, — мы выйдем по этой узкоколейной тропинке, как выразился бы наш Пастух, к соединению с главным путем, к тому полустанку, где ожидает нас наше любимое стадо?

— Да, думаю, выйдем, — сказала Елена. — Поплыли.

Две телки втянули в себя воды из симпатичного озерца, ухватили травы из-под ног и, жуя на ходу, быстро двинулись по тропинке вперед, чувствуя, что уже соскучились по согуртницам, своему Пастуху, Иде и Катерине.

Конец третьей части.

Часть четвертая

Погружение в реальность

61. Впечатления

Елена и Джумагуль издалека, с пригорка, увидели дорогу и стадо — впервые со стороны — и были удивлены странным эффектом: казалось, что к назначенному столбу стягиваются не коровы, а какие-то черные плоские силуэты, вырезанные из бумаги и являющие собой лишь символы чего-то живого, как в театре теней или на стенде проекционного тира. Но, спустившись с холма, они уже различили всю разномастность гурта и обнаружили, что телки значительно повзрослели на вид и выглядят почти что коровами, по стати своей приблизившись к Катерине и Иде; рога у многих были уже достойны внимания, хвосты выросли вдвое, взгляд поумнел, и от взрослых коров все отличались только не раздавшейся плотью и отсутствием вымени. «Ну и коровы вы стали!.. Вас не узнать!..» — сказала Джума и в ответ услышала что-то похожее, после чего телки стали делиться увиденным и услышанным.

Марта первой сообщила о своих впечатлениях и рассказала, что, побывав на лугах тупизны, следующих, как оказалось, один за другим и разделенных только кустарником, обнаружила там очень много разномастных быков, молчаливых, не агрессивных и таких умных на вид, что она поначалу приняла многих из них за Федора и за Льва, которые приплелись на эти луга с известной телкам Большой дороги Художников, чтобы отвлечься от назойливых мыслей и пожевать спокойно траву, не думая ни о чем, но потом все же сообразила, что так много Львов и Федоров в реальности быть не должно, и все быки эти имеют просто внешнюю схожесть с последними… После чего она, Марта, познакомилась с пегой особью возрастом в восемь кругов, которая оказалась великой Тупой Коровой, довольно часто посещающей эту область долины, где она заряжается дополнительной реликтовой тупизной, чтобы лишний раз обезопасить себя от желания побывать в потустороннем нигде, которое она очень не любит, поскольку сущность ее имеет в мертворожденной иллюзии отрицательный смысл, и даже собственные отображения ее стараются изгнать из себя это бесценное скотское качество, то и дело повторяя себе: «Что-то я совсем отупела, мыслей нет, веду себя как тупая корова… Ну-ка, настройся и думай!..» Марта сказала, что более умного и мыслящего реально создания на плоскости еще не встречала, и они долго вместе паслись, молча и не думая ни о чем, а потом уловили какую-то резкую, но приятную вонь, и Тупая Корова повела Марту по этому запаху, чтобы познакомить ее с великим Вонючим Козлом, который наверняка пасется где-то поблизости и всей своей сущностью не то что не любит, но даже ненавидит иллюзию, где отображения его ненавидят сами себя… Но вонь сдуло неожиданным ветром и поэтому Козла они не нашли, и Тупая Корова отправилась к очередному столбу своего высшего круга, чтобы продолжить движение, а Марта, установившись в пространстве по двойникам будущего и прошлого, взяла точное направление и прямиком попала сюда.

Танька-красава стала рассказывать, как на обратном пути из пустыни тоже наткнулась Великую вонь, но наслаждаться этим Божественным запахом ей не дала уже известная всем Фигули́на, которая щипала неподалеку траву и, уловив этот появившейся запах, обругала Божественное пространство «скотской вонючей реальностью», упомянула Козла, назвав его «вредной вонючкой», а саму Таньку-красаву сравнила с «глупым животным, падким на всякие тухлости» и — без шансов стать полноценной, опрятной скотиной, если она, телка, тотчас же не поменяет место пастьбы… Смутившись, Танька-красава поплелась за этой странной коровой, которая, выйдя из области Божественной вони, долго еще искала приемлемый луг для умиротворенной пастьбы, причем постоянно принюхиваясь, и, наконец, выбрав лужайку и обратив внимание на телку, плетущуюся за ней, строго сказала: «Будем пастись вот здесь…» Танька-красава, изображая покорность, захрустела травой, и когда вдруг почувствовала, что сейчас пустит струю, быстро убежала в кусты, там пустила струю, а заодно и облагородила Божественную поверхность, после чего, вернувшись на луг, удостоилась похвалы Фигулины: «Вижу, — сказала корова, — из тебя выйдет корова, достойная моего уважения…» Этот снисходительный тон дал Таньке-красаве возможность завязать разговор и рассказать Фигулине о том, что она только что освобождалась от своего излишнего «Му» под руководством мудрого Нара и что теперь совершенно равнодушна к быкам: ей что быки есть, что быков нет, но лучше бы их не было и совсем!.. Услышав все это, Фигули́на пришла просто в восторг, сто раз похвалила за этот поступок, дала очень много полезных советов в отношении поведения скотины на плоскости, обругала быков, научив телку делать это еще и мычаньем, записала Таньку-красаву навечно в свои подруги и в итоге пообещала, что обязательно через знакомого Гуртоправа достанет ей в проекционном нигде качественные трусы…

После «трусов», тоже желая высказаться и перебив Таньку-красаву, в разговор вступили беззвездные и неопределенные особи, которые, как оказалось, пока Пастух занимался своими делами, ткнулись было в воловню, но коровы прогнали их, и они всем скопом, за исключением Овсянки и Стрекозы, которые стали просто пастись, пошли в говорильню за Марией-Елизаветой и настолько прониклись там Божественным языком в окружении болтливых взрослых коров, что теперь изъяснялись не только проекционными звуками, но и мычаньем, которое, правда, у них было такое, что вся эта смесь не была понятна ни Иде и Катерине, ни слушавшим телкам, ни самим говорящим… Последнее, впрочем, не относилось к Марии-Елизавете, которая довольно сносно научилась мычать и на коровьем строила даже длинные фразы, почти не употребляя мертворожденных созвучий.

Молчали во всем этом образовавшемся гомоне только Роза, Сонька, Антонина-гадалка и Анна, поскольку все четверо держали на языках фантики от конфет и опасались, что, начав говорить, снова упустят эти фантики до подхода своего Пастуха, который уже приближался к гурту по дороге от табачных плантаций, видных отсюда.

Джума и Елена, пока Пастух подходил, рассказали про быка Иллюзора, а вернее, про то, что сообщил им этот загадочный бык, существующий в двух плоскостях: что любая скотская сущность обладает, оказывается, Божественной интуицией, которая, как оказывается, совершенно ничтожна у Пастухов и даже Хозяина, что скотина высших кругов ощущает реальность даже большими, чем интуиция, чувствами: седьмым и восьмым, а у звезд имеется даже девятое, — и как могли объяснили еще про сгустки субстанции исчезнувших из потустороннего мира проекционных теней, а также упомянули о том, что сгустки эти существуют не только в плоскости неба, но и в других, недосягаемых даже воображением объемах и сферах — чем исключительно заинтересовали всех телок и даже Катерину и Иду, которые посетовали на то, что им лично не повезло встретиться с Иллюзором на своем первом кругу, а теперь уже поздно, поскольку от встречи с ним существует опасность потерять точку опоры в своей голове и оказаться в местах исправления…

Тут подошел Пастух и, послушав немного про «сгустки субстанции», снял с языков телок фантики от конфет, разгладил, сложил пополам и спрятал их в сумку, после чего все четыре коровы, молчавшие до сих пор, незамедлительно включились в обмен новостями, наперебой рассказав, что фантики эти помогла найти им в траве сама Барбариска-Илона-заступница, которую они повстречали в долине, возвращаясь от камня с изображением ее знаменитой проекции, и что на самом-то деле эта страдающая за страдающих выглядит не какой-то убогой коровой, которая только и делает, что страдает, но, напротив, очень веселой, раскованной, доброй, разговорчивой и приветливой, пахнущей «барбарисками» особью, не имеющей, кажется, ничего общего с мрачным рисунком, обозначающим ее иллюзорную тень; и, ко всему, Антонина-гадалка добавила, что копыто ее правой задней ноги после общения с этой коровой совершенно прошло… Четверо эти так бы и тараторили, если бы Пастух не положил на язык каждой из них награду за фантики — отколки конфеты, которые коровы не захотели сразу глотать, чтобы продлить удовольствие, и поэтому замолчали, предоставив возможность высказываться дальше другим.

— Меня и Елену, Пастух, — сообщила Джума, используя наступившую паузу, — верблюд сравнил с мудрыми верблюдицами и пообещал нам желтые мушки на лбы…

— Подслушиватель, Джума, уже сообщил мне об этом, — ответил Пастух, — но желтые мушки есть в коробочке только у одного Пастуха, который по воле Хозяина иногда, очень редко, перемещает свое эфирное тело в пустыню, чтобы сочесть верблюжье поголовье, проверить, есть ли вода в колодце, к которому бесконечно по своему кругу идет караван, наградить наиболее выдающихся особей этими желтыми мушками, а также украсить достойно нескольких верблюдиц для участия в карнавальной процессии и отвести их на Тракт, поскольку этим парнокопытным тоже не чуждо желание покрасоваться перед всем стадом своими горбами, своим уникальным для плоскости телосложением, да и вообще смачно и мудро поплевать на окружающую скотину, — что доставляет им наибольшее удовольствие. Пастух этот встретится нам у подножия большого холма, в очереди на поклонение всеобщим святыням, и мушки эти он, несомненно, прилепит на ваши умные лбы.

Соорудив затем невообразимо большую козу, которая даже изогнулась, подобно какому-то рогу, Пастух дал послюнявить ее Лисичке, и, выпустив дым табака, смешанного с навозом, отчего сразу несколько телок чихнули, спокойно стал слушать наивные рассуждения коров о том, где чей сгусток субстанции мог бы найти себе благодатное место в этом огромном мире, исходя из проекционной — не коровьей — мечты, о том, произошли сущности из пространства или все-таки от коров и быков, а также о том, из чего могло бы возникнуть небытие и что вообще оно из себя представляет… Но когда разговор коснулся разницы между реальной иллюзией и иллюзорной реальностью, то есть зашел в область проекционного словоблудия, снял с плеча свой поучающий бич, раскрутил его и, щелкнув над головами коров, прекратил обмен впечатлениями, после чего выстроил гурт надлежащим порядком, пересчитал поголовье и крикнул строгим, уверенным голосом, с хозяйской уверенностью, как делал это на первых столбах: «Геть вперед! — прибавив, правда, вместо «пеструхи»: — Сгустки субстанции и мудрые верблюдицы!..» — и погнал коров к следующему столбу.

62. Прогон. Выкрутасы

На выходе из долины в пределе коровьего видения снова появилась поверхность черно-бурого цвета, безликая и бесплодная, если не считать редких деревьев, стоявших поодиночке и сохранивших разнообразную форму крон, и коровы сразу же приуныли от вида окружающего пространства, которое после интересной во всех отношениях долины показалось им лишенным всякого смысла и совершенно не предназначенным для существования в нем чего-то живого.

— До очередного столба, — объяснил телкам Пастух, как будто бы чувствуя их настроение, — этот отрезок дороги будет однообразным и скучным, и я бы назвал его просто необходимым прогоном, который не дает особям первого круга прервать великое безостановочное движение по плоскости, а также соединяет область более глубоких познаний реальности, которую вы с успехом прошли, набравшись, как я вижу, незабываемых впечатлений, с областью более серьезного понимания себя — как сущности, принадлежащей неразделенному нечто и подчиняющейся общим законам, установленным из недосягаемых сфер, но имеющей свой собственный смысл, изменение которого уже неподвластно даже силам, создавшим этот смысл… Так что сейчас предлагаю сосредоточиться на себе, взяв точкой опоры одну важную вещь: остаточное потустороннее мышление, как и у всех особей первого круга, сопровождается у вас сейчас чувством течения или истечения проекционного времени, но вы должны подавить в себе это чувство и поверить в одно: существование ваше на плоскости и под сводом так же вечно, как и реальность, и никаких мертворожденных временных величин Божественное движение не знает.

— Скучно, Пастух, думать о вечном существовании, двигаясь по безликости, которая нас сейчас окружает… — сказала Антонина-гадалка.

— А чтобы было не скучно, — ответил Пастух, — начните воображать себя кем-то, но с одной оговоркой: не уходите в иллюзию…

— Но мы, Пастух, не проекции с высокоразвитым воображением, а простая скотина… И кем же мы можем вообразить себя помимо взрослых, вечных коров, которыми станем после первого круга? — спросила Антонина-гадалка.

— Во-первых, — сказала Елена, — мы, конечно, коровы, но не совсем — это уже дает повод о чем-то подумать…

— А во-вторых, — вмешалась Джума, — верблюд, между прочим, принял нас даже за рыб из области неба, и поэтому я лично буду идти и представлять себя рыбой, плывущей по этой пыльной дороге и задыхающейся от нехватки воды…

— Я, кстати, — сказала Танька-красава, — там, в пустыне, в песке, совсем измучилась без воды… Песок, кстати, был совсем не горячий, напротив, даже охлаждал, но три последние песни верблюда были о жажде, которую испытывает весь караван, и поэтому я так захотела воды, что, не дождавшись последней двадцать четвертой песни, сбежала после двадцать второй — выскочила из песка и дернула за ковыльную полосу, к ближайшим деревьям в надежде найти хоть какую-то лужу…

— А верблюд не обиделся?

— Не обиделся, только плюнул мне вслед, и все… Так что я буду на этом скучном прогоне не рыбой, а… птицей, которая почти что неуловима для вашего взгляда, — сказала Танька-красава.

— А я пойду, как верблюд по пустыне, раскачиваясь, — вдруг заявила застенчивая Кувшинка. — Надеюсь, не против никто?

— Не против, — ответила Куролеска, — только не плюйся… Я буду грозным быком, похожим, если вы помните, на Искандера, и от плевка могу разъяриться…

— А я буду сгустком своей же субстанции, который попивает свой любимый коктейль на далекой планете… — объявила Елена. — Правда, делать это я буду в движении, а не сидя за белым столом под зеленым зонтом…

— А какой у твоего сгустка, Елена, любимый коктейль? — спросила Овсянка. — Я с большим удовольствием пристроилась бы к тебе, поскольку совершенно не чувствую, где обитает сгусток моей субстанции…

— У моего — голубой, называется просто: «Седьмое небо»… Но я, Овсянка, люблю одиночество и поэтому, извини, в компанию тебя не беру, вообрази себе что-то другое.

Овсянка обиделась и больше ничего не сказала.

— Знаю я этот коктейль, — вмешалась Мария-Елизавета, — он включает в себя семь разных вкусов… В позапрошлый, кажется, раз, сойдя со своего несчастного первого круга на двадцать девятом столбе и шляясь по ирреальности, я, кажется, работала барменшей, причем на седьмом этаже какого-то гигантского здания, уходящего в небо, в баре «Седьмое небо», и делала этот коктейль, который довольно затейлив: в него входит самбука… бейлис… абсент… блю кюрасао… калуа… гренадина, а также триплеска, и на выходе эта смесь поджигается… Вообрази, Овсянка, что я на ходу готовлю тебе этот коктейль, и пусть твой сгусток субстанции спокойно плывет вперед, в ожидании этого голубого напитка с Божественным вкусом…

— Все эти сведения, Мария-Елизавета, — сказала беззвездная Стрекоза, — отдают несуществующим искаженным, а наш Пастух между тем поставил условие: воображать, но не скатываться в иллюзию…

Но тут отозвался сам Пастух, который сказал, что напиток этот, насколько он может судить по звучанию, имеет происхождение небесное, а сведения из области неба не могут быть несуществующим искаженным, поскольку небесная плоскость реальна, и все, что связано с ней — принадлежащее ей, а также исходящее из нее — реально, и любая корова может удерживать это в своей голове, поскольку помрачения скотских мозгов от такой информации не наступит, добавив, что, наверное, пастух Николай с удовольствием выпил бы эту горящую в небе смесь, удостоверившись лишний раз в существовании Божественного…

После этого замечания коровы расслабились, сбавили быстрый темп, взятый было вначале от строгости Пастуховского окрика, стали передвигаться вольнее, развалив несколько строй и став похожими уже не на гурт, спешащий куда-то, но на обычное стадо, спокойно бредущее к водопою или на очередное место пастьбы, причем поступь коров превратилась в какую-то смесь непонятно каких движущихся существ, которыми, видимо, повоображали себя коровы, а Горчица, Буянка, Копейка, Ромашка и Стрекоза неожиданно вдруг вообще поскакали вперед, и Пастух сделал вывод, что «все пятеро, очевидно, вообразили себя кобылицами, бегущими по ковыльным степям…»

Светло-рыжая Сонька, между тем, двигалась совершенно обычно, почему-то, правда, насупившись, и в какой-то момент стала делать согуртницам замечания:

— Ты, Кувшинка, идешь не как гордый, высокомерный верблюд, которые ходят степенно раскачиваясь, а как хромая коза… А ты, Куролеска, движешься не как бык Искандер, исполненный собственного достоинства, а как упертый баран, которого волокут за веревку на новое место пастьбы… Джума! Ты — не рыба, а какая-то каракатица из проекционной иллюзии или самой отдаленной области неба, если такие там есть… Нет, это ни на что не похоже, кроме как на сборище инвалидов, так что лучше идите обычно, как телки, а то можно подавиться от смеха, который застрял в моей глотке, и — ни туда ни сюда, поскольку мы, как коровы, видимо, не способны на смех…

— Да, Сонька, — согласился Пастух, — все это — выкрутасы, правда, именно с них и начинается глубокое познание себя, поскольку, пытаясь изобразить не себя, телка, во-первых, пройдя череду не соответствующих ее смыслу воображаемых образов, в итоге навечно уходит от подражания кому-то и заявляет лично себя — как неповторимая особь, а во-вторых, учится развлекаться сама же с собой, разбавляя этим безвредным занятием однообразность пастьбы и коровьих обязанностей, не уходя при этом сущностью в проекционное никуда, где ваши мертворожденные тени в смысле подражания чему-то или кому-то уже давно потеряли власть над собой, доведя тем самым степень иллюзии мертворожденного мира до абсурдной величины: когда бесплотная тень изображает другую бесплотную тень, изображающую, в свою очередь, еще какую-то тень, причем все наслоение это не управляется разумом и самовоспроизводит само же себя… В Божественном стаде подобное невозможно, и телка уже на первом кругу учится входить в какую-то роль и тут же выходить из нее, чтобы защитить свое будущее коровье Я от своего же воображения…

— Да, Пастух, я понимаю, — ответила Сонька, — но, как я признавалась, мне лично с первых столбов кажется то и дело, что я — это вовсе не я, а другая корова или, может быть, даже бык, и лишь иногда у меня наступает какое-то просветление, и я чувствую, что я — это я.

— На самом-то деле, Сонька, ты — уникальна и чрезвычайно умна именно в том, о чем мы сейчас с тобой говорим, и сознаюсь тебе, что в этом ты даже более умна, чем все остальные твои согуртницы и даже Елена с Джумой, но уникальность твоя проявится на круге втором, и в чем она заключается, ты узнаешь на ближайшем столбе, а поэтому спокойно иди, не обращая внимания на выкрутасы своих подруг, которые лишь развлекаются тем, что для твоей сущности станет занятием серьезным, выражающим твой единственный подобного рода смысл в Божественном стаде…

Тут в пределе коровьего видения появилась сплошная завеса пыли, ниспадающая, как занавес, от свода и до поверхности, и телки, которые ускакали, было, вперед, стояли в нерешительности перед этой завесой, уже чихая и фыркая от одиноких пылинок, ежась от холодного дуновения ветра. «Что делать, — сказала Джума, — прошлое идет в непогоде!..» — и смело, как и всегда, первой нырнула в эту серую тьму, увлекая за собой остальных…

63. Театр Фигулины

С упорством и мужеством преодолев непогоду из ветра и пыли и выйдя снова на свет, к очередному столбу, коровы увидели за этим столбом еще один занавес, который был, собственно, сплошным, высоким, казалось, непроходимым кустарником, перегораживающим дорогу, и, ко всему, еще и обвитым чем-то вроде плюща. Катерина и Ида, не доходя до препятствия, сразу свернули с дороги, объяснив это тем, что на прошлых кругах много раз воочию наблюдали происходящее когда-то за этими зарослями, о котором наверняка расскажет телкам Пастух, и направились к одинокому дереву на безликой поверхности, окруженному небольшим наплывом травы. В зеленой стене, впрочем, оказался едва заметный, почти заросший проход, и телки, продравшись через него за своим Пастухом, вышли на довольно большую поляну или площадку, с какой-то короткой, то ли выщипанной, то ли вытоптанной травой, и ограниченную со всех сторон этим самым кустарником, несколькими деревьями и по краям уже высокой, подходящей для поедания травой. В дальней части поляны расположилось небольшое строение, похожее на узкий, но глубокий сарай, напоминающий коридор для прохода куда-то. Доски этого коридора были покрыты снаружи мхом и плющом, что говорило о старости этой непонятной конструкции, позади которой трава росла особенно густо.

— Чувствую, — сказала светло-рыжая Сонька, — что здесь что-то когда-то происходило, причем очень знакомое, но не знаю, что именно это было и откуда мне это знакомо…

— Чувство не обманывает тебя, корова… — ответил Пастух и начал рассказывать: — Действительно, место это чуть ли не самое знаменитое из всех мест на плоскости и под сводом, и, мало того, когда-то любимое всей скотиной настолько, что, как видите, трава здесь вытоптана до того, что прекратила свой рост от бесконечного топтания парно- и непарнокопытными и годится разве что для баранов и коз. Хотя по краям — вам есть чем поживиться; а чуть правее, за зарослями кустов, есть лужа с водой, которая никогда не кончается, сколько ее ни пей… Строение же это, сейчас заброшенное в силу определенных причин, является единственным на всей Божественной плоскости туалетом, который соорудила для Фигулины братия Пастухов — под руководством одного Гуртоправа, взявшего на себя роль архитектора, и с одобрения Хозяина, который все же пошел навстречу этой необычной корове после ее ультиматума. Вол Ян — по своей сущности не сравнимый ни с кем трудяга, снятый Хозяином для этого дела со своего вечного малого круга, притащил сюда доски от разрушенного ветрами сарая — созданного когда-то по воле Создателя и желанию Намерения для великой Заблудшей Паршивой Овцы, которая, как, наверно, надеялся недосягаемый разум, когда-нибудь клюнет на этот сарай, будет прятаться в нем, и ее будет проще найти, но которая так ни разу и не воспользовалась этой наживкой, обходя ее стороной, — и из досок этих и построили туалет, выбрав, как видите, уединенное место, где Фигули́на могла быть совершенно скрыта от глаз… Но… — тут Пастух сбросил сумку и бич, присел на поверхность, неторопливо соорудил себе небольшую козу и, выпустив дым и видя, что телки все как одна ждут продолжения, стал рассказывать дальше: — Но в первый раз Фигули́на попала на эту поляну в составе небольшого гурта в десять голов, к которым был приставлен опытный дважды Пастух, как и я, в силу того, что головы эти были выпущены в движение из Загона для сумасшедшей скотины, и хотя уже и не нуждались в лечении, вернувшись в реальность, благодаря Гуртоправам, вправившим им мозги, но присмотр за ними был пока что все же необходим. «Вот, Фигули́на, твой туалет, — сказал дважды Пастух, — можешь облагородить поверхность и никого не стесняться — никто не увидит…» Фигули́на степенно направилась к личному туалету, мыча на ходу «Великолепнейшая постройка!..», а стадо спокойно принялось за траву, не подозревая еще, что предполагаемый этот простейший коровий акт обернется интереснейшим зрелищем, а впоследствии и представлением, в результате которого образуется первый на плоскости театр скотины, основу которого составят особенности скотского мышления, и что система этого мышления к моменту вашего движения по великим кругам захватит многие театры потусторонней иллюзии, возвращая их к изображению первородных, безмолвных, бесстрастных и бесчувственных актов, которые пытались сыграть друг перед другом мертворожденные призраки, в далекую пору не обладающие способностью воображением своим раздвинуть окружающий мир. Итак, Фигули́на с достоинством, чувствуя себя чуть ли не избранной особью, вошла в туалет — вот в этот сарай — и уже хотела было облагородить поверхность, но, как говорится, каким-то чудом из плоскости неба сообразила, что задняя ее, толстая, здоровенная часть как раз осталась торчать снаружи, поскольку вошла она в туалет вперед головой, и гурт, включая и Пастуха, как раз эту часть и видит. Корова решительно отказалась в таком положении делать что-либо, касающееся облагораживания поверхности, и попыталась выйти назад, но, не имея опыта хождения задом вперед, не смогла сдвинуться и на шаг, и от беспомощности стала мычать и реветь. Пастух, внимательно наблюдавший все это, сначала не растерялся: подошел к туалету и потянул Фигулину за хвост, но корова лягнулась, завыла и продвинулась еще дальше вперед… Пастух, хоть и дважды Пастух, никогда с подобным не сталкивался и не знал, что предпринять. Согуртницы Фигулины остановили жевание травы и собрались вокруг, замычали, давая советы. Фигули́на как будто застряла в своем туалете и от бессилья только ревела. Дело затягивалось, не шло ни туда, ни сюда, вся близпасущаяся скотина постепенно стеклась на эту лужайку и наблюдала целое зрелище, устроенное коровой, застрявшей в постройке проекционного смысла. Издалека, слыша рев Фигулины, приплелся даже упертый осел, мысли которого о великом нарушил этот беспомощный рев, и даже несколько пробегавших поблизости вольных коней остановили свой бег, повернули к лужайке и, продравшись сквозь заросли, с интересом, похрапывая, стали наблюдать удивительную картину: невозможности выхода коровы задом из туалета. Скотины все прибавлялось. Пастух, отчаявшись, послал серую в яблоках лошадь за Вилли — коровой со знаменитой Большой дороги, которая единственно во всем Божественном стаде умеет, как вам известно, передвигаться и задом и передом и могла бы объяснить Фигулине, как ей выйти из трудного положения. Зрители ждали теперь появления Вилли. Но быстрая лошадь, посланная на Большую дорогу, вернулась с известием, что Вилли уже который столб пятится как раз задом вперед, преспокойно помахивая перед собою хвостом, и вообще-то согласна изменить направление и допятиться сюда и помочь, но сколь долго она будет пятиться — неизвестно, так что с ее стороны быстрой помощи не дождешься. И тут этот самый осел, по кличке Джигит, тупо наблюдавший картину, вдруг огласил округу своим диким ослиным криком: «Вот бы мне такую упрямую жену! Может быть, это только на вид корова, а сущность ее — ослиная! Ну-ка, попробую с ней схлестнуться!» И, подойдя к туалету, неожиданно быстро и ловко попробовал взобраться на заднюю Фигулинину часть. Почувствовав, что она вот-вот может сделаться женою осла, Фигули́на так взбрыкнула ногами, что осел отлетел и шлепнулся на траву, а сама Фигули́на, взбрыкнув еще раз, самостоятельно выскочила из этого туалета задом вперед… Зрители одобрительно замычали, заржали, заблеяли. Пастух облегченно вздохнул, сделал себе козу, наподобие моей, выпустил дым. Успокоившись, ободренная похвалой всей скотины, собравшейся на лужайке, Фигули́на, опытная теперь, повернулась задней частью своей к туалету, дважды или трижды взбрыкнула и оказалась на нужном ей месте и в таком положении, какого требует это место. Из туалета торчала теперь только ее голова, и, облагородив поверхность, Фигули́на спокойно покинула туалет движением вперед своим передом, причем всем, включая и Пастуха, так понравилось происшедшее, что они стали упрашивать Фигулину повторить все с начала, просто с входом и выходом, уже без осла… Хозяин, узнав об этом событии через всеслышащего Подслушивателя, рассудил, как и всегда, очень мудро, а именно: представление было комическим и для скотины полезным в силу того, что изображало всю тупость и ограниченность потусторонних теней, придумавших себе туалеты, и лишний раз подчеркивало то самое несуществующее искаженное, которого должна сторониться скотина. Хозяин наградил Фигулину званием коровы-актрисы — первой на плоскости, — объявил ее особой неприкасаемой и, освободив от хождения по обычным столбам и кругам, сделал свободнопасущейся, назначив ей для движения совсем малый круг, очерчивающий туалет и поляну, чтобы в любой момент по своему желанию она могла дать представление… Теперь многие особи для разнообразия и отдыха от пастьбы шли не в карнавальное стадо, а к туалету и, расположившись на этой поляне, бывало, подолгу, но терпеливо ждали, пока Фигулине захочется облагородить поверхность. Подтягивались коровы и даже быки, пони, ослы, кони и лошади, козы и овцы, — словом, все, кто нуждался в некотором отдыхе от повсесветных забот и обязанностей; и не однажды на эту поляну приходил из пустыни верблюд, в первый же раз заявивший, что Фигули́на достойна не одной, но сразу четырех желтых мушек на лоб, поскольку мудрость ее величиной такова, что превосходит даже мудрости трех верблюдиц, сложенные вместе. Почувствовав, наконец, желание облагородить поверхность, Фигули́на с невозмутимым величием шла к туалету и начинала свой акт. «Заходит, заходит!.. — комментировала скотина, собравшаяся на поляне. — Пятится, пятится!.. Устроилась, устроилась!..» Звук, исходящий из туалета, давал всем зрителям даже какое-то облегчение, все облегчались на месте, облагораживая поляну, а уж когда Фигули́на передом выходила из туалета, так все, кто собрался, чувствовали себя просто счастливыми!

64. Конкуренция

Трагедии и комедии, которых насочиняла художница Вилли, опираясь на те иллюзорные чувства, которые приобрели потусторонние призраки в процессе своей деградации, совершенно потеряв сущностную ориентацию, не шли теперь ни в какое сравнение с тем Божественно-первородным, кристальным по своей чистоте представлением, исполняемым Фигулиной, и об этом откровенно и прямо высказался Хозяин, добавив к тому же, что после знаменитого смешного вопроса Вилли, на который даже непостижимый, недосягаемый разум Создателя и Намерения не смог бы ответить, тему всяческих представлений он, Хозяин, внимательно изучил, воспользовавшись проекционными сведениями скотины и Пастухов, посещающих ирреальность, и пришел к выводу, что еще задолго до Вилли древний театр проекций со своими страстями умудрился испохабить все сущностное, поставив в основу свою — иллюзорное, не имеющее отношения к Божественному, но вот теперь, благодаря Фигулине, представления которой, несомненно, с помощью сущностей отобразятся в потустороннем нигде, театр этот вернется к своей изначальной основе, к сценам безмолвных Божественных актов скотской реальности… Подслушиватель донес мнение высшего разума до ушей всей скотины и Пастухов, и Вилли, узнав эту новость, почувствовала конкуренцию, которая как понятие, кстати, проникла в иллюзию из реальности, где кони, быки и бараны всегда соревнуются в тупости, силе и скорости, и припятилась, наконец, на поляну, помахивая перед собою хвостом. Вид у нее был такой важный, что, казалось, она вот-вот закурит козу; в виде ее не хватало только проекционных очков. Как только Фигули́на сделала свое дело и вышла из туалета под одобрительное мычанье, ржанье и блеяние собравшихся на поляне, Вилли скептически промычала: «Не верю!..» И, как опытный комик и трагик, дала наставления: входить в туалет все же сначала передом, разыгрывая свою ошибку, делать вид, что выбраться никак невозможно, а осел пусть так и кричит: «Мне бы такую жену! Наверное, это ослиная сущность!..» — и пусть прыгает сзади на Фигулину, изображая бесчувственную попытку схлестнуться с попавшей в неудобное положение коровой. Сбегали за Джигитом, оторвав его от вечных раздумий, и тут же при зрителях устроили репетицию. Осел навалился — правда, в этот раз несколько медленно, философски, — Фигули́на взбрыкнула — стараясь, разумеется, не ударить осла, который все же отскочил уже резво, опасаясь попасть под коровье копыто, — сделала вид, что с трудом пытается выйти, покрутила своим внушительным задом и, выбравшись из постройки, развернулась и, пятясь, проделала дальше то, что и делала много раз к удовольствию скотины. Так и оставили… Высший разум, покровительствуя затеянному, перевел осла из свободнопасущегося в «привязанного» к облагораживанию Фигулиной поверхности, — что осел счел чрезвычайно престижным, чувствуя теперь значительность не только своих ослиных мозгов, но и великолепного тела, и не отлучался и на миг от поляны, был всегда наготове. Представление было дано бесконечное множество раз и усилило свой эффект, когда действия прибавилось: Фигулине с одобрения Хозяина наконец переправили из потусторонней иллюзии через межплоскостное пространство трусы, которые она так долго выпрашивала, и к скотскому театру приставили специального Пастуха, который разоблачал Фигулину, вешал ее трусы на специальную жердь, воткнутую в поверхность слева от туалета, а после спектакля снова натягивал на нее это странное для реальности одеяние. Скотина воспринимала это не как вычурность Фигулининой сущности, но как насмешку коровы-актрисы над иллюзорной условностью, с большим артистизмом воспроизведенной Божественной сущностью в пространстве реальности. Коровы особенно восхищались Фигулиной-актрисой, ценили знакомство с ней и жертвовали ей свои украшения, которые, в свою очередь, Фигули́на жертвовала истощенным и никому не нужным коровам, плетущимся позади карнавального стада… Но миновал пик популярности этого своеобразного театра, зрителей становилось все меньше, и наступил тот момент, когда и сама Фигули́на призналась, что ей до дикости надоело давать представления на одной и той же поляне, и заявила, что если ей соорудят переносной туалет, то она продолжит игру, двигаясь от столба к столбу по великим кругам… Хозяин, взвесив все за и против, счел подобное невозможным, поскольку в реальности отсутствовала телега, на которой можно было бы перевозить туалет, и, оставив эту корову свободнопасущейся, то есть не обязанной двигаться с каким-то стадом или гуртом, вернул ее с малого круга на те большие круги, которые совершает по плоскости основная масса скотины. И Фигули́на покинула это место и больше не возвращалась сюда, как и осел, который от грусти, вдруг объявшей его при виде опустевшего славного места, стал ходить на границу пустыни, подружился с верблюдом и увлекся небесными миражами, истолковывая их своим ослиным умом крайне необычайно, — чем посеял в верблюде сомнения в правильности верблюжьего взгляда на мир. Фигули́на же не изменила своему поведению, продиктованному проекцией, возобладавшей над сущностью, и потребовала вскоре еще и нагрудник, лифчик-мешок для вымени, не дающего молока, платок для утирки носа, а потом и косичку на хвост. Уважая заслуги этой странной коровы, Пастухи с одобрения Хозяина переправили из иллюзии все, что она попросила, заплели ей косичку, но когда Фигули́на потребовала еще и носки на копыта — ей отказали, посчитав, что это уж слишком, к тому же носки будут моментально изнашиваться… Так что, телки, можно сказать, место это быльем поросло, туалет одичал, но идущие впереди двойники вашего прошлого наблюдают Фигулинины представления именно так, как я вам о них рассказал.

Вилли же, вернувшись на Большую дорогу Художников с первого представления, на котором она побывала, собрала срочный совет из, выражаясь проекционно, драматургов-быков, баранов, козлов, а также тех редких коров, тени которых сочиняют для потустороннего театра, и объявила им, что ориентацию мыслей нужно срочно менять: на подходе театр Фигулины, который обязательно отобразится в проекционном нигде и захватит иллюзию своей скотской, первородной системой театрального мышления, и поэтому нужно что-то менять, чтобы выдержать конкуренцию… Предположим, перейти в сочинениях на что-то небесное, а для этого нужно обратиться не к Данте — устаревшему фантазеру, а, предположим, к верблюдам, взгляд которых на небесные миражи уникален, еще не освоен никем и, несомненно, даст проекционному театру повод для размышлений… Словом, необходимо что-то решать…

Тут Пастух соорудил себе снова козу, выпустил дым и продолжил:

— Необходимо, телки, сказать, что одна из присутствующих здесь ваших согуртниц обновит театр Фигулины в Божественном стаде, не обращаясь, как и сама Фигули́на, к сочинениям потусторонних теней и придерживаясь в своих будущих представлениях того установленного недосягаемым разумом порядка вещей, от которого так далеки ваши мертворожденные призраки. Телка эта, а в будущем и корова, вмещает в себя много сущностей и отбрасывает в потустороннюю ирреальность проекции, способные поведением своим изобразить любую иллюзорную тень, — как, впрочем, и ее двойники, бесконечно идущие по великим столбам. Личность эта — ваша светло-рыжая Сонька, предназначение которой я не хотел до этого раскрывать, поскольку существование на плоскости скотского театра было вам еще неизвестно и вы бы не поняли смысл вмещающей в себя много сущностей особи… Надо теперь открыть, что Сонька — это и есть дочь Фигулины, которая, эгоистично занимаясь только собой, отнеслась к факту рождения телки как к чему-то случайному, не дала молока и, кажется, сразу забыла про свое материнство.

Услышав последнее, Сонька ничего не сказала по этому поводу, но тут же, на месте, не стесняясь, в отличие от матери, присутствующих коров, облагородила Божественную поверхность огромным ляпком и вдобавок еще и пустила струю.

— Соньке, что же, Пастух, предназначено оставаться здесь и оздоровлять туалет или добиваться, чтобы кто-то носил его по кругам? — спросила Елена.

— Туалет мне не нужен, — заявила дочь Фигулины, — обойдусь без него! Будет гурт из талантливых сущностей, и играть мы будем реальное, имитируя нарушение установленного порядка вещей и последствия, которые могут повлечь за собой недопустимые действия скотины. Туалет и одна-единственная корова, правда, с ослом, для этого не годятся, даже если учесть трусы… Я привлеку Мурашку и Мушку — они будут делать вид, что поедают друг друга; отыщу сговорчивую козу, которая сымитирует попытку передвижения на двух задних ногах; баран, если его убедить в полезной наглядности совершаемого, у меня тупо полезет в петлю, связанную из бича Пастуха и повешенную на невысокое деревцо; сам Пастух, оставшись без устрашающего бича, подвергнется нападению быка, которого я сыграю сама, и даст, что называется, деру от его страшных рогов, после чего Подслушиватель донесет про все это Хозяину, и быстро появятся суровые Гуртоправы, которые повяжут компанию взбесившихся особей веревками, сплетенными из хвостов несущностных лошадей, и поведут в Пантеон Скотских Ужасов для перемещения в иллюзию… Разумеется, если высший разум даст свое одобрение на эту трагедию… А Вилли пусть расставит действие в необходимом порядке и укажет актерам оттенки и силу рева, блеяния и мычанья, особенно в заключительном акте…

— Дело в том, Сонька, — ответил Пастух, — что Хозяин, возможно, и даст одобрение, поскольку придумано нравоучительно, хорошо, но представление это может отобразиться в иллюзии, причем вовсе не обязательно в театре, и тогда проекции Мурашки и Мушки попадут в те места, где Макар и телят не пас; тень козы, благодаря закону обратного отражения, встанет на четвереньки и так и пойдет прямиком в сумасшедший дом — когда-то родное, можно сказать, для Илоны-заступницы место; туда же угодит и призрак барана, вынутый из петли; и лишь ты, играющая быка, выйдешь сухой из воды: сцены с участием Божественных Пастухов не отражаются в потустороннем нигде, и нападения твоего призраки не увидят… Впрочем, — добавил Пастух, — что нам здесь до мертворожденных теней: пусть поедают друг друга, вешаются сколько угодно и ходят на четвереньках — последнее вообще хорошо, поскольку напоминает реальное…

65. Синяя трава

Тут на поляну, проломившись сквозь заросли своими большими телами, мыча и волнуясь, вывалились Катерина и Ида, раздраженные чем-то таким, что, видимо, оторвало их от умиротворенной пастьбы или отдыха под кроной одинокого дерева и заставило прийти к Пастуху, потому что мычанье свое они обратили сразу к нему, судя по интонации, жалуясь на что-то из ряда вон выходящее; на рогах у обеих висели обрывки плюща. Выслушав двух взрослых коров, Пастух примирительно произнес:

— Что делать, коровы… мы все, скотина и Пастухи, должны неукоснительно выполнять обязанности, возложенные на нас высшим разумом всеведающего Хозяина, который, в свою очередь, опирается на волю Создателя и желание Намерения, и не можем противиться установленному порядку вещей, смысл которого исходит из недосягаемых нашему разуму сфер… — и объяснил уже телкам, более доходчиво: — Все, на самом-то деле, просто, пеструхи: Подслушиватель сообщил Катерине и Иде, что потерялась опять овца, и в данный момент все Пастухи и свободнопасущееся коровы, бросив свои заботы, обязаны подключиться к поискам этой великой Паршивой Заблудшей скотины, которая, потерявшись, умеет запрятаться так, что даже вездесущий Подслушиватель, эфиром своим находящийся везде и всегда, не может ее обнаружить…

— Великая дрянь… — вставила Ида.

— Просто — коза!… - добавила Катерина, имея в виду овцу.

— Ужасно! — сказала Рябинка.

— Немыслимо, — поддержала ее Овсянка.

— Мы, телки, будем ее искать, пока не найдем, — продолжил Пастух, — а вы ждите здесь, на этой поляне, и я назначаю Марту пока что главной коровой, поскольку сущность ее подобна сущности Иды: любит порядок и, надеюсь, не допустит разброда…

— А почему, Пастух, — спросила Джума, — это выглядит как какая-то… паника? Что за срочность такая?

— Дело даже не в том, — ответил Пастух, — что по подобию этой овцы начинает вести себя и другая скотина, которая, узнав о пропаже и завидуя потерявшейся, говорит: «Я тоже хочу, чтобы меня все искали, хочу заблудиться…» — сворачивает с дороги и направляется за предел скотского и даже Пастуховского видения, и даже, бывает, небольшой гурт или стадо, пасущееся без Пастуха, который в этот момент куда-то, может быть, отлучился, расходится во все стороны, после чего приходится все головы собирать, — но в том, что таков необъяснимый порядок вещей, установленный свыше: заблудилась овца — надо ее искать… Правда, мы, Пастухи, видим в этом только бессмысленность, но разве вправе мы думать о великом смысле всего? Необъяснимость этого действия и раздражает свобднопасущихся особей, таких, как Катерина и Ида, которые ненавидят овцу, но почитают ее как сущность, приковывающую к себе внимание не только Пастухов и скотины, но и Хозяина, и выражающую реликтовые, первородные свойства Божественного пространства…

Катерина и Ида, промычав что-то еще, наверняка касающееся Заблудшей Паршивой Овцы, и пустив долгие струи, ушли с поляны, снова продираясь через кустарник, Пастух же, прихватив с собой сумку и бич, скрылся в узком проходе, и телки, таким образом, остались одни.

Марта несколько свысока оглядела все стадо, исполняя роль главной коровы, пересчитала количество особей, а затем ушла в правую часть поляны, где тоже виднелся какой-то проход, сообщив стаду, что, чувствуя большую ответственность за коров, намеревается отыскать путь к водопою — к неиссякаемой луже, упомянутой Пастухом, куда телки будут ходить всем гуртом под присмотром главной коровы, а не шляться к воде по одной, когда вздумается, нарушая тем самым порядок, установленный в ее, Мартиной, голове…

Оставшись без главной коровы, коровы пообсуждали овцу, наградив ее такими ругательными созвучиями проекционного языка, что, услышав их, овца, наверное, сразу нашлась бы, после чего разбрелись по поляне и занялись поглощением травы, растущей вдоль высоких кустов и во всех уголках этого ограниченного зеленой стеной исторического пространства.

Вернувшись от лужи, оказавшейся в двух шагах от поляны, Марта, испытывая чувство ответственности, снова пересчитала коров и обнаружила, что их всего двадцать две… Пересчитала снова, прибавила свою голову, которую забыла учесть, и получилось теперь двадцать три телки, как ни крути…

— Коровы, — сказала Марта, — я недосчитываюсь одной коровы, подойдите ко мне, выясним, кого это нет!

Телки все как одна стеклись к главной корове, аппетитно отрыгивая, пережевывая и снова глотая траву, и стало понятно, что нет пегой Розы — по стати своей самой маленькой из коров.

— Наверное, Роза притворилась овцой, — предположила Мария-Елизавета, — спряталась где-то и хочет, чтобы мы ее поискали.

— Давайте искать! Она где-нибудь в зарослях.

— Давайте!

Розу скоро нашли за проекционной постройкой, действительно в зарослях, но какой-то синей, очень высокой травы, которая телкам на плоскости еще не встречалась. Роза объедала листочки и веточки этой травы, оставляя голыми толстые неаппетитные стебли. Увидев согуртниц, Роза сказала:

— Ха-ха! — и промычала что-то невнятное.

Глаза у Розы были удивленно расширены и блестели, как стекла, и когда телки спросили, не прячется ли она от подруг, подражая великой Заблудшей Овце, Роза снова сказала:

— Ха-ха! — и засмеялась проекционно — так, во всяком случае, определили уши коров.

На смех этот, совершенно необычный для плоскости, подтянулось все стадо, и Мария-Елизавета, уловив в поведении Розы нечто такое, с чем не раз сталкивалась сама, шлясь в иллюзии по разным злачным местам, ухватила пучок синей травы, проглотила его, а затем носом втянула развеявшуюся с листьев пыльцу. Лисичка со Стрекозой, обе не помнящие себя, но, видимо, хранящие в своем существе кое-какую иллюзорную искушенность, обошлись более конкретно: слизнули с листьев пыльцу и носами тоже втянули. Глаза у Марии-Елизаветы почти сразу же заблестели, расширились, и она объявила:

— Забористо!

— Забористо! — подтвердили в один голос Лисичка со Стрекозой, и обе сказали:

— Ха-ха!

Марии-Елизавете стало смешно, и она засмеялась проекционно, как Роза.

— Вы что, — спросила строгая Марта, — переместились в потустороннюю плоскость от этой травы?

— Наоборот, — ответила Мария-Елизавета, — мир стал еще более реальным, реальность удвоилась… — и предложила: — Попробуй!

— Я сомневаюсь, — ответила Марта, — что положение главной коровы позволяет мне пробовать эту траву, которая в потустороннем нигде, как я догадываюсь и как сообщал нам Пастух, уводит в лжесущностные пространства…

— Марта, — сказала Лисичка и дважды хихикнула, — не втирай нам очки, ты что, какая-то мертворожденная тень, далекая от ощущения великого? Попробуй синей травы, пожуй и нюхни, и, уверяю тебя, главнокоровость твоя реально удвоится!

И Марта решилась: нюхнула и пожевала, после чего, дождавшись благотворного чувства, хихикнула и сказала:

— Годится! Действительно, я чувствую себя дважды главной коровой, причем у меня образовалось две головы, обе — в реальности, и обе зорко следят за вами без всяких очков.

Лисичка и Стрекоза заржали, как лошади, и после этого все остальные коровы, оставшиеся без дела и наблюдавшие развлечение согуртниц, обошли туалет и с любопытством начали поедать синие заросли, обладающие забористостью, и, вдыхая поднявшуюся пыльцу, постепенно развеселились так, что не могли остановиться от смеха, который, впрочем, перемежался с мычаньем, которым телки пытались выразить друг другу какие-то неоспоримые, ясные истины из своих просветлевших от синей травы коровьих голов…

Источник Божественной радости оказался неиссякаемым: послушно сходив под руководством дважды главной коровы на водопой и возвратившись за туалет, телки обнаружили на месте объеденных и частично вытоптанных стеблей свежие заросли, и в радость себе снова принялись за эту нескончаемую траву, которая не только смешила, но и преображала реальность, делая ее несколько искаженной, но весьма любопытной и даже загадочной. Так, например, Елена увидела множество мелькающих птиц и перышки, которые плавно кружились в пространстве; Анна, задрав голову вверх, разглядела на своде изображение гигантского шара, показавшегося ей почему-то своим собственным, раздувшимся… разумом; для Рябинки с Малинкой все остальные согуртницы уменьшились до размеров божьих коровок, и, вытаращив свои расширенные глаза, они с удивлением и нежными чувствами наблюдали, как эти трогательные создания ползают у них под носами; Антонина-гадалка почувствовала у себя три головы и поделилась этим ощущением с Мартой, которая, захохотав каким-то не существующим даже, наверное, в потусторонней иллюзии хохотом, сообщила, что у нее вообще их четыре, а может, и пять, поскольку коров на поляне эти головы насчитывают более ста, — и, ко всему подобному прочему, многим телкам казалось, что они парят над поверхностью, и что копыта их не опираются ни на что.

66. Малый коровий Апокалипсис

И только одна Джума повела себя странно: травы не попробовала, пыльцы не вдохнула и, как будто спохватившись чего-то, унеслась к водопою, вернулась вся мокрая, пробежалась по зарослям, собрав на себя пыльцу, и рванулась прямо в зеленую стену, огораживающую поляну… Она повторила это снова и снова, и коровы подумали, что Джуму охватило желание купаться в пыльце, и, окружив ее, стали облизывать, упрекая, что она уж слишком растрачивает синюю пыль на себя, позабыв о других, но заметив при этом, что намного удобнее поглощать пыль с тела мокрой коровы, потому что так не чихается, не раздражает носы… Джума прекратила метаться между лужей и зарослями, но предупредила коров, что они еще пожалеют о том, что наелись синей травы, и что радость их превратится в печаль.

— Такая, Джума, — пафосно заявила Ромашка, «приподнятая» в пространстве над плоскостью, — наша коровья доля: существовать то в радости, то в печали…

— Эх, спеть бы песню про долю коров… — поддержала тему Сметанка. — Но мы не в иллюзии, а на коровьем петь не умеем… — она замычала, и две слезы размером с горошины выкатились из ее коричневых глаз, взгляд которых неожиданно опечалился, помутнел.

Все коровы тут одна за другой прониклись плаксивостью и покатили необъяснимые слезы, а Марта, Горчица и Стрекоза выдали даже что-то вроде рыданья, которое охватило разом всех телок, но быстро прошло и превратилось в икоту, закончившуюся возникшей вдруг говорливостью: коровы принялись обсуждать вообще все, что на свете ни есть, причем высказывались как проекционными звуками, так и мычаньем, и разобрать в этом гомоне что-то конкретное было совершенно нельзя. Остановила всю эту несусветную чушь Елена, которая выразительным, громким голосом, в Пастуховской манере, возвысившись сама в себе до ощущения недосягаемых сфер, потребовала от телок внимания и прочла им целую проповедь о величии Божественной плоскости, Создателя и Намерения, высшего разума всеведающего Хозяина, Гуртоправов, Божественных пастухов, коров, всей скотины и — великости даже самой невзрачной козы, обитающей на поверхности и под сводом… Все коровы тут одобрительно, хотя и нескладно, стали мычать, подтверждая созвучие мыслей своих с мыслями этой самой умной в стаде коровы, после чего, почувствовав вдруг нестерпимый, даже болезненный голод в своих животах, накинулись на простую траву и начали поедать ее с таким Божественным аппетитом, что, казалось, были не кормлены с самых первых столбов своей великой дороги. Покончив с нормальной травой и так и не удовлетворив аппетит, телки перешли на то жиденькое подобие травы, которое щетинилось под копытами, покрывая основную площадь поляны, и, выщипав все, как бараны, до самой поверхности, переключились на листья кустарника, на плющ и даже на те кроны деревьев, до которых могли дотянуться.

В самый разгар этого скотского, неуемного пожирания растительности, вызванного воздействием синей травы, на поляну вошло через узкий проход уже знакомое телкам Оно: в количестве шестерых розовых пони и двух голубых жеребцов — не тех, правда, с которыми телки уже были знакомы, но по виду таких же красивых, складных, изящных и кукольных, — и тактично остановилось в центре поляны, ожидая, видимо, реакции стада на свое появление.

— Вы, коровы, знаете, кто мы такие? — спросила одна из розовых пони.

— Знаем, — ответила за всех Антонина-гадалка: — Оно — производная третьего рода иллюзорно-реального направления…

— Вы не будете против, — спросил жеребец, — если мы подзаправимся в вашей компании синей травой? Мы всегда тут пощипываем и понюхиваем ее, когда чувствуем, что реальность слишком уж обступила, навязывает серьезность и вторгается в то легкомыслие, которым наделил наши головы Божественный разум.

— Без всяких проблем! — приветливо ответила Стрекоза. — Мы нанюхались и наелись, а трава все растет и растет! Подключайтесь, поддержите, действительно, свое легкомыслие, а то реальность просто сожрет — сложности тут на каждом шагу! Мы расслабились первый раз в отсутствие своего Пастуха — и очень довольны, можно сказать, летаем, как небесные птицы, и ползаем, как божьи коровки, не зная забот.

— Вот-вот! — согласилась одна из розовых пони. — Мы уходили, пытаясь расслабиться, даже к Большой дороге Художников, зная, что особи, шествующие по ней, плохо воспринимают реальность, и легкомысленность, возможно, также присуща и им, и с ними будет легко, но оказалось, что воспаленное воображение этих созданий витает в таких безднах реально-иллюзорных премудростей, что разговоры с ними отягощают наши светлые головы, не замороченные условностями, еще больше, чем окружающий порядок вещей, установленный для основной массы скотины, к которой мы не причисляем себя…

— Да, — подтвердила другая пони, — Художники тяжелы для общения, и без того тут скотина сомневается в нашей реальности, буквально трогая и нюхая нас и задавая нам каверзные вопросы о нашей свободе, принадлежности к стаду, роду и виду, направляющем смысле нашего исключительного Оно, установленном, между прочим, для нас высшим разумом из недосягаемых сфер, хотя Пастухи утверждают, что сведений о нас нет… После этих вопросов спасение в одном — в синей траве, возвращающей легкость и понимание абстрактности смысла, в котором, пока что, живет вся скотина, пасущаяся вокруг…

— А почему ты сказала «пока что»?.. — спросила Елена. — Разве предвидятся какие-то изменения и тебе известно них?

— Мне, — ответила пони, — известно только одно: будущее за нами… Но объяснить я этого не могу… Советую только: обратите внимание на собчаков — у них свой язык, который мы понимаем, хотя и не учились ему, и новые взгляды на предназначение скотины, — более этого я объяснить не могу… — и вся группа Оно скрылась за туалетом и занялась поглощением синей травы, вдыханием пыльцы и ожиданием того состояния, ради которого и пришла на поляну.

Вскоре пони и жеребцы явились перед коровами уже в возвышенном состоянии, догнав и даже, кажется, перегнав в нем стадо коров, поскольку одна из кукольных пони, довольно бесцеремонно растолкав остальных, установилась в центре поляны и, слегка облагородив поверхность, сразу стала вещать:

— Скажу вам, парнокопытные, очень простую вещь: присоединяйтесь к нашему смыслу сейчас, пока нет вашего Пастуха… Ныряйте с нами в иллюзию, в которую мы сейчас будем нырять, и выныривайте непарнокопытными третьего рода, иллюзорно-реального направления, и тогда двойники вашего будущего, следующие за вами, не будут иметь тех скотских проблем, которыми озабочены те двойники, что идут впереди, в вашем прошлом, и, как я вижу, уже озабочены вы.

Телки насторожились, пустили длинные струи, задумались, пережевывая услышанное.

— Действительно, — вмешалась другая пони, — а то потом все будет занято, потом могут и не принять в наше Оно, которое вскоре может стать и Божественным, и так и останетесь в этом архаичном паноптикуме в роли скотины, обязанной исполнять коровью повинность: телиться, давать молоко, стараться производить много навоза — чтобы набить себе цену и заслужить благосклонность высшего разума, ходить по кругам, предписанным великим законом, за несоблюдение которого вас будут еще и наказывать… Мы же, как вам известно, свободны от этого… рабства.

— Я тогда еще, при первой встрече с Оно, говорила, — сказала Дуреха, — что есть выгоды в их положении, но меня смущает одно: как же наше коровье «Му», во что оно превратится?

— Будете жить без этого «Му», — успокоила пони, — увидите: снимется масса проблем. Во-первых, не будет несчастных беззвездных, которые как заведенные ходят по первому кругу, во вторых… еще много чего, но, главное, освободившись от этого «Му», вы попадете в объятия не скотской, а настоящей любви, которой, как мы считаем, заслуживает каждая сущность, имеющая Божественное начало.

Тут телки полностью согласились с пони, особенно в отношении «настоящей любви», выразив это согласие мычаньем, покручиванием и помахиванием хвостов, а также всеобщим пусканием каких-то веселых, коротких струй.

Танька-красава в задумчивости направилась к синей траве, чтобы добавить ясности мышления по поводу возможного перехода в Оно, за ней потянулись Буянка, Копейка и Мария-Елизавета, и все четверо, подзаправившись синей пыльцой, ободрали от голода еще и листья с каких-то низких невзрачных кустов, прихватив заодно и красные ягоды, висевшие на этих кустах, после чего вдруг почувствовали такой сильный прилив этого самого «Му», что, вернувшись к скотине, мирно беседующей о преимуществах в стаде производной третьего рода, сразу взялись за дело:

— Эх! — воскликнула Танька-красава, — Жаль, среди вас нет бычков!..

— А я не сойду за бычка? — спросила одна из пони, но телка, как будто не расслышав ее, начала ластиться к двум голубым жеребцам, умудряясь так вилять между ними своим задом с поднятым вверх хвостом, что жеребцы, оторопев от подобного поворота, тут же отпрыгнули от Таньки-красавы, как от огня, и ускакали с поляны через узкий проход, ведущий на водопой.

Буянка стала ласкаться к одной из розовых пони, которая с кокетливостью приняла это ухаживание, и они быстро, как будто сговорившись заранее, нырнули в проекционное никуда, на вид же оставаясь на месте, в центре поляны, и выговаривая друг другу всяческие любезности, которые можно было бы назвать совершенно невинными комплиментами, правда, скотского направления. Копейка нацелилась и лизнула нос почему-то Марии-Елизавете, но тут две розовых пони ревностно разъединили их и затеяли с каждой из них какую-то сложную куролесь, похожую на игру, но, очевидно, затягивая таким способом телок в собственный мир…

Начался полный разброд. Пони, добавив в себя синей травы и пыльцы, увели многих телок с поляны на водопой, другие же телки, не испытывая никакого желания присоединяться к Оно, разлеглись на поверхности и просто дремали, наблюдая короткие, странные, очень красивые сны, и, когда просыпались, болтали ногами, мычали, но встать не могли — как будто тела их совсем обессилили.

Джуме это все чрезвычайно не нравилось, и она подошла к главной корове, разбудила ее, ткнув ей в ляжку копытом, и с упреком сказала:

— Марта, происходит какой-то вертеп, ты назначена главной коровой и обязана следить за порядком…

— У меня, Джума, много голов, — ответила Марта, — не беспокойся, они уследят… — а сама закрыла глаза и снова уснула.

Окружающее пространство между тем быстро стало темнеть. Загорелись лампочки звезд, появилась великая Мать всех коров и быков, но под красным сиянием ее в этот раз не установилось покоя: телки и пони снова и снова вдыхали пыльцу, отлучались на водопой, тыкались в темноте в каждый угол поляны — что бы поесть? Разброд продолжался, и Джума, выбрав место под деревом, крона которого, частично объеденная, напоминала лохмотья, наблюдала такое, что самой ей казалось, что мозги у нее набекрень…

— Бред какой-то… — прошептала она, наблюдая действительно бред: Кувшинка ухватила венок из цветков, украшающий Анну, стянула его с рогов избранной сущности, и обе коровы с аппетитом, хрустя, принялись поедать этот символ, сплетенный Божественным Пастухом. — Скотина и есть скотина! — промычала Джума и добавила: — Фигули́на была права! — и отвернулась от этого мерзкого зрелища, порожденного синей травой.

67. Блажь и соблазн

Тьма ушла, свет наступил, и к его появлению на поляне, неестественно раскинув копыта, валялись только Антонина-гадалка, Марта, Сонька, Анна, Роза, Мария-Елизавета и Овсянка с Ириской, и ходила между ними Джума, пытаясь пробудить телок к жизни из глубокого сна. Картину эту и увидел сразу оторопевший Пастух, вернувшийся с поисков великой Паршивой Заблудшей Овцы. Оторопелость его выразилась в полной потере окраски рук и лица, обвисшей моментально одежды, с которой сами сползли и упали сумка и бич, и беспомощной интонации проекционного звука:

— Та-ак… — после чего фуражка с кокардой развернулась назад козырьком, но тут же, правда, повернулась снова вперед козырьком.

Джума, сжавшись внешне и внутренне, стала похожа на малохольную телку, только что вышедшую из стойла на первом столбе.

— С чего это такой аппетит и где остальные? — спросил невидимый Пастуховский эфир, и Джума, почему-то испытывая чувство вины за оборванные кроны деревьев, обглоданный беспощадно кустарник и недостающих согуртниц, ответила:

— Все, Пастух, наелись синей травы… Еще и нанюхались… И пропали… Остались вот только…

Тут Пастуховский эфир начал пульсировать, отражая всю гамму чувств Пастуха: окрасился в ядовито-зеленое, затем в фиолетовое, в красное, и остановился на желто-ехидном, обозна́чившим руки и половину лица; одежда расправилась.

— Где вы взяли эту траву?

— За туалетом, Пастух…

— Бараны!..

— Бараны… — согласилась Джума.

— Но кто попробовал первым, кто догадался, кто дал пример? Ты, я смотрю, вся в синих разводах…

— Пастух, — сказала Джума, — со мной дело в том, что место это в точности похоже на то, которое было возле нашего дома в проекционном нигде, то есть на задворках у нас тоже был туалет и позади него росла конопля — отображение в иллюзии, как я понимаю, этой ужасной синей травы, — и братья мои, тени бычков, обливали меня водой и заставляли, одетую так, чтобы лишь прикрыть неприличное, пройтись туда и сюда по зарослям конопли, а потом соскабливали с меня эту пыльцу для собственных нужд — ухода в лжесущностные пространства… И вот, Пастух, понимая, чем нюханье этой пыльцы угрожает моим подругам, я побежала и быстренько извалялась в воде, прошлась по зарослям синей травы, топча ее и собирая пыльцу на себя, и ломанулась в кустарник счищать синюю пыль, уничтожая таким образом, источник искаженной реальности… Я, Пастух, проделала это дважды, и уничтожила много, но потом эти «бараны» остановили меня и стали облизывать, не давая проходу, а когда я предупредила их о последствиях, они уже мало что понимали: смеялись, плакали и даже икали… К тому же, как оказалось, это неиссякаемая трава: растет и растет, — и уничтожить ее невозможно… Я здесь одна не попробовавшая, Пастух… Так что непозволительное вошло частично, конечно, с меня, поэтому я и в разводах…

— На самом-то деле, Джума, трава в проекционной иллюзии, о которой ты говоришь, не является отображением синей травы, и по сути своей это две разные вещи, хотя обладают похожим воздействием… Дело в том, что синие заросли просто так на плоскости не растут и являются проявлением соблазна, который возникает лишь по желанию скотины, впавшей в скотскую блажь, то есть по разным причинам остановившей движение свое по великим кругам, забывшей обязанности и от нечего делать ищущей, чем бы заняться… Но ты лично, Джума, не виновата ни в чем, ты вела себя крайне достойно и заслуживаешь за свое поведение награды: это даже маленький подвиг — попытаться уничтожить соблазн, и поэтому украшаю тебя не какой-то прищепкой на ухо, а цепочкой на шею, — правда, бронзовой, но на первом кругу больше бронзового вешать на телок нельзя, — и Пастух украсил Джуму настоящей тонкой цепочкой, а потом еще вытянул «барбариску» из сумки и, не раскалывая, целиком отдал Джуме.

Телка не преминула выразить свою радость и благодарность струей, проглотив сразу при этом конфету, после чего Пастух, не меняя своей желтизны, строго сказал:

— Ну, теперь поднимай, буди этих дохлых овец… Сейчас выясним, откуда взялся соблазн — на кого нашла блажь…

— Мы, Пастух, — с трудом подняла голову Марта, проснувшаяся сама, — не овцы, а телки — будущие коровы…

— Кажется, Марта, я доверил стадо тебе, и в итоге, кроме полудохлых овец, я не вижу здесь никого…

— Я, Пастух, не смогла уследить… тут такое… — ответила Марта, стараясь подняться.

— Мы живые, Пастух… — подала голос Антонина-гадалка и добавила: — А в иллюзию мы — ни ногой, и от синей травы лишь удвоили свое ощущение реальности…

— И в лжесущностные пространства, Пастух, мы — ни копытом… — поддержала ее Овсянка.

— Мы парили, Пастух, как небесные птицы, — сказала Ириска.

— И ползали, как букашки… — созналась Овсянка.

Телки поднялись, как могли, на дрожащие ноги, а Пастух взялся за бич, раскрутил его над головами коров и хотел было щелкнуть, но у бедной Ириски подкосились от ужаса ноги, она повалилась, не в силах стоять, и Пастух, бросив бич, произнес с убивающим равнодушием:

— Это обморок после синей травы, помашите над ней хвостами — приведите эту недотепу в порядок!..

— Уследить, Пастух, — подтвердила Джума, — было трудно… Тут такое творилось!

— Где Елена? Где Танька-красава, где остальные?

— У Елены, Пастух, — ответила Сонька, — непорядок с копытом задней левой ноги, и она ушла к роднику — подержать свою ногу в целебной воде, но к тому же, наверное, разговорилась с созерцающими быками, потому что сказала мне, что после синей травы в голове у нее появились кое-какие реальные мысли об истинном положении вещей, и попутно с лечением копыта она хочет узнать, как быки, вытаптывающие тропинки, отнесутся к этим ее догадкам… Возле тропинок, Пастух, как вы говорили, сориентироваться нельзя, и Елена, наверное, потерялась в пространстве…

— Представляю себе, что за мысли пришли в телячью голову после синей травы… — ухмыльнулся Пастух. — Впрочем, это все поправимо, Елену найдем. Анна, а где твой венок?

— Мне, Пастух, стыдно, — ответила Анна, — но голод после синей травы так прихватил, что я съела венок, правда, поделилась с Кувшинкой…

— Это просто кощунство, Анна, поедать собственный символ, и будь ты коровой, пусть и избранной сущностью, я бы отправил тебя в Главный отстойник — слегка поправить мозги… А где, интересно, все же Танька-красава?

— Пастух, с нашей подругой беда!.. — стала рассказывать уже Мария-Елизавета. — В проекционное никуда или в лжесущностное пространство она не ушла, но мы вместе от голода наелись каких-то ягод с кустов, растущих за синей травой, и наше «Му», видимо, от них возбудилось, Танька-красава стала приставать к двум голубым жеребцам, так почему-то испугав их своими ухаживаниями, что они быстро удрали и больше не возвратились, потом она вывалялась в грязи возле лужи на водопое, и, наведя макияж, сказала, вернее, Пастух, закричала: «Мочи нет! Нет мочи больше терпеть, схлестнусь хоть с верблюдом!» И унеслась… Ускакала, как лошадь какая-нибудь, сбежала назад по столбам… в пустыню… к верблюду…

— Это был красный гулявник… — сразу понял Пастух. — Вот дура! Мало того что она натолкнулась на будущее и уже от этого у нее помрачились мозги, но теперь, может, родит непонятно кого!

— Понятно, кого, — предположила Мария-Елизавета серьезно, без всякой язвительности, чуждой скотскому мышлению: — Родит рогатого верблюжонка или горбатую телку или бычка…

— Пастух говорил, — вспомнила Антонина-гадалка, — что в Божественном стаде, в отличие от проекционной иллюзии, смешение видов четырежды невозможно…

— Вы, телки, познаете возможность или невозможность чего-то, — отозвался Пастух, — постепенно, следуя по столбам, причем даже для нас, Пастухов, многое изменяется на ходу по воле Создателя и желанию Намерения, а также благодаря проникновению на плоскость несуществующего искаженного, степень проникновения которого я с вами еще серьезно не обсуждал, так что смешение верблюда с коровой, говоря языком быка Иллюзора, вероятно-возможно, и допустить вероятность подобного я могу… Пару кругов назад, например, я и слыхивать не слыхал о каких-то там собчаках или о праздно шляющемся Оно… Кстати, о жеребцах: здесь что же, побывало Оно?

— Да, Пастух, — призналась Джума, — в числе двух голубых жеребцов и шести розовых пони — заправиться синей травой, что, оказывается, они делают регулярно…

— А вот и соблазн, о котором я говорил, вот и источник блажи, вызвавший появление этой травы — праздношатающееся Оно! Значит, виноваты не вы, пусть так, но, тем не менее, где тринадцать недостающих беззвездных и неопределенных голов?!

— Они, Пастух, канули в никуда в самый разгар веселья, их соблазнила производная третьего рода: одна из пони сказала, что будущее за ними и что потом в Оно могут и не принять… на это наши подруги и клюнули, — сообщила Антонина-гадалка.

— Мария-Елизавета, — сказала Джума, — тоже наелась ягод и подружилась с одной из розовых пони, но никуда не исчезла…

— Я — стойкая, — сказала Мария-Елизавета, — первородной Божественной сущности не изменю никогда, я так, просто поразвлекаться, меня совсем не тянет в Оно, я — правильная корова.

— Пастух, — вмешалась тут Роза, — я помню точно: как только закрутилась вся эта карусель, Рябинка вместе с Малинкой фыркнули, ушли к водопою одни и больше не возвращались…

— Ну, значит, — сделал вывод Пастух, — это и был их сход, как беззвездных, с очередного первого круга; что же, похвально — не изменили Божественному началу… И все же одиннадцать недостающих… надо бы поискать, возможно, кого еще и спасем… — и Пастух направился к тому выходу, который был растоптан и расширен скотиной и вел к водопою.

68. Исчезнувшие

Покинув поляну, казавшуюся теперь мрачным, зловещим местом, телки, испытывая просто невыносимую жажду после синей травы, надолго задержались у лужи, втягивая и втягивая в себя воду, как какой-то нектар, а потом, вроде немного набравшись сил, вышли, пошатываясь и спотыкаясь, к очередному столбу на дороге, откуда Пастух уже разглядывал стайку очень маленьких, совсем уж игрушечных розовых пони, маячивших почти на границе предела коровьего видения, то есть так далеко, что для телок стайка эта сливалась в единое розовое пятно — возле дерева с конусной кроной, одиноко торчавшего на безликой черно-бурой поверхности.

— Сметанка — раз… Солдатка — два… — совершенно необъяснимо для телок определял Пастух имена исчезнувших особей, составляющих теперь это розовое пятно. — Копейка — три… Дуреха — четыре… Куролеска — пять… Стрекоза — шесть… Горчица — семь… Буянка — восемь… Ромашка — девять… Лисичка — десять… Что же, понятно, попарно… Остановили плодоносящее свое движение по плоскости и превратились в Оно… Нет, уже не вернуть… Нет! Вижу одиннадцатую — Кувшинку! Нечетная группа, а это уже полный разврат!.. Докатились!

— Пастух, — удивилась Джума, — а как же вы различаете их, если они все одинаковые, к тому же переменившие парнокопытность на непарнокопытность?

— Я, Джума, Пастух, приставленный к сущностям, а не просто к скотине, и своим Пастуховским чутьем вижу сейчас, выражаясь проекционно, не только преобразившихся телок, но и их изначальную суть, которую, как они думают, они изменили для будущего праздношатанья и ничегонеделанья, — но такого в Божественном стаде постоянно не существует, производная третьего рода — величина лишь момента движения и неопределенного состояния, поскольку, как я говорил, никаких знаков в отношении этого рода недосягаемый разум пока что не подавал…

— Да, Пастух, — сказала Антонина-гадалка, — я удивляюсь: а как же тогда эти самые судьбы, исходящие из промежностных черт… ведь это сейчас что-то совсем другое, с совершенно другим, Пастух, свойством этого самого нашего «Му»…

— Судьбы, начертанные коровам, — ответил Пастух, — никаким ныряньем в проекционное никуда и возвращением из ниоткуда скотиной другого вида не переменишь, и все, чему вы оказались свидетелями и участниками, касается только вашего момента движения, в двойниках же этих пропащих телок, следующих позади, в будущем, в полной мере сохранится все то, что было заложено в них при появлении на свет, — так что все они были просто обмануты блажью производной третьего рода иллюзорно-реального направления, которая, в свою очередь, была втянута в эту историю несуществующим искаженным этого самого направления, проникшим на плоскость и пока что не узаконенным, но и почему-то не стертым… Но я уже на первых столбах говорил, что в стаде появляется иной раз совершенно никчемное, но с тем же существенное, и мы, Пастухи, не зная причин и видя только последствия, не вправе истолковывать эти явления, поскольку мы ничего ровным счетом не знаем о великом смысле всего… Итак, слушайте, делаю вывод: беззвездные Овсянка с Ириской тут же занимают освободившиеся места неопределенных Буянки с Лисичкой, перешедших в Оно, и станут после первого круга коровами — вот и стечение звезд!.. Ты, Марта, лишаешься должности главной коровы в любое мое отсутствие, если такое еще наступит, и степень доверия к тебе — нулевая… Беззвездные Рябинка с Малинкой, ушедшие от соблазна и не изменившие Божественному началу, на следующий, очередной первый свой круг вступят по разному: Малинка — сразу определенной, Рябинка же хоть и останется все той же беззвездной, но будет объявлена свободнопасущейся телкой, и в состоянии этом, не требующем от нее прохождения столбов в гурте, да и вообще исполнения каких-либо обязанностей, будет спокойно дожидаться превращения турихи Дарьи в звезду, которой и воссияет на плоскости как новая сущность — о чем я говорил Рябинке на двадцать третьем столбе… Анна пойдет до нулевого столба без венка, как простая корова — это позор для избранной сущности… Таньку-красаву, наверняка теперь помраченную столкновением с будущим, специально приставленный к ней Гуртоправ доведет все же до нулевого столба, поскольку реальность происходящего она под сомнение не ставила и ощущала себя полноценной скотиной, но сразу же при появлении на круге втором за недопустимую связь телки с верблюдом она отправится в Загон для сумасшедшей скотины на исправление мозгов; если же выяснится, что связи не состоялось, то все равно ее отведут в Главный отстойник — за мысль о возможной связи с верблюдом — и дадут ей там хорошенько подумать о своем поведении… Джума повела себя исключительно умно, и я ее уже наградил — равняйтесь на эту телку, сумевшую даже в реальном определить нежелательное… За остальными — буду следить… И, надо добавить, я вами разочарован… Теперь же мы направляемся в сторону быков, вытаптывающих тропинки, выручать застрявшую там Елену… Итак, — добавил Пастух, — не скажу: геть вперед!.. Потому что вижу перед собой не бодрое полноценное стадо привлекательных умных телок, подающих большие надежды стать Божественными коровами, а всего лишь стаденко, напоминающее мне сброд какой-то лишенной всякого смысла плоти… И пойдет этот сброд сейчас не по легкой, обычной дороге, предназначенной для здравомыслящих сущностей, а по труднопреодолимой поверхности, чтобы выгнать из себя поскорее синюю дурь…

«Плоть, лишенная всякого смысла», двинулась в беспорядке, толпой, от дороги — в пустынную местность, увязая копытами в бугристой черно-бурой поверхности и стараясь не отстать от своего Пастуха, который двигался намеренно быстро, не оглядываясь и как-то так отстраненно, как будто бы не хотел больше иметь со своим стадом никаких общих дел…

— Пастух, а овца-то нашлась? — спросила Джума, стараясь для всех наладить контакт с Пастухом.

— Нашлась… Забрела в ковыльные степи, смешалась там с ковылем, и ее не было видно. Одна кобыла наткнулась на эту овцу перед самым наступлением тьмы и пригнала ее к нам, Пастухам, когда мы, уже отчаявшись в поисках, курили в сумерках по девятой козе возле изображения на камне проекции Барбариски-Илоны-заступницы и обсуждали, где же искать эту дрянную овцу с наступлением света…

— Пастух, — спросила Мария-Елизавета, — а где наша Ида?

— У Иды, — ответил Пастух, — случилась беда… Хозяин решился и отпустил Химеру номер четыре пройтись из отстойника до ее второго столба, и, конечно, она сразу же канула в никуда, набралась там каких-то речей, и, возвратившись в реальность, стала вещать что-то такое, от чего Пастух при отстойнике, Данте, тут же вызванный в помощь, и прибежавшая Ида чуть не сошли с ума… У Данте, кажется, обморок… Так что Ида, выражаясь проекционно, хлопочет по своим семейным делам…

— А Катерина? — спросила Роза.

— Катерина в поисках великой Заблудшей Паршивой Овцы зашла в область туманных грез, встретила там, как и всегда, свой идеал, после чего, выйдя из этой области, вроде бы увлеклась рыжим быком, соблазнившись его красивым длинным рыжим хвостом, но, коротко пообщавшись с ним, обнаружила в этом быке полное отсутствие своего идеала, и теперь в горе вечного одиночества направляется к большому холму — поклониться святыне и попросить настоящей любви из недосягаемых сфер…

Тут в пределе коровьего видения появились силуэты пятерых неподвижных, не сказать, что тощих, но довольно худых быков, перед которыми стояла также неподвижно Елена, упрямым видом своим напоминая бычка, собирающегося отразить нападение этих рогатых существ, по размеру в два раза превышающих любую из телок, и Пастух, заподозрив накал каких-то страстей, мигом, легко и волшебно, используя свойства эфира, переместился к этой группе скотины, оставив свое поредевшее стадо далеко позади.

Приблизившись, наконец, к месту, где стояли быки и Елена, телки увидели на плоскости «дерево» размышлений: узенькую, прямую дорожку и извилистые тропинки, исходящие от нее, а также глубокомысленные тропинки, ответвляющиеся от этих изначальных тропинок, — но, почувствовав резкий, торжественный запах взрослых быков, не углубились ни в какие раздумья кроме тех, которые посещают скотину от запаха противоположного рода… Пастух, не обнаружив между Еленой и особями, стоящими перед ней, ничего агрессивного, уже занялся делом: раскидывал вилами сено вдоль тропинок из небольшого стожка, — видимо, для того, чтобы созерцающая скотина могла, не отвлекаясь от мыслей, набить себе животы. Сама же Елена, опустив копыто свой левой задней ноги в ямку, заполненную булькающей водой — что и являлось, конечно же, неиссякаемым родником незнаний, — вела сразу с пятью быками несколько странный и малопонятный ее согуртницам разговор, поскольку сама Елена изъяснялась проекционными звуками, быки же только однообразно, на слух телок, мычали, — правда, несколько возбужденно…

69. Елена и быки

— Му-уу, — мычал один из быков.

— Да ты, бык, на ходу подменяешь понятия! — возмущалась Елена.

— Му-уу, — говорил другой бык.

— Да, — отвечала Елена, — я хоть и скользящая копытами по поверхности, но у меня — просветление, поэтому я и пришла.

— Му-му! — злился третий бык. — Му-уу!

— По-вашему, значит, — отвечала Елена, — я — напыщенная невежа, и у меня нет понятий, которыми вы оперируете, уходя вглубь себя и, тем самым, познавая окружающий мир. Так я введу вам свои понятия, чтобы вы расширили свое понимание: вы знаете, что такое сгустки субстанции?

— Му-уу, — отвечал еще один бык.

— Определенность понятия? Ввожу: сгустки субстанции — это единственная реальность в ваших мертворожденных тенях, принадлежащая плоскости неба и не имеющая отношения к реальной скотине.

— Муу-уу, — все вместе, разом отвечали быки.

— А-а-а, — говорила Елена, — плоскость неба вас не касается… Ну скажу тогда, пока свет у меня в голове: мышление ваше весьма ограничено, и стремление к бесконечности понимания всего вам недоступно.

— Муу-уу, — отозвался один из быков.

— Что означает бесконечность в моем понимании? — отвечала Елена. — Ну, предположим, то место, где Макар и телят не пас.

— Муу-уу, — опять все вместе отвечали быки.

— Опять ввести определенность понятия? Ввожу: то место, выходя из которого, ты в него же и возвращаешься — это и есть бесконечность…

Тут Роза удивленно, как, впрочем, и все остальные, слушавшая всю эту перепалку, спросила:

— Елена, ты что же, начала понимать мычанье?

— Только частично — в отношении великого смысла неразделенного нечто, — сказала Елена. — Да и то, я думаю, это прозрение после синей травы, действие которой уже ослабло, хотя основные интонации мычанья быков я запомнила навсегда, и к разговору с этими особями я вернусь обязательно, когда получу свое личное стойло на четвертом кругу для спокойного созерцания и мысленного общения с той скотиной, которая мне интересна, — и тут же добавила: — Жаль, правда, что эти высокоразвитые создания все же не очень серьезны в своем подходе к пониманию всеобщего порядка вещей и, как я и думала, когда Пастух впервые рассказал нам о них, весьма романтичны: они бесконечно осмысляют первичность первичного, а также вторичность первичного, а также первичность вторичного, и, конечно, вторичность вторичного, которая может быть и первичной…

Тут быки заголосили все разом, и Елена объяснила согуртницам:

— Ну, вот, опять обвиняют меня в неумении мычать, говорят, что мертворожденные звуки уводят меня в проекционное словоблудие и в поиски чрезмерного понимания всего… Что же, согласна, по сути, сущности эти правы: надо мычать…

Пастух закончил раскидывать сено, поднял с поверхности пучок каких-то веревок, валявшихся возле главной дорожки, и, приблизившись к стаду, сказал:

— Теперь телки, будем трудиться — быки эти после общения с «просветленной» Еленой просто так не сдвинутся с места, а будут стоять и осмысливать разговор, пока от жажды и голода просто не рухнут — такое уже бывало, — и поэтому мы сейчас поднатужимся и вернем их на созерцательные тропинки, вдоль которых мной уже разбросано сено… Пожевав этого сена, они потом и попьют из неиссякаемого родника незнаний, где Елена держит сейчас копыто задней левой ноги, и, почувствовав прилив сил, продолжат свое созерцание, не связанное с вторжением постороннего мышления. Для этого действия мы, Пастухи, специально держим здесь нечто, похожее на проекционную упряжь, сплетенную из хвостов несущностных непарнокопытных, и трое из вас, впряженные в эту упряжь, будут сейчас маневровыми телками, остальные — толкающими; самого же быка, чтобы вам было не скучно, вообразите себе вагоном из иллюзорного мира, у которого заржавели колеса и который нам нужно вытолкнуть на запасную, узкоколейную ветку…

Приладив в упряжь Марию-Елизавету, Марту и Антонину-гадалку и опутав веревками шею одного из застывших от мыслей быков, Пастух дал команду:

— Маневровые — тяни! Толкающие — навались и толкай!

— А бык, Пастух, не придет в бешенство от всего этого и не раскидает нас всех? — с опаской спросила Джума.

— Главное, — ответил Пастух, — не напомнить быку, что у него есть рога, поэтому я и не буду тянуть его за рога — что облегчило бы ваши усилия, — а буду щелкать бичом.

Три телки потянули быка в сторону тропинок, остальные уперлись лбами в заднюю часть быка, сам же Пастух дважды щелкнул бичом, и бык тяжело, но все же сдвинулся с места и потащился вперед, оставляя в поверхности борозды от копыт. Так, постепенно, сопя и пыхтя, телки доволокли созерцателя до первой тропинки, после чего Пастух сменил «маневровых», поставив в упряжку Розу, Овсянку и Марию-Елизавету. Дотащив до тропинок второго быка и чуть не валясь от усталости, телки увидели, что три остальных быка сами пошли к тропинкам, и облегченно вздохнули, поняв, что, к счастью, «маневры» закончились.

На этом, правда, не совсем закончилась эпопея с синей травой, поскольку, вернувшись к дороге, изгибом своим оказавшейся не так уж и далеко от места обитания быков, все телки почувствовали в телах страшную ломоту, в головах — помутнение, близкое к обмороку, а в желудках своих такой сильный голод, что он вызывал просто нестерпимую боль.

— Оно и понятно, — холодно-значительным тоном сделал вывод Пастух, выслушав жалобы телок. — Это — ломка после синей травы! — и добавил, еще более значительно: — Оно и понятно, что голод! Это — жор после синей травы, — и двинулся по дороге вперед, бросив телкам: — Плетитесь за мной, доходяги.

Стадо, похожее теперь на толпу каких-то искалеченных особей, поплелось, как могло, за своим Пастухом, шатаясь, виляя и, кажется, чуть не падая, и если бы не Джума, которая подталкивала согуртниц, бегая от одной к другой, остановилось бы, наверно, совсем, легло на дорогу и не стало бы двигаться дальше.

За поворотом, после очередного столба, телки увидели небольшое строение, похожее на сарай, но, в отличие от прежних построек, встречавшихся стаду, закрытое на большой амбарный замок — предмет, явно перемещенный в реальность из проекционной иллюзии. У Пастуха в руках уже оказался ключ, которым он открыл со скрипом этот замок и, обернувшись к телкам, сказал:

— В амбаре этом находятся запасы пшеницы, ячменя и овса, выращенные из зерен, занесенных на плоскость небесными птицами, и предназначенные, как лакомство, исключительно для избранных особей, а также для особо одаренной непарнокопытной скотины — лошадей и коней, помогающих Пастухам, когда это нужно, направлять бег табунов, — но, поскольку до травы еще далеко и состояние ваше плачевно, я позволяю вам одноразово набить животы этим изысканным фуражом, не предназначенным для обычных коров и быков и поэтому хранящимся под замком, — и Пастух открыл двери сарая, приглашая телок к обеду.

Одиннадцать сущностей, казавшихся сами себе полуживыми, кое-как протиснулись в этот амбар и долго поглощали зерно, набивая себе животы, после чего напились воды из неиссякаемой лужи, оказавшейся за сараем, и, почувствовав себя значительно лучше, разлеглись на поверхности вокруг Пастуха, набираясь уверенности и сил для дальнейшей дороги по великим столбам.

— Что же, — стал рассуждать Пастух, соорудив большую козу, дав послюнявить ее Ириске и выпустив облако дыма, — Подслушиватель, можно не сомневаться, уже донес до высшего разума о том, что произошло на поляне, и поэтому мы сейчас предпримем покаянные шаги, чтобы смягчить гнев Хозяина и то наказание с его стороны, которое не может быть применено к телкам первого круга, но неумолимо постигнет вас на круге втором — за то представление, которое вы устроили на поляне.

— А что, Пастух, означает «предпримем покаянные шаги»? — спросила Антонина-гадалка.

— Очень просто: мы побредем к большому холму, куда направляется Катерина, терпеливо отстоим очередь из самой разной скотины и не просто отдадим дань уважения святыне на вершине холма, как это показательно делает любой гурт первого круга, но теперь уже и покаемся в нехорошем — вы промычите, как можете, что каетесь в совершенном: в жевании и нюханье синей отравы, я — что виноват в недогляде, после чего и продолжим наше движение к нулевому столбу, мысленно обратив свои взоры к Создателю и Намерению, которые видят из недосягаемых сфер каждый наш шаг — я тут уравниваю перед непостижимым разумом и Пастухов и всех остальных.

— А что это за святыня, Пастух? — спросила Джума. — Вы уже упоминали о ней, но не ответили, что она из себя представляет…

— Есть на плоскости и под сводом только одна святыня, — ответил Пастух, — которой поклоняются гурты, стада, отары и табуны, а также и Пастухи, Гуртоправы и высшие Пастухи, и состоит она из бесценных вещей: растрепанной пастушьей сумки, изжеванной тюбетейки, обрывка бича, сплющенной металлической табакерки, вид которой всякий раз вызывает у меня отчаянье и гнев, и вечно живой слезы Пастуха — единственного, что существует в нас, Пастухах, плотского, не эфирного… Вещи эти, как и слеза, принадлежали Пастуху по имени Еремей…

70. Еремей

— Начну с того, телки, — продолжил Пастух, — что большинство обыкновенных погонщиков, к которым принадлежу и я, даже дважды Пастух, не имеют имен. Но есть Пастухи, изначально по воле Создателя и желанию Намерения носящие имена — таких единицы, и занимаются они не обычной пастьбой скотины, но работой на Божественных дойках, заготовлением зерна, а также следят за порядком в воловнях, плетут венки для избранных сущностей и разбирают скотину из карнавального стада, возвращая ее в движение по обычным кругам. Но в исключительных случаях Хозяин направляет Пастухов с именами в стада, где происходит что-то непредсказуемое, нежелательное и сложное, и где обычный Пастух, без имени, не в силах воздействовать на поголовье должным образом и нуждается в помощи. Пастухи с именами не отличаются от нас никакими возможностями или особенностями, кроме одной — имя их действует почему-то магически: успокаивает непокорных и побуждает к движению застывших. Вот посудите, коровы: вы обращаетесь ко мне просто — Пастух, — а если вы промычите, предположим, «Илья»… Есть разница в отношении к Пастуховскому образу?

— Я даже вздрогнула, когда вы сказали «Илья»… — призналась Овсянка.

— Да, как-то более значительно… — согласилась Елена.

— И страшно почему-то ослушаться, — сказала Мария-Елизавета, — и даже задать неуместный вопрос…

— Ну, мы, Пастухи без имен, не завидуем именным Пастухам, но завидуем только их сумкам, украшенным бисером… Впрочем, дело не в этом… Итак, Хозяин послал Пастуха Еремея унять взбесившийся гурт, который состоял из быков и коров третьего круга и по пути к водопою наткнулся на заросли белены и объелся ее. Что в проекционной иллюзии, что в Божественной плоскости белена — все одно, и траву, поглощенную вами, по сравнению с ней можно считать развлечением. Гурт взбеленился, перестал слушаться своего Пастуха, растоптал близлежащие посевы пастушьего табака, обожрал нежнейшие всходы ржи и пшеницы, росшие позади табака, налетел на здание воловни и обрушил его, так что несколько особей оказались придавленными, стал преследовать стадо коров, поддевая в ужасе убегавших своими рогами, и в итоге остановился, как бы одумавшись, но на самом-то деле, как понял Пастух, это была передышка. Коровы гурта возомнили себя быками и, подняв головы к небу, стали дико мычать, вызывая на бой разум недосягаемых сфер, быки же решили, что они — Пастухи, и стали гонять Пастуха, как скотину, и Пастух этот только и делал, что ускользал от их рогов и копыт и щелкал бичом, стараясь удержать взбеленившихся особей на ограниченной территории, чтобы не пострадала еще и другая скотина, пасшаяся где-то поблизости. Особенно неистовствовали быки и коровы с подпиленными рогами… Да и с неподпиленными, собственно, тоже… Было ясно одно: расхлебывать непорядок придется специальному Пастуху… Еремей прибыл к стаду по указанию Хозяина и первым делом удалил обычного Пастуха, совершенно потерявшего власть над осатаневшей скотиной. А затем сам обратился к непокорному стаду: «Я теперь ваш Пастух, смиритесь, войдите в закон». Но у быков только пена пошла от злости и глаза налились кровью, они утробно мычали, падали на передние ноги и рогами взрывали поверхность, а коровы оставили свой вызов великому своду и первыми стали бодать Еремея. Бич был бесполезен — хотя Еремей и треснул им несколько раз с оттяжкой над головами взбесившихся, но только усугубил положение: теперь уже и быки разом бросились бодать Еремея. Посланник Хозяина мог, конечно, и отступить, начать ускользать от взбесившихся тварей, но велико было в нем чувство достоинства и Пастуховской ответственности за Божественную скотину, перед которой он, конечно, не пал на колени, но страстно и даже слезно воззвал: «Смиритесь, взбесившиеся и осатаневшие, за вас же пекусь и плачу, остановите свою очумелость, всему есть предел!» Какой там! Его и не слышали, а только еще сильнее стали бодать, напирать и топтать, как будто не понимая того, что нет в мире сил, способных уничтожить вечный Пастуховский эфир! Последнее, что оставалось гордому и непреклонному Еремею, это использовать свое высокое имя, произнеся его вслух, но Пастух не успел, не дали! Навалились всем стадом и растоптали Пастуховский эфир на кусочки, которые в этот момент выражали только жалость и сострадание к взбесившимся особям и поэтому были самых нежных цветов: розоватых, салатовых, голубых и лиловых… Смяли грубо эти кусочки копытами, а потом еще, издеваясь, помочились на них, а одна сука-корова даже навалила сверху огромную кучу Божественного навоза, хотя и полезного, нужного, бесценного вещества, но все же в данный момент выглядевшего хамским испражнением. Шикарный халат, подаренный в проекционной иллюзии Еремею одним пастухом из тех мест, где выросла и откуда исчезла потусторонняя тень нашей Джумы, разодрали, можно сказать, по ниткам и клочьям, тюбетейку, пожертвованную вместе с халатом от восточно-проекционной пастушеской широты, изжевали и втоптали в черную грязь, кнут Еремея умудрились разорвать на кусочки, сумку порвали, и бисеринки с нее рассыпались по поверхности, железную табакерку цинично расплющили, десятки раз ударив по ней копытами так, что даже выбили искру, слезинку же, выкатившуюся из Пастуховского кристаллика зрения, даже и не заметили…. Остановились, думая, что бы уничтожить еще, и тут один бык, выискивая, что же еще дотоптать, над какими останками поглумиться, поднес глаз свой паршиво-красный близко к поверхности и увидел с очень близкого расстояния надпись на сплющенной табакерке: ЕРЕМЕЙ. Увидев это, бык мгновенно, как по волшебству, сник, потух, затих. Думал, думал, а потом не по-бычьи провыл с дикой грустью, с отчаяньем: «Это же был Еремей… Что же мы наделали, стадо!» Сам бык, как и другая взбеленившаяся скотина, знать-то не знал, кто такой Еремей и чем отличается он от других пастухов, но слово, увиденное на табакерке, потрясло его от рогов до копыт! «Это был Еремей, — промычал он снова и тихо, с раскаянием, — что же мы сотворили…» — и опустил повинную голову чуть ли не до поверхности, как будто кланяясь расплющенной табакерке… «Еремей! Еремей! — замычало все стадо разом. — Мы же не знали, горе нам, это был Еремей!..» Тут, видимо, по воле Создателя и желанию Намерения, которые иногда управляют явлениями, происходящими в Божественной плоскости, поднялись ветер и пыль, и стадо, плача, мыча и сопливясь, бестолково столпившись, шля на себя проклятья, простояло под этими ветром и пылью так долго, что быки и коровы похудели за это стояние чуть ли не вдвое. Наконец, непогода прошла, и скотина, собрав копытами и губами обрывки того, что осталось от вещей Еремея, в страхе трясясь и отводя свои взгляды, отдала собранное проходящему мимо Пастуху отары овец: сплющенный овал табакерки с сохранившимся именем, рваную сумку, кусок бича, помятую тюбетейку и слезинку, которую одна из коров все же увидела на поверхности, подняла своим языком и так и держала на высунутом языке в течение стояния, чтобы случайно не проглотить эту бесценную, маленькую, как капля воды, Пастуховскую плоть. Ну, шепот Подслушивателя разнес по Божественной плоскости реакцию высшего разума: Хозяин в гневе сначала кричал, что отправит всех провинившихся в никуда, причем не позволит им скрыться в глубине полусущностных стад, а попросит тех Божественных Пастухов, которые дружат с пастухами иллюзии, чтобы первые попросили своих проекционных собратьев пристроить эту скотину в стада, из которых то и дело забирают парнокопытных на обработку и дальнейшее поедание мертворожденными призраками. Пусть преступные особи существуют в вечном страхе стать теми «прелестями», которыми услаждают свои желудки бесплотные тени: как вареными, так и копчеными, вялеными, жареными, тушеными и даже сырыми, — и пусть постоянно боятся, что кишки их в любой миг могут стать оболочкой той колбасы, которую в потустороннем нигде поедают в невообразимом количестве… «А лучше всего, — сказал в итоге Хозяин, выражая свое беспощадное отношение к быкам и коровам, покусившимся на жизнь Пастуха Еремея, — было бы подвесить их заживо над проекционным огнем и коптить… Но, к сожалению, в отношении Божественной плоти процедура эта не даст ничего и по сути своей просто невыполнима». Окружающий эфир помрачнел, выражая состояние Хозяина, когда тот увидел поруганное оставшееся, принадлежащее Еремею, и в особенности вечно живую слезинку, без которой, хоть и восстановившийся полностью, Еремей будет смотреть на мир только одним сохранившимся глазом… «Вот же скотство, это вообще не лезет ни в какие ворота…» — и эфир сгустился, над плоскостью стало полутемно, скотина не понимала, тьма наступает или случилось что-то невиданное; коровы собрались доиться, но дойки не возникали в пространстве… Из этого состояния Хозяина вывела записочка Вилли — прочитав ее в тысячный раз, он отчасти воспрял и стал давать распоряжения: зачинщиков бунта — двух быков и восемь коров с подпиленными рогами — провести сквозь Пантеон скотских ужасов, но в нереальность не отправлять, поскольку преступление их не было вызвано проникновением несуществующего искаженного и произошло от особенностей реальности, из-за этой проклятой ботвы-белены, которая, впрочем, подобным, слишком уж сильным образом могла подействовать только на те скотские головы, в которых уже заранее созрела невидимая агрессия, — поэтому в Пантеон, а из него сразу на скотобойни, причем надолго; всем остальным спилить наполовину рога и тоже отправить на скотобойни единым скорым гуртом и не давать им там и капли надежды на возвращение на Божественные круги; ну а потом, всех вместе, зачинщиков и приспешников, последовательно, нисходяще: в Загон для сумасшедшей скотины, в Главный отстойник… Пастуха, упустившего стадо, не углядевшего в особях зарождения темной агрессии, которая загодя могла быть погашена прохождением ущелья с первородным омывающим светом, осветляющим сущность, после чего белена не подействовала бы так разрушительно на сознание скотины, — этого Пастуха — на коз… Вещи, оставшиеся от Еремея, объявить всеобщей святыней, слезинку — Божественной каплей, и все это выставить на высоте большого холма, на специальных камнях, и объяснить всем великим сущностям нашего стада, что вводится такое понятие, как поклонение святыне, и любая скотина может взойти на холм, покаяться в нехорошем, пусть даже существующем только мыслях, попросить у недосягаемых сфер чего-то желаемого, которое никак не сбывается, и приложиться к одной из этих святынь щекой, лбом, носом, ухом, рогом и даже хвостом, но главное — ни в коем случае не трогать ничего языком… А Пастуха Еремея, восставшего из кусочков эфира, но частью потерявшего зрение, Хозяин возвысил до недосягаемой должности, которую и имеет только один в стаде Пастух — Пастух Еремей… Есть, как вы знаете, весы в промежуточной плоскости, где небесные Пастухи взвешивают хорошее и плохое, — вот туда, к этим весам, и попал Еремей, в проекционном понимании Святой, в небесном — Великий Страдалец и Брат всем Пастухам, а по сущностному, в переводе с мычанья: Трижды Пастух, Гуртоправ, Промежуточной плоскости Весовщик… Положение — исключительное, но Еремей его заслужил. Так что продолжим сейчас движение к тому, что нас ждет впереди.

71. Бесполая

На семьдесят первом столбе, чуть в стороне от дороги, пристроилась к краю большого наплыва травы, уходящего за предел коровьего видения, одинокая, возрастом с телок, весьма симпатичной и редкой, темно-серой окраски пеструха, которая как-то не очень решительно, вроде бы осторожно, пощипывала траву, как будто не знала, можно ей это делать или нельзя. При приближении гурта она подняла голову и промычала что-то невнятное — звук был похож на те попытки мычанья, которое издавали сами телки на первых столбах, желая что-то сказать на естественном для коров языке, но еще не умея этого сделать.

Стадо свернуло к траве, обступило неизвестную телку, по сложению почти что корову, и Елена сказала:

— Ты, подруга, говори лучше на нашем, телячьем — если умеешь, — поскольку мычанье твое никуда не годится…

— Кажется, я попала в родную среду… — ответила темно-серая телка так, как посоветовала Елена.

Подошедший Пастух сразу сделал следующий вывод:

— Колокольчика нет, возраст на вид соответствует семидесятым столбам первого круга, но мычанье — как лепет, страха вроде бы нет, но нет и уверенности, свойственной уже побывавшим в реальности, сведений от Хозяина об этой особе не было никаких, — что же это такое? Ты вообще кто и откуда? — обратился он к телке. — Помнишь ли ты хотя бы частично то, что окружает тебя сейчас, или ты помнишь что-то другое?

— Я — не знаю, как вас зовут — помню что-то другое…

— Я, — ответил Пастух, — просто Пастух, а вокруг — просто коровы…

— Ну, я вижу, — ответила телка, — что это коровы, и теперь буду знать, что называетесь вы Пастухом.

— Что же ты помнишь другое?

— Ну, другой мир… — и телка как-то насупилась.

— Сделаем так, — и Пастух сбросил сумку и бич, присел на поверхность, — здесь все голодны и хотят набить животы и напиться, и поэтому все сейчас займутся травой, после чего утолят свою жажду из синего озерца — слева от луга, — а потом разберемся: кто ты, откуда и с какой целью появилась на этом столбе, потому что просто так здесь ничего не бывает, всему есть причина… — и, скрутив большую козу, которую послюнявила Роза, выпустил дым и сказал: — Кажется, телка эта впервые оказалась в реальности, но коровье состояние почему-то не удивляет ее… Определенная, неопределенная, беззвездная?.. Судя по поведению, она не знает, что делать, как действовать, и поэтому для начала вовлеките ее в пастьбу — заведите подальше на луг, научите не церемониться с поглощением травы, как это вы, проглотки, умеете делать, покажите ей воду и по возможности продемонстрируйте поведение коровы в элементарных вещах, таких как пускание струй — где попало, облагораживания поверхности — где только хочется, а заодно разузнайте о ней хоть что-то, разговорите ее, чтобы было понятно, с чего начинать мне, Пастуху, определение смысла этой странной молчаливой особы…

Стадо двинулось в густую траву, увлекая с собой неизвестную телку, а Пастух, выпустив дым, произнес, обращаясь в пространство: «Всем эфиром своим я чувствую: что-то не так… Не свалилась же она из области неба!..»

В этот раз, насытившись и напившись воды, телки не разлеглись на поверхности, как всегда беспечно и беззаботно, раскинув копыта, проваливаясь в умиротворенные сны под голубеющим сводом, но всем гуртом, окружив темно-серую особь, направились к Пастуху и, перебивая одна другую, стали докладывать:

— Пастух, кажется, эта телка только что из иллюзии, и зовут ее: Дана, но это проекционное имя…

— Она, Пастух, уже пустила струю — сразу на водопое, — правда, стесняясь…

— И она уже видела первое, что должна уметь везде и всегда делать корова…

— У нее, Пастух, частично реальное мышление: она не искала солнца и не задавала вопросов о времени…

— Она понимает, что попала в реальность, и не считает наше пространство сном, виденьем или несуществующей явью…

— Она думала, правда, что попала на небо, но мы, как могли, объяснили ей, что она находится в Божественной плоскости, на великой поверхности и под сводом…

— Она, Пастух, ощущает себя коровой, но, скорее, проекционной…

— О сущностях она не имеет понятия…

— Все это, — прервал многословие телок Пастух, — весьма интересно, но не дает никакой зацепки к тому, что, собственно, я должен делать с этой особой, как поступить: взять ли ее в наш гурт для движения по великим кругам, или оставить свободно пастись, или передать Пастуху, который, возможно, приставлен к ней, как к какой-то особой корове, и пока еще ее не нашел, — что делать? Сведений от Хозяина нет, Подслушиватель молчит — шепота его в отношении этой коровы я не улавливаю, и это меня настораживает больше всего: молчание высшего разума говорит только о том, что тут замешана воля Создателя и желание Намерения, которые отправили на плоскость из недосягаемых сфер очередное послание, и, как это часто случалось, оно может быть сразу неправильно растолковано. Я в данном случае должен выяснить первым принадлежность этой особы к какому-то направлению… — и Пастух попросил: — Расскажи-ка ты, Дана, что ты помнишь до своего появления здесь, что происходило с тобой в проекционном, как мы здесь называем, нигде?

— Я, Пастух, как вы себя называете, помню все, и в проекционном, как вы здесь говорите, нигде в общем и целом перед попаданием сюда ощущала себя совсем не в своей, как говорится, тарелке, — хотя в этой несомненной реальности, где я сейчас нахожусь, наверняка нет такого понятия тарелка… — так начала рассказывать Дана.

— Да, — согласился Пастух, — тарелок здесь нет, и не будет. Есть блюдца озер и есть выражение: траву вам на блюдце не подадут… Рассказывай дальше, как можешь.

— Я, собственно говоря, в том мире, из которого появилась — найденыш…

— Как это так? — спросила Антонина-гадалка.

— Ну, меня нашли возле дороги, в кустах, я плакала, была уже взрослым ребенком и вроде замаринованной…

— Как это — замаринованной? — удивился Пастух и обратился к коровам: — Коровы, переведите…

— Мычаньем — не выразить, — уверенно сказала Мария-Елизавета, поднаторевшая в коровнике-говорильне в Божественном языке, — а так — была истощенной…

— Ужас! — сказала Овсянка.

— Кошмар! — согласилась Ириска.

— Что было до этого, я не помню совсем, и откуда я появилась в кустах — тоже не знаю. Добрые люди взяли меня к себе…

— Тени, — поправил телку Пастух. — Это были, чтобы ты сразу привыкла, отображения реальной скотины в потусторонней иллюзии, то есть обыкновенные призраки, хоть и добрые, как ты утверждаешь…

— Тени, — согласилась темно-серая телка, — добрые тени взяли меня к себе и обнаружили, что я — ангел…

— Что-то ты заливаешь! — перебила Антонина-гадалка. — Давай-ка без сказок! Мы и так тут с трудом установили в себе понимание реальности и отличие ее от иллюзии, и то, что ты говоришь, мы называем несуществующим искаженным, взятым из книжек…

— Я и без сказок… — ответила Дана. — В первый же день меня стали купать и обнаружили, что тело мое — без пола…

— То есть как? — удивилась Мария-Елизавета.

— То есть у меня не было ничего… Не было, как выяснили потом, вообще органов деторождения и всего, что связано с этим… Была только дырочка для пускания, как вы выражаетесь здесь, струи, и все.

— А почему же тебя назвали она, а не он? — спросила Елена.

— Ну, потому что были нежные длинные волосы, красивое личико и все остальное… Я видела и запомнила себя в зеркале после купания…

Тут вмешался Пастух:

— Телки, вы что, не видите сразу, что перед вами не бык? Так и проекции отличают он от она… Но сам факт появления бесполого призрака в потустороннем нигде меня настораживает: видно, даже куклы замешкались, обнаружив бесполость, и не знали, куда ее и девать, поэтому она и сидела в кустах и стала найденышем — куклы, думаю, отдали ее теням теней, то есть отказались что-то решать и оставили выбор случайности…

— Я, Пастух, не очень-то понимаю ваш разговор, но что касается куклы — да, первая кукла у меня появилась случайно и по возрасту поздно, я и не знала, что существуют такие создания — я нашла ее в темной кладовке, в куче старых вещей, в доме тех самых проекций, которые приютили меня и постепенно превратились в родителей… Куклы — тоже бесполые, мою звали Ева, и она стала единственной для меня в мире подругой. Сходство между нами было в одном, но сходство — решающее… Родители говорили, что в доме у них поселились два ангела — Ева и я.

Тут перед носом новоявленной телки проплыло белое перышко, сброшенное промелькнувшей невидимой птицей из плоскости неба, и Пастух, подхватив это перышко на лету, тут же упрятал в сумку.

— Вот такие вот перышки часто, очень часто опускались передо мной, — вспомнила Дана.

72. Послание двум плоскостям

И продолжала:

— Перышки залетали в открытую форточку, отрывались от чучел, украшавших специальную охотничью комнату моего названого отца — по природе охотника, а на улице просто падали с неба… Собирая их, как и вы, Пастух, только в шкатулку, я раздумывала о том, кто я есть и что за знаки эти постоянные перышки… Я, конечно, тысячу раз сравнивала наши с Евой особенности строения, были периоды, когда я бесконечно рылась в анатомических книгах, не находя никакого ответа, а однажды решилась пойти с родителями к врачу, который, осмотрев меня всю, заявил: «Что вам сказать? Я ничего не скажу, кроме того, что подобное — невозможно… И лучше молчите об этом…»

— А отображение твое, Дана, чувствовало определенную тягу хоть к какому-то полу? — спросила Джума.

— Нет, — ответила Дана, — не чувствовало, мало того, мне в этом смысле казалось, что все вокруг совершают странные вещи, для меня непонятные… И от этого, может быть, в голове у меня пошло что-то не так… Видимо, книги, наполненные фантазией, которые я так любила читать, и перышки, не перестававшие передо мной опускаться, натолкнули меня на мысль, что я, может быть, по сущности птица в образе, как вы выражаетесь здесь, бесполого призрака…

— Да, — заметил Пастух, — у телки — реальное мышление, и, думаю, мне не придется втолковывать ей основы основ… Рассказывай дальше, корова…

— Корова… — задумчиво повторила Дана. — Так вот, за окном у меня, возле дерева, поселилась ворона и каркала. Я кидала ей хлеб и куриные косточки, она подходила все ближе и ближе, и, наконец, облюбовала себе подоконник. Мы с Евой разглядывали ее до мельчайших подробностей, ворона же со своей стороны внимательно изучала нас. Что-то, как я говорю, в моей голове было уже не так, и поэтому я решила, что я должна быть вороной, и если я ее съем, то ею и буду… Я поймала эту прикормленную ворону в петлю, скрутила ей шею и спросила у Евы: «Ты умеешь ощипывать курицу?» — «Облей ее кипятком и щипли…» — ответила кукла. «А долго варить?» — «Дольше, чем курицу…» — ответила кукла. «А вермишели добавить?» — «Нет, это будет уж слишком…» — ответила Ева. Я сварила и начала есть, подавляя в себе тошноту, называя это «шикарной похлебкой» и надеясь превратиться в ворону, но после двух ложек и кусочка крыла, давясь, упала в кровать, стараясь удержать в себе поглощенное. Родители, разумеется, чуть не сошли с ума, узнав, что я съела ворону, но никаких особенных действий в отношении меня не предприняли, и только и говорили: «Бедный наш ангел…» Я же, решив, что воронья сущность уже впиталась в меня, покрасила волосы в черный с сединками цвет, сделала челку на лоб, косую, как будто крыло, растворила окно, помахала руками, каркнула и выпрыгнула в это окно, думая полететь.

— И угодила сюда, как раз на семьдесят первый столб! — сказала Джума и прибавила: — Очень знакомо!

— Плохо, что коровы-то не летают! — высказалась Овсянка.

— Нет, — ответила Дана, — как раз я не попала сюда… Это был всего лишь третий этаж, и я покалечила ноги и руки, надолго слегла… Долго потом ходила на костылях, и ноги мои так болели, что в комнате, когда я находилась одна, я двигалась на руках и ногах — вот тут уж действительно как корова. Руки тоже болели, слушались плохо, и, приучая их двигаться, я начала рисовать, с трудом удерживая онемевшими пальцами карандаш и впоследствии акварельную кисть. Двигаясь мало, а кушая много, я постепенно стала полнеть, и так располнела, что движения мои стали какими-то неуклюжими, просто коровьими — я часто задевала предметы, окружающие меня, и они падали, и, ко всему, я забыла сказать: после прыжка в окно я потеряла способность говорить даже простые слова, и только мычала. Теперь мы с Евой мычали обе. Ева дразнила меня: «Ну что за рисунки — рисуешь как корова копытом… Уставилась как корова… Скоро в дверь не пройдешь — вот корова…» Родители говорили: «Коровка наша любимая…» Все это мне казалось несколько оскорбительным, и я отправила Еву назад, в кладовку, к старым вещам, родителей попросила не сравнивать меня с парнокопытным животным, хотя… на самом-то деле я уже чувствовала себя какой-то коровой.

— Нет, вы слышали, телки, пример проекционного мышления! — прервал Дану и возмутился Пастух. — Корова — звучит оскорбительно! Вот до чего доводит проекционный язык! Но ты, Дана, как корова, здесь ни при чем, твоя проекционная тень — это совершенно другое… Рассказывай дальше! Что с тобой было?

— Дальше, Пастух, не было ничего. Я просто уснула, и вот оказалась здесь, увидела столб, попыталась жевать траву.

— А там? Что было последнее там?

— Ну, там последнего не было, все осталось, как было; я сейчас, кажется, уплетаю макароны с какой-то подливкой…

— Ты что же, — удивился Пастух, — ощущаешь себя одновременно в двух плоскостях?

— Видимо, так.

— Пастух, — спросила Джума, — а как могла сущность появиться в реальности просто так, без всяких потусторонних событий, таких, например, которые произошли со мной, с Еленой, с Марией-Елизаветой и, наверняка, с другими, но не помнящими себя?

— Джума, в этот раз ты отстаешь от столбов, — ответил Пастух, — и я думаю, что это последствия воздействия синей травы, которая в итоге притупила твой разум. Не сущность появилась в реальности, но реальность возникла перед коровой — верни себе правильный взгляд на порядок вещей, где ты его потеряла? Но в целом, — сделал вывод Пастух, — я вижу здесь очень недобрый знак для проекционного мира кажется, призраки докатились до поворота своей иллюзорной истории… — и, поднявшись с поверхности, объяснил новоявленной особи: — Я, телка, для начала обязан хоть приблизительно знать, что ты из себя представляешь, но для этого мне нужно увидеть изгибы твоих промежностных линий, которые здесь — куда ты попала — являются низшим и самым простым из тех отличительных черт коровы, по которым о ней можно хоть что-то узнать… И поэтому подними-ка свой хвост, будем определяться…

Дана хвост поднять не смогла, только болтала им, не владея еще, видимо, своим телом в достаточной степени, и Пастух сам поднял хвост, заглянул куда нужно и, не выпуская хвоста, констатировал следующее:

— Сущность тоже бесполая… — причем интонация сказанного выражала не удивление, но какую-то обреченность.

Тут все телки, одна за другой, с нескрываемым любопытством, не стесняясь, сгрудились рассматривать бесполое место новой коровы, после чего, удостоверившись в реальности невероятного факта, впали в такую задумчивость, какой еще не бывало. Глубокомысленное молчание охватило все стадо. Сам же Пастух, отпустив хвост бесполого существа, вопросительно стал смотреть то на одну, то на другую из своих подопечных, как будто ища теперь в них разумного понимания реальности и ответа на повисший в пространстве вопрос, заключавший в себе много вопросов…

Наконец Роза сказала:

— У нее нету «Му»…

— Почему «у нее»? — спросила Ириска.

— Вымя-то намечается… — заметила Анна.

— Да и тушесложение — коровье, — согласилась Джума.

— Может быть, все же, это ангел из плоскости неба? — предположила Овсянка.

— Или смесь собчаков и Оно… — заявила Мария-Елизавета.

— Что тут придумывать, — заключила Елена, — это и есть производная третьего рода от сущностно-проекционных ошибок иллюзорно-реального направления, и значит, просто: Оно.

— Нет, телки, — не согласился Пастух и вынес свое заключение: — Это не ангел — из проекционных воззрений на небесную плоскость, и, конечно, не парадоксальная смесь собчаков и Оно, — род собчаков, кстати, пока что не уточнен, потому что никто не может к ним подступиться, хотя, учитывая их жадность ко всяческим украшениям и способность, украсившись, превращаться в самодовольных коров, мы, Пастухи, думаем, что это все же особого смысла коровы, — а также не просто Оно, то есть не производная третьего рода от сущностно-проекционных ошибок иллюзорно-реального направления, но это — Божественное Оно, причем, выражаясь языком Химеры номер один, в чистом арифметическом виде, поскольку не только по сути своей, но и по плоти сущность эта полностью соответствует новому направлению, лишь намеченному, как теперь очевидно, в розовых пони и голубых жеребцах… Вот и послание из недосягаемых сфер, причем сразу двум плоскостям, и означает это послание одно: как было — не будет, то есть великий Создатель и непостижимое даже в мыслях Намерение вводят в неразделенное нечто новый, невиданный смысл, который еще неизвестно чем обернется для Божественной плоскости… — и обратился к бесполой: — Вглядись-ка, корова, вперед — не видишь ли ты там какого-то туманного призрака, неясного очертания коровы?

— Не вижу, — ответила Дана, вглядевшись.

— Тогда поверни свою голову и вглядись-ка назад.

— Вижу, — ответила телка, — вроде коровы плывут, и как будто в тумане… — И вдруг заявила: — Вы меня обозначили тут чем-то таким, о чем у меня и понятия нет, и поэтому я сейчас разозлилась: оставьте меня в покое, я, в конце-то концов, корова, и хоть и бесполая, но не хуже других… — и она замычала и удалилась пастись в одиночестве в густую траву.

73. Гуртовой тракт

— Итак, — сделал вывод Пастух, — у нее нету прошлого, но присутствует будущее, причем не в единственном экземпляре: позади она видит нескольких своих двойников, это значит, что появится много подобных…

— Да, но как же они будут плодиться? — удивилась Овсянка.

— В этом, телка, — ответил Пастух, — и состоит, как я чувствую, основная загадка или замысел недосягаемых сфер, и распутывать и истолковывать это придется всезнающему Хозяину — нам, простым Пастухам, подобные вещи не по уму…

— Мне, Пастух, показалось, — сказала Джума, — что эта корова, пусть и Божественное Оно, какая-то не очень-то добрая, да и вообще не из нашей компании, и вот впервые за всю дорогу подумала, что, может быть, на плоскость проникло зло из потусторонней иллюзии? Заметьте, она съела ворону и зашвырнула снова в старье свою любимую куклу…

— Проекционные языки, Джума, — ответил Пастух, — как только возникло мертворожденное слово, заменив собою Божественное мычанье, разделили весь свой воображаемый мир на две половины, образовавшиеся в головах у теней благодаря искаженному звуковому ряду, и начали обсуждать все, что ни есть, с точки зрения этих двух половин, одну из которых обозначили злом, другую — добром, причем наинелепейше утвердив, что зло может являться основой добра, добро же — порождением зла… Но, видимо, таковы были воля Создателя и желание Намерения, которые тем самым уводили проекции от понимания единства всего в обыкновенное словоблудие, частью которого и является мертвозвучащее обсуждение добра и зла. Если бы вы, телки, были верблюдицами из пустыни и умели плеваться, то я бы дал вам бесценный совет: плюньте на это бессмысленное занятие ваших потусторонних теней: на осмысление добра и зла. Здесь, на плоскости, в отличие от нереального мира, неразделенное нечто, о котором я уже сто раз говорил, уравновешивая добро и зло, не допускает раздельного существования этих проекционных понятий и, следовательно, не стоит даже задумываться о том, что собой представляет то, чего в реальности просто-напросто нет и что проникнуть сюда не может, поскольку Великий Закон Божественной плоскости, не принимая ничего инородного, возвращает чуждые понятия и смыслы назад — как происходит это с так называемыми грехами, которыми отягощен, если вы помните, бедный одинокий козел, в потусторонней иллюзии именуемый козлом отпущения… Событие же с Даной — не что иное, как рождение новой величины на плоскости и под сводом, и факт этот вызывает у меня не просто тревогу, но предчувствие чего-то не очень хорошего, даже опасного, сложного, моему разуму пока недоступного, и выскажусь прямо: ох, пахнет все это дело нездоровой коровьей мочой!

Тут Пастух соорудил небольшую козу, дал послюнявить ее Ириске, несколько раз глубокомысленно выпустил дым, причем затягиваясь так сильно, что коза эта почти сразу истлела, и, наконец, как выдохнул с остатками дыма следующий вывод:

— Конечно, Подслушиватель — если только он сам сейчас не оторопел от этого факта и его эфирное тело, рассеянное в пространстве, не онемело от удивления и не застыло в недоумении в эфире же, — уже доложил Хозяину о появлении невиданной особи, и поэтому срочно, просто безотлагательно я обязан отправить бесполую сущность поближе к нулевому столбу, где Гуртоправы и высшие Пастухи, которые на последних столбах занимаются распределением дальнейшего движения скотины, возьмут ее под свою опеку и будут ожидать решения высшего разума: куда девать это уже реально Божественное Оно, в которое пони и жеребцы только еще играют… Так что их игры закончились!.. «Крышка!» — как сказал мне однажды мой друг, пастух Николай, мудрый во всех отношениях пастух, и особенно в том, что касается едких мертворожденных созвучий, которыми — иногда к сожалению — скотине запрещается разбавлять свой реальный язык! Сходите за Даной, приведите ее на дорогу, и быстро двинемся в путь!

Мария-Елизавета и Анна привели с луга довольно покорно идущую бесполую сущность, и перед началом движения Пастух выстроил стадо таким образом, что Дана оказалась в центре колонны, как бы оберегаемая слева и справа Анной и Розой, а сзади и спереди Джумой и Еленой, и двинулся по дороге вперед, на ходу объясняя коровам, что необходимо проделать, чтобы отправить Божественное Оно поближе к нулевому столбу:

— Сейчас, телки, мы свернем с этой главной дороги на второстепенную ветку, которая выведет нас к специальному тракту, предназначенному исключительно для передвижения гуртов, безостановочно следующих к местам наказания… Тракт этот именуется Гуртовым, так же имеет столбы, но пролегает по совершенно бесплодной поверхности, где в пределе скотского видения не найдется даже травинки или маленькой лужи, и поэтому остановки на нем просто бессмысленны… С самым быстрым из этих гуртов, который мы, Пастухи, с подачи моего друга — пастуха Николая, обозначаем языком Николая как «литерный», я и отправлю Дану вперед, после чего вы спокойно продолжите свое поступательное движение к нулевому столбу, по своей обычной дороге. К хвостику твоему, Дана, я прикреплю рулончик-записочку — из кожи несущностного парнокопытного — с символическим описанием твоего сложного дела, поскольку самой объяснить про себя возможности у тебя не будет, Хозяин не вступает в разговоры с коровами, да и вообще со скотиной, но знаковое послание прочтет. Ты, Дана, заскочишь в литерный гурт на ходу и с ним быстро домчишься туда, куда полагается, только в нужный момент выскочи из гурта, а то угодишь в самое пекло — литерные прямиком загоняются в Пантеон скотских ужасов, на беспощадное исправление скотины, о котором думать и знать тебе пока что не следует… Учти, что тебя будут окружать взрослые, сильные и агрессивные особи, которые могут своими телами увлечь тебя за собой, и поэтому выскочить тебе лучше заранее, возьми ориентиром восемьдесят пятый столб, после него приготовься, и на восемьдесят шестом выпрыгивай из гурта на обочину…

— А меня не затопчут насмерть эти сильные и агрессивные особи?! — тревожно спросила Дана.

— Ты, Дана, раз здесь появилась, — ответил Пастух, — уже являешься бессмертной, неприкасаемой, вечной Божественной сущностью, и все понятия потустороннего мира, тем более такое понятие как смерть, тебя не касаются, и бесконечное существование твое на плоскости и под сводом охраняется самым высшим законом, установленным свыше. Так что о смерти пусть думает твоя проекционная тень, которая, как я почему-то уверен, не будет думать об этом, уплетая макароны с подливкой, да и вообще чувствуя себя сразу в двух плоскостях…

— А куда, Пастух, мне деваться потом — с этой самой обочины? Прятаться? Я, Пастух, довольно сообразительна: сидя в кустах как раз на обочине, я и звука не подала, когда мимо меня проходили плохие потусторонние призраки, и заплакала лишь тогда, когда почувствовала хороших…

— Прятаться, Дана, — ответил Пастух, — тебе совершенно не нужно, да там и не спрячешься: с восемьдесят шестого столба столбовые Гуртовщики начинают следить за скотиной, не давая ей разбредаться и подправляя ее целенаправленное движение к нулевому столбу, и, увидев мою записочку у тебя на хвосте, они сразу отправят это послание Хозяину, а тебя в ожидании решения возьмут под опеку…

— А нельзя ли переместить сюда мою куклу — Еву? — спросила бесполая телка. — С ней мне было бы не так одиноко…

— Я, Дана, в отношении тебя пока ничего не знаю, но поскольку ты ощущаешь себя сразу в двух плоскостях, то, вероятно-возможно, выражаясь мычаньем одного сверхсведующего быка по имени Иллюзор, ты сумеешь сделать это сама после того, как великий Хозяин определит смысл твоего появления здесь и причислит тебя к тому или иному скотскому направлению…

Миновав семьдесят третий столб, Пастух сразу свернул направо, на эту самую «второстепенную ветку», оказавшуюся обыкновенной узкой тропинкой, по обе стороны которой поверхность была изрыта какими-то бороздами, из которых вдобавок торчали еще и булыжники, так что шаг в сторону мог обернуться подворотом копыта или даже целой ноги, и поэтому телки, выстроившись гуськом, двигались голова в хвост, медленно, но упорно всходя на небольшую возвышенность, пока, наконец, не преодолели подъем, после чего перед ними открылась большая дорога, похожая на Всеобщий Великий Тракт, если не учитывать то, что дорога эта не была полностью занята бесконечными развалистыми стадами никуда особенно не спешащей скотины, но лишь редкие, малочисленные гурты — каждый соблюдая свою постоянную скорость, — шли, быстро шли, бежали и быстро бежали по ней, подгоняемые очень сердитыми окриками невидимых Пастухов, которые, очевидно, еще до мест наказания начинали перевоспитывать провинившихся особей.

— Мне, Пастух, кажется, — сказала Елена, — что я уже видела этот тракт, он мне знаком, правда, не понимаю откуда…

— Конечно же видела, — ответил Пастух. — Гуртовой тракт, Елена, входил во Всеобщий Великий Тракт, в котором для простоты восприятия телкам первого круга открываются все дороги, а также гурты и стада, следующие по ним, то есть дорога, которая сейчас перед вами, есть элемент того, что вы уже видели, поэтому ты ее и запомнила и сейчас наблюдаешь отдельно, уже совершенно реально — взглядом полноценной коровы, хотя таковой пока еще не являешься…

Телки приблизились к самой обочине тракта и, пока их Пастух чем-то черным, вроде угля, чертил на расправленном рулончике кожи послание Хозяину, принялись с интересом, но мысленно все же выражая сочувствие, разглядывать провинившуюся скотину, следующую к местам наказания, заметив сразу, что не только гурты, но и одинокие особи целенаправленно движутся по этому тракту и что картина движения, в отличие от Всеобщего Великого Тракта, где все казалось застывшим перед глазами моментом, постоянно меняется и — провинившихся особей не так уж и мало, как это показалось сначала.

Гурты коров, коз и овец в пять-десять голов шли медленно или быстро, с понурым видом, не глядя по сторонам. Такой же численности гурты, составленные быками, среди которых попадалась корова, как будто случайно втиснувшаяся в группу быков, только бежали, причем с таким гордым, уверенным и даже каким-то счастливым видом, что, казалось, несутся они к какому-то празднику, где только и будут делать, что веселиться, — чего нельзя было сказать о бегущих в окружении быков коровах, ноги которых то и дело подкашивались и даже подламывались от страха или усталости, и только резкий крик невидимого Пастуха выпрямлял эти ноги и заставлял придерживаться общей скорости бега. В промежутках между гуртами с разной скоростью двигались одинокие кони, лошади, козлы и бараны, и, наблюдая такое количество провинившихся сущностей, Елена удивленно заметила:

— Я и не думала, что может быть так много наказанных…

Пастух, между тем, закончил свое послание, и несколько телок, из любопытства не преминув, конечно, заглянуть в кропотливо начертанное, увидели там только непонятные знаки, и поэтому Антонина-гадалка спросила:

— А как, Пастух, вы выразили бесполость?

— Я выразил это отсутствием силуэта скотины, просто пустым пятном, — ответил Пастух, свернул кожу в рулончик, перевязал бечевкой и прикрепил той же бечевкой к хвосту покорно стоящей Даны, ожидающей своей участи, после чего обратил все внимание свое на тракт, высматривая, очевидно, литерный гурт.

Долго ждать не пришлось, на дороге возникли и стремительно приближались, пыля, три быка — морды в пене, и корова светло-рыжей окраски, по всем признакам объятая ужасом… Пастух неожиданно свистнул, брат его — для телок невидимый — крикнул, маленький гурт на миг сбавил скорость, и Пастух так толкнул на дорогу бесполую Дану, что она оказалась сразу между черным быком и коровой и включилась в движение. Обогнав все, что было на тракте, литерный гурт с реальным Оно моментально унесся за предел коровьего видения.

74. На полкопыта в реальности

Телки как-то проекционно вздохнули, Пастух закурил, впервые позабыв склеить козу, видимо, от волнения, и табак тут же рассыпался, бумага сотлела. Телкам совсем не понравилась вся эта процедура с отправлением Даны поближе к нулевому столбу, и особенно не понравилось то, как выглядел литерный гурт:

— Ужас… — сказала Овсянка.

— Кошмар… — согласилась Ириска.

Стадо нестройной толпой вернулось к тропинке и, решив отдохнуть и спокойно осмыслить увиденное, разлеглось на поверхности, а Марта сказала:

— Пастух, давайте я послюнявлю козу — чувствую, отправление Даны и вам не доставило удовольствия.

Пастух дал телке послюнявить козу, тоже прилег, выпустил дым и стал рассуждать, как и всегда, втолковывая коровам кое-какие особенности существования в Божественном стаде:

— Вы, телки, конечно же, спросите, почему на Тракте так много разнообразных гуртов, следующих к местам исправления, и откуда берется такое число провинившихся особей? Вы, правда, уже наблюдали эти гурты, стоя перед известным вам Всеобщим Великим Трактом, где перед телками первого круга для показательности возникает картина всеобщего движения скотины по плоскости, но, находясь в состоянии лишь скользящих копытами по поверхности, вы не смогли воспринять это множество наказанных сущностей как явление отдельное, требующее особой оценки и на самом-то деле представляющее собой проблему, разрешением которой заняты головы Пастухов, Гуртоправов и, конечно же, великий, всеобъемлющий разум Хозяина. Но сейчас, как я думаю, в Божественном свете последних происшедших событий вы уже перестали «скользить» по поверхности и погрузились в реальность — на мой взгляд, не меньше, чем на половину копыта, и поэтому я могу более отчетливо и правдиво обрисовать вам картину происходящего, разумеется, на момент вашего движения по плоскости… Дело в том, что впереди, в прошлом, гуртов, следующих целенаправленно к точкам исправления скотины, было совсем немного, и Гуртового тракта как такового не существовало вообще. Говоря языком моего друга, Пастуха Николая, были гурты «пассажирские» — в десять-двенадцать голов, следующие тихим ходом и обычной дорогой в Загон для сумасшедшей скотины, и изредка были «скорые» — до станции «Скотобойни», но сущностей в этих последних, совершивших серьезные преступления, набиралось какие-то единицы: три-пять непокорных, самолюбивых агрессивных быков составляли обычно скорый бегущий гурт, и если к ним прибавлялось еще двое-трое, то это считалось уже исключением из правил. Ну а уж «литерные» гурты не формировались и вовсе, не было такого понятия, поскольку в Пантеон скотских неописуемых ужасов направлялись единичные головы — позор всего стада! Сейчас же, как видите, провинившихся более чем много, и, мало того, область недопустимых, просто безобразных ошибок заметно расширилась, и это повлекло за собой усиленные меры воздействия на Скотобойнях, куда, ко всему прочему, Хозяин стал определять не только быков, но и коров, поскольку коровы эти своим отвратительным для коровьего существа поведением, о котором я сейчас не буду рассказывать, стали заслуживать почти наивысшее наказание… В Пантеоне же неописуемых ужасов, после того, как Хозяин решил исправлять некоторых помраченных на месте, не отправляя в иллюзию, жестких мер тоже прибавилось: кроме страха перед возможностью попасть в потустороннюю плоскость и вида самого жуткого зрелища для скотины, жутче которого быть просто не может и суть которого вам пока что лучше не знать, там теперь дают посмотреть нарушившим Великий Закон собственные зажаренные мозги, предварительно вымоченные в моче и обвалянные в навозе, — после чего, умоляя о стирании и забытье, скотина сама себе вправляет мозги и выходит из Пантеона как шелковая овечка. И вот, как видите, несмотря на все эти страсти, голов для Пантеона набирается столько, что уже возникли «литерные» гурты… Главный отстойник, кстати, образовался благодаря нам, Пастухам, и в связи с этим пришлось добавить гуртов, которые, опять же с подачи пастуха Николая, мы называем: «товарными». Переживая все же за своих провинившихся подопечных, Пастухи заметили тонкую вещь: есть скотина, как будто бы полностью и безвозвратно поглощенная несуществующим искаженным или недопустимым реальным — такую сразу, без остановок мы отправляем «пассажирским» гуртом в Загон для сумасшедшей скотины, или чуть дальше, «скорым» — на станцию «Скотобойни», — но есть пострадавшие только как бы поверхностно, нам было жаль их, мы чувствовали, что нежелательное затронуло в них лишь несколько падких на всякие глупости скотских извилин, которые можно вполне вылечить легким режимом и убеждением, и попросили у Хозяина разрешения обустроить Главный отстойник, куда и отправляем теперь слегка помраченных поодиночке или в неторопливых, «товарных» гуртах. Кстати, существует тропинка, соединяющая Большую дорогу Художников и Главный отстойник, и по тропинке этой частенько уходят в отстойник самостоятельно, по собственному желанию, отстаиваться коровы, овцы и козы, которые не принадлежат к Большим и даже малым художникам, но очень хотят таковыми являться, и, стоя подолгу лишь на обочине этой дороги, где стояли и вы, вдруг начинают мычать и блеять стихами, подражая художественной скотине, никак не могут остановиться, и, чувствуя в своей голове что-то не то, идут излечиваться в отстойник по собственной воле, чтобы проветрить непоэтические в основе своей мозги и вернуться к прямым стадным обязанностям. Был, правда, случай, когда одну такую корову определили в Загон для сумасшедшей скотины — после того как она промычала: «Здесь нет луны и нет мороза, и дождь идет без облаков, цветы здесь — роза да мимоза, деревья — парочка дубов…» — вот за дубы ей и назначили более строгое наказание.

— Почему, Пастух? Что тут такого? — удивилась Джума.

— А потому, — ответил Пастух, — что как-то раз небесная птица выронила на плоскости сдвоенный желудь, из которого выросли сразу два дуба — невиданныех здесь деревьев, которые вскоре усеяли этими желудями всю поверхность под своими мощными кронами, и целый табун лошадей так пристрастился поедать эти желуди, что бросил свое движение по плоскости, встал под дубами и только и ждал, когда упадет один или несколько желудей… Мало того, вскоре выяснилось, что весь табун отравился — уснул от этого лакомства и не хотел просыпаться… Более того, Божественная скотина, проходящая мимо дубов, стала видеть под ними призрак свиньи… Ну, Хозяин, понятно, приказал с корнем выдрать дубы, древесину закинуть в пустыню, где она постепенно истлела, превратившись в пустынную пыль, о деревьях же этих запретил вспоминать и извлек из мычанья, блеяния, ржания даже звук, обозначающий дуб, и, таким образом, «стихоплетка» преступила закон, установленный высшим разумом на поверхности и под сводом.

— А табун лошадей? — спросила Ириска.

— Табун постепенно проснулся и, хоть и медленно, но втянулся в движение, правда, с первого раза выписав не восьмерку, а двойку, приведшую лошадей в какой-то тупик, так что петлю табуну пришлось выписывать заново.

— А призрак свиньи? — спросила Джума.

— Смысл свиньи относится к инородному для Божественной плоскости смыслу, и поэтому Великий Закон отторгнул этот призрак назад — в небесную плоскость или, возможно в иллюзию — мы здесь мало что знаем про этих свиней…

— Аллах… — начала вроде бы рассуждать Джума, но, заметив неодобрительный взгляд Пастуха, просто добавила: — Мне, Пастух, нравится здесь!

— Между тем, — продолжил Пастух, — спрашивается, откуда такое количество нарушений? Причин, конечно же, много, но основная из них — проникновение на плоскость недопустимого количества потустороннего иллюзорного, которое заражает скотину и, тем самым, разрушительно действует на Божественную реальность, подрывая ее основы, установленные великим Создателем и непостижимым Намерением, поддерживаемые Хозяином и оберегаемые нами, скромными Пастухами. Ваш мертворожденный язык — телок первого круга, очень хороший пример того нежелательного, чем может заразиться скотина… Представьте себе, страшно даже подумать, не хотел раньше вам говорить! был уже прецедент на круге втором: четыре коровы, бык, козел и овца, пасущиеся совместно, в одном общем огромном стаде, заговорили вдруг с Пастухом, опекающим это стадо, потусторонними звуками — это при том что они не уходили в иллюзию! — и были, конечно, сразу пристыжены скотиной и Пастухом, но нагло ответили теми же звуками, что возвращаться к мычанью и блеянью они не хотят… В итоге — Загон. Но страшнее еще, что после этого лошадь даже четвертой своей восьмерки ни с того ни с сего заговорила как тень, напугав весь табун, и — тоже Загон. Но, телки, есть более губительное, чем проекционный язык, более тревожное и значительное по своему разрушительному воздействию на сущностный мир, и вы столкнетесь с этим после нулевого столба. Мертворожденные, бесплотные тени непостижимым образом научились внедряться в свои великие сущности и застревать в них в те моменты, когда последние наивно ныряют в потустороннее никуда и так же наивно выныривают из ниоткуда, не подозревая даже, что их собственный призрак уже поселился в скотских мозгах, и лишь спустя сколько-то чувствуют, что с головой у них что-то не так. Это что-то не так они удерживают в себе, стараясь не давать этому выхода, и получается, что втайне они ведут двойное существование, которое мы, Пастухи, разгадать просто не в силах, поскольку с виду скотина ведет себя совершенно обычно, соблюдая все правила поведения в стаде. Но скотская суть постепенно и невидимо разрушается, больное воображение проекций, проникшее вместе с признаком в сущность, неумолимо приводит к деградации Божественной особи, и дело обычно заканчивается припадком — в виде неожиданно возникшего не скотского поведения на плоскости, — и — направлением в «товарный», «пассажирский», «скорый» или даже «литерный» гурт. Это беда! Есть угроза: когда число помраченных в той или иной степени сущностей достигнет критической массы и Гуртовой тракт перестанет вмещать всех следующих к местам наказания, начнется столпотворение, гурты повернут назад, побегут в обратную сторону, по всем дорогам и веткам, увлекая собой всю Божественную скотину, смешается прошлое, настоящее и будущее, и образуется хаос! Не сложно предположить, что случится тогда в потустороннем нигде: картина проекционного мира в этот момент будет, вероятно, последней, причем довольно забавной для нас и страшной для мертворожденных теней… Но пусть об этом тревожится воображение призраков… Здесь же, под сводом образовавшийся хаос, я думаю, в случае поворота стада назад, просуществует недолго, необходимый порядок вернется, мне кажется, быстро: высший разум встряхнет всей скотине мозги, вытрясая из них нежелательное застрявшее, запретит уходить сущностью в никуда, подправит наверняка движение по великим кругам, сделав его более строгим, не допускающим праздные отклонения — в виде стояния, предположим, в области последних иллюзий, и, опираясь на нас, Пастухов, каждую голову возьмет под особый контроль, — и порядок готов! А то получается, вдумайтесь, телки: для начала: дайте трусы, а потом как итог появляется вообще бесполая сущность, причем сразу в двух плоскостях! Слава Создателю и Намерению — крах и конец возможен только в потустороннем нигде, скотина в конце-то концов, не обязана отбрасывать тени!.. Всё, телки, погрузившиеся теперь на полкопыта в реальность, — закончил свои объяснения Пастух, — поднимайте свою вечную плоть, и продолжим движение к большому холму!

75. На подходе к холму

Вернувшись по все той же узкой тропинке к дороге, телки двинулись за своим Пастухом к обещанному холму, на поклонение святыням, и почти сразу же стали встречать и обгонять по пути редких одиноких коров, коз, овец и баранов, неторопливо, в какой-то задумчивости, бредущих, очевидно, тоже к холму, который, правда, пока что не появился в пределе коровьего видения, но чувствовалось, что скоро появится, поскольку все особи, следующие в одном направлении, выглядели очень серьезно, настраиваясь, видимо, искренне покаяться в чем-то непозволительном, уже совершенном или только еще задуманном.

— Пастух, — уточнила Джума, — как я понимаю, скотина, которую мы обгоняем, тоже предпринимает покаянные шаги?

— Часть этих сущностей, — отозвался Пастух, — обнаружив в своей голове крамольные, говоря проекционным звучанием, мысли, которые могут превратиться и в действия, на плоскости нежелательные, идут раскаиваться к большому холму именно в этих мыслях и изгонять их из своей головы, другая же часть уже ослушалась в чем-то, правда, не очень серьезном, своих Пастухов, проявив, предположим, какую-то спесь, тоже идет на поклонение святыням, поскольку действие это, если его совершить, дает возможность избежать мест наказания и возвратиться в свои стада с мозгами, скажу тут прямо, поставленными на прежнее место… Хозяин велик, и мудрость его безгранична: дав сущностям реальную возможность раскаяться, он тем самым освобождает Гуртовой тракт от той массы скотины, которая провинилась не так уж и сильно и самостоятельно может исправить свои незначительные ошибки.

— А в чем, Пастух, например, ослушалась своего Пастуха вот эта милая серая козочка? — спросила Ириска про особь, которая сошла на обочину, пропуская телок вперед. — На вид она кажется совсем безобидной, покорной, лишенной какой бы то ни было спеси…

— Ну, если чутье Пастуха меня не обманывает, — ответил Пастух, — то козочка эта, по имени Бабочка, раз за разом во время пастьбы, оправдывая свое имя, упархивала из Пастуховского зрения, и хотя и не пряталась — не подражала Великой Паршивой Заблудшей овце, — но Пастух всякий раз вынужден был гоняться за ней, чтобы переместить ее вместе со стадом на новое место пастьбы… Своей игрой с Пастухом она заразила все козье стадо, и вместо того чтобы строиться и идти на следующий луг, козы кружились, как бабочки, вокруг Пастуха, советуя ему раздобыть где-то сачок для этой игры, а козлы прыгали, подобно проекционным кузнечикам, и тоже в насмешку блеяли о сачке, — вот Пастух и решил отправить источник изначального легкомыслия на поклонение святыням, вид которых возвращает любой скотине серьезность…

— А вот эта корова — белая с черными пятнами на боках и одним рыжим ухом? — спросила Антонина-гадалка.

— Эта корова пятого круга, по имени Любка, — ответил Пастух, — если чутье Пастуха меня не обманывает, следуя в карнавальной процессии, задумала сместить с положения самой красивой в стаде коровы быка Огонька, мотивируя это тем, что не бык, а корова должна быть самой красивой в стаде коровой… Но другая корова, узнав от нее об этом намерении, сказала ей так: «Ты, наверно, Любка, метишь на место быка Огонька?» — «Не без того, — ответила Любка, — я — хороша, у меня у одной во всем стаде при моей бело-черной раскраске рыжее ухо, и вполне могу поучаствовать в этом необъявленном конкурсе — буду своими копытами наступать на копыта быка Огонька…» — «Бык Огонек, — сказала эта другая корова, — для всех нас, Божественных особей — символ скотской свободы, он действительно Божественно, не по-скотски красив, наступание копытами на копыта быка Огонька тебе не простят Пастухи — отправят в отстойник или даже в Загон, а скотина, которая влюблена в Огонька, может тебя забодать, и вообще, Любка, скажи, как же ты, простая корова, бело-черной окраски — таких полно на поверхности, в мыслях своих претендуешь на это высокое место? Рыжее ухо — слабенький аргумент… Дам совет: направляйся на холм, пока никто не узнал твоих замыслов, и покайся в надменности, кичливости и надутости…» Вот корова и отправилась каяться в спеси…

— А красивый баран с дважды закрученными рогами, которого мы только что обогнали? — спросила Елена. — Что он замыслил?

— Этот баран по имени Кругозор, если чутье Пастуха меня не подводит, ничего не замыслил, но, пасясь вместе со стадом предгорьях, вдруг вскарабкался на вершину одной высокой горы, не уходящей, правда, за свод, к недосягаемым звездам, и воцарился, как памятник, над окружающей местностью, изображая из себя неизвестно кого: проблеял, что будет стоять и смотреть с вершины горы на дороги и тракты, на гурты и пасущиеся стада, наблюдая, все ли в порядке в Божественном стаде, и потребовал, чтобы ему на вершину доставляли траву, на худой случай свежее сено… Смысл стояния он объяснил вдруг проснувшимся в нем осознания величия своего бараньего взгляда на мир и добавил, что только сейчас, на своем пятом кругу, понял смысл имени, которым сам великий Хозяин наградил его при рождении. Пастух, опекающий стадо овец и баранов, объяснил Кругозору, что подобное не позволяют себе даже ослы, взгляд которых на всеобщий порядок вещей неоспоримо велик и которые в силу этого постоянно думают о великом — много больше, чем остальная скотина, но не ставят свои ощущения так высоко, выше других, не забираются на горы, чтобы возвеличить свой взгляд, и не требуют сена туда, куда доставлять его не то чтобы хлопотно, но почти невозможно. И поэтому пусть баран спустится с этой горы и отправится на поклонение святыням, прикосновение к которым пробуждают в скотине, помимо многого прочего, надлежащую скромность… Также Пастух предложил второй вариант: он стащит барана за задние ноги и отправит в Загон, и определением той высоты, с которой барану, не достигшему возраста в бесконечно много кругов, позволительно смотреть на окружающий мир, возьмут на себя Гуртоправы… Кругозор выбрал первое и отправился по этой дороге.

После очередного столба холм наконец появился в пределе коровьего видения — просто как некое возвышение, господствующее над частью поверхности и не представляющее собой ничего выдающегося по форме или размерам, и поэтому внимание телок, скорее, привлек наплыв зеленой травы, заинтересовавший их намного больше холма, поскольку теперь можно было хоть как-то набить свои животы, но, главное, там, на лужайке они увидели выразительный, толстый, запомнившийся им с первой же встречи зад Катерины, которая, стоя этим задом к дороге, поглощала траву. Телки дружно свернули на луг, обступили корову, по которой очень соскучились, облизали ее, как родную, до того растрогав одинокую Катерину, что глаза ее заблестели от слез и она промычала что-то особенное, незнакомое телкам, но, видимо, выражавшее ответные чувства, и к тому же пустила струю, одновременно еще и облагородив поверхность… Выщипав пол-лужайки травы, которая в этом месте не была нескончаемой, стадо, послушавшись Пастуха, который призвал телок «оставить хоть что-то другим, возможно, тоже голодным», вернулось к дороге и, возглавляемое теперь Катериной, стало приближаться к холму.

Скоро в основную дорогу слева и справа влились две небольшие, «узкоколейные», как выразился про них Пастух, «ветки», а затем и еще одна, и в результате дорога, по которой двигались телки, расширилась вдвое, после чего Пастух объявил стаду следующее:

— Теперь вы не только частично углубились в реальность, но и вступили на общий для всей скотины, но на этот раз совершенно обычный тракт, и после посещения холма, спустившись к равнине и пройдя с десяток столбов, очень важных для вас в отношении познания реальности, вы окажетесь на конечном отрезке пути, по которому вся Божественная скотина без остановок и в строгом порядке быстро движется к нулевому столбу — окончательной точке своего очередного великого круга по плоскости. Так что будьте внимательны, спрос на тракте и особенно на его последнем участке будет с вас как с настоящих коров.

По мере приближения к холму Божественных сущностей встречалось все больше и больше, постепенно тракт запрудился, движение замедлилось, и вскоре телки уперлись в настоящую очередь из желающих взойти на вершину, которые медленно продвигались вперед, вверх по склону холма, еле перебирая копытами.

Ширина тракта позволяла стоять в пять-шесть рядов, которые в основном занимали коровы, овцы и козы; были также бараны, козлы и несколько лошадей; бык в пределе коровьего видения был только один и осел тоже один; а в четвертом от телок ряду стояла даже двугорбая верблюдица. Большая часть этого многообразного, пестрого скопища вела себя скромно — молчала и не делала лишних движений, со всей серьезностью, видимо, приготовившись приложиться к святыням, но некоторые особи все же блеяли и мычали, а лошади фыркали и взбрыкивали, тяготясь сжатым пространством. Постепенно, с интересом разглядывая окружающую толпу, телки обнаружили в ней Божественных Пастухов, которые, как оказалось, стояли в рядах наравне с обыкновенной скотиной, не имея, очевидно, в данном случае никаких Пастушеских привилегий. Пастухи эти были одеты по-разному, и внешний их вид представлял собой целую галерею проекционной одежды, головных уборов и обуви, перемещенных из самых разных менталитетных скоплений проекционной иллюзии, но главным отличием одеяния каждого Пастуха был элемент обязательной вычурности: чего-то блестящего, яркого, редкого цвета или вообще не относящегося к одежде. Так, например, так называемое лицо одного Пастуха было закрыто карнавальной веселой, искрящейся маской, другой же Пастух, стоявший в соседнем ряду, продвигаясь вперед, опирался на солидную, резную, красного дерева толстую трость с золотым набалдашником, изображавшим череп потустороннего призрака — хотя, как телкам было понятно, эфир не может хромать, — а условную голову еще одного Пастуха покрывала шапка-лодочка, сложенная из проекционной газеты… Телки угадали и Пастухов без одежды — это были просто сгустки колеблющегося эфира, подкрашенного зеленоватым и розовым цветом, и на сгустках этих висели холщовые сумки и скрученные бичи, поддерживаемые как будто бы непонятно и чем.

— Как много, оказывается, на плоскости Пастухов, — удивилась Джума.

— Да, согласилась, — Елена, — но интересно, в чем же они будут каяться или что будут просить у святынь?

— Пастухи, — ответил Пастух, — стоят в этой очереди не для того, чтобы каяться или просить что-то у этих святынь, принадлежащих когда-то такому же равному им Пастуху, но лишь хотят отдать дань уважения великому Еремею в знак всеобщей Пастушеской солидарности, — приблизительно подобно тому, как скотина приходит к изображению проекции Барбариски-Илоны-заступницы…

76. На склоне холма

Тут перед телками вдруг возник неизвестный Пастух, тело которого было скрыто под белым бурнусом и куфией, и без лишних вступлений, молча, прилепил Джуме и Елене на лбы желтые мушки, обещанные верблюдом, после чего удалился на свое место в четвертом от стада ряду — как раз к верблюдице.

Вороная кобыла, стоявшая справа, фыркнула и произнесла неожиданно проекционным звучанием:

— Скажу вам, парнокопытные, очень редко парнокопытные награждаются желтыми мушками — знаком пустынной мудрости, тем более на первом кругу — так что вам несказанно повезло.

— А ты, лошадь, — подхватила Джума, помня, что скотине позволено объясняться с сущностями первого круга мертворожденными звуками, — для чего здесь стоишь: каяться или что-то просить?

— Я, телка, отмеченная знаками мудрости и пытливости, пришла сюда для того, чтобы прикоснуться к святыням и, тем самым, сократить свое пребывание в Главном отстойнике: приложившимся к этим святыням почти сразу прощается недопустимое в Божественном стаде не скотское поведение…

— А в чем заключалось это твое недопустимое поведение? — спросила Джума.

— Я, как и восемь коров, — ответила лошадь, — стоящих за вами, стоять в компании которых мне, свободолюбивой кобыле, не то чтобы не очень престижно, но как-то по лошадиному тесно, попала в Главный отстойник, заразившись в проекционном нигде легкими потусторонними мыслями совсем не опасного направления, и вот Гуртоправ, надзирающей за отстойником, разрешил мне и этим восьми коровам взобраться на холм и покаяться в глупости, после чего мы должны все же вернуться в отстойник, отчитаться в проделанном, и тогда по высшему разрешению Хозяина можем вернуться: я — в свой табун, коровы — в стада.

— А что за мысли тебя заразили в мертворожденном нигде? — спросила Джума.

— Ну, находясь в этом нигде, я позавидовала снаряжению проекционных кобыл, и, возвратившись, решила тоже украситься, и потребовала у высшего разума через Подслушивателя узду, потник, подпругу, а также седло и попону, и еще, как проекционная дура, попросила меня подковать…

— Вот странно, — удивилась Джума, — зачем же свободнорожденной скотине, тем более свободолюбивой кобыле, отягощаться подобным, на плоскости бесполезным добром, которое сущность превращает просто в скотину?

— Ну, мне казалось, что, приодевшись и подковавшись, я как-то выделюсь из основной массы кобыл, и если зайду в карнавальное стадо, украшенная как никакая другая лошадь, то, может быть, стану кобылой кобыл… В итоге — отстойник.

— А где вообще находится этот Главный отстойник, о котором мы так много слышали от своего Пастуха? — спросила Джума.

— Отстойник находится в стороне от этого тракта, кормят там сносно, сена в достатке, но изгородь ограничивает свободу — не побежишь, не поскачешь, а это для лошади худшее наказание…

Тут одна из коров, стоявших за телками, корова пегой окраски, сказала, употребляя тоже проекционные звуки:

— Ей — не поскачешь, сена в достатке… Но там заставляют только стоять и не позволяют лежать, а этой кобыле что стоять, что лежать… Вы, телки, будущие коровы, представьте себе, что для коровы означает: только стоять…

— А за что мысли заразили тебя? — спросила Джума у этой пегой коровы.

— Я, вынырнув из проекционного мира, где сущностью с одной из своих потусторонних теней прослушала двадцать пять лекций по культуре общения между так называемыми полами мертворожденных теней, стала на память мычать эти лекции коровам-согуртницам, заинтересовавшимся этой темой, и все бы и ничего, пообсуждали, и все, но один бык, пасшийся неподалеку от нашего стада и краем уха услышавший то, о чем я мычала, вдруг подбежал, ударил меня рогами под зад и погнал, не давая мне передыху и поддевая рогами, в бесплодную местность, и, как оказалось в итоге, пригнал меня прямо к Загону для сумасшедших коров, проревев загонному Гуртоправу, что я нуждаюсь в серьезном поправлении мозгов. Гуртоправ, правда, выяснив все обстоятельства, не принял меня в Загон, сказав, что виною всему мой болтливый язык и что в сущность мою потусторонне искаженное не проникло, и поэтому для меня будет достаточно и отстойника.

— А я, — сказала черно-белая особь, входящая в эти восемь коров, отпущенных их отстойника, и решившая тоже, видимо, поделиться с телками опытом, — вернувшись из ниоткуда, попросила у своего Пастуха чашечку кофе…

— Ты, наверное, Зорька! — угадала Мария-Елизавета, — Пастух нам рассказывал про тебя! Ты желаешь чашечку кофе без сахара, покурить козью ножку, обдумать свое положение и определить, кто отец твоего ребенка… — И добавила как-то участливо: — Я была в таком состоянии в проекционной иллюзии, правда, вернувшись в реальность, сразу очухалась и не просила кофе и покурить…

— Я уже не хочу никакой чашечки кофе и не хочу покурить козу, — призналась корова Зорька, — а также обдумывать свое положение и определять отца своего ребенка, которого внутри меня как коровы, естественно, нет, но я мечтаю продолжить третий свой круг с тридцать шестого столба, на котором я ушла в проекционные ощущения и вернулась в ненадлежащем психологическом состоянии… Вот покаюсь в глупых желаниях, Гуртоправ определит мою искренность и отпустит меня из отстойника.

Телки поднялись уже на полсклона холма, когда снизу от них возникла какая-то суета, сопровождаемая недовольным мычаньем и блеяньем, и, вглядевшись в скопление скотины, увидели Иду, которая пробиралась наверх, бесцеремонно оттесняя коров и расталкивая коз и овец, и волокла за собой на веревке, привязанной к шее, Химеру номер четыре, тощая плоть которой тоже была опоясана этой веревкой вокруг живота и спины. Дотащив упирающуюся, злобно мычащую и хрипящую свою дочь до телок, Ида остановилась и, отдышавшись, поведала следующее:

— Великий Хозяин пошел ей навстречу и отпустил прогуляться до второго столба, приставив к ней Пастуха, который в случае чего сразу же возвратит ее в Малый отстойник. Но это «в случае чего» произошло моментально: Пастух отвлекся на скручивание козы, а эта паршивка, не сделав и трех шагов по дороге, застыла как каменная, нырнув в никуда, и появилась из ниоткуда, то есть обрела способность хоть как-то передвигаться лишь на десятой козе, нервно искуренной Пастухом, и понесла такую проекционную чушь, что Пастуху показалось, что он сходит с ума, и быстро, через Подслушивателя, даже минуя Хозяина, ему пришлось вызвать меня и ее отца, великого Данте, чтобы хоть как-то остепенить эту особу и вернуть в Малый отстойник — чему она сопротивлялась как разъяренный баран. Данте приплелся первым, поскольку пасся неподалеку, и, выслушав ее речь, покачнулся — как описывал мне Пастух, — а потом упал на поверхность — в обморок, и, когда подоспела я, еле дышал. Пришлось потрудиться, чтобы поставить его на все четыре ноги, после чего он сказал, что по кругам сейчас не пойдет, нету сил, а отправится в Главный отстойник, приведет сам себе в порядок мозги, покалеченные собственной дочерью, и уже после этого продолжит круги. И ушел. Я подумала, что, возможно, если привести эту дрянь на вершину холма и обратиться к святыням, то известный всем Еремей с высоты своего положения проникнется моей материнской бедой и поможет излечить эту телку, обреченную на вечную изоляцию… И Пастух, чуть не сошедший с ума, не дожидаясь решения Хозяина, пошел мне навстречу, поверил, как мудрой корове, которой бесконечно много кругов, связал нас веревкой, и вот я ее привела, чтобы в вашем гурте телок первого круга, которые ближе к ней, чем взрослые особи, по наивному восприятию установленного порядка вещей, она взошла на вершину холма, поклонилась святыням и хоть частично восприняла бы реальность, быть может, через вашу наивность… Что будет дальше — не знаю; не ведаю, какое решение примет Хозяин; что будет, то будет…

— А что такого ты выдала, вернувшись из проекционной иллюзии? — спросила Антонина-гадалка Химеру.

— Действительно, промычи, как говорится, нам то, что так потрясло Пастуха и великого Данте, — сказала Мария-Елизавета. — Мы тут все стойкие телки — в обморок падать не будем.

— Вот-вот, с мычанья я и начну, — сказала Химера с оттенком какой-то писклявости, — поскольку с мычанья и начинается рабское, скотское отношение к собственной сущности, и вывод этот я сделала после того, как быстро прочла одну очень умную книгу, побывав в нереальности — такой же, кстати, иллюзии, как и здесь, поскольку что там, что здесь — все, кто есть, находятся в наваждении, называя это глупое состояние реальностью.

Джума и Елена переглянулись, и Елена спросила:

— Ты случайно уже не успела познакомиться с быком Иллюзором?

— Я не знаю никакого быка Иллюзора, — сказала Химера, — мой отец уже спрашивал меня про него, и я отвечу вам то, что ответила и отцу: если бык этот оправдывает свое имя и действительно иллюзорен, он и есть, очевидно, та реальность, о которой все говорят, но о которой мало что знают.

77. Доводы Химеры номер четыре

И продолжила:

— Мычанье, а также блеяние, ржание и все остальные скотские звуки, которые вы издаете, относятся к бесспорному средству общения и выражения тех мыслей и чувств, которые ощущает скотина. Но что есть бесспорное? Попробую вам втолковать виды бесспорного… Как сказано в этой выдающейся книге, которую я успела прочесть: «Бесспорное существует в форме доказанного ранее, когда уже все споры стихли, и все согласились, что спорить больше не стоит — не о чем спорить. Есть также бесспорное, когда никто просто не знает, о чем тут спорить, так как ничего не понятно, и никто толком не знает, какой тут вопрос задавать и о чем, собственно, спорить. Есть бесспорное лишь потому, что все боятся открыто спорить, поэтому и не спорят, унизительно соглашаясь с тем, что спорить бесполезно по одной только причине: никто тебя не услышит, а если услышит, то не ответит, так как есть лишь один Голос, который может громко задавать вопросы и на эти вопросы же отвечать. Есть бесспорное лишь потому, что спор никак не рождается, поскольку каждый мычит или блеет что-то свое, не слушая никого другого, но речи всех никоим образом, ни прямо, ни косвенно, не являются ответами на вопросы, которые существуют латентно… — тут, при звуке «латентно», телки переглянулись, Ида тяжело задышала, вороная кобыла фыркнула, Пастух крепко схватил веревку, соединявшую дочь и мать, а верблюдица, стоящая в четвертом от телок ряду, плюнула в сторону Химеры, правда, плевок ее улетел куда-то за очередь, а вся остальная окружающая скотина замерла в ожидании дальнейшего так, как будто сейчас произойдет что-то из ряда вон выходящее. — …Да, — повторила Химера, — существуют латентно, но их никто не может правильно сформулировать, и поэтому спор напоминает рекламу самих же себя и своего личного мнения…

— Ты что, телка, — спросила Елена, обращаясь к Химере, — наелась синей травы?

— Сама ты, корова, наелась синей травы. Слушай дальше, что написано в этой книге! — и продолжила: — «Наконец, есть бесспорное в виде правдоподобного, когда суждения хоть и отражают действительность, но лишь какую-то ее часть, какую-то сторону, как правило, второстепенную, и не затрагивают сути происходящего; скорее, наоборот: они нацелены на то, чтобы увести от спора о главном, подсовывая нам нечто очевидное, с чем все согласны. Но поклонение даже такому бесспорному уже приобрело форму лицензии… Лицензионное сознание, не обладает способностью к самостоятельному суждению. Если визуальный ряд поддержан вербальным, то служит хорошей предпосылкой для выдачи этой лицензии. При этом лицензирование создает полную иллюзию принятого по своей воле решения. Так что лицензия есть такое решение вопроса, когда вопросов уже нет у того, кто выдает лицензию, а выдает ее тот, кто может ее и не выдать…» Из сказанного — пусть знает скотина! — я делаю вывод: не думайте, что вам бесконечно будет позволено мычать, блеять и ржать!.. Лицензию отберут — и заткнетесь! Но с другой стороны, как сказано в книге, «лицензия завершает классификацию бесспорного в системе ложных приоритетов и, как всякое завершение, таит в себе оспаривание бесспорного и низвержение монолитного…» И поэтому я делаю еще следующий вывод: свободу проекционному слову, для которого здесь, куда я попала, никакие лицензии не нужны! Добившись этой свободы, мы займемся правами скотины, условиями ее содержания и впряжемся во всеобщую голодовку, чтобы взять под контроль непонятно откуда возникший, установленный порядок вещей!

— На этом месте, наверное, Данте и покачнулся… — предположила Ириска.

— Скорее всего — упал… — добавила Марта.

Тут над скотиной пробежала, как порыв ветра, какая-то невидимая волна, растрепав гриву кобыле, тряхнув бубенчики на шее у Катерины и Марии-Елизаветы, сорвав прищепку с уха одной из овец и пощекотавшая нос одному из козлов так, что тот даже чихнул.

— Если это Подслушиватель, то в этот раз он довольно неласков, — заметила Анна.

— Такая резкость Подслушивателя, будущие коровы, — объяснила черно-белая Зорька, — выражает негодование Хозяина.

И действительно, стоило существу, рассеянному в эфире, нашептать Пастуху что-то важное, исходящее от Хозяина, как Пастух решительным, строгим тоном огласил следующее послание: «Химеру номер четыре ни к каким святыням не допускать, незамедлительно вернуть ее в Малый отстойник, привлечь для этого не одного, а сразу нескольких Пастухов, которые будут держать самолюбивую, вредную телку на крепких коротких привязях, после чего Пастуху стада телок первого круга идти к первоосновному камню и получить там, под камнем, свиток с дополнительными инструкциями в отношении своего поредевшего стада; Иде же, несмотря на ее почтительный возраст, за самоуправство в отношении собственной дочери — за то, что она без одобрения высшего разума потащила Химеру к святыням, — объявить от Хозяина выговор и лишить привилегии свободнопасущейся особи до тех пор, пока она не осмыслит свою непростительную ошибку, мало того, в обязанность ей тут же вменяется сопровождать стадо расхлябанных телок, наевшихся синей травы (которые еще получат свое!), до девяностых столбов, пока его не примут там под свое начало столбовые Гуртовщики; а вся остальная скотина на плоскости пусть знает о том, что, вернувшиеся из ниоткуда и заговорившие проекционными звуками, теперь сразу же назначаются в скоростные гурты и следуют не в Главный отстойник или в Загон для сумасшедшей скотины, как это было установлено до сих пор, а на великие Скотобойни, где языки их вместе с мозгами подвергнутся беспощадному исправлению…»

Пастух снял веревочную петлю с шеи Иды, тут подошли еще три Пастуха: тот самый, эфирное тело которого было покрыто белым бурнусом и куфией, и двое ни во что не одетые, эфир которых, видимо, от серьезности ситуации из розоватого и бледно-зеленого перекрасился в густо-коричневое, — и, опутав веревкой и еще и своими бичами маленькую Химеру так, что она попала как будто в какую-то сеть, потащили ее вниз по склону холма, причем скотина из очереди наблюдала все это с полным, церемониальным молчанием. Химера же, напротив, пищала: «…Поймите вы, дурни, лицензионное сознание архаично… Понятие «харизма» всплыло из сакрального ряда… Харизма в секулярном сообществе выдается на предъявителя, а не как в сакрализованных социумах… Лицензионное сознание не исключает веру в вышестоящее, но отключает ее как метанойю — полное переосмысление себя и мира… Понятие харизма в мире лицензий — всего лишь очередная смысловая подмена и оборотень… Метанойю, процесс глубоко онтологический, приспособила под себя психология и психотерапия, торгующие утешительными услугами — чем и занимается ваш Хозяин, по существу являя собой единственное средство массовой информации…» — и это было последнее, что услышали телки, после чего Елена сказала:

— Вот тут отец ее уже точно упал… Вообще, на каком языке она говорила?

— Да я сама сейчас чуть не упала, — призналась Джума и добавила: — Наверное, это был производный язык, отраженный в иллюзию из лжесущностного пространства, и попавший сюда уже в четырежды, как говорит наш Пастух, измененном звучании… В книгах, во всяком случае, ничего подобного мне не встречалось…

— Такую книгу, поверьте мне, телки, — сказала Мария-Елизавета, — даже в проекционном нигде нельзя прочитать и, тем более, запомнить, не покурив хоть немного травы… Делайте вывод!

— Вывод один, — заметила Катерина, — нам всем повезло, что Ида отправилась с ней сразу на холм, а не в ущелье — на обмывание первородным Божественным светом, поскольку произнеси эта Химера свою последнюю речь в окружении белых искрящихся скал, наверняка, я думаю, случилась бы катастрофа, еще неизвестно какого масштаба, вполне возможно такого, что пострадало бы все Божественное пространство…

— Ужас! — сказала Овсянка.

— Кошмар! — согласилась Ириска.

Оправившись прямым и косвенным образом от впечатления только что происшедшего, скотина снова сосредоточилась на продвижении к вершине холма, и кое-кто стал мычать, блеять и ржать, правда, с телками в разговор уже никто не вступал, и они сами немного пообсуждали случившееся.

— Мне показалось, что в этой Химере сразу четыре химеры… — сказала Джума.

— Три — это точно, — согласилась Мария-Елизавета, — но в чем ты уловила козла?

— Как же, она призывала нас, свободнорожденных, впрягаться…

— Ну не в телегу же, а в голодовку…

— Прежде всего, телки, — вмешалась тут Катерина, — она впрягла нас в свой паршивый язык: нет такого мычанья: впрягаться, и, значит, возражать ей скотина смогла бы только проекционным звучанием… А голодовка — это хуже телеги, представьте себе, что вы впряжетесь в «не прикасаться к траве»…

— Да и вообще, зачем было ее отпускать? — удивилась Антонина-гадалка.

— Ну, возможно, Хозяину был подан какой-то особый знак из недосягаемых сфер, — предположила Елена.

— Надо спросить Пастуха.

Но Пастуха уже не было… Гурт остался на попечение Иды, которая только теперь пересчитала всех телок и, узнав о причинах потерь, очень расстроилась, признавшись, что любила в стаде каждую сущность, держала в своей голове каждую голову, и что теперь ей будет недоставать как Куролески, так и Солдатки, как Стрекозы, так и Дурехи с Копейкой, а также Горчицы с Буянкой, и конечно, Сметанки, Ромашки, Лисички и особенно — скромной Кувшинки… «Будь с вами я — подобное бы не случилось!» — добавила Ида и упомянула еще и Малинку с Рябинкой, которые ушли от соблазна, не изменив Божественному началу, и тем самым, по ее мнению, не пройдя еще и нулевого столба, уже достойны были бы называться истинными коровами, которыми непременно станут при следующем своем появлении на плоскости. Узнав про бегство Таньки-красавы к верблюду, Ида коротко промычала: «Му», — и больше ничего не добавила.

78. На холме

Вершина холма, как оказалось, представляла собой довольно большую площадку с расставленными на ней в беспорядке пятью валунами-камнями, к которым по очереди подходила скотина, прикладывалась мордами своими к предметам, лежащим на этих камнях, на миг замирала, а затем уходила вниз, скрываясь по ту сторону холма. Но больше, чем этот процесс и камни, внимание телок сразу же привлекли веселые, желто-оранжевые, расходящиеся по своду лучи вечнозакатного солнца, бьющие неизвестно откуда — источник их находился за краем Божественной плоскости, и это говорило о том, что на холме нет предела коровьего видения, поскольку четкий край плоскости для стада открылся впервые.

Полюбовавшись лучами, которые были величественно-красивыми, но все же казались чем-то искусственным, как будто бы нарисованным на полотне великого свода, и создавали впечатление не света, но лишь символа, изображающего солнечный свет потусторонней иллюзии или, возможно, загадочной плоскости неба, телки хотели было направиться на поклонение святыням, но Ида повела их к той части площадки, где не было никого, кроме одинокой, какой-то невзрачной серой козы с бубенчиком, которая в одиночестве наблюдала картину Божественного пространства — в стороне прямо противоположной той, откуда били лучи.

Расположившись рядом с козой, телки сначала увидели какой-то невообразимый, гигантский зрительный хаос, состоящий, как им показалось, из всего того, что они знают и чего не знают о Божественной плоскости… Довольно долго они плутали взглядами по этому хаосу, пока не установили в нем разумное, доступное пониманию и восприятию начало: на самом-то деле картина была многослойной, то есть являла собой ряд чередующихся картин, следующих одна за другой и выражавших все многообразие великих кругов и движения по ним Божественных сущностей… Очень далеко впереди, в центре этого наслоения находилась условная точка, к которой со всех обозримых сторон, причем не только по плоскости, но и по своду стекались стада и гурты Божественных особей и исчезали в ней как в какой-то воронке, втягивающей в себя все живое. Но в изображении другом, наложенном как бы на это, многочисленные стада и гурты в тот же момент появлялись из этой условной точки и медленно, разделяясь, расходились по поверхности и опять же по своду, на котором телки, к своему удивлению, увидели отображение трактов, дорог, ответвлений от них и всего того обозримого, что можно было увидеть, собственно, и на плоскости. Следующая картина повторяла все то, что было на первой, и еще следующая повторяла снова выход из точки… Постепенно у телок создалось впечатление, что они сами находятся внутри этого круговорота движения и даже участвуют в нем, двигаясь по дорогам и трактам, хотя на самом-то деле они оставались на месте… Сколь пристально они ни смотрели, никаких мелких, конкретных деталей различить не могли, и, помимо всего, на вершину холма не доносилось ни звука.

— Сущностей на самом-то намного больше, чем звезд, — заметила Антонина-гадалка, — или у меня троится в глазах из-за повторяемости картин…

— Холм этот на самом-то деле, — принялась объяснять телкам Ида, — единственное на плоскости место, откуда можно увидеть все настоящее, а также это невообразимое количество двойников прошлого и будущего скотины, участвующих в общем круговороте движения, так что вы находитесь в точке, покинув которую, уже не сможете даже вообразить себе то, что вам видно отсюда, поскольку мышление сущностей ограничено и не допускает возникновения в голове подобных картин. Вид пространства, которое сейчас перед вами, так же условен, как и вид Всеобщего Великого Тракта, но если уже на первом кругу вам доступно было увидеть некоторые дороги этого Тракта в отдельности, то все то, что сейчас перед вами, вы сумеете разделить только на следующих кругах своего великого поступательного движения, а некоторые особенности разглядите только тогда, когда уйдете в бесконечно много кругов. Картина, впрочем, которую вы наблюдаете, не объяснима даже мычаньем… — и, взглянув на козу, Ида добавила: — и блеяньем тоже. Понятно только одно: вне этого зрелища реальности нет… Иной раз сюда приходят быки, вытаптывающие тропинки, приходит бык Иллюзор, приходят Художники с известной вам Большой дороги Художников, приходят ослы, размышляющие о великом, приходят избранные коровы и даже верблюды мудрейшие из существ, словом, все те, кто хочет удвоить свой действительный ум, но никто из этих Божественных сущностей не может понять картину круговорота, происходящего перед вами, и уходит отсюда, не удвоив свой ум, но с чувством беспомощности перед увиденным, и чувство это, надо сказать, и подталкивает мыслящую скотину строить в своих головах разнообразные версии устройства реального мира, созданного по воле и силой непостижимого разума, из недосягаемых сфер. Пастухи же никакой многослойности в этой картине не видят, называя ее простой, плоской, просто даже наглядной схемой движения сущностей по великим кругам, и эта их слепота объясняется отсутствием у них той степени интуиции, которой обладает вся без исключения скотина. Подслушиватель не видит вообще ничего, поскольку понятно: как можно увидеть то, в чем ты растворен? Великий Хозяин наблюдает все это, разумеется, постоянно и отовсюду, и, плюс ко всему, связывает картину реальности с картиной потусторонней иллюзии, но, как он сам признавался одному приближенному к нему высшему Гуртоправу, которому особенно доверяет, иллюзия не дополняет ничем ту многослойность и грандиозность, которая сейчас перед вами, и как бы растворяется в ней, не проявляя себя даже на самом далеком, на заднем плане этого зрелища, где, если хорошенько вглядеться глазами уже полноценных, взрослых коров, желтеет полоска пустыни и различимы, как далекие точки, даже караваны верблюдов, которые следуют к нулевому столбу — центру этого зрелища. Вам, телкам первого круга, необходимо лишь почувствовать всю глубину, всю необъятность реального мира, и тогда смыслы, заложенные в вас при рождении, на основе этого чувства выстроят в голове каждой из вас лично свое, неповторимое отношение к реальности, связь с которой, как объяснял вам Пастух, ничем нельзя разорвать. Жаль, что с нами нет Пастуха: я исчерпала свой запас разумных проекционных созвучий для объяснения того, что необходимо вам еще объяснить, и дальше, боюсь, с моей стороны последует обыкновенное словоблудие, которое вас только запутает, и поэтому в отсутствие Пастуха, потусторонний словарный запас которого просто неисчерпаем, я перейду на мычанье, надеясь, что некоторые из вас уже достаточно понимают этот реальный язык, хотя бы в той степени, чтобы уловить основное.

И Ида стала мычать, коза, видимо, решив ей помочь, начала коротко блеять, а телки, подергивая ушами, пытались уловить «основное», и только Мария-Елизавета слушала Иду безо всякого напряжения, понимая, казалось бы, все, что объясняет корова на Божественном языке. Когда же мычанье закончилось, телки пустили многозначительные длинные струи и признались одна за другой, что в целом поняли речь, но что касается интонаций одних и тех же, казалось бы, звуков мычанья — они еще плохо в них разбираются, и попросили Марию-Елизавету растолковать им непонятную разницу.

— Потусторонними звуками разницу в интонации объяснить невозможно, — ответила телка и несколько высокомерно добавила: — Надо было не шляться в долине, а идти сразу в коровник и учиться у взрослых коров реальному языку — как сделала это я!

— А кто понимает, — спросила Елена, — о чем блеяла эта милая козочка?

— Блеянье, хоть и кажется примитивным, но на самом-то деле сложнее мычанья, — ответила Катерина. — На круге втором я паслась как-то в предгорьях в обществе коз и потратила много мысленных сил, чтобы вникнуть в козье блеянье — так что я понимаю. Эта козочка по кличке Милашка так же одинока, как я, и не может найти себе пару уже три круга подряд, и поэтому она тоже с бубенчиком — для привлечения козлов… Стоя здесь и наблюдая пространство Божественной плоскости в полном его объеме, она не желает удвоить свой ум, которого, как она полагает, у нее особенно нет, но пытается понять для себя, почему при таком количестве особей она так одинока, что не может найти себе не только козла, но и подругу-козу, с которой было бы интересно пастись, обмениваться разными сплетнями и переходить вместе с круга на круг… Так что блеянье ее выражает печаль одиночества в этом огромном реальном мире, и, приходя сюда иногда, Милашка от одиночества даже плачет — вот и все ее личное и свое, неповторимое отношение к реальности, о котором так заумно говорила, а потом и мычала вам Ида, видимо, взяв за основу своих рассуждений мышление Пастуха, пониманию которого недоступна обычная сентиментальность скотины, способная объяснить очень сложное совершенно простым.

Милашка дважды проблеяла, подтвердив, очевидно, выводы Катерины, и, позвякивая бубенчиком, удалилась к камням.

Телки после ухода козы тоже почему-то почувствовали себя одинокими, но строгая Ида не дала им расслабиться:

— Милашка, — сказала она, — так же отвергает козлов, причем тоже рогами, как Катерина быков — им обоим подавай что-то особенное, эти коза и корова витают в каких-то фантазиях! Козы же сторонятся Милашку из-за бубенчика — никто не хочет иметь в подругах соперницу! Вы же, будущие коровы, берите пример лучше с меня: я породила на свет восемь телок и девять бычков, не выбирая для них отцов по стати, родовитости или уму — Данте, замечу, лично с моей точки зрения, и не особо умен, поскольку в мыслях своих обитает где-то в области неба и наше Божественное пространство воспринимает не очень отчетливо, иногда даже глупо, только что — статен, — но зато сентиментальность моя вся ушла в производство потомства… Теперь же, будущие коровы, идите на поклонение святыням, и каждая пусть выберет то, на что ляжет взгляд, и прикоснется к святому предмету той частью морды, которую считает наиболее чувствительной. Не забывайте покаяться в поедании синей травы! Ограничение одно: к сверкающей, живой слезе великого Еремея прикасаться нельзя, но можно только остановиться, мигом взглянуть на это бесценное чудо, задумать желаемое, но не желанье — как это делают ваши проекционные тени, увидев, предположим, падающую звезду, — и скромно уйти.

— Какая же, Ида, разница между желаемым и желаньем? — удивилась Овсянка.

— Загадывая желанье, Овсянка, ваши бесплотные призраки обращаются, сами не подозревая того, к куклам, которые контролируют каждый их шаг и могут пойти навстречу глупой проекции и выполнить что-то одномоментное и легкомысленное, задуманное случайно, вы же, как сущности, к куклам обращаться не можете в силу того, что за вами они не стоят, и поэтому такого понятия как исполнение желаний на плоскости нет, но, задумывая желаемое, вы обращаетесь сразу к непостижимому разуму недосягаемых сфер с просьбой об исполнении намерения, которое складывается из обстоятельств вашей внешней и внутренней жизни на плоскости — отображение на своде Пегаса, которое иногда, очень редко видит скотина, это и есть тот ответ или знак, одобряющий вашу просьбу…

Елена и Антонина-гадалка выбрали тот камень, где лежал обрывок бича, и ткнулись в этот обрывок своими носами, Джума решительно приложилась лбом к истоптанной тюбетейке и при этом всплакнула, коротко промычав, Роза потерлась щекой о разорванную пастушью сумку, за ней это сделали Анна и Сонька, Марта притронулась ухом к сплющенной табакерке, Ириска с Овсянкой замешкались, выбирая святыню, и очередь сзади подтолкнула их так, что обе очутились тоже у тюбетейки, к которой прикоснулись губами, обе чмокнув при этом. Ида и Катерина взглянули на искрящуюся слезу, Мария-Елизавета выбрала тоже слезу; а Сонька, после разорванной сумки, завернула обратно, обогнула все камни, пристроилась в очередь и провела ухом по обрывку бича, объяснив свое поведение тем, что забыла покаяться сумке в нюханье синей травы и покаялась в этом обрывку бича…

79. Послание Хозяина

После поклонения святыням одинокие особи разбредались теперь в разные стороны, по разным дорогам, расходящимся от подножья холма, возвращаясь к своим стадам и гуртам, к установленному для каждой Божественной сущности порядку движения по плоскости. Телки цепочкой, от усталости еле передвигая копыта, поплелись за Катериной и Идой по главному тракту, пересекающему равнину, над которой уже не было видно лучей вечнозакатного солнца и обычное полотно голубоватого свода скучно висело над безликой поверхностью. Впереди телок шел и пылил гурт черно-белых коров, подгоняемых невидимым Пастухом, позади трусила отара овец, возглавляемая огромным рогастым бараном, и в одиночестве шествовала по обочине только серая в яблоках лошадь, которая, впрочем, увидев огромное поле травы, открывшееся слева после очередного столба, сразу же ускакала в этот зеленый простор и скрылась за пределом коровьего видения.

Телки свернули за Идой и Катериной к траве и, напившись воды из первой же лужи, занялись серьезной пастьбой, веером, постепенно удаляясь в поле все дальше от тракта, поглощая, отрыгивая и жуя свою жвачку и наслаждаясь возможностью упасть вдруг в траву, раскинуть копыта и провалиться в сонное забытье, которое никто не нарушит. Всем телкам почему-то казалось, что этот покой, беззаботность установились навечно, и никакая дорога их больше не ждет впереди…

Из умиротворенности этой стадо вывел Пастух, появившийся неожиданно в поле и крикнувший: «Геть, пеструхи, ко мне!..» К крику этому он добавил выстрел бича, от которого все телки вздрогнули и почувствовали, что беззаботность как началась, так и закончилась, и сейчас предстоит что-то новое, исходящее, видимо, из послания Хозяина, за которым Пастух отлучался к загадочному первоосновному камню, расположенному в области нулевого столба. Телки послушно, хотя и лениво, подались на призыв Пастуха, выходя из полусонного состояния, облагораживая попутно поверхность и выхватывая из-под ног пучки вкусной, сочной травы, которой, в случае начала движения по тракту, еще не скоро, наверное, можно будет набить себе животы…

Когда стадо наконец собралось вокруг, Пастух соорудил небольшую козу, дав послюнявить ее Ириске, выпустил дым, извлек из своей сумки рулончик, сделанный из кожи несущностного парно- или непарнокопытного, и, развернув его, начал бегло сообщать то, что было начертано непонятными для коров знаками в послании Хозяина:

— Вот, коровы, тут сказано… высший разум узнал, разумеется, и про заросли синей травы, и про ваше скотское состояние после ее поедания и нюханья… причем покаянье святыням великого Еремея не умалит наказания, которое вас постигнет на круге втором, если вы до него доберетесь — в чем недосягаемый разум Хозяина уже сомневается, исходя из поведения голов, превратившихся в розовых пони… Тут вообще про этих розовых пони, а заодно и голубых жеребцов начертано так сердито и гневно, что передать проекционным звучанием я этого не могу… Но закон неприкосновенности сущности не позволяет Хозяину воздействовать на эту скотину так, как ему бы хотелось — то есть определить ее смысл, наполнить существование этих бездельников хоть какой-то долей полезности… В отношении Даны — сложнее всего! Хозяин, можно сказать, был ошарашен этим явлением, и в полной растерянности, не зная, что и подумать, обратил взор свой по этому поводу к непостижимому разуму недосягаемых сфер — чего никогда до сих пор не позволял себе делать, — и получил в неизвестной мне форме общения с высшими силами определенный намек, суть которого заключается в том, что в Божественном стаде, позади, в вашем будущем, вероятно-возможно возникнут и двинутся по кругам на равных правах с остальными стада и гурты Божественного Оно, то есть бесполой скотины, отражения которой во множестве появятся и в проекционной иллюзии, и все это реально-иллюзорное сборище будет способно лишь к облагораживанию поверхности и проекционной земли, не давая потомства, но к чему ведет этот замысел высших сил — Хозяину непонятно и придется еще долго разгадывать… Дана, во всяком случае, сейчас находится в стойле в одиночестве своего положения, сеном, водой она обеспечена полностью, ей позволяется гулять вокруг стойла, но как только появятся особи, подобные ей, из которых можно будет составить хоть маленький гурт, тут же гурт этот выйдет на первый свой круг по великой поверхности и пойдет по столбам… Уточнения Хозяина таковы: праздношатание, а также и не взросление производной третьего рода от сущностно-проекционных ошибок иллюзорно-реального направления в виде розовых пони категорически отменяется и они будут включаться в гурты вместе с бесполыми — вот единственное, чем может воздействовать высший разум на этих бездельниц, живущих без всяких законов, и установить для них хоть какой-то порядок движения… Мудрость Хозяина, между тем, если вдуматься, беспредельна: не обладая естественным «Му», Божественное Оно никаким образом не поменяет парно- на непарнокопытность, и, следовательно, сущности в подобных гуртах не повлияют на реальную плоть и смысл друг друга… Про судьбу голубых жеребцов Хозяин пока что не сообщил ничего…

— А откуда могут, Пастух, появиться бесполые особи? Кто их будет плодить? — разумно спросила Антонина-гадалка.

— Твой вопрос, Антонина, — ответил Пастух, — относится к проекционному взгляду на мир и находится в пределах разумного понимания порядка вещей… На самом-то деле наша великая плоскость будет сама возникать перед бесполыми сущностями, как и в случае с Даной, и их Божественный скотский разум и будет себя плодить… Дана, возникшая, как полагает Хозяин, из своего разума — первый тому пример, и когда о ней, бесполой, узнают мудрствующие быки, вытаптывающие тропинки, многое перевернется в их взглядах на окружающий мир, если не сведется просто к нулю и в головах у них не начнется все заново, но восторжествуют, объясняя смысл происшедшего (есть у меня подозрения), пространные рассуждения быка Иллюзора о том самом происхождении происхождения, уходящие за границу неведомых сфер… Но вернемся на плоскость. Окончательные наставления Хозяина очень конкретны: в силу того, что до сих пор существует опасность превращения вас в непарнокопытных, а также нашествия в дальнейшем бесполых, не способных рожать и давать затем молоко, необходимо быстро, просто незамедлительно оплодотворить вас всех разом на этом столбе, чтобы была уверенность существования в дальнейшем хоть какой-то полноценной скотины…

— Но разве, Пастух, только мы способны рожать — коров-то в Божественном стаде полно! — удивилась Овсянка.

— Коров-то полно, но подумай, Овсянка: постепенно коровы движутся к возрасту в бесконечно много кругов, затем удаляются в горы, превращаясь в турих, а там — им недалеко и до звезд, которые перехватят бесполые, способные только к облагораживанию поверхности, но где же тогда брать эфирное молоко для пополнения Божественного эфира, без которого просто нельзя? И поэтому высший разум безоговорочно утвердил в этом свитке особыми знаками: все последующее ваше движение к нулевому столбу допускается исключительно только после спаривания с быками…

Тут все стадо разом пустило длинные струи, не исключая Катерины и Иды, после чего самая мудрая из коров рассудила следующим образом:

— Пастух, вы же знаете, что на восьмидесятом столбе стаду выделяется бык, которого выбирает и приводит Пастух или мы, многоопытные коровы, сопровождающие телок первого круга, и постепенно, передвигаясь к девяностым столбам, бык этот оплодотворяет телок одну за другой, делая перерывы, иногда, как вы знаете, длительные, но нет такого быка, который бы взял и, не покидая этого поля, быстро обиходил всех этих телок, да еще, возможно, и Катерину, которая потребует своего, если бык наконец ей понравится, — где же взять такого быка, с такими возможностями? Двух и более быков, как вы знаете, допустить к стаду нельзя — из-за соперничества это может закончиться очень печально, так печально, что не останется даже и одного быка, сохранившего силы для самого важного дела…

— Ты, Ида, права, — согласился Пастух, — нет в Божественном стаде быка, пригодного совершить этот подвиг…

— Одни размазни… — добавила Катерина, которая пусть и ходила какой уже круг в яловом состоянии и даже с двумя бубенчиками, имела свой твердый коровий взгляд на таланты быков, касающиеся коровьего «Му».

— Да, — вмешалась Мария-Елизавета, — было бы это дело в проекционной иллюзии, пожалуй, нашелся бы бесплотный призрак быка, способный так героически себя проявить…

— В потустороннем нигде, — ответил Пастух, — мертворожденные тени быков испытывают иной раз безграничную страсть, которая с точки зрения Божественной плоскости может давать небывалые результаты, здесь же скотиной движет лишь чувство обязанности к продолжению рода, и поэтому, оприходовав телку, бык полагает, что обязанность его на этом и завершилась — пока, внутри стада коров, ему не взбредет в голову отличиться опять… Так что, как правильно заметила Ида, этот процесс растягивается на много столбов, и поскольку Хозяин никогда не вникал в тонкости плодотворной скотской любви, полностью полагаясь в этом вопросе на нас, Пастухов, он и потребовал невозможного… Но Пастухи Божественной плоскости не сталкивались с подобной проблемой — это я, дважды Пастух, знаю определенно и точно, и поэтому ни один из них, включая и Гуртоправов, не подсказал бы мне правильного решения, и чтобы не затягивать дела, я побывал в потустороннем нигде, у пастуха Николая, и получил бесценный совет от него, поскольку его проекционно-пастушеский разум способен более разумно и гибко мыслить в отношении всего касающегося скотины, чем разум нас, Божественных Пастухов, ограниченный установленным в плоскости строгим порядком вещей.

Конец четвертой части

Часть пятая

Движение в реальности

80. Набег быков

Тут Пастух свернул и убрал в свою сумку рулончик с посланием, задымил очередную козу и, подняв с поверхности веник какой-то травы, помахал им перед носами коров:

— Вот крапива из ниоткуда — подарок от пастуха Николая! Он сказал: это вам букет от него…

— Этот веник, Пастух, наказывать нас? — встревожилась Роза.

— Веник этот не наказывать вас, но стегать нерадивых быков, которых Николай посоветовал привести к вам для спаривания… Эти быки не будут бороться за первенство в стаде, но каждый из них выберет как-нибудь, нехотя, телку — любую из вас — и исполнит обязанность… В случае чего — Николай показал, как подстегивать неохочих до вас этим веником… Так что братья мои, Пастухи, собирают сейчас нерадивых в отношении продолжения рода быков, и один из глубокоуважаемых в Божественном стаде быков по имени Цезарь, которому бесконечно много кругов и который прославился всем, чем только может прославиться в стаде бычья сущность, скоро подгонит сюда группу лентяев, чтобы здесь, в этом поле, исполнилось наставление Хозяина….

— Это что, Пастух, — расстроилась Марта, — будут какие-то доходяги, невзрачные и тупые, которые никаким коровам-то и не нужны?

— Нет, Марта, напротив, среди них будут и красавцы, и родовитые, и весьма умные особи, но все они настолько сосредоточены на своих бычьих делах, что иногда даже забывают о существовании на плоскости тысяч коров, требующих внимания и ласки… Но, думаю, стоит вам пококетничать, и быки в каждой из вас найдут интерес; в случае чего — наготове «букет», подаренный Николаем…

— А пастух Николай нашел, наконец, приют, где можно исповедовать плоскость с Божественным стадом? — спросила Елена.

— Нет, он, как я и предполагал, ничего не нашел, ему везде отказали, говоря, что со скотиной не пустят, и он вернулся с быком и десятью коровами к своему прежнему стаду, а заодно и к неиссякаемой емкости опилочного напитка, по которому очень соскучился… Кстати, бесполая сущность, о которой я ему рассказал как о чем-то из ряда вон выходящем, кардинально меняющем, возможно, установленный порядок вещей, совершенно не вызвала у него интереса, поскольку отражения ее в проекционной иллюзии ему много раз виделись: он сказал, что напиток далеко не всегда возвышает его до Божественной плоскости, но частенько уводит в другое пространство — куда-то наискосок, где, как пастух, он пасет целое стадо проекционных теней, не имеющих пола, и считает, что попадает в такие моменты в прошлое или будущее земных пастухов, сознание которых образует единое целое и не зависит от иллюзорного, выдуманного мертворожденными призраками понятия времени… Так что, как это ни странно звучит, о бесполом создании, существующем в Божественном стаде, он имел подозрения давно — иначе откуда проекции без признаков пола? Так что есть, как я говорил, в земных пастухах загадка высшего смысла — раз им ведомо то, о чем не подозревали ни мы, реальные Пастухи, ни даже Хозяин… Вам же пастух Николай передал в отношении предстоящих событий и нерадивых быков наставление: сентиментальность — долой, гордыню упрятали, хвосты подняли, и — телки, вперед!

В ожидании быков телки начали нервничать и принялись щипать траву так усердно, как будто все они были четырежды голодны, хотя трава эта уже ни в какое горло не лезла, при этом все стадо облагораживало поверхность и пускало короткие струи так часто, как будто страх перед чем-то заставлял их это делать и делать. Попутно телки еще вертели хвостами и задавали друг другу вопросы, касающиеся внешнего облика каждой из них: не потускнела ли окраска боков и груди, нет ли такого, что один рог длиннее, а другой покороче, и одинаков ли изгиб этих рогов, как лучше будет — голову гордо поднять и расширить глаза, или же несколько опустить эту голову, как бы из скромности, а глаза оставить как есть, но почаще хлопать ресницами, и вертеть ли вообще-то хвостом или сразу поднять его — как посоветовал пастух Николай? Что делать с ногами: сузить их постановку или наоборот, растопырить — для привлечения быков?

— Может, Пастух, вы дадите нам по отколочку барбариски, чтобы от нас исходил странный, душистый запах иллюзорных конфет? — спросила Джума.

— Нет, это лишнее, — ответил Пастух, — как и мелкие украшения, которые я мог бы достать из своей сумки и навесить на вас — все это не годится для возбуждения в быках интереса к вашему коровьему «Му».

— А что же годится для возбуждения этого интереса? — спросила Елена.

— Вы должны показать, что у вас у самих нет интереса к этим быкам, и тогда, надо надеяться, обязательно взыграют бычья спесь, самолюбие и гордость: в этом случае демонстрация бычьих достоинств неминуема — как бы ни был бык нерадив… И поэтому при появлении быков действуйте так, как будто мирно пасетесь, и ничего, кроме травы под копытами, вам больше не интересно. Держитесь поближе друг к другу, чтобы у быков была возможность увидеть вас всех. Мария-Елизавета и Катерина со своими бубенчиками пусть находятся сзади других — это озадачит и заинтригует быков, поскольку коровы с бубенчиками обычно выставляют себя напоказ, имея в виду, что они в первую очередь нуждаются в бычьем внимании, а тут — вроде яловые, а внимания не требуют, а вперед может двинуться Сонька, но при этом пусть обязательно улыбнется и сверкнет золотой нашлепкой на зубе — в понимании скотины золотой зуб выглядит привлекательно-элегантно, а вот знаки подающего большие надежды ума, коровьей пытливости и великой пустынной мудрости надо скрыть, потому что быки не признают достоинств ума коровьих мозгов, и все эти мушки, как и венки на рогах у избранных сущностей, их раздражают, и поэтому Джуме и Елене лучше тела свои держать постоянно задами к быкам, чтобы мушек не было видно…

Но произошло все не так, как рассчитывал телкам Пастух… Сначала послышался топот, от которого задрожала поверхность, и стадо, позабыв от испуга все наставления, сбилось в кучу, исключая Катерину и Иду, невозмутимо жующих траву и даже не пошевеливших ушами на этот угрожающий топот. Затем перед стадом возникли одиннадцать черных, красивых и страшных быков, возглавляемых двенадцатым, самым мощным быком, темно-рыжим, с толстым кольцом в раздувающихся ноздрях, — и, остановившись на миг перед пестрой толпой испуганных телок, вся эта черная масса вдруг рванула вперед с такой энергичностью и напором, как будто намеревалась смести все живое с поверхности… Телки в ужасе, стремглав, разнеслись в разные стороны по огромному полю, и за каждой из них погналось по быку… Правда, два быка остались на месте и как ни в чем ни бывало принялись за траву, и еще один бык тоже остался на месте — в совершенно плачевном, унизительном состоянии: Катерина не бросилась убегать, но боднула своими внушительными рогами наскочившего на нее было быка так изворотливо ловко, что последний упал, как подкошенный, на бок и, силясь поднять свою тушу, беспомощно и нелепо дрыгал ногами.

— Вот поэтому, Катерина, ты какой уже круг ходишь в яловых, не имеешь детей, не даешь молока… — выговаривал корове Пастух. — Чем тебе не понравился этот бык? Он красив, кажется, родовит, и готов был исполнить свой долг безо всякого промедления…

— Быки в основной своей массе глупы, Пастух, я еще не встречала достойной моего тела а также ума бычьей особи… Вот, к примеру, я не терплю скотского отношения к скотине, а бык этот, который сейчас вертит ногами, думает, что если в нем нет недостатков, то любая корова с ходу даст ему себя оседлать, но теперь он поймет, что не любая корова согласится на это и некоторых из нас завоевать можно только долгим ухаживанием, лаской, и, может быть даже, только поэзией… Пусть вот встает, проревет какой-нибудь стих в честь меня и облагородит поверхность, а я посмотрю, взойдут ли на этом месте цветы — откровенны ли чувства ко мне этой самолюбивой особы…

Но поднявшийся, наконец, на ноги бык, проревел лишь что-то невнятное, облагораживать поверхность не стал и, видимо, расстроенный происшедшим до глубины бычьей спеси и самолюбия, как-то понурился и медленно, мотая рогами, удалился за предел коровьего видения.

За всем этим зрелищем, стоя бок о бок, наблюдали Ида и Цезарь, повидавшие все, что только возможно, за свои бесконечно много кругов, и поэтому вид их был снисходительно-мудрым, казалось, они наблюдают какие-то игры, в которые сами давно отыграли.

— Что-то, Цезарь, — заметил Пастух, — я не увидел обещанных мне Пастухами нерадивых быков, кроме этих вот двух, праздно жующих траву…

Окольцованный рыжий бык проревел что-то в ответ, и Пастух согласился:

— Да, пожалуй, ты прав, телки мои действительно Божественно соблазнительны, и устоять перед их обаянием действительно почти невозможно…

В этот момент с той стороны, куда убежало все стадо, появились печальные Овсянка и Роза.

— Мы, Пастух, как оказалось, никому не нужны… — с ходу сообщила Овсянка.

— Да, Пастух, — плаксиво добавила Роза, — быков на всех не хватило, и получилось, что мы какие-то лишние: все распределились по парам, разбрелись кто куда, а нас позабыли…

— Нет повода для отчаянья, телки! — бодро ответил Пастух. — Вот два быка — как раз вам на пару… Цезарь, как имена этих бездельников?

Рыжий бык проревел, добавил мычанья, и Пастух озвучил клички быков:

— Это, телки, быки по имени Уголек и Султан, но как объяснил всезнающий Цезарь, они не то чтобы нерадивы, но имеют особенность: их горячность по отношению к коровам возникает лишь в темноте…

— Что же, Пастух, нам ждать наступления тьмы? — расстроилась Роза.

— Коровьи ваши бока! — рассмеялся Пастух. — Для чего же пастух Николай передал нам крапивный букет!? Сейчас я так подогрею чувства этих быков, что свет им покажется тьмой — любой способ годится, лишь бы исполнить наставления Хозяина.

Видимо, от упоминания о наставлениях Хозяина, которые обязана неукоснительно исполнять Божественная скотина, Цезарь взревел, глаза его налились кровью, и он грозно уставился на двух прохлаждающихся быков, всем своим видом показывая, что они занимаются совсем не тем, ради чего он, Цезарь, пригнал их сюда, оторвавшись от своих важных дел… Быки подняли головы от травы, посмотрели выпуклыми тупыми глазами на телок, но Пастух не дал им надолго задуматься: очень ловко, поочередно, по нескольку раз он огрел их равнодушную плоть веником из крапивы, после чего оба быка встрепенулись: раздули ноздри, тяжело запыхтели и шагнули к Овсянке и Розе. Но телки тут среагировали по-разному: игривая Роза отпрянула и, развернувшись, побежала по полю, умудряясь кокетливо покручивать задом, Овсянка же осталась на месте, изогнув как-то в сторону свой хвост. Султан замычал и яростно бросился догонять убегавшую Розу, Уголек довольно неловко, только с третьей попытки взгромоздился на спину Овсянки…

81. Неразделенное нечто

Соединение Овсянки и Уголька затянулось надолго и было настолько безмолвным и неподвижным, что превратилось в статичное изображение двух сущностей, слитых, казалось, навечно в единую плоть. Ида и Цезарь смотрели-смотрели, потом проекционно вздохнули и, потеряв интерес к этой картине, принялись за траву, правда, не отходя далеко. Катерина послюнявила козу Пастуху и отправилась к луже напиться воды, а Пастух присел на поверхность и, выпустив дым в сторону Овсянки и Уголька, сделал сам для себя следующий вывод: «Что-то я, даже дважды Пастух, такого не видывал — как долго у них все происходит…»

С поля парами стала подтягиваться остальная скотина, и каждая телка почему-то считала своей обязанностью сообщить Пастуху: «Я, Пастух, стала коровой…» и объявить имя быка, с которым схлестнулась: Джума подошла с Шайтаном, Ириска — с Богатырем, быков Анны и Марты звали Кудряш и Кругляш, Мария-Елизавета представила Ветра, Елена и Антонина-гадалка появились с Лютым и Ярым, а Роза, понятно, с Султаном, и в довершение всего, оторвавшись от поглощения травы, Ида сказала:

— Имя быка, которого прогнала Катерина, было, кстати сказать, просто: Бублик, и по проекционному звуку в вашу компанию он не очень годился. Правда, мычаньем «Бублик» будет очень красиво, и даже Цезарь завидует этому имени — вот, слушайте: — и она промычала действительно что-то изысканное для слуха коров…

Внимание стада, между тем, невольно сосредоточилось на Овсянке и Угольке, которые так и не двигались, не издавали ни единого звука, да и вообще как будто уснули, поскольку глаза у обоих были закрыты.

— Может, быка заклинило на Овсянке?.. — предположила Мария-Елизавета.

— Да ничего его не заклинило, — возразила Ириска, — он просто уснул, а она, наверное, задремала!

— А я, — поддержал Пастух, — помнился, предупреждал эту Овсянку об ее скучных, тоскливых промежностных линиях — вот и сбылось, Уголек и правда уснул!

— Ну и бык, — удивилась Антонина-гадалка не особенностям Овсянки, но поведению быка, — уснул на корове — надо же! Надо его будить!

— Мало вы понимаете! — недовольно вмешалась тут Ида. — И особенно вы, Пастух! Вы, конечно, для нас, Божественных сущностей, являетесь наивысшим созданием для конкретного, не абстрактного понимания, и, как и у нас, у бездушной скотины, у вас нету души, но у нас есть сердца, вы же, Пастух, как эфирное тело, не имеете сердца, вы бессердечны и поэтому рассуждаете о чувствительности скотины слишком разумно… На самом-то деле сейчас эти двое переживают любовь и никак не могут расстаться, дело у них зашло дальше обычной обязанности и порыва к продолжению рода, так что видите вы не уснувшего Уголька и дремлющую Овсянку, но двух Божественных сущностей, собранных воедино из условной рассеянности великим ощущением высшей, скотской любви… Увидеть подобное на плоскости почти невозможно, потому что это случается крайне редко, и поэтому вы, даже дважды Пастух, такого не видывали и довольствуетесь простым, бездушным и бессердечным объяснением происходящего, которое на самом-то деле чрезвычайно сложно и уходит в чисто скотскую область понимания установленного порядка вещей… — и, подумав, прибавила: — Кстати, это коровье «Му» — самое низшее из тех отличительных черт коровы, которые ведут ее по событиям на плоскости, здесь ни при чем… — и продолжила: — Скажу вам всем по большому секрету: я, когда-то корова седьмого круга, и Цезарь — бык девятого круга, простояли подобным образом, соединившись великими ощущениями, так долго, что стада наши уже перешли на другие круги и нам, каждому, пришлось в одиночестве их догонять. После этого у меня родилась от Цезаря двойня: определенная, совершенно черная телка Агата, которая, став полноценной коровой, успешно проходит круги по Божественной плоскости, рожая телят, давая эфирное молоко и облагораживая поверхность качественным навозом, являясь по своему смыслу безупречной, благопристойной, послушной коровой, никогда не посещающей ирреальность — за что Агату можно поставить в пример всем другим особям нашего стада, — и известная вам по рассказам нашего Пастуха темно-коричневая телка Рыбка, проявившая со второго круга бойцовский характер, унаследованный, видимо, от отца, и по приказанию Хозяина переименованная в Буяна, с разрешением участвовать в кровопролитных битвах быков… Впрочем, это уже о другом.

— Ида, — спросила Елена, — а есть ли ревность из-за тебя между Данте и Цезарем? Да и вообще между другими коровами и быками?

— Сущности не ревнуют, Елена, — ответила Ида, — это понятие из потустороннего мира, связь быка и коровы порождает необходимые для нашего стада великие смыслы, облеченные в плоть, и любая скотина, зная об этом, воспринимает свободу скотского выбора как нечто исходящее из недосягаемых сфер, и поэтому лишь иногда испытывает тревогу по поводу своего возможного одиночества, тревогу, не переходящую в те запутанные проекционные чувства, которые овладевают вашими отображениями на земле и создают маниакальную, бессмысленную иллюзию сложности отношений родов, основанную на воображении ваших бесплотных теней… Нет, на плоскости подобного нет, вот и Овсянка, к примеру, на своих дальнейших кругах встретит других достойных, надеюсь, быков, от которых нарожает телят, но, правда, уже не будет соединяться с ними в единое целое, поскольку подобное что у коров, что у быков может произойти лишь однажды…

— Вот по этой причине, — сказала подошедшая Катерина, — я так одинока: на меньшее, чем я сейчас наблюдаю между Овсянкой и Угольком, я не согласна — навесьте на меня хоть третий бубенчик… Му, где мой бык?! — и она пустила струю.

Овсянка неожиданно открыла глаза и заявила из-под быка:

— Ида права, мы не спим и не дремлем! У меня рушатся ноги от тяжести Уголька, но я выдержу все, лишь бы находиться под ним и бесконечно чувствовать себя с ним чем-то единым, собранным из условной рассеянности…

Тут коровы стали мычать, потом как-то задумались и вопросительно стали посматривать на быков, с которыми только что выполнили наставление Хозяина.

— Неужели я так плоха, что ты не смог задержаться на мне чуть подольше, — сказала несколько раздраженно Джума своему Шайтану. — Может быть, у нас получилось бы как у Овсянки и Уголька?..

— Смотрю, — сказала Мария-Елизавета своему Ветру, — слишком легко я тебе досталась… Если бы не приказание Хозяина, я бы еще подумала, нужен ли ты мне вообще со своей ветреной быстротой…

Анна и Марта безмолвно, но так укоряюще посмотрели на Кудряша с Кругляшом, что оба быка потупили головы, словно чего-то стыдясь.

— Возможно, — сказала Елена быку по имени Лютый, — ты в чем-то и лют и оправдываешь свою кличку, но только не в том, что произошло между нами… Слишком все по-домашнему…

— Я лично, — добавила Антонина-гадалка, — в своем Яром никакой ярости не почувствовала — ярости, на мой взгляд, ему как раз не хватило!..

— Жалко, что я не лошадь и бегаю медленно, — призналась Роза. — А то Султан слишком быстро догнал меня, и у нас тоже все получилось как-то нераззадорено…

Ириска же, вообще ничего не сказав, взяла и недовольно толкнула Богатыря своими рогами, после чего все быки отошли и принялись за поглощение травы.

— Хотя, впрочем, — заключила Елена, — никакой нерадивости я не заметила, и быки наши — согласитесь, коровы! — просто красавцы!

— Танька-красава, надо сказать, — сказала Джума, — многое потеряла: не удержавшись и выбрав верблюда… Шайтан, надо сознаться, просто неповторим!.. Какой там верблюд!

— А мне, — сообщила Мария-Елизавета, — как определенной и помнящей себя сущности есть с чем сравнить: в проекционной иллюзии даже тот безымянный хмырь в серой кепке не сто́ит в отношении скотской любви и одного копыта моего Ветра, с которым я, тоже сознаюсь, впервые почувствовала себя реальной коровой, пусть даже и ненадолго…

— Кудряш, я думаю, — сказала Анна, — был нарочито бесцеремонен и несколько груб, я — избранная корова, и он хотел унизить мой выдающийся разум, который не признают Божественные быки… Но в грубости его я ощутила отчаянную страсть…

— Кругляш, — продолжила обсуждение Марта, — был очень рационален, а это — как раз по мне! Я думаю, найду его на следующем круге и продолжу знакомство, свобода скотского выбора мне совершенно неинтересна, мне требуется постоянство, и в рациональности Кругляша мое коровье сердце как раз и угадывает желаемое.

— Я тоже буду искать на круге втором своего Лютого, — призналась Елена, — хочу раззадорить его до лютости, — ведь есть же она у него?!

— А я, — сказала Антонина-гадалка, — поступлю, как и ты, Елена: найду после нулевого столба своего Ярого и раззадорю — до ярости!

— Не хотела я говорить, — решила признаться Роза, — но Султан-то хорош!

— Я тоже довольна Богатырем, — сказала Ириска, — и если по-честному, я толкнула его рогами вроде в знак солидарности с вами, но на самом-то деле боясь, что вдруг ему придет в голову снова на меня взгромоздиться — слишком уж он тяжел!..

82. Цветы любви

Так, обсуждая своих быков, коровы и не заметили, что последние оторвались от поедания травы и внимательно слушают, что про них говорят. Как только коровья болтовня прекратилась, первым Султан, а за ним и другие быки, как будто по знаку невидимого дирижера, замычали, взревели и устроили целый концерт, оглушающие, гудящие, особой тональности звуки которого вывели из состояния оцепенения быка Уголька, застрявшего на Овсянке: Уголек наконец сполз с коровы и тоже взревел, а Овсянка, видимо, совсем обессилев, рухнула на поверхность, перевернулась на спину и, раскинув копыта и тяжело дыша, уставилась, не моргая, в какую-то точку на своде. Неожиданно к концерту этому подключился и Цезарь, мощный рев которого даже испугал коров, и они шарахнулись в сторону, и только Ида и Катерина оставались спокойными и поводили ушами, прислушиваясь то к одному быку, то к другому. Наконец рев закончился, все быки, включая и Цезаря, обильно облагородили Божественную поверхность там, где стояли, и как-то задумчиво и рассеянно разошлись по полю в разные направления, интересуясь, казалось, сейчас не травой, но чем-то другим, не имеющим отношения к обыденности.

— Что это было, Пастух? — спросила Елена после длительной паузы, которая образовалась после ухода быков.

— Это и были песни в честь каждой из вас, а Цезарь пропел, можно сказать, даже балладу, посвященную Иде — о своей к ней неугасимой любви…

— Но вы говорили, Пастух, — сказала Джума, — что быки посвящают стихи и ревут свои песни лишь образу в голове, то есть тому идеалу коровы, который воображают себе и видят лишь мысленно…

— Ну, — ответил Пастух, — усложнять тут не нужно, а то разом скатимся в дебри проекционного словоблудия о чувствах, их тонкостях и оттенках, которые совершенно чужды светлому, чистому, бычьему, да и вообще скотскому дну… Все проще: если быки вдохновились на песни, значит, вы приближаетесь к их идеалу обожаемой в мыслях, несравненной любимой коровы… Но насколько вы приближаетесь, покажут цветы, которые, пока вы пасетесь, быстро взойдут на бесценном навозе любви…

— Вот поэтому, — вставила Катерина, — я и одна, поэтому яловая уже много кругов: не хочу быть приближенной к идеалу и тем более слушать песни не о себе, а о какой-то корове, существующей лишь в мыслях быка! Я хочу сама, какая я есть, быть в мыслях быка!

— Ты, Катерина, — рассудила мудрая Ида, — желаешь почти невозможного: ведь и бык должен соответствовать идеалу быка в твоей голове. Только Хея и Ян составляют в Божественном стаде подобную пару, но любовь их, как ты знаешь, совершенно бесплотна…

— Ох, — сказала Овсянка, поднявшись с поверхности и с трудом удерживаясь на ногах, — не понимаю, что вы тут обсуждаете, но, теперь, как корова, скажу вам одну важную вещь: не такое уж самое низшее из всех отличительных черт коровы это самое «Му» — я лично в своих ощущениях, как мне показалось, возвысилась с этим «Му» с Угольком до недосягаемых сфер…

— Давайте, коровы, побежим быстрее пастись и быстрее вернемся! — предложила Ириска. — Я, конечно, не возвысилась, как Овсянка, до недосягаемых сфер, и у нас с Богатырем все было проще, но мне очень хочется посмотреть на цветы и узнать, в какой степени я приближена к идеалу Богатыря!

— Идите пастись, а я щелкну бичом, чтобы сообщить вам о появлении цветов, — пообещал стаду Пастух, дал послюнявить козу Елене, прикурил от синего сгустка и выпустил дым. — И будьте поласковее со своими быками — не так уж и долго отмерено вам быть рядом с ними…

Все стадо, включая Катерину, Иду и Цезаря, отправилось в поле и занялось обычной пастьбой, а Пастух, оставшись один, стал ждать появления цветов на навозе любви…

Довольно долго и без всякой охотки коровы щипали траву, прислушиваясь к каждому звуку, и, наконец, услышав выстрел бича, все разом, не в силах сдержать любопытства, бегом устремились назад, к Пастуху, смотреть на цветы.

То место, где ревели песни быки, действительно расцвело цветками самых разных окрасок и форм, похожих на диковинные букеты, стоящие по отдельности, но определить автора каждого из букетов было уже нельзя, поскольку, где какой бык стоял, ревел и облагораживал Божественную поверхность, никто не запомнил. Но в любом случае коровы были в восторге от пестроты и благородства красок и форм выражения бычьей любви и совершенно не думали о степени своей приближенности к каким-то мифическим идеалам, засевшим в головах у быков, воспринимая взошедшую красоту как отношение быка только к своей особе. В двух же местах вообще выросли целые клумбы, и, по общему мнению, это Цезарь и Уголек превзошли всех остальных в своих возвышенных отношениях к Овсянке и Иде. Один из «букетов», правда, был составлен лишь двумя фиолетовыми цветками, окаймленными красным, и Анна сказала:

— Кто-то из нас совсем далек от идеала быка…

— Ну и корова у кого-то из них в голове — всего два цветка, хорошо, что эта корова не я… — сказала Ириска.

— Почему же, — не согласилась Роза, — возможно, это выражает скромность натуры быка, который не хочет показывать перед всеми, насколько одна из нас приближена к его идеалу… И эти красные линии на концах лепестков… очень трогательно и нежно. Я, пожалуй, соотнесу эти два прекрасных цветка со своей личностью — буду думать, что это произведение Султана.

Никто не выразил несогласия с заявлением Розы, а Ириска даже сказала: «Да, Роза, в этом месте облагораживал Божественную поверхность наверняка твой Султан!»

— Что же, коровы, — сделал заключение Пастух, — вы исполнили наставления высшего разума и свой долг перед Божественным стадом, а теперь пора возвращаться на тракт, идти по столбам.

— А быки пойдут вместе с нами? — спросила Антонина-гадалка.

— Вам отпущено быть вместе с ними до первого ответвления от вашей главной дороги, — ответил Пастух, дважды щелкнул бичом, призывая быков в поле к движению и, дождавшись, пока все собрались, крикнул: — Геть! Быки и коровы, вперед!

Стадо вернулось на тракт, по которому в этот момент не спеша двигался длинный гурт рыжих в белых пятнах коров, сопровождаемых такой же расцветки мощным быком, трусила отара овец и шли четыре козы, пропустило эту скотину, не обратившую ровно никакого внимания на столпившихся на обочине молодых коров и быков, выстроилось попарно — корова в паре с быком, и двинулось к своей цели, к нулевому столбу, и бывшие телки вдруг, только сейчас, на ходу поняв важность происшедшего в поле, приосанились и стали ступать как-то с достоинством, горделиво, как молодые лошадки, поверчивая, правда, своими задами, как молодые коровы, и эта походка так раззадорила Цезаря, шедшего вместе с Катериной и Идой позади остальных, что он вдруг взревел тем ревом, которым ревут быки, когда другие быки пытаются покуситься на их личное стадо коров, но Ида тут же так поддала ему своими рогами, что рев его оборвался, бык опустил голову, тяжело засопел.

Перед крутым поворотом дороги Джума и Елена оглянулись на поле, оставшееся далеко позади, и, конечно, уже не увидели и не услышали, как к цветам скотской любви, выросшим из Божественного навоза, приблизилась стайка розовых пони и голубых жеребцов, пообсуждала «грязь» этой любви и всю «неестественность», по их мнению, отношений между коровами и быками, и как под взглядами производной третьего рода иллюзорно-реального направления цветы быстро сникли, попадали и растворились в бесценной субстанции, так, что подошедшим к этому месту двум собчакам не на что было уже и смотреть…

Разделение коров и быков произошло как-то странно-молчаливо-торжественно: появилась дорога — ответвление от тракта, и быки один за другим сошли на нее, дождались последнего — Цезаря, и под его предводительством цепочкой двинулись по этой дороге и скоро исчезли за пределом коровьего видения. Коровы тоже повели себя на удивление спокойно: не останавливая движения, проводили взглядом быков, не испытывая и поэтому не выказывая никаких эмоций по поводу расставания, и лишь поступь их и осанка превратились в чисто коровьи, как будто какая-то ноша легла на их плечи после ухода быков.

Долго стадо шло в полном молчании, пропуская вперед спешащие небольшие гурты, составленные разного вида и рода скотиной и погоняемые выкриками невидимых Пастухов и ударами их бичей, и в конце концов Елена сказала:

— Пастух, мне почему-то кажется, что мы сейчас удаляемся от того сущностного, что было и усиливалось в нас с каждым столбом благодаря познанию реальности, и все более уходим в какое-то скотское состояние отупелости, безразличия к тому, что нас ждет впереди, и главное, в отсутствие каких-либо мыслей по поводу нашего Божественного предназначения и места в установленном из недосягаемых сфер великом и общем порядке вещей. Мы, конечно, коровы, но не совсем, и вот этого не совсем я сейчас совершенно не ощущаю.

— И действительно, — согласилась Джума, — мы идем, идем… только и оставляем шлепки, и я чувствую, что вот-вот замычу, сама не зная о чем — так ведут себя коровы в проекционной иллюзии…

— Дело все в том, — ответил Пастух, — что, во-первых, при подходе к нулевому столбу вся скотина теряет в некоторой степени сущностное начало, которое замещается скотским, поскольку для прохождения последних столбов требуется именно неосмысленность — настолько все быстро и сложно происходит на этих столбах, — и, во-вторых, подобное состояние объясняется тем, что в каждой из вас уже зародились новые сущности, которых вы произведете на свет в момент прохождения нулевого столба, или, как полагает бык Иллюзор, пространство с помощью вас породит это новое… Те же из вас, кто не чувствует отупелости и наплыва скотского безразличия ко всему, что ни есть, те схлестнулись со своими быками впустую и на второй круг выйдут яловыми коровами… Есть ли такие?

Никто не ответил, и Джума сделала вывод:

— Вот, Пастух, значит, все мы родим телят!

83. «Дерево» линий и отдельные звезды

После восемьдесят второго столба, справа от тракта, на бесплодной поверхности открылся берег большого голубоватого озера, гладь которого уходила за предел коровьего видения, и телки, обнаружив здесь много разной скотины, стоящей на берегу и припавшей к воде, свернули к этому водопою не столько от жажды, сколько желая поучаствовать в чем-то общем для всего великого стада, как это было недавно на вершине холма, когда они вместе со всеми поклонялись святыням.

Потягивая без особой охоты воду из озера, телки-полукоровы переговаривались с другими коровами и быками, извлекая для этого все, что только могли, из своего запаса мычанья, и познакомились с коровами Розалиной и Алевтиной — сущностями пятого круга, идущими в своем стаде по тракту к нулевому столбу, с одинокой свободнопасущейся яловой особью третьего круга Кокеткой, которая тоже двигалась к нулевому столбу, но намеревалась еще по пути заглянуть в большую воловню, где у нее была назначена приватная встреча с быком Кипятком, который среди коров был нарасхват и от которого эта Кокетка надеялась понести и, таким образом, начать свой четвертый на плоскости круг полноценной молочной коровой, без бубенчика, звук которого ей опостылел, — а также затеяли куролесь с бычками первого круга Ястребом, Чижиком, Кузей и Рыжиком, очень веселыми, из баловства пытавшимися оседлать разных взрослых коров, размерами превосходящими их чуть ли не вдвое, причем Рыжик вспрыгнул даже на Иду, которая в возмущении так вильнула своей задней огромной частью, что Рыжик этот улетел прямо в воду. Мария-Елизавета, Анна и Роза стали гоняться за этими не поймешь какого столба молодыми бычками, на подмогу подбежали еще Антонина-гадалка и Марта, употребившие сразу свою бодливость с брыкастостью, и место на берегу, где остальная скотина степенно, не торопясь, наполнялась водой, превратилось в площадку для игр, и взрослые особи, снисходительно мыча и ревя, передвинулись влево и вправо, и продолжили водопой там, где было спокойно.

Вскоре стало быстро темнеть. Вода зазеркалилась, появились первые звезды на своде, и в обратной от озера стороне возникли в пространстве над плоскостью грандиозные очертания Божественных доек. Бычки убежали куда-то, очевидно, к своему Пастуху, Ида, раскачивая внушительным выменем, вместе с другими коровами, включая Розалину и Алевтину, направилась в сторону доек, а вся остальная скотина стала готовиться к тьме, располагаясь у озера по видам, стадам и отарам, и с тракта пришли еще несколько лошадей, которые быстро напились и, фыркая, встали возле двух одиноких деревьев с паутинными кронами, несколько потеснив отару овец, расположившихся под теми же кронами. Пастух, не выбрав никакого приметного места, просто прилег на поверхность там, где стоял — неподалеку от кромки воды, и, призвав своих подопечных расположиться вокруг, прикурил от синего сгустка большую козу, выпустил дым и сказал:

— Странно, но близость большой воды не дает скотине уснуть, что-то тревожит ее возле этой субстанции, так что настраивайтесь не спать и, пока не сгустился мой Пастуховский эфир, задавайте вопросы — даже сущности высших кругов, до самых высот утвердившиеся в понимании реального мира, обсуждают под звездами возле воды установленный порядок вещей, определяющий смысл существования в стаде любой Божественной особи.

И точно, как только зажглись лампочки звезд и проявилась на своде красноватая Великая Мать, отображение которой обычно как будто бы накрывало поверхность спокойствием и тишиной, вокруг, напротив, начало раздаваться то блеянье барана или овцы, то мычанье коровы или глухой рев быка, то ржанье и фырканье лошадей, и все эти голоса, похоже, перекликались и явно были несколько возбужденными…

— Интересно, Пастух, — сказала Ириска, — на плоскости столько скотины!.. Рождались телята… от них, от этих телят, когда они стали коровами и быками, еще родились телята, и так постоянно происходит в Божественном стаде, а знает ли кто-нибудь линии этих рожденных? Вот, например, у Иды от Цезаря есть Рыбка — она же Буян, есть Агата, у Рыбки-Буяна тоже есть кто-то и от кого-то, Агата, как я понимаю, тоже не яловая, а от кого произошли собственно Цезарь и Ида, и, в свою очередь, те, кто их произвел? Переплетение родства всех этих Рыбок, Солдаток, Кувшинок, Мурашек и Мушек, Кокеток, Султанов и Ветров, Ястребов, Рыжиков, Чижиков и и Ирисок, конечно, и прочих должно ведь иметь какую-то стройность? Вот, например, если пространство родит с моей помощью телку, которую, предположим, высший разум назовет какой-нибудь Феей, то будет ли знать эта Фея, помимо того, что она моя дочь и изначально происходит от первой в Божественном стаде коровы, других своих предков? Есть ли в чьей-нибудь голове память об этом дереве линий?

— Это, как ты называешь, Ириска, дерево линий, — ответил Пастух, — несет в себе разум Хозяина, но у него нет головы… И память для высшего разума — понятие неподходящее, поскольку Хозяин видит все то, что было, будет и есть, и память ему не нужна, но главное, он наблюдает, выражаясь проекционно, не картину родства тех условных имен и кличек, которые сам же и раздает, но линии родившихся смыслов, а также смыслов, рожденных предыдущими смыслами, и это и будет то самое «дерево», о котором ты говоришь. По линиям этим высший разум может установить происхождение любой Божественной сущности, предположим, коровы, восходящее до той первой коровы, именуемой, кстати, просто Коровой, от которой произошли все последующие коровы, а также до тех быков, при участии которых пространство, если опираться на взгляд быка Иллюзора, зародило этих самых последующих… Но нам, Пастухам, знать эти тонкости ни к чему — если только ответить любопытной скотине, от кого она родилась, и поэтому степень родства мы обычно знаем только до второго колена, и, в случае возникновения разумной потребности углубиться в какую-нибудь линию смысла, мы отсылаем через Подслушивателя специальный запрос всеведающему Хозяину. Подслушиватель, кстати сказать, вообще полагает, что родились сразу все и от всех, поскольку тело его, рассеянное в пространстве эфира, появилось тогда, когда стадо уже расплодилось и было таким, как сейчас. Есть, правда, сущности, идущие в прошлом, впереди вас, которые пытались лишь по кличкам и именам составить это самое «дерево» происхождения скотины, но великий Хозяин счел это занятие недопустимым, проникшим в Божественную реальность из проекционной иллюзии, где потусторонние тени, с момента появления первого слова, придумали такое понятие как учет появившихся и исчезнувших, а на каких-то этапах даже переучет мертворожденных теней, и особи в Божественном стаде, занявшиеся, по мнению Хозяина, цепочками звуков, порождающих звуки, были наказаны долгим стоянием в Главном отстойнике, после чего им было предложено в каждую тьму внимательно наблюдать звезды на своде, запоминать их расположение по отношению друг к другу и вычислять происхождение одной звезды от другой, поскольку картина звездного свода наглядно показывает линии всех существующих смыслов, тянущихся от самой первой Коровы и до той телки, Ириска, которую ты предполагаешь родить и которую высший разум или мы, Пастухи, вероятно-возможно наречем действительно Феей. Так что, учитывая все это, Ириска, наблюдай звезды на своде и строй из них дерево смыслов в своей голове без учета имен…

— Пастух, — вмешалась Антонина-гадалка, — я, как вы знаете, обожаю смотреть на звезды и делать разные выводы, и поэтому уже пятую тьму занимаюсь не только подсчитыванием, но и стараюсь найти в расположении светил ту связь между ними, о которой вы говорите, и действительно у меня получаются какие-то отдельные линии, исходящие из одной, самой крупной звезды, находящейся рядом с ухом отображения нашей звездной Праматери — назову ее так, потому что именно так понимаю сейчас установленный порядок вещей, — но, Пастух, одиннадцать звезд, хотя и разбросаны хаотично, отстоят в моем понимании или видении как бы отдельно, то есть не вписываются ни в какую из линий и не связаны с этой крупной звездой, расположенной рядом с ухом Праматери…

— Вот, Ириска, — ответил Пастух, — поучись у Антонины-гадалки, я не ошибся, добавив еще на десятом столбе к ее имени: звездочет… И правда, кое-что она разгадала в расположении звезд… Действительно, в эти отдельные звезды, которые не вписываются в картину родства многочисленных смыслов, и превратились те одиннадцать первородных быков, которые появились на плоскости вместе с первой коровой, и выражали не смыслы, возникшие в быках лишь следующих поколений, но, как я говорил, менталитетный порядок поверхности, установленный из недосягаемых сфер; двенадцатый бык — Иллюзор, как вам известно, не превратился в звезду, слоняется в трех плоскостях, и никакого порядка на плоскости не поддерживает, рождая, наоборот, беспорядок в головах у Божественных особей. Менталитетный порядок при отсутствии у скотины души, но наличия сущностного ума — иногда даже чрезмерно пытливого — понятие особенное, поскольку первое свойство не допускает возникновения менталитета как такового, второе же уводит скотину в потустороннюю ирреальность, где она набирается того взгляда на мир, который развился в ее мертворожденных тенях благодаря существованию в них небесной души и нереальному мышлению. Взгляд этот может вызвать у сущностей особый настрой ума и поведение такого рода, которые не сочетаются с установленным на плоскости Божественным порядком вещей.

84. Менталитетный порядок и смыслы

— Одиннадцать первородных быков, — продолжил Пастух, — обладали способностью подавлять в стаде умонастрой, не подкрепленный душевной зависимостью, и, тем самым, сдерживать в Божественных сущностях иллюзорное отношение к реальности. Способностью этой наделили быков Намерение и Создатель, и даже, возможно, те силы пространства, которые, по мнению быка Иллюзора, порождают из небытия вообще все, что ни есть… Одиннадцать быков не давали разделить стадо на сферы влияния тем особям, которые, обладая определенными качествами, пытались, как пастыри, вести стада за собой, ограничили поголовье скотины, следующей в карнавальной процессии, поскольку если бы они не ввели этого правила, все стадо превратилось бы в сплошной карнавал, который на плоскости представляет собой не праздник души, как в проекционном нигде, но постоянное болезненное желание покрасоваться своей плотью перед другими, которым страдает даже самая общипанная коза… Быки эти также следили за территорией пастьбы, не давая присвоить кому-то участок поверхности, потому что луга и поля на Божественной плоскости изначально установлены общими, уравновешивали в стаде сущностное и скотское, не давая возобладать одному над другим, пресекали потустороннюю логику, а также наличие умозрительных целей, и приучали скотину воспринимать другую скотину как сущность, равную себе во всех отношениях, руководствуясь тем, что бессмертная плоть наделена единым Божественным смыслом, не зависящим от вида и рода… Все это и являлось менталитетным порядком, способность поддерживать основы которого стала передаваться определенным особям дальше, но не по линиям смыслов или унаследованным родственным качествам, а по той самой взаимосвязи между светилом и сущностью, влияние которых друг на друга имеет в своей основе принципы неразделенного нечто, уходящие в область догадок…

Тут Пастух сделал паузу, прикурил очередную козу, прислушался к ржанью, блеянью и мычанью, которыми перекликалась во тьме скотина, расположившаяся у озера, и продолжил свой разговор:

— Так, бык Огонек — красивейшая в стаде корова, следит за карнавальной процессией, не допуская в ней более чем двести двадцать две головы, свободнопасущиеся братья-быки Гелом и Гелат, страшные в своем гневе, бродят по плоскости, проверяя, не присвоило ли себе какое-то стадо или какой-нибудь бык луг или поле травы, не пуская туда других, и, обнаружив подобное, яростно изгоняют покусившихся на свободу пастьбы — с братьями этими, героями скотобоен, лучше не связываться никакому быку и даже целому стаду быков… Избранные коровы, к которым приходит советоваться скотина и просит забрать свои мысли, благотворно влияют на равновесие в мозгах сущностного и скотского, главный бык стада по имени Кормчий, или великий Кормчий — отец, кстати, Цезаря, зорко следит за тем, чтобы никакой бык, кроме него, не объявил себя тоже главным в стаде быком, — что поведет за собой раздел сфер влияния… В каждом гурте или стаде, или в отаре есть также корова или овца, которые пресекают любую логику в поведении скотины и умозрительную настроенность на какую-то невнятную цель, не совпадающую с порядком движения и поведения на плоскости… И еще в Божественном стаде затеваются, бывает, горячие споры в отношении превосходства своего сущностного ума — особенно между разными видами и, иной раз родами скотины: родовитый, красивый бык, предположим, начинает доказывать невзрачной на вид козе, что ум ее просто ничтожен по сравнению с его многовесящим бычьим умом, а осел называет мысли ослихи однобокими, узкими и советует ей не думать о великих вещах, говоря, что его широчайший, глубокий, неоспоримый ослиный ум сам подумает обо всем, и получает, конечно, в ответ сдачу довольно неглупой фразой о том, что не длиной ослиных ушей измеряется сущностный ум. Подобные споры, переходящие иногда даже во взаимные оскорбления, разрешаются на плоскости просто: призывают великую Тупую Корову, которая предлагает спорящим только одно: «Тот из вас, кто докажет, что он тупее меня, будет умнее другого!» Особи попадают в тупик — подобное не докажешь и соглашаются, что развитость их умов приблизительно одинакова, и, ко всему, признают, что нет в стаде Божественной сущности умнее, чем великая Тупая Корова… Существуют еще десять как бы отдельных быков, которые все же при отсутствии души несут в себе изначальные менталитеты мертворожденного мира, благодаря уникальным способностям удерживать в себе иллюзорное, не теряя при этом сущностного и скотского, и быки эти, жертвуя личным спокойствием ради мирно пасущихся особей, постоянно воюют — бодаются, отстаивая друг перед другом системы не существующих в плоскости ценностей иллюзорного мира, но сохраняя тем самым единый менталитетный порядок нашего великого стада. Условно-кровопролитные стычки этих быков отражаются в проекционном нигде в виде известных вам войн и уничтожения одними бесплотными призраками таких же других, и, воюя между собой, десять быков не допускают возможности возникновения подобной агрессии в Божественном стаде. Поэтому значимость этих созданий для плоскости является беспредельной, сами быки считаются неприкасаемыми, ни с кем не общаются, а бесцеремонное вторжение в реликтовый менталитет этих сущностей, наделенных по воле Создателя и желанию Намерения уникальными свойствами, безоговорочно наказывается попаданием в Пантеон скотских неописуемых ужасов. Пасутся эти быки на малом пространстве, в области, далеко отстоящей от всеобщих дорог и трактов, и даже приблизиться к этой области строго запрещено — настолько там чуждая, нереальная атмосфера.

Телки довольно долго и молча, правда, посапывая от напряжения обдумывали все то, что сообщил им Пастух, и наконец Елена спросила:

— Скажите, Пастух, а какая логика пресекается в поведении скотины?

— В поведении скотины, Елена, пресекается любая возможная логика… Самый простой пример заключается в изгибах дороги… Дороги и тракты, кстати, здесь вытоптали те самые одиннадцать первородных быков, не пользуясь логикой, но следуя интуиции, и помогал им впоследствии вол-трудяга по имени Ян — сын одного из этих быков… Сущность, двигаясь по столбам, вдруг замечает, что переход от одного столба до другого логичнее совершить по прямой — так будет короче и, как ей кажется, проще, чем следовать по изгибу, намного более длинным путем. Но это логика потусторонних теней. На плоскости же существует закон: нет дорог вне вытоптанных дорог, и любая скотина обязана неукоснительно следовать этому правилу. Логика — это потустороннее мышление, и ваши бесплотные тени в несуществующем мире используют ее для познания и движения в иллюзии, созданной их же фантазией; реальность же не предусматривает логические ходы, которые могут нарушить установленный для Божественной плоскости порядок вещей.

— А что означает, Пастух, — спросила Джума, — «умозрительная настроенность на какую-то невнятную цель»?

— Бывает, Джума, что особь, бредущая по дороге в гурте или пасущаяся вместе со всеми на обычном лугу, вдруг отделяется и уходит одна, как завороженная, куда-то туда, где, как ей кажется, ее ожидает что-то такое, выходящее за рамки привычного, установленного порядка вещей, и в голове у нее при этом рисуется нечто необъяснимое, имеющее расплывчатые очертания чего-то чудесного и загадочного, которое манит, сбивает с толку скотину и направляет, как какого-то странника, неизвестно куда и непонятно зачем. Мы, Пастухи, относим это явление к вспышкам сердечной сентиментальности сущностей и не обращаем на это внимания, но, как я говорил, определенные особи, связанные с одной из одиннадцати звзд — бывших быков, с той самой звездой, которая расположена возле хвоста вашей, как выразилась Антонина-гадалка, великой Праматери, не допускают подобной романтики и возвращают сущность из «заворожнности» сразу и быстро, догоняя, пока она находится в пределе скотского видения, и оглушительно мыча, блея или ревя прямо ей в ухо прописные, реальные истины. В стаде, таким образом, является недопустимой не только проекционная логика, но и крайняя скотская нелогичность, лишенная смысла.

— Пастух, — сказала Мария-Елизавета, — а мне, например, непонятны смыслы, предположим, коров. Скитаясь по ирреальности, я встречала много проекций, и каждая из них несла в себе какой-то определенный, конкретный смысл — пусть даже в воображаемом, потустороннем нигде, и даже в проекциях, не имеющих, кажется, смысла, был смысл — их бессмысленность. Здесь же смыслов, как вы говорили, целые тысячи, но я не вижу разницы в этом смысле между одной коровой, другой и третьей, имея в виду их смыслы для поддержания Божественного, всеобщего смысла, который наверняка существует…

— Разговор о существовании смыслов, Мария-Елизавета, — ответил Пастух, — может увести в проекционное словоблудие, и поэтому я скажу тебе коротко: смысл любой Божественной сущности неповторим и заключается в том, что составляет часть единого целого, занимая в нем свое особое место… Но смысл этого смысла во всеобщем, как ты правильно выразилась, Мария-Елизавета, Божественном смысле выше нашего Пастуховского понимания и даже понимания Хозяина, и уж тем более не проекционным теням определять смысл чего-то, хотя этим они только и занимаются, беспощадно эксплуатируя это понятие и превращая его в бессмысленность…

Тут, кажется, уже засыпая, Пастух пока еще внятно, хотя и вяло добавил:

— Вот поэтому Пастухи собрали для вас не просто нерадивых быков, но принадлежащих тому или иному смыслу…

— Будет ли наши быки знать о рождении телят? — спросила Джума.

— Они вас найдут, когда вы отелитесь смыслами, и, возможно, некоторые из них снова составят вам пару, — и уже невнятно сказал: — Но ни один из ваших быков… — и на этом уснул.

— Кажется, — сделала вывод Анна, — мы теперь по уши погрузились в реальность.

85. Хея и Ян

Умиротворенность у озера, должная сопутствовать тьме, так и не наступала, скотина продолжала переговариваться, иногда возбужденно мыча, блея и ржа длинные фразы и даже перебивая друг друга, и телки-полукоровы, хоть и молчали, но уснуть не могли, и занялись единственным, чем было возможно: созерцанием звездного свода, построением в своей голове линий «дерева» смыслов, составленных звездами, и поиском своей личной звезды, надеясь интуитивно почувствовать взаимосвязь между собой и светилом.

Но неожиданно все звуки стихли, как будто бы их оборвало нечто такое, что появилось во тьме и заставило всех замолчать. Телки приподняли головы, озираясь вокруг, и стали подниматься с поверхности, предполагая, что что-то произошло или произойдет, с чем они еще пока не встречались, но о чем, видимо, осведомлена вся окружающая скотина высших кругов. Сгустившийся Пастуховский эфир, глубоко погруженный в сон, ничего бы ответить не смог, Ида еще не вернулась, и поэтому все внимание коров невольно обратилось на Катерину, которая не заставила себя ждать: промычала куда-то в пространство что-то непонятное телкам, получила издалека тут же ответ от другой какой-то коровы и сказала только одно: «Снег пошел — запомните это мычанье!» — и повторила то самое, что ответила ей та — другая — корова.

— Снег пошел, — промычала Джума.

— Снег пошел, — промычали Анна и Сонька.

— Снег пошел, — изобразили мычаньем все остальные.

Между тем на берегу в темноте возникло движение, которого не было видно, но которое чувствовалось даже в большей мере, чем слышалось; впечатление было такое, что все, кто находился вокруг, стараясь соблюдать тишину, повставали и молчаливой массой куда-то направились. Катерина, взяв на себя роль главной в небольшом стаде коровы, сказала:

— Идите за мной, не отставайте и не мычите; то, что вы увидите впереди, случается редко — считайте, что вам повезло! — и шагнула вперед.

Телки двинулись за ней в темноту и скоро попали в окружение самой разнообразной скотины, цель похода которой прояснилась только тогда, когда слева от берега озера появился в пределе коровьего видения светящийся белый купол, вершиной своей восходящий до свода и похожий на какое-то чудо во тьме. Впрочем, приблизившись к этому «чуду», которое окружила скотина, стоявшая в полном молчании, коровы увидели снег, летящий наискосок, и, придвинувшись ближе, почувствовали холод отдельных снежинок, садившихся им на носы и таявших тут же. Приблизительно в центре этого странного снегопада стоял в одиночестве мощный, складный, бурой окраски бык, привязанный за огромные, длинные, казавшиеся неестественными рога к столбу на довольно длинную цепь, и всем телкам как-то сразу стало понятно, что бык этот и есть тот самый великий Божественный вол по имени Ян.

Вол не обращал никакого внимания на собравшуюся скотину, хотя и вел себя не очень спокойно: сначала долго стоял, как бы в раздумье, потом делал круг, обходя столб и натягивая цепь до предела, затем останавливался, поднимал голову к своду и издавал беззлобный непродолжительный рев, направленный к недосягаемым сферам и содержавший, похоже, какой-то вопрос. Не получив, конечно, ответа, он топтался на месте, мотал головой, пытаясь сбросить отягощающую его звенящую цепь, и снова пускался в круг. Картина пространства была очень странной: в белом мерцании из темноты торчали одни только любопытные головы, местами — одна над другой, тела же оставались во тьме, словно не давая себе переступить ту черту, которую устанавливал занавес снежного купола. Головы эти иной раз подрагивали, стряхивая с себя растаявший снег. В какой-то момент часть голов потеснилась, и на свет вышла маленькая коровка серо-голубоватой, как у Елены, окраски, с почти не выдающимся выменем, но хорошо развитыми рогами, и все телосложение ее не имело и доли той большей или меньшей разляпистости, присущей любой полноценной корове великого стада. Казалось, коровка эта вылеплена каким-нибудь «скульптором» с Большой дороги Художников, который отобразил в реальности свой идеал коровы, соответствующий его понятиям о красоте. Телкам и тут стало абсолютно понятно, что это та самая Хея, которую любит Ян. Хея не подошла, но как-то подплыла, как маленькая изящная проекционная яхта, к волу, и они встали друг перед другом, нос в нос. Они облизали друг другу носы. Видно было, как обе сущности после этого задрожали. Ян проревел, но как-то бессильно. Хея молчала. Вол двинулся чуть вперед и склонил голову вниз, положив ее на шею коровы, и два комочка, похожие на те самые синие сгустки, которыми Пастух прикуривал свои козы, но совершенно бесцветные, хотя, как ни странно, доступные взгляду, отделились от этой великой Божественной пары, соединились в один, и это неразделенное нечто — как безоговорочно определила для себя каждая из телок-полукоров — медленно поплыло вверх и растворилось в массе падающих снежинок.

Ян снова взревел, Хея ответила ему плаксивым мычаньем… Больше корова и вол не двигались, не издавали ни единого звука, и сколь долго продолжалось это стояние, определить было нельзя, но, во всяком случае, снег, поначалу сразу же таявший на их теплых телах, постепенно покрыл белым налетом их спины и головы. Скотина, с благоговением наблюдая эту бесконечную сцену не скотской любви, только вздыхала, но иной раз вдруг начинала сопеть и даже пыхтеть, и, наконец, неподалеку от телок отчетливо замычала корова, но что она имела в виду, телки не поняли, хотя голос коровы показался им очень знакомым.

— Катерина, — спросила Антонина-гадалка, — а что промычала эта корова? Голос ее, кажется, я уже слышала…

— Это — известная вам Фигули́на, — ответила Катерина, — она попросила какую-то лошадь достать ей зубами платок из нагрудника и вытереть слезы, которые не дают ей смотреть.

— Ну надо же, — удивилась Елена, — а я-то считала, что Фигули́на — бездушнейшая из бездушнейших…

— Слезы ее, — ответила Катерина, — это проявление ее потустороннего на плоскости поведения, о котором вы знаете, и не имеют отношения к реальности…

— Да, но мне кажется, — сказала Елена, — что и другие, судя по звукам, которые они издают, довольно неравнодушны к происходящему, и даже более того…

— Неравнодушие, Елена, — поправила Катерина, — это умозрительное и довольно мерзкое своей необязательностью понятие потустороннего мира, скотина же переживает за эту парочку сердцами и только сердцами, у всех собравшихся здесь просто раздирает сердца… Но я лично, как яловая корова, не познавшая скотской любви, не имею возможности сравнивать то, что происходило недавно между быками и вами, и то, что мы видим сейчас. Я, лично, здесь вижу любовь высшего смысла, и если бы не порывы к продолжению рода, я бы сказала, что большего чувства и выражения любви Божественным сущностям и не нужно — все остальное выглядит как периодическая обязанность, возложенная на особей из непостижимых, недосягаемых сфер… Ян же и Хея не расстаются в мыслях друг с другом уже бесконечно много кругов, они отбрасывают в проекционное никуда те чувства, которые потусторонние тени не могут себе объяснить, сколько ни объясняют, и в своем будущем, то есть в вашем прошлом, к которому вы так успешно передвигаетесь столб за столбом, эти корова и вол, поднявшись на высокие пики гор и вознесясь к великому своду, станут не отдельными звездами, но сольются в одну звезду, которая будет излучать свет смысла высшей и неугасимой любви, не связанной ни с небесной душой, ни с проекционным влечением — с так называемой похотью, ни со скотской обязанностью к продолжению рода, и каждая сущность будет нести в своем сердце частичку этого света… Но только особи, которым бесконечно много кругов, способны увидеть на своде эту сдвоенную звезду, и поэтому все остальные наблюдают сейчас как бы ее зарождение…

— Да, — задумчиво рассудила Джума, — любовь эту не назовешь бесплодной, если она способна родить не просто новую сущность или, как говорил Пастух, часть общего смысла, но целую сдвоенную звезду, которая к тому же воздействует своим светом на всех остальных…

— Скажу вам, неопытные коровы, даже более того, — продолжила Катерина — те мириады звезд, которые видят ваши потусторонние тени, возможно, и рождены, как объяснял вам Пастух, их же воображением, но произошли и светятся на самом-то деле только благодаря этой необъяснимой любви, свет которой приносится из Божественного пространства и разливается по небосводу потустороннего мира… Мертворожденные же астрономы — проекции химерического козла с бородой, — объясняют научно существование столь огромного количество звезд, в теориях своих уходя все дальше от истины, небесные Пастухи относят это множество звезд к творению того высшего разума, который объединяет в себе разум Создателя и Намерения, а Пастухи Божественной плоскости — бездушные и, главное, бессердечные эфирные существа — вообще не разбираются в том, о чем я сейчас говорю, поскольку рассматривают отношения скотины лишь с точки зрения бесплодности или плодовитости, и полное отсутствие интуиции не позволяет им заглянуть глубже в наши скотские чувства, отбрасываемые и в ирреальность, чувства далеко не столь примитивные, как они полагают, и способные порождать даже звезды, причем даже в проекционном нигде…

— Говоря проще, — сделала вывод Антонина-гадалка, — звезды рождает любовь…

— Да, — ответила Катерина, — в Божественной плоскости истинная любовь рождает одинокую двойную звезду, а в потусторонней иллюзии все звезды на небе, за исключением тех, которые вы видите здесь, возникают и светятся только благодаря этому великому чувству…

После подобного утверждения Антонина-гадалка, Джума и Роза пустили такие продолжительно-глубокомысленно-длинные струи, что Катерина, встревожившись за головы молодых коров, тут же немного оговорилась:

— Ну, может быть, не совсем точно так, но приблизительно так… Но вам, коровы, не нужно думать о том, что я сейчас рассказала, вам достаточно просто об этом знать — иначе свихнутся мозги… Так что думайте о насущном, живите реальностью!..

86. Загон для сумасшедшей скотины

Снежная пелен, между тем поредела до отдельных снежинок, белый купол стал гаснуть, но с тем же тьма начала отступать, появились очертания поверхности и множества сущностей, стоявших вокруг Яна и Хеи; звезды и Великая Мать потускнели и быстро исчезли, под голубым полотном устанавливался шестой для телок первого круга свет.

Расставание Яна и Хеи уже не выглядело чем-то трагическим, волновавшим сердца. Напротив, корова и вол весело облизали друг другу носы, покрутили хвостами и даже в шутку боднулись, после чего Хея просто куда-то пошла и вскоре исчезла за пределом коровьего видения, а Ян, помотав головой и погремев своей цепью, покорно двинулся по своему вечному кругу, медленно огибая торчавший из поверхности столб. После этого несколько лошадей сорвались с места и задорно ускакали описывать петли по Божественной плоскости; бараны и овцы, собравшись в отару и блея во все голоса, в нетерпении направились к зеленеющему неподалеку небольшому наплыву травы — утолять первый голод нового света; одинокие быки и коровы разбрелись кто куда, возвращаясь к своим кругам и стадам. Телки же под предводительством Катерины, которая внушительно промычала, что, несмотря на голод, прежде всего нужно выйти на тракт, где стадо наверняка ожидает потерявший его Пастух, двинулись за главной пока коровой по бесплодной поверхности и скоро за свое послушание были вознаграждены: в пределе коровьего видения открылся огромный стог сена, к которому, как оказалось, уже пристроилась Ида, выхватывая и аппетитно заглатывая пучки в сообществе Розалины и Алевтины, а также Кокетки, которая, не в силах сдержать своих чувств, тут же похвасталась подошедшим коровам, что тьмой этой состоялось главное пока что событие на ее трех кругах — бык Кипяток не обманул, дожидался в воловне, и обдал таким жаром скотской любви, что, кажется, ошпарил все внутренности, на все сто процентов оправдав свою кличку. Бубенчика на Кокетке уже не было, и в связи с этим Анна засомневалась:

— Бубенчик, как я понимаю, снял с тебя Гуртоправ, присматривающий за воловней, но вдруг выйдет промашка, и ты все же останешься яловой?

— С быком Кипятком, — вмешалась всезнающая, мудрая Ида, — промашек еще не бывало, поэтому он нарасхват!

Набив себе животы сухой, хотя и душистой травой, телки-полукоровы распрощались с Кокеткой, Розалиной и Алевтиной, которые еще не насытились и имели каждая свои планы дальнейшего движения по плоскости, и отправились дальше под предводительством Иды на тракт.

Пастух действительно ожидал коров возле очередного столба, и было сразу заметно, что он волновался, беспокоясь за стадо: прохаживался туда и сюда по обочине тракта, усиленно дымя огромной величины козой, от дыма которой скотина, следующая по тракту в сторону нулевого столба, чихала и шарахалась в стороны. Пастуха можно было понять: потеряв после приключений с синей травой двенадцать голов, он переживал за беспечность неопытных телок, самостоятельность которых оказалась далеко не оформившейся. Но убедившись, что никто не исчез и ничего вновь выходящего из ряда вон не случилось, Пастух довольно внимательно выслушал те впечатления коров, которые возникли у них от сцены встречи Яна и Хеи и те объяснения относительно происхождения звезд из чувства любви, о глубине которой, по утверждению яловой Катерины, все Пастухи, не обладая сущностной интуицией и не имея души и сердец, не могут судить даже поверхностно, воспринимая в этом смысле в скотине лишь примитивное, периодическое влечение одного рода к другому, — и в свою очередь высказался относительно скотской любви, которую яловые коровы, такие как Катерина, слишком романтизируют, согласился, что Хея и Ян действительно великая пара по своим взаимным Божественным ощущениям, образующим неразделенное нечто даже на расстоянии, но при этом заметил, что обыкновенным быкам и коровам, не наделенным великим Создателем и непостижимым Намерением какой-то особой значимостью существования на плоскости в отношении любви, с вола и этой коровы пример брать не стоит и лучше все же производить на свет не звезды, но смыслы в виде конкретных, реальных телят, которые будут составлять часть единого целого, к которому уж никак не относятся воображаемые проекционные звезды — плоды созерцательности проекций, никаким образом не касающиеся Божественных сущностей…

Пока Пастух все это говорил, коровы огляделись вокруг и обнаружили, что место возле столба, где они стоят и слушают Пастуха, представляет собой как бы перекресток широкого тракта и отходящей от него обыкновенной дороги, на которую указывает красная стрелка, изображенная на дощечке, чуть ниже очередного номера познания реальности. Два малых гурта, составленные один десятком разномастных коров, а другой — пятью коричневыми коровами, одним серым быком и несколькими баранами, выбежали к столбу, замешкались, но, подгоняемые хлопками бичей невидимых Пастухов, испуганно свернули налево, куда указывала красная стрелка, и, размахивая копытами и поднимая дорожную пыль, стремительно понеслись куда-то дальше вперед. Дослушав нравоучения своего Пастуха, Мария-Елизавета спросила:

— Пастух, а что это за красная стрелка и куда понеслись, как ненормальные, эти гурты?

— Начиная с этого места, — ответил Пастух, — в общий тракт вливается Гуртовой, который вы уже видели и по которому особи следуют в места наказания… Мы, Пастухи, называем этот столб: «Станция номер один — Загон для сумасшедшей скотины!» — и побежали гурты, соответственно, в этот самый Загон, второстепенная ветка заканчивается входом в него, где имеется даже шлагбаум и где провинившуюся скотину берут под свое начало уже суровые Гуртоправы. Но посмотреть на Загон, который окружен частоколом, дают через щели только сущностям возрастом с круга второго, да и то ровно столько, сколько нужно скотине, чтобы, увидев происходящее там, быстро понять, что лучше бы оставаться по сю сторону забора…

— Действительно, уже на подходе тут как-то мрачно, — заметила Антонина-гадалка.

И тут в разговор вмешалась неожиданно Ида:

— Пастух, — сказала она, — вы всё пугали телок этим Загоном уже не раз, призывая тем самым соблюдать всегда и везде установленный в Божественной плоскости порядок вещей — причем как в поведении своем, так и в своих головах, — но не упоминали о том, что сознательная скотина, почувствовав отклонение от нормы, предположим, после посещения иллюзии, по собственному желанию может направиться в этот Загон и будет встречена суровыми Гуртоправами как сущность, достойная уважения — в силу того, что, не скрывая своего состояния, обратилась за помощью, которую подобным особам в Загоне оказывают с великим вниманием, осторожно, исключительно с помощью разговоров и убеждения излечивая от раздвоенности, чувства агрессии и всего прочего, нежелательного для существования на плоскости; и даже призывают иногда для этого имеющих особую силу внушения избранных сущностей… — и, промычав какую-то сложную фразу, снова продолжила изъясняться проекционными звуками: — Я вот, Пастух, например, намереваюсь сейчас самостоятельно отправиться в этот Загон, поскольку в Главном отстойнике Пастухи, хоть и специально назначенные там следить за скотиной, не вникают в суть проблемы, образовавшейся в голове у Божественной особи, и только и ждут, чтобы скотина побыстрей отстоялась и ушла на круги…

— Ида, — удивился Пастух, — я удивлен! Ты, конечно, великая свободнопасущаяся сущность возрастом в бесконечно много кругов, ко всему, скоро станешь турихой, а потом и звездой, движение свое в полном праве определяешь сама, но мне совсем непонятно, почему вдруг ты решила направиться в этот Загон? Я не вижу никаких отклонений в твоем поведении — что за проблема образовалась в твоей голове?

— Дело в том, Пастух, — начала рассказывать Ида, — что, отдав эфирное молоко, мы втроем, Розалина, Алевтина и я, увидели снежный купол, который видели не однажды, как и сцену под куполом встречи Яна и Хеи, восхитительную, конечно, но до мелочей известную нам, и поняли так, что, пока вы будете спать, телки точно пойдут наблюдать это зрелище — нельзя не пойти, и поэтому, наткнувшись в темноте на огромный стог сена, расположились на отдых возле него, тем более, что после доек всегда хочется пожевать. Я пожевала немного, прилегла и уснула…

87. Воображение потусторонних теней и Божественных сущностей

— И тут, Пастух, — продолжила Ида, — произошло что-то странное — чего со мной никогда не бывало… Мне приснилось, что сущностью я ушла в ирреальность, в одно из своих отражений, в женщину по имени Евдокия — скотницу того стада, которое пасет ваш друг, пастух Николай…. Но, Пастух, дело то в том, что, как вы об этом прекрасно осведомлены, корова может уйти в нереальность только сознательно, находясь в полном сознании, и к тому же еще и задуматься, делать ей это или не делать, но никогда в бессознательном состоянии, то есть во сне это совершить невозможно. Я же как бы ушла и приснилась себе Евдокией, которая, подоив проекционных коров, прилегла тут же, в здании доек, в какой-то каморке, на отдых и погрузилась в глубокий сон, и, разумеется, я вместе с ней. И вот Пастух, Евдокии приснилось, что она — корова по имени Ида, и пасется на поле, поглощает траву, правда, в проекционном нигде — не здесь, на Божественной плоскости… И, разумеется, все это приснилось и мне, то-есть мне, корове, приснилось, что я — корова в проекции… Дальше, Пастух, приснилось — я уже не знаю кому! — что эта корова, наевшись вкусной, сочной травы, прилегла отдохнуть, быстро уснула под дружелюбными иллюзорными облаками, и ей приснилось, что она не корова, а призрак по имени Евдокия, которая на рассвете поставила себе чай, отрезала хлеб, намазала его маслом, и долго, прихлебывая, пила этот чай и кушала хлеб, а потом отправилась помочь Николаю выгнать стадо на поле, помогла, но на поле вышла уже в виде коровы по имени Ида… И, Пастух, я испугалась во сне! Спавшие рядом Розалина и Алевтина сказали, что я вдруг вскочила во тьме как ошпаренная и дико завыла! Я рассказала свой сон, и они, обе опытные коровы пятого круга, решили, что мне надо самой двигаться даже не в Главный отстойник, а в Загон для умалишенной скотины, где Гуртоправы, не применяя никаких крайних, жестоких мер, очень щадяще излечивают сознательную скотину от таких небывалых снов: с помощью трав, которые изгоняют сонные иллюзорные наслоения. С наступлением света к стогу пришла из воловни еще и охоженная Кокетка, сказала, что чувствует — родит от быка Кипятка необыкновенную телку! — и попросила меня побыстрее засиять на своде новой звездой и взять под свое покровительство, если получится, эту новую сущность… У нас, Пастух, у коров так мало желаний, что мне очень хочется исполнить просьбу Кокетки… Так что, Пастух, я сейчас отправляюсь в этот Загон, подлечусь, а потом сразу двину к горам, быстро стану турихой и начну карабкаться к своду, превращаться в звезду — Звездная Мать еще круг назад дала мне полное одобрение на это! А телкам нашим, почти что коровам, осталось с вами недолго, скоро их перехватят Гуртовщики — для построения в движение к нулевому столбу, вы, Пастух, отправитесь к первоосновному камню — получать дальнейшие указания на новое стадо, и моя помощь вам и этим полукоровам уже не потребуется.

— Что касается твоего сна, Ида, — ответил Пастух, — здесь, конечно, я не вижу несуществующего искаженного, проникшего в твою мудрую голову, и, скорее всего, ты просто устала за бесконечно много кругов, но в отношении ухода в турихи и дальше — я не уверен, что Хозяин одобрит это решение: кто же тогда будет со мной сопровождать неопытных телок первого круга, которые в очередной раз возникнут на первом столбе? Кто будет учить их хотя бы мычанью?

— Пастух, — ответила Ида, — я обладаю седьмой степенью чувства восприятия реальности, и это намного серьезнее, чем обыкновенная скотская интуиция, иной раз я получаю сообщения из непостижимых объемов и сфер, не выражаемые даже мычаньем, поэтому доверьтесь моему чувству: гурт новых сущностей, который вы поведете, не будет нуждаться на первом кругу в Божественном языке, но как это объяснить, я не знаю, и что будет дальше — не ведаю, но, во всяком случае, в стаде есть пять-шесть достойных коров, которые, когда тому наступит необходимость, займут мое место…

И, не добавив к этому ничего, Ида, как-то по-скотски даже не попрощавшись со стадом, которое ее искренне полюбило, перешла тракт и направилась по дороге к Загону, оставив коровам только смотреть на ее удаляющийся внушительный зад и хвост, которым она размахивала, крутила — что, видимо, говорило о решительности ее действий.

Вслед за Идой с перекрестка свернула к Загону одинокая белая козочка, жалобно, длинно-длинно проблеяла и, очевидно, подгоняемая невидимым Пастухом, подпрыгнула и побежала вперед.

Мария-Елизавета из любопытства спросила:

— А в чем могла провиниться, Пастух, такая милая безобидная козочка?!

— Эта коза, — почти сразу ответил Пастух, — как сообщил мне сейчас всеведающий Подслушиватель, то и дело уходит в иллюзию и, пребывая там в своих мертворожденных тенях, постоянно, как присказку, повторяет вашим проекциям: «Встряхните свой разум!» Подслушиватель не ведает, что на нее нашло, может, подражает кому-то, собственно, причина подобного поведения не столь и важна, но тем самым коза утверждает, что у призраков, не имеющих плоти, существует собственный разум и есть что «встряхнуть» — это ложь, заблуждение, и к тому же никто не давал ей таких полномочий — заботиться о потусторонних тенях… Вот великий Хозяин и приказал «встряхнуть ей мозги» в Загоне для сумасшедшей скотины и, тем самым, указать ей ее скромное козье место в установленном порядке вещей… Хотя, на мой взгляд, наказание за эту провинность слишком жестокое…

— Пастух, — удивилась Елена, — но если у наших бесплотных проекций отсутствует собственный разум, то чем же тогда они порождают вокруг себя воображаемый мир?

— Они порождают его чувственным ощущением, никаким образом не относящимся к реальному разуму. Ощущение это порождается уникальной способностью небесной души заполнять зловещую, мертвую пустоту в головах потусторонних теней иллюзией разума, которую подкрепляет еще и сущностное начало у тех из теней, которые им обладают. Бессущностные же и бездушные призраки заполняют эту самую пустоту, во-первых, спроецированным в область земли воображением скотины с Большой дороги Художников, во-вторых, удивительным взглядом на мир наших загадочных братьев — Пастухов из области неба и их последователей, которые исповедуют этот взгляд в потустороннем нигде, а также — вредоносными для Божественной плоскости, но полезные для поддержания иллюзии идеями и мышлением всех четырех Химер, содержащихся в Малом отстойнике…

— А те проекции, — спросила Елена, — которые, подобно быку Иллюзору, исповедуют неверие во все, — чьим воображением пользуются они?

— Эти, — ответил Пастух, — не используют, но воруют воображение у тех, у кого оно уже есть…

— Пастух, — промычала Джума, — но как я могу своровать воображение, предположим, у Розы?

— Ты, Джума, забываешь, что речь идет о мертворожденных тенях, Божественные же мозги не обладают воображением, поскольку в полной мере воспринимают действительную реальность, которой не нужны какие-то дополнения в виде несуществующих, эфемерных картин, звуков и прочего, и поэтому у твоей Розы тебе попросту нечего воровать.

— Ну, Пастух, тогда как же совершается это воровство у потусторонних теней? — спросила Ириска.

— Этот вопрос касается мистики, и это ко мне! — вмешалась Антонина-гадалка-и-звездочет. — Воруют, и еще как! Опустошая воображение наших проекций, имеющих души и сущности, воруют с помощью бездушных рукопожатий, поцелуев, взглядов, странных вопросов, на которые не хочется отвечать, с помощью подражанья нам, сущностям великого стада, и используя многое и другое, о чем даже не догадаешься… Взять хотя бы обыкновенную дверную ручку, к которой как бы и невзначай привязан обрывок обыкновенной нитки… — и тут отчасти помнящая себя корова начала перечислять такое количество способов подобного воровства, что все остальные коровы всерьез задумались о том, как бы обезопасить свои потусторонние отражения от этого воровства, поскольку никакой из коров не хотелось, чтобы, пусть и бесплотная, тень опустошалась бездушными и бессущностными созданиями, причем у каждой коровы возник при этом в голове почему-то образ того самого неизвестного в сером плаще и кепке, из-за которого пострадала одна из проекций Марии-Елизаветы…

88. Великие Скотобойни

Так, слушая болтовню Антонины-гадалки и двигаясь в окружении другой разной скотины, бредущей по тракту, телки-полукоровы дошли до восемьдесят восьмого столба, и на этом, показавшемся им очень коротким, отрезке пути ничего примечательного не встретилось, за исключением пары фантиков от конфет, которые машинально слизнули из пыли Анна и Марта и тут же отдали похвалившему их Пастуху.

На столбе, под номером очередного познания реальности, висели теперь сразу две серых дощечки с нарисованными на них синими стрелками, одна из которых указывала налево, а другая — направо. В обе стороны от тракта отходили дороги, и Пастух коротко объявил:

— Станция номер два — великие Скотобойни!

— Конечная для скорых гуртов! — добавила сообразительная Елена.

Перекресток этот хоть и именовался в высшей степени неприятно для уха скотины, но не вызвал у телок того мрачного ощущения, которое они испытали на предыдущем. Но и веселого ничего телки тут не почувствовали, когда увидели трех быков и корову, которые, выбежав к перекрестку, тут же, подгоняемые хлопками бича невидимого погонщика, испуганно свернули налево — в быках, при всей их внешней свирепости, улавливалась какая-то обреченность, корова же и вовсе была похожа на безвольную, обиженную овцу, которую против ее желания перегоняют с места на место.

— А почему, Пастух, тут две стрелки в две разные стороны? — спросила Джума.

— Великие Скотобойни, — стал объяснять Пастух, — разделены на две части, и в обе стороны следует Божественная скотина, назначенная на исправление мозгов, но влево уходят те помраченные сущности, которые просто разнузданно ведут себя в стаде, не повинуются Пастухам, проповедуют несуществующее искаженное, причем проекционными звуками, и по некоторым признакам, известным нам, Пастухам, умозрительно наслаждаются животной страстью к убийству, застрявшей в них, как психическая болезнь, — направо же отправляются те особи, которые при всем вышесказанном уже проявили конкретную, недопустимую в стаде агрессию, вызывая на бой скотину, Божественных Пастухов, Хозяина и даже непостижимый разум недосягаемых сфер. Поэтому методы исправления слева и справа — разнятся. Но, к счастью для вас, то, что слева, показывают только скотине возрастом начиная с третьего круга, а справа — только с четвертого, поскольку происходящее на Скотобойнях губительно для неокрепших голов, которые и сами могут сойти с ума от увиденного и попасть в Главный отстойник, а то и в Загон, на принудительное лечение. Так что вы пока лишь узнаете о разнице двух направлений, которую я объясню. Слева, куда погнали этих трех быков и корову, провинившихся опаивают настоем особой травы, которая порождает иллюзорные видения всего цикла превращения скотины как в простые куски, в проекционном нигде называемые грудинки, голяшки, огузки, лопатки и кострецы, так и дальше: в котлеты, бифштексы, ромштексы, а также в изысканные деликатесы, названия которых не перечесть и которыми так любят наслаждаться ваши потусторонние призраки — их аппетит к живому, благодаря развитию воображения, эволюционировал и превратился в тот аппетит, который пробуждается только к чему-то исключительно мертвому. Настой травы лишь ненадолго действует на скотину, но, просмотрев весь этот ужасающий цикл — от забоя и сдирания шкуры драчами, в роли которых выступают суровые Гуртоправы, и до варения сердец и изготовления паштетов и кровяной колбасы, — все особи моментально возвращают свои мозги в первоначальное, реальное состояние, самостоятельно изгоняя из них все нежелательное и несуществующее искаженное, и выходят со Скотобоен просто шелковыми коровками, бычками и прочими, и начинают призывать всех других к послушанию и соблюдению установленного порядка вещей так усиленно и убедительно, что Пастухи, имеющие в стаде особь, побывавшую на Скотобойнях, перестают следить за надлежащим порядком пастьбы и движения по кругу своего стада, поскольку возвратившаяся со Скотобоен сущность все это берет на себя, а Пастухи только и делают, что покуривают да поплевывают, выражаясь проекционно, на свод.

Тут Пастух скрутил небольшую козу, дал послюнявить ее Соньке и, выпустив дым, продолжил:

— Другое дело, коровы, стрелка направо. Гурты, следующие туда, состоят из исключительно агрессивных быков, редко — баранов и очень редко — коров, которые, узнав, что они наказаны Скотобойнями, удваивают агрессию и даже без участия Божественных Пастухов сами прибегают сюда, как на праздник, и сами сворачивают направо, снижая сразу же скорость движения, приосаниваясь и сдерживая накипевшую злость, чтобы с видом, преисполненным Божественного достоинства, появиться на поле бойни скотины, где провинившимся сущностям не дают никакого настоя травы, но разрешают в полной мере воспользоваться возникшей в мозгах агрессией. Там, телки, происходят жестокие схватки, там наносятся серьезные раны, там льется кровь и совершаются подвиги, благодаря которым небольшую долину, где все это происходит, мы, Пастухи, именуем не только великими Скотобойнями, но и Долиной подвигов, а выдающихся драчунов: героями Скотобоен. Сбросив в этой долине агрессию, получив увечья и раны, которые, конечно же, заживают на вечной сущностной плоти, скотина, равно как и после опаивания травой и иллюзорных картин умерщвления себе подобных, смиреет, возвращает свой разум в реальность и после возвращения на круги и в стада зорко следит за малейшим возникновением агрессии в окружающих особях, тут же, используя психологическое воздействие, подавляет ее, не давая развиться, и призывает согуртников к миролюбивому поведению, к безоговорочному соблюдению установленного порядка вещей и полному послушанию Божественным пастухам, — после чего нам, Пастухам, остается опять же только одно: покуривать да поплевывать…

Тут, словно в подтверждение слов Пастуха, с правой дороги вышли на перекресток четыре израненные быка, хромающие, с рваными кровоточащими ранами на боках, с пеной у ртов, но гордо поднятыми рогами и, перейдя тракт, удалились по бесплодной поверхности в сторону, известную им одним. И почти сразу после ухода быков в пределе коровьего видения появились на тракте две неординарные сущности, которые не бежали, но шли и, достигнув развилки, как-то торжественно, одна за другой свернули направо: это были довольно крупный черный баран, размером чуть ли не с телку возрастом первых столбов, и темно-коричневая корова с усмирительным кольцом в раздувающихся ноздрях, которую по стати можно было бы принять за быка, если бы не ущербное вымя, все же болтающееся внизу ее живота…

— Наверное, это — Буян, бывшая Рыбка, дочь Иды и Цезаря… я помню, — сказала Елена.

— Да, — ответил Пастух, — эта та самая корова Буян, пожелавшая стать быком… Есть оговорка: в долину подвигов скотина может идти сама, по собственному желанию, вне скорых гуртов, не наказанная за свое поведение великими Скотобойнями, но лишь охваченная желанием сражаться… Два Пастуха, которые вам не видны, следуют за Буяном, чтобы смирить ее воинственный пыл после того, как она нанесет увечья паре-тройке быков… Неистовство в сражениях ставит ее в один ряд с выдающимися по силе быками, героями Скотобоен. Стадо, к которому приписана эта корова, считающая себя быком, является показательным по своему миролюбивому и послушному поведению, и все это благодаря Буяну, которая не допускает в согуртницах даже раздувания ноздрей и даже излишних помахиваний хвостом, а быков, которые приходят к этому стаду схлестнуться с коровами, держит в таком напряжении, следя за их действиями, что находится очень мало охотников идти в это стадо для исполнения своих великих обязанностей. Сама же Буян в этом смысле отвергает быков и дружит только с коровами. Однажды одного назойливого быка, пристававшего к ней, она подняла на рога и бросила… в никуда! Случай невероятный! Пастухи еле вытащили этого быка из ниоткуда за задние ноги. Что бы с ним стало в проекционном нигде, не спаси его Пастухи, никому не понятно! Случай необъяснимый на плоскости, и даже Хозяин отказался комментировать это событие, назвав происшедшее нереальным в реальности…

— Пастух, а что там, среди могучих, свирепых созданий делать барану? — спросила Овсянка.

— Баран этот, — ответил Пастух, — по имени Твердолоб, никаких увечий, конечно же, быкам нанести не способен, но лбом своим сталкиваясь со лбами быков, он уже не одного героя и драчуна отправил в глубокий, продолжительный обморок, после которого все, кто испробовал его каменный лоб, с позором, качаясь от полученного удара, покидали место сражений и навсегда теряли чувство агрессии. Так что сейчас Твердолоб выберет особо зазнавшихся в битвах, отправит их в обморок и спокойно уйдет свободно пастись: баран этот — свободнопасущаяся особа, и совершенно никто в Божественной плоскости не может определить и понять, когда и, главное, с какой целью он вдруг бросает траву и направляется унижать провинившихся в чем-то, но по сути своей достойных быков. Мы, Пастухи, полагаем, что смысл Твердолоба, как части единого целого, заключается в том, чтобы из этого единого целого не выделялось своей силой и мощью что-то отдельное…

89. Козел-провокатор

Пока Пастух все это объяснял, к столбу по тракту прибежали десять разномастных коров, которые остановились на перекрестке и повели себя так, как будто с ними не было Пастуха, который погнал бы их налево или направо, а сами они не знали, куда им сворачивать, или же не хотели этого знать: они недовольно мычали, толкались, сгрудившись на пятачке перекрестка, дрожали, пускали длинные струи и облагораживали поверхность с таким непрекращающимся усердием, как будто хотели поставить в этом Божественном действии своеобразный рекорд. Трудно было понять, боялись они предстоящего или просто замешкались… Казалось, они вот-вот повернут назад, но тут со стороны левой дороги на тракт вышел серый, совсем невзрачный козел с бородой и, обращая на себя внимание замешкавшихся коров, стал что-то блеять, причем не резко, не голосисто, а как-то вкрадчиво, как будто покашливая, и делал это до тех пор, пока коровы, наконец вняв, видимо, его блеянью, не успокоились и не выстроились в подобие колонны, готовые направиться, казалось, в любую возможную сторону — лишь бы их кто-то повел. Дело кончилось тем, что весь гурт послушно пошел за козлом, по дороге налево.

— Это что еще за козел?! — удивилась Елена. — И почему он возглавляет коров?

— Это, Елена, великий Козел, Козел-провокатор, — ответил Пастух. — Как видишь, он умеет тихо и мирно увлечь за собой стадо на Скотобойни.

— А разве, Пастух, эти коровы понимают козлиное блеянье? — спросила Мария-Елизавета.

— Нет, — ответил Пастух, — но ты слышала вкрадчивый тон? Его они понимают и доверяют этому тону.

— Катерина, скажи, как знающая козлиный язык, — попросила Джума, — а что на самом-то деле блеял этот великий Козел, возглавивший это печальное шествие, которое, как я понимаю, закончится ужасом.

— Ну, — ответила Катерина, — он обещал коровам, что ничего страшного впереди их не ждет, будут кое-какие видения наподобие тех, которые наблюдает скотина в области последних иллюзий, а сами коровы будут стоять как зрители, которые в любой момент могут уйти, если им что-то не нравится.

— Но это не так! — возмутилась Джума.

— Конечно не так, — ответила Катерина. — Я лично Скотобойнями наказана не была, но знаю кое-каких быков и коров, которые говорят, что настой специальной травы не дает сдвинуться с места и даже закрыть глаза, то есть заставляет наблюдать неотрывно издевательства над скотиной. Ко всему, этот Козел успел пораздавать комплиментов, проблеяв, что никогда не встречал таких красивых и умных коров, с которыми, наверное, очень интересно дружить, и что, вероятно, произошла просто ошибка, в результате которой они и попали сюда, и, скорее всего, Гуртовщики, увидев таких хороших коров, завернут их назад. И все это, как правильно объяснил наш Пастух, все десять коров уловили во вкрадчивом блеянии… Короче, Козел-провокатор втерся в доверие, вот за ним и пошли.

— А что на самом-то деле совершили эти коровы, заслужившие Скотобойни? — поинтересовалась Антонина-гадалка.

— На самом-то деле, — ответил уже Пастух, — коровы эти бредят несуществующим искаженным, и продолжительное нахождение в Загоне для сумасшедшей скотины так и не исправило их, и поэтому высший разум назначил усиленное воздействие на их пострадавшие головы — скотину-то все же каким-то образом надо лечить и возвращать на круги.

— Да, разум Хозяина, несомненно, велик! — сказала Джума, — Но козел этот просто подлец!

— Ужасный Козел, — возмутилась Овсянка.

— Отвратительный, — поддержала ее Ириска.

Тут Пастух скрутил очередную козу и неожиданно выпустил три кольца дыма подряд, — чему телки несказанно удивились, не подозревая о такой интересной способности Пастуха, которая так им понравилась, что Роза и Сонька тут же попытались поймать эти кольца своими носами, Мария-Елизавета подпрыгнула, слизнула и проглотила одно последнее, самое маленькое кольцо, а Марта и даже угрюмая, строгая Анна попросили выдуть еще колец, чтобы тоже попробовать что-нибудь с ними сделать… И Пастух выпустил для развлечения коров еще пять колец, после чего стал рассказывать следующее:

— Вы, коровы, тут рассуждаете про Козла-провокатора иллюзорно, забыв про Божественные законы… Во-первых, ни в одной Божественной сущности не содержится ничего отвратительного и ужасного в силу закона поглощения черного белым, и если даже что-то такое возникло, скотина избавляется от этого омовением в светлом ущелье, очищая от всего нехорошего свое изначально чистое, светлое скотское дно, и, к тому же, Козел-провокатор оказывает неоценимую услугу и Пастухам и скотине, избавляя первых от жестокого обращения с особями, которых приходится насильно, используя грубые методы, загонять на левые скотобойни, поскольку по собственной воле никакая скотина, конечно, не хочет туда идти, вторых же, как вы только что видели, хоть и обманывает, но успокаивает и, тем самым, психологически подготавливает к ужасному наказанию… Конечно, в потусторонней иллюзии проекции Козла-провокатора, которые находятся там как в виде редких бесплотных теней, так, кстати, и в виде бесплотных козлов, приставленных к скотобойням — величина отрицательная, но здесь не иллюзия, не забывайте об этом… Другой же козел — посредственный сочинитель с Большой дороги Художников, то есть сущность нашего стада, не относящаяся к великим, — на примере Козла-провокатора, работа которого не только полезна, но и требует выдающегося ума для тонкого подхода к скотине, решил прославить весь козий вид, который как в Божественном стаде, так и проекционном нигде находится как-то в тени и привлекает к себе мало внимания. Для этого сочинитель-козел описал трагедию сердца Козла-провокатора, когда тот, сам того не желая, вынужден выполнять не очень красивую миссию, подчиняясь тем особенностям своей сущности, которыми наделил ее при рождении разум недосягаемых сфер, или, как утверждает бык Иллюзор, само окружающее пространство. Опус этот про сердце Козла дошел до Хозяина, но не вызвал ни смеха, ни слез — высший разум определил, что чего-то тут не хватает, и скорее всего, не хватает таланта у автора… И тогда козел-сочинитель обратился к Большому Художнику Вилли — как посоветует тот превратить этот невыразительный опус в трагедию? Вилли долго не думал и сразу сказал: «Поменяй лево на право, и будет трагедия…» И действительно, когда лево поменялось на право, получилось, что Козел-провокатор уводит десять несчастных коров не смотреть иллюзорные видения, но заманивает их на реальное поле сражений, где они погибают от ударов бычьих лбов, рогов и копыт, а одна из коров, пытаясь спастись, убегает и тонет в болоте. Утопление в болоте уже рассмешило Хозяина, но трагедию эту рассказывать в Божественном стаде он запретил, потому что дело в этой истории касалось напрямую коров, мучения и гибель которых могли бы вызвать у сущностей вполне объяснимое возмущение, а самого Козла-провокатора скотина могла бы возненавидеть. Но в потусторонней иллюзии, где в роли коров значились их бесплотные призраки, весь этот бред с поворотом направо и утоплением в болоте пришелся по вкусу, и сострадание вызывала не только гибель мертворожденных теней, но и глубокая травма души, которую получила проекция Козла-провокатора. Тем самым потустороннее мышление уводилось от понимания реального положения вещей, а это уже являлось полезным воздействием на несуществующий мир, которое происходит — на вашем моменте движения — по воле Создателя и желанию Намерения, стеревших на небосводе своей невидимой губкой любой намек на отображение великой, реальной Божественной плоскости и, разумеется, великих событий, происходящих на ней…

— Значит, хороший, безобидный Козел, — переменила свое мнение Овсянка.

— Да, просто Козлик с особым характером! — согласилась Ириска.

— Действительно, он безобиден и, ко всему, довольно игрив, — продолжил Пастух. — Иной раз, устав от завлечения скотины налево, он убегает на поле травы, где мирно пасется, к примеру, пара быков, поделивших условно площадь пастьбы на две части — чтобы не было споров; травы же — жуй не хочу! И тут наш великий Козел то на одной условной поляне пощиплет травы, то на другую залезет, то помаячит перед одним быком, то, блея, проскочит перед другим, словом, раздражает нервы быков, причем еще и своей бородой — быки ужасно не любят бород — мелькает и блеет, и оба быка — а быки дураки по сравнению с вами, коровами — начинают пыхтеть, сопеть, как говорится, как на красную тряпку. Но бычья гордость никогда не позволит сознаться в том, что какой-то козел выводит быка из себя, нет, быки не хотят замечать козлов, и поэтому находят причину своего беспокойства друг в друге. Они останавливают жеванье травы и уставляются один на другого, как тупые бараны, уже и насупившись. Затем и глаза у них уже наливаются не добром, они бьют хвостами, роют поверхность копытами и, наконец, начинают бодаться. А козлу только и надо того, удовлетворив потребность характера своей сущности, то есть столкнув лбами двух дураков, он возвращается к скотобойням… На плоскости эти игры Козла-провокатора считаются безобидными, поскольку, как только козел исчезает, быки перестают видеть «красную тряпку» и возвращаются к жеванию травы. Но в проекционной иллюзии прямые и наивные на самом-то деле отражения этого Божественного создания очень редки, как и любой идеал, и в основном Козел-провокатор представлен вторичными, бессущностными и бездушными потусторонними призраками, являющими собой смесь качеств этого Божественного Козла и Химерических сущностей, запертых в Малом отстойнике… Создания эти, четырежды мертворожденные, обладают способностью, сами оставаясь в тени и никогда не выходя из нее, устраивать провокации, которые и являются причиной больших и малых конфликтов в среде ваших бесплотных отображений… Но это уже происходит по высшей воле Создателя и желанию Намерения, которые видят в конфликтах необходимость — для поддержания в проекциях ощущения так называемой жизни, того самого ощущения, которое Божественная скотина испытывает не благодаря постоянным противоречиям, но находясь в безостановочном великом движении по столбам и кругам…

90. Пантеон скотских ужасов

— Мне, Пастух, — сказала вдруг Анна, — совсем неинтересно слушать про несуществующий мир и происходящее в нем, поскольку я уже полностью ощущаю себя в движении в реальности, в которой еще так много непонятного и загадочного, что освободившееся от иллюзорного взгляда на мир место в моей голове я хотела бы заполнять новыми сведениями о реальности, а не вновь тем, от чего моя голова успешно избавилась.

— Что же, — ответил Пастух, — это очень разумно — место в своей голове надо беречь, тем более, Анна, тебе, поскольку на круге втором к тебе, как к избранной особи, так и повалят коровы и все остальные со своими скотскими мыслями, от которых будут просить их избавить…

— И правда, Пастух, лучше размышлять о реальном и заниматься насущным! — согласилась Овсянка и попросила: — А не могли бы вы, пока не докурили козу, выпустить еще пару дымных колец — я попробую тоже поймать их на нос…

Пастух выполнил просьбу Овсянки, выпустив сразу ряд тонких колец, но тут неожиданно четыре козы, проходящие мимо столба, стали прыгать, как мячики, и порасхватали сразу все кольца на свои носы и рога, не оставив Овсянке ни одного. Последней это так не понравилось, что она мигом набросилась на этих коз, похоже, с желанием вообще стереть их с поверхности. Но ловкие козы, увернувшись, припустили по тракту вперед, и Овсянка бросилась догонять их, широко размахивая копытами. Все стадо, возмутившись поведением коз, сорвалось с места и, грозно мыча, побежало за козами, поддерживая согуртницу и совершенно, казалось, сразу забыв про Козла-провокатора, Твердолоба, Буяна, Великие скотобойни и даже про своего Пастуха, и, запыхавшись, остановилось только у следующего столба, так и не догнав, разумеется, прытких коз, которые исчезли за пределом коровьего видения.

Отдышавшись и оглядевшись, коровы увидели теперь на дощечке, под номером познания реальности, черную стрелку, указывающую налево — на какой-то бугор, возвышавшийся на поверхности. Скотина, проходящая мимо, двигалась здесь быстрей, чем обычно, как будто стараясь поскорее миновать этот столб. В какой-то момент на тракте появилась хорошо знакомая телкам Барбариска-Илона-заступница, опутанная веревками, и, проходя столб, она рванула налево, по стрелке, но четыре невидимых Пастуха с четырех сторон натянули веревки и потащили корову по тракту вперед.

— Я думаю, — сказала Елена, — тут и нечего думать: где-то там находится Пантеон скотских неописуемых ужасов, иначе, куда же потянула Барбариска-Илона-заступница, которая все порывается попасть в никуда, чтобы страдать там вместе с нашими сестрами, а попадание плотью туда, как я уловила из объяснений нашего Пастуха, связано исключительно с Пантеоном.

— Я тоже так думаю, — согласилась Джума. — Наверное, это самое ужасное место на плоскости, и если Пастух будет рассказывать про него, давайте не слушать! И так уже Скотобойни — дальше некуда ехать, у меня все помутнело в сознании от происходящего там.

— Я, телки, — сказал подошедший к столбу Пастух, — не только буду рассказывать, но и покажу вам это зловещее место, поскольку лишь особям первого круга показывают его. Любая скотина в своем движении по Божественной плоскости может поговорить с наказанными Главным отстойником, Загоном для сумасшедшей скотины и Великими скотобойнями, но побывавшие в Пантеоне, если их только не отправили в ирреальность, глухо молчат, и добиться от них хоть какого-то описания этого места совершенно нельзя. Пастухи же, которые поведут вас в стадах по дальнейшим кругам, не будут из любопытства какой-то одной коровы сворачивать целое стадо в сторону от тракта, тем более, как вы, наверно, заметили, движение скотины здесь ускоряется ввиду приближения нулевого столба и Пастухам не до каких-то экскурсий — наша цель: передать вас скорее Гуртовщикам на девяносто первом столбе, которые возьмут вас всех под опеку и выведут на следующий круг… Свободно пасущиеся же одинокие особи тем более обходят Пантеон стороной, испытывая перед этим местом животный страх, если не ужас. Вот, кстати, и Катерина, когда вы улетели за козами, отправилась на параллельно тянущийся тракт, намереваясь пройти оставшиеся столбы подальше от Пантеона. Я, правда, думаю, что Катерина еще заглянет на скотобойни в поисках своего воображаемого быка, но, в любом случае, если вы с ней и встретитесь, то теперь только уже на круге втором — она передавала вам всем горячий коровий привет и пожелала успеха в прохождении промежуточной плоскости. Так что сворачивайте налево и идите за мной.

Телки-полукоровы, неохотно следуя за своим Пастухом, перевалили пригорок и сошли в небольшую лощину.

Против телячьего ожидания какого-то ужасно выглядящего строения, из щелей которого ручьями сочится кровь, собираясь в бурые лужи, на крыше которого, может быть, выставлены коровьи головы в назидание другим, причем головы с насильно выкорчеванными рогами, и из которого несется, вой страданий мучающейся скотины, — против этой коровьей фантазии Пантеон Скотских неописуемых ужасов оказался совсем невзрачной постройкой, просто серым сараем, не вызывающим никакого чувства опасности. Было тихо и совершенно пустынно.

— А почему, Пастух, из этой на вид очень миролюбивой постройки, не внушающей опасений, не доносится стонов или еще чего-то подобного, что раздирало бы ужасом своего звучания наши коровьи сердца? — спросила Елена.

— Да, — согласилась Марта — что-то не очень похоже, что там, внутри, извлекают и жарят наши мозги, предварительно, как вы объясняли, вымоченные в моче и вываленные в навозе.

— Это все потому, — ответил Пастух, — что там, внутри, скотина сразу же каменеет от ужаса, и, пока длится определенная процедура возвращения сущности к правильному восприятию реальности, не в силах издать ни одного звука, которые, впрочем, внутренне конечно же издает, но это не приносит ей облегчения и только усугубляет невыносимые муки.

— А почему, Пастух, сущности сразу же каменеют? Их что, тоже напаивают отваром специальной травы? — спросила Антонина-гадалка.

— Нет, там не напаивают отваром травы, но они каменеют, видя сразу же Наиужаснейшее из того, что может увидеть в своем вечном существовании Божественная скотина…

— Что же, Пастух, может являться Наиужаснейшим для всех нас? Невозможно даже вообразить… — призналась Мария-Елизавета.

— Наиужаснейшим для вас, вечных коров, является вид разлагающейся Стервы, выставленной напоказ, от вида которой и каменеют все попавшие в Пантеон… Стерва эта, обыкновенная полусущностная корова, погибшая от какой-то болезни в проекционном нигде, по воле Хозяина и с одобрения Создателя и Намерения с великими усилиями была переправлена на нашу великую плоскость и возложена в Пантеон, причем в перемещении ее были задействованы не только Божественные Пастухи, Гуртоправы и высшие Пастухи, но и те силы, которые прямым образом не относятся к плоскости: Куклы, Мумии и Тени Теней, которые населяют межплоскостное пространство. Особый эфир поддерживает разлагающееся тело Стервы в сохранности, и, таким образом, бессмертная сущность, попавшая в Пантеон, видя смерть, каменеет от ужаса, после чего Гуртоправ, обладающий даром внушения, мысленно передает в ее голову картину поджаривания собственных же мозгов, в которых нарушилось первородное, сущностное начало…

Тут у всех телок хвосты, которыми они обычно слегка помахивали, слушая Пастуха, повисли, как тряпки.

— Смерть… мозги… — повторила Елена, зашаталась и, не удерживаясь на дрожащих ногах, стала валиться на бок.

Овсянка с Ириской, закачавшись, сначала присели, но передние ноги у них подломились, и они тоже упали. Все остальные попадали одна за другой, а Роза и Анна не просто упали, но рухнули, как подкошенные, как будто в ногах у них разом что-то сломалось.

Пока Пастух хлопотал, поднимая коров и возвращая их к жизни, ворота строения открылись, и четверо Гуртоправов, в отличие от Пастухов, видимые для телок, одетые в какой-то брезент, как пожарники в потустороннем нигде, и со странными, островерхими, с прорезями для глаз колпаками на так называемых головах, вывели из Пантеона светло-рыжую, очень худую особь, которую можно было бы назвать окаменевшей коровой, поскольку она не подавала никаких признаков жизни: ни движением, ни звуком… Ноги ее самостоятельно совершенно не двигались, и каждый из Гуртоправов, склонившись, двигал одну из ее ног, и впечатление было такое, что из Пантеона вывели куклу, которая не способна ходить. Телок, которые после обморока еще не окончательно пришли в себя и с трудом наблюдали происходящее, особенно потряс взгляд этой «куклы» — тоже окаменевший, направленный в никуда, и еще больше — язык, почему-то высунутый и как бы застывший.

— В чем, Пастух, провинилась эта несчастная особь? — спросила Джума, еле шевеля языком.

— Эта особь пребывала в проекционной иллюзии на протяжении девяноста девяти столбов своего пятого круга, то есть погрязла в потустороннем нигде до такой степени, что разучилась мычать, поедать траву, похудела донельзя, как видите, прекратила облагораживать Божественную поверхность, давать молоко и перестала общаться с коровами, воспринимая их так, как будто это не сущности, а только коровы, и, вдобавок, на глазах у своего Пастуха не единожды попыталась передвигаться на двух задних ногах, не понимая, что это не просто смешно, но и в высшей степени грустно… Так что в таком состоянии ей не позволили перейти на следующий круг, возвратили назад с последнего перегона, оставшегося до промежуточной плоскости, и направили в Пантеон для исправления мозгов.

— А куда, Пастух, Гуртоправы сейчас поведут ее ноги? — спросила Антонина-гадалка.

— Дело сложное, — ответил Пастух. — Гуртоправы дождутся, пока окаменелость ее пройдет: зашевелятся ноги, уберется язык, взгляд осмыслится, она пустит струю, и когда завертится хвост, ее отведут в Загон для сумасшедшей скотины, посмотрят, как она поведет себя там, и если увидят, что сущностное начало ее восстановилось в реальности, отправят в Главный отстойник, отстаиваться, и если за весь этот цикл она снова не попытается нырнуть в никуда, ей позволят, разумеется, с каким-нибудь стадом, вновь пройти пятый круг своего великого движения по плоскости…

— Скажите, Пастух, — как-то тихо и обреченно спросила Ириска, — а вы были там внутри, в Пантеоне, вы видели Стерву?

— Был однажды, но даже нам, Пастухам, лучше там не бывать, поскольку мы любим свою скотину, и наш эфир содрогается при виде пусть и заслуженных, но издевательств над ней… — ответил Пастух. — К тому же, вид Стервы — не самое страшное, что можно увидеть внутри… С двумя Пастухами как-то раз я загонял в Пантеон быка, провинившегося, выражаясь проекционно, «смертельно» — он вторгся в область обитания менталитетных быков, к которой даже нельзя приближаться, и, мало того, войдя в недопустимый контакт с одним из этих быков, похитил его потустороннее мышление, основанное на существовании души и хранящееся в этих быках исключительно для отображения в иллюзию… Затем бык начал распространять в Божественной плоскости менталитет, присущий одному из скоплений ваших проекционных теней, возбуждая тем самым в головах бездушной скотины интерес к воображаемым ценностям мертворожденного мира… Сущность эта из Пантеона так и не вышла — ее отправили в никуда, и ни Гуртоправы, ни мы, Пастухи, не смогли уберечь быка от строгого наказания, поскольку суровым решением и исполнением его заведовал в этот раз Непостижимый Разум недосягаемых сфер, который способен просто стереть вечную плоть с нашей поверхности: мы с Пастухами были свидетелями: был бык, не успел даже окаменеть, и вот уже нет и намека на то, что он был…

91. Безостановочное движение

История эта до холодного ужаса не понравилась телкам, и одна за другой, дрожа, как от холода и покачиваясь еще от последствий обморока, они, не испрашивая на то разрешения, стали покидать неприятное место, цепочкой возвращаясь на тракт и даже не оборачиваясь, чтобы полюбопытствовать, не зашевелились ли ноги у окаменевшей коровы, не спрятала ли она свой язык, не завертелся ли ее хвост…

Думая о застывшей корове и об исчезновении быка, стертого необъяснимыми силами, представляющими на плоскости наивысшую власть, стадо, двигаясь с какою-то отрешенностью, еле доплелось до следующего столба, миновав который, впрочем, сразу же оживилось, отбросив все мрачные мысли, поскольку то, что происходило теперь на тракте, явно требовало внимания и сосредоточенности на своем движении к нулевому столбу, а не бесполезных размышлений о том, что может случиться с коровой, если она нарушит установленный порядок вещей…

На тракте было целое столпотворение скотины, и Пастухи, видимые теперь, как и на склоне Большого холма, передавали Гуртовщикам, — которые тоже были видны и отличались от Пастухов более высоким ростом, мощным эфиросложением, строгой одеждой, лишенной даже малейшей вычурности, и отсутствием сумок, вместо которых на плечах у них висел второй кнут, — передавали пригнанную скотину, которую суровые Гуртовщики считали по головам, выстраивали в смешанные по видам гурты, согласно им одним понятному ордеру, и отправляли эти гурты вперед, ударяя бичами над головами Божественных сущностей, видимо, для острастки, предупреждая, что никаких произвольных движений дальше не будет…

Стоя в толпе к очереди на пересчет голов и дальнейшее построение, телки, оглядевшись вокруг, обнаружили много знакомой скотины, которая уже встречалась им на их длинном пути. Это были: бык Искандер — первый бык, которого они увидели на поверхности, черно-белая Зорька — после поклонения святыням, видимо, выпущенная из отстойника для завершения своего третьего круга, мощный, великий Цезарь в окружении разномастных коров, быки разных смыслов: Уголек, Султан, Шайтан, Кудряш и Кругляш, Ветер, Лютый и Ярый, с которыми телки совсем недавно были бесконечно близки, но к которым теперь почему-то испытывали полное равнодушие, хотя к Бублику, отвергнутому Катериной и стоящему тоже в группе этих быков, испытывали наоборот самое теплое чувство, на которое только способна скотина, — неподалеку в толпе стояли еще Барбариска-Илона-заступница, теперь уже освобожденная от веревок, и четыре избранные коровы, которых телки узнали по венкам на рогах… Какой-то Пастух без одежды, переливаясь эфиром темных оттенков — что, надо думать, выражало крайнее раздражение, привел в это всеобщее сборище маленькую овцу, держа ее за ухо и жалуясь на нее:

— Опять, дрянь, заблудилась, еле нашел, притаилась за большим стогом сена возле дороги Художников, а столб у нее, по идее, уже девяносто второй, пора бы и к нулевому, вот и привел, — и телки поняли так, что эта беленькая овечка и есть великое Заблудшее Паршивое Божественное создание… Когда же в пространстве возникла ни с чем не сравнимая, восхитительная по своему запаху вонь, которую вся окружающая скотина принялась втягивать с наслаждением своими ноздрями, сразу стало понятно, что где-то поблизости объявился и великий Вонючий Козел… Тут сквозь раздвинувшуюся толпу, минуя очередь, расталкивая зазевавшихся, прямо на построение к Гуртовщикам направилась уже знакомая телкам боевая корова Буян, которая, очевидно, пришла сюда сразу со скотобоен, поскольку вид ее был довольно помят, рога окровавлены, и она хромала на правую заднюю ногу…

— А вот, Джума, и конь Тамерлан! — воскликнул Пастух и указал на вороного коня с пышной, чуть рыжеватой, как будто огненной гривой, гарцующего в окружении особей своего вида и выделявшегося среди них своей неповторимо красивой, классической статью.

— Пастух, не рвите мне сердце! — тихо отозвалась Джума, почувствовав себя в сравнении с Тамерланом какой-то невзрачной простушкой, которую осчастливил однажды этот красавец…

Елена спросила:

— Пастух, здесь мы видим скотину с разным движением по плоскости, как свободнопасущуюся, так и со своими специально назначенными кругами, не совпадающими с обычной, общей дорогой, но разве у особей этих не свои нулевые столбы?

— Нулевой столб на плоскости только один, — ответил Пастух. — Круги всех Божественных сущностей, все пути и дороги, все ответвления стягиваются к нему, и вы должны были видеть это с Большого холма, когда поклонялись святыням… Некоторые особи, правда, такие как Ян, проходят его умозрительно, но это не избавляет их плоть от реального прохождения столба, возле которого должна отметиться каждая голова… Парадокс этот вы поймете на высших кругах, перейдя грань разумного восприятия реальности… Правда, к месту сказать, есть исключения: турихи и туры продвигаются к великому своду, и тропы их не ведут к нулевому столбу; бык Иллюзор относится к первородным быкам, в момент его появления на плоскости дорог и кругов еще не было, и его блуждания по плоскости не привязаны к нулевому столбу, в область которого он заглядывает, не завершая круги, но из интереса к промежуточной плоскости, где и находится этот столб — в принципе, лишь условная точка в пространстве; Химеры под номером один, два и три умудряются отметиться плотью на этом столбе, не выходя из отстойника — используя научно-химерический метод, разработанный ученым козлом с бородой; с четвертой Химерой — понятно; и еще — Йилигрев и Ремог не проходят точку нулевого столба, поскольку хоть и остаются на плоскости, но приравнены к звездам…

— А где, Пастух, — спросила Овсянка, — те бычки, с которыми мы так весело играли у озера: Ястреб, Чижик, Кузя и Рыжик? С ними было бы веселее в этой слишком серьезной компании…

— Бычки эти, — ответил Пастух, — проходят сейчас всего лишь пятидесятый столб своего познания реальности, и к нулевому еще далеко не готовы… К месту скажу, что оставшиеся на вашей дороге столбы уже не являются для вас столбами познания, и вы пробежите их, не думая ни о чем…

— Мне интересно, Пастух, — сказала Мария-Елизавета, — куда исчезла Танька-красава? Схлестнулась с верблюдом и поселилась в пустыне?

Но Пастух уже ничего не ответил, поскольку передавал стадо Гуртовщику, называя телок по именам, а Гуртовщик в свою очередь отсчитывал каждую голову и строил коров в порядковый ордер вместе с другими персонами. По левую сторону от телок-полукоров оказались Милашка — коза, с которой они познакомились на холме, а также Розалина и Алевтина, по правую же — Кокетка в паре с быком, про которого Кокетка тут же не утерпела сообщить, что это и есть Кипяток; перед носом у телок стояли четыре осла, не настроенные, кажется, ни на какое движение; позади оказались три лошади разных мастей, две козы и четыре овцы…

— Все, коровы, до следующей встречи! — попрощался Пастух. — Теперь: геть вперед! Соблюдайте порядок движения!

Гуртовщик ударил бичом, и колонна сдвинулась и пошла по тракту вперед. Телки сразу поняли разумность подобного построения: лошади напирали на телок, готовые побежать, ослы же не давали ускориться, а овцы и козы, мельтеша под ногами, заставляли ступать осторожно, и таким образом соблюдалась равномерность и стройность движения разных видов скотины, собранных вместе; да еще Гуртовщик, двигаясь сбоку, щелкал хлыстом, не давая заступать на обочину…

Неподалеку от тракта, миновав ничем не отмеченный столб, телки увидели своего Пастуха, который извлекал что-то из-под огромного серого валуна, и подумали, что это и есть, очевидно, тот самый первоосновный загадочный камень…

Свод над головами коров постепенно сужался, темнел, превращаясь в широкую полосу, похожую на дорогу, и казалось, что эта дорога и тракт скоро сольются.

И действительно, на девяносто третьем столбе, но откуда-то сверху в массу скотины на тракте стало входить Карнавальное стадо, на девяносто четвертом, тоже, казалось, с дороги на своде присоединились табун лошадей и несколько собчаков, следующий столб ознаменовался сильнейшим встречным ветром и пылью, и наверху полетели, как искры, блестящие украшения, сорванные с карнавальных тел и голов, на девяносто шестом в тракт вдалась Большая дорога Художников, и коровы увидели Осла и Коня, Иоганна и Вилли, шедшую передом, и Джеймса с зажатой шляпой в зубах, поля которой трепыхались от ветра; на девяносто седьмом к потоку скотины пристроились верблюды и верблюдицы; на девяносто восьмом ветер стих, полоса пыли закончилась, и сущности замедлили ход, обтекая возникшее на дороге препятствие… «Это — Данте» — промычала Кокетка, которая миновала это место дороги уже не впервые… Мощный, неповторимого тушесложения бык с завораживающим, гипнотическим взглядом, проталкивался назад сквозь массу скотины, следуя нисходяще по своим великим кругам, и мычал: «Дурни! Пристраивайтесь ко мне, спускайтесь вниз по кругам, истина позади ваших задниц…» Но никто, разумеется, не внимал мычанью этого во всех отношениях гиганта, хотя обходили его тело с великим благоговением и чувством собственной скотской ничтожности перед этой Божественной сущностью, видевшей то, что никогда и никто не увидит…

92. Промежуточная поверхность. Возвращение на плоскость

«99» было означено на табличке очередного столба крупно, четко и ярко, как будто только что начертили масляной краской, и за этим столбом дороги свода и плоскости соединились в одну, представляющую собой, казалось, уже не тракт, но просто движение, по краям которого не было плоскости, а наверху — отсутствовал свод, была пустота.

Телки заметили вдруг, что не идут, но плывут, не чувствуя под копытами тверди, не чувствуя даже тел, и ощущая в мыслях своих, в своих головах какой-то пронзительный всплеск информации обо всем, что только возможно… Сознание коров, между тем, было ясным, не затуманенным какой-то фантазией, если не считать за последнее то, что сведения об этом о Всем пробегали у них в мозгах как лента с какими-то неизвестными знаками, которые, как ни странно, сущностям были понятны, как было понятно и то, что в знаках этих отсутствует даже намек на принадлежность их смысла к таким категориям как: прошлое, настоящее, будущее, а также жизнь и окружающий мир… Шла лента быстрых, сухих сообщений, коровам хотелось замедлить их скорость, чтобы запомнить хоть что-то, и в этой попытке они закрывали глаза, стараясь сосредоточиться и подключить свою память, но это приводило к тому, что, даже не видя, они слышали эти знаки, когда же они открывали глаза, то снова начинали их видеть. Джума и Елена переглянулись и обе подумали одинаково: не перешли ли они преждевременно грань разумного понимания реальности? И тут же ответили сами себе: не перешли — если задаются подобным вопросом… Но это были наиболее умные телки, другие же воспринимали поток без всяких раздумий, или, вернее, считая, что так, наверное, нужно на данном этапе и ничего неестественного в этих каракулях нет.

И все же каждой из телок невыносимо хотелось поделиться с согуртницами этими видениями, похожими на прозрение, и поэтому все вдруг стали мычать, выражая свою коровью радость по поводу открывшегося им безотносительного понимания великого положения вещей.

Но как только коровы почувствовали под копытами какую-то твердь, поток информации в головах сразу же прекратился, и коровы перестали мычать.

«Что это было, Джума?» — спросила Елена.

«Вернемся на плоскость и спросим Химеру номер один — пусть Козел обоснует научно!»

«Ну как же! Он сразу объявит, что у нас больные мозги… Я думаю, подобные вещи находятся за пределом козлиного понимания реальности…»

«Ты хоть что-то запомнила?»

«Ни кусочка! Хотя, кажется, знаю теперь все обо всем…»

«Я тоже».

«Знать можно все, — заметила идущая рядом Кокетка, — но это практически ничего не дает: реальность останется все той же… Я выясняла после первого круга у одной умной коровы, которой бесконечно много кругов: на этом отрезке к нашей поверхности примыкает какая-то грань какого-то другого объема, и вся скотина соприкоснулась на миг с непостижимым разумом недосягаемых сфер — всего-то!»

«Наверное, это и есть встряска мозгов, о которой говорил нам Пастух…» — промычала Джума.

«Скорее всего…» — согласилась Елена.

Между тем, находясь в каком-то сомнамбулическом состоянии, телки и не заметили, как остались одни… Рядом продолжала идти только Кокетка, остальная же масса скотины свернула налево и была уже еле видна вдалеке, на огромном пространстве промежуточной плоскости — совершенно пустой, гладкой плиты, каменной, судя по звуку цокающих копыт, который не сразу, но постепенно отметили телки, возвращаясь из какого-то одурения мозгов на последних столбах к ощущению реальности, к скотскому состоянию.

— Как пусто! — промычала Елена.

— Да, — согласилась Джума, — пусто и странно… Да и вообще, куда мы идем?

— На самом-то деле, — промычала Кокетка, — там, слева, куда направилось стадо, должны быть видны очертания Божественной плоскости, справа — потустороннего мира, прямо, вдали, начинается что-то небесное, где и работает Весовщик Еремей, но лишь скотина возрастом более чем в восемь кругов может здесь увидеть хоть что-то, поскольку для видения в окружающей нас сейчас пустоте необходима высокая степень восприятия реальности — здесь, в промежуточной плоскости обычная, примитивная скотская интуиция не избавляет от слепоты, и об этом мне тоже сообщала корова, которой бесконечно много кругов. Мы же идем… куда? Мы идем отеляться — высшие Пастухи ждут нас в коровнике, скрытом от глаз…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Что, встряхнули мозги? Отеляйтесь!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Джума, это ты трешься об меня своим невыносимо горячим боком?»

«Да, Елена, это мой бок…»

«Ну, ждать не будем, пошли!»

Две коровы, Джума и Елена, одновременно ткнули рогами вперед, распахнули ворота темного стойла и смело вышли на свет. Обе сразу увидели, что обе они — все так же коровы… но не совсем. Окружающая реальность была им знакома: голубой, плоский свод, поверхность и стог сена возле тропинки, уходящий за предел коровьего видения. Они подошли к стогу и стали жевать.

— И все же, — промычала Джума, — не выпуская изо рта пучок душистой травы, — мне снова кажется, что мы, конечно, коровы, но не совсем.

— Я тоже так думаю, — промычала Елена, — но только теперь — совсем не совсем…

— Мудро, — согласилась Джума и спросила: — Но где наши дети?

— Как где? На первом столбе, где же еще?

Появился незнакомый Пастух, странно, мрачно одетый: в черную мантию, как у судьи в проекционном нигде, и такого же цвета чалму, конец которой был накинут на плечи, расстегнул свою сумку, висевшую на плече, достал известный рулончик и, развернув его, объявил:

— Джума и Елена, определенные, помнящие себя сущности второго великого круга Божественной плоскости, имеющие на лбах знаки подающего большие надежды ума, коровьей пытливости, а также великой пустынной мудрости, решением всеведающего Хозяина наделяются привилегией: свободнопасением и самостоятельным прохождением великих столбов…. Но перед этим за поедание и нюханье на шестьдесят пятом столбе своего первого круга синей травы вы, в числе и других провинившихся, направляетесь в Главный отстойник, на исправительное стояние на срок одного света и одной последующей тьмы. Эта тропинка выведет вас к отстойнику…

— Но, — возмутилась Джума, — я не нюхала и не ела!..

— Не думай, корова, что Пастухи и, тем более, высший разум глупее тебя — через тебя непозволительное, которое ты собрала на свою шкуру, входило, и ты в первую очередь подвергаешься наказанию… — и Пастух удалился.

— Может, махнем в ирреальность? — промычала Елена. — Затупим на месте, а там и забудется…

— У нас нет проекций! В кого мы махнем? — возразила Джума.

— Ах да, ну, что же, пошли!

Первой на этой тропинке, пролегавшей по бесплодной поверхности, они встретили Соньку, которая страшно обрадовалась и выдала полноценным мычаньем целую смесь вопросов, ответов и особенно своих новостей:

— Вы отелились? Я отелилась! Вижу, и вы отелились! Я вышла из стойла в долине — там первый мой столб! Явился какой-то голый, прозрачный Пастух с желтым носом и в черных очках и зачитал, что высший разум Хозяина повелевает мне продолжить Фигулинино дело!.. Одна корова, кстати, пока я искала эту тропинку, сообщила, что видела мою сумасшедшую мать у предгорий — она получила в итоге носки, ей натянули их на копыта, и в этих полосатых носках уже, разумеется, с дырками, она движется в горы — метит в турихи!.. Так вот, Хозяин назначил меня вместо матери главной в стаде актрисой и передал, что все, что мне нужно, будет доставлено, и кто нужен, того приведут… Но прежде, за поедание синей травы — в Главный отстойник. Но я успела уже заказать переносной туалет, легкое сборно-разборное сооружение, и два Пастуха трудятся у меня над этой постройкой в долине… Туда же мне привели Мурашку и Мушку, которые сейчас репетируют поведение проекций. Баранов, согласившихся вешаться, не нашлось, и мне отловили овцу: великую Заблудшую дрянь, которая и будет вдевать голову в петлю — она согласилась, не смея ослушаться высшего разума, Для разнообразия осталось найти быка и козла, да еще пару ослов, которые и будут переносить разобранный туалет, и, по мере возможности, двух Пастухов, более или менее свободных от дел, которые займутся разборкой и сборкой строения на каждом столбе…

— А зачем тебе туалет? — удивилась Джума. — Помнится, ты замысливала совершенно другое…

— Нет, уже приплелась задом Вилли и придумала так, что это будет как бы проекционная очередь в туалет, из которого никак не выходит корова — Мурашка или, может быть, Мушка, а вся остальная скотина ждет в нетерпении, проклиная корову и ведя между собой диалог, который, в невыносимом желании облагородить поверхность, приобретает нервный, истеричный характер… Не выдержав долгого ожидания, овца лезет в петлю, Гуртоправы ее вынимают, и тут появляется… Но это еще не домыслено — кто появляется… В общем, дело идет, и когда Хозяин одобрит придуманное, выражающее абсурдное поведение потусторонних теней, мы отправимся по столбам… Вы в Главный отстойник? Я тоже туда!

Затем коровы догнали Марию-Елизавету, которая медленно шла, немного покачиваясь, и промычала с какой-то грустью, совсем не свойственной ее веселому нраву, что после отела и приказания о том, что ей надлежит для начала отстояться в отстойнике, она моментально махнула в иллюзию, выпила там один за другим два бокала голубого «Седьмого неба» — правда, уточнила она, бармен с абсентом переборщил — и метнулась назад, отыскала тропинку, и вот направляется в Главный отстойник, раздумывая о том, что положение свободнопасущейся особи не так уж и хорошо, поскольку одиночество требует не думать совсем — иначе от мыслей своих можно сойти с ума, — и поэтому она будет подыскивать стадо, с которым и пойдет по столбам…

— Я заискалась эту тропинку! — воскликнула Роза, догоняя коров, которые, обернувшись, с трудом узнали согуртницу — настолько она была разукрашена: на шее у Розы висел разноцветный, яркий венок и в придачу бусы из крупных жемчужин, на ушах болтались причудливые висюльки из зеленого камня, в хвост была вплетена красная ленточка, а ноги от колен до копыт были окольцованы серебряной нитью… — Я, - промычала всегда скромная Роза, — отелившись, оказалась сразу же в карнавальной процессии, причем место мне дали за быком Огоньком, действительно наикрасивейшей в стаде коровой, звездой нашей плоскости, и высший Пастух, сопровождающий Карнавальное стадо, попросил меня не давать наступать Любке на копыта быка Огонька, так что Любка эта то и дело вредоносно задевает мои копыта… Но, как вы знаете, я — не такая глубокая дура, чтобы это бесконечно терпеть, я интригу эту распутаю: Любка еще попляшет!.. Вы в отстойник? Ну и я: отстою свет и тьму — и назад!

Марту коровы увидели в окружении стада таких же, как и она, черно-белых коров, мирно пасшихся на довольно обширном наплыве травы, вдоль которого и пролегала тропинка, и согуртницы вступили на этот наплыв, решив подзаправиться, а потом уже вместе с Мартой продолжить движение к отстойнику. Но Пастух этого, видимо, исключительно благопристойного стада, тут же крикнул на них:

— Вы тут Марту уже соблазнили синей отравой, испортите и других… Стадо мое показательное, думает исключительно о рождении полноценных телят, повышении удоев эфирного молока и облагораживании великой поверхности самым качественным навозом, — вы же, как известно всем Пастухам, сущности вычурные, смыслы ваши не совпадают по смыслу с просто умиротворенной пастьбой, и поэтому шевелите копытами и идите в Главный отстойник, нечего тут пастись! И Марта — чтобы вернулась без ущерба мозгов, иначе будет жалоба высшему разуму, и попадете в Загон, я добьюсь!

— Какой неприветливый, Марта, у тебя попался Пастух, — промычала Джума, когда все снова двинулись по тропинке.

— Да, — ответила Марта, — говорят, он выслуживается, чтобы попасть в Гуртоправы, но, к сожалению, до сих пор даже не дважды Пастух — нет регалий, не имеет заслуг. Впрочем, стадо наше он содержит в полном порядке, мы, коровы, довольны.

— А ты отелилась?

— Да, пространство подарило мне двух определенных, правда, не помнящих себя телок… Смыслы их мне неизвестны, имен еще не назначили, но Кругляш, оказавшийся, как я и думала, очень заботливым, уже прибегал и сообщил, что обе телки получились палевыми и идут по первому кругу в тщедушном (как и мы в начале пути!) гурте в двадцать две головы, опекаемым замечательным, заботливым Пастухом и коровой высших кругов по имени Линда, и в компании этой, кстати, движутся наши Малинка с Рябинкой, которые, если вы помните, не изменили сущностному началу своего вида, и за это теперь из беззвездных переведены в неопределенные, с сохранением имен — Дарья уже воссияла звездой, предоставив на плоскости место Рябинке…

93. Новое движение. Катерина и бык

Поверхность вокруг постепенно покрылась травой, возникли деревья с разными кронами, появилась скотина, и тропинка в конце привела к пустынной дороге, по ту сторону которой, под столбом с номером два, коровы увидели своего Пастуха — прислонившись к столбу, он выпускал кольца дыма козы. Все коровы обрадовались настолько, что буквально перескочили дорогу и сразу стали облизывать знакомую куртку, фуражку, кокарду на ней, и даже эфир так называемых рук и лица, причем Роза так обслюнявила это лицо, что загасила своими слюнями козу, и Пастуху пришлось скручивать новую.

Неподалеку в траве паслись какие-то сущности, и коровы, внимательно рассмотрев это стадо, сразу поняли все: траву щипали не телки, но стайка розовых пони, бесполая темно-серая Дана и еще такие же серые, довольно крупные сущности, похожие на коров, и, ко всему, какой-то бычок с длинной шерстью песочной окраски и с горбом на спине…

Пастух важно выпустил дым и… ничего не сказал.

— Вам, Пастух, очевидно, трудно без Иды… — промычала Джума.

— Ида тут не нужна, — категорично ответил Пастух. — Все это сборище не имеет отношения к мычанью и коровьему восприятию реальности, и общается только проекционными звуками, причем все слова и все фразы они произносят в обратном порядке, чтобы Подслушиватель, ничего не поняв, не смог донести Хозяину то, о чем они разговаривают и что обсуждают. Направлять на первом кругу в главный отстойник — нельзя, к Химерам тоже нельзя, потому что Эти не навязывают себя скотине, которая то и дело подходит дивиться на них, да и вообще ведут себя замкнуто, осторожно, послушно… Никаких сведений в отношении имен и характеров в рулончике не было — указана было только точка, где я все Это должен забрать и вести по столбам, — вот и думай тут!.. И поэтому имена я, пока что, оставил: вон Солдатка, Копейка, Дуреха, Горчица и Куролеска, а левее, чуть в стороне, пасутся Буянка, Сметанка, Ромашка, Лисичка, Кувшинка и Стрекоза… Божественное Оно отзывается на универсальное имя: Дана, крикну: «Дана!» — и оборачиваются все эти серые, бесполые существа… Думай как хочешь… Я, кстати, спускался к пастуху Николаю — вместе подумать и заодно разжиться газетой для коз — и обнаружил, что ему тоже навязали пасти стадо бесполых, правда, разной окраски… Они, как и Эти, не имеют тяги друг к другу, не реагируют на полноценных быков и коров, если такие случаются рядом, и, разумеется, не дают и не будут давать молока… Николай выгуливает эту компанию на заброшенной ветке, где стоит неиссякаемая цистерна с напитком и горит синий огонь… Подопечных своих он называет: «Оне…», и тоже не знает, что и подумать… Рассказал, что недавно, маханув с горя пять кружек опилочного нектара и возвысившись в ощущениях до Божественной плоскости, он попробовал подключить это Оне к реальному пониманию вещей, но мычанья его никто из этих бесполых не понял и по столбам за ним никто не пошел… Так что мы с Николаем озадачены оба, будем думать, что-то решать…

— Пастух, — спросила Елена, — а что это за горбатый длинноволосый бычок? Вообще-то он симпатяга! Похож на игрушку!

— Это дело промежности Таньки-красавы, — ответил Пастух, — результат ее неуемного «Му» после схлещивания с верблюдом. Да, симпатичный, и умный — родился сразу с желтой мушкой на лбу… Имени я, пока что, не дал… Знаю еще, что в проекционной иллюзии отображение его нарасхват — куклы чуть ли не передрались за обладание правом его опекать…

— А сама Танька где?

— Где ей быть? В Загоне для сумасшедшей скотины… Мало того, ее навсегда лишили родительских прав: запретили приближаться к бычку на расстояние коровьего видения, так что Танька-красава сможет только вечно думать о нем…

— Ну и гурт вам достался, Пастух, — не понравилось Марте: — полуверблюд, производные и Оно… Как вы справитесь?

— Все не так уж печально, — ответил Пастух и крикнул: — Куролеска, иди-ка сюда! — и добавил, уже обращаясь к коровам: — Голубых жеребцов, кстати, высший разум определил в табуны, и они теперь гоняют петли по плоскости… Собчаков стало больше, они обнаглели, и их тоже, собрав, отправили в табуны, и они петляют с кобылами…

Подошла производная третьего рода, и коровы, не увидев в ней никакой Куролески, не смогли скрыть ухмылки, обнажив свои зубы…

— Мы тут все, — с интонацией оправдания сказала лошадка, — намереваемся вернуться в парнокопытность… Из-за этих серых, бесполых Оно мы, как оказалось, лишены привилегий, ради которых и стали парнокопытными… Нас вписали в законы существования на плоскости вместе с Оно, и теперь мы совершаем круги, а не просто пасемся в Долине, взрослеем с прохождением столбов, и ошибки наши не будут списываться на месте, но, как и любая скотина, мы будем расплачиваться за них в местах наказания…

— Глупая ты, Куролеска, — промычала Мария-Елизавета, — разве это возможно — поменяться назад?

— Вероятно-возможно… — вмешался Пастух, — лично для них… В непарнокопытных они задумали превратиться на плоскости, а не в проекционном нигде, пострадали от блажи, и поэтому мозги у них все же остались телячьи, и Хозяин по моему запросу ответил, что тела в случае сохранения изначальных мозгов, можно будет вернуть: плоть сама, стремясь к естеству, преобразует себя после двух-трех кругов, совершенных в границах коровьего мышления…

Стали прощаться.

— Пастух… — промычали коровы.

— Коровы… — ответил Пастух.

Вот и все.

К отстойнику сущности подошли, когда пространство уже стало темнеть, и за изгородью было видно много скотины, которая подняла головы вверх в ожидании звезд, поскольку в отстойнике смотреть было не на что и делать, собственно, больше и нечего.

Гуртоправ сдвинул слегу, обозначающую ворота, и когда коровы вошли, сказал очень жестко: «Так, наркоманки, сено в углах, лежать запрещается — только стоять, не мычать, не резвиться, думать только о главном, а именно: почему вы попали сюда и как избежать повторения… Ваша согуртница Антонина-гадалка — слева, у изгороди, дожидается вас. Другая же — Анна, не отелившаяся, скорее всего не придет: к ней как к избранной образовалась огромная очередь из желающих отдать свои мысли, и она вся в работе, — Хозяин отсрочил ее наказание…»

Пока коровы искали Антонину-гадалку, стало темно, на своде зажглись лампочки звезд, и великая Мать всех коров и быков отображением своим, красно мерцая, установилась в зените. Наконец, согуртницы встретились, и Антонина-гадалка сообщила, что, отелившись, обнаружила себя сразу в этом отстойнике, где все особи только стоят и молчат…

— Вот, смотрите, Ида взошла, — задумчиво промычала она, исследуя свод. — Там, у копыта нашей Праматери, небольшая звезда — ее раньше не было… А значит, та особь, которой разродилась Кокетка, будет иметь свою звездную пару…

— Куда ты пойдешь после тьмы? — спросила Мария-Елизавета. — Тебя направили в стадо?

— Нет, — ответила Антонина-гадалка, — меня не направили в стадо, но Гуртоправ на воротах сказал, что я — свободнопасущаяся корова, и поэтому для начала я подойду к той горе, где стоял Кругозор, и буду пастись вокруг, а каждую тьму забираться на вершину этой горы и рассматривать звезды.

— А я и Джума, — промычала Елена, — тоже свободны, и у нас, разумеется, нет своего Пастуха, и поэтому для начала мы остановим первого встречного Пастуха и попросим объяснить нам хоть что-то в отношении Хозяина — мы теперь, как коровы, в полном праве спросить: что следует спрашивать о Хозяине, чтобы начать понимать это высшее из доступных для коровы понятий, а чего не следует спрашивать… Правда, Джума?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…и Катерина осталась одна, грустным взглядом провожая зады удаляющихся молочных коров пятого круга, вместе с которыми долго щипала траву и обсуждала всякие сплетни. Скоро эти зады, помахивающие хвостами и оставляющие после себя шлепки на дороге, исчезли в облаке поднятой пыли, и наступило полное, грустное до жути коровье одиночество на Божественной плоскости.

— О! слезинка священного Еремея! — замычала корова. — Я просила тебя: дай мне счастья хоть на этом кругу… Неужели опять мне двигаться к области грез и погружаться в несбыточное…

Катерина пошла, сама не зная куда, подняв голову к своду, и в какой-то момент вдруг увидела впервые Пегаса: отображение коня, смешно перебирая ногами, летело из одной части свода в другую…

«Это знак! — решила корова.

И действительно, скоро послышался топот, и в предел коровьего видения ворвался хрипящий темно-коричневый бык с внушительными рогами, с опущенной головой — как для боя, и, пропахав поверхность копытами, остановился перед коровой как вкопанный.

От сущности этой исходило что-то не скотское, чужеродное, принадлежащее, казалось, проекционному миру, и, почувствовав это, Катерина с тревогой спросила:

— Ты, кажется, относишься к менталитетным быкам — я что же, попала в запрещенную область?

— Не бойся, корова! — проревел незнакомец. — Это я нарушил границу своего обитания, решил прогуляться — дать урок паре-тройке быков и, возможно, хотя бы взглянуть на корову… вот такую, как ты! Ты хороша! Но за связь с менталитетным быком ты пострадаешь, и поэтому я побежал — меня ждут дела!

«Спасибо тебе, Еремей! — быстро подумала Катерина, не сомневаясь в наконец-то случившемся… — Спасибо тебе, Дважды Пастух! Гуртоправ! Промежуточной Плоскости Весовщик! Пусть Намерение и Создатель сотрут меня в никуда, но наконец-то явился мой бык! Я не дам себе его потерять, что бы там ни было…»

Бык, между тем, шипяще и пенно напустил целую лужу, взревел и взбрыкнул, и помчался куда-то, раскидывая по сторонам ошметки черно-бурой поверхности.

Что-то дрогнуло в большом коровьем Катеринином сердце — как еще не бывало, она наклонилась, втянула ноздрями запах, оставшийся от струи быка, и, ощутив вдруг всплеск своего дремавшего до сих пор Великого Коровьего «Му», нараспев промычала:

— Как нежно пахнет интеллектом! Какая мощная философия!

И бросилась, как может бежать корова, нелепо размахивая копытами, догонять своего быка — в неумолимом желании соединиться с ним в неразделенное нечто…

Конец

Москва, кухня, 20013 — 20018 г.г.

Content

Сергей Евгеньевич Акчурин
Коровы

В Начале

Часть первая Новое пространство

1. Стойло

2. Коровы

3. Пастух

4. Новое пространство

5. Зеркало

6. Сущности и проекции

7. Из ниоткуда и в никуда

8. Ида

9. Мария-Елизавета. Полоумная

10. Насупленные телки

11. Курение коз

12. Создатель и Намерение

13. Эфир и плоть

14. Информация и сплетни

15. Звездная корова

16. Родовитость быков и смыслы коров

17. Великий Тракт. Карнавальное стадо

18. Собчаки

19. Неопределенные и беззвездные

20. Коровьи судьбы

Часть вторая Область последних иллюзий

21. Проекционные миражи

22. Несуществующее искаженное и его губительное воздействие

23. Мумии. Куклы. Тени теней

24. Коровы на земле. Первоначальный мир

25. Венок для Анны. Великий Ян. Поведение Лисички

26. Верба

27. Душа. Весы. Бездушная скотина

28. Любовь в горах

29. Любовь в красном трамвае

30. Сомнения Елены

31. Лунный Евгений

32. Другие

33. Художники с Большой дороги

34. Вилли. Великий Конь и Великий Осел. Ремог и Йилигрев

35. Область туманных грез. Катерина

36. Божьи коровки. Птицы небесные. Избранные коровы

37. Интеллект

38. Малый отстойник. Химера номер один

39. Химера под номером два

40. Химера под номером три. Данте на небе и его несчастная дочь

41. Места наказания. Борьба за права коров

Часть третья Долина и пустыня

42. Илона-заступница

43. Страдающая за страдающих

44. Светлое ущелье

45. Белый смысл с темным пятном. Прибытие в долину

46. Созерцание и созерцательность

47. Быки-философы. Первичность и вторичность

48. Третий род

49. Фигули́на

50. Ультиматум Фигули́ны. Коровьи вирши

51. Посещение иллюзии. Коровьи страсти

52. Хромой Николай

53. Святой Николай

54. Поиски Николая. Иллюзор

55. Первородные проекции. Реликтовые свойства

56. Предпочтения

57. Разговор верблюда и телок

58. Песни верблюда (Canto Ostinato)

59. Эволюция

60. Чужие на земле

Часть четвертая Погружение в реальность

61. Впечатления

62. Прогон. Выкрутасы

63. Театр Фигулины

64. Конкуренция

65. Синяя трава

66. Малый коровий Апокалипсис

67. Блажь и соблазн

68. Исчезнувшие

69. Елена и быки

70. Еремей

71. Бесполая

72. Послание двум плоскостям

73. Гуртовой тракт

74. На полкопыта в реальности

75. На подходе к холму

76. На склоне холма

77. Доводы Химеры номер четыре

78. На холме

79. Послание Хозяина

Часть пятая Движение в реальности

80. Набег быков

81. Неразделенное нечто

82. Цветы любви

83. «Дерево» линий и отдельные звезды

84. Менталитетный порядок и смыслы

85. Хея и Ян

86. Загон для сумасшедшей скотины

87. Воображение потусторонних теней и Божественных сущностей

88. Великие Скотобойни

89. Козел-провокатор

90. Пантеон скотских ужасов

91. Безостановочное движение

92. Промежуточная поверхность. Возвращение на плоскость

93. Новое движение. Катерина и бык