Клэр Пули

Люди с платформы № 5

Clare Pooley

THE PEOPLE ON PLATFORM 5

Copyright © Quilson Ltd 2022

This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© И. Б. Иванов, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

Издательство Иностранка®

* * *

От автора международного бестселлера «Правдивая история», переведенного на 29 языков!

Прекрасная, жизнеутверждающая книга.

Prima

Чудесно теплый, приятный роман о силе дружбы.

Cosmopolitan

В этой книге затрагивается так много интересных тем, и все это с характерным для Клэр юмором, прекрасным стилем и яркими, симпатичными персонажами.

Софи Касенс, автор бестселлера «Через год в это же время»

Поднимающий настроение… дающий надежду на будущее.

Woman&Home

* * *

Моей дочери Элайзе.

Желаю тебе всегда быть в большей степени Айоной

Поезда удивительны. Путешествовать на поезде – значит видеть природу и людей, города, церкви и реки – то есть по большому счету видеть жизнь.

Агата Кристи

Айона

08:05. Хэмптон-Корт – Ватерлоо

До тех пор, пока в восьмичасовом утреннем поезде прямо на глазах у Айоны не начал умирать мужчина, этот ее день был как две капли воды похож на все остальные.

Она всегда выходила из дома в половине восьмого. На обычных каблуках добиралась до станции минут за двадцать. Таким образом, до отправления пригородного поезда на Ватерлоо у нее в запасе оставалось четверть часа. Если же Айона надевала туфли на шпильках, то время ее пешего перемещения увеличивалось на пару минут.

Заблаговременный приход на станцию был предельно важен, если она хотела занять свое привычное место в третьем вагоне, что Айона только что и сделала. Новизна прекрасна в моде, в кино и даже в кондитерских деликатесах, но только не в ежедневных поездках на службу.

Не так давно главный редактор их журнала предложил Айоне начать работать удаленно. По его словам, это стало чертовски популярно и она вполне может трудиться, сидя дома. Он пытался выдавить ее из офисного пространства, соблазняя возможностью лишний час поваляться в постели и более гибко управлять своим временем. Когда этот трюк не удался, он нашел еще более жуткий способ, лишив Айону постоянного места в офисе. На редакционном сленге это называлось «горячими столами»[1], а по сути представляло собой не что иное, как заурядную дележку. Делиться чем-либо с другими Айона не любила даже в детстве. Маленькое происшествие с куклой Барби крепко запечатлелось в ее памяти и, несомненно, в памяти ее одноклассников тоже. Нет, этой женщине были необходимы границы личного пространства. К счастью, коллеги Айоны быстро узнали, какой именно стол она предпочитает, и он из горячего превратился в достаточно холодный.

Айона любила офисную жизнь. Она с удовольствием общалась в редакции со своими коллегами помладше. Те знакомили ее с новейшими разновидностями молодежного жаргона, давали послушать свою любимую музыку и рассказывали о том, что стоит посмотреть на «Нетфликсе». Айоне было важно держать хотя бы один палец на пульсе времени. На Би – да хранит ее Господь! – теперь надеяться не приходилось.

Однако сегодня Айона не особо стремилась на работу. Главный редактор журнала запланировал провести нынче всестороннюю аттестацию сотрудников. И она почувствовала себя слишком уязвимой. В таком возрасте, а ей уже исполнилось пятьдесят семь, не каждому понравится, когда тебя оценивают слишком пристально, рассматривая под разными углами. Некоторые аспекты лучше оставить воображению, а если честно, то и совсем не затрагивать.

И потом, что этот тип вообще знает? Подобно полицейским и врачам, редакторы в их журнале год от года становились все моложе. Нынешний – даже трудно поверить – появился на свет уже после создания Всемирной Паутины. Он не представлял, что телефоны когда-то висели на стене, а для проверки фактов люди обращались к Британской энциклопедии.

Айона с налетом грусти вспоминала, как проходили аттестации в былые времена, когда она еще только начала работать в журнале. Это было почти тридцать лет тому назад. Даже самого слова «аттестация» в редакционном лексиконе тогда не существовало. Сотрудники устраивали «ланч», собираясь в ресторане «Савой-гриль». Единственным минусом была необходимость вежливо снимать со своего бедра толстую потную руку главного редактора, который так и норовил потрогать молодую женщину под столом. Но Айона прекрасно умела это делать, а неудобство, доставляемое ей, с лихвой компенсировалось сочным голавлем, мякоть которого услужливый официант, говоривший с французским акцентом, ловко отделял от костей, и бутылкой охлажденного шабли. Она стала вспоминать, когда в последний раз кто-то, за исключением Би, попытался лапать ее под столом, и не смогла. С начала девяностых эти поползновения прекратились.

Перед выходом из дома Айона взглянула на себя в зеркало, висевшее в прихожей. Сегодня она нарядилась в свой любимый красный костюм – тот самый, что недвусмысленно заявлял: «Я не шучу» и «Даже не думайте об этом, мистер».

– Лулу! – крикнула она, обнаружив, что французская бульдожица сидит возле ее ног, готовая к выходу.

Еще одно создание, ценящее привычки и устоявшиеся традиции. Айона наклонилась, прицепив поводок к ярко-розовому ошейнику. На ошейнике красовалась брошь из искусственного бриллианта, где было выгравировано имя собаки. Би не одобряла аксессуаров Лулу. «Дорогая, это же пес, а не ребенок», – постоянно говорила она, хотя Айона и сама прекрасно знала разницу. По мнению Айоны, нынешние дети были весьма эгоистичны, ленивы и заносчивы, чем разительно отличались от ее дражайшей Лулу.

Открыв входную дверь, Айона обернулась к лестнице и крикнула, как всегда:

– Бай-бай, Би! Я поехала на работу. Я буду по тебе скучать!

Как место посадки в поезд станция Хэмптон-Корт имела определенные преимущества. Здесь был самый конец линии. Или же ее начало. Все зависело от того, в каком направлении ехать.

«Жизнь преподносит нам урок, – думала Айона. По ее собственному опыту, большинство концов оказывались замаскированными началами. – Надо будет написать об этом в колонке, которую я веду».

Если прийти пораньше, застанешь поезд еще сравнительно пустым. Это означало, что Айона могла сесть в свой любимый третий вагон и занять свое любимое место в седьмом ряду, справа, за столиком, лицом по ходу поезда. Она всегда предпочитала нечетные цифры четным. Ей не нравилось все слишком круглое и удобное.

Айона уселась, посадив Лулу на соседнее место, и принялась расставлять на столике необходимые предметы: термос с зеленым чаем, богатым антиоксидантами, замедляющими старение; фарфоровую чашку и такое же блюдце, поскольку пить чай из пластиковых чашек было для нее немыслимо в любых обстоятельствах. Затем она достала почту, которую утром вынула из ящика, и айпад. От вокзала Ватерлоо ее отделяли десять станций, и за тридцать шесть минут пути она великолепно успевала подготовиться к рабочему дню.

После каждой остановки в вагоне становилось все более людно, но Айона продолжала успешно трудиться в своем маленьком пузыре, никем не узнаваемая и смешавшаяся с общей массой. Одна из тысяч типичных пассажирок пригородных поездов, на которую никто не обратит ни малейшего внимания. Естественно, никто и не заговорит ни с нею, ни с кем-либо из попутчиков. Это исключено. Каждый знал Второе правило проезда в пригородных поездах: «Вы можете кому-то кивнуть, если видели этих людей достаточно часто, и даже – в самом крайнем случае – обменяться иронической улыбкой или закатить глаза, выслушав объявление по вагонной трансляции. Но вы никогда не станете ни с кем заговаривать, если только вы не чокнутый». А Айона, что бы о ней ни говорили, чокнутой не была.

Непривычный шум заставил ее поднять голову. Она узнала мужчину, сидевшего напротив. По утрам она его почти не видела, зато часто встречала на обратном пути, садясь в Ватерлоо на поезд в 18:17. Айона давно заметила, что мужчина этот всегда был одет с иголочки. При иных обстоятельствах это вызвало бы у нее восхищение, но впечатление изрядно портила его заносчивость. Такое может проявляться только у белых мужчин, имеющих традиционную ориентацию и очень высокий достаток. Доказательством того служили его манера сидеть, широко расставив ноги, и излишне громкие беседы по мобильному телефону о рынках и позициях. В одном из таких разговоров он упомянул жену, назвав ее «кандалами на ногах». Он всегда выходил в Сербитоне, что казалось Айоне как-то не слишком совместимым с его статусом. Всем знакомым пассажирам – естественно, лишь визуально знакомым – она давала прозвища. И этого типа про себя называла Щеголеватый-Сексист-Сербитонец.

Однако сейчас от его самодовольства не осталось и следа. Он находился в крайнем смятении. Наклонившись вперед, мужчина схватился за горло и издавал нечленораздельные звуки; нечто среднее между кашлем и рвотой. Рядом с ним сидела хорошенькая девушка с рыжими волосами, заплетенными в косу, и безупречно гладкой кожей. Она вряд ли задумывалась о свойствах своей кожи, принимая их как должное, хотя когда-нибудь будет вспоминать былые времена с восторгом и грустью.

– С вами все в порядке? – спросила девушка.

Зачем спрашивать? И так ведь ясно, что ему плохо. Мужчина поднял голову, попытавшись что-то сказать, и не смог. Казалось, слова застряли у него в горле. Жестами он показывал на недоеденный фруктовый салат, стоявший перед ним на столике.

– Наверное, он подавился клубничиной. Или виноградиной, – заметила девушка.

Ситуация была критической, и не столь важно, какой именно ягодой подавился их сосед. Отложив книгу, девушка похлопала его по спине между лопаток. Однако сделала это мягко. Зачастую такие похлопывания сопровождаются словами: «Хороший песик». Тогда как сейчас требовалось нечто совершенно иное.

– Нужно стукнуть посильнее, – сказала Айона.

Перегнувшись через столик, она похлопала мужчину уже не ладонью, а крепко сжатым кулаком. Это доставило ей удовольствие, весьма неуместное в подобных обстоятельствах. На мгновение бедняга затих, но тут же снова стал давиться. Его лицо покрылось пурпурными пятнами, а губы начали бледнеть.

Неужели он умрет прямо здесь, в вагоне утреннего поезда? Неужели не доедет до Ватерлоо живым?

Пирс

08:13. Сербитон – Ватерлоо

Сегодня Пирс напрочь выбился из привычного графика. Начать с того, что он сел не на тот поезд, каким обычно ездил. Ему нравилось появляться в Сити еще до открытия рынков, однако нынче весь дневной распорядок полетел вверх тормашками, поскольку вчера Кандида уволила очередную гувернантку-иностранку.

В этом году Магда была у них уже третьей по счету гувернанткой, и Пирс лелеял надежду, что девица продержится хотя бы до конца школьной четверти. А потом они с Кандидой раньше срока вернулись с отвратительного уик-энда en famille[2] и нашли Магду в постели с ландшафтным архитектором. Помимо этого, они обнаружили также следы кокаина и свернутую банкноту, лежащую на твердой обложке книги Джулии Дональдсон «Груффало». Возможно, Пирс и сумел бы убедить Кандиду оставить Магду, сделав той солидное внушение. Как-никак у гувернантки был выходной день. Но осквернение любимой книжки детей стало для жены последней каплей. «Как я могу снова читать эту сказку и не представлять при этом Томазо, шарящего в глубокой чаще Магды?» – орала Кандида.

Однако на этом неприятности не закончились. Когда Пирс наконец-то сел в поезд на платформе Сербитон, то увидел, что единственное свободное место находится напротив странной тетки и ее плоскомордой, хрипло дышащей собачонки. По утрам он не сталкивался с нею, зато до противного часто видел на обратном пути. Очевидно, Пирс был не единственным пассажиром, старавшимся избегать дамочку, поскольку обычно места вокруг нее пустовали.

Сегодня Чокнутая Собачница выглядела просто смехотворно. Она вырядилась в ярко-красный твидовый костюм. Такая ткань куда больше подошла бы для обивки мебели в начальной школе.

Пирс быстро прикинул в уме, что лучше: простоять весь путь до Ватерлоо или сесть напротив этого дивана на каблуках. Потом он увидел, что рядом со свободным местом сидит весьма привлекательная девушка, которую он тоже прежде часто встречал в пригородных поездах. Пирс заметил у нее между двумя передними зубами небольшую щербинку – маленькое несовершенство, что добавляло лицу шарма, делая его не просто хорошеньким, а притягательным. Кажется, однажды он даже подмигнул красотке. Бывают такие молчаливые моменты общения между привлекательными и успешными пассажирами, погруженными в море посредственности и чувствующими себя как гоночные машины экстра-класса на автостоянке возле дешевого супермаркета.

Пирс мысленно прикинул возраст девушки. Где-то ближе к тридцати. На ней были облегающая розовая юбка, открывающая красивые ноги, к сожалению спрятанные под столом, белая футболка и черный блейзер. Должно быть, она работала в каком-нибудь трендовом медиацентре, где позволяли так одеваться всю неделю, а не только по пятницам. Видя такое лакомство для глаз, он решил сесть рядом.

Достав телефон, Пирс начал проверять основные сделки. На прошлой неделе он потерял кучу денег и потому сейчас должен был проявить осмотрительность. Вознеся мысленную молитву богам рынков, Пирс потянулся к фруктовому салату, купленному в привокзальном супермаркете, взял виноградину и сунул ее в рот. Позавтракать дома не удалось. Он только и делал, что пытался заставить детей завтракать, а те упирались и кричали: «Где Магда? Мы хотим Магду!» В кондитерской секции супермаркета Пирс засмотрелся на булочки с шоколадом, но Кандида запретила ему есть сладкое, заявив, что муж толстеет. Толстеет? Ха! Да для своего возраста он находился в превосходной форме. И тем не менее, помня, что сидит сейчас рядом с привлекательной девицей, Пирс подобрал живот.

Он жадно вглядывался в цифры, ползущие по экрану мобильника. Ему не померещилось? «Дартингтон диджитал» – явный успех. Пирс непроизвольно резко вдохнул и вдруг почувствовал, как ему заклинило горло. Он попытался перевести дыхание, но лишь глубже протолкнул этот клин.

«Спокойно, – приказал себе Пирс. – Не теряй голову. Это всего-навсего виноградина. Рассуждай трезво».

Однако нормально думать не удавалось. Его захлестнула волна страха и беспомощности.

Пирс громко ударил руками по столу и выпучил глаза, в молчаливой мольбе обращаясь к обеим женщинам. Потом кто-то похлопал его по спине, но это был скорее массаж, а здесь требовался прием первой помощи. Слава богу, затем его ударили со всей силой. Ну, теперь-то получится? С неимоверным облегчением он почувствовал, как проклятая виноградина чуть сдвинулась… и тут же вернулась в прежнее положение.

«Я не могу отдать концы прямо здесь и сейчас, – думал Пирс. – Только не в этом отвратном пригородном поезде, в окружении ничтожеств и фриков». Следом явилась еще более удручающая мысль: «Если я сейчас умру, Кандида все узнает. Она поймет, чем я занимался, а дети вырастут, зная, каким неудачником на самом деле был их отец».

Скрючившись над столом, Пирс краем глаза видел, что красный твидовый костюм встал. Это было похоже на извержение вулкана. Следом раздался оглушительно громкий голос:

– В ВАГОНЕ ЕСТЬ ВРАЧ?!!

«Ну пожалуйста, пожалуйста, пусть в вагоне окажется врач. – Он бы отдал сейчас что угодно за возможность свободно дышать. – Вселенная, ты меня слышишь? Помоги! Это же в твоей власти».

Пирс закрыл глаза, но по-прежнему видел что-то красное: то ли призрак твидового костюма, то ли набрякшие кровеносные сосуды за глазными яблоками.

– Я медбрат! – послышалось у него за спиной.

Прошло несколько секунд, показавшихся ему вечностью. Потом чьи-то руки крепко обхватили Пирса сзади, подняли на ноги и со всей силы трижды ударили в живот.

Санджей

08:19. Нью-Малден – Ватерлоо

Сегодня я наконец сделаю это», – думал Санджей, шагая к станции Нью-Малден, чтобы сесть на свой обычный утренний поезд. Сегодня он соберет все имеющееся у него мужество и заговорит с Девушкой-из-Поезда. Санджей заранее продумал, что именно ей скажет. В дороге она всегда читала какую-нибудь книгу. Настоящую, бумажную, а не электронную. Аудиокниги она тоже не жаловала. Это являлось одной из многих причин, подсказывавших Санджею, что между ними установятся прекрасные отношения. На прошлой неделе Девушка-из-Поезда читала роман Дафны Дюморье под названием «Ребекка». Санджей раздобыл в местном магазине экземпляр книги и за выходные прочел несколько первых глав. Поэтому сегодня (будем исходить из того, что девушка все еще продолжает читать этот роман) можно будет спросить, какого она мнения о миссис Дэнверс. Великолепное, весьма оригинальное начало для разговора, дружеского и интеллектуального одновременно.

По дороге на станцию Санджею обычно попадались двое его коллег и приятелей, с которыми он делил жилье. Они работали в той же больнице, что и он, но сейчас им доставались преимущественно ночные дежурства. Утром он, выспавшийся и достаточно энергичный, шагал в северном направлении. А Джеймс и Итан плелись по улице в южном: бледные, измотанные и пахнущие дезинфицирующим средством. Этакое окошко в мир, где вскоре окажется и он сам.

Пройдя на платформу, Санджей встал возле киоска с закусками, поскольку именно здесь останавливался третий вагон, в котором чаще всего ездила вышеупомянутая девушка. (За несколько недель он выяснил это методом проб и ошибок.)

«Великолепная книга, – мысленно репетировал он начало разговора. – Что вы думаете о миссис Дэнверс? Кстати, меня зовут Санджей. Вы часто ездите этим поездом?» Нет, последняя фраза никуда не годится. Слишком уж банально.

Едва войдя в вагон, Санджей понял, что сегодня удача и впрямь ему улыбнется. Его девушка сидела за столиком для четверых, напротив Радужной Леди, вечно ездившей с собачкой, и рядом с крепким мужчиной средних лет в дорогом костюме. Этого пассажира Санджей уже несколько раз видел прежде. Высокомерный, самоуверенный топ-менеджер. На таких Санджей вдоволь насмотрелся на отделении экстренной медицинской помощи, когда их везли на каталках с прободением язвы, вызванной нескончаемыми стрессами, или с подозрением на инфаркт (следствие «расслабухи» с помощью кокаина). Те, кто были в сознании, обычно кричали: «У меня частная медицинская страховка!» Наверняка и этот тип тоже считал себя лучше большинства простых смертных и не отличался уважением к личному пространству других.

Зато Санджею очень нравилась Радужная Леди. Он часто встречал ее по пути на работу, но никогда не заговаривал. Причины его симпатии были очевидны. В мире, где почти все одевались в черное, темно-синее и разные оттенки серого, эта женщина появлялась в одежде изумрудно-зеленого, бирюзового и ярко-пурпурного цветов. Она и сегодня не обманула его ожиданий. На Радужной Леди был костюм из ярко-красного твида, что делало ее похожей на клубничное варенье, какое всегда оставалось на дне больших «семейных» жестяных банок кондитерской фирмы «Куолити-стрит».

Может, попросить Радужную Леди снять собачку, чтобы он тоже мог сесть за столик? Как-никак ее питомица вряд ли имела сезонный билет, да и вообще позволять животному занимать место, предназначенное для людей, противоречило всем правилам гигиены и безопасности. Но Санджей не только восхищался Радужной Леди; он в равной степени также и побаивался ее. Причем наверняка не он один. Каким бы переполненным ни был вагон, лишь немногие пассажиры отваживались попросить эту даму убрать собачку с сиденья. А если и просили, то впредь никогда уже не повторяли этой ошибки. С Радужной Леди не рисковали связываться даже кондукторы.

Держась за металлический поручень, Санджей остался стоять. Он пытался сообразить, как лучше приблизиться к девушке и начать разговор. Раньше он никогда не заговаривал с незнакомыми людьми. Все его прежние свидания происходили с сокурсницами в колледже или сослуживицами на работе, а также через сайт знакомств. Там ты день за днем ведешь беседу о пустяках, осторожно выдавая крупицы сведений о себе. До встречи живьем проходит немало времени. Старая школа с жуткими условностями. Понятно, почему его сверстники предпочитали знакомиться иным способом.

В пространстве вагона, как всегда, было довольно тихо, если учесть, что в этой небольшой металлической коробке ехало около восьмидесяти пассажиров. Только постукивание колес, лязгающие всплески музыки из чьих-то наушников да редкое покашливание. И вдруг в это пространство, словно тяжелый грузовик, ворвался крик:

– В ВАГОНЕ ЕСТЬ ВРАЧ?

Санджей получил ответ на свои мольбы, хотя довольно неожиданно и весьма экстравагантным образом. Кашлянув, он придал голосу максимальную уверенность и ответил:

– Я медбрат!

Толпа почтительно расступилась. Пассажиры отодвигались, освобождая ему проход. Санджей шел, улавливая целую гамму запахов: кофе, туалетной воды, пота. Он торопился к столику, где сидели Радужная Леди, его девушка и мужчина, который наверняка чем-то подавился.

В медицинском колледже, где учился Санджей, подобный случай изучали еще в первом семестре первого курса. Неотложная первая помощь, модуль № 1: толчки в живот, также известные как прием Геймлиха.

Сказалась практика: дальше Санджей действовал на автопилоте. Он и не подозревал, что в нем столько силы. Подойдя к задыхающемуся мужчине сзади, Санджей рывком поднял того с места, сцепил руки у него на животе и резко надавил на диафрагму. Три раза подряд. Казалось, весь вагон замер, испытывая сочувствие к пострадавшему. Затем из горла мужчины послышался мощный кашель, коварная виноградина с космической скоростью вылетела наружу и шумно шлепнулась прямо в чашку Радужной Леди, где еще оставался недопитый чай.

Чашка загремела, но устояла на блюдце. Вагон взорвался аплодисментами. Санджей почувствовал, что покраснел.

– А-а, так это была виноградина, – объявила Радужная Леди, глядя в чашку так, словно все это являлось частью игры «Угадай спрятанный предмет» на каком-нибудь детском празднике.

– Огромное вам спасибо. Полагаю, вы спасли мне жизнь, – сказал мужчина. Слова он произносил медленно и с трудом, словно бы они продирались сквозь память о виноградине. – Как вас зовут?

– Санджей. Не стоит благодарности. Это часть моей работы.

– А я Пирс. Никакими словами мне не выразить свою благодарность, – признался спасенный, лицо которого постепенно розовело.

– СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ – КОНЕЧНАЯ, ВОКЗАЛ ВАТЕРЛОО, – послышалось из вагонных динамиков.

Санджея охватила паника. Пассажиры одобрительно похлопывали его по спине и всячески хвалили. Это, конечно, было приятно, но ему хотелось поговорить только с одной-единственной пассажиркой, а он упускал свой шанс. Люди вставали и двигались к дверям, толкая к выходу и его тоже. Санджей чувствовал себя леммингом, упрямо не желающим бросаться со скалы. В отчаянии он обернулся и выпалил:

– Что вы думаете о миссис Дэнверс?

Девушка посмотрела на него с явным недоумением. Сегодня она читала не «Ребекку», а автобиографию Мишель Обамы. И Санджей с его вопросом выглядел как… чокнутый тип, пытающийся закадрить девушку. Наверняка именно таким она его и посчитала.

Он сам все испортил. И теперь уже ничего не исправить.

Эмми

В душе у Эмми царил полнейший разброд. Не самое подходящее состояние, чтобы явиться в офис. И потому она вначале нырнула в свою любимую семейную кофейню, достав из сумки кружку, которую везде таскала с собой.

– Привет, Эмми! – поздоровался с нею бариста. – Как дела?

– По правде говоря, хреновенько, – ответила Эмми.

Эти слова слетели у нее с языка раньше, чем она смогла взять себя в руки и ответить социально приемлемой фразой: «Благодарю вас, хорошо». Эмми принципиально не желала превращаться в одну из тех капризных дамочек, которые озабочены своими мелкими проблемками, характерными для развитых стран, когда в мире каждый день кто-то вынужден ночевать на улице или надрываться, зарабатывая детям на еду.

Бариста умолк и нахмурил брови, ожидая продолжения.

– Утром в нашем вагоне один мужчина чуть не умер. Подавился виноградиной, – сказала она.

– Но он остался жив? – уточнил бариста, и Эмми кивнула. – Его здоровье не пострадало? – (Она покачала головой.) – В таком случае есть повод отметить это событие. Может, хотите крендель с корицей?

Эмми даже не пыталась объяснить, почему у нее нет ни малейшего желания праздновать чудесное спасение попутчика. Сегодня ее день начинался как обычно: она сделала упражнения на растяжку и пересчитала многочисленные поводы быть благодарной судьбе. И вдруг… БУМС!.. раньше, чем она успела доехать до Ватерлоо, судьба показала ей, что все люди смертны, включая и ее саму. Эмми внезапно поняла: оказывается, за считаные секунды можно из счастливого, здорового человека превратиться в… бездыханный труп.

Мужчина, сидевший рядом с нею, подавился виноградиной и стал задыхаться, а чем она смогла ему помочь? Эмми, всегда считавшая себя находчивой и стрессоустойчивой, не теряющей голову в случае форс-мажора, лишь беспомощно сидела и смотрела, как двое пассажиров спасают бедняге жизнь. Оказалось, что в экстремальной ситуации ее инстинкт был настроен на то, чтобы спасаться бегством, а не бороться. В мозгу неотступно крутилось одно и то же: «А если бы это случилось со мной? А если бы меня сегодня сбил автобус, взорвал террорист или ударило током от компьютерного кабеля с прохудившейся изоляцией? Что осталось бы после меня? Чего я успела достичь?»

Эмми думала о проекте, над которым работала весь прошлый месяц: полностью интегрированная цифровая рекламная кампания по продвижению «взрывного» бренда туалетной бумаги. Она представила панегирик собственной персоне: «Благодаря гениальной стратегии Эмми и ее просто выдающейся креативности больше людей смогли открыть для себя роскошь использования ароматизированной туалетной бумаги повышенной мягкости».

Будучи подростком, Эмми целый месяц ночевала на дереве, чтобы спасти местный лес от вырубки. Бóльшую часть школьных каникул она проводила, помогая на благотворительной кухне. Ее прозвали Гермионой. Друзья утверждали: если бы в их школе существовали домашние эльфы, Эмми обязательно устроила бы кампанию за их освобождение. Однако ей уже исполнилось двадцать девять, а она так до сих пор еще и не сделала ничего, что хотя бы чуточку преобразило ту часть Темз-Диттона, где Эмми жила, не говоря уже обо всем остальном мире. Вот и сегодня она просто сидела и тупо смотрела, как подавившийся виноградиной пассажир умирает.

Затем ей вспомнился медбрат, спасший несчастного. Он был таким спокойным, таким умелым. Таким – Эмми простила себе мгновение легкомыслия – симпатичным. Он не мечтал быть кому-то полезным, а по-настоящему помогал людям. Спасал человеческие жизни не только у себя на работе.

Может, и ей пойти выучиться на медсестру? Не слишком ли поздно? Пожалуй, нет, какие ее годы. Проблема в другом: Эмми падала в обморок при виде кровотечения из носа или мозоли на ноге. Так что медицина – явно не ее карьерная стезя.

Что сказал ей этот Обалденно-Героический-Медбрат перед выходом из вагона? Задал какой-то странный вопрос вроде: «Что вы думаете о миссис Дэнверс?» Нет, наверняка ей послышалось, не мог он спросить такую бессмыслицу… Эмми вновь и вновь прокручивала в голове сцену, которая разыгралась нынче утром в вагоне, и все никак не могла успокоиться.

В офисе Эмми уселась за стол и включила ноутбук. В голове немного звенело от кофеина, адреналина и решимости. Она немедленно применит свой талант и опыт, чтобы сделать что-нибудь хорошее. Например, найдет клиента, занимающегося благотворительностью, и убедит Джоуи разрешить работать с ним бесплатно. Шеф наверняка клюнет, если это принесет фирме дополнительные бонусы.

Эмми открыла электронную почту. Сейчас просмотрит все важные письма, составит список первостепенных дел на сегодня, а затем возьмется за свой новый проект.

Эмми изучила список непрочитанных сообщений. Одно, занимавшее самую верхнюю строчку, выделялось своим адресом, заставившим ее улыбнуться. Адрес был такой: A.friend@gmail.com. В теме значилось: «Вам». Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что это за друг такой появился? Может, какой-нибудь «охотник за головами», стремящийся переманить ее в другое место? Открыв сообщение, Эмми быстро пробежала глазами текст, целиком набранный заглавными буквами.

ЭТА РОЗОВАЯ ЮБКА ДЕЛАЕТ ТЕБЯ ПОХОЖЕЙ НА ШЛЮХУ.

И ПОСЛЕ ЭТОГО ТЫ ОЖИДАЕШЬ, ЧТО КТО-ТО ВОСПРИМЕТ ТЕБЯ ВСЕРЬЕЗ?

ДРУГ

Эмми резко повернулась на компьютерном кресле, словно бы автор анонимки стоял у нее за спиной и дожидался реакции. Естественно, сзади никого не оказалось.

Девушка еще раз перечитала сообщение. Недавний всплеск энтузиазма поглотила волна гнева, стыда и потрясения. Она взглянула на юбку, которую решила надеть этим утром. Ярко-розовая юбка-карандаш, в которой она чувствовала себя такой целеустремленной, успешной и сексуальной. Сейчас Эмми хотелось сорвать с себя проклятый наряд и запихнуть его в мусорную корзину.

Пространство офиса заполнилось сотрудниками. Ее коллегами. Ее друзьями. Людьми, которых она уважала и думала, что они тоже уважают ее. Эмми всматривалась в их лица и жесты, ища зацепку, которая позволила бы угадать автора пасквиля. Она проверила время: письмо пришло десять минут тому назад. Никаких зацепок. Ее коллеги выглядели как и прежде.

Однако Эмми сомневалась, что ее офисная жизнь останется прежней.

Айона

18:17. Ватерлоо – Хэмптон-Корт

Войдя в комнату для совещаний, Айона остановилась как вкопанная. Ее буквально захлестнуло волной ужаса, когда она увидела рядом с боссом Бренду, начальницу отдела кадров. Вообще-то, подразделение, возглавляемое этой женщиной, еще в девяностые переименовали в «отдел людских ресурсов», и отделом кадров оно оставалось лишь в мыслях Айоны. Она пришла сюда, думая, что разговор с главным редактором будет происходить с глазу на глаз, и вдруг такой сюрприз. Вид у Бренды был навязчиво-услужливый. Само по себе это еще ничего не значило, поскольку Бренда всегда, что называется, смотрела начальству в рот, однако сейчас, взглянув на подобострастную физиономию кадровички, Айона лишь сильнее почувствовала, что надвигается беда.

– Всем привет! – бодро произнесла она, мысленно ругая себя за легкую дрожь в голосе. – Два человека сойдут за всех? Может, мне надо было сказать: «Привет обоим» или «Приветствую вас двоих»?

Айона сознавала, что несет чушь. Она устремила взгляд на шефа в тщетной надежде, что таким образом Бренда вдруг исчезнет. Редактора звали Эд. Может, он специально сменил имя, чтобы соответствовать этой работе?[3] Любопытная тема для размышления, но сейчас надо думать совсем о другом.

– Э-э-э, Айона, вам не трудно удалить на время разговора собаку? – спросил Эд, целясь пальцем в ее дорогую Лулу, словно солдат расстрельной команды.

В каком-то смысле, он и был таким солдатом.

Дверь оставалась открытой. Айона вышла, пятясь задом, чтобы никто из этих двоих не попытался выстрелить ей в спину.

– Вы не понянчитесь несколько минут с моей малышкой? – обратилась она к помощнице руководителя, как теперь именовались секретарши, уже не знающие стенографии.

Девица явно обрадовалась приятному развлечению. Еще бы не обрадоваться, когда тебе платят мало и при этом совершенно не ценят, когда ты просто приложение к Эду.

– Лулу любит, когда ей почесывают в мягких местах, особенно за ушками. – Когда Айона нервничала, то всегда перебарщивала. Вот и сейчас она зачем-то добавила: – Да и кто из нас не любит этого? – сопроводив вопрос натянутым и несколько визгливым хихиканьем.

Помощница руководителя недоуменно поежилась.

– И вновь, друзья, иду на баррикады, – пробормотала себе под нос Айона.

Она вошла, держась прямо, с высоко поднятой головой, так, как в свое время выходила на сцену.

– Присаживайтесь, – произнес Эд, указав на ряд разноцветных пластиковых стульев, стоявших по обеим сторонам стола.

Айона выбрала стул справа, надеясь, что сочетание ярко-оранжевого пластика и красного костюма пагубно скажется на сетчатке глаз Бренды. Усевшись, она достала из сумки блокнот и карандаш. Никаких записей Айона делать не собиралась, но при случае, если вдруг возникнет нужда, можно воткнуть карандаш в руку Эда. Эта мысль немного приободрила ее.

– Итак, прежде чем приступить к детальной аттестации, я бы хотел поговорить с вами об общем положении дел, – сказал главный редактор, складывая пальцы домиком и напуская на себя серьезный вид, словно школьник, вообразивший себя управляющим банка.

Он стал излагать подробности, повествуя о падении тиража, снижении доходов и росте издержек. Все эти цифры проплывали мимо Айоны, как радиоактивная пыльца, несомая ветром, хотя она и всячески изображала полнейшую заинтересованность.

– Как вы понимаете, – подытожил Эд, – нам необходимо всерьез сосредоточиться на электронной версии журнала и привлечь более молодую аудиторию. Следовательно, весь наш контент должен быть современным и отвечающим потребностям сегодняшнего дня. А это значит, что рубрика «Спроси Айону» ощущается уже несколько… – Он умолк, подыскивая нужное прилагательное. – Устаревшей.

Даже в оскорблениях Эд демонстрировал явное отсутствие творческой фантазии.

Айону замутило. «Прекрати, – мысленно приказала она себе. – Вставай и сражайся. Думай о Боудикке, королеве кельтов». Айона собрала свою разношерстную армию и поднялась на колесницу.

– Эд, вы даете мне понять, что я слишком старая? – спросила она и замолчала, наслаждаясь зрелищем побледневшей «кадровой ресурсницы», подбородки которой стали еще заметнее. – Будучи журнальным психотерапевтом, могу сказать: жизненный опыт – это настоящее богатство. А у меня его предостаточно. И все-то я испытала на собственной шкуре: сексизм, дискриминацию по возрасту, гомофобию.

Она разбрасывала слова, как бомбы, каковыми они, собственно, и являлись. Получи Айона инвалидность, что в ее возрасте было вполне возможно, у нее на руках оказался бы полный список потенциальных случаев дискриминации. «И тогда, кадровичка Бренда, ты бы ужом вертелась, ища способ, как из всего этого выпутаться».

– У меня и в мыслях ничего такого не было, – возразил Эд. – Я просто ищу альтернативу. – (Айона сразу же поняла: в контексте их разговора подобная формулировка подразумевала «выдвигаю ультиматум».) – Подумайте об уменьшении круга обязанностей. Вы бы смогли больше времени проводить с внуками.

Айона с предельной жесткостью посмотрела на собеседника и хрустнула костяшками пальцев. Этот звук всегда заставлял Эда морщиться.

Бренда кашлянула и стала теребить шнурок своего бейджа.

– Ах да. У вас же нет внуков. Ну разумеется, нет, – пробормотал Эд.

И как прикажете понимать это его «ну разумеется, нет»? В смысле, Айона еще слишком молода для внуков? Или же шеф имел в виду ее нетрадиционную ориентацию?

– Давайте не будем пороть горячку. Мы дадим вам месяц и посмотрим, сумеете ли вы революционизировать свою рубрику. Сделайте ее более современной. Заставьте свои страницы бурлить. Думайте в ключе третьего тысячелетия. Будущее – оно там.

Эд заставил себя улыбнуться, и от усилий его лицо чуть не треснуло.

– Конечно, – сказала Айона, написав в блокноте «БУРЛИТЬ» и тут же добавив «ЗАДРОТ». – Но вначале позвольте вам напомнить, Эд, как важны для журнала разделы, где разбираются проблемы читателей. Люди зависят от этой моей рубрики. Не сочтите, будто я излишне драматизирую, говоря, что от этого зависят чьи-то жизни. И между прочим, нашим читателям мои статьи очень нравятся. Если уж на то пошло, многие признаются, что покупают журнал только ради рубрики «Спроси Айону».

Вот тебе, жалкий римский центурион!

– Несомненно, когда-то так оно и было, – ответил Эд, выхватывая невидимый меч и вонзая ей в сердце. – Но когда вы в последний раз слышали эти слова?

Айона не сразу вернулась на свое рабочее место. Вначале она направилась в туалетную комнату, глядя себе под ноги, поскольку отвратный ковер, впрочем довольно практичный, до сих пор оставался липким после недавней офисной вечеринки, когда на него пролили фруктовый пунш. Запершись в кабинке, она опустила крышку сиденья и села, усадив Лулу на колени. В туалете пахло сосновым освежителем, потом и собакой. Айона заплакала. Правильнее сказать, зарыдала, чувствуя, как нос наполняется соплями, а по щекам течет размытая тушь для ресниц. Эта работа была смыслом ее жизни. Причиной, заставлявшей вставать по утрам. Работа давала ей цель. Делала той, кем она была. А теперь, после того как она почти тридцать лет отдала журналу и на всех парах приближается к своему шестидесятилетию, ее хотят уволить. И кем тогда станет Айона? Как же так получилось? Куда подевались хвалебные отзывы начальства, восторги читателей и церемонии награждения? Как это вдруг так вышло, что она оказалась в подобной ситуации?

Айона попыталась пробудить в себе злость, но ей не хватало сил. В прежние дни она была занята под завязку: вела социальную колонку, страницу советов, а иногда также делала обзоры ресторанов и маршрутов для путешествий. Это изматывало, но недозагруженность изматывала еще сильнее. Сейчас Айона чувствовала, что устала. Она устала излучать уверенность, которой давно уже не испытывала. Устала постоянно напускать на себя занятый вид, когда на самом деле у нее постепенно отобрали все редакционные обязанности, оставив лишь одну-единственную рубрику «Спроси Айону».

Она научилась растягивать каждое задание на долгие часы. Монитор ее компьютера был повернут под таким углом, что другие сотрудники не видели, чем она на самом деле занимается. А она планировала фантастические поездки с Би на прекрасные коралловые острова или же путешествовала по Facebook, заглядывая на страницы своих старых школьных друзей.

Такая жизнь, конечно же, не была борьбой. А ведь Айона всегда считала себя лидером. Все эти годы она тайно насмехалась над приоритетами своих современниц. Одна за другой они съезжали со скоростной автострады карьеры на обочину ради того, чтобы производить на свет детей или ублажать неблагодарных, эгоистичных мужей, когда-то вполне симпатичных, но успевших отрастить пивные животы, волосы в носу и подхватить грибок на ногах.

Однако теперь, когда она смотрела на снимки выпускных церемоний их детей или праздников, где за отдраенными кухонными столами собиралось несколько поколений семьи, и даже на фотографии крошечных новорожденных внуков, неосмысленно пялящихся глазенками в объектив камеры… у нее возникал вопрос. А что, если (это всего лишь предположение) эти женщины в конечном итоге выиграли? По крайней мере, они не плакали, сидя в офисном туалете и утыкаясь в шею комнатной собачонки.

Айона услышала, как открылась дверь и по плиткам пола зацокали две пары высоких каблуков. Она подняла ноги, подтянув колени к груди, и еще глубже зарылась лицом в шерсть Лулу, дабы заглушить всхлипывания.

– Боже, до чего я ненавижу понедельники! – произнесла первая женщина.

Айона испытала облегчение. Она узнала голос Марины, редактора одного из отделов. Невзирая на разницу почти в тридцать лет, они с Айоной были добрыми подругами: любили перекинуться словечком у кулера и даже несколько раз вместе ходили на ланч. Марина сообщала Айоне все редакционные сплетни, а Айона бесплатно консультировала приятельницу, помогая той разбираться в запутанной личной жизни. Они обе уважали друг друга как профессионалы, как женщины, находящиеся на пике карьеры. Может, выйти из туалетного «укрытия» и рассказать Марине о случившемся? Поделиться проблемой и все такое. Может, им стоит пойти на ланч и выпить чего-нибудь покрепче для восстановления сил.

– Я тоже, – послышался в ответ голос кадровички Бренды. – Хотя еще сильнее я ненавижу среды. Болтаешься где-то посреди недели: ни здесь, ни там.

– Видела, как вы с Эдом разговаривали с нашей динозаврихой, – сказала Марина. – Ну как, нашли способ подтолкнуть ее к вымиранию? Что вы задумали? Ледниковый период или удар метеорита?

Вот тебе и женская солидарность.

Поезд, который повезет ее домой, как всегда, уже стоял на пятой платформе вокзала Ватерлоо. Но сегодня, увидев его, Айона испытала особое облегчение. Хотя бы эта часть дня была успокоительно предсказуемой. Войдя в свой обычный вагон, она мысленно выругалась и случайно стиснула Лулу, заставив бедняжку тявкнуть. В вагоне находился Пожиратель Винограда – этот, как его? Пирс. В ее любимом седьмом ряду оставалось единственное свободное место, а этот тип, как назло, сидел по другую сторону прохода. Кажется, он собирался завести разговор. Айона любила, когда ее много и горячо благодарили, однако сейчас ей хотелось просто тихо сесть и представить себя в мире, где она еще по-прежнему что-то значила.

Вздохнув, Айона села, открыла сумку, достала стакан и фляжку джина с тоником, а также пластиковый пакетик с замком-застежкой, где лежала пара ломтиков лимона. Она ждала, что Пирс сейчас заговорит, но этого не случилось. Тогда она украдкой взглянула на соседа. Тот откинулся на спинку сиденья, словно по желанию мог задать любой угол изгиба, и развел ноги так широко, что старуху, сидящую рядом, припечатало к окну, как римскую штору. Пирс поймал взгляд Айоны, и на мгновение ей показалось: сейчас он обратится к ней. Но взгляд Пирса тут же сместился. Он достал мобильник и стал тыкать в виртуальную клавиатуру своим властным указательным пальцем.

Айоне стало неловко. Затем она рассердилась на себя за то, что позволила этому… болвану вывести ее из равновесия. Казалось бы, если ты видишь женщину, которая несколько часов назад помогала спасать твою жизнь, было бы уместно сказать ей спасибо. Разве не так? Или хотя бы поздороваться. На худой конец, просто кивнуть. Может, Пирс ее не узнал? Это исключено. На что Айона никогда не могла посетовать, так это на свою, так сказать, запоминаемость.

– Дорогая, – произнес в мобильник Пирс. Судя по громкости и тону, ему было наплевать на покой остальных пассажиров. – Ты бы не могла спуститься в погреб, взять бутылочку «Пуйи-Фюме» и поставить ее в холодильник?.. Нет, не ту. Гран-крю. Из тех, что мы привезли с Луары, когда нас угораздило снять виллу вместе с Пинкертонами.

Лулу, сидевшая на коленях у хозяйки, зарычала. Айона чувствовала, как грудная клетка собачки буквально раздувается, словно мехи волынки. Набрав воздуха, Лулу повернулась в сторону Пирса и залилась пронзительным лаем.

Пирс ткнул пальцем в телефон и оборвал разговор, даже не попрощавшись.

– Черт побери, что стряслось с этой дурацкой псиной?! – воскликнул он, сердито глядя на Лулу.

Айона привыкла к грубостям в свой адрес. И вполне могла бы проигнорировать неблагодарность и хамство Пирса, но позволить ему оскорблять Лулу она не собиралась.

– Лулу вовсе не дурацкая псина. На самом деле она в высшей степени смышленая собака. А еще она феминистка, а потому всегда и везде бурно реагирует на токсичных альфа-самцов.

Пирс разинул рот, а потом схватил с колен номер «Ивнинг стандард» и заслонился газетой. Айона была абсолютно уверена: больше они даже не взглянут друг на друга. Ни о каких дальнейших разговорах не могло быть и речи. Ну и слава богу!

Санджей

Два месяца назад Санджея перевели из отделения экстренной медицинской помощи в отделение онкологии. Во многом это можно было считать повышением по службе. Работа в неотложке отличалась лихорадочностью и хаотичностью и сопровождалась бесконечными стрессами. Сирены подъезжающих машин, крики пострадавших, сухие распоряжения врачей. Вдобавок там он вечно испытывал какую-то неудовлетворенность. Конечно, приятно отпускать домой маленького мальчишку со сломанной рукой, надежно зафиксированной в гипсе. За то, что пацан мужественно держался, ты даришь ему стикер, и у тебя теплеет на сердце. Но гораздо чаще пациенты отправлялись в палаты, и Санджей не знал, чем окончится их история. В отделении экстренной медицинской помощи ему не удавалось как следует познакомиться с пациентами. Жизнь сводила его с ними в самый драматичный момент сюжета и тут же разлучала, не позволяя увидеть финал.

Отделение онкологии больше отвечало характеру Санджея, потому он и попросил о переводе. Здесь пациенты не менялись в течение недель, месяцев, а в некоторых случаях и лет. Он уже знал их имена, имена их детей и внуков, их мечты и тайные страхи. Равно как знал и способы максимально облегчить для каждого из этих людей время пребывания в клинике. Ради этого Санджей и поступал в свое время в медицинский колледж, мечтая исцелять не только тела, но сердца и умы пациентов. Кстати, он прямо так и написал об этом в заявлении о приеме, ничуть не покривив душой.

Но, переведясь сюда, Санджей столкнулся с проблемой другого рода: чем больше он вникал в жизнь своих пациентов, тем тяжелее переживал трагические исходы. На нескольких человек, которых выписывали с доброкачественной опухолью или пятилетним порогом выживаемости, всегда находился кто-то с неизлечимым рецидивом, когда метастазы уже успели распространиться по всему организму. Сюда попадали матери маленьких детей, заметно слабеющие после каждого сеанса химиотерапии. Сначала они теряли волосы, потом брови и ресницы, а далее – чувство юмора и, наконец, надежду.

Врачи-консультанты, с которыми работал Санджей, похоже, привыкли ко всему этому. Они умели отстраняться, называя это механизмом психологической защиты. Да, на службе эти люди имели дело с трагедиями, несправедливостью и разбитыми жизнями, однако в конце смены, сняв белые халаты, спокойно шли пить пиво, забывая обо всех бедах мира. И как только им это удавалось? У Санджея не получалось отстраниться; все стороны его жизни были тесно связаны между собой. Что-то одно всегда переходило в другое, и ему это было не остановить. Он просыпался среди ночи, думая об онкомаркерах в последнем анализе крови мистера Робинсона, а во время обеда вспоминал разбросанные темные полосы на снимке мистера Грина, которому делал позитронно-эмиссионную томографию.

– Благодарю вас, медбрат, – сказала ему миссис Харрисон («Пожалуйста, зовите меня просто Джулией»), когда он накладывал повязку на место биопсии возле левой подмышки. – Думаете, все будет в порядке?

Женщина смотрела на него с надеждой и страхом. Чувствовалось, обе эмоции ведут в ее душе отчаянную схватку за первенство.

– Джулия, постарайтесь не волноваться, – произнес Санджей, избегая прямого ответа и роясь в своей ментальной картотеке в поисках подходящих слов. – Из десяти уплотнений в груди девять оказываются доброкачественными. Но вы поступили абсолютно правильно, сразу же обратившись к своему врачу. Всегда лучше подстраховаться.

Сказанное, конечно же, было правдой, но Санджей обратил внимание, какое лицо было у врача, делавшего женщине УЗИ, когда тот проводил измерения темной массы на экране – пугающе большой и неровной. Ничего из этого Джулия не видела, однако Санджей научился замечать легкий прищур глаз и напряжение пальцев, сжимающих компьютерную мышь.

– Знаю-знаю. Просто я беспокоюсь за своих деток. Они еще совсем маленькие. Шесть лет и четыре года. Хотите на них взглянуть? – спросила Джулия, вынимая телефон.

Санджею не хотелось смотреть снимки. Это лишь все усугубит. Ах, если бы ему сейчас удалось сосредоточиться на номерах историй болезни, прогнозах и лечебных планах, а не на осиротевших детях и списках дел, которые нужно успеть сделать, пока живешь, и которые, вполне вероятно, останутся незавершенными.

– С удовольствием посмотрю, – сказал он, тепло улыбнувшись Джулии.

Санджей вежливо повосхищался снимками двух счастливых, благополучных ребятишек (у старшего выпал молочный зуб), даже не подозревавших, что их мир вскоре может разбиться вдребезги, после чего отправил Джулию домой, снабдив женщину абсолютно невыполнимой инструкцией: гнать все мрачные мысли прочь, нагружать себя делами, а через пять дней приехать снова за результатами биопсии.

Санджей нырнул в пустую семейную комнату. Ее еще называли комнатой для по-настоящему скверных новостей. Предполагая благоприятный исход, ты не станешь просить супружескую пару посидеть в семейной комнате. Пройдя к кулеру в углу, он налил себе чашку воды и сел в кресло, окруженный призраками страшных слов вроде «предсмертное состояние», «пронизанный метастазами», «распоряжение об отказе от реанимации» и «протокол лечения на завершающей стадии жизни». Неужели вся здешняя мягкая мебель успела пропитаться потрясением и горем пациентов и их родных? Санджей представил, как из подушек и занавесок выползает тягучая жижа, наполняет помещение и он тонет в этой жиже.

Его рука дрогнула. Вода пролилась на пол. Отставив кружку, Санджей попытался дышать медленно и глубоко. Сердце колотилось, так и норовя выскочить за пределы грудной клетки. Он до боли нажал себе на грудь, словно это могло удержать сердце на месте.

Интересно, что сказали бы Джулия и все пассажиры утреннего поезда, считавшие Санджея героем, узнай они о его подверженности регулярно повторяющимся, изнурительным паническим атакам? Видели бы они, как Санджей прячется в комнате для посетителей, туалетах или кладовке, сгибаясь в три погибели, судорожно обхватив голову руками и ожидая момента, когда вновь сможет нормально дышать.

Много ли пользы от медбрата онкологического отделения, который боится смерти?

Он вновь вспомнил Девушку-из-Поезда. Даже если бы им удалось познакомиться и она согласилась бы встретиться с ним, то очень скоро распознала бы его фальшивый фасад, и это означало бы конец их отношениям.

Марта

08:13. Сербитон – Ватерлоо

Марта на цыпочках пробралась мимо закрытой двери спальни, стараясь не обращать внимания на приглушенные стоны и ритмичные удары изголовья кровати о стену, долетавшие изнутри. Противно представлять, что люди в возрасте занимаются этим; еще противнее осознавать, что одна из них – твоя мать. И уж совсем противно, что второй участник процесса – не твой отец.

Мамин бойфренд Ричард («Прошу тебя, зови меня просто Диком, ха-ха-ха») что-то слишком уж у них загостился. Загибая пальцы, Марта считала, сколько месяцев он уже здесь околачивается. Почти год. И за это время в доме постоянно прибавлялись мужские вещи. В ванной – пена для бритья, в корзине для белья – трусы-боксеры, а в прихожей – небольшой ящик с инструментами. Марта не помнила, чтобы этот тип хоть что-нибудь делал по дому, но догадывалась: ящик создавал антураж рукастого и полезного мужика.

Интересно, знал ли Ричард, сколько на самом деле лет ее матери? Или Кейт и ему наплела про то, что родила Марту совсем еще юной глупышкой – только-только двадцать исполнилось? Близился день рождения матери. Марта подумывала, не сделать ли ей торт с надписью из разноцветной глазури: «ПОЗДРАВЛЯЮ С СОРОКАПЯТИЛЕТИЕМ». Подарочек разнес бы в клочья материнскую идиллию, особенно если учесть, что Кейт еще в конце прошлого века отказалась от рафинированного сахара.

Наверное, не стоит отпугивать этого Ричарда, поскольку его заместитель может оказаться еще хуже. А заместитель непременно объявится, в этом можно было не сомневаться, поскольку мать Марты, как и природа, не терпела пустоты. Зато вполне мирилась с хаосом в доме, напрочь позабыв о существовании пылесоса. В их жилище царил настоящий бардак.

К станции Марта шла на автопилоте, думая о вчерашнем вечернем обмене эсэмэсками с Фредди. Фредди ей всерьез нравился. Популярностью у девчонок он, правда, не пользовался. Малость неуклюжий, слегка не от мира сего, но Марте это ничуть не мешало. Зато он был суперумным и на удивление юморным.

При виде Фредди она не падала в обморок, как героини романов Джейн Остин. У нее не колотилось сердце, не вздымалась грудь и не расходились завязки корсета. Корсеты Марта видела только на картинках, а с такой грудью, как у нее, там просто нечему вздыматься. Но Марта свято верила: важно, когда и у тебя тоже есть парень, о котором можно поговорить. Когда все крутые девчонки соберутся в уголочке и будут шушукаться и хихикать, она вполне сможет к ним примкнуть. Теперь и у нее есть о ком посплетничать. В школьной тусовке она станет своей. Марта цеплялась за эту мысль, как озябший человек за горячую грелку.

Немалую часть своей жизни Марта ощущала себя знаменитым натуралистом и телеведущим Дэвидом Аттенборо, дающим пояснения к документальному фильму о природе. Она словно была наблюдательницей, изучающей неизвестный биологический вид, стараясь понять привычки и ритуалы его представителей, чтобы не быть отвергнутой или съеденной ими. Интересно, у других подростков это получалось естественным образом? Или все точно так же напрягали мозги, стараясь уяснить правила? И вот что странно: стоило тебе разобраться в правилах, как они тут же менялись. Менялись бренды одежды, тренды в музыке, наборы слов и выражений, медийные лидеры и кумиры шоу-бизнеса. Не жизнь, а сплошной поход по минному полю.

На станцию Сербитон поезд прибыл уже изрядно загруженным. В вагоне, куда вошла Марта, было единственное свободное место. Она уже хотела сесть, как ее вдруг оттолкнул типичный городской альфа-самец, явившийся из противоположного конца вагона. Он плюхнулся на сиденье, достал из портфеля ноутбук, поставил его на столик и открыл. Словом, пометил свою территорию на манер пса, орошающего фонарный столб.

– Ну, блин! – пробормотала Марта.

Альфа-самец повернулся и посмотрел на нее, и только тогда девочка поняла, что произнесла это вслух.

– Извини, дорогуша, – сказал он с улыбкой, которую наверняка считал неотразимой. – В жизни всегда есть победители и проигравшие. В данном случае проигравшей оказалась ты.

Марта почувствовала, что покраснела. Ответных слов у нее не находилось. Ей хотелось отойти от альфа-самца, но проход в обе стороны был плотно забит стоящими пассажирами. В кармане заверещал мобильник. Раз, другой, а потом сигналы превратились в пулеметную очередь. Марта достала телефон и уставилась в экран, радуясь возможности отвлечься. Чат их группы «Десятый класс» опять бурлил, взбудораженный очередной дурацкой сплетней.

Марта листала сообщения. Слова мелькали перед глазами. Неожиданно ей свело живот. Неужели весь шум в группе поднялся из-за нее? Нет, нет и еще раз нет! Она никак не могла быть тому причиной. Это у нее развивается паранойя. Продираясь сквозь колкие словечки, насмешки, отвращение и возмущение, Марта добралась наконец до источника электронного переполоха… И тут ее живот сжался еще сильнее, и волна желчи выплеснулась наружу.

– Черт тебя подери! – заорал Ворюга Мест, которому Марта заблевала клавиатуру. – Ты хоть представляешь, сколько стоит этот ноутбук?

Сзади раздалось поскуливание. Марта обернулась и увидела знакомого французского бульдога. Казалось, собачьи глаза заглядывали ей прямо в душу.

– Да как вы смеете?! – воскликнула хозяйка пса.

Марта сжалась, думая, что женщина кричит на нее, но тут же поняла: гнев пассажирки был направлен на Ворюгу Мест. Эту женщину Марта часто видела в поезде и про себя называла ее Дама-с-Волшебной-Сумкой.

– Неужели вы не видите, что бедной девочке плохо? Боже, напрасно я тогда не оказала миру услугу и не позволила вам подавиться!

– В данном случае я пострадавшая сторона! – заявил альфа-самец, с возмущением указывая на заляпанный ноутбук.

– В жизни всегда есть победители и проигравшие, и сейчас проигравшим оказались вы, – парировала Дама-с-Волшебной-Сумкой.

При иных обстоятельствах Марта улыбнулась бы столь остроумному ответу, но сейчас ей было не до улыбок.

Пока двое взрослых обменивались оскорблениями, Марте вспомнилась сцена из «Мира юрского периода», где тираннозавр Рекс и Индоминус набросились друг на друга, что позволило беззащитным людям незаметно ускользнуть. На следующей станции, едва открылись двери вагона, Марта выскочила на платформу и побежала.

Она проталкивалась сквозь толпу пассажиров, двигавшихся ей навстречу. Остатки желчи до сих пор жгли горло. Мобильник продолжал разрываться от новых сообщений. Увы, есть ситуации, над которыми мы абсолютно не властны. И Марта сейчас отчетливо это сознавала.

Айона

08:05. Хэмптон-Корт – Ватерлоо

Прежде Айона никогда не страдала от писательского ступора. Совсем даже наоборот. Обычно ей приходилось обуздывать слова, притормаживать их поток. Но после того разговора, произошедшего неделю назад, слова, раньше лившиеся свободно, теперь появлялись с превеликим трудом, маленькими группками, а когда наконец попадали на бумагу, Айона вскоре безжалостно их вычеркивала. Всякий раз, написав абзац, она смотрела на него и думала: «Является ли это БУРЛЯЩИМ? Достаточно ли здесь ДУХА ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ?» Сейчас ей, как никогда, требовались писательский талант и уверенность, а они вдруг самым предательским образом сбежали от нее.

Айона подумывала, не попросить ли помощи у кого-нибудь из коллег, родившихся на стыке тысячелетий, но, наверное, и они тоже, подобно Марине, считали ее динозаврихой и втайне надеялись, что она уйдет из журнала и сменит офисную одежду на типичный гардероб престарелых женщин: бежевые слаксы на резинке и туфли без каблуков. Тогда в офисе появится дополнительный «горячий» стол. И потом, просить о помощи в работе означало расписаться в собственной слабости, чего она сейчас никак не могла себе позволить.

Потягивая чай, Айона разглядывала пассажиров, вошедших на станции Нью-Малден. Среди них был и Санджей, героический медбрат, который на прошлой неделе спас жизнь одному неблагодарному придурку-женоненавистнику. Парень сел напротив Айоны. Они кивнули друг другу и смущенно улыбнулись.

Айона ощущала растерянность, не зная, чтó в данном случае является правильным с точки зрения норм этикета. Ее недавний «обмен любезностями» с Пирсом служил впечатляющим примером пагубности каких-либо попыток общения с незнакомыми людьми в поезде. Потому-то и существовали неписаные правила. Но Санджей был не совсем незнакомым. Их объединял трагический момент, когда оба, вопреки желанию, оказались причастными к спасению человеческой жизни. И стоит ли после этого ориентироваться на какие-то там правила хорошего тона? Боже, как трудно порой быть англичанкой.

Айона смотрела в окно на проносящиеся мимо дома с террасами и садиками на заднем дворе. Кое-где вместо садика были детские качели, прудики, натянутые бельевые веревки и теплицы. И все это подсказывало, какая семья живет в том или ином доме. Уж лучше любоваться на сохнущее белье, чем встречаться глазами с тем же Санджеем, что лишь усугубило бы ее дилемму.

Поезд замедлил ход, а затем и вовсе остановился.

Потекли минуты. Состав и не думал трогаться с места. Айона и остальные пассажиры испытывали все большее беспокойство. В тишине вагона слышались вздохи и даже стоны, постукивание пальцев по виртуальным клавиатурам мобильников и шарканье ног. Наконец из динамиков послышался металлический раздражающе бодрый голос:

– Приносим вам свои извинения за вынужденную остановку, вызванную неполадками с сигнализацией в районе Воксхолла. Надеемся, что вскоре их устранят и мы продолжим путь!

– Боже, как железнодорожное начальство беспокоится о нас, сидя в своих кабинетах, – прошептала Айона, обращаясь к Лулу и желая, чтобы так оно и было.

Интересно, а если они проторчат здесь все утро, кто-нибудь это заметит? Лулу круглыми глазами шоколадного цвета посмотрела на хозяйку и лизнула ее в нос.

Айона повернулась к Санджею. Тот барабанил пальцами по столику. Челюсти парня были настолько плотно сжаты, что вблизи уха дергалась жилка. Дышал он часто и неглубоко. Это никуда не годилось. Все-таки надо с ним заговорить.

– Санджей, вы хорошо себя чувствуете? – спросила она тем же тоном, каким обычно успокаивала Лулу, когда в парке ее девочку облаивала какая-нибудь менее вежливая собака.

Молодой человек удивленно вскинул голову, словно забыл, где находится.

– Что?.. Да, спасибо. Просто я опаздываю к началу своей смены, – сказал он.

– Уверена, мы вскоре тронемся с места, – ободрила его Айона. – И едва ли ваше опоздание станет для кого-то вопросом жизни и смерти. – Она тут же прикусила язык, поняв свою ошибку. – Простите, при вашей работе такое как раз таки вполне может быть.

Санджей неловко засмеялся:

– Я вовсе не из числа незаменимых! И я работаю на отделении онкологии. Кое-кто из моих пациентов и впрямь умирает, но не с такой скоростью. А более половины – слава богу! – остаются жить.

– В таком случае у вас нет причин для беспокойства, – подхватила Айона. – Знаете, мне вчера очень пригодились бы ваши профессиональные навыки. Я сидела на том же самом месте, что и сейчас, когда девочке-подростку стало плохо. Бедняжку вытошнило прямо на ноутбук Щеголеватого Сексиста-Сербитонца!

– Кого-кого? – не понял Санджей.

– Да вы его знаете. Это Пожиратель Винограда. Пирс. Тот, чью жизнь вы спасли. Кстати, куда это вы пропали? Я с тех пор вас ни разу не видела. Я уж начала думать, что вы были посланником небес. Хотя, окажись вы и впрямь таковым, сомнительно, что вы сочли бы необходимым вмешаться и спасать этого типа. Бывает, конечно, что людей в поезде тошнит, но в данном случае настигшее его явилось, так сказать, кармой в жидком виде.

– Я ездил в другом конце поезда. И если честно, делал это намеренно, – сказал Санджей.

– Вы меня избегали? – спросила Айона, тут же сообразив, что после недавнего столкновения с Эдом и Брендой внезапно сделалась параноиком и просто-напросто нуждается в чьей-то поддержке.

«Прекрати болтать ерунду, подруга, – мысленно одернула она себя. – Парень может сидеть там, где пожелает. А своими словами ты вообще его отпугнешь».

– Нет-нет, не вас, ни в коем случае не вас, – поспешил возразить Санджей, спотыкаясь о свои многочисленные отрицания. «Слава богу», – подумала Айона. – Я избегаю ее. Девушку-из-Поезда.

– Какую еще девушку из поезда? – уточнила заинтригованная Айона. – Это название фильма? А в чем там дело было? Она, часом, никого не убила? Нет, кажется, не убила. Я уже толком и не помню. Столько похожих фильмов.

– Я говорю про девушку, которая сидела напротив вас в то утро, когда этот человек – Пирс – подавился виноградиной.

Айона нахмурилась, мысленно возвращаясь к событиям недельной давности и прокручивая их в мозгу, сцена за сценой.

– Ага! – торжествующе воскликнула она, найдя нужный фрагмент. – Вы имеете в виду Очаровашку-из-Темз-Диттона?

– Вы ее так называете? – Санджей наконец-то улыбнулся. – Ей это подходит. А вы всем даете прозвища? У меня оно тоже есть?

– Конечно! – ответила Айона и лишь потом вспомнила, что про себя именовала его Подозрительно-Любезным-Парнишкой-из-Нью-Малдена.

Его предупредительность и впрямь вызывала подозрения и казалась просто социальной маской. Он неизменно уступал свое место старухам и беременным женщинам, всегда извинялся, когда ему наступали на ногу, и улыбался тепло и с искренним сочувствием. Если бы кто-то вздумал снимать психологический триллер с неожиданным сюжетным поворотом, где серийным убийцей оказывается персонаж, которого подозреваешь меньше всего, эту роль стоило бы предложить Санджею.

– Я назвала вас так: Человек-из-Нью-Малдена-Вероятно-Спасатель, – поскольку вы всегда очень внимательны к другим, – сказала Айона.

Сейчас она вовсю использовала навыки, отточенные десятилетиями работы со словами, которые она тщательно подбирала, передвигала во фразах туда-сюда и заменяла на более подходящие.

«Ловко вывернулась, малышка, – похвалила она себя. – Ты еще не потеряла хватку».

– А вы очень наблюдательны, – заметил Санджей.

– Да, это моя отличительная черта, – без ложной скромности подтвердила Айона. – Я редко ошибаюсь. Так почему вы решили избегать эту милую рыжеволосую девушку из Темз-Диттона?

– Это не столь уж и важно.

Санджей покраснел, как подросток, что еще больше расположило к нему Айону и разожгло в ней любопытство.

– Не таитесь, расскажите, – сценическим шепотом произнесла она и, перегнувшись через столик, потрепала парня по руке. – Я человек благоразумный.

Это было не совсем правдой, но Санджею незачем знать, что в мире Айоны слово «благоразумие» имеет несколько иной смысл и обозначает амбициозную цель.

Айона знала: лучший способ разговорить кого-то – оставаться молчаливой. Окруженные тишиной, люди испытывали острую потребность чем-нибудь поскорее ее заполнить. И потому она неторопливо попивала чай и ждала. Она видела, как Санджей мучительно принимает решение. Вскоре по его лицу Айона поняла, что парень сдался и сейчас начнет рассказывать. Она победила.

– Видите ли, в тот день, когда Пирс подавился виноградиной, я как раз хотел пригласить ее на свидание, но повел себя так, что девушка сочла меня полнейшим идиотом. Я впервые заговорил с нею, абсолютно невпопад… и все непоправимо испортил.

– Вы же знаете: если девушка отличается красотой, это еще не означает наличие у нее ангельского характера. Познакомившись с нею поближе, вы могли обнаружить, что она совсем не та, какой вы ее себе рисовали, – рассудительно произнесла Айона. – Например, она терпеть не может щенков или не читает ничего, кроме сообщений в «Твиттере».

– Она не только прекрасна внешне. К тому же я успел сделать еще кое-какие наблюдения. Она читает настоящие книги. Бумажные. И это совсем не «вагонное чтиво». Пока мы едем до Ватерлоо, она успевает разгадать весь кроссворд из «Таймс». А когда надевает наушники и слушает музыку, то закрывает глаза, и ее пальцы летают в воздухе, словно она играет на невидимых клавишах. Она улыбается совершенно незнакомым людям, причем абсолютно искренне. Вокруг ее переносицы разбросаны веснушки, как звездочки в созвездии. И еще…

– Хватит, остановитесь! – взмахнула рукой Айона. – Больше ни слова, а то меня тоже вытошнит. Поверьте, вам это не понравится. Пока мы ехали до Ватерлоо, весь вагон пропах блевотиной. Это испортило мне чаепитие. Вот что, Санджей: вы меня убедили. Хотя сдается мне, будь у этой девицы отталкивающая внешность, никакие «закрытые глаза» и «игра на воображаемой клавиатуре» не расположили бы вас к ней. Итак, вы хотите познакомиться с красавицей поближе?

– Да! Я ведь даже не знаю ее имени! – воскликнул Санджей. – Не могу же я называть ее Очаровашкой-из-Темз-Диттона.

– Санджей, считайте, что вам повезло. Во-первых, вы мне нравитесь. Во-вторых, я перед вами в долгу, поскольку благодаря вам Пирс остался жив, и это избавило меня от угрызений совести по поводу собственной беспомощности. И в-третьих, я профессионал в этой области! – заявила Айона, сопровождая каждый пункт списка загибанием пальцев.

– Так вы сваха? – осторожно поинтересовался Санджей.

– Ни в коем случае! Я журнальный психотерапевт!

– То есть… ведете раздел, где вам плачутся в жилетку?

Айона вздохнула. Ее симпатия к парню поуменьшилась. Ну вот: начал за здравие…

– Вот что, Санджей. В следующий раз вам всего-навсего нужно сесть вместе со мною в третьем вагоне. Остальное я беру на себя, только дайте срок.

Айона откинулась на спинку, поглаживая Лулу и улыбаясь своим мыслям. Ее бескорыстная помощь Санджею обещала превратиться в романтическую историю. Она уже предвкушала развлечение. И потом, Санджей и Очаровашка-из-Темз-Диттона – оба из поколения третьего тысячелетия. Она познакомится с ними поближе, будет наблюдать за развитием их романа и… заодно собирать материал для своей колонки. Как минимум это даст ей пищу для размышлений о модернизации собственной работы. Ей не терпелось поделиться новостью с Би. Та просто обожала романтические истории.

Поезд вздрогнул и поехал дальше, сопровождаемый коллективным вздохом облегчения.

Пирс

18:17. Ватерлоо – Сербитон

Чем усерднее Пирс старался выправить положение, тем хуже оно становилось. Он мысленно перенесся на несколько лет назад. В те дни его называли Мидасом, и каждая акция, к которой он прикасался, становилась золотом. Он чувствовал себя неуязвимым, крутым, чуть ли не Хозяином Вселенной. А сейчас все, на что он обращал внимание, превращалось в комок грязи. И проблема заключалось в его чрезмерной сосредоточенности. Он это знал. На биржевые рынки нужно входить, как в паб: спокойно, беззаботно, с намерением незаметно пробраться к стойке и поболтать с хорошенькой барменшей. Но чем серьезнее ты к этому относился, чем больше отчаяния появлялось в твоих действиях, тем более хамским становилось поведение цифр из биржевых сводок. Вместо хорошенькой барменши появлялся угрюмый верзила, который, того и гляди, плеснет тебе в лицо пивом и выставит из паба. А сейчас Пирс относился ко всему этому слишком серьезно. Серьезнее, чем когда-либо.

К пятой платформе он двигался на автопилоте, поглядывая на свои сверкающие ботинки от «Гуччи». Эти ботинки, как и часы «Ролекс» и галстуки «Эрме», всегда придавали ему определенную уверенность. Ну разве с человеком в ботинках от «Гуччи» может приключиться что-то совсем уж скверное?

В поезд он сел за считаные минуты до отправления. Неудивительно, что вагон был полон пассажиров. Единственное свободное место, как всегда, было напротив Чокнутой Собачницы. Это все равно что место в театре, откуда почти не видно сцену. Или самый неудобный стул в доме. А он-то думал, будто сегодняшние неприятности закончились на работе. Оказалось, что нет.

Как будто жизнь не успела достаточно напакостить ему за день. И вот теперь изволь ехать рядом с этой теткой, уже осложнившей ему поездки на работу и обратно. Начать с того, что при виде ее он чувствовал себя до противного обязанным. То утро, когда он едва не умер, связало их воедино. А Пирсу было ненавистно чувствовать себя обязанным кому-то. Как прекрасно и просто было сознавать, что абсолютно все: и то, кем он являлся, и то, чем владел, – зависело только от него самого и больше ни от кого на свете.

Еще одной причиной, наполнявшей его сердце ужасом от подобного соседства, была ненависть, которую испытывала по отношению к нему эта женщина. Одной из величайших способностей Пирса было умение располагать к себе людей. В зависимости от обстоятельств, он, подобно хамелеону, мог предстать обольстителем, интеллектуалом, наперсником, шутом – словом, тем, кто требовался в данной ситуации. И, несмотря на все его умения, Чокнутая Собачница накричала на него. Дважды, да еще на публике. Мало того, она назвала его токсичным альфа-самцом. При других обстоятельствах Пирс счел бы это комплиментом, хотя и несколько сомнительным, но сумасшедшая тетка явно не была настроена его хвалить. И теперь она опять сердито смотрела на попутчика.

В стычках Пирс крайне неохотно капитулировал первым, но в данном случае его собственные интересы требовали поступить именно так. Ему хотелось вернуть себе прежний комфорт поездок, этот приятный «рельсовый переход» между жизнью служебной и жизнью домашней.

Честно говоря, было в этой женщине что-то интригующее. В своем элитном мире крупных финансовых операций, закрытых клубов и изысканных обедов он никогда не встречал людей, подобных этой дамочке. Она словно бы бросала ему вызов. Если он сможет расположить ее к себе, это будет означать, что он по-прежнему в форме. Вплоть до последнего времени Пирсу всегда нравилось, когда жизнь бросала ему вызов.

Пирс осторожно сел напротив Чокнутой Собачницы. Он вызвал в себе соответствующие эмоции и уже приготовился включить на полную мощность свое обаяние. Однако, хотя все необходимые слова уже выстроились в ряд, они никак не желали выговариваться, внезапно превратившись из послушных солдат в кучку воинственных бунтарей. Пирс дождался, пока молчание между ним и женщиной стало невыносимым, откашлялся и сделал новую попытку.

– Думаю, мы произвели друг на друга далеко не лучшее впечатление, – начал он. Теперь слова послушно устремились наружу. – Полагаю, на самом деле я должен поблагодарить вас за помощь, оказанную мне в то утро.

Женщина выгнула бровь. Пирсу всегда хотелось научиться этому движению, но, сколько бы он ни упражнялся перед зеркалом, его брови не желали изгибаться. Теперь к списку неприятных эмоций, испытываемых им к попутчице, добавилась еще и зависть.

– Вы так полагаете или действительно хотите меня поблагодарить? – спросила собеседница.

Пирс поежился. Последний раз в такое состояние его вогнал босс, потребовавший обосновать кругленькую сумму расходов, включая и шампанское по скандально высоким ценам, выпитое в стриптиз-клубе.

– Э-э, нет, я действительно вам благодарен. Честное слово, – заверил ее Пирс, ощущая, что и впрямь говорит правду. – Я, признаться, уже было подумал: еще немного, и мне конец.

Чокнутая Собачница наградила его еще одним суровым взглядом, но промолчала.

– Пирс Сандерс, – представился он, улыбаясь самой обворожительной из арсенала своих улыбок и протягивая ей руку, словно оливковую ветвь мира.

Однако женщина продолжала молчать, скрестив руки на своей внушительной дрябловатой груди, отчего рука Пирса нелепо повисла в воздухе.

– Не надо упрямиться, – сказал он. – Я искренне пытаюсь загладить свою вину! Хотя бы назовите свое имя. Неужели мы не можем преодолеть былую неприязнь?

– Айона Айверсон, – наконец произнесла она, неохотно протянув руку.

Он обратил внимание на длинные ногти и обилие колец. Все это впилось в ладонь Пирса. Интересно, дамочка намеренно сжала его руку так крепко, заставив поморщиться? Наверное, нет.

– Скажите, Айона, а почему вы и ваш милый песик сочли меня токсичным альфа-самцом? Я уязвлен. Серьезно!

Обеими руками Пирс схватился за грудь и посмотрел на нее с задушевностью щенка лабрадора. Этот взгляд он использовал, чтобы попросить какую-нибудь практикантку забрать его вещи из химчистки или сходить за сладкими пончиками. Увы, те идиллические времена миновали. Нынче такая вполне невинная просьба была чревата вызовом в отдел кадров.

– Просто мне знаком подобный типаж, – ответила Айона, упорно не желая оттаивать.

– Да? И что же, интересно, у меня за типаж? – Произнося последнее слово, он изобразил в воздухе кавычки, сделав это несколько агрессивно.

– Вы и правда хотите узнать? Что ж, извольте! Это мужчина, который пользуется этими раздражающими воздушными кавычками. Который говорит слишком громко, сидит, широко расставив ноги, а с женщинами разговаривает снисходительно-поучительным тоном. Мнит себя лучше других и судит всех сообразно их стоимости, считая накопление денег самым важным делом в жизни. И еще думает, что с помощью фальшивого обаяния может выпутаться из любой ситуации…

– Прекратите! – не выдержал Пирс. Он не ожидал, что список окажется таким длинным. Хотя, чего греха таить, на самом деле ожидал и кое с чем даже был согласен. – Послушайте, вы же меня совсем не знаете. Я бы мог упрекнуть вас в распространении отвратительных стереотипов. Я, вообще-то, совсем не такой, каким вам кажусь.

– Что ж, удивите меня, – запальчиво предложила Айона.

Боже, он угодил прямо в ловушку. В жизни Пирса было больше удивительных фактов, чем он соглашался признать. Но на протяжении десятков лет он никому о них не рассказывал и не собирался делать это сейчас.

Из своей безразмерной сумки Айона достала большую серебряную фляжку и стакан. Похоже, ее сумка была этаким аналогом фантастического «ТАРДИСА», где имелись напитки на все случаи жизни и бог знает что еще. Он бы не удивился, если бы следующим предметом, извлеченным оттуда, оказался световой меч. Или волшебная палочка.

Пирс перебирал возможные ответы на вызов Айоны, пытаясь найти наиболее приемлемый вариант между слишком очевидным и слишком личным. Одновременно в мозгу крутилась мысль: «Кем же является моя попутчица? Рыцарем-джедаем или верховной ведьмой?» Наверное, ведьмой, поскольку Пирсу вдруг отчаянно захотелось раскрыться перед нею. Он вполне мог рассказать совершенно незнакомой женщине обо всем, что делал. Возможно, это стало бы исповедью и своего рода освобождением, удалив ядовитое варево секретов, которые бурлили у него внутри, отравляя все. А может, это толкнет первую костяшку в проклятой цепи жизненного домино. Все сооружение повалится, и еще неизвестно, чем это кончится. Наконец Пирс решил сказать попутчице правду. Конечно, не всю правду. А лишь то, с чего все началось.

– Я ненавижу свою работу, – произнес он. – Это не преувеличение. Я действительно ее ненавижу.

Лицо Айоны немного потеплело, и там появилось подобие улыбки.

– Итак, вы выиграли, – сказала она. – Я совсем не ожидала услышать такое. И кем же вы работаете?

– Торгую фьючерсами на бирже в Сити. Вы знаете, что это значит?

– Да. Это означает высокомерного и самоуверенного кидалу. Нет! Главное забыла. Это означает богатого, высокомерного и самоуверенного кидалу, – уточнила Айона.

Пирс решил пропустить ее слова мимо ушей. И потом, он часто слышал подобные эпитеты.

– Когда-то я любил это занятие, но… теперь больше не люблю.

Пирс настолько привык к замалчиваниям и уклончивым ответам, что честность сказанного оставила на его губах какой-то странный привкус. Пожалуй, он рассказал о себе слишком много. Он быстро вернул тему разговора к попутчице.

– А вы, Айона, любите то, чем занимаетесь?

– Да. Очень люблю. Больше всего на свете… конечно, за исключением Би, – ответила она и снова прижала руки к груди, сверкнув самым вульгарным из своих колец, которое недавно оставило вмятину на ладони Пирса.

Крупный рубин в этом кольце вспыхнул, отбрасывая красные пятна на оконное стекло и делая его отвратительно похожим на место недавно совершенного преступления.

– За исключением Би? – переспросил Пирс.

– Это моя жена, – пояснила Айона. – Мы вместе уже тридцать пять лет. Поженились сразу же, как такие браки стали законными. Би – любовь всей моей жизни. А вы женаты?

– Да. Мою супругу зовут Кандида.

– Ничего себе! Это же… грибок, который вызывает молочницу! – воскликнула Айона.

– Можно подумать, что называться Би лучше! «Би-би» – не имя, а автомобильный гудок, ха-ха-ха! Вообще-то, на самом деле Кандида – это имя древней святой, – пояснил Пирс, повторив слова, которые часто слышал от жены. В переводе с латыни, между прочим, означает «белоснежная».

– Тогда это какая-то расистская молочница. И почему это, интересно, белый цвет является синонимом чистого, невинного, девственного, тогда как черный символизирует враждебность и депрессию?

Айона сердито посмотрела на Пирса, словно это он изобрел язык.

Поезд замедлил ход. Никогда еще Пирс так не радовался, увидев проплывающие за окном буквы «СЕРБИТОН».

Подходя к вокзальной стоянке, он нажал кнопку на брелоке, заставив свой автомобиль «порше-каррера» мигать фарами и всеми сигнальными огнями. Пусть прохожие видят: это идет успешный человек.

Пирс думал о правде, которую ненароком выплеснул в вагоне. Когда же он начал ненавидеть свою работу? С какого года, с какого месяца? Этого Пирс не знал. Все это проникало в него постепенно и касалось не только работы, а и всего образа жизни, личности, системы убеждений. И опутывало его изнутри, словно щупальца гигантского паразита, которого невозможно удалить, не убив одновременно и хозяина. Если теперь он больше не был биржевым торговцем, тогда кто же он такой?

Его работа имела несомненные плюсы. Без неправдоподобно высокой зарплаты и бонусов, к которым Пирс успел привыкнуть, он бы не смог ежемесячно вносить плату за «порше», не говоря уже об ипотечном кредите за дом. Два года назад они переехали из Уимблдона в менее престижный Сербитон, поскольку Кандиде захотелось иметь бассейн, теннисный корт и отдельное жилье для гувернантки.

Со сменой карьеры кое-что стало бы Пирсу не по карману. Вернее, кое-кто. Его жена. Подобно элитным автомобилю, костюму и часам, Кандида была символом статуса. Жена-приз. Доказательство того, что у него все получилось; вишенка на торте его новой, впечатляющей жизни.

А теперь вишенка затвердела, став куском цемента. Ловушкой, удерживавшей Пирса в той жизни, которая успела ему опостылеть.

Айона

Айона хорошенько подышала на пластинку, протерла ее рукавом и опустила на диск проигрывателя.

– Дорогая, ты помнишь эту песню? – спросила она, оборачиваясь к Би.

– Долли Партон. Слушая ее, я всегда вспоминаю вечер, когда ты впервые получила работу в журнале. В каком мюзикле я была тогда занята?

– В «Отверженных», – подсказала Айона, беря Би за руку и кружа ее в такт музыке. – Третья проститутка и случайная гостья на свадьбе. В антракте я проникла за кулисы, и мы в гримерной праздновали мою новую работу. Помнишь?

– Еще бы не помнить! Мы с тобой занимались любовью за стойкой, увешанной французскими мундирами. В свадебной сцене я пропустила свою реплику, отчего вся хореография пошла коту под хвост!

Би запрокинула голову и засмеялась, превратившись на мгновение в ту женщину, какой она была около тридцати лет назад.

Покупка дома оставила обеих на мели, и потому Айона не могла поверить своему счастью, когда ей предложили за деньги ходить на разные торжества и затем писать про это. Хобби, на которое она тратила почти все время, неожиданно превратилось в профессию.

– А помнишь, как мы с несколькими девицами из труппы отправились на обед? – спросила Айона. – Я тогда забралась на стойку бара и выплясывала. Каблучки у меня были шесть дюймов. И хористки из «Отверженных» пели «С девяти до пяти». Помнишь?

Айона говорила, а Би умело кружила ее в танце. Танцуя, они никогда не могли договориться, кто кого ведет.

Разумеется, Долли пела о жизни, длящейся с девяти утра до пяти вечера, тогда как Айона работала преимущественно с девяти вечера и до пяти утра. Сколько энергии у них было в те дни! Правда, они и спали тогда до полудня, а то и дольше.

– Я тут взялась наводить порядок в ящиках письменного стола, – сказала Айона. Она разжала руки. Долли закончила петь, и оркестр доигрывал завершающие аккорды песенки. – Ты не представляешь, что я там нашла. – Сунув руку в сумку, она достала серебристую прямоугольную коробочку. – Смотри!

– Так это же Диктатор! – воскликнула Би.

Журнал выделил Айоне служебную машину с водителем, который возил их с Би по вечеринкам, а под утро доставлял домой, в Ист-Моулси. Диктофон всегда лежал рядом с ними на заднем сиденье машины. Покинув вечеринку, Айона и Би записывали на миниатюрные кассеты все услышанные сплетни, а также свои впечатления о гостях и торжестве в целом. Айона прозвала диктофон Диктатором. Для журнальных статей ей требовалось как можно больше подробностей, а они быстро забывались, тем паче что после выпитого у них с Би заплетались языки и обеим ужасно хотелось поскорее оказаться дома и завалиться спать.

– У тебя остались пленки? – спросила Би.

– Думаю, большинство отправилось в журнальный архив, но одну я нашла. Девяносто третий год. Хочешь послушать?

Би кивнула. Она уселась в кресло и скинула туфли. Айона прищурилась, нашла кнопку воспроизведения и нажала на нее.

«Итак, мы только что покинули торжество по случаю открытия возрожденного ресторана „Квальино“, – услышала она собственный голос. Казалось, он звучал из другого мира. Наверное, так оно и было. – Говорят, Теренс Конран ухлопал на реновацию целое состояние. Дорогая, сколько он потратил?»

«Точно не знаю. Но наверняка миллионы. Или даже миллиарды. Словом, тьму-тьмущую денег», – послышался ответ.

– Так это же я! – пискнула Би.

– Естественно, ты. Тише! Давай слушать дальше.

«А кто там был?» – послышался мужской голос.

– Твой водитель! Как его звали? – спросила Би.

– Даррен, – пояснила Айона.

«Там были ВСЕ, – ответила молодая Айона, – но большинство сплетен касалось тех, кто там НЕ БЫЛ. Мы ждали появления принцессы Ди, но она так и не приехала. По слухам, она жутко разозлилась на журналистов из „Дейли миррор“ за публикацию ее снимков из спортзала».

«И ей есть на что злиться, – вставила молодая Би. – Она же упражнялась на снаряде для снижения веса. На том, что позволяет работать над внутренними частями ляжек. Ох, Даррен, видел бы ты ее промежность! И не скажешь, что принцесса!»

«Дорогая, промежности есть даже у принцесс. Ее засняли в трико и эластичных шортах. Да уж, отнюдь не Шарон Стоун в „Основном инстинкте“. Но я все равно не понимаю, чем это помешало ей появиться на столь знаменательном событии», – сказала молодая Айона, которой, по мнению Айоны нынешней, не хватало умения проявлять эмпатию.

«А что вы там ели?» – продолжал допытываться Даррен.

Он всегда был трезвым и до противного ответственным. Айона подозревала, что журнал специально проинструктировал водителя по части таких вопросов, чтобы они с Би не забыли поведать Диктатору все важные подробности.

«Громадные блюда с дарами моря! – ответила молодая Айона. – Креветки, лобстеры, крабы, устрицы. И все – в ледяной крошке. Я отвела душу, наевшись до отвала. А тебе понравилось, Би?»

«Не особенно. Слишком много ног, за исключением устриц, у которых их вообще нет», – заявила молодая Би, заставив нынешнюю Би хмыкнуть.

Айона остановила запись, поскольку Долли уже запела другую песню. Она подошла к креслу, подняла Би на ноги, крепко обняла и уткнулась подбородком ей в плечо.

– Дорогая, они собрались меня уволить, – сказала Айона, произнося слова куда-то в пространство за спиной Би.

– Да как они смеют, черт их побери? – спросила та. Айона почувствовала, как у любви ее жизни от негодования напряглись все мышцы на спине. – Ты же звезда их журнала!

– Была когда-то, но теперь… погасла, – вздохнула Айона.

– Ты всегда будешь моей звездой, – возразила Би. – Всегда. Самой яркой звездой на небе. Как называется самая яркая звезда?

– Сириус.

– Так вот, ты будешь моим Сириусом, – сказала Би.

– Сириуосно? – пошутила Айона, еще крепче обняв Би и заставив себя рассмеяться, чтобы не расплакаться.

Санджей

08:19. Нью-Малден – Ватерлоо

Едва войдя в поезд, Санджей услышал пронзительный свист. Но это свистел не кондуктор в свой свисток. Для такого свиста нужно вложить два пальца в рот и хорошенько дунуть, как фермер, который подзывает овчарку. Санджей и другие пассажиры в вагоне дружно обернулись в поисках источника свиста. Им оказалась Айона. Она размахивала руками, подзывая парнишку к себе.

У Санджея забурлило в животе, ибо, как и две недели назад, в то «виноградное» утро, рядом с Айоной сидела Девушка-из-Поезда. Вот он, его шанс. На этот раз он не оплошает.

Санджей направился к ним, изо всех сил стараясь двигаться непринужденно, отчего следил за движением каждой мышцы тела.

Как всегда, Девушка-из-Поезда держала книгу с торчащей из нее кожаной закладкой. Чувствовалось, что с книгами она обращалась бережно, не позволяя себе загибать страницы или, хуже того, мять и ломать переплет.

– Доброе утро, Айона! – поздоровался Санджей, изображая невозмутимого Джеймса Бонда, приветствующего мисс Манипенни.

– Санджей, дорогой, – ответила Айона, пересаживая любимицу к себе на колени, – садитесь. Лулу совершенно не против того, чтобы уступить место героическому медбрату. Правда, моя милая? Так она научится делиться с другими. Кстати, Лулу, это называется «горячий стул». Такие вот дела, – сказала она собачке, которая вовсе не обрадовалась переменам.

Молодой человек сел на освободившееся место и попытался привести хотя бы в относительный порядок свои мысли, напоминавшие стадо испуганных овец.

– Санджей, познакомьтесь. Нашу попутчицу зовут Эмми. Ее имя пишется с двумя «м», – продолжала Айона, указав на Девушку-из-Поезда. Итак, у нее появилось имя. – Почти палиндром, но не совсем.

«Что еще за палиндром?» – подумал Санджей. Слово было похоже на название лекарства, но ему такие лекарства не встречались.

– А я вас помню! – сказала Эмми и улыбнулась, отчего на щеке появилась ямочка. Сегодня ее волосы были завязаны в пучок, но несколько прядок выбивались. – Вы тот удивительный медбрат, что спас пассажира, который чуть не умер прямо у меня на глазах!

Санджей почувствовал, что краснеет. Он попытался пробудить в себе вибрации героя, но, похоже, сейчас больше напоминал смущенную мисс Манипенни, нежели невозмутимого Бонда.

– Не правда ли, он действовал просто потрясающе? – спросила Айона, словно гордая мамаша, чье чадо участвовало в рождественской постановке. – Санджей, Эмми занимается рекламой в Интернете. Она проделывает всевозможные умные штучки с сайтами и соцсетями, продвигая крупные бренды, которые хотят завоевать внимание молодежи.

И Айона выразительно посмотрела на парня. «Теперь ваша очередь сказать что-нибудь интересное», – говорил ее взгляд.

– Надо же, – пробормотал Санджей.

– В общем-то, моя работа по значимости не идет ни в какое сравнение с вашей, – заметила Эмми. – Вы ведь спасаете человеческие жизни. Я видела это своими глазами. Вы действовали так спокойно и сосредоточенно. Я же просто мотивирую потребителей, чтобы они покупали больше стирального порошка или туалетной бумаги. Представляю, какое удовлетворение испытываете вы, помогая людям, правда?

– Да, пожалуй, – кивнул Санджей.

Молодой человек пытался отыскать в памяти подходящий случай из своей практики, где он предстал бы сильным и заботливым. Героическим, но скромным. Он уже приготовился заговорить, как вдруг глаза Айоны округлились, и она задергала головой. Никак у нее припадок? Нет, она пыталась что-то ему сообщить. Санджей беспомощно воззрился на спутницу, пытаясь разгадать этот шифр движений. Айона явно старалась помочь бедняге, но ее усилия лишь усугубили его волнение.

Почувствовав резкий удар в лодыжку, Санджей вскрикнул и недовольно посмотрел на попутчицу. Та, еще сильнее выпучив глаза, кивала головой в сторону окна. Санджей повернулся направо. До этого он даже не видел мужчину, сидевшего рядом с ним: отчасти потому, что смотрел на Эмми, а отчасти из-за невзрачности самого пассажира.

Санджей давно заметил, что в вагонах ездит «костюмная бригада»: юристы, банковские служащие, финансисты и так далее, склонные одеваться более или менее одинаково. Все они носили серые или темно-синие костюмы, одноцветные или полосатые рубашки спокойных тонов и ботинки броги. Некоторые пытались выделиться, блеснуть оригинальностью или индивидуальностью, надевая галстуки с замысловатым узором, носки с яркими полосками или дизайнерские запонки, словно бы желая заявить окружающим: «Я интереснее, чем вы думали». Но только не этот пассажир. Он явно не был поклонником диковинных галстуков. И одевался так, будто хотел полностью слиться с толпой. Большинство мужчин с возрастом приобретали характерные черты внешности: носы картошкой, желваки или волосатые уши. У этого человека не было ничего подобного. В нем вообще не было абсолютно ничего примечательного или запоминающегося.

Только сейчас Санджей заметил открытую коробку для ланча, стоявшую перед его соседом. Там лежали сэндвич, банан и плитка шоколада. Неужто еще существуют коробки для ланча? Неужели людям мало сети магазинов и ресторанов быстрого питания? В слегка подрагивающей руке пассажир держал клочок бумаги, на который и смотрел, буквально разинув рот.

Айона снова ткнула Санджея ногой в лодыжку и, кивком указывая на бумажку, прошептала громче, чем намеревалась:

– Что там такое НАПИСАНО?

– Вам помочь? – вдруг спросил мужчина.

У Санджея его вопрос вызвал оторопь, зато Айона ничуть не смутилась.

– На самом деле я подумываю, не нужна ли вам моя помощь, – сказала она. – Я вижу, как вы зависли, уставившись на эту бумажку.

Айона протянула руку, и, к удивлению Санджея, незнакомец передал листок ей.

– «Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ЭТО ДЕЛАТЬ», – вслух прочитала Айона. – Ваш сэндвич взывает о помощи. Неудивительно, что вы ошалело смотрите на него.

– Скорее этот крик души исходит от моей жены, – вздохнул мужчина.

– Должно быть, ей всерьез осточертело делать вам сэндвичи, – включилась в разговор Эмми.

Рука девушки на столике находилась так близко от руки Санджея, что он улавливал тепло ее кожи.

– Дорогая, думаю, дело тут не просто в нежелании готовить ланчи: наверняка корни проблемы уходят глубже, – сказала Айона. – Меня зовут Айона Айверсон, а это Эмми и Санджей. Позвольте узнать ваше имя.

– Дэвид Харман, – представился попутчик.

– Должно быть, вы недавно стали ездить на этом поезде? Прежде я вас не видела.

– Нет, я езжу на нем постоянно, в течение многих лет, – возразил Дэвид. – И кстати, частенько вижу вас.

– Черт побери, какая же я невнимательная, – смутилась Айона.

Санджей впервые видел ее ошеломленной, но Айона быстро взяла себя в руки.

– Дэвид Харман, а вам известно, что ваша жена чувствует себя несчастной?

Похоже, что теперь, когда Айона нарушила все правила поведения в пригородном поезде, ее уже было не остановить. Она вдруг ощутила вкус к вмешательству в личную жизнь другого человека. Санджей чувствовал, что пассажиры вокруг только делали вид, будто читают газеты или слушают музыку. На самом деле они жадно ловили каждое слово. Неужто Айона сделала их с Эмми участниками вагонного реалити-шоу?

– Нет, неизвестно! Правда, наши отношения некоторым образом… зашли в тупик, – ответил Дэвид. – Но мы женаты почти сорок лет! В нашем возрасте уже нет ни пылкости, ни страсти, правда? – Он умолк и задумался. – А ведь я еще по граноле должен был догадаться, что с Оливией что-то не так.

– По граноле? – переспросила Айона.

– Да. Мы почти десять лет едим на завтрак одно и то же. У меня это ломтик поджаренного цельнозернового хлеба и яйцо всмятку. Хлебец я мажу спредом с пониженным содержанием холестерина. Оливия всегда завтракала хлопьями «Витабикс». По выходным я добавляю тонкий ломтик копченой семги, а жена – банан, разрезанный на несколько частей, и немного меда.

«Ну и к чему нам знать такие подробности? – недоумевал Санджей. – Неужели мы обречены выслушивать в режиме реального времени обо всем, чем занимается Дэвид на протяжении недели?»

– И вот, – монотонно продолжал Харман, явно обделенный талантом рассказчика, – пару дней назад жена вдруг переключилась на гранолу. Без каких-либо причин. Похоже, от гранолы до грядущего развода – всего один шажок, согласны? Держу пари, что производители гранолы напечатали это мелким шрифтом где-нибудь на упаковке, но так, чтобы не бросалось в глаза.

Он тяжело выдохнул и привалился к спинке сиденья, словно получил сильный удар под дых. В каком-то смысле так оно и было.

– Вот что я вам скажу. Прежде чем затевать судебную тяжбу с производителями гранолы и подозревать худшее, попробуйте поговорить с женой. Не удивлюсь, если вы давно пропускаете ее слова мимо ушей. – Айона сердито смотрела на Дэвида, хотя бедняга менее всего нуждался сейчас в ее гневном взгляде. – Мы – «женщины в определенном возрасте» – просто хотим, чтобы нас видели, слышали и считались с нашим мнением. Нам нужно знать, что наши требования не относятся к разряду неуместных или чрезмерных.

Похоже, Айона слишком близко к сердцу приняла историю с женой Хармана, отнеся ее и на свой счет.

– Вы консультант по вопросам брака? – спросил Дэвид.

– Айона – журнальный психотерапевт, – ответил за нее Санджей и, не дав Дэвиду вымолвить ни слова, добавил: – Профессионал. Не какая-нибудь тетушка, которой плачутся в жилетку.

– Так оно и есть, – согласилась Айона.

Кажется, она собиралась сказать что-то еще, но тут по вагонной трансляции объявили, что поезд прибывает на вокзал Ватерлоо.

Пассажиры заторопились к выходу. Когда Санджей поднял голову, Эмми была уже возле самых дверей. Словно почувствовав, что Санджей смотрит на нее, девушка обернулась и помахала ему. Ее губы шевельнулись. Наверное, она произнесла «Удачного дня» или что-то похожее.

– Санджей. – Судя по тону, Айона не сердилась на него, но была разочарована. – Вам нужно проявить больше старания. Не могу же я делать все одна.

Целый день, как только возникал хоть малейший перерыв в общении с пациентами и выполнении служебных обязанностей, Санджей прокручивал в голове события утра, со стыдом вспоминая свои неуклюжие «Надо же» и «Да, пожалуй». Айона была права. Неужели он не мог активнее поддержать разговор? Наверняка смог бы, если бы ему не спутал все карты этот странный пассажир с «говорящим» сэндвичем. Имя попутчика он успел забыть.

В приемной Санджей увидел Джулию Харрисон, чьи проблемы были гораздо серьезнее, чем его собственные.

– Джулия, как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Вы даже запомнили, как меня зовут, – улыбнулась она. – Санджей, мне страшно.

Джулия пришла вместе с мужем, который выглядел еще более испуганным. В руках он держал раскрытую газету, но медбрат видел: ему сейчас явно не до чтения. Взгляд бедняги упирался в невыразительную стену приемной.

– Понимаю, что вам страшно, – сказал Санджей, беря пациентку за руку. – Ожидание – самое худшее. Когда известно, с чем имеешь дело, можно составить план, и ситуация становится более управляемой.

– И вообще, все может оказаться ложной тревогой. Допустим, обнаружат кисту или что-то в этом роде, как у моей подруги Салли, – добавила Джулия, умоляюще глядя на Санджея, словно он имел силу исполнить ее желание.

Он бы очень хотел, чтобы это было в его власти.

– Да, конечно, такое вполне может быть, – ответил Санджей, прекрасно понимая, что на самом деле положение гораздо хуже.

Он уже знал правду, поскольку заглянул в лоток с историями болезни, подготовленными для консультанта. Диагноз звучал устрашающе: у Джулии обнаружили трижды негативную инвазивную протоковую карциному третьей стадии. Еще в колледже Санджея поразило невероятное разнообразие видов злокачественных опухолей. Подобно вирусным инфекциям, варьирующим от простуды до лихорадки Эбола, злокачественные опухоли имели самый широкий спектр: от сравнительно легко поддающихся лечению до таких, которые способны убить больного за считаные недели. Рак, обнаруженный у Джулии, находился ближе к трагической оконечности спектра.

– Побываете у консультанта, а потом мы еще поговорим. Я вас разыщу, – пообещал Санджей.

Гостиная была занята группой плачущих родственников какого-то пациента, и потому Санджей нырнул в кладовку. Прислонившись к стене, он постепенно сполз на пыльный пол. Он сидел рядом с костылями, уперев голову в колени и жадно глотая воздух. Его лоб покрылся потом.

При таких состояниях ему часто помогали слова. Они успокаивали и отвлекали. Санджей стал мысленно повторять названия элементов таблицы Менделеева, перечисляя их в порядке возрастания атомной массы: «Водород, гелий, литий, бериллий, бор, углерод, азот…» Когда он дошел до тридцать седьмого элемента, находящегося в третьем ряду таблицы, – а это был довольно интересный, но незаслуженно обойденный вниманием рубидий, – его мысли перестали метаться, дыхание успокоилось, а сердце уже не колотилось так бешено.

Эмми

– Присаживайтесь, Эмми, – произнес ее босс Джоуи.

Выдвинув стул, она села между Джен – своей доброй подругой и любимым копирайтером, и Тимом – недавно появившимся у них практикантом: пустоватым парнем с вечно всклокоченными волосами. У Тима имелся блокнот с логотипом отцовской компании, куда он заглавными буквами записал ее имя с одним «м». В блокноте уже красовались имена Джоуи и Джен, тоже написанные крупно. Эмми едва удержалась от желания взять ручку с красной пастой и добавить недостающую букву.

Благие побуждения Тима не компенсировали его полнейшей непригодности к рекламной деятельности, но в фирме всем приходилось обхаживать парня, поскольку его отец был крупным производителем туалетной бумаги и их главным клиентом. На прошлой неделе Тим выдал рекламу с заголовком, где стояло притяжательное местоимение, делавшее заголовок весьма двусмысленным и даже скабрезным. Джоуи лишь натянуто улыбнулся и посоветовал парню набираться опыта. Любой другой, допустивший подобную ошибку, был бы обречен целую неделю, а то и больше, бегать за кофе и булочками для сотрудников.

– На следующей неделе к нам прибудут представители «Хартфорд фармасьютикалс» для обсуждения запуска новейшего бренда. Они заблаговременно прислали информационный пакет, чтобы мы могли действовать надлежащим образом, достаточно оперативно включившись в работу по созданию упреждающих креативных концепций, направленных на определение целевой аудитории и наращивание ее ожиданий относительно нового продукта.

«Неужели наш босс и дома говорит подобным языком? – удивилась про себя Эмми. – „А ну-ка, дети, действуйте оперативно и надлежащим образом включайтесь в потребление хрустящих рисовых шариков. Проанализируем руководящие указания в сфере питания и определим парадигму завтрака“».

Джоуи подался вперед и вытряхнул на стол содержимое пластикового мешка. Он оглядел сотрудников, явно разочарованный тем, что никто из них не вскочил на ноги и не зааплодировал.

– БАД для похудения, – пояснил он. – Пока без названия. Это наше задание. Будем продвигать диетические таблетки, которые обещают удалить лишние фунты веса и создать идеальное тело.

Тим записал в блокноте «ДИИТИЧЕСКИЕ ТАБЛЕТКИ» и жирно подчеркнул.

– Ну-ка, ну-ка! Да это же святой Грааль! – воскликнула Джен. Взяв блистерную упаковку с таблетками, она выдавила пару штук и проглотила, запив переслащенным фраппучино. – Может, они хоть что-то сделают с моей задницей.

– У тебя потрясающая задница, – в сто двадцатый раз повторила подруге Эмми. – Ты ненавидишь ее под влиянием консервативных настроений, которые царят в обществе.

– Неправда. Я ненавижу свои ягодицы из-за целлюлита.

Том записал в блокноте «КОНСЕРВАТИЗМ» и «ЦИЛЮЛИТ».

– Могу поспорить, что эти таблетки совсем не действуют, – сказала Эмми. – Смотри, что тут написано: «Препарат вызывает потерю веса, будучи составной частью диеты, контролирующей потребление калорий». Если постоянно считать калории, то будешь худеть от чего угодно. Разве не так?

– Эй, молодежь, угомонитесь! – велел Джоуи, который был всего на пять лет старше Эмми. Самому старшему в их фирме еще не исполнилось и сорока. И куда это, интересно, подевались рекламщики среднего возраста? – Нам всего лишь нужно обеспечить качественное и безупречное интернет-присутствие, цифровую рекламу по всем социальным сетям, таргетированную на девушек, следящих за своей фигурой. Через лидеров мнений мы запустим агрессивную рекламную кампанию. Что-то вроде: «Я чувствовала себя ужасно толстой и ненавидела свою фигуру, но потом в один прекрасный день нашла в этой коробочке ответ на свои молитвы. Теперь у меня фигура, о которой я всегда мечтала, и рядом со мной – мужчина моей мечты, которого я достойна». Все предельно просто.

– Джоуи, вы шутите? – не выдержала Эмми. – Какова цель предлагаемой вами рекламной кампании? Заставить женщин, которые и так недовольны своей фигурой, еще сильнее разочароваться в себе, причем беспричинно?

– Простите, если это вас задевает, – произнес Джоуи и сам принял слегка обиженный вид, – но не в этом ли заключается суть нашей работы? Мы высвечиваем проблему и предлагаем решение. Мы продаем мечту, за что нам и платят.

– Это вовсе не продажа мечты! Это продажа стыда и недовольства собой. Скажу вам честно, Джоуи, мне некомфортно работать над таким проектом, – заявила Эмми.

Босс вздохнул:

– Эмми, если вы столь щепетильны и совестливы, то за каким чертом вас вообще понесло в рекламу? Но хорошо, что вы вовремя предупредили. Меньше всего мне хочется, чтобы наш самый выгодный и платежеспособный клиент столкнулся с тем, кто святее папы римского. Можете поменяться местами с Софи и взяться за рекламу зубной пасты. Надеюсь, Софи окажется не настолько…

Эмми внутренне сжалась, приготовившись услышать самый нелестный эпитет.

– …хрупким созданием, – как и ожидалось, закончил Джоуи.

Тим взял карандаш и старательно вычеркнул в блокноте ее имя.

Встав, Эмми вышла из кабинета, сознавая: она только что растратила изрядную часть благосклонного отношения начальства. А ведь это капитал, который накапливался месяцами напряженной работы. В команде Джоуи она считалась одним из самых результативных сотрудников, но даже ей не позволялось долго испытывать терпение босса. Из рекламы зубной пасты нужно сотворить настоящий шедевр, иначе она окажется первой в списке на следующее сокращение штатов. Или «прореживание», как называл это Джоуи.

Ей вспомнилась утренняя поездка в поезде и новая встреча с Санджеем – медбратом, который пару недель назад спас одного пассажира, подавившегося виноградиной. Что бы этот парень подумал о ней, узнав, чем она занимается дни напролет, изыскивая способы сперва усугубить у людей комплексы, а затем продать им бесполезные и ненужные решения проблемы? Хотя вряд ли Санджей вообще тратит время на подобные размышления; наверняка его голова занята более важными вопросами, связанными с жизнью и смертью пациентов.

Эмми пошла в рекламу, решив, что это работа для молодых: творческая, увлекательная и динамичная. В общем-то, так оно и было. По большей части Эмми любила свою работу. Но она никак не думала, что порой будет чувствовать себя грязной обманщицей. И все же у нее оставался план, который она намеревалась претворить в жизнь. Надо привлечь клиентов, которые всерьез делают добро, и это позволит ей восстановить самоуважение. Защитники окружающей среды, продовольственные банки[4], приюты для животных. Разве мало благотворительных организаций, которым нужна помощь успешного и креативного рекламного агентства?

Просто ее временно выбило из колеи и лишило уверенности то дурацкое письмо. Во всяком случае, оно оказалось первым и последним. Несколько дней подряд Эмми с опаской открывала электронную почту, ожидая увидеть новое язвительное послание, но ничего такого, к счастью, не было.

Ее мобильник подал сигнал. Она потянулась за телефоном, ожидая увидеть ободряющее послание от Джен, которое подруга украдкой отправила с собрания, откуда Эмми только что ушла. Однако эсэмэска прилетела с незнакомого номера. Еще не открыв сообщение, Эмми уже догадывалась, от кого оно.

СЧИТАЕШЬ СЕБЯ СЛИШКОМ УМНОЙ?

НО МЫ-ТО ВСЕ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ – ДУТАЯ ФИГУРА.

Телефон выпал из пальцев Эмми. Она нагнулась за ним и еще раз осмотрела помещение офиса, словно бы ища подсказки. Кто отправлял анонимки? Кто так сильно ее ненавидел? Кто трусливо, исподтишка, травил ее?

Кто это? —

липкими от пота пальцами набрала Эмми, напрочь позабыв про совет, который сама всегда давала клиентам, которых задолбали тролли: «НЕ ПОДДАВАЙТЕСЬ НА ПРОВОКАЦИИ». Легко сказать, а попробуй-ка последовать этой рекомендации. Ответ не заставил себя долго ждать. На экране мобильника появилось одно-единственное слово:

ДРУГ.

Разумеется, написавший это вовсе не был ее другом или подругой. Но ведь он не был и незнакомцем с улицы. Этот человек знал ее электронный адрес и номер мобильного телефона, а также видел, в какой одежде Эмми приходит на работу.

Нужно было удалить оба сообщения и загнать номер в «черный список». Но случилось гораздо худшее: эти слова успели проникнуть ей в подсознание и теперь нарывали там, как гнойник.

Эмми всегда удивлялась своим успехам, втайне считая их результатом везения и тревожась, что однажды эта полоса удач может закончиться.

Похоже, так оно и случилось.

Айона

08:05. Хэмптон-Корт – Ватерлоо

Айона была так поглощена чтением писем, пришедших в рубрику «Спроси Айону», что даже не заметила Эмми, пока та не села напротив.

– Ой, бумажные письма! – воскликнула девушка. – Я думала, что их теперь уже не пишут.

– Да, в основном так и есть, – отозвалась Айона. – К сожалению. Но вот что странно: когда люди обращаются к журнальному психотерапевту, то прибегают к традиционным письмам. Наверное, письма на бумаге кажутся им более личными, что ли, и вызывающими больше доверия, чем послания, отправленные по электронной почте. Знаете, я даже по почерку могу многое сказать о человеке. Он ведь передает не только характер, но также эмоциональное и ментальное состояние пишущего.

– И о чем вам говорит этот почерк? – заинтересовалась Эмми, кивком головы указывая на письмо в руке Айоны. – Можете рассказать?

Айона еще давно обнаружила, что все почему-то очень интересуются чужими проблемами. Неудивительно, что водители, как бы они ни спешили, непременно притормаживали, проезжая мимо места автокатастрофы. И кстати, именно поэтому она сама была столь успешной. «Когда-то была», – мысленно поправила она себя.

– Конечно могу, – ответила она Эмми. – Все равно ведь письма анонимные. Вот это, например, мне прислала женщина, которая застала своего сына-подростка за просмотром порнографии на айпаде. История непростая.

Айона улыбнулась Эмми так, как улыбаются внимательные и мудрые профессионалы. Она часто напоминала читателям, что девяносто процентов общения происходит на невербальном уровне. Поезд, простояв несколько минут в Нью-Малдене, двинулся дальше, отчего чай Айоны выплеснулся на блюдце.

Благослови боже того, кто изобрел блюдца. Никаких признаков Санджея, черт бы его побрал. Опять упустил возможность. Глупый парень.

– И что вы посоветуете этой женщине? – с неподдельным интересом спросила Эмми.

Какая очаровательная девушка. Понятно, почему Санджей так робел в ее присутствии.

– Я посоветую ей проверить у их провайдера все возможности родительского контроля. У меня есть очень полезная брошюра по проблемам безопасности в Интернете, которую я и пошлю этой женщине, – ответила Айона, весьма гордясь своим техническим ноу-хау. Многие ли динозавры разбирались в вопросах безопасного Интернета?

– Родительский контроль? – протянула Эмми, поглядев на нее, как на несмышленыша. – Да нынешние мальчишки уже к десяти годам знают способы обойти его. И потом, все подростки смотрят порно. Он ведет себя как совершенно нормальный подросток. Согласны?

Айона насторожилась.

Возможно, Эмми совсем даже и не подходит Санджею. Есть в ней что-то от всезнайки. Никто не любит слишком умненьких.

– Дорогая, а что бы вы посоветовали этой матери? – Айона постаралась, чтобы в голосе у нее прозвучало любопытство, а не язвительность.

– Она могла бы увидеть в этом возможность, – ответила Эмми и с некоторой нервозностью посмотрела на собеседницу.

– Продолжайте, – попросила Айона. – Мне интересно.

Ей и в самом деле стало интересно. А вдруг с помощью Эмми она увидит все это в новой перспективе: «бурлящей» и «отвечающей духу третьего тысячелетия».

– Эта женщина могла бы поговорить с мальчиком о том, что порнография – это сплошной обман. Объяснить ему, что обычные женщины выглядят совсем не так, как героини порнофильмов, и что сексуальные контакты в реальной жизни отличаются от того, что там показывают. Этим она бы очень помогла всем тем девушкам, которые впоследствии появятся у ее сына.

Надо признать, в рассуждениях Эмми был определенный смысл, но Айона не знала, как относиться к словам попутчицы. Услышанное и нравилось ей, и в то же время вызывало раздражение. Она сочла за благо не бороться ни с одним из этих чувств. И лишь сказала:

– А вы не находите, что у матери с сыном получился бы весьма непростой разговор?

– И что же в этом плохого? Мальчишке было бы неловко и даже страшно говорить о сексе с матерью. Возможно, это на какое-то время даже отбило бы у него желание смотреть порнофильмы!

– Знаете, а вы очень логично обосновали свою позицию. Не могу с вами не согласиться. Например, нынешние юноши даже не подозревают о существовании волос на лобке, ведь у порнозвезд волосы там всегда тщательно выбриты. И когда в реальной жизни они натыкаются на эту растительность, то испытывают отвращение. Ну почему женщины должны следовать дурацкой моде и подражать девочкам предпубертатного возраста? Лично я всегда предпочитала стиль семидесятых – стиль «естественной женщины». Кустистый лобок, который иногда требуется подстригать, чтобы растительность не становилась неуправляемой. Восхитительное зрелище, должна вам сказать.

Похоже, ее слова удивили Эмми и даже повергли девушку в легкий шок. Боже, не переборщила ли она со своим признанием? Нынешняя молодежь такая субтильная.

– Айона, а вы заметили, что окружающие слушают наш разговор? – перегнувшись через столик, шепотом спросила Эмми.

– Не говорите глупостей, дорогая. Люди поглощены своими газетами, копанием в айфонах и музыкой в наушниках. Им совсем не до нашей беседы.

– Так вы живете вблизи дворца Хэмптон-Корт? – вдруг поинтересовалась Эмми.

Вопрос, совершенно не связанный с темой их разговора, на некоторое время выбил Айону из колеи, вынудив сделать ментальный поворот на сто восемьдесят градусов.

– Да. Мы с Би почти тридцать лет назад купили дом в Ист-Моулси, почти на самом берегу реки. Мы тогда вернулись в Англию из Парижа и ужаснулись ценам на жилье в центре Лондона. Ист-Моулси показался нам идеальным компромиссным решением. Удобное железнодорожное сообщение с центром, рядом Темза, дворец и парк Буши.

Айона хотела скаламбурить что-нибудь насчет густой растительности в парках и бушах и таким образом протянуть ниточку к предыдущей теме их беседы, но Эмми заговорила снова, лишив ее такой возможности:

– Я всегда хотела побывать в Хэмптон-Корте. В школе меня просто завораживала история династии Тюдоров. Как вы думаете, призрак обезглавленной Анны Болейн до сих пор бродит там по коридорам?

– Вы ни разу не были во дворце? Вам обязательно нужно его посетить! – воскликнула Айона. – А какой там потрясающий лабиринт из живой изгороди. Я несколько лет постигала его премудрости, пока не научилась беспрепятственно проходить из конца в конец. Сколько удовольствия это доставляет. – У Айоны появилась блестящая идея. – Вот что, милая, я могу устроить вам экскурсию по дворцу и парку. Хотите? Почему бы нам не встретиться в это воскресенье, часов в десять утра? Вы свободны? – И она затаила дыхание, ожидая ответа.

– В это воскресенье?.. Я не уверена… – пробормотала Эмми.

Айона чувствовала: ее попутчица ищет причину для отказа, но ей не хотелось упускать такую возможность.

– Ну пожалуйста.

Со стороны могло показаться, будто она упрашивает Эмми. Отчасти да, так оно и было. Айона сознательно пошла на это, ибо иногда, как известно, цель оправдывает средства.

– Хорошо. В самом деле, почему бы и нет? Спасибо за приглашение. Тогда до воскресенья, если только мы снова не встретимся в поезде раньше.

Айона мысленно похвалила себя за напористость.

– Кстати, хотела показать вам кое-что. – Эмми достала из кармана мобильник и открыла снимок. Айона увидела девушку с причудливыми волосами. Ее лицо было скрыто под косметической маской ядовито-зеленого цвета. Девушка лежала в пузырящейся ванне и читала номер «Современной женщины». – Не ваш ли журнал читает Физз?

– Да. Как раз там я и работаю. Но кто такая Физз? И откуда столь странное имя? Оно хорошо подошло бы для шипучего напитка или бомбочки для ванной, но никак не для человека!

– Физз – настоящая сенсация TikTok, – сказала Эмми. – Меня познакомила с ней моя работа, и мы подружились. Вам стоило бы пригласить ее вести колонку в вашем журнале. Уверена, она бы с радостью согласилась. Если хотите, я у нее спрошу.

– Эмми, это очень любезно с вашей стороны. Посмотрим, что скажет наш главный редактор.

У Айоны не было ни малейшего желания говорить с Эдом. Она и так ходила по лезвию ножа, не хватало еще усугублять свое положение разговором о какой-то второсортной знаменитости из приложения, популярного среди детей и подростков.

Поезд подошел к платформе вокзала Ватерлоо. Эмми торопливо надела куртку, убрав мобильник в карман.

– До встречи в воскресенье! – сказала она и поспешила к выходу.

Айона улыбнулась своим мыслям. Потом неспешно собрала вещи, подхватила Лулу и тоже направилась к дверям. Кто-то взял ее за руку. Обернувшись, она увидела мужчину примерно ее возраста. Он с восторгом смотрел на Айону.

– Мне тоже очень нравится волосатый лобок, – сказал незнакомец. – Сейчас это большая редкость. – И выразительно подмигнул.

Только этого еще не хватало. Одним из преимуществ ее возраста, как считала Айона, было отсутствие приставаний. Повернувшись к наглецу, она наградила его улыбкой акулы, почуявшей запах крови. И спросила:

– Вы, наверное, большой любитель женщин?

– Так оно и есть, – ответил мужчина. – Хотите продолжить знакомство? Я смотрю, вы заинтересовались.

– Да ничего подобного, – отрезала Айона. – Видите ли, я тоже обожаю женщин, и это, как мне думается… точнее, я очень надеюсь, – единственная наша общая черта.

Марта

Теперь Марта появлялась в школе на двадцать минут раньше. Это позволяло ей относительно спокойно пройти по школьным коридорам, пока те еще не наполнились учениками. С тех пор, как ее очень интимный снимок стал достоянием группового чата «Десятого класса», она постоянно находилась в состоянии «сражайся или беги».

Она нигде не чувствовала себя в безопасности. Даже благословенный покой школьной библиотеки нынче был нарушен и испоганен. Вчера Марта, поглощенная поиском книги, оставила в читальном зале свою папку. Позже, спохватившись, девочка вернулась в библиотеку. Папка оказалась на месте, но оттуда выпала распечатка того самого снимка, причем увеличенного. Кто-то нарисовал красным фломастером стрелку, указывающую на самое шокирующее место фотографии, и написал крупными буквами: «НЕ ПРАВДА ЛИ, УДОБНОЕ МЕСТЕЧКО ДЛЯ ХРАНЕНИЯ КНИГ?»

Марта подумывала о том, чтобы вообще перестать ходить в школу, навсегда испортив свою репутацию прилежно посещающей занятия ученицы. Но что бы она стала делать со всеми акрами свободного времени? Известно что: снова и снова ругала бы себя за непростительную глупость.

Марта не винила Фредди, хотя вся затея целиком принадлежала ему.

Ведь это он уговорил подружку прислать ему свое фото в обнаженном виде и с раздвинутыми ногами. Фредди уверял, что уже видел целую кучу влагалищ и это в порядке вещей. По его словам, так делали все девчонки, когда им нравился парень. А Марта усердно старалась быть как все.

Но оказалось, в подобных делах Фредди был таким же наивным несмышленышем, как и она сама. Получив снимок обнаженной Марты, он пришел в дикое возбуждение и на радостях, гордый своей «мужской победой», переслал снимок лучшему другу. Друг очень удивился. Надо же, тихий, прилежный Фредди, которого больше интересовали аккуратные строчки компьютерных программ, нежели девчонки, вдруг раздобыл картинку с голой цыпочкой. Он переслал снимок еще одному парню, а тот выложил фото в WhatsApp. Через десять минут, пожалев о содеянном, парень удалил снимок, но к тому времени картинку с голой Мартой уже успели многократно перепостить и разослать дальше. Между анонимностью и скандальной известностью прошло всего девять часов, а весь путь состоял лишь из четырех непродуманных шагов.

Фредди был ошеломлен, но, как говорится: «Что в Сеть попало, того уже не вернешь». Ему сразу расхотелось оставаться приятелем Марты, и он ретировался в безопасный компьютерный мир.

Родителям Марта не сказала ни слова. Они бы на нее накричали и, хуже того, стали бы обвинять друг друга. После развода их перепалки длились еще несколько лет, и ей меньше всего хотелось вновь раздувать огонь.

Немногочисленная группа ее друзей была шокирована случившимся. Ей говорили правильные слова, выражали поддержку и все такое. Но затем друзья начали постепенно отдаляться от Марты, словно ее глупость была заразной. Они «забывали» занять для нее место в столовой или сообщить, в какое время собрались встретиться после школы. Более того, у них развилась коллективная глухота, поскольку они уже не слышали, когда она окликала их в коридоре.

У Марты, естественно, была мысль обратиться к администрации школы, но для дурня Фредди это имело бы самые серьезные последствия, вплоть до исключения. И главное, все равно никакими мерами уже не загонишь джинна обратно в бутылку. Узнав о случившемся, школьная администрация устроила бы отвратительное общее собрание, посвященное сохранности личных данных и безопасности в Интернете. История Марты стала бы показательным примером, а она сама – образцом идиотизма. Эти «воспитательные меры» только раздули бы происшествие, придав ему дополнительный импульс. Взрослые наложили бы запрет на снимок, потребовав, чтобы каждый из учеников удалил его у себя. Но ведь всем известно, что нынче просто технически невозможно полностью удалить что-либо. А привлекательнее снимка голой девчонки может быть только запрещенный снимок голой девчонки.

Марта подошла к шкафчикам десятиклассников и вдруг остановилась как вкопанная. Поверх шкафчиков висел самодельный баннер, изготовленный из куска старой простыни, с крупной надписью «ХВАТИТ СТЫДИТЬСЯ ШЛЮХ!»

У Марты вспыхнули щеки. Она знала, чьих рук это дело. Она стала настоящей знаменитостью у группки девчонок, выступавших против современного сексизма и женоненавистничества. Они всего лишь пытались ее поддержать, но неужели эти девицы не понимали, что их баннер, изготовленный с самыми добрыми намерениями, клеймил ее шлюхой? Какая ирония: среди десятиклассников она и Фредди были единственными девственниками. Нет, эти юные феминистки не набивались ей в подруги. Они мнили себя ее защитницами, и от их удушающей заботы Марта чувствовала себя еще слабее и никчемнее. Еще в большей степени мишенью.

Коридор постепенно заполнялся. К шкафчикам шли несколько школьных знаменитостей. В ее голове снова зазвучал голос Дэвида Аттенборо: «Взгляните на стаю… нет, на „тявкающее сообщество“ гиен. Они почуяли запах раненого детеныша антилопы. Ему не поспеть за убегающим стадом, и гиены, зная, что сородичи не придут ему на помощь, смыкают кольцо, готовясь его убить».

Марта протянула руку, сдернула баннер, скомкала его и запихнула в свой шкафчик. Там он и останется, словно злокачественная опухоль, которую затем удалят. Марта вошла в пустой кабинет географии. Сейчас здесь было относительно безопасно. Этот дурацкий снимок она сделала только потому, что отчаянно хотела быть как все. А в результате оказалась еще в большей изоляции, чем прежде.

Подойдя к учительскому столу, она пальцем раскрутила стоящий там глобус. Земля была крошечной песчинкой в просторах Вселенной. Палец Марты закрывал почти всю Великобританию, за исключением Корнуолла, Северного Норфолка и Внешних Гебридов. Какой маленький остров. А она – одна из миллионов крошечных человечков, населяющих его. Так почему же ей кажется, будто все сосредоточились на ней? Марте до боли захотелось вернуться в комфортное состояние анонимности. Только сейчас она по-настоящему оценила, каким благом это было. Теперь она уже больше не думала о популярности и даже о том, чтобы ее принимали как свою. Слишком поздно для подобных мечтаний. Ей хотелось стать невидимкой.

Марта уселась за парту, наслаждаясь, пока не прозвенит звонок, последними минутами уединения.

Стук в окно, возле которого она сидела, заставил девушку подпрыгнуть. Стук повторился еще пару раз. С внешней стороны окна, выходившего на игровую площадку, к стеклу были прижаты экраны трех мобильников. На каждом – одинаковая картинка. Шесть широко разведенных ног. Тройное напоминание о ее унижении.

И когда только все это прекратится?

Пирс

18:17. Ватерлоо – Сербитон

Глядя перед собой, Пирс быстро шел по платформе № 5, пока не добрался до третьего вагона. В прошлый раз эта женщина пробила дырочку в его объемистой банке с червями. Он знал: сделай она отверстие пошире, и оттуда попрет столько всего, что ему будет уже не загнать это обратно.

Пирс прошел в самый конец относительно свободного вагона и сел у столика на четверых. Устроившись, он достал из нагрудного кармана записную книжку в потертом кожаном переплете. Каждый день Пирс карандашом заносил туда цифры. То был один из главных его ритуалов. Старая школа. Ритуалы были важны, они служили сигналами богам рынка, напоминая им, что Пирс – человек серьезный и не потерпит несерьезного к себе отношения. Существовали и другие ритуалы. Например, перед заключением важной сделки он щелкал пальцами, а потом сгибал их. Помнится, в былые времена в операционном зале биржи слышались возгласы и восклицания. Некоторые даже скандировали: «Мидас! Мидас! Мидас!» Все это осталось в прошлом.

Когда Пирс сравнил цифры в нижней части сегодняшней страницы со вчерашними, ему стало худо. Он опустился еще на пятнадцать процентов. Как такое могло случиться? Но потом краешком глаза он увидел мелькнувшую одежду экстравагантного цвета, и ему стало еще хуже. Казалось, его сердце неслось прямиком в пропасть. Неужели эта дамочка вздумала его преследовать?

– Пирс! – воскликнула она, и все его надежды, что она забрела в этот вагон по другой причине, рассеялись. – Я заметила вас, когда вы проходили мимо, и сперва подумала, что мне показалось. Значит, не показалось. Раз уж мы с вами начали общаться, мне не терпится задать вам один вопрос.

Боже, только ее еще не хватало. Пирс промолчал, не желая давать повод для расспросов. Тем не менее Айона уселась напротив, усадив на соседнее сиденье свою собачонку.

– Я хочу услышать все подробности о роковой виноградине, – сказала она. – Что вы чувствовали, оказавшись в предсмертном состоянии? Появилось ли у вас ощущение, что вы вышли из тела и наблюдаете за собой с потолка? А может, у вас перед глазами стремительно пронеслась вся ваша жизнь?

Пирс ерзал на сиденье. Он чувствовал себя пленником, которому учинили допрос. Особенно неприятным было ощущение, что все пассажиры, сидевшие вокруг, слушали этот их разговор.

– Нет, ничего такого со мной происходило, – ответил он. – Было примерно то же, что испытываешь, когда тонешь. В основном я думал о том, что моим детям придется расти без отца.

Он опять врал. Ему полагалось бы думать об этом, но он не собирался рассказывать правду в вагоне, полном любопытных ушей.

– Мелькнуло ли у вас желание сделать что-то хорошее? Например, отдать все свои деньги на благотворительные нужды? – допытывалась Айона.

Пирс покачал головой и почувствовал, что покраснел, вспомнив клятву, торопливо принесенную Вселенной. Но ведь эта клятва не считалась? Она была вырвана у него под пыткой и, следовательно, аннулировалась условиями Женевской конвенции.

И как только этой женщине удавалось видеть содержимое его черепной коробки? Хорошо еще, что она, кажется, забыла, о чем они беседовали на прошлой неделе.

– В то утро вы, что называется, посмотрели смерти в лицо. Уж не это ли заставило вас понять, насколько вам ненавистна ваша работа? Вам знакомо состояние, когда спрашиваешь себя: «Ради чего все это? Зачем я понапрасну растратил свою жизнь?»

Вот так, ничего-то, выходит, она не забыла. Пирс взглянул на часы, желая знать, как долго ему еще предстоит выдерживать этот допрос. Восемнадцать минут.

– Это случилось совсем не в поезде, – сказал он. – Осознание правды происходило для меня постепенно, год за годом.

– Но вы же говорили, что когда-то любили свою работу. Что именно вам в ней нравилось поначалу?

Глаза Айоны так и буравили собеседника, вынуждая его залезть в картотеку прошлого, которую он всегда держал закрытой, и начать рыться там в поисках ответов.

– Цифры, – наконец ответил он. – Вот за что я полюбил эту работу. Мне всегда нравилось играть с цифрами.

Может, не стоит углубляться в подробности? Пирс ждал, что Айона задаст новый вопрос и как-то продолжит разговор. Но она молча смотрела на него, пока он не заговорил снова.

– Видите ли, мое детство было весьма… хаотичным.

– Хаотичным? – оживилась Айона, подаваясь вперед. – А что конкретно вы имеете в виду?

– Наверное, обстоятельства моей тогдашней жизни. Безработный, часто отсутствующий отец, который спускал свое пособие на скачках. Мать-алкоголичка. Думаю, можно обойтись без подробностей, вам и так понятно. А потом я открыл для себя математику. Мир, где все было таким… упорядоченным, неизменным, управляемым и четким. Прямая противоположность всем прочим сторонам моей жизни. Оказалось, что у меня неплохие математические способности.

– И математика помогла вам вырваться из безрадостного детства? – спросила Айона.

– Да. Точнее, мистер Ланнон, мой школьный учитель математики. Он заметил меня и включил в специальную программу для одаренных детей. Это открыло мне множество дверей. Дополнительные занятия, участия в олимпиадах, поездки по всей стране. Потом, когда подошло время поступать в университет, он помог мне подать заявление и готовил меня к собеседованиям. Я стал первым в семье, кто поступил в университет, и первым выпускником нашей школы, изучавшим математику в Оксфорде. Всем, чего я достиг, я обязан мистеру Ланнону.

От этих слов Пирсу вдруг сделалось очень грустно. На него нахлынуло чувство вины. Когда он в последний раз общался с мистером Ланноном? Жив ли его старый учитель? Он когда-нибудь по-настоящему благодарил старика? Да или нет?

Не иначе, как взбаламученные эмоции подвигли Пирса еще на одно признание: он сказал Айоне то, о чем пока еще не знала ни одна живая душа, кроме него самого. По ночам, когда донимала бессонница, он извлекал эту мысль и крутил ее, как крутят в руках хрустальный шарик.

– Я скажу вам, кем бы хотел быть в идеальном мире. Учителем. Я бы хотел не ворочать деньгами, не накапливать, а что-то отдавать. Менять чьи-то жизни, как мистер Ланнон изменил мою. Чтобы, как говорится, все вернулось на круги своя.

Айона откинулась на спинку сиденья и искренне улыбнулась Пирсу, словно бы после подобного признания он вызывал у нее чуточку больше симпатии или чуточку меньше антипатии. Эта мысль повысила ему настроение. Странно. Вообще-то, до сих пор ему было ровным счетом наплевать, что думает о нем какая-то там Айона.

– Вы снова меня удивили, – призналась она. – Считайте, что вам повезло, поскольку я, скорее всего, сумею вам помочь.

– Айона, а почему вам вдруг захотелось мне помочь? – спросил Пирс.

Вопрос был задан без тени агрессивности, поскольку его это всерьез заинтересовало. Пирс тщетно пытался вспомнить, когда он в последний раз сам хотел помочь кому-то, кто никак не был связан с ним и не оказывал непосредственного влияния на его карьеру и благополучие.

– А много ли смысла в том, чтобы сперва спасти вашу жизнь, но затем, узнав, что нынешняя работа тяготит вас, не постараться сделать так, чтобы вы жили на полную катушку? – вопросом на вопрос ответила Айона. – Как бы то ни было, а помощь людям – это мой raison d’être[5]. Или, в вашем случае, если вспомнить ту злополучную виноградину, – raisin[6] d’être, – скаламбурила она. – Надеюсь, я понятно объяснила?

– Это очень любезно с вашей стороны, но, увы, не имеет смысла. Мир, в котором мы живем, не идеален. Помимо всего прочего, жена приняла бы в штыки мою идею стать учителем, – сказал Пирс и встал, ибо поезд наконец-то подъехал к станции Сербитон.

– А вы хотя бы поговорите с ней! – крикнула ему вслед Айона, когда Пирс уже шел к дверям. – Уверена, она искренне хочет, чтобы ее муж был счастлив!

– Минти, ты еще не спишь? – шепотом спросил Пирс.

В тусклом свете ночника было видно, как одеяло девочки сдвинулось и оттуда высунулась пухлая ручка: пальчики раскрылись, как лучики у потревоженной морской звезды.

– Папуля! Ты уже дома! – пискнула дочка.

– Да, моя принцесса. Как у тебя прошел день в школе? – спросил он, целуя теплую щечку Минти, от которой пахло шампунем «Джонсонс бэби» и зубной пастой с ароматом клубники.

– Круто. У нас была встреча. К нам приходил папа Авы и рассказывал о своей работе.

– И кем же работает ее папа? – поинтересовался Пирс.

– Он ветеринар. Доктор, который лечит больных зверей. Он работает в Лондонском зоопарке. И еще он принес с собой суриката. Настоящего живого суриката! Это было ну очень круто.

«Настоящего живого суриката? Невероятно! Мог ли кто-то из родителей соперничать с отцом этой Авы?»

– Папа, а ты можешь тоже выступить на встрече?

– Конечно могу, моя шалунья, – ответил Пирс, снова укрывая дочь. – Я могу рассказать твоим друзьям об инвестиционной деятельности банков. О том, как мы зарабатываем кучу денег, угадывая, какие акции и ценные бумаги повысятся в цене, а какие – понизятся.

Минти нахмурилась. Чувствовалось, что отцовские слова ее совершенно не впечатлили. И кто посмел бы упрекнуть за это малышку?

– Знаешь, я нашла потрясающую новую гувернантку, – сообщила Кандида, прежде чем положить в рот новую порцию ризотто «Примавера», купленного в супермаркете сети «Маркс и Спенсер».

Кандида училась в привилегированной женской школе, а потому никогда не говорила с полным ртом, не водружала локти на стол и всегда пользовалась глажеными льняными салфетками.

– Да ну? – отозвался Пирс. – Не может быть.

– Представь себе. Довольно с меня гувернанток, которые только-только окончили школу и еще не избавились от своих подростковых страхов и прочих заморочек. Помнишь датчанку, которая среди ночи атаковала холодильник и съедала все, что там находила? А ту румынку, которой снились кошмары, и она кричала во все горло на своем языке, пугая детей? Я уж не говорю про Магду с ее невысокой моралью и пристрастием к наркотикам.

Кандида передернула плечами. Спасибо, что не припомнила еще и голландскую девицу. Наверное, тот маленький досадный эпизод наконец-то замели под ковер.

– На этот раз мы получим профессионально подготовленную, опытную гувернантку, – продолжала Кандида. – Ее зовут Фиона, а выглядит она совсем как миссис Даутфайр из американской комедии. Только вообрази: Фиона долгое время работала у троюродной сестры самой Софи Уэссекской. – Поскольку в лице Пирса ничего не изменилось, Кандида сочла необходимым пояснить: – Это жена принца Эдварда. Такая миленькая серая мышка. Я всегда говорю: «Если сомневаешься, швырни в проблему деньгами». Это ты меня научил, – добавила Кандида, обворожительно улыбнувшись мужу.

Неужели он действительно так говорил? Скорее всего, да. Какая самоуверенная и глупая фраза. Интересно, сколько денег Кандида «швырнула в проблему»?

– Дорогая, – осторожно начал Пирс, – а ты не задумывалась о том, чтобы самой заняться воспитанием детей? Они уже вышли из младенческого возраста. Минти ходит в школу. На будущий год и Тео тоже пойдет.

Вопрос мужа ужаснул Кандиду.

– Но, Пирс, что будет с моей работой? – спросила она. – Я же не домохозяйка из середины прошлого века, чтобы весь день ходить в фартуке, увлеченно печь пироги и дожидаться твоего возвращения из Сити, приготовив тапочки и джин с тоником.

Пирс, считавший себя прогрессивно мыслящим, быть может, и купился бы на этот довод, если бы Кандида действительно хоть что-то зарабатывала. Однако ее так называемая работа сжирала изрядные суммы денег. Она открыла дизайнерский бутик на одной из центральных улиц, где арендная плата достигала астрономических сумм. Иногда она продавала платье кому-то из своих подруг, по-свойски занижая цену. Немалая доля товара, предназначенного к продаже, оседала в ее домашнем гардеробе. При этом Кандида наняла продавщицу, поскольку не могла проводить в магазине весь день. Затевая этот разговор, Пирс чувствовал: сражение ему не выиграть.

Он смотрел, как жена допивает вино. По собственному многолетнему опыту Пирс знал: лучше всего начинать трудный разговор после того, как она выпьет две рюмки. После двух рюмок Кандида расслаблялась и становилась достаточно благодушной. Но стоило ей выпить третью, и благодушие сменялось воинственностью и склонностью к спорам.

– Кандида, – произнес он, ступая на тоненькую кромку льда. – А как бы ты отнеслась к моей задумке пройти переподготовку и начать преподавать в школе математику? Что бы ты на это сказала?

Кандида засмеялась. Десять лет назад этот потрясающий, безудержный смех магнитом притянул его к ней. Это было на балу в клубе «Херлингем», где они и познакомились.

– Я бы ответила: если бы мне хотелось быть супругой учителя, я бы с самого начала вышла замуж за учителя! Только представь себе! Я – жена школьного учителя! Я, которую журнал «Татлер» называл самой завидной невестой!

Кандида умолкла, вглядываясь в лицо мужа.

– Надеюсь, ты просто пошутил? – спросила она. – Тебе всего тридцать восемь. Не рановато ли для кризиса среднего возраста? Купи себе какой-нибудь навороченный спорткар или что-нибудь в этом роде! Постой, вроде как это ты уже делал!

Кандида улыбнулась, сверкнув аккуратными мелкими зубами, стоившими, как автомобиль среднего класса. Пирс знал: это фарфоровое совершенство насажено на ее настоящие зубы, которые пришлось обточить, превратив в остренькие кинжальчики. Внешняя красота и то, что внутри. Черт побери, это тянуло на метафору.

– Тогда купи «харлей-дэвидсон». Погоняешь на мотоцикле. Я даже готова закрыть глаза на недолгую интрижку с секретаршей, если она немногим моложе меня и если ты обещаешь не влюбляться в нее.

Пирс молчал.

– Я пошутила, – сказала Кандида. – Надеюсь, ты понял.

– А я не шучу, – ответил он. – Мне осточертело в Сити. Это длится уже не первый год. Былой успех меня покинул. Как только биржа перестала восприниматься как игра и превратилась в серьезное дело, я потерял чутье.

– Не говори глупостей, дорогой. Ты ведь у нас биржевой гений! Не потому ли тебя прозвали Мидасом?

– Неужели ты не хочешь, чтобы я был счастлив? – спросил он, вспомнив прощальную фразу Айоны.

– Ну конечно, хочу. Ты же знаешь, как я о тебе забочусь. Я вообще очень заботливая, потому и стала такой замечательной матерью! Но я хочу, чтобы ты был счастлив и богат. Подумай о наших детях. Учительской зарплаты не хватит, чтобы платить за их привилегированную школу, не говоря уже о последующей учебе в Итоне и Бенендене. И на все это тоже не хватит. – Кандида широким жестом обвела интерьер гостиной.

Гостиная, как и весь дом, была наполнена безделушками, подобранными модным дизайнером по интерьеру, услуги которого обошлись Пирсу в кругленькую сумму. Все эти лампы, вазы, ковры и диванные подушки просуществуют до тех пор, пока не выйдут из моды, а затем трюк повторится.

– Неужели у тебя язык повернется сказать Минти, что у нее заберут пони? – продолжала Кандида. – Бедняжка и так тяжело переживала расставание с Магдой. Каково ей будет потерять еще и пони?

– А неужели нам действительно все это нужно? – парировал Пирс. – И так ли уж страшно, если дети будут учиться в государственной школе, а вместо пони у Минти будет хомяк? Или золотая рыбка? В ее возрасте я был бы на седьмом небе от счастья, если бы мне купили хомячка.

– Боже, опять завел старую песню! «Я жил в таких жутких условиях, что единственным моим домашним питомцем была мокрица, которую я держал в спичечном коробке», – подражая голосу мужа, произнесла Кандида.

– Уховертка, – поправил жену Пирс. – Ее звали Эрика.

Кандида улыбнулась ему, как улыбалась Тео, когда сынишка просил почитать на ночь еще одну сказку. Ее улыбка говорила: «Я люблю тебя, но этого не будет. Для получения особых привилегий на твоей карте лояльности недостает баллов».

– Пирс, послушай меня. Почему бы тебе не подождать, пока дети окончат школу? И тогда делай себе на здоровье что хочешь. Можешь преподавать в школе, если это предел твоих амбиций. А можно продать дом, купить яхту и оправиться в кругосветное путешествие. Нежиться на палубе в одних набедренных повязках. Или заново открывать себя в буддистском ретрите где-нибудь в Таиланде. Предлагаю вначале сосредоточиться на богатстве, а уже потом на счастье. Как тебе такой вариант? Здорово я придумала?

«Дождаться, пока дети окончат школу? Тянуть эту лямку еще пятнадцать лет? Да некоторым за убийство дают меньший срок!»

– Ну конечно, здорово, – сказал он, глядя, как Кандида допивает третью рюмку вина.

Жена улыбнулась ему, пытаясь скрыть взгляд, в котором сквозило облегчение вперемешку с торжеством победы.

И что ему теперь делать? Как объяснить Кандиде, что решение уже не зависело (или почти не зависело) от его воли?

Санджей

08:35. Нью-Малден – Ватерлоо

Когда Санджей добрался до станции, поезд, на котором он обычно ездил, давно ушел. Сегодня он тащился нога за ногу. Все вокруг казалось каким-то вялым, словно бы дело происходило в замедленном кино. Не помогли и две чашки эспрессо, купленные и выпитые на ходу.

Спал Санджей просто отвратительно. Накануне он здорово припозднился, поскольку вчера был один из тех редких дней, когда он, Джеймс и Итан вернулись домой одновременно. Такие вечера друзья посвящали компьютерным играм. Вот и вчера сражались несколько часов кряду, закончив игрой, похожей на «Звездные войны». Их космические корабли неслись сквозь метеоритный дождь, устраняя с пути препятствия и противников. Когда он лег спать, игра превратилась в красочный кошмар. Санджея окружали пациенты, друзья и родственники, и у каждого из разных частей тела появлялись и быстро разрастались опухоли. Он уничтожал опухоли из лазерного ружья, напоминавшего громадный шприц. Мать Санджея – юрист по профессии – то и дело появлялась и кричала: «Прекрати!» и «Встретимся в суде!»

– Что это вы так поздно, великолепнейший? – послышалось у него за спиной.

Санджей даже подпрыгнул от неожиданности. Обернувшись, он увидел Айону. Она сидела на скамейке, прикрываясь развернутой «Таймс». Вид у нее был как у шпионки из фильма о холодной войне. Казалось, она дожидалась Санджея, чтобы обменяться портфелями.

Он не слишком обрадовался встрече. В кошмарном сне Айона привиделась ему с большущей опухолью, появившейся из левого уха. Опухоль увеличивалась в размерах, словно воздушный шар, наполняемый гелием. Санджей выстрелил в опухоль из лазерного ружья и случайно снес Айоне голову. Увидев женщину целой и невредимой, он облегченно вздохнул.

– Айона, а что вы тут делаете? – спросил он. – Это ведь не ваша станция.

– Сердце мое, давайте не будем проявлять собственнических чувств насчет станций. Это не моя станция, но и не ваша тоже. Это станция для людей. Вернее, для всякого, у кого есть билет.

– Айона, не надо разыгрывать недогадливость! Вы прекрасно поняли мой вопрос. Обычно вы садитесь в поезд на другой станции.

– Да. А здесь я оказалась потому, что ждала вас, – спокойно ответила женщина. – Утром вы не появились в моем поезде. Вчера вас тоже не было. А мне требовалось еще до выходных увидеться с вами.

– Зачем? – осведомился Санджей, чувствуя себя все более неуютно.

Ему ли не знать, что в пригородном поезде не принято общаться с совершенно незнакомыми людьми? Естественно, к Эмми это правило не относилось. А вот его знакомство с Айоной добром не кончится.

– Глядите-ка, поезд подходит. Давайте войдем в вагон, и я вам все объясню.

Сели они, конечно же, в третий вагон. Осмотрев вагонное пространство, Айона нахмурилась, а затем стала проталкиваться сквозь пассажиров, стоящих в проходе, игнорируя их возгласы и ругательства. Покрасневший Санджей двигался следом, бормоча «простите», «извините», «прошу прощения», пока оба не оказались возле ее обычного столика на четверых.

– Доброе утро, – поздоровалась Айона с бизнесменом, который сидел у прохода, лицом в сторону движения. – Видите ли, какое дело: вы заняли мое место.

Лулу глухо зарычала, поддерживая притязания хозяйки.

Ну и кто тут проявляет собственнические чувства? Санджея ожидало маленькое развлечение. Обычно никто просто так не уступает свое место в вагоне. Сам Санджей, правда, всегда вскакивал, увидев беременную женщину или пассажира, которому по всем внешним признакам было тяжело стоять, но он являлся исключением.

– Простите, – сказал мужчина и безропотно освободил место.

«Как это у нее получилось?» – с недоумением подумал Санджей.

– Благодарю за любезность.

Айона уселась и разложила на столике свои вещи. Лулу устроилась у нее на коленях. Санджей, разумеется, остался стоять. Айона наклонилась к нему и прошептала:

– Этот малый явно не знает Четвертого правила проезда в пригородных поездах.

– Какого именно? – спросил Санджей, подумав, что все эти правила собраны в каком-нибудь буклете и было бы недурно их прочитать.

– «Заняв место, ни в коем случае не уступай его другим!» – отчеканила Айона. – А теперь о том, почему я так настойчиво вас разыскивала. Мне нужно, чтобы вы составили мне компанию в воскресенье, в десять утра. Вы свободны в это время?

– Да, – ответил Санджей и мысленно отругал себя за покладистость.

Надо было вначале узнать, чтó задумала Айона, а он так покорно согласился.

– Хвала небесам! – обрадовалась его попутчица. – Мы с вами отправимся в зеленый лабиринт Хэмптон-Корта!

– Отличная идея. Только зачем? – поинтересовался Санджей.

– Потому что я не была там бог знает сколько времени, а я обожаю это место.

– Тогда почему бы вам не пойти туда вместе с Би?

– Она не любит лабиринт. Вечно теряется там.

– Разве не в этом состоит идея лабиринта? – спросил Санджей.

– А я думала, что вам понравится мое предложение, – продолжала Айона, игнорируя его вопрос. – Так надеялась, что вам будет приятно провести утро в моем обществе. Но, как вижу, ошиблась. Разумеется, у вас есть более интересные варианты. Так зачем же тратить время на прогулку с утомительной дамой средних лет?

Айона шмыгнула носом, и Санджей испугался, что она сейчас заплачет.

Ему стало стыдно. Круг друзей Айоны наверняка был узок. Казалось бы, приглашение должно было ему польстить, а он своим поведением все испортил и теперь сам же страдал. Его мать была бы разочарована. Она не раз твердила ему, что только очень невоспитанный молодой человек откажет девушке, если та набралась смелости и пригласила его на танец или на свидание. Конечно, Айона не подходила под категорию девушек, и тем не менее.

– Нет-нет! Вы не так меня поняли, – торопливо возразил он. – Я с удовольствием приду. Бродить по лабиринту – это же так здорово!

– Прекрасно. Значит, договорились, – заключила Айона, на удивление быстро вернувшись в свое прежнее состояние.

Поезд подъехал к станции Уимблдон, и женщина, сидевшая напротив Айоны, направилась к выходу. Санджей радостно плюхнулся на ее место.

– Санджей! А ну вставайте! Быстро! – прошипела ему на ухо Айона.

– Почему? Я ведь только-только сел! А как же Четвертое правило?

– У этого правила есть одно важное исключение, – заявила Айона.

– Какое?

– «Заняв место, никогда не уступай его другим, если только Айона не велит тебе это сделать», – выпалила она. – Смотрите! Это же тот самый человек. Помните его «говорящий» сэндвич? Мне обязательно нужно с ним поговорить… Эй! Идите сюда! – позвала она пассажира, указывая на место, с которым Санджею так не хотелось расставаться. – Здесь как раз свободно!

Мужчина, чье имя Санджей успел забыть, слегка опешил. Он сел на освобожденное место, еще хранившее тепло ягодиц Санджея.

– Здравствуйте, Айона. Привет, Санджей, – поздоровался он.

– Добрый день, Дэниел! – поприветствовал его Санджей, радуясь, что вспомнил имя мужчины.

– Дэвид, – сокрушенно поправил тот, и вид у него при этом был такой, словно бы люди часто называли его чужими именами.

– Ну, как ваши успехи? – спросила Айона. – Вы поговорили с женой о записке? Впрочем, мне важнее знать другое: вы выслушали свою супругу?

– Да, конечно. Но сдается мне, что я слишком запоздал, – ответил Дэвид, лицо которого сделалось унылым. – Тут полумеры уже не помогут. Это все равно как затыкать лейкопластырем поврежденную артерию, откуда хлещет кровь.

– Для таких целей нужен жгут, – сказал Санджей, желая присоединиться к разговору.

– Вот именно, – буркнула Айона и, повернувшись к Дэвиду, добавила: – Санджей по специальности медбрат.

Молодой человек не видел, как она закатила глаза, но понял это по ее тону.

– Так что сказала вам жена?

– Это разговор не из тех, что ведут в вагоне, – заявил Дэвид. – Здесь обстановка неподходящая.

По мнению Санджея, он был абсолютно прав, но чувствовалось, что Айоне глубоко плевать на обстановку. Ею завладело любопытство.

– Оставьте вашу щепетильность. Если хотите знать, вагон – самое анонимное место. Все погружены в свои дела и не обращают на нас ни малейшего внимания. Так что давайте рассказывайте, как прошел ваш разговор с… Простите, запамятовала имя вашей жены.

– Оливия. Она сказала, что хочет продать дом и купить себе отдельное жилье. Возможно, за границей. Еще она сказала, что хочет перемен. Приключений. Страсти.

– Мы все этого хотим! – воскликнула Айона, но, увидев недоумевающий взгляд Дэвида, добавила: – Возможно, не все. Скажите, когда вы в последний раз делали жене сюрприз? Водили или возили ее в какое-нибудь новое, волнующее место?

– Ой, даже и не припомню, – вздохнул Дэвид. – Если честно, с тех пор как наша дочь Белла выросла и покинула дом, наша жизнь выбилась из колеи. Мы с Оливией почти перестали разговаривать. Раньше все наши разговоры были о дочери. Мне думается, Белла была бьющимся сердцем нашей семьи. А когда она уехала, мы остались в пустой скорлупе.

– О да, опустевшее гнездо. И в своих чувствах вы не одиноки, – сказала Айона и потрепала Дэвида по коленке, желая успокоить собеседника, однако подобный жест, скорее, смутил и насторожил его. – Такое случается сплошь и рядом. Я даже написала брошюрку на эту тему. И когда ваша дочь покинула родительский дом?

– Десять лет назад. А еще через несколько лет она перебралась в Австралию.

– Поймите, Дэвид: десять лет – слишком долгий срок. Ваш брак существовал по инерции. Бьющееся сердце уехало, а пустоту вы ничем не заполнили. Вряд ли можно упрекать Оливию за желание перемен.

– Вам понадобится дефибриллятор, – сказал Санджей, однако реплика его осталась без внимания.

– Сейчас я это хорошо понимаю, – с нескрываемым раздражением признался Дэвид. – Но уже слишком поздно. Так она и сказала.

– И вовсе даже не поздно, – возразила Айона. – Вам просто нужно убедить жену, что для перемен, приключений и страсти ей не обязательно расставаться с вами. Это может стать вашим совместным опытом.

Санджею показалось, что Айона предлагала Дэвиду решить непосильную задачу. Судя по внешности их попутчика, кардиган и удобные тапочки были ему гораздо милее страсти и приключений.

– Сколько браков незаметно превращаются в тягучее и утомительное сосуществование, – продолжала Айона. – Сперва вы говорите ей, что в ее глазах плавают целые галактики, полные звезд, а потом признаётесь, что ее трусики запачкались, поскольку вы стирали их вместе с цветным бельем.

Дэвид оторопело смотрел на Айону, как будто не мог решить, что именно из сказанного шокировало его сильнее: гипотетические грязные трусики жены или мысль о том, что он собственноручно занимается стиркой.

– Перво-наперво вам необходимо напомнить супруге, почему она когда-то вас полюбила! – сказала Айона. – Черт, мы уже приехали. Давайте поговорим об этом в следующий раз! Мне надо спешить. У нас на работе сегодня мозговой штурм.

По тому, с какой интонацией были произнесены последние слова, было понятно, какого она мнения об этом самом мозговом штурме.

Айона взяла свою внушительную сумку, сунула Лулу под мышку и направилась к выходу, оставив Дэвида в состоянии легкого недоумения.

– До встречи в воскресенье, Санджей! – крикнула она на ходу. – Не опаздывайте!

– Считайте себя везунчиком, дружище, – сказал Дэвиду кто-то с противоположной стороны прохода. – Я, например, уж который год пытаюсь отбрыкаться от своей благоверной.

Вот тебе и вагонная анонимность.

В кармане Санджея заверещал мобильник. На экране появилась эсэмэска от матери:

В ВОСКРЕСЕНЬЕ НА ЛАНЧ ПРИЕДЕТ МОЯ ПОДРУГА АНИТА.

Мира всегда набирала свои сообщения заглавными буквами. Санджей вздохнул. Он знал, куда клонит его мамочка.

Желаю хорошо провести время.

ПОПРОСИТЬ ЕЕ ВЗЯТЬ С СОБОЙ ДОЧКУ? МИЛАЯ ДЕВУШКА ТВОЕГО ВОЗРАСТА.

Палец Санджея застыл над экраном, а сам он раздумывал над ответом. По опыту молодой человек знал: наилучшая стратегия – перемена темы.

А потому спросил:

Какое дело ты сейчас ведешь?

Работа Миры была единственной темой, которая могла соперничать с ее настойчивым желанием знать все подробности жизни своих взрослых детей.

БРАК ПО ПРИНУЖДЕНИЮ. НЕВЕРОЯТНО ИНТЕРЕСНОЕ, НО ТРАГИЧЕСКОЕ ДЕЛО.

Усматриваешь иронию ситуации? —

ответил Санджей раньше, чем успел подумать.

Я НЕ ПРЕДЛАГАЮ ТЕБЕ ЖЕНИТЬСЯ! ПРОСТО НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ БЫЛ ОДИНОК.

Благодарю за заботу, но я не одинок, —

напечатал Санджей и следом подумал, так ли это на самом деле. Ему редко удавалось уединиться, но ведь уединенность и одиночество – не синонимы. Следом он задал свой обычный вопрос:

А эти клиенты тебе платят?

Я БЕРУ С НИХ СТОЛЬКО, СКОЛЬКО ОНИ В СОСТОЯНИИ ЗАПЛАТИТЬ.

Понятно: значит, как всегда, ничего. К счастью, финансовая сторона юридической практики Миры постоянно компенсировалась доходами от бизнеса, которым владел отец Санджея. Даже конторы родителей помещались в одном здании. Верхний этаж занимала мамина юридическая консультация, а нижний – служба малолитражных такси. К великому неудовольствию мужа, Мира постоянно ухитрялась договариваться с водителями, чтобы те бесплатно отвозили ее клиентов в суд и обратно.

ДОЧЬ АНИТЫ – СТОМАТОЛОГ-ГИГИЕНИСТ, ТАК ЧТО, ОТПРАВЛЯЯСЬ НА ЛАНЧ, ХОРОШЕНЬКО ВЫЧИСТИ ЗУБЫ!

Спасибо, мама, но воскресенье у меня уже занято.

Похоже, что своим приглашением Айона оказала ему услугу. И в то же время до чего нелепо и унизительно, когда женщина среднего возраста назначает тебе свидание, а ты соглашаешься.

Айона

Мозговой штурм» проходил в комнате имени Кларка Кента. С появлением Эда Ланкастера все комнаты совещаний в редакции были названы именами знаменитых журналистов. Должно быть, реально существовавших журналистов главный редактор знал плохо, коли вспомнил героя комиксов про Супермена, репортера вымышленного издания «Дейли планет». Айона несколько месяцев безуспешно боролась за то, чтобы присвоить этой комнате имя Норы Эфрон: увы, количество сотрудников, знавших о Кларке Кенте, превышало число тех, кто хотя бы слышал о несравненной Норе. Прямой упрек кадровой политике Эда.

В прошлом Айону освобождали от ежедневных «мозговых штурмов»: как ей думалось, по причине возраста. Но одним из результатов ее «всесторонней аттестации» стало обязательное участие в этих сборищах. Как заявил Эд, активное и заинтересованное участие в редакционных собраниях является одним из ее КПР. Айона не захотела признаваться, что понятия не имеет ни о каких КПР. Вернувшись после разговора с главным редактором на рабочее место, она тут же полезла в Google. Оказалось, под такой аббревиатурой скрывались «Ключевые показатели результативности». Информация из Google не слишком просветила Айону. «Ключевой показатель» представлялся ей чем-то вроде инструмента из арсенала механика или электрика.

– Всем, всем привет! – произнес Эд. Он стоял у флипчарта, держа в руках разноцветные маркеры. – И помните: такого понятия, как плохая идея, не существует!

Это была откровенная ложь. А как же провальная затея Клайва Синклера, попытавшегося создать гибрид велосипеда с электромобилем? А креветочные чипсы для коктейлей? Или ароматическая свеча под названием «Это пахнет как моя вагина»? Но Эд, возможно, искренне верил в этот лозунг, поскольку за время своего руководства воплотил в жизнь немало плохих и даже скверных идей. Взять хотя бы эту комнату для собраний. В добрые старые времена здесь посередине стоял большой овальный стол, окруженный удобными практичными стульями. Нынче стулья сменились кричаще яркими круглыми пластиковыми подушками с полистирольным наполнителем. По мнению Эда, сидение на таких подушках пробуждало творческий поток.

Однако пластиковые подушки совсем не пробуждали у Айоны творческого потока. Начать с того, что она всегда боялась, как бы сослуживцы не увидели ее трусики. К тому же эти штуковины напоминали зыбучие пески. Стоило ей опуститься на такую подушку, и самостоятельно подняться она уже не могла. И тогда оставались лишь две возможности: либо просить, чтобы ей протянули руку, а это было крайне унизительно, либо сперва вставать на четвереньки и уже потом принимать вертикальное положение. Остальные сотрудники, похоже, таких трудностей не испытывали. Наверное, потому, что были более молодыми и гибкими. А может, такие прибамбасы окружали их с детства. Айона решила купить себе круглую подушку и поупражняться дома. Пока же ей придется найти повод задержаться в комнате имени Кларка Кента, пока все не разойдутся, а то еще увидят, не дай бог, как она мечется по полу, словно рыба, выброшенная на берег. В каком-то смысле так оно и было.

Скрипя зубами, Айона опустилась на ярко-желтую подушку. Лулу она оставила у секретарши Эда, поскольку ее дорогой девочке такое приспособление для сидения явно не понравилось бы. Ее собака отличалась консерватизмом.

– Айона! – обратился к ней мужчина, устроившийся на изумрудно-зеленой подушке слева. – Я хотел вам кое-что сказать!

Она повернулась, увидев Олли, редактора отдела социальных сетей. И невольно вспомнила, сколько унизительных минут пережила, пока не узнала, что это словосочетание не имеет ни малейшего отношения ни к социальным пособиям, ни к рыболовным сетям, а означает новомодные штучки вроде Twitter и Instagram.

– Да, слушаю вас, – ответила она, надеясь, что Олли не попросит добавить его в «друзья» на Facebook.

– На этой неделе вы буквально взорвали Twitter нашего журнала. Браво!

– Неужели? – изумилась Айона.

Как, черт побери, это у нее получилось? Она ведь даже не имела аккаунта в Twitter, который всегда казался ей слишком злобным и вообще противоречащим ее вкусам. Масса людей обменивались там взаимными оскорблениями, а затем размещали картинки с котятами. «Расизм! Женоненавистничество! Гомофобия! Посмотрите на моего чудесного пушистого котика!»

– Да! Ваша маленькая импровизация насчет порнографии и лобковых волос набрала тысячи перепостов. Признаюсь честно, я был потрясен, поскольку ожидал, что вы напишете какую-нибудь стандартную нудятину о родительском контроле, – сказал Олли.

– Зачем же писать банальности? – невозмутимо парировала Айона. – Каждый современный мальчишка, если он не откровенный тупица, уже к десяти годам знает, как обойти родительский контроль. – Заметив, что Ланкастер с интересом слушает их разговор, она чуть повысила голос. – В любом случае я очень рада, что помогла вам с контентом, который по-настоящему бурлит и отвечает духу третьего тысячелетия.

«Вот тебе, Эд, и можешь засунуть свои КПР сам знаешь куда».

– Внимание, команда! – сказал Эд. – Угомонитесь! Сегодняшнее утро я хочу начать с выступления Олли. Прошу его поделиться с вами суперволнующей новостью. Олли, вам слово.

Редактор отдела соцсетей легко вскочил с подушки – ему для этого даже руки задействовать не понадобилось. В нарочитой и абсолютно неуместной здесь манере шоумена он подсоединил свой айпад к демонстрационному кабелю, и на большом настенном экране появились столбики диаграммы. Современная техника завораживала, но Айона тосковала по временам потолочных проекторов и пленочных слайдов, когда можно было вежливым, но властным тоном сказать ассистентке, обслуживающей проектор: «А теперь, пожалуйста, следующий слайд».

– Думаю, вы все прекрасно знаете, что наша читательская аудитория постоянно стареет. Средний возраст наших читателей приближается к пятидесяти. – Последние слова Олли произнес так, будто пятьдесят – это немыслимо древний возраст. Когда-нибудь он поймет: не успеешь оглянуться, а тебе уже полтинник. – И потому нам жизненно необходимо привлечь молодых читателей раньше, чем прежние вымрут в буквальном смысле слова.

Эд кивал столь энергично, что Айона живо представила, как голова главного редактора отрывается от плеч и прыгает среди подушек подобно диковинному бильярдному шару. Удивительно, но картинка эта не показалась ей особо шокирующей.

– И потому мы нуждаемся в лидерах мнений, умеющих вести за собой и имеющих легионы фолловеров. А вот это одна из кандидатур в лидеры… – На экране появился новый снимок.

Айона поняла, что где-то его уже видела. Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. Попутно она вспомнила, что хмуриться и морщить лоб в присутствии коллег опасно, иначе заведующая отделом красоты опять всучит ей визитку какого-нибудь специалиста по ботоксу.

В поезде! Вот где она видела этот снимок. На экране мобильного телефона Эмми.

– Мы не заплатили за рекламу ни пенни и вообще не имеем к этому никакого отношения, но Физз, достоверность аккаунта которой подтверждена, действительно поместила этот снимок, снабдив его подписью: «Каждой девушке нужно время для себя любимой». И как видите, для чтения в ванной она выбрала именно наш журнал. Вот в какой аудитории мы нуждаемся. Физз – архетип современной женщины: в прямом смысле и применительно к названию нашего журнала. Я уже пытался выйти на нее через соцсети и ее агента, но ответа пока не получил. Наверное, Физз не читает то, что приходит ей в личку.

«И с каких пор люди стали „выходить на кого-то“ вместо обычных телефонных звонков? – подумала Айона. – Американцы не в счет, у них этот жаргон существует давно. Вместо „вернуться к обсуждаемому вопросу“, они говорят „отмотать назад“, а „нешаблонное“ мышление называют „внекоробочным“».

– Надеюсь, кто-то из вас вхож в круги, где вращается Физз? Хоть кто-нибудь?

Олли обвел глазами коллег, задержав взгляд на каждом, за исключением Айоны.

– Постойте. – Эд взмахнул ладонью, как дорожный полицейский. – Отмотаем назад на случай, если кто-то не знает, кто такая Физз. – Он уткнулся глазами в Айону. Неудивительно, что остальные тоже повернулись в ее сторону. – Вероятно, Айона думает, что Физз – это марка газированного напитка! – пошутил он и громко засмеялся собственной шутке.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним, – отчеканила Айона, добавив в голос максимум металла. – Вообще-то, Эд, я прекрасно знаю, что Физз – сенсация TikTok и, как оказалось, близкая подруга одной моей хорошей знакомой. Если хотите, я попытаюсь устроить ее встречу с нами. Пригласим Физз на ланч и обсудим возможное партнерство. Думаю, в «Савой-гриле» ей понравится.

Коллеги смотрели на Айону с неподдельным изумлением и, если ей не изменяло зрение, с оттенком восхищения. Она и сама была чрезвычайно довольна собой. Жаль, что нельзя торжествующе покинуть комнату, оставив их «генерировать идеи». Увы, этот номер не пройдет. Она приклеена к этой чертовой подушке до обеденного перерыва.

Пирс

18:17. Ватерлоо – Сербитон

День Пирса прошел на редкость скверно и уныло, и разговор с Айоной по пути домой лишь подтвердил это, став кульминацией. Он мог бы уехать раньше, но намеренно мешкал, бродя по пятой платформе, чтобы оказаться с нею в одном поезде.

Вчера вечером он полностью изменил свое мнение об этой женщине. Накануне Пирс больше часа провел в Интернете, выискивая материалы об Айоне. Оказалось, что в восьмидесятые и девяностые их с Би называли не иначе, как «сногсшибательными девушками». Интернет изобиловал их снимками с вечеринок, премьер, полетов на частных самолетах и роскошных празднеств. Айона была высокой, гибкой блондинкой с подчеркнуто равнодушным выражением лица. Би была еще выше: чернокожая красавица-статуэтка с африканскими косичками до пояса или немыслимыми прическами. Казалось, глаза Би сейчас выпрыгнут с журнальной страницы и, преодолев десятилетия, догонят его.

– Я погуглил материалы о вас, – признался Пирс. – Вы были просто потрясающей. Мне очень понравилось ваше тогдашнее прозвище Айона-Яхта.

Пирс старался говорить непринужденным тоном, сознавая – сейчас он переживал редкий момент самосознания, – каким мелким может показаться Айоне его новый интерес к ней.

– Да, было времечко, – ответила она. – Кстати, у меня никогда не было яхты. Зато я проводила немало времени, плавая на чужих. Прежде чем взяться за психотерапию, я вела в журнале колонку светских новостей. Нас с Би приглашали буквально повсюду. Даже платили, только бы мы появились. Не знаю, поверите ли вы, но в те дни открыто демонстрировать однополые отношения считалось нарушением всех мыслимых и немыслимых норм. Пресса называла нас «женственными лесбиянками». Папарацци следовали за нами по пятам.

– Охотно верю, – сказал Пирс, впервые обратив внимание на фигуру Айоны и ее выразительные глаза кобальтово-синего цвета.

Почему он раньше не замечал этих глаз? Неужели был настолько поверхностным, что не видел дальше слегка обвисшей кожи и морщин? Да, похоже на то.

– А вы сознаёте, что говорите обо мне в прошедшем времени? – вдруг спросила Айона. – От «сногсшибательной девушки» до «бывшей сногсшибательной девушки» прошли три коротких десятилетия.

Лицо Айоны стало невыразимо печальным. Только бы она сейчас не расплакалась. Разве допустимо плакать в поезде? Наверное, существуют правила, запрещающие подобное поведение в общественном транспорте. Если нет, то их обязательно стоит ввести.

Краешком глаза Пирс видел, как несколько пассажиров вокруг тайком набирали «Айона-Яхта» в поисковой строке своих мобильников и планшетов. Если раньше люди избегали садиться рядом с Айоной, то теперь места вблизи нее редко пустовали. Это он тоже заметил. Его спутница вдруг сделалась героиней вагонной мыльной оперы. Тогда кем же был он сам? Актером второго плана в первом сезоне?

– Простите, – пробормотал Пирс.

– Не волнуйтесь, проехали! – Она взмахнула перед лицом рукой, словно бы прогоняя подступающие слезы. – Я постоянно слышу это ото всех вокруг. Трагедия в том, что я осталась той же женщиной, какой была тогда. Я по-прежнему чувствую себя двадцатисемилетней.

– Но с тех пор вы наверняка стали гораздо мудрее, – вставил Пирс.

– Да, это правда. Однако общество, помешавшееся на молодости, не воспринимает меня такой. Всякий, кому перевалило за пятьдесят, кажется окружающим… как теперь говорят… «не в формате». Словом, мы самые настоящие динозавры.

– Уверен, что это не так, – возразил Пирс, хотя до вчерашнего вечера и сам придерживался такого же мнения. – Между прочим, я люблю динозавров. Вы не представляете, сколько времени я проводил в Музее естественной истории, когда был мальчишкой.

Он не стал добавлять, что главными притягательными сторонами музея были свободный вход и теплая, безопасная обстановка, царившая там. Он мог на несколько часов затеряться среди многочисленных счастливых семей, воображая себя их частью.

– Если бы в то время я вышла на улицу, надев мешок для мусора, все движение мигом бы остановилось, – фыркнула Айона. – Сейчас я могу идти по улице голышом, и никто не обратит на меня ни малейшего внимания.

Пирс был на этот счет иного мнения. Но ему совсем не хотелось думать о голой Айоне. Такие мысленные картинки порушат чей угодно день.

– Знаете, в Японии старших почитают, смотрят на них с уважением. Пожалуй, нам с Би стоило бы переехать туда. Жаль только, я не люблю сырую рыбу. И караоке. И тем не менее, – продолжала она, – это лучше, чем принадлежать к племени инуитов. Те сажают своих стариков на плавучие льдины и отправляют их умирать.

– Айона, я сомневаюсь, что современные инуиты так поступают. Фактически уже несколько веков, как они отказались от этого варварского обычая.

– Ладно, давайте сменим тему на более интересную. Поговорим о вас. Вы же вроде как мечтали сменить род занятий. И что, есть сдвиги?

Прищурив глаза, Айона смотрела на него, отчего Пирс почувствовал, будто он находится перед сканером в супермаркете и служащий сейчас объявит, что он пытался утаить неоплаченный товар.

– Если честно, то похвастаться нечем, – сказал Пирс. – Я даже не представляю, как можно пройти переподготовку. Возможно, я уже слишком стар для смены профессии.

Пирсу не хотелось называть настоящую причину, заставившую его так быстро отбросить идею преподавания: полное отсутствие поддержки со стороны Кандиды. Негоже выдавать семейную тайну.

– Чепуха. Мне вы кажетесь ребенком. Держу пари, вам еще нет и сорока. Вам нужно подробно поговорить обо всем с каким-нибудь школьным учителем. Тогда у вас появится внутренний ориентир. В вашем окружении есть педагоги?

Пирс мысленно перебрал всех друзей, собравшихся на последней коктейльной вечеринке Кандиды. Юристы и банковские служащие из Сити, управляющие хедж-фондов, инвесторы, исполнительные директора, руководители корпораций и горстка медийных личностей, приглашенных в качестве вишенок на торте. И ни одного учителя. Учителям опасно появляться на подобных вечеринках. Именитые гости съели бы их заживо, вместе с блинами и копченой осетриной, тэмпурой из креветок и охлажденным винтажным шампанским «Поль Роже». А вышколенные официанты, нанятые Кандидой, даже и глазом не моргнули бы.

– Пожалуй, нет, – ответил Пирс.

Учительница первого класса из школы Минти не в счет. С ней не посоветуешься: велик риск, что о разговоре станет известно Кандиде. И потом, если преподавать, он предпочел бы работать с проблемными подростками, а не с пятилетними детишками из привилегированной школы.

– Мм… – промычала Айона. – Я уверена, такой человек обязательно появится. Говорю по собственному опыту: нужные люди всегда появляются.

– Конечно, – кивнул Пирс, удивляясь, в какой странной, упрощенной вселенной живет его собеседница.

Поезд подошел к станции Сербитон. Банковский служащий Пирс Сандерс вышел на платформу и направился к своей машине, отвечающей его статусу, чтобы ехать в комфортабельный дом, где он жил вместе со статусной женой и детьми.

Этот разговор в вагоне был лишь напрасной тратой времени: его собственного и Айоны. У него имелись проблемы посерьезнее.

Санджей

Санджей шел по садам, окружавшим дворец Хэмптон-Корт, любовался безупречно подстриженными лужайками, великолепными фонтанами и строгими цветниками. Он чувствовал, как тугие узлы в шее и плечах начинают потихоньку развязываться. Проводя бóльшую часть времени в насквозь пропитанном дезинфекцией, залитом ярким искусственным светом пространстве лондонской больницы, легко забыть, насколько целительно пребывание на природе. Эта красота находилась всего в нескольких милях от дома Санджея, и тем не менее он попал сюда впервые.

Утро выдалось замечательное. Чувствовалось, что зима демонстрирует первые признаки капитуляции перед весной. Над головой синело безоблачное небо, но воздух еще оставался довольно холодным, отчего над озерами стлался низкий туман. Из стылой земли пробивались первые цветы. Подснежники и крокусы, так сказать, прощупывали почву: ну-ка, ну-ка, как там обстановка снаружи?

Санджей ощущал себя одним из волшебных существ сказочной Нарнии, радующихся зримому ослаблению владычества Белой Колдуньи. Кем же он был? Может, бобром. Или фавном. Он бы предпочел быть фавном.

«Лабиринт из живой изгороди на территории дворцово-паркового комплекса Хэмптон-Корт в Лондоне является старейшим из сохранившихся садовых лабиринтов. Он был создан около 1700 года», – вспоминал Санджей прочитанное накануне. Вчера он несколько часов подряд постигал историю дворца и лабиринта, чтобы не выглядеть в глазах Айоны полным невеждой. Ее приглашение по-прежнему удивляло его и даже настораживало. Он никогда еще не отправлялся на прогулку с малознакомой женщиной тридцатью годами старше себя. Одному Богу известно, почему она его позвала и с какой стати Санджей согласился. Когда он находился рядом с Айоной, происходили странные события, повлиять на которые не представлялось возможным.

– Санджей! Идите сюда!

Айона крикнула это так громко, что вспугнула цаплю, которая прежде долго и терпеливо позировала перед японскими туристами, отчего показалась Санджею скульптурой.

Айона ждала его у входа в лабиринт. На ней было длиннополое бархатное пальто изумрудно-зеленого цвета с воротником из искусственного меха, большими золотистыми пуговицами и тесьмой. Пальто вполне соответствовало дворцово-парковому великолепию Хэмптон-Корта, чего никак нельзя было сказать о ее тяжелых черных ботинках «Доктор Мартинс».

– Глядите-ка. – Палец Айоны указывал вдаль. – Никак это Эмми?

У Санджея перестало биться сердце. Он посмотрел туда, куда был простерт указательный палец Айоны. Невероятно. Неужели и впрямь она? Как ни странно, но это действительно оказалась Эмми.

Она находилась еще довольно далеко, и лица девушки Санджей не видел. Но походка явно принадлежала Эмми, которая под гоготание канадских гусей пробиралась между группами туристов. Точно так же она двигалась утром по проходу третьего вагона. Эмми всегда излучала невероятную энергию и оптимизм, как будто желала поскорее добраться до места назначения и словно бы наступающий день был зрелым персиком, ожидавшим, когда его сорвут.

«Откуда у меня все эти странные образы и сравнения?» – изумился про себя Санджей.

Но почему Эмми потянуло сюда именно сегодня? Ответ был очевиден и стоял рядом. Поняв это, Санджей повернулся к Айоне, однако та решительно не желала на него смотреть.

– Эмми! Идите сюда! Мы здесь! – крикнула она.

– Доброе утро, Айона! – произнесла слегка запыхавшаяся Эмми, чьи щеки порозовели на холоде. – Какое фантастическое место. Здравствуйте, Санджей! Не ожидала встретить вас здесь!

– Я тоже не думал, что вы приедете, – сказал он.

Оба повернулись к Айоне, но та нагнулась, зашнуровывая ботинок.

– Вы бывали здесь раньше? – спросила Эмми, улыбаясь Санджею.

– Э-э, нет, – пробормотал он.

Ну не парадокс ли? Все в больнице знали, что Санджей способен разговаривать с кем угодно. Он умел превращать незнакомых людей в друзей, потратив на это меньше времени, чем уходило на покупку чашки чая в автомате. Но всякий раз, оказываясь рядом с Эмми, бедняга немел. Она смотрела на него и ждала дальнейших слов, а Санджею казалось, что его язык раздулся и занял собой весь рот, превратившись в пьяного слизня, от которого никакого толку. Не лучшим образом вел себя и его ум, откуда исчезли все связные мысли. Эмми может посчитать его полнейшим имбецилом. Черт бы побрал Айону с ее неуклюжим сватовством. Могла бы предупредить заранее.

– Айона, мне нравятся ваши ботинки, – сказала Эмми, оставив попытки общения с Санджеем. – Они веганские?

– Вряд ли! – морща лоб, ответила Айона. – Дорогая, это самая обычная обувь. Эти ботинки ни веганские, ни плотоядные, поскольку являются неодушевленными предметами, сами ничего не едят и не предназначены в пищу.

Такой словесный пассаж несколько ошеломил Эмми, которая всего-то хотела спросить, из натуральной или из искусственной кожи обувь ее спутницы. Девушка сочла за благо сменить тему:

– Этот лабиринт такой обширный. Мне думается, Генрих Восьмой частенько прятался здесь от своей очередной жены и флиртовал с той, кого видел на ее месте.

– Сомневаюсь, – ответил Санджей, с радостью ухватившись за факты, о которых узнал минувшим вечером. – Он ведь умер за сто с лишним лет до того, как появился лабиринт. Кстати, идея его создания принадлежит Вильгельму Третьему. – Боже, а теперь он говорил с самоуверенностью зубрилы. – Если я правильно помню, – добавил молодой человек, пытаясь смягчить впечатление.

Эмми заметила павлина, который расхаживал перед фонтаном и презрительно поглядывал на туристов, недоумевая, с какой стати они вторглись в его владения. Девушка отошла, чтобы сфотографировать гордеца, и у Санджея появился шанс упрекнуть Айону.

– Айона, я понимаю, это показалось вам неплохой идеей…

– Дорогой, мне не показалось. Это действительно неплохая идея, – парировала она. – Я бы даже сказала, чудесная. Подождите немного, и сами убедитесь. А на свадьбе я припомню вам вашу неблагодарность.

Санджей вздохнул:

– Ладно, раз уж вы втянули нас в эту неловкую ситуацию, можете сделать мне одолжение и исчезнуть?

– Исчезнуть? – переспросила Айона, явно задетая такой просьбой. – Вы хотите, чтобы я ушла?

– Нет! Я имел в виду, заблудиться в лабиринте. Тогда у нас с Эмми появится время побыть вдвоем.

– Радость моя, ваша просьба невыполнима! Знаете почему? Потому что в умении пробираться по этому лабиринту мне нет равных – я, можно сказать, настоящий гроссмейстер. Может, лучше вам самим заблудиться? Это будет совсем не трудно. Я подожду вас в центре.

– Ну что, встанем в очередь за билетами? – спросила вернувшаяся Эмми.

– Я их уже купила, – ответила Айона, доставая из сумки три билета. – Нет, денег я не возьму. Это мой подарок. Считайте это моим взносом в Национальную систему медицинского обслуживания. Предлагаю вам такой вариант: вы пойдете вдвоем, а я на время вас покину. Не хочу портить впечатление своими подсказками, иначе вы не получите никакого удовольствия! Буду ждать вас в центре лабиринта.

– В среднем, посетители добираются до центра за двадцать минут, – сказал Санджей, вспомнив данные, которые вычитал на сайте Хэмптон-Корта.

– Лабиринт бросает вам вызов, – улыбнулась Айона. – Постарайтесь не сплоховать!

Но как им добраться до середины? Дорожки расходились во все стороны. Конечно, рано или поздно они набредут на нужную. До ушей Санджея и Эмми долетали торжествующие крики посетителей, оказавшихся в центре. Казалось, он совсем рядом, но попробуй-ка найди верный путь туда.

– Это за следующим поворотом! – заявил Санджей. – Уверен, еще немного, и мы у цели!

Завернув за угол, он уперся в тупик, показавшийся ему весьма знакомым. Но в том-то и заключалась особенность лабиринта: стены живой изгороди были похожи одна на другую. Наверное, Айоне наскучит ждать их появления.

– Мы ходим кругами, – сказал Санджей. – Нам нужен клубок ниток, как Тесею в лабиринте Минотавра!

А ловко он ввернул про Тесея. Эмми наверняка из тех девушек, кто сумеет оценить знание древнегреческих мифов.

– Вы совершенно правы! – подхватила Эмми. – Вы запаслись едой? Может, мы застрянем здесь надолго, и нас найдут только через несколько недель. Точнее, обнаружат два иссохших трупа.

– Думаю, нам нужно двигаться не наобум, а следуя определенной системе, – изрек Санджей, придавая голосу мужественность и решимость. Пусть Эмми видит, что перед ней надежный человек, которому можно вручить свое сердце. – Давайте будем постоянно сворачивать только вправо.

Однако эта система не сработала, равно как и чередование левых и правых поворотов.

– По-моему, таким образом мы лишь усложняем себе задачу, – сказала Эмми. – Вы заметили, с какой легкостью перемещаются по лабиринту дети? Они не ищут входы и выходы, а просто играют. Давайте последуем их примеру и доверимся потоку. Побежим и посмотрим, куда он нас приведет. Согласны?

Эмми взяла его за руку, и они побежали, со смехом поворачивая в разные стороны и огибая группы неторопливо идущих туристов. Наконец поток вывел их в центр лабиринта: на большое открытое пространство со скамейкой посередине. Скамейка была пуста.

– А где же Айона? – спросил Санджей, садясь рядом с Эмми.

Он схватился за край скамейки, дабы удержаться от настойчивого желания обнять девушку за плечи.

– Понятия не имею, – ответила Эмми, все еще восстанавливая сбившееся дыхание. – Может, ей стало скучно и она ушла? Или ее съел Минотавр.

– Сомневаюсь, что даже у Минотавра хватило бы смелости напасть на Айону. Бедняга бы и пикнуть не успел, как Айона посмотрела бы на него своим фирменным взглядом… вы же знаете, как она умеет смотреть. Взглянула бы на него и сказала: «Что это ты такой агрессивный, дружок? Ничего, сейчас разберемся, я ведь, к твоему сведению, журнальный психотерапевт».

Эмми засмеялась. Санджею показалось, что он выиграл в лотерею.

– Айона! – крикнула Эмми. – Айона! Вы здесь?

– Почти здесь, мои дорогие! – послышалось из-за стены изгороди. – Думаю, я заставила вас хорошенько побегать.

Айона приближалась. Санджею показалось, что в просвете изгороди мелькнуло ее изумрудное пальто.

– А мы с вами неплохо позабавились, – сказала Эмми.

Санджей улыбнулся и кивнул. Решив не искать систему перемещения по лабиринту, он перестал переживать, отпустил все тревожные мысли о том, чем закончится его свидание с Эмми. Впервые за все время он по-настоящему легко чувствовал себя в обществе этой девушки, словно бы она была его пациенткой. Обаятельной пациенткой, но без малейших признаков рака.

– Айона! – снова позвала Эмми.

– Сейчас буду!

Судя по голосу, Айона не приближалась, а, наоборот, удалялась от скамейки.

Санджей уже подумывал, не сказать ли Эмми, как она ему нравится, но в этот момент из дыры в живой изгороди вылезла Айона. Такой взбудораженной Санджей видел «сваху» впервые. Замысловатая прическа женщины съехала набок, и оттуда торчала веточка, словно ветка остролиста из рождественского пудинга.

– Отлично! – Шумно дыша, Айона подошла к скамейке, оперлась на спинку и вцепилась рукой в дощечку, отчего костяшки пальцев побелели, а ярко-красный лак на ногтях стал еще заметнее. – У вас получилось! И скорость показали хорошую. Вы составили великолепную команду. Просто фантастическую.

– Полностью с вами согласна! – кивнула Эмми. – Надо будет притащить сюда Тоби. Ему здесь очень понравится.

Возникла пауза, а затем Санджей услышал собственный вопрос, на который совсем даже не хотел получать ответ:

– А кто такой Тоби?

– Мой бойфренд. Он обожает загадки и головоломки и потрясающе умеет их разгадывать. Наверное, поэтому он так здорово разбирается в компьютерных кодах и прочем. Тоби владеет айтишной компанией.

«Повезло этому умнику», – подумал Санджей, удивляясь, как можно испытывать жгучую неприязнь к человеку, которого ты даже ни разу не видел.

Айона

Ну как победа могла со столь головокружительной быстротой превратиться в катастрофу?

В лабиринте Айона немного заплутала. Должно быть, со времени ее последнего посещения тут что-то передвинули. Когда она наконец-то достигла середины лабиринта, ее голубки уже сидели на скамейке и мило ворковали. Айона едва успела подойти к ним и отдышаться, как вдруг Эмми объявила, что у нее есть бойфренд.

Улыбка, появившаяся на лице Санджея, напоминала карнавальную маску. Актер из него никудышный, и единственной «сценической площадкой», где парень умело играл свою роль, была операционная. Признание Эмми ошеломило, но не обескуражило Айону. Возможно, еще не все потеряно. Не исключено, что этот «бойфренд» появился у Эмми недавно. Случайная интрижка, которой легко положить конец.

– И давно вы с Тоби вместе? – спросила она, садясь рядом с девушкой и вынуждая ту придвинуться ближе к Санджею.

– Почти два года, – ответила Эмми.

Для Айоны два года были всего лишь мгновением, зато Санджею и Эмми это время могло казаться вечностью. Возможно, у нее с этим Тоби отношения на расстоянии, буксующие и теряющие остроту. Во всяком случае, кольца, говорящего о помолвке, на пальце Эмми не было. Айона убедилась в этом заблаговременно, еще в поезде, прежде чем приглашать девушку в воскресенье на прогулку. Всегда очень важно собрать достаточно сведений.

– Однако вы не женаты? – поинтересовалась Айона.

– Пока нет, – признала Эмми. – Но мы так давно живем вместе, что мне кажется, будто я замужем.

Твою мать! Дело совсем плохо.

– Айона, напрасно вы не взяли с собой Би. Я с удовольствием познакомилась бы с ней, – сказала Эмми.

– Да, пожалуй. Я ей все рассказала про вас обоих. Би не терпится познакомиться с вами. А теперь почему бы нам не выпить по чашечке кофе? Эмми, хочу с вами посоветоваться насчет вашей очаровательной подруги Физз. Надеюсь, она согласится прийти на ланч со мной и нашим главным редактором. А потом вам и Санджею обязательно нужно будет пройтись по дворцу! Я же поспешу к моей дорогой Лулу. Она очень не любит, когда я долго отсутствую.

– Вы покажете нам кратчайший выход из лабиринта? – спросила Эмми.

– Увы, нет. Не хочу вас обманывать. Вы идите вперед, а я за вами.

Даже если события пошли не совсем так, как она планировала, Санджей и Эмми были просто обязаны угостить ее кофе. Поскольку Айона находилась в обществе людей, родившихся на стыке тысячелетий, она, памятуя о своей работе, захотела узнать их точку зрения на проблемы читательниц. Достав из сумки записную книжку, Айона украдкой заглянула в список.

– Дорогие мои, представьте – чисто гипотетически – такую ситуацию. Девушке примерно вашего возраста очень нравится бывший дружок ее лучшей подруги. Стоит ли ей решаться на отношения с ним? – Санджей и Эмми странно посмотрели на собеседницу, и Айона добавила: – Я спрашиваю просто так, ради интереса.

Чувствовалось, что ей не очень-то поверили.

– Первым делом этой девушке нужно вспомнить положения «Кодекса подруг», – сказала Эмми.

Кодекса? Какого еще кодекса? У Айоны зачесались руки достать блокнот и записать название, но она совладала с собой и лишь произнесла:

– Конечно, Эмми. Но меня интересует, какое именно положение «Кодекса подруг» вы подразумеваете?

– Там сказано: нельзя заводить отношения с бывшим парнем своей подруги, предварительно не получив у нее «добро». К тому же этой девушке стоит иметь в виду, что ее подруга рассталась с ним по какой-то причине. Возможно, весьма серьезной. Словом, нужно собрать все необходимые сведения и только потом нырять в отношения.

У Эмми зазвонил мобильник. Звонок сопровождался вибрацией, отчего телефон медленно полз по сверкающей поверхности столика. На экране высветилось «ТОБИ», и появилась фотография молодого мужчины с голубыми глазами (такого цвета бывает замерзшее озеро) и раздражающей хипстерской бородкой, которой с недавних пор почему-то обзавелись все молодые сотрудники в журнале Айоны.

– Вы не возражаете, если я отвечу на звонок? – И прежде чем Айона и Санджей успели что-то сказать, Эмми встала, взяла телефон, чашку с кофе и отошла от столика.

– Ну, Санджей, и что вы так насупились? – осведомилась Айона.

Достав записную книжку, она принялась лихорадочно записывать слова Эмми.

– Вы видели его лицо? – спросил молодой человек. – Он похож на…

– Жеребца, – вырвалось у Айоны.

– Козла, – одновременно с ней произнес Санджей. – Это он на горнолыжном подъемнике восседает?

– Ага.

– Я никогда не катался на горных лыжах.

– Ничего особенного. Типичное распиаренное времяпрепровождение, – поморщилась Айона. – Куча гогочущих мажоров с сомнительными представлениями о моде и дорогущими досками, прикрепленными к ногам.

– По-моему, ситуация безнадежная, – вздохнул Санджей.

– Безнадежных ситуаций не бывает, – возразила Айона. – Знаете, Би уже практически стояла у алтаря, готовая выйти замуж за одного очень влиятельного, но до жути занудного типа десятью годами старше себя. И ничего, в последнюю минуту сбежала вместе со мной из Лондона в Париж.

Айона умолкла. Перед глазами всплыла сценка: они с Би вопят от радости, пытаясь пересечь площадь Согласия на светло-желтом автомобиле. У них тогда был «фольксваген-жук» с откидным верхом.

Помнится, они набили машину самыми любимыми своими вещами, которые удалось туда втиснуть. Все прочие фрагменты их прежних жизней остались позади. Они бы с удовольствием вообще сняли крышу, чтобы расширить пространство внутри салона, но изо всех сил старались ничего не потерять по дороге. Однако в Кале приехали, недосчитавшись Найджела (так звали их дерево юкки) и бабушкиного чайника Айоны.

Ремни безопасности в машине не действовали, и потому Би – единственная из них, кто умел ездить по дорогам с правосторонним движением, – всякий раз, когда приходилось внезапно тормозить, протягивала руку, оберегая Айону. «Дорогая, ты у меня такая заботливая!» – кричала ей Айона, перекрывая шум уличного движения.

Картинка с «фольксвагеном-жуком» резко сменилась другой. Айона увидела фату Би, трепещущую на ветру и похожую на большого кружевного альбатроса. Там, на пароме, перевозившем их через Ла-Манш, Би отпустила этого альбатроса в свободный полет.

– Пришлось вернуть двести пятьдесят свадебных подарков, – сказала Айона, вынырнув из воспоминаний.

– Какой смелый поступок, – удивился Санджей.

– А по-моему, расточительный. Некоторые подарки были просто изумительны, – возразила Айона.

– Я не это имел в виду. Я говорю о том, какой смелой оказалась Би, последовав велению своего сердца.

– У моей любимой просто не было выбора, – пояснила Айона. – У нас обеих его не было. Иногда судьба показывает путь, по которому надо идти, и тебе ничего не остается иного, как следовать по нему. И если Эмми – ваша судьба, то вы непременно будете вместе. Ждите и не отчаивайтесь. Как говорится, «Ничто не кончено, пока поет толстуха»[7].

Эмми

Эмми не имела обыкновения гулять по выходным с малознакомыми людьми. На сегодняшнюю прогулку она согласилась лишь потому, что давно восхищалась Айоной и хотела познакомиться с нею поближе.

За этой женщиной Эмми наблюдала почти год – с тех пор, как стала ездить из Темз-Диттона на лондонский вокзал Ватерлоо. Айону она сразу же заметила и выделила среди толпы пассажиров. Да и могло ли быть иначе? Эмми взяла Айону за образец для подражания: так она будет выглядеть, когда достигнет почтенного возраста. В этой женщине чувствовалась яркая индивидуальность; она, пожалуй, была даже экстравагантна и совершенно не заботилась о том, что думают о ней окружающие.

Глядя на Айону, Эмми невольно вспоминала строчку из стихотворения, которое когда-то учила в школе: «Вот стану старухой, куплю себе красный берет…»[8]

Эмми всегда старалась сесть поближе к Айоне и украдкой поглядывала на нее, прикрываясь книгой. Интересно, кем была эта дама в прошлом? Наверное, прима-балериной. На это намекала ее манера держаться. Гениальное дитя балета. Весь мир простирался у ног красавицы, пока однажды ее партнер – русский танцовщик – не поднял девушку с излишней порывистостью и не уронил, в результате чего бедняжка повредила позвоночник. И тогда в двадцать три года ей пришлось оставить сцену. А может, она была знаменитой виолончелисткой, но перестала выступать с тех пор, как итальянский дирижер разбил ей сердце, сбежав со второй кларнетисткой?

Благодаря Пирсу, точнее, благодаря виноградине, застрявшей у него в горле, Эмми узнала имя, фамилию и род занятий Айоны и, встретившись как-то с Физз, рассказала той о происшествии в вагоне.

– Да это же Айона-Яхта! – воскликнула Физз. – Ты встретилась с живой легендой! Она была инфлюенсером раньше, чем придумали этот термин. Моя мама была на ней буквально помешана. Помню, в детстве мама каждый выходной читала мне ее колонки. Значит, теперь Айона – журнальный психотерапевт? Какое потрясающее ретро! Я уже не помню, когда брала в руки бумажный журнал. Обязательно сегодня же куплю и посмотрю, о чем она пишет. Как он называется?

– «Современная женщина».

– Хм. Ну и названьице. Жуть! – поморщилась Физз. – Я и представить не могла, что Айона до сих пор жива, не говоря уж о том, что она ездит в обычном пригородном поезде. Подумать только. А мне почему-то казалось, будто она погибла в какой-нибудь ужасной, но невероятно гламурной катастрофе. Как Айседора Дункан.

Погуглив, Эмми узнала про Айседору Дункан. Та была танцовщицей и погибла в возрасте пятидесяти лет на юге Франции, управляя открытым автомобилем. Причиной гибели стал обмотанный вокруг шеи длинный шелковый шарф, попавший в спицы колеса. Физз была совершенно права: Айона, случись ей умереть, могла уйти из мира только необычным образом. С другой стороны, вполне возможно, что Айона была бессмертной. Подобно доктору Кто из популярного фантастического сериала, она бы возродилась и вернулась в наш мир в теле Скарлетт Йоханссон.

Физз упросила Эмми познакомить ее с Айоной. Айона и здесь была права: когда все правильно выстроено, нужные события происходят сами собой. Все оказалось проще, чем представлялось Эмми. И теперь, думая, что вскоре Айона и Физз наверняка подружатся, Эмми испытывала какое-то иррациональное чувство ревности.

– Чудо мое, угадай, что я сделал? – спросил Тоби. Его голос сопровождался потрескиваниями в динамике телефона. – Я приготовил на ланч то, что ты любишь. Ростбиф с гарниром. И даже йоркширский пудинг.

– Но, Тоби, я же тебе говорила: ешь без меня, – ответила Эмми, следя, чтобы ее раздражение не прорвалось наружу. – Если помнишь, я сейчас нахожусь в Хэмптон-Корте.

– Ну какой же я глупец! – воскликнул Тоби.

Сейчас он наверняка стучал себе кулаком по лбу, что делал всякий раз, забывая о чем-то важном.

– Я здесь всего лишь час. Мы нагулялись по лабиринту, но я хочу еще побродить по дворцу с Санджеем. Ты не возражаешь? – спросила Эмми и вдруг поймала себя на том, как ей приятно завязать новую дружбу.

Большинство прежних друзей и подруг Эмми отпали сами собой, когда она стала жить вместе с Тоби. Наверное, так и должно быть, если вступаешь в серьезные отношения. И потом, переехав в Темз-Диттон, находившийся на расстоянии от Лондона, она и физически отдалилась от своей бывшей компании. Тоби хотел обосноваться за городом и купить дом с расчетом на будущую семью. Однако Эмми частенько чувствовала себя в изоляции.

Сейчас у нее было гораздо более просторное жилье, чем в Далстоне. Там она снимала маленькую квартирку, причем не одна. Но, как ни парадоксально, пригород временами казался ей удушливым, замкнутым пространством. Она скучала по своим квартирным соседкам и кругу друзей, с которыми виделась в пабе и до которых можно было легко дойти пешком.

– С Санджеем? – переспросил Тоби. – Ты же вроде собиралась встретиться с какой-то шестидесятилетней женщиной.

– Я с ней и встретилась. Ее зовут Айона. Но она пригласила на прогулку еще и Санджея. Это наш общий знакомый. Он медбрат, который спас в вагоне пассажира.

– О, как круто, – сказал Тоби.

Эмми показалось, что он немного ревнует. Мужское эго – оно такое хрупкое. Тоби не сомневался, что каждый мужчина мечтает переспать с нею. Наверное, это должно было польстить ее самолюбию?

Эмми оглянулась на Санджея и Айону. Они увлеченно беседовали, почти касаясь головами друг друга. Хорошо, что Тоби не угораздило сделать видеозвонок. Он бы еще сильнее приревновал ее, увидев, насколько Санджей симпатичный. Если бы какому-нибудь режиссеру, надумавшему снимать сериал из жизни врачей, вдруг потребовался актер на роль медбрата: умного, доброго, такого, в которого тайком влюблены все пациентки, – то лучше Санджея кандидатуры просто не найти. У него была великолепная грива густых черных волос; правда, длинноватых, отчего парень постоянно тряс головой, чтобы волосы не лезли в глаза. А эти карие глаза удивительного оттенка (ей такие никогда прежде не встречались), окруженные потрясающими ресницами. Сама Эмми, помнится, приобрела дорогущую тушь и потратила немало времени, пытаясь создать нечто подобное.

Девушка не сомневалась: у себя в больнице Санджей отлично справляется со своей работой. Такой выдержанный в экстремальных ситуациях и умеющий по-настоящему сопереживать. С ним можно спокойно обсуждать тревожные симптомы в организме… если только не влюбляться в него. Но влюбляться в Санджея она не собиралась.

– Все в порядке, Эмми, – нарочито бодрым тоном продолжал Тоби. – Развлекайся с друзьями, а обо мне не беспокойся. Это ведь я допустил глупую ошибку. Твою порцию ланча я попросту выброшу. Ты же не станешь есть ее остывшей, а тем более – из холодильника.

Эмми вздохнула, мысленно прикидывая, как лучше провести остаток воскресного дня.

– Дорогой, не губи свои труды, – сказала она. – Если я уйду прямо сейчас, то к часу буду дома. До этого времени твой шедевр сохранится?

– Отлично! – К Тоби вернулся его прежний голос. – Жду не дождусь. Я очень тебя люблю! Я говорил тебе об этом?

– Почти миллион раз, – улыбнулась Эмми. – Я тоже тебя люблю, и не только за то, что ты потрясающе жаришь картошку.

Айона и расширяющийся круг знакомых пассажиров были не первыми людьми, с кем Эмми знакомилась в общественном транспорте. Почти два года назад она спустилась в Далстоне в метро, чтобы поехать на работу. Подойдя к турникету, девушка привычно полезла в сумку за бумажником и… не нашла его. Эмми оцепенела, не зная, как ей быть. В бумажнике находились наличные деньги и банковские карточки. Но что еще хуже, она лишилась своей любимой фотографии, где мама держала ее, новорожденную, на руках и целовала в макушку безволосой головки.

– По-моему, вы нуждаетесь в помощи, – послышалось за спиной.

Вот так появился он. Выше Эмми на целый фут, а то и больше. Ее рыцарь. Вместо сверкающих доспехов на нем было мягкое кашемировое пальто темно-синего цвета. От него пахло лимоном и сандаловым деревом. Он уговорил дежурного пропустить ее через турникет и одолжил двадцать фунтов при условии, что этим вечером она пойдет с ним поужинать.

Эмми всегда гордилась своей силой и независимостью. В отношениях с парнями она зачастую сама принимала все решения, задавая им ритм и направление. Однако Тоби ей этого делать не позволял. Он обожал Эмми, о чем постоянно говорил, и намеревался заботиться о ней. Ей очень не хотелось себе в этом признаваться, но, переложив часть забот на Тоби, она почувствовала громадное облегчение.

Эмми не рассказывала Тоби про отвратительные послания, которые получала на работе. Он бы пришел в ярость, но и только. Пресечь эти послания он не мог. Девушке не хотелось, чтобы неприятности извне проникали в их дом, в эту надежную крепость. Просто находясь рядом с Тоби, Эмми уже переставала о чем-либо беспокоиться. Она была уверена: если не вступать в сражение, то аноним (кем бы он ни был) рано или поздно устанет и оставит свою жертву в покое.

Эмми вошла в прихожую, где плитки пола буквально сверкали чистотой. Из кухни соблазнительно пахло жареной говядиной. Тоби с энтузиазмом подпевал звучавшей по радио песенке, но, как всегда, не попадал в такт и путал слова.

Эмми разулась, аккуратно поставив туфли в «обувную зону». У Тоби для всего существовало четко определенное место. Он ненавидел хаос и беспорядок, поэтому их дом напоминал жилище из телесериала. Даже японская писательница Мари Кондо, признанный эксперт по наведению чистоты и порядка, была бы в восторге. Когда они только въехали сюда, то целый вечер пили шампанское и разбирали кучи безделушек, привезенных Эмми из Далстона. Тоби показывал ей каждую вещь и спрашивал: «Эмми, вот это высекает в тебе искру радости?» Так они решали, что оставить, а что выбросить или отдать на благотворительные нужды.

Голова Эмми затуманилась от шампанского. Ее развезло от тепла и счастья. Поцеловав Тоби, она спросила: «А это высекает в тебе искру радости?» И затем несколько часов подряд они пробуждали друг в друге радость, окруженные переполненными мешками всего, что предназначалось для благотворительных организаций.

– Эмми, с возвращением! – сказал Тоби, наливая ей рюмку красного вина. – Иди сюда, шеф-повар тебя заждался.

Он привлек ее к себе и поцеловал так, словно они не виделись месяц.

Ну чем не идиллия? Эмми провела замечательное утро, но искренне радовалась, что вернулась домой.

Санджей

08:19. Нью-Малден – Ватерлоо

Сперва Санджей даже не заметил девочку-подростка, что сидела напротив. Все его мысли были поглощены Джулией и первым сеансом химиотерапии, ожидавшим ее этим утром. Он обещал, что будет рядом. На станции Рейнс-Парк в вагон вошла шумная стайка школьниц. Тогда-то Санджей и обратил внимание на свою попутчицу. На ней была такая же форма, только гораздо опрятнее. Увидев вошедших, девочка застыла, как олень в перекрестье винтовочного прицела. Казалось, даже воздух вокруг нее потрескивал от напряжения.

– Девки, идем в другой вагон, – нарочито громко сказала одна из школьниц, явно рассчитывая привлечь внимание соседки Санджея.

– Зачем? – спросил кто-то из ее подруг.

– А ты посмотри, кто тут сидит. Это же наша Марта. – Желая досадить Марте, девица нарочно произнесла ее имя нараспев.

Вся стайка дружно повернула головы. Соседка Санджея вжалась в сиденье, словно оно, подобно черной дыре, могло втянуть ее в себя и перенести через пространственно-временной вихрь в более дружелюбную вселенную.

Санджей хорошо помнил это чувство. Сам он в школьные годы то старался выделиться, то, напротив, делал все, чтобы стать невидимым. Ему хотелось войти в состав футбольной команды, хотелось, чтобы понравившаяся одноклассница обратила на него внимание. И в то же время он боялся, что у него украдут деньги на обед или подвергнут ритуальному унижению на игровой площадке, чем любили развлекаться те, кто считали себя крутыми. Сейчас его так и подмывало сказать оробевшей девочке, что все будет в порядке, что такие нападки – явление временное, а задиры – это внутренне несчастные люди, потому и отыгрываются на других.

Но в пригородных поездах об этом не говорят. Да и в Лондоне, куда они ехали, так было не принято. Ты просто закрываешь глаза, как все вокруг тебя. Это не твое дело, а чужие проблемы. Однажды в поезд села женщина, чья юбка зацепилась сзади за пояс колготок. Никто не сказал ни слова. Так и ехали до Ватерлоо, где их попутчица вышла вместе со всеми и исчезла в толпе. Санджей потом весь день испытывал чувство вины.

Он подумал об Айоне и о том, как поступила бы его новая знакомая, окажись она сегодня в вагоне. Уж она-то бы никому не позволила унижать другого человека и нашла бы слова, чтобы подбодрить бедную девочку.

«Действуй как Айона», – мысленно сказал он себе.

Санджей повернулся к юной пассажирке. Ее лицо все состояло из острых углов, отчего казалось непропорциональным. Но он знал, каким станет это лицо по прошествии нескольких лет. От угловатости не останется и следа. На такое лицо будут заглядываться. Подростковая красота ее сверстниц пройдет, сменится заурядной внешностью, тогда как ее собственная – расцветет. Однако девочка явно не знала о грядущей метаморфозе и не поверила бы его словам.

– Будем знакомы, – сказал он ей тоном, каким говорил с детьми, отходящими после общей анестезии. – Меня зовут Санджей. А ты, как я понимаю, Марта. Верно?

Марта не ответила и лишь сильнее вжалась в сиденье.

– Не волнуйся и не принимай близко к сердцу. Эти девчонки от тебя отстанут. Такая публика есть в каждой школе. Говорю по собственному опыту. Меня обзывали по-всякому, в том числе и пакистанской свиньей, и говорили, чтобы я убирался туда, откуда приехал. Я пытался им объяснить, что родился в Уэмбли и что мои родители не пакистанцы, а индийцы, но одноклассники не желали слушать. И знаешь, где теперь эти ребята?

– Нет, – ответила Марта, все еще с беспокойством посматривая на двери вагона.

– Так я тебе расскажу. Один работает на очистительных сооружениях в Беррилендсе, причем вовсе не за столом в офисе сидит, если ты понимаешь, к чему я клоню. Второй давно числится в безработных и, сдается мне, вдобавок еще и игроман. Ну а третий, едва ему исполнилось двадцать, загремел в тюрьму за нанесение тяжких телесных повреждений.

Это была полнейшая ложь. Санджей понятия не имел, кем стали его тогдашние мучители, но ему нравилось придумывать им разные варианты несчастных судеб. Что бы ни казалось его пациентам, работа медбрата не делала Санджея святым.

– Пойми меня правильно. Я не злорадствую по поводу случившегося с ними. И тебе рассказываю об этом лишь по одной-единственной причине: у людей, которые издеваются над другими, обычно полным-полно собственных проблем. Ты даже не представляешь, как им бывает паршиво.

– А куда пошли работать вы? – спросила она, впервые посмотрев собеседнику в глаза.

– Я стал медбратом в больнице.

– Круто! – И Марта слегка улыбнулась.

Это была одна из самых приятных сторон его работы: стоило сказать, что ты медбрат, и люди улыбались.

– Так почему они тебя задирают? – осведомился Санджей. – Ты, наверное, слишком умная, и они тебе завидуют?

– Хотела бы я быть умной. Нет, я сделала одну жуткую, непростительную глупость. Винить некого, кроме себя самой. И теперь друзья меня сторонятся, словно бы у меня заразная болезнь или что-то в этом роде. Я превратилась в призрак.

Санджей боялся спугнуть Марту и не стал спрашивать, в чем именно состояла ее глупость. Он хорошо помнил собственные школьные годы и потому примерно догадывался, как это бывает. Помочь девочке он при всем желании не мог. Зато он знал ту, кто сможет.

– Послушай, Марта. В этом поезде постоянно ездит одна женщина. Ее зовут Айона. Ты, наверное, ее видела. У нее длинные волосы, она потрясающе одевается и всегда берет с собой французского бульдога, которого часто сажает на отдельное место.

Марта энергично закивала:

– Я хорошо ее знаю! В смысле, внешне. Только имени не знала. Я про себя называла ее Дама-с-Волшебной-Сумкой. Мне кажется, ее сумка – это портал в другую вселенную. Оттуда появляется больше вещей, чем может поместиться. А однажды она за меня вступилась. Я ехала в школу, и меня стошнило. Прямо в вагоне.

– Это точно Айона! – заулыбался Санджей.

Про историю с Мартой он тоже знал от Айоны, но предпочел умолчать об этом. Довольно с бедняжки сплетен ее одноклассниц.

– Кстати, у нее не собака, а деймон, – сказала Марта.

– Демон? – удивился Санджей.

– Деймон, – поправила его собеседница. – Вы что, не читали фэнтези Филипа Пулмана «Темные начала»? Деймон – это что-то вроде души. Он находится вне тела, в облике животного. Эти двое всегда вместе. Вы когда-нибудь видели Айону без собаки?

– Кажется, нет.

– То-то и оно.

Вообще-то, Санджей совсем недавно видел Айону без Лулу, но упоминать об этом не стал.

– Айона всегда ездит в третьем вагоне. Когда в следующий раз увидишь ее вместе с демоном, скажи ей то же, о чем говорила мне. Она тебе обязательно подскажет, как быть. Просто удивительная женщина. – Санджей помолчал и добавил: – Только не ляпни чего-нибудь насчет ее профессии. А если тебе надо устроить свидание, лучше сразу откажись от ее помощи.

Айона

Как же она скучала по «Савою». Правда, с годами тоска забылась. Когда-то она была завсегдатаем этого ресторана. С тех пор прошло двадцать лет, окружающий мир изменился до неузнаваемости, и только «Савой», уютно притулившийся между Стрэндом и Темзой, оставался все таким же оазисом, где времени словно бы не существовало.

Похоже, его строил театральный импресарио, поскольку у Айоны всегда появлялось ощущение, что она идет по сцене. Интерьер в стиле ар-деко придавал заведению оттенок блистательности старого Голливуда. Айона оделась соответствующим образом, выбрав платье ярко-оранжевого цвета (шелк и бархат), столь популярного в двадцатые годы прошлого века. К ошейнику Лулу, усыпанному стразами, она прикрепила оранжевое перо.

– Айона, – начал Эд, придав своему голосу интонацию, которой особо гордился; интонацию, говорившую: «Не забывайте, что я – ваш начальник». – Вас ни за что не пустят в ресторан с собакой. Особенно в такой знаменитый. Это нарушает все правила гигиены и безопасности. С вашей стороны было бы лучше не позорить меня, а отвезти ваше сокровище домой. Я вполне могу и сам провести эту встречу. Да, это, пожалуй, оптимальный вариант.

– Радость моя, правда, здесь красиво? Я же говорила: тебе понравится, – сказала Айона, обращаясь к Лулу, которую держала под мышкой, и полностью игнорируя театральные вздохи своего начальника, который заводился все сильнее.

Стук высоких каблуков Айоны разносился по всему вестибюлю. Она невозмутимо подошла к дверям ресторана, возле которых стоял величественного вида метрдотель.

– Эд Ланкастер, – представился Эд. – Главный редактор журнала «Современная женщина». – (Айона уже давно сделала открытие: чем больше робел ее босс, тем невыносимее он становился. Ха, главный редактор! Как будто здесь это что-то значило.) – Я зарезервировал столик на троих. Я сегодня встречаюсь с Физз – влиятельной блогершей. Вероятно, вы слышали о ней. Я бы хотел, чтобы нам предоставили лучший столик и скидку, поскольку это послужит рекламой вашему заведению.

Об Айоне не было сказано ни слова. Эх, мальчик, тебе еще многому предстоит научиться и прежде всего – простому правилу: когда карабкаешься по скользкому шесту, не обгаживай других, не то на обратном пути они непременно обгадят тебя. К счастью, в дни своей славы Айона щедро платила авансом и порою получала удивительные воздаяния, причем когда меньше всего этого ожидала. Похоже, сейчас именно такой случай. Айона скрестила пальцы за спиной и стала ждать.

Молча взглянув поверх очков на Эда, метрдотель повернулся к его спутнице, широко улыбнулся, затем обнял ее за плечи и церемонно поцеловал в обе щеки.

– Айона, дорогая, – произнес он. – Почему вы так давно не заглядывали к нам? Мы очень по вам скучали! Вы не изменились ни на йоту! Вообще-то, вход в ресторан с собаками строго запрещен… – (Эд торжествующе посмотрел на нее.) – Но к вам общие правила не относятся! Поскольку меня не известили о вашем приходе, я отвел столик в дальнем углу. – Метрдотель угрюмо взглянул на Эда, верно угадав, кто виновен в подобном упущении, и кивком указал направление. По меркам ресторана это было равнозначно сибирской глуши. – Но я размещу вас за вашим прежним столиком с видом на реку. А для министра финансов мы найдем другое место. Прошу за мной.

– Благодарю вас, дорогой Франсуа, – ответила Айона, которую так и подмывало посмотреть на физиономию Эда. – Как поживает прекрасная Николь?

– Постарела, но все такая же красавица. По сути, она, как и наши деликатесные сыры: чем старше, тем вкуснее, – ответил он и подмигнул. – Только прошу не говорить Николь, что я сравнил ее со стилтоном.

Айона засмеялась и плотно сжала губы, показывая, что будет молчать. Она помнила Франсуа еще младшим официантом. Тогда этого парня, говорившего с характерным восточно-лондонским акцентом, звали Фрэнком. Прежний метрдотель постоянно таскал его за ухо за малейшую провинность вроде ножа, положенного лезвием вправо, а не влево, или нестертый отпечаток пальца на серебряном подносе для вина. Николь, за которой он ухаживал, была простой горничной. Помнится, Айона сделала ей подарок, расписавшись на салфетке. Время от времени она посылала паре контрамарки на лучшие шоу, идущие в Вест-Энде. В ту пору у них с Би не было недостатка в контрамарках.

Их с Эдом усадили за самый лучший столик, уставленный хрустальными рюмками и тарелками из костяного фарфора. Айона изо всех сил старалась не выглядеть победительницей, но это ей плохо удавалось.

– А вы уверены, что Физз захочет сюда прийти? – спросил Эд, пытаясь отвоевать утерянные позиции. – Думаю, это место вообще не в ее вкусе. Слишком уж старомодное. Она явно бы предпочла какую-нибудь хипстерскую дыру в Шордиче.

– Нет, это ее любимый ресторан, – возразила Айона, хотя, честно говоря, сама уже начинала волноваться.

Она ни разу не встречалась со знаменитой блогершей и узнала о существовании Физз всего-то пару недель назад, в дороге, где-то между Хэмптон-Кортом и Ватерлоо. Айона посмотрела несколько странных видеоклипов и сомневалась, понравятся ли они с Физз друг другу.

И откуда у нынешней молодежи такое навязчивое стремление выставлять напоказ каждую мелочь своей жизни? А где же мистический налет? Где загадочность? Когда они с Би находились под постоянным вниманием прессы, читатели знали, какие вечеринки они посещают, во что одеваются и где вращаются. Но никто и понятия не имел, где они живут, не говоря уже о меню их завтраков. Кстати, они никогда не ели авокадо в любом виде. Словом, их дом – их тихая гавань – всегда оставался закрытой темой.

Зато у Физз закрытых тем не существовало. Через несколько минут просмотра в Интернете Айона уже была в курсе, на какой стороне кровати Физз предпочитает спать, знала о ее пристрастии к «Нутелле» и даже о том, что вытатуировано у блогерши на левой ягодице. Что именно? Ох, лучше не спрашивайте.

Эд взглянул куда-то поверх Айоны, и его манера поведения мгновенно изменилась. Как змея, он сбросил прежнюю шкуру и из скучающего, раздраженного типа превратился в сентиментально-подобострастного.

– Здравствуйте, Физз! Как круто познакомиться с вами в реале! Я отчаянный фанат вашего блога!

Главный редактор словно позабыл о существовании Айоны и даже не представил ее гостье. Казалось, они с Физз поведут разговор вдвоем, а она не более чем громоздкое украшение стола, за которым происходила встреча.

– Как клево, что вы меня сюда позвали, – ответила Физз. – До чего прикольное местечко. Сама я бы сюда сроду не выбралась. Я вообще по таким заповедникам не хожу.

Айона подумала, что ожидания ее не обманули: эта Физз – весьма раздражающая особа. Отломив кусочек от свежего хрустящего рогалика, Айона намазала его маслом и незаметно скормила Лулу. Встреча пройдет отвратительно, но они хотя бы угостятся деликатесами. Она решила, что будет заказывать самые дорогие блюда, значащиеся в меню.

– Я ожидал от вас подобной реакции, – сказал Эд, зыркнув на Айону: «Ну, что я вам говорил?»

– Не, вы не врубились. Ваще-то, здесь просто отпадно. Как раньше говорили, уникально. Если честно, я по горло сыта всеми этими забегушками в Шордиче. Отшлепаны по одному образцу, как на тридешном принтере. Держу пари, прийти сюда – это была затея Айоны.

Повернувшись к Айоне, Физз тряхнула разноцветными прядками волос и полным набором пирсинга и улыбнулась, продемонстрировав великолепные зубы. Айона почувствовала, что просто тает.

– Кстати, мне по пути сюда попался этот тип. Я точно откуда-то его знаю, – заявила девушка, махнув в сторону министра финансов.

– Физз… – Голос Эда стал таким масленым – того и глядишь, поскользнешься и вывихнешь ногу. – Я так рад, что вы являетесь большой фанаткой моего журнальчика.

Его журнальчика?

– Не-а, ни в коем разе, – ответила Физз, почесав Лулу подбородок и поцеловав ее в мокрый нос. – Я большая фанатка Айоны.

Айона растаяла еще сильнее. Если разговор будет продолжаться в таком ключе, к концу ланча от нее останется лишь лужица на полу. Весьма вероятно, что они с Физз станут лучшими подругами.

– Вы только представьте – это же сама Айона-Яхта! – продолжала Физз.

– У вас есть яхта? – встрепенулся Эд. – Как удивительно. И где она пришвартована?

– Бросьте прикалываться, Эд, – осадила его блогерша. – Раньше так называли Айону. Неужто вы не знали? А должны бы. Вам очень повезло, что она у вас в штате!

– Еще бы, – пробормотал Эд, зубы которого скрипели сильнее, чем гравий на зимней альпийской дороге.

Айона улыбнулась. Тяжесть, в последние годы давившая ей на плечи, несколько уменьшилась. Она начинала чувствовать себя той самой женщиной, какой виделась Физз. Женщиной, которой она когда-то была.

Может, ее усилия не напрасны и затея с приглашением Физз к сотрудничеству даст свои плоды?

Айона

18:17. Ватерлоо – Хэмптон-Корт

После потрясающего ланча с Физз Айона находилась в особо приподнятом настроении, и в третий вагон она сегодня входила, словно бы поднимаясь на борт яхты, которой у нее никогда не было. Физз согласилась вести еженедельную колонку и тут же придумала название: «Что нынче в тренде, что в отстое». Эд не сомневался: новая колонка привлечет тысячи молодых читательниц.

Оглядевшись, Айона нахмурилась. Что за чертовщина? В последнее время третий вагон частенько оказывался переполненным, тогда как остальные почти пустовали. Может, перейти куда-нибудь в другое место? Однако Лулу терпеть не могла перемены. И потом, третий вагон хранил столько воспоминаний.

Айона остановилась в проходе и позволила себе погрузиться в благословенные мгновения одного из таких эпизодов. Это было около десяти лет назад. Тот удивительный день они с Би запомнили навсегда.

Айона мысленно воспроизвела всю сцену, увидев, как она садится на свое обычное место. Она была настолько поглощена смешиванием напитка – тогда она пила коктейль «Негрони», – что не сразу заметила женщину, устроившуюся напротив. Какая элегантная пассажирка. Костюм-тройка в мелкую полоску, яркий шелковый галстук и крапчатый платочек, весело торчащий из кармашка жакета. Лица женщины Айона не видела, поскольку та читала «Ивнинг стандард», но узнала запах туалетной воды от Джо Малон с характерными нотками лайма, базилика и мандарина, а также руки, державшие газету. Красивые чернокожие руки с идеально отполированными ногтями и длинными пальцами, которые в другой жизни могли бы принадлежать известной пианистке. Руки Би.

– Извините, вы часто ездите этим поездом? – тихим хриплым голосом спросила Айона у своей любимой.

Би отложила газету и недоуменно посмотрела на нее, словно видела впервые.

– Непременно ездила бы, кабы у меня был повод, – сказала она, складывая газету и протягивая Айоне руку. К этому времени поезд уже подошел к Воксхоллу. – Меня зовут Беатрис. Очень приятно с вами познакомиться.

– Вам кто-нибудь говорил, насколько вы привлекательны? – спросила Айона, когда они миновали Уимблдон.

Когда состав добрался до Рейнс-Парка, рука Би уже лежала на колене Айоны, а проезжая Беррилендс, они страстно целовались через стол.

В Темз-Диттоне их высадили с поезда.

– В мою смену я не потерплю никаких похабных штучек! – наорал на них кондуктор. – Как не стыдно?

Судя по лицам окружающих пассажиров, он был не одинок в своем осуждении. Но нашлась девушка лет двадцати с небольшим. Когда поезд тронулся, оставив влюбленную пару на платформе Темз-Диттона, она встала и зааплодировала.

– Где ты откопала этот костюм? – спросила Айона.

– Майор – наш сосед – избавлялся от ненужных вещей. Театральная портниха подогнала костюм под мою фигуру, а мне было не устоять перед желанием выгулять его на публике. Я решила, что такой наряд притянет ко мне в поезде какую-нибудь прекрасную незнакомку.

– Очаровательный костюмчик, но домой нам придется идти пешком, – вздохнула Айона. – Еще один поезд мне сегодня не выдержать. Тебе не кажется, что нам следует вести себя осмотрительнее? Не привлекать к себе столько внимания.

Би попятилась и в ужасе посмотрела на Айону:

– Дорогая, какой смысл жить, если идешь по жизни незаметно, не выделяясь и не гоня волну? И на каждого тупоголового поборника нравственности вроде этого кондуктора всегда найдется девушка, которая будет нам аплодировать. Конечно, это только мое предположение, но, может, до сих пор она обуздывала свои сексуальные пристрастия. А теперь перестанет благодаря таким, как мы, которые отказываются вести себя осмотрительно и не привлекать излишнее внимание окружающих.

– Ты права, Би. Ты абсолютно права, дорогая, – сказала Айона, беря любимую за руку.

Они пешком двинулись в Хэмптон-Корт. Ее дорогая Би всегда была права.

И вот сейчас, десять лет спустя, Айона смотрела на то же самое сиденье. На нем сейчас стоял портфель. Портфель Пирса. Он занял ей место. Замечательно. А его пальто, положенное рядом, обеспечивало место и для Лулу.

С недавних пор Айона почти всегда оказывалась в вагоне вместе с кем-то из своих новых друзей. Почему она так долго не понимала, что поезд – не только способ перемещения из пункта А в пункт Б, но еще и удивительный портал в истории других людей? В тот момент, когда собственная жизнь показалась ей катящейся под откос, попутчики избавили ее от тяжких раздумий. Высиживать мрачные мысли – прескверное занятие. Айона всегда старалась этого избегать. Уж лучше высиживать цыплят.

– Пирс! – воскликнула она. – Вы заняли места для нас с Лулу? Как любезно с вашей стороны.

– Это было не слишком-то легко, – отозвался он. – Пришлось не обращать внимания на постоянные осуждающие взгляды и вести себя как совершенно тупоголовый и толстокожий тип.

– Представляю, каких трудов вам это стоило. Зато я усматриваю в этом чудесный повод для завершения совершенно фантастического дня. По такому случаю не грех угоститься джином с тоником. К счастью, у меня есть пара стаканчиков. И еще орехи. Салфетки тоже имеются.

– Айона, да вы никак таскаете в своей сумке полный набор деликатесов? – удивился Пирс.

– Пятое правило проезда в пригородных поездах гласит: «Находись в постоянной готовности к любым неожиданностям». Я могу помочь в случае спущенной петли на колготках, комариного укуса или неожиданно начавшихся месячных.

– Для меня это и впрямь было бы весьма неожиданным, – хмыкнул Пирс.

– Для меня тоже, – призналась Айона. – Но я с четырнадцатого года держу в сумке гигиенические тампоны.

Пирс несколько смутился. Он явно плохо разбирался в женской физиологии.

– Перегрузила вас информацией? – спохватилась Айона. – Тогда сменим тему. Расскажите, как прошел ваш день.

– Не самым лучшим образом, – осторожно ответил Пирс, хотя по лицу его чувствовалось, что день прошел из ряда вон плохо.

Айона почувствовала себя Винни-Пухом, внезапно наткнувшимся в Чудесном лесу на грустного Иа-Иа, и даже немного рассердилась на попутчика, понизившего ей градус настроения.

– Хотите об этом поговорить? – спросила она, подавляя раздражение.

Айона твердо заявила себе, что сейчас у нее достаточно joie de vivre[9] и она может поделиться с другими.

– У вас когда-нибудь возникало ощущение, что ваша жизнь подобна башне в «Дженге»? Стоит убрать один кирпичик, и вся конструкция рушится, – спросил Пирс.

– Конечно, и не раз, – кивнула Айона, вспомнив отвратную физиономию кадровички Бренды.

Она уже хотела спросить о том, какие именно люди или события убрали кирпичики из его жизненной башни, но внезапно разговор прервался.

– Простите, – произнес молоденький робкий голосок. – Вас зовут Айона?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Я Марта. Санджей посоветовал мне вас разыскать.

Эта девочка целиком состояла из локтей и коленок плюс пара симпатичных щечек. Наверное, лет пятнадцать, не больше. Впрочем, все, кому было меньше сорока, казались Айоне пятнадцатилетними.

– Садись, – сказала она девочке, сняв с сиденья Лулу и смахнув на пол клок оставшейся собачьей шерсти.

Марта нервно покосилась на Пирса, словно тот мог в любой момент наклониться и укусить ее. Айона вспомнила, что уже видела эту девочку в поезде.

– Дорогая, Пирса можешь не бояться. Он стал вполне ручным и очень сожалеет, что наорал на тебя в то утро, когда тебе вдруг стало плохо. Правда, Пирс? – спросила Айона, сурово взглянув на него.

– А-а, это ты, – буркнул Пирс. – Девочка, которую вытошнило на мой ноутбук. К счастью, все обошлось. Нет такой поломки, которую нельзя было бы исправить, оставив приличную сумму в местной компьютерной мастерской. Извини, что тогда накричал на тебя. Мне очень неудобно.

Судя по тому, каким взглядом одарила попутчика Марта, она не слишком поверила его словам.

– Любой друг Санджея – мой друг, – объявила Айона. – Теперь скажи, чем я могу тебе помочь? Пирс, вы не возражаете?

Пирс выглядел малость обиженным, но Айона проигнорировала такую мелочь. Время в поезде пролетает незаметно, а ей нужно успеть выслушать эту девочку.

Тихим голосом, запинаясь, жестикулируя и гримасничая, чтобы не прибегать к слишком откровенным и шокирующим словам, Марта поведала Айоне историю про снимок и последующую травлю.

– Как понимаете, учителям я рассказывать об этом не хочу. Родителям признаться тоже не могу, поскольку они не живут вместе и там вообще все очень… непросто. Они наверняка станут сперва обвинять меня, потом – друг друга, и в результате начнется очередной скандал. А друзей у меня теперь не осталось.

– Вот и еще одна шаткая башня из кирпичиков, – пробормотал Пирс.

Марта замолчала и с недоумением взглянула на соседа, не зная, как ответить.

– Дорогая, не обращай внимания. У него сейчас карьерный кризис, с которым мы будем разбираться в другой раз, – пояснила Айона, наградив Пирса профессиональным взглядом, говорящим: «Помолчи, дорогуша».

– У меня и раньше не получалось быть такой, как все, а теперь уже точно не получится. Я просто не знаю, что мне делать.

И Марта заплакала, вытирая глаза манжетами школьного блейзера. Лулу сочувственно заскулила. Французская бульдожица обладала необычайно развитым (особенно для собаки) чувством эмпатии. Наверное, в прошлой жизни она была знаменитым психотерапевтом.

– Боже милостивый. Это с какого же возраста тебе хотелось быть как все? – удивилась Айона. – Самое скверное, что только можно придумать. Как говорит моя жена Би, смысл жизни – выделяться из толпы, а не сливаться с нею. – Айона закатала воображаемые рукава и принялась за дело. – Итак, раз ты не готова говорить с учителями… – Она сделала паузу, и Марта отчаянно замотала головой. – Тогда решение проблемы в лоб исключено. Разговоры о снимке лишь привлекут к нему больше внимания и подольют масла в огонь. Поэтому мы выберем косвенный подход. Незаметный. Вроде игры «Тише едешь – дальше будешь».

Марта тупо смотрела на нее, явно не зная, о чем идет речь. Айона вздохнула:

– Это одна из игр, в которую мы играли до появления Всемирной паутины.

– Я все равно ничего не понимаю, – призналась Марта.

– Сейчас объясню. Если хочешь, чтобы твое окружение перестало думать о тебе, как о…

– Голой девчонке, – докончила Марта.

– Вот-вот, – подхватила Айона. – Если хочешь, чтобы они перестали думать о тебе в таком ключе, нужно дать людям другой образ. Эта техника называется отвлечением. Замени один образ другим.

– Я должна сделать что-то еще хуже? – насторожилась Марта.

– Потенциально есть и такая стратегия. Но в данном случае я тебе ее не рекомендую. Нет, тебе нужно сделать что-то гораздо лучше! Ты должна думать как Ким Кардашьян!

Марта недоверчиво смотрела на собеседницу.

– Разве сейчас кто-то называет Кимми «девушкой из домашнего порно»? Естественно, нет! Она дала людям столько тем для разговоров, что они едва помнят ту скандальную видеозапись.

– Какую еще видеозапись? – удивилась Марта.

– О чем я и говорю: ты про нее даже не слышала, – улыбнулась Айона. – Теперь скажи, какая твоя главная фишка?

– Моя фишка? – ошеломленно повторила Марта.

– Да. У каждого должна быть какая-нибудь фишка. Музыка? Искусство? Спорт? – Марта по-прежнему ничего не понимала. Да уж, с девчонкой придется повозиться. – Например, вот у него, – Айона махнула в сторону Пирса, считавшего, что о нем полностью забыли, – это цифры. Хорошо иметь фишку, но только надо, чтобы это действительно было твое.

– А как насчет вас? – осмелилась поинтересоваться Марта.

– Сердце мое, как ты думаешь, почему Санджей посоветовал тебе обратиться ко мне? – Айона выразительно посмотрела на смущенную девочку. – Потому что это и есть моя фишка! – И она улыбнулась улыбкой «таинственной благодетельницы». – Помощь людям. В этом я профессионал.

– Вы психотерапевт? – уточнила Марта.

– Что-то в этом роде. Только журнальный.

– Ого. Получается, журналист и психотерапевт в одном флаконе? Круто! – восхищенно произнесла Марта.

Девчонка не без мозгов. Уже легче.

– Вот именно, – подтвердила Айона.

– Я не уверена, что у меня есть фишка, – вздохнула Марта. – Мне нравится играть на сцене. Раньше нравилось. Но я давно бросила.

– Бинго! – воскликнула Айона и хлопнула руками по столу, едва не опрокинув свой джин с тоником. – Я ведь раньше тоже выступала на сцене. И Би. Там-то мы и встретились. Актерское ремесло обладает магией. Ты на время перестаешь быть собой. Ты наряжаешься в одежды других и переносишься в другие миры. Когда реальная жизнь слишком тяжела, сцена – это просто идеальная терапия. Люди перестают думать о тебе как о «голой девчонке». Теперь ты для них «фантастическая актриса Марта». «Марта – украшение сцены», «Марта, заставляющая зрителей аплодировать стоя». Понимаешь? Так, и с чего мы начнем? У вас в школе ставят какую-нибудь пьесу?

– Да. «Ромео и Джульетту». Это входит в обязательную программу по английской литературе. Наверное, скоро начнутся прослушивания, – сказала девочка, и на лице ее ясно отразились страх и волнение. – Но только мама не позволит мне участвовать.

– Это еще почему? – спросила Айона.

– Она говорит, что у меня переломный год. – Марта придала лицу суровое выражение и согнула пальцы, заключив последние два слова в воображаемые кавычки. «А мастерски она изобразила свою мамочку. Прирожденная актриса», – подумала Айона. – В будущем году выпускные экзамены, а у меня полный завал с математикой. Учитель предрекает мне полный финиш. Какие уж тут репетиции! Мама скажет, что они отнимают кучу времени, а мне надо хвосты подтягивать. Обязательно скажет.

– Мм… – промычала Айона, думая о том, каким таинственным образом порою действует Вселенная. – Стало быть, тебе нужен хороший репетитор. Тот, кто будет заниматься с тобой бесплатно. Начинающий учитель, которому требуется педагогическая практика…

Она умолкла, ожидая реакции на свои последние слова. Но слова повисли в воздухе. Ответа не было.

– Это ведь не такая уж жертва, правда? Речь не идет о спасении жизни в буквальном смысле.

По-прежнему молчок.

– Марта, наверное, ты слышала знаменитое буддистское изречение: «Когда готов ученик, приходит учитель»? – осведомилась Айона, сделав особый упор на слове «учитель».

Пирс откашлялся.

– Если хочешь, Марта, я готов помочь, – сказал он. – Поскольку мы часто ездим в одном вагоне, можно потратить это время с пользой. При условии, что тебя больше не вытошнит на меня. Обещаешь?

Et voilà![10]

Эмми

Эмми казалось, будто она случайно попала на съемки голливудского фильма.

Она сидела в своем любимом итальянском ресторане, освещенном колеблющимися огоньками свечей. В ее тарелке оставалась еще половина порции спагетти вонголе, а перед нею на коленях стоял Тоби, держа открытую коробочку, где лежало кольцо с крупным сверкающим бриллиантом. Она ждала, что в любую минуту режиссер крикнет: «Снято!» – и официанты покинут съемочную площадку, отправившись пить чай из пластиковых кружек и дымить электронными сигаретами.

– А ведь когда наши дети спросят, как ты делал мне предложение, они не поверят, что так было на самом деле. Все слишком уж совершенно, – сказала Эмми. – Я и сама едва верю.

– Послушай, не хочу тебя торопить, но я сейчас прямо как на иголках, и вдобавок левую икру мне сводит судорогой. Считать ли упоминание о наших гипотетических детях твоим «да»? – спросил он.

– Ну, конечно, мой ответ «да»! Я с радостью стану твоей женой! – воскликнула она.

Тоби улыбнулся и повернулся к притихшим посетителям ресторана, ожидавшим развязки.

– Она сказала «да»! – крикнул Тоби, и весь ресторан взорвался овациями и приветственными криками; возможно, люди радовались тому, что им не пришлось стать свидетелями отказа, который травмировал бы незадачливого жениха и испортил вечер им самим.

Тоби крепко обнял Эмми, словно боясь, как бы она не передумала и не убежала. Официанты достали шампанское, заблаговременно поставленное охлаждаться под стол. Правда, девушка заметила, что бутылка оставалась закупоренной. Так, на всякий случай.

Все это Тоби проделал с тем же изяществом, какое присутствовало в убранстве их дома, продумав каждую мелочь и предусмотрев любую неожиданность. Даже кольцо идеально сидело на ее пальце. Эмми думала об этом, водя большим пальцем по острым граням бриллианта. Привыкнет ли ее рука к тяжести кольца?

– Как ты узнал точный размер? – спросила она.

– А я измерил твой палец, пока ты спала. Непростая задачка, скажу тебе! Очень боялся, что ты проснешься и подумаешь, будто я – фетишист, помешанный на пальцах. Тебе ведь нравится это кольцо? Я проверил законность приобретения бриллианта ювелиром, поскольку знаю твою щепетильность в подобных вопросах. Правда же, оно очень красивое?

– Я просто в восторге! – с чрезмерным энтузиазмом произнесла девушка.

Будь Эмми по-настоящему требовательной (а она такой не была), она бы призналась, что всегда мечтала о кольце с изумрудом. Но откуда Тоби знать такие тонкости? А если бы он спросил, какое именно кольцо она хочет, не получилось бы сюрприза.

Эмми часто слышала фразу: «И тут я понял(а), что это действительно мой человек», однако раньше считала ее лишь расхожим штампом. И вдруг сейчас это выражение обрело точный смысл. Эмми не представляла свою жизнь без Тоби. После знакомства с ним их отношения значили для нее все больше и больше и теперь почти целиком заполняли ее мир. Никто не любил Эмми так сильно, как он, и предложение руки и сердца, сделанное сегодня в ресторане, – лучшее тому доказательство.

Девушка оглядывалась по сторонам, стараясь запомнить каждую мелочь этого удивительного вечера: запах чеснока и свежевыпеченного хлеба, ощущение от прикосновения пальцев к накрахмаленной льняной скатерти, пузырьки шампанского, лопающиеся у нее на языке, лязг посуды, доносящийся из открытой двери кухни. Все это она хотела надежно записать в памяти, чтобы потом воспроизводить по желанию.

Едва они вернулись домой, Эмми достала айфон и сделала видеозвонок отцу. В Англии день уже кончался, а в Калифорнии – еще только начинался. Отец перебрался туда после смерти ее матери и спустя несколько месяцев после того, как Эмми окончила университет. «Здесь слишком много дурных воспоминаний», – сказал он. Похоже, даже радость общения с единственной дочерью не перевешивала эти воспоминания. Прошло столько времени, а отцовское решение до сих пор отзывалось болью в ее душе. Возможно, теперь, когда они с Тоби создадут собственную семью, эта рана наконец-то затянется.

На экране мобильника появился папа: зеленые глаза, как и у нее самой, но только окруженные морщинками, густые вьющиеся волосы, ставшие почти целиком седыми. Ему нравилось именовать себя «серебряным лисом».

Отцовское лицо выглядело очень знакомым, и все же расстояние и разница часовых поясов давали о себе знать. Его кожу покрывал бронзовый загар, чем Эмми похвастаться не могла. Кухню, в которой он находился, заливал яркий утренний свет. Искусственный свет гостиной делал лицо Эмми еще бледнее.

Хвала небесам, сегодня обошлось без присутствия Делайлы, папиной сожительницы, женщины, которая была всего на несколько лет старше Эмми. Обычно Делайла мелькала на заднем фоне, неся коврик для йоги или делая смузи. Она одевалась в короткие топики и такие же короткие джинсовые шорты, демонстрируя длинные загорелые ноги и просвет между бедер. Не женщина, а ходячая реклама здорового калифорнийского образа жизни. Эти мелькания длились вот уже три года, но отец и дочь упорно продолжали делать вид, что ничего не происходит.

Узнав новость, папа произнес все традиционные слова, какие произносят в подобной ситуации родители, и пообещал в скором времени приехать и познакомиться с будущим зятем. Эмми знала, что они понравятся друг другу.

Вселенная улыбалась ей и в понедельник утром. Когда поезд подошел к платформе, Эмми увидела в окне Айону и Лулу, сидящих за своим обычным столиком. Напротив было свободное место. С недавних пор все места рядом с Айоном оказывались занятыми, и они с Эмми только улыбались и махали друг другу, разделенные сидящими и стоящими пассажирами.

Оставалось надеяться, что в Нью-Малдене к ним присоединится Санджей. Эмми не могла дождаться момента, когда она сообщит новым друзьям о вчерашнем счастливом событии. Они обязательно порадуются за нее! Поезд проехал Беррилендс и Сербитон. Все это время Эмми держала левую руку под столиком, дожидаясь появления Санджея. Тогда-то она все и расскажет. А вот наконец и Нью-Малден. Эмми обрадовалась, увидев парня на платформе.

Санджею удалось протолкнуться к их столику и остановиться рядом. Эмми видела, как какой-то грузный пассажир наступил ему на ногу, заставив медбрата поморщиться.

– Прошу прощения, – вежливо произнес Санджей.

Вагон дернулся. Санджей схватился за вертикальный поручень. Его джемпер немного задрался, обнажив несколько дюймов смуглого мускулистого живота, оказавшегося на уровне носа девушки. Эмми поймала себя на том, что разглядывает его живот. «Прекрати! – мысленно одернула она себя. – Счастливые невесты не пялятся на животы других мужчин. Даже на мускулистые».

– Привет, Санджей! – сказала Эмми, театрально помахав левой рукой.

Свет, упавший на бриллиант в ее кольце, распался на множество сверкающих лучиков, которые заскользили по столику, словно отсветы миниатюрного диско-шара на дискотеке далеких семидесятых. «Посмотрите же на меня! – взывал бриллиант. – Видите, какой я лучистый?» Но никто ничего не заметил.

Эмми никак не могла сосредоточиться на разговоре. Все ее мысли были заняты реакцией попутчиков на необыкновенное кольцо. В Уимблдоне часть пассажиров сошла, и Дэвид, ехавший в том же вагоне, смог подойти к столику.

– Привет, Дэвид! – поздоровалась Эмми. – Почему бы вам не занять мое место? Я великолепно могу постоять.

Она протянула ему левую руку, чтобы Дэвид помог ей встать.

– Какое у вас чудесное колечко, Эмми, – сказал он, беря девушку за руку.

– Ну вот, не прошло и полгода! Наконец-то! – обрадовалась Эмми. – А я все думала, ну когда же хоть кто-то из вас заметит! С самого Нью-Малдена я постоянно машу левой рукой, словно королева на параде, а что Айона, что Санджей даже ухом не ведут. Трещат себе о том, кто кого закадрил на реалити-шоу «Остров любви».

– Эмми! – воскликнула Айона. – Так вы помолвлены! Когда это произошло и как? Когда свадьба? Вы должны нам все рассказать! Немедленно!

– Как здорово! – подхватил Санджей. – Я очень рад за вас! Ну и за вашего избранника тоже!

Пока ехали через Эрлсфилд и Клэпхем-Джанкшен, Эмми рассказывала о помолвке. Попутчикам хотелось знать все подробности. Ее рот не закрывался. Рассказ воодушевил всех, особенно Санджея.

«Какой он романтичный», – подумала Эмми, решив непременно познакомить его с одной из своих подруг.

– Айона, а у вас с Би кто кому делал предложение: вы или она? – спросила Эмми, которой даже после подробнейшего рассказа о помолвке не хотелось оставлять эту тему.

– Увы, мы долгие годы были лишены такой возможности, – сказала Айона. – Мы уже не один десяток лет жили вместе, но о браке и мечтать не могли. Зато мы активно участвовали во всех кампаниях в поддержку однополых браков. Закон о них был принят в июле тринадцатого. И тогда же мы сделали друг другу предложение. Свадьбу устроили, как только представилась возможность. Это было тридцатого марта две тысячи четырнадцатого года. Мы стали одной из первых в стране однополых пар, вступивших в законный брак.

Посчитав, что она сообщила достаточно, Айона переключилась на Дэвида:

– Дэвид, а теперь расскажите про вашу помолвку. Как было дело?

– Я неделями носил с собой кольцо, выжидая подходящего момента и набираясь смелости, чтобы спросить Оливию, согласна ли она выйти за меня замуж. И вот однажды мы были в Вест-Энде и смотрели пьесу «Как важно быть серьезным». Помню, от смеха оба держались за животы. Потом отправились обедать в ресторан «Джозеф Шики». Я чувствовал: лучшей возможности мне не представится. Из ресторана я повез Оливию туда, где она жила. Она пригласила меня выпить «на сон грядущий». Тогда я достал коробочку с кольцом, а все остальное, как говорится, уже достояние истории.

– Как романтично! – захлопала в ладоши Эмми.

Увы, Дэвид тут же поумерил ее восторг, угрюмо добавив:

– Теперь это уже точно достояние истории.

– Обожаю эту пьесу! – сказала Айона. – Бедняге Оскару Уайльду жилось куда тяжелее, чем нам. Это ведь в той пьесе кто-то оставил сумку с младенцем на вокзале Виктория?

Эмми показалось, что Айона чем-то похожа на леди Брэкнелл, но она сочла за благо не высказывать этого вслух.

– Айона, вы уверены, что в вашей сумке нет младенца? – спросил Санджей. – По-моему, у вас там есть все мыслимое и немыслимое.

– Дерзкий мальчишка! – возмутилась Айона, делая вид, что сейчас дернет его за ухо. – Младенцев у меня там точно нет. Но зато есть баночка крема от потницы. Великолепно разглаживает морщины.

– А у меня через две недели очередная годовщина свадьбы, – сообщил Дэвид. – Почти сорок лет.

– Так почему бы вам снова не сводить Оливию в «Джозеф Шики»? – предложила Айона. – Уверена, что ресторан существует до сих пор. Напомните жене о том времени, когда ее захлестывали те же чувства к вам, какие Эмми сейчас испытывает к Тоби.

– Вам обязательно надо это сделать, Дэвид. Как говорят: «Ничто не кончено, пока поет толстуха». Айона, я ничего не перепутал? – спросил Санджей, и Эмми удивилась, почему он вдруг стал таким грустным.

Как хорошо, что рабочий день не начался сегодня с какого-нибудь совещания. Эмми целых два часа рассказывала сослуживицам о помолвке. Те ахали, глядя на кольцо, и были возбуждены не меньше, чем она. Даже Джоуи не испортил ей праздник, сделав вид, что его не пугает перспектива лишиться еще одной ценной сотрудницы, ушедшей в декретный отпуск.

Наслушавшись поздравлений и пожеланий, Эмми наконец-то уселась за рабочий стол и стала просматривать электронную почту. «ТВОЯ ХОРОШАЯ НОВОСТЬ!» – значилось в теме одного из них. Эмми, улыбавшаяся во весь рот в предвкушении очередного поздравления, оказалась абсолютно неподготовленной к тому, что там обнаружила:

ТЫ НЕ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ТАКОГО МУЖЧИНУ.

ДРУГ

Санджей

19:00. Ватерлоо – Нью-Малден

Неужели и торговый автомат ополчился на него? Проклятая машина проглотила все монеты Санджея, но упорно отказывалась выдать ему шоколадный батончик «Марс», которым он надеялся заглушить голод. Сегодня из-за работы он снова пропустил обеденный перерыв.

Санджей ударил кулаком по стеклянной поверхности автомата. Тот явно издевался над ним. Стекло было толстым. Так можно и костяшки ободрать. «Марс», лежавший по ту сторону стекла, даже не вздрогнул, не говоря уже о том, чтобы послушно скатиться в лоток.

Желудок Санджея заурчал от голода и досады; его возмущали не только этот дурацкий агрегат, но и полнейшая неспособность хозяина получить желаемое. Ни тебе «Марса», ни Эмми. Молодого человека захлестнула волна раздражения. Вот же придурок этот Тоби со своей идиотской айтишной компанией, идиотской бородкой, идиотским катанием на горных лыжах и еще более идиотским кольцом, подаренным в знак помолвки. Санджей выбрал бы для Эмми кольцо с изумрудом, под цвет ее глаз.

Подбежав к злосчастному автомату, он ударил ногой по металлической поверхности, крикнув:

– Вот тебе, высокомерный, упрямый ублюдок!

Машина слегка вздрогнула, притушила внутреннее освещение, словно бы отзываясь на слова человека, но уже через несколько секунд вернулась в прежнее состояние.

Санджей спиной почувствовал чье-то присутствие. Обернувшись, он увидел измотанную молодую мать, державшую за руку Гарри – одного из малолетних пациентов отделения детской онкологии.

– Санджей, у вас все в порядке? – спросила женщина, чьи жизненные трудности были просто несопоставимы с его собственными.

К отрицательным эмоциям, которые испытывал Санджей, моментально добавилось жгучее чувство стыда.

– Да, все нормально, – пробормотал он, наклоняясь к мальчику. – Гарри, прости мне эти слова. Знаешь, когда жизнь кажется особо несправедливой, иногда полезно выпустить пар. – (Малыш кивнул.) – Но ругаться при этом все равно плохо.

Санджей выпрямился и шевельнул губами, беззвучно произнеся «извините», предназначенное для матери Гарри.

– Ничего страшного. Я слышала кое-что намного хуже. Можете мне поверить, – сказала она.

Санджей не видел Гарри почти до конца смены, когда в палату, где лежал мальчик, понадобилось прикатить монитор кровяного давления. Гарри находился в постели, кожа его была бледной, под цвет простыней, а лысая голова придавала ему вид беззащитного новорожденного младенца. На самом деле, учитывая разрушающее воздействие химиотерапии на иммунную систему, Гарри, пожалуй, был еще беззащитнее младенца.

Когда Санджей вкатил монитор, мальчик сидел на кровати, держа перед собой подушку. Потом с невесть откуда взявшейся силой вдруг несколько раз ударил по ней кулаком:

– Вот тебе, высокомерный, упрямый ублюдок!

Слава богу, что его мать к этому времени уже уехала домой.

– И как, Гарри, помогло? – поинтересовался Санджей.

– Угу, – ответил тот.

Санджей заметил, что сегодня, впервые за все время пребывания в больнице, мальчишка постоянно улыбался.

Едва Санджей устроился на вагонном сиденье, мобильник сообщил о пришедшей эсэмэске. Опять его заботливая мамочка.

ОТЕЦ ГОВОРИТ, ЧТО ВО ВРЕМЯ ВИДЕОЗВОНКА ТЫ ВЫГЛЯДЕЛ УСТАЛЫМ. ТЫ ВЫСЫПАЕШЬСЯ?

Санджей вздохнул.

ТЫ ПРИНИМАЕШЬ МУЛЬТИВИТАМИНЫ, КОТОРЫЕ Я ТЕБЕ ДАЛА?

Мам, со мной все в порядке. Просто много работы.

КСТАТИ, ДОЧКА АНИТЫ СКАЗАЛА: ЕСЛИ ТЫ ЗАПИШЕШЬСЯ К НЕЙ НА ПРИЕМ, ОНА СДЕЛАЕТ ТЕБЕ СКИДКУ НА УДАЛЕНИЕ ЗУБНОГО КАМНЯ И ОТБЕЛИВАНИЕ ЗУБОВ.

Мама, ты опять вмешиваешься в мою жизнь?

Чтобы смягчить язвительность вопроса, Санджей добавил смайлик. Его мамочка была более чувствительной, чем это могло показаться со стороны.

Я И НЕ ДУМАЮ ВМЕШИВАТЬСЯ! ПРОСТО БЕСПОКОЮСЬ О ТВОИХ ДЕСНАХ.

Возникла пауза, затем на экране мобильника появилось эмодзи. Причин, почему мать выбрала именно эту картинку, было две: желание подчеркнуть материнскую заботу и напомнить о том, сколько зубов необходимо иметь здоровому человеку. Мира горячо приветствовала наступление эры эмодзи, считая, что они компенсируют постыдную неспособность английского языка передать весь спектр и глубину ее эмоций.

– Смотрю, вы в глубоком раздумье, – заметила Эмми, садясь напротив.

– А-а, добрый вечер, Эмми. Очередной залп эсэмэсок от мамы, – улыбнулся Санджей. – Никак не может свыкнуться с тем, что я давно уже не нуждаюсь в ее постоянном руководстве моей жизнью. Только представьте, она каждый день шлет мне сообщения и спрашивает, достаточно ли в моем рационе клетчатки и не забываю ли я тепло одеваться. Честное слово, я уже достаточно большой мальчик и не хочу обсуждать с родителями работу своего кишечника! Ваша мама такая же?

Эмми изменилась в лице, и Санджей мгновенно понял, что задал на редкость бестактный вопрос.

– Наверняка была бы такой, – ответила Эмми. Ее излишне оптимистичный тон выдавал отчаянное желание не расплакаться. – Если бы не умерла несколько лет назад.

– Извините меня, пожалуйста, – пробормотал Санджей, очень нуждавшийся в том, чтобы его простили. Ну почему он так ловко умеет все испортить? – Я постоянно вижу матерей, умирающих слишком рано, и это невероятно трагическое зрелище. Страшная несправедливость.

Санджей жалел, что не мог найти слова, которые бы звучали не так банально. Да, он почти каждый день сталкивается с чьей-то смертью. Но Эмми-то от этого не легче. Все-таки мама права: есть ситуации, для которых в английском языке недостает слов.

– Зато вы занимаетесь благородным делом, и работа приносит вам большую отдачу, – сказала Эмми, быстро сменив тему.

– Да, но это очень тяжелая работа, – ответил Санджей. – В том числе и физически. Почти весь день на ногах. Одних пациентов нужно перевернуть на другой бок, чтобы не возникали пролежни, другим поставить капельницы, третьим – сменить повязки, пропитанные гноем, а четвертым – вынести судно. – Боже, ну зачем он повествует девушке о гнойных повязках и мочеприемниках? Можно же рассказать о приятных сторонах своей работы. Например, как в минувшее Рождество он, нарядившись Санта-Клаусом, раздавал подарки в палате, где лежит Гарри. – Добавьте к этому еще и эмоциональную тяжесть. Столько всего печального видишь.

– Понимаю. – Эмми смотрела на него как на супергероя. – Но на вашей работе все реально и серьезно. Жизнь и смерть. Не то что у меня. Я сейчас придумываю рекламу, убеждающую подростков пользоваться новой маркой зубной пасты.

– У вас есть простор для творчества. Нужно все обыграть так, чтобы подросткам захотелось попробовать эту зубную пасту. Вообще-то, гигиена ротовой полости тоже очень важна. Кстати, об этом и были мамины сообщения. Она хочет, чтобы я записался на прием к стоматологу.

Санджей чувствовал себя обманщиком. Ему хотелось рассказать Эмми о панических атаках, о том, как порою он запирается в темной кладовке и восстанавливает душевное равновесие, повторяя Периодическую систему химических элементов. Слова уже были готовы сорваться с языка, когда поезд привез его в Нью-Малден.

Из-за жадного автомата, отказавшегося выдать ему «Марс», Санджей так ничего и не ел, поэтому прямо со станции он направился в соседний кафетерий. Владелец иногда продавал ему со скидкой маффины, если к этому времени они еще оставались. Увидев в зале Пирса, Санджей не сразу узнал попутчика. Что он тут делает? Пирс жил в Сербитоне – это на две станции дальше. И тем не менее Пирс сидел здесь, склонившись над ноутбуком и что-то бормоча себе под нос.

– Что, Пирс, скрываетесь от домашнего уюта? – спросил Санджей.

Спросил в шутку, однако реакция Пирса показала, что он случайно попал в цель. Житель Сербитона торопливо закрыл ноутбук, словно смотрел жесткое порно. Чему удивляться? В кафетерии сидели женщины с детьми.

– Я нарочно вышел не на своей станции, чтобы побыстрее ответить на письмо важного клиента. Вы же знаете, как это устроено.

Санджей кивнул, будто и в самом деле знал, хотя и догадывался, что у его работы нет никаких точек соприкосновения с тем, чем занимается Пирс. Его рабочий день целиком состоял из ватных тампонов, швов, порт-систем для химиотерапии и анализов крови. Срочные электронные письма от важных клиентов там не значились. И потом, профессия Пирса приносила до неприличия высокий доход, чего не скажешь о работе медбрата.

Интересно, каково это быть человеком, которому никогда не приходилось беспокоиться из-за денег? Санджей не раз задавал себе этот вопрос. Пирс наверняка родился в обеспеченной семье. В детстве щеголял в кашемировых ползунках и забавлялся погремушками из чистого серебра. Потом поучился в какой-нибудь шикарной школе, а то и в нескольких. Дальше университет. Затем кто-нибудь из друзей отца взял его к себе на работу. Жизнь явно не вынуждала Пирса таскать из служебной столовой пакеты ультрапастеризованного молока, поскольку денег к концу месяца практически не оставалось.

Сознавал ли этот тип, насколько ему повезло? Если сложить все деньги, заработанные Санджеем за год, и вычесть оттуда налоги, их не хватило бы даже на вычурные часы, как у Пирса. Санджей оборвал поток мыслей. Так недолго и свихнуться от зависти.

И все-таки что же этот человек скрывал? Может, завел интрижку? Ничего удивительного. Пирс привык себе ни в чем не отказывать. Вот и женщин у него целых две, тогда как Санджею даже одной подружки не найти.

Пирс

08:13. Сербитон – Ватерлоо

Пирс дожидался Марту на платформе станции Сербитон, чтобы в поезде они могли сесть рядом и уделить время математике. В вагоне он обычно говорил: «Извините, я репетитор этой девочки. Нам надо позаниматься математикой. Вас не затруднит пересесть на другое место?» К удивлению Пирса, эта фраза почти всегда срабатывала. Марта училась справляться со своей робостью. И на него она уже смотрела без прежнего недоверия и неприязни. Конечно, если бы не ободряющее присутствие сотен других пассажиров и не рекомендация Айоны, она ни за что не согласилась бы принять от него помощь. В этом Пирс не сомневался.

Ему было приятно наблюдать, как Марта все увереннее чувствует себя в мире чисел. С каждым их «уроком на колесах» она соображала все быстрее и лучше выполняла его задания. А вот дела самого Пирса на финансовой ниве шли хуже и хуже. Если провести аналогию со школой, в его дневнике появились бы записи красным цветом: «Не хватает прилежания» и «Прошу родителей срочно зайти к директору».

Теперь Пирс стал ездить в Сити позже, подстраиваясь под расписание Марты, что позволяло им садиться в менее загруженные поезда. Кандида этого даже не заметила. Она никак не реагировала на то, что муж постоянно проверяет почтовый ящик на двери дома. Пирс торопливо заглядывал туда, доставая конверты с пометками «СРОЧНО! ПОСЛЕДНЕЕ НАПОМИНАНИЕ!» и пряча их затем в комоде, где лежали его носки.

И куда только подевалась былая наблюдательность Кандиды? Казалось, у его жены развивалась прогрессирующая рассеянность. Прежде Кандида с двадцати шагов замечала тоненькую паутинку, пропущенную уборщицей. Получив результаты очередного тестирования когнитивных способностей Минти, она сразу вспоминала, что в прошлый раз показатели были на один процент выше. Пирса так и подмывало специально в чем-нибудь накосячить и посмотреть, обратит ли жена хоть какое-то внимание на происходящее в его жизни. Но ему не хватало смелости. К тому же он знал: за одним косяком последует целая лавина.

– Ну и как успехи моей лучшей ученицы? – поинтересовался Пирс, пока они ждали поезда.

– Я, вообще-то, у вас единственная ученица, – сказала Марта. – А успехи неплохие, спасибо.

– Ты справилась со вчерашним домашним заданием?

– Почти. Застряла на системах уравнений.

– Вся хитрость в том, чтобы не воспринимать их как старые скучные числа, а видеть в них красивые закономерности, – пояснил Пирс. – Это сродни искусству. Они и в самом деле очень красивые. Когда сядем в поезд, я тебе покажу.

Оказавшись в вагоне, они обнаружили Айону, устроившуюся за своим излюбленным столиком. Единственное свободное место занимала Лулу. Пустив в ход все свое обаяние и добавив немного бесцеремонности, Пирс сумел освободить еще одно место, согнав оттуда пассажирку средних лет.

Объясняя Марте красоту систем уравнений, он вспоминал время, когда впервые открыл для себя алгебру и понял: цифры – это не просто значки, которые можно группировать и с которым можно играть, решая задачки. Цифры стали для него пропуском в совершенно иную жизнь. И, попав в эту жизнь, он теперь страстно желал оттуда выбраться. Вот так парадокс!

– Ну как, удалось тебе что-то понять? – спросил он Марту.

Девочка жевала нижнюю губу, как всегда делала в моменты сосредоточенности.

– А знаете, удалось. Честное слово, – ответила она, улыбаясь во весь рот.

– Я так и знал. И совсем ты даже не тупица в математике. Тебе просто не хватает уверенности. И еще, сдается мне, в школе тебя плоховато учили. Расскажи про своего преподавателя математики.

– У меня их была целая куча. В школе нехватка математиков, и уроки вели кто придется. Даже наш преподаватель театрального искусства. А уж он-то в этом понимает не больше меня, – хмыкнула Марта. – Мама ходила жаловаться, но директор ей сказал, что учителей математики недостает по всей стране. Общенациональная проблема.

– Повтори еще раз, как называется твоя школа? – попросил Пирс.

– Средняя школа имени Святого Варнавы. А что?

– Просто полюбопытствовал, – ответил он и на всякий случай запомнил название.

Все это время Пирсу было не до Айоны, которой становилось все досаднее, что на нее не обращают внимания. Она урчала, будто кастрюля-скороварка. Давление все повышалось и повышалось, пока не случился взрыв.

– Послушайте! – не выдержала Айона. – Между прочим, репетиторство было моей идеей, за что я заслуживаю толику внимания. А теперь предлагаю до конца поездки сделать перерыв в ваших уравнениях, поскольку мне хочется узнать о прослушиваниях и отборе участников для школьного спектакля.

– Прослушивания начнутся через две недели, – сказала Марта, с готовностью откладывая ручку, что не слишком понравилось Пирсу. – Нам дали отрывок, который нужно выучить и разыграть. Наверное, я так и останусь за кулисами. Буду заниматься костюмами или освещением, но меня и это вполне устроит. Я рада, что смогу хоть как-то поучаствовать в представлении. Это уже поможет мне отвлечься от всей истории с фоткой.

– За кулисами? – хмыкнула Айона. – Это мы еще посмотрим. Да никто из подопечных Айоны сроду не оставался за кулисами. Текст отрывка у тебя с собой?

Марта достала из ранца мятый лист, положила его поверх тетради по математике (предмета, значительно более важного, по мнению ее мамы и Пирса) и попыталась разгладить рукавом. Айона прищурилась, затем полезла в сумку за очками.

– Дорогуша, я делаю это только ради тебя, – прошептала она. – Обычно я никогда не надеваю очки на публике. Они меня старят.

Пирсу захотелось взять реванш за сорванный урок математики и сказать, что Айону старят вовсе не очки, а ее возраст, но он решил промолчать. Подтрунивание над этой женщиной служило для него большим развлечением, однако он на собственном опыте убедился: если переусердствовать, она и сама тебя укусит.

– Ого, гляди-ка, да это же знаменитая сцена на балконе! – воскликнула Айона. – Итак, ты играешь Джульетту. Значит, я буду Ромео. У нас в запасе три станции, чтобы убедить Пирса и этого парня… – Айона кивком указала на четвертого пассажира – невероятно мускулистого мужчину, который, невзирая на холодную погоду, ехал в поезде лишь в футболке и шортах, – что мы с тобой по уши влюбляемся друг в друга. Нельзя ударить в грязь лицом! Я Айона, а это Марта, – представилась она зрителям. – Известны также под именем Ромео и Джульетты.

– Джейк, – ответил мускулистый пассажир, протягивая руку. – Известен также под именем Джейка.

– Да. У вас все написано на груди, – кивнула Айона. – Сразу понятно, кто вы такой.

Пирс повернул голову и увидел на футболке крупную надпись: «ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ ТРЕНИРОВКИ У ДЖЕЙКА».

Вид у Марты был донельзя испуганный, но Пирс усмотрел в безумстве Айоны определенный метод. Если девица выдержит вагонное представление, то и прослушивание потом пройдет как по маслу.

Айона

18:17. Ватерлоо – Хэмптон-Корт

«Как все изменилось буквально за пару месяцев», – думала Айона.

Сегодняшний ее день тоже окончился весьма успешно. Заметив на пятой платформе Ватерлоо Пирса и Санджея, она сумела усадить обоих за свой обычный вагонный столик. Правда, для этого пришлось оттеснить молодую мамочку с малышом в сидячей коляске. Айоне сперва стало неловко, но затем она услышала, как та сказала сынишке:

– Радость моя, не обращай внимания на эту свирепую старуху.

– Какой смысл оскорблять меня перед ребенком? – обратилась Айона к Лулу. – Он ведь все равно еще не понимает слов своей мамаши.

Секретарша Эда сообщила, что завтра, в пять вечера, босс вызывает ее к себе. Еще совсем недавно это повергло бы Айону в смятение, но сейчас она испытывала спокойную уверенность и даже радостное волнение.

С тех пор как она начала обсуждать с Эмми, Санджеем и Мартой письма читательниц и брать их ответы за основу своих собственных, это не осталось незамеченным в соцсетях. Поток писем в ее адрес значительно усилился, а ее рейтинг на службе заметно вырос. А затем случилась кампания по заманиванию в журнал Физз. На прошлой неделе знаменитую блогершу взяли в штат, что еще больше «нагнуло контору», как выражались ровесники Эда.

Одним словом, встреча обещала быть плодотворной. Может, Эд объявит ей о повышении зарплаты? Айоне уже несколько лет подряд не прибавляли ни пенса. Прежде она не осмеливалась жаловаться, считая, что ее довольно скромная зарплата была главной причиной, почему еще вообще не уволили.

И вдруг – это было сродни откровению – она вспомнила. На этой неделе исполнялось тридцать лет ее работы в «Современной женщине». Такое никак не могло быть простым совпадением. Может, нынешнее начальство устроит какое-то торжество в ее честь? На десятую годовщину ей устроили вечеринку-сюрприз с шампанским и канапе. На двадцатую были торт и несколько подарочных сертификатов в «Харви Николс». Что-то ей принесет тридцатая? Надо постараться выразить искреннее изумление и радость от подарков, иначе она испортит весь праздник.

Радужное настроение Айоны омрачали всего две причины. Первой был какой-то пассажир, который жевал у нее за спиной на редкость отвратительно пахнущий хот-дог. Неужели он не знал Третье правило проезда в пригородных поездах, запрещавшее есть в вагоне горячую пищу? Второй причиной был Санджей. Он сидел, уткнувшись в пластиковый стакан с кофе, словно там заключалась тайна его будущего. Пора вышибать парня из этого состояния. Как говорят: «Пожалеешь розги, испортишь ребенка».

– Санджей, – начала она, – боюсь, вам сейчас самое время встряхнуться и двинуться дальше. Вспомнить, что в море полным-полно рыбы, и все такое.

Айоне показалось, что молодой человек сердито посмотрел на нее. Впервые с момента их знакомства.

– Айона, помнится, вы говорили: «Ничто не кончено, пока поет толстуха», когда на…

– А она продолжает петь, – перебила его Айона. – Неужто вы ее не слышите? Она вовсю репетирует свое выступление на свадьбе. Порою жизнь ведет себя не так, как нам бы хотелось. Можете мне поверить: я знаю это лучше, чем большинство людей. И перестаньте уже говорить «толстуха». Это слово звучит оскорбительно.

– Вообще-то, это вы первая произнесли его, а не я, – напомнил Санджей, который и в самом деле смотрел на нее совсем не так, как всегда. – Что, если Эмми – моя единственная, а она с другим?

– «Единственная» – выдумка романистов, – заявила Айона. – У каждого человека есть множество потенциальных спутников жизни!

– Серьезно? Значит, вы легко могли бы построить отношения с другой женщиной, а не с Би? – парировал Санджей.

– Конечно, есть исключения, – пошла на попятную Айона. – Лично я бы не могла. Но Тоби – идеальная пара для Эмми. Она счастлива до безумия, а мы, будучи ее друзьями, должны лишь радоваться за нее, как бы тяжело это ни было.

– Я и радуюсь, – сказал Санджей. – По правде говоря, меня это вообще не касается. Ну, было дурацкое мимолетное увлечение. Я его преодолел.

– Санджей, мы оба прекрасно знаем, что это не так. Не забывайте: я профессиональный эмпат. Я умею читать людей. А вы дуетесь, словно капризный двухгодовалый малыш, и из этого состояния надо срочно выходить.

Мобильный телефон Санджея возвестил о приходе эсэмэски.

– «Я ЗАПИСАЛА ТЕБЯ НА СУББОТУ», – вслух прочла Айона.

– Это мамочка моя старается, – буркнул Санджей. – Она не оставляет усилий, пытаясь познакомить меня с дочкой своей подруги. Та работает стоматологом-гигиенистом.

– Великолепная идея! Как видите, рыбы в море предостаточно! – оживилась Айона и, взяв у молодого человека мобильник, ответила, выбрав эмодзи с поднятыми вверх большими пальцами.

Санджей вырвал у нее телефон.

– Довольно, Айона! – выкрикнул он, нарушив вагонную тишину. – Я не хочу, чтобы вы или моя мать лезли в мои дела. Моя личная жизнь вообще вас не касается. Вы просто разочарованная старуха, которая от нечего делать вмешивается в чужие судьбы.

Для Айоны эти слова были сродни пощечине. Больно услышать такое от кого угодно, но во сто крат больнее – от Санджея, всегда такого учтивого и предупредительного.

Санджей демонстративно пялился в окно. Казалось, ему невыносимо даже смотреть на Айону, не то что говорить с нею. Абсурд, поскольку невинной жертвой в данном случае как раз являлась она. В ушах до сих пор звучали его упреки: «Разочарованная… старуха… вмешивается от нечего делать». Она не знала, какая из ядовитых словесных стрел Санджея ранила ее сильнее.

Пирс тоже был непривычно тих. Он сидел, закрывшись номером «Ивнинг стандард», словно черепаха, спрятавшаяся в панцирь. Он не вступился за нее, не сказал ни слова, заставившего ее подумать, а не зашла ли она и впрямь слишком далеко. Айоне вспомнились все ее прежние «довиноградные» поездки. Но те проходили в блаженной, успокоительной тишине, а не в такой, что невидимым злобным облаком висела сейчас над столиком, окутывая ее, Санджея и Пирса.

Когда в Нью-Малдене медбрат встал и направился к выходу, Пирс пробормотал из-под газеты небрежное «пока». Айона не сказала ни слова. Санджей тоже.

Поезд поехал дальше. Айона смотрела в вечернее небо, где заходящее солнце разворачивало всю палитру красных и оранжевых оттенков. Она следила за впечатляющим, гипнотическим танцем стаи скворцов. Это целиком отвлекло ее от превратностей человеческого мира. Айона пыталась понять, как птицы узнают, куда двигаться, и почему не сталкиваются друг с другом. Зрелище настолько завладело ею, что, когда поезд подкатил к Сербитону и в окне вместо скворцов появилось женское лицо, она едва не вскрикнула. Это лицо можно было бы даже назвать красивым, если бы оно не перекосилось от невероятной злобы.

– Боже, что такое с этой женщиной? – спросила она у Пирса, который уже встал, готовясь выйти.

Женщина на платформе была в дорогом спортивном костюме, а на ее дерзко выставленной груди красовалась надпись «ОМ ШАНТИ» – слова мантры, никак не совпадающие с ее нынешним состоянием, предельно далеким от покоя.

Пирс взглянул туда, куда указывал палец Айоны, и мигом побледнел.

– Это же Кандида, – тихо произнес он.

– Думаю, ваша башня в «Дженге» разрушена до основания.

– Похоже, что так. Пойду навстречу испытаниям, – сказал Пирс и почти шепотом добавил: – Похоже, самое время.

Пирс протолкнулся к дверям и, прежде чем выйти, обернулся и посмотрел на Айону. У него был вид проштрафившегося школяра, вызванного к директору и знающего, что на сей раз дело закончится исключением.

Айона осталась в обществе забытой попутчиком газеты. Ей стало не по себе. Что же такого натворил Пирс, если жена устроила ему гневную встречу? Наверное, узнала про его отношения с другой женщиной. Обычно ревнивые супруги именно так и реагировали.

Не многовато ли для ее собственного идеального дня? Как-то вдруг все разом пошло наперекосяк. Айона уже не ощущала прежней уверенности относительно завтрашнего разговора с Эдом.

Пирс

– Привет, Кандида, – произнес Пирс, решив, что попытается выкрутиться. – Как приятно, что ты встречаешь меня на платформе.

– Я обнаружила твою машину на станционной стоянке. – Голос Кандиды дрожал, а ноздри раздувались, как у скаковой лошади. – Значит, ты сел в поезд и куда-то поехал. Весь вопрос: куда?

Люди, окружавшие их на платформе, даже не пытались делать вид, что совершенно не интересуются семейной драмой, которая разыгрывалась прямо у них на глазах. Наоборот, они крутили головами, поочередно глядя на обоих участников, как будто смотрели необычайно напряженный теннисный турнир, в котором сражались настоящие профессионалы.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Пирс, хотя прекрасно понимал смысл вопроса жены. Он просто перекинул мяч ей, выигрывая время.

– А вот что, – прошипела Кандида. – Ты выходишь из поезда в своем элегантном деловом костюмчике, как будто вернулся после рабочего дня. Но одна из женщин, которая вместе со мной ходит на пилатес, сообщила, что ты еще три месяца назад потерял работу!

Полное, безоговорочное поражение от Кандиды. Похоже, он выбыл из состязаний.

Пирс получил десять минут передышки, пока они с женой ехали домой. Естественно, в разных машинах. Кандида в своем маленьком автомобильчике с откидным верхом неслась впереди, не сбавляя скорость даже на поворотах. Пирсу казалось, что он едет следом за гранатой, у которой выдернута чека.

Едва за ними закрылась входная дверь, граната взорвалась.

– О чем ты только ДУМАЛ, унижая меня подобным образом? – орала Кандида. – Ты хоть ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, какой дурой я выглядела, когда Фелисия спросила, как ты справляешься со всем этим, а у меня не было НИ МАЛЕЙШЕГО ПОНЯТИЯ, о чем она вообще говорит?

Кандида стояла так близко, что брызги ее слюны попали ему на щеку. Пирс не стал вытирать, опасаясь этим лишь усугубить ситуацию. Жена и так была вне себя от гнева.

– Я пытался защитить тебя от неприятностей, – тихо ответил он. – В январе проводилась очередная «выбраковка». Меня уволили под предлогом сокращения штатов. Зная, как ты отреагируешь, я подумал, что незачем погружать в эти волнения еще и тебя. Я собирался все честно тебе рассказать, как только найду новую работу, но это оказалось труднее, чем я ожидал. Везде идут сокращения. Новых вакансий нет. И чем больше времени проходило, тем труднее мне было решиться на разговор.

– И что нам теперь ДЕЛАТЬ? – спросила Кандида. – Чем платить за обучение детей? По закладным? А гувернантке? Откуда мы возьмем деньги на оплату?

– Неужели не понятно, что как раз поэтому я и не хотел тебе говорить? Думаешь, мне было легко смириться с увольнением? Я проработал в банке пятнадцать лет. Я буквально греб деньги для них лопатой, увеличивая банковские активы; ради работы я жертвовал вечерами и выходными днями, отменял отпуска. А меня попросту вышвырнули за ненадобностью. Мне вручили картонную коробку и дали пять минут, чтобы освободить стол от личных вещей. Рядом стояли двое охранников. Потом они проводили меня к выходу и отобрали пропуск.

Пирс болезненно поморщился, вспоминая тот день и унижение, которому он подвергся. Охранники вели его через операционный зал биржи. Такое уже случалось со множеством мужчин и с некоторыми женщинами. Он и сам это видел не раз. Кое-кто из коллег, считавших себя неуязвимыми, язвительно скандировал ему вслед: «Мидас! Мидас!» Более опытные трейдеры смотрели в экраны мониторов, думая: «Если бы не милость Божья, я был бы сейчас на его месте». Очень немногие (если таковые вообще существовали) дорабатывали до пенсии, не совершив этот «путь позора».

– И что ты сделал с коробкой? – спросила Кандида, слегка улыбнувшись.

Улыбка была крошечной трещиной в ее броне.

– Выбросил все на ближайшей помойке, – ответил он.

– И даже мою фотографию, которая стояла у тебя на рабочем столе?

– У меня на столе не было твоей фотографии, – возразил Пирс, не успев включить внутреннего цензора.

Но в общей картине случившегося эта маленькая оплошность едва ли могла хоть что-то изменить.

– И где же ты проводил время? Чем занимался?

Вот он – неизбежный вопрос, выводящий их беседу на совершенно новый уровень откровений. Для Пирса это было сродни прыжку в пропасть. Он набрал побольше воздуха и стал рассказывать:

– Я часами просиживал в кафе и библиотеках, занимаясь поисками работы. Используя старые связи, прошел пару собеседований. Но это оказалось пустой формальностью и не дало никаких результатов. – Пирс сделал паузу, вертя перстень на мизинце, а затем добавил: – И еще я играл на бирже.

– Играл на бирже? – переспросила Кандида. – В смысле, занимался сделками с вложениями собственного капитала?

Он кивнул:

– Я подумал: я столько лет зарабатывал деньги для своих клиентов, так почему бы не сделать то же самое для себя? Для нас.

– И что это за капитал? – сощурилась жена.

– Деньги, выплаченные мне в качестве компенсации.

– Ну и каковы успехи? – спросила она таким тоном, словно уже знала ответ.

– Пока не блестящие, – признался Пирс. – Я понял, что сознанию нужно перестроиться. Оказалось, играть с чужими деньгами проще, чем рисковать своими. Требуется время, чтобы приспособиться.

– И пока ты приспосабливался, – Кандида медленно и тщательно выговаривала каждый слог, – сколько денег, полученных в качестве компенсации, – наших денег – ты успел потерять?

– Около двух третей, – ответил Пирс, хотя знал точную цифру: семьдесят один процент. Но думать об этом сейчас не хотелось. Сама мысль вызывала знакомую волну тошноты. – Ты не беспокойся, пожалуйста. Эти деньги вовсе не потеряны. Я их непременно верну. Просто у меня была затяжная полоса неудач. Но теперь все изменилось. Я знаю, так оно и есть.

– А ты знаешь, что говоришь сейчас как заурядный игрок? Ты со своими так называемыми биржевыми операциями ничем не отличаешься от человека, который просаживает семейные деньги на скачках или в игровых автоматах. Есть ли принципиальная разница между бродягой на скамейке в парке, глотающим денатурат, и «ценителем вин», который за обедом в «Плюще» выпивает три бутылки «Шато-Лафит»? То-то и оно! Пора остановиться.

– Кандида, но я не могу остановиться. Вначале я должен восполнить потери, – сказал Пирс.

– И сколько времени ты уже утешаешься этой сказкой? – Ответа не требовалось. Она и так знала. – До сих пор у тебя ничего не получилось. Все стало только хуже.

– Кандида, но сейчас слишком поздно поворачивать назад.

– Наоборот, Пирс, сейчас самое время повернуть назад, пока еще не слишком поздно.

Пирс плюхнулся в кресло и обхватил голову руками. Он почувствовал, что невидимый ремень, который до сих пор удерживал его, не давая развалиться на куски и который все эти месяцы затягивался все туже, вдруг треснул. Пирс заплакал. Впервые после того отвратительного январского дня, впервые после того, как он сбросил свою старую кожу и превратился в нового, неуязвимого Пирса. Ему было не остановиться, и он не знал, когда это прекратится.

Пирс не сразу понял, где находится. Утренний свет падал под другим углом, чем обычно. Он протянул руку, пошарил рядом, но наткнулся лишь на холодную пустоту. И тогда он вспомнил. Он лежал в гостевой комнате. Следом в памяти явились события минувшего дня.

Должно быть, пока он спал, вчерашние слова Кандиды успели прорасти в сознании и пустить корни, ибо сегодня он вдруг с пугающей ясностью увидел свое положение. А ведь жена была права. Он не более чем игрок в рулетку, проигрывающий раз за разом, упорствующий в безнадежной игре и отказывающийся покидать стол до тех пор, пока в казино не начнут гасить свет.

Наконец-то его игра завершилась.

Действуя по заведенной привычке, Пирс принял душ и побрился, затем прошел в гардеробную. Машинально провел рукой по стойке, где висели почти одинаковые костюмы, добросовестно подогнанные по фигуре его портным с Джермин-стрит. Он выбрал джинсы и кашемировый джемпер. Причина надевать костюмы отпала.

Ну и что теперь?

Для Пирса была невыносима мысль о пустом дне, который надо чем-то заполнять. Ему не хотелось ходить по дому на цыпочках, стараясь не навлечь на себя гнев Кандиды или, того хуже, не видеть ее разочарованное лицо. Даже в критические моменты их брака, когда ее любовь к нему угасала, как то было после короткой и опрометчивой интрижки с голландской гувернанткой, жена все-таки продолжала его уважать. А теперь перестала. Ничего удивительного, поскольку он и сам себя больше не уважал.

Пирс сел в салон «порше», вдохнув ободряюще дорогой запах кожаных сидений, и привычно завел двигатель. Прежде это доставляло ему удовольствие, однако сейчас он вообще ничего не почувствовал. Казалось, у него вдруг разом атрофировались все ощущения.

Выведя машину на шоссе, он все так же механически, на автопилоте, поехал на станцию. «Порше» остался на стоянке, а он по пешеходному мостику поднялся на платформу, куда выходил каждое утро, и встал на своем прежнем месте. Вот только ничего прежнего в его жизни больше не осталось. Он был фейком. Двумерным аватаром.

Пирсу вспомнился тот день, когда почти два месяца назад он подавился виноградиной. Он помнил, как отчаянно ему тогда хотелось жить, но сейчас он искренне не понимал почему.

Ему незачем стоять на этой платформе. Незачем вообще приезжать на станцию. По сути, ему и жить дальше тоже незачем.

Пирс подошел к краю платформы и посмотрел на рельсы. По ним прошмыгнула крыса, скрывшись в тени. Послышался звук приближавшегося электропоезда; пока еще далекий, но нараставший с каждой секундой. И чем громче становился этот звук, тем сильнее манили Пирса рельсы. Так легко чуть сдвинуть одну ногу, и весь этот кошмар прекратится.

Шум поезда становился все настойчивее, все требовательнее. Пирс чувствовал присутствие других пассажиров и их взгляды, устремленные на него. Вопросительные взгляды. Через несколько секунд он лишится открывшейся возможности.

Чем дольше он смотрел на рельсы, тем меньшим казалось ему расстояние до них. Рельсы были близко, совсем рядом. Даже не нужно прыгать и тем более падать. Достаточно одного лишь шага. Шум превратился в шипение: сделай это, ну ж-ж-же.

– Нет! – послышалось у него за спиной.

Марта

07:59. Сербитон – Ватерлоо

Марте было тяжело примирить внутри себя двух Пирсов: нынешнего и того, на которого ее вывернуло почти два месяца назад. Теперешнего Пирса девочка сегодня с нетерпением ждала на платформе. Отчасти это было вызвано тем, что вчера она успешно справилась со всем домашним заданием по математике и втайне надеялась получить похвалу от взрослого, заинтересованного в ее успехах. Мать и тем более любовник матери в это число не входили. Другой причиной было желание отвлечься от тревожных мыслей.

Сегодня в школе должны вывесить список прошедших прослушивание и получивших роли. Марта позволяла себе робкую надежду, что ей, быть может, достанется крохотная роль в несколько фраз. Как-никак она две недели подряд занималась по утрам с Айоной – настоящей актрисой. Ее прослушивание прошло не идеально. На первых фразах она запнулась, но затем успокоилась, и дальше все было как следует. Может, даже лучше. Марта ощущала прилив волнения, играя Джульетту на настоящей сцене, где ее партнером был шестнадцатилетний парень, а не престарелая лесбиянка, изображавшая из себя влюбленного Ромео.

Но Айона оказалась права. Подготовка к прослушиванию увела мысли Марты – пусть хотя бы на время – от всей этой вагинной истории. Еще она заметила: стоило ей перестать думать об этом, как число язвительных замечаний и косых взглядов уменьшилось. Айона говорила, что подобные мысли действуют на задир как котовник. Такого слова Марта не знала, однако общий смысл поняла. «Это называется накликанная беда, – объясняла ей Айона. – Если выглядишь жертвой, становишься мишенью». Марта попыталась представить мишенью Айону и не смогла. Эта женщина была пуленепробиваемой.

Марта брела по платформе, высматривая Пирса.

Поначалу она не узнала своего репетитора, поскольку привыкла видеть его в костюме, хотя Пирс в джинсах и джемпере выглядел элегантнее, чем большинство обычных мужчин в самой лучшей деловой одежде. Ей казалось, что деньги так и струятся из него. Он совсем не был похож на школьного учителя.

– Пирс! – крикнула Марта, но он не отозвался.

Он стоял на краю платформы, за желтой ограничительной линией, проведенной по бетону, и смотрел на рельсы; смотрел так, словно это был «колодец желаний» и он бросил туда монету, которую, передумав, хотел вернуть.

– Пирс, – повторила она. – С вами все в порядке?

Он словно бы не слышал Марту, хотя она стояла рядом. Он смотрел вниз, загипнотизированный блеском рельсов, и слегка раскачивался. У Марты вдруг обострились все чувства. Она слышала дыхание и сопение пассажиров и шарканье их ног. Ноздри улавливали запах пота из собственных подмышек. А еще она видела, чтó сейчас произойдет. Вся сцена в замедленном ритме воспроизводилась перед ее внутренним взором.

– Нет! – крикнула девочка, хватая Пирса за руку.

Мимо пронесся экспресс, шедший до Ватерлоо без остановок. Он двигался с такой скоростью и силой, что при мысли о возможном исходе Марту затошнило. Но ее облегчение быстро сменилось недоумением. Не переусердствовала ли она? Не позволила ли разыграться собственному воображению? Ведь Пирс не спрыгнул на рельсы; он просто… выглядел странным.

Затишье на платформе было недолгим. Вскоре подошел обычный пригородный поезд, и толпа пассажиров устремилась к открывшимся дверям вагонов. Марта осталась вдвоем с Пирсом, продолжая держать его за рукав и чувствуя себя еще более ошеломленной.

Пирс повернулся к ней. Лицо у него было отрешенным, словно он впервые видел Марту и не знал, где вообще находится.

– Давайте присядем, – предложила она и повела его к скамейке.

Как там говорил Аттенборо? «Раненому одинокому волку необходимо поскорее вернуться под защиту своей стаи».

– Вы не хотите позвонить жене? – спросила Марта.

Пирс сидел, тупо глядя перед собой. Он напоминал бытовой электроприбор, подключенный к сети, но не работающий, а она не знала, где искать пульт управления.

Марта сунула руку в карман его пальто и почувствовала знакомые очертания айфона. Она вынула телефон, который требовалось включить. Скорее всего, айфон Пирса включался по отпечатку пальца. Марта коснулась его большого пальца и вздрогнула, увидев искусанную, покрасневшую кожу, что абсолютно не вязалось с его аккуратно обработанными ногтями. Она приложила палец Пирса к экрану. К счастью, этого оказалось достаточно, и мобильник разблокировался. В списке контактов, на вкладке «ИЗБРАННОЕ», она нашла контакт, озаглавленный «ДОМ».

Уже через пятнадцать минут Кандида была на станции. Подбежав к скамейке, она села по другую сторону от Пирса.

– Спасибо тебе, девочка…

– Меня зовут Марта.

– Большое тебе спасибо, Марта. Дальше я справлюсь сама. Я отвезу мужа домой. Не хочу, чтобы ты опоздала в школу. Уверена, он быстро оправится. Наверное, это из-за пониженного содержания сахара в крови. Сегодня Пирс не позавтракал. Все будет хорошо.

– Конечно, – сказала Марта, хотя и не разделяла оптимизма Кандиды.

В состоянии полного душевного раздрая она села в поезд, вспомнив, что даже не спросила у Кандиды номер Пирса. Как ей теперь узнать, действительно ли он оклемался? И если взрослые: нормальные, образованные, женатые и богатые взрослые вроде Пирса могли так расклеиться, то на что же тогда надеяться ей? На что надеяться всем им?

– Эй, с тобой все в порядке? – послышалось рядом, словно бы они с Пирсом поменялись ролями и теперь она стояла на краю платформы в опасной близости от приближающегося поезда.

Повернувшись, Марта увидела встревоженное лицо Джейка – индивидуального тренера, пару недель назад ставшего зрителем на ее импровизированной репетиции в вагоне.

– Если честно, то и сама не знаю, – ответила она. – Вы не видели Айону? Я бы очень хотела с нею поговорить.

– Нет. – Джейк указал на традиционное место Айоны, занятое другим пассажиром, даже не подозревавшим о значимости места в седьмом ряду, справа от прохода, лицом по ходу поезда. – Я Айону вообще уже несколько дней не встречал. А имя ее, кстати, узнал только в день вашей с ней репетиции. Но я еще раньше обратил на нее внимание. Такую женщину трудно не заметить.

– Это точно, – подтвердила Марта.

Она могла поклясться, что несколько сидевших неподалеку пассажиров молча кивнули в знак согласия.

– Я прозвал ее Мухаммедом Али, – сообщил Джейк.

– Странное прозвище, – усмехнулась Марта. – С чего бы вдруг? По-моему, это вы похожи на Мухаммеда Али, но никак не Айона.

– Потому что она элегантна, но свирепа. Знаешь, наверное, его знаменитое изречение: «Порхай, как бабочка, но жаль, как пчела»?

Марта этого не знала, но кивнула, поскольку совсем не хотела углубляться в историю боксеров, живших в незапамятные времена.

– Глотни, это поможет.

Джейк протянул ей банку с энергетическим напитком. Мать Марты ужаснулась бы из-за обилия пустых калорий, содержащихся в «энергетике». Однако Джейк оказался прав. Один глоток, и девочка ощутила, что к ней возвращаются силы, а нарушенное равновесие восстанавливается.

– Мне давно хотелось с тобой поговорить, – продолжал Джейк. – Если помнишь, я был невольным слушателем твоей беседы с Айоной. Ты говорила про одноклассников, которые тебя травят. Надеюсь, ты не обижаешься.

– Ничуть, – ответила Марта. – Сидя рядом с Айоной, невозможно не слушать ее разговоры.

– С тех пор я постоянно таскаю это с собой. Думал, увижу тебя – отдам. – Джейк протянул ей ламинированную карточку. – Это ВИП-пропуск в мой спортзал. Если не сможешь победить забияк с помощью «Ромео и Джульетты», хотя бы научишься работать кулаками.

– Спасибо, но я не могу это принять. – Спортзал, которым владел Джейк, был хорошо известным, модным местом. Под его логотипом и названием крупными буквами было вытиснено: «БЕЗЛИМИТНЫЙ ДОСТУП ВО ВСЕ ЗОНЫ». – Представляю, какую кучу денег стоят тренировки у вас. Помню, я как-то услышала от Айоны китайскую пословицу: «Если долго стоять на мосту, то однажды мимо тебя проплывет труп твоего врага». Я поняла, что рано ли поздно мои обидчики непременно получат по заслугам.

Джейк скептически хмыкнул:

– Насчет оплаты не беспокойся. Спортзал принадлежит мне. Ты можешь заплатить не деньгами, а сделав мне рекламу среди сверстников.

– Ну тогда я согласна. Джейк, это очень щедро с вашей стороны. Спасибо.

Марта убрала карточку в карман блейзера. Интересно, кого, по мнению Джейка, она сможет привлечь в его спортзал? Инфлюенсер из нее, прямо скажем, никудышный. Скорее уж, ее слова приведут к обратному эффекту, а рекомендации могут оказаться коммерческим «поцелуем смерти».

– Я нарабатываю хорошую карму, – пояснил Джейк. – У меня дочка немногим моложе тебя. Хочется думать: если вдруг с нею обойдутся так, как обошлись с тобой, найдется кто-то, кто протянет девочке руку.

Марта улыбнулась. Надо же, каким внимательным, щедрым и духовно развитым великаном оказался ее новый друг.

– Или же найдется кто-нибудь, кто выследит ее обидчиков и отделает их по первое число. Ты понимаешь, что я имею в виду? – спросил Джейк. – Иногда мало просто стоять на мосту. Порою нужно наступить врагу на шею и столкнуть его труп в реку.

По мнению Марты, это не слишком вязалось с наработкой хорошей кармы. Но в щедрости Джейку уж точно отказать было нельзя.

– До встречи в спортзале, – попрощался он.

Санджей

День у Санджея складывался далеко не лучшим образом.

Ночью ему не спалось, и он просто лежал, глядя, как меняются цифры на дисплее электронных часов. Ну почему на дежурстве время пролетало мгновенно, и он даже не успевал заглянуть ко всем пациентам, а в середине ночи ползло еле-еле? Санджей чувствовал, что попал в порочный круг: чем больше он беспокоился, что слишком устал и не сможет прийти в форму к завтрашнему дню, тем дальше ускользал сон, отчего он переживал еще сильнее.

– Санджей, у вас найдется свободная минутка? – спросила Джулия. Медбрат заставил себя вынырнуть из мозгового тумана и сосредоточиться. – Я искренне надеюсь, что вы мне поможете. Если честно, мне очень неудобно вас обременять, но…

– Конечно помогу, – ответил Санджей и тут же мысленно отругал себя. И когда только он прекратит соглашаться, не узнав вначале, о чем его просят?

– Спасибо, – просияла Джулия. – Я знала: если к кому и обратиться, так только к вам. Мне эта охлаждающая шапочка лишь давит на голову, а проку от нее никакого. Волосы выпадают клочьями. После душа я постоянно вылавливаю их из сливной решетки. Сегодня утром проснулась, и такое ощущение, будто половина головы осталась на подушке. Санджей, я больше не могу носить эту шапочку. Настоящая пытка. Я решила обриться наголо.

– Джулия, я понимаю ваше состояние. Охлаждающая шапочка подходит не всем. У нас есть высококлассный постижер. Раньше работал у самого Видала Сассуна.

Джулия поморщилась.

– Я могла бы носить шляпки или тюрбаны, – сказала она. – Но я надеялась, что вы это сделаете.

– Сделаю… что?

Санджею было трудно удерживать нить разговора. Когда Джулия заканчивала фразу, он успевал забыть начальные слова ее реплики.

– Обреете мне голову. Конечно, это вовсе не входит в ваши обязанности, но обратиться к своей парикмахерше я не могу. Я просила ее подстричь меня совсем коротко. Она согласилась, стала мыть мне голову и, когда увидела выпадающие волосы, запричитала: «Бедные детки! Они ведь еще такие маленькие!» Можно подумать, что я умерла. Я убежала от нее в слезах, даже не смыв шампунь.

– А ваш муж не может этого сделать? – спросил Санджей.

– Я боюсь его даже просить. – Джулия содрогнулась. – Когда у тебя рак, и так-то трудно сохранять нормальные отношения, а это может оказаться последней каплей. Санджей, пожалуйста.

Молодой человек искал способ сказать «нет». Это действительно не входило в круг его служебных обязанностей. Можно было отговориться занятостью или сослаться на возможные последствия, ибо он явно переходил черту в отношениях с пациентом. Но Санджей слишком устал и к тому же не представлял, как отказать Джулии, и так уже потерявшей слишком многое.

– Санджей, я не знаю, кого еще попросить. А вы наверняка уже к таким занятиям привыкли, на вас это не подействует угнетающе. – Эх, знала бы она! – Я даже принесла ножницы и электробритву, – добавила пациентка, чувствуя его нерешительность.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте поищем свободное помещение.

Встав сзади, чтобы Джулия не видела его лица, он максимально коротко обрезал ей волосы, глядя, как длинные каштановые пряди падают на пол. Напоминания о другой, счастливой жизни, когда Джулия зачесывала их наверх и шла танцевать или когда во время интимной близости в них зарывались руки мужа. Покончив со стрижкой, он наголо обрил ей голову. Шум и вибрация бритвы маскировали дрожание его руки. Вскоре голова Джулии стала лысой и гладкой.

Санджей обошел вокруг Джулии, затем наклонился и взял ее за руки.

– И как выглядит моя голова? – спросила она, вытирая слезы.

– Прекрасно! К счастью, у вас голова правильной формы. Вам бы многие позавидовали. Ни шишек, ни бугров. Такие головы без волос выглядят… сами понимаете как.

Джулия натянуто улыбнулась, достала мобильник и включила камеру, чтобы посмотреть на себя.

– Санджей, я стала похожей на Шалтая-Болтая. – Обхватив лысую голову, она разрыдалась. Медбрат догадывался, какой беззащитной чувствует себя женщина, лишившись волос – своего естественного защитного покрова. У Джулии не осталось ничего, кроме гладкой кожи на голове и этих слез. – И все равно я вам благодарна, – произнесла она, не отрывая мокрых пальцев. – Так лучше. Завтра я уже привыкну. Знаю, что привыкну.

– Адам приедет за вами? – спросил Санджей.

– Я встречусь с ним в кафетерии. Он обещал взять с собой Сэма, нашего младшего. Представляю, как они оба ужаснутся. Даже не знаю, как я это выдержу.

– Джулия, обождите здесь, – предложил Санджей. – Успокойтесь, постарайтесь улыбаться, а я схожу за вашими мужчинами и приведу их сюда. Здесь более подходящее место для встречи.

Взглянув на часы, Санджей выскочил на служебную лестницу и спустился в кафетерий. Он уже на целый час выбивался из графика и понимал, что ему никак не наверстать время. Адама и Сэма он заметил сразу. Отец с сыном сидели в углу, склонившись над книжкой-раскраской.

– Привет, – поздоровался он, опускаясь на корточки перед стулом Сэма. – Мама просила, чтобы вы с папой прошли к ней в палату. Но сначала я хочу серьезно поговорить с тобой.

Сэм посмотрел на него большими карими глазами, слишком взрослыми и понимающими для столь юного возраста.

– Мы сделали твоей маме новую прическу. По правде говоря, мы срезали ей все волосы, и она стала похожа на Дуэйна Джонсона[11]. Знаешь такого парня? У него еще прозвище Скала. – (Сэм кивнул.) – Но это только на время. Ты и оглянуться не успеешь, как волосы снова отрастут. И вот в чем сложность. Мама волнуется, а вдруг тебе не понравится. Однако я знаю: ты по-прежнему считаешь ее красивой, потому что она – твоя мамочка и самая красивая женщина в мире. Согласен?

Мальчишка снова кивнул.

– И потому, Сэм, ты уж как следует постарайся не хмурить лицо и не выглядеть печальным. И обязательно скажи маме, какая она красивая. – Санджей выразительно взглянул на Адама, понимавшего, что слова медбрата в равной степени предназначены и ему тоже.

– Сэм, мы ведь с тобой сумеем не подвести маму? – спросил Адам, беря сына за руку.

– Вот и хорошо, – сказал им Санджей. – А теперь, с вашего позволения, я пойду. Дел полно.

– Спасибо вам огромное! – крикнул ему вслед Адам.

На выходе его чуть не зашиб какой-то человек, идущий навстречу, который с силой толкнул дверь и буквально припечатал медбрата к стене.

– Извините, – пробормотал Санджей.

Он выбрался на гулкую лестницу, освещенную лампами дневного света, и привалился к стене, пытаясь успокоить дыхание. Его сердце колотилось все чаще, а ладони взмокли от пота. Ну вот, опять.

У него не было времени для очередной панической атаки. Только не сейчас. Он вообще не хотел повторения этих атак.

Санджей опустился на пол, зажал голову между коленей. Он пытался замедлить дыхание, игнорируя правду, которая безжалостно давила на него в нескончаемые бессонные часы: в одиночку ему не справиться.

Надо обращаться за помощью. Но к кому?

К Айоне, вот к кому.

Пирс

Пирс взглянул на часы. Три часа пополудни, а он лежит в постели. Белоснежные, выглаженные и накрахмаленные простыни лишь подчеркивали его собственное отвратительное состояние. Он чувствовал себя каким-то пятном позора, которое нужно срочно удалить.

Он хорошо помнил, что утром вставал и одевался. Значит, он успел побывать на работе? Пирс ощутил в животе знакомый узел. Да не был он на работе, причем уже давно. А теперь отпала и надобность в спектакле с ежедневными «поездками на службу».

Утром он видел Марту. Это он тоже помнил. Может, он разбирал ее домашнее задание?

В дверь осторожно постучали. Пирс еще пытался вернуть себе способность говорить, когда дверь открылась и вошла Кандида, которая принесла ему чай. Она раздвинула занавески, села рядом и заговорила на редкость участливым тоном, каким обычно говорила только с детьми, да и то если они разобьют коленку или заболеют:

– Пирс, ты хорошо себя чувствуешь?

Не зная ответа на вопрос жены, он промолчал.

– Ты хотя бы знаешь, какой у нас год? И как зовут премьер-министра? – спросила Кандида.

– Я не окончательно потерял контакты с реальностью, – ответил он и добавил: – Тем хуже для меня.

– Не волнуйся. Мы справимся, – заверила мужа Кандида, гладя его по руке.

– Я даже не представляю как, – хриплым голосом признался Пирс.

Может, она и ему скажет: «Сейчас подую, поцелую – и все пройдет», наложит пластырь и даст таблетку парацетамола?

– Мы вместе разберемся со всеми финансами, посмотрим, что у нас осталось, соберем все резервы и выработаем план, – спокойно, но твердо объявила Кандида.

Сбросив туфли, она забралась к нему под одеяло.

Почему же он так сильно недооценивал Кандиду? В их отношениях Пирс всегда считал тягловой силой себя. И вот на́ тебе, сейчас жена подставила плечо, не дав ему упасть. Почему он с самого начала честно не рассказал ей обо всем? Возможно ли было спасти хоть что-то из ужасного хаоса, в который погрузился он сам и потянул за собой ее?

Кандида заговорила, но вдруг оконное стекло задрожало от удара. Пирс заметил, что все его реакции замедленны: такое странное чувство, словно бы его обернули ватой.

– Что за черт? – Кандида подошла к окну, открыла его и посмотрела вниз на гравийную дорожку. – Голубь, – сказала она. – Ударился о стекло.

– Как он? – спросил Пирс.

– По-моему, разбился насмерть.

Резкость ее ответа нестерпимо больно ударила по Пирсу, и он снова заплакал.

– Пирс, ну что ты? Это всего-навсего голубь. Лучше подскажи, как мне теперь от него избавиться. Бросить дохлую птицу в контейнер с обычным мусором или в пищевые отходы? Вряд ли она подлежит переработке.

– Это не голубь, а знак судьбы, – возразил Пирс.

– По-моему, тебе пора обратиться к специалисту. Сомневаюсь, что ты справишься самостоятельно.

Жена была права. До сих пор только притворство удерживало его от полного распада. Пока он усердно разыгрывал из себя «крутого перца», он верил, что таковым и является: уверенным, успешным, настоящим баловнем судьбы. Пока длилась игра, он по-прежнему ощущал себя Пирсом.

Но едва вчера они вернулись домой и он рассказал жене о реальном положении вещей, как все развалилось. Лишенный грима, он вновь стал Кевином – парнем, которым был когда-то, пока не поменял все декорации своей жизни, включая и собственное имя. Кевином с матерью-алкоголичкой, формой из секонд-хенда и бесплатными школьными завтраками. Кевином с хронически безработным, никчемным отцом, неспособным обеспечить семью. Похоже, яблочко упало совсем недалеко от яблони. Прошлое все-таки настигло его. Можно было убегать от прошлого, но лишь до поры до времени.

– Я поинтересуюсь у нашего врача, к кому из психотерапевтов стоит обратиться, и запишу тебя на прием, – пообещала Кандида.

– Не надо, не делай этого, – попросил Пирс. Существовал только один-единственный человек, с кем он мог обсуждать случившееся. – Я знаю одного психотерапевта и сам договорюсь о встрече.

– Великолепно. – Кандида улыбнулась и потрепала его по плечу, словно он принес домой похвальную грамоту за «примерное поведение». – Надеюсь, у него достаточная квалификация?

– У нее, – поправил Пирс, не зная, сумела ли Айона за годы работы психотерапевтом в женском журнале приобрести достаточную квалификацию. – Она очень давно занимается этой работой.

Правда, совсем не той, какую подразумевала Кандида. Но если вдруг Айона сама не сможет ему помочь, то хотя бы порекомендует кого-то, кто возьмется.

Пирс повернулся на другой бок и снова уснул.

Марта

Марта вжилась в роль. После одного из вагонных уроков – это было еще до того случая на платформе, – Пирс предложил ей воспользоваться методикой, которая называлась «Играть роль, пока роль не станет тобой». Это была даже не методика, а целая философия, приведшая самого Пирса к успеху. По его словам, Марте нужно создать новую личность (возможно, даже под другим именем) и наделить ее всеми способностями и чертами характера, какие она хотела бы видеть в себе. И девочка создала такую личность, назвав ее Другой Мартой.

У Другой Марты была куча друзей, и не потому, что она отличалась яркой внешностью. Нет, к ней тянулись благодаря ее внутренней уверенности, присутствию духа и полному безразличию относительно того, что думают о ней окружающие. Это очень напоминало Айону. Фактически между Айоной и Другой Мартой существовала духовная родственная связь. Не как между матерью и дочерью, поскольку у таких отношений хватало сложностей, а скорее как между теткой и племянницей.

Другая Марта была блистательной актрисой. Она замечательно играла в школьной постановке, ее заметили и предложили главную роль в новом сериале для «Нетфликса». Она смогла из мешка для продуктов соорудить себе топик и пришла в нем в школу, но никто и не подумал смеяться над нею. Наоборот, назавтра все крутые девчонки явились в таких же топиках.

Другая Марта ходила по самой середине школьного коридора, с высоко поднятой головой, в отличие от настоящей Марты, жавшейся к стенам и глядящей под ноги. Другой Марте с готовностью уступали дорогу. Каким бы людным ни был коридор, сверстники расступались, словно воды Красного моря перед Моисеем.

Бредя по коридору, настоящая Марта заметила нескольких крутых девчонок. Стоя тесной кучкой, они что-то взволнованно обсуждали, напоминая стаю сурикатов в пустыне Калахари. «Стая сурикатов постоянно что-то высматривает: врагов, пищу или потенциальных брачных партнеров», – рассказывал про них Дэвид Аттенборо. Нет, такой образ был слишком привлекательным. Эти девицы скорее напоминали многоглавую Гидру – чудовище, описать которое не смог бы даже такой потрясающий натуралист, как Аттенборо.

Сейчас ей как никогда требовалось присутствие Другой Марты, однако та исчезла, будто струйка дыма, оставив свою тезку один на один со школьными хищницами. Спасибо огромное Пирсу. Стоило бы подумать, прежде чем принимать совет человека, в жизни которого, как оказалось, было еще больше проблем, чем у нее самой.

Глядя в сторону лестницы, она прибавила шагу, стараясь как можно быстрее пройти мимо своих мучительниц.

– Эй, Марта! – окликнула ее одна из девиц. Сделать вид, что не слышит? – Марта, постой! Ты видела доску объявлений?

– Нет, – ответила Марта, останавливаясь и поворачиваясь к ним. – А чего там смотреть?

– Ты все-таки глянь, – предложила другая девица. – Тебе будет интересно.

Марта собиралась из принципа пройти мимо, но любопытство взяло верх. Она повернулась и пошла к школьной доске объявлений.

– Поздравляю! – крикнули за спиной.

Явно не ей.

Пока она шла к доске, учащиеся расступались и смотрели на нее. По-доброму, а не так, как обычно. Так, как они смотрели на Другую Марту.

На доске вывесили список тех, кто прошел прослушивание и получил роль. Неужели ей дали роль? Затаив дыхание, Марта принялась смотреть список с самого низа. Ее фамилии там не было. Совсем. Не потому ли ей посоветовали подойти к доске, а теперь следили за нею? Ее обидчики знали, что она имела наглость участвовать в прослушивании, и теперь хотели позабавиться ее провалом.

Марта дошла до самого верха списка: «Джульетта – Марта Эндрюс».

Больше всего девочке сейчас хотелось увидеть Айону. Во-первых, она жаждала посмотреть, какое лицо будет у ее старшей подруги, когда та узнает, что Марта получила не просто роль, а главную роль. Айона придет в восторг и порадуется за нее. И в то же время Марта испытывала изрядный страх, подозревая, что главная роль досталась ей только из-за Айоны. Вагонные уроки сценического мастерства были своеобразным обманом. Едва начнутся репетиции, все откроется. Если она целых две недели репетировала всего лишь одну-единственную сцену, то сколько же времени ей понадобится, чтобы освоить всю пьесу?

Может, признаться школьной администрации, что она не потянет? Пусть уж лучше роль Джульетты отдадут какой-нибудь более талантливой претендентке.

Уж Айона бы знала, как поступить в этой ситуации. Эта женщина никогда не теряла уверенности в себе. Ни на секунду. Она всегда была уверена в окружающем ее мире и в том, какое место в нем занимает. Она относилась к числу самых любимых Мартой взрослых. После Дэвида Аттенборо. Хорошая из них получилась бы пара, не будь Айона лесбиянкой, да к тому же состоящей в законном браке.

Марта знала, что Айона возвращается домой в начале седьмого вечера, и потому ей нужно было где-то перекантоваться часик после школы. Сунув руку в карман блейзера, она наткнулась на ламинированную карточку.

А почему бы и нет? Сейчас она пойдет и познакомится со спортивным залом Джейка. Именно так и поступила бы Другая Марта.

Марта три четверти часа проторчала у турникетов, закрывавших доступ на платформу № 5. За это время ушли три поезда на Хэмптон-Корт, а Айона все не появлялась. Может, Марта ее проглядела? Нет, это исключено. Не заметить Айону просто невозможно.

Настроение у девочки жутко испортилось. Она постоянно напоминала себе об удивительном триумфе, но что толку в триумфе, если его не с кем разделить? А без ободряющих слов Айоны ее достижение вновь начинало казаться обманчивым.

Вздохнув, Марта закинула рюкзак на плечо и приложила билет к турникету. Не ночевать же в самом деле на этой платформе.

Айона

18:40. Ватерлоо – Хэмптон-Корт

Айона нырнула в магазин сувениров у входа на платформу, постаравшись спрятаться за карусель с открытками. Она медленно вращала карусель, делая вид, будто разглядывает стандартные открытки с видами Биг-Бена, двухэтажных автобусов и мостов через Темзу. Иногда на открытке присутствовали все три непременных лондонских достопримечательности сразу. За стенами магазина шел дождь, отчего внутри пахло мокрой шерстяной одеждой, потом сотен туристов и освежителем воздуха, претендующим на аромат сосны.

В витрине Айона поймала собственное отражение, поразившись тому, как нелепо выглядит. Предвкушая празднование тридцатилетней годовщины работы в журнале, она выбрала наряд, который Би называла костюмом Кота в сапогах. А торжество в честь юбилея оказалось целиком плодом ее воображения.

Еще утром Айона казалась себе неподражаемой в этих высоченных сапогах, облегающих черных брюках и двубортном бархатном жакете бордового цвета. На голове у нее красовалась черная фетровая шляпа.

А как она крутилась перед зеркалом, позволявшим видеть себя во весь рост. Тогда она выглядела как Прекрасный Принц накануне встречи с Золушкой. Сейчас она казалась себе участницей пантомимы. Одной из сводных сестер Золушки, не отличавшихся красотой. Молодящейся старухой, глупой, достойной лишь насмешек. «Быть того не может! – Еще как может!» Подойдя к двери магазина, Айона увидела, что Марта устала ждать, приложила билет к турникету и быстро пошла по пятой платформе к ожидавшему поезду.

– Вы будете это покупать? – крикнул Айоне продавец.

Айона совсем забыла, что держит в руке игрушечное черное такси. Опустив сувенир на прилавок, она вышла из магазина. Затем вошла снова и показала продавцу язык.

Поезд, увозивший Марту, тронулся и исчез. Следующий отходил в 18:40. Он уже стоял с другой стороны платформы. Айона села в четвертый вагон, забыв, что ненавидит четные числа. Вагон был знакомым и в то же время совсем иным. На столике валялся оставленный кем-то пакет из-под чипсов. Ненужный и такой же бесполезный, как и она сама. Теперь ей уже не понадобится спешить по утрам на станцию и беспокоиться о том, чтобы занять место в своем любимом третьем вагоне. И вот тогда-то она беззвучно заплакала. Слезы катились по щекам, размывая тщательно наложенный утренний макияж – ее боевую раскраску, частично попадали на нос и оттуда капали на пластиковую поверхность столика.

По другую сторону прохода, за точно таким же столиком, сидела молодая женщина и вслух читала ребенку книжку:

– «Томас, нам не поспеть на станцию. Что же нам делать?»

Перевернув страницу, мать указала на картинку, попытавшись отвлечь внимание сынишки от драмы, разыгрывавшейся в реальной жизни, словно бы отчаяние Айоны губительно действовало на малолетних детей.

Айоне вспомнилось строчки из ее колонки, написанные в тот памятный день, когда Пирс подавился виноградиной. Она писала, что каждый конец – это завуалированное начало. Она ошибалась. Некоторые концы именно таковыми и являются. Тупиками, из которых не выбраться. Айона мысленно отругала себя прежнюю за банальность рассуждений. Никакая вдохновляющая словесная мишура не изменит случившегося.

На всех остановках в вагон входили новые пассажиры, но впервые за несколько месяцев большинство мест вокруг нее пустовало. Сперва люди спешили занять свободные места, а потом, увидев ее лицо, быстро поворачивали и старались сесть подальше. Кто-то предпочитал даже стоять, нежели находиться рядом с пожилой женщиной, чья жизнь разваливалась на куски.

И никто не произнес ни слова.

Санджей

08:19. Нью-Малден – Ватерлоо

Санджей всерьез подумывал, не сменить ли ему поезд на автобус, поскольку из Нью-Малдена до работы можно было добраться и этим транспортом тоже. Увы, овчинка не стоила выделки, поскольку из-за возможных пробок длительность поездки возрастала почти на час. Значит, придется, как и раньше, ездить поездом, избегая сталкиваться по утрам и с Эмми, и с Айоной. Айона была права. Его романтическая история закончилась, не успев толком начаться, и даже короткая встреча с Эмми отзывалась болью в сердце. Что же касалось Айоны, сама мысль о ней наполняла Санджея чувством вины.

Он представил, в какую ярость пришла бы его мать, узнав, что сын позволил себе столь невежливо говорить с пожилой женщиной. Надо обязательно извиниться перед Айоной, но он пока не придумал, как это сделать и что именно ей сказать.

Санджей с тоской вспоминал те дни, когда он, подобно любому нормальному пассажиру британских пригородных поездов, не знал никого из попутчиков и ни с кем не заговаривал. В этой традиционной отстраненности был практический смысл. А теперь, садясь в поезд и стараясь не наткнуться на знакомых, он испытывал дополнительный стресс. Как будто ему мало стрессов на работе!

За последние дни Санджей несколько раз издали видел Эмми. Он научился замечать ее в общей массе пассажиров, как гиена сразу замечает раненую антилопу, правда не с такими кровожадными намерениями. А вот Айона ему ни разу не встретилась. Странно, ведь она всегда ездила по утрам в Лондон.

Впервые с момента их тогдашнего разговора Санджей специально сел в тот самый утренний поезд, выбрав третий вагон. Сегодня он был полон решимости отыскать Айону, извиниться перед нею самым учтивейшим образом и сказать, что те слова просто вырвались у него сгоряча и он так совсем не думает. На самом деле он очень ценит участие Айоны в его жизни и совсем не возражает против ее вмешательства. Фактически он даже хочет, чтобы она вмешалась, поскольку нуждается в ее помощи.

Санджей мог бы рассказать Айоне, что вот уже который месяц плохо спит и что стресс и копящаяся усталость сделали его дерганым и вспыльчивым, чем и объяснялись его необдуманные резкие слова в ее адрес. Он бы поведал своей попутчице о панических атаках и постоянном страхе их повторения – еще более разрушительном, чем сами атаки.

Возможно, Айона сумеет ему помочь. Даже сам разговор с нею окажет на него благотворное воздействие. Обсуждать подобные вещи с коллегами на работе Санджей не хотел, так как это было равносильно признанию в неспособности соответствовать основным критериям выбранной профессии. Он чувствовал себя полным неудачником. Неудивительно, что Эмми находилась так далеко от него, фактически принадлежала к иному миру. Парни вроде Тоби никогда не страдали от панических атак. Совсем даже наоборот: этого Тоби наверняка постоянно захлестывало чувство собственной значимости.

Санджей подошел к излюбленному месту Айоны. Оно пустовало. Единственное свободное место в вагоне. Он встал рядом, словно бы сесть сюда означало проявить неуважение к ней.

– Айоны сегодня нет, – послышался знакомый голос.

– О, привет, Пирс, – поздоровался Санджей и все-таки сел, ощущая себя дерзким придворным, посмевшим занять пустой трон. – Не помню, чтобы прежде видел вас в джинсах. Неужто на вашей работе устроили День без дресс-кода или что-то в этом роде?

– Меня уволили. По сокращению штатов, – после долгого молчания ответил Пирс.

– Боже, какая ужасная новость. Я вам очень сочувствую.

Санджею стало не по себе. При всех его противоречивых чувствах к Пирсу такого никому не пожелаешь.

– Да ничего, все нормально, – заверил собеседник, хотя выражение его лица свидетельствовало об обратном. – Это произошло не вчера. Еще в январе. Я вот уже три месяца без работы.

Услышанное полностью ошеломило Санджея. Каждый раз, когда он встречал Пирса в поезде, тот всячески подчеркивал свою успешность, «привилегию белого человека». Дорогие костюмы, дорогие аксессуары, символизирующие статусность. Выходит, Пирс имитировал поездки на работу. Санджей мысленно отмотал назад ленту событий и взглянул на поведение этого человека под другим углом. Возможно, Пирс и не выставлял напоказ свое богатство и статус, а это Санджей хотел видеть его таким. Получается, он повинен в стереотипном мышлении? Эта мысль засела в мозгу парня, как гноящаяся заноза.

– Тогда зачем же вы продолжали ездить по утрам в Лондон? – спросил он.

Пирс вздохнул. Санджею показалось, что со времени их последней встречи он усох. Сжался, словно аккордеон, из мехов которого целиком выдавили воздух. А может, это тоже было субъективным восприятием самого Санджея?

– По очень многим причинам, – сказал Пирс. – Не хотел, чтобы Кандида и дети видели во мне неудачника. Не хотел примиряться с тем, что являюсь неудачником. Но главным образом… мне казалось, будто я все сумею исправить. Оказывается, нет: не смог и сделал только хуже.

Санджей кивнул, чувствуя себя не в своей тарелке. Было бы куда легче, если бы Пирс сообщил, что у него, например, обнаружили рак яичка. Вот здесь Санджей находился бы на знакомой территории. Рак яичка хорошо поддавался лечению: пятилетняя выживаемость составляла девяносто пять процентов. Из-за таких пациентов у Санджея редко бывала бессонница. И хотя последствия операции выглядели не слишком эстетично, мужские способности у прооперированных сохранялись и с одним яичком. Между прочим, об этом знали лишь немногие.

– И куда вы едете сейчас? – поинтересовался Санджей.

Пирс, попавший в черную полосу и лишившийся былого лоска, нравился ему гораздо больше, и это вызывало у него угрызения совести.

– Я сел в поезд лишь потому, что надеялся встретить Айону. У меня нет номера ее мобильного телефона, а я хочу с нею… э-э-э… пообщаться. Честно говоря, я хотел бы воспользоваться ее профессиональными услугами. Вы ведь знаете, что она психотерапевт. Может, у вас есть ее номер?

– Увы, нет. Признаться, я и сам тоже ее разыскиваю. Не представляю, куда она могла исчезнуть.

«Неужели это я во всем виноват? – подумал Санджей. – Может, Айона избегает встречи со мной, после того как я ей нагрубил? Странно. Не хрупкий же она цветочек, чтобы сломаться».

Эмми

08:08. Темз-Диттон – Ватерлоо

Эмми открыла духовку, достала пирог и выложила его на кухонный стол, уже накрытый на двоих. Рецепт этого пирога всегда напоминал ей о матери. Когда Эмми нарезала морковь, лук и сельдерей, она почти физически ощущала присутствие мамы, стоявшей рядом. «Эмми, береги пальцы. Никому не захочется обнаружить в пастушьей запеканке палец, если только это не палец пастуха», – любила она со смехом повторять дочери.

Эмми старалась есть меньше мяса, дабы не вредить планете, но Тоби не собирался становиться вегетарианцем. Покупая баранину в местной лавке, Эмми подробно расспросила продавца, откуда это мясо. Тот заверил покупательницу, что барашек прожил счастливую, хотя и короткую жизнь, резвясь на экологически чистой траве в Девоне и любуясь видом моря. Сказав это, мясник хмыкнул. Уж не насмехался ли он над ней?

В будние дни Эмми не хватало времени на приготовление полноценного обеда, но сегодня она работала дома. С некоторых пор она делала это все чаще.

Тоби был горячим фанатом удаленной работы. Ежедневные поездки в Лондон и обратно он называл реликтом доинтернетовской эпохи. Нелепой тратой времени, сил и денег. К тому же железные дороги не лучшим образом влияли на климат и способствовали загрязнению окружающей среды.

Когда Тоби на пару с Биллом, его деловым партнером, создавали консалтинговую фирму в сфере IT-технологий, оба сочли расходы на аренду офиса ненужной роскошью. Сейчас у них работало десятка два или даже больше компьютерных гиков – в основном молодых парней, которые безвкусно одевались и пренебрегали личной гигиеной. Но это никого не волновало, поскольку обычно, за исключением встреч с клиентами, все работали дома. Большинство их совещаний проходило в режиме видеоконференций, а когда возникала необходимость встречи «живьем», снимали помещение в одном из многочисленных производственных хабов, в последнее время появившихся повсюду.

Тоби всегда был на шаг впереди прогресса.

– Тоби! Ужин готов! – позвала Эмми.

– Выглядит просто потрясающе! – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в затылок. – Люблю те дни, когда мне не надо делить тебя с офисным планктоном.

За едой Тоби поведал Эмми об одном из своих клиентов, рассказав ей запутанную историю, где фигурировали компьютерная система с непонятными нарушениями, соединительный кабель и щенок, помесь кокер-спаниеля и пуделя.

– А как прошел твой день? – спросил он.

– Нормально. Вот только рекламировать зубную пасту не доставляет мне никакого удовольствия. Я бы хотела заниматься благотворительной деятельностью, чем-то более значимым и полезным. Наверное, опять будешь смеяться и назовешь это дурацким идеализмом.

– Ни в коем случае! – возразил Тоби, беря ее за руку. – Идеализм – одна из самых привлекательных черт твоего характера. Кстати, у меня есть идея. Я уже давно хотел обсудить ее с тобой.

Эмми посмотрела на него. От Тони исходил бурлящий энтузиазм. Казалось бы, это состояние должно передаться и ей тоже, однако слова жениха ее насторожили. Идеи Тони имели широчайший диапазон, простираясь от покраски стен в туалете первого этажа до полета на параплане в Альпах, а в промежутке между этими двумя полюсами помещалось великое множество самых безумных затей.

– Я тебя слушаю.

– Я знаю, как тебе нравится оставаться дома и не ездить в офис.

Здесь Тоби лукавил. Это ему самому больше нравилось, когда она оставалась дома. Однако сейчас Эмми не захотела портить ему приподнятое настроение и молча кивнула.

– Вот я и подумал: тебе пора создать собственный бизнес. Уйти с этой работы. Там тебе ничего не светит. В рекламном агентстве не ценят твои усилия и не собираются тебя повышать. Тебе самой противно у них работать. Но ты можешь стать консультантом и трудиться дома. Я помогу тебе начать. У меня ведь уже есть опыт создания своей фирмы. Регистрацию компании, налоги и юридическую сторону я возьму на себя. Ты только подумай! Ты станешь сама себе начальница. Сможешь выбирать клиентов, разделяющих твою философию. Например, меня! Я буду твоим первым клиентом! И больше никаких отвратительных поездок в эту замшелую контору. Как только начнут поступать деньги, мы построим в дальнем конце сада домашний офис. А пока можешь пользоваться моим.

Тоби откинулся на спинку стула и, улыбаясь, посмотрел на невесту.

– Ого! – воскликнула ошарашенная Эмми.

Тоби наверняка тщательно все продумал. Ей совсем не хотелось портить ему настроение, но это предложение влекло за собой крупные перемены.

– Ну, что скажешь?

– Даже не знаю, Тоби. Вообще-то, я не испытываю неприязни к своей работе. Во многом она мне очень даже по душе. Просто есть ряд негативных моментов. Но мне нравится ездить в офис. У меня там прекрасные друзья. И даже в поезде я успела подружиться с несколькими попутчиками. Я буду по ним скучать, – сказала она, мысленно проверяя слова на правдивость и убеждаясь, что не лукавит.

– Ох, Эмми! – вздохнул Тоби, глядя на девушку так, словно она подрезала ему крылья, оказавшись совсем не той, какой он ее себе представлял. – Ну что за мелкие мысли! Покажи характер, прояви честолюбие! Вспомни, как на школьном балу тебя единогласно избрали «Девушкой, способной изменить мир». Можно ли изменить мир, торча в занюханном рекламном агентстве?

Эту историю Эмми рассказала ему однажды, перебрав вина. Уже тогда она пожалела о своей откровенности, но никак не ожидала, что Тоби превратит ее рассказ об этом давнем событии в этакую палочку-погонялочку.

– Ты можешь представить, чтобы Ричард Брэнсон однажды сказал: «Не стану я, пожалуй, затевать никаких новых проектов, поскольку буду скучать по болтовне с лузерами возле офисного кулера»?

Наверное, Тоби был прав. Он так внимательно выслушивал весь ее скулеж, так заботился о ее счастье, однако Эмми ощущала себя уязвленной. Задевала его манера передразнивать ее, презрительная насмешливость в голосе и наклеивание ярлыков на ее коллег, которых он даже не видел. И почему он полагает, что она ничего не добьется? Эмми всегда считала себя вполне успешной. Даже думала о себе как о птице высокого полета. Неужто она занималась самообманом?

Ночью Эмми никак не могла уснуть. Она лежала в кровати, прокручивая в голове предложение Тоби. Казалось бы, его вера в нее должна воодушевлять. Но вместо этого она чувствовала себя лузершей, задвинутой начальством. Из дальнего угла памяти выползли издевательские слова: «СЧИТАЕШЬ СЕБЯ СЛИШКОМ УМНОЙ? НО МЫ-ТО ВСЕ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ – ДУТАЯ ФИГУРА». Эмми сумела убедить себя, что это написал какой-то злопыхатель и завистник. А вдруг человек просто честно высказал то, о чем думали все вокруг?

Теоретически перспектива создания собственной компании и смелого прыжка в неведомое должна была бы наполнить ее радостным волнением. Тогда почему Эмми казалось, будто ее мир становится не больше, а меньше? Почему мысль о том, что она перестанет ездить в город и впредь уже не увидит ни сослуживцев, ни привычных попутчиков, вызывала у нее сильное ощущение потери? Может, это в ней говорит страх? Неужели она такая жуткая трусиха?

В такие моменты Эмми особенно остро недоставало матери. Она любила отца, но еще до его переезда в Калифорнию они никогда не обсуждали проблемы друг друга. После смерти мамы оба заключили неписаное соглашение: выбирать для разговора только самые радостные и позитивные темы, служащие противовесом личному горю каждого.

Эмми точно знала, с кем ей хочется поговорить обо всем и кто даст ей по-настоящему дельный совет. Этим человеком была Айона.

В вагоне Эмми уселась на свое обычное место за столиком. Место напротив пустовало. Было ли это совпадением или все знали, что оно принадлежит Айоне? И где сама Айона? Уже какое-то время Эмми не встречала ее в поезде. И Санджея, кстати, тоже.

Поезд подъехал к Сербитону. Эмми выглянула в окошко – нет ли на платформе Пирса. Его там не было. Эмми вспомнила, что и его она давно не видела. Как странно. Она словно бы находилась внутри фильма «Осторожно, двери закрываются», а где-то в параллельной вселенной шел точно такой же поезд по точно такой же линии, и там были все ее привычные попутчики, но не было ее самой.

– Здравствуйте, Эмми, – прозвучал голос у нее над ухом. – Вы ведь Эмми, да? Приятельница Айоны? А я Марта.

– А-а, привет, Марта. Я тебя помню. Ты готовилась к прослушиванию. Вы с Айоной репетировали отрывок из «Ромео и Джульетты».

– Как вы думаете, Айона не станет возражать, если я займу ее место?

Марта переминалась с ноги на ногу, словно бы просила у кого-то из учителей разрешения выйти из класса.

– Конечно, не станет. Тем более что ее здесь нет. Вообще-то, я уже давно ее не видела.

– И я тоже, – призналась Марта. – А мне так надо сообщить ей свои новости!

– Может, поделишься со мной? – предложила Эмми.

– Да! Мне дали роль в пьесе. И не просто роль. Я буду играть Джульетту!

Марта улыбнулась во весь рот, отчего ее подростковая угловатость сразу исчезла. На мгновение она стала удивительно красивой, похожей на юную Джулию Робертс.

– Так это же здорово! Поздравляю! Айона, когда узнает, будет очень гордиться тобой.

– Ага! Но мне сейчас нужна ее помощь в изучении роли. Она ведь профессиональная актриса и все такое.

– Надо же, а я и не знала, – удивилась Эмми. – Может, она состояла в Королевской шекспировской труппе?

– Может, и так. Но она потрясающий педагог. Гораздо лучше, чем наши преподаватели сценического искусства.

– Боюсь, я не сумею заменить Айону. Но если хочешь, я помогу тебе с ролью.

По лицу Марты Эмми видела: той очень хотелось попрактиковаться, но она не слишком доверяла женщине, о которой почти ничего не знала.

– Это у тебя текст пьесы? – спросила Эмми, кивнув на листы в руках Марты.

После некоторого колебания девочка протянула ей листы.

– Спасибо, – сказала юная актриса, застенчиво улыбнувшись. – Вы согласны читать за кормилицу? Я, естественно, буду Джульеттой.

– «Куда ж она девалась? А? Джульетта!»[12]

Реплика показалась Эмми несколько нескладной, но кто она такая, чтобы критиковать Шекспира?

– «Что там? Кто звал меня?» – ответила Марта.

– «Зовет синьора».

Если она перестанет ездить на работу, то будет скучать по таким вот мгновениям. По мимолетным, но согревающим сердце разговорам со множеством людей, которые расцвечивали ее дни. Она не увидит баристу из вокзального кафетерия, не перебросится несколькими фразами с продавцом уличной газеты, распространяемой бездомными. Все они соединяли Эмми с окружающим миром, с частью чего-то большего, чем ее собственная жизнь.

Где ты, Айона?

Пирс

08:13. Сербитон – Ватерлоо

Пирсу вновь не повезло: Айоны в вагоне не было. Поезд подъехал к платформе Уимблдона, и он подумал, что надо бы выйти и пересесть на встречный, чтобы вернуться домой. Но дома его ждал долгий пустой день, который нечем заполнить. И Пирс решил доехать до Ватерлоо вместе с Мартой, Эмми и Санджеем, а затем на том же поезде вернуться обратно.

Ему стало намного легче общаться с попутчиками. Теперь все знали правду о нем, но никто не судил его слишком строго, за что он был им благодарен. Почему же он так долго позволял обману разъедать его изнутри?

Выглянув в окно, Пирс заметил в толпе пассажиров Дэвида. Тот вошел в третий вагон и уселся неподалеку, найдя свободное место за соседним столиком.

– Дэвид, здравствуйте! Скажите, вы, случайно, не знаете, куда подевалась Айона? – Эмми оказалась первой, кто вслух задал вопрос, вертевшийся у всех на языке.

– Вообще-то, я не видел ее уже более двух недель, – ответил Дэвид. – Может, она в отпуске?

– Если бы она собиралась в отпуск, то обязательно сообщила бы нам, – сказал Санджей. – Айона не из тех, кто хранит секреты, согласны?

Лица у всех попутчиков Пирса были довольно мрачными; у каждого по-своему. Ему вдруг подумалось, что каждый из них, включая и его самого, – отдельные спицы колеса, тогда как Айона была центром, осью. Без нее их группка теряла всякий смысл и распадалась на отдельных индивидуумов, почти не имеющих точек соприкосновения. Если Айона исчезла насовсем, не получится ли так, что через какое-то время они перестанут даже здороваться друг с другом? Нет, конечно. Может, отдалятся, но не сразу.

– А вдруг она заболела? – предположила Марта. – Айона ведь уже старенькая, а в таком возрасте легко скатиться под откос. Моя бабуля вовсю играла в бинго, занималась зумбой и аквааэробикой, но потом вдруг подцепила пневмонию, и через две недели ее не стало.

– Уже старенькая? – возразил Дэвид. – Боже, да Айона лет на десять моложе меня. Уверен, ей нет еще и шестидесяти, хотя у меня никогда не хватало смелости спросить про ее возраст.

– Сочувствую тебе, Марта, – сказала Эмми, – но не думаю, что Айона заболела. Она ведь сделана из очень крепкого теста. Чтобы она две недели не показывалась на работе… Должно быть, у нее произошло что-то очень серьезное. Тогда нам тем более нужно разыскать ее и узнать причину. Вот только как это сделать?

– Когда меня грызут сомнения, я всегда спрашиваю: «А как бы поступила на моем месте Айона?» – призналась Марта.

– Я тоже, – кивнул Дэвид. – Кто бы мог подумать, что я буду принимать решения, основываясь на советах эксцентричной лесбиянки? Но ее советы и впрямь помогают.

Возникло гнетущее молчание. Пирсу подумалось, что все его спутники сейчас задаются мысленным вопросом: а что бы сделала в этой ситуации сама Айона?

– Марта – ты просто гений, – произнес Санджей. – Эмми, Пирс, вы помните день, когда мы все познакомились? Познакомились по-настоящему? – (Они кивнули.) – Вот именно так и поступила бы сейчас Айона.

Санджей встал и, немного нервничая, крикнул на весь вагон:

– ВАМ ЗНАКОМА ПАССАЖИРКА ПО ИМЕНИ АЙОНА?

Десятки пар удивленных глаз повернулись в его сторону.

– Эта женщина всегда очень экстравагантно одевалась. Пока я не узнал ее имени, я называл ее про себя Радужной Леди, – добавил он.

– А я называл ее Чокнутой Собачницей, – признался Пирс. – Это из-за ее любимицы Лулу и того, что сама она несколько… эксцентрична.

– На самом деле Айона – Дама-с-Волшебной-Сумкой, – сказала Марта. – В ее сумке всегда находилось что угодно. И у нее есть деймон.

– Я именовал ее Мухаммедом Али, – откликнулся мужчина, сидящий позади.

Пирс узнал его. Этот человек тоже присутствовал при первой вагонной репетиции Марты. Только почему вдруг Мухаммед Али? В таком прозвище не было никакого смысла, но логика, как известно, у каждого своя.

– Если вы знаете, о ком речь, просьба поднять руку, – заключил Санджей.

Поднялся лес рук.

Пирс подумал, какое описание пассажиры дали бы ему самому. Явно нелестное. И многие бы хватились, если бы он вдруг исчез? Наверное, никто, за исключением Марты и, конечно же, его родных.

– Спасибо! – поблагодарил всех Санджей. – А теперь попрошу не опускать руки тех, кто видел Айону в течение двух последних недель.

Таковых не оказалось.

– Может, кто-нибудь знает ее номер телефона? – спросил Санджей.

Пассажиры замотали головами и забормотали: «К сожалению, нет». Молодой человек удрученно сел.

– У самой Айоны такие вещи получались гораздо лучше, – вздохнул он.

– Дэвид, а вы тоже придумали Айоне какое-то прозвище? – спросила Марта. – Пока не узнали ее имя.

– Естественно, придумал.

Все повернулись к нему. Пирс уже успел забыть, что Дэвид ехал вместе с ними.

– Я называл ее Женщиной-из-Поезда.

– Очень… изобретательно, – буркнул Пирс.

– А я знаю, как нам найти Айону! – просияла Эмми. – Надо же, как мне только раньше это в голову не пришло? Вот же я балда! Ведь Физз работает вместе с ней. Я сейчас позвоню Физз.

– Настоящей Физз? Той, которая из TikTok? – Марта изумленно выпучила глаза, словно Эмми собиралась звонить Биллу Гейтсу или Ричарду Брэнсону.

– Ей самой, – ответила Эмми, роясь в контактах. – Привет, Физз! Это Эмми. Надеюсь, ты сумеешь помочь. Я тревожусь за Айону. Больше двух недель никто из нас не встречал ее в поезде. Она появлялась на работе?

Все напряженно ждали, слушая короткие реплики Эмми вроде «Нет!», «Ни разу? Какой ужас!» и «Тоже не знаешь?». Затем раздался взрыв смеха, за которым последовали слова: «Это очень в духе Айоны!»

– Физз? – недоуменно пробормотал Дэвид. – Вот так имечко! Это сокращение от Фелисити или от Фионы? Никакой уважающий себя викарий не согласился бы крестить ребенка под именем Физз.

Наконец Эмми завершила разговор и повернулась к попутчикам.

– Что ж, это все объясняет, – произнесла она, отчего предчувствие беды стало совсем уж невыносимым.

Примерно такую атмосферу нагнетали судьи в телевизионном конкурсе «Танцы со звездами», который Пирс смотрел исключительно по настоянию Кандиды. Ну и еще потому, что некоторые танцовщицы были очень горячими.

– Что случилось? – хором спросили все.

– Почти три недели назад Айона уволилась из журнала, – сообщила Эмми.

– Но она же очень любила свою работу, – возразил Пирс. – Бессмыслица какая-то получается.

– По словам Физз, главный редактор позвал Айону на разговор. Дверь кабинета он намеренно оставил открытой, чтобы публично ее унизить. И объявил, что теперь она будет вести свою колонку вместе с двадцатидвухлетним чмошником… это выражение Физз, а не мое… по имени Декс. По словам редактора, этот парень «сумеет встряхнуть болото и насильно заставит ее переместиться в двадцать первый век».

– Чую, разговор Айоны с ее боссом добром не закончился, – заметил Пирс.

– Вы угадали. Айона сперва обозвала его сучарой, но затем сказала примерно следующее: «Нет, пожалуй, я беру это слово назад. Ни к чему обижать бедных собак. Многие суки намного умнее и обаятельнее вас, даже не идут ни в какое сравнение. А вы просто хрен моржовый!» После этого Айона заявила, что ноги ее больше здесь не будет, и уволилась. Следом ушла и Физз, поскольку она согласилась работать в журнале только из любви и уважения к Айоне.

В вагоне обычно бывало тихо. Исключение составляли пассажиры за столиком Айоны. Но сейчас повсюду воцарилась полная тишина. Никто не шелестел газетами, не кашлял. Из наушников не доносилось дребезжание музыки. Казалось, весь вагон слушал историю Айоны.

– Ну и дела, – пробормотал Санджей. – Но у Физз наверняка есть ее номер телефона.

– Айоне пришлось сдать мобильник, поскольку это был служебный телефон, – сказала Эмми. – Физз пыталась узнать ее домашний номер через отдел кадров, но там сослались на защиту персональных данных.

– Черт бы побрал эти дурацкие правила! – воскликнул Пирс.

– Напрасно вы так. Правила были введены по вполне очевидным причинам, – заметил ему Дэвид.

– И что нам теперь делать? – спросила Марта.

– Начать с того, о чем нам точно известно, – ответил Дэвид. Все удивленно повернулись в его сторону. – А нам точно известно, – продолжал он, становясь все более уверенным и преображаясь даже внешне, – что Айона живет где-то неподалеку от станции Хэмптон-Корт. И потому предлагаю всем встретиться в субботу, часов в десять утра, и начать поиски. Место встречи – кафе близ станции. Я составлю список всех окрестных магазинов, кафе и ресторанов, где она может часто бывать. Мы начнем их последовательно обходить и таким образом получим дополнительные сведения.

– Вы отлично придумали, Пол, – одобрил Пирс.

– Дэвид, – вежливо поправил его собеседник.

«Ну почему я постоянно забываю его имя? – мысленно отругал себя Пирс. – Неужели так трудно запомнить: Дэ-вид». Однако имя упорно ускользало из его памяти, словно та была намазана растительным маслом.

Желая загладить перед Дэвидом свою оплошность, он предложил:

– Я могу найти в Интернете фотографии Айоны и распечатать. Хотя большинство их наверняка будут из прошлого века. И тем не менее мы сможем показывать людям снимки, как это делают в выпусках «Глухого дела»[13].

– Надо заглянуть на сайт Королевской шекспировской труппы, – предложила Эмми. – Возможно, у них есть архивное фото.

Пирс оглядел попутчиков. Их колесо лишилось оси, но спицы не выпали, а продолжали крутиться, и отнюдь не на холостом ходу. Ему стало радостно от мысли, что он является одной из этих спиц.

Айона

Если в лесу падает дерево и рядом никого нет, производит ли оно звук при падении? Если у человека нет работы и источника доходов, представляет ли такой человек хоть какую-то ценность?

Айона ясно ощущала свою никчемность. Неужели на этом все? Неужели наступил конец ее творческой жизни? Чем она заполнит еще тридцать лет жизни биологической? Наденет клетчатую пижаму, будет валяться на диване и смотреть бесконечные сериалы? Начнет подглядывать за соседями и попивать херес из чайной чашки?

Было время, когда от перспективы трехнедельного отпуска у нее бы просто слюнки потекли. Можно вдоволь поваляться в постели, почитать романы, куда-нибудь съездить и побаловать себя. Но когда трехнедельный отпуск без конца продлевается, это уже совсем иная перспектива. Жизнь становится пресной и блеклой. Нескончаемо тягучей. Бессмысленной.

Айона пыталась установить себе некоторое подобие распорядка дня: завтрак в восемь утра, в половине девятого – выгуливание Лулу, в десять – Джейн Фонда, в четыре – чай с Би, а потом – телевикторина с неподражаемым Ричардом Османом и так далее. Но подобное однообразие уже отвратительно действовало на нее. Как она будет себя чувствовать через три месяца? Три года? Три десятилетия?

Айона тосковала по вагонным друзьям, успевшим стать важной частью ее жизни. Она даже подумывала, не начать ли ей снова ездить по утрам на поезде, чтобы хоть немного пробудить былое чувство связанности с другими. Нелепая, конечно, мысль. Ну зачем каждый день кататься в город, когда у тебя больше нет работы?

Интересно, а как бы она ощущала свою «безработность», будь у них с Би дети? Эта мысль не раз приходила Айоне в голову. Было бы ей легче расстаться с собственными амбициями и переключить всю страсть и энергию на помощь молодому поколению? Возможно. Но тут ей вспоминался Дэвид. Стоило дочери уйти в самостоятельную жизнь, как его семейное гнездо опустело и он перестал понимать, зачем вообще живет. Скорее всего, наличие детей сначала отодвигало, а затем еще сильнее подчеркивало ощущение пустоты и никчемности.

Джейн Фонда продолжала давать свои рекомендации по здоровому образу жизни, хотя Айона давно уже не смотрела ее программ. «Почувствуй огонь!» – кричала с экрана Джейн, но Айона чувствовала только отупение.

В ее жизни однажды уже был такой период. И теперь воспоминания об октябрьском вечере 1991 года, которые она десятками лет держала на задворках сознания, стали прорываться. Айона чистила зубы, когда откуда ни возьмись вдруг появилось ощущение выпавшего коренного зуба, катающегося во рту, и железистый привкус крови. Она вскапывала клумбу и вдруг застыла на месте от боли в боку. Эта боль появилась не сейчас, а тоже явилась оттуда же, вместе с воспоминаниями о сломанных ребрах, по которым били стальным носком сапога. Но самое отвратительное начиналось по ночам, когда во сне она наблюдала всю сцену целиком… Айона видела себя лежащей лицом вниз, рядом с желобом ливнестока. Это было на Олд-Комптон-стрит в квартале Сохо. Рядом валялись окурки сигарет и обертка от батончика «Баунти». В лужице пролившегося моторного масла радужно блестела полоса тусклого света от ближайшего фонаря.

Она покинула вечеринку совсем ненадолго, чтобы побаловаться сигаретой. Тогда еще не было всех этих строгостей с курением, и она могла бы курить внутри, но Айона обещала Би покончить с дурной привычкой. Она до сих пор не знала, специально ли эта компашка дожидалась ее или же просто воспользовалась подвернувшимся случаем.

– Вонючая лесбиянка! Поганая ковырялка! – орали они с другой стороны улицы.

Айона привыкла к словесным оскорблениям – темной стороне ее растущей известности. Она повернулась к обидчикам лицом, переложила сигарету в левую руку, а правую неспешно подняла и показала им средний палец. Это было все равно что плеснуть бензина в огонь.

Она не помнила, как очутилась на проезжей части. Зато помнила холодный, жесткий асфальт под щекой и удары, дождем сыплющиеся на спину и живот. В челюсть ее тоже били. Айона свернулась в тугой клубок, плотно зажмурилась и пожелала, чтобы все это закончилось. Память приносила ей звуки расстегиваемых молний на ширинках и тяжелый аммиачный запах мочи, льющейся на нее под взрывы хохота. И влажное тепло, когда моча впитывалась в платье, взятое ею напрокат из модного дома Кристиана Лакруа.

Потом она услышала крики Би. Айоне отчаянно хотелось сказать любимой, чтобы та не приближалась к этим жеребцам, но рот был полон крови, в которой плавал выбитый зуб. Кажется, ей вывихнули челюсть.

– Подонки, я уже вызвала полицию! – кричала им Би. – Оставьте ее!

И они оставили, но предварительно наговорили ее дорогой, прекрасной Би такого, что даже подсознание Айоны не решалось это повторить.

Би опустилась перед нею на колени. Видя, что Айона упирается щекой в холодный асфальт, она подложила ей под щеку свои ладони. Умница Би знала: до приезда «скорой» пострадавшего ни в коем случае нельзя перемещать. Видя, как Айону трясет, она просила у прохожих одолжить плащ. Когда ехали в больницу, Би держала ее за руку и нашептывала утешительные слова, а медики уже кололи Айону чем-то, снимающим боль и выводящим из реальности.

– Я же тебе говорила, как вредно курить. Говорила? – допытывалась Би, гладя ее по волосам.

Айона попыталась рассмеяться и тут же провалилась в никуда.

Тогда она тоже ушла из журнала. Айона боялась снова открыто появляться на публике, стараясь держаться в тени. Но в журнале с нетерпением ожидали ее возвращения. Ей каждый день присылали цветы и открытки. К ней ездили сотрудники, умевшие убеждать, и обещали повышение зарплаты и всевозможные бонусы. После случившегося им с Би выделили служебный автомобиль и вменили в обязанность водителю Даррену привозить их и отвозить обратно. Его роскошный «мерседес-бенц» с салоном, отделанным кожей, был уютным коконом, где им ничего не угрожало.

И конечно же, это Би поставила Айону на ноги, в прямом и переносном смысле.

– Дорогая, если ты сдашься, они победят, – говорила ее любимая. – Они хотят, чтобы мы забились в норку, поэтому мы встанем во весь рост. Они хотят, чтобы мы исчезли с глаз долой, но мы будем у всех на виду. Им нужно, чтобы мы молчали, а мы будем кричать во весь голос. Они требуют, чтобы мы сдались, но мы должны сражаться.

И они сражались. За одинаковый возраст согласия, за отмену запрета геям служить в армии и отмену 28-й статьи[14]. Они участвовали в маршах ЛГБТ-сообществ и кампаниях по легализации однополых браков. Сражение с никотином Айона тоже выиграла. С тех пор она больше не курила, в основном из-за проволочной шины на челюсти, которую была вынуждена носить несколько недель.

Но сможет ли она сражаться сейчас? И с каким врагом? С матушкой-природой? С неумолимым ходом времени? Со своим предательским, стареющим телом?

Эту проблему не решить обращениями к членам правительства и маршами перед зданием парламента, раздачей листовок и сбором подписей под петициями. Айона сознавала: она столкнулась с неразрешимой проблемой. Ей самой не справиться, а рассчитывать на помощь ее дорогой, бесстрашной Би уже не приходится.

Санджей

09:10. Нью-Малден – Хэмптон-Корт

Вроде бы совсем обычное утро, каких в его жизни было предостаточно. И в то же время – совсем непохожее на остальные.

Начать с того, что он пришел на станцию позже, чем обычно, и путь его сегодня лежал не на север, а на юг, мимо станций, находившихся южнее Нью-Малдена. Это были Беррилендс – станция с обманчиво красивым названием[15], поскольку вместо ягодных полян там находились очистные сооружения, и еще несколько более привлекательных мест, включая Сербитон. Пассажиры в вагоне тоже были совсем другими. Никаких деловых костюмов и напряжения на лицах. Все были одеты так, как им удобно, и радовались выходному. Никто не пытался одергивать многочисленную шумную ребятню. Эти люди ехали отдохнуть на целый день. Вечером они вернутся по домам.

Санджей всегда боялся опоздать. Наверное, этот страх заложил в нем отец, который вечно в последнюю минуту объявлял, что забыл нечто очень важное. Воспоминания о школьных годах Санджея изобиловали такими сценами: папа лихорадочно возвращался в дом, а все семейство дожидалось его в машине, где мама не сводила глаз с циферблата часов. В результате они всегда опаздывали: на свадьбу, футбольный матч или школьное торжество с раздачей призов. Поэтому сегодня Санджей сел на более ранний поезд и, естественно, не увидел в вагоне никого из своих знакомых попутчиков.

И вдруг… На платформе Темз-Диттона в вагон вошла она! Возможно, Эмми тоже решила на всякий случай приехать пораньше. Тем не менее Санджей усмотрел в этом очередное подтверждение того, что они созданы друг для друга. Если бы они, вопреки нынешним тенденциям, пришли на вечеринку слишком рано, им бы нашлось, о чем поговорить.

– Привет, Санджей! – поздоровалась девушка.

Как всегда, у нее в руках была книга.

– Доброе утро, Эмми! Смотрю, вы тоже решили ехать пораньше. – Почему-то в ее присутствии он всегда говорил банальности. – Что читаете?

– Триллер Полы Хокинс, – ответила Эмми. – Называется «Девушка в поезде».

– Ха! Надо же, какое совпадение! – воскликнул Санджей.

– Почему совпадение?

– Потому что вы тоже девушка в поезде.

– А, ясно, – ответила Эмми, глядя на него, как на дурачка.

Ничего удивительного, поскольку он и вел себя соответствующим образом.

– Раз уж мы заговорили о книгах, вся наша история похожа на роман Агаты Кристи. Вы не находите? Это так захватывающе! – воскликнула Эмми и даже захлопала в ладоши.

– Пока эта история не превратилась в сюжет «Убийства в Восточном экспрессе».

– Вот именно! – подхватила Эмми. – Вообще-то, у нас все наоборот. Если пассажиры «Восточного экспресса» имели причины убить одного из героев, то в нашем же случае каждому хочется найти Айону.

– У меня точно есть причины с ней встретиться, – признался Санджей, не успев включить «внутреннего цензора». – А у вас?

– Тоже, – ответила Эмми. Во взгляде девушки Санджей уловил несвойственную ей растерянность. – Мне нужно принять одно очень важное решение, но прежде я хотела бы хорошенько обсудить все с Айоной. А у вас что?

– Перво-наперво я должен извиниться перед Айоной. В последнюю нашу встречу я был с нею непростительно груб.

Дурак! Зачем он рассказывает о себе такие вещи? Каким он предстает в глазах Эмми? Неотесанным парнем, который хамит пожилым женщинам?

– Санджей, я так рада снова вас видеть. Я скучала по вам, – вдруг сказала Эмми.

«Она по мне скучала!» – возликовал Санджей, но его собеседница тут же добавила:

– Я по всем вам скучала.

«Получается, я просто один из».

– Я давно перестала встречать вас в вагоне, Санджей. Даже подумала, что вы намеренно меня избегаете! Потом вдруг исчезла Айона, а за нею и Пирс. Мне начало казаться, что я героиня романа «И никого не стало»[16], одна из самых последних жертв.

– У меня была череда ночных дежурств, – сказал Санджей, что было правдой, но не всей. – А про Пирса, надеюсь, вы знаете?

Эмми кивнула.

– Лучшее подтверждение тому, что мы никогда не знаем, какие мысли бродят в чужих головах, – произнесла она. – Согласны?

Как хорошо, что Эмми не знала о мыслях, бродивших в его голове. Санджей мысленно поклялся впредь больше не сторониться ее в поезде. Созданы они друг для друга или нет, значения не имеет. Он привыкнет к тому, что Эмми собирается замуж за другого. Здорово, если они останутся друзьями. Вот только нужно расстаться с привычкой представлять ее обнаженной. Черт, даже сейчас он мысленно снимал с нее одежду.

– Приехали! – сообщила Эмми. – Не выпить ли нам кофе, пока мы ждем остальных?

– Конечно, – тут же согласился Санджей.

Он мысленно воззвал к Вселенной и попросил ее нарушить сигнализацию на железной дороге, чтобы в течение часа, а еще лучше двух, к платформе Хэмптон-Корт не подошел ни один поезд. Ну почему, когда тебе позарез куда-то нужно, поезда всегда опаздывают, но зато, когда ты хочешь подольше побыть с девушкой, которую втайне любишь, они приходят секунда в секунду? Санджей быстро поправил себя: «С девушкой, которую ты хочешь узнать получше как свою платоническую подругу».

– Заодно расскажете мне о приготовлениях к свадьбе.

Произнеся эти слова, Санджей почувствовал, что занимается мазохизмом. С таким же успехом он мог сунуть руку в кипяток.

Возле кафе, на тротуаре, стояло три столика. Если сесть за какой-нибудь из них, отсюда будет виден выход с платформы. Прекрасное место для ожидания остальных членов «поискового отряда».

– Эмми, займите столик, а я схожу за кофе, – вызвался Санджей. – Какой вам взять?

– Капучино с соевым молоком. Вас не затруднит проверить, есть ли у них этический сертификат[17] на кофе? Если нет, возьмите мне зеленый чай.

Санджей и подумать не мог, что это были последние слова, которые он слышал от Эмми. Когда молодой человек вышел из кафе с двумя чашками вполне этичного капучино и ломтиком бананового хлеба, сделанного из таких же этично собранных бананов, Эмми за столиком не было.

Пирс

09:45. Сербитон – Хэмптон-Корт

После того рокового утра жизнь Пирса стала значительно лучше. Ему нравилось так думать, поскольку слова «роковое утро» звучали почти романтично. В отличие от пугающей реальности.

Кандида решительно вмешалась в ход событий, установив тотальный контроль. Пирсу оставалось лишь двигаться в новом потоке жизни и делать то, что ему велят. Ведь это он, пытаясь разрулить все самостоятельно, напрочь запутался и создал хаос. Именно так и заявила ему Кандида: голос ее при этом звучал мягко, но формулировки отличались беспощадной жесткостью.

Остатки денег, выплаченных ему в качестве компенсации, Кандида положила на защищенный счет, имеющий низкий процент, зато отличающийся надежностью. Пирс попытался было предложить более высокодоходное вложение, но жена в ответ лишь выразительно посмотрела на него.

Она встретилась с администрацией школы Минти и детского сада, куда ходил Тео. Обе встречи, по ее словам, были необходимыми, но унизительными. В обоих местах Кандида попросила об отсрочке платежей по текущему году, что давало ей и Пирсу некоторое время для маневра и выработки стратегии на будущее. «Порше», естественно, пришлось продать. Кандида продала соседу и лужайку за домом, на которую тот давно имел виды. Пони – любимица Минти – перебралась в конюшню местной школы верховой езды. Там согласились бесплатно держать и кормить лошадку при условии, что, помимо Минти, на ней будут кататься и другие ученики. Доходы от продажи лужайки позволили внести значительную сумму по оплате закладных. Кандида запоздало признала, что ее бутик не давал доходов и был бездонной дырой, высасывающей деньги. Сейчас она оформляла документы на продажу магазина своей подруге, имевшей богатого и глупого супруга. Именно таким в недалеком прошлом был и сам Пирс.

Кандида разобралась со всеми счетами, которые Пирс прятал в ящике комода, частично оплатила задолженности по кредитным картам. Она собственноручно выдавала мужу деньги на карманные расходы. Пирс смирился с тем, что Кандида обращается с ним как со своим третьим ребенком. По правде говоря, он заслужил такое отношение, поскольку месяцами лгал ей, подвергая опасности жизни всех членов семьи. Как ни странно, Пирс не тяготился своим нынешним положением. Наоборот, он испытывал странное спокойствие, переложив все обязанности на плечи жены. Чем-то это напоминало возвращение в спокойное, безопасное детство, которого у него никогда не было.

Сегодня пассажиров на платформе оказалось гораздо меньше, чем в будние дни, и Пирс легко нашел Марту.

– Здравствуй, Марта. Я очень рад, что могу поговорить с тобой наедине. Я хочу тебя поблагодарить. Кандида рассказала мне, какой умницей ты оказалась в то утро. Сам я почти ничего не помню. Должно быть, я здорово тебя напугал. Прости меня, пожалуйста. Говорю тебе честно, я бы никогда… – Он умолк.

– Ясно, – ответила Марта, которую совсем не убедили слова Пирса. – Давайте не будем об этом. Я рада, что с вами все в порядке. С вами действительно все в порядке?

– Конечно! – с жаром воскликнул Пирс, хотя в душе вовсе не испытывал такой уверенности. – Если хочешь, я с удовольствием возобновлю наши вагонные уроки. Мне нужно куда-то девать время, и я хочу проводить его с пользой! Ты согласна?

Марта улыбнулась и кивнула. К ним приближался поезд. Она заметила, что Пирс стоит достаточно далеко от края платформы. Состав остановился. Сквозь толстые, частично матовые стекла вагонных окон они увидели Дэвида.

Пирс знал, как зовут этого человека. Чтобы снова не забыть постоянно ускользающее из памяти имя, он шариковой ручкой написал на запястье «Дэвид». Манжета надежно скрывала его шпаргалку.

– Доброе утро, Дэвид! – уверенным тоном поздоровался Пирс.

– Привет, Пирс! Привет, Марта! Я занял вам места. А теперь смотрите! – Дэвид полез в рюкзак, стоявший на соседнем сиденье, достав оттуда термос и пластиковые чашки. – Марта, я воспользовался твоей подсказкой и спросил себя: «А как бы поступила Айона?» И вот, угощайтесь.

Дэвид наполнил три чашки горячим шоколадом. Вид у него был как у участника кулинарного конкурса, представляющего судьям свой шедевр.

– Марта, а твоя мама не возражала, что ты поехала с нами? – спросил он.

– Подозреваю, она только обрадовалась. Теперь они с ее дружком могут голыми расхаживать по дому и все утро флиртовать. Я ей сказала, что еду в «Коммон»[18], на встречу с крутыми и чертовски талантливыми ребятами.

– Ты шутишь? – слегка всполошился Дэвид. – Ты скрыла от матери, с кем и куда поехала?

– Ну разумеется. Она и так считает меня ненормальным подростком. Если бы я ей сказала, что проведу весь день со старичками и мы будем искать одну дамочку из тех, кого называют «поплачься мне в жилетку», она бы немедленно схватилась за телефон и позвонила детскому психологу, – поморщилась Марта. – Для нее это страшнее, чем если бы я курила травку или трахалась со сверстниками.

– Во-первых, Айона не «поплачься мне в жилетку», а журнальный психотерапевт, – сказал Пирс, подмигнув Марте. – А во-вторых, будь поаккуратнее со словом «старички». Мне нет еще и сорока, а Санджею с Эмми – тридцати.

– Может, Эмми и Санджей кажутся вам малышами, но с этого уровня, – Марта указала на себя, – они старички. Простите за откровенность. А насчет таких, как вы, нас в школе специально предупреждают, чтобы мы ни в коем случае не садились к ним в машину, даже если они обещают разные вкусняшки.

– А ты уверена, что с нами тебе интереснее, чем с крутыми и чертовски талантливыми ребятами из «Коммон»? – спросил Пирс. – Вдруг мы покажемся тебе занудами?

– Если честно, я предпочитаю общаться со взрослыми, – сказала Марта. – С ними легко разговаривать. Я знаю правила. «Пожимай руки твердо и уверенно. Не забывай представляться. Постоянно смотри в глаза собеседникам. Избегай скользких тем и не ругайся». Видите, как просто? Веди себя так, и ты понравишься взрослым. А вот с подростками это не прокатывает. Там все куда сложнее. Начну с того, что нельзя подойти и заговорить с кем угодно. Ты должна знать иерархию стада, кто какое место занимает по отношению к тебе. А я почти всегда оказываюсь ближе к дну. И потом, даже если у тебя получится с ними заговорить, нельзя показывать, что ты в чем-то волокешь и у тебя больше двух извилин. Нужно знать все правильные выражения, да и сам язык тусовки. А они постоянно меняются. В общем, там как на минном поле.

– Надо же, – удивился Пирс.

Неужели и в его школьные годы тоже существовали неписаные правила? Наверное, существовали и он инстинктивно их понимал и принимал.

Поезд подошел к Хэмптон-Корту. Едва выйдя на платформу, они сразу увидели Санджея. А подойдя ближе, услышали, как парень бормочет странные слова: что-то вроде «алюминий, кремний, фосфор». Но может, им показалось?

– Санджей, что это вы там такое повторяли? – полюбопытствовал Пирс.

– Да так, ничего.

– Осталось дождаться Эмми, и весь наш отряд будет в сборе, – сказал Пирс. – Ну прямо «Великолепная пятерка» из детективных романов Энид Блайтон. Чур, я буду Джулианом.

– Вообще-то, вы больше похожи на Дика, – возразила Марта.

Пирсу хотелось думать, что она сказала это без скрытой издевки, но полной уверенности у него не было.

– Эмми исчезла, – отрешенно произнес Санджей.

– Что значит «исчезла»? – спросил Дэвид.

– То и значит. Мы приехали пораньше и решили выпить кофе. Я предложил ей обождать за уличным столиком, а сам пошел внутрь за кофе. Когда я вышел, ее за столиком уже не было.

– Час от часу не легче. Мы же сегодня собрались искать людей, а не терять их. Может, вы сказали девушке что-то обидное? – предположил Пирс.

– Ничего такого я ей не говорил! – воскликнул Санджей, явно обиженный подобным вопросом.

– Извините, – пробормотал Пирс. – Просто со мною в вашем возрасте такое случалось сплошь и рядом. Девушки вдруг вспоминали, что им срочно нужно в туалет, или у них назначена важная встреча с подругой, или им надо позвонить, заказать еще одну порцию выпивки и так далее.

Санджей пробубнил себе под нос что-то, похожее на «Охотно верю».

– К счастью, всегда находилась другая девушка, лучше прежней, и «пробел» восполнялся. А разве вы не взяли у Эмми номер телефона?

– Я никак не думал, что он мне понадобится, – ответил Санджей. – Она сидела вон там. – Он показал на пустующий уличный столик.

– Друзья, не будем спорить. Уверен, Эмми скоро объявится, – сказал Дэвид. Похоже, в отсутствие Айоны он взял на себя роль лидера, которая была ему явно не по плечу. – А пока что, если мы хотим добиться успеха, нужно держаться вместе.

Марта

Марта очень надеялась, что они вскоре найдут Айону. Без этой женщины остальные взрослые только препирались друг с другом и терялись. Раньше ей казалось, что взрослые знают ответы на все вопросы и что только она бредет по жизни, не имея надежной инструкции. Но с недавних пор Марта постоянно убеждалась: это не так. Взрослые зачастую оказывались в такой же растерянности, как и она сама. Радоваться этому или пугаться, девочка не знала. Неужели все люди – обманщики?

У Дэвида был с собой рюкзак – полная противоположность волшебной сумке Айоны. Скорее всего, это был старый рюкзак его дочери, поскольку на клапане сохранился стикер с надписью «Я люблю „Bakstreet Boys“» и изображением нескольких парней, внешне похожих на группу «One Direction», но с жуткими прическами. Дэвид достал из рюкзака несколько листов, отпечатанных на принтере.

– Смотрите. Я составил список всех местных магазинов, кафе и ресторанов. Каждый из вас возьмет на себя какую-то одну выделенную часть. Надеюсь, мы обойдемся и без Эмми. Если же она так и не появится, разделим задание на четверых. Пирс, вы привезли распечатки фотографий?

Дэвид вручил каждому из участников поискового отряда экземпляр списка, на котором крупными буквами было написано его имя. Пирс добавил распечатки снимков. Оставалось раздать карты, компасы и непромокаемые брюки, и все будет как в их последнем школьном походе, где они учились ориентироваться на местности.

Марта смотрела на фотографию Айоны. Там она была значительно моложе, наряженная для какого-то шикарного сборища, с экстравагантными накладными ресницами, похожими на перекормленных сороконожек, и в настоящей тиаре. Но это действительно была Айона. С помощью фотошопа Пирс запихнул ей под мышку изображение французского бульдога, найденное в Интернете. Однако он накосячил с пропорциями, и фальшивая Лулу получилась размером с крупного лабрадора.

– Предлагаю кафе, значащееся в списке под номером «один», посетить всем вместе, – сказал Дэвид. – Так мы лучше поймем, как следует вести дальнейшие поиски. Надеюсь, уже к середине дня мы окажемся возле дома Айоны!

Вслед за Дэвидом они вошли в кафе и остановились у него за спиной, словно кучка разномастных бэк-вокалистов. Дэвид решительно прошел к прилавку.

– Прошу прощения, – начал он, и владелец кафе сразу насторожился. Скорее всего, принял незнакомца за какого-нибудь санитарного инспектора, явившегося с неожиданной проверкой. Внешность Дэвида вполне могла навести на такие мысли. – Мы ищем одного человека и надеемся, что вы сможете нам помочь.

Дэвид показал ему фотографию.

– Так это же Айона! – воскликнул владелец кафе. – Хотя Лулу выглядит так, будто она сильно располнела. Впрочем, не мне об этом говорить, – добавил он, похлопав себя по внушительному животу, выпиравшему под фартуком.

– Вот так удача! Как нам повезло! – воскликнул Дэвид. Иногда он говорил голосом ведущего детской телепередачи времен его молодости. – Вы знаете, где она живет?

– Где-то возле реки. Там еще рядом есть магазинчик, торгующий газетами. Его хозяин регулярно доставляет Айоне прессу. У него наверняка есть ее точный адрес. – Толстяк помолчал и, сощурившись, взглянул на Дэвида. – А вы точно не какой-нибудь там инспектор или кто-то в этом роде?

– Нет, что вы, ни в коем случае. Мы друзья Айоны и беспокоимся о ней, – поспешил заверить его Дэвид.

– Вам бы не об Айоне беспокоиться. Она-то как скала. А вот про Би этого не скажешь.

Марта хотела спросить, почему им надо беспокоиться насчет Би, но Дэвид, не проявив ни малейшего любопытства, уже направился к выходу. Эркюль Пуаро из него был, прямо скажем, никакой.

Они зашли в торгующий газетами и журналами магазинчик, где Дэвид вновь показал фотографию и повторил свой вопрос. Хозяин вытащил на прилавок объемистую конторскую книгу, нашел нужную страницу и повел пальцем вниз. Где-то в самом низу его палец остановился, а сам он посмотрел на посетителей поверх очков.

– Да, у меня есть ее адрес, – сказал он. Участники поискового отряда вытянули шеи. – Но боюсь, назвать его я вам не смогу, поскольку подчиняюсь закону о защите персональных данных.

Его палец по-прежнему оставался на странице. Газетчик в упор посмотрел на Марту и подмигнул ей, после чего несколько раз постучал пальцем по странице, захлопнул книгу и убрал на место.

– Три тысячи чертей, – произнес Дэвид, когда они вышли на улицу. Марте подумалось, что это самые ругательные слова в его лексиконе. – Как я и думал, поиски окажутся нелегкими.

– Я узнала ее адрес, – вдруг сказала Марта. Все с недоумением посмотрели на нее. – Странное какое-то название: Ривервью-Хаус[19]. У торговца газетами в этой его книге подсмотрела. Я еще в детстве научилась читать вверх тормашками и потому знаю, чтó сказал бы обо мне детский психолог. Если честно, я поступила не слишком красиво. Но ведь знание – это сила.

– Конечно, неэтично читать чужие записи без разрешения, даже если ты читаешь их вверх тормашками, – согласился Дэвид. – Но в данном случае цель оправдывает средства.

Дэвид вбил адрес в свой смартфон, а затем повел себя так, как ведут пожилые люди, когда им приходится иметь дело с Гугл-картами. Он поворачивался в разные стороны, смотрел на экран мобильника, пытаясь понять, в каком направлении идти.

Наконец он вскинул руку с телефоном и зашагал вперед. Остальные последовали за ним, словно туристы на экскурсии. Минут через десять они уже оказались у двери дома Айоны.

Это был традиционный, отдельно стоящий дом, старый и немного причудливый, но хорошо сохранившийся и этим во многом похожий на саму Айону. Сквозь фасадное окно с металлическими переплетами просматривалась столовая: стены, обшитые деревянными панелями, камин, пианино и хрустальная люстра, свешивающаяся с потолка. Марта считала, что люди давно уже отказались от столовых в домах, заменив их кухонными островками, стойками для завтраков и заказом еды онлайн.

Дэвид нажал кнопку звонка. Изнутри послышалось тявканье Лулу, становящееся все громче. Французская бульдожица приближалась к двери.

Марту грыз вопрос: не чувствуют ли взрослые, что ситуация, прямо скажем, несколько странная? Когда обнаружилось, что Айону давно никто не видел в поездах, следующим очевидным шагом было отправиться на ее поиски. И теперь, когда они очутились здесь, вся эта затея показалась Марте несколько «сталкерской» и смахивающей на вторжение. Может, ей и впрямь стоило отправиться в «Коммон» и что-нибудь замутить с креативными ребятами?

Может, это только она, затаив дыхание, ждала, когда дверь откроется? Но дверь не открывалась. Лулу тявкала, царапая когтями пол. Санджей нагнулся, надавил дверцу медной щели для писем и заглянул внутрь.

– Никаких признаков Айоны. Би тоже не видно. Но Айона не могла уйти далеко, поскольку никогда не оставляет Лулу надолго.

– Вы правы. Нельзя отделяться от своего деймона, – кивнула Марта.

– Сейчас проверю, можно ли попасть внутрь через заднюю дверь, – сообщил Пирс. Заметив испуг на лице девочки, он добавил: – Я научился проникать в чужие дома, когда мне было меньше лет, чем тебе сейчас. Хотя могу поклясться: я не крал ничего, кроме еды. Можешь представить удивление хозяев: они обнаруживают, что в их дом залезли воры, но вся пропажа исчисляется ломтем хлеба и арахисовым маслом!

Когда Марта услышала это, ей пришлось стереть прежнюю картину детства Пирса, которую она себе нарисовала: особняк из котсуолдского камня, навороченная бытовая техника, погреб, набитый едой, мать, делающая домашний мармелад, и парочка одинаковых кокер-спаниелей с нелепыми именами, которые так нравятся богатым. Например, Дживс и Вустер или Джин и Тоник. Так каким же на самом деле было его детство?

– Санджей, вы не подсобите мне перелезть через ограду? – попросил Пирс. – Я уже не настолько проворен, как в те годы.

Санджей довольно неумело помог ему перелезть через деревянные боковые ворота. При виде столь бесцеремонного нарушения закона Дэвид аж потерял дар речи. Но в их ситуации это представлялось вполне оправданным.

И вновь все застыли в ожидании.

Айона

Своих вагонных друзей Айона заметила из окна столовой. Она спряталась за занавеской, а затем прошмыгнула в гостиную, выходящую на задний двор. Там она села на пол у стены и свернулась в комочек, постаравшись стать совсем маленькой и невидимой. Ей хотелось, чтобы дверной звонок поскорее замолчал.

И он действительно замолчал. Стало тихо. Даже Лулу перестала лаять. И только Айона решила, что незваные гости ушли и теперь можно вылезти из укрытия, как в двустворчатом французском окне гостиной вдруг появилось чье-то лицо. Женщина испуганно вскрикнула.

– Айона, это я, Пирс! – услышала она. Наверное, он тоже кричал, но стекло приглушало звуки. – Вы можете меня впустить?

– Проваливайте! – крикнула она в ответ.

– Ну пожалуйста, откройте, – умоляющим тоном произнес он. Затем повел себя в типично мужской манере, лишний раз подтверждая поговорку «Горбатого могила исправит». Тон Пирса сделался агрессивным: – Иначе мне придется разбить стекло.

Айона со вздохом подошла к французскому окну, открыла его и впустила Пирса, мысленно понося гостя за высокомерие, нахальство и упрямство.

– Что вам надо? – спросила она.

– Айона, мы беспокоились о вас. Хотели убедиться, что с вами все в порядке.

– Как видите, у меня все прекрасно. Так что можете идти.

– Ничего-то у вас не в порядке, – возразил Пирс. – Начать с того, во что вы одеты?

Он с недоумением смотрел на ее бирюзовый облегающий комбинезон из лайкры и странные носки без пяток.

– Это называется гетры, – пояснила Айона. – Как у ребят из сериала «Слава». «И вот здесь вы начинаете платить. Собственным потом!» – произнесла она, пародируя американскую манеру растягивать слова.

Пирс смотрел на нее так, словно Айона окончательно спятила. Может, он прав?

– Я делала упражнения по методике Джейн Фонды. Классика, но до сих пор остается лучшей. Как видите, я в прекрасной форме.

– Айона, мы слышали о том, что произошло у вас на работе, – произнес Пирс. – Я вам сочувствую.

Эти слова поколебали ее наигранную уверенность и вдребезги разбили показную браваду. Айона опустилась на пол и заплакала. Пирс сел рядом. Она очень надеялась, что он не попытается обнять ее за плечи.

Он не попытался, отчего Айоне стало досадно.

– Я знаю, каково вам сейчас, – продолжал Пирс.

Откуда ему знать. Он находился в самом расцвете сил. Пройдет не один десяток лет, прежде чем жизнь вынесет его на тот же берег, куда выбросила ее. Он даже не представляет, каково ей сейчас.

– Я тоже потерял работу. Три месяца назад, – сказал Пирс.

– Вы шутите, – недоверчиво ответила она, вытирая нос тыльной стороной ладони. – А если нет… зачем же вы продолжали по утрам ездить в Лондон?

– Я делал вид, что все идет нормально, поскольку мне не хватало смелости посмотреть правде в лицо. И еще мне было очень стыдно.

Айона почувствовала, как их несостыкуемые миры на несколько секунд вдруг соединились. Ей стало легче и спокойнее. Ее принимали такой, какая она есть.

– Пирс, вам следовало помнить Первое правило проезда в пригородных поездах, – сказала она.

– И о чем же там говорится?

– «Чтобы ездить в поезде, у вас должна быть работа», – ответила Айона, и они улыбнулись друг другу.

В этот момент снова зазвонил дверной звонок, и Лулу принялась лаять с удвоенной силой.

– Айона, может, впустим остальных? – предложил Пирс. – Они слышали ваш крик. Чего доброго, еще вызовут полицию.

– Ладно, уговорили. Дайте мне только минутку, чтобы умыться.

Когда Айона привела себя в порядок, Пирс открыл входную дверь, впустив в прихожую Дэвида, Санджея и Марту. Все трое уставились на стену, где в раме висела огромная, в полный рост, фотография исполнительниц канкана. Невероятно длинные ноги танцовщиц были высоко задраны, окруженные белыми кружевными юбочками, эффектно контрастирующими с черными матовыми трико и одинаковыми белыми туфельками с бантиками.

Дэвид засмотрелся на одну из танцовщиц посередине снимка. Его голова находилась на уровне ее грудей, усыпанных блестками и спрятанных внутри немыслимой формы конусов.

– Айона, это ведь… вы? – спросил он, указывая на фото.

– Надо же, догадался. Умница. Хвалю, – сказала Айона. Присутствие друзей частично вернуло ей прежнюю дерзость. – Вы это поняли по моим бедрам?

– Нет, по вашему лицу, – ответил Дэвид и покраснел.

– Это снимок нашего выступления в «Фоли-Бержер», когда мы жили в Париже, – пояснила Айона.

– Но это совсем не похоже на Шекспира, – растерянно произнес Санджей.

– Разумеется, не похоже. А при чем тут Шекспир?

– Эмми говорила мне, что перед тем, как стать… журналисткой, вы выступали в Королевской шекспировской труппе, – пояснил молодой человек.

– Это моя вина, – вмешалась Марта. – Я сказала Эмми, что вы были актрисой. Вот она и предположила… про Королевскую шекспировскую труппу.

Айона запрокинула голову и засмеялась. Впервые с того дня. Ее смех был словно старый друг, по которому все очень скучали.

– Надо же, как все забавно вышло. Марта, я тебе рассказывала, что выступала на сцене, а ты решила: раз на сцене – значит актриса! Нет, мы с Би были танцовщицами в бурлеске. Там-то мы с нею и встретились. А вот это Би. Ее полное имя Беатрис. Правда же, красотка?

Айона указала на восхитительную чернокожую танцовщицу, которую на снимке обнимала за плечи. Если остальные девушки смотрели в объектив аппарата, то Айона и Би смотрели друг на друга.

– Ну что ж, дорогие гости. Чувствуйте себя как дома. Располагайтесь! – Она махнула в сторону гостиной. – Я вскоре к вам присоединюсь.

Все послушно отправились в гостиную, а Айона помчалась наверх и, задыхаясь от быстрого бега, соорудила на лице «экстренный макияж-пятиминутку». Затем разыскала серебристо-черный шелковый шарф «Гермес» и водрузила на голову тюрбан. Это было проще, чем заниматься прической. Поверх спортивного костюма она надела ярко-красный бархатный балахон, перехватив его широким серебристым поясом, сняла гетры и надела туфли на высоком каблуке, но без задников. Получилось совсем недурно!

Спустившись вниз, Айона заварила чай «Эрл грей», составила на поднос пять фарфоровых чашечек и добавила песочное печенье. Теперь можно было возвращаться в гостиную и занимать гостей. «Держись уверенно, подруга», – твердила она себе. Би всегда говорила: когда у тебя гости – пусть и неожиданно свалившиеся тебе на голову, – важно быть максимально оживленной и приветливой и вести себя с ними так, словно ты хочешь, чтобы они пришли снова. Айона чувствовала, что ей этого действительно хочется.

Пирс, Санджей, Дэвид и Марта изумленно глазели на стену, которую она называла «Стеной славы», а Би – весьма грубо – «Ярмаркой тщеславия Айоны».

На стене красовались сотни рамок с фотографиями Айоны и Би тех времен, когда их называли «бесподобными девушками». Вместе с ними фотографировались всевозможные знаменитости: от Шона Коннери до Мадонны. Два просвета, похожие на дырки в ряду безупречных зубов, возникли не случайно. Айона убрала снимки телеведущего Джимми Сэвила и певца Гэри Глиттера. Выбрасывать такие куски истории она не захотела и потому отправила их в «черный ящик», где заперла навеки, предоставив обоим педофилам довольствоваться обществом друг друга.

Насмотревшись на прошлое, гости повернулись к хозяйке дома.

– Айона, мы знаем, почему вы ушли с работы, – проговорил Санджей. – Как же вы теперь?

Айона приготовилась выдать бодренькую ложь, но не сдержалась и сказала правду:

– Это ужасно. Поймите, я еще молода. Мне всего пятьдесят семь. Я нахожусь в расцвете сил. И вдруг оказываюсь ненужной. «Неформатной». Не соответствующей требованиям. Я не знаю, что мне теперь делать с собственной жизнью. Честное слово, не знаю.

– Айона, вы как раз очень даже нужны, – возразил Санджей. – Не забывайте, вы один из лучших в стране журнальных психотерапевтов. Вы же сами это говорили! А Эмми мне сказала, что материалы вашей колонки расходятся по всем соцсетям.

– Спасибо, милый мальчик, но на самом деле я фейковая советчица. Всплеск моей популярности держался лишь на том, что все свои идеи я крала у вас. А теперь меня заменили амебой по имени Декс. Никто во мне больше не нуждается.

– Айона, будь это правдой, мы бы не стали вас разыскивать и вламываться в ваш дом, – с непривычной суровостью возразил Дэвид. – Мы нуждаемся в вас. Мы по вам скучали. Или воздействие, которое вы оказали на каждого из нас, – тоже фейк? Хотел бы я вот так влиять на людей. Я ведь десятки лет скользил по жизни, не производя на окружающих никакого впечатления. Люди частенько забывали, что вообще встречались со мной, а если и помнили о встречах, то вечно путали мое имя.

Возникла неловкая пауза. Никто не знал, о чем говорить. К счастью, Дэвид продолжил:

– Как мы без вас сможем разобраться со своей жизнью?

– Чепуха, – отмахнулась Айона. – Со своей жизнью вы вполне сможете разобраться и без меня. Вы это говорите лишь из желания поднять мне настроение.

– Не сможем, – не согласилась с ней Марта. – Мы все запутались, кто в чем. Особенно взрослые.

Айона была настолько тронута услышанным, что села в шезлонг и снова заплакала, злясь на себя, поскольку «экстренный макияж-пятиминутка» не выдерживал даже моросящего дождичка, не говоря уже об обильных слезах.

Друзья окружили Айону, смущенно переглядываясь и не зная, как быть.

– А на портрете тоже вы? – спросила Марта, явно желая отвлечь хозяйку дома от безудержных слез.

– Да, – шмыгнула носом Айона, поворачиваясь к портрету над камином, на который смотрела девочка. – Это Джулиан Джессоп[20] написал меня в восемьдесят восьмом году. Мне тогда было двадцать шесть, а ему – почти на тридцать лет больше. Мы с Би только-только вернулись из Парижа и произвели некоторый фурор на лондонской сцене. Я позировала художнику в его изумительной маленькой мастерской на Фулхэм-роуд. Джулиан работал, и мы вместе подпевали «Квин» и «Секс пистолс». Потрясающий был человек.

– Кажется, не так давно мне попался в газете его некролог, – заметил Пирс. – Похоже, он был известным ловеласом.

– Да, – согласилась Айона. – Когда я шла к нему на сеанс, Би всякий раз заставляла меня брать газовый баллончик. На всякий случай. Одним небесам известно, почему жена мирилась с его похождениями. Но меня она любила. Я со своей репутацией лесбиянки не являлась для нее угрозой.

Айона потянулась к коробке с бумажными салфетками, взяла несколько штук и высморкалась.

– Эмми исчезла, – выпалил Санджей.

Казалось, он дожидался удобного момента, чтобы сообщить об этом Айоне.

– С вашего позволения, я бы не драматизировал ситуацию. Мне думается, вы преувеличиваете, – сказал Дэвид. И пояснил: – Эмми тоже собиралась участвовать в поисках. Они с Санджеем приехали пораньше. Должно быть, потом девушка передумала и вернулась домой.

– Если она решила вернуться, то почему даже не простилась? – справедливо заметил Санджей.

Айона не могла упрекнуть Эмми в отсутствии хороших манер. Наоборот, эта девушка всегда отличалась очень вежливым поведением.

– Санджей, может, вы ее чем-то обидели? – осторожно спросила Айона.

– Ну вот, и вы туда же! Я всего лишь спросил, хочет ли она кофе, и предложил ей занять столик на тротуаре. Я сходил в кафе, взял две чашки кофе и банановый хлеб…

– Обожаю банановый хлеб, – призналась Айона, подумав, что Санджей, быть может, захватил его с собой.

Марта выразительно посмотрела на нее.

– Простите, вырвалось, – пробормотала Айона. Она взмахнула рукой, отгоняя слова, как ораву назойливых мух.

– А когда я вышел из кафе, Эмми за столиком уже не было, – заключил Санджей.

– Вы проверяли в туалете? – поинтересовалась Айона. Молодой человек с недоумением посмотрел на нее. – Я уверена, что с Эмми все в порядке, но для полной уверенности можно ей позвонить.

– Но мы не знаем номера ее телефона, – сокрушенно признался Санджей.

«Да уж, парень, умеешь ты сырость разводить, – подумала Айона. – Неудивительно, что Эмми сбежала. Не захотела утонуть».

Пирс потянулся к чайнику, чтобы налить себе еще чаю. Айона заметила у него на запястье какую-то надпись. Татуировка?

– Что значит «ДИВЭД»? – спросила она и тут же сообразила, что читает справа налево.

На самом деле у него было написано «Дэвид». Странно.

Не отвечая на ее вопрос, Пирс задал свой. Вроде бы совсем простой вопрос, но Айону он поставил в тупик:

– А где же Би?

Санджей

Встав, все молча смотрели на Айону. Молчание становилось гнетущим. Потом Айона села и глубоко втянула в себя воздух.

– Я ждала, когда же вы спросите, – сказала она. Последовала новая пауза. – Как видите, ее здесь нет. И уже который год.

Айона вновь умолкла и смотрела на собственный портрет над камином, игнорируя ошеломленные, вопросительные взгляды гостей.

– Но вы же говорили… – произнес Пирс, когда тишина сделалась невыносимой.

– Нет, Пирс, я ничего такого не говорила. Это вы предположили. Нужно быть осторожным, когда делаешь предположения о жизни других людей. Я думала, вы должны бы это знать лучше других.

– Так где же она? – спросила Марта.

– Около семи лет назад у Би диагностировали раннюю стадию болезни Альцгеймера. – Слова Айона произносила медленно, с расстановкой, как будто каждое требовало громадных усилий. – У нее появилась забывчивость. Она стала забывать имена, затем обиходные слова. Я заставала Би перед стиральной машиной. Она растерянно смотрела на машину, забыв, как та включается. Она могла по нескольку раз на дню задавать мне один и тот же вопрос.

Айона отхлебнула остывший чай.

– Мы думали, всему причиной менопауза. Вы, наверное, знаете, как это бывает? Хотя нет, откуда вам знать? Менопауза повинна во множестве разных заболеваний, но здесь, как оказалось, она была ни при чем. Мы нашли способы компенсировать забывчивость Би: развесили по всему дому листочки с напоминаниями, где что находится и какие дела она собиралась сделать сегодня. А потом, в один из вечеров, мне позвонил владелец газетного киоска у станции. Он нашел Би у двери своего магазина. Она плакала, поскольку не могла вспомнить дорогу домой.

Дрожащей рукой Айона подлила в чашку чаю, глотнула и поморщилась.

– Совсем остыл. – (Гости молчали, не желая нарушать атмосферу рассказа.) – Вскоре после этого пришлось обратиться к врачу, где Би и поставили официальный диагноз… Поначалу я ухаживала за ней сама. Мы почти перестали куда-либо выезжать и принимать гостей. Думаю, тогда-то я и потеряла связь с большинством старых друзей. Но мне нужно было работать, и я наняла сиделку. Работа помогала мне удержаться во внешнем мире. А вернувшись домой, я ныряла в маленький пузырь, где были только мы с Би. Вопреки всем моим усилиям, даже там ей становилось все страшнее и неуютнее. В какой-то момент я поняла, что мне самой не справиться. И нашла ей пансионат.

– Представляю, как тяжело вам было. Вы же потеряли свою половину, – произнес Санджей.

Айона сердито посмотрела на него. Санджей понял: он сказал что-то очень глупое. Вот только что именно?

– Би не была и не является моей «половиной», – отрезала Айона.

– Конечно нет. Ни в коем случае, – растерянно пробормотал Санджей.

– И ни одна женщина в мире не является чьей-то «половиной». Мы все самодостаточные личности. Совершенно целостные и абсолютно уникальные. Но иногда, когда вы сводите вместе двух совершенно разных людей, возникает некая магия. Или алхимия. Би сравнивала меня с яйцами и сахаром, а себя – с мукой и маслом. И когда нас смешивали, мы представляли собой нечто большее, чем просто комбинацию составных частей. Мы становились вкусным кексом. В этом-то и вся проблема. Когда ты привыкла быть удивительным, безумно вкусным кексом, то потом невероятно трудно снова привыкать к тому, что ты всего лишь яйца и сахар.

Санджей не знал, что тут можно ответить. Он решил полностью обойти аналогию с кексом и выбрал более стандартный вариант:

– Должно быть, вы ужасно скучаете по ней.

– Ужасно, – подтвердила Айона. – Каждый день меня грызет чувство вины. Я постоянно езжу к Би, но она частенько меня не узнаёт. Ей гораздо комфортнее в прошлом, и потому бóльшую часть времени мы проводим там. Музыка тоже помогает, поскольку возвращает ей вкус к жизни. Би не может сказать, какой сегодня день недели или что она ела на завтрак, зато помнит слова всех песен, которые появлялись в восьмидесятые годы.

Санджей всегда считал Айону необычайно крепкой. Неуязвимой. Но сейчас она выглядела какой-то съежившейся и беззащитной. Яйца и сахар. Разбитые яйца без скорлупок. Ее гости бормотали старые, избитые фразы. Что еще они могли сказать? «Мы так сочувствуем… Как это ужасно для вас… Бедняжка Би… Вы тут и впрямь ничего не в силах сделать». Все эти слова повисали в воздухе, лишь понапрасну сотрясая его и не давая результатов.

– Есть и другая причина, почему я держалась за свою работу, – продолжала Айона. – Почти каждый пенс моей зарплаты уходил на оплату пребывания Би. Теперь придется подыскивать ей пансионат подешевле, и это просто невыносимо. Знакомая обстановка и повторяемость событий очень важны для нее. Или же мне придется продать этот дом. А он – единственная память о Би, какой она была прежде.

– Айона, почему вы раньше не рассказали нам об этом? Вы построили свою журнальную карьеру на помощи людям, но почему у вас не хватило духу попросить самой помощи у других? – спросил Санджей. Он добросовестно старался думать только об Айоне и Би, но все же чувствовал себя несколько уязвленным. – Мы же ваши друзья.

– Конечно, дорогой. Вы мои друзья. И мне очень нравилось, что вы считали меня счастливой и успешной. Я позволяла вам делать такие предположения. Благодаря им я действительно ощущала себя счастливой и успешной, хотя бы на короткое время, пока ехала в поезде. Вы невольно заставляли меня чувствовать связь с миром, отвлекали от мрачных мыслей и позволили продержаться на работе еще несколько месяцев. Как видите, вы мне очень помогли, за что я вам необычайно благодарна.

Айона встала и прошла к широкому окну, обогнув кресло-подушку канареечно-желтого цвета, которая более чем странно смотрелась среди остальной мебели.

– А хотите, я покажу вам наш сад? – предложила она. – Это радость и гордость Би. У меня нет и половины ее способностей. Там надо много всего подрезать и выпалывать, но сад и сейчас еще производит впечатление. Совсем как я!

Она запрокинула голову и захохотала, став похожей на Айону, которую все хорошо знали по поездкам в третьем вагоне. На ту Айону, какой она сама отчаянно хотела стать.

Санджею было не до экскурсии по саду. Он лихорадочно соображал, как бы остаться с Айоной наедине, извиниться перед нею и унять свою зудящую совесть. Наконец такая возможность представилась. Пока все остальные гости любовались элегантными золотистыми карпами кои, плававшими в пруду, он отвел хозяйку дома в сторону.

– Айона, мне до сих пор очень стыдно за то, что я тогда нагрубил вам в вагоне. Это был непростительный поступок. Я искренне считал это причиной вашего исчезновения.

– Санджей, думаю, нам обоим надо запомнить, что мир не всегда вращается вокруг нас и наших проблем, – сказала она. – Признаюсь, ваши слова меня тогда немного задели, но потом я обо всем забыла. Подозреваю, вас в тот день волновало что-то другое, а я попросту попала под перекрестный огонь.

– Так оно и было, – признался молодой человек. Чтобы не потерять решимость, он смотрел не на Айону, а на цветочные клумбы. – И причина крылась не только в помолвке Эмми. У меня уже давно проблемы со сном. Это из-за работы. Там ведь сплошные стрессы: куда ни глянь – очередной повод для беспокойства. Я не могу оставить все это в больнице и спокойно поехать домой. Тревоги следуют за мной по пятам и даже проникают в мои сны.

– Ох, Санджей. – Судя по голосу, Айона была по-настоящему озабочена его состоянием. – Тревожность – это обратная сторона вашей эмпатии. Думаю, потому из вас и получился такой хороший медбрат. Но всегда необходимо соблюдать разумный баланс: не понижая уровень заботы о пациентах, одновременно заботиться о своем спокойствии. Помните инструкцию? «Вначале наденьте кислородную маску сами и только потом помогайте надевать маски тем, кто рядом с вами».

– Вообще-то, это несколько формальный совет, – разочарованно заметил Санджей.

– Да, пожалуй, – засмеялась Айона. – А вы чего ожидали?

– Я думал, вы посоветуете мне сходить к психологу. К какому-нибудь хорошему специалисту, с которым сами имели дело.

Айона хмыкнула:

– А какой мне смысл обращаться за помощью к психологу? Он ведь не сделает меня моложе и не отучит мир от культа молодости. И уж точно не вернет в прежнее состояние мою дорогую Би.

– Так что мне все-таки делать?

– Разве в вашей больнице нет психолога? Наверняка должен быть.

– Нельзя, чтобы администрация узнала о моих сложностях, – сказал Санджей. Наверное, не стоило вообще затевать этот разговор. – Если на работе узнают о моих проблемах, то не видать мне повышения. Кто доверит мне тяжелых пациентов, если станет известно, что любая мелочь способна вызвать паническую атаку?

– Санджей, – довольно сурово произнесла Айона, – могу вам гарантировать: вы не первый медик с такими проблемами и уж точно не последний. Если кто и способен вам помочь, – это ваши коллеги. Рискните. Для начала внимательно просмотрите служебную доску объявлений. Что вам мешает это сделать? Проверьте, нет ли у вас в больнице какой-нибудь группы самопомощи. Уверена, там соблюдается полная конфиденциальность.

Молодой человек кивнул:

– Вам бы стоило познакомиться с моей мамой. Вы с ней довольно похожи.

Едва лишь эти слова вылетели у него изо рта, как Санджею тут же захотелось затолкать их обратно. О чем только он думал? Совместные усилия Миры и Айоны угрожали взять его в клещи материнской заботы, что было бы сущим кошмаром. Полной безнадегой.

– Я бы с удовольствием с ней познакомилась, – сказала Айона. – Кстати, раз уж мы заговорили о вашей маме, как прошло ваше свидание с той девушкой-стоматологом?

– Я бы не назвал это свиданием. – Воспоминание заставило Санджея поежиться. – Ее лицо скрывалось за пластиковым козырьком. На руках – одноразовые перчатки. И она задавала мне вопросы, на которые я чисто физически не мог ответить, поскольку в тот момент она своим острым крючком удаляла мне зубной камень.

– Да уж, свидание идеальным не назовешь, – согласилась Айона. – Ну а потом вы пригласили девушку куда-нибудь сходить? Надеюсь, козырек не помешал рассмотреть ее лицо. Как оно вам? Симпатичное?

– Да, вполне, но вот только…

– Но вот только это не лицо Эмми? – докончила за него фразу Айона, и оба вздохнули.

– И все-таки, почему она сбежала? Что я мог сделать не так? – вновь вопросил Санджей, страстно желая услышать заверения в собственной непричастности к необъяснимому поведению Эмми.

– Уверена, ее исчезновение никак не связано с вами, – сказала Айона.

Санджею тоже очень хотелось так думать, однако он подозревал, что его собеседница и сама не очень-то верит собственным словам.

Пирс

Пирс делал вид, будто с интересом рассматривает золотых рыбок – этих странных уродливых мутантов, но сам поглядывал на Айону, чье внимание целиком узурпировал Санджей. А ведь ему тоже требовалось поговорить с нею наедине. Наконец Айона и Санджей подошли к остальным, и все направились к обветшавшему, однако все еще чертовски романтичному летнему домику, почти целиком заслоненному кустами жимолости и жасмина.

Улучив момент, Пирс взял Айону под локоть и повел в беседку.

– Черт, как давно никто не брал меня под локоть! – подмигнула ему Айона. – Вы намерены страстно поцеловать меня и предложить стать вашей подружкой?

Она выпятила губы, и Пирсу стало неуютно. Выпяченные губы Айоны напомнили ему кошачью задницу.

– Что вы, совсем даже нет, – поспешил возразить Пирс, стараясь не показывать охватившего его ужаса. – Я хотел попросить вас стать моим психотерапевтом.

– Вот оно что. Думаю, учитывая наш предыдущий разговор и все эти «фейковые поездки на работу», вам действительно нужен психотерапевт. Мне льстит ваше столь высокое мнение обо мне, но у меня нет соответствующей профессиональной подготовки. Конечно, если не считать неистребимую привычку совать нос в чужие дела. Что еще осталось у бывшей звездной тусовщицы?

– Айона, я знаю, что у вас нет диплома. Но я обещал Кандиде посетить психотерапевта, а единственный человек, с кем мне хочется говорить о своих проблемах, – это вы. Почему бы нам не попробовать? Если у нас не получится, вы посоветуете мне профессионала, к которому действительно стоит обратиться.

Айона задумалась над его предложением.

– Давайте сделаем так, – наконец проговорила она. – Узнаем мнение Лулу на этот счет. – Айона взяла свою любимицу и поднесла к самому лицу Пирса. – Спрашивайте у нее.

– Привет, Лулу, – произнес Пирс, чувствуя себя последним дураком. – Как ты считаешь, Айоне стоит браться за работу со мной?

Естественно, Лулу ничего не сказала, а лишь высунула язык и медленно, с наслаждением, облизала ему нос.

– Ну и как вы расцениваете ее ответ? – осведомился Пирс, вытирая собачью слюну рукавом дорогущей рубашки от Армани.

– Как решительное «да», – сказала Айона, опуская собачку на землю. – Раз уж Лулу согласилась, вы можете приезжать ко мне дважды в неделю. Но денег я с вас не возьму, поскольку намерена говорить с вами как друг, а не как дипломированный психотерапевт.

– Но ведь вам нужны деньги, – возразил Пирс.

– И вам тоже, дорогой мой. Вы же сейчас ничего не зарабатываете.

Она, безусловно, была права, хотя потенциальный гонорар Айоны был бы лишь каплей в глубоком океане его ежемесячных расходов.

– Зато каждый раз вы можете приносить мне по букету свежих цветов. Обожаю, когда в прихожей стоят цветы.

– Конечно, – согласился Пирс. – Но не будет ли это… немного странно: возить цветы туда, где их и так предостаточно? – Он указал на буйно цветущие клумбы.

– В общем-то, да, но ваши цветы будут предназначаться еще и для соседей. У них появится богатейшая тема для сплетен про обаятельного молодого человека, который навещает меня по нескольку раз в неделю. Обожаю, когда обо мне сплетничают.

– Я вас понял.

– Мой сосед-майор будет особенно озадачен, – продолжала Айона. – Он всегда называл мои сексуальные предпочтения «выбором образа жизни» и «фазой, через которую я прохожу». Между прочим, до вас он был последним, кто потащил меня в беседку. Правда, ему совсем не требовалась помощь психотерапевта.

– И чем это кончилось?

– Точным и резким ударом коленом туда, где солнышко не светит, – вот чем. А Би мстила ему тем, что собирала со всех наших клумб улиток и бросала на соседский участок, пока он не установил систему видеонаблюдения и не поймал ее за руку. Но зато его поползновения прекратились, теперь наш майор все мысли об этом оставил.

– Охотно верю, – сказал Пирс, сомневаясь, правильно ли он поступил, согласившись появляться у Айоны пару раз в неделю с букетом.

Он рисковал не выбраться отсюда живым.

Айона

Айона напевала себе под нос, занимаясь своим лицом: она вначале очистила кожу, затем нанесла тональник, а вот теперь очередь дошла до увлажняющего крема.

Когда утром Айона зашла в ванную и посмотрела на себя в зеркало, оттуда на нее глянула одинокая, никому не нужная пожилая женщина. Однако сейчас ее отражение разительно изменилось. У этой женщины были друзья, которые скучали по ней и настолько встревожились ее отсутствием, что в субботу, пожертвовав выходным днем, отправились ее искать. Оказывается, другие нуждались в Айоне. И ежедневник в кожаном переплете, который до недавнего времени оставался девственно-белым, словно арктическая тундра, не считая регулярных пометок о чаепитии с Би, теперь пестрел записями, сделанными аккуратным почерком ее любимой авторучкой бирюзового цвета.

К ней обратились за помощью не только Санджей и Пирс, но и малышка Марта. После ухода мужчин Марта задержалась и поведала о школьном спектакле. Айона была необычайно рада за девочку; пожалуй, даже больше, чем если бы она сама получила роль Джульетты. А честно говоря, сыграть в ее возрасте тринадцатилетнюю девственницу было бы изрядным подвигом. Но Марта не ограничилась рассказом о своем успехе. Она попросила Айону помочь ей с работой над ролью, а поскольку Айона больше не ездила поездом, это означало, что Марта будет появляться здесь несколько раз в неделю. Юную актрису ничуть не смущало, что Айона оказалась танцовщицей из кабаре, а вовсе не участницей Королевской шекспировской труппы.

Айона согласилась на роль in loco parentis[21], но при условии, что вначале Марта будет делать у нее в столовой домашние задания и лишь потом они займутся репетициями. Девочку это только обрадовало. Она сказала, что с появлением в доме бойфренда матери та все дальше отходила от исполнения родительских обязанностей, и потому готовить уроки у Айоны куда приятнее, чем дома.

Айона улеглась в постель. Следом за нею туда забралась Лулу. Короткие лапы и внушительный живот не позволяли песику запрыгнуть на кровать. Айоне пришлось потратиться и заказать специальную собачью лесенку. Би это привело бы в ужас. При всех своих широких взглядах на большинство сторон жизни Би оставалась приверженкой устоявшихся, занудливо-консервативных воззрений относительно спального места домашних питомцев.

Айона взяла мобильный телефон, купленный взамен прежнего, столь грубо реквизированного кадровичкой Брендой. Туда она занесла номера всех своих вагонных друзей, чтобы те больше не сваливались ей на голову, не дав наложить макияж.

Жаль, что у нее не было номера Эмми и она не могла узнать, что же случилось с девушкой. Ну чем Санджей мог так расстроить Эмми? Наверное, всему виной какое-нибудь чудовищное недопонимание.

И вдруг Айону осенило. У Эмми наверняка есть страничка в Instagram. К счастью, Айона прекрасно умела пользоваться Instagram. Многие ли женщины, которым за пятьдесят, могут похвастаться такими навыками?

Она быстро нашла страничку Эмми и так же быстро пролистала ее. Снимков было немного, и везде рядом с девушкой находился Тоби. Красивые места, которые они посещали; прекрасная пища, которую им подавали. Остальные снимки показывали, насколько энергична, склонна к филантропии и креативна эта пара. Айона заметила снимок, показавшийся ей очень знакомым. Это была она в своем бархатном пальто изумрудного цвета и ботинках «Доктор Мартинс», стоящая у входа в лабиринт. Под снимком девушка написала: «Так я хотела бы выглядеть в старости». Должно быть, Эмми щелкнула ее после того, как сходила посмотреть на пингвина. Айона почувствовала комок в горле и волну симпатии к Эмми. Это было чем-то похоже на материнское чувство. Точнее, на ее представления о материнском чувстве.

Айона немного подумала и написала:

Привет, Эмми! Это Айона. Хотела убедиться, что у Вас все в порядке. Если я Вам понадоблюсь, милости прошу. Мой адрес: Ривервью-Хаус, Ист-Моулси.

Она добавила номер своего мобильника и несколько эмодзи с сердечками, после чего отправила сообщение. Возможно, она напрасно волновалась, но теперь мяч находился на половине Эмми.

Выключив телефон, Айона убрала его в ящик тумбочки. В свое время она написала несколько статей о пагубном воздействии электромагнитных излучений на циркадные ритмы.

Айона и Би всегда любили это волшебное время, предшествующее сну. Они лежали в темноте, держась за руки и соприкасаясь пальцами ног. Говорили о том, как у каждой прошел день. Би делилась последними закулисными сплетнями, Айона рассказывала о событиях в редакционной жизни. Это сближало их миры. Би, потрясающе умевшая пародировать других, могла воспроизвести разговоры, споры и флирт всего актерского состава. Айоне казалось, что она находится не в тишине спальни, а за кулисами театра.

– Спокойной ночи, Лулу, – сказала она.

Лулу шумно облизывала себя. О том, какая это часть собачьего тела, Айона старалась не думать.

Она включила старый кассетник, стоявший рядом с кроватью, и стала слушать успокаивающие фразы прогноза погоды для судоходства. Так она делала с тех пор, как Би поместили в пансионат. Прогноз действовал на нее лучше снотворного и вдобавок не вызывал привыкания.

– …от мыса Галлоуэй до мыса Кинтайр, включая устье реки Клайд, – вещал диктор.

Айона повернулась к той стороне кровати, на которой столько лет спала Би. С тех пор она ни разу не стирала наволочку Би, но запах ее любимой выветрился. Не осталось даже намека.

– Спокойной ночи, Би, – сказала подушке Айона. – Я люблю тебя.

– …переменных направлений, в основном восточный и северо-восточный, от двух до четырех миль в секунду, дожди, волнение слабое, временами умеренное, – ответил ей диктор.

Марта

Утро, как всегда, началось с общего собрания, но Марта совсем не слушала директора школы. Он обожал записи видеолекций фонда TED и, подражая лекторам, произносил длинные монологи, стараясь вдохновить учащихся. Эти монологи изобиловали призывами «открывать в себе все самое лучшее», цитатами из книг психолога Брене Браун, стихотворений средневекового персидского поэта Джалаладдина Руми и песен Тейлор Свифт, поскольку, как думалось директору, цитирование последней делало его речь более современной. Марта незаметно достала из кармана блейзера распечатку пьесы и принялась шепотом репетировать пятую сцену третьего действия:

Ты хочешь уходить? Но день не скоро:

То соловей – не жаворонок был,

Что пением смутил твой слух пугливый…

Марта воспринимала это как просьбу: «Пожалуйста, не уходи». Но Шекспир не любил краткости, и там, где вполне мог бы обойтись тремя словами, поставил целых восемнадцать. Наверное, он был хорошим драматургом, а вот для составления инструкций, как вести себя на борту самолета в случае возникновения чрезвычайной ситуации, явно не годился.

С тех пор как однажды в поезде Санджей заговорил с Мартой, ее жизнь невообразимо изменилась. Отношения с прежними друзьями у нее так и не восстановились. По многим причинам. Марте было сложно доверять им после того, как они бросили ее в самый тяжелый момент. Но теперь она все больше общалась с теми, кто был занят в спектакле.

Сейчас Марта входила в школьную столовую, не испытывая грызущего страха, что придется сидеть одной или, того хуже, рядом с изгоями, которые не входили ни в одну группировку, но тем не менее ненавидели друг друга. Она садилась рядом с участниками спектакля, обменивалась последними новостями. За время большой перемены они успевали даже порепетировать. Ее не пугало, что Ромео играл самый потрясающий десятиклассник. Она была ему не ровня, но одно то, что он признавал Марту, уже обеспечивало ей уважение в глазах других. Если школьные артисты и знали о скандальном снимке (а они наверняка знали), то виду не показывали. Для них она была Мартой Эндрюс, которую выбрали на роль Джульетты.

Повысилась не только репутация Марты, но и ее успеваемость. Благодаря Пирсу она подтянула все хвосты и полностью освоила необходимый материал. Мало того, ее вагонный репетитор даже намекнул на возможность перейти к темам повышенной сложности.

С тех пор как Марта начала готовить уроки дома у Айоны, ее отметки и по другим предметам тоже стали лучше. Правда, Айона ничем не могла ей помочь. Из своих школьных лет (для Марты это было почти Средневековье) она помнила совсем немного: превращение озера в болото, химический опыт по горению водорода, сопровождающийся резким хлопком, и безответную любовь к тренеру по нэтболу.

Свои «ничего не помню» и «понятия не имею» Айона преподносила с очаровательным энтузиазмом, и на ее фоне Марта осознала, как много знает она сама, что серьезно повысило уверенность девочки в себе. А уверенность, как постоянно твердила ей Айона, – это все. «Пойми, Марта, даже если ты мелешь чушь, обязательно делай это ОБАЯТЕЛЬНО! Твой шарм обязательно оценят». Пришлось растолковывать Айоне, что экзаменационные комиссии не ловятся на шарм.

– Хочу представить вам Кевина Сандерса, – продолжал бубнить директор. – Или мистера Сандерса, как вы будете его называть.

– Для учителя он очень даже крут, – прошептала какая-то девица у Марты за спиной.

– Ага. Если скосить глаза, он будет почти как Киану Ривз, – отозвалась ее подружка.

– Тогда ты рискуешь получить косоглазие, – ответила первая девица и поморщилась.

Марта подняла голову и оторопела. Так это же Пирс! Но почему директор представил его как Кевина? Пирс вовсе не был похож на какого-то там Кевина и уж точно не походил на Киану Ривза. Марта скосила глаза. Хотя, может, походил, но лишь самую малость. Но тогда Киану нужно было отказаться от личного тренера и несколько месяцев налегать на сладкие пирожки.

– До конца четверти мистер Сандерс будет помогать нам с преподаванием математики. А во время обеденного перерыва вы сможете найти его в библиотеке, где он готов оказать «скорую математическую помощь» каждому, у кого возникли трудности с домашним заданием или пониманием материала. Он также будет проводить еженедельные занятия для тех из вас, кто собирается поступать в Оксфорд или Кембридж.

Слова «Оксфорд» и «Кембридж» директор всегда произносил с таким благоговением, словно это был Хогвартс. Наверное, для его поколения и профессии так оно и было. Вот только вряд ли там есть совы. Или говорящие портреты.

Марта знала, куда она отправится во время обеденного перерыва.

Марта смотрела, как Пирс терпеливо объясняет восьмикласснице теорему Пифагора.

– Теперь понимаешь? – спросил он.

– Да! – ответила довольная девочка. – Вы объясняете просто и доходчиво. Спасибо.

Пирс искренне радовался, что способен помогать школьникам. Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы сделаться таким же измученным и разочаровавшимся, как остальные преподаватели? Когда у тебя один ученик, все довольно просто. А как он будет справляться, если ему дадут целый класс подростков?

Почувствовав ее присутствие, Пирс поднял голову.

– Марта! А я как раз думал, сумею ли встретить тебя сегодня! Но ты сама меня нашла.

– Пирс, что вы здесь делаете? – шепотом спросила она. – И почему директор школы представил вас как Кевина?

– Садись. – Пирс указал на стул рядом. – Кажется, у меня небольшой перерыв.

Марта послушно села, скрестила руки и стала ждать объяснений.

– Помнишь, ты говорила в вагоне, что в вашей школе не хватает учителей математики? Я встретился с директором и спросил, могу ли поработать здесь для накопления педагогического опыта.

Марта мысленно отругала себя. Взрослым свойственно запоминать то, что случайно слетело с языка, а потом использовать это против тебя. Совсем как в Facebook. Бедняга еще не знал, какого педагогического опыта наберется с одиннадцатыми классами. Пирсу в его возрасте будет туговато. Нет, Марта совсем не возражала против его появления в школе. Наоборот, она даже обрадовалась, увидев своего репетитора. Но вообще-то, мог бы ее и предупредить.

– Скажите, а зачем этот режим «инкогнито»? Зачем называться каким-то Кевином? Вы же не двойной агент.

– К сожалению, нет, – вздохнул Пирс. – Кевин – это мое настоящее имя. В восемнадцать лет я официально сменил его на Пирса. Помнишь, как я предложил тебе «играть роль, пока роль не станет тобой»? – (Девочка кивнула, вспомнив Другую Марту.) – Так вот, Пирс был тем, кем я хотел стать, моим «вторым я».

– Так, значит, это Кевин влезал в чужие дома, чтобы сделать себе сэндвич с арахисовым маслом? – спросила Марта, начинавшая понимать особенности детства этого человека.

– Да, – ответил Пирс. – Мой папочка спускал все деньги из семейного бюджета на букмекеров, а мамочка зачастую была слишком пьяной и забывала о моем существовании. Мне постоянно хотелось есть. Такие воспоминания стараешься запихнуть поглубже. Но Айона сказала, что нельзя убегать от собственного прошлого, каким бы тяжелым оно ни было. Если честно, мне грех роптать на судьбу. Все могло быть гораздо хуже. По крайней мере, родители меня не били, хотя частенько устраивали потасовки между собой. Так что на самом деле я Кевин. Но если хочешь, продолжай звать меня Пирсом.

Если честно, в этот момент Марта усомнилась, что психотерапевтические сеансы у Айоны и впрямь пошли Пирсу на пользу. Странно было слышать подобные откровения от взрослого, а уж тем более от учителя. Ведь учителя должны быть застегнутыми на все пуговицы, чтобы ни одна эмоция не прорвалась наружу. И Пирс – гораздо более интересное имя, чем Кевин. В общем, Марта не знала, как реагировать, и потому произнесла универсальное словечко:

– Круто.

– Еще бы! – обрадовался Пирс.

Или Кевин. Да какая разница?

– Есть еще один моментик, – сказала Марта.

– Какой? – насторожился он.

– Если в поезде вдруг окажется кто-то из школы, я теперь должна делать вид, что не знаю вас. Как говорится, ничего личного. Просто я постепенно выбираюсь с социальных задворок, где торчала раньше, и вынуждена считаться с правилами. А дружеские отношения с преподавательским составом не приветствуются, даже если учитель чуточку похож на Киану Ривза. Но вы на него не похожи.

– Понятно, – кивнул Пирс. – Я не обижаюсь на тебя.

Он помолчал, затем втянул живот и добавил:

– Значит, на Киану Ривза я не похож?

Марта в ответ молча закатила глаза.

Пирс

17:30. Ватерлоо – Сербитон

Пирс находился в приподнятом состоянии духа.

Это чем-то напоминало те времена, когда он еще только-только начал работать на бирже: предельная сосредоточенность на изучении совершенно новой сферы деятельности и чувство глубочайшего удовлетворения, когда у тебя получается. Правда, сейчас его не терзали подозрения, что он притворщик, которому пока удается играть несвойственную ему роль. Как не было и постоянно саднящего страха оказаться разоблаченным.

Чего уж греха таить, в тот момент, когда два банковских охранника подошли к его столу с пустой картонной коробкой, Пирс испытал облегчение. То, чего он так долго опасался, наконец-то случилось, и теперь уже бояться больше нечего. Пирс всегда знал, что однажды такой момент настанет. Просто разоблачение затянулось на пятнадцать лет.

Его нынешняя работа вызывала совсем другие ощущения. Чтобы преподавать, ему вовсе не нужно сооружать очередное «второе я». Ему не понадобятся щекочущие самолюбие возгласы коллег: «Мидас! Мидас! Мидас!» Он обойдется без ритуалов задабривания Вселенной и бонусов, которые лишь тешили эго. Здесь ему достаточно быть собой: человеком, любящим цифры и искренне желающим сделать что-то бескорыстное, за что не платят деньги. Он подал заявление на участие в официальной программе профессиональной переподготовки. Занятия по этой программе начнутся в сентябре. Пирс надеялся, что бесплатная работа в школе повысит его шансы.

Он с удивлением обнаружил, как сильно скучает по прежним поездкам вместе с Айоной. Без нее все ощущалось не так. Айона была магнитом для маленькой кучки вагонных друзей. Пирс хмыкнул: перемена профессии явно сделала его сентиментальным.

Войдя в вагон, Пирс взглянул на любимый столик Айоны. Рядом сидела Эмми. Он не знал, о чем говорить с девушкой после ее внезапного исчезновения в прошлую субботу. Эмми не видела его, поскольку читала. Пирс прошел в конец вагона. Не хотелось портить торжество дня разговором, оба участника которого будут чувствовать себя неловко.

Выйдя в Сербитоне, Пирс направился к цветочному киоску и приобрел букет белых роз, большой и роскошный. Кандида обожала белые розы. Дороговато, конечно, для учительского жалованья, особенно когда тебе еще ничего не заплатили, но меньшего Кандида не заслуживала. Завернув в местный гастрономический магазин, Пирс купил домашнюю говядину по-бургундски и бутылку хорошего красного вина, поскольку его коллекцию вин жена продала.

Как же он недооценивал Кандиду! Эта мысль и сейчас наполняла Пирса чувством стыда. Он ведь думал, что их брак, подобно всему в его жизни, превратился в ширму, в благопристойный фасад, за которым скрывалась пустота. Оказалось, что нет. Их союз оказался гораздо прочнее и устойчивее, чем он полагал. Равно как и сама Кандида.

Пока длился его кризис, жена оставалась спокойной, сосредоточенной и сильной. Она не давала ему упасть и держала за руку, пока Пирс возвращался к нормальной жизни. Она провела реструктуризацию их финансов, обеспечив скромную, но прочную основу для будущего. Сегодня Кандида убедится в том, что муж искренне благодарен ей за это.

Они ужинали на кухне, при свечах.

– Я просто хотел выразить тебе горячую признательность за все, что ты сделала. Честное слово, даже не представляю, как бы я сумел выкарабкаться без тебя.

– Не надо меня за это благодарить, – ответила Кандида. – Разве я могла бросить тебя на платформе, когда от тебя оставалась одна оболочка? Ты же сейчас чувствуешь себя лучше, правда? Тебе помогают сеансы у психотерапевта?

– Да. Я чувствую себя совершенно другим человеком, – сказал Пирс. – Даже не верится, что я был таким. Новая профессия кардинально изменит мою жизнь. Нашу жизнь и жизнь наших детей. Конечно, придется урезать свои запросы. Меньше поездок на отдых, государственные школы вместо частных и так далее. Но я всерьез думаю, что более скромный и честный образ жизни пойдет на пользу всем нам, включая детей. Они будут расти менее избалованными и требовательными. Их детство станет чем-то средним между твоим элитным и моим нищенским. В общем, золотая середина.

Пирс улыбнулся Кандиде и вспомнил день их свадьбы. Какой неотразимо красивой была она, идя к алтарю, где стоял он, замирая от счастья. А теперь в их жизни начиналась новая глава. Совершенно иная, но во многом куда более счастливая, чем прежде. Эти перемены их сблизят.

– Пирс, – произнесла жена, и ее гладкий от ботокса лоб едва заметно нахмурился. – Прости, если ввела тебя в заблуждение, но ты совершенно неправильно понял нашу ситуацию.

– Что?! – пробормотал он.

– Я очень рада благотворным переменам в твоей жизни. – Кандида аккуратно положила нож и вилку на тарелку, рядом с куском говядины, явно недотягивавшим до ее утонченных гастрономических стандартов. – Я хотела убедиться, что ты снова твердо стоишь на ногах. Ты отец моих детей. Через них мы связаны друг с другом до конца жизни, нравится нам это или нет. В некотором смысле я по-прежнему тебя люблю. – Кандида сделала паузу.

«В некотором смысле»?

Пирсу вдруг показалось, что он снова сидит в салоне своего «порше» и машину несет прямо на бетонную стену. Сколько ни дави на тормоз, столкновения уже не избежать.

– По-моему, я достаточно ясно высказалась, объяснив, что такая жизнь не по мне, – продолжала Кандида. Она говорила спокойно, словно речь шла о том, на какой греческий остров они поедут отдыхать будущим летом. – Меня на такое не купишь. Я тебе не «миссис Сандерс, жена преподавателя математики». Я не желаю жить скромной учительской жизнью и на скромную учительскую зарплату. И то, про что ты сейчас толковал, вовсе не считаю золотой серединой. Ну вот скажи: я хоть когда-нибудь вообще стремилась к чему-то среднему? Я хочу, чтобы наши дети получили образование, которое гораздо выше среднего. Буду с тобой откровенна: я не собираюсь быть супругой какого-то Кевина. Мужчине, за которого я выходила замуж, когда-то хватило ума оставить все свое прошлое позади.

– Я знал, что ты это скажешь. Но даже если бы мне удалось найти в Сити другую работу, я бы на нее не пошел. Я всерьез считаю, что возвращение в тот мир свело бы меня с ума.

– Дорогой, а я и не прошу тебя об этом, – сказала Кандида. – Я просто сообщаю тебе, что дальше наши пути расходятся. Потому я и стала тщательно разбираться с состоянием наших финансов. Мы купим тебе квартиру где-нибудь неподалеку отсюда, чтобы совместно воспитывать детей. Мы же можем подойти ко всему цивилизованно, как взрослые люди? Последовать примеру Гвиннет Пэлтроу и Криса Мартина. Незачем тратить твое выходное пособие на дорогих адвокатов и судебные баталии, а уж тем более использовать детей как пешек во взрослой игре.

Пирсу вспомнился мертвый голубь. Знак судьбы, брошенный разлагаться в контейнер для компоста. Он почувствовал себя этим голубем, счастливо летевшим навстречу будущему, которое виделось ему в розовых тонах. Он летел, не подозревая о стене из толстого, непроницаемого стекла. И теперь, врезавшись в стену, он падал вниз, недоумевая и истекая кровью. Но почему Кандида так спокойно говорила обо всем этом? Сомнительно, чтобы в ее дальнейшие планы входило стать матерью-одиночкой, живущей исключительно на скромные алименты.

Туманный образ, мелькнувший в мозгу Пирса, постепенно сложился в четкую, цельную картину.

– Значит, ты уже подготовила себе пути отхода? – спросил он, ощущая почему-то не злость, а усталость, хотя позже наверняка появится и злость. – И кто же он?

– Ты его не знаешь, – ответила Кандида, разглядывая свои ногти с безупречным маникюром.

Это были ногти жены преуспевающего банковского служащего. И теперь они впивались в спину тому, кто пришел на смену преуспевающему банковскому служащему. Вернее, человеку, некогда бывшему таковым.

– Этот мужчина появился еще до того, как все произошло? Я почти уверен.

– Да будет тебе, – отмахнулась Кандида. – Девушка всегда должна иметь «план Б». Это была всего лишь глупая интрижка, которая такой бы и осталась, если бы твой эгоизм не разметал в клочья нашу прежнюю жизнь.

– Кандида, ты не можешь так со мной поступить. А как же клятвы, которые мы приносили? «В горе и в радости, в богатстве и в бедности»?

– Если ты собрался переместиться в плоскость высоких моральных принципов, что само по себе невыносимо скучно, не забывай, как ты месяцами врал мне, каждый день надевая костюм и «отправляясь на работу». Мало того, ты, словно азартный игрок, просадил деньги за школу и детский сад наших детей. Да если бы не я, мы бы лишились всего.

– А как же дети? – спросил Пирс. – Они ведь нуждаются во мне. И я тоже нуждаюсь в них.

– Знаю, – спокойно кивнула Кандида. – Но теперь ты будешь видеть их даже чаще, чем раньше. Сам помнишь, как ты прежде был загружен. Добавь к этому продолжительные учительские отпуска! И потом, помогай им с домашними заданиями сколько душе угодно. Ты же знаешь, я терпеть не могу этим заниматься. Раз уж ты подался в учителя, нам теперь не придется тратиться на репетиторов. А если ты получишь работу в достойной школе, тебе даже могут сделать скидку на оплате за обучение там Минти и Тео. Как видишь, во всем есть и позитивная сторона!.. Ладно, пойду-ка я спать. Утром обсудим дальнейшие шаги.

Кандида отодвинула стул и встала, оставив его в окружении грязных тарелок и остатков разрушенной жизни. В раковине вяли белые розы, которые Пирс забыл вынуть из целлофановой упаковки. Подойдя к двери, Кандида обернулась и со смехом проговорила:

– А знаешь, что сказал мой папа, когда я собралась за тебя замуж? «Ладно, для начала сойдет, а потом можно поискать себе вариант получше».

Оказывается, за красивой внешностью скрывалась жесткая, расчетливая женщина. Пирсу до сих пор не верилось, что это так. Сдери с нее человекоподобную оболочку, и обнаружишь Терминатора.

Ему снова вспомнился тот день, когда отец Кандиды вел ее к алтарю. Пирс уже тогда понимал, что взваливает на себя непосильную ношу. При всем своем положении он не стоил этой женщины. С тех пор Пирса не покидал страх, что однажды Кандида уйдет от него. Как и банковские охранники, явившиеся к нему с пустой картонной коробкой, это был лишь вопрос времени.

Айона

19:35. Хэмптон-Корт – Уимблдон

– Дорогая, стой спокойно, – велела Айона. – Мамочка не хочет, чтобы шампунь попал тебе в глазки!

Лулу, задыхавшаяся в аромате лаванды, смотрела на хозяйку. «Прошу поскорее избавить меня от этой унизительной процедуры», – говорил взгляд собаки.

Айона вытащила свою любимицу из ванны, завернула в светло-розовое махровое полотенце и понесла в спальню, где Лулу ожидала сушка шерсти феном.

Для женщины, официально считающейся безработной, Айона была предельно занята.

Она потратила столько времени, помогая Марте осваивать роль, что, если бы Ромео вдруг попал в какой-нибудь жуткий переплет и лишился голоса, а то и конечности, она легко смогла бы выступить вместо него. Хотя костюмерше в этом случае явно пришлось бы попотеть.

Пирс регулярно навещал Айону, не забывая, как ему было сказано, приносить цветы. Ее немного напрягало, что во время их бесед она больше говорила о себе, чем выслушивала Пирса, нарушая все правила психотерапевтических сеансов. Айона даже повесила для себя напоминание, написав крупными буквами: «АЙОНА, ЗАТКНИСЬ!» и разместив листок так, чтобы его было видно только ей самой. Она поклялась себе ограничиваться фразами типа «И какие чувства это у вас вызвало?» или «Расскажите о ваших отношениях с матерью».

Однако напоминание не особо помогло. У Айоны всегда плохо получалось следовать инструкциям. Даже своим собственным.

Однако их встречи приносили плоды, что было видно по Пирсу. С каждым разом он все более преображался, постепенно превращаясь из грустного ослика Иа-Иа в неунывающего Тигру. Отбросив бесплодные переживания по поводу своего несчастливого детства и стремления убежать от воспоминаний, он, с ее помощью, учился жить в мире с самим собой и гордиться тем, какой большой путь проделал. «Ваш прошлый опыт – это краеугольные камни, на которых вы строите свое будущее, – наставляла Пирса Айона. – Стройте его с гордостью, а не со стыдом. Отрицая свою жизненную историю, вы лишаете здание собственной жизни фундамента. Получается дом на песке, который в любой момент может рухнуть». Айоне очень нравилась эта аналогия. Ну чем не материал для ее колонки? Да вот только никакой колонки у нее больше не было.

Пирс рассказал ей о вчерашнем заявлении Кандиды, добавив историю о разбившемся голубе. Что касается голубя, Айона предпочла бы этого не знать. Но даже грядущий разрыв с женой не слишком выбил Пирса из колеи. Может, он еще не до конца осознал последствия? Сейчас его больше заботили дети, нежели супруга. Он был уверен, что теперь его роль в их жизни не только не уменьшится, а, напротив, лишь возрастет.

Будь Айона честна с собой, она бы признала, что метаморфоза, происходящая с Пирсом, в большей степени вызвана его новой карьерой, а не ее «психотерапевтическими» сеансами. Но с другой стороны, разве в этом не было и ее заслуги? Как-никак это ведь именно она предложила ему стать школьным учителем.

А вот ее сбережения таяли с пугающей быстротой, невзирая на все усилия экономить. Айона даже отменила ежемесячные поездки в фешенебельный лондонский универмаг «Фортнум энд Мейсон», где и так давно уже покупала только самое необходимое. Вскоре финансовая проблема встанет перед нею во весь рост и вынудит обратиться к агенту по недвижимости.

Айона обвела взглядом дом. Основу, на которой они с Би строили совместную жизнь. Ей стало невыразимо грустно. Лулу, наделенная даром телепатии, посмотрела хозяйке в глаза и лизнула ее в щеку.

Еще одной причиной для беспокойства было молчание Эмми. Девушка не ответила на сообщение в Instagram. После того странного утреннего исчезновения никто из вагонных друзей не общался с Эмми, хотя они видели ее в поезде. Значит, похищение и коматозное состояние отпадали. И все равно что-то здесь было не так. Айона обладала чутьем на подобные вещи.

Зазвонил мобильник. Айоне подумалось, что это Эмми, притянутая силой мысли, вышла на связь. Она потянулась к телефону, но на экране высветилось: «ДЭВИД».

– Привет, Дэвид! – весело произнесла Айона, подавляя досаду и симулируя прекрасное настроение.

– Добрый вечер, Айона. Я не отрываю вас ни от каких серьезных дел? Нет? Тогда не могли бы вы сейчас подъехать ко мне домой? Я живу, как вы помните, в Уимблдоне.

– Дорогой, никак вы приглашаете меня на перепихон? Я польщена, но вы же знаете, что интимные отношения с мужчинами меня не интересуют.

Возникло длительное, неловкое молчание. Может, Дэвида ошарашил такой ответ, а может, он мучительно соображал, что такое «перепихон». В отличие от Айоны, большинство людей «среднего возраста» не владело современным жаргоном. Надо вызволять беднягу Дэвида.

– Радость моя, я всего лишь пошутила. Ну конечно, я с удовольствием приеду, пообщаюсь с вами и взгляну на ваше жилище. Сбросьте мне адрес, и я прыгну в ближайший поезд.

Айоне даже не понадобилось сверяться с адресом – она сразу нашла дом Дэвида. Все остальные дома на этой улице, выражаясь языком компьютерщиков, прошли апгрейд и обзавелись сверкающими стеклянными пристройками и воротами, снабженными хитроумными охранными системами. К входным дверям (разумеется, тоже современным) вели дорожки, по обеим сторонам которых стояли совершенно одинаковые лавры, увешанные перемигивающимися гирляндами. И только один-единственный дом застыл во времени, как и его владелец, не меняя внешнего облика.

– Входите, входите, – радушно пригласил ее Дэвид. – Неужто это мне? Какая прелесть. Благодарю.

Айона протянула ему громадный букет белых роз, которые ей сегодня принес Пирс. К счастью, Дэвид позвонил раньше, чем она успела вынуть цветы из целлофановой упаковки. Передаривание подарков благотворно сказывается на экологии планеты. Пожалуй, неплохая тема для статьи… Черт, ей же теперь некуда писать статьи!

Дэвид провел гостью в уютную, но старомодную гостиную. На паркетном полу лежали старинные ковры. Точкой притяжения гостиной служил большой камин, вокруг которого и группировалась мебель из темных пород дерева. Риелтор непременно охарактеризовал бы жилище Дэвида как «содержащее много характерных черт эпохи постройки и пригодное для модернизации».

Хозяин унес цветы на кухню. Оттуда розы вернулись уже в вазе. В другой руке Дэвид держал небольшую белую карточку.

– «Моя дорогая Кандида, – прочел он вслух. – Спасибо тебе за все. Я люблю тебя».

Похоже, Айона была не единственной, кто верил в пользу передаривания подарков.

– Как странно, – пробормотала она. Затем, не в силах сдержать любопытство и желая отвлечь Дэвида от записки Пирса, спросила: – Вы хотите, чтобы я вам в чем-то помогла?

– Вы и так уже мне очень и очень помогли, – ответил Дэвид.

– Серьезно? – удивилась Айона, стараясь припомнить, чем именно.

– Да. Вы и остальные наши вагонные друзья наглядно показали мне, что моя жизнь катится по унылой колее. И поэтому теперь я пытаюсь свернуть с накатанного пути. Я записался на несколько образовательных курсов для взрослых!

– Великолепно, – одобрила Айона. – И что же вы изучаете?

– По вторникам я хожу в вечернюю группу разговорного русского языка, а по четвергам учусь разбирать и ремонтировать автомобильный двигатель.

– Потрясающе. Так вы сможете получить место шофера у какого-нибудь сбежавшего русского олигарха.

Дэвид пропустил ее колкость мимо ушей, что, наверное, было лучше всего.

– Наши отношения с Оливией тоже улучшаются, хотя и медленно. Я начинаю думать, что у нас с ней еще не все потеряно.

– Вот это, Дэвид, действительно хорошая новость.

– И потому мне захотелось чем-то помочь вам. Вы знаете, что я солиситор?

Айона этого не знала, но решила не подавать виду. Честно говоря, до сих пор ее не интересовало, чем занимается Дэвид. Может, кто-то из ее вагонных друзей спрашивал о его профессии? Чувство вины заставило ее закивать энергичнее, чем требовалось. Одновременно Айона сражалась с охватившей ее завистью. Дэвид был минимум на десять лет ее старше и до сих пор востребован на своей работе. Ну почему мужчины с седыми волосами и морщинами достигали gravitas[22], тогда как хорошо сохранившиеся женщины вроде нее становились незаметными?

– Я специализируюсь по контрактному и имущественному праву, – продолжал Дэвид. – Так что сам я вряд ли смогу вам помочь, если только вы не подумываете о продаже дома.

– Увы, такие мысли очень скоро могут стать реальностью, – вздохнула Айона.

– Или не стать, – парировал Дэвид. В этот момент раздался звонок в дверь. – А вот и она, как всегда вовремя.

– Дэвид, неужели вы собрались уладить мои дела? – спросила Айона вдогонку, ибо хозяин дома пошел открывать дверь.

– Совершенно верно, – ответил Дэвид, вернувшись в сопровождении миловидной женщины сорока с лишним лет. – И в этом нам поможет юрист по трудовому законодательству. Познакомьтесь с Деборой Минкс. Она работает в нашей фирме. Я взял на себя смелость и обсудил с нею вашу ситуацию. Надеюсь, вы не станете возражать.

– Думаю, что нет, – с некоторой настороженностью произнесла Айона.

– Айона, вы позволите задать вам ряд вопросов? – начала Дебора.

Эта женщина явно не любила прелюдий вроде светских бесед. Наверное, при почасовой оплате привычка говорить о пустяках отпадает сама собой. Дебора села и достала из практичного, но неказистого портфеля тоненькую папку. Портфель неплохо гармонировал с ее туфлями: такими же практичными и совершенно немодными.

– Правильно ли я понимаю, что вы не получили компенсации? – спросила Дебора.

– Да, поскольку меня уволили не по сокращению штатов. Я ведь ушла сама. Точнее, убежала, назвав главного редактора…

Дэвид поднял руку, давая понять, что эпитеты к делу не относятся.

– В нашем понимании это трактуется не как увольнение по собственному желанию, а как вынужденное, совершенное под давлением работодателя. Подтверждаете ли вы, что в сложившейся ситуации просто не могли оставаться на занимаемой должности?

Дебора посмотрела нее поверх очков. Айона снова кивнула.

– Можете ли вы подтвердить, что обстановка на работе стала совершенно невыносимой и что вы ощущали на себе дискриминацию по возрасту?

– Точняк, – вырвалось у Айоны.

Чем более серьезные и взрослые вопросы задавала ей Дебора, тем сильнее Айона ощущала себя подростком и отвечала, используя лексикон Марты.

Дэвид принес блюдо бисквитно-шоколадного печенья с начинкой из джема. Взяв печенюшку, Дебора аккуратно надкусила ее и тут же положила на блюдце. Айона восхищалась сверхъестественным самообладанием собеседницы и ее умением сосредоточиваться на деле. Черт с ними, с туфлями, такую женщину хорошо иметь в друзьях.

– Возможно, вы ощущали какие-либо манипуляции со стороны руководства, подталкивавшие вас к уходу?

Айона вспомнила, как швырнула в Эда свой шнурок с бейджем и как многозначительно главный редактор подмигнул кадровичке Бренде.

– Да, было такое. Но поймите, Дебора: я не хочу идти в суд. Мне невыносима сама мысль, что снова придется тратить свое драгоценное время на этого…

Дэвид опять поднял руку. Он явно отличался повышенной чувствительностью.

– Вряд ли понадобится доводить дело до суда, – сказала Дебора. – Подозреваю, они охотно пойдут на мировую, чтобы избежать нежелательной огласки. Мы всего лишь попросим, чтобы вам заплатили деньги, которые вы честно заслужили после… Сколько лет вы проработали в журнале?

– Тридцать.

– Прекрасно. – Дебора откинулась на спинку стула и улыбнулась. – У нас есть все шансы на успех. А теперь вы мне все подробно расскажете, а я буду делать записи.

И Айона начала рассказывать. Она поведала Деборе о разговоре, подслушанном в туалете, когда ее назвали динозаврихой, о язвительных замечаниях вроде «Айоне этого не понять» и «В те стародавние времена»; о том, как ее перестали приглашать на ланч и дружескую выпивку после работы; о том, как сотрудники умолкали, когда она подходила к кофемашине. На прошлое Рождество ей прислали в качестве поздравления групповую фотографию сотрудников редакции. Там были все, вплоть до охранника. Только ее «по чистой случайности» на снимке не оказалось.

Айона рассказывала, как от нее постепенно – одну за одной – отбирали все редакционные обязанности. В последние месяцы она лишь делала вид, что занята. Вся ее кипучая энергия уходила на наблюдение за медленно ползущими стрелками редакционных часов. Так она дошла до того дня, когда Эд заявил, что отныне все написанное ею будет проверять молодой парень. А тот словно бы нарочно прочитывал каждое слово вслух, перемежая их идиотскими аббревиатурами вроде OMG, IRL, BTW[23]. Да тридцать лет назад, когда журнал пригласил Айону на работу (а она находилась на вершине славы, и ее имя постоянно мелькало в прессе), этот юнец еще даже не родился. И теперь она должна была согласовывать с ним каждую фразу? Расчет Эда оправдался: такого унижения Айона не выдержала.

Айона рассказывала, и ей становилось легче, как будто с ее плеч исчезал многолетний груз обид и оскорблений. Они были менее заметными и более коварными, чем те, с которыми сражалась Марта, но обладали столь же разрушительным действием.

– Спасибо вам, Дебора и Дэвид, – сказала Айона, дойдя до конца своего болезненного и унизительного повествования.

– Будем рады вам помочь, – ответила Дебора, щелкая колпачком авторучки, словно кнопкой на клапане пистолетной кобуры. – Ну что, зададим им жару?

Эмми

08:08. Темз-Диттон – Ватерлоо

Эмми подняла голову и улыбнулась Санджею, подумав, что сегодня он подойдет и сядет рядом. Но он отвернулся и сел на другое место. Так было в прошлый раз. И в позапрошлый тоже.

Конечно, она заслуживала подобного отношения. А как еще он должен себя вести после той субботы? И все равно манера поведения Санджея казалась ей чрезмерной и даже ребячливой. Но его равнодушие больно задевало Эмми. Когда он демонстративно садился на другое место, игнорируя ее приветливые улыбки, девушке казалось, что ее кусает целая стая рассерженных ос.

Эмми сознавала: она должна извиниться перед Санджеем, но он не давал ей шансов это сделать. И если уж говорить правду, Эмми даже испытывала при этом некоторое облегчение, ибо не знала, как объяснить произошедшее самой себе, не говоря уже о других. Мысленно проигрывая ту историю, она всякий раз видела себя слабачкой, а Тоби – агрессивным параноиком, что никак не могло соответствовать действительности.

Интересно, ее вагонные друзья нашли Айону? Эмми не оставляло желание поговорить с этой удивительной женщиной о своих страхах. Ей казалось, что ее мир сужается до размеров комфортабельного, роскошного пузыря, где находятся только они с Тоби и больше никого нет. Разве это причина для беспокойства? И не эгоизм ли говорит в ней, требуя чего-то большего? Уж Айона непременно нашла бы ответы, Эмми была в этом абсолютно уверена.

Но Эмми ловила себя на том, что скучает не только по Айоне. Она скучала и по Санджею. В мозгу неотступно стояла картина: улыбающийся парень выходит из кафе, неся ей кофе, и вдруг видит пустой столик. Что после этого он должен о ней думать? А ведь Эмми было так легко с ним, она не сомневалась, что они станут друзьями. И за всю его доброту она отплатила…

Эмми в очередной раз вспоминала череду событий той субботы, пытаясь ответить себе на вопрос: могли бы они развиваться по-другому?

Итак… Санджей пошел за кофе. У двери он обернулся и улыбнулся ей, а она уселась за столик, наслаждаясь весенним теплом. Потом ощутила легкое покалывание в затылке. Так бывает, когда кто-то смотрит на тебя сзади. Обернувшись, она увидела на обочине дороги машину, аккуратно припаркованную строго по двойной желтой линии. Автомобиль был точной копией автомобиля Тоби. Эмми присмотрелась, выискивая отличия: скажем, багажник на крыше или стикер с надписью «Ребенок в машине». Насколько она знала, Тоби никогда не ездил в Хэмптон-Корт. Нет, наверняка просто похожее авто.

Эта мысль еще крутилась в голове девушки, когда из открывшегося окошка вдруг высунулась голова Тоби.

– Садись в машину, – прошипел он. – Сейчас же.

Эмми была обескуражена и даже отчасти испугана. Такого выражения на лице жениха она еще не видела. Может, случилось что-то ужасное? Вдруг с ее отцом несчастье? Но откуда Тоби узнал, где ее искать? Эмми встала и пошла к машине.

– Тоби, почему ты здесь? Что произошло? Я ничего не понимаю.

– Эмми, мы не можем нормально разговаривать, когда ты стоишь на тротуаре и вокруг полно чужих ушей, – ответил он. – Забирайся в салон.

Эмми подчинилась. Едва она оказалась на пассажирском сиденье, Тоби включил мотор.

– Тоби! Постой! Ты не можешь уехать! – воскликнула девушка. – Я тут с друзьями. У нас были кое-какие планы. Если действительно что-то случилось, я должна хотя бы с ними попрощаться.

– С друзьями? – переспросил Тоби. – Я видел лишь одного друга. Полагаю, это и есть Санджей. Похоже, тебе было очень комфортно в его обществе. – Ну почему слово «комфортно» обрело в его устах такой зловещий оттенок? – Я видел, как он смотрел на тебя. Это явно больше, чем просто дружба.

Тоби с особой яростью включил первую скорость, словно бы хотел за что-то наказать машину.

– Да вдобавок ты меня еще и обманула, – заявил он. – Сказала, что поедешь в Вест-Энд за покупками.

Тоби влился в быстро движущийся поток машин. Автомобиль, ехавший сзади, был вынужден резко затормозить. Водитель возмущенно просигналил.

– Пристегнись, – потребовал Тоби.

Эмми мутило. Да, она солгала, причем солгала мужчине, которого любила больше всех и с которым собиралась прожить до конца жизни. Это было непростительно. Однако у Тоби после ее экскурсии в Хэмптон-Кортский дворец появилась какая-то иррациональная неприязнь к Санджею и Айоне. Заочная, поскольку он ни разу их даже не видел. Его бесило само существование этих людей.

Обыкновенная ревность, идущая рука об руку с сильной любовью. Эмми это знала. Когда они проживут в браке несколько лет, Тоби уже не будет так волновать, куда жена поехала и с кем. Наверное, потом она станет вспоминать эти дни с восторгом и некоторой тоской. Но сейчас такая, в общем-то, невинная ложь казалась ей лучшим вариантом для них обоих.

Если уж быть совсем честной с собой, ревность Тоби даже льстила Эмми. Придавала ей уверенности. Доказывала глубину его чувств. С другой стороны, это вынуждало ее вести себя далеко не лучшим образом и превращаться в обманщицу.

– Я сожалею о своей лжи, – призналась Эмми. – Искренне сожалею. Но это была вынужденная мера. Я знала, как ты отреагируешь, скажи я правду. Мне до сих пор непонятно твое предвзятое отношение к моим друзьям из поезда. Но ты их явно невзлюбил. И раз уж мы заговорили о доверии, объясни, почему ты меня преследовал?

– Я вообще не собирался выходить из дому. Просто услышал по радио о какой-то крупной неполадке на железнодорожной линии между нашей станцией и Ватерлоо. Решил проявить героизм и подвезти тебя на машине. Включил приложение «Найди мой айфон», чтобы проверить, где ты сейчас. Представь мое удивление, когда я увидел, что ты движешься не на север, в сторону Лондона, а на юг.

Тоби сделал резкий поворот, отчего девушку отбросило к пассажирской дверце. Пояс безопасности впился ей в ключицу.

– Тоби, пожалуйста, сбрось скорость! – сказала Эмми.

Ей очень хотелось попросить его вернуться к привокзальному кафе, дав возможность хотя бы проститься с Санджеем и объяснить причину своего исчезновения. Но сейчас это имя подействовало бы на Тоби, как красная тряпка на быка. Жаль, она не догадалась спросить у Санджея номер его мобильного. Хотя зачем? Он пошел за кофе и через несколько минут должен был вернуться.

– Тоби, у нас с тобой был уговор: узнавать о местонахождении друг друга только в чрезвычайных ситуациях, а не для отслеживания каждого шага, – сказала Эмми. – Я не считаю твой поступок правильным. Это вторжение в личное пространство. Ты бы мог просто позвонить мне!

– Эмми, мало того, что ты мне солгала, так ты еще за моей спиной встречалась с другим мужчиной. Не тебе читать мне лекции о правильном поведении и нравственности. Ты всерьез считаешь, что я поверю, будто между вами ничего не было? Попробуй взглянуть на это моими глазами!

Тоби повернулся и пристально уставился на нее.

– Да следи же ты за дорогой! – крикнула она. – Нам еще только не хватает попасть в аварию! Я понимаю, как все это представляется тебе, но клянусь: между мною и этим парнем ничего не было. Он мне всего лишь друг.

– И все равно, видеться с ним ты больше не будешь, – тоном капризного ребенка заявил Тоби.

– Тоби, ты не вправе диктовать, с кем мне видеться, а с кем нет, – ответила Эмми, пытаясь отстоять свою позицию, но у нее предательски задрожал голос. – И потом, перестать встречаться с ним я никак не могу. Мы почти ежедневно ездим в одном вагоне.

Тоби не ответил. Остаток пути до дома оба ехали молча. Он не разговаривал с нею все выходные, отчего Эмми чувствовала себя невыразимо одинокой.

С тех пор прошло три недели. Их отношения вернулись в нормальное русло. Тоби вел себя так, словно бы ничего не случилось. Пожалуй, стал даже более любящим и внимательным. Но Эмми не давал покоя тот субботний эпизод. Она до сих пор не понимала мотивов поведения Тоби и с тех пор не могла избавиться от настороженности. Прежнего безмятежного спокойствия как не бывало. Эмми понимала, сколь нелепы ее опасения. Ведь Тоби боготворил невесту и даже в мыслях не допускал причинить ей вред. Просто он чересчур заботился о ее безопасности.

А в голове Эмми без конца крутился неприятный вопрос: «Где проходит черта между заботой и контролем?» Этот вопрос напоминал мотылька, упрямо летящего к лампочке, хотя та обжигала ему крылышки.

Эмми не собиралась из-за ревности Тоби сторониться Санджея, но тот словно бы подыгрывал ее жениху и сам всячески избегал девушку. Войдя в вагон, он каждый раз намеренно шел в противоположную сторону.

Сегодня Эмми решила положить конец этому отчуждению. Взяв сумку, она прошла туда, где сидел Санджей.

– Здравствуйте, Санджей. Не возражаете, если я сяду рядом? – спросила она.

Санджей

08:19. Нью-Малден – Ватерлоо

– Спасибо, – вежливо сказала Эмми, как будто Санджей пригласил ее садиться, чего он вовсе не делал. И тем не менее она устроилась напротив. – Мне не терпится узнать, нашли ли вы Айону. Все ли с ней в порядке?

– Да, – ответил Санджей.

– К чему относится ваше «да»? К тому, что вы нашли ее? Или к тому, что с Айоной все в порядке?

– К тому и другому.

Санджей знал: Эмми ждала более подробного рассказа, но не считал, что она этого заслуживает. Эмми весьма недвусмысленно продемонстрировала, что больше не хочет с ним общаться. За эти недели он несколько раз видел ее издали. Значит, ее не похищали космические пришельцы или секта религиозных фанатиков. И амнезии после травмы головы у нее тоже не было. Просто девушка вела себя грубо, оказавшись совсем не такой, какой он ее представлял.

– Послушайте, – начала Эмми. – Я знаю, вы на меня сердитесь, и я вас в этом ничуть не упрекаю. С моей стороны было чудовищно невежливо исчезнуть, ничего не объяснив, за что я искренне прошу меня простить.

Санджей молчал. Пусть не рассчитывает, что он с легкостью примет ее извинения. Он повернулся к окну, за которым открытые зеленые просторы столичных пригородов постепенно уступали место плотной застройке центрального Лондона. Сплошной кирпич, бетон и сверкающие плоскости стекла.

– Дело в том, что меня увез жених. Возникла чрезвычайная ситуация. И вообще, тот день был по-настоящему трудным, – продолжала она.

– Но это не объясняет, почему вы уехали, даже не простившись. Я принес вам кофе и банановый хлеб. Кстати, сделанный из вполне этичных бананов. – Сказав это, Санджей мысленно отругал себя. При чем тут банановый хлеб?

– Мой жених страшно рассердился. Я сказала ему, что поеду в одно место, а оказалась совсем в другом. Порою он бывает немного ревнив.

И девушка нервозно улыбнулась. Санджей не понимал, кого она пытается убедить: его или себя.

Он чувствовал, как недавние злость и замешательство сменились тревогой за Эмми.

– Эмми, он что, преследовал вас? – спросил Санджей.

– Ну, не совсем так. – Она замолчала. Санджей ждал продолжения. – Мы оба установили приложение «Найди мой айфон». На случай чрезвычайных ситуаций. Тоби услышал о какой-то крупной неполадке на нашей железнодорожной линии и решил узнать, где я нахожусь, чтобы мне помочь. С его стороны это очень предусмотрительно.

Санджей решил, что лучше промолчать. Вполне возможно… может, это действительно так и его дурное расположение духа никак не связано с Тоби. Недовольство собой он переносит на другого человека. Поддается желанию найти хоть какую-то причину для неприязни к жениху Эмми, хоть какой-то изъян в этом «мистере Полное Совершенство».

– Тоби всегда хотелось заботиться обо мне и оберегать меня, – продолжала Эмми. – Так повелось с самого начала. В общем-то, именно таким образом мы и познакомились. У меня в метро украли бумажник. Я тупо стояла у турникета, не зная, как быть: ни билета, ни денег. А Тоби пришел мне на выручку.

Чертов Тоби. Ну просто ходячий образец рыцаря без страха и упрека.

– Надо же, как романтично, – сказал Санджей, надеясь, что в его словах не прозвучал сарказм. – Эмми, я не хочу вмешиваться в вашу жизнь и все такое. Я знаю: это меня вообще не касается. Однако меня настораживает ревность вашего жениха.

Эмми пыталась его перебить, но Санджей был твердо настроен продолжать. Если он усомнится в своих дальнейших словах, то утратит решимость.

– Вам известно, что прежде я работал на отделении неотложной помощи? Я достаточно насмотрелся на женщин, чьи мужья и партнеры были «немного ревнивы». Поначалу все шло великолепно: самозабвенная любовь, бурные страсти и так далее. Затем этот влюбленный мужчина начинал диктовать, куда его женщине можно и куда нельзя ходить, с кем можно и с кем нельзя встречаться. Потом решал, во что ей одеваться и как тратить деньги, если ей выделялись какие-то суммы. А еще через некоторое время, стоило любимой перейти черту, установленную этим заботливым мужчиной, происходило «падение с лестницы» или ее, как в детстве, запирали в чулане… Попав к нам в больницу, эти женщины рыдали у меня на плече и говорили, что давно понимали: надо уходить, но не знали, что именно следует предпринять. Я не хочу такой же участи и для вас.

Санджей замолчал и с беспокойством взглянул на Эмми. Она совсем притихла и смотрела вниз, сжимая пальцы в кулаки и разжимая их снова. Пожалуй, он зашел слишком далеко. Жаль, что нельзя схватить произнесенные слова и запихнуть их обратно в горло. Но даже если бы такое и удалось, он бы подавился ими.

– Санджей, – почти шепотом произнесла Эмми. – Я понимаю, что вы руководствуетесь самыми благими намерениями, но, честное слово, ваши примеры не имеют ко мне никакого отношения. Вы едва знаете меня и совсем не знаете Тоби. Он очень меня любит, а я люблю его. Так что, пожалуйста, возвращайтесь к пациентам, нуждающимся в вашей помощи, а нас оставьте в покое.

– Хорошо, Эмми. Согласен, я совсем не знаю Тоби. Но ведь не я планирую выходить за него замуж, а вы. Поэтому, пожалуйста, убедитесь, что вы действительно знаете этого человека со всех сторон. Вас всегда очень волнует, чтобы с другими обращались честно и этично. Просто позаботьтесь о таком же отношении к себе.

– Вы ошиблись, Санджей. Я не планирую выходить за Тоби. Я готовлюсь выйти за него, – ответила девушка, сердито взглянув на собеседника.

В этот момент поезд подкатил к пятой платформе вокзала Ватерлоо. Раньше, чем Санджей успел встать, Эмми выскочила из вагона, проталкиваясь сквозь толпу пассажиров и торопясь исчезнуть из виду.

Весь день Санджей мысленно возвращался к их разговору, критически оценивая свои мотивации и всесторонне анализируя действия Тоби. Иногда внимательный пересмотр очевидных симптомов приводил к совершенно иному диагнозу, и новообразование, в котором подозревали онкологию, оказывалось абсолютно доброкачественной опухолью. Он хорошо это знал.

Возможно, Тоби действительно был «мистером Совершенство». Сдувал пылинки со своей любимой невесты и старался делать все, чтобы ее жизнь была счастливой и безопасной. Если Тоби чуть-чуть и ревновал Эмми, то можно ли его за это упрекать? Санджей вспомнил, как целыми неделями исходил на ревность и тем не менее не стал абьюзером.

Не исключено, что он сам поставил под удар всякую возможность дружбы с Эмми. Если бы сегодня утром он не раскрыл свой дурацкий рот, у него остался бы шанс в случае чего прийти девушке на помощь.

Убедившись, что в ближайшую четверть часа он никому не понадобится, Санджей поспешил в больничный кафетерий, где взял чай и плитку шоколада. Мысли снова вернули его к событиям той субботы. Усевшись за столик, он достал телефон и открыл приложение, где наряду с расписанием поездов сообщалось обо всех отменах, задержках и так далее. Напечатав «изменения в расписании поездов Хэмптон-Корт – Ватерлоо», Санджей добавил дату трехнедельной давности… Сколько он ни смотрел, в тот день на линии не было никаких задержек в обоих направлениях. Вплоть до раннего вечера, когда поломка поезда близ Воксхолла временно парализовала движение.

Одно из двух: или Эмми его обманула, или Тоби наврал своей невесте.

Эмми

Сидя на работе, Эмми весь день выдергивала из памяти фразы, произнесенные Санджеем в вагоне, и анализировала их. «Затем этот влюбленный мужчина начинал диктовать, куда его женщине можно и куда нельзя ходить, с кем можно и с кем нельзя встречаться. Потом решал, во что ей одеваться и как тратить деньги…» Она вспомнила, как Тоби требовал от нее прекратить встречи с Санджеем. Следом ей на ум пришел костюм, который жених купил ей на прошлой неделе, желая сделать сюрприз: отлично сшитый, ужасно дорогой, но делающий Эмми похожей на чопорную стюардессу средних лет. «Теперь, когда ты становишься владелицей собственной компании, то и выглядеть должна соответствующим образом, – с лучезарной улыбкой заявил ей Тоби. – Это значит – больше никаких мини-юбок и платьев с глубоким вырезом». Между тем сама она еще не приняла решения об уходе с работы. Но Тоби начисто игнорировал этот факт. Главное, он так решил, а значит, именно так все и будет.

Эмми вспомнила, как Тоби настаивал, чтобы их зарплаты поступали на общий счет. Он тщательно записывал все расходы и затем проходился по ним текстовыделителем, отмечая те, которые считал чрезмерными. Покупки, сделанные ею, вызывали у него все большее недовольство. «Эмми, мы же копим деньги на свадьбу. Нельзя транжирить их на разную чепуху вроде косметики». Его упреки обжигали, но Тоби тут же смазывал ожог мазью восхищения, говоря: «По-моему, ты красива в своем естественном виде».

Эмми продолжала анализировать ситуацию, когда в ее размышления вдруг ворвалась мысль, заставившая забыть о словах Санджея. Ей вспомнилось кое-что другое, что она не обсуждала ни с кем, поскольку говорить о подобном было страшно и стыдно. «ЭТА РОЗОВАЯ ЮБКА ДЕЛАЕТ ТЕБЯ ПОХОЖЕЙ НА ШЛЮХУ… НО МЫ-ТО ВСЕ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ – ДУТАЯ ФИГУРА… ТЫ НЕ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ТАКОГО МУЖЧИНУ». Эмми что есть силы гнала эти обидные фразы из памяти. Тоби ее просто обожал. Он бы никогда не позволил себе подорвать ее уверенность столь низким способом.

И вовсе даже не Тоби, а Санджей проявлял чрезмерную заботу, которая доводила ее до паранойи и пусть непреднамеренно, но вбивала клин в ее совершенные отношения с женихом. Девушке казалось, что она смотрит на переливающееся платье-хамелеон, которое несколько лет назад буквально взорвало Интернет. Каким же оно было на самом деле: черным с синими вставками? Или же белым, с золотыми узорами? Оно не могло одновременно сочетать в себе все цвета.

Эмми остановилась на пороге дома, стараясь успокоить дыхание. Этим вечером у Тоби деловой обед с клиентами, так что ей хватит времени на раздумья.

– Привет, Тоби! – произнесла она своим обычным голосом, после чего сняла плащ и туфли, повесив и поставив все туда, где это должно висеть и стоять.

Места для ее одежды и обуви тоже отводил Тоби.

– Привет, Эмми! – отозвался он, выходя в прихожую. – У тебя что-то случилось? Ты хорошо себя чувствуешь?

Значит, ей не удалось создать иллюзию нормальности.

– Устала на работе, – ответила она. – День сегодня выдался трудный.

– Бедная малышка, – участливо произнес Тоби. – Чем скорее ты уйдешь с этой работы, тем лучше. Советую тебе принять горячую ванну и лечь пораньше. Ты не забыла, что у меня сегодня деловая встреча?

– Да, я помню, – кивнула она. – Может, это и к лучшему. Собеседница из меня сейчас просто никакая.

Иногда легче всего солгать, сказав правду.

Все привычные действия Эмми выполняла на автопилоте. Ей казалось, что она смотрит старый фильм со своим участием, снятый совсем в другие времена. Изображение хоть и было похоже на нее, но не имело объемности и выглядело хрупким.

Желая отвлечься, Эмми открыла Instagram. Она редко заглядывала в свой аккаунт. Когда на работе ты почти все время гуляешь по соцсетям, делать то же самое дома уже не тянет. Эмми просмотрела сообщения. Одно сразу привлекло ее внимание, поскольку на этот аккаунт она не была подписана: @ionabeaandlulu. Она открыла сообщение.

Привет, Эмми! Это Айона. Хотела убедиться, что у Вас все в порядке. Если я Вам понадоблюсь, милости прошу. Мой адрес: Ривервью-Хаус, Ист-Моулси.

Далее шел номер мобильного телефона и приписка: «Я тревожусь. Айона». Сообщение было оставлено несколько недель назад, в тот самый день, когда они решили искать Айону и когда в совершенном мире Эмми появились первые трещины. И теперь эти трещины ширились, превращаясь в пропасти.

Палец девушки застыл над экраном, но она не знала, как ответить. С чего начать? Эмми решила отложить ответ на потом, но заботливое послание Айоны восприняла как хороший знак: теперь все непременно наладится.

Наконец за женихом закрылась входная дверь, и невидимый корсет, давивший Эмми на ребра, немного расшнуровался.

«Эмми, насколько хорошо ты его знаешь?» – спросил внутренний голос, перефразируя утренние слова Санджея. Она очень хорошо знала Тоби. Разве не так? Они знакомы целых два года и уже несколько месяцев живут вместе. У Тоби было навязчивое стремление повсюду наводить порядок. Он придерживался философии, согласно которой для всего должно существовать свое место и все должно находиться на своем месте. Это имело определенные преимущества. Эмми знала содержимое каждого шкафа и выдвижного ящика в их доме. А поскольку дом был новым, в нем отсутствовали тайники под расшатанными половицами и внутри старинных дымоходов. Так что Тоби было бы попросту негде прятать от нее свои секреты.

Впрочем, одно загадочное место все же существовало. Кабинет Тоби, который он часто со смехом называл мужской пещерой. Эмми входила туда, только когда он там работал, да и то предварительно постучавшись.

Подойдя к кабинету, она открыла дверь. Ее сердце громко колотилось, все чувства были обострены до предела, словно в любой момент ей на плечо могла лечь рука Тоби.

Кабинет отличался таким же безупречным порядком. На письменном столе – только перьевая ручка, пресс-папье, лоток для писем и старинный серебряный нож для вскрытия конвертов. Все это стояло и лежало, выровненное по невидимым вертикальным осям, предметы располагались под прямым углом друг к другу. В тишине негромко тикали старинные ходики на книжном стеллаже, но Эмми их звук казался громким и зловещим, словно у часового механизма бомбы.

Эмми уселась в кресло. Мягкое кожаное сиденье слегка скрипнуло, приспосабливаясь к непривычному весу и очертаниям тела. Она провела руками по полированной поверхности. Стол был имитацией мебели эпохи короля Эдуарда, отделка – имитацией под красное дерево. Может, и сам Тоби тоже был имитацией?

Девушка робко дотронулась до клавиатуры. Компьютером Тоби она пользовалась всего один или два раза, когда ее ноутбук барахлил. Тоби с готовностью назвал ей пароль для входа: Emmie20111990. Тогда это вызвало у нее смех. Если бы Тоби было, что скрывать, стал бы он так охотно сообщать ей пароль?

Эмми ввела пароль, и экран монитора ожил.

Она тщательно просмотрела электронную переписку Тоби и его папки. Жесткий диск компьютера был таким же упорядоченным, как и все в его жизни. Ничего подозрительного и даже неуместного. Тогда чем же она занимается, беспричинно вторгаясь в его личное пространство? Совершает именно то преступление, в каком недавно упрекала его самого.

Эмми отодвинула кресло от стола и принялась последовательно просматривать ящики, обнаруживая аккуратно собранные паспорта на бытовую технику, деловые бумаги, фотографии. Никаких неожиданностей, ничего такого, что вдруг случайно оказалось тут или там. Нужно немедленно прекращать этот обыск. У нее не было никаких веских оснований вести себя подобным образом. Застрявший в мозгу утренний разговор с Санджеем не в счет. Что она вообще пытается здесь найти?

Эмми добралась до самого нижнего ящика, но тот не открылся. Она подергала сверкающую медную ручку. Ящик был заперт. И никаких намеков на ключ. От досады девушка громко застонала.

«Думай, Эмми. Думай», – мысленно твердила она себе. Почему Тоби держит этот ящик запертым? Возможно, опасаясь потенциальных грабителей. А может, он что-то утаивает от нее. «Эмми, а ты действительно хорошо знаешь человека, за которого собралась замуж?»

Она взяла нож для вскрытия конвертов, сделанный в форме миниатюрного кинжала, и просунула кончик лезвия в замочную скважину, надавливая то выше, то ниже и одновременно дергая за ручку ящика.

Эмми не умела вскрывать замки. Сработало элементарное везение плюс приложенная сила. В замке что-то подозрительно щелкнуло, и ящик открылся. Даже если она и не сломала замок, Тоби сразу поймет, что Эмми лазала в его стол. Ее пронзил страх. Как она объяснит свои действия?

Свет настольной лампы не достигал ящика, и Эмми не видела, что находится внутри. Стараясь не поддаваться панике, она сунула руку в ящик и нащупала корпус айфона. Это был старый мобильник Тоби. На Рождество он купил себе новый, а этот, по его словам, отнес в пункт утилизации электроники. Эмми нажала кнопку, ожидая, что аккумулятор давно уже разрядился, однако экран почти мгновенно засветился. Теперь требовалось ввести пароль из четырех цифр. Она ввела год рождения Тоби. Не подошел. Потом свой. Тоже мимо. Тогда она набрала 2017 – год их знакомства. Айфон разблокировался. Почему-то все пароли Тоби были связаны с ней, но сейчас вместо улыбки это вызвало у девушки дрожь.

Должно быть, Тоби сбросил настройки до заводских, потому что с экрана исчезли все его любимые приложения. Остались только установленные по умолчанию. Затаив дыхание, Эмми нажала на значок сообщений. В папке было всего одно отправленное сообщение: то самое, где она помнила каждое слово, будто те впечатались ей в душу.

СЧИТАЕШЬ СЕБЯ СЛИШКОМ УМНОЙ? НО МЫ-ТО ВСЕ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ – ДУТАЯ ФИГУРА.

Стены кабинета надвинулись на Эмми, угрожая раздавить ее. Дрожащим пальцем она коснулась значка почты, уже зная, чтó там обнаружит. Два письма, оба отправленные на ее адрес. Отправителем значился a.friend@gmail.com. Телефон жег ей руку. Бросив его на стол, Эмми снова полезла в ящик.

Пальцы нащупали нечто очень знакомое; настолько знакомое, что подушечки пальцев легли в выемки на потертой кожаной поверхности. Эмми заставляла себя дышать, одновременно пытаясь задушить змей, извивавшихся у нее в животе. Это был ее старый бумажник, украденный из сумки в день знакомства с Тоби. Тогда Тоби обнаружил ее рядом с турникетом, ошеломленную пропажей, и спас. Ее рыцарь в мягком кашемировом пальто.

Эмми открыла бумажник. Вот оно – то фото, которым она так дорожила и которое уже не чаяла увидеть снова: снимок, где она запечатлена в младенчестве, на руках у матери. Все банковские и кредитные карточки были на месте, теперь уже бесполезные, поскольку ей пришлось заказывать новые. А вот наличные деньги исчезли. Получается, Тоби выручил ее тогда… дав ее же собственные деньги?

И почему он оставил бумажник? Намеревался признаться в своем «розыгрыше» и вернуть? Или бумажник был для него своего рода трофеем, этаким эквивалентом чучела львиной головы, прикрепленного к стене загородного дома, или бабочки, помещенной под стекло?

Все вдруг стало предельно ясным. Тоби вовсе не был ее спасителем. Наоборот, он взял Эмми в плен. С первых минут их знакомства. Он создал для нее золотую клетку, куда она добровольно вошла, не ощущая ничего, кроме любви и благодарности, улыбаясь и гордясь подаренным кольцом с бриллиантом. Анонимными сообщениями Тоби подрывал в ней уверенность, заставляя сомневаться в себе, а потом начал отрезать ей все пути к отступлению, отчуждая от всех потенциальных спасателей в лице вагонных друзей и коллег на работе. «Эмми, ты же так любишь работать дома».

Как она могла быть настолько слепой? Неужели ей так отчаянно хотелось верить в счастливое и безоблачное будущее, что она не видела того, что творилось у нее под самым носом?

Эмми сняла подаренное женихом кольцо и положила его в центр стола. Потом сдвинула на три дюйма влево. Тоби терпеть не мог нарушения симметрии.

Взяв бумажник, девушка поднялась в спальню, сняла со шкафа чемодан и начала укладывать туда свою одежду. В голове крутилось сообщение, оставленное Айоной в Instagram: «Эмми, если я Вам понадоблюсь, милости прошу. Мой адрес: Ривервью-Хаус, Ист-Моулси».

В прихожей она задержалась и подошла к аккуратным рядам ботинок Тоби, выстроившимся, как солдаты на параде. Дрожащими руками она взяла по ботинку из каждой пары и по дороге на станцию выбросила их в соседский мусорный контейнер. Потом нагнулась, и ее вытошнило в канализационную решетку.

Санджей

19:15. Нью-Малден – Хэмптон-Корт

Закончив смену, Санджей остановился у служебной доски объявлений. Вакансии, объявления о пропавших и найденных вещах, аренда квартир, велосипеды на продажу. Так он добрался до самого низа, увидев небольшое скромное объявление: «ГРУППА ПОДДЕРЖКИ ДЛЯ ПЕРСОНАЛА КЛИНИКИ. ВСТРЕЧАЕМСЯ КАЖДЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК, В 13:00. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!» Далее шли имя и номер телефона координатора. Вынув мобильник, Санджей сфотографировал объявление. От него же не убудет, если он заглянет туда хотя бы один разок – просто посмотреть, что к чему?

Санджей одолел последний лестничный марш и завернул за угол. Ему почудился слабый запах бирьяни – традиционного азиатского кушанья из риса и овощей. Нет, не почудился: запах был вполне реальным. У дверей его квартиры стояла внушительная сумка, к которой булавкой был пришпилен сложенный лист формата А4 с его именем, написанным заглавными буквами.

Санджей развернул записку и сразу узнал знакомый крупный почерк матери: «ПОДЕЛИСЬ УГОЩЕНИЕМ С ДРУГОМ». Внизу, как всегда, имелась приписка: «РАЗОГРЕВАТЬ ТЩАТЕЛЬНО, НА МЕДЛЕННОМ ОГНЕ. НЕ В МИКРОВОЛНОВКЕ!»

Мира – мать Санджея – выражала свою любовь в том числе и через еду. После того как взрослые дети покинули родительский дом, она так и не научилась готовить только на себя и мужа. Она по-прежнему готовила в больших кастрюлях и пользовалась большими раздаточными ложками. Маленькие порции у нее попросту не получались. Поэтому всякий раз, когда кто-то из таксистов мужа ехал в направлении Нью-Малдена, она нагружала водителя такими сумками, прося завезти их сыну.

У Миры имелись ключи от его жилища. Она настояла на этом, на случай форс-мажора. Когда Санджей с друзьями еще только сняли квартиру, его мать появлялась без предупреждения и наводила безупречный порядок. Но после двух шокирующих случаев, когда она нашла использованный презерватив и тайную коллекцию порнофильмов Итана, все трое единогласно решили запретить ей приезжать, предварительно не позвонив. Исключением могла быть только ситуация, если кто-то из троих окажется при смерти. И даже тогда вместе с Мирой должны будут прибыть работники соответствующей службы, а ей самой ничего трогать не разрешается.

Друзья Санджея любили стряпню Миры не меньше, чем он сам. Замечательный повод сходить за пивом и потом всем вместе есть настоящие индийские кушанья под какое-нибудь кино. Но сейчас Санджей смотрел на записку матери и понимал, что этот обед ему хочется разделить с другом, который живет не здесь, а совсем в ином месте. Очень хочется.

Он полез в карман за мобильником.

– Санджей, входите, – расплылась в улыбке Айона. – Как приятно, когда у тебя на пороге появляется обаятельный молодой человек. Приятнее этого может быть только обаятельный молодой человек, который принес угощение.

Санджей подал ей сумку.

– Какой восхитительный аромат! – воскликнула Айона. – Это трудно готовить? Повариха из меня, прямо скажем, неважнецкая. Би всегда говорила: если ей захочется похудеть, нужно всего лишь попросить меня месяц заниматься кухней.

– Все это готовится достаточно просто. Осталось лишь разогреть в микроволновке, – сказал Санджей, игнорируя материнское предупреждение. – Только не ставьте прямо в контейнерах. Фольга не выдержит, а микроволновка взорвется. Итан однажды устроил такое. Мы потом черт знает сколько времени отскребали потолок от куркумы. Кстати, а чем вы тут занимались? Вид у вас несколько… разгоряченный.

– Дорогой, как приятно слышать это от вас. Меня давно уже никто не называл «горячей». – Айона сладострастно подмигнула Санджею. Казалось, она не поняла его вопрос или намеренно истолковала по-своему. – У меня задержалась наша красотка Марта. Я обучаю ее канкану. Присоединяйтесь к нам. Пока разогревается угощение, мы наработаем аппетит. Вам лишь понадобится юбка.

Молодой человек неуверенно последовал за хозяйкой в столовую. Стол и стулья были сдвинуты, а ковер свернут, обнажив сверкающий паркетный пол.

– Привет, Санджей! – поздоровалась Марта, выглядевшая еще более разгоряченной, чем Айона.

На ней была школьная форма, но поверх форменной темно-синей юбки была надета другая: разноцветная, пышная, с множеством оборок.

– Держите!

Айона протянула ему такую же юбку с резинкой на поясе.

Санджей понял, что отвертеться у него не получится, и надел юбку поверх брюк.

Айона подошла к старомодному проигрывателю.

– Мы танцуем под классический канкан из «Орфея в аду» Оффенбаха. Музыка, правда, слащавенькая, но для занятий подходит.

Несколько минут подряд Санджей вертел оборками юбки и задирал ноги, как профессиональная танцовщица. По пути на станцию он встретил друзей. Они спросили, кому он везет мамино угощение. Санджей ответил, что одной подружке. Парни начали его поддразнивать: «Наконец-то наш скромник отправился на свидание. Давно пора». Видели бы они его сейчас. Ему было бы не оправдаться.

Глядя на него, Марта засмеялась. Громче, чем требовали приличия. Она хохотала во все горло, и Санджей забеспокоился, что смех мешает девочке нормально дышать. Результат не заставил себя ждать. Потеряв равновесие, Марта повалилась на пол и осталась лежать, глядя в потолок расширившимися зрачками.

– Черт, у меня вся комната кружится.

Ее слова насторожили Айону.

– Марта, когда ты выходила на кухню выпить воды, то, случайно, не слопала одну из моих печенюшек?

– Слопала, – призналась девочка. – Жутко проголодалась. Я подумала, что вы не станете возражать. Вкусная штучка. Самое странное, что после вашей печенюшки мне еще сильнее захотелось есть.

– Глупая девчонка, – проворчала Айона. – Это не лакомство, а лекарство. Я ем это печенье, чтобы артрит не донимал.

Санджей поочередно взглянул на хозяйку дома, затем на гостью и вдруг все понял.

– Айона, вы дали Марте печенье с медицинской марихуаной?

– Дорогой, я ей ничего не давала. Она взяла самовольно. Не беспокойтесь, скоро действие марихуаны закончится. Марта ничуть не пострадает. Зато у нее какое-то время не будет ломоты в суставах.

– Я уже в порядке. Даже больше, чем в порядке, – заявила девочка. – Только маме не говорите.

Из-за громкой музыки и смеха Марты они не сразу услышали надрывавшийся дверной звонок.

– Айона, откуда этот звон? У меня что, в голове звенит? – перекрывая музыку, крикнула Марта.

Хозяйка дома выключила пластинку.

– Это в дверь звонят. Боже, у меня не было неожиданных гостей с тех пор, как Би поставила фритюрницу на плиту и отправилась в ванную, начисто позабыв об этом. На ужин у нас тогда собралась вся пожарная команда Кингстона. Мечта любой гетеросексуальной женщины. А для нас это было лишь напрасной тратой времени. Обождите, сейчас гляну, кто к нам пожаловал.

Санджей проверил телефон. Мать прислала сообщение:

ТЫ НАШЕЛ ДРУГА, С КОТОРЫМ РАЗДЕЛИШЬ МОЕ УГОЩЕНИЕ?

Он уже собрался было ответить, когда в столовую вернулась Айона.

– Смотрите, кто приехал ко мне погостить, – сказала она.

За ней шла Эмми, везя чемодан на колесиках.

Да, – ответил матери Санджей.

Мира прислала эмодзи: улыбающуюся рожицу, хлопушку и сердце. Иногда она выбирала совсем неуместные картинки вроде баклажана, заставляя сына краснеть. Однако сейчас ей удалось точно передать чувства, которые он испытывал.

Однако ликование Санджея быстро сменилось тревогой, поскольку Эмми рухнула на пол и зарыдала.

Пирс

08:13. Сербитон – Ватерлоо

Пока Марта решала уравнения, Пирс просматривал объявления на сайте местного агентства недвижимости. Свой нынешний особняк они с женой выставили на продажу и теперь подыскивали дом поскромнее для Кандиды и детей, а для Пирса – квартиру неподалеку. Но такое понятие, как «дом поскромнее» не укладывалось в сознании Кандиды, и потому поиск нового жилья затягивался.

Пирс ничуть не сожалел о продаже особняка и даже удивлялся собственному спокойствию. Впрочем, ничего удивительного тут не было. Этот дом выбирала Кандида, обустройством его занимался дизайнер по интерьеру, а обслуживанием – целая бригада рабочих. Пирс лишь оплачивал расходы, но никогда не ощущал дом своим. Ну не парадокс ли: купив это до неприличия просторное жилье, он всегда тяготел к укромным уголкам. Втайне он мечтал о собственном домике: без претензий и наворотов, но очень уютном. О таком, куда Минти и Тео с удовольствием приходили бы после уроков и в выходные.

Марта уверенно подала ему тетрадь.

– Вскоре моя помощь тебе уже не понадобится, – сказал Пирс, просматривая правильные ответы и аккуратно расписанные решения.

– Мои дела идут все лучше? – спросила она и, не дождавшись ответа, задала новый вопрос: – Так, значит, свои старые костюмы вы отнесли в благотворительную организацию, которая помогает тем, кто долго не может найти работу?

– Да. Их буквально рвали у меня из рук. Люди говорили, что в таких костюмах будут увереннее чувствовать себя на собеседованиях. Один я оставил. Так, на всякий случай… Марта, я могу спросить у тебя совета?

– Совета у меня? – переспросила девочка, удивившись, что они с Пирсом поменялись ролями.

– Ну да. Видишь ли, на прошлой неделе у нас состоялся разговор с директором вашей школы. Он сказал, что очень доволен моей работой, и предложил вести уроки в классе.

– Вау! Так это же клево! – обрадовалась Марта.

– Увы, нет. Для меня это оказалось потрясением, если не сказать полной катастрофой, – признался Пирс и поежился. Воспоминание о том уроке снова и снова проигрывалось у него в мозгу, словно поставленное на непрерывное воспроизведение. – Ученики не обращали на меня ни малейшего внимания. Они болтали друг с другом, бросались бумажными шариками и пялились в телефоны. У меня не хватило смелости перед началом урока отобрать у них мобильники. Горстка ребят, сидевших на передних партах, добросовестно пыталась слушать материал, но при таком гвалте это было невозможно. Словом, Марта, полный облом.

Несколько месяцев назад ему бы и в голову не пришло признаваться пятнадцатилетней девице в своем провале, слабости и отсутствии уверенности. Откровенно говорить со школьницей, да еще в общественном транспорте? Ни в коем случае. Но то путешествие к краю пропасти и последующие «психотерапевтические сеансы» с Айоной развили у него потребность делиться своими проблемами с другими. Пирс надеялся, что разговор с Мартой ему поможет, поскольку сам он решительно не знал, как закрыть крышку школьного ящика Пандоры.

– Да не беспокойтесь вы так, – утешила его Марта. – Это в порядке вещей. Мы так встречаем всех нештатных учителей. Что-то вроде посвящения. Испытание на стойкость. Хотя большинство нештатников потом не возвращаются.

– Но у меня сегодня еще один урок, – сказал Пирс, и от этой мысли его замутило. – Что будет, если директор вдруг заглянет и увидит в классе полный раздрай? Боюсь, курсы переподготовки мне уже не светят.

– Скажите, вы смотрели документальные фильмы Дэвида Аттенборо? – вдруг ни с того ни с сего спросила Марта.

– Разумеется.

– В таком случае вы должны понимать, что подростки – они как звери в Масаи-Мара, это такой заповедник в Кении. Вам нужно разобраться в их психологии. Поверьте, я эту психологию изучала не один год. Потому и выжила.

– Так, расскажи-ка поподробнее, – попросил Пирс, стараясь не показывать своего скептицизма.

– Класс – это что-то вроде места водопоя. Когда вы туда входите, то должны быть альфа-самцом. Такой большой гориллой, – начала Марта. – Кстати, а в Кении водятся гориллы? Сама не знаю. Ладно, допустим, мы в Руанде. В общем, вы не должны показывать страх и не прилагать чрезмерных стараний. Если вы слишком стараетесь или вас особо волнует, чтó окружающие о вас думают, вы отдаете им свою силу. Альфа-самцу не надо прилагать никаких стараний. Он просто вот такой, и все тут. Понимаете?

– Думаю, что понимаю, – ответил Пирс, вспоминая биржу: аналог джунглей, изобилующих вертлявыми обезьянами, львами-людоедами и ядовитыми змеями.

– И еще вам надо выявить, кто в классе считается альфа-самцом. Или альфа-самкой, – продолжала Марта. – Вы обязательно увидите, кому остальные смотрят в рот и кто будет соперничать с вами за власть. Вам нужно изолировать этого парня или девчонку, а затем лишить их влияния на других. Это необходимо сделать с самого начала. Тогда стая горилл признает своим предводителем вас.

– И как же, интересно, я лишу его влияния? – спросил Пирс.

– Учтите, таких «альфиков» может быть несколько, – без тени улыбки сказала Марта.

– Хорошо, так как же все-таки я лишу их влияния? – повторил Пирс, едва удерживаясь от желания вытаращить глаза. – Не могу же я оскаливать пасть и бить себя кулаком в грудь.

– Нет, конечно, – устало произнесла Марта, словно удивляясь его непонятливости. – Не надо понимать эти аналогии буквально. Ведите себя так, как ведут стендап-комики с докучливыми зрителями. Без оскорблений, без агрессии, но проявляя остроумие и находчивость. У вас это получится. Знаю, что получится.

Как ни странно, но Пирсу польстила вера Марты в него.

– Поэтому, когда войдете в класс, вспоминайте фильмы Аттенборо. Думайте так: «Посмотрите-ка на этих глупых шимпанзе. Ха! Что они мне? Я большая горилла». Если честно, мне Аттенборо помогает во всех делах, – заключила девочка. – Он самый лучший.

Поезд подошел к Воксхоллу. Марта всматривалась в толпу на платформе, что делала на каждой станции. Но сейчас на ее лице не было страха. Наоборот, она кого-то ждала. Пирс увидел группу старшеклассников в такой же форме, как у его попутчицы.

– Извините, Пирс, но я пересяду, – сказала Марта. – Надо поговорить с Ромео из нашей постановки.

Он увидел, как Ромео помахал Марте. Настоящее имя этого парня было Ааден. Он одним из первых пришел к Пирсу на дополнительные занятия, нацеливаясь на поступление в университет. Бывший сомалийский беженец, который всего два года назад не знал ни слова по-английски. Теперь Пирс занимался с ним индивидуально и собирался помочь Аадену подать документы на стипендию Стормзи[24] для обучения в Кембридже.

– Между вами что-то есть? – спросил Пирс.

– Мистер Сандерс, не забывайте про границы. Учителя не должны задавать ученикам подобные вопросы. Это стремно, – ответила девочка. – Успехов вам в проведении урока!

Она подошла к Аадену. Парень обнял ее за плечи. Похоже, Пирс был прав. Он с трудом удержался от желания ударить кулаком по воздуху, радуясь за Марту.

Эмми

08:05. Хэмптон-Корт – Ватерлоо

Эмми скучала по Тоби. Нет, не по-настоящему Тоби, а по Тоби из ее представлений и мечтаний о совместном будущем. С точки зрения здравого смысла девушка понимала, что должна его ненавидеть, но потаенный уголок ее сердца еще не смирился с разрывом. Этот уголок продолжал любить мужчину, обожавшего Эмми и всячески старавшегося ее защитить. Несуществующего мужчину. Она ушла из дома, испытывая смешанные чувства: глубокое горе и чувство вины за это горе. На них накладывались гнев и частично страх.

Левая рука Эмми без кольца казалась пустой. Она поделилась этим ощущением с Айоной. Та сказала: «Сердце мое, она не пустая. Она ЛЕГКАЯ. Это кольцо тянуло вас вниз! Оно не являлось олицетворением любви, это был символ СОБСТВЕННИЧЕСТВА».

Айона изо всех сил старалась поднимать Эмми настроение и придумывала ей занятия. Едва заметив, что ее подруга начинает хандрить, Айона предлагала посмотреть запись упражнений с Джейн Фондой, испечь домашний хлеб или повозиться в саду. Все эти занятия были очень изматывающими. От упражнений у Эмми болели мышцы живота; хлеб, как бы она ни старалась, всегда получался твердым, словно кирпич; и она до сих пор не научилась отличать цветы от сорняков. Айона была почти на тридцать лет старше, а энергии у нее – вдвое больше.

Поезд остановился в Нью-Малдене. Увидев на платформе машущего ей Санджея, Эмми улыбнулась. Что-то в облике этого парня всегда заставляло ее улыбаться.

– Привет, Эмми! Как дела? – спросил Санджей, подходя к ее столику.

Он пристально смотрел на девушку, словно ждал настоящего ответа, и потому Эмми решила не ограничиваться обычными банальностями.

– Благодарю, Санджей. Дела у меня намного лучше, но по-прежнему все непросто.

Эти слова даже в малой степени не могли описать того, сколь сложными и запутанными были ее чувства, но она хотя бы говорила правду.

– Уверен, так оно и есть, – ответил Санджей. – Но ничего удивительного: вы пережили серьезное потрясение. Здесь требуется время. Работа помогает вам отвлечься от тяжелых мыслей?

– Конечно. Но случившееся изменило мое отношение к работе. Порою она кажется мне еще большей бессмыслицей и пустяком.

– Здесь вам пригодился бы совет моей мамы. Она говорит, что в трудных ситуациях нужно забыть о себе и сосредоточиться на чем-то другом. Может, вам стоит подумать, как применить свои маркетинговые способности и сделать что-то по-настоящему хорошее? В качестве побочной работы.

Мобильник Санджея, лежавший на столе, звякнул, оповестив хозяина о том, что пришло сообщение.

– Ваша мама – очень мудрая женщина, – сказала Эмми. – Хотела бы я со временем стать такой же.

– В мудрости ей не откажешь, но я хочу, чтобы она перестала доводить меня своими эсэмэсками. Мама просто обожает вмешиваться в мою жизнь. И неизменно пишет заглавными буквами.

Санджей убрал телефон, но Эмми успела прочитать фразу: «ТВОЕМУ ДРУГУ ПОНРАВИЛОСЬ БИРЬЯНИ?» Интересно, о каком друге шла речь? А может, о подруге? Эмми почувствовала легкий укол ревности и прогнала эту мысль, как назойливую муху.

Чему удивляться? У такого умного и обаятельного парня, как Санджей, вполне могла быть девушка. Но это не мешало ему общаться с Эмми. Она чувствовала, что нравится ему.

– Наверное, вашей маме немного скучно и одиноко. Дети выросли и покинули родительский дом.

– Едва ли у моей мамочки есть время скучать! – возразил Санджей. – Она у меня адвокат-правозащитник. Оказывает юридическую помощь, по большей части безвозмездную. Ума не приложу, когда она только успевает вмешиваться в мою жизнь?

– Надо же! Вот это да.

Эмми почувствовала, что краснеет. Откуда у нее такие старомодные стереотипы? Причислить мать Санджея к домохозяйкам лишь потому, что та любит готовить и слишком интересуется жизнью сына?

– Согласен, это впечатляет. Но как насчет моего неотъемлемого права на личную жизнь?

– Раз уж речь зашла о женщинах, которые вмешиваются в чужую жизнь… Я давно хотела поговорить с вами об Айоне, – призналась Эмми. – Она сильно скучает по этим поездкам и по привычному распорядку дня. Ей очень нужна работа, и не столько ради денег, сколько для поддержания самооценки.

Пока Эмми произносила эту фразу, в голове у нее столкнулись две вроде бы не связанные друг с другом мысли, породив россыпь искр: «Может, стоит подумать, как применить свои маркетинговые способности и сделать что-то по-настоящему хорошее?» и «Айоне очень нужна работа».

– Санджей, – начала она, надеясь, что рассказ о возникшем плане не подрубит его на корню. – Кажется, у меня появилась идея.

– Привет, Эмми! Привет, Санджей! – произнес Дэвид, вошедший на платформе Уимблдон.

Эмми собралась уже ответить на приветствие, как вдруг ее мобильник подал характерный сигнал. На Facebook пришло сообщение. У Эмми закружилась голова, а перед глазами все поплыло. Положив телефон экраном вниз, она обхватила голову, словно бы, отказавшись читать сообщение, могла заставить его исчезнуть.

– Эмми, в чем дело? – насторожился Санджей.

– Это Тоби, – не разжимая пальцев, ответила она. – Не перестает забрасывать меня сообщениями. Я заблокировала его номер, но он находит способы добраться до меня. Я уже начинаю всерьез бояться.

– Эмми, а что случилось с вашим молодым человеком? – спросил Дэвид. – Помнится, у вас с ним все было так замечательно. – В его словах звучала поистине отцовская забота, которую Эмми всегда безуспешно ждала от родного отца.

– Дэвид, я ушла от него. Поняла, что ошибочно принимала за любовь его стремление полностью контролировать мою жизнь. Не беспокойтесь, рано или поздно Тоби оставит свои притязания, – сказала Эмми, надеясь, что Дэвид поверит ее словам больше, чем она сама.

Все трое молчали. Тишину за столиком нарушил звонок мобильного Эмми. На экране высветился незнакомый номер.

– Опять он, – пробормотала девушка, чувствуя подступающую к горлу тошноту.

Должно быть, чтобы обойти ее блокировку, Тоби накупил целую кучу левых сим-карт. Эмми попыталась сделать глубокий вдох и не смогла. Воздух застрял в горле, словно Тоби находился у нее за спиной и душил ее.

– Санджей… я… не могу… дышать.

Она выплевывала слова, одновременно глотая воздух ртом. Потом схватила Санджея за руку, чтобы успокоиться и остановить кружащееся пространство вагона.

– Ничего страшного. У вас паническая атака, – пояснил Санджей. – Организм реагирует в режиме «беги или сражайся». Это естественный способ уберечь вашу психику. Знаете, что я делаю, когда у меня случается паническая атака? Я стараюсь вдохнуть как можно глубже, а затем начинаю мысленно повторять Периодическую систему химических элементов в порядке возрастания их атомной массы: водород, гелий, литий. Возможно, это звучит глупо, но мне очень помогает.

– Бериллий, бор, углерод, азот, – прошептала Эмми, открыв глаза и сосредоточившись на лице Санджея.

– Боже мой. Я еще не встречал человека, помнящего это. Зубрилы-медики не в счет.

Санджей смотрел на девушку с таким восхищением, словно она только что расщепила атом.

– Я в школе тоже была зубрилой, – призналась Эмми, проталкивая слова наружу. Дышать стало чуточку легче. Она разжала пальцы, отпустив запястье Санджея. Увидев вмятины на коже, она поняла, как крепко держалась за его руку. – Простите меня, пожалуйста. Я чувствую себя полной дурой.

Она успела забыть о лежавшем на столе мобильнике и не вспоминала о нем, пока тот не зазвонил снова. Эмми решила выключить телефон, но Дэвид опередил ее. Нажав кнопку, он ответил на звонок.

– Кто это? – спросил Дэвид и, выслушав ответ, заговорил совершенно незнакомым тоном: – Я являюсь адвокатом Эмми. Если вы не оставите мою клиентку в покое, я обеспечу вам судебный запрет на контакты раньше, чем вы успеете произнести такие слова, как «преследование», «домогательство», «испорченная репутация» и «тюремное заключение».

Дэвид вернул телефон на столик.

– Не слишком этично, – вздохнул он. – Это совсем не моя сфера права, да и Эмми не давала мне разрешения действовать от ее имени, но уловка, похоже, сработала.

– Браво, Дэвид. А вы действительно изменились, – сказал Санджей.

– Моя жена говорит то же самое, – широко улыбаясь, ответил Дэвид.

Айона

12:05. Хэмптон-Корт – Ватерлоо и обратно

Поскольку сегодня была суббота, Айона решила поваляться в кровати подольше. Она пыталась вернуться в недосмотренный сон, где, кроме нее и Би, присутствовали все девушки из «Спайс гёрлз». Нет, не все. Не было Виктории Бекхэм, которую Айона всегда недолюбливала за чопорность и высокомерие. Но вернуться в сон не удалось. В дверь спальни постучали.

– Войдите! – отозвалась она.

Открыв глаза, Айона на мгновение подумала, что ослепла, но тут же вспомнила, что ее глаза по-прежнему скрыты под саморазогревающейся ароматерапевтической маской, которую она вчера наложила, улегшись спать.

Сняв маску, Айона увидела большую связку разноцветных воздушных шаров, колышущихся возле изножья кровати. Может, она продолжала спать? Тогда куда подевались «Спайс гёрлз»? Они так шикарно развлекались.

– С днем рождения, Айона! – сказала Эмми.

– Боже, я совсем забыла! – призналась именинница. – А вы как узнали?

– Увидела приглашение на стене в туалете первого этажа. «ПРИГЛАШАЕМ ОТПРАЗДНОВАТЬ 29-й ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ АЙОНЫ. В ЧЕТВЕРГ, 19 ИЮНЯ, ВАС ЖДЕТ НОЧЬ СУМАСБРОДСТВ У МАДАМ ЖОЖО».

– О да. Торжество удалось на славу. Шуму тогда было, смеху. Куда ни глянь – перья, блестки и «голубенькие».

Воздушные шары поднялись по собачьей лесенке на кровать Айоны, поскольку нитки были привязаны к внушительному животу Лулу.

– Я приготовила вам завтрак, – сообщила Эмми и протянула ей поднос с выпечкой, фруктовым салатом, апельсиновым соком и кофейником, откуда соблазнительно пахло свежезаваренным кофе. – И это тоже вам. – Эмми подала ей конверт.

– Дорогая, вы слишком добры. Лулу, ты согласна? Спасибо. Я очень растрогана, – поблагодарила Айона, театрально шмыгнув носом.

Лулу испытывала схожие чувства, хотя выразила их по-другому, тихо, но на удивление «ароматно» пукнув. Воспользовавшись замешательством хозяйки и гостьи, псина стащила с подноса круассан.

Айона открыла конверт, где лежали поздравительная открытка, подписанная Эмми и остальными вагонными друзьями, а также два билета: из Хэмптон-Корта до Ватерлоо и обратно.

– Надо же, билеты на поезд. Как вы здорово придумали, – восхитилась Айона, изо всех сил показывая, как она взволнована и обрадована.

Недаром же говорят, что мысль материальна.

– Вообще-то, билеты – это еще не подарок. Подарок ждет вас в поезде. Отправление в двенадцать часов пять минут. Так что советую не залеживаться.

– Пока, Би! – сказала Эмми, когда они выходили из дома.

Айона думала, что гостья, временно поселившаяся в доме, отучит ее от разговоров с отсутствующей женой, но Эмми, напротив, переняла у хозяйки эту привычку. Сумасшествие заразительно.

Все десять минут, пока они шли до станции, Айона старалась выпытать, какой именно подарок ее ожидает.

– Дорогая, вы же знаете, как я ненавижу сюрпризы, – канючила она. – Я люблю заранее планировать свои реакции. Нет ничего хуже, чем оказаться застигнутой врасплох, особенно на публике.

Но Эмми была непреклонна.

– Однажды Би устроила мне праздник с сюрпризом. Кончилось тем, что я в нижнем белье вхожу в комнату, а там полным-полно народу.

Наверное, это был один из любимых анекдотов Айоны, но Эмми не уловила намек и не стала расспрашивать о подробностях. А вместо этого сказала:

– Айона, давайте поторапливаться. Нам никак нельзя опоздать на поезд двенадцать ноль пять.

– У Лулу короткие лапы, она не может бежать быстрее, – ответила Айона. – А шары лишь увеличивают нагрузку.

Эмми молча подхватила Лулу вместе с шарами, оказавшись на удивление сильной для такой хрупкой девушки. Вот она – магия упражнений Джейн Фонды. Другую руку Эмми протянула Айоне и, как маленькую, потащила именинницу к платформе, где уже стоял поезд.

Услышав свисток кондуктора, они прыгнули в первую попавшуюся дверь и двинулись к своему третьему вагону. Вагоны, через которые они шли, были непривычно пусты. Зато третий приветствовал Айону какофонией звуков.

– С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!

Здесь собрались все ее друзья: Пирс, Марта, Дэвид и Санджей. Были даже Джейк – тренер Марты и Дебора – чрезвычайно толковая юристка, равнодушная к модным аксессуарам.

– Эмми, а почему все наши тут? Ведь сегодня суббота, – недоумевала Айона.

– Но ведь сегодня у вас день рождения, а мы так соскучились по вашему обществу, что решили отпраздновать это событие в вагоне. У нас есть напитки, шары и музыка. И еще каждый позаботился об угощении.

– Мне надо присесть, – сказала Айона. – От волнения ноги подкашиваются.

Айона двинулась к своему любимому столику, и к тому моменту, когда она добралась до него, весь макияж вокруг глаз был испорчен. К счастью, у нее в сумке имелось все необходимое.

Столик перед Айоной был уставлен разномастными тарелками с угощениями: от скромного перекуса до изысканных канапе. Она потянулась к колбаскам из воздушной кукурузы со вкусом сыра, взяв их в одну руку, а в другую – блин с копченой осетриной. Жуя, Айона пыталась угадать, что именно принес каждый из ее друзей. Это оказалось труднее, чем она думала. Взять хоть того же Пирса. Несколько месяцев назад она бы безошибочно определила, что его вклад – суши, однако сегодня склонялась к мысли о соленом печенье «Твиглет».

– Это лучший подарок, какой только можно было придумать, – произнесла она.

– Угощение не в счет. Мы еще не добрались до подарка, – возразила Эмми. – Дебора, Дэвид, сейчас самое время его вручить.

– С удовольствием, – ответил Дэвид и выложил на столик большой коричневый конверт. – Это первая часть нашего подарка. Правильнее сказать, подарка от вашего бывшего редактора Эда Ланкастера. Для этого моей верной помощнице Деборе пришлось нанести ему пару визитов.

Лулу угрожающе зарычала.

– Извините, Дэвид. Лулу всегда рычит, когда слышит это имя, – пояснила Айона.

– Вы говорите про Дебору? – смутился он.

– Что за глупости? Про Эда Ланкастера. – Собака снова зарычала. – Как видите, она не простила ему былых обид.

– Должна признаться: чтобы этот тип расщедрился, мне пришлось оказать на него некоторое давление, – произнесла Дебора, искоса взглянув на Лулу. Та немедленно замолчала. Лулу всегда знала, с кем связываться не стоит. – Он явно не понял моего послания о радости, какую испытывает дарящий.

Айона поддела наманикюренным ногтем кромку запечатанного конверта.

– Это первоначальное предложение редакции «Современной женщины» относительно досудебного урегулирования вопроса, – продолжала Дебора. – Думаю, мы можем еще немного надавить на них, но всему свое время. Взгляните.

Открыв конверт, Айона, даже не вынимая листа, пробежала глазами аккуратные строчки и, наткнувшись на цифру с несколькими нулями, вскрикнула от удивления.

– Боже мой, это значительно больше, чем я смела надеяться. Огромное спасибо вам обоим. – И она торопливо убрала бумагу обратно в конверт, словно боясь, что на свету обозначенная сумма исчезнет.

– Айона, я тоже хочу вам кое-что подарить, – сказал Пирс, подавая ей похожий конверт. – Это оптимальный способ инвестировать деньги вашей компенсации. Минимальное налогообложение. Вы будете получать стабильный ежемесячный доход и, таким образом, почти целиком покрывать расходы на пансионат Би.

Должно быть, лицо Айоны выдало ее опасения, поскольку Пирс торопливо добавил:

– Не беспокойтесь. Я хорошо умею инвестировать деньги других. Это со своими у меня никак не получается. Я вам обо всем подробно расскажу, но не сегодня.

Айона облегченно вздохнула. У нее и так голова шла кругом, и она сейчас была совершенно не в состоянии изображать понимание финансовых тонкостей.

– Мы хотели помочь вам уладить положение с оплатой пансионата Би, – сказала Эмми. – Но вы не можете без работы. И потому я придумала, как можно возродить вашу рубрику «Спроси Айону».

– Дорогая, я ценю доброту вашего замысла, но в одном тот, чье имя нельзя произносить, был прав. «Спроси Айону» немного устарела. Когда-то я получала массу писем. В последние годы их поток неуклонно сокращался. И главный редактор просто избавил рубрику от долгой, мучительной и унизительной смерти, – вздохнула Айона, которая обдумывала судьбу своего детища намного дольше, чем Эмми. – Возможно, этот монстр совершил гуманный поступок.

– Это совсем не так, – возразила Эмми. – Вы сами видели, какой последовал всплеск откликов, когда часть материалов вашей рубрики разошлась по соцсетям. «Спроси Айону» вовсе даже не устарела. Людям всегда будет требоваться помощь в разрешении проблем – достаточно взглянуть на каждого из нас. – Девушка указала на собравшихся, и те, словно по сигналу, дружно закивали. – Устарела не ваша рубрика, а сама «Современная женщина». Не правда ли, звучит иронично?

Айона молчала, поскольку не понимала, куда клонит Эмми.

– Мы намерены поменять формат рубрики. «Спроси Айону» теперь будет выходить на YouTube. Мы снимем, как вы решаете чью-то проблему. Может, с непосредственным участником, если найдутся такие храбрецы. Если же люди предпочтут анонимность, вы будете просто зачитывать письма и давать советы. Затем мы разместим запись на вашем канале и распространим ее по соцсетям. Со временем база ваших подписчиков возрастет, и вы начнете получать достойные деньги от рекламы на канале и пожертвований. Джоуи – это мой начальник – сказал, что вы можете пользоваться нашими студиями, когда те свободны, в обмен на упоминание нашего агентства в своих видео и потенциальные возможности спонсорства для наших клиентов. Он говорит, что вы умеете привлекать внимание разных слоев населения, а это совсем непросто. И ролики с вашим участием непременно продемонстрируют инновационный, творческий подход, который отличает наше агентство. Думаю, шеф обязательно расскажет об этом нашим крупнейшим заказчикам.

Завершив столь длинную тираду, Эмми нервно посмотрела на Айону, ожидая ее реакции.

А Айона просто-напросто растерялась. Она была благодарна друзьям за столь горячую веру в ее способности, но понимала, что время не перехитришь. Она слишком стара, и такие предложения уже не для нее. Годами она делала вид, будто идет в ногу со временем, и устала притворяться. Ее пальцы болели от остервенелого цепляния за край скалы. И не только пальцы.

– Эмми, дорогая, – начала она, торопливо ища предлог для вежливого отказа. – Никто не захочет смотреть эти видеоролики. Особенно молодежь. Не станут они тратить время на обрюзгшую старую клушу вроде меня.

– Я наглядно докажу, что вы заблуждаетесь, – парировала Эмми, кивая на вагонных друзей. – Где бы вы ни оказались, вы всегда собираете вокруг себя людей. И потом, у нас есть секретное оружие: Физз. Она уже согласилась прорекламировать «Спроси Айону» на всех своих ресурсах. Физз даже не против прийти к вам в качестве гостьи, с просьбой решить ее проблему. Что вы на это скажете?

– Вы гениальны, Эмми, и это очевидно. Но я против того, чтобы вы тратили уйму своего времени, стараясь заразить меня своим энтузиазмом. С моей стороны было бы нечестно оттягивать ваше внимание на себя. У вас целая жизнь впереди. Вам нужно думать о собственной карьере.

– Айона, поймите. Я вам предлагаю вовсе не из вежливости. Я хочу раскрутить проект с вами. Участвуя в нем, я смогу применить все свои способности и сделать что-то хорошее, что действительно поможет людям. Возможно, даже изменит чьи-то жизни. Это поменяет мое отношение к самой себе. По правде говоря, не я вам, а вы мне окажете услугу.

Айона молча оглядела своих друзей, с нетерпением ожидавших ее ответа. Она сделала глубокий вдох, постаравшись убрать дрожь из голоса.

– Спасибо, дорогие мои. Я вам невероятно благодарна, честное слово. Но я по-прежнему говорю «нет». Для меня уже поздно браться за такие проекты. Если честно, я примирилась со своей участью. А сейчас давайте праздновать.

Чтобы не видеть разочарованного лица Эмми, Айона потянулась к бутылке и сосредоточилась на наполнении стаканчика.

– Но обещайте, что вы все-таки подумаете над моим предложением, – попросила Эмми, в голосе которой не осталось и следа былого энтузиазма.

– Обязательно, – пообещала Айона, стараясь не встречаться глазами с Эмми и сознавая, что серьезно испортила девушке настроение.

Поезд подошел к пятой платформе вокзала Ватерлоо, но никто из друзей Айоны не вышел из вагона. Похоже, все они собрались ехать обратно. Даже кондуктор оставил попытки проверить у них билеты и примкнул к торжеству.

– Айона, у меня тоже есть кое-что для вас, – послышался слева голос Марты.

Она протянула Айоне конвертик. «Сегодня просто день загадочных конвертов», – подумала Айона и открыла его.

Там лежали два билета.

– Это на премьеру нашего спектакля. Она состоится на следующей неделе. Для меня очень важно, чтобы вы пришли. Придете?

– Дорогая, твою премьеру я бы не пропустила даже ради всех сокровищ мира! – воскликнула Айона. – А как же твои родители? Наверное, билеты предназначались им. Я не могу лишить их удовольствия увидеть выступление дочери. Они ведь захотят прийти на премьеру?

– Не волнуйтесь, – успокоила ее Марта. – Конечно, захотят. Они же не совсем безнадежные родители. Только малость шебутные. Кстати, они вчера помирились. У меня есть билеты и для них тоже. Надеюсь, мама с папой досидят до конца пьесы и не начнут орать друг на друга, как Монтекки и Капулетти.

– В таком случае я явлюсь во всеоружии! – объявила Айона и, видя недоумение на лице Марты, добавила: – Не волнуйся, сердце мое. Это просто образное выражение.

Айона прошла туда, где сидел Пирс, и, убедившись, что девочка не обращает на них внимания, осведомилась:

– Пирс, полагаю, вы уже освоились в школе у Марты?

– Ну, можно сказать и так. Если под словом «освоиться» вы подразумеваете положение неоплачиваемого стажера.

– В таком случае сумеете ли вы раздобыть еще какое-то количество билетов на школьную премьеру? – спросила она.

За годы, проведенные в шоу-бизнесе и вокруг него, Айона усвоила непреложную истину: зрителей никогда не бывает слишком много, а их энтузиазм никогда не является чрезмерным.

Марта

Школьный актовый зал полностью преобразили в зрительный, но для Марты он по-прежнему оставался знакомым. Ей вспомнилось, как в первом классе она смотрела здесь рождественское представление и вдруг поняла, что человек в красочном костюме Санта-Клауса, улыбающийся в свою невероятно длинную бороду, – отец ее лучшей подруги.

Зал был полон принарядившихся зрителей. Все чинно и благородно, как в настоящем театре: приглушенный свет, негромкий гул голосов в ожидании начала спектакля. Но под этим «театральным налетом» ощущались отзвуки школьных собраний. Ароматы туалетной воды и лосьонов после бритья, исходящие от родителей, на время замаскировали привычные запахи дезинфицирующего средства, подросткового пота и гормонов. Марта по собственному опыту знала: сунь руку под сиденье любого стула, и непременно обнаружишь засохший комок жевательной резинки.

Она стала вспоминать мудреное слово, обозначающее эту ситуацию. Оно встретилось ей в первом абзаце антиутопии Маргарет Этвуд «Рассказ служанки», которую девочка прочитала по настоянию Айоны. Палимпсест. Так называли что-то переделанное и измененное, но продолжавшее хранить зримые следы своей прежней формы.

Парень, играющий Тибальта, выглянул в щель между половинками занавеса.

– Зал полнехонек! – сообщил он. – А посередине уселась потрясающая тетка с собачонкой. Собачонка наряжена в мини-юбку из елизаветинских кружев. Пушистая Елизавета Первая. Прикольно!

– Но в школу нельзя приходить с собаками, – сказал другой парень, играющий Бенволио. – За исключением собак-поводырей. Она что, слепая?

– Наверное. Иначе бы так не разоделась.

Подобному описанию могла соответствовать только одна зрительница. Марта тоже заглянула в щель, не сомневаясь, что увидит Айону. Айона и так отличалась высоким ростом, а уж если к этому добавить трехдюймовую прическу в елизаветинском стиле… Неудивительно, что она оказалась не только центром внимания, но и помехой для зрителей, сидящих сзади. Те перешептывались и пытались чуть сдвинуть стулья, чтобы увидеть сцену. Ну что же, вполне в духе Айоны, этого и следовало ожидать.

Но вот чего Марта никак не ожидала, так это того, что друзья из третьего вагона – ее персональный фан-клуб – займут весь ряд. Присутствие Пирса ее не особо удивило: он вроде как ее учитель. Однако на спектакль также пришли Эмми, Санджей, Дэвид и даже ее тренер Джейк.

Их появление очень обрадовало девочку и в то же время заставило ее нервничать еще сильнее. Когда в школе над нею издевались и всячески ее гнобили, друзья-попутчики заменяли Марте группу поддержки, а вагон ощущался этаким оазисом на колесах, островком безопасности. Вдруг сейчас она опозорится перед ними, провалив спектакль? Куда и к кому она тогда побежит?

При виде еще одной зрительницы Марте захотелось протереть глаза. Этого просто не могло быть. Наверное, ей почудилось. Да нет, не показалось. По проходу, направляясь к месту между Айоной и Эмми, шла Физз, звезда «ТикТока». Это не галлюцинация и не ошибка. Физз ни с кем не спутаешь. Только она умела так красить волосы. Казалось, кто-то погрузил половину головы Физз в ведро с розовой краской, а затем сунул ее пальцы в электрическую розетку. Ряды стульев стояли так плотно, что зрителям пришлось вставать и пропускать девушку. С места, где стояла Марта, это было похоже на вздымающуюся волну.

За кулисами сразу же послышались перешептывания, становящиеся все более громкими и взволнованными. Марта была не единственной, кто заметил появление звездной гостьи.

– Боже мой! Сама Физз пришла смотреть нашу пьесу!

– Интересно, кто ее пригласил?

– Как ты думаешь, она напишет про нас на своем канале?

– У меня прямо все поджилки трясутся… Сколько у нее фолловеров?

– Да, уверена… Да, это настоящая Физз…

– Как где? Вон там!

Марта отошла от занавеса в дальний темный угол сцены, где громоздился реквизит. Она пыталась успокоить дыхание и лихорадочно несущиеся мысли. Бедняжку донимали воспоминания о кошмаре, который вот уже целую неделю снился ей каждую ночь. Она снова и снова видела, как выходит на сцену, под слепящий свет прожекторов, и произносит первую фразу. Но зал взрывается улюлюканьем и оскорбительными выкриками. Оглядев себя, Марта с ужасом понимает, что стоит на сцене совершенно голая. А за спиной, на большом экране, красуется та самая фотка. Слева от нее, за кафедрой, стоит директор школы и лазерной указкой водит по экрану… по самому откровенному месту снимка.

Марта почувствовала, что ее сейчас вытошнит. Вытащив мобильник, она позвонила Айоне, надеясь, что та наплевала на инструкции и не стала выключать телефон. И точно: ее старшая подруга, вечная бунтарка, сразу же взяла трубку.

– Айона, – прошептала Марта. – У меня ничего не получится. Боюсь, что меня сейчас вывернет. Я забыла текст. Все пропало.

– Марта, – тоже шепотом ответила Айона. – Любой актер, даже великий, перед выходом на сцену испытывает точно такие же страхи. Перед каждой премьерой мне приходилось буквально выманивать Би из туалета. И это после многих лет на сцене. У всех режиссеров мой номер был забит в ускоренный набор. Адреналин заставляет твое сердце гулко колотиться и делает ладони липкими от пота. Но адреналин – твой друг. Он проведет тебя через весь спектакль. Победоносно! Как только выйдешь на сцену, ты сама удивишься, откуда что возьмется. Сосредоточься на первых строчках и отпусти ситуацию. А теперь дыши. Глубоко, неспешно. Мы с тобой.

В зале стало тихо. Марта услышала громкий, уверенный голос девятиклассника Джорджа:

В двух семьях, равных знатностью и славой,

В Вероне пышной разгорелся вновь

Вражды минувших дней раздор кровавый,

Заставил литься мирных граждан кровь.

Марта вдыхала и выдыхала, слушая знакомые слова, которые накатывали на нее как волны. Тибальт, Бенволио и Ромео заняли свои места на сцене. Она отошла, чтобы не мешать рабочим, целиком одетым в черное, словно театральные ниндзя, уверенно перемещать декорации. Марта ждала, пока не услышала зов кормилицы. Совсем как тогда, в поезде, где в роли кормилицы выступала Эмми:

– Куда ж она девалась? А? Джульетта!

Путь к середине сцены казался Марте бесконечным, а луч прожектора, следовавший за ней, – ослепительно-ярким. Она физически ощущала присутствие зрителей.

«А теперь дыши. Глубоко, неспешно. Мы с тобой».

– Что там? Кто звал меня? – ответила она, и ее голос прозвучал так, словно исходил не из горла, а из окружающего пространства.

Дальше все произошло так, как и обещала Айона: зрители перестали существовать, и к ней вернулись все слова и жесты. Сработала мускульная память, коренящаяся глубоко в подсознании.

Она уже не была ни испуганной одинокой Мартой, ни даже Другой Мартой, дерзкой и популярной среди сверстников. Она стала Джульеттой – тринадцатилетней девочкой, вовлеченной в давнюю вражду двух семейств; девочкой, которой уже подыскали жениха, но она полюбила другого, о ком не смела даже мечтать.

Санджей

Зрители встали со своих мест. Зал сотрясался от аплодисментов. Кто-то топал ногами, повсюду раздавались восторженные крики: от тоненьких голосов семиклассниц до сочного баса какого-то папаши. Даже слегка ошалевшая Лулу выразила свое восхищение пронзительным тявканьем.

Это был настоящий триумф Марты. Едва начался спектакль, Санджей совсем позабыл о том, что давно знает ее и что она вовсе не тринадцатилетняя Джульетта Капулетти. Игра этой девушки обладала гипнотическим свойством, приковывая внимание буквально к каждому ее спокойному, скупому жесту.

Марта улыбалась зрителям. Санджею не верилось, что перед ним та самая угловатая, испуганная школьница, с которой он завел беседу в вагоне поезда где-то между Нью-Малденом и Ватерлоо. А ведь это было всего несколько месяцев назад.

Ромео наклонился и поцеловал Джульетту. Либо он был на редкость талантливым актером, либо это было нечто большее, чем сценический поцелуй, выходившее за рамки пьесы.

Айона полезла в свою волшебную сумку, достала красную розу и бросила на сцену. Роза приземлилась на какого-то толстого лысеющего папашу, который перебросил ее под ноги Марты. Ромео подхватил цветок и преподнес его Марте, приложив руку к сердцу. Это вызвало новый всплеск криков и свиста и вполне ожидаемую реплику: «Поворкуйте вне сцены, голубки!»

– Не правда ли, потрясающе? – спросил Джейк.

По сравнению с его горячими аплодисментами хлопки Санджея выглядели взмахами хрупких крылышек бабочки.

– Я так горда, – сказала Айона. – Я ведь ее наставница. Всему, что вы видели на сцене, Марта научилась от меня.

Эмми, сидевшая рядом с Санджеем, хмыкнула. Ну не могла Айона расстаться с привычкой быть в центре внимания. Она и сейчас вытирала глаза, разрыдавшись над трагическим финалом.

Физз высоко подняла руку с мобильником, направив камеру на сцену. Зрители без конца вызывали юных артистов, не желая их отпускать.

Разгоряченный эмоциями, захваченный волнами позитивной энергии и самой пьесой о страстной любви, Санджей вдруг почувствовал: сейчас на редкость подходящий момент, лучшего ему не представится.

Он потянулся к руке Эмми, крепко сжал ее, закрыл глаза и собрал всю свою смелость. Санджей чувствовал себя Томом Дейли на Олимпийских играх, хотя находился не на мостике и его одежда не ограничивалась короткими трусами с изображением британского флага. Все равно это было равносильно прыжку в воду с огромной высоты.

– Эмми, я давно хотел вам сказать, что вы мне очень нравитесь, – прошептал он ей на ухо.

Эмми повернулась к нему и улыбнулась теплой, такой искренней улыбкой. В эту улыбку Санджей влюбился более года назад, когда впервые заприметил девушку в вагоне.

– Санджей, вы тоже мне очень нравитесь, – сказала она, отчего его сердце возликовало и наполнилось надеждой. – Так здорово, когда есть друг, который не стремится поскорее затащить тебя в постель. У меня никогда не было брата, но, наверное, мы бы с ним именно вот так и общались. Только без ссор и соперничества.

Санджей в достаточной мере знал анатомию и понимал: сердце разбиться не может: это всего лишь образное выражение. Но тогда почему же у него сейчас вдруг так сильно заболело сердце? Его взгляд задержался на цитате, напечатанной на самом верху программки: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».

Зрители набились в школьную столовую, где взрослых ожидало подогретое белое вино, а детей – тягучий яблочный пунш. Санджей взял себе того и другого, пытаясь определить, у какого напитка менее неприятное послевкусие. В такой толчее что-то постоянно проливалось на пол, отчего ботинки Санджея не только прилипали к линолеуму, но и похрустывали, поскольку перед этим кто-то опрокинул блюдо с чипсами.

Он вслушивался в обрывки разговоров, стараясь забыть о недавней попытке завоевать сердце своей Джульетты, закончившейся полным провалом.

– Видели? Физз уже запостила на своем канале видос про вызов исполнителей после спектакля. Знаете, что она пишет? «Какая Джульетта! Моя подруга Марта была просто БЕСПОДОБНА!»

– Когда это Марта успела познакомиться с Физз? Может, она и нас с ней познакомит?

– Я обязательно приглашу Марту к себе на вечеринку. Как думаете, она приведет с собой Физз?

– Девки, смотрите. Марта с Ааденом держатся за руки. Похоже, это у них продолжается и после пьесы.

И ни слова о той фотке, выражаясь словами Марты. Айона оказалась права: девочка уничтожила злобные сплетни о себе, дав сверстникам более интересную тему для разговоров.

Марту и Аадена окружали поклонники, которых неудержимо тянуло к этим живым магнитам: так железные опилки притягиваются к настоящим. Они общались друг с другом легко и естественно. Как это у них получалось и почему не получилось у него самого?

Сквозь толпу проталкивалась какая-то высокая девица с таким перекошенным лицом, словно она только что надкусила яблоко и обнаружила червяка. Санджей узнал ее. Эту девицу он видел в вагоне в тот день, когда познакомился с Мартой. Вместе с несколькими подружками она тогда демонстративно перешла в другой вагон.

– Эй, Джульетта! – нарочито громко выкрикнула девица. – Ты еще не показывала Ромео фотку своей дырки?

В столовой стало заметно тише. Все ждали, что ответит на это Марта. Но Марте не понадобились слова. Она согнула правую руку, подняла ее на уровень плеча и локтем ударила нахалку в физиономию.

Вокруг ахнули. Кто-то негромко выразил свой восторг. Обидчица попятилась, зажимая рукой нос.

К Марте проталкивался Пирс.

– Идемте со мной, милая девушка, – бесстрастным учительским тоном произнес он.

Лицо Пирса напряглось от сдерживаемого гнева.

Толпа расступилась, пропуская их. Держа Марту за правую руку, Пирс повел ее к выходу.

Когда они проходили мимо, Санджей услышал, как Пирс прошептал:

– Отличный ответ, Марта. Но задерживаться здесь тебе не стоит. Без тебя все быстро успокоятся.

– Я очень горд, – признался Айоне Джейк. – Я ведь тренер Марты и, как вижу, кое-чему смог ее научить.

– Здесь есть врач? – крикнул учитель, зажимавший бумажным платком кровоточащий нос высокой школьницы.

– Санджей, ваш выход! Дежавю! – воскликнула Айона.

– Я медбрат! – вздохнув, отозвался Санджей.

Воодушевленные успехом Марты, они вместе шли к вокзалу по ярко освещенным, людным улицам Вестминстера.

– Тебе было страшно перед выходом на сцену? – спросил Санджей, не успевший оттереть кровь, попавшую на руки из разбитого носа обидчицы.

– До жути страшно! – призналась Марта. – Если честно, я не ожидала, что будет такая прорва народа.

– Пропасть, – поправила ее Айона. – Слово «прорва» имеет другое значение. Тысяча извинений, но после стольких лет работы со словами невольно залипаешь на грамматику, лексику и прочее.

– А лично мне грамматика по барабану, – призналась Марта.

– И не только тебе. Очень многим. Надо, пожалуй, и мне отвыкать от этих правил. Тем более что я теперь больше уже ничего не пишу, – с сокрушенным видом произнесла Айона.

– Айона, мне просто не верится, что вы позволите этим мерзавцам из журнала одержать верх. Нельзя допускать, чтобы Эд Ланкастер победил. – Услышав ненавистное имя, Лулу зарычала, но Эмми продолжала: – Вы должны показать им, на что способны! Ваша работа не закончилась после увольнения. Вы по-прежнему остаетесь журналисткой и психотерапевтом. Это ваша суть. Если у кого и есть жизненный стержень, так это у вас.

– Эмми, дорогая. Вы очень добры. Я понимаю, что вы стараетесь меня растормошить и уговорить согласиться на вашу авантюру… простите, на эксперимент с YouTube. Я восхищаюсь вашей напористостью, но, боюсь, по-прежнему вынуждена сказать решительное «нет».

Айона

Айона и Би сидели около большого эркерного окна в гостиной пансионата, глядя на старинный парк. Айона живо представляла себе давнюю эпоху и почти видела призраки гостей, возвращавшихся в поместье после охоты на оленей. Они поднимались в эту самую гостиную, пили чай и хвастались своими охотничьими успехами. Близость к смерти заставляла их ощущать себя более живыми.

Сегодняшний день не был ни лучшим, ни худшим. Би ее не узнала, но хотя бы поняла, что у Айоны дружественные намерения и ее можно не бояться. В лучшие дни вроде того, когда Айона привезла с собой Диктатор, Би вспоминала, кто она и где находится, и их общение проходило почти так же, как в старые добрые времена. Но случались и другие дни, совершенно невыносимые. Би смотрела на гостью с недоумением и страхом, пятясь от протянутой ею руки.

Айона полезла в сумку, достав старый фотоальбом в потертом кожаном переплете. Ей нравилось прикасаться к фотографиям, а не просматривать их в каком-нибудь облачном хранилище, где они перешивались с миллионами других воспоминаний, изгнанных туда тысячами незнакомых пользователей. Все эти праздники, свадьбы и дни рождения обитали в неосязаемом пространстве Интернета, ожидая, когда их на мгновение извлекут оттуда или удалят ради экономии места в «облаке».

Альбом открылся на странице, озаглавленной «1 декабря 1992 года – ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ БОРЬБЫ СО СПИДОМ».

– Би, ты помнишь? – спросила Айона, пододвигая ей альбом. – Мы участвовали в марше на Даунинг-стрит и тебя арестовали, когда ты нашим плакатом ударила полицейского по голове.

Би водила указательным пальцем по фотографиям.

– Они устроили столько шума из-за пустяка. Полицейский был в шлеме, а плакат был картонным и размок под дождем. Вреда не больше, чем если по молотку ударить мармеладкой. Мы просто наткнулись на расистов и гомофобов, искавших предлог, – сказала Айона, переносясь в то время.

Ощущение пережитого страха сохранялось в ней до сих пор. Она помнила, как пыталась пробиться сквозь полицейский кордон и вызволить Би; помнила свой гнев и бессилие, когда ее любимую в наручниках заталкивали в полицейскую машину.

Вот и сейчас она отчаянно пыталась пробиться к женщине, которую любила, но расстояние между ними было гораздо больше и преодолеть его оказалось намного труднее, чем полицейский кордон. Это расстояние превращалось в пропасть: темную, меняющую очертания, наполненную невидимыми преградами, где Айона могла передвигаться лишь ощупью.

Би что-то бормотала себе под нос.

– Дорогая, ты о чем? – спросила Айона.

– Если ты сдашься, они победят.

– Верно, Би. – Айона сжала ей руку. – Помнишь слова, которые ты мне говорила, когда после больницы я ушла с работы? Мы потом повторяли их всякий раз, когда участвовали в маршах протеста, подписывали петиции и обращались к членам парламента. «Они хотят, чтобы мы забились в норку, поэтому мы встанем во весь рост».

– «Они хотят, чтобы мы исчезли с глаз долой, но мы будем у всех на виду», – подхватила Би.

– «Им нужно, чтобы мы молчали, а мы будем кричать во весь голос», – продолжила Айона.

– «Они требуют, чтобы мы сдались, но мы должны сражаться», – произнесли обе женщины хором.

Би наклонилась и положила голову на плечо Айоны.

В голове Айоны вдруг появился вопрос. Он все разрастался и разрастался, отталкивая другие мысли, пока не занял главенствующее место. Этот вопрос не давал ей покоя.

Когда она прекратила сражаться?

Айона знала ответ. Когда наконец признала, что ничем не сможет помочь Би и все ее усилия не вернут любимую в прежнее состояние. Тогда же она перестала сражаться и за себя. Она подняла белый флаг, сложила оружие и сдалась.

А вот Би на ее месте никогда бы не сдалась.

Айона втиснулась в свой старинный кремово-розовый «Фиат-500» и врубила первую скорость. Двигатель машины запротестовал, не понимая внезапной агрессивности хозяйки. Домой она ехала на автопилоте, дергая рычаги коробки передач, а в голове звучали слова, произнесенные во время разговора с Би. Эти слова смешивались с другими, которые минувшим вечером ей говорила Эмми.

«Нас должны видеть. Нас должны слышать. Вам необходимо показать им, на что вы способны. Ваша работа не осталась в прошлом. Они хотят, чтобы мы забились в норку. Ты должна подняться во весь рост. Вы напрасно поставили на себе крест. Вы должны сражаться».

Айона ощущала нарастающее воодушевление, знакомое чувство целеустремленности, сдобренное адреналином. Совсем как в давние времена, когда она стояла за кулисами, готовясь выйти на сцену, и слушала гул полного зала. Знакомое ощущение, что сейчас начнется волшебство.

Она отперла входную дверь и распахнула ее столь порывисто, что ручка ударилась об стену прихожей, увеличив уже существующую вмятину. На плитки пола посыпалась штукатурка. Поставив сумку, Айона схватила с вешалки сложенный зонтик.

– ЭММИ! – крикнула она. – ЭММИ, ГДЕ ВЫ?

На площадку второго этажа выбежала встревоженная гостья.

– ЭММИ! – повторила Айона, размахивая зонтиком, как мечом. – ЧЕГО ВЫ ЖДЕТЕ, ДОРОГАЯ? ДОГОВАРИВАЙТЕСЬ О ЗАПИСИ!

Пирс

Пирсу едва верилось, что он сидит в звуконепроницаемой видеостудии одного из самых трендовых цифровых агентств Сохо. То был мир, неизмеримо далекий от его прежнего банковско-биржевого мира.

Эмми и Айона позвали его присутствовать на записи пилотного выпуска версии «Спроси Айону» на YouTube. А если честно, то Пирс сам напросился. Сегодня у него с утра не было уроков, и он уговаривал обеих до тех пор, пока они не сдались.

Согласно всем стандартным ключевым показателям, за последнее время качество жизни Пирса стало значительно хуже. Однако никогда еще он не был так счастлив. Он поймал себя на том, что в каждом событии старается видеть положительные стороны, и, подобно современной Поллианне[25], считал подарки судьбы.

Всего полгода назад он жил со своей красавицей-женой и двумя детьми в доме, который «Дейли мейл» назвала бы «особняком», а Кандида именовала «адекватным жильем». Дом стоял на большом участке земли, занимавшем многие акры. Сейчас Пирс жил один, в самой обычной квартире с двумя спальнями и видом на парковку супермаркета. Квартира находилась в нескольких минутах ходьбы от железнодорожной станции.

Ковер на полу имел проплешины, занавески неплотно закрывали окна, а в углу его спальни сырело пятно, очертаниями напоминавшее Африку. Но всякий раз, когда Пирс приносил домой новую подушку, набор тарелок или подсвечник, он радовался преображению своего жилища. Это был зримый прогресс.

Он сводил Тео и Минти в «ИКЕА». Дети были в восторге от такого приключения. Они упоенно сверялись с нанесенными на пол указателями (иначе в таком громадном магазине недолго и потеряться) и выбирали мебель для своей комнаты. Предметы интерьера были разными по стилю и далеко не модными, но детей это не волновало. Наоборот, чем проще, тем лучше. Успешную охоту за мебелью они отпраздновали в магазинном ресторане, как три мушкетера-покупателя, угощаясь шведскими фрикадельками и плитками молочного шоколада «Дайм».

Пирс скучал по Кандиде куда меньше, чем ему представлялось ранее. Он понял, что их отношения почти целиком держались на совместных обязательствах, устраиваемых приемах и общих задачах. И так – все годы. По странной иронии, время их наибольшей близости пришлось на период, когда Кандида тайно осуществляла свой разрыв с ним.

Его нынешние отношения с бывшей женой складывались вполне дружески. Ничего удивительного, после того как выяснилось, что у каждого из супругов рыльце было в пушку. Кандида тайком изменяла мужу с богатым соседом, а Пирс втихаря просаживал семейные финансы. Когда у нее намечалось свидание, она просила Пирса забрать Тео и Минти. Потом, как всегда, его упрекали, что еда, которой он кормил детей, перегружена сахаром и консервантами, а после того как отец позволял обоим ходить на головах, их никак не привести в норму. Но он никогда и не считал себя святым.

Пирса зачислили на программу переподготовки, которая начиналась со следующей четверти, а пока ему поручили вести уроки взамен отсутствующих учителей. Он знал, что значительная часть его педагогической работы будет состоять из воспитательных мер вроде того, чтобы оставлять нарушителей порядка в школе после уроков и пытаться вбить азы математики в головы учеников, которые мечтали стать звездами реалити-шоу и знаменитыми геймерами, но не видели никакого смысла в алгебре. И все же порой у Пирса появлялось ощущение, что некоторые его слова и поступки были отнюдь не напрасными. Возможно, ему удастся хоть немного изменить чье-то будущее. Это принесет ему значительно больше удовлетворения, чем прежняя работа, где он ворочал цифрами, делая богатых людей еще богаче и наживая себе язву желудка.

В тесной студии было очень душно. Пирса посадили в темном углу и велели не вмешиваться. Посередине, в свете прожекторов, стояли два маленьких кресла. Над ними на длинной штанге висел большой микрофон. В одном из кресел сидела Луиза – худенькая седая женщина из кейтеринговой компании, которая обслуживала агентство Эмми. Она согласилась на участие в записи лишь потому, что Эмми пообещала ей бесплатную рекламу их фирмы.

– Би говорит, что нельзя доверять тощему ресторатору, – прошептала Айона, наклоняясь к Пирсу. – Это такой же абсурд, как ожиревший тренер по фитнесу или консультант по семейным отношениям, погрязший в затяжном бракоразводном процессе. И еще она утверждает, что человек, который весь день готовит еду, но сам мало ест, вряд ли любит свое ремесло.

– Или сидит на кокаине, – ответил Пирс.

– Черт возьми, вы думаете, это как раз тот случай? – спросила Айона, с подозрением оглядывая Луизу.

– Нет, конечно, Айона, это всего лишь предположение.

Эмми стояла за штативом с навороченной студийной видеокамерой, надев большие наушники. Вид у девушки был сосредоточенный и невероятно профессиональный. Пирс узнал ее ярко-розовую юбку-карандаш. Та же самая юбка была на ней в день их знакомства… если можно назвать «знакомством» мгновения, едва не ставшие последними в его жизни.

– Айона, занимайте свое место, – велела Эмми.

Айона подошла к Луизе, представилась и села в свободное кресло, лицом к камере.

– Мотор! – как заправский кинооператор, произнесла Эмми.

– Всем доброе утро! – начала Айона, улыбаясь во весь рот. Ярко-красная помада на губах делала ее улыбку еще выразительнее. – Добро пожаловать на самый первый выпуск моей рубрики «Спроси Айону». Меня зовут Айона Айверсон, и сегодня у меня в гостях очаровательная Луиза. Рада вас видеть у себя на программе, Луиза!

Лицо гостьи застыло в натянутой улыбке.

– Благодарю вас, Айона, – тихим высоким голосом ответила она. – Приветствую всех зрителей! – И нервно помахала рукой в сторону камеры.

– Итак, Луиза, расскажите, что привело вас сюда, – предложила Айона.

– Хм… я хотела… я хотела спросить вас… о… – (Пирс затаил дыхание. Сумеет ли первая гостья Айоны дойти до конца фразы?) – Об изменении.

Казалось, последние два слова выкатились из горла Луизы сами собой.

– О да. О том самом изменении, – подхватила Айона. – Не странно ли, что мы называем это так? Словно бы, достигнув определенного возраста, мы превращаемся в вервольфа или в Человека-Паука!

– Порою я именно так себя и чувствую, – сказала Луиза. – Эти необъяснимые скачки температуры совершенно на ровном месте, бессонница, беспричинный гнев. Захожу в комнату и тут же забываю, для чего туда вошла. Это происходит со мной постоянно. Или, допустим, нигде не могу найти ключи от машины, потом открываю холодильник, а они там.

«Не опасно ли поручать такой женщине приготовление сэндвичей и прочей еды?» – подумал Пирс.

– Возникает ощущение, что от тебя уже нет никому абсолютно никакой пользы. Ты словно бы становишься невидимой.

Луиза все больше воодушевлялась… к сожалению. Но стоило ли публично обсуждать подобные вопросы? Почему бы не сохранить определенный уровень тайны? У Пирса за восемь лет брака с Кандидой не было случая, чтобы кто-то из них, зайдя в туалет, оставил дверь открытой. Такой натурализм убил бы всю романтику отношений. Хотя, если быть честным, вся романтика их отношений умерла уже давным-давно, сменившись списками инструкций и пассивно-агрессивными насмешками, однако причина крылась вовсе не в совместном отправлении естественных надобностей. Может, теперь Кандида и ее новый мужчина самозабвенно мочились друг перед другом? Что ж, не исключено.

– Дорогая, вы не одиноки! – воскликнула Айона. – Я тоже прошла через это! И теперь, как женщина, находящаяся по другую сторону, должна вам сказать: у менопаузы есть свои огромные преимущества!

По лицу Луизы чувствовалось, что она не верит словам Айоны. Да и с чего бы ей верить?

– Бóльшую часть жизни мы, женщины, являемся рабынями собственных гормонов. Нам приходится сражаться с грязью и болью во время месячных и дорого за это платить! – Пирсу стало не по себе. Айона могла бы употребить какой-нибудь подходящий эвфемизм вроде «эти дни» или «визит тетушки Фло». – Я уж не говорю о предменструальном синдроме! Этот проклятый эстроген заставляет нас заботиться о ком угодно, только не о самих себе. Мужчинам не приходится выдерживать и малой толики этих тягот. Они просто несутся по жизни и наслаждаются тем, что природа не заставляет их платить. Вот только им невдомек, что постменопауза – это время расплаты. Мы наконец-то становимся эгоистками. Мы чувствуем прилив сил и начинаем новую жизнь. Зачастую второй акт нашей жизненной пьесы становится для нас триумфальным!

– Я никогда не думала об этом в такой плоскости, – призналась Луиза. – Ваши слова уже подняли мне настроение.

– Вы помните альбом Тины Тёрнер под названием «Private Dancer»?

Луиза кивнула.

– Это был самый успешный ее альбом. Певица вернулась на сцену после стольких лет, проведенных в чистилище коммерческой музыки. А знаете, сколько ей исполнилось, когда он вышел? Сорок пять! И это было только началом. Свое прощальное концертное турне по миру она совершила в семьдесят лет.

– Это все хорошо, но как мне быть с приливами? – спросила Луиза, которая отличалась реалистичным подходом и вовсе не походила на Тину Тёрнер.

– Эта проблема решаема. Вам необходимо найти способ облегчить переходный период, – ответила Айона, возвращаясь на землю. – Обратитесь к своему лечащему врачу. Он проверит профиль вашего персонального риска и предложит варианты. Например, гормонозаместительную терапию или акупунктуру.

Разговор продолжался. Женщины обсудили, как быть с редеющими волосами и провалами в памяти. Затем Эмми взмахнула руками, подав им сигнал закругляться.

– Большое вам спасибо, Луиза, за участие в моей рубрике «Спроси Айону», известной также как второй акт жизни Айоны, наступивший после менопаузы. Спасибо всем, кто нас смотрел!

– А за вкусной и здоровой пищей обращайтесь в нашу кейтеринговую компанию! Наша продукция не имеет себе равных по цене и качеству! Подробности на сайте! – выпалила Луиза.

– Пишите мне о своих проблемах на мой электронный адрес Iona@askiona.com, – перебила ее Айона. – Если вы стесняетесь, присылайте анонимные письма. А если вы, подобно Луизе, готовы встретиться со мной в студии, обращайтесь по ссылке.

– Отлично! – воскликнула Эмми. – Вы обе были просто великолепны!

Пирс зааплодировал из своего угла, смутив женщин, которые и забыли о его присутствии.

– Надеюсь, в следующий раз у нас появятся гости, общающиеся по видеосвязи, – сказала Эмми. – Мы воспользуемся новой передовой технологией компании «Зум», которая позволяет связывать несколько точек через Интернет. Надо идти в ногу со временем.

Пирс хмыкнул. Когда-то ему предлагали вложиться в эту маленькую компанию, но он наотрез отказался. Ничто не сможет полноценно заменить живое общение. Ни сейчас, ни в будущем. У него было чутье на такие вещи.

Санджей

Санджей побывал на трех встречах больничной группы поддержки. И почему он раньше не узнал о существовании этой группы? Его панические атаки не исчезли совсем, но их число заметно уменьшилось. Нужно не бояться посмотреть своим страхам в лицо, и тогда ты отнимешь у них часть силы.

Но самой значительной переменой было то, что он перестал стыдиться этой своей особенности и думать, будто он один такой. Оказалось, схожие проблемы имелись и у других его коллег: от старших консультантов до медсестер. И они свободно рассказывали об этом. Слушая их, Санджей испытывал неимоверное облегчение и чувствовал себя увереннее.

Не далее как на прошлой неделе ведущий хирург-кардиолог, который всегда ходил по больничным коридорам в сопровождении многочисленных учеников, признался, что его до сих пор выворачивает перед каждой крупной операцией. Но теперь он больше не пытался бороться с повышенной тревожностью. Наоборот, он видел в этом признак неравнодушного отношения к больным. Этот человек сказал, что не хочет привыкать к зрелищу пациента, лежащего без сознания на операционном столе.

Санджей стоял в комнате ожидания при отделении химиотерапии. Посередине помещения находилась колонна с большим колоколом, к которому сейчас подошла Джулия. На отделении существовала традиция: когда пациенты заканчивали курс химиотерапии, они звонили в колокол. Здесь, где болезнь и отчаяние ощущались почти физически, триумфальный звон означал короткий, но такой желанный всплеск радости и надежды.

Джулия обеими руками взялась за веревку, привязанную к языку колокола, и трижды дернула ее, заставив колокол качнуться из стороны в сторону. Звон эхом отозвался из всех углов помещения, сопровождаемый аплодисментами и приветствиями собравшихся пациентов. Потом Джулия подошла к Санджею и обняла его. За эти месяцы она стала совсем щуплой; химиотерапия полностью лишила ее фигуру женственных очертаний. Но объятие Джулии оказалось на удивление крепким.

– С тех пор как я впервые услышала звон этого колокола, мне не терпелось позвонить самой, – сказала она. – Даже не верится, что настал мой черед.

– При всей моей симпатии к вам, Джулия, я не хочу, чтобы вы снова появились у нас в больнице. Вы обещаете больше не попадать сюда? – спросил Санджей.

– Приложу все старания.

– Адам отвезет вас домой?

– Да, но сначала ему нужно забрать детей из школы и садика. Думаю, здесь муж появится только через полчаса, если не позже.

– У меня сейчас обеденный перерыв. Обычно я забываю поесть, но мне настойчиво посоветовали расстаться с этой привычкой. Давайте пройдем в кафетерий и выпьем на прощание по чашке чая. Сделайте мне одолжение.

– Это не одолжение. Это приглашение на свидание, от которого я не могу отказаться.

– Джулия, вы замечательно выглядите, – сказал Санджей, опуская на стол пластиковый поднос с чаем и печеньем.

Женщина изогнула неумело подведенные брови.

– Ах, Санджей, вы большой мастер говорить комплименты. Но я-то знаю, что на самом деле выгляжу ужасно. – Она сняла разноцветную шапочку и почесала блестящую кожу лысой головы.

– Я говорю не о ваших волосах, а том, что сейчас вы выглядите гораздо счастливее. Всего месяц назад вы мне признавались, что вам не хочется выбираться из постели. Вы не видели в этом смысла.

– Да, помню, – ответила Джулия. – Но потом на меня снизошло… называйте это откровением. Я вдруг поняла, что все свое время тратила на беспокойство о будущем, до которого, может, дело вовсе еще и не дойдет. Я жила в постоянном страхе. Он вгрызался в мои внутренности, как стая крыс.

– Круто! – вырвалось у Санджея.

– Извините, этот образ появился, когда я смотрела отвратительную сцену пытки в «Игре престолов». Я тогда была настолько слаба, что не могла встать с дивана. А теперь об откровении. Я знаю: рак может в любое время вернуться и укусить меня за задницу, но я не собираюсь об этом думать. Жизнь коротка. Моя, быть может, еще короче, чем у большинства людей. И потому я отказываюсь тратить хотя бы один день на переживания по поводу того, над чем не властна.

– Вы знаете, я тоже очень много беспокоюсь, – произнес Санджей. – В любой ситуации я всегда представляю наихудший сценарий. Но вы правы. Жизнь слишком коротка, чтобы жить в страхе.

В этот момент Санджей тоже испытал нечто вроде откровения. Он знал, как ему поступить и что он должен сделать.

– Я обязательно попробую, – сказал он, прежде чем включится внутренний цензор.

– Что попробуете? – не поняла Джулия. – Попросить о повышении по работе? Нет, кажется, это касается девушки. Пожалуйста, скажите, что я угадала.

Медбрат молча кивнул, уставившись в чашку с чаем.

– Тогда задайте себе вопрос. Легко любить кого-то, когда вы оба молоды, счастливы и жизнь ваша полна радости. Но присмотритесь повнимательнее ко мне. Вы бы продолжали любить вашу девушку, если бы она вдруг лишилась волос, бровей и ресниц? Вы бы массировали ей спину, когда бы ее тошнило всю ночь? Вы бы отправились в три часа ночи колесить по магазинам в поисках мятного мороженого, потому что ничего другого она есть не может? – спрашивала Джулия, пристально глядя на собеседника.

– Да, я продолжал бы ее любить, – ответил Санджей. – Сейчас у нее потрясающие волосы и ресницы, но они занимают не главное место в списке качеств, которые мне в ней нравятся.

Джулия хотела было ему ответить, но посмотрела поверх плеча Санджея и вся засветилась от улыбки.

– Джулия! – крикнул Адам. – У тебя получилось! Я так горжусь тобой, малышка!

Адам поднял жену со стула и крепко прижал к себе, целуя в лысую макушку. Потом заботливо надел ей шапочку.

Перед тем как уйти вместе с мужем, Джулия повернулась к Санджею и сказала:

– Если вы твердо знаете, чего именно хотите, то идите навстречу своему желанию.

Санджей составил на поднос пустые чашки и тарелки и понес их к прилавку. Ему навстречу шли две медсестры-практикантки. Девушки заразительно смеялись, никого не замечая вокруг. Санджей не успел отойти, и медсестры налетели на него, едва не выбив из рук поднос.

С его губ уже готово было сорваться извинение, но он подавил прежнюю привычку и молча смотрел на практиканток. Смотрел и ждал.

– Ой, извините, – пробормотала одна.

– Да, простите нас, пожалуйста, – подхватила другая.

– Ничего страшного, – с улыбкой ответил им Санджей.

Марта

08:13. Сербитон – Ватерлоо

Поезд остановился на платформе Сербитон. Марта увидела в окне Айону, напротив которой сидел Санджей. Заметив девочку, Айона помахала ей и указала на Лулу, сидящую на отдельном месте. Это означало шифрованное сообщение: «Лулу заняла для тебя место». Марта почувствовала себя причастной к кругу избранных.

– Привет, Айона! Привет, Санджей! – подойдя к столику, поздоровалась она. – А Эмми сегодня не с вами?

– Нет, – ответила Айона. – Уехала пораньше. У нее деловой завтрак с производителями зубной пасты. Я как раз еду к ней в агентство. У нас сегодня очередная запись. Санджей любезно встретил меня в Хэмптон-Корте и помог разобраться с потоком электронных писем в адрес моей новой рубрики. Может, и ты присоединишься? Нам пишут старшеклассники, обеспокоенные результатами экзаменов. Возможно, ты подскажешь мне что-нибудь дельное…

– Конечно, – согласилась Марта. – Я стофунтово уверена, что сама все экзамены завалила. За исключением, пожалуй, математики.

– Думаю, что ты преувеличиваешь, но об этом потом, – ответила ей Айона. – Санджей, что там у нас в следующем письме?

Санджей порылся в распечатках электронных писем. Каждый лист был помечен разноцветными текстовыделителями и снабжен квадратиками стикеров для заметок. Один из таких листов он передал Айоне. Та выудила из сумки очки и принялась читать.

– А это и впрямь интересное письмо. Автор снова не указал своего имени, – сказала она, пробегая глазами строчки. – Ну, не важно. Итак, некий парень пишет, что давно любит девушку, но не признаётся ей в своих чувствах. Они встречаются почти каждый день и стали хорошими друзьями. Но девушка только-только выбралась из разрушительных отношений с другим мужчиной, а к нему относится как к брату. Он хочет быть для нее кем-то бóльшим, чем братом. Безнадежно ли его положение? Как ему достучаться до этой девушки, чтобы она увидела его в другом свете?

Айона положила распечатку письма на столик.

– И как вы намерены ответить этому парню? – поинтересовался Санджей, пристально глядя на нее.

– Очень просто, мой дорогой. Я скажу ему, что грань между лучшими платоническими друзьями и влюбленными необычайно тонка. Вы видели фильм «Когда Гарри встретил Салли»? – (Санджей покачал головой.) – Обязательно посмотрите. Легко вступить в бурные и страстные сексуальные отношения. А вот построить настоящую дружбу, такую, как между Гарри и Салли, очень даже трудно. Подобная дружба строится на доброте, взаимном уважении, схожих ценностях и одинаковом чувстве юмора. Сдается мне, у автора письма именно такая дружба с его девушкой. Но чтобы изменить дружеские отношения на что-то большее, нужны усилия с обеих сторон. А если все это сочетается с сексуальным влечением, вы становитесь стопроцентным кексом. Понимаете?

Санджей кивнул.

– Но это еще не все, – продолжала Айона. – Когда дерьмо попадает в вентилятор, а такое рано или поздно происходит абсолютно у любой пары, отношения спасает отнюдь не секс, а дружба. Вам ли этого не знать, Санджей? Вы ведь работаете на отделении онкологии и постоянно видите, как отношения пациентов проходят испытание на прочность.

– Так Гарри и Салли в том фильме все-таки объединились? – полюбопытствовал Санджей.

– Да! Но им для этого понадобилось двенадцать лет и три месяца.

– Звучит не слишком обнадеживающе для нашего анонима. – Молодой человек вздохнул.

– А я уверена, что ему и не понадобится ждать так долго, – возразила Айона. – Раз он обратился ко мне, я ему помогу.

– И как же он станет для девушки кем-то бóльшим, чем просто друг? – осведомился Санджей таким тоном, словно бы ответ на этот вопрос был важен для него не меньше, чем для неизвестного парня.

Марта решила, что Санджей – самый эмпатичный взрослый, какие ей только встречались.

– И вот здесь-то вам… то есть ему… нужно сделать широкий жест. Нечто такое, что заставит девушку изумленно ахнуть и обратить на него особое внимание, заставит ее пересмотреть свои прежние установки и увидеть его в совершенно ином свете, – сказала Айона.

– Можете привести пример? – попросил Санджей.

– Вернемся к голливудским фильмам. Вы помните, как Ричард Гир стоит в лимузине, держа букет цветов, и признается Джулии Робертс в любви? Или как Хью Грант и Энди Макдауэлл целуются на берегу Темзы, не замечая дождя? Но наш парень не может просто скопировать действия героев кинофильмов. Ему нужно найти что-то очень личное для них обоих… Приведу пример из своей жизни. Мы с Би встретились на сцене. Сцена была нашей общей страстью. И когда мне захотелось рассказать о своих чувствах к ней, я поступила следующим образом. Как-то после спектакля я сказала, что забыла в театре одну вещь. Мы вернулись. Внутри было темно и пусто. И вдруг заиграл настоящий оркестр и вспыхнул прожектор. Только представьте себе это, мои дорогие!

Айона взмахнула рукой, обводя воображаемую сцену и глядя в воображаемое пространство.

– Я подошла к микрофону и запела песню Коула Портера «Let’s Do It». И это стало началом наших отношений, которые длятся всю жизнь. К счастью, Би не оттолкнуло то, что пение не входит в число моих многочисленных талантов. А этому анониму я предложу вспомнить, при каких обстоятельствах они встретились и что является уникальным для их отношений. Пусть действует исходя из всего этого.

– А если они, к примеру, встретились в поезде… – сказал Санджей.

– В таком случае его широкий жест тоже должен быть связан с поездом, – заулыбалась Айона. – Почему бы и нет? Обязательно надо попробовать. Что он теряет?

– Но вдруг это не сработает? – не унимался Санджей.

– Дорогой мой, единственный способ гарантированно уберечься от провала – не предпринимать вообще никаких попыток, – парировала Айона. – Любовь – величайший из рисков, но без нее жизнь теряет смысл.

– Как поэтично, Айона, – восторженно произнесла Марта. – Кто это сказал?

– Я сказала, дорогая девочка. Не далее как сейчас.

Дальнейший разговор касался писем школьников с просьбами помочь им преодолеть стресс от экзаменов. Все трое не заметили, как доехали до вокзала Ватерлоо. Как только поезд остановился на платформе, Санджей вскочил и стрелой помчался на дежурство, оставив обеих попутчиц собирать бумаги.

– Айона, я не хотела встревать не в свое дело. Тем более что вы эксперт. Но вы всерьез уверены, что это хорошая затея – предлагать устроить широкий жест в поезде? Меня бы, например, это шокирнуло по полной.

– Черт возьми, возможно, ты и права, дорогое дитя, – вздохнула Айона. – Вся закавыка в том, что я отчаянно хочу это увидеть своими глазами. Поскольку я теснейшим образом вовлечена в эту историю с самого начала, то никак не могу пропустить развязку.

Марта ничего не поняла из объяснения собеседницы. Электронное письмо ведь было анонимным. Тогда как же, интересно, Айона собиралась попасть в первый ряд зрителей?

Эмми

08:05. Хэмптон-Корт – Ватерлоо

Эмми наконец-то возвращалась к себе прежней. Это было странно, поскольку, живя с Тоби, она не сознавала, что все дальше отходит от самой себя. Он разрушал ее так медленно и изощренно, что девушка не замечала перемен. Она чувствовала себя защищенной, когда на самом деле ее личность подавлялась. Обожание, проявляемое Тоби, в действительности вело к изоляции Эмми, а своей мнимой поддержкой он лишь разрушал ее самооценку.

Расставшись с ним, Эмми установила для себя твердое правило: отныне – никаких мужчин. По крайней мере, в обозримом будущем, до тех пор, пока она не залечит все душевные раны и не сможет вновь доверять собственным суждениям.

Эмми сидела вместе с Айоной, которая ехала в город для встречи с каким-то журналистом.

– Ну почему все они так удивляются, услышав, что женщина под шестьдесят начинает новую карьеру и умело пользуется соцсетями? – не без основания спрашивала Айона. – Ведь тут нет ничего сложного. Освоить стенографию по системе Питмана, научиться пользоваться телексом и работать на телефонном коммутаторе – вот это и впрямь было трудно!

Эмми подозревала, что журналистов интересовала главным образом сама Айона, которая имела обыкновение делать необычным все, к чему она только прикасалась. Для Айоны эта ее особенность была громадным плюсом. Наверняка ее каналу обеспечены высокие рейтинги.

И тут вдруг Айона, просматривавшая электронную почту, фыркнула настолько громко, что Эмми настороженно посмотрела на спутницу.

– Взгляните-ка! – обратилась к ней Айона. – Вот он, труп моего врага! Помните мою любимую китайскую поговорку?

– «Если долго стоять на мосту, то однажды мимо тебя проплывет труп твоего врага»? – сказала Эмми, давно примерившая это мудрое изречение к Тоби. – И чей же это труп?

– Того, чье имя нельзя произносить, – ответила Айона, указав на Лулу. – Мой бывший главный редактор. Послушайте, что он пишет.

Айона прищурилась, глядя на экран айпада, где нарочно увеличила шрифт, чтобы не пришлось надевать очки.

– «Дорогая Айона, – начала читать она, подражая помпезным интонациям Эда. – Меня очень обрадовал и взволновал Ваш необычайный успех. – Еще бы ты не был взволнован, скользкий ты маленький сосунок! – Я рад, что нам удалось прийти к столь благоразумному соглашению и расстаться добрыми друзьями. Я надеюсь, что Вы и Ваш маленький канал на YouTube… – МАЛЕНЬКИЙ канал? Да у меня вдвое больше подписчиков, чем у тебя, придурок! – …рассмотрит предложение о платном партнерском сотрудничестве. Уверен, такое сотрудничество будет в высшей степени плодотворным для нас обоих. Готовы ли Вы встретиться со мной в „Савой-гриле“ и обсудить этот вопрос? Можете взять с собой свою очаровательную собачку. Ваш…» и так далее.

– Черт бы его побрал! – поморщилась Эмми. – И что вы ему ответите?

– Как насчет такого ответа: «Да пошел ты на…»? – спросила Айона. – По-моему, для Эда Ланкастера в самый раз.

Услышав знакомое имя, Лулу зарычала.

– А не слишком ли грубо?

– Вы, как всегда, правы, моя милая. Незачем опускаться до его уровня. Как говорит наша дорогая Мишель Обама: «Когда они опускаются, мы поднимаемся». Пожалуй, я немного смягчу ответ.

Подумав, Айона прикоснулась к виртуальной клавиатуре обоими указательными пальцами. Длинные ярко-красные ногти несколько замедляли скорость набора.

– А вот так лучше?

Она передала айпад Эмми, и та прочла уже отправленное сообщение.

Дорогой Эд!

ДА ПОШЕЛ ТЫ КУДА ПОДАЛЬШЕ!

С наилучшими пожеланиями,

Айона 

Поезд подъехал к Нью-Малдену. Эмми высматривала на платформе Санджея, но его там не было. Она почувствовала досаду, что, конечно же, было глупо. Они ведь не договаривались ездить в одном поезде. А вот лица двоих мужчин на платформе показались ей знакомыми.

– Айона, помните, как однажды мы встретили в вагоне друзей Санджея, вместе с которыми он снимает квартиру? – (Айона подняла голову и кивнула.) – Это не они там, случайно?

Обе пассажирки смотрели сквозь оконное стекло на знакомых молодых людей. Все вокруг них торопились сесть в поезд, но эти двое просто стояли около вагона и махали Эмми и Айоне. Потом одновременно нагнулись и подняли большой кусок картона, держа его с обеих сторон.

На картоне жирными черными буквами было крупно написано всего одно-единственное слово: «ЭММИ».

Девушка нахмурилась и встала, намереваясь выйти из вагона и узнать, в чем дело. Но поезд уже тронулся. Друзья Санджея сдвигались все левее и левее, пока не исчезли из виду.

– Айона, что происходит? – спросила Эмми, вновь садясь.

– Понятия не имею, радость моя, – ответила та, внимательно разглядывая свои ногти.

Эмми нахмурилась. Она хорошо усвоила одну особенность Айоны: чем невиннее выглядела ее старшая подруга, тем более виноватой та была на самом деле.

От Нью-Малдена до Рейнс-Парка поезд шел всего три минуты. Эмми не успела разгадать одну загадку, как столкнулась с новой.

На платформе с неподвижностью тумбы, окруженной со всех сторон движущимся транспортом, стоял Джейк. Едва поезд остановился, он помахал Эмми и Айоне. Затем нагнулся и поднял кусок картона такого же размера, как и в Нью-Малдене. Но написано там было нечто иное, два слова: «ТЫ СОГЛАСНА».

Три минуты поездки от Рейнс-Парка до Уимблдона показались Эмми вечностью. Но она совсем не удивилась, увидев на платформе Дэвида и какую-то женщину, которая, скорее всего, была его женой Оливией. Оба улыбнулись и подняли очередной лист картона, на котором значилось: «ПОЙТИ».

– Эмми, ты согласна пойти… – озадаченно пробормотала девушка. – Айона, да никак это послание для меня?

– Вы полагаете? – вопросом на вопрос ответила та, безуспешно пытаясь выглядеть удивленной.

«И как только я могла принять ее за актрису из Королевской шекспировской труппы?» – подумала Эмми.

До Эрлсфилда поезд шел четыре минуты. На тамошней платформе стояли Марта и ее школьный приятель Ааден. На их картонках красовались слова «НА» и «СВИДАНИЕ».

Расстояние между Эрлсфилдом и Клэпхем-Джанкшен было самым длинным. Поезд шел целых шесть минут. Эмми сидела на краешке сиденья, почти уткнувшись носом в окно. Его она заметила еще издали. Своего друга Санджея. Он тоже держал картонку со словами: «СО МНОЙ?»

Айона к этому времени уже лихорадочно рылась в своей необъятной сумке. Достав оттуда два куска картона, она выложила их на столик перед Эмми. На одном было написано «ДА», а на другом «НЕТ».

– Прошу прощения, но вариантов ответа вроде «Я не уверена» или «Можно мне немного подумать?» не предусмотрено. Вы должны довериться своей интуиции. Но поторопитесь, пока поезд не двинулся дальше. Решайте, моя милая. Ну же, давайте быстренько!

Эмми подумала о том, что рядом с Санджеем она всегда ощущала радость и покой. Могло ли это стать отправной точкой для чего-то большего? Девушка вспомнила, как огорчилась, не увидев его на платформе Нью-Малдена. Санджей был единственным, с кем ей по-настоящему хотелось проводить время. Следом понеслись другие мысли. О том, какой он симпатичный. Эмми пришло на память, как у нее внезапно перехватило дыхание, когда несколько недель тому назад она увидела полоску его загорелого мускулистого живота. Вспомнилась неоправданная ревность, когда она подумала, что Санджей с кем-то встречается. А как здорово он помог ей справиться с паникой, вызванной назойливыми звонками Тоби. Из всех ее знакомых только он один помнил наизусть все элементы таблицы Менделеева и любил романы Дафны Дюморье.

Возможно, в их отношениях уже было что-то большее, только сама Эмми этого не замечала. Она слишком много внимания уделяла тому, чтобы оглядываться назад, на свою разбитую жизнь, и не видела того, кто все это время находился рядом. Доброго, заботливого и такого неотразимо привлекательного Санджея.

Но могла ли Эмми доверять собственной интуиции, когда та не уберегла ее от отношений с Тоби, едва не окончившихся катастрофой? Вряд ли. Однако она вполне могла доверять Айоне, чей палец настойчиво подвигал ей одну из карточек, недвусмысленно требуя выбрать именно этот ответ.

Эмми потянулась было к картонке, но в этот момент вспомнила новое незыблемое правило своей жизни: «Отныне – никаких мужчин». Ну и как поступить?

Она многому научилась у Айоны, а потому сейчас воспользовалась девизом этой удивительной женщины: «Правила нужны для того, чтобы их нарушать».

Эмми наклонилась и взяла картонку с надписью «ДА».

Марта

Порою Марте было нелегко помнить, что мистер Сандерс – это на самом деле Пирс. Во время школьных собраний в актовом зале, когда на сцене рассаживался весь преподавательский состав, он в своих «воспитательских» вельветовых брюках и бордовом шерстяном джемпере из магазина «Маркс энд Спенсер» удивительно органично смотрелся среди остальных учителей-мужчин. Ей не верилось, что когда-то он носил костюмы, сшитые на заказ, и вел себя нагло и высокомерно. На того Пирса, точнее, на его навороченный ноутбук ее вытошнило в вагоне поезда. Тогдашний Пирс имел обыкновение нарочито громко разговаривать по мобильному телефону и занимал куда больше пространства, чем обыкновенный пассажир. Казалось, даже кислород из воздуха он стремился забрать себе… Сейчас он набирался педагогического опыта, готовясь примкнуть к небольшой группе учителей, которые умели обходиться без излишней строгости и в то же время не позволяли учащимся садиться себе на голову.

Циркулировали слухи, что мистер Сандерс положил глаз на мисс Коупленд, учительницу рисования и лепки. Их видели выходящими вместе из кладовой, где хранились материалы для ее уроков. Марта в подобных пересудах не участвовала. Она сама слишком долго пробыла в положении жертвы сплетен и потому не верила всему, что слышала. Возможно, Пирсу просто зачем-то понадобилась глина. Или двусторонний скотч.

На выходе из зала Марту отозвал в сторону мистер Брэйден, преподаватель сценического искусства.

– Марта, – начал он. Лицо мистера Брэйдена было совершенно непроницаемым, а потому девочка не знала, ждать ей беды или нет. Наверное, после стольких лет работы в школе человек способен полностью подчинять себе движения лицевых мышц. Особенно если он преподает сценическое искусство, где такое умение обязательно. – У меня есть письмо для тебя и твоих родителей. Когда ты обсудишь с ними его содержание, дай мне знать о принятом решении. – Он подал ей тонкий конверт и растворился в толпе прежде, чем Марта успела расспросить о подробностях.

Письмо она не открывала вплоть до самого обеденного перерыва, хотя оно угрожало прожечь дыру в ее школьном рюкзаке, словно было радиоактивным. Но Марта все утро стойко таскала конверт нераспечатанным, дожидаясь встречи с Ааденом. Она почему-то чувствовала, что не должна читать это послание в одиночку.

Когда она появилась в школьной столовой, там уже было людно. Марта прошла мимо дальних столиков, за которыми ели изгои и лузеры (она до сих пор относилась к ним сочувственно), и направилась в центр, к столику Аадена.

Несколько месяцев назад она не осмелилась бы сесть там. Это было бы нарушением всех неписаных правил, которые установили соперничающие между собой школьные группировки. Нет, сама Марта за это время практически не изменилась. Она оставалась все такой же тощей, угловатой и застенчивой девицей, не умеющей на лету усвоить новейшие жаргонные словечки, по-прежнему одевающейся не так и не идолизирующей «правильных» звезд. Но благодаря какой-то непостижимой алхимии все то, что прежде воспринималось в ней как странности, превратилось в индивидуальность.

– Привет, Марта! – Ааден подвинулся, освобождая ей место. – Я по тебе соскучился!

– Дурень, мы не виделись всего два часа, – ответила Марта. – Прикинь, мне тут мистер Брэйден какое-то письмецо передал. Я еще не открывала. Наверное, какая-нибудь тягомотина, но…

– Хочешь, чтобы я открыл его и прочитал тебе вслух? – спросил Ааден.

– Нет уж, мерси. Я сама это сделаю. Мне просто хотелось, чтобы ты был рядом. Для моральной поддержки.

Вскрыв конверт, девочка достала оттуда сложенный лист бумаги. Она развернула его, несколько раз прочла письмо про себя, безуспешно пытаясь понять смысл написанного, а затем молча протянула Аадену. Тот прочитал вслух:

Дорогая Марта!

Ник Брэйден – Ваш преподаватель сценического мастерства – любезно показал мне видеозапись вашей школьной постановки «Ромео и Джульетта». Должен признаться, Ваша игра произвела на меня очень большое впечатление.

В настоящее время я набираю исполнителей для одной пьесы в театре «Янг-Вик». Роль, правда, небольшая, но важная, и я очень хотел бы предложить Вам пройти прослушивание.

Если это предложение Вас заинтересовало, пожалуйста, попросите кого-либо из Ваших родителей позвонить мне, и мы обговорим подробности вроде даты и времени встречи.

Надеюсь вскоре иметь удовольствие познакомиться с Вами лично.

Искренне Ваш,

Питер Данкли, театральный режиссер

– Марта, так это же грандиозно! – воскликнул Ааден, глядя на нее так, словно она левитировала в нескольких футах над скамейкой.

Но самой Марте это письмо казалось не меньшим чудом, чем левитация. Она лишилась дара речи и просто смотрела на строчки на бумаге.

Санджей и Эмми

– Эмми, а вот это куда поставить? – спросил Санджей, показывая ей фарфоровый чайник.

– Куда твоей душе угодно! – ответила Эмми. – Эта квартира наполнится кучей вещей, в которых нет никакой пользы и которые не «высекают искру радости». В их размещении не будет никакого порядка. Я по горло сыта советами Мари Кондо.

Наткнувшись на объявление о сдаче квартиры, расположенной неподалеку от места, где жили Санджей, Джеймс и Итан, Эмми недолго думая сняла ее, поскольку стоимость аренды была вполне разумной. Ну просто идеальный вариант: на три станции ближе к Ватерлоо и очень удобно для вечеринок с ночевкой. Все пространство квартиры принадлежало Эмми. Санджей очень надеялся, что однажды, в не слишком отдаленном будущем, девушка предложит ему тоже перебраться сюда, но подгонять ее он ни в коем случае не собирался. Меньше всего Эмми сейчас требовался кто-то, пытающийся ее контролировать. И потом, торопиться некуда, времени у них предостаточно.

Джейк вызвался наблюдать за вывозом вещей Эмми из дома Тоби. Он стоял у входной двери с невозмутимостью начальника охраны президента, благодаря чему все прошло сравнительно гладко.

Орудуя строительным резаком, Санджей вскрыл очередную коробку. В комнате приятно запахло старыми книгами. Этот запах смешался с ароматом цветов, которые он купил по дороге сюда, чтобы сделать новое жилище Эмми более уютным, и запахом генеральной уборки, которую они на пару устроили утром.

– Эмми, можно тебя спросить?

– Разумеется.

– Ты бы хотела познакомиться с моими родителями? Мы можем в воскресенье съездить к ним на ланч.

– С огромным удовольствием! – ответила девушка. – Мне просто не терпится познакомиться с Мирой. Уверена, что сразу ее полюблю.

– Но не настолько, насколько она полюбит тебя, – сказал Санджей. – В общем, я тебя предупредил.

Он достал мобильник и набрал сообщение:

Мама, я могу в воскресенье приехать на ланч со своей подругой?

После недолгой паузы на экране появился ответ:

С ПОДРУГОЙ?!

Затем последовала лавина эмодзи, явно выбранных наугад. Он счел все это за положительный ответ.

Достав из коробки охапку книг, Санджей принялся расставлять их на нижней полке. Одна из них заставила его замереть и мысленно перенестись на несколько месяцев назад. Это была «Ребекка» Дафны Дюморье.

– На что ты смотришь? – заинтересовалась Эмми, появляясь рядом.

– На обложку «Ребекки». Мне понравился этот роман.

– Мне тоже.

– И что ты думаешь о миссис Дэнверс? – спросил Санджей.

Но как и в прошлый раз, Эмми не ответила на его вопрос. Вместо этого она наклонилась и так крепко поцеловала Санджея, что у него закружилась голова.

Комната с полупустыми коробками и грудами вещей Эмми отодвинулась на задний план. Все его чувства были сосредоточены только на них двоих: на прикосновении ее пальцев, на ее дыхании, согревающем его шею, и на соединившихся губах.

Санджей понимал: впервые увидев Эмми в вагоне, он влюбился не в нее, а в некий идеальный образ. В собственную фантазию, благодаря которой он наделил незнакомую девушку множеством достоинств, сделав ее эталоном совершенства. Но сейчас он любил настоящую Эмми со всеми ее причудами и недостатками. Со всем тем, что делало ее неповторимой.

Санджей не боялся, что у них что-то может пойти не так, и не загадывал на будущее. Он часами слушал медитации, пытаясь стать более спокойным и рассудительным, и наконец достиг желаемого результата. Не было ничего, кроме момента «здесь и сейчас» – самого совершенного момента в жизни.

Он провел рукой по волосам Эмми, намотал прядь себе на пальцы и вдохнул ее запах. Он знал, что его уже никогда не потянет в другие места.

Айона

– Здравствуй, красавица Би, – произнесла Айона.

Би сидела в кресле и смотрела из окна на заходящее солнце. Услышав эти слова, она повернулась к Айоне и улыбнулась. У Айоны отлегло от сердца. Сегодня у них явно будет хороший день.

– Это опять ты, – сказала Би. – Я ведь тебя знаю?

– Да, дорогая, это я. Айона.

– Айона? Так зовут мою любимую. Она сейчас в Париже. Посмотри на снимок. Правда, она великолепна?

Би указала на рамку с фотографией, стоявшую на каминной полке. Это была уменьшенная версия снимка, что висел на стене в прихожей Ривервью-Хауса.

– И ты тоже великолепна, моя дорогая, – заверила ее Айона, включаясь в игру.

Все попытки поправить Би не дали бы никакого эффекта, а лишь вызвали бы у бедняжки замешательство и подавленность.

Айона знала: есть проблемы, которые при всем желании решить невозможно. Поэтому нужно найти способ сжиться с такими проблемами. И если Би уже не в состоянии вернуться в мир Айоны, то она сама переместится в мир любимой.

– Давай отправимся в Париж, – предложила Айона.

Она подошла к столику со старомодным проигрывателем. Нужная ей пластинка с песнями Коула Портера уже лежала на диске. Оставалось лишь опустить тонарм на дорожку, где Элла Фицджеральд исполняла «Let’s Do It».

– О, да это же наша песня! – захлопала в ладоши Би.

– Доставь мне удовольствие, потанцуй со мной, – попросила Айона.

Она протянула руку к Би. Та встала с кресла, взяла ее за руку, а другую руку положила на талию.

Прижавшись щекой к щеке Би, Айона тихо подпевала Элле Фицджеральд. Она закрыла глаза и перенеслась на сцену театра «Монпарнас». И вспомнила, как тамошние музыканты играли, сидя в оркестровой яме, а они с Би делали первые шаги путешествия длиной в жизнь.

Они танцевали на сверкающем полу. Их танец вобрал в себя все прежние танцы. Они кружились, словно волчки, запрокинув головы и раскинув руки, как когда-то кружились под дождем на залитых светом фонарей Елисейских Полях. Они громко смеялись, как когда-то, танцуя на всех торжественных встречах и церемониях награждения. Не было лишь папарацци с фотовспышками. А как потрясающе они подготовили свой свадебный танец, облачившись в одинаковые смокинги серебристого цвета, усыпанные розовыми лепестками конфетти.

– Я люблю тебя, Айона, – сказала Би.

Айона не знала, идет ли речь о ней или об Айоне из воспоминаний, но сейчас это не имело значения. И тогда, и сейчас эти слова относились лишь к ней. И всегда будут относиться.

– Не так крепко, как я люблю тебя, дорогая Би, – ответила Айона.

– Мы с тобой – стопроцентный кекс, – заявила Би.

– О да, стопроцентный кекс, – повторила Айона.

От автора

Значительную часть своей жизни я провела в автобусах, поездах и лондонском метро. Я часто встречала знакомые лица и, подобно Айоне, придумывала этим людям прозвища. Я пыталась воображать, как складывается их жизнь, какие события там происходят. С этого началась моя страсть к рассказыванию историй.

Во время наших совместных поездок я никогда не заговаривала ни с кем из этих людей, равно как и они со мной. Подобное сочли бы по меньшей мере странным. Помню, однажды я ехала в метро. Рядом сидел элегантно одетый пассажир, лицо которого вдруг начало зеленеть. Соседи искоса поглядывали на него, пока он не раскрыл дорогой кожаный портфель и не исторг туда содержимое взбунтовавшегося желудка. Потом бедняга закрыл портфель и на следующей станции вышел. Никто не произнес ни слова. Вот что значит быть лондонцем.

В «Ивнинг стандард» мне часто встречались истории о мужчинах, потерявших работу, которые тем не менее продолжали надевать деловые костюмы и месяцами ездить в центр Лондона, поскольку стыдились сказать кому-либо правду. Даже самим себе. Я всегда изумлялась, услышав подобное, и задавалась вопросом: что заставляло этих людей вести себя таким образом? Этот вопрос застрял у меня в подсознании и постепенно превратился в Пирса.

Сама я выросла в Ист-Моулси, в доме близ Темзы. Именно в таком здании я и поселила Айону. Облик жилища я описывала по своим воспоминаниям восьмидесятых годов прошлого века, а посему приношу извинения нынешним владельцам, которые, несомненно, расширили и модернизировали его. Мой отец каждый день ездил пригородным поездом на работу, совершая путешествие из Хэмптон-Корта на вокзал Ватерлоо. Став подростком, я по той же линии ездила в школу в Уимблдоне. Помню кучку на редкость отвратительных девиц из другой школы, враждовавшей с нашей. Они всегда насмехались надо мной за то, что в вагоне я читала книги. Воспоминания об этом, вместе с моей подростковой влюбленностью в документальные фильмы Дэвида Аттенборо, вдохновили меня на создание Марты.

Я вынуждена попросить прощения у тех, кто постоянно ездит из Хэмптон-Корта до Ватерлоо. Наверняка вы заметили, что я достаточно вольно обошлась с тем, что Айона назвала бы actualité[26]. Поезда на Хэмптон-Корт обычно отправляются с третьей платформы, но «платформа № 5» как-то сама собой скатилась у меня с языка. К тому же за последнее десятилетие интерьер вагонов претерпел изменение, выразившееся в исчезновении столиков. Представляю, как ужаснулась бы Айона! Куда бы она теперь поместила свою чашку с чаем и бумаги? К счастью, у художественной литературы есть замечательная возможность корректировать реальность, что я и сделала, исправив вопиющую ошибку администрации Юго-Западной железной дороги.

Сейчас я работаю дома, а также сидя в библиотеке или кафе. Я и не подозревала, что буду тосковать по тем дням, когда мне приходилось втискиваться в грязные, отвратительно пахнущие вагоны пригородных поездов. Но разразилась пандемия, и я обнаружила, что вспоминаю те времена с изрядной долей ностальгии. Я начала все чаще задавать себе вопрос: а если бы тогда я нарушила неписаные правила поведения, набралась смелости и заговорила с пассажирами? В какие приключения могли бы вовлечь меня подобные разговоры?

В результате моих раздумий и появилась эта книга.

Теперь несколько слов об именах. Как я узнала, они обладают определенной силой. Детерминизм имен – не выдумка, а реальность. Когда в моей голове начинает вырисовываться новый персонаж, рядом с ним постепенно появляется нужное имя. И как только герой обретает имя, оно определяет его поведение. Наиболее ярко это проявляется в личности Хазард из моего первого романа «Правдивая история».

Имя и фамилия главной героини этой книги имеют для меня особый смысл. Был у меня один замечательный друг, Айвер (необычное имя этот человек получил потому, что являлся потомком викингов), фермер и строитель. Айвер всегда отличался поистине железным здоровьем. Однако несколько лет назад он решил поехать на пару месяцев в Танзанию, чтобы на благотворительной основе помочь с постройкой жилья для нуждающихся. Там у него случился тяжелый сердечный приступ, от которого он и скончался. Его дочь Айона – моя крестница, а его вдова Венди – одна из моих близких подруг. Таким образом, героиня этого романа получила свою фамилию от Айвера, а имя – от его дочери. И как только это произошло, имя и фамилия моментально начали лепить ее характер. От Айвера она унаследовала эксцентричное поведение, joie de vivre и умение одеваться, а от моей крестницы – смелость, ум и необычайную доброту. Я до сих пор каждый день грущу по Айверу и надеюсь, что он каким-нибудь образом узнает о моей Айоне и полюбит ее так же сильно, как я сама люблю этот персонаж.

Я всегда использовала свои литературные способности в качестве психотерапии: как способ понять мир и разобраться в том, что меня тревожит. То же я проделала и с моей удивительной Айоной. Сама я почти двадцать лет проработала в динамичном и суматошном мире рекламы. Поначалу он мне очень нравился: шумный, творческий, слегка необузданный. В тридцать лет меня избрали в совет директоров рекламного холдинга «Дж. Уолтер Томпсон». Я была там младше всех и вдобавок единственной женщиной. Однако не прошло и десяти лет, как оказалось, что я одна из самых старых сотрудников в офисе. А мне было тогда всего тридцать девять. Это сказывалось и на отношении ко мне. Я находилась в расцвете сил, однако на меня смотрели как на «динозавриху». Я вдруг «устарела», «выпала из обоймы».

Меня бесит тот факт, что стареющие мужчины обретают весомость. Они становятся респектабельными, а женщин с какого-то возраста словно бы перестают замечать. Дорогие подруги, этого нельзя допускать. Каждая из нас должна быть в большей степени Айоной. Подобно ей, мы заслуживаем Триумфального Второго Акта нашей жизненной пьесы. Для меня это писательство. Свой первый роман я написала в пятьдесят лет. Каждый день я благодарю своих читателей во всех странах мира за то, что они покупают мои книги и рекомендуют их другим. Вы в самом буквальном смысле способствуете исполнению моей мечты, за что огромное всем спасибо!

Благодарности

Эта книга никогда бы не увидела свет, если бы не помощь трех реально существующих удивительных женщин.

Первая из них – мой литературный агент Хейли Стид. Хотя, пожалуй, «агент» – не слишком подходящее слово для описания той роли, которую Хейли играет в моей жизни. Она моя наставница, первая слушательница, психотерапевт, коммерческий директор, чирлидер и подруга в одном лице. Однако Хейли не несет весь груз только на своих плечах. Ее поддерживает потрясающая, просто невероятно мощная команда из Литературного агентства Мадлен Милберн, включая саму несравненную Мадлен, Джайлза Милберна и Элинор Дэвис. Сюда же относится группа по зарубежным авторским правам: Лиана-Луиза Смит, Джорджия Симмондс и Валентина Полмайкл, а также Ханна Лэддс, которая представляет мои интересы в сфере кино и телевидения.

Еще две необыкновенно талантливые женщины, поблагодарить которых я считаю своим долгом, это мои редакторы: Салли Уильямсон из британского издательства «Transworld» и Памела Дормен из американского «Pamela Dorman Books». Я считаю огромной привилегией для себя работать с Салли и Пам, а также с их помощницами Ларой Стивенсон и Мэри Майклс. Автору часто трудно, что называется, разглядеть за деревьями лес. Знаете, как это бывает: вроде бы и чувствуешь, что здесь что-то не так, но никак не можешь понять, что именно, поскольку слишком глубоко погрузился в повествование. Заметив сбой, мои потрясающие редакторы не только всегда смело и тактично указывают мне на него, но и проявляют творческий подход, предлагая более удачные слова и решения, а их неизменный энтузиазм поддерживает во мне желание писать.

Придумывать истории – это самая лучшая в мире работа, но подчас она бывает тяжелой. Писатель всегда одиночка, и порой это ощущается очень остро. Подобно многим авторам (особенно женщинам!), я страдаю от синдрома самозванца и частенько сомневаюсь, так уж ли я на самом деле талантлива. И потому очень важно поддерживать дружбу с коллегами. Мне бы хотелось поблагодарить «Write Club» – удивительное литературное объединение, созданное в 2018 году, когда мы делали на Си-би-эс курс для начинающих авторов. Дорогие Наташа Хастингс, Зои Миллер, Макс Данн, Джеффри Чарин, Мэгги Сэндилендс, Ричард Гофф, Дженни Паркс, Дженни Хаган, Клайв Коллинз и Эмили Баллантайн, огромное вам спасибо за поддержку, мудрость и чувство юмора. Хочу также горячо поблагодарить D20 Facebook – группу авторов-дебютантов, имевших сомнительную честь увидеть публикацию своих детищ в разгар глобальной пандемии. Однако, так или иначе, это объединило всех нас.

Кроме того, выражаю признательность своей подруге, писательнице Аннабел Эббс, и моим проверенным первым читателям: Кэролайн Скиннер, Кэролайн Ферт и Джонни Ферту.

От одного Джона я плавно перехожу к другому – моему мужу. Мы вместе уже более двадцати лет, и, хотя его неспособность правильно загрузить посудомойку до сих пор меня злит, брак с этим человеком стал самым лучшим из всех когда-либо принятых мной решений. Без поддержки Джона и его веры в меня я бы не написала ни одной книги.

Как всегда, огромная благодарность моим родителям за их неустанную поддержку и трем моим удивительным детям. Эту книгу я посвятила своей старшей дочери Элайзе, но прошу иметь в виду: из этого вовсе не следует, что она является моим самым любимым ребенком. Я горячо и в равной мере люблю всех троих, однако пусть Чарли не обижается. Не видать ему от меня посвящения, пока он не заставит себя прочитать хотя бы одну книгу, написанную его матерью.

Примечания

1

Система распределения рабочих мест в офисе, когда столы не закрепляются за сотрудниками на постоянной основе, а каждый занимает тот стол, который в данное время свободен. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Семейный, в семейном кругу (фр.).

3

В данном случае Айона воспринимает имя Эд (Ed) как сокращение от слова editor («редактор»).

4

Продовольственный банк – некоммерческая благотворительная организация, которая занимается сбором пищевых продуктов от производителей и поставщиков и передачей их нуждающимся.

5

Смысл существования (фр.).

6

Виноград (фр.).

7

Выражение «It ain’t over till the fat lady sings» появилось в XIX веке и касалось тогдашних оперных сопрано, отличавшихся пышными формами, а также их продолжительных арий (особенно в операх Вагнера).

8

Стихотворение Дженни Джозеф «На всякий случай»; перев. Е. Тиновицкой.

9

Жизнерадостность (фр.).

10

Ну вот, пожалуйста! (фр.)

11

Американский киноактер, в прошлом – рестлер.

12

Здесь и далее пьеса У. Шекспира «Ромео и Джульетта» цит. по переводу Т. Л. Щепкиной-Куперник.

13

«Глухое дело» (оригинальное название – Crimewatch) – программа Би-би-си, посвященная реконструкции нераскрытых уголовных преступлений.

14

Статья Закона о местном самоуправлении Великобритании, существенно ограничивавшая права сексуальных меньшинств. Была отменена в 2003 г.

15

Berrylands (англ.) – «Ягодные земли».

16

Измененное по соображениям политкорректности название известного романа Агаты Кристи «Десять негритят».

17

Документ, подтверждающий, что при производстве товара не был применен принудительный труд и работники получили достойную зарплату.

18

Судя по всему, имеется в виду Common E2 – некий гибрид кофейни и дизайн-студии, считающийся одной из лондонских достопримечательностей.

19

Riverview House (англ.) – «Дом с видом на реку».

20

Один из героев предыдущего романа Клэр Пули «Правдивая история».

21

Вместо родителей (лат.).

22

Авторитет, вес, солидность (лат.).

23

Сленг, принятый в англоязычной интернет-среде. Аббревиатуры расшифровываются следующим образом: OMG (Oh My God) – «Боже мой»; IRL (In Real Life) – «на самом деле, в реальности»; BTW (By The Way) – «кстати».

24

Британский рэпер и автор-исполнитель, учредитель стипендии для чернокожих английских студентов.

25

Героиня одноименного романа американской писательницы Элинор Портер, впервые опубликованного в 1913 г.; девочка, отличавшаяся позитивным взглядом на мир и стремлением в каждом событии и человеке непременно найти что-то хорошее.

26

Реальность, действительность (фр.).

Content

Клэр Пули
Люди с платформы № 5

Айона

Пирс

Санджей

Эмми

Айона

Санджей

Марта

Айона

Пирс

Айона

Санджей

Эмми

Айона

Марта

Пирс

Санджей

Айона

Пирс

Санджей

Айона

Эмми

Санджей

Айона

Айона

Эмми

Санджей

Пирс

Айона

Пирс

Марта

Санджей

Пирс

Марта

Айона

Санджей

Эмми

Пирс

Айона

Санджей

Пирс

Марта

Айона

Санджей

Пирс

Айона

Марта

Пирс

Айона

Эмми

Санджей

Эмми

Санджей

Пирс

Эмми

Айона

Марта

Санджей

Айона

Пирс

Санджей

Марта

Эмми

Марта

Санджей и Эмми

Айона

От автора

Благодарности

Примечания