Клиффорд Бирс

Оторванный от жизни

Посвящается памяти моего дяди Сэмюэла Эдвина Мервина, чья своевременная щедрость, полагаю, спасла мою жизнь и чья смерть навсегда украла у меня возможность доказать мою благодарность.

Clifford Whittingham Beers

A MIND THAT FOUND ITSELF

Перевод с английского А. Н. Гуровой

© А. Н. Гурова, перевод, 2023

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2023

I

Эта история взята из самого человечного документа, который мог когда-либо существовать; и оттого, что природа ее необычна, самое ценное в ней – то, что она настоящая. Это автобиография – и не только: рассказывая историю своей жизни, я должен поведать об истории другого себя – себя, что играл главную роль в период с двадцати четырех до двадцати шести лет моей жизни. В то время я не был похож ни на того, кем был до, ни на того, кем стал после. Данную часть моей автобиографии можно назвать гражданской войной разума, которую я вел в одиночку на поле боя, развернувшемся внутри моего черепа. Армия Безумия из хитрых и предательских мыслей злого врага атаковала мое ошеломленное сознание непреклонно и почти уничтожила меня, если бы победоносный Разум не разработал наконец более мощную стратегию и не спас меня от ненастоящего себя.

Я рассказываю историю своей жизни, не просто чтобы написать книгу. Я рассказываю ее потому, что считаю это своим долгом. Еле избежал гибели, чудесным образом исцелился от смертельной болезни. Этого более чем достаточно, чтобы задуматься: для чего меня пощадили? Почему? Я спрашивал себя. И эта книга – в какой-то степени ответ на этот вопрос.

Я родился на закате около тридцати лет назад. Мои предки, выходцы из Англии, осели в Америке вскоре после того, как торговый галеон «Мейфлауэр» вошел в Плимутскую бухту. И кровь этих предков по прошествии времени, благодаря браку мужчины с Севера и женщины с Юга – моих родителей, неизбежно стала американской.

Первые годы моей жизни не отличались от жизни других американских мальчишек, однако меня выделяла привычка постоянно тревожиться. И хотя сейчас я верю в это с трудом, тогда я был до невозможности стеснительным. Когда я впервые надел шорты, мне показалось, что на меня смотрят все; чтобы избежать чужих глаз, дома я прятался за мебелью, а на улице крался вдоль заборов, если верить рассказам семьи. Из-за своей робости я чувствовал себя неловко на семейных или общественных встречах, мне это сильно мешало. Я мало говорил и напрягался, когда со мной начинали диалог.

Как и многие другие ранимые дети-интроверты, однажды я пережил краткий период убийственной праведности. Мы играли в бейсбол, наша команда проиграла. На куске бруса, который лежал на площадке, где проводилась игра, я нацарапал счет. Потом мне пришло в голову, что мою надпись истолковали неправильно – и что выиграли наши. Я вернулся и исправил написанное. Найдя дома старый ящик с инструментами, обнаружил то ли медаль, то ли монету, на которой было написано: «Так давайте же оставим дела тьмы и наденем доспехи света» [1], и почувствовал, что мои религиозные чувства оскорбили. Мне показалось, что это святотатство: использовать столь высокие мысли таким гнусным образом. Поэтому я уничтожил монету.

Я рано почувствовал – или, во всяком случае, осознал – то, как другие заботились и волновались обо мне. Наверное, я отличался от других детей тем, что развивал в себе нелепое и жалкое чувство ответственности за всю вселенную. Не знаю. Но самое яркое проявление этого случилось, когда средства семьи оказались в опасности. Я стал бояться, что мой отец (оптимистичнее которого не было никого на свете) совершит самоубийство.

В конце концов, я не уверен, что другая часть моей натуры – естественная, здоровая, мальчишеская – не развивалась параллельно с робкими и болезненными настроениями, которые не так уж и редки в детстве. Разумеется, нормальный, непоседливый я чаще выглядывал на поверхность. Я был вполне нормальным парнем: не отличался от приятелей, с которыми играл, ездил на рыбалку, когда представлялась возможность. Никто из моих друзей не считал меня застенчивым или угрюмым. Но так было потому, что я прятал свои проблемы под маской сарказма и едких острот – или под тем, что могло хоть как-то сойти за остроту среди моих незрелых знакомых, пускай я делал это бессознательно. Со взрослыми я время от времени вел себя как нахал, и степень моей дерзости зависела, вне всякого сомнения, от того, насколько мне было неловко и насколько мне не хотелось этого показывать. Я постоянно должен был казаться счастливее, чем был на самом деле, и поэтому выработал привычку отвечать шутками, иногда даже в виде неплохих эпиграмм. Я помню одно замечание, сделанное мной задолго до того, как я мог бы услышать про Томаса Роберта Мальтуса или понять его теорию о соотношении детей и количества еды. У нас была большая семья, ограниченная в средствах, а у пяти мальчиков имелся неограниченный аппетит, поэтому мы часто ели дешевое, хотя и питательное мясо. Однажды, когда стейк оказался жестче, чем обычно, я в эпиграмме пересказал мальтузианскую теорию: «Верю: чем меньше детей, тем лучше мясо!»

Еще одно происшествие из моего детства может помочь читателю познакомиться со мной. Лет в тринадцать-четырнадцать мне довелось год быть членом мужского хора. Не считая голоса, я был хорошим хористом и, как и все хорошие хористы, отличался ангельским спокойствием, которое требовало незамедлительного выплеска эмоций после репетиции или службы. Однажды я подрался с другим хористом. Не могу вспомнить время, когда бы мне не нравились словесные перепалки, но драки никогда не входили в число моих увлечений, и я не стремился в них ввязываться. Противник на самом деле просто вынудил меня. И хотя победа осталась не за мной, по крайней мере, я вышел из драки с честью, поскольку какой-то прохожий сказал слова, которые я никогда не забуду. «А этот пацан ничего, когда разойдется», – произнес он. Где-то двенадцать лет спустя я и правда «разошелся», и если бы тот прохожий увидел меня хоть на секундочку, его переполняла бы радость, потому что его слова стали пророческими.

В возрасте семи лет я поступил в общественную гимназию в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, откуда выпустился в 1891 году. Осенью я пошел учиться в старшую школу того же города. Все школьные предметы были изучены без особых проблем, с отличием. Я всегда умудрялся получать хорошие оценки, когда того заслуживал; и хотя мало кто из моих учителей говорил, что у меня есть настоящие способности, они всегда отмечали определенные скрытые резервы и, очевидно, верили, что в один прекрасный день те разовьются в достаточной степени, чтобы я никого не опозорил.

Когда я поступал в старшую школу, то стремился к успеху, как и любой другой школьник. Я хотел выиграть выборы в определенном тайном обществе; когда мне удалось это сделать, я возжелал стать управляющим делами в ежемесячном журнале этого общества. И во всех стремлениях я преуспел. Для человека моих лет у меня была большая страсть к управлению. Я на самом деле специально выучился играть на гитаре так хорошо, чтобы меня могли избрать в «Клуб банджо», и все это было не из эстетических целей: я занял очередь на позицию управляющего и позднее был избран на это место.

Я активно интересовался только одним видом спорта – теннисом. Быстрая перестрелка мячом подходила моему темпераменту; я так любил теннис, что одним летом сыграл не менее четырех тысяч матчей. У меня были способности, и я посвящал теннису куда больше времени, чем мои одноклассники, так что неудивительно, что я набрался опыта и выиграл школьный чемпионат в выпускном классе. Этот успех пришел ко мне не только потому, что я прекрасно играл, но и из-за того, что я считал несправедливым отношением. Этот факт хорошо иллюстрирует определенную черту характера, которая часто помогала мне побеждать. Среди зрителей на финальном матче было несколько девушек. Мои сокурсницы жили в нашем районе и часто принимали мою мальчишескую неуверенность, о которой знало мало людей, за самовлюбленность. Когда мы проходили друг мимо друга – почти каждый день, – в качестве приветствия мы смотрели в разные стороны. Так вот, мой соперник очень нравился этим девушкам и по праву получал их поддержку. Соответственно, они аплодировали его удачным подачам, что было справедливо. Моим удачным ударам они не аплодировали, что тоже справедливо. Но вот что точно было несправедливо – так это то, что они хлопали моим плохим подачам. И это заставляло мою кровь вскипать. Благодаря тем, кто желал моего поражения, я выиграл.

В июне 1894 года я получил диплом старшей школы. Вскоре после этого я сдал экзамены в Йельский университет и в сентябре того же года поступил в Шеффилдскую научную школу на гуманитарную специальность.

В последнюю неделю июня 1894 года случилось очень важное событие, которое, без сомнений, полностью изменило курс моей учебы. Оно послужило причиной моего срыва шесть лет спустя и стало тревожащим и отчасти странным и восхитительным основанием для этой книги. Это событие – болезнь моего старшего брата, которого поздним июнем 1894 года поразила эпилепсия. На свете мало болезней, способных внести подобный хаос в семью и встревожить всех ее членов. У моего брата было идеальное здоровье до того момента, как случился приступ; и, поскольку ни в одной ветви семьи не было даже намека на эпилепсию или хотя бы похожую болезнь, всё произошло как гром среди ясного неба. Для лечения сделали все возможное, но тщетно. 4 июля 1900 года он умер после шести лет болезни. Два года из них он провел дома, один – в путешествии вокруг света на паруснике, а бóльшую часть – на ферме около Хартфорда. В итоге врачи решили, что в основании черепа у него росла опухоль, которая и повлекла за собой болезнь и смерть.

Поскольку, когда у брата случился первый приступ, я учился в старшей школе, у меня было больше свободного времени, чем у других членов семьи, и я проводил все время с ним. Несмотря на то что в первый год болезни приступы случались только по ночам, меня мучил страх, что они могут произойти и днем, на людях.

Итак, если моего брата, всю жизнь имевшего превосходное здоровье, могла поразить эпилепсия, что мешало мне заболеть точно так же? Эта мысль вскоре завладела моим разумом. Чем больше я думал о брате и о себе, тем сильнее нервничал; и чем сильнее я нервничал, тем больше убеждался в том, что моя болезнь – лишь вопрос времени. Приговоренный к тому, что я считал смертью при жизни, я думал об эпилепсии. Мне снились сны об эпилепсии – тысячу раз до тех пор, пока эта тревожная идея окончательно не взвинтила мое воображение и не подвела меня к самому приступу. Однако ни разу за всю мою жизнь эти страхи не стали реальностью.

Год и два месяца после первого приступа брата меня мучил страх; но нервы взяли верх надо мной немного позже. Это случилось в ноябре 1895 года, во время чтения вслух на немецком. Этот час в классе был одним из самых неприятных в жизни. Казалось, что нервы лопнули, как множество едва заметных резинок, растянутых чересчур сильно. Если бы у меня хватило духу выйти из комнаты, я бы так и поступил; но я сидел как парализованный, пока всех не отпустили.

В том семестре я больше не посещал эти уроки. Я продолжил заниматься дома и сдал экзамены на отлично, что позволило мне заполучить место в классе в следующем семестре. В оставшееся время в университете я редко заходил в комнату для чтения, хотя абсолютная уверенность в том, что меня не вызовут читать, слегка успокаивала меня на занятиях. Профессора, которым я рассказал о своем состоянии и его причине, неизменно относились ко мне со вниманием; и пусть я полагал, что они ни капли не сомневались в искренности моих слов, убеждать их было легко на протяжении двух третей моего обучения в университете. Я не мог читать вслух, но причиной этому служило не отсутствие подготовки. Я мог быть прекрасно подготовлен, но в тот момент, когда меня вызывали, в дело вмешивалась тысяча тревожных ощущений, и приходила отдаленная мысль, что наконец меня обуяет приступ ужаса, и мне оставалось сказать лишь одно: «Не готов». Неделями около моего имени не стояло ничего, кроме нуля или пропуска, который означал, что меня не вызывали вовсе. Однако время от времени профессор, собираясь поступить справедливо по отношению к себе и к другим студентам, настаивал на том, чтобы я декламировал, и в таком случае мне удавалось читать вслух достаточно текстов, чтобы удержать место в классе.

Когда я поступил в Йельский университет, у меня было четыре четкие цели: во‑первых, выиграть на выборах в тайном клубе, куда я мечтал попасть; во‑вторых, стать одним из редакторов «Йель Рекорд» – иллюстрированного юмористического издания, которое выходило дважды в неделю; в‑третьих (если мне удастся второе), убедить коллег, что я должен стать управляющим – и не ради почестей, а потому, что полагал: я смогу заработать столько же, сколько стоило мое обучение; в‑четвертых (самое главное), получить диплом в предписанные сроки. Всех этих целей я успешно достиг.

Для любого человека студенческие годы – обычно самые счастливые в жизни. Но не для меня. Бóльшая часть моих не была таковой. И все-таки я оглядываюсь на них с большим удовольствием, потому что чувствую, что мне повезло: я впитал неосязаемую, но самую настоящую вещь, известную как «дух Йеля». Это помогло мне не оставлять надежду в самые тяжелые моменты, и с тех пор мне казалось, что я смогу достичь любых целей.

II

13 июня 1897 года я окончил Йель. Если бы тогда я понимал, что болен, я бы мог отдохнуть, и мне следовало это сделать. Но я некоторым образом привык к взлетам и падениям нервического существования и, поскольку на самом деле отдыха я себе позволить не мог, через шесть дней после окончания заступил на должность клерка в офисе налогового инспектора города Нью-Хейвен. Мне повезло, что я получил это место в то время, потому что работали мы сравнительно немного, а сама работа была столь же приятной, как и любая другая в подобных обстоятельствах.

Я поступил на должность в Налоговой службе с намерением оставаться до тех пор, пока не найду работу в Нью-Йорке. Где-то спустя год мне удалось устроиться. Проработав восемь месяцев, я ушел, чтобы занять место, которое предполагало поле деятельности, более подходящее моим вкусам. С мая 1899 года по середину июня 1900 года я был клерком в одной из небольших страховых компаний, и наша штаб-квартира была буквально в двух шагах от того, что кто-то может назвать центром вселенной. Я очень хотел быть в самом сердце финансового района Нью-Йорка – это подогревало мое воображение. Идеалы Уолл-стрит тогда заразили меня, зарабатывание денег стало моей страстью. Я хотел познать сладкую горечь силы, основанной на богатстве.

Первые полтора года жизни в Нью-Йорке мое здоровье, казалось, было не в худшей форме, чем в предыдущие три года. Но застарелый ужас все-таки продолжал владеть мной. Передо мной пробегали более-менее нервные дни, недели и месяцы. Однако в марте 1900 года все изменилось в худшую сторону. В то время меня сразил сильный приступ инфлюэнцы, и я не мог ничего делать две недели. Как и ожидалось в моем случае, болезнь серьезно подкосила мои жизненные силы и оставила меня в пугающе подавленном состоянии: это была депрессия, которая росла внутри, пока не случился финальный слом – 23 июня 1900 года. События того дня, на тот момент казавшиеся ужасными, но, очевидно, случившиеся к лучшему, как оказалось позже, привели меня на тропы, пройденные многими, но мало кем понятые.

Я продолжал работать клерком до 15 июня. В тот день мне пришлось остановиться и кое-что совершить. Я достиг того момента, когда моя воля капитулировала перед аморальным узурпатором сознания – Безумием. Предыдущие пять лет неврастении заставили меня поверить в то, что я испытал все неприятные ощущения, от которых может страдать перегруженная и расшатанная нервная система. Но в этот день меня охватило несколько новых ужасных ощущений, и я стал беспомощен. Мое состояние, однако, не было бы понятно тем, кто работал со мной за одним столом. Я помню, что пытался говорить и время от времени не мог выразить собственные мысли. Хотя я мог отвечать на вопросы, это едва ли уменьшало мою тревогу, потому что единственная неудача в попытке говорить собьет с толку любого человека независимо от состояния его здоровья. Я пытался переписывать некоторые документы для работы, но моя рука дрожала, и мне было трудно читать слова и цифры, которые казались моему измученному зрению расплывчатыми и неясными.

В тот день, понимая, что произойдет нечто ужасное, но не зная, что именно, я сделал кое-что необычное. У меня было несколько статей, которые не опубликовали в университетской газете, но над которыми я трясся несколько лет; я их уничтожил. Потом, торопливо приведя дела в порядок, я сел на первый дневной поезд до Нью-Хейвена и вскоре прибыл туда. Жизнь дома не улучшила мое состояние: я прогулялся пешком три или четыре раза, а потом и вовсе не выходил на улицу до 23 июня. Это был день, когда я вернулся с прогулки в необычном состоянии. Родственникам о своем состоянии я не сказал ничего, кроме общих слов о том, что никогда не чувствовал себя хуже. Подобное заявление в устах неврастеника значит многое, но доказывает мало. Пять лет у меня были плохие и хорошие дни, и мы с семьей начали думать, что со временем все наладится.

На следующий день после возвращения домой я (либо же та часть разума, которая все еще была под моим контролем) решил, что настало время совсем уйти с работы и несколько месяцев отдохнуть. Я даже договорился с младшим братом уехать в тихое местечко в Уайт-Маунтинс, где надеялся излечить свои расшатанные нервы. К тому времени я чувствовал себя так, словно трясусь с головы до ног, и ко мне постоянно приходила мысль, что сейчас со мной случится эпилептический приступ. Не раз я говорил друзьям, что лучше умру, чем буду эпилептиком; однако, если память меня не подводит, я никогда не говорил вслух о настоящем страхе, что я буду подвержен этому заболеванию. Пусть я до безумия верил, что так и случится, у меня была крепкая надежда, что меня это не коснется. Этот факт может до некоторой степени объяснить шесть лет моего терпения.

18 июня я почувствовал себя так плохо, что отправился в кровать и оставался там до 23 числа. Ночью 18 июня мой постоянный ужас стал ложным убеждением – бредом. Я долго ждал – и наконец убедился, что это произошло. Я сам верил в то, что я настоящий эпилептик, и убежденность в этом оказалась сильнее всего, на что способен здоровый ум. Двойственное стремление, появившееся до того, как мой разум был окончательно повержен, – убить себя и не жить той жизнью, которой я боялся, – теперь разделило мой разум на «до» и «после». С того момента моей единственной мыслью было приблизить конец, потому что я думал, что упущу шанс умереть, если семья найдет меня в эпилептическом припадке.

Учитывая мое состояние и невозможность в тот момент оценить всю тяжесть такой смерти, которую я все-таки рассматривал, мои суицидальные мысли были далеко не эгоистичными. Я никогда не рассматривал самоубийство всерьез: подтверждение тому – тот факт, что я так и не раздобыл оружие, несмотря на свою привычку запасаться на случай самых невероятных событий, о которой часто говорили мои друзья. Признаюсь: пока я контролировал свой разум, я раздумывал над суицидом; те же поспешные действия, которые последовали за потерей себя, я даже назвать не могу попыткой самоубийства. Как человек, не являющийся собой, может себя убить?

Вскоре мысли о смерти заполонили мой беспорядочный разум. Я отчетливо помню один из своих планов: он включал прогулку по озеру Уитни неподалеку от Нью-Хейвена. Ее я собирался совершить на самой ненадежной лодке, которую только можно было раздобыть. Подобное судно легко раскачать, и таким образом я оставил бы в наследство родственникам множество сомнений, которые лишили бы мою смерть обычного в таких случаях позора. Еще я помню, как искал смертельное лекарство и надеялся найти его дома. Но количество и качество найденного заставили меня сомневаться в эффективности этого метода. Затем я подумал о том, чтобы перерезать себе яремную вену; я зашел так далеко, что даже прижал лезвие к шее, но потом, когда некий импульс заявил о себе, я спрятал нож в укромное место. Я на самом деле желал умереть, но столь неверный и ужасный способ меня не привлекал. И тем не менее, будь я уверен, что в моем состоянии шаткого безумия я смогу сделать все умело, я бы разом прекратил свои страдания.

Мои воображаемые приступы теперь случались очень часто и отвлекали меня: я был в постоянном страхе обнаружить что-то новое. За эти три-четыре дня я едва сомкнул глаза. Даже снотворное, которое мне дали, не имело особого эффекта. Я сходил с ума внутри, но не демонстрировал это внешнему миру. Бóльшую часть времени я тихо лежал в кровати. Я говорил, но редко: практически, хоть и не до конца, утратил дар речи; но мое молчание почему-то не вызывало подозрений по поводу серьезности моего состояния.

Методом исключения все способы самоубийства, кроме одного, были отложены в сторону. И я сконцентрировался именно на последнем. Моя комната находилась на четвертом этаже. Дом стоял в нескольких метрах от проезжей части. Окна располагались на высоте приблизительно десять метров над землей. Под одним окном земля была замощена плитами – от дома до ворот. Под другим окном находился подвал для хранения угля, прикрытый железной решеткой. Он был окружен плитами шириной почти полметра и соединялся с тротуаром другой плитой. И все это было перед домом: камень и железо занимали площадь не меньше двух метров шириной. Не составляло труда подсчитать, насколько мал шанс выживания после падения из окна.

Я встал на рассвете. Осторожно приблизился к окну, отдернул шторы и посмотрел наружу – и вниз. Потом я бесшумно закрыл шторы и заполз обратно в постель: я еще не стал настолько невменяемым, чтобы осмелиться на прыжок. Едва я натянул на себя одеяло, как наблюдательная мама вошла в мою комнату, привлеченная, возможно, тем оберегающим предчувствием, которое дарует любовь. Я подумал, что в ее словах крылось подозрение и она слышала, как я подошел к окну, но я молчал, и этих непроизнесенных слов оказалось достаточно, чтобы ее обмануть. На что способны Правда и Любовь, если сама Жизнь стала нежеланной?

Рассвет вскоре спрятался в ярком свете идеального июньского дня. Я никогда не видел дней ярче него – если смотреть глазами; никогда темнее – чтобы жить, никогда лучше – чтобы умереть. Его совершенство и песни малиновок, которых тогда было много в нашем районе, служили одной цели: они стремились увеличить мое отчаяние и заставить меня сильнее желать смерти. День шел своим чередом, и моя тоска усилилась, но я умудрился обмануть близких, время от времени что-то бормоча и притворяясь, что читаю газету; та, впрочем, казалась мне неразборчивой абракадаброй. Мой мозг переваривал сам себя. Создавалось ощущение, что его кололи миллионом иголок, раскаленных добела. Всем телом я чувствовал, будто разорвусь на части из-за ужасного нервного напряжения, которое переживал.

Вскоре после полудня подали обед. Моя мать вошла в комнату и спросила, не принести ли мне десерт. Я согласился. Не то чтобы я хотел сладкого; аппетита у меня не было. Мне хотелось, чтобы она ушла из комнаты, потому что я полагал, что нахожусь на грани очередного приступа. Она моментально покинула комнату. Я знал, что через две-три минуты мама возвратится. Я был на грани. Освобождение – сейчас или никогда. Вероятно, мама уже спустилась на один из трех пролетов; с безумным желанием размозжить голову о плиты внизу я бросился к тому окну, которое выходило к воротам. Вероятно, Судьба управляла мной, потому что по-другому никак не объяснить, что на самой грани броска вниз всем телом я решил кинуться вперед ногами. Мгновение я держался пальцами за окно. Потом я разжал их. В падении мое тело развернулось так, что я летел правым боком вниз. Я ударился оземь в полуметре от фундамента здания и по меньшей мере в метре от предполагаемой точки падения. Я упал не на каменный тротуар, а промахнулся на семь – десять сантиметров и ударился о сравнительно мягкую землю. Видимо, я прыгал с почти прямой спиной, потому что обе пятки ударились о землю одновременно. Удар слегка надломил кость в пятке и раздробил бóльшую часть косточек в подъеме каждой ноги, но плоть не повредилась. Ноги стукнулись о землю, а правая рука поцарапалась о фасад дома; вероятно, именно эти три опорные точки разделили силу сотрясения, и из-за этого я не сломал спину. Как оказалось, я был близок к этому, и в следующие несколько недель у меня создалось чувство, что вместо хрящей между позвонками рассыпали битое стекло.

Я не потерял сознания ни на мгновение, и демонический ужас, которым я был одержим с июня 1894 года до этого падения на землю шесть лет спустя, развеялся в ту же секунду, как только я ударился о землю. В дальнейшем ни разу я не испытывал своих воображаемых приступов, и разум даже ни на секунду не думал об этом. Маленький демон, безостановочно мучивший меня столько лет, очевидно, не имел и капли выносливости, которая понадобилась мне, чтобы пережить шок внезапно прерванного полета сквозь пространство. И тот факт, что иллюзия, спровоцировавшая меня желать своей смерти, рассеялась так быстро, означает, что многие самоубийства можно предотвратить, если человек, собирающийся это сделать, найдет помощь в случае подобного кризиса.

III

Я упал прямо перед окном столовой, и, конечно, все присутствующие были потрясены. На то, чтобы осознать случившееся, им понадобилась пара секунд. Потом мой младший брат кинулся на улицу и с помощью других родственников занес меня внутрь. С обедом было покончено. На пол столовой положили матрас, а меня водрузили на него, и мои мучения были невыносимы. Я произнес кое-что важное:

– Я думал, у меня эпилепсия!

Таковым было мое первое замечание.

Несколько раз я повторил:

– Хоть бы все уже закончилось! – так как я думал, что моя смерть – вопрос нескольких часов.

Вскоре прибывшим докторам, несмотря на то что я слегка приподнялся, я сообщил:

– У меня сломана спина!

Вызвали скорую, и меня погрузили внутрь. Из-за моих ран машине пришлось двигаться очень медленно. Путь в два километра казался нескончаемым, но мы наконец прибыли в больницу Милосердия; меня определили в палату, которая вскоре стала моей комнатой ужасов. Она была на втором этаже, и мое воображение помутнело, а внимание заострилось, когда у окна появился человек, который установил несколько тяжелых железных прутьев. Все считали, что они были для моей защиты, но мне в тот момент так не казалось. Мой разум был в объятиях иллюзий: он был готов, он хотел воспринять любое внешнее воздействие как предлог для собственных диких мыслей, и это зарешеченное окно положило начало ужасному потоку бреда, который продолжался следующие 798 дней. В течение этого периода мой разум запер и себя, и тело в подземелье, из которого не было выхода.

Зная, что люди, пытавшиеся покончить жизнь самоубийством, обычно отправляются под арест, я считал, что задержан законным образом. Я полагал, что в любой момент меня могут привести в суд, чтобы я ответил перед обвинением, выдвинутым местной полицией. Все действия окружавших меня людей, казалось, намекали на то, что полицейские называют допросом третьей степени. Припарки, положенные на мои ступни и лодыжки, заставляли меня потеть, а моя собственная ассоциация из безумных идей убедила меня, что я «потею» именно так, как обычно пишут в газетах о допросах. Я пришел к выводу, что процесс потоотделения на допросе вызывали специально, чтобы вынудить меня в чем-то признаться, хотя я даже не мог представить себе, какое признание мои мучители хотели бы услышать. Я находился в пограничном состоянии, меня мучила лихорадка, и я никак не мог избавиться от жажды. Мне давали только горячие солевые растворы. Несмотря на то что у врачей были все причины прописывать их мне, я думал, что эти напитки сделаны для преумножения боли, что это какая-то суровая часть допроса. Но даже если бы признание и должно было произойти, я бы едва ли смог, потому что та часть моего мозга, что отвечает за речь, была серьезно задета, а вскоре ее и вовсе истощили мои неконтролируемые мысли. Лишь изредка я бормотал, произнося по одному слову.

Слуховые галлюцинации, или «голоса в голове», усиливали страдания. Я слышал, но не понимал этот адский гул. Время от времени я узнавал тихий голос друга; время от времени я слышал голоса тех, кого не считал друзьями. Все они говорили обо мне и бормотали что-то, что я не мог различить, но знал, что это оскорбления. Призрачный стук по стенам и по потолку палаты отмерял неразборчивое бормотание невидимых преследователей.

Я отчетливо помню бред следующего дня – воскресенья. Складывалось ощущение, что я больше не в больнице. Каким-то таинственным образом меня увлекло на огромный океанский лайнер. Впервые я осознал это, когда лайнер был в пути. День выдался ясный, океан был спокоен, но, несмотря на это, корабль медленно тонул. И, естественно, именно я был виновником ситуации, которая закончится для всех фатально, если только мы не достигнем берегов Европы до того, как вода в трюмах погасит все огни. И как же нас настигло подобное несчастье? Очень просто: ночью я каким-то образом – по сей день мне неизвестным – открыл иллюминатор ниже уровня моря, и ответственные за судно, судя по всему, не смогли его закрыть. Время от времени я слышал, как части корабля сдаются под грузом тяжести; я слышал, как ломаются балки и переборки; и когда вода полилась внутрь там, где я мог увидеть, в другом месте бесчисленное множество пассажиров были утянуты за борт. Это были нежеланные жертвы моего произвола. Я полагал, что меня в любой момент может тоже унести за борт. А вот причиной, по которой меня не сбросили за борт другие пассажиры, я считал то, что они хотят оставить меня в живых до тех пор, пока мы не достигнем берега, где расправиться со мной можно будет куда более изощренным образом.

Покуда я был на борту своего призрачного корабля, я ухитрился как-то проложить железную дорогу; и вагоны, которые проходили мимо больницы, вскоре уже бежали по моему океанскому лайнеру, вывозя пассажиров из гиблых мест на верхнюю палубу, где, казалось, можно было находиться в относительной безопасности. Каждый раз, когда я слышал, как поезд проезжает мимо больницы, воображаемый вагон стучал колесами по палубе корабля.

Бредовые видения были так же примечательны, как и внешние стимулы, вызвавшие их. Позднее я узнал, что совсем рядом с моей палатой были лифт и переговорная труба. Когда последней пользовались на другом конце здания, свисток, сообщавший об этом, создавал в моем разуме следующий образ: в каюте корабля заканчивался воздух; а когда открывались и закрывались двери лифта, я слышал в своих галлюцинациях, что корабль раскалывается на части. Но судно, на котором находился мой разум, не достигло берега и не утонуло. Оно исчезло, как мираж, и я снова обнаружил себя на больничной койке. Значило ли это, что я спасен? Едва ли. Спасение от одного неминуемого несчастья подразумевало моментальный переход к новому.

Бред постепенно сошел на нет. На четвертый или пятый день после 23 июня докторам удалось вправить мои сломанные кости. Операция повлекла за собой новые галлюцинации. Незадолго до наложения гипса мои ноги по вполне понятным причинам побрили от голени до икры. Подобный визит к цирюльнику я посчитал за унижение, проассоциировав его с тем, что я слышал о поведении в отношении убийц и схожими традициями в варварских странах. Приблизительно в то же время на мой лоб крест-накрест наклеили полоски лейкопластыря – я слегка поцарапался при падении; и это я, конечно, посчитал клеймом, говорившим о моем позоре.

Будь я в добром здравии, в то время я бы участвовал в трехлетнем юбилее выпуска из Йеля. И в самом деле: я был членом комитета по организации этого мероприятия! И пускай, покидая Нью-Йорк 15 июня, я чувствовал себя до мозга костей больным, я все же надеялся принять участие в праздновании. Выпускники собирались во вторник 26 июня – через три дня после моего падения. Знакомые с традициями Йеля в курсе, что Гарвардский бейсбольный матч – одно из главных событий поры вручения дипломов. Возглавляемые духовыми оркестрами, все выпуски, чей сбор приходится на один и тот же год, маршируют на Йельское игровое поле, чтобы посмотреть игру и набраться новых сил, задействовав столько жизненной энергии в один безумный день, сколько хватило бы на старый добрый век при экономном использовании. Оркестры, выпускники с криками, тысячи других горлопанов проходят по улице Уэст-Чэпел – это самый короткий маршрут от кампуса до поля. Именно на этой прямой расположена больница Милосердия, и я знал, что в день матча тысячи болельщиков Йеля пройдут мимо места моего заключения.

Я пережил столько дней сильнейших мучений, что сомневаюсь, как расставить их по местам; каждый из них заслуживает своего особенного места, как День всех святых в календаре испанского инквизитора в прошлом. Но если отдавать пальму первенства какому-то из них, это будет, вероятно, 26 июня 1900 года.

Состояние моего разума в тот день можно описать следующим образом: обвинение в попытке совершения суицида было выдвинуто 23 июня. К 26 июня подоспели многие другие, даже более страшные. Общество считало меня самым презренным представителем человеческой расы. Газеты наполнились отчетами о совершенных мной грехах. Тысячи выпускников, собравшиеся в городе, многих из которых я знал лично, страдали от самой мысли, что выпускник Йельского университета так опозорил свою альма-матер. В тот момент, когда они подошли к больнице на пути к полю, я заключил, что они намереваются снять меня с койки, вытащить на лужайку, а там – разорвать на мелкие кусочки. Несколько инцидентов, произошедших в самые несчастливые мои годы, живо или даже целиком запечатлелись в памяти. Страх, конечно, был абсурдным, но Безумие не ведает слова «абсурд». Я думал, что запятнал репутацию своей альма-матер и лишился привилегии быть среди ее сынов, так что неудивительно, что выкрики выпускников, которыми был наполнен тот полдень и к которым лишь несколько дней назад я надеялся присоединиться, внушили мне бесконечный ужас.

IV

Разумеется, я с подозрением относился к себе в целом, и эти подозрения крепли с каждым днем. Месяцем позже я перестал узнавать родственников. Пока я находился в больнице Милосердия, отец и старший брат почти каждый день заходили меня навестить; да, я говорил немного, но все-таки воспринимал их адекватно. Я хорошо помню, как одним утром мы разговаривали с отцом. Я что-то пробормотал, но в произнесенном был смысл. Незадолго до этого все ожидали, что я вот-вот умру. Я тоже по-прежнему считал, что в результате полученных травм скончаюсь, и хотел каким-то образом дать отцу знать, что, несмотря на явно бесславную смерть, ценю все то, что он делал для меня на протяжении всей моей жизни. Я полагаю, что мало кому было столь же сложно выразить свои чувства, как мне в тот раз. Я слабо контролировал свой разум, и способность говорить почти покинула меня. Отец сидел рядом с койкой. Я взглянул на него снизу вверх и сказал:

– Ты был хорошим отцом.

– Я всегда старался быть таким, – ответил он в характерном для него тоне.

После того как мне вправили кости, а все последствия сильнейшего шока, что я испытал, прошли, я начал набираться сил. Где-то на третьей неделе я уже мог садиться, и меня начали вывозить из палаты от случая к случаю. Но каждый день, особенно в ночные часы, бред усиливался и становился более разнообразным. Мир быстро сделался сценой, на которой каждый человек, попавший в поле моего зрения, казалось, играл роль – такую, что не только приведет к моему уничтожению (об этом я мало волновался), но также принесет несчастье всем, с кем я когда-либо общался. В июле прогремело несколько гроз. Гром был для меня «сценическим», молнию и дождь изображали люди – чаще всего обидчики. К больнице прилегала часовня, если так можно назвать комнату, в которой каждое воскресенье проходили службы. Гимны звучали подобно похоронному маршу, а едва слышные молитвы произносились во имя всех грешников мира – за исключением одного.

За ходом лечения наблюдал мой старший брат. Он же отстаивал мои интересы все время, пока я болел. Ближе к концу июля он сказал, что меня заберут домой. Наверное, я посмотрел на него с подозрением, потому что он добавил:

– Ты думаешь, мы не можем забрать тебя домой? Мы имеем право и именно так и поступим.

Я полагал, что нахожусь в руках полиции, и не понимал, как такое возможно. Да и желания возвращаться у меня не было. Моя душа восставала против мысли, что человек, опозоривший свою семью, возвратится домой и что его родственники будут относиться к нему по-прежнему. Когда наступил тот самый день, я особо не спорил с братом и доктором, пока меня поднимали с койки. Но вскоре я подчинился. Меня положили в экипаж и отвезли в дом, который я покинул месяцем раньше.

На протяжении нескольких часов мой разум чувствовал себя спокойнее. Но заново обретенный комфорт закончился с приходом медсестры – одной из тех, что ухаживали за мной в больнице. И пускай я находился дома и был окружен родственниками, я все равно пришел к выводу, что все еще нахожусь под наблюдением полиции. По моей просьбе брат пообещал не нанимать медсестер из числа тех, что ухаживали за мной в больнице. Однако он не нашел других, поэтому просьбу проигнорировал: в то время она казалась ему глупым капризом. И все же он сделал все, что мог. Выбранная им медсестра всего лишь однажды заменяла другую, и то только в течение часа. Но этого оказалось достаточно, чтобы она запечатлелась в моей памяти.

Поняв, что я все еще нахожусь под наблюдением, вскоре я пришел к другому выводу, а именно: этот мужчина – никакой мне не брат. Он сразу стал походить на злого двойника, который на самом деле был полицейским. После этого я напрочь отказался разговаривать с братом, а потом и со всеми другими родственниками, друзьями и знакомыми. Если человек, которого я считал родным, был двойником, это касалось и всех остальных – так я размышлял. Более двух лет я провел без родственников и друзей. Оторванный от жизни, я жил в мире, созданном хаосом, который царил в моей голове.

Пока я был в больнице Милосердия, у меня пострадал и слух. Но вскоре после того, как меня привезли домой, в мою комнату, все чувства исказились. Я все еще слышал «голоса», и они, без сомнения, не были настоящими, потому что Истины больше не существовало. Я очень страдал от шуток своих органов чувств: вкуса, осязания, обоняния и зрения. Еда, к которой я привык, на вкус казалась другой. Из-за этого я верил, что в ней находится яд, но не смертельный (поскольку я знал, что мои враги ненавидят меня так сильно, что не позволят мне спастись обычной смертью). Яд был призван лишь ухудшить мое состояние. Как-то мне подали на завтрак мускусную дыню, щедро посыпанную солью. У меня свело во рту, и я решил, что это квасцовая мука. За ужином я обычно ел персики. Их посыпали сахаром, но мне уже было все равно, как и в случае с солью. Соль, сахар, квасцы – для меня все было одинаковым.

Знакомые материалы ощущались по-другому. В темноте мне казалось, что простыни сделаны из шелка. Поскольку я родился в небогатой семье и не знал бесполезной роскоши, я решил, что шелковые простыни принесли полицейские с целью каким-то образом причинить мне вред. Я не мог понять, как отсутствие удовлетворительных выводов бесконечно раскручивало в моей голове разные ужасные мысли.

Мне казалось, что иногда из тех частей комнаты, где движение воздуха попросту невозможно, дует. Вымышленные сквозняки касались лица, пускай мягко, но от этого мне было только хуже. Складывалось впечатление, что они проходили сквозь трещины в стенах и потолке; с каждой минутой это раздражало меня все сильнее. Я решил, что сквозняки относятся к какой-нибудь старинной пытке – вроде той, когда вода капает на лоб жертвы до тех пор, пока смерть не освободит ее. На протяжении некоторого времени меня беспокоило и обоняние. Горящая человеческая плоть и запахи зараженного тела накатывали на меня снова и снова.

Мое зрение также подверглось странному и таинственному воздействию. Фантасмагорические видения посещали меня среди ночи с такой регулярностью, что я обычно ждал их прихода с определенным, пускай и сдержанным любопытством. Отчасти я знал, что мой разум болен. Однако эти иллюзии я принимал за плод работы полицейских, которые ночами сидели и размышляли над способами окончательно уничтожить меня – и во многом благодаря допросам.

Послания на стенах всегда вызывали ужас даже у здоровых людей. Одним из самых неприятных переживаний для меня стало то, что я начал видеть слова на простынях, и они бросались в глаза не только мне, но и лжеродственникам, зачастую сидевшим или стоявшим подле меня. На каждой свежей простыне, которой меня укрывали, я вскоре начинал видеть слова, предложения и подписи, сделанные моей рукой. И пусть я не мог расшифровать ни единого слова, я расстраивался, потому что твердо верил в то, что находившиеся рядом люди в состоянии прочитать их и понять, что это улики против меня.

Я представлял себе, что эти подобные видению эффекты производит «волшебный фонарь», контролируемый кем-то из тысячи моих врагов. Фонарь был кинематографическим устройством. На потолке и иногда на кровати появлялись движущиеся картинки, зачастую ярко раскрашенные. Расчлененные, окровавленные человеческие тела появлялись там чаще всего. Возможно, все это происходило потому, что я еще мальчишкой часто скармливал своему воображению сенсационные новости из газет. Несмотря на то что сейчас я платил высокую цену за подобное захламление разума, я полагаю, что эти неразумные действия добавили глубины и разнообразия моему психологическому опыту: без них ничего такого бы не случилось. Дело в том, что я с неустанным мастерством умудрялся приписывать себе почти любое крупное преступление, о котором читал раньше.

В то время со мной ночевали не только расчлененные человеческие тела. Я помню одно видение несказанной красоты. На простынях появился рой бабочек и огромных красивых мотыльков. Мне сразу захотелось, чтобы оператор (обычно плохо ко мне относившийся) продолжил показывать эти прелестные создания. Несколько дней спустя меня посетило еще одно приятное видение. Я могу проследить его корни до впечатлений из раннего детства. Необычные картины Кейт Гринуэй: маленькие дети в красивой одежде, играющие в старомодных садах, летали по воздуху прямо за окном дома. Видения всегда сопровождались радостными криками настоящих детишек: они посвящали последний час дня игре, а потом строгие родители отправляли их спать. Нет никаких сомнений в том, что именно их крики взбаламутили мои детские воспоминания и вызвали к жизни эти видения.

В моей комнате, где прописался постоянный ужас и изредка бывал восторг, часто случались таинственные явления. Ночью я полагал, что кто-то прятался под моей кроватью. Ничего особенного – здоровые люди время от времени тоже так считают. Но мой подкроватный сосед был полицейским. И бóльшую часть ночи он проводил, прижимая кусочки льда к моим израненным пяткам, чтобы – по моему мнению – я скорее признался.

Кусок льда в графине воды, который обычно стоял на столе, иногда звякал о стекло по мере того, как его центр тяжести смещался в процессе таяния. Прошло много времени, прежде чем я понял, что же производит этот звук; а до тех пор я полагал, что он исходит от механического приспособления, специально задействованного полицейскими. Таким образом самые обыденные события становились для меня чрезвычайно серьезными.

V

Я находился дома где-то месяц, но совершенно не улучшил свое душевное здоровье, хотя и набрался сил; после меня отвезли в частный санаторий. О пункте моего назначения мне рассказали честно. Но теперь привычка не доверять всегда была со мной, и я решил, что меня везут на суд в Нью-Йорке – по одному из многих обвинений, которые мне предъявили.

Кажется, покидая Нью-Хейвен, я чувствовал то же, что испытывают приговоренные, раскаивающиеся и в последний раз бросающие взгляд на этот мир. Жарким утром мы ехали на железнодорожную станцию; ставни на большинстве домов были закрыты. Тогда я не понимал, почему. Я думал, что вижу непрерывную линию заброшенных хозяйств, и представлял себе, что обитатели покинули их из-за неприязни ко мне. Мне казалось, что жителям Нью-Хейвена было очень стыдно из-за такого презренного соседа, как я. Только светало, и улицы были практически пусты. Я истолковал это не в свою пользу. Когда экипаж пересекал основную торговую улицу, я, как я думал, в последний раз посмотрел на эту часть моего родного города.

Из экипажа меня перенесли в поезд и разместили в вагоне для курящих на последнем месте справа. Спинка переднего кресла была развернута, так что я мог положить ноги на одну из досок, что использовали играющие в карты путешественники. Я был насторожен и подозрительно посмотрел на синюю отметину на лицевой стороне железнодорожного билета, который был в руках моего опекуна. Я решил, что это способ идентификации в суде.

Память человека может функционировать даже после мертвой хватки Безумия, и это доказано тем, что моя память удерживает точные воспоминания практически обо всем, что происходило со мной, за исключением тех моментов, когда я был под действием анестетика или же спокойно спал без сознания. Важные события, обыденные разговоры, мои собственные мысли ни о чем теперь воспроизводятся просто и точно; однако до моей болезни, в период перед странным происшествием, о котором я расскажу дальше, у меня была самая обычная память, местами дырявая. В школе и университете я меньше всего успевал в тех занятиях, которые ориентированы на заучивание. Психиатры рассказали мне, что среди больных вроде меня распространена тенденция сохранять четкие воспоминания о том, что происходит во время самого недуга. Простому человеку это может показаться странным, но это не так; в этом нет ничего удивительного. Память безумца способна запоминать события и сохранять воспоминания, даже находясь в удушающей хватке бреда преследования. Вернее, не даже, а тем более. Это соответствует действительному психологическому закону: запоминание события в большой степени зависит от его яркости и частоты повторения. Я боялся об этом говорить, чтобы не уличить других или себя, и это придало моим впечатлениям невероятную живость, а ежедневное повторение одних и тех же мыслей закрепило все происшествия в и без того сверхчувствительной памяти.

Было почти семь утра, и по пути в санаторий поезд миновал заводской городок. Рабочие сидели перед заводом, большинство читали газеты. Я думал, что в этих газетах содержится отчет обо мне и моих преступлениях и что все те, кто расположился у путей, знали, кто я и что я и о том, что я еду в том поезде. Мало кто обратил на меня внимание, однако именно этот факт выглядел как часть особенно хорошо исполненного плана полицейских.

Санаторий, в который я ехал, располагался в сельской местности. Когда мы добрались до нужной станции, меня перенесли в экипаж. В тот момент я увидел университетского знакомого, чей вид, как я полагал, должен был дать мне понять, что Йельский университет, который я опозорил, – одна из причин моих мук.

Вскоре после того, как я попал в свою палату в санатории, ко мне пришел заведующий. Он подвинул стол ближе к кровати и положил на него бумажку, на которой попросил расписаться. Я решил, что это попытка полицейских заполучить образец моего почерка. Теперь я знаю, что подпись на таком листе требуется по закону, и каждый пациент должен расписаться, ложась в подобное заведение (частное по своей сути), за исключением того случая, когда человека направляют туда по решению суда. Сейчас я не помню точных слов этого «добровольного соглашения»; но это было согласие следовать правилам заведения, какими бы они ни были, и подчиниться необходимым ограничительным мерам, которые будут нужны. Если бы на мои плечи не давили все невзгоды мира, я думаю, что мое чувство юмора заставило бы меня расхохотаться. Мне вообще казалось, что подписание подобного документа человеком в моем положении – это фарс. После долгих уговоров я даже взял в руки ручку. Потом опять заколебался. Заведующий, видимо, подумал, что я смогу расписаться, если подложить под бумагу книгу. Возможно, все бы так и произошло, если бы он выбрал какую-нибудь другую книгу. Однако во всей Библиотеке Конгресса не было книги подозрительней той, что он выбрал. Я покинул Нью-Йорк 15 июня, и нынешняя поездка вела в его сторону. Я считал это ничем иным, как первым шагом к моему возвращению, – как того желал полицейский департамент города. «Призванный обратно» [2] – таковым было название книги, смотрящей прямо на меня. Я долгое время отказывался, но потом ослабел и подписал бумажку. Но я не клал ее на книгу! Это, по моему мнению, стало бы эквивалентом согласия на экстрадицию; а у меня не было желания помогать полиции в ее грязной работе. Какой ценой я подписал это согласие? Это было все равно что собственный смертный приговор.

VI

На протяжении всего времени, пока меня мучил так называемый бред преследования, я мог лишь с уважением относиться к собственному разуму, что смог так точно, дьявольски умно и местами артистично сотворить допрос, в котором я так нуждался. И врожденная скромность (немного угасшая с тех самых странных событий) не мешает мне говорить о том, что я и по сей день уважаю свой ум.

Невыносимые страдания терзали меня весь август, проведенный дома. Мучения продолжались, постепенно уменьшаясь в определенной мере, в течение восьми месяцев, которые я провел в санатории. Тем не менее первые четыре месяца я переносил эту внутреннюю боль с трудом. Все мои чувства оставались искаженными. Первым восстановилось зрение – до такой степени, что полицейские больше не показывали мне движущиеся картинки. Но пока этой бесконечной пытке не пришел конец, я узрел кое-что, о чем расскажу. Я мог отследить это видение: начало ему положило происшествие за два года до моего срыва.

Вскоре после того, как я переехал в Нью-Йорк, я посетил один развлекательный центр, известный под названием «Музей Эдема». В его знаменитой комнате ужасов меня сильнее всего поразило отвратительное изображение гориллы, держащей в руках искалеченное тело женщины. Именно это воспоминание и ожило в моей голове. Однако в соответствии с теорией Дарвина горилла из музея превратилась в мужчину, внешне напоминавшего чудовище, всплывшее в моей измученной памяти. Этот мужчина вонзал окровавленный кинжал в грудь женщины. Такая картина совсем меня не пугала. Напротив, она показалась интересной, поскольку я рассматривал ее как уловку полицейских. Я не мог понять смысла, но это меня не беспокоило, потому что я думал, что никакие дополнительные обвинения не смогут ухудшить мое положение.

Еще пару месяцев меня беспокоили голоса в голове. И если в действительности существует ад, основанный на принципах какого-то временного ада, сплетники однажды пожалеют, что совали нос в чужие дела. Это не признание. Я не сплетник, хотя не могу отрицать тот факт, что иногда сплетничал – совсем чуть-чуть. И это было мое наказание: люди в соседней комнате, казалось, повторяли то, что я говорил, когда болтал с друзьями. Я решил, что те, о ком я рассказывал, нашли меня и теперь собирались отомстить.

Обоняние нормализовалось, но вкус восстанавливался медленно. Каждый прием пищи сопровождался предчувствием, что в ней находится яд, так что иногда я часами сидел над едой и в итоге ничего не съедал.

Однако была еще одна причина, по которой я отказывался есть, считая, что полицейские прибегли к более тонким методам расследования. Теперь каждое блюдо или продукт подразумевали определенную идею, и я должен был ее распознать. От правильной интерпретации зависело мое оправдание (или обвинительный приговор), и я подавал определенный знак, соглашаясь или отказываясь есть пищу, стоящую передо мной. Если бы я съел поджаренный кусок хлеба, то признался бы в поджоге. Почему? Просто потому, что почерневший ломоть подразумевал огонь, а хлеб – это основа жизни; так что вывод, что жизнь была уничтожена – погибла в огне, а я был виноват, – напрашивался сам собой. Иногда признанием служило то, что я съедал какое-то блюдо. Иногда – то, что я отказывался есть. Из-за такого логического затруднения мне было вдвойне сложно не запятнать себя и других.

Сейчас можно без труда понять, что я находился между несколькими молотами и наковальнями. Есть или не есть? Этот вопрос занимал меня сильнее, чем датского принца, проблема которого заканчивалась там, где заканчивается строка. Если бы он жил на несколько столетий позже и вне своей книги, его могли бы заставить войти в королевство, где принцы и короли мгновенно теряли свои титулы. Да, он мог потерять свое королевство целиком – или по меньшей мере своих подданных; дело в том, что я позднее понял, что очень редко разум, потеряв свой трон и вновь обретя его, может снова править королевством. С такой же редкостью самокоронованный принц получает благословение недовольных представителей двора.

Несколько недель я ел совсем чуть-чуть. Не то чтобы мне не хотелось есть, просто мой разум (эта собака на сене) мешал утихомирить голод. Санитары пытались меня убедить, но тщетно; попытки силой заставить меня есть полностью проваливались. Однако угроза кормления жидкой пищей через нос иногда имела действие, поскольку разум не покинул меня окончательно, и я все-таки понимал: из двух зол надо выбирать меньшее.

Несмотря на мой страх есть, гастрономическая уловка полицейских иногда срабатывала. Каждое воскресенье с обедом подавали мороженое. В начале трапезы передо мной ставили огромную пирамиду из мороженого в маленькой миске. Я думал, что никогда его не заполучу, сначала нужно было съесть что-то еще. Я сидел над едой, и эта очень вкусная пирамида постепенно таяла, медленно заполняя маленькую миску; и я знал, что скоро мороженое перестанет помещаться на ней. Оно таяло, и я постепенно становился равнодушен к своей дальнейшей судьбе; и неизменно, когда капля готова была сорваться с моего драгоценного вознаграждения, я уже успевал съесть достаточно, чтобы заполучить его. Более того, наслаждаясь соблазнительным десертом, я не думал об обвинениях и приговорах. Эта история не столь обыденна, как кажется. Она доказывает ценность стратегии и ее превосходство над грубой, иногда бесчеловечной силой. И я приведу несколько примеров как доказательство того.

VII

Если у вас не так много денег, выбор санаториев весьма ограничен. И хотя мои родственники думали, что тот, в котором я лежал, был, по крайней мере, хорошо организован, последующие события доказали обратное. Сначала санаторий был скромной постройкой, но постепенно он разросся, как грибы. Около двухсот пятидесяти пациентов обитали в двенадцати маленьких каркасных строениях, напоминающих поселение у мельницы. Владелец этой маленькой долины скорби воздвиг сеть пожароопасных домишек, и беспомощные больные люди оказались вынуждены рисковать своей жизнью. Это удалось ему потому, что санаторий располагался за границей города в штате, где на такие вещи смотрели сквозь пальцы, отчасти из-за прогнивших законов. И благодаря этому владелец мог получать огромную прибыль.

Тот же самый дух экономии и коммерции пронизывал все учреждение. Хуже всего было с санитарами – в их ряды нанимали самых прожженных людей, готовых работать за грошовое вознаграждение: восемнадцать долларов в месяц. Хорошие санитары очень редко соглашались работать в моем санатории – и то только потому, что не могли найти работу где-то еще. К счастью, мне попался именно такой санитар. Этот молодой человек, будучи в милости у владельца, считался одним из лучших санитаров, когда-либо работавших в этом санатории. Однако он не получил никакого денежного вознаграждения, если не считать банкноты в пять долларов, которую мне прислал на Рождество один из родственников. Я отказался ее принимать, потому что мне казалось, что она, как и мои родные, фальшивая. Тогда брат сам отдал ее санитару.

Главным достоинством моего санитара было то, что он заранее защитил меня от всех неприятностей, которые точно случились бы, останься я на милость владельца и его ужасных подчиненных. Сегодня я глубоко ценю его отношение: оно не идет ни в какое сравнение с муками, которые я испытывал в течение трех недель, предшествующих его появлению в санатории. За эти три недели сменилось целых семь санитаров, и их отношение ко мне ухудшало мои страдания. Вероятно, кто-то из них был неплохим человеком за пределами палаты, однако ни один из них не имел образования, чтобы заниматься с пациентом в моем состоянии.

Первые двое, ухаживавшие за мной, не били меня и не угрожали это сделать; однако они совершенно не думали о моем благополучии и спокойствии, пускай и бессознательно, и это было мучительно. Они оказались типичными санитарами за восемнадцать долларов в месяц. Еще один санитар этого типа причинил мне физические страдания такой степени, что я предпочитаю о них не вспоминать, не то что записывать. Еще через несколько дней все это завершилось вспышкой ярости у следующего санитара. Здоровый человек возненавидел бы его за такое!

Это был крайне жестокий человек. Его руки сделали бы честь портовому грузчику: с узловатыми пальцами, они были вдвое больше нормального размера. Я отказался выполнять команду – в то время это было для меня обычным даже под страхом воображаемой пытки, чтобы заставить меня подчиняться или говорить, и этот мужлан не только повел себя безумно – он еще и плюнул на меня! Я был в плачевном состоянии ума, но, как и многие другие в подобном положении, находился во власти прошлого и старался быть джентльменом. Серная кислота не смогла бы прожечь мою плоть сильнее, чем яд этой гадюки в человечьем обличье пронзил мою душу! Однако я пребывал во власти бреда и не мог сказать ни слова против. Я надеюсь, что еще не поздно выразить протест во имя тысяч разгневанных пациентов частных и государственных больниц, чье отношение к подобным отвратительным поступкам так никогда и не будет высказано.

Я проиллюстрирую готовность беспринципного владельца нанимать плохих санитаров. Мой защитник в этом санатории рассказал мне о событиях, свидетелем которых я еще не был. Потому я пересказываю их сейчас. В один прекрасный день какой-то человек – по виду бомж – подошел к главному зданию санатория и попросил владельца выйти к нему. Вскоре они встретились, несколько минут проговорили, и час спустя он уже сидел у постели старого больного человека. Этого пожилого пациента недавно положили в санаторий родственники. Все они наивно думали, что выплата значительной суммы в неделю гарантирует хорошее отношение. Когда этот санитар-бомж появился в санатории, вся его видимая собственность заключалась лишь в небольшом кульке, который он держал под мышкой. Он был грязным, одетым в нестираные вещи, поэтому его принудительно вымыли и перед сменой дали другую одежду. После этого он стал зарабатывать свои четыре доллара и пятьдесят центов в неделю, просиживая несколько часов в день в комнате с пожилым больным мужчиной, находящимся на пороге смерти. Вскоре с ним разговорился мой информатор. Что же он узнал? Во-первых, что неотесанный незнакомец раньше и порога больницы не пересекал. Еще недавно он работал членом путевой бригады на железной дороге. То есть от полотна железной дороги – к постели умирающего человека! Такая перемена потребовала бы многого и от более умного человека. Однако он, этот косматый новичок, будучи человеком жестким, все же не переходил границ. Если не считать того, что он совершенно не мог понять или предугадать нужды больного человека в сильном стрессе. Мой знакомый санитар, поняв, что пациент страдает от отсутствия профессионального внимания, проводил часть времени в этой комнате страдания, находившейся напротив моей. Но вскоре всей этой истории пришел конец.

Мой санитар, обучавшийся на курсах медбратьев, заметил у того старика определенные признаки скорой смерти. Он немедленно сообщил владельцу санатория о том, что пациент умирает, и позвал его (а владелец был врачом) в палату. Доктор отказался идти, заявив, что он «слишком занят». Когда же он наконец пришел в палату, пациент уже умер. За ним явился управляющий, который занялся телом. Когда мужчину выносили из палаты, управляющий – «мастер на все руки» под крылом владельца – сказал:

– Вот и настал конец самому прибыльному пациенту в санатории! Доктор получал от него восемьдесят пять долларов в неделю.

Из этой суммы на «поддержание санатория» в то время шло не больше двадцати. Оставшиеся шестьдесят пять оседали в кармане владельца. Если бы пожилой пациент прожил год, владелец мог бы прикарманить (конкретно в этом случае) чистый, но немаленький доход в три тысячи триста восемьдесят долларов. А что бы получил пациент? Прекрасную привилегию – жить в забвении и умереть брошенным.

VIII

В первые недели в санатории обо мне заботились два санитара: один днем, другой ночью. Я все еще оставался беспомощен, не мог спустить ног с кровати, не то что поставить их на пол. Поэтому за мной постоянно приглядывали – на тот случай, если я вдруг решу встать и куда-то пойти. Однако через месяц-полтора я набрался сил, и с того времени за мной следил только один человек. Он проводил со мной весь день, а по ночам спал в этой же палате.

Как только появилась возможность, мы избавились от одного санитара, чтобы улучшить финансовое благополучие семьи; сегодня безумных лечат так, что облегчение для одной стороны означает зло для другой. Расходы сократились, зато меня ограничили в движениях с помощью ужасного средства, и это была настоящая пытка. Чтобы обеспечить мою безопасность ночью, пока санитар спал, мои руки заключали в нечто, известное под названием «муфта». Муфта, совершенно невинная для стороннего наблюдателя, никогда ее не носившего, на самом деле – пережиток инквизиции. Это инструмент для ограничения свободы движения, который использовался на протяжении веков, да и сейчас используется во множестве общественных и частных учреждений. Моя «муфта» была сделана из ткани, и ее конструкция отличалась от подобного женского предмета одежды лишь внутренней перегородкой, которая разделяла руки, но позволяла им ложиться друг на друга. На каждом конце была полоска, плотно облегающая запястье. Она застегивалась на замок.

Помощник врача сообщил мне о том, что по ночам я буду носить муфту: он сказал это очень спокойно – так спокойно, что я не понял тогда, да и не мог догадаться в течение нескольких месяцев, почему со мной так поступают. Поэтому я сделал собственные выводы, которые только усилили мои мучения.

Газовая лампа находилась в углу палаты, а помощнику врача требовался свет, чтобы найти замочные скважины и застегнуть муфту. Поэтому над нами стоял санитар с зажженной свечой. Усевшись на край кровати, врач сказал:

– Ты же не попытаешься сделать то, что сделал в Нью-Хейвене?

Поскольку человек может сделать многое, прожив в определенном городе энное количество лет, было неудивительно, что я не понял смысла вопроса. Только спустя несколько месяцев, проведенных в размышлениях, я догадался, что он имел в виду мою попытку самоубийства. Но в тот момент в руках у санитара горела свеча, а имя доктора напоминало имя человека, судимого за поджог (я как-то посетил слушание из любопытства), и я решил, что каким-то образом меня связали с тем преступлением. Месяцами я думал, что меня обвиняют как соучастника.

Надевание муфты стало самым унизительным событием моей жизни. Да, бритье ног и ношение лейкопластыря как клейма было ужасным, но оно не ошеломляло меня столь сильно. Я слабо сопротивлялся, и после того, как муфту закрепили и застегнули, в первый раз с момента моего срыва я заплакал. И я отчетливо помню, почему. В моем воображении ключ, запирающий муфту, открывал дверь дома в Нью-Хейвене, который я, по моему собственному мнению, опозорил – и ненадолго приоткрыл мое сердце. Страдание отогнало безумие, и я, будто совершенно здоровый человек, глубоко переживал свой вымышленный позор. Мысли сконцентрировались на матери. Я ясно видел ее (и других членов семьи) дома: она была в печали, в отчаянии из-за бессердечного, заключенного в санаторий сына. На меня надевали муфту в течение нескольких недель, и в первые ночи в видениях я лицезрел разрушенный дом, что только умножало мои страдания.

Муфта не всегда использовалась как средство ограничения передвижения. Часто ее надевали в качестве дисциплинарной меры из-за предполагаемого упрямства и неповиновения. Много раз меня грубо хватали два санитара, сковывали мои руки и заставляли меня сделать то, что я отказывался делать. Руки были единственным средством защиты. Ноги все еще были закованы в гипс, а спину я повредил так серьезно, что приходилось лежать бóльшую часть времени. Поэтому и происходили эти несправедливые драки. У меня даже не было возможности сразить оппонента словом, поскольку меня покинул даже дар речи.

Санитары, как и во многих других медучреждениях, не понимали того, как работает мой ум, а то, что они не понимали, они редко соглашались терпеть. И все же вся вина лежит не на них. Они просто исполняли указания, предписанные докторами.

Казалось разумным попросить пациента в моем состоянии принять лекарство вместе с сахаром. Но с моей точки зрения, отказ был оправдан. Этот невинный кусочек сахара, казалось, был пропитан кровью близких; прикоснуться к нему означало пролить ее – вероятно, на том же эшафоте, на котором мне было предназначено умереть. Я мало заботился о себе. Я стремился умереть и с удовольствием взял бы кусочек сахара, будь у меня причина полагать, что это смертоносный яд. Чем раньше я умру и буду забыт, думал я, тем лучше для всех тех, кого я когда-либо знал. Если бы я продолжил жить, я стал бы орудием возмездия в руках беспринципных полицейских, желавших уничтожить моих ни в чем не повинных родных и друзей, чтобы увековечить свое мастерство в анналах своего дела.

Но мысли, связанные с принятием лекарства, повторялись редко. Если перед процедурой что-то напоминало мне о матери, отце, каком-то родственнике или друге, я воображал, что прием лекарства скомпрометирует, а возможно, даже уничтожит этого человека. Я отказывался, потому что это означало бы признание, которое приговорит мать или отца к тюрьме, позору или смерти. Именно поэтому на меня кричали, именно поэтому заключали в жесткую муфту.

Они думали, что я упрямец. Строго говоря, не существует такого явления, как «упрямый безумец». Поистине упрямые люди этого мира здоровы! И тот факт, что в обществе, к счастью, больше здоровых людей, вполне доказывает, что превалирует упрямство. Вот человек: у него есть возможность признать свои ошибки, но он держится за собственную правоту. Это и есть упрямство! А у безумца, уверенного в своей правоте, больше нет возможности заметить ошибку. Потому это не упрямство, а симптом сопутствующей болезни, и такой человек заслуживает понимания, если не открытой симпатии. Ни один больной человек не заслуживает наказания. Это так же ужасно, как бить по щеке, опухшей из-за подхваченной свинки.

Бóльшую часть времени, что я провел в санатории, со мной был добрый санитар. Однако иногда я видел в нем полицейского или, вернее, двух полицейских. Один из них следил за мной днем, второй – идеальный двойник – ночью. Он был врагом, и его выраженная симпатия – теперь я знаю, что вполне искренняя, – заставляла меня ненавидеть его еще сильнее. Он не знал о методах лечения, популярных в сумасшедших домах, поэтому прошло несколько недель, прежде чем он рискнул и поставил на кон свою работу, решив защищать меня от глупых указаний докторов. Но когда он понял, в чем дело, то несколько раз заступался за меня. Врачи (владелец и управляющий) угрожали уволить его за навязчивость. Но обычно их гнев проходил, поскольку они понимали, что такой профессионализм чрезвычайно редок.

Дружелюбный санитар не только проявлял больше мудрости, чем управляющий, но еще был более высокоморальным человеком, чем его начальник – помощник врача. Три раза этот человек обращался ко мне очень «холодно» и по крайней мере однажды нагрубил мне. Когда это произошло, я был слаб физически и душевно. Мои ноги отекли и все еще были закованы в гипс. Я был нем и бормотал ругательства только иногда – когда меня заставляли делать что-то против воли.

Однажды утром в мою палату вошел неизвестный мне врач.

– Доброе утро! Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

Я ничего не ответил.

– Разве ты не чувствуешь себя хорошо?

Я не ответил.

– Почему ты не разговариваешь? – раздраженно спросил он.

Я снова не ответил, но бросил презрительный взгляд, который сам по себе оказался красноречив. Вдруг, совершенно без предупреждения, словно раздражительный ребенок, запертый в комнате и решивший позабавиться с подушкой, он схватил меня за руку и рывком поднял с кровати. К счастью, еще не сросшиеся кости лодыжек и ног нельзя сломать вновь. И это поступок человека, надевавшего на меня муфту, чтобы я себе не навредил!

– Почему ты молчишь? – снова спросил он.

Да, с ответом я затянул, но с удовольствием отвечу – отправлю ему эту книгу, если он даст мне свой адрес.

Мне не кажется приятным клеймить врачей за жестокость и непрофессионализм, поскольку даже самый плохой человек на свете, несомненно, все равно сделал что-то хорошее. Но среди них есть такие, что причиняют боль беспомощным безумцам. А еще есть такие, кто слишком долго наживается на несчастьях других людей, как владелец этого медучреждения. «Платите или кладите вашего родственника в общественное заведение!» – гнусавит он перед госпитализацией. «Платите или выметайтесь», – жестко твердит он, когда узнаёт, что финансовые ресурсы семьи истощены. Позднее мне стало известно: этот властолюбивый человек хвастался тем, что зарабатывает 98  000 долларов в год. Двадцать лет спустя он оставил наследство в размере полутора миллионов. Некоторая часть денег, выжатых из пациентов и их родственников в прошлом, может спасти страдальцев в будущем, поскольку, согласно его завещанию, несколько сотен тысяч долларов будут в распоряжении заведения.

IX

Именно в санатории мои щиколотки восстановились настолько, что они были почти такими же, как раньше. Их действительно хорошо лечили; но поскольку сегодня мне разрешают гулять, бегать, танцевать и играть в теннис и гольф, как и тем, кто не страдал от подобных травм, мне почти приятно вспоминать часы пыток, проведенные в первых попытках ходить. С момента перелома прошло пять месяцев, и мне разрешили – а вернее, меня даже заставили – поставить ноги на пол и попытаться пройтись. Щиколотки все еще были опухшими – даже без нагрузки – и ужасно чувствительными к любому давлению. В период между днем, когда я их повредил, и тем, когда я снова стал разговаривать (два года спустя), я не задал ни единого вопроса по поводу того, смогу ли я снова ходить. Я даже не думал, что это случится естественным путем. Желание докторов поставить меня на ноги, по моему мнению, было происками полицейских, и, разумеется, я считал, что мой лечащий врач – один из них. Если бы мне было в чем признаваться, я точно выложил бы все под этой ужасающей пыткой. Миллионы иголок, коловших мой мозг перед нервным срывом, теперь сконцентрировались на ступнях. Если бы пол был усеян скальпелями, вряд ли мне стало бы больнее. Несколько недель мне требовалась помощь при любой попытке ходить, и каждый раз я проходил через тяжкое испытание. На обеих ногах от ужасной боли появлялись капельки пота. Я считал, что суд, заключение и казнь за мои бесчисленные преступления против себя – лишь вопрос времени, и думал, что попытки поставить меня на ноги и помешать мне быть калекой то жалкое время, что мне оставалось, – совсем не акт добродетели.

Управляющий был бы куда более гуманным человеком, если бы строжайшим образом не запретил использовать специальное приспособление, которое удерживало мои ноги в горизонтальном положении, когда я садился, пока с меня не сняли гипс. Он заявил, что я должен был класть ноги сам и не поднимать их, и неважно, болели они или нет. Разумеется, боль оказалась сильной, когда кровь начала снова свободно циркулировать по тканям, отвыкшим от ее давления. Мои страдания были столь очевидны, что санитар проигнорировал указания доктора и помогал мне втайне. Он на несколько минут вынимал запрещенное приспособление, постепенно увеличивая интервалы, до тех пор, пока я не смог обходиться без него. Прошло совсем немного времени, и вот уже каждый день в течение нескольких недель меня заставляли сначала ковылять, а потом ходить по палате и возвращаться обратно к постели. Дистанция увеличивалась по мере уменьшения боли, пока я и вовсе не смог ходить, не испытывая дискомфорта. Еще по меньшей мере два месяца после того, как мои ноги коснулись пола, меня приходилось носить вверх и вниз по лестнице на руках, и долгое время я опирался при ходьбе на всю ступню.

Бред преследования, который включал в себя «бред отношения», хотя и был источником моего раздражения, пока я лежал в постели, но причинял мне больше страданий, когда я стал двигаться и был обязан общаться с другими пациентами. Для меня полицейскими были не только доктора и санитары, но и каждый пациент; все заведение представляло собой часть наигранной картины в рамках допроса и слежки. Я умудрялся перевернуть с ног на голову даже небольшое замечание, сделанное в моем присутствии, находя в нем скрытую отсылку к себе. В каждом человеке я видел своих знакомых – либо же преступников и жертв преступлений, в которых, как мне казалось, я был обвинен. Я отказывался читать; если бы я вычитал скрытые обвинения и не смог доказать свою невиновность, я подвел бы себя и других. Но я бросал страждущие взгляды на газеты и книги, и, поскольку мое любопытство постоянно раздразнивали, эта вынужденная мера со временем стала почти невыносимой.

Семейный бюджет больше не выдерживал трат: настал период экономии. Соответственно, меня перевели из главного корпуса, где у меня была своя палата и личный санитар, в здание, где мне пришлось жить под наблюдением с разных сторон: с пятнадцатью-двадцатью другими пациентами. Днем у меня не было здесь личного санитара, он оставался только на ночь.

Об этом здании я слышал нелестные слухи (о нем упоминали знакомые моих санитаров), поэтому я очень боялся такой перемены. Но через несколько дней после того, как меня перевели, палата стала нравиться мне больше предыдущей. Находясь в санатории, я нормально воспринимал и понимал происходящее, хотя и не подавал виду. Однако только на новом месте я рискнул это показать. Однажды я даже пошутил с дежурным санитаром. Он пытался уговорить меня помыться. Я отказался, в основном потому, что мне не нравилась ванная комната: там был бетонный пол и общий слив, расположенный по центру; она напоминала мне помещения для мойки машин. После того как аргументы иссякли, санитар попытался изобразить, что сочувствует мне.

– Я знаю, что ты испытываешь, – сказал он. – Я могу поставить себя на твое место.

– Ну, тогда иди и помойся сам, – отрезал я.

Шутка вышла действительно смешной, принимая во внимание то мрачное место, из которого она сбежала, – мой разум. «Сбежала» – подходящее слово; я уже страшился того, что приближаю дату суда, потому что набираюсь сил – физических и моральных. Этот страх имел огромное влияние на мое поведение в течение предстоящих месяцев депрессии.

Теперь у меня не было личного санитара, и я проводил много часов в палате один. Конечно, одиночество не было абсолютным: за мной неустанно следили полицейские. И все же иногда я оставался один, и это придавало мне смелости; вскоре, невзирая на последствия, я начал читать. Весь период депрессии мне казалось, что каждую книгу, журнал или газету написали и напечатали специально для меня. Я знал, что такая уловка невероятно увеличила бы затраты на слежку, но по-прежнему считал так и даже втайне гордился тем, что стóю стольких денег в глазах моих вымышленных обвинителей и врагов. Моя вера в особые издания газет подкреплялась тем, что там печатались слишком тривиальные вещи, которые подошли бы только для определенных целей. На ум приходила совершенно нелепая реклама, смысл которой я понял только впоследствии, узнав второе значение одного из слов.

На ранних стадиях болезни я потерял счет времени, и календарь не имел смысла до того дня, когда ко мне по большей части вернулся рассудок. Тем временем дата на каждой газете, как я думал, была неверной: на две недели вперед. Это укрепляло мою веру в тайные действия полиции.

Большинство здоровых людей считает, что безумец не может мыслить логически. Но это не так. Исходя из совершенно неразумных предпосылок, я делал самые разумные выводы даже в то время, когда мой рассудок помутился. Если бы я читал январские газеты в день, который считал первым февраля, то, вероятно, не верил бы в специальные издания так долго. Но газеты, которые я читал, были датированы будущим временем, спеша где-то на две недели. Если первого февраля здоровый человек получит газету, датированную четырнадцатым, у него будут разумные причины думать, что что-то не так – с публикацией или с ним самим. Но смещенный календарь, поселившийся у меня в голове, значил то же самое, что значит настоящий календарь для любого бизнесмена. 798 дней депрессии я делал бессчетные неправильные выводы. Как бы там ни было, выводы оставались выводами, и в целом умственный процесс не отличался от того, чтó происходит в упорядоченном мозгу.

Мне становилось все лучше, и, хотя из-за этого страх перед судом увеличивался, я шел на риск. Я стал читать не только газеты, но и те книги, что приносили мне в палату. Однако если бы их не клали в пределах досягаемости, я обошелся бы без них, потому что не попросил бы ни одной, даже из числа тех, что были для меня желанными и доступными.

Сейчас я люблю читать, и эта любовь пришла ко мне во время моего заключения в санатории, когда я был болен. На полке в моей палате лежала книга Джордж Элиот. Несколько дней я бросал на нее страждущие взгляды и наконец набрался смелости читать отрывками. Они оказались столь хороши, что я разошелся и стал читать в открытую. Я прочел несколько эссе Аддисона; если бы мне повезло наткнуться на них ранее, я, вероятно, не стал бы думать, что в каждом абзаце видится рука моих преследователей.

Добрый санитар, с которым я теперь был разлучен, пытался присматривать за мной и в новой палате. Сначала он пришел ко мне лично, но вскоре управляющий запретил это и приказал ему никаким образом со мной не общаться. Именно это разногласие, а также десяток подобных, часто возникающих между таким врачом и таким санитаром, скоро привели к увольнению последнего. Однако «увольнение» вряд ли подходит здесь как термин, потому что санаторий стал отвратителен ему задолго до этого, и он оставался в нем так долго из-за интереса ко мне. Уходя, он сообщил владельцу, что скоро сделает так, что меня заберут оттуда. Так и случилось. Я покинул санаторий в марте 1901 года и три месяца оставался дома у этого доброго человека, живущего с бабушкой и тетей в Уоллингфорде – городке неподалеку от Нью-Хейвена.

Не нужно думать, что я питал к нему любовь. Я продолжал рассматривать его как некоего врага; моя жизнь в его доме была наполнена постоянным раздражением. Я ел три раза в день. Я часами сидел без дела. Я ежедневно ходил на короткие прогулки по городу – конечно, под присмотром. Мне это не нравилось. Я считал, что все прохожие знакомы со списком моих преступлений и ждут моей казни. Я даже задавался вопросом, почему они не клеймят и не забрасывают меня камнями. Однажды я слышал, как маленькая девочка сказала мне: «Предатель!» Это, как я думаю, был мой последний «голос в голове», но он оставил такое сильное впечатление, что я и сейчас могу живо представить себе внешность того ужасного ребенка. Было неудивительно, что кусок старой растрепавшейся веревки, неосторожно брошенной на ограждение кладбища, мимо которого я иногда ходил, таил в себе глубокий смысл – для меня.

В течение этих трех месяцев я снова стал отказываться читать книги, хотя они и были под рукой, но иногда читал газеты. Я по-прежнему не разговаривал, разве только под сильным наплывом чувств. Я только однажды произнес что-то по своей воле, в ужасно холодный и снежный день, когда ветер сдул покрывало с лошади, которая уже долгое время стояла под окнами. Ее владелец зашел в дом, чтобы обсудить какое-то дело с родственниками моего санитара. Внешне он напомнил мне дядю, которому посвящена эта книга. Я решил, что таинственный визитер выдает себя за него, и благодаря каким-то неизъяснимым процессам в голове пришел к тому, что просто обязан поступить в этой ситуации так, как поступил бы дядя. Я полагал, что репутация достойного человека покинула меня навсегда, и я не мог вынести мысли, что я подведу дядю, который всегда славился своей добротой и гуманностью.

Мой санитар и его родственники были очень добры и терпеливы, а меня все еще сложно было контролировать. Они очень старались сделать так, чтобы мне было хорошо; но из-за этого я только сильнее хотел убить себя. Я бежал от смерти; но я предпочел бы умереть от своей руки и взять всю вину на себя, а не быть казненным и запятнать позором семью, друзей и – веско добавлю я – Йельский университет. Я думал, что родители по всей стране не дадут детям поступить в университет, потому что в выпускниках числилось столь отвратительное существо, как я. Однако от этого трагического деяния меня, к счастью, удержало одно заблуждение, позднее в памятный мне день.

X

Я нахожусь в ситуации, схожей с положением человека, чей некролог напечатали преждевременно. Мало у кого была возможность так проверить любовь родственников и друзей, как это выпало мне. То, что мои близкие исполняли свой долг и делали это добровольно, – разумеется, постоянный источник удовлетворения для меня. Я считаю, что именно эта преданность стала одним из факторов, благодаря которым я впоследствии спокойно вернулся к своим социальным и деловым ролям, ощущая непрерывность этих процессов. Я и в самом деле могу рассматривать свое прошлое вполне обыденно, как и те, чьи жизни не включают в себя столько событий.

Я вижу множество пациентов, брошенных родственниками; из-за отсутствия заботы они негодуют и уходят в тяжелые думы. Тем живее моя благодарность, особенно потому, что два года из трех, что я болел, общаться со мной было трудно. Родственники и друзья навещали меня, и эти визиты были сложными для всех. Я не разговаривал ни с кем, даже с матерью и отцом. Они казались такими же, как раньше, но я всегда умудрялся найти отличие во взгляде, или жесте, или интонации голоса, и этого было достаточно, чтобы укрепиться в мысли, что это двойники, вступившие в заговор с целью не просто заманить меня в ловушку, но еще и очернить тех, за кого они себя выдавали. Неудивительно, что я отказывался с ними говорить и никого к себе не подпускал. Если бы я поцеловал женщину – предположительно свою мать, но которую я считал полицейским заговорщиком, – то я бы ее предал. Друзьям и родственникам эти встречи давались куда сложнее, чем мне. Они казались мне настоящим испытанием; в те моменты я страдал меньше, чем мои посетители, но мне так не казалось, поскольку я постоянно жил в ожидании этих нежеланных, но впоследствии полезных встреч.

Давайте представим, что мои родственники и друзья держались бы в стороне в течение этого очевидно безнадежного периода. Что бы я испытывал к ним сейчас? Пускай они ответят на этот вопрос сами. Два года я считал все письма подделкой. Однако настал день, когда я убедил себя в том, что они настоящие и что те, кто их послал, правда любят меня. Возможно, люди, чьи родственники числятся среди двухсот пятидесяти тысяч пациентов в различных учреждениях по стране, смогут когда-нибудь утешиться таким же осознанием. Чтобы не наделать дурного, чтобы остаться человеком, каждый родственник и друг больного должен помнить Золотое правило, которое распространяется на всех страдающих душевными болезнями. Навещайте их, относитесь к ним с пониманием, пишите письма, держите в курсе домашних дел. Не позволяйте преданности исчезнуть, не оставляйте их одних!

В то время врачи пришли к консенсусу, что я никогда не выздоровею, и встал вопрос о том, чтобы положить меня в заведение, где заботятся о неизлечимо больных. Пока все думали над этим, мой санитар уверял меня в том, что этого удастся избежать, если случится какой-то сдвиг в положительную сторону. Поэтому он часто предлагал, чтобы я съездил в Нью-Хейвен и провел день дома. Как я уже писал, в то время я был практически нем, и мой санитар не мог разговорить меня, так что однажды он вытащил для меня более нарядную рубашку, чем обычно, и велел надеть ее в том случае, если я захочу посетить дом. В тот день я одевался очень долго, но все-таки надел именно ее. Таким образом одна часть моего мозга перехитрила другую.

Я просто выбрал одно из двух зол. Бóльшим злом было бы опять попасть в лечебное учреждение. Ничто другое не побудило бы меня поехать в Нью-Хейвен. Я не хотел ехать. Я был совершенно убежден, я знал, что там больше нет моего дома, нет родственников и друзей, готовых приветствовать меня по возвращении. Если они даже были на свободе, как они могли просто подойти ко мне, ведь я был окружен полицейскими? Еще я подозревал, что мой санитар предложил мне это, потому что думал, что я не посмею согласиться. Поймав его на слове, я знал, что у меня по меньшей мере будет возможность проверить его заявления о моем доме. Жизнь стала невыносимой; и обратной стороной согласия на этот экспериментальный визит была готовность, невзирая на последствия, встретиться лицом к лицу с полицейскими, зависшими в логове. С этими и многими другими соображениями я шагал к станции. События в пути не имеют никакой важности. Мы вскоре доехали до Нью-Хейвена; как я и ожидал, нас не встречали ни друзья, ни родственники. Это очевидное равнодушие укрепляло меня в подозрении, что санитар мне соврал; но я малость утешился, раскрыв его обман, потому что думал, что чем большим лжецом он окажется, тем сложнее будет моя ситуация. Мы прошли вперед и стояли в начале перрона почти полчаса. Причиной задержки стала неудачная, но вполне естественная формулировка вопроса.

– Ну что, пойдем домой? – спросил санитар.

Как я мог ответить утвердительно? У меня не было дома. Я уверен, что в итоге сказал бы: «Нет», – если бы он продолжил ставить вопрос именно так. Однако он, сознательно или бессознательно, перефразировал его:

– Пойдем в дом 30 по Трамбулл-стрит?

Этого я и ждал. Конечно, я пойду в дом, обозначенный этим числом. Я приехал в Нью-Хейвен, чтобы увидеть его; и у меня теплилась надежда, что он и его обитатели будут выглядеть убедительно.

Дома совершенно не ждали моего визита. Я не мог поверить, что моим родственникам – если они таковыми являлись – не сказали о моем присутствии в городе. Их слова и действия по моем прибытии подтвердили мои сомнения и растоптали ту слабую надежду, которой я тешился. Хозяева дома были всё теми же преследователями. Вскоре после моего приезда подали обед. Я сел на свое старое место за столом и втайне восхитился мастерству, с которым человек, произнесший молитву, имитировал язык и интонации моего отца. Как же жаль! Я решил, что мою семью поймали и заключили в тюрьму, а дом конфисковало правительство.

XI

Пускай время, проведенное дома, и не доказало, что мне не место в лечебном заведении, одной хорошей цели оно все-таки послужило. До этого родственники задали несколько вопросов относительно меня, но теперь они окончательно согласились, что нет никакой альтернативы. Поэтому мой старший брат решил стать моим опекуном, в то время как другие родственники откладывали этот момент. Их останавливал впитанный с молоком матери ужас – увидеть, как члена семьи клеймят невменяемым, а еще их мучило отношение общества к психическим заболеваниям и заведениям, в которых лечат сумасшедших. Сама мысль отталкивала их, и ошибочное чувство долга вело к невольному протесту против моего заключения в больницу.

В то время я и сам этого боялся, но для меня заключение стало бы наилучшим выходом. Я оторвался от реальности, и жизнь вне настоящего мира страшно меня истощала. А постоянные споры, которые неизбежны в подобной ситуации, только ухудшают состояние больного. Особенно такого, что мучается от мании преследования. Чем разнообразнее жизнь больного, тем сильнее ухудшается его здоровье. Именно рутина жизни в лечебном заведении позволяет успокоить пациента в том случае, если распорядок дня хорошо организован и не сводится на нет глупыми или равнодушными докторами и санитарами.

В новое учреждение меня положили 11 июня 1901 года. Больница была частной, но ее держали не для личной выгоды. Она считалась одной из лучших в стране, отличалась удачным местоположением. Из окна удавалось увидеть немногое, но широкая лужайка, окруженная деревьями, похожими на участки первобытного леса, придавала этому месту какую-то целебную атмосферу. Палата выглядела комфортно, и спустя некоторое время я привык к новому месту жительства.

Завтрак подавали в половине восьмого, время подачи слегка менялось в соответствии с временем года: летом это случалось чуть раньше, зимой – чуть позже. Весной, летом и осенью, когда царила благоприятная погода, тех, кто мог выходить, после завтрака выводили на прогулку по территории, либо им было позволено бродить по лужайке и сидеть под деревьями – там они оставались на один-два часа. Обед сервировали после полудня, а потом активных пациентов снова выводили наружу, и там они делали все что душе угодно, оставаясь под присмотром. Около половины четвертого они возвращались в свои палаты и оставались там до следующего утра – за исключением тех, кто хотел посетить службу, которая проводилась почти каждый день в богато обставленной часовне.

В подобных заведениях больные из разных отделений ложатся спать в разное время. В отделениях, где содержатся более здоровые пациенты, ко сну отходят в девять или десять часов. Более беспокойные больные обычно ложатся в семь или восемь. Пока меня лечили, я ложился и так, и так, поэтому хорошо знаю секреты психиатрической лечебницы, которая на самом деле является одним из самых больших тайных обществ в мире. Вскоре я приспособился к довольно приятному распорядку, и если бы меня не беспокоил ложный страх, что я все еще в лапах полиции, если бы я не чувствовал себя чужаком в своем привычном мире, наверное, я наслаждался бы довольно счастливым существованием.

Достаточно новое для меня ощущение хоть какого-то удовлетворения жизнью не было вызвано улучшением моего состояния. Я просто оказался в условиях, наиболее удобных моему больному рассудку. В окружении здоровых людей мое состояние вызывало сожаление и боль – и у меня, и у других. Здесь же во мне укоренилось чувство превосходства, так как многие больные, как мне казалось, пребывали в более тяжелом положении, чем я. Но я осознал это далеко не сразу. Несколько недель я полагал, что больница кишит полицейскими, которые маскируются под сумасшедших. Правительство все еще проводило расследование, но теперь с еще большим размахом. Вскоре я все-таки понял, что это не так, но не отказался от навязчивой идеи, что некоторые пациенты и работники – полицейские.

Какое-то время я снова не читал. Только привыкнув к больнице, я осмелел и стал снова просматривать газеты и книги, если они попадались мне в руки. В отделении стоял книжный шкаф, переполненный старыми номерами обычной английской периодики: «Вестминстер ревью», «Эдинбург ревью», «Лондон Квотерли» и «Блэквудз». Там же находились экземпляры журнала «Харперс» и «Атлантик Мансли», на которых выросло предыдущее поколение или даже старше. В самом деле, многим газетам миновало больше пятидесяти лет. Но у меня не было выбора: либо читать сложные статьи, либо не читать вовсе, потому что я все еще не мог попросить те книги, которые хотел. В палате одного из пациентов находилось тридцать или сорок личных книг. Раз за разом я проходил мимо его двери и бросал на них алчущие взгляды. Поначалу я не осмеливался попросить одну из них. Но летом, когда отчаяние стало окружать меня, я наконец набрался храбрости и незаметно забрал парочку. Когда владелец книг посещал службу и уходил в часовню, его библиотека расходилась по чужим рукам.

Книги впечатляли меня, пожалуй, больше чем обычно впечатляют нормальных людей. Чтобы убедиться в этом, я недавно перечитал «Алую букву» [3] и многое вспомнил. Первая часть истории, в которой Готорн описывает свою работу на таможне и дает портрет автора, запомнилась мне мало. Я приписываю это полному отсутствию интереса с моей стороны к писателям и их методам работы в то время. Тогда я не собрался писать книгу и даже не думал, что в один прекрасный момент сяду за нее.

На письма я смотрел с подозрением. Я никогда не читал их в момент получения. Даже не открывал. Но обычно через неделю или даже через месяц втайне распечатывал их и знакомился с содержанием. В моих глазах это все равно были фальшивки, написанные полицейскими.

Я по-прежнему не разговаривал и делал что-то, только когда пациентов выводили гулять. Часами сидел и читал книги и газеты либо не делал ничего вовсе. Но мой ум работал и был очень восприимчив. Как доказали некоторые события, почти все сделанное или сказанное, что я был способен увидеть и услышать, оставалось в моей памяти, но вспомнить происшествия, которые могли бы помочь во время потенциального суда, представлялось очень сложным.

Мои щиколотки восстановились не полностью. Было больно ходить. Месяцами я продолжал опираться на всю ступню. Я не мог удержать собственный вес, когда пятки отрывались от пола. Спускаясь по лестнице, я должен был ставить подъем на край каждой ступеньки или преодолевать одну ступеньку за раз, как ребенок. Я считал, что полицейские хотят довести меня до идеального состояния, подобно мясникам, откармливающим животное перед тем, как его зарезать. Поэтому я намеренно делал вид, что куда слабее, чем на самом деле; отсутствие физической активности в некоторой степени объяснялось тем, что я хотел продлить комфортное существование, как можно дольше откладывая день суда и всемирного позора.

Но каждый день все равно нес в себе неприятные события. Когда посетителей вызывали в кабинет начальства, звенел электрический звонок. В течение года и двух месяцев, проведенных в этой больнице в депрессии, звонок в моем отделении прозвенел несколько сотен раз. И каждый раз он наводил на меня ужас, потому что я представлял, что час наконец настал и меня перевезут туда, где состоится суд. В палату приводили друзей и родственников, и их приход, конечно, ознаменовывался звонком. У нас случались короткие беседы, во время которых разговаривал лишь посетитель. Мой старший брат, которого дальше я буду называть опекуном, заходил довольно часто. И почти каждый раз он произносил одну тревожную фразу:

– Ты выглядишь гораздо лучше; смотрю, ты набрался сил. Вот увидишь, мы положим этому конец!

Естественно, его слова звучали двусмысленно. Я предполагал, что он намекает на мой конец – виселицу или смертельный электрический разряд.

Я предпочитал оставаться в одиночестве, и после нескольких неудачных попыток завязать со мной беседу помощник врача стал уважать мое постоянное молчание. За год и два месяца он лишь изредка приветствовал меня, как того требовала вежливость. Последовавшие события заставили меня усомниться в разумности этого подхода.

Целый год никто не обращал на меня внимания: следили лишь за тем, чтобы я ел трижды в день, принимал положенное количество ванн и в достаточной степени занимался физкультурой. Изредка санитар пытался уговорить меня написать письмо какому-нибудь родственнику, но я, конечно, отказывался. Ситуация вынуждает меня делиться не самыми лестными рассказами о санитарах, но мне доставляет удовольствие, что в этом заведении они были добры и иногда даже заботливы, пока я находился в пассивном состоянии. Но однажды мои дипломатические отношения с докторами и санитарами стали очень натянутыми, и грянула война.

Без всяких сомнений, доктора надеялись, что я постепенно поправлюсь, ведь я потихоньку набирался сил. У них и правда имелись причины так думать. Я стал в некотором роде менее мнителен, но лишь потому, что относился к своей участи все более равнодушно; то есть улучшение моего состояния играло не самую главную роль. Других признаков полного возвращения рассудка не наблюдалось. Я хотел совершить самоубийство и, если бы не череда счастливых обстоятельств, несомненно претворил бы свое намерение в жизнь.

Я убедил себя в том, что бóльшая часть окружающих действительно безумна, а следовательно, не может выступать в качестве свидетелей в суде. Поэтому иногда я заводил разговор с совершенно больными людьми; они могли послужить в качестве доверенного лица. Один из них, мужчина, который лежал в больнице уже не в первый раз, заинтересовался мною очень сильно и настойчиво пытался завести беседу, хотя я сопротивлялся. Из его регулярных рассказов я узнал, что раньше он работал страховым агентом. Наконец мы начали регулярно общаться с ним, расположившись вдали от лишних глаз. Только спустя несколько месяцев я заговорил с кем-то еще, кроме этого мужчины. Я вел с ним беседы почти обо всем, но не упоминал о себе. Однако в конце концов его настойчивость одержала верх над моей скрытностью. Одним июньским днем 1902 года, когда мы беседовали, он резко сказал:

– Почему тебя держат здесь? Я не понимаю. Очевидно, что ты совершенно здоров. Ты всегда разговариваешь со мной разумно.

К тому моменту я уже несколько недель ждал шанса поделиться своими мыслями. Я пришел к выводу, что у меня появился настоящий друг, который не предаст.

– Если я расскажу кое-что, о чем ты не знаешь, ты поймешь, почему я здесь, – сказал я.

– Так расскажи, – ответил он.

– Обещаешь никому не рассказывать о моих словах?

– Обещаю: буду нем как рыба.

– Ну, – начал я, – ты ведь видел тех людей? Они приходили сюда и говорили, что они мои родственники.

– Да. Но ведь они и правда твои родственники?

– Они выглядят как мои родственники, но это не они.

Мой любознательный друг рассмеялся.

– Ну, если ты и правда так думаешь, я вынужден забрать свои слова обратно. Ты и в самом деле самый безумный человек из всех, что я встречал, а уж я повидал безумцев на своем веку!

– Когда-нибудь ты поймешь, – ответил я.

Тогда я полагал, что он оценит мои слова по достоинству, когда наступит день моего суда. Я не поделился с ним тем, что считаю полицейскими и посетителей и нахожусь под их пристальным вниманием.

Время шло, и в июле-августе 1902 года я стал придумывать планы самоубийства вдвое чаще. Теперь я считал, что мое физическое состояние кажется для моих врагов удовлетворительным, и был уверен, что мое дело невозможно откладывать дальше сентября, когда начинают свою работу суды. Я даже заговорил с одним из санитаров, студентом-медиком, который летом подрабатывал в больнице. Я подошел к делу изобретательно. Сначала я попросил его принести из библиотеки «Алую букву», «Дом о семи фронтонах» [4] и другие книги; потом разговаривал с ним о лекарствах и, наконец, попросил его одолжить мне пособие по анатомии, которое, как я знал, у него имелось. Он согласился, но попросил меня молчать об этом. Когда я получил учебник, то, не теряя времени, стал быстро изучать главы про сердце, его функции и особенно внимательно – про то место, где оно располагается. Но едва я приступил к чтению, молодой человек вернулся и забрал книгу, объяснив это тем, что санитар не имеет права давать пациенту медицинские труды. Возможно, он передумал к счастью для меня.

Как обычно бывает в подобных заведениях, все ножи, вилки и другие предметы, которые пациенты могут использовать во вред себе или другим, пересчитывались санитарами после каждого приема пищи. Это правило терзало мой мозг. У меня не хватало смелости забрать нож или вилку. И хотя я в любой момент мог повеситься ночью, такой способ меня не привлекал: я думал о нем, как о последнем возможном варианте. Но желание раздобыть острый предмет, похожий на кинжал, который я мог бы вонзить себе в сердце, пожирало меня изнутри. С подобным оружием я был уверен в победе над полицейскими.

Летом работник стриг лужайку при помощи большой гужевой машины на лошадиной тяге. Машину часто оставляли снаружи, когда в ней не было нужды. На ней лежал квадратный деревянный ящик, в котором хранилось необходимое, в том числе – острый, похожий на шип инструмент, прочищающий отверстия для смазки, когда те забивались. Это был кусок стали длиной около двух сантиметров, заточенный как карандаш. И как минимум три месяца я выходил на улицу из палаты с одной лишь целью: украсть этот стальной шип. Я намеревался держать его у себя в комнате до того самого дня, когда меня повезут в тюрьму.

Именно тогда мой бред защитил меня от трагической судьбы, которой я желал из-за него. Если бы я не считал, что каждую секунду за мной следит полиция, я бы мог украсть шип в любой момент. Я часто подходил к газонокосилке, когда она стояла без дела, и даже клал руки на ящик. Но набраться смелости, чтобы открыть его, я не мог. Мои чувства были похожи на чувства Пандоры, когда она собиралась распахнуть свой ящик. В моем случае, однако, надежда лежала вне ящика, а не внутри него. Возможно, инстинктивно я осознавал это, так и не решившись поднять крышку.

Однажды, когда пациенты уже расходились по палатам, на своем пути я увидел (и даже сейчас я могу указать это место) столь желанное оружие. Ничего в жизни я не хотел сильнее. Склониться и поднять его так, чтобы никто не заметил, не составляло труда; и знай я, как знаю сейчас, что его просто случайно уронили, ничто не помешало бы мне поступить именно так и, вероятно, использовать его с фатальным для себя результатом. Но я думал, что шип положили туда намеренно, в качестве проверки. За мной следил воображаемый полицейский (на самом деле, я хочу верить, что это был Бог). Поэтому я наступил ровно на этот смертоносный инструмент и не стал его поднимать.

XII

Когда я решил, что мои шансы заполучить скальпель ничтожны, я снова принялся придумывать план, с помощью которого мог бы убить себя: на этот раз утонув. В отделении имелась большая ванна. Помыться можно было в любое время до девяти вечера, когда пациентов запирали в палатах на ночь до следующего утра. Главный вопрос заключался в другом: как добраться до нее ночью? Дежурный санитар должен был убедиться в том, что пациент находится в палате, прежде чем закрыть ее на ключ. Однако пациенты редко покидали свои комнаты, потому санитары естественным образом стали беспечны и часто запирали дверь, не заглядывая внутрь. На брошенное без каких-либо эмоций «доброй ночи» мог последовать ответ, а мог не последовать. Отсутствие ответа не являлось чем-то подозрительным, особенно в случае со мной; иногда я прощался с санитаром, но чаще всего – нет.

Мой план был прост и легок в исполнении: я собирался спрятаться за мебелью в коридоре и оставаться там до тех пор, пока санитар не закроет все палаты и не уйдет спать. Я так продвинулся в разработке плана, что даже выбрал удобный закоулок в шести метрах от своей комнаты. Если бы санитар заметил мое отсутствие, придя с ключом, я бы, конечно, немедля вышел из укрытия; было бы проще простого убедить его в том, что я провернул подобное, чтобы проверить его бдительность. Если же санитар не заметил бы меня, то в распоряжении имелось бы девять часов, и я бы не боялся, что меня поймают. Да, ночью дежурные обходили отделение каждый час. Но утопление занимает не больше времени, чем варка яйца. Я даже просчитал, сколько времени уйдет, чтобы наполнить ванну водой. Чтобы убедиться в фатальности результата, я втайне раздобыл кусок провода, который намеревался использовать, чтобы под водой моя голова никоим образом не поднялась в неизбежной агонии.

Я говорил, что не желал смерти; это правда. Если бы воображаемые полицейские смогли убедить меня в том, что сдержат слово, я бы с радостью подписал соглашение, по которому мне надлежало провести остаток жизни в больнице, а им – не судить меня за преступление.

К счастью, во время этих мрачных приготовлений я не терял интереса к другим планам, и, вероятно, это спасло мне жизнь. Я раздумывал о том, что мой друг-пациент сыграет роль моего личного частного детектива. Казалось маловероятным, что мы с ним сможем победить все силы, действовавшие против меня, но это заряжало энтузиазмом. Мой друг, разумеется, не предполагавший, что вовлечен в борьбу с Секретной службой [5], мог ходить куда захочется, в пределах города, где располагалась больница. В этом я видел собственную выгоду. В июле он по моей просьбе попытался раздобыть экземпляр газеты Нью-Хейвена, напечатанной в день моей попытки самоубийства и последующие за ним дни. Я хотел выяснить, какой мотив приписывают моему поступку. Я был уверен, что в газетах будет хоть какой-то намек на то, в чем меня обвиняют. Но я не раскрыл другу своих намерений. Спустя некоторое время он сообщил, что эти экземпляры раздобыть нельзя. Задуманный план не принес плодов, и я приписал неудачу отличной стратегии противника.

Между тем друг не оставлял попыток убедить меня, что мои родственники – настоящие. Потому в один прекрасный день я сказал ему:

– Если мои родственники все еще живут в Нью-Хейвене, их адреса находятся в новом справочнике. Вот список имен и предыдущих адресов моего отца, брата и дяди. Там они жили в 1900 году. Завтра, когда ты пойдешь гулять, пожалуйста, посмотри, есть ли они в справочнике за 1902 год. Люди, которые притворяются моими родственниками, делают вид, что живут там. Если они говорят правду, справочник за 1902 год подтвердит это. Тогда у меня будет надежда, что письмо, отправленное по одному из этих адресов, достигнет моих родственников и его прочитают.

На следующий день мой добрый детектив отправился в местное издательство, где можно было ознакомиться со справочниками больших городов. Вскоре после того, как он ушел, появился мой опекун. Он застал меня прогуливающимся на лужайке и предложил присесть. Мы присели. Меня распаляла мысль, что я могу убить себя до того, как наступит «переломный момент», поэтому я разговаривал с ним свободно, отвечал на вопросы, задавал свои. Мой опекун, не знавший, что я сомневался в его личности, с явным удовольствием заметил, что я снова хочу говорить. Вряд ли он радовался бы так же, если бы смог прочитать мои мысли.

Вскоре после того, как он ушел, вернулся мой друг – с сообщением, что адресá, которые я ему дал, значатся в справочнике. Эта информация не подтверждала того, что мой утренний посетитель не был полицейским. Однако она убедила меня в том, что мой настоящий брат все еще жил по старому адресу, как и в 1900 году, когда я покинул Нью-Хейвен. Мой бред ослабевал, и постепенно возвращающийся рассудок сконструировал остроумный план, который спас меня. Если бы мой разум не выздоровел в определенный момент, он погубил бы меня до того, как я обрел бы рассудок в медленном процессе выздоровления.

Через несколько часов после того, как мой личный частный детектив снабдил меня информацией, которую я так желал получить, я написал первое за два года и два месяца письмо. Письма в целом были отдельной темой. Я не осмеливался попросить чернил, поэтому писал простым карандашом. Еще один пациент, которому я доверял, по моей просьбе подписал конверт, не зная о его содержимом. Такая мера предосторожности была нужна, поскольку я думал, что люди из Секретной службы могли выяснить, что у меня есть личный детектив, и конфисковать письма, подписанные мной или им. На следующее утро мой детектив отправил письмо. Оно сохранилось у меня до сих пор, и я дорожу им столь же сильно, сколь приговоренный к смерти дорожит помилованием. Оно призвано убедить читателя в том, что порой сумасшедший человек, даже страдающий от многих маний, может думать и писать достаточно ясно. Точная копия этого самого важного письма, что я когда-либо писал, представлена ниже.

29 августа 1902 года

Дорогой Джордж!

Утром в прошлую среду со мной пришел повидаться человек, который назвался Джорджем Бирсом, работником офиса главы Научной школы Шеффилда [6] и моим братом из Нью-Хейвена, штат Коннектикут.

Возможно, сказанное им – правда, но после событий двух предыдущих лет я склонен сомневаться в правдивости всего, что мне говорят. Он сказал, что снова придет с визитом на следующей неделе, и я посылаю тебе это письмо, чтобы ты мог принести его с собой в качестве проверки. Разумеется, если ты являешься тем, кто навестил меня в среду.

Если же это не так, пожалуйста, никому не говори про это письмо, и когда твой двойник придет ко мне, я скажу ему все, что о нем думаю. Я бы написал тебе письмо подлиннее, но пока что это невозможно. Конверт подписал за меня друг – я боялся, что иначе письмо могут задержать.

Твой

Клиффорд Б.

И хотя я был в достаточной мере уверен, что это письмо дойдет до моего брата, знать наверняка я не мог. Однако я не сомневался в том, что он не отдаст его врагу, если получит. Когда я написал слова «дорогой Джордж», я чувствовал себя как ребенок, отправляющий письмо Санта-Клаусу после того, как его детскую веру в чудо разрушили. Я был так же скептически настроен и думал, что терять нечего: все может обернуться лишь на пользу. Слово «твой» полностью выражало мою любовь к родственникам – ту, на которую я был способен тогда. Я был убежден, что опозорил, а возможно – и уничтожил мою семью, поэтому не указал свою фамилию полностью.

Мысль, что скоро я смогу прикоснуться к своему старому миру, не радовала меня. Я почти не верил, что смогу восстановить былые отношения, и остатки этой веры были растоптаны утром 30 августа 1902 года, когда санитар принес мне короткое сообщение, написанное на клочке бумаге. В нем говорилось, что мой опекун придет навестить меня днем. Я думал, что это ложь. Я чувствовал, что мой брат, будь он таковым, потрудился бы написать что-то в ответ, ведь я послал ему письмо впервые за два года. Тогда мне не пришло в голову, что у него не оказалось времени; что он, должно быть, надиктовал это сообщение по телефону. Я решил, что мое письмо конфисковали. Я попросил одного из докторов поклясться на крови, что ко мне действительно придет мой брат. Он так и сделал. Но моя ненормальная подозрительность лишила всех людей в моих глазах чести, и я никому не верил.

Как обычно, днем пациентов – и меня в их числе – вывели гулять. Я бродил по лужайке и частенько посматривал на ворота в ожидании; мимо них должен был пройти мой гость. Он появился где-то через час. Сначала я заметил его на расстоянии сотни метров и, гонимый скорее любопытством, чем надеждой, пошел его встречать. «Интересно, как мне будут врать на этот раз?» – подумал я.

Приближающийся ко мне двойник моего брата был таким, каким я его запомнил. И все же он не был моим братом, даже когда я пожимал ему руку. Как только мы покончили с этой формальностью, он достал кожаную записную книжку. Я мгновенно узнал ее: она принадлежала мне: я всегда носил ее с собой, пока не заболел в 1900 году. Именно из нее он вытащил мое недавнее письмо.

– Вот мой проверочный документ, – сказал он.

– Хорошо, что ты принес его, – ответил я, бросив взгляд на бумагу, и снова пожал его руку – на этот раз руку моего брата.

– Ты не хочешь прочитать его? – спросил он.

– В этом нет нужды. Я верю тебе.

После долгого странствия в джунглях воспаленного воображения путешествие закончилось тем, что я нашел человека, которого так долго искал. Мое поведение не отличалось от поведения великого исследователя, который, полный сомнений после долгих и опасных дней, проведенных в диких джунглях, нашел человека и, взяв его за руку, поприветствовал его простыми словами, вошедшими в историю: «Доктор Ливингстон, полагаю?» [7]

В ту самую секунду, когда я увидел письмо в руках брата, все изменилось. Тысяча ложных впечатлений, что я испытал за время 798 дней моей депрессии, разом видоизменились. Неправда стала Истиной. Мне снова принадлежала бóльшая часть моего потерянного мира. Я наконец почувствовал себя его частью. Гигантская сеть ложных представлений, в которой я безнадежно путался, теперь сплелась в болезненный бред. Я смог благодаря одному лишь взгляду разрубить этот гордиев узел и забыть о его существовании. Одно лишь понимание этого казалось чудом. Многие пациенты понимают свое положение в момент какого-то божественного озарения. И хотя это представление, полученное за секунду, – очень хороший симптом, не ко всем пациентам способность рационально мыслить возвращается так быстро. Однако новая способность делать разумные выводы по определенным темам означала, что я перешел из депрессии – одной фазы моего расстройства – в эйфорию, другую фазу. Если подходить к вопросу с медицинской точки зрения, я был так же болен, как и раньше, но счастлив!

Моя память в период депрессии походила на фотопленку длиной в 798 дней. Каждое негативное изображение волшебным образом – в какую-то особую секунду – проявлялось и становилось позитивным. Я даже не осознавал, что за это время у меня накопились сотни впечатлений! Но в момент, когда мой разум полностью пришел в себя, они резко проявились. И не только: другие впечатления, полученные до этого, тоже стали яснее. С того 30 августа, которое я рассматриваю как второй день рождения (первый пришелся на 30-е число другого месяца), мой ум стал проявлять качества, бывшие до того столь незаметными, что даже догадаться о них можно было с трудом. В результате изменений я смог сделать многое из того, что хотел, но о чем никогда даже не мечтал: например, написал эту книгу.

И если бы я не убедил себя 30 августа – в день, когда брат пришел меня навестить, – в том, что он не шпион, я почти уверен, что дошел бы до самоубийства в ближайшие десять дней, ведь в сентябре, как я думал, должен был состояться тот самый суд. А еще вы, наверное, помните, что я собирался утопиться в ванне. Я считаю, что мое спасение само по себе похоже на долгий процесс утопления. Тысячи минут, когда я страдал от невыносимого, мучительного бреда, походили на последние минуты сознания человека, который тонет. Многие из тех, кто едва избежал подобной участи, могут засвидетельствовать, что хорошие и плохие воспоминания яркой чередой проносятся через спутанное сознание и держат в ужасе, пока милостиво не решают исчезнуть. Именно такими оказались многие из моих впечатлений. Но сознание покидало меня два безнадежных года, заглушая чувства, только когда я спал. Мне почти всегда снились сны. Вынести многие из них оказывалось тяжелее, чем дневные галлюцинации и навязчивые мысли, поскольку остатки моего разума во сне не действовали. Почти каждую ночь мой мозг играл в бадминтон со странными мыслями. И если меня ужасали не все сны, то лишь потому, что извращенный Разум знал, как возбудить во мне надежду другими видениями, которые я очень ценил, но только для того, чтобы продолжить мои муки.

Невозможно родиться заново, но я считаю, что именно это мне и удалось. Я оставил позади то, что в реальности казалось адом, и увидел этот прекрасный мир намного ярче, чем видит его большинство. Это компенсировало мне страдания и привело к мысли, что я мучился не зря.

Я уже описывал то особенное чувство, которое нашло на меня в июне 1900 года – в тот день, когда я потерял рассудок. Мне казалось, будто мой мозг закололи тысячи раскаленных добела иголок. Разум почти полностью вернулся ко мне 30 августа 1902 года, и я испытал нечто другое. Это чувство зарождалось у меня под бровью и постепенно распространялось на всю голову. Мучения умирающего Разума. Пытка. Чувства, испытанные во время возрождения некогда умершего Разума, оказались удивительными. Мудрость восходила на мысленный пьедестал и остужала все вокруг. Так бывает, когда горячий лоб аккуратно натирают ментоловым карандашом: мягко, легонько, весело. Даже не хватает слов, чтобы это описать. Мало какой опыт в жизни может быть столь восхитителен. Если наркотический дурман чем-то схож с этим чувством победной эйфории, то я могу с легкостью понять, как и почему определенные вредные привычки подчиняют себе людей. Тогда я наконец-то освободился.

XIII

После двух лет молчания оказалось сложно поддерживать беседу с братом. Мои голосовые связки ослабли так, что каждые несколько минут мне нужно было либо молчать, либо переходить на шепот. А сжав губы, я понял, что не могу свистеть, несмотря на бытующее еще с детских времен мнение, что это заложено на уровне инстинктов. «Что имеем – не храним, потерявши – плачем», – вот что я думал о вновь обретенной способности разговаривать. Когда брат уехал домой, я возвратился в свою комнату с большой неохотой. Я думал, что он потратит все свое свободное время – следующие два дня, – чтобы пересказать семье все то, что я наговорил за два часа.

Первые несколько часов я был более-менее в порядке. Меня не преследовал бред, мучивший ранее, он не съедал меня и не развивался. Брату показалось, что все хорошо и через несколько недель меня можно будет забрать домой; не стоит даже упоминать, что я с ним согласился. Но дело было в том, что маятник качнулся слишком далеко. Человеческий мозг столь сложный механизм, что не может произвести перестройку мгновенно. Говорят, он состоит из нескольких миллионов клеток; принимая этот факт во внимание, можно сказать, что каждый день – вероятно, даже каждый час – сотни тысяч клеток моего мозга возвращались к активности. Я был относительно здоров и способен понимать важные жизненные истины, но по поводу мелочей все еще был безумен. Если Разум – царь мира мыслей, неудивительно, что мой разум был неспособен правильно решить проблемы, которые поставляли ему ненормально говорливые подчиненные. Сначала я будто вернулся в детство: с восторгом делал то, чему научился, будучи ребенком, ведь после попытки самоубийства мне было необходимо снова понять, как есть, как ходить, а теперь – как говорить. Мне надо было отыграться за упущенное, и некоторое время моей единственной амбицией было говорить как можно больше слов в день. Другие пациенты год и два месяца видели, как я хожу в молчании – таком глубоком и непроходимом, что редко отвечал на их дружественные приветствия. Естественно, они были удивлены, увидев меня в новом настроении: я был говорлив без меры, а мое хорошее настроение ничем нельзя было испортить. Если описывать ситуацию вкратце, я перешел на следующую стадию заболевания, растворившись в эйфории, как говорят врачи.

Несколько недель я спал ночью по два-три часа. Я находился в таком возбуждении, что не чувствовал усталости и постоянно пребывал в ненормально активном состоянии – и умственно, и физически; тогда мне это нравилось. То состояние оставило серию очень приятных воспоминаний. Ни на чем не основанный восторг, сопутствующий заболеванию, казался вполне реальным. Мало кто согласился бы испытать подобное – такому человеку пришлось бы заплатить очень высокую цену; но те, кто читал «Письма Чарльза Лэма» [8], знают, что сам Лэм лечился от психического заболевания. В письме Кольриджу, датированному 10 июня 1796 года, он делится следующим: «Вскоре я дам тебе отчет о том, какой поворот приобрело мое безумие. Я оглядываюсь на него с мрачной завистью; пока оно длилось, я испытал много, много часов чистого счастья. Даже не думай, Кольридж, что испытал все величие и дикость Наслаждений, пока не сошел с ума. Все теперь кажется мне пресным в сравнении!»

Что касается меня, в самую первую ночь в разуме начали с большой охотой плодиться огромные, но не имеющие формы гуманитарные проекты. Мой сад мыслей был заполнен цветами, которые могут сравниться с быстро расцветающим ночью цереусом. И этот цереус – бред величия – считает себя особенным, потому что раскрывает свою красоту Луне. Однако немногие из моих смелых фантазий были так кратки и целомудренны в своей красоте.

В примитивном человеке силен религиозный инстинкт. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что в то время первой активизировалась религиозная сторона моей натуры. Возможно, так получилось из-за того, что я спасся от умирания при жизни и немедленно оценил доброту Господа ко мне и к моим преданным родственникам, которые молились два предыдущих года, но я не уверен. Однако факт остается фактом: пока я был в депрессии, все сказанное и сделанное в моем присутствии я приписывал злому умыслу; теперь же я интерпретировал самые обыденные происшествия как послания от Бога. На следующий день после того, как мое настроение изменилось, я пошел в церковь. Это была первая служба за два года, которую я посетил не против своей воли. Чтение 45-го псалма [9] произвело на меня сильное впечатление, и то, как я его истолковал, дает ключ к пониманию моего состояния в первые несколько недель эйфории. Мне казалось, что это прямое сообщение из Рая.

Священник стал зачитывать: «Излилось из сердца моего слово благое; я говорю: песнь моя о Царе; язык мой – трость скорописца». И чье это было сердце, если не мое? И то, что излилось, разве это не гуманитарные проекты, расцветшие в моем саду мыслей ночью? И когда через несколько дней я начал писать очень длинные письма с необычайной простотой, я убедился, что мой язык и есть «трость скорописца». Я до сих пор приписываю этим пророческим словам след непреодолимого желания, первым плодом которого является эта книга.

«Ты прекраснее сынов человеческих; благодать излилась из уст Твоих» – этот стих мы с паствой прочитали следующим, и священник ответил: «Посему благословил Тебя Бог навеки». «Конечно, – подумал я, – я был избран как инструмент, с помощью которого свершатся великие перемены». (Каждое лыко приходится в строку для ума в состоянии эйфории, и тогда даже священные славословия не кажутся незаслуженными.)

«Препояшь Себя по бедру мечом Твоим, Сильный, славою Твоею и красотою Твоею» – я интерпретировал это как приказ к бою. «И в сем украшении Твоем поспеши, воссядь на колесницу ради истины и кротости и правды», – ответил священник. «И десница Твоя покажет Тебе дивные дела», – отозвалась паства. Я знал, что могу говорить правду. Приписать себе «кротость» я не мог, не считая того, что за два прошедших года вынес много несправедливости, не выказывая негодования. Я твердо верил в то, что перо научит меня дивным делам: например, как бороться за реформу.

«Остры стрелы Твои, [Сильный], – народы падут пред Тобою», – произнес священник. Да, мой язык мог быть острым, как стрела, и я смогу бороться с теми, кто стоит на пути реформ. Чтение продолжилось: «Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие, посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более соучастников Твоих». Первое предложение я не связывал с собой; но, как я тогда полагал, ко мне вернулся рассудок, и было просто представить, что Бог помазал меня елеем более соучастников моих. «Елей» – подходящее слово, чтобы описать эйфорию.

Два последних стиха псалма повторяли сообщения предыдущих: «Сделаю имя Твое памятным в род и род», – прочитал священник. «Посему народы будут славить Тебя во веки и веки», – отозвался я. В этих строках заключалась моя бессмертная слава, но только при условии, что я успешно завершу миссию реформатора – обязательство, возложенное на меня Господом в тот момент, когда Он вернул мне рассудок.

Я укрепился в мысли провести реформу. К этому меня толкали мотивы, отчасти похожие на те, что овладели Дон Кихотом, когда он двинулся в путь, как говорит Сервантес, «с намерением „искоренять все зло и подвергаться смертельной опасности, таким образом он обретет вечное признание и славу“». Сравнивая себя с безумным героем Сервантеса, я не хочу впадать в заколдованный круг рыцарства. Я хочу показать, что человек в состоянии неадекватной эйфории может быть зачарован своими лучшими побуждениями. Во власти этой мании, до некоторой степени идеалистичной, он не только готов, но и желает идти на риск и нести на своих плечах трудности, на которые в нормальной ситуации пошел бы нехотя. Справедливости ради, я могу заметить, что мои планы реформы никогда не достигали донкихотского и непрактичного уровня. Я не собирался бороться с ветряными мельницами. В качестве инструмента нападения и защиты я избрал перо, а не копье; я чувствовал, что острием пера однажды смогу уколоть общество так, что заставлю его сострадать; я приведу на это заброшенное поле битвы мужчин и женщин – искренних, желающих бороться за жизни тысяч больных, неспособных постоять за себя.

XIV

Два года пробыв без родственников и друзей, я не стал терять времени и попытался связаться с ними; однако я последовал просьбе моего опекуна и дал ему два-три дня на то, чтобы ознакомить близких с новым поворотом в моей судьбе.

В конце той первой недели я написал такое количество писем, что скоро израсходовал запас письменных принадлежностей. Последнюю партию мне предоставили по просьбе брата, который распорядился давать мне все, о чем я попрошу. Сам я попросил управляющего предоставить мне большие листы манильской оберточной бумаги. Я разрезал их на полосы в 30 сантиметров шириной. Одна подобная полоса длиной в 120 сантиметров подошла бы для любовного послания; но настоящее письмо требовало нескольких полос, склеенных вместе. Я не раз писал письма длиной в шесть – девять метров; однажды я сидел пару дней и исписал полосу, которая, расстеленная на полу, покрывала весь коридор – 30 метров. В час я исписывал около трех метров с плотностью в сто пятьдесят слов на 30 сантиметров. В маниакальном состоянии человек очень гордится тем, что делает все в рекордные сроки.

Это не делало их лишенными смысла. В них просто скакала мысль, и это было ожидаемо, потому что мания затуманивает «первоначальную цель». Мои письма – жуткие образчики эпистолярного жанра – регулярно отправлялись к получателям, но лишь малая часть из них достигла адресатов, поскольку все мои сочинения проходили через руки брата. Это раздражало, но позднее я понял, что он сослужил мне службу, став мостиком между моим раскаленным разумом и спокойными умами всех остальных. Однако его вмешательство и попрание моих прав стало первым шагом на пути к их полному уничтожению бестактными санитарами и, в частности, одним помощником врача.

Во мне всегда были сильны организаторские наклонности. Именно поэтому было естественным, что в маниакальном состоянии у меня возникла страшная тяга к контролю. Чтобы справиться с давлением, я немедленно взял шефство над тем отделением больницы, в котором лежал. Я раздавал приказы, часто маскируя их под вежливые просьбы. Однако если мои просьбы не выслушивались, а требования не исполнялись сразу, я дополнял их обидными ультиматумами. После этого ультиматумы ставили мне, и я попадал в неприятности каждый раз, когда они исполнялись.

Помощник врача, занимавшийся мной, понял, что не может выполнить все мои просьбы, и решил их просто игнорировать. Это было ошибкой с его стороны. Он мог бы делать то же самое, но тактично, не вызывая во мне враждебности. Но он относился ко мне с презрительным равнодушием, которое наконец переросло в злобу, что обернулось неприятностями как для него, так и для меня. За два месяца до этого управляющий и заведующий санаторием убеждали меня делать что угодно, просто попросив. Если они с легкостью могли контролировать меня в период умственного возбуждения, разумно предположить, что и третий человек, этот помощник врача, мог бы так же выйти на контакт, если бы относился ко мне с уважением. Но именно его плохо скрываемая надменность взрастила во мне презрение. В заметке, написанной на второй неделе маниакального периода, я предположил, что мы поладим. Это, конечно, было до того, как я стал создавать проблемы и испытывать его терпение. Тем не менее мое предположение свидетельствует о том, что он мог бы избежать потери времени и многих тревог, если бы воспринял мое дружелюбие. Дело в том, что больных лечит не только сам врач, но и его доброе отношение.

Меня так сильно затянула тяга писать, что, когда я в первый раз сел сочинять письмо, то просто отказался лечь спать, когда велел санитар. Больше года этот человек наблюдал за мной, немым и кротким, и внезапная, шокирующая перемена насторожила его: все это время я был равнодушно послушен, а теперь – совершенно непокорен. Он угрожал силой утащить меня в палату, но странным образом не делал этого. После получаса бесполезных уговоров, во время которых к его мозгу прилило огромное количество крови, этот ошеломленный человек родил своевременную и мудрую идею. С непривычной изобретательностью он выключил свет и погрузил все отделение во мрак. Втайне я даже восхитился этой хитростью, но мои слова, вероятно, не выражали одобрения, которое было внутри меня.

Я лег в кровать, но не уснул. Экстаз, в котором я пребывал из-за накрывающей мании, делал каждый час бодрствования невероятно счастливым, и моя память не знает дней ярче, чем эти ночи. Бездна мыслей разверзлась. Казалось, что мои мысли бросаются друг на друга и спотыкаются в попытке побыстрее попасть к своему вознесенному эго.

Мне хотелось компании, но было мало пациентов, с которыми я хотел говорить. Я страстно желал завести беседу с помощником врача, поскольку он был образован, а еще знаком с моей историей болезни. Но этот человек, пытавшийся разговорить меня, когда меня одолевал бред, едва слушал меня, когда я был более чем готов общаться. Намеренные и плохо скрываемые попытки избегать меня все сильнее распаляли желание поговорить с ним в любой удобный момент.

Где-то на второй неделе разработки реформы я осознал, что отделение, в котором я находился, было обставлено хорошей мебелью и очень сильно походило на родной дом, хотя, справедливости ради, я едва ли мог бы сравнить его с домом. Мои воспоминания об отделении для «буйных больных» были куда менее приятными. И хотя меня не трогали в первые год и два месяца, я видел, как санитары совершенно необоснованно применяют грубую силу, расправляясь с «буйными пациентами», которых по прибытии разместили в том же отделении, что и меня. До меня также доходили слухи об ужасном обращении с невменяемыми пациентами, и в это охотно верилось.

Я практически сразу решил провести тщательное расследование. Чтобы доказать свои намерения, для начала я сказал паре людей, что нарушу определенные правила, чтобы меня перевели в отделение для буйных. Сначала я думал разбить какое-нибудь окно, но потом достиг цели по-другому – и раньше, чем ожидал. В моем присутствии брат сказал помощнику врача, что доктора должны разрешить мне звонить, когда это покажется им необходимым. Одним утром я попросил сделать звонок. Но я исходил из желания проверить враждебно настроенного помощника врача, а не поговорить с братом. Тем утром я получил от него письмо. Врачу было известно об этом, потому что я показал ему конверт. Именно благодаря письму я обосновал свою просьбу, хотя брат и не выражал желания поговорить. Доктор не мог знать, что я лгу. Тем не менее он отказал мне в просьбе – просто потому, что ему так захотелось, и выразил это в грубой и жесткой форме. Я ответил так же и еще прокомментировал его характер.

– Если ты не перестанешь так разговаривать, – сказал он, – я переведу тебя в Четвертое отделение.

(То самое, для буйных.)

– Да переводи куда хочешь! – ответил я. – Я быстрее закопаю тебя в землю.

После этого врач, естественно, выполнил свою угрозу, и санитар отвел меня в отделение для буйных, но не против моей воли. Я ведь стремился туда попасть!

В отделении, где я теперь лежал (с 13 сентября 1902 года), был минимум мебели. Пол из твердых пород дерева, на стенах ничего не висело. После еды и упражнений на улице пациенты обычно сидели в одном большом помещении на жестких скамейках; в больнице считали, что стулья в руках буйных пациентов могут стать угрозой для других. И хотя в столовой стояли вполне основательные стулья, пациенты редко буйствовали в обеденное время. И тем не менее один из этих стульев вскоре вошел в историю.

Так как меня перевели очень быстро, я не смог обзавестись вещами, в которых теперь страстно нуждался. Сперва я попросил, чтобы мне вернули письменные принадлежности. Санитары, действуя, несомненно, по приказу врача, отказались; они даже не дали мне простого карандаша – к счастью, у меня завалялся свой. Несмотря на запрет, я нашел обрывки бумаги и уже в скором времени стал писать записки начальству. Несколько штук (как я узнал позднее) были доставлены по адресу, но на них не обратили внимания. До вечера врачи ко мне не подходили; а тот, кто меня переселил, объявился во время вечернего обхода. Когда он пришел, продолжилась утренняя беседа – в похожем тоне. Я снова попросил позвонить опекуну. Доктор снова отказался, и, конечно, я вновь высказал все, что о нем думаю.

Заточение радовало меня. Я находился там, где хотел быть, занимал себя тем, что исследовал условия заключения и помечал их в уме. Помощник врача имел право помогать санитарам или увольнять их, поэтому они делали все, что он скажет, и отказывали мне в просьбах. Несмотря на их недружелюбное отношение, мне все-таки удалось убедить управляющего, доброго человека в возрасте, отнести записку заведующему хозяйством. В своем послании я просил заведующего немедленно прийти поговорить. Я считал его другом, но он так и не появился и не написал ответ. «Он тоже намеренно игнорирует меня», – думалось мне. Но, как я выяснил позже, и он, и главный врач вообще отсутствовали. В противном случае мне бы попало от помощника врача, который был тут как тут.

Следующим утром я повторил свою просьбу и снова получил отказ, после чего попросил доктора прислать мне Псалтирь, который я оставил в своей старой палате. На это он согласился, вероятно, думая, что немного религии мне не повредит. Кажется, я прочитал свой любимый, 45-й, но по большей части я писал на пустых страницах свои предложения. И если качество псалма измеряется силой чувства, за ним прячущейся, мои сочинения вполне способны конкурировать с псалмами Давида. Мои псалмы были адресованы высшим чинам в больнице, и чуть позднее в тот же день управляющий, много раз выступавший в роли моего друга, отнес им книгу.

Помощник врача, неправильно решивший, что за острым языком кроется буйный рассудок, отправил меня в изгнание, которое помешало посетить службу в часовне тем воскресным днем. Возможно, я бы лучше провел время там, но вместо этого я придумывал довольно изобретательный план, как снова начать общаться с заведующим санаторием. В тот вечер, когда врач пришел снова, я обратился к нему дружелюбно и вежливо повторил просьбу. Он снова отказался.

– Поскольку кажется бесполезным спорить с вами, – сказал я смиренно, – а на мои записки никто не отвечает, я, с вашего благословения, пробью окно в вашем идиотском санатории и завтра буду у заведующего в офисе.

– Бей, бей, – ухмыльнулся он.

Если в уме или на бумаге вы нарисуете букву L, вертикальная часть которой будет изображать комнату длиной в двадцать метров, а горизонтальная – часть длиной в шесть, и если вы потом представите, что я стою в дверном проходе на пересечении этих двух прямых, ведущем в столовую, а доктор находится в другой двери наверху этого перпендикуляра, вы увидите две противоборствующие армии перед первым нападением. Осада длится семь недель.

В тот момент, когда доктор отправился в отделение, поскольку ему нужно было вернуться в кабинет, я исчез в столовой. Я прошелся по ней и поднял один из тяжелых деревянных стульев. В это время доктор и его спокойные больные ушли в церковь. Используя стул как таран – безо всякой злости: в моем сердце теплилась радость, – я треснул им по окну и выбил его верхнюю и нижнюю часть. Я ошибся только в одном: встал не слишком ровно и не на той дистанции, а то мог бы разбить его целиком. Об этом я жалею, так как всегда любил заканчивать хорошо продуманные дела.

Звон разбитого стекла напугал всех, кроме меня. Особенно сильно это подействовало на одного пациента. Он начал спасаться бегством. Доктор и санитар в соседней комнате не видели меня и не знали, в чем дело, но времени не теряли. Как самый хладнокровный убийца, стоящий над жертвой с орудием преступления в руке и тихо ожидающий ареста, я не двигался с места и достаточно спокойно ждал доктора и санитара. Вскоре они поймали меня и, взяв за руки, отвели в палату. Все это заняло не более чем полминуты, но я успел придумать для врача еще одно обидное прозвище. Сейчас я не могу вспомнить его в точности, но текст от этого смысла не потеряет. А когда доктор удерживал меня, я все-таки кое-что добавил – довольно складное, продуманное замечание.

– Ну, доктор, – сказал я. – Я знаю, что вы человек честный, так что я поймал вас на слове.

Мои слова могут показаться бездумными, но в них был смысл. Заведующий следил за всем зданием и потребовал быстро отремонтировать стекло. Именно его я больше всего хотел увидеть. Я пришел к выводу, что кусок стекла за несколько долларов (за которое, к моему удивлению, мне позже пришлось заплатить) привлечет его профессиональное внимание, раз, как я думал, он перестал дружить лично со мной. Следующим утром, как я и надеялся, появился заведующий. Он подошел ко мне дружелюбно (как и обычно), и я ответил тем же.

– Хорошо, что вы не уничтожили все здание.

– Я с радостью не буду его трогать, если впредь вы будете обращать внимание на мои письма, – бодро отозвался я.

– Я уезжал из города, – ответил он. – Иначе пришел бы к вам как можно скорее.

И я принял это правдивое объяснение.

Я рассказал заведующему, что помощник врача не дает мне позвонить брату. Он согласился рассказать об этом главному врачу, который вернулся тем утром. В качестве благодарности я обещал приостановить враждебные действия до появления главврача. Я честно сказал, что, если заведующий нарушит свое слово, я перейду на вентиляционные решетки отделения буйных пациентов и продырявлю их. Все-таки моя вера в человечество восстановилась еще не полностью.

XV

Несколько часов спустя, не увидев ничего необычного (за исключением отношения к себе), я был переведен в старое отделение. Главврач, приказавший сделать это, скоро пришел ко мне, и мы вполне удовлетворительно побеседовали. Он дал мне понять, что будет заниматься мной сам, потому что его помощник вел себя бестактно и принял неправильное решение в попытке обуздать мой темперамент. Желание позвонить брату у меня тут же исчезло.

Стоит понимать, что ни одному врачу не понравится, если заберут его свободу воли; безо всяких сомнений, гордость помощника была задета, когда его некомпетентность оказалась очевидной. И теперь, когда он проходил по отделению, мы часто набрасывались друг на друга. Я не только не упускал ни одной возможности унизить его в присутствии санитаров и пациентов, я создавал такие возможности; вскоре он старался просто избегать меня, когда мог. Но это получалось редко. Бросать едкие реплики в его сторону было моим главным развлечением. Иногда он вел себя глупо и не уходил, и в таких случаях его ответы только распаляли мой гнев. Если и существуют какие-то эпитеты, которыми я не наградил его в течение следующих недель нашего общения, я просто-напросто еще не придумал их на тот момент. Необыкновенная примесь здравомыслия, проявляемая мной, несмотря на мое безумное состояние, была чем-то, чего доктор не мог понять. Мои замечания, которые следовало бы просто забыть и проигнорировать, вызывали столько раздражения и гнева, сколько вызывают оскорбления со стороны свободного здорового человека. Он по-прежнему отказывался выполнять мои просьбы, и это играло на руку моей мании.

Вернувшись в старое отделение, я оставался там на протяжении трех недель. В то время я сконцентрировался на себе. Обширный список бредовых идей вдохновлял меня, я думал, что все возможно. Мало что убегало от моего разума. Если меня провоцировали, я мог напасть на санитара, – они были проблемой сами по себе, но я ввязывался в подобные драки лишь за свои права или за права других людей. Некоторое время я хорошо ладил с санитарами и неплохо даже с помощником врача, но вскоре стало понятно, что чем лучше они меня узнавали, тем меньше любили. У них не было способностей, нужных для этой работы, поэтому я постоянно их раздражал. Много раз в день я говорил санитарам, что делать, а чего не делать, и рассказывал им, что натворю, если никто не обратит внимания на мои просьбы, предложения и приказы. Больше года они наблюдали меня в пассивном, молчаливом состоянии, потому не могли понять мою необычайную агрессию. Угроза, что я буду наказывать их за любое неподчинение моим приказам, воспринималась ими как большая шутка. Дело так и обстояло, пока в один день я невольно не «пошутил» с головой одного из них.

Началось все так: в начале октября в отделение положили человека, чье безумие заключалось в алкогольной зависимости. Ему было за пятьдесят, хорошо образованный, много путешествовавший: творческая и утонченная личность. В больнице было мало похожих на меня по духу людей, и вскоре мы нашли общий язык. Родственники положили этого человека обманом. Как часто бывает в подобных случаях, им наговорили кучу успокаивающих слов – всем, кроме самого пациента. Представить только: его без предупреждения забрали из собственного дома, положили в больницу благодаря обманной, хотя и оправданной стратегии, и вот он уже лежит тут с пятнадцатью незнакомцами – безумцами разной степени тяжести. Какое несчастье! Как повернулась судьба этого человека! Вчера он был свободен, сегодня – лишен этой привилегии и заклеймен, по собственному мнению, пятном несмываемого позора.

Мистер Бланк (именно так я буду его называть) был ужасно напуган. Он оказался чужаком в этом странном мире, и именно поэтому я взял его под свое крыло. Я хотел защитить его и сделать жизнь бедолаги чуточку лучше. Я делал все возможное, чтобы развеселить его, и пытался вызвать в себе то уважение, без которого, казалось, его существование невозможно. Пациентов в его состоянии никогда не заставляли гулять с другими. За прошедшие год и два месяца я ни разу не видел, чтобы пациента, отказавшего идти на зарядку, вели силой. Такие постояльцы оставались в отделении; иногда об их отказе сообщали врачу, но не делали ничего больше. Ни один здоровый человек не может представить себе, как унизительно было бы для него ходить с толпой «скованных одной цепью». По двое, под охраной, эти заложники несчастья гуляли только так, как им позволяла их несвобода. Раз или два мистер Бланк гулял с ними, и меня посетила довольно разумная мысль: физическая активность не компенсирует стресса, который вызван унижением и позором. Мне было очень просто вступиться за него; когда он пришел ко мне в палату, перед ожиданием очередной пытки, горько плача, я уверил его, что он будет делать упражнения вместе со мной. Сперва я собирался дружелюбно пообщаться с дежурившим санитаром и попросить его разрешить моему новому другу гулять вместе со мной. Он наотрез отказался, собираясь вести его со всеми.

Я сказал:

– Я больше года числюсь в этом отделении и никогда не видел, чтобы человека в состоянии мистера Бланка заставляли идти на улицу силой.

– Какая разница, что вы там видели, – отозвался санитар. – Он пойдет со всеми.

– Вы можете спросить доктора, может ли мистер Бланк гулять со мной и моим санитаром?

– Нет, не могу. И вообще это не ваше дело.

– Если вы прибегнете к физической силе, пытаясь вывести мистера Бланка с другими пациентами, вы об этом пожалеете, – сказал я, уходя прочь.

В ответ на эту угрозу санитар презрительно рассмеялся. Для него моя угроза ничего не значила. Он думал, что я дерзок только на словах. Признаюсь, я и сам сомневался, могу ли я подтвердить свои угрозы.

Возвратившись в палату, где ждал меня мистер Бланк, я поддержал его и заверил в том, что на этот раз его пощадят и ему не придется так мучиться. Я велел ему идти в определенную комнату в другом конце зала и ждать дальнейшего развития событий: в том случае, если будет драка, пусть линия фронта окажется растянутой. Он подчинился. Через пару минут в эту комнату направился санитар. Я шел по пятам и по-прежнему угрожал напасть на него, если он хоть пальцем коснется моего друга. Тогда я не знал, но за мной следовал другой пациент – совершенно безумный мужчина, который в моменты прояснения рассудка выказывал преданность окружающим. Кажется, он понял, что назревает беда и что мне, вероятно, понадобится помощь. Внутри палаты словесная перепалка возобновилась. Мой испуганный друг, принимающий все близко к сердцу, стоял рядом и смотрел на разворачивающиеся события.

– Я предупреждаю тебя еще раз, – сказал я. – Если ты тронешь мистера Бланка, я ударю так сильно, что ты пожалеешь.

Санитар ответил тем, что немедля попытался вытащить мистера Бланка из комнаты. И тогда я среагировал на автомате, не помню того, что совершил. Я помню, что собирался это сделать, и помню очевидные последствия. Я уже решил, что́ сделаю, если санитар поведет себя подобным образом. Так и получилось. Почти до того, как он прикоснулся к мистеру Бланку, я замахнулся с огромной силой и врезал ему в левый глаз. Именно в тот момент я привлек внимание санитара к своей персоне. Он стал душить меня, а неожиданный помощник, ранее плетшийся за мной, в свою очередь начал душить его. В пылу драки я оказался на полу. Санитар держал меня за горло. Другой пациент в ответ сдавливал его шею обеими руками. Таким образом сформировалась цепь со слабым, если не отсутствующим, звеном посредине. Представьте, если сможете, безумца, которого душит вроде бы здоровый человек, а его, в свою очередь, душит временно здоровый безумный друг первого. Немезида в действии, как ее описывали риторы!

Тот факт, что меня душили, доказывает след на моей шее в форме полумесяца от большого пальца нападавшего. Я склонен верить, что мой спаситель, очень сильный человек, тоже оставил след на горле санитара. Не появись в тот момент главный врач, санитар вскоре мог потерять сознание, поскольку я уверен, что мой союзник ни за что не отпустил бы его, не отпусти тот меня. В тот момент, когда санитар встретился взглядом с главврачом, потасовка закончилась. Это было совершенно естественно, потому что согласно кодексу чести, гуляющему среди санитаров, не стоит забываться и применять к пациентам физическую силу на глазах у здорового профессионального свидетеля.

Меня только что душили, и это лишь подготовило мои голосовые связки. Я рассказал врачу и о словесной перепалке, и о том, что драться было необязательно. Главврач окончил Йельский университет за полвека до меня, и благодаря общей альма-матер и наличию идеального чувства такта мы хорошо ладили. Его дружелюбие, однако, не помешало прокомментировать произошедшее.

– Мне горько оттого, что ты, выпускник Йеля, повел себя так недостойно.

– Если борьба за права пожилого человека, неспособного защитить себя, – недостойное поведение, то я готов считать себя хулиганом, – ответил я.

Стоит ли упоминать о том, что тем утром санитар не повел мистера Бланка на прогулку? И, насколько мне известно, его больше ни разу не принуждали заниматься физической активностью.

XVI

Главный врач понял, что я слишком энергично борюсь за права человека и мне больше нельзя находиться в одном отделении с таким количеством пациентов. Мои действия влияли на них пагубным образом, поэтому меня перевели в частную палату, расположенную в маленькой одноэтажной пристройке. Комната была очень хорошо обставлена и походила на холостяцкую квартиру.

Там не было никого, с кем бы я мог вступить в конфликт, и я жил без каких бы то ни было проблем, а личный санитар подходил моему темпераменту. Он хорошо знал человеческую природу и никогда не прибегал к силе, если меня не удавалось уговорить словами. Обыденные споры, которые привели бы к разногласиям, будь он типичным санитаром, он либо игнорировал, либо в частном порядке докладывал о них доктору. За весь период моего излишнего возбуждения люди делились на два типа: тех, кто мог меня контролировать, и тех, чье присутствие заставляло меня гневаться, я впадал в раж, что часто приводило к плачевным последствиям.

К несчастью для меня, добрый санитар вскоре покинул нашу больницу: ему сделали более выгодное предложение. Он даже не попрощался со мной. Для меня было очень важно, чтобы он остался, а не уехал, причем так резко и, очевидно, по приказу доктора, который, наверное, не задумывался, что подобная перемена так меня обеспокоит. Когда была проведена замена, я вел себя адекватно, хотя мне и не нравился человек, который занимался мной теперь: у нас уже имелись разногласия. Ему было приблизительно столько же лет, и мне оказалось трудно действовать по его указаниям, в то время как я легко подчинялся его предшественнику, который был намного старше. Кроме того, я не нравился этому санитару, потому что наговорил ему много неприятного, когда мы были в общем отделении. Он весил порядка девяноста килограммов, а я – около шестидесяти. Вероятно, его взяли потому, что он обладал физической силой. Куда мудрее, конечно, было бы выбирать человека по его умственным качествам, а не физической форме. Главный врач был очень пожилым человеком и отличался слабым здоровьем, поэтому ему опять пришлось передать мое дело в руки помощника, а тот, в свою очередь, уже раздавал определенные указания. Он четко определил, что я могу, а что не могу делать. Эти указания, отчасти безрассудные, строжайше выполнялись. Винить санитара за это я не могу. Доктор лишил его права думать самостоятельно.

В этот период я совсем не нуждался во сне. Обычно я проводил часть ночи за рисованием. В сентябре 1902 года, когда я был полностью сконцентрирован на самом себе, я решил, что обязан стать автором книг – по меньшей мере одной; а теперь я думал, что могу стать художником и иллюстрировать собственные книги. Я не любил рисовать ни в школе, ни в университете. Но проснувшееся во мне желание творить разгоралось. Моим первым самостоятельным творением стала копия иллюстрации с обложки журнала «Лайф». Учитывая мою неподготовленность, первый рисунок я считаю неплохим, но доказать этого не могу: халатные санитары уничтожили его вместе с другими рисунками и рукописями. С того момента, как я закончил свой первый рисунок, я переключался то на рисование, то на письмо; у меня даже возникла идея сочинить письмо губернатору штата и проиллюстрировать свое послание. По несколько часов в день я писал и читал, столько же посвящал рисованию. Но помощник врача, вместо того чтобы помогать мне избавиться от чрезмерной энергии через творчество, подло вставлял палки в колеса, не обращая никакого внимания на мои пробудившиеся амбиции. Врачи должны были делать все возможное, чтобы успокоить мой сумасшедше активный ум; но взамен меня обдавали холодным равнодушием, никто не защищал мои интересы, и я постоянно раздражался.

В какой-то момент случилось так, что мои творческие порывы не просто подавили, а задушили. Доктора решили – и это было глупо с их стороны, как я полагаю, – мой чрезмерно деятельный разум успокоится в только полном отшельничестве. Следовательно, у меня забрали все книги, принадлежности для рисования и письма. С 18 октября по 1 января следующего года, за исключением двух недель, меня запирали то в одной, то в другой маленькой пустой комнате, которая напоминала тюремную камеру и иногда была даже хуже.

Решающую роль в этом кризисе сыграл початок кукурузы. Во мне жил маленький Рафаэль, и у меня была привычка сохранять разные вещи как память об этапах саморазвития. Мне верилось, что эти вещи, озолоченные моим прикосновением (будто бы я царь Мидас [10]), однажды будут стоить много денег. Если общество терпимо к коллекционерам, то оно вполне может позволить одному безумцу собирать все, что попадется ему под руку. Среди всяких диковин затесались и несколько початков кукурузы. Я собирался позолотить их и как-то прикрепить к маленьким термометрам. Однако утром 18 октября один человек, занимавшийся моим делом, нашел початки и сообщил, что выбросит их. Я тут же предупредил, что его действие приведет к драке. Так и случилось.

Когда драка началась, в палате было два санитара. Я дрался, пока мы не заключили временное перемирие, и сказал им, что буду сражаться до тех пор, пока в отделение не придет помощник врача. Мой личный санитар, поняв серьезность моих слов, схватил и держал меня, пока его коллега не вернулся с подкреплением. А так как он был не с помощником врача, а с третьим санитаром, драка продолжилась. Тот, кто ходил за «помощью», держался в сторонке, потому что был ниже, чем два других. Конечно, ссоры с пациентами шли вразрез с правилами заведения, и, поскольку я был достаточно в себе, чтобы доложить о любых запрещенных ударах, санитары держали меня за руки и пытались придушить, чтобы я перестал сопротивляться. Однако я выворачивался – они не могли сжать мне горло – и почти десять минут я продолжал борьбу, все время повторяя, что не остановлюсь, пока не придет доктор. Наконец, появился помощник врача, но не тот, что занимался моим делом. Он заключил, что меня нужно положить в отделение для буйных рядом с моей палатой, и меня мгновенно заперли там.

Позже друзья спрашивали меня:

– А что же делать, если пациент пришел в бешенство?

На что я отвечал одинаково:

– Не доводите его до бешенства.

Психиатры, с которым я общался впоследствии, сказали, что, если бы у меня был умный санитар, способный успокоить меня и оставить в покое бесценные початки кукурузы, та драка и будущие ужасные события просто бы не случились. Ни в тот день, ни когда-либо еще. Если бы со мной просто обращались по-человечески.

Итак, я снова оказался в отделении для буйных пациентов, но на этот раз не из-за желания разведать, что там творится. Искусство и литература теперь занимали меня сильнее потенциальных реформ, и я стал безо всякого энтузиазма жить в отделении, лишенном всякого намека на эстетику. Сама палата была чистой и при других обстоятельствах выглядела бы довольно презентабельной. Высотой три метра, шириной два и длиной три. К потолку были прикреплены лампы накаливания в виде полукруглых шаров. На стенах – ничего: они были просто облицованы деревянными панелями. На улицу вело единственное окно с решеткой, из него и шел свет. С одной стороны двери был проем размером в десять квадратных сантиметров с собственной дверцей. Она открывалась только снаружи, и сквозь нее подавали еду тем пациентам, кто считался «опасным». Ножки кровати были прикручены к полу; другой мебели в палате не имелось.

Прежде чем меня запереть, санитар отыскал и забрал карандаши; но один укрылся от его внимания. Разумеется, переезд из красиво обставленной комнаты в аскетичную довел мой и без того разгоряченный мозг до точки кипения. Потому я и послал врачу, который вел мое дело, записку, попросив его прийти ко мне, как только он приедет, и у меня есть все причины полагать, что записку доставили. Как бы там ни было, доклад об утренней драке и переводе в новое отделение наверняка дошел до врача, ведь было несколько свидетелей. Ожидая ответа, я стал писать. И так как бумаги не было, я стал писать на стенах. Я начинал свои заметки так высоко, как только мог, и писал колонками примерно в метр шириной. Вскоре карандаш затупился. Но тупые карандаши легко заостряются на точильном камне ума. Задавив приобретенные черты, я позволил себе превратиться в примитивного, но эффективного человека. Я обгрыз дерево с карандаша, оставив только графитовый стержень. Немного графита – и рука, ведомая абсолютной дерзостью эйфории, может в творческой форме обругать всех и вся. Я склонен считать, что так и сделал; и я задаюсь вопросом, закладывали ли Рафаэль и Микеланджело (кого я считал лишь предшественниками) столько же чувств в квадратный метр своих шедевральных росписей. Каждые несколько минут, как будто ставя запятую в своем творчестве в намерении заполучить внимание, я изо всех сил пинал дверь. Около восьми утра произошла драка. За три часа до этого я сидел в одиночестве, ходил по комнате и доводил себя до безумия. Затем решил привлечь к себе внимание. Разбитое ранее стекло позволило мне добиться вполне разумной цели. И на этот раз оно сослужило мне хорошую службу. Светящийся полушар на потолке оказался самым уязвимым местом для атаки. Вопросом было лишь как добраться до него так, чтобы разбить. Вскоре я нашел решение. Я снял ботинок и швырнул его в свою стеклянную мишень. Точное попадание!

Санитары тут же стали ломиться в комнату. Они застопорились у входной двери, потому что она была заперта. Я стоял по другую сторону и получил такой удар по лбу, что он, наверное, проломил бы череп, попади дверь немного ниже. Ворвавшись в комнату, санитары бросили меня на кровать, и один из них придушил меня так сильно, что я почувствовал, как глаза вылезают из орбит. После этого санитары привели палату в порядок: убрали стекло – все, кроме одного маленького и по виду безобидного кусочка, который, как оказалось, смог сыграть практически фатальную роль; изъяли ботинки и снова заперли, не забыв как следует обругать меня за то, что я заставил их попотеть.

Когда помощник врача наконец пришел, я встретил его таким потоком ругани, который ввиду последовавших событий наверняка погасил даже искорку доброты по отношению ко мне. Я потребовал, чтобы он разрешил послать письмо моему опекуну, чтобы тот немедля пришел и разобрался, что я устал иметь дело с помощниками врача и санитарами, которые меня игнорируют и обижают. Он не выполнил мою просьбу.

Кусочек стекла, который просмотрели санитары, был размером с ноготь большого пальца. Если я правильно помню, он откололся не от лампы. Вероятно, его спрятал в уголке квадратного окна предыдущий пациент. Что ж, если слово – оружие писателя, то таковым при определенных обстоятельствах может быть и стекло. Мысль, пришедшая мне в голову, казалась великолепной, так что я решил нацарапать ее, а не писать карандашом, который легко смыть. На самой верхней части двери за несколько минут до того, как она ударила мне по голове, я выцарапал свои чувства. Они были искренними, пускай и не стали классикой: «Благослови Господь наш дом, ведь он Ад».

Утренняя драка разбудила во мне аппетит, и я съел обед с удовольствием, хоть и не без труда, потому что удушение ослабило мою глотку. Подав мне еду, санитары снова оставили меня без внимания. Первую часть дня я провел, придумывая, как заманить их обратно и заставить отнести записки главному врачу и его помощнику. Они продолжали игнорировать меня. К закату мой утренний гнев уступил возбуждению, которое оказалось эффективным. Всего лишь несколько дней тому назад я обсуждал свой случай с помощником врача и рассказал ему о суицидальном порыве, который был столь силен в период депрессии. Теперь я думал, что фальшивая попытка самоубийства испугает санитаров, и они позовут доктора, с которым я очень хотел поговорить: особенно из-за его тщательно выверенного равнодушия. Никто в мире не любил жизнь сильнее, чем я в тот момент, и ложная трагедия, которую я подстроил в конце дня, была отличным фарсом. Если у меня и были амбиции, то я хотел прожить достаточно долго, чтобы обрести свободу и отправить за решетку этого доктора и его мужланов-приспешников. Моей целью было завладеть их вниманием.

В то время года солнце садилось в половину шестого, и ужин подавали приблизительно в это время. В моей комнате было так темно, что различить предметы можно было с трудом. Я начал приготовления где-то за четверть часа до того, как санитар должен был явиться с ужином. Сцена действия должна была соответствовать сюжету, поэтому я порвал бумаги, которые у меня были, и уничтожил другие предметы в комнате, как мог сделать безумный человек; чтобы завершить образ безумия, я специально сломал свои часы. Потом я снял подтяжки, привязал одну к изголовью, сделал петлю из другой. Ее я аккуратно пристроил себе на шею. В нужный момент я положил подушку на пол рядом с изголовьем и сел на нее – я изображал легкую смерть. Затем я слегка потянул за петлю, чтобы все выглядело правдоподобно. И последним в своей жизни (или, скорее, постановочной смерти) я добавил клокотание: я булькал, совсем как в раннем счастливом детстве.

Ни один школьник в мире не получал столько удовольствия от розыгрыша, сколько я получил от своего. Вскоре я услышал шаги санитара, несущего мой ужин. Когда он открывал дверь, то и понятия не имел, что внутри его ждет нечто необычное. Он зашел из освещенной комнаты в мрачную, и несколько секунд ушло у него на то, чтобы понять ситуацию. Он понял ее не до конца: он решил, что я нахожусь без сознания от удушения. В состоянии огромного волнения этот мужлан (с которым мы дрались утром) позвал второго, и вскоре меня освободили из комической петли, пусть и думая, что я в агонии или даже умер. Теперь они не кричали и не оскорбляли меня. Они говорили добрые слова и сожалели о том, что мне пришлось прибегнуть к таким мерам. Их доброжелательность и правда была искренней, но для меня ее оказалось мало, потому что ее, безо всяких сомнений, вызвала мысль о последствиях, которые могла повлечь их невнимательность. Пока они находились в водовороте эмоций, я продолжал играть свою роль, притворяясь, что прихожу в чувство.

Вскоре после моего спасения из лап «жизненной» смерти санитары подняли и понесли мое слабое тело и хохочущую душу в комнату рядом, где меня аккуратно положили на кровать. Я делал вид, что постепенно прихожу в себя.

– Зачем ты это сделал? – спросил один из них.

– Какой смысл жить в таком месте, когда на тебя нападают, как вы сегодня? – спросил я. – Вы с доктором игнорируете меня и мои просьбы… Вы даже стакан воды между приемами пищи мне не приносите, отказываете в других просьбах, не имея на то право. Убей я себя, вас бы обоих уволили. И если бы мои родственники и друзья выяснили, что вы напали на меня и игнорировали мои просьбы, вероятно, вас обоих бы арестовали и засудили.

Отчет о произошедшем уже был отправлен доктору. Он поспешил в отделение и появился, едва дыша. Скорее всего, мой фарс был воспринят как настоящая трагедия. В момент, когда он вошел в палату, я прекратил притворяться.

– Теперь вы, трое мужланов, находитесь передо мной. Я расскажу вам кое-что, о чем вы не знаете, – сказал я. – Вы, наверное, думаете, что я пытался покончить с собой. Это была простая уловка, чтобы привлечь ваше внимание. Когда я угрожаю вам и говорю, что моя единственная цель в жизни – протянуть столько, сколько понадобится, чтобы выйти на свободу и рассказать всем, какое насилие творится в местах, подобных этому, вы смеетесь надо мной, верно? Но на самом деле это и есть моя цель, и если бы вы хоть что-то понимали, вы бы знали, что физическая расправа не доведет меня до суицида. Вы можете и дальше применять ко мне силу и лишать меня прав, держа в заключении и не давая видеться с родственниками и друзьями, но придет время, когда я заставлю вас ответить. Я засажу вас в тюрьму, где вам самое место. Или, если не получится, по меньшей мере я добьюсь вашего увольнения из этого заведения. Запомните мои слова.

Доктор и санитары восприняли мои заявление с характерной прохладой. Подобные угрозы достаточно часто звучат в таких местах и не оставляют впечатления: люди не держат своих обещаний. Во время своей речи я и правда хотел посадить этих людей за решетку. Сегодня у меня нет подобного желания, потому что они тоже были жертвами порочной системы, которой подвергся я. В каждом заведении, где придерживаются дискредитировавших себя принципов «сдерживания», царит очень жесткая атмосфера. Дайте любому человеку дубинку, объясните, как ею пользоваться, и мягкие и гуманные методы воздействия будут естественным образом забыты или проигнорированы.

Во время периода эйфории, особенно первые несколько месяцев, когда я делал работу за несколько нормальных человек, мне требовалось больше топлива для создания огромного количества энергии, которой требовали мои действия. Я был ненасытен и настоял на том, чтобы санитар подал мне ужин, который был забыт во время моей симуляции самоубийства. Сначала он отказался, но потом принес чашку чая и хлеб с маслом. Из-за того, что этим днем меня сильно душили, глотал я с трудом. Мне приходилось есть медленно. Санитар велел мне поторапливаться и пригрозил забрать скромный ужин. Я сказал ему, что он не сможет, потому что я имел право есть в комфортном для меня ритме. Это его разозлило, и он забрал у меня все, кроме корочки хлеба. Хотя и ее он попытался забрать. Я сопротивлялся, и началась третья драка за день – и все это менее чем через пять минут после того, как доктор покинул отделение. Я сидел на кровати. Санитар, повинуясь своим темным инстинктам, схватил меня за горло и стал душить меня со всей силой человека, привыкшего к столь недостойному занятию. Его коллега обезвредил меня, прижав спиной к кровати, пока нападающий душил меня до того момента, пока у меня не кончился воздух. Первая драка случилась из-за кукурузы; вторая – из-за кусочка хлеба.

Если бы на этом я перестал описывать тот октябрьский день, мало кто предположил бы, что я рассказал не обо всем насилии, которое применили ко мне тогда. Дело в том, что это даже не половина. Если то, как со мной обращались на протяжении этих двадцати четырех часов, демонстрирует самые ужасные, но тем не менее обычные методы, применяемые при лечении пациентов в подобной ситуации, то я с трудом поминутно воспроизведу пытку, которая пришлась на мою долю ночью.

На сегодняшний день в подобных заведениях существует несколько методов сдерживания, главными среди которых являются «механическое» и так называемое химическое сдерживание. Первое заключается в использовании средств для ограничения передвижения: это смирительные рубашки, муфты, завязки, варежки, специальные прочные простыни, камзолы – все это, за исключением редких случаев, настоящие пыточные механизмы. Химические средства (иногда называемые медицинским сдерживанием) заключаются в использовании средств, на время парализующих пациента: гиосцин – самая популярная мера среди них. Используя такие лекарства, можно ввести человека в бессознательное состояние и продержать его в нем несколько часов. Очень беспокойных пациентов (особенно если санитаров в распоряжении врача мало) достаточно часто держат в подобном «оглушенном» состоянии целыми днями или даже неделями, но только в заведениях, где благо пациента не стоит на первом месте.

После драки за ужином меня оставили в палате где-то на час. Потом пришел помощник доктора с тремя санитарами, двое из которых принимали ранее участие в моем фарсе. Один из них нес приспособление из ткани, известное как камзол. Это очень удобная вещь для тех, кто прибегает к подобным методам, потому что позволяет обойтись без обычной смирительной рубашки. Смирительная рубашка не равна камзолу, как смерть от разряда электрическим током не равняется повешению.

Камзол или, как я предпочитаю презрительно называть его, смирительная рубашка, – это узкое пальто из тяжелой ткани, идущее от шеи до талии и сшитое не по обычным лекалам. На нем нет пуговиц. Рукава на концах сшиты, и камзол не раскрывается впереди: его туго затягивают и завязывают сзади. К концу каждого рукава пришит прочный шнур. На правом шнур тянут на левую сторону тела, а на левом – на правую. Оба туго завязывают сзади, и руки жертвы оказываются скрещенными на груди.

Когда я планировал свою уловку днем, то прекрасно знал, что скоро окажусь в смирительной рубашке. Мне даже стало любопытно, поскольку я хотел знать, что творится в отделении для буйных.

Кусок стекла, которым я написал девиз, я взял для определенной цели. Зная, что меня скоро поместят в неудобные, но не совсем уж невыносимые объятия смирительной рубашки, я решил, что ночью так или иначе воспользуюсь куском стекла: возможно, разрежу путы и окажусь на свободе – хотя бы относительно. Чтобы убедиться в том, что стекло останется у меня, я поместил его в рот и хитрым образом прижал к щеке с внутренней стороны. Оно не мешало мне говорить и осталось незамеченным. Но если бы я знал о смирительных рубашках и о том, как они завязываются, как узнал позднее, я бы даже не подумал прибегнуть к такому безнадежному методу.

После нескольких ночей, проведенных в муках, эту рубашку по моей просьбе наконец завязали так, что я не испытывал бы никаких страданий, будь она закреплена подобным образом с самого начала. Это я узнал, поскольку много говорил с пациентом, которого несколько раз удерживали при помощи этой самой рубашки.

По такому случаю помощник врача начал испытывать ко мне личную злобу. Судя по всему, природа этого человека была дуальна. Чаще всего на свет выходил Джекил, но именно Хайд контролировал его действия в случае кризиса. По ночам к моей комнате, окруженный санитарами, приближался доктор Джекил, но входил уже его двойник Хайд. На самом деле, он больше походил на доктора. Сначала он брал смирительную рубашку в руки и приказывал мне встать. Зная, что главный врач и правда думал, что я пытался себя убить, я не винил их за то, что они пытались ограничить мои движения; но я не хотел, чтобы это делал Джекил-Хайд. Смирительную рубашку всегда надевает дежурный врач, но я знал, что это неприятное занятие часто передают санитарам. Следовательно, желание Джекила-Хайда сделать то, чего он обычно избегал, давало мне понять, насколько он зол. По этой причине я предпочитал сдаться на милость обычного санитара; я сказал об этом, но напрасно.

– Если ты будешь молчать, я сделаю все куда быстрее, – ответил Джекил-Хайд.

– Я закрою рот, только когда ты уйдешь отсюда, и ни секундой раньше, – заметил я.

Так и получилось. Мои ругательства, конечно, были пронизаны неизбежными эпитетами. Чем больше я говорил, тем мстительнее он становился. Он молчал, но, к несчастью для меня, выражал свои чувства эффективнее слов. Закрепив рубашку, он затянул мои руки на груди так крепко, что я не мог сдвинуться ни на сантиметр. Я попросил его ослабить путы, чтобы я мог сделать вдох полной грудью. Еще я попросил его о возможности поправить пальцы: рубашка зафиксировала их в неестественном и неудобном положении.

– Если ты минуточку постоишь смирно, я все сделаю, – сказал Джекил-Хайд.

Я с готовностью повиновался, потому что не хотел страдать больше, чем было необходимо. Вместо того чтобы распустить рубашку, как мы договаривались, этот доктор, который уже был вне себя от ярости, затянул шнуры так, что я оказался зафиксирован еще сильнее и жестче. Эта ложь ввела меня в безумное состояние. И хотя я был рад, что он наконец ушел, надо заметить, что он покинул меня, только удовлетворив не приставшее человеку желание, на которое, видимо, его толкнула ненависть. Санитары тоже вышли наружу и заперли меня на ночь.

Ни одно из происшествий моей жизни не отпечаталось в памяти столько же ярко, как первая ночь в смирительной рубашке. Через час после того, как меня связали, я начал страдать от сильнейшей боли, что испытывал когда-либо, и к концу ночи она стала почти невыносимой. Правая рука находилась в таком положении, что ногти левой чуть ли не отрезали кончики пальцев, и вскоре боль, схожая с ножевыми ударами, начала простреливать в правую руку и плечо. Четыре-пять часов беспрестанной боли частично притупили чувства. Но я находился в этом пыточном приспособлении пятнадцать часов, и только на двенадцатый час, на время завтрака, санитар распустил один из шнуров.

Первые семь-восемь часов ужасная боль скручивала не только руки, но и тело. Хотя я кричал и стонал настолько громко, что санитары должны были меня услышать, никто не обратил внимания: возможно, потому, что мистер Хайд дал определенные указания, приняв на себя роль доктора Джекила. Я даже умолял санитаров слегка распустить рубашку, чтобы мне стало полегче. Они отказались, и создавалось впечатление, что они даже радуются тому, что вносят свою лепту в мои мучения.

Еще не минула полночь, а я уже поверил, что не смогу выдержать пытку и не сойти с ума. Причудливое колющее ощущение снова истязало мой мозг, оно было в точности таким же, как в июне 1900 года. И это заставило меня думать, что я снова не смогу воспринимать мир по-прежнему, а ведь я только что научился делать это снова. Осознавая весь ужас подобной участи, я все-таки привлек внимание ночного дежурного. Зайдя в комнату, он обнаружил, что я лежу на полу. Я свалился с кровати и оставался на месте, совершенно беспомощный. Я не мог даже поднять голову – не из-за смирительной рубашки, а потому, что я не мог контролировать мышцы шеи из-за событий дня. Я едва смог проглотить глоток воды, которую по доброте душевной дал мне дежурный. Он был неплохим человеком, но все-таки отказался развязать меня. Казалось, он мне сочувствует, и я считаю, что он поступил так из-за строгих указаний врача.

Как вы помните, перед тем как на меня надели смирительную рубашку, я положил в рот кусочек стекла. В полночь стекло было на месте. После отказа развязать меня я сказал дежурному:

– Тогда я хочу, чтобы ты пошел к доктору Джекилу (я, конечно, назвал его по имени, но сделать так в тексте книги означает быть столь жестоким, как сам Хайд). Скажи ему прийти сюда немедленно и ослабить эту смирительную рубашку. Я два года боролся за свой рассудок и теперь думаю, что снова его потеряю. Ты всегда хорошо ко мне относился. Ради бога, позови доктора!

– Я не могу покинуть основное здание сейчас, – отозвался дежурный.

(Джекил-Хайд жил где-то в двухстах метрах, но на территории больницы.)

– Тогда передай сообщение помощнику врача, который живет здесь.

(У коллеги Джекила-Хайда была квартира в основном здании.)

– Хорошо, – ответил он.

– Передай ему, что я страдаю. Попроси его прийти сюда немедленно и ослабить смирительную рубашку. Если он не сделает этого, к утру я стану безумцем. Скажи ему, что я убью себя, если он не придет. В комнате спрятан кусок стекла, и я знаю, что с ним делать.

Дежурный и правда относился ко мне по-доброму и сдержал слово. Позднее он сказал мне, что передал сообщение. Доктор его проигнорировал. Он не пришел ни этой ночью, ни на следующий день; Джекил-Хайд явился только во время обхода около одиннадцати часов следующего утра.

– Я так понимаю, что у тебя есть кусок стекла, который ты угрожал использовать, чтобы покончить жизнь самоубийством прошлой ночью, – сказал он.

– Да, и я жив не благодаря тебе и другому доктору. Сойди я с ума, в безумстве я мог проглотить этот осколок.

– Где он? – недоверчиво спросил доктор.

Поскольку мои руки были связаны смирительной рубашкой, я явил стекло Джекилу-Хайду на кончике языка: он часто слышал слова, сыпавшиеся с него, но не видел его самого.

XVII

По истечении невыносимых пятнадцати часов смирительную рубашку сняли. До этой меры я был полон сил и готов оказывать зримое сопротивление, когда на меня нападали. Теперь я оказался беспомощен. Когда мои руки развязали, они очень болели. Каждый сустав был вывернут. Я не чувствовал пальцев рук и не смог бы одеться, даже если бы за это мне пообещали свободу.

Как я уже писал, я мучился больше недели, хотя, конечно, интенсивность боли сходила на нет, потому что мое изломанное тело привыкало к неестественному положению, в которое его заковывали. Первый раз случился ночью 18 октября 1902 года. Меня подвергали этой несправедливой, ненужной и антинаучной пытке двадцать одну ночь подряд и иногда в дневное время. Санитары надевали на меня смирительную рубашку за то, что я отказывался выполнять какой-нибудь обыденный приказ. Это происходило без прямых указаний лечащего врача, хотя, наверное, санитар действовал так, как было заведено.

Бóльшую часть этого времени меня держали в изгнании в камере с мягкими стенами. Подобное помещение – настоящее зло. Стены обиты мягкой тканью до высоты, куда не может дотянуться человек, обита и внутренняя часть двери. Одна из худших примет подобных комнат – отсутствие вентиляции, что, конечно, делает невыносимыми их в целом антисанитарные условия. В камере, куда меня загнали, практически не было отопления; наступала зима, и я очень страдал от холода. Часто температура была столь низкой, что у меня изо рта шел пар. И хотя смирительная рубашка должна была защищать от холода (при этом выворачивая все мои суставы), мне редко было тепло. Как только я вылезал из-под одеяла (а мои руки были скручены), не мог снова укрыться. Я мало спал и пытался делать это на жестком матрасе, лежащем на голом полу. Состояние матраса, который я нашел в комнате, было таковым, что я отказался им пользоваться, и тот факт, что в камеру привезли другой в то время, как на большинство просьб я получал отказ, доказывает, что он был ужасен.

Этот период в три недели – с 18 октября до 8 ноября 1902 года, когда я покинул данное заведение и был переведен в больницу штата, – я постоянно находился под замком (в этой камере или другой палате) или под наблюдением санитара. Больше половины времени я провел в крепких, но жестоких объятиях смирительной рубашки – в целом около трехсот часов.

Я страдал от этого, но еще страдал оттого, что находился в изгнании. Я был отрезан от всех прямых и честных способов общаться с моим опекуном, назначенным государством (собственным братом), другими родственниками и друзьями. Со мной больше не разговаривал даже добрый главный врач. Я видел его дважды, но наши встречи были столь коротки, что я не мог убедить его, что нахожусь в смертельно опасном положении. Эти разговоры случились в два воскресенья во время моего изгнания, потому что именно по воскресеньям главный врач обычно делал обход.

Да и как же я мог оспорить свое дело, если моей кафедрой была камера с мягкими стенами, а паствой – за исключением главного врача – те люди, кто применял ко мне физическую силу? В то время загнанное внутрь возмущение выливалось на слушателей бессвязно, и замечания казались лживыми. Речь путалась. В состоянии эйфории я говорил быстро и скакал от мысли к мысли. То, что я умудрялся писать на клочках бумаги, конфисковывалось Джекилом-Хайдом. Как бы то ни было, главный врач узнал о моем лечении только через несколько месяцев (хотя я уже был в другом месте), когда губернатор штата обсудил с ним эту тему. Как я добился того, чтобы эта беседа произошла, несмотря на то, что был пленником в другом месте, я расскажу в свое время. И прошло несколько дней после того, как я покинул это заведение и оказался в другом, прежде чем я увидел своего опекуна впервые за полтора месяца. Только тогда и он узнал о том, как со мной обращались. Из своего офиса в Нью-Хейвене брат несколько раз звонил помощнику врача и спрашивал о моем состоянии. Джекил-Хайд говорил ему, что я нахожусь в состоянии возбуждения и меня трудно контролировать, но даже не намекнул, что меня каким-то образом удерживают. Доктор Джекил обманул всех и – как выяснилось – обманул сам себя: если бы он понял, что в один прекрасный день я буду способен его выдать, его жестокость точно уступила бы место скромному поведению.

Насколько беспомощен может быть пациент и в какой степени он находится во власти врачей, хорошо показывает поведение данного человека. Однажды, на третьей неделе моих мучений в смирительной рубашке, я отказался принимать лекарство, которое протянул мне санитар. Некоторое время я пил это безобидное зелье, не выражая протеста, но сейчас решил, что, раз санитар отвечает отказом на большую часть моих просьб, я не буду соглашаться на его. Он со мной не спорил, просто доложил об отказе доктору Джекилу. Несколько минут спустя доктор Джекил, вернее, Хайд, вошел в камеру с мягкими стенами в сопровождении трех санитаров. Меня уже нарядили на ночь – в смирительную рубашку. Хайд держал в руке резиновую трубку. Санитар с лекарством стоял неподалеку. Два года мне угрожали тем, что прибегнут к «трубке», если я буду отказываться принимать лекарства или есть. Я начал рассматривать эту угрозу как миф, но вид трубки в руках моего мучителя убедил меня в том, что она настоящая. Я понял, что доктор и его подопечные подошли к делу серьезно, поскольку я пережил уже много мучений. На этот раз я решил уступить и избежать того, что они готовили.

– Что вы собираетесь с этим делать? – спросил я, глядя на трубку.

– Санитар сказал, что ты отказываешься пить лекарство. Но мы тебя заставим.

– Да приму я ваше лекарство, – ответил я.

– Уже поздно.

– Хорошо, – сказал я. – Засовывайте лекарство в меня так, как вам кажется нужным. Но придет время, и вы пожалеете об этом. Когда наступит час, будет непросто доказать, что у вас было право принуждать пациента принять лекарство, которое он согласился выпить. Мне кое-что известно о вашей профессиональной этике. Вы не имеете права ни на что, вы должны помогать пациенту. Вы знаете это. Все, что вы пытаетесь сделать, – это наказать меня, и я предупреждаю вас, что буду идти за вами по пятам до тех пор, пока вас не уволят из этого заведения и не исключат из Государственного медицинского общества. Вы – позор своей профессии, и это общество рассмотрит ваше дело очень быстро, когда его члены, мои друзья, об этом услышат. Более того, я доложу о вашем поведении губернатору штата. Он может предпринять некоторые шаги, пускай это и не государственное учреждение. Будьте вы прокляты и делайте что хотите!

Несмотря на мое состояние, я говорил достаточно связно. Доктор явно заволновался. Если бы он не боялся потерять уважение в глазах санитаров, которые стояли рядом, я думаю, он дал бы мне еще один шанс. Но он был слишком горделив и труслив, чтобы отступить. Я не ожидал, что операция будет приятной, но хотел посмотреть, на что он способен. Они с санитарами знали, что у меня есть козырь-другой даже в рукаве смирительной рубашки, поэтому предпринял меры предосторожности. Я лежал на спине, от пола меня отделял только матрас. Один санитар держал меня. Другой стоял рядом с лекарством и воронкой, через которую он должен был налить дозу лекарства, как только мистер Хайд вставил трубку мне в ноздрю. Несмотря на то, что умело введенная трубка не причиняет боли, мистер Хайд сделал саму операцию болезненной. Он пытался по-всякому, однако не мог вставить трубку правильно, хотя я ему и не мешал. Смущение лишило его всякой ловкости. Казалось, что прошло десять минут, хотя на самом деле, наверное, вдвое меньше этого, и он сдался, но не до того, как у меня пошла носом кровь. Он был очень огорчен, когда им пришлось удалиться. Я предчувствовал, что скоро они вернутся. Так и вышло. Пришли они с новым пыточным инструментом. На этот раз доктор вставил мне между зубов большой деревянный штифт – чтобы я не закрыл рот, хотя обычно он предпочитал, чтобы я молчал в его присутствии. Потом он поместил мне в горло резиновую трубку, санитар поправил воронку, и лекарство, вернее, жидкость – на меня она не оказывала никакого лечебного эффекта, – полилось внутрь.

Как было написано в немногословных отчетах для моего брата, за эти три недели я не выказал признаков улучшения. Он надеялся на обратное и специально поехал в больницу, чтобы выяснить все лично. Его встретил не кто иной, как доктор Джекил, рассказавший ему, что я нахожусь в возбужденном состоянии, которое может быть усилено (сообщил он по секрету) личным визитом. Увидеть родного брата в таком состоянии было бы настоящей пыткой. И, пусть он находился в пятидесяти метрах от моей комнаты, могу предположить, он отказался от идеи подойти ближе. Доктор Джекил сказал ему, что меня нужно было «сдерживать» и держать «в одиночестве» (профессиональные эвфемизмы для «смирительной рубашки» и «камеры с мягкими стенами»), но даже словом не обмолвился о том, как грубо со мной обращаются. Вежливые слова доктора Джекила, вне всяких сомнений, основывались на том факте, что, если бы мой опекун выслушал меня, ничто не помешало бы мне дать подробный отчет о моих страданиях, и это только подтвердилось бы синяком под глазом, который был у меня в то время. В самом деле, общаясь с моим опекуном, помощник врача выказал такт, и если бы тот был направлен в мою сторону, его бы хватило, чтобы я вел себя прилично.

Несмотря на личный визит, мой брат не поверил сказанному до конца. Ему казалось, что я не иду на поправку в этом учреждении, и он мудро решил, что лучше всего будет направить меня в государственное заведение – больницу штата. Несколько дней спустя судья, который приговорил меня к лечению, приказал меня перевести. Мне ничего не сказали об этом до момента отъезда, да и тогда я едва мог поверить своим ушам. Я и правда не поверил своему информатору. Три недели грубого обращения вкупе с тем, что я не мог связаться со своим опекуном, так потрясли мой рассудок, что у меня частично возобновился старый бред. Я представлял себе, что еду в тюрьму штата, находящуюся в нескольких километрах. До того момента, пока поезд не миновал эту станцию, я не мог поверить, что отправляюсь в больницу.

XVIII

Больница штата, в которой я теперь находился, была моей третьей по счету. Во многом она превосходила подобные заведения, но все-таки имела характерные черты. Из окон была видна прекрасная река и долина. Поначалу мне было позволено наслаждаться этим видом. Руководители больницы, из которой я уехал, не дали моим новым врачам детального отчета о моем случае. Я полагаю, их скромность вызвана огорчением, а не желанием сделать что-то хорошее. Те, кто приручает диких людей, наделены такой же гордостью, как и те, кто ловит диких животных (но навыков у первых, к сожалению, меньше), и они даже подумать не могут о том, чтобы признать поражение. И хотя частные больницы часто перемещают буйных пациентов в государственные, между ними нет сотрудничества – они не любят друг друга, что в моем случае оказалось удачным.

С 18 октября до утра 8 ноября в частном заведении ко мне относились как к буйнопомешанному. Подобный титул я заслужил, ставя эксперименты, а вот мое состояние ухудшалось и продлевалось благодаря глупости врачей. Такое же поведение с моей стороны и недальновидность моих новых заведующих через две недели привели к похожей ситуации. В пятницу, 7 ноября, я был в смирительной рубашке. Девятого и десятого числа я был так же сговорчив, как две тысячи триста пациентов в больнице штата: меня одели в обычную одежду, я вел себя сдержанно и вообще, кажется, был в своем уме. Мое поведение не сильно отличалось от поведения самого набожного человека в стране. На следующий вечер я совершенно благочинно посетил один из балов, которые давали там каждые две недели зимой. Будь я буйнопомешанным, подобное привело бы к какому-нибудь происшествию, поскольку такие больные не следуют заветам набожных и правилам приличного общества. И однако: в один из этих дней, останься я в частном заведении, я был бы в камере в смирительной рубашке.

Помощник главного врача, который встретил меня по приезде, оценил меня по поведению. Он положил меня в одно из двух соединяющихся между собой отделений – лучшее в больнице, где около семидесяти человек вели довольно приятную жизнь. Хотя при моем переводе не было передано никаких бумаг, санитар, который сопровождал и охранял меня, уже дал второму санитару краткий отчет о моем недавнем состоянии. Однако, когда этот отчет наконец достиг врачей, они мудро решили не переводить меня в другое отделение, пока я не сделал ничего запрещенного. Наконец я оказался среди друзей – и немедля попросил письменные принадлежности и материалы для рисования, которые так грубо забрали у меня тремя неделями ранее. Мою просьбу немедленно выполнили. Доктора и санитары относились ко мне по-доброму, и я начал наслаждаться жизнью. Мое желание писать и рисовать не уменьшилось, однако я не проводил все время за этим, потому что рядом было столько приятных людей. Мне нравилось говорить – куда больше, чем другим нравилось слушать. Сказать по правде, я говорил без остановки и вскоре рассказал всем о моем плане по реформе больниц – не только в нашем государстве, но и по всему миру, поскольку, с моей точки зрения, Земля казалась маленькой. Санитарам приходилось выслушивать бóльшую часть моего красноречия, и вскоре они устали. Один из них, желая, чтобы я наконец замолчал, сделал замечание, что я настолько «безумен», что не могу не говорить ни минуты. Это был вызов, и я принял его как боец.

– Вот увидишь, я буду молчать целый день, – сказал я.

Он рассмеялся, зная, что из всех сложных задач, которые я перед собой ставил, эта в моем состоянии была наиболее трудной. Но я сдержал слово. До того же часа следующего дня я отказывался с кем-либо разговаривать. Я даже не отвечал на обычные вопросы; и, хотя я молчал намеренно и вел себя хорошо, помощник врача решил, что я упрямствую, и пригрозил перевести меня в отделение похуже, если я снова не заговорю.

День, что я молчал, хоть и по своей воле, был одним из самых длинных в моей жизни, поскольку на меня давила тяжесть несказанных слов. Любой психиатр подтвердил бы, что задуманное удалось мне замечательно, и согласился бы, что это было по крайней мере выражение высокой степени самоконтроля. Я не собираюсь доказывать, что в то время не был в ненормальном состоянии, но хочу показать, что обладал той степенью самоконтроля, которая, вероятно, позволила бы мне остаться в хорошем отделении, не будь у меня намерения – ненормального, конечно, но я этого хотел сам, – расследовать и проводить реформы. Я достиг пика волны эйфории в начале октября. Сейчас (в ноябре) эта кривая, демонстрирующая мое возвращение к нормальному состоянию, должна была постепенно сойти на нет. Вместо этого она очень сильно колебалась – либо же ее заставляли колебаться действия моих врачей и санитаров, которые, признаюсь, иногда были вызваны моим поведением. Во время трех недель закончившегося изгнания я был менее возбужден, чем в первые семь недель эйфории. Мое состояние в течение двух недель в лучшем отделении больницы штата не отличалось от предыдущих трех недель мучения и последующих трех недель издевательств и лишений, не считая самих моментов пыток и страданий.

Хотя я уже давно собирался провести реформу существующих методов лечения, бездумное желание проверить отделение для буйных пациентов не овладело мной до тех пор, пока я сам не испытал подобное заключение. Напрашивался вывод, что, если человек может подвергнуться таким мучениям, пока находится в частном заведении – нет, в двух частных заведениях! – жестокость может существовать и в государственной больнице. Именно поэтому я ложился в больницу штата с твердым намерением лично проверить все отделения, спокойные и не очень.

Но я не спешил начинать. Недавние происшествия истощили меня, и я хотел набраться сил перед тем, как испытывать новые муки. Это желание восстановиться некоторое время контролировало мое поведение, но его влияние постепенно сходило на нет – по мере того, как моя жизнь становилась все более монотонной. Вскоре мне показалось, что отделение для спокойных больных – слишком вежливое. Я хотел веселья, каких-то действий. И я решил заполучить его, несмотря на последствия; сейчас я должен признаться, что не привел бы свой план в действие, знай я, что меня ожидает.

Где-то в это время меня пришел повидать мой опекун. Конечно, я рассказал ему обо всей жестокости, что мне пришлось вынести в частной больнице. Мой отчет удивил и сильно расстроил его. Еще я уведомил его, что схожие условия существовали и в больнице штата, поскольку я слышал вполне убедительные сплетни. Он попросил меня вести себя хорошо и оставаться в том отделении, где я находился на данный момент. Я признавал, что в этом отделении было все, что пожелаешь, – конечно, если ты был готов вести себя подобающе.

Меня запирали в комнате, и я находился, фигурально говоря, за решеткой, но не чувствовал себя беспомощным. Я твердо верил, что смогу сбежать и быть дома ко Дню благодарения. Более того, я знал, что если вернусь домой, меня вкусно накормят перед тем, как отправить обратно в больницу. Я испытывал сильное желание исследовать отделение для буйных и решил, что настала пора действовать. Я думал, что сбежать оттуда будет быстрее и безопаснее: оно находилось на первом этаже. Следующим шагом я уведомил санитаров (и нескольких пациентов), что в течение пары дней сделаю что-то, из-за чего меня переведут. Они, конечно, не поверили, что я действительно этого хотел. Моя искренность их обезоружила.

Вечером 21 ноября я пошел по палатам, собирая вещи, принадлежавшие другим пациентам. Я спрятал их в своей комнате. Еще я набрал небольшую библиотеку из книг, журналов и газет. Взяв все то, на что хватило смелости, я общался с пациентами, пока не наступило время отхода ко сну. Санитары вскоре заперли меня в моей лавке старьевщика, и я провел остаток ночи, наводя беспорядок. Сначала я планировал забаррикадировать дверь, чтобы задержать докторов и санитаров до тех пор, пока главный врач не примет мой ультиматум: я хотел провести День благодарения дома. Но позже я слегка изменил свой план. Я не спал всю ночь, переставляя вещи, и ужасно проголодался, а потому решил, что будет разумно не просто наесться, а еще и раздобыть еды перед тем, как засесть в осаде. Соответственно, я расставил вещи по местам и следующим утром делал все как обычно. За завтраком я поел за двоих и спрятал в карманах хлеб – так, чтобы продержаться по меньшей мере двадцать четыре часа. Потом я вернулся в свою комнату и сразу забаррикадировал дверь. Баррикада состояла из шкафа, нескольких ящиков, которые я достал из комода, и книг, в число которых входили «Потерянный рай» и Библия. Эти два тома я с большим удовлетворением сделал краеугольным камнем. Таким образом, пол между дверью и противоположной стеной был полностью занят. Сосед по палате, молодой человек, неспособный разговаривать так же, как и я в период депрессии, находился вместе со мной. Это была случайность. Захват заложника не входил в мои планы, хотя, наверное, я мог бы использовать его как пешку в переговорах, если бы моя баррикада продержалась под атакой чуть дольше.

Вскоре санитары поняли, что что-то не так. Они подошли к моей двери и попросили открыть. Я отказался и дал им понять, что меня не переспорить, – это будет простой тратой времени. Они попытались войти силой. У них не получилось, и они доложили о ситуации помощнику врача, который вскоре пришел к моей двери. Сначала он пытался вести со мной переговоры. Я вежливо, но твердо сказал ему, что меня не отговорить и не достать из палаты, пока я не сдамся сам, потому что баррикада была крепкой и точно продержится, сколько требуется. Я заявил, что тщательно продумал линию своего поведения и знаю, чего хочу. Я сделал ему комплимент, потому что до сих пор он относился ко мне с большим количеством такта, и выспренно, но искренне поблагодарил его за его действия. Еще я выразил полное удовлетворение поведением санитаров. Я словно поставил штамп «одобрено» на действиях заведения.

– Но я знаю, что в больнице есть другие отделения, в которых к беспомощным пациентам относятся ужасно. И я намереваюсь немедленно положить этому конец. Я не открою эту дверь, пока не придут губернатор штата, судья, который положил меня сюда, и мой опекун. Когда они прибудут, мы посмотрим, лишают ли пациентов прав в этом заведении и обижают ли их.

Я произнес свою речь во фрамугу над дверью. Несколько минут доктор продолжал убеждать, что мне стоит сойти со своего пьедестала, но это лишь сильнее меня раздражало.

– Вы можете стоять около двери весь день, если хотите, – сказал я. – Я не открою, пока тут не появятся три человека, которых я назвал. Я приготовился к осаде. Еды у меня хватит на целый день.

Поняв, что никакие аргументы не возымеют влияния, помощник врача решил вломиться внутрь. Сначала он попытался сломать фрамугу крепкой палкой. Я ударял по ней в ответ, и она оставалась на месте. Затем послали за плотником, но один из санитаров умудрился открыть дверь так, чтобы просунуть в нее руку и оттолкнуть мою баррикаду в сторону. Я не понимал, что произошло до того момента, пока не стало слишком поздно. Когда дверь была открыта, внутрь ворвались доктор и четыре санитара. Безо всяких церемоний меня швырнули на кровать, и двое из трех нападавших оказались сверху. Меня снова душили, на этот раз – доктор. Все случилось за считаные мгновения. Но мне повезло, и я хорошенько ударил доктора в челюсть. За это я так и не извинился – он был примерно моего возраста, а силы оказались неравны: пятеро набросились на одного.

Когда меня схватили, каждый санитар взял меня за руку или за ногу, и под руководством доктора, согласно его указаниям, меня пронесли по коридорам и спустили вниз на два пролета: так я оказался в отделении для буйных. Столь поразительное зрелище испугало пациентов, поскольку в отделении для спокойных больных очень редко застанешь подобное. Мало кого из тех, кто оказывается на моем месте, сопровождает такое количество зевак.

Для меня все это было шуткой, за которой скрывалась добрая цель. Я был возбужден, но вел себя хорошо. По пути в свою новую палату я сказал доктору:

– Веришь ты в это или нет, но я реформирую это заведение. Я затеял все это, чтобы вы перевели меня в отделение для буйных. Я хочу, чтобы вы показали мне, на что действительно способны.

– Не стоит волноваться, – ответил доктор. – Ты свое получишь!

И он не солгал.

XIX

Даже для отделения буйнопомешанных мое появление явило собой настоящее зрелище, если не целую драму. Три дежурных санитара пришли к выводу, что в моем лице на них повесили тяжелого пациента. Они с неприятным любопытством восприняли мое появление, и это, в свою очередь, пробудило во мне любопытство. Хватило взгляда, чтобы убедиться: эти крупные мужчины не стеснялись прибегать к грубой силе. Действуя согласно предписаниям дежурного доктора, один из них снял с меня одежду (я остался в белье) и засунул меня в камеру.

Мало какая из тюрем в этой стране может похвастаться худшим помещением. Камер было пять, расположены они были в коротком коридоре, прилегающем к основному отделению. Камера была размером два на три метра, с высоким потолком. Зарешеченное крепкое окно пропускало солнечный свет и немного воздуха, но назвать это вентиляцией было трудно. Стены и пол были голыми, мебели не было. Пациент, запертый здесь, должен был лежать на паре ковриков – кровати тут не оказалось. Через какое-то время я смог спать в таких условиях – после того, как привык лежать на поверхности почти столь же твердой, как камень. Здесь (и в других помещениях отделения) в течение трех недель я был вынужден вдыхать и выдыхать столь спертый воздух, что даже во время моего пребывания в большей по размеру комнате в том же отделении врачи и санитары редко удерживались от комментариев о его качестве.

Первая еда заставила меня куда хуже относиться к моему полусоциологическому эксперименту. Более месяца я практически голодал. Каждый раз мне давали такое же количество еды, как и другим, но средняя порция не удовлетворяла потребностей столь активного пациента, как я.

Хуже всего было то, что приближалась зима, а в моих покоях не было отопления. Мои обонятельные рецепторы вскоре перестали что-либо чувствовать, и затхлый воздух не вызывал проблем. Голодать большую часть времени было очень трудно, но наихудшей пыткой было мерзнуть день ото дня. Из всех страданий, что я перенес, заключение в холодных камерах оставило наиболее сильное впечатление. Голод ощущается в определенном месте в теле, но, когда человек замерзает, каждый нерв кричит: «На помощь!» Задолго до того, как я прочитал абзац из книги Де Квинси, я решил, что холод вызывает более сильные страдания, чем голод. С большим удовлетворением прочел следующие строки из его «Исповеди» [11]: «О древние женщины, дочери тяжкого труда и страданий, среди всей тяжести и ужаса, испытываемого плотью, что вы встречаете на своем пути, ни одна – даже голод – не сравнится в моих глазах с ночным холодом… Не существует сильнее проклятья для мужчины или женщины, чем горькая борьба между усталостью, которая навевает сон, и лютым, злым холодом, который заставляет очнуться в ужасе и снова искать тепло, пока дух покидает тело под действием смертельной усталости».

Сну мешала не только необходимость ночевать на жестком полу и холод камеры. Короткий коридор, в который меня поместили, называли «Стойлом», хотя доктора воздерживались от использования этого слова. Обычно там царил гомон, особенно в темные предутренние часы. Возбужденные пациенты спали ранней ночью, но редко – всю ночь напролет; и даже если кто-то и мог спать, товарищи по несчастью будили его криками, песнями или стуком в дверь. Шум и хаос зачастую продолжались по несколько часов подряд. Шум, невыносимый шум был поэтической вольностью для заключенных в этих камерах. Я провел в них несколько дней и ночей и теперь задаюсь вопросом: получалось ли у меня спать больше трех часов в сутки? Санитары редко обращали внимание на шум, хотя он наверняка мешал им время от времени. По правде говоря, остановить какофонию пытался только ночной дежурный, который, входя в камеру намеренно, почти всегда бил или душил пациента, пока тот не замолкал. Я обратил на это внимание и почувствовал тревогу.

У меня снова отняли материалы для рисования и письма, и я был в поиске нового занятия. И вскоре я нашел его – проблема была в тепле. Я не раз говорил о том, что замерз и нервы в моем теле переживают страшную муку, но доктор отказался вернуть мои вещи. Для того чтобы согреться, мне приходилось полагаться на вполне обычное белье и невероятное воображение. Тяжелые войлочные коврики гнулись, как промокательная бумага, и от них было мало толку, пока я не решил порвать их на полосы. Эти полосы я свил в грубое подобие одеяния Рип ван Винкля [12] и сделал это так ловко, что санитару несколько раз приходилось вырезáть меня из этой импровизированной одежды. Поначалу, когда на меня нападало деструктивное желание, на раздирание одного коврика у меня уходило по четыре-пять часов. Но вскоре я навострился настолько, что мог уничтожить несколько ковриков два на три метра за ночь. В течение следующих нескольких недель, что я провел взаперти, я извел двадцать штук, каждый из которых, как я узнал позже, стоил около четырех долларов; могу признаться, что испытывал особенное наслаждение, уничтожая собственность штата, который лишил меня всего, кроме белья. Но желание уничтожить ее было вызвано несколькими причинами. На меня давила необходимость действовать, и так я нашел отдушину. Я был в состоянии ума, которое в первый месяц эйфории описал как «Я активен, как муравей».

И хотя привычка рвать коврики выросла из нездорового импульса, сам процесс продолжался дольше, чем мог бы: мне по-прежнему не давали нормальной одежды и держали в качестве пленника в холодной камере. Но вскоре у меня появился еще один мотив. У меня забрали не только излишества, но и все необходимое для нормальной жизни, и моя природная смекалка решила попробовать еще одно поле деятельности. В пику предыдущему, незнакомая прежде сфера, которую я почти ненавидел, вдруг стала для меня привлекательной. Сложные математические задачи, которые человечество не могло решить веками, показались мне простыми. Теперь я с легкостью мог обмануть власти штата и его жалких представителей. В общем, я решил – ни много ни мало – преодолеть силу притяжения.

Покорившее меня воображение вскоре заставило поверить, что я могу поднять себя на шнурках – или смогу, когда в моей лаборатории появится обувь для проведения эксперимента. А куда же я дел полоски из ковриков? Их я использовал в качестве шнурков для отсутствовавших ботинок. И раз уж у меня не было ботинок, вместо них я задействовал кровать. Я решил, что для моих научных испытаний человек в кровати – то же, что человек в ботинках. Следовательно, если привязать достаточное количество фетровых полос к изголовью и изножью кровати (которая не была привинчена к полу), а их свободные концы – к фрамуге и решетке, проблема решится очень просто. Следующим шагом я соединил эти полосы таким образом, что, если тянуть вниз, я распределял нагрузку, и моя кровать – и я в ней – оказывалась в воздухе. Наверное, в этот момент мои чувства были схожи с теми, что переполняли Ньютона, когда он решил одну из загадок вселенной. Они должны были даже превосходить чувства Ньютона, потому что тот – хоть и знал ответ – все же сомневался; я же знал – и не страдал от сомнений. Это открытие, казалось мне, проложило путь новой эпохе, и я отметил точное положение кровати так, чтобы зевака через много лет мог увидеть точное место на Земле, где одна из величайших человеческих мыслей стала бессмертной.

Неделями я полагал, что открыл механический принцип, благодаря которому человек перестанет зависеть от гравитации. Я рассказывал об этом всем с необычайной уверенностью. То есть я объявил о будущих результатах. Шаги, приведшие к моему открытию, я опустил по вполне понятной причине. Слепец может запрячь лошадь. Как только это сделано, другим необязательно знать, для чего служат ремни и застежки. Я запряг гравитацию – вот и все. Я был уверен, что меня посетит еще один тонкий момент вдохновения и все станет ясно: человек будет летать, словно птица.

XX

Пока я изобретал, мое тело чахло из-за ненаучного и несправедливого лечения, которому меня подвергали. Несмотря на то, что я был заперт в ужасной маленькой камере три недели, мне не давали помыться. Я не жалею об этом лишении, потому что санитары, недоброжелательно настроенные с самого начала, могли заставить меня использовать воду, оставшуюся после других пациентов. Это было против правил санитарии и заведения в целом, но ленивые увальни, работавшие в отделении, поступали так часто.

Я продолжал протестовать против маленьких порций еды, которые мне подавали. В День благодарения (поскольку я не сбежал и не праздновал с семьей) санитар в непривычной роли ангела-хранителя принес мне обед из индейки с клюквой, который дважды в год оплачивало невероятно щедрое государство. Индейка была редкой птицей в наших краях, и казалось естественным, что я захочу наслаждаться ее вкусом подольше, ведь я претерпевал столько мук от обычной еды. Я намеревался не только удовлетворить свой аппетит, но и оставить незабываемое впечатление, каковых за последние месяцы у меня было мало. Я засиделся над этой великолепной трапезой и совсем забыл про ангела-хранителя. Но вскоре он напомнил о себе сам. Вернувшись и увидев, что я едва прикоснулся к еде, он сказал:

– Если ты не съешь все быстро, я унесу еду.

– Я не понимаю: какая тебе разница, съем я все быстро или нет? – сказал я. – Я много дней не ел ничего вкуснее, и я имею право наслаждаться каждым мгновением.

– Это мы ещё посмотрим, – ответил он и, забрав тарелку, вышел из палаты.

Мне оставалось только утолять голод воспоминаниями о пропавшем пире. Так пир превратился в пост.

С таким отношением я вскоре научился шуметь сильнее, чем мои соседи. Я никогда не терял чувства юмора – ни в отношении окружения, ни в отношении себя; вскоре я принялся шуметь – отчасти чтобы повеселиться, отчасти в знак протеста. В этом мне помогал сосед (зачастую выступая зачинщиком) – молодой человек из соседней палаты. Ему было примерно столько же лет, и он находился в той же фазе эйфории. Мы говорили и пели ночи напролет. Иногда нам казалось, что другим пациентам нравится, что мы добавляем перчинку в их скромную жизнь, но позже я узнал, что они смотрели на нас как на сущее наказание.

Мы не давали покоя ни докторам, ни санитарам – по крайней мере, мы делали это без умысла. Когда к нам приходил помощник врача, мы клеймили его за то, что он нас забыл: заброшенность была нашей участью. Однажды за ругательства нас перевели в «Стойло». И если бы в больнице было место еще более строгого содержания, наши выступления в «Стойле» довели бы нас и туда. Наконец доктор решился прибегнуть к действенному средству и поселить меня в палату подальше от моего вдохновителя и соучастника. Мы перестали разговаривать друг с другом, оказались лишены этого легкого времяпрепровождения. Постепенно мы умолкли – и, наверное, это понравилось нашим соседям по отделению. Громогласное «Стойло» время от времени все-таки раздражало всех шумом.

Несколько раз я планировал побег, причем не один, а вместе с другими. Тот факт, что я так и не совершил попытки это сделать, – это вина (или, возможно, заслуга) одного из ночных дежурных. Однажды утром он побоялся открыть мою дверь раньше положенного, хотя я объяснил причину. Позже я узнал, что он действовал не из мудрости: он боялся оставаться со мной один на один. И в том случае ему пришлось бы бороться, потому что ночью я сплел паучью сеть, которой собирался его скрутить. Если бы мне удалось, ему пришлось бы весело в отделении для буйных; если бы нет – весело пришлось бы мне. На этаже было несколько относительно здоровых пациентов (особенно мой радостный сосед), и я мог заручиться их поддержкой. Если бы мы не справились и не заперли санитаров в «Стойле», где несколько жертв произвола могли бы попробовать им отомстить, их можно было бы держать в качестве пленников в их же собственной комнате. Этот мой план скорее был шуткой, а не настоящим заговором. У меня было невероятное желание доказать, что человек способен сбежать, если придет к такому решению. Чуть позднее я похвастался помощнику врача своей неудавшейся попыткой к бегству. Как выяснилось позже, он ее запомнил.

Наказание за подобные выходки не заставило себя ждать. Санитары, казалось, думали, что весь их долг по отношению к запертым пациентам заключался в том, чтобы три раза в день подавать еду. Между приемами пищи они отдыхали, и было опрометчиво мешать им. Больше всего меня раздражало то, что они отказывались принести мне воды, когда я просил. Вода доставалась мне во время еды или в тех редких случаях, когда меня пускали в ванную. Приходилось как-то справляться без питья, и это когда я был в горячке эйфории! Мои вежливые просьбы игнорировались, а на грубые отвечали угрозами и ругательствами. И вся эта война просьб, требований, угроз и ругательств продолжалась до моего четвертого дня в отделении для буйных пациентов. Тогда санитары сдержали свое слово и напали на меня. Я прекрасно понимал, что они собирались заставить меня драться, и часто обвинял их в этом. Они бесстыдно отвечали, что просто ждут шанса «врезать» мне побольнее, и обещали наказать меня, как только я предоставлю малейший предлог для этого.

Ночью 25 ноября 1902 года главный санитар с помощником проходили мимо моей двери. Они возвращались с бала (балы для медсестер и санитаров время от времени проходили зимой). Я вежливо попросил у них стакан воды. Но они спешили спать и, выругавшись, отказали. Тогда я ответил им тем же.

– Сейчас я зайду внутрь и прибью тебя, – пригрозил один из них.

– Значит, я сделаю всё, чтобы тебя не впустить, – ответил я и придвинул к двери железное изголовье кровати.

Демонстративное неповиновение и выстроенная защита дали санитарам предлог, которого они, казалось, ждали. Мне удалось удерживать дверь пару-тройку минут, и это лишь разозлило их сильнее. Когда они вошли внутрь, то были подобны фуриям. Один из них – молодой человек двадцати семи лет – был прекрасно развит физически, но практически лишен моральных качеств благодаря тому, что несколько лет проработал в разных учреждениях, в которых приветствуется дегуманизация пациента и поддерживаются нечеловеческие методы лечения. Именно он и напал на меня в темноте камеры. Главный санитар стоял рядом: в руке он держал фонарь, который излучал слабый свет.

Когда дверь открылась, я больше не сопротивлялся. Сначала меня сшибли с ног. Потом несколько минут пинали по комнате, били руками, коленями и душили. Нападавший даже попытался наступить каблуком мне на щеку. Это ему не удалось, потому что я носил густую бороду, которая меня и защитила. Но мои голени, локти и спину изранили его тяжелые ботинки; и если бы я инстинктивно не подтянул колени к локтям, чтобы защитить тело, я мог бы быть серьезно, а возможно – даже смертельно ранен. Но дело ограничилось серьезными порезами и синяками. Когда меня почти покинули силы, я притворился, что потерял сознание. Лишь эта уловка спасла меня от дальнейшего наказания, поскольку обычно запланированное нападение заканчивалось только тогда, когда пациент не мог говорить и был полностью беспомощен. Достигнув своей цели, они оставили меня (я лежал, скрючившись в углу). Им было все равно, выживу я или нет.

Как ни странно, спал я хорошо, но заснул не сразу. Уже через пять минут я был занят тем, что писал отчет о нападении. Даже опытный военный журналист не смог бы прийти в себя быстрее. Как обычно, у меня был пронесенный контрабандой простой карандаш: на этот раз его доставил мне сочувствующий пациент – в первый день, когда я был в «Стойле». Когда он просунул мне под дверь это маленькое военное орудие, оно приобрело в моем воображении размеры тарана. Бумаги у меня не было. Но раньше я уже писал на стенах и находил их вполне подходящей заменой. Я немного поискал и обнаружил прямоугольный кусок стены, полметра на метр, на котором отражался свет из моей фрамуги.

На следующее утро помощник врача, как обычно, пришел в сопровождении главного санитара, который был виноват в случившемся и прошлой ночью держал фонарь.

– Доктор, – сказал я. – Мне нужно кое о чем вам поведать. – Я со значением посмотрел на санитара. – Прошлой ночью со мной случилось необычайное. Последние два с половиной года я часто сталкивался с вымышленными ощущениями, и, возможно, прошлой ночью ничего не случилось. Возможно, это все было фантасмагорией, как то, что я видел в первые месяцы моей болезни. Как бы там ни было, я оставляю это на ваш суд. Мне просто кажется, что прошлой ночью на меня напали. Если это был сон, то такого толка, которые оставляют следы на теле.

С этими словами я продемонстрировал доктору синяки и порезы. Я знал, что это произведет большее впечатление, чем мои слова. Доктор посмотрел на меня понимающе, но не сказал ни слова и вскоре вышел из комнаты. Санитар, виноватый в случившемся, старался не подавать виду, что волнуется, и я считаю, он полагал, что я не уверен в событиях предыдущей ночи или, по крайней мере, не знаю о его роли в них.

XXI

Ни одного из участников нападения не уволили. Этот факт заставил меня еще лучше понять, что происходит в больнице. Самоконтроль, который помог мне молчать целый день, теперь был со мной. Благодаря этому я избежал многих мук, которые переносили мои соседи по отделению. Раз за разом я отступал, когда санитар собирался меня наказать. Но по меньшей мере несколько больных не обладали достаточным разумом, и их регулярно жестоко избивали те самые люди, которые показали и мне, как поднаторели в этом ремесле.

Вскоре я заметил, что издевательствам не подвергались те, кто меньше всего нуждался в лечении и заботе. Буйного, шумного и беспокойного пациента били за то, что он буйный, шумный и беспокойный. Слишком слабого – физически или умственно – пациента, который не мог справиться с собственными нуждами, часто били из-за беспомощности, потому что санитарам приходилось его ждать.

Обычно на беспокойного или проблемного пациента нападали в тот же день, когда его переводили в наше отделение. Эта процедура, казалось, была частью установленного кодекса бесчестия. Санитары считали, что лучший способ контролировать пациента – запугать его с самого начала. Эти ребята, бóльшая часть которых не имела профессиональных знаний и необходимого опыта, думали, что с буйнопомешанными по-другому нельзя. Один санитар – в тот самый день, когда его уволили, потому что он душил пациента и довел его до такого состояния, что пришлось вызвать доктора, чтобы привести его в чувство, – сказал мне:

– Да уж, они стали построже! Только подумать: уволить человека за то, что он душил пациента.

Эта фраза иллюстрирует подход многих санитаров. С другой стороны, тот факт, что этот уволенный скоро нашел работу в подобном заведении в тридцати километрах от больницы штата, иллюстрирует подход руководства некоторых из них.

Я помню, как к нам приехал новый санитар. Это был молодой человек, учившийся на врача. Сначала он был склонен относиться к пациентам по-доброму, но вскоре стал применять силу. Перемена в нем произошла отчасти из-за жестокой атмосферы, царившей в отделении, но больше из-за того, что три огрубевших санитара решили, что он трусит и стали его дразнить. Чтобы доказать, что это не так, он начал нападать на пациентов и однажды сшиб меня с ног просто за то, что я отказался перестать болтать по его команде. То, что в некоторых заведениях царит жестокая атмосфера, очень ярко демонстрирует свидетельство санитара во время общественного расследования в Кентукки. Он сказал следующее:

– Если бы кто-то сказал, что я буду виновен в избиении пациентов, когда я только приехал сюда, я назвал бы этого человека сумасшедшим. Но теперь я бью их, и это приносит мне восторг.

Я пришел к выводу: насилие умножается еще и потому, что тут не были заведены упражнения на свежем воздухе, которые так необходимы. Пациентов должны были водить на прогулку по меньшей мере раз или два в день, если позволяла погода. И тем не менее больные в отделении для буйных (именно им больше всего нужны упражнения) ходили гулять, только когда этого хотели санитары. Мой сосед по отделению – человек достаточно здоровый, чтобы наслаждаться свободой, если бы у него был дом, – считал наши прогулки. Оказалось, что в среднем мы выходили на улицу пару раз в неделю в течение месяца. И это было в хорошую погоду, что делало заключение совсем уж невыносимым. Лентяи, которые занимались нашим досугом, предпочитали оставаться в отделении, играть в карты, курить и рассказывать друг другу байки. Санитарам регулярные упражнения важны так же, как и пациентам. Они не тратили энергию в мирном и полезном русле, а поэтому были склонны тратить ее за счет беспомощных пациентов.

Если отсутствие упражнений приводило к дисциплинарным мерам, каждая такая мера, в свою очередь, только распаляла нас сильнее. Некоторых диких животных можно заставить быть послушными, и то это будет лишь опасное притворство. Человека же можно лишь заставить притворяться. А вот решить, что это не так, по отношению к здоровым людям или больным, – безумие само по себе. Агрессор может получить временное затишье, но в перспективе он столкнется с куда бóльшим количеством неудобств, чем в случае с использованием гуманных методов. Именно подавленность и ужасная фрустрация из-за того, что я не получал желаемого, делали меня и других похожими на маньяков. Когда нас выпускали из-под замка и позволяли общаться с другими, так называемыми буйными пациентами, я всегда очень удивлялся, потому что только несколько из них были беспокойными или шумными по своей природе. Спокойный, пассивный пациент может оставаться таковым триста шестьдесят дней в году, однако в один из оставшихся он может в чем-то провиниться, или его могут заставить провиниться – санитар или бестактный врач. Он может всего-навсего сказать доктору, как мало его ценят. И в этот момент его отправят в отделение для буйных, где он останется на недели, а может быть, и дольше.

XXII

Подобно пожарам и железнодорожным катастрофам, нападения случались по несколько зараз. Дни сменялись, и ничего не происходило, а потом вдруг начиналось целое празднество насилия – почти всегда из-за того, в каком состоянии пребывали санитары, а не из-за излишней агрессии со стороны пациентов. Я могу вспомнить несколько особенно запомнившихся мне случаев дикого насилия. Пять пациентов в нашем отделении были постоянными жертвами. Трое из них были особо невменяемы и страдали без остановки: ни дня не проходило без того, чтобы их не наказали. Один из них, идиот, не мог убедительно говорить даже при самых благоприятных обстоятельствах; его забили так, что, когда мимо проходил санитар, он начинал кружить рядом с ним, как измученная собака кружит около жестокого хозяина. Если он отходил слишком далеко, санитар прямо на месте наказывал его за подразумеваемое, но бессознательное оскорбление.

В «Стойле», в камере рядом со мной держали молодого человека, который настолько выжил из ума, что был абсолютно невменяем. Его преступление заключалось в том, что он ничего не понимал и не подчинялся. День за днем я слушал, как удары и пинки сыплются на его тело. Было больно слышать и невозможно забыть его мольбы о помощи. Странным было то, что он выжил. Стоит ли удивляться тому, что этот человек, «буйный пациент», которого заставляли быть буйным, не разрешал санитарам его одевать! Но у него был друг с остатками разума, сосед по отделению, который мог убедить его одеться, когда санитары считали, что с ним больше ничего не сделать.

Из всех известных мне пациентов насилие чаще всего применяли по отношению к безумному и невменяемому мужчине шестидесяти лет. Он был беспокойным и все время говорил или кричал, как и любой другой человек под давлением бреда. Этот мужчина был совершенно уверен, что один из пациентов украл его живот; возможно, он думал так из-за полноты последнего. О своей потере он говорил горестно, даже когда ел. Конечно, попытки убедить его в обратном не имели никакого эффекта; монотонное перечисление бед сделало его крайне непопулярным среди тех, кто должен был о нем заботиться. Милости от них он не видел. Каждый день, включая ночные часы, когда на дежурство заступала другая смена, его избивали кулаками, древками метел и часто – тяжелой связкой ключей, которую санитары носили на длинной цепи. Его пинали и душили, и еще хуже ему приходилось потому, что он практически постоянно находился в «Стойле». Этот мужчина стал исключением из правил (подобное насилие часто приводит к смерти пациента) и прожил долгое время – пять лет, как я выяснил позднее.

Еще одна жертва, мужчина сорока пяти лет от роду, раньше был успешным предпринимателем. У него была сильная личность, и черты его здравых дней влияли на его поведение, когда он сошел с ума. Он страдал от экспансивной формы прогрессивного паралича и находился в состоянии, отмеченном преувеличенной радостью бытия и бредом величия, которые являются симптомами этой болезни, а также еще нескольких разновидностей. Прогрессивный паралич, как известно, считается неизлечимым, а продолжительность жизни больных составляет три-четыре года. В данном случае, вместо того чтобы сделать последние дни пациента приятными, санитары подвергали его такому «лечению», от которого сошел бы в могилу и здоровый человек. Я выносил лишения и муки в больнице штата в течение одного месяца. К этому мужчине относились куда хуже на протяжении нескольких.

Я свел знакомство с двумя веселыми и остроумными ирландцами. Оба были рабочими. Один подносил кирпичи и был здоровяком. Когда он лег в больницу, его сразу поместили в отделение для буйных, хотя его «буйство» состояло лишь в том, что он всех раздражал. Он постоянно делал некие обыденные вещи после того, как их запрещали. Санитары даже не посмотрели на состояние его рассудка. Повторение запрещенного они истолковали как намеренное неповиновение. Физически он был силен, и они хотели подчинить его. Я не видел нападения, с помощью которого они надеялись сделать это, но слышал его. Все случилось за запертой дверью. Я слышал глухие удары, крики о помощи – до тех пор, пока у пациента не осталось сил, чтобы умолять сохранить ему жизнь. Несколько дней этот побитый Геракл едва ходил по отделению и жалостливо стенал. Он говорил, что у него болит бок и ему трудно дышать: вероятно, у него было сломано несколько ребер. Его часто наказывали – за то, что он жаловался на наказания. Но позднее, когда он поправился, его хорошее настроение и природная смекалка вернули прежнее отношение санитаров.

Преступление другого пациента было симптомом его болезни – он постоянно болтал. Он не мог остановиться точно так же, как не мог по команде выздороветь. И, однако, если ему говорили замолчать, а он этого не делал, это становилось предлогом для наказания. Однажды санитар приказал ему замолчать и сесть в дальнем конце коридора, примерно в двенадцати метрах. Пациент очень старался повиноваться, он даже бросился бежать, чтобы обогнать санитара. Когда они проходили мимо места, где сидел я, санитар ударил его ниже уха. Пациент упал и едва не ударился головой о стену.

Санитар обратился ко мне:

– Ты это видел?

– Да, – ответил я. – И я этого не забуду.

– Да, доложи доктору обязательно, – буркнул он, явно с презрением и ко мне, и к врачу.

Санитар, так страшно избивший меня, особенно отличался тем, что не обращал внимания на возраст. Не один раз он жестоко нападал на мужчину, которому было за пятьдесят (казалось, что он намного старше). Мужчина был штурманом на корабле у янки и в свои лучшие годы мог бы с легкостью победить обидчика. Сейчас он был беспомощен, поэтому ему приходилось подчиняться. Однако его старый мир оставил его не полностью. Его часто навещала жена: из-за состояния, в котором он находился, ей позволяли сидеть с ним в палате. Однажды она пришла через несколько часов после того, как он был жестоко избит. Разумеется, она спросила санитаров, как он умудрился так пораниться: у него был подбит глаз и синяки по всему лицу. Согласно своему кодексу, они соврали. Добрая жена, возможно, сама из янки, не поверила ни слову. Ее подозрения о том, что на мужа напали, только подтвердились в конце визита. Другого пациента, иностранца, ударили два или три раза, пока грубо волокли по коридору. Я был свидетелем этого – и это же увидела его добрая жена. На следующий день она пришла снова и забрала мужа домой. Спустя несколько, вероятно, бессонных ночей она вернула его в больницу и доверила Богу, чтобы тот защитил его, поскольку в государство веры уже не было.

Еще одной жертвой был мужчина шестидесяти лет. Он был довольно безобиден и, как никто другой в отделении, занимался своим делом. Вскоре после того, как меня перевели из отделения для буйных, на него напали и сломали ему руку. Санитар (тот самый, что бил меня) был немедленно уволен. К несчастью, передышка для больных была краткой: этот самый мужлан, как и другой, которого я упоминал, нашел работу в больнице в тысяче километров отсюда.

Смерть от насилия в отделении для буйных в целом не то чтобы неестественная – для отделения для буйных. Пациент, о котором пойдет речь далее, тоже был стариком. Ему было за шестьдесят. И физически, и умственно от него почти ничего не осталось. По приезде в больницу его определили в камеру в «Стойле» – вероятно, из-за того, что дома он буйствовал. Но его буйство (если подобное вообще существовало) исчерпало себя и выражалось только в том, что он не мог подчиняться. Его преступление заключалось в том, что он был слишком слаб, чтобы удовлетворить свои потребности. На следующий день после его прибытия, незадолго до полудня, он лежал абсолютно голый и беспомощный в кровати в своей камере. Это стало известно мне потому, что я немедля пошел расследовать, узнав от соседа по отделению, как ужасно главный санитар избил больного. Мой информатор был человеком, чьему рассказу об этом происшествии я верил так, словно он исходил от хорошего знакомого. Он пришел ко мне, зная, что я взял на себя обязанность докладывать о таких ужасных происшествиях. Однако информатор боялся взять инициативу на себя, поскольку, как и многие пациенты, считал, что он здесь надолго, и не хотел навлечь на себя месть санитаров. Я пообещал, что доложу о случившемся, как только у меня появится возможность.

Весь день жертва санитара лежала в камере в полубессознательном состоянии. Я очень внимательно следил за ним, потому что думал, что утреннее нападение может привести к смерти. Той ночью, после обычного обхода доктора, пациента привели в палату по соседству с моей. Сам метод отпечатался в моей памяти. Два санитара (один из них жестко избил пациента) положили его на простыни и взялись с двух сторон так, что несли его будто в гамаке (внутри которого было тихо) – в ту комнату, которая, как оказалась, стала его последней земной обителью. Санитары совершенно не заботились о пациенте и несли его так, словно в простыни был завернут дохлый пес, которого можно сбросить в реку.

Той ночью пациент умер. Теперь невозможно сказать, убили его или нет. Но я искренне считаю, что да. Возможно, он никогда бы не выздоровел, но совершенно ясно, что он прожил бы еще несколько дней, а возможно, даже месяцев. И если бы к нему отнеслись гуманно, вернее, если бы его лечили, кто знает, может, он смог бы выздороветь и вернуться домой.

Молодой человек, который поддерживал меня во всех выходках в отделении для буйных, тоже стал жертвой насилия. Я уверен, что не преувеличу, если скажу, что его жестоко избили десять раз за два месяца, и я не знаю, сколько раз он подвергался более мелким нападкам. После наказания я спросил у него, почему он продолжает нарушать режим, пусть и не сильно, если знает, что после этого будет избит.

– О, – проговорил он. – Мне просто нужно размяться.

По-моему, человек, который мог так остроумно и тонко высказаться по поводу того, что в действительности было пыткой, заслуживал жить вечно. Но судьба-злодейка распорядилась иначе: он умер молодым. Спустя десять месяцев после того, как он переступил порог больницы штата, его отпустили на свободу, поскольку его состояние улучшилось, пускай он и не излечился до конца. Это была обычная процедура, и в его случае она казалась разумной: складывалось впечатление, что на воле с ним все будет хорошо. В первый же месяц он повесился и не оставил записки. Мне кажется, она была бы лишней. Воспоминания об избиениях, пытках и несправедливости, которые выпали на его долю, могли стать последней каплей, которая перевесила желание жить.

Пациенты с меньшей выносливостью, чем у меня, часто поддавались с кротостью. Больше всего сочувствия у меня вызывали те, кто подчинялся, потому что у них не было родственников и друзей, которые могли бы побороться за их права. Ради них я начал записывать своим контрабандным простым карандашом обращения к главным лицам нашего учреждения, в которых рассказывал о жестокости, которой был свидетелем. Мои отчеты принимали с равнодушием, о них тут же забывали – или игнорировали. Однако эти письма, описывающие происходящее втайне, были вполне ясны и убедительны. Более того, мои показания часто подтверждались синяками на телах пациентов. Обычно я писал отчет о каждом случае и вручал его доктору. Иногда я отдавал их санитарам, велев сначала прочесть, а потом отдать старшему или помощнику врача. Я без купюр описывал жестокость этих санитаров, а они читали мои отчеты с очевидным извращенным удовольствием, смеялись и шутили над моими попытками призвать их к ответу.

XXIII

Я отказывался становиться мучеником. Восстание – вот что было мне по душе. Единственной разницей между мнением доктора обо мне и моим мнением о докторе было то, что он мог не высказывать свои мысли вслух. И еще то, что я высказывал свое мнение словесно, а он – при помощи нехороших поступков.

Я много раз требовал, чтобы мне дали то, на что у меня было право. Когда он делал что-то для меня, я благодарил его. Когда он – как обычно – отказывался, я сразу изливал на него свой гнев словами. В один день я мог быть с ним на короткой ноге, в другой – поносил его за отказ дать мне что-то или, как это часто случалось, за отказ вступиться за права других.

После одной из подобных ссор меня посадили в холодную камеру в «Стойле» на одиннадцать часов. У меня не было ни ботинок, ни одежды – только нижнее белье, и мне приходилось стоять, сидеть или лежать на голом полу, таком же твердом и холодном, как булыжник снаружи. Только на закате мне дали коврик, и тот не особенно мне помог, потому что я уже промерз до мозга костей. В итоге я заработал сильный насморк, что доставляло мне сильный дискомфорт и могло привести к серьезным последствиям, будь я менее здоровым человеком.

Случилось это 13 декабря, в двадцать второй день изгнания в отделение для буйных. Я помню это хорошо, потому что это был семьдесят седьмой день рождения моего отца и я хотел написать ему поздравительное письмо. Я всегда делал так, когда отсутствовал дома. И я хорошо помню, как и при каких условиях я попросил у доктора разрешения. Была ночь. Я лежал на коврике, служившем мне постелью. Мою камеру освещали слабые лучи светильника, который санитар держал, пока они с доктором делали обход. Сначала я попросил вежливо. Доктор попросту отказался. Затем я сформулировал свое желание так, чтобы вызвать сочувствие. Это его не тронуло. Потом я указал на то, что он нарушает закон штата, согласно которому у пациента должен быть доступ к письменным принадлежностям, – это закон, благодаря которому пациент мог как минимум связаться со своим опекуном. Прошло уже три недели с тех пор, как мне в последний раз разрешили написать кому-то письмо. Нарушая собственные правила, я наконец пошел на уступку. Я пообещал, что напишу лишь обычное поздравление и не буду упоминать о той ситуации, в которой нахожусь; но если бы доктор согласился, он бы признал, что ему есть что скрывать, и только поэтому мне отказали вновь.

День за днем со мной обращались так, что на моем месте даже здоровый человек, наверное, дошел бы до насилия. Однако доктор часто заставлял меня играть в джентльмена. Подчинялся ли я? Становился ли вежлив? У меня не было одежды, мне не хватало еды, мне было холодно, я был один, я был пленником. Я говорил врачу, что, если он продолжит относиться ко мне как к злейшему преступнику, я буду вести себя именно так. На меня возложили очередную ношу: доказать, что я здоров. Мне сказали, что, как только я стану вежливым, кротким и послушным, мне дадут одежду и вернут некоторые права. Каждое мгновение я должен был вести себя так, чтобы заслужить награду, а уж потом я мог ее получить. Если бы доктор не ждал от меня всех этих пассивных добродетелей из жития бесхребетных святых, а дал мне мои вещи с тем условием, что, если я оторву хотя бы одну пуговицу, их снова заберут, это, без сомнения, возымело бы результат. Таким образом я бы получил вещи на три недели раньше и не страдал от холода.

Я каждый день кричал о том, что хочу получить простой карандаш. Эта маленькая роскошь представляет настоящее счастье для сотен пациентов – так же, как жевательный табак или пачка сигарет – для тысяч других; но семь недель ни доктора, ни санитары не давали мне его. Надо признать, что я был упорен и хитроумен и, так или иначе, у меня всегда была какая-то замена карандашу, добытая втайне из-за того, что доктор был так равнодушен к моим просьбам. Но неспособность раздобыть карандаш законным способом сильно меня раздражала, и многие ругательства с моей стороны были вызваны отказами доктора.

Помощник врача – не тот, что занимался моим делом, – наконец сдался и дал мне целый, хороший карандаш. Сделав так, он сразу занял высокое место в списке моих благотворителей; это маленькое цилиндрическое орудие в свете моей живейшей благодарности стало для меня осью Земли.

XXIV

За несколько дней до Рождества мне вернули часть того, чего лишили. Мне отдали одежду. К этому я отнесся с огромным уважением. Я не уничтожил ни ниточки. Как известно, одежда имеет отрезвляющий эффект, делает человека человеком, и с того самого момента мое поведение стало быстро улучшаться. Помощник врача, с которым у меня были столь сложные отношения (мы то дружили, то становились врагами), даже повел меня кататься на санках. После первой поблажки последовали другие. У меня восстановились некоторые права. В конце декабря мне разрешили написать письмо брату. И пусть несколько писем, от которых кровь стыла в жилах, конфисковали, пару сообщений с описанием невзгод все же отправили. Отчет о страданиях, конечно, расстроил брата, но при следующей встрече он сказал:

– Что мне сделать, чтобы помочь тебе? Если люди, занимающиеся подобными делами в этом штате, не могут справиться с тобой, я не знаю, что делать.

Это правда: он мало что мог сказать или сделать, потому что не знал всех хитросплетений ситуации, в которую его загнали узы крови.

Где-то в середине января доктор, занимавшийся моим делом, уехал в отпуск на две недели. Во время его отсутствия отделением для буйных заведовал более пожилой врач. У него было больше опыта, чем у предшественника, и он позволил мне сделать многое. Однажды он разрешил мне ненадолго посетить отделение для спокойных пациентов, откуда меня перевели два месяца назад. Таким образом, я смог общаться с людьми, которые казались нормальными, и хотя такое было всего раз и продлилось четыре часа, я был полностью удовлетворен.

В целом, последние шесть из четырнадцати недель, что я провел в отделении для буйных, были вполне комфортными и относительно счастливыми. Меня больше не били, но это было исключением: я слишком хорошо избегал проблемных ситуаций. Я не был голоден, мне не было холодно. Мне позволили делать зарядку на свежем воздухе, что после нахождения в камере привело меня в шок и восторг. Но самое главное – мне опять дали нормальный запас принадлежностей для письма и рисования, которые вскоре превратились в угольки из-за моего творческого пыла. Открытия в сфере механики я постепенно отложил в сторону. Меня захватили искусство и литература. За исключением того времени, когда меня выводили на улицу для предписанной зарядки, я оставался в палате и читал, писал или рисовал. Моя палата вскоре стала своеобразной Меккой [13] для самых буйных и разговорчивых пациентов в отделении. Но я научился не обращать внимания на бессвязную болтовню моих нежеланных посетителей. Иногда они становились беспокойными – возможно, из-за моих надменных приказов покинуть палату. Они часто угрожали придушить меня, но я игнорировал угрозы, и никто так ничего и не сделал. Я не боялся их, а они всегда меня слушались.

В то время мои рисунки получались грубыми. Большей частью они состояли из копий иллюстраций, которые я вырезал из журналов, чудесным образом попавших в отделение для буйных. Больше всего меня привлекали мужские и женские головы, и я решил освоить портрет. Сначала мне нравилось рисовать в черно-белых тонах, но вскоре я раздобыл цветные краски и стал осваивать пастель.

В мире литературы я продвинулся не столь далеко. Мои сочинения по большей части состояли из эпистол, адресованных родственникам, друзьям и администрации больницы. Зачастую письма докторам я посылал по три штуки – чтобы сэкономить время, так как я был очень занят. В первом письме я говорил о своей просьбе вежливо и дружелюбно. К нему я добавлял постскриптум следующего содержания: «Если по прочтении этого письма вы посчитаете нужным мне отказать, пожалуйста, прочтите письмо номер два». Второе письмо было жестко-формальным, я повторял свою просьбу в деловой форме. В нем тоже был постскриптум, советовавший обратиться к письму номер три, если и это не затронуло адресата. Третье всегда заключалось в краткой филиппике, с помощью которой я посылал не отвечающего на просьбы доктора подальше.

Именно таким образом я тратил удивительный запас эмоций и энергии. У меня был еще один способ избавиться от творческого зуда. Время от времени, из-за того что меня переполняли чувства, я разражался стихами, в качестве которых не стоит сомневаться. Читатель сам решит, понравились ли ему мои стихи, поскольку я процитирую свое «творение», написанное по меньшей мере в затруднительных обстоятельствах. До этого я ни разу не пытался сочинять – за исключением намеренно плохих стихов. Сейчас я смотрю на эти строки и думаю, что, наверное, я и до сих пор не написал настоящего стихотворения. Тем не менее этот всплеск во мне был практически автоматическим и по меньшей мере намекает о том жаре, что горел внутри меня. Эти четырнадцать строк я написал за тридцать минут. Я привожу их по большей части именно такими, какими они вышли из-под моего пера. Врачи сказали, что они представляют интерес по крайней мере с психологической точки зрения.

СВЕТ

Человек в темноте стоит перед рождением

И так же в темноте перед Рассвета спасением.

Из Темноты он делает прыжок —

на Свет и в Жизнь:

В Жизнь – лишь однажды, на Свет —

сколько того захочет Бог.

И это тайна Бога, почему

Одни живут так долго, другие враз умрут;

Ведь Жизни опора есть Свет, а Свету опорой Бог,

Что дал Человеку знание,

О Мертвенном Отчаянии и Горе,

О том, что кончаются они на Свету,

О том, что есть вечная жизнь в реальности,

Где темнейшая Темнота становится Светом,

Но не тем Светом, который познал Человек;

Это Свет – только потому, что

Бог так сказал Человеку.

Эти стихи, наполненные религиозными настроениями, были написаны в окружении, совершенно к тому не располагавшем. В моих ушах звенели ругательства соседей по отделению, а какая-то подсознательная часть меня, казалось, заставляла писать под диктовку. Я и сам был далек от набожности, и подобные мысли удивили меня тогда и продолжают удивлять сейчас.

XXV

Хотя я и продолжал бережно относиться к своим вещам, но не задумываясь рвал ткань, которая могла послужить мне в научных изысканиях. Сила тяготения была побеждена, и я неизбежным образом стал посвящать время изобретению летающей машины. В моем разуме я довел все до идеала; все, что мне было нужно, чтобы проверить устройство, – это моя свобода. Как обычно, я не мог объяснить, как добиться результата, который я с такой уверенностью видел перед собой. Но я верил – и провозглашал, что вскоре полечу в Сент-Луис и выиграю награду в сто тысяч долларов, которую предоставляет комиссия Выставки закупок Луизианы за самое эффективное воздушное судно. В тот момент, когда в моей голове возникла эта мысль, у меня появился не только летательный аппарат, но и целое состояние в банке. Я находился в больнице и не мог тратить свои богатства, но тут же стал со вкусом расточать их в уме. Я был готов купить что угодно и потратил много часов на то, чтобы придумать план, что делать с этими деньгами. Приз Сент-Луиса был жалок. Я пришел к выводу, что человек, сумевший обуздать гравитацию, должен был по первому знаку получить все, что есть в мире. Неожиданное обретение богатства сделало мои обширные гуманитарные проекты еще более осуществимыми. Что может быть лучше, чем финансирование и снабжение необходимым идей такого размаха, который потрясет человечество? Я был в состоянии экстатического волнения. Если бы мне дали свободу, я показал бы старому спящему миру, что можно сделать для улучшения – не только жизни безумных, но и любого доброго начинания.

Город, в котором я родился, должен был стать садом. Все загрязняющие воздух, изрыгающие дым заводы надо было перенести на безопасное расстояние. Церкви должны были уступить место соборам, а сам город – стать раем из особняков. Йельский университет нужно было превратить в самое прекрасное, но эффективное место обучения в мире. Наконец-то преподавателям платили бы нормальные зарплаты, и им полагалась бы прекрасная пенсия на склоне лет. Нью-Хейвен должен был стать рассадником культуры. Галереи искусств, библиотеки, музеи и театры небывалого величия должны были появиться, где и когда я хотел. Это не было абсурдно, потому что я оплатил бы все это. Знаменитые здания Старого света нужно было скопировать, если оригиналы нельзя было купить, привезти в нашу страну и собрать заново. Неподалеку от Нью-Хейвена есть песчаная равнина, когда-то бывшая руслом реки Коннектикут. Теперь она напоминает миниатюрную пустыню. Я часто улыбаюсь, когда проезжаю мимо нее на поезде: именно там для возвышения духа тех, кто не имел возможности посетить дельту Нила, я планировал возвести пирамиду, которая превзойдет оригинал. Я верил в то, что обузданная мною гравитация не только поможет преодолеть механические сложности, но и позволит рубить огромные глыбы камня так же просто, как отрезать хлеб, и составлять их словно обычные кирпичи.

В конце концов, бред величия – одна из самых занятных игрушек. Воображение предлагало их в особом изобилии. Я отставил в сторону детские кубики. Вместо того чтобы усердно ставить маленькие кусочки дерева один на другой в попытке построить маленькую копию дома, я придумывал из воздуха фантомные здания, спланированные и законченные в мгновение ока. Конечно, подобные карточные домики немедленно сменяли друг друга, но исчезновение одного не могло расстроить ум, в котором уже создавалась следующая игрушка. И именно в этом заключается секрет счастья, характерного для стадии эйфории; она отличается бредом величия в том случае, если одержимый ею не будет лишаться и подвергаться насилию. Здоровый человек, который может доказать, что богат материально, не настолько счастлив, как сумасшедший, чей бред заставляет его верить, будто он современный Крез. Богатство маний, в которых больной считает себя Мидасом, не обуза для него. Подобное счастье (хотя на самом деле это несчастье) окутывает мир в золотые тона. В заключении нет облаков. Оптимизм царит повсюду. «Неудача» и «невозможный» – слова из неизвестного языка. И это состояние уникально: его потеря не вызывает тоски. Один за другим фантомные корабли с богатствами уходят неизвестно куда; последний из них становится точкой на горизонте ума, и в этот момент больной узнаёт, что его пиратский флот уплыл, оставив за собой бесценный Разум!

XXVI

В начале марта 1902 года (на тот момент я пробыл в отделении для буйных почти четыре месяца) меня перевели в другое отделение – столь хорошо организованное, как и лучшее в больнице, но чуть более плохо обставленное, чем то, куда меня положили в первый раз. Здесь в моем распоряжении была целая палата; в ней, помимо кровати, были стул и гардероб. Я вскоре превратил палату с такой изысканной обстановкой в настоящую квартиру. В отделении для буйных надо было прятать приспособления для письма и рисования, чтобы их не забрали другие пациенты, а вот в своей новой обители я мог вести художественную и литературную деятельность без препятствий, которые случались в предыдущие несколько месяцев.

Вскоре после моего перевода в это отделение мне позволили выходить на улицу и гулять в сторону деловой части города, расположенной в трех километрах от больницы. Однако на этих прогулках меня всегда сопровождали. Того, кому не приходилось лишаться свободы, подобное наблюдение, без всякого сомнения, раздражало бы; однако я был заперт в таких тесных помещениях, что извечный санитар казался мне компаньоном, а не стражем. Эти экскурсии в свободный и здоровый мир не только приносили огромное удовольствие – они еще и тонизировали. Я ходил среди нормальных людей, и это восстанавливало мое душевное равновесие. Обычный прохожий и понятия не имел, что я – пациент психиатрической лечебницы и просто вышел на прогулку; я понемногу набирался уверенности в себе, столь необходимой для того, кто собирался выйти в мир, давно от него отрезанный.

Во время первых походов по городу я покупал себе материалы для рисования и письма. Наслаждение от прогулок давало мне чувство свободы, однако я не раз втайне посылал письма, которые не мог доверить доктору. При обычных обстоятельствах подобный поступок со стороны человека, который пользуется привилегией, бесчестен. Но те обстоятельства нельзя было назвать обычными. Я просто защищал себя: считал, что письма конфискуют незаконно и несправедливо.

Я уже описывал случай, как помощник врача по каким-то своим причинам запретил мне писать поздравительное письмо отцу, таким образом не только злоупотребив властью и проигнорировав всяческие приличия, но – сознательно или бессознательно – задушив здоровый импульс. Наверное, было неудивительно, что такое случится, пока я находился в «Стойле». Однако где-то четыре месяца спустя, когда я жил в одном из лучших отделений, случилось подобное, хотя и менее заметное происшествие. В то время я был уже практически нормален, и меня собирались выпустить в течение нескольких месяцев. Ожидая возвращения в свой старый мир, я решил возобновить некоторые отношения. Соответственно, брат по моей просьбе проинформировал нескольких друзей, что я буду рад получать от них письма, и вскоре они последовали этой просьбе. Тем временем доктору сказали, что все письма должны быть отданы мне. Некоторое время он так и делал, не прибегая к цензуре. Как и ожидалось, после почти трех лет без переписки я находил огромное удовольствие, отвечая моим вышедшим на связь друзьям. Но некоторые из этих писем, написанные с целью снова занять положение в мире здоровых людей, были уничтожены врачом. В то время мне никто об этом и словом не обмолвился. Я вручал ему незапечатанные письма, чтобы он отправил их сам. Он не отправлял их и не пересылал моему опекуну, как следовало, хотя ранее согласился делать так со всеми письмами, содержание которых не мог одобрить. Прошел целый месяц, прежде чем я узнал, что мои друзья не получали ответов. Тогда я обвинил доктора в том, что он их уничтожил, и он с запоздалой честностью признался в этом. В качестве объяснения он сказал, что не одобрял чувства, выраженные в них. Еще одно вопиющее событие произошло с письмом, которое пришло в ответ на то, что я отправил втайне. Человек, которому я писал, с которым мы дружили много лет, позднее сообщил мне, что написал ответ, но я его так и не получил. Не получил его и мой опекун. Я абсолютно уверен, что письмо дошло до больницы и там его уничтожили; в противном случае я не стал бы поднимать этот вопрос. Но, конечно, поднимать его приходится бездоказательно – без признания человека, чей поступок в мире здоровых людей считается гнусным и даже преступным.

Таким образом, мне не надо распространяться о причинах, по которым мне пришлось контрабандой посылать письмо губернатору штата с жалобами и просьбой действовать. Это письмо я сочинил вскоре после моего перевода из отделения для буйных. Насилие все еще было свежо в моей памяти, и ужасающие сцены были подпитаны докладами друзей, по-прежнему там находившихся. С этими моими «частными детективами» я общался вечерами, когда все собирались для развлечений в других местах. От них я узнал, что с тех пор, как я покинул отделение, насилия стало еще больше. Поняв, что мой крестовый поход против насилия над пациентами пока что не принес никаких результатов, я решил перескочить через несколько инстанций и напрямую написать действующему главе больницы – губернатору штата.

Письмо, которое я написал 12 марта 1903 года, так его взволновало, что он немедленно начал официальное расследование по некоторым моим обвинениям. Несмотря на многословность, необычную форму подачи и то, что при других обстоятельствах можно было охарактеризовать как дьявольское бесстыдство и фамильярность, мое письмо, как сказал мне губернатор несколько месяцев спустя, «звучало правдиво». Сочинить его было просто: очень просто – я писал под давлением правды, и само письмо стало детищем спонтанности.

Отправить его было уже сложнее. Я знал, что единственный способ предоставить мои мысли губернатору – отправить письмо самостоятельно. Разумеется, нельзя было доверять ни одному доктору, ведь тот отправлял бы обвинение против себя и коллег единственному человеку в штате, который имел возможность провести расследование, а также заставить всех искать новую работу. Мой разум работал следующим образом: если я хотел отправить письмо, я знал, как осуществить это желание. Письмо на самом деле представляло собой книжечку. Я разумно использовал водостойкие индийские чернила для рисования – наверное, чтобы оно сохранилось для отдаленных потомков. Книжечка состояла из тридцати двух страниц плотной белой бумаги для рисования двадцать на двадцать пять сантиметров. Эти страницы я сшил вместе. Планируя форму моего письма, я забыл принять во внимание средний размер щели в почтовых ящиках, поэтому мне пришлось отправить его необычным способом. И, однако же, я придумал достаточно простой метод. В городе был магазин, где я закупался. По моей просьбе доктор разрешил мне зайти туда за принадлежностями. Конечно, меня сопровождал санитар, который и понятия не имел, что у меня под пиджаком. Спрятать и нести письмо таким образом было просто, но избавиться от него, достигнув цели, было целой задачей. Воспользовавшись возможностью, я засунул свой эпохальный труд между страниц «Сэтэрдей Ивнинг Пост». Так я поступил, полагая, что какой-нибудь покупатель вскоре увидит письмо и отправит его. Потом я вышел из магазина.

На задней стороне оберточной бумаги я написал следующее:

«Господин почтмейстер! Это отправление незапечатано. Тем не менее это отправление первого класса. Все, что я пишу, относится к первому классу. Я прикрепил две марки по два цента. Если этого не хватит, вы сослужите губернатору добрую службу, добавив еще. Или же прикрепите марки, оплачиваемые при получении, и пусть губернатор сам платит по счетам, ему это доступно. Если вы хотите узнать, кто я такой, спросите у его Превосходительства. Я буду вам благодарен.

С уважением

«

Написав это уведомление, я сделал еще несколько сильных заявлений, взятых из статутов. Их я обвел рамочкой:

«Любой нашедший письмо или посылку, подписанную и с верным количеством марок, должен отправить вышеупомянутое письмо или посылку, поскольку оно находится в ведении Государства с момента прикрепления марки».

И еще одно:

«В случае вскрытия письма кем-то, помимо адресата, это действие рассматривается как нарушение федерального статута и может считаться уголовным преступлением, а открывший понесет ответственность в тюрьме штата».

Письмо достигло губернатора. Один из работников магазина, в котором я оставил письмо, нашел его и отправил по адресу. Впоследствии я узнал, что мои особенные инструкции привлекли его внимание, а также заставили поступить так, как я хотел. Учитывая, что читатель тоже может быть любопытен, я процитирую некоторые абзацы из этой эпистолы протеста размером в четыре тысячи слов. Начал я следующим предложением: «На тот случай, если у вас хватило смелости прочесть вышенаписанное (эта фраза относилась к необычному заголовку), я надеюсь, что вы прочтете это письмо до конца, выразив таким образом христианское долготерпение и узнав о некоторых фактах, о которых, как я думаю, вам должно быть рассказано».

После этого я представился, упомянул несколько общих знакомых, чтобы дать понять, что у меня есть влиятельные друзья в политике, и продолжил следующим образом: «С большим удовольствием уведомляю вас, что сейчас тружусь сумасшедшим и выполняю свои обязанности легко и в достаточной степени хорошо. Трудясь сумасшедшим, я знаю некоторые вещи об этой сфере деятельности, о которых вы не в курсе. Вы как губернатор являетесь в настоящем „главным дьяволом“ этого „ада“, хотя я знаю, что бессознательно вы действуете как первый лейтенант Его Величества».

Потом я пустился в обвинения в адрес способов лечения больных. Я заявил, что метод «неверен от начала и до конца. Насилие, существующее здесь, присутствует в любом другом заведении подобного рода. Они все похожи, хотя некоторые из них хуже других. Ад является адом везде, и я могу добавить, что ад – это всего лишь огромный сборник неприятных вещей. Это и есть сумасшедший дом. Если вы мне не верите, просто сойдите с ума и поживите здесь. Сочиняя это письмо, я не нахожусь в состоянии умственного возбуждения. Надо мной более не учиняли насилие, о котором я пишу в этом письме. Я хорошо себя чувствую и счастлив. Я никогда не был более счастлив, чем сейчас. Нахожусь ли я в идеальном рассудке, судить вам. Если я безумен сейчас, я надеюсь никогда не обрести Рассудок».

Сначала я атаковал частное заведение, где на меня надевали смирительную рубашку и писал о Джекиле-Хайде как о «, д. д. (дурак дураком)». Потом я написал о том, как на меня надевали смирительную рубашку, перечислил все насилие, что испытал в больнице штата. Я детально описал самое жестокое нападение, что выпало на мою участь. Суммируя, я написал: «Санитары говорили, что я обзывался. Может быть, и так, хотя мне кажется, что нет. Что с того? У нас не пансион благородных девиц. Неужели человека надо убить за то, что он ругается на санитаров, которые сами ругаются, как пираты? Я видел по меньшей мере пятнадцать человек, многие из которых находились в ужасном физическом или умственном состоянии, на которых напали с той же силой, что и на меня, и обычно для этого не было причины. Я знаю, что жизни людей были оборваны этими нападениями. И это просто вежливая формулировка для „убийства“». Дальше я обратился к теме женского отделения: «Пациент из этого отделения, мужчина абсолютно здоровый, которого выписывают в следующий вторник, поведал мне, что рассказала ему одна женщина: она видела, как беспомощных больных тащат за волосы по полу, а еще – как санитары, используя мокрое полотенце в качестве удавки, душили нескольких. Я сам был в подобном отделении и верю каждому слову. Вы, наверное, будете сомневаться, потому что подобное кажется невозможным. Но имейте в виду, что все плохое и неприятное возможно в сумасшедшем доме».

Надо заметить, что мне хватило ума не распространяться про то, что я не мог доказать.

Когда я дошел до «Стойла», то не тратил слов понапрасну: «„Стойло“, – написал я, – это карманный вариант Нью-Йоркской фондовой биржи во время паники».

Далее я указал на трудности, которые приходится испытать пациенту, чтобы послать письмо: «Никто не может послать письмо через администрацию: его выбросят в корзину для мусора. Исключение составляют особенно безумные письма, которые могут дойти до адресата, потому что по прочтении тот не обратит на них внимания. Но вменяемое письмо, в котором рассказывается правда о насилии, которое здесь творится, никто не отправит. Просто отвратительно, что врачи роются в чужих письмах».

Потом я описал хитрость, к которой прибегнул, чтобы отправить письмо губернатору. Обнаружив, что у меня осталась свободная страница в моей эпистоле, я нарисовал копию «Урока анатомии» Рембрандта и подписал: «Эту страницу я пропустил по ошибке. Чтобы заполучить бумагу для письма, мне пришлось сражаться пятьдесят три дня, и я ненавижу оставлять пустое место, поэтому вот вам шедевр, нарисованный за пять минут. Я не нарисовал ни линии до 26 сентября прошлого года. Я думаю, вы с готовностью поверите этому заявлению». Продолжая в самой легкой манере, я написал: «Я намереваюсь обессмертить всех медиков в больнице штата для безумных, когда я покажу свой Ад, который, будучи записанным, посрамит „Божественную комедию“ Данте, и та будет выглядеть как французский фарс».

Затем я расписал планы на реформу: «Встретят ли мои предложения одобрение или нет, это не повлияет на результат, хотя сопротивление с вашей стороны, вероятно, отложит реформу. Я решил посвятить следующие несколько дней своей жизни искоренению насилия, существующего в каждой больнице для душевнобольных в этой стране. Я знаю, как это можно сделать, и я намереваюсь – позже, когда лучше познакомлюсь с этой темой, – составить Билль о правах душевнобольных. Каждый штат в Союзе примет его, потому что он будет основан на Золотом правиле. Я желаю заполучить помощь губернатора Коннектикута, но, если мои планы не произведут на него впечатления, я буду иметь дело с его вышестоящим начальством – президентом Соединенных Штатов. Когда Теодор Рузвельт услышит мою историю, его кровь вскипит. Я бы написал ему прямо сейчас, но я боюсь, что он сразу примет информацию к сведению и слишком быстро исправит все недочеты. А если сделать все слишком быстро, ничего хорошего не получится».

Поступая, как мне казалось, хитро, но при этом говоря правду, я продолжил: «Мне очень нужны деньги, и, если бы я захотел, я мог бы продать информацию „Нью-Йорк Ворлд“ или „Нью-Йорк Джорнал“ за большое вознаграждение. Но я не хочу представлять Коннектикут как какую-то дыру Несправедливости, Зла и Безумия. Если эти факты появятся в прессе сейчас, Коннектикут будет иметь дурную репутацию в сравнении с братскими штатами. Те воспользуются положением Коннектикута и искоренят насилие до того, как их призовут к ответу. Поскольку подобное происходит по всей стране, Коннектикут не должен быть раскритикован, когда это вскроется; я имею в виду нечеловеческое отношение к тем, кто когда-то были людьми. Если, чтобы заставить вас действовать, необходима огласка (а я надеюсь, что мне не придется сделать подобное), я прибегну к предписанию habeas corpus [14] и, убедив суд присяжных, что я здоров, докажу, что вы некомпетентны. Раз уж вы позволили подобному ветреному реформатору протащить позор Коннектикута в суд, вы точно некомпетентны».

Кстати, по некоторым причинам было очевидно, что в то время я не попытался бы убедить суд присяжных в том, что здоров. Если бы я рассказал им про свой амбициозный план реформы, меня бы немедля возвратили в больницу. Однако этот план был довольно здрав и осуществим, как показали последующие события. Просто он завладел мной, когда мое воображение было раскалено добела, и мне хотелось атаковать эту проблему с компрометирующей меня энергией и на протяжении некоторого времени столь неубедительным образом, что все это закрывало разумность моей цели.

Я закончил письмо так: «Нет сомнений в том, что вы сочтете части этого письма достаточно „наглыми“. Я приношу извинения за подобные строки, но у меня есть Удостоверение Безумца, и я не колеблясь говорю, что думаю. Какой в этом смысл, если я и так заперт, как преступник?

P. S. Это конфиденциальное письмо и должно быть возвращено автору по его просьбе».

В конце концов, письмо было перенаправлено моему опекуну, и теперь оно вновь у меня.

В результате моих действий губернатор немедля допросил управляющего заведением, в котором меня мучил Джекил-Хайд. До того как он изложил все мои обвинения против помощника, доктор и не подозревал, что меня пытали. Управляющий гордился своим заведением. Он чувствительно отнесся к критике и естественным образом постарался смягчить обвинения, выдвинутые против его подчиненного. Он сказал, что я был очень сложным пациентом, и это была правда; я всегда умудрялся делать вещи, которые волновали тех, кто был за меня в ответе. Словом, я привнес в ситуацию то, что назвал «таинственным образом разумным поведением».

Губернатор не встречался лично с помощником врача, который плохо ко мне относился. Если тому и сделали выговор, это было на совести управляющего.

В моем письме губернатору я уделил гораздо больше внимания насилию, которому подвергся в частном заведении, чем условиям содержания в больнице штата, где находился в тот момент. Это могло повлиять на то, как он поступил, вернее сказать – на то, что он сделал. Как бы там ни было, в отношении больницы штата не было предпринято никаких действий. Как я узнал позднее, перед тем как покинуть больницу (я лично спросил у них об этом), официальным лицам не было выслано предупреждения.

И хотя мое письмо не повлекло официального расследования, в целом результаты были. Естественно, я с большой долей удовлетворения сообщил докторам, что перехитрил их, и с еще большим удовлетворением наблюдал, как облеченные властью пытаются, пускай даже временно, защитить беспомощных пациентов от жестокости санитаров. В тот момент, когда врачи поверили, что я, минуя их, послал письмо протеста губернатору штата, они начали защищаться с энергией, родившейся из понимания того, что они наделали. Руководство так и не призналось, что стало действовать из-за моей успешной хитрости, но факт остается фактом: нескольких санитаров обвинили в жестокости, и это было доказано, после чего их немедленно уволили, и на некоторое время насилие по отношению к пациентам прекратилось. До этого же я четыре месяца протестовал совершенно напрасно. Пациенты, остававшиеся в отделении для буйных, сообщили мне, что после моего письма у них более-менее воцарилось спокойствие.

XXVII

Мне не удалось заставить губернатора расследовать происходящее в больнице штата, и я убедился в том, что не могу проводить реформы до тех пор, пока не обрету свободу и не верну себе положение в своем старом мире. Поэтому я оставил роль активиста и, за исключением редких вспышек праведного гнева из-за особо вопиющих случаев насилия, которое мне случалось наблюдать, вел себя как человек, который доволен жизнью.

Я и был доволен. Более того, я был счастлив. Я знал, что скоро обрету свободу, и мне казалось легким простить и сложным не забыть любую несправедливость, с которой я сталкивался раньше. Свобода сладка даже для тех, кто не ценит ее так сильно, потому что не терял ее. Приятные эмоции, которые вызывало во мне скорое возвращение в старый мир, смягчали мою речь и делали меня более управляемым. Эту перемену быстро заметил помощник врача, однако он еще довольно долго продолжал не доверять мне, хотя мне казалось, что я того заслуживал. Однако такую позицию можно было понять, и я его простил. Раньше я столько раз морочил ему голову, что он естественным образом приписывал моим самым невинным действиям сложные и непостижимые мотивы. Долгое время он, по-видимому, думал, что я пытаюсь втереться к нему в доверие, заполучить право бессрочного освобождения под честное слово и таким образом сбежать. Вряд ли он забыл несколько планов побега, которые я придумал и которыми хвастался, пока находился в отделении для буйных.

В течение апреля, мая и июня 1903 года мне позволялось многое, но только в июле я получил так называемое бессрочное освобождение, которое позволяло мне гулять по соседним районам без сопровождения. Мне понемногу возвращались права, так что этот запах свободы, хоть и был манящ, не вызывал такого восторга, как читатель может подумать. Я принимал все как само собой разумеющееся, за исключением тех моментов, когда анализировал свои чувства: я едва ли помнил о своих прошлых лишениях.

Эта возможность забыть прошлое – либо же вспоминать его только усилием мысли – сыграла большую роль в моем счастье. Некоторые люди, пройдя через лишения, подобные моим, склонны думать о них постоянно. Я считаю, что мой иммунитет к неприятным воспоминаниям связан с тем, что я рассматривал свою болезнь, как врач рассматривает дело пациента. Мое прошлое стоит особняком. Я могу рассматривать тот или иной его период в ясном и утешающем свете здорового рассудка, и воспоминание делается совсем незначительным. Я успокаиваюсь еще сильнее, потому что верю, что в жизни у меня есть миссия – шанс быть полезным, и этого бы не случилось, будь я здоров и наслаждайся безграничной свободой.

Последние несколько месяцев, проведенные мною в больнице, были очень похожи друг на друга; единственное различие состояло в том, что каждый приносил с собой все больше свободы. Часы теперь текли приятным образом. Время не стояло на месте, поскольку каждую минуту я был занят каким-то делом. Я рисовал, читал, писал или разговаривал. И если во мне преобладало какое-то чувство, это было стремление к рисованию. Я с удовольствием читал книги по технике живописи. Может показаться странным, однако как только я вновь оказался в мире бизнеса, мое желание стать художником умерло столь же внезапно, как и родилось. Амбиции рисовать явно были вызваны болезнью и улеглись, как только я обрел рассудок; однако я склонен думать, что и сейчас изучал бы искусство с живым интересом, если бы не мог свободно выбирать, чем хочу заниматься. Сочинение книги увлекло меня потому, что сильно соответствовало моим целям.

Летом 1903 года меня часто навещали друзья и родственники. Мы разговаривали, и это имело очень полезный и долгий эффект для моей психики. Хотя к тому моменту я отделался от самых экстравагантных и невозможных планов, вызванных бредом величия (летающих машин и тому подобного), я все еще с жаром обсуждал другие схемы, которые на самом деле имели больше отношения к рассудку. Я разговаривал о высоком, но это было подозрительно, потому что Воображение все еще перевешивало Здравый Смысл. Остатки бреда заставляли смотреть на огромные проекты свысока. Мои слушатели признавали, что при некоторых условиях они возможны. Но дело было в том, что я спешил и очень хотел увидеть результаты. Я думал о проекте, который, как я позже понял, можно осуществить лет за пять – десять, если не за целую жизнь, и считал, что на него уйдет год-два, даже если я буду работать один. Если бы я разговаривал только с умственно неполноценными людьми, возможно, я бы продолжил верить в свою искаженную перспективу. Именно единогласие здравых мнений помогло мне скорректировать собственные взгляды; и я уверен в том, что каждый разговор с друзьями и родственниками приближал мое возвращение к нормальности.

Хотя меня выписали из больницы штата только 10 сентября 1903 года, за предыдущий месяц я несколько раз бывал дома и однажды остался там на три дня. Эти поездки были не просто интересными – они помогали встать на ноги. Я с готовностью вернулся в больницу, когда мое право на освобождение истекло. Мои друзья удивились, что я спокойно отправился в заведение, в котором испытал столько сложностей, но возвращение меня не раздражало. Я постиг тайны темной стороны жизни, победил их, и больше они не внушали мне ужаса. Так дело обстоит и по сей день. Я могу рассматривать будущее с большей долей самодовольства, чем те, кому в целом повезло в жизни. В то время я даже сказал, что, если мое состояние того потребует, я снова лягу в психиатрическую больницу с той же готовностью, с которой обычный человек ложится в больницу для лечения несерьезного заболевания.

Будучи довольным и уверенным в себе, не заметив резкого перехода, я снова стал жить в своем старом мире – с друзьями и работой в сфере бизнеса.

XXVIII

Первый месяц обретенной свободы я оставался дома. Это были интересные недели. Практически каждый день я виделся с несколькими друзьями и знакомыми, которые приветствовали меня так, словно я восстал из мертвых. У них было такое право, поскольку мое трехлетнее путешествие между мирами, скорее, даже совершенное по одному миру, полностью оторвало меня от обыденной жизни. В то время я получил одно глубокое впечатление: все мои доброжелатели были очень деликатны. Я не могу вспомнить, чтобы кто-то заговаривал о моей болезни до того, как я замечал, что не против этого. Мои друзья и знакомые явным образом пытались избегать темы, которую, как они полагали, я старался забыть. Зная, что они избегали этой темы потому, что заботились обо мне, а не из отсутствия интереса, я все время переводил на нее разговор, чтобы удовлетворить подавленное, но вполне здоровое любопытство своего визави. Мне кажется, что решение не отказываться от прошлого и смотреть будущему в лицо помогло мне стать счастливым и, кроме того, позволило моим друзьям рассматривать мое прошлое так, как это делал я. Прямо говоря о своей болезни, я делал общение для моих друзей и знакомых проще и одним ударом избавлял их от уз, которые они должны были ощущать, находясь в присутствии человека, которого каждую секунду можно задеть намеком на неприятные воспоминания.

Я уже многое сказал по поводу обязательств здоровых людей: они должны помогать тем, кто лежит в психиатрической лечебнице. Я могу сказать почти то же самое насчет отношения общества к тем, кто пережил подобное изгнание, выздоровел, но теперь заклеймен подозрением, стереть которое в состоянии только время. Хотя к бывшим пациентам относятся с личным вниманием, им трудно найти работу. Ни один из здоровых людей не видит, что это неправильно, потому что врожденный ужас перед безумием заставляет не доверять тем, у кого случался срыв. И тем не менее подобное отношение ошибочно. Возможно, одной из причин этого недоверия является то, что бывший пациент часто не доверяет даже сам себе. Уверенность порождает уверенность, и те мужчины и женщины, что страдали от психиатрического заболевания, должны рассматривать свою проблему следующим образом: их отсутствие в мире могло случиться по одной из многих причин, которые прерывают карьеру человека, чей разум никогда не страдал от заболевания. Я могу подтвердить, что подобный ход мысли эффективен – я сам ему следовал. И я полагаю, что на нынешний день я достиг успеха, которого можно было бы ожидать, если бы моя карьера не прерывалась.

Из больницы меня выписали в сентябре 1903 года, и в конце ноября я поехал в Нью-Йорк. Основной целью я считал изучение искусства. Я даже собрал информацию по поводу нескольких школ; и если бы мои творческие амбиции не улетучились, сейчас я мог бы снискать признания в сфере, в которой многие страдают от его недостатка. Но благодаря заряженной коммерцией атмосфере Нью-Йорка воскрес деловой инстинкт, и в течение трех месяцев я устроился работать в ту же компанию, в которой работал шесть лет назад. Это был один шанс на миллион. Я и сам с трудом могу представить ситуацию, которая позволила бы мне зарабатывать деньги, подарила свободное время, чтобы написать историю своей жизни, и предоставила возможность развивать свой гуманитарный проект.

Люди, выписанные из психиатрических больниц, часто могут без особых сложностей найти работу в сфере неквалифицированного труда или занять должность там, где предполагается небольшая ответственность, однако для них почти невозможно занять место, требующее доверия. Во время переговоров, которые привели к тому, что я был нанят на работу, я не находился в позиции просителя. Совсем наоборот; как я выяснил, я делал настолько тонкие предложения, что, будь в моих словах меньше наглости, переговоры закончились бы на месте. Но человек, с которым я имел дело, был не только широких взглядов – он был мудр. Он немедленно понял, что я могу защищать свои интересы, а поэтому могу защитить интересы его компании. Но только этот факт не заставил бы обычного бизнесмена нанять меня в тех обстоятельствах. Исход был предрешен благодаря здравому смыслу и рациональному отношению моего нанимателя. Эта точка зрения, которая сегодня является исключительной, однажды (я думаю, через несколько поколений) станет слишком распространенной, чтобы о ней упоминать. Мой работодатель выразился лаконично: «Когда работник болен, он болен, и для меня нет разницы, ложится он в обычную больницу или в психиатрическую. Если вам когда-нибудь понадобится лечение или отдых, я хочу, чтобы вы знали, что можете воспользоваться им, когда и где захочется, а потом снова работать на нас, когда вы будете в состоянии».

Имея дело практически исключительно с банкирами (такова была природа моей работы), я располагал свободным временем и пытался научиться писать – точно так же, как если бы у меня был постоянный доход, который позволил бы мне посвятить все время этому занятию. Работа оказалась очень приятной, и я посетил столько достопримечательностей, поэтому меня нужно было назвать «коммитуристом», а не коммивояжером. Я видел почти все природные чудеса и исторические памятники к востоку от Миссисипи и многие – к западу от нее; я знал многих важных людей; я наслаждался почти непрерывным досугом и в то же время зарабатывал деньги. Все это, как мне кажется, пришедшее вместе с моим местом работы, – одна из редких компенсаций, которыми Судьба награждает людей, выживших в сложных обстоятельствах.

XXIX

Снова став свободным человеком, я не забросил несчастных, которых оставил позади. Я с ужасом думал о том, что моему рассудку угрожали, сбивали его с толку на каждом повороте пути. Не тая злобы на тех, кто занимался мною в больнице, я все-таки с ужасом оглядывался на систему, в которой лечился. Но я понял, что не могу успешно проводить реформы в управлении больницами, пока не докажу родственникам и друзьям, что способен зарабатывать на жизнь. И я знал, что, получив работу в бизнес-сфере, я должен для начала удовлетворить своих работодателей, а потом уже пытаться убедить других присоединиться ко мне для проведения реформы, о которой я думал не переставая. Следовательно, в первый год, когда я снова начал работать (это был 1904-й), я приостановил свой гуманитарный проект и отдал все свои административные силы на благо работы. Первую половину этого года я мало читал и писал и вообще не рисовал. Однако же я робко обсуждал свой проект с самыми близкими друзьями, но говорил о его приведении в действие как о чем-то отдаленном. В то время я был уверен в достижении цели, но думал, что мне повезет, если книга будет напечатана до того, как мне исполнится сорок. То, что мне удалось издать ее на восемь лет ранее, произошло из-за стечения обстоятельств, которые иногда вызывают быструю смену планов.

В конце осени 1904 года легкая болезнь на две недели задержала меня в городе в нескольких сотнях километров от дома. Сама болезнь ничего из себя не представляла и, насколько мне известно, не имела никакого влияния на последующие результаты – кроме того, что я получил вынужденный отпуск и прочитал несколько величайших книг мира. Одной из них были «Отверженные». Эта книга произвела на меня глубокое впечатление, и я думаю, что благодаря ей у меня зародились мысли, позже ставшие целью столь всепоглощающей и ошеломительной, что мое слишком активное воображение пришлось приструнять здравым смыслом окружающих. Мольба Гюго о страдающем Человечестве, об отверженных мира сего глубоко отозвалась во мне. Она воскресила мое скрытое желание помогать больным. Более того, она вызвала всепоглощающее желание изобразить самого Гюго – написать книгу, которая вызовет сочувствие и интерес к тому классу несчастных людей, за которых я хотел и находил должным говорить. Я задаюсь вопросом, читал ли кто-то «Отверженных» с более сильным чувством, чем я. Днем я не закрывал книгу до тех пор, пока не начинала болеть голова, а ночью она мне снилась.

Решить написать книгу – одно; написать ее – к счастью для общества – совсем другое. Я с легкостью писал буквы, но вскоре понял, что ничего не знаю о ночных бдениях или даже о методах написания книги. Даже тогда я не пытался предугадать, когда же начну изливать свою историю на бумаге. Но месяцем позже член фирмы, в которой я работал, сделал замечание, которое вдруг послужило стимулом. Однажды, обсуждая со мной деловую ситуацию, он сообщил, что моя работа убедила его в том, что он не совершил ошибки, снова меня наняв. Разумеется, я был доволен. Я оправдал его ожидания раньше, чем надеялся. Я оценил и запомнил его комплимент, но в то время больше не обращал на него внимания. И только две недели спустя сила его замечания повлияла на мои планы. За это время она, видимо, проникла в какую-то подсознательную часть моего разума – часть, которая ранее имела надо мной такую власть, что повелевала всем моим существом. Но в этом случае она не повлияла на меня плохо. В одну неделю я был полон интереса к своей работе, а на другой не только не интересовался делами, но даже начал испытывать к ним неприязнь. Я был приземленным человеком бизнеса, а стал тем, чьим всепоглощающим стремлением было улучшить условия жизни психически нездоровых людей. Высокоморально рассуждая о гуманизме, я представлял свою жизнь искаженной и не приносящей удовлетворения в том случае, если я буду посвящать время высасывающей силы рутине коммерции.

Поэтому я сфокусировался на своем гуманитарном проекте – это стало неизбежным. В последнюю неделю декабря я начал подготавливать почву: посетил два заведения, в которых однажды был пациентом. Я приехал туда, чтобы обсудить определенные фазы реформы с администрацией. Меня приняли вежливо и выслушали с определенной долей почтительности, и это было очень приятно. Хотя я понимал, что довольно сильно увлечен предметом реформ, у меня не было такого же ясного взгляда на свою ситуацию, как у докторов. И я полагаю, что только эксперты в деле различения симптомов легкого умственного нездоровья могли заметить во мне нечто ненормальное. Я говорил о бизнесе так убедительно, как и обычно; даже на пике этой волны энтузиазма я имел дело с определенным банкиром, который в итоге заключил с нами большой контракт.

Посовещавшись с докторами – или же, скорее, продемонстрировав им себя, – я вернулся в Нью-Хейвен и обсудил свой проект с президентом Йельского университета. Он слушал терпеливо – больше ему ничего не оставалось делать – и очень удружил мне тем, что озвучил свое мнение в то время, когда я мог сделать неверный ход. Я сказал ему, что собираюсь немедленно посетить Вашингтон, чтобы заручиться помощью президента Рузвельта, а еще господина Хея – государственного секретаря. Мистер Хэдли тактично посоветовал мне не обращаться за помощью к этим людям до тех пор, пока я не проясню свои идеи. Мне хватило ума принять на веру его мудрое предложение.

На следующий день я поехал в Нью-Йорк, а 1 января 1905 года начал писать. За два дня я написал около пятнадцати тысяч слов – по большей части на тему реформ и того, как их произвести. Один из документов, сочиненных в то время, содержал помпезные и высокопарные слова, которые были предзнаменованием грядущего, хотя в тот момент я этого не знал. О своем проекте я писал так: «Орудие ли я Господне или игрушка в руках дьявола? Рассудит лишь время. Но в его ответе можно будет не сомневаться, если мне удастся хотя бы одна десятая хороших вещей, которых я хочу достичь… Все, что осуществимо в этот филантропический век, легко поставить на поток… Слушателю кажется, что я собираюсь сделать сто лет работы за день. Тут он ошибается, потому что я не так уж люблю работать. Я хотел бы заинтересовать в достижении моей цели стольких людей, что сотня лет работы могла бы быть сделана за долю этого времени. Искреннее сотрудничество приносит быстрые результаты, и как только вы запустите волну энтузиазма в море гуманности, а в основе этой волны будет гуманитарный проект огромного размаха, он распространится неумолимо, как всевозрастающий импульс, к концам Земли, что в достаточной степени далеко. Согласно доктору, многие мои идеи, касающиеся решения этой проблемы, на много лет опередили свое время. Я не спорю, но нет причины, по которой мы не можем поставить эти „много лет“ на борт экспресса в сторону прогресса и дать цивилизации толчок, чтобы она могла выйти на новый уровень – достичь плато, на котором производительность и идеал синонимичны».

Говоря об улучшении условий, я писал: «Подобное улучшение не может случиться без центральной организации, с помощью которой лучшие идеи в мире могут быть выявлены и переданы тем, кто находится во главе этой армии больных людей. Методы, которые будут использоваться для достижения результата, должны быть поставлены на тот же уровень, что и сама идея. Нельзя прибегать к помощи желтой прессы и сенсационных заголовков. Пусть все будет проработано втайне, конфиденциально, небольшой группой людей, которые знают, что делают. Потом, когда будет сформулирован наилучший план для достижения желаемого результата и найдутся инвесторы, чтобы поддержать движение до тех пор, пока оно не сможет обеспечивать себя самостоятельно, надо будет в достойной и эффективной манере объявить миру о существовании организации и целях сообщества, которое будет названо (это будет решено позже)… Чтобы начать движение, не понадобится много денег. Оно начнется скромно, и по мере того, как финансовые ресурсы общества вырастут, поле его действия расширится. […] Насилие и его искоренение лишь деталь в общей схеме. […] Слишком рано пытаться заинтересовать кого-то в предотвращении психических сломов, поскольку сейчас есть другие важные вещи, которыми нужно заняться в первую очередь… Но со временем мы доберемся и до этого».

«„Хижина дядюшки Тома“, – продолжал я, – играла решающую роль в вопросе рабства афроамериканцев. Почему же нельзя написать книгу, которая освободит беспомощных рабов всех сословий и оттенков кожи, заключенных на сегодняшний день в психиатрических больницах и санаториях? Нужно освободить их от неоправданного насилия, которому они подвергаются. Такая книга, как я думаю, может быть создана, и я надеюсь дожить до того времени, когда буду достаточно мудр, чтобы ее написать. Подобная книга поможет изменить отношение общества к тем, кому на сегодняшний день не повезло носить клеймо умственного нездоровья. Конечно, безумец – это безумец, и, пока он безумен, его необходимо положить в специальное заведение для лечения, но, когда он выйдет оттуда, он должен быть свободен ото всех предрассудков, подобно человеку, излечившемуся от заразной болезни и вернувшемуся в общество». В заключение я написал: «С научной точки зрения существует огромное пространство для исследования… Разве нельзя найти причины и покончить с ними – и таким образом спасти жизни многих и сэкономить миллионы долларов? Возможно, в один прекрасный день будет найдено средство, которое помешает человеку полностью и необратимо сойти с ума…»

Именно в эти довольно грубые, невычитанные цитаты я пророчески, пускай и экстравагантно, облек компас, который позднее направлял корабль моих надежд (не один из моих фантомных кораблей!) в безопасный канал, а затем – и в безопасную бухту.

Отвлекаясь во время этих полных творчества дней в Йельском клубе, я писал личные письма близким друзьям. Одно из них привело к неожиданным результатам. В нем были некоторые компрометирующие фразы, которые мой друг опознал. В письме я говорил, что хочу поговорить с одним богатым и влиятельным человеком, который жил в Нью-Йорке, о том, чтобы договориться о действиях, которые приведут к реформам. Этого было достаточно. Друг показал письмо моему брату, который выступал в роли моего опекуна. Он сразу понял, что мой разум находится в возбужденном состоянии. Но он не мог с точностью оценить степень моего возбуждения; дело в том, что, когда я разговаривал с ним за неделю до этого, я не обсуждал свои обширные планы. Тогда меня интересовал только бизнес и продвижение на его стезе.

Я поговорил с президентом Хэдли в пятницу. В субботу я поехал в Нью-Йорк. Воскресенье и понедельник я провел в Йельском клубе, составляя письма. Во вторник это самое письмо уже лежало перед разумным взглядом моего брата. В тот день он немедленно связался со мной по телефону. Мы кратко обсудили ситуацию. Он не сказал мне, что думает, будто я в эйфории. Он просто призвал меня не пытаться заинтересовывать людей в моем проекте, прежде чем я не вернусь в Нью-Хейвен и не поговорю с ним. На тот момент я зашел так далеко, что пригласил свое начальство поужинать со мной вечером в Йельском клубе: я собирался рассказать им о моих планах. Я полагал, что будет справедливым проинформировать их о том, что я собирался сделать, чтобы они могли распрощаться со мной в случае, если почувствуют, что такие планы каким бы то ни было образом мешают моей работе. Об этом ужине я и сообщил брату. Но он так настойчиво убеждал меня отложить эту встречу, пока мы не переговорили, что, несмотря на то что отменять ужин было уже поздно, я согласился по возможности избегать упоминаний о своем проекте. Я также согласился вернуться домой на следующий день.

В тот вечер гости почтили меня своим присутствием, как мы и договаривались. Пару часов мы обсуждали ситуацию, царившую в сфере бизнеса, и дела в целом. Потом один из них прямо сказал о моем обещании рассказать кое-что по определенной теме, природы которой он на тот момент не знал. Я немедленно решил, что лучше всего будет «взять быка за рога», сообщить о своих планах и при необходимости разорвать связь с фирмой, если руководство принудит меня выбирать (именно в таких терминах я и думал об этом) между ними и Человечеством. Я изложил свой план; и хотя во время своей речи я, наверное, выказал много эмоций, мне не кажется, что я хоть раз переступил границы того, что казалось здоровым энтузиазмом. Начальство согласилось с тем, что мои цели достойны, что я безо всяких сомнений смогу сделать многое для тех, кого оставил позади в страдании. Единственное, они предупредили меня, что я слишком спешу, и выразили мнение, что я провел в бизнес-среде не так много времени, чтобы суметь убедить богатых и влиятельных людей взяться за мой проект. Один из моих гостей очень уместно заметил, что у меня нет средств, чтобы быть филантропом, и на это возражение я сказал, что собираюсь лишь поставлять идеи тем, кто может их осуществить. Разговор закончился ко всеобщему удовольствию. Начальники сказали, что у них нет личных возражений против того, что я буду заниматься своим проектом и при этом работать у них. Они просто попросили меня «двигаться потихоньку»: «Подожди, пока тебе не исполнится сорок», – сказал один из них. Тогда я подумал, что, возможно, так и сделаю. И, возможно, все получилось бы именно так, если бы события двух последующих дней не направили меня в сторону более раннего исполнения дорогих моему сердцу планов.

На следующий день, 4 января, я сдержал слово и поехал домой. Тем вечером я долго разговаривал с братом. Я не подозревал, что я, человек, способный вести дела с банкирами и несколько часов подряд общаться с начальством, не вызывая сомнений по поводу своего умственного состояния, подпаду под подозрение собственных родственников. Никто и не был взволнован – за исключением брата, прочитавшего мое чересчур замечательное письмо. После вечернего разговора он ушел домой, походя заметив, что увидится со мной утром. Это обрадовало меня, потому что я был разговорчив и мне хотелось поговорить с интересным собеседником.

Когда мой брат вернулся на следующее утро, я с готовностью принял его предложение пойти в его офис, где мы могли бы поговорить без страха быть прерванными. Прибыв туда, я спокойно уселся и приготовился доказывать необходимость моего проекта. Едва я успел «открыть огонь», как в комнату вошел незнакомец – молодой человек большого роста, с которым брат меня познакомил. Инстинктивно я понимал, что эта третья сторона появилась не случайно. В глаза мне сразу бросились темно-синие брюки – помимо них, незнакомец был одет совершенно обычно. Этого было достаточно. Ситуация прояснилась настолько, что последовавшие объяснения были излишними. Словом, я был под арестом или в опасности немедленного ареста. Было бы неправдой сказать, что я совершенно не был взволнован, поскольку я и не догадывался, зачем брат привел меня к себе в офис. Но могу утверждать, что из нас троих я вел себя спокойнее всех. Я знал, что делать дальше, а вот мой брат и представитель закона могли только гадать. Дело было вот в чем: я ничего не сделал. Я остался спокойно сидеть в ожидании вердикта, который, как я хорошо понимал, мой брат с присущей ему решимостью уже приготовил. С заметным усилием (как он сказал мне позже, ситуация была одной из самых трудных в его жизни) он сообщил мне, что накануне поговорил с докторами, которым я так удачно показался неделей ранее. Все согласились, что я был в состоянии эйфории, которая могла как усилиться, так и сойти на нет. Они заключили, что меня нужно убедить добровольно лечь в больницу и пройти лечение, а при необходимости – положить туда силой. Этому совету мой брат и последовал. Хорошо, что дело обернулось именно так. Хотя я знал, что нахожусь в ненормальном состоянии ума, у меня не было четкого понимания того, что мне нужны лечение и ограничение свободы, поскольку та может и дальше распалить уже и без того возбужденное воображение.

Несколько простых заявлений брата убедили меня в том, что это все делается для моего блага и спокойствия родственников. Ради этого я должен лечь в больницу. Я согласился. Возможно, меня убедило присутствие сотни килограммов мышц, представляющих закон. На самом деле, я согласился с большей готовностью потому, что был восхищен той скрупулезной, разумной, справедливой, почти творческой манерой, с которой брат загнал меня в угол. Я склонен верить, что если бы заподозрил, что меня снова положат в больницу, то сбежал бы в соседний штат предыдущей ночью. К счастью, все было сделано в нужное время и нужным образом. Хоть я и пал жертвой хитрости, меня никто не обманывал. Мне честно сказали: несколько докторов подтвердили, что я нахожусь в состоянии эйфории и для собственного же блага должен подвергнуться лечению. Мне разрешили выбирать между заключением суда, по которому я должен буду лечь в больницу штата, и «добровольным лечением», которое я смогу пройти в большой частной клинике, в которой в свое время перешел от депрессии к эйфории и позднее страдал от насилия. Я, естественно, выбрал меньшее из двух зол и согласился немедля лечь в частную больницу. Не то чтобы я боялся снова лечь в больницу штата – просто стремился избежать огласки, которая обязательно последовала бы, потому что в то время статуты Коннектикута не позволяли добровольно лечиться в больницах штата. Кроме того, я знал, что в частном заведении могу наслаждаться некоторыми привилегиями. Утвердившись в обществе и мире бизнеса, я не желал снова терять свое положение; и, поскольку доктора считали, что этот период эйфории будет краток, было бы настоящим безумием давать огласку тому факту, что мое умственное здоровье снова под сомнением.

Однако перед тем, как лечь в больницу, я поставил несколько условий. Во-первых, я сказал, что мужчина в синих брюках будет идти на таком расстоянии позади нас, что ни один друг или знакомый, увидевший нас с братом, не догадается, что я под стражей. Во-вторых, я велел, чтобы доктора в заведении выполняли все мои просьбы, неважно, насколько тривиальными они им покажутся, но, разумеется, чтобы я не мог повредить себе. Я должен был иметь возможность читать и писать столько, сколько захочется. И иметь доступ к книгам и принадлежностям для рисования и письма. Все это было согласовано. В свою очередь, я согласился на то, чтобы, когда я буду покидать территорию больницы, за мной следил санитар. Я знал, что это успокоит моих родственников, которые не могли отделаться от страха, что я, почти нормальный человек, могу вздумать сбежать из штата и противостоять попыткам контролировать мое поведение. Я же думал, что могу легко сбежать от сопровождающего, если мне захочется, и это успокаивало уже меня, потому что, считал я, способность перехитрить охранника оправдает сам поступок.

Затем я отправился в больницу – с готовностью, удивившей меня самого. Жизнелюбие позволило мне сделать очевидно неприятную ситуацию радостной. Я убедил себя, что в течение ближайших недель в стенах «дома отдыха» смогу получить больше удовлетворения от жизни, чем во внешнем мире. Мной владело одно желание: писать, писать, писать. У меня даже пальцы чесались! Это желание было столь же непреодолимо, сколь желание выпить – для пьяницы. Сам процесс письма вызывал опьяняющее удовольствие, состоящее из разных эмоций, которые не поддавались анализу.

То, насколько спокойно, почти по собственному желанию, я снова ступил на это минное поле, может удивить читателя, уже знакомого с мучениями, которые я претерпевал. Но я ничего не боялся, потому что знал все. Я видел самые худшие проявления и теперь знал, как избежать ловушек, в которые я попадал или сам заходил в свое первое пребывание в той больнице. Я был уверен, что ко мне не будут относиться плохо или несправедливо: доктора должны будут сдержать свое слово и быть ко мне беспристрастны. Так они и сделали, и быстрое выздоровление и последующая выписка отчасти произошли по этой причине. Помощники докторов, которые имели со мной дело в мое первое пребывание там, отсутствовали. Они уволились за несколько месяцев до – вскоре после смерти управляющего. Поэтому я начал с чистого листа, свободный от предрассудков, которые так часто затрудняют суждение врача, видевшего пациента в самом худшем его состоянии.

XXX

Мой темперамент, подстраивавшийся под окружающие события подобно хамелеону, часто помогал мне приспособиться к новым условиям, но никогда он не был более полезен, чем во время событий, о которых я пишу. На Новый год я был свободным человеком, наслаждался событиями приятной клубной жизни, и вот четыре дня спустя я снова оказался под замком в психиатрической лечебнице. Ни разу я не радовался жизни больше, чем в те четыре первых дня Нового года. Я пережил столь грубую перемену, и этого хватило бы, чтобы вызвать недовольство, если не чувство отчаяния; и однако, не считая изначального моментального шока, я совершенно не расстроился. Я могу искренне сказать, что, пересекая порог этого «дома отдыха», я был столь же доволен собой, как когда пересекал порог учрежденного мною клуба.

У меня есть полный перечень того, о чем я думал и что делал в течение следующих интересных недель. В момент, когда я принял неизбежное, я решил провести это время с пользой. По опыту зная, что должен наблюдать за собственным случаем, если хочу иметь о нем полную информацию, я запасся записными книжками. В них я указывал почти каждую свою мысль и действие. Здравая часть меня – которая, к счастью, преобладала – подвергла временно вышедшую из-под контроля почти научному исследованию и наблюдению. С утра до ночи я шел по следам своего беспокойного тела и еще более возбужденного воображения. Я наблюдал за физическими и умственными симптомами, которые, как я знал, указывали на эйфорию. Восхитительная беззаботность, преувеличенное чувство благополучия, пульс, вес, аппетит – за всем этим я наблюдал, все записывал с прилежанием, которое заставило бы смутиться большинство докторов с безумными пациентами в специальных заведениях.

Но эта запись симптомов, пускай и очень тщательная, была ничем по сравнению с моим отчаянным анализом собственных эмоций. Меня ничто не сдерживало, и это было характерно для моего настроения: я описывал радость жизни, которая, по большей части, тогда состояла в радости писать. И даже сейчас, перечитывая свои записи, я чувствую, что не могу преувеличить удовольствие, которое испытывал, отдаваясь тому контролирующему импульсу. Мои сочинения казались мне превосходными и не заслуживающими критики. И, поскольку в состоянии восторга все кажется таким, какое оно есть, я испытывал тончайшее наслаждение, которое, как мне думается, вскружило бы голову даже мастеру. Во время этого месяца эйфории я написал столько слов, что хватило бы на книгу, подобную этой. Я обнаружил, что каждой заправки перьевой ручки хватало приблизительно на две тысячи восемьсот слов, и стал считать, сколько раз заправлял ее. Эти подсчеты я довел до абсурда. Если я писал пятьдесят девять минут, а потом читал семнадцать, я записывал эти факты. Таким образом, в моем дневнике и вне его я писал и писал, пока кончики моего большого и указательного пальцев не онемели. Онемение усиливалось, и все больше уставала рука, так что постепенно мой творческий всплеск сошел на нет, и его заменило совершенно нормальное отсутствие действия.

Читатель может поинтересоваться, в чем в то время состояло мое так называемое безумие. Преследовал ли меня тот бред невозможных проектов, которым характеризовался предыдущий период эйфории? Нет, не преследовал, разве только я слишком неразумно спешил достичь своих целей, и это можно счесть за бред. Я сфокусировал свое внимание только на проекте. Все остальное казалось неважным. Интерес к бизнесу стремился к нулю. Однако нужно отметить одну вещь: я намеренно посвящал много часов рассмотрению дел в сфере бизнеса. Поняв, что можно преодолеть всепоглощающий импульс, разделив внимание, я написал список аргументов, которыми часто пользовался, разговаривая с банкирами. Таким образом я сумел убедить врачей в том, что мой интенсивный интерес к литературе и реформам скоро иссякнет.

Поглощающее меня желание провести реформу стало определяющим фактором, когда я спокойно оценил ситуацию, думая, к чему же приложить желание писать. События недавнего прошлого убедили меня, что я не мог даже надеяться заинтересовать богатых и влиятельных людей в своем гуманитарном проекте, пока у меня не было определенного плана, который я мог бы предоставить для рассмотрения. Более того, я открыл, что моя попытка напрямую сойтись с этими людьми беспокоила моих родственников и друзей, которые пока не научились отличать мои настоящие намерения от прошлых дел. Следовательно, я решил с головой погрузиться в искусство, сочиняя так, чтобы написать историю моей жизни, которая могла бы быть опубликована. Я чувствовал, что когда такая книга будет написана, она будет делать свою работу, несмотря на то, что случится со мной. Другие книги разговаривали с читателями даже из могилы, так почему же этого не может моя книга – при необходимости?

Держа это в уме, я стал не только читать и писать. Мне было важно понять, чем является это желание: частью меня, проявлением болезни или просто прихотью. Я решил, что стоит проверить собственные чувства с помощью литературы, а эмоции, испытанные в пылу сочинения, – тем, что записывали успешные писатели. Я полагал, что это поможет мне во всем разобраться. В то время я читал несколько книг, которые могли бы послужить базой для моих выводов, но мне хватило времени проанализировать и записать в дневнике мысли лишь об одной книге – «Граф Биконсфилд: афоризмы и высказывания». Следующие отрывки за авторством Дизраэли я переписал в дневник с некоторыми комментариями.

«Помни, кто ты есть, и помни, что твой долг – преуспеть. Провидение дало тебе многое. Помни о том, что ты рожден сделать великие дела». Это я интерпретировал приблизительно в том же духе, что и 45-й псалом ранее.

«Благородные амбиции, высочайшие и лучшие стремления должны рождаться в сердце и организовываться в мозгу, и это не позволит человеку быть довольным до тех пор, пока его умственные силы не будут признаны его расой; должны рождаться и желания, которые сделают жизнь окружающих лучше».

«Авторы создают мнение».

«То, что кажется катастрофой, часто является удачей».

«В прогрессивной стране перемены неизбежны. Перемены постоянны». («Тогда почему, – отметил я, – нельзя совершить перемены, которые я предлагаю?»)

«Автор, как мы всегда должны помнить, – существо особенной организации. Он рождается со склонностью внутри себя, которая неодолима, с предрасположенностью, которой он никак не может избежать, и неважно, приведет ли она его к сложным изысканиям эрудиции или заставит войти в страстную и неукротимую атмосферу воображения».

«Это, – написал я (через день после прибытия в больницу), – справедливый диагноз моего случая на сегодняшний день, принимая во внимание, конечно, что автор – тот, кто любит писать и может писать с легкостью, даже если то, что он говорит, не имеет литературной ценности. Мое прошлое доказывает, что у меня особенная душевная организация. Два с половиной года я желал достигнуть успеха в литературных делах. Я думаю, что, принимая во внимание то, что я чувствую сегодня, никто не может помешать мне писать. Если бы мне пришлось делать выбор между успехом на поприще бизнеса и неясными перспективами на поприще литературы, я бы с радостью выбрал последнее. Я много раз читал об успешных авторах, которые учились писать и с помощью трудолюбия оттачивали свои идеи. Если эти люди преуспели, так почему же человек, рискующий быть разорванным на части от избытка идей и воображения, не должен преуспеть в том же, учитывая, что он может изложить эти идеи на достаточно понятном английском языке? Он должен преуспеть – и преуспеет».

Следовательно, не откладывая в долгий ящик, я начал практиковаться и экспериментировать и через несколько месяцев появились первые плоды моего труда. Я был достаточно мудр, чтобы осознать преимущества своего положения: меня не раздражали перерывы на работу, которые мне пришлось бы делать, не будь я в больнице, и я наслаждался определенной степенью свободы, которую редко испытывают люди, не состоящие под опекой. Когда мне хотелось читать, писать, говорить, гулять, спать или есть, я делал это. Я ходил в театр, когда этого просила душа, – в сопровождении санитара, конечно, который в таких случаях играл роль закадычного друга.

Друзья заходили ко мне, чтобы повидаться, и приглашали меня (или же я выдвигал это предложение) на ужин за стенами моей «кельи». На одном из таких ужинов произошло нечто, проливающее свет на мое состояние. Друг, в чей плен я попал по собственному желанию, пригласил нашего общего приятеля на вечеринку. Тот не слышал, что недавно я снова попал в больницу. По моему предложению друг, знавший о моем положении, согласился не упоминать о нем до тех пор, пока я сам не затрону эту тему. В нашей встрече не было ничего странного. Мы и раньше собирались вот так, экспромтом. Мы поужинали и, как это принято у друзей, стали обмениваться мыслями, которые свидетельствуют о близости говорящих. Во время нашей беседы я повернул тему так, что возникла возможность обсудить, что я снова заболел. Ни о чем не подозревающий приятель с презрением отмел эту идею.

– Если бы я сказал тебе, что считаюсь безумным и ненормальным, а после встречи прямиком направлюсь в больницу, где официально лечусь, и останусь там, пока врачи не решат, что я готов выйти на волю, что бы ты ответил?

– Я ответил бы, что ты прирожденный лжец.

Это дружеское оскорбление я воспринял с удовольствием. На самом деле это был вовремя сказанный, воодушевляющий комплимент, силу которого его автор никак не мог понять, пока другой мой друг не подтвердил мое заявление.

Если я произвел столь хорошее впечатление на близкого человека в период, когда испытывал эйфорию, неудивительным стало и то, что впоследствии я поговорил с незнакомцем – кассиром местного банка – и не выдал состояния своего ума. Если рассматривать бизнес-переговоры, они стояли особняком. Санитар стоял у двери, и я, человек, проходящий официальное лечение в психиатрической больнице, зашел в комнату в банке и побеседовал со здравомыслящим банкиром. Этот разговор имел влияние на последующие переговоры, которые привели к заключению сделки в сто пятьдесят тысяч долларов.

В день, когда я снова лег в больницу, я зашел в местный отель и раздобыл немного письменных принадлежностей с его символикой. Используя их при написании личных и деловых писем, я умудрился скрывать свое состояние и местонахождение почти от всех, за исключением близких родственников и нескольких друзей. Мне нравилось вести эту совершенно законную двойную жизнь. Я смотрел на ситуацию с юмором, и не зря. Я часто улыбался, когда заканчивал письмо подобными двусмысленными предложениями: «Важные дела заставляют меня оставаться здесь на неопределенный период времени», «Возникла ситуация, из-за которой я вынужден отложить поездку на юг. Как только я подпишу один контракт (контракт с моим разумом), я снова двинусь в путь». На данный момент мало кто из моих друзей и знакомых знает, что в январе 1905 года я был в частичном изгнании. Как я уже признался, я хотел скрыть этот факт не потому, что тема безумия была для меня чувствительной. Позднее мои действия оправдало то, что, получив свободу, я смог безо всякого смущения снова заняться работой. В течение месяца после того, как я добровольно лег в больницу, то есть в феврале, я поехал в командировку на Средний Запад и юг, где и оставался до следующего июля. В это время я чувствовал себя отлично и с тех пор остаюсь в добром здравии.

В то время, когда моя карьера прервалась во второй раз, я получил в свое распоряжение аргументы, подтверждающие, что так называемые безумцы – это результат человеческого фактора, и потенциальный безумец может спасти свой разум, если ему повезет, если к нему будут относиться по-доброму, благоразумно. На такое отношение имеет право любой, кто находится на грани сумасшествия. Хотя во второй период эйфории я никогда не был в столь отчаянном настроении, как в первый, после излечения от депрессии в августе 1902 года, я был настолько склонен к возбужденному настроению, что если бы администрация попыталась навязать мне свою волю, я бы выбросил всю свою скромность к чертям. Я рассказал им краткий афоризм, который придумал во время первого периода эйфории. «Вам стоит лишь нажать кнопку Несправедливости, – сказал я, – как я сделаю остальное!» Я действительно верил в то, что говорю, потому что страх наказания не может сдержать человека, находящегося в хватке эйфории: он становится сорвиголовой.

Самоконтроль был вызван чувством благодарности. Доктора и санитары относились ко мне как к джентльмену. Следовательно, нетрудно было доказать, что я таков на самом деле. Любую прихоть рассматривали с такой вежливостью, что я принимал отказ со здравым спокойствием. Помимо тонизирующих средств средней силы, я не принимал никаких лекарств, кроме самого полезного – доброты. Я чувствовал, что, будучи пленником, все еще могу делать так, чтобы другие исполняли свои обязательства, и это заставляло меня понимать, что нужно сделать, и было постоянным источником восторга. Доктора, доказав свое право на ту уверенность, что я робко возложил на них, когда снова лег в заведение, без особого труда убеждали меня в том, что временное сокращение моих прав пойдет мне на благо. Они все проявляли постоянное желание доверять мне. В ответ я верил им.

XXXI

Покинув больницу и возобновив путешествия, я был уверен, что какой-нибудь журнал или газета с готовностью позволит мне провести мою кампанию при неустойчивом финансовом положении. Но подход бабочки-однодневки не был мне близок. Эти вредные образования – Отсутствие компетентности, Насилие и Несправедливость – нужно было не сре́зать, а выкорчевать. Следовательно, я держался за свою решимость написать книгу – орудие атаки, которое жжет и режет столько времени, сколько нужно. Так как я знал, что мне все еще нужно научиться писать, я много времени обдумывал свою задачу. Я планировал сделать две вещи: во‑первых, сформулировать нужные мысли в ходе дискуссии. Для этого я собирался рассказывать историю моей жизни встреченным в путешествии людям, которые вызывали у меня доверие. Во-вторых, пока тема книги формировалась у меня в уме, тренироваться, начав кампанию по рассылке писем. Я сделал и то и другое, как могут подтвердить некоторые мои добросердечные друзья, вынужденные выслушивать самые худшие части моей письменной и устной речи. Я не боялся быть скучным и мало сомневался, возлагая все это на отзывчивых слушателей; возможно, потому, что был твердо уверен: человек, способный помочь многим, должен рассчитывать на помощь хотя бы нескольких людей.

Я писал тонны огромных писем. Меня мало волновало, что друзья могли подумать, что я родился на век позднее своего времени. Без них в роли конфидентов я должен был бы писать такому вдохновляющему объекту, как мусорное ведро. И в самом деле: мне было трудно сочинять, не держа в уме образ друга. Заявив, что каждое письмо должно быть возвращено по первой же просьбе, я писал, не сдерживаясь, – мной управляло мое воображение. Я писал, как думал, и думал, как мне нравилось. В результате за полгода я научился писать с такой легкостью, которую до этого имел только в период эйфории. Сначала я с подозрением относился к этой новообретенной и, по-видимому, постоянной простоте выражения мысли. Моя подозрительность была такова, что я принялся диагностировать свои симптомы. Проверка убедила меня в том, что я совершенно нормален. У меня не было непреодолимого желания писать, не было и признаков экзальтированной или (технически говоря) восторженной беззаботности, которая характерна для состояния эйфории. Кроме того, после длительного периода сочинения я испытывал успокаивающее меня чувство усталости, которой не чувствовал при эйфории. Таким образом, я пришел к совершенно верному выводу, что необычайная легкость письма являлась результатом практики. Наконец-то я мог придумать идею и немедля эффективно изложить ее на бумаге.

В июле 1905 года я пришел к выводу, что наступило время писать книгу. Тем не менее мне казалось трудным задать определенную дату. В то время я так распланировал книжный маршрут, составленный за две ночи (в которые штормило) и один день в отеле на горе Вашингтон: «Что может быть лучше, – думал я, – чем начать книгу на такой высоте, которая будет подходить этой благородной вершине?» Я начал с посвящения. «Человечеству», – написал я и остановился. Муза покинула меня.

Однако, вернувшись на землю и занимаясь делами, вскоре я вновь очутился во вдохновляющем уголке природы – у горной гряды Беркшир-Хилс. На этом участке Человек пришел на помощь Природе, возможно, даже с той же бессознательностью. Великий человек сделал случайное замечание, которое всколыхнуло мои литературные способности, и я почувствовал неодолимую тягу к творчеству. Я долгое время хотел обсудить проект со значимым человеком и предпочел бы, чтобы он был известен во всем мире. Я желал беспристрастного мнения справедливого разума. На мое счастье, я узнал, что достопочтенный Джозеф Чоат [15] в то время находился в своем летнем доме в Стокбридже, штат Массачусетс. Мистер Чоат никогда не слышал обо мне, и у меня не было рекомендательного письма. Однако случай требовал, чтобы я таковое предъявил, поэтому я написал письмо сам и отправил его:

Ред Лайон Инн

Стокбридж, Масс.

18 Августа 1905 года.

Достопочт. Джозефу Чоату,

Стокбридж, Массачусетс.

Уважаемый мистер Чоат,

Хотя я могу постучаться в вашу дверь, вооруженный одной из отмычек общества – рекомендательным письмом, я предпочитаю связаться с вами просто: как молодой человек, который чувствует, что вы можете уделить ему пять минут вашего внимания и еще столько времени, сколько вам покажется нужным, если тема нашей беседы будет для вас интересной.

Я возлагаю надежды на ваше мнение по поводу некоторых моих идей и осуществимости определенных планов, построенных на них.

Несколько месяцев назад я беседовал с Президентом Йельского университета мистером Хэдли и вкратце обрисовал свои намерения. Он признал, что большинство из них кажутся осуществимыми и принесут, в случае их исполнения, многое для суммарного человеческого счастья. Его единственным замечанием было, что они «слишком обширные».

Пока я не поразил человека с воображением наивысшего калибра, я не признаю, что пытаюсь сделать слишком многое. Если вы откажетесь увидеться со мной, поверьте, что вы по-прежнему будете бессознательно обладать моим искренним уважением.

Деловые обязательства требуют того, чтобы я уехал отсюда в следующий понедельник. Если вы желаете связаться со мной, напишите на адрес этого отеля, и эта весть быстро достигнет меня.

С уважением

Клиффорд Бирс.

В течение часа я получил ответ, в котором мистер Чоат сообщал, что готов встретиться со мной у него дома в десять утра на следующей день.

В назначенное время дверь, которую я отомкнул при помощи ручки для письма, распахнулась передо мной, и меня провели к мистеру Чоату. Он был сама любезность, но со значением указал на пачку писем, ожидавших ответа. Я понял намек и за десять минут кратко обрисовал свои планы. Назвав мой проект «похвальным», мистер Чоат сделал предложение, которое принесло результаты. «Если вы подадите свои идеи в письменном виде, – сказал он, – я буду рад прочесть вашу рукопись и содействовать вам по мере сил. Чтобы полностью рассмотреть вашу схему, понадобится несколько часов, а занятые люди не могут уделить вам много времени. Но они могут прочесть вашу рукопись на досуге».

Таким образом, именно мистер Чоат, пригласив меня на встречу, поспособствовал ранней реализации моих планов. Спустя неделю я начал писать данное произведение. Я уехал из Бостона в менее привлекательный Вустер и не планировал писать. Но в тот самый день, найдя полтора часа свободного времени, я решил попытать счастья с Музой и заставить себя доказать, что мое перо – и в самом деле «трость скорописца». Я был в этом городе первый раз и пошел в школу стенографии, где заручился помощью молодого человека, который, хоть и был не очень умел в своем мастерстве, куда с большей легкостью подхватывал мысли, чем я в то время их формулировал. За исключением пары обычных писем, я никогда раньше не диктовал стенографисту. После того как я заполучил его внимание, кратко обрисовав свою прошлую карьеру и настоящие цели, я работал без определенного плана или черновика, не делал сноски на информацию. Поэтому я перескакивал с мысли на мысль и только в общем придерживался хронологии. Но дело того стоило: я получил материал, которому в будущем смог бы придать форму. Этим я занимался три-четыре часа в день в течение пяти недель.

Так вышло, что мистер Чоат прибыл в тот же отель, где поселился и я, так что работа, на которую он меня вдохновил, проходила совсем рядом с ним, чуть ли не в его присутствии. Я старался не попадаться ему на глаза, чтобы он не решил, что я «свихнулся» на почве реформ и собрался отнять все его свободное время.

По мере того как шла работа, мне становилось все проще. Более того, вскоре я позвал на помощь еще одного стенографиста, чтобы лучше улавливать мои мысли. Эта прекрасная производительность труда заставила меня взять паузу и снова диагностировать свое состояние. Я не мог не узнать симптомов, едва отличимых от тех, что появились у меня восемь месяцев назад, когда было решено временно ограничить мою свободу. Но напасти научили меня. Я не стал прерывать написание своего текста, который вот-вот должен был закончиться, а решил воспользоваться отпуском и остаться за границей своего родного штата, чтобы добрые, но чересчур активные родственники не волновались понапрасну и чтобы я не был ограничен в свободе. Я был совершенно не уверен в том, до какой степени возбудится мой разум в результате столь продолжительной деятельности; но я и не заботился об этом, раз был в состоянии закончить свою задачу. Однако я знал пословицу «что упало, то пропало» и решил оставаться в своей литературной крепости, чтобы не потерять преимущество. Мои намерения только усилились благодаря определенным идеям, близким сердцу Джона Стюарта Милля, о которых он написал в эссе «О свободе». Я уже читал его и теперь перечитал с интересом, рожденным из личного опыта.

Наконец, первый черновик большей части моей истории был закончен. После своевременной оплаты (поскольку, в соответствии с традициями этого ремесла, я истощил свои ресурсы) я отправился домой со вздохом облегчения. Несколько месяцев я провел под грузом осознанного обязательства. Моя память, заполненная информацией, которая при правильном использовании могла бы, как я думал, осветить и даже спасти жизни несчастных, была для меня словно ваза, которую нужно нести на голове и чья красота оставалась под вопросом. Все пять предыдущих недель я осторожно вытаскивал мысли из их логова по одной – до тех пор, пока бремя не упало с моих плеч и могло быть использовано для влияния на общественное сознание.

После того как я снова пережил испытания и мучения несчастных лет – что, конечно, было необходимо для того, чтобы разворошить свою отличную память, – завершение первого черновика истощило меня. Но после поездки в Нью-Йорк, куда я направился, чтобы убедить начальство снова дать мне увольнительную, я продолжил работать. Мне сделали это одолжение, потому что рукопись была написана слишком грубо, чтобы давать ее кому-то, кроме близких знакомых. Вероятно, мое начальство знало, что бизнесмен с музой на плече и не бизнесмен вовсе, а поэтому с готовностью согласилось, чтобы я поступал по своему усмотрению весь октябрь. Они к тому же думали, что я заслужил подобное одолжение, признавая силу моей веры в то, что на меня возложено серьезное обязательство.

На этот раз я обустроил литературную мастерскую под семейным древом. Девятью месяцами ранее необычный интерес к литературе и реформам заключил меня в стены психиатрической лечебницы. Сейчас же меня весьма удовлетворял тот факт, что я могу работать над своей судьбой в собственном доме, не беспокоя родственников без дела. В той самой комнате, где в июне 1900 года разум покинул меня и ушел в неизведанные края, я надиктовывал отчет о его приключениях.

Когда увольнительная закончилась, я с радостью возобновил путешествия; я хотел остудить свой мозг ежедневным общением с бизнесменами, обладающими более прозаическим умом. Я поехал на юг и на определенное время запретил себе думать о книге и проекте. Но по прошествии нескольких месяцев подобной смены занятия, которой я насладился в полной мере, во время длительных путешествий я стал на досуге развивать свои мысли и редактировать рукопись. Наконец был готов приличный черновик моей истории, и я стал рассылать его людям разных занятий и состояний ума (в соответствии с афоризмом Милля, в котором говорилось, что только так можно достичь правды). В поиске критики и советов я, к счастью, решил послать свою рукопись профессору Гарвардского университета Уильяму Джеймсу – самому выдающемуся из американских психологов и талантливому писателю (тогда он еще был жив). Он выразил интерес к моему проекту; положил рукопись в стопку других на свой стол, но был несколько сдержан, когда обещал прочитать мою историю. Он сказал, что может пройти несколько месяцев, прежде чем он найдет на это время. Однако я получил от него письмо с отзывом в течение двух недель. Оно было подобно спасительному солнцу после периода поисков решающего мнения, которое заставило бы насмешников отступиться. В письме было следующее:

95 Ирвинг-ст., Кембридж, Масс.

1 июля 1906 года.

Уважаемый мистер Бирс,

Наконец у меня «дошли руки» до вашей рукописи, и я прочел ее с большим интересом, восхищаясь как стилем, так и пылом. Я надеюсь, что вы закончите и опубликуете ее. Это наилучшим образом расписанный «случай», что я видел; и вы, вне всякого сомнения, точно указали на слабости нашей практики лечения психически больных людей и обозначили правильный путь к исправлению ситуации. Я долго думал, что если бы я был миллионером и мог оставить деньги на общественные нужды, я одарил бы исключительно «безумных».

Без сомнений, вы были довольно невыносимы, когда вами овладела мания и вы стали править вселенной. Чтобы избежать стычек с вами, понадобился бы не просто «такт», но гений дипломатии; но, конечно, к вам относились неправильно; и злобный помощник доктора в заслуживает того, чтобы его имя опубликовали. Ваш доклад полон инструкций как для докторов, так и для санитаров.

Самая удивительная вещь – это внезапная перемена, ваш переход от стадии бреда в маниакальную стадию; то, как целая система бреда распалась на части, когда из нее вытащили одну маленькую деталь – доказали, что ваш брат настоящий. Я никогда не слышал о такой быстрой перемене в уме человека.

Вы говорили о том, что хотите переписать вашу рукопись. Не делайте этого! Едва ли вы сможете ее улучшить. Я оставлю рукопись у себя еще на неделю, так как хочу показать ее другу.

С уважением

У. Джеймс.

Хотя мистер Джеймс сделал мне комплимент, велев не переписывать оригинальную рукопись, я все-таки тщательно отредактировал ее перед публикацией. Когда моя книга должна была выйти из печати в первый раз, поскольку восприятие ее публикой было сложным, я попросил разрешения напечатать уже процитированное письмо. В ответ мистер Джеймс написал еще одно, также предназначенное для публикации.

95 Ирвинг-ст., Кембридж, Масс.

10 ноября 1907 года.

Уважаемый мистер Бирс,

Вы вольны использовать письмо, которое я написал вам (1 июля 1906 года), прочитав первую часть вашей рукописи, так, как подсказывает вам разум: в качестве предисловия, рекламного объявления – чего угодно. Я прочел оставшуюся часть, и она лишь укрепляет меня во мнении, насколько важен ваш труд. Стиль, пыл, вкус – во всем этом ваша книга безупречна. Что касается содержания, она готова остаться в литературе как классический «взгляд изнутри» на психологию безумного человека.

Книга должна пойти далеко – она поможет провести эту необходимую реформу, улучшить жизнь психически нездоровых людей в нашей стране, поскольку Общество помощи, которое вы предлагаете создать, вполне жизнеспособно (как показывают многие примеры в других областях) и может серьезным образом повлиять на ситуацию в целом.

Вы рассказали о трудной теме с большим умением и создали историю, интересную как для ученого, так и для простого человека. Она читается как художественная литература, но это не художественная литература – вот мой вердикт.

С наилучшими пожеланиями успеха книги и плана, оба из которых будут, я надеюсь, эпохальными, остаюсь ваш

У. Джеймс.

Несколько раз в своей истории я упоминал, что недобрая, казалось бы, судьба, укравшая у меня несколько счастливых и здоровых лет, сокрыла в себе компенсацию, которая уравновесила годы страданий и потерь. Одной из таких компенсаций было то, что мне присылали письма многие выдающиеся мужчины и женщины. Достигнув результатов в своей работе, они очень отзывчиво отнеслись к попыткам других людей сделать что-то сложное. Из всех ободряющих писем, что я получил, одно занимает особое место в моей памяти. Оно пришло от Уильяма Джеймса за несколько месяцев до его смерти – и всегда будет являться для меня источником вдохновения. Пусть за публикацию письма, полного комплиментов, меня извинит то, что оно оправдывает надежды и стремления, выраженные в книге, и говорит о том, что они ведут к успеху.

95 Ирвинг-ст., Кембридж, Масс.

17 января 1910 года.

Дорогой Бирс,

Ваш критический разбор моего прощания в последней записке к вам был ошибочен, но я рад, что вы его произвели, потому ваше вчерашнее письмо принесло мне огромное удовольствие.

Вы самый чувствительный и чуткий из всех человеческих существ, мой дорогой Бирс, и меня очень радует, как такой практичный человек, как вы, относится ко мне в практических вопросах. Я живу в реальности абстракций и получаю признание только за то, что делаю в этой призрачной империи; но вы не только идеалист, филантроп, энтузиаст своего дела (и отличный человек!), но и к тому же человек бизнеса; и если я сделал что-то, что помогло вам в незнакомой сфере, это повод для самодовольства. Я думаю, что ваше стремление к цели, предусмотрительность, нрав, скромность и терпение заслуживают наивысших похвал, и я считаю за честь, что меня знают как вашего единомышленника. Ваше имя будет прославлено, а ваше движение будет процветать, а вот мое имя не переживет меня, если я не сделаю чего-то еще.

Я ужасно рад слышать то, что вы написали о Коннектикутском обществе. Пусть оно процветает!

Я благодарю вас за ваши теплые слова, которые возвращаю вам сторицей, и остаюсь на много лет (как я надеюсь) ваш

У. Джеймс.

Здесь, а не в запыленных уголках обычного предисловия, я хочу выразить свою признательность Герберту Уэскоту Фишеру, которого я знал в университете. Именно он указал на то, что мне нужны технические умения, которыми я ранее пренебрегал. Чтобы быть точным, однако, я должен сказать, что скорее читал, чем изучал риторику. Применение ее правил только охлаждало мой пыл, поэтому я лениво пролистывал страницы работ, которые он рекомендовал. Но мой друг не просто направил меня к источникам – он стал для меня кем-то средним между незнакомцем и близким другом. В его глазах я был пророком, не лишенным чести. Вместе с огромным количеством материалов, которые он посоветовал, он дал мне практические знания по мастерству письма; черновики последних частей и последующие правки сильно выиграли от практических знаний, полученных под его скрупулезным началом, так что он почти не нашел в них ошибок. Мой долг перед ним оплатить практически невозможно.

Ничто не принесло бы мне больше радости, чем выражение благодарности многим другим людям, которые помогали мне с подготовкой книги. Я должен сказать о том, что доктора, работающие в больнице штата и в том самом частном учреждении, которое существовало не для получения средств, высказали редкое великодушие (они даже писали письма, которые помогли мне в работе), а еще признать анонимно (список получился бы слишком длинным) бесценные советы, данные мне психиатрами, которые помогли сделать мой труд достоверным. В остальном я вынужден поблагодарить всех тех, кто помогал мне, скопом. Далее с отдельным наслаждением я хочу сказать, что меня активно подбадривали знакомые, к моей работе выражали вдохновляющее равнодушие не убежденные в ее необходимости близкие, всепрощающие родственники высказали добродушный скептицизм (они просто не могли не подчиниться зову родной крови). Все это сделало возможным исполнение желания моего сердца.

XXXII

«Желание моего сердца» – истинная фраза. С 1900 года, когда случился мой срыв, не менее одного миллиона мужчин и женщин только на территории США по похожим причинам искали помощь в специальных заведениях, тысячи лечились вне их, а другие тысячи и вовсе не получали никакого лечения. Однако я должен сказать, используя слова одного из самых консервативных и знающих психиатров, что «не менее половины огромного количества случаев психиатрических заболеваний среди молодежи в нашей стране может быть предотвращено применением, в особенности в детстве, доступных информационных и практических ресурсов».

Рассказ о том, как мой план перешел от реформ к лечению, а от лечения – к предотвращению, – это отдельная история. При содействии крупнейших специалистов нашей страны и щедрых филантропов план был реализован в США и других странах посредством новой формы социального механизма, известного как общество, комитет, лига или ассоциация психологической гигиены.

Однако изменение отношения к психически больным куда важнее, чем какие бы то ни было технические реформы, лекарства или попытки предотвратить заболевание. Безумные люди все еще люди: они любят и ненавидят, у них есть чувство юмора. Даже самые запущенные случаи часто реагируют на доброту. Во многих случаях их благодарность сильнее, чем та, что могут выразить нормальные мужчины и женщины. Любой человек, работавший с безумцами и выполнявший свой долг, может свидетельствовать о подобных случаях; даже простые наблюдатели заметили, что психически нездоровые люди часто ценят хорошее отношение. Вспомните опыт Теккерея, описанный им в «Ярмарке тщеславия» (глава LVII): «Помню, много лет тому назад я видел в тюрьме для слабоумных и сумасшедших в Бисетре, вблизи Парижа, несчастное существо, согбенное под игом заточения и болезни. Кто-то из нас дал ему щепотку грошового табаку в бумажном фунтике. Такая милость была слишком велика для бедного идиота: он заплакал от восторга и благодарности; мы с вами не были бы так тронуты, если бы кто подарил нам тысячу фунтов годового дохода или спас нам жизнь» [16].

Об удивительном примере тонких чувств, выраженных пациентом, мне рассказал помощник врача во время моего визита в больницу штата в Массачусетсе. В худших своих проявлениях эта пациентка раздражала всех тем, что постоянно хулиганила, и иногда ее поступки были полны злобы. В то время никто бы не подумал, что она удивительно тонко чувствующий человек; вскрылось это после того, как она стала выздоравливать и ей позволили гулять как захочется, по территории больницы. Ранней весной, после одной из таких прогулок она прибежала к моему информатору и с детской простотой поделилась с ним восторгом, который испытала, увидев первый цветок, распустившийся после зимы. Это был одуванчик, который, со свойственной ему дерзостью, рисковал своей жизнью, побеждая непогоду межсезонья.

– Ты сорвала его? – спросил доктор.

– Я нагнулась, чтобы сделать это, – ответила пациентка, – а потом подумала о том, какое удовольствие подарил мне его вид. Поэтому я оставила его расти, надеясь, что его увидит кто-нибудь еще и порадуется этой красоте, как порадовалась я.

Таким образом, безумная женщина бессознательно выказала более тонкие чувства, чем Рёскин, Теннисон и Пэтмор в случае, который описал Джулиан Готорн. Эти три мастера, решив пройтись одним прохладным днем поздней осени, обнаружили фиалку, смело высунувшуюся из укрытия замшелого камня. Все трое опустились на колени и церемонно вознесли хвалу цветку, после чего продолжили прогулку. Вдруг Рёскин замер и, уперев трость в землю, воскликнул: «Я не верю, Альфред, Ковентри, я не верю, что в Англии найдется еще три человека, помимо нас, которые, найдя фиалку в это время года, были бы столь терпеливыми и тонко чувствующими, что не сорвали бы ее».

Читатель может рассудить сам, было ли бессознательное проявление чувств пациентки психиатрической лечебницы менее тонким, чем вполне осознанный восторг этих трех мужчин, известных на весь мир.

Разве не является ужасной аномалией то, каким образом часто обращаются с душевнобольными? Это свело бы с разума некоторых здоровых людей. Шахтеры и пастухи, покоряющие тайны гор, иногда теряют рассудок из-за того, что длительное время находятся одни. Но они обычно понимают, что нужно вернуться к цивилизации, когда их начинают преследовать галлюцинации. Промедление означает смерть. Контакт со здоровыми людьми, не откладываемый в долгий ящик, означает почти мгновенное возвращение к нормальности. Это потрясающий факт! Но поскольку пациентов обычно нельзя отпустить на волю, чтобы они могли впитывать нормальность в обществе других людей, то долг тех, кому доверили заботу о них, – относиться к ним с нежностью и уважением.

«В конце концов, – сказал психиатр, посвятивший свою жизнь работе с сумасшедшими в качестве помощника врача, а затем – в качестве главного врача в различных частных и общественных больницах, – все, что нужно больному человеку, – это друг!»

Эти слова, произнесенные в разговоре со мной, показались мне чем-то новым. Именно тонкая и исцеляющая сила той самой любви, явившаяся миру еще две тысячи лет назад, помогла обрести разум и дом человеку из Писания, который «имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями, потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его; всегда, ночью и днем, в горах и гробах кричал он и бился о камни; увидев же Иисуса издалека, прибежал, и поклонился Ему, и, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? Заклинаю Тебя Богом, не мучь меня!» [17]

Примечания

1

Послание к римлянам, 13:12.

2

Роман Хью Конуэя.

3

«Алая буква» (англ. The Scarlet Letter) – magnum opus американского писателя Натаниэля Готорна. Считается одним из краеугольных камней американской литературы. Дополнительное измерение роману придают символические элементы, такие как сама алая буква, превращающаяся в символ не только и не столько греха, сколько несгибаемого духа героини.

4

«Дом о семи фронтонах» (англ. The House of the Seven Gables) – второй роман американского писателя Натаниэля Готорна; считается выдающимся образцом готического романа.

5

Имеется в виду Секретная служба США (United States Secret Service – USSS) – федеральное агентство США, подчиненное Министерству внутренней безопасности США.

6

Первоначально называвшаяся Йельской научной школой, Шеффилдская научная школа была переименована в 1861 году в честь Джозефа Э. Шеффилда – американского железнодорожного магната и филантропа. Школа была зарегистрирована в 1871 году.

7

Слова приписываются известному путешественнику Генри Стэнли.

8

Чарльз Лэм – английский поэт, писатель-фантаст, литературный критик и эссеист эпохи романтизма.

9

44-й псалом в православии. (Примеч. переводчика.)

10

Царь Мидас – фригийский царь, с которым связано несколько мифов. Особенно известен в древнегреческой мифологии тем, что одним прикосновением превращал все в золото.

11

Томас Де Квинси, «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум».

12

Рип ван Винкль – главный герой фантастического рассказа американского писателя Вашингтона Ирвинга, написанного в 1819 году. Рип ван Винкль, житель деревушки близ Нью-Йорка, по сюжету проспал 20 лет в Катскильских горах и спустился оттуда, когда все его знакомые умерли. Герой стал именем нарицательным для человека, отставшего от своего времени, проспавшего жизнь.

13

Мекка – священный город мусульман.

14

Судебный приказ о доставлении арестованного в суд для выяснения правомерности содержания его под стражей.

15

Американский юрист и дипломат.

16

Перевод М. Дьяконова.

17

Евангелие от Марка, 5:3.

Content

Клиффорд Бирс
Оторванный от жизни

Примечания