Сэди Джонс

Изгой

Sadie Jones

THE OUTCAST

© Sadie Jones, 2008

© Школа перевода В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Пролог

Август 1957 года

Его никто не встречал. Стоя четвертым в очереди, он наблюдал, как остальные забирают вещи, расписываются и выходят – до мелочей копируя движения и жесты друг друга. Как будто после бесконечного ожидания нельзя и шага сделать по-своему. За эти годы они все стали одинаковыми.

Личных вещей у него было негусто – только одежда, бумажник и опасная бритва. Ему указали, где расписаться за вещи и за почтовый перевод от отца, и отвели в соседний кабинет переодеться. Из старой одежды он вырос – брюки едва доходили до щиколоток, руки торчали из рукавов как палки.

Он вернулся к столу, сунул в один карман бумажник с квитанцией на перевод, во второй – бритву и принялся ждать. Его провели по коридору, открывая бесчисленные замки. Не глядя на охранников, он пересек двор и оказался у двери в стене, сбоку от основных ворот. Дверь была не заперта, и, толкнув ее, он вышел наружу.

На улице ни души. Главное – держать себя в руках и не раскисать. Он так долго ждал – даже не свободы, а возвращения домой. Когда тебе семнадцать, два года – почти вечность.

В первое мгновение в глазах зарябило от обилия цветов и солнечного света. А еще непривычно было смотреть вдаль, до самого конца улицы, и провожать взглядом голубую машину, свернувшую за угол.

Казалось, он готов стоять тут бесконечно, вдыхать чистый воздух и смотреть по сторонам, изучать кирпичные стены всех оттенков желтого и коричневого, травинки, пробивающиеся сквозь асфальт, и внимать тишине. Но тут он вспомнил, что за спиной тюрьма и хорошо бы убраться отсюда подальше. А потом подумал, что долгое время не знал ничего, кроме тюрьмы, и вовсе не хочет от нее бежать, но наконец запретил себе думать и зашагал по улице к тому самому перекрестку, где недавно проезжала голубая машина.

Поезд в сторону дома отправлялся с вокзала Виктория, на другом берегу Темзы. Однако прежде надо зайти на почту и получить перевод от отца. А еще Льюис чувствовал себя пугалом в этой одежде и решил купить новую. Предстоящая встреча с семьей – и без того непростое испытание, нужно хотя бы позаботиться о внешнем виде.

При мысли о том, что придется ездить по городу и общаться с незнакомыми людьми, его сковывал страх. Вопреки ожиданиям, в душе Льюис по-прежнему оставался заключенным. Добравшись до вокзала, он остановился через дорогу от входа и стал уговаривать себя войти внутрь.

На небе не было ни облачка. По дороге Льюис купил пару белых рубашек, светло-серый костюм с запасными брюками, сигареты, колоду карт и металлическую зажигалку. Один комплект одежды надел на себя, а для остальных вещей приобрел картонную коробку. Он поставил ее под ноги, вытащил из кармана новых брюк сигареты, закурил, щелкнув новой зажигалкой, и стал собираться с духом.

Ему никогда раньше не приходилось самому покупать себе одежду. Так странно – заработать тюремный срок и не уметь выбрать себе гардероб. Можно и не ехать домой – отец прислал солидную сумму. Не исключено, что он не хочет возвращения сына, но прямо об этом не написал.

Впрочем, мысли о совершенном преступлении и об отце только бередили душу, и Льюис принялся рассматривать прохожих. В глазах по-прежнему рябило от разнообразия цветов. Небо сияло голубизной, на тротуарах зеленели деревья, все женщины казались ослепительно красивыми, и он с трудом сдерживался, чтобы не пялиться в открытую. В груди как будто затрепетала искра жизни, разгораясь в яркое пламя – светлое и радостное, а не зловещее, как раньше. Льюис завороженно провожал взглядом женщин, их легкая, беззаботная походка дарила надежду. Наблюдать, не таращась, было непросто, зато наконец в голове прояснилось, и он снова почувствовал себя живым. Интересно, могут ли арестовать за то, что битый час пялишься на женщин у вокзала Виктория? Представив, как за раздевание взглядом его сажают в тюрьму в день освобождения, Льюис решительно зашагал к вокзалу.

Поезд оказался в точности таким, как раньше: ритмичный стук колес, лакированные деревянные панели, жесткие сиденья, местами протертые до блеска. Льюис без колебаний вскочил в последний вагон второго класса и, сев у окна спиной вперед, стал смотреть, как платформа уносится прочь.

Элис знала, что Льюиса скоро освободят. Может, поэтому он так часто ей снился – совсем малышом. Во сне их всегда разлучали или она искала его и не могла найти. Иногда и она была ребенком, только непонятно – собой в детстве или маленьким Льюисом.

Она лично проследила, чтобы к приезду Льюиса была готова его комната: проветрила, велела Мэри застелить постель и, убедившись, что пыль вытерта, закрыла дверь. Неизвестно, в котором часу его выпустят, письма от него тоже не приходило. Если Льюис не вернется домой, непонятно, где его искать.

Лето выдалось жаркое, окна и двери в сад часто открывали нараспашку. В доме и на улице было одинаково тепло, к тому же ковер нагревался от солнца. Элис зашла в свою комнату, посмотрелась в зеркало, затем спустилась в кухню обсудить с Мэри ужин. После села в гостиной у холодного камина и попыталась читать. Она и сама толком не понимала, ждет или нет.

На вокзале в Уотерфорде было пустынно, как за воротами тюрьмы. Льюис в полном одиночестве спустился по лестнице с платформы. Кроны деревьев накрывали улицу словно куполом, тень от веток падала на асфальт затейливым узором. Льюис шел с опущенной головой и, когда услышал за спиной шум мотора, посторонился, не оглядываясь.

Обогнав его, машина остановилась и стала медленно сдавать назад.

– Привет! А я тебя знаю!

Светловолосая девушка за рулем кабриолета широко улыбалась. Ее звали Тэмзин Кармайкл.

– Привет, Тэмзин.

– Я понятия не имела, что ты вернулся!

– Вот только что.

– Залезай в машину! – Льюис не шелохнулся. – Эй, ты спишь?

Он сел на пассажирское сиденье «остина». Тэмзин была в светлом летнем платье и белых укороченных перчатках. Льюис отвел взгляд и стал рассматривать сельские пейзажи вдоль дороги.

– Как ощущения? – непринужденно спросила Тэмзин, как будто он только что забил мяч в крикете. – Честное слово, ты ничего не пропустил. Кэролайн Фостер вышла замуж, а больше ничего и не случилось. Тебе куда? Домой?

– Если можно.

– Да тут совсем небольшой крюк.

Тэмзин высадила его у подъездной дорожки и, помахав рукой в перчатке, укатила прочь. Вскоре шум мотора затих вдали. Наверняка она не подозревала, как много для Льюиса значил ее приветливый тон. Однако уже через миг, завидев родительский дом, он напрочь забыл о Тэмзин.

Словно во сне он направился к дому и постучал. Элис немедленно открыла и радостно заулыбалась.

– Льюис!

– Элис… ты знала, что я приеду?

– Мы знали, что тебя сегодня выпускают. Ой, извини. Привет!

Он переступил порог. Элис закрыла за ним дверь. Некоторое время они смотрели друг на друга в плохо освещенном холле, затем она поцеловала его в щеку.

– А ты вырос. Мы не знали, ждать тебя или нет. Ты так изменился. Твоя комната готова!

Льюис отправился наверх, а Элис осталась в холле. В голове роились вопросы. Позвонить ли Гилберту и сообщить о возвращении Льюиса? В самом ли деле Льюис сильно изменился или она просто не помнила, как он выглядит?

Получается, она впустила в дом мужчину. Да еще и незнакомого. Он сидел в тюрьме и неизвестно, что пережил, да и раньше был не особенно предсказуем. Ей стало тревожно, и она задержалась в холле, однако Гилберт уже наверняка ушел с работы и звонить некуда.

Комната Льюиса по размерам почти как его последняя камера в Брикстоне. Ну, может, чуть побольше. Только в камере стены зеленые, а не белые, и он там был не один.

Льюис положил чемодан на кровать, подошел к окну и, закурив, выглянул в сад. В стекло билась навозная муха: то ползала по краю, как будто искала выход, то перелетала к центру стекла, снова возвращалась к краю и замирала, затем снова прыгала на середину и так по кругу. Попытка бегства, неудача и новая попытка.

Из гостиной донесся мелодичный металлический звон: часы на камине пробили шесть.

Элис принялась искать ингредиенты для крюшона, который собиралась приготовить ровно к половине седьмого, когда Гилберт возвращается с работы. Она не спешила и начала с чашечки для себя – проверить, получилось ли нужное соотношение джина с лимонадом. Зайдя на кухню за мятой, яблоками и льдом, она попыталась наладить отношения с Мэри. Экономка не знала, что Льюиса выпускают, и его голос в холле застал ее врасплох. Она пришла в ярость и заявила, что не намерена находиться с ним в одном доме. В результате бурной сцены Элис чудом уговорила Мэри не увольняться и теперь ходила за ней по пятам по всей кухне, почти заискивая. Так и не растопив сердца экономки, она захватила мяту и яблоки и вернулась в гостиную.

Услышав, как отец поворачивает ключ в замке, Льюис выскочил на лестничную площадку. Гилберт стоял на пороге с портфелем и в шляпе. Из гостиной вышла Элис. Гилберт снял шляпу и положил на высокий стул у двери.

– Приехал, значит.

– Да, сэр.

– Идем со мной, – тихим, но яростным тоном произнес Гилберт.

– Гилберт!

– Живо!

Льюис спустился по лестнице, вышел из дома вслед за отцом и без единого слова сел в машину.

Гилберт помчал в сторону деревни. Льюис не задавал вопросов, только пытался вспомнить, что собирался сказать. При виде отца все мысли вылетели из головы.

Гилберт притормозил у тротуара. Не решаясь поднять глаза, Льюис уткнулся взглядом в колени. Он собирался дать обещание. Приготовил целую речь – хотел убедить отца, что ему можно доверять, а теперь не мог и посмотреть в его сторону.

– Ну-ка, погляди сюда, – велел Гилберт.

Льюис повиновался.

Перед ними высилась церковь. В мягком сумеречном свете от нее словно исходили тепло и умиротворение.

– Точно такая же, как была, – проговорил Льюис.

– Да, мы очень старались. Желающих участвовать набралось много. Дики Кармайкл здорово помог. Нам всем было важно восстановить прежний вид.

Льюис молча обернулся к церкви.

– Так что? Ничего не хочешь сказать?

Льюис не ответил.

Гилберт завел мотор и рванул с места. По пути домой он не проронил ни слова.

Семья собралась в гостиной за обеденным столом у распахнутого настежь окна. Мэри расставила блюда и ушла домой до утра. Еще не стемнело, и свечи зажигать не стали. Взгляд Льюиса рассеянно блуждал по столу. Обилие всевозможных подставок и емкостей, серебряных, стеклянных и плетеных, действовало почти гипнотически. Он изо всех сил старался не думать о вине, которое Гилберт наливал себе и Элис.

Аромат красного вина смешивался с запахом свежевымытых овощей. Ели молча, если не считать просьб передать соль, и Льюис едва не рассмеялся, внезапно заскучав по шумным тюремным трапезам. Там было почти как в школе, весело и легко, а напряженную тишину за домашним столом он ненавидел. Наверное, с ним что-то не так, раз он готов променять дом на Брикстон.

Гилберт произнес тираду о том, чего они ожидают от Льюиса: вести себя прилично, найти работу, вежливо общаться с людьми и не пить. Слушая отца, Льюис продолжал невидящим взглядом таращиться на стол.

Элис резко отодвинула стул и, извинившись, вышла из столовой. Льюис с отцом закончили ужин в молчании. Наконец Гилберт отложил нож и вилку, аккуратно вытер губы салфеткой и встал.

– Ну, хорошо.

Он выжидательно посмотрел на Льюиса, однако тот все так же сидел, уткнувшись в стол. Гилберт на мгновение замешкался и вышел в гостиную вслед за Элис.

Вскоре послышался его голос, затем хлопнула дверь. В бутылке на столе ничего не осталось. Льюис бросил взгляд на боковой столик с напитками. Джина не было, лишь графины с виски и бренди да пара стаканов. Он не пил со дня ареста. А сейчас как раз удобный случай – только протяни руку. К тому же он не давал никаких обещаний, а значит, ничего не нарушит. Глубоко вдохнув, Льюис помедлил, затем вскочил на ноги и, выйдя в распахнутую дверь, решительно зашагал по траве.

В лесу уже сгустились сумерки. За спиной светились окна, но впереди было темно. Вглядываясь в заросли, Льюис как будто услышал шум реки. Как такое возможно? Река гораздо дальше, разве она могла переместиться? При мысли о массе воды, надвигающейся на дом, по спине пробежал холодок.

– Хорошо? – раздался голос над ухом.

Вздрогнув, Льюис обернулся. Он и не заметил, как подошла Элис, и не слышал, о чем она спрашивала.

– Я хотела сказать… в общем, давай попробуем подружиться, хорошо? – Ее голос чуть заметно подрагивал.

– Конечно, – как можно приветливее отозвался Льюис.

– Твой отец… он по тебе скучал.

Льюис был благодарен Элис за поддержку, однако сам думал иначе.

– Плохо было, да?

Он не сразу понял, что речь о тюрьме. Лучше Элис не знать подробностей.

– Бывает хуже.

– Мы тебя ни разу не проведали.

Это правда. Поначалу, напуганный и растерянный, он очень страдал без семьи. И даже несколько раз писал домой с просьбой повидаться, но позже решил, что без родственных визитов проще, и забыл о них думать. Или почти забыл.

Элис заставила себя ненадолго замолчать, однако не сдержалась и протянула пальцы к его предплечью.

– С глупостями покончено?

Он отдернул руку.

– Ну и молодец. – Элис чуть смущенно улыбнулась и направилась в дом с туфлями в руках: трава вымокла от росы, и она выходила к Льюису босиком.

Льюис проснулся в темноте в холодном поту и насмерть перепуганный. Снова тот же сон. Усевшись, он уперся ногами в пол, широко открыл глаза и принялся убеждать себя, что все это не о нем и вообще неправда. А даже если правда, то столетней давности, и о ней пора забыть. Этот сон снился ему и в тюрьме, только гораздо реже, чем раньше, – раз в месяц или два, и Льюис надеялся, что навязчивый кошмар скоро пройдет.

Постепенно страх отступал, а вместе с ним и ощущение, что легкие вместо воздуха наполняются водой. Льюис выглянул в окно, выискивая луну, но увидел только черное небо. Он вспомнил, как Элис указала на его руку, и невольно опустил взгляд. Провел пальцами по невидимым в темноте шрамам, зарубцевавшимся и все же относительно свежим, и вновь ощутил себя порочным.

Он подошел к окну и принялся угадывать, что скрывается за размытыми силуэтами. Яблоня, за ней вдали темный лес. Льюис изо всех сил пытался стоять и не шевелиться, однако им овладело невыносимое беспокойство; если бы он мог, то вылез бы из собственной кожи. Это ведь роскошь, убеждал он себя, встать среди ночи и знать, что никого не разбудишь. Когда угодно подходить к окну без решетки. И тут же подумал: «И что с того?»

Часть первая

Глава первая

1945 год

Гилберта демобилизовали в ноябре, и Элизабет с Льюисом, которому тогда шел восьмой год, поехали встречать его в гостиницу на Чаринг-кросс. Они сели на поезд на Уотерфордском вокзале. Ступенька на входе в вагон была очень высокой, и мама крепко держала Льюиса за руку, чтобы тот не упал. Усевшись, он наблюдал, как станция за окном отдаляется, становясь меньше. Элизабет сняла шляпу и откинула голову на спинку сиденья. Льюису нравилось все – как жесткое сиденье царапает голые ноги и как поезд качается из стороны в сторону. Его переполняло чувство, будто происходит нечто особенное, сокровенное, о чем они с мамой не говорили вслух. Общий секрет преображал все вокруг. Интересно, отец будет в военной форме? А может, даже с настоящим пистолетом? А если с пистолетом, Льюису дадут его подержать? Наверное, не дадут… Впрочем, скорее всего, пистолета у отца нет, и даже если есть, это ведь не игрушка.

Над полями висела пелена облаков, так низко, что, казалось, поезд царапает ее крышей. Льюис принялся воображать, что на самом деле поезд стоит на месте, а облака и дома мчатся прочь. Тогда получается, отец не ждет у гостиницы, а несется им навстречу, сбивая с ног прохожих на своем пути? Чтобы не укачало, Льюис отвернулся от окна. Мама смотрела прямо перед собой и безмятежно улыбалась, словно любуясь неведомой прекрасной картиной. Он легонько пихнул маму ногой, чтобы она улыбнулась и ему. Элизабет бросила на сына ласковый взгляд. Удовлетворенный, он вновь уставился в окно. Он не мог сказать, обедал ли сегодня и если обедал, то в котором часу. Да и завтрак толком не помнил. Зато помнил, как вчера перед сном мама сказала: «Завтра увидимся с папой», – и в животе появилось это странное ощущение. Такое же, как сейчас. Мама говорила, это «бабочки в животе», но на бабочек было не похоже – просто раньше желудок никак не напоминал о себе, а тут вдруг решил обратить на себя внимание. Пожалуй, лучше прекратить все время думать об отце, а то и правда укачает, решил Льюис.

– Можно, я погуляю по поезду? – спросил он.

– Давай. Только двери не трогай и не высовывайся из окон. Ты знаешь, куда возвращаться?

Он огляделся.

– «Джи».

– Вагон «джи».

Он не справился с массивной дверью, и Элизабет пришлось открывать ее и придерживать. Льюис побрел по коридору, упираясь руками в стены, чтобы не упасть, и бормоча себе под нос: «Давай-давай!»

Накануне, после звонка Гилберта, Элизабет опустилась на стул в холле и разрыдалась. Ей пришлось уйти наверх, чтобы не попасться на глаза Джейн или Льюису, если он вдруг забежит домой из сада.

Она плакала сильнее, чем при всех предыдущих разлуках, и даже сильнее, чем в мае, когда объявили, что война в Европе закончилась. Зато сейчас была совершенно спокойна, как будто предстоящая встреча с мужем, который четыре года изо дня в день рисковал жизнью, – заурядное событие. Взгляд упал на пряжку на новой сумке. Интересно, сколько еще женщин точно так же готовятся встретить мужей и покупают сумки, которые никто не заметит?

В коридоре за стеклом показался Льюис: ему снова не хватало сил одолеть тяжелую дверь. Элизабет открыла, и сын заулыбался, размахивая руками для равновесия.

– Послушай…

Он так старался не упасть, что высунул язык и растопырил пальцы. Носок на одной ноге сполз к щиколотке. У Элизабет перехватило дыхание от нежности, и она схватила Льюиса в охапку.

– Не надо! Я не упаду!

– Я знаю. Мне просто захотелось тебя обнять.

– Мама!

– Извини, мой хороший, не буду тебе мешать.

Она разжала объятия, и Льюис вновь зашагал по коридору, расставив руки.

Они взяли такси от вокзала Виктория до Чаринг-кросс и всю дорогу смотрели в окно. На месте некоторых зданий зияли дыры, из-за этого улицы выглядели светлее и просторнее, словно так и было задумано изначально, а дома наспех прилепили позже. Машины и автобусы ехали плотным потоком; тротуары кишели людьми. Погода стояла пасмурная, и разрушенные здания сливались с пальто и шляпами прохожих в одно серое пятно. Выделялись только яркие осенние листья.

– Приехали, – сказала Элизабет.

Вылезая из машины, Льюис поцарапал ногу, но ничего не заметил, поскольку не отрывал взгляда от гостиницы. В дверь постоянно входили и выходили, и наверняка отец тоже был там, в этой толпе.

– Мы договорились встретиться с мужем в баре.

– Да, мэм, я вас провожу.

Они пошли за портье. Льюис крепко держал Элизабет за руку. Просторный, плохо освещенный холл гостиницы заполонили мужчины в военной форме. Тут было грязно и накурено. Отовсюду слышались приветствия; казалось, каждую секунду происходит новая встреча. Гилберт, в военной форме и шинели, сидел в углу у высокого немытого окна, курил и вглядывался в толпу на улице. Элизабет увидела его первой и замерла.

– Узнали своего мужа, мэм?

– Да, спасибо.

– Где? Где он?! – Льюис принялся теребить маму за рукав.

«Нужно запомнить это мгновение, – думала Элизабет. – Сохранить его на всю жизнь». Гилберт обернулся и встретил ее взгляд. На секунду оцепенел, но тут же улыбнулся, и с того момента ее одиночество закончилось. Они снова вместе. Гилберт загасил сигарету в пепельнице и направился к ним. Элизабет отпустила руку Льюиса. Они с Гилбертом неуклюже поцеловались и тут же крепко сжали друг друга в объятиях.

– Господи, скорее бы избавиться от проклятой военной формы!

– Лиззи, ты приехала…

– Устроим ей погребальный костер!

– Не кощунствуй!

После того как мама отняла руку, в ладошке у Льюиса осталась странная пустота. Наконец родители закончили обниматься, и Гилберт обернулся к сыну.

– Привет, парень!

От волнения Льюис только молча хлопал ресницами.

– Здороваться будем?

– Здрасте.

– Что-что? Не слышу!

– Здравствуйте.

– Дай руку!

Льюис покорно протянул ладошку для рукопожатия.

– Гилберт, он так тебя ждал! Готовился задать тебе миллион вопросов, ни о чем другом говорить не хотел.

– Ладно, нельзя же торчать тут целый день. Давайте выбираться из этой дыры. Что будем делать? Чего тебе хочется?

– Не знаю.

– Ты что, плакать собираешься?

Льюис встревоженно посмотрел на маму. С чего бы ей плакать?

– Вовсе нет. Давай пообедаем.

– Только не здесь. Погоди, сейчас вещи захвачу.

Он вернулся к столу, за которым только что сидел, забрал вещмешок и еще какую-то сумку. Льюис крепко прижался к маме, а та стиснула его руку.

Обедать отправились в ресторан, где им с помпой подали отбивные, маленькие и пережаренные, на массивном серебряном блюде. Льюис думал, что не голодный, однако уплетал за обе щеки. Родители разговаривали на всевозможные темы. Экономка Джейн отвратительно готовит. Элизабет посадила розы, а у Кармайклов будет грандиозный рождественский ужин. Льюису казалось, что от скуки его сейчас разорвет и внутренности забрызгают стены и белоснежный пиджак официанта. Он осторожно потрогал отца за руку.

– Простите, сэр…

Отец даже не взглянул в его сторону.

– Думаю, поеду туда на поезде…

«Наверное, не услышал», – подумал Льюис.

– Простите, сэр, я хотел…

– Гилберт, ответь ему, пожалуйста.

– Да, Льюис?

– А в пустыне очень жарко?

– Очень.

– А змеи есть?

– Есть парочка.

– Вы по ним стреляли?

– Нет.

– А верблюды есть?

– Да, верблюдов сколько угодно.

– Вы ездили на верблюде?

– Нет.

– А много людей вы застрелили или взорвали?

– Льюис, дай папе поесть.

– Вы стреляли или взрывали?

– Льюис, о таком не говорят.

Он и сам понял. Пожалуй, лучше выбрать тему попроще.

– Вам понравились отбивные?

– Ничего, вполне прилично. А тебе?

– Тоже. А в пустыне давали отбивные?

– Как правило, нет.

– А что давали? Желе?

– А он болтун!

– Не всегда. Просто сейчас перевозбудился.

– Да я вижу. Будь умницей, Льюис, поешь спокойно.

Льюис уже доел, но первую просьбу решил выполнить и умолк.

В комнате было темно. Шторы плотно закрывали окно, и лишь с лестничной площадки пробивалась полоска света. Снизу доносились голоса: работало радио, о чем-то разговаривали родители – слов не разобрать. Льюис заерзал, зарываясь поглубже в холодную постель. На лестнице послышались шаги. Вскоре в комнату вошла мама и присела на край кровати.

– Спокойной ночи, дорогой.

– Спокойной ночи.

Наклонившись, она поцеловала его в щеку. От нее приятно пахло, только поцелуй вышел немного слюнявым. Наверное, они отдалились друг от друга. И вообще, все стало непонятным.

– Сядь, – попросила мама.

Затем притянула его к себе и крепко обняла, гладя по голове. Жемчужины из ожерелья впивались в лоб, но Льюису почему-то было приятно. От нее веяло теплом, а еще вином и сигаретами – как всегда. Слушая родной стук сердца, Льюис наконец-то почувствовал себя уютно.

– Все хорошо? – спросила мама, выпуская Льюиса из объятий.

Он кивнул и улегся на подушку.

– А как тебе встреча с папой?

– Здорово, что он вернулся. Теперь у нас будет настоящая семья.

– Да. И постарайся поменьше расспрашивать его про войну. Понимаешь, не все любят рассказывать о тяжелых событиях. Договорились, сынок?

Льюис кивнул. Он не вполне понял мамины слова, но был тронут ее доверием.

– А папа зайдет пожелать мне спокойной ночи? Не помню, как было раньше.

– Я его спрошу. Спи.

Мама вышла. Лежа в темноте, Льюис вслушивался в доносящиеся снизу голоса и музыку и ждал отца. А потом уснул – внезапно, как будто по щелчку выключателя.

– Война закончилась, говоришь? Зато ни шмоток, ни жратвы!

– Лиззи, нас слышит ребенок.

– Ничего, он привык.

– Льюис, пойди поиграй.

Льюис молча наблюдал, как родители собираются в церковь. Раньше он часто лежал в маминой постели, пока она одевалась, однако отец решил, что в спальне ему не место.

– Ну, давай же!

Льюис вышел на лестницу, уселся на верхней ступеньке и принялся ковырять краску на перилах. Родителей и отсюда отлично слышно.

– Ради бога, Гилберт. Какая еще церковь?!

– Я получил христианское воспитание.

– А я нет!

– Да-да, тебя и твою мамашу больше тянуло к друидам.

– Да как ты смеешь?

На мгновение голоса стихли – наверное, родители целовались, – затем раздался мамин звонкий смех. Льюис медленно спустился по лестнице, вышел за дверь и принялся рассеянно ковырять носком гравий.

Над кирпично-каменной церквушкой нависали свинцовые тучи. По двору носились дети, стирая нарядные туфли, родители приветствовали друг друга и беседовали, как обычно. Впрочем, нет, не как обычно: каждое воскресенье кто-то возвращался с войны; каждый раз воссоединялась очередная семья.

Выйдя из машины, Элизабет, Гилберт и Льюис направились к церкви. Льюис вырвал у матери руку и бросился в сторону могил, где играли дети. Играли в догонялки – нужно было успеть добежать до дерева, чтобы тебя не поймали. Пока держишься за могильную плиту, ты неуязвим. Правила все время менялись, и никто их толком не объяснял. Льюис считался «малышом»; Эд Ролинз, от которого ему выпало убегать, был на два года старше и слыл лучшим бегуном в компании. Льюис ухитрился его опередить и прислонился к дереву, чтобы отдышаться.

Он обвел взглядом двор. Девчонки тоже затеяли игру, только держались поближе к мамам. Дики и Клэр Кармайкл поздоровались с родителями. Скоро надо заходить в церковь. При мысли о холодных и жестких скамейках стало тоскливо. Отец заметил Льюиса и замахал рукой, подзывая к себе. Мальчик медленно побрел в сторону церкви, и на него тут же бросился Эд.

– Ага, попался!

– Ничего подобного.

– А я говорю, попался!

– Да я не играю уже.

– Нет, играешь!

Он толкнул Льюиса на землю и тут же стал озираться, опасаясь, что попадет за драку. Льюис поднялся на ноги и осмотрел ссадину на руке.

– Отстань. – Он направился к отцу.

– Льюис, веди себя прилично! Это церковный двор, а не школьный.

– Да, сэр. – Льюис взял маму за руку.

– Здравствуй! – окликнул кто-то.

Голос принадлежал Дики Кармайклу. Льюис неприязненно покосился на сияющие пуговицы его пиджака. Он не понимал, почему мистер Кармайкл остался дома, а отца забрали на войну. И почему он всеми руководит и теперь снова станет отцу начальником. Справедливее было бы наоборот.

– Рад, что отец вернулся?

– Да, сэр.

– Может, теперь чаще будешь появляться в церкви, – подмигнул мистер Кармайкл. Явно камешек в мамин огород, и Льюис не ответил.

Гилберт расхохотался:

– Да, уж теперь-то я наведу порядок в доме.

Льюис бросил взгляд на маму. На ее лице играла улыбка.

– Как же я буду без черной мессы?

Дики и его жену Клэр как ветром сдуло. Они вошли в церковь со своими дочерьми – старшей и младшей, в одинаковых двубортных пальтишках, шляпках и лаковых туфлях.

– А нельзя обойтись без сомнительных шуток? – спросил Гилберт.

– Нет, дорогой, никак нельзя. – Элизабет поцеловала его в щеку, и они направились ко входу.

В церкви было, как всегда, невыносимо. Льюис с мамой исподтишка корчили друг другу рожи, и это хоть немного помогало держаться. Казалось, служба никогда не кончится и Льюис так и просидит тут до конца дней своих, а потом тихонько сгниет под скамейкой. Он старался не ерзать. Пробовал считать балки на крыше и читать псалтырь. Обдумывал обед. Обдумывал уши викария. Таращился на затылки сестричек Кармайкл, чтобы взглядом заставить их обернуться, но девятилетняя Тэмзин ничего не заметила, а с четырехлеткой Кит нечего и стараться. И в крикет не поиграешь, пока не потеплеет, подумал он.

Низкое небо над церковью как будто налилось свинцом, пронизывающий ветер принес первые капли дождя, и вскоре крыши домов заблестели от воды. Под каждой крышей готовился воскресный обед и горел камин. Дома стояли вдоль извилистой дороги, ведущей в деревню, окруженные живыми изгородями из рододендронов и лавровых деревьев. Особняк Кармайклов в тюдоровском стиле выходил к лесу, и оттуда к дому Олриджей можно было пройти, минуя дорогу. Элизабет часто гуляла тем путем с маленьким Льюисом. От Кармайклов рукой подать до почты, магазина и церкви на главной улице, но по мере удаления от деревни расстояния между домами становились все больше. Встречались постройки двадцатых годов, в том числе и дом Олриджей, и даже более поздние. Кроме того, сохранились и старые коттеджи, которые в прошлом относились к усадьбе Кармайклов.

Маленький, похожий на игрушечный вокзал находился в миле отсюда. К нему вела дорога, скрытая под кронами деревьев. Почти все мужчины работали в Лондоне, и некоторые участки дороги пришлось расширить, чтобы избежать заторов. С началом войны вокзал стал символом встреч и расставаний. Доносящийся издалека шум поездов наполнился особым смыслом. Хотя многие вернулись домой, казалось, до мирного времени еще далеко. Повсюду велись разговоры о том, что придется восстанавливать все с нуля. Изначальная эйфория от победы быстро сменилась недоумением: от сводок новостей по-прежнему веяло смертью и ужасом; да и вернулись с войны далеко не все.

Дождь прекратился к концу службы. Люди стали разъезжаться. Некоторые шли пешком. Элизабет с таким рвением потащила Гилберта к машине, что тот расхохотался. Дома они пообедали – без изысков и без особых разговоров. Остаток дня тянулся бесконечно долго, по крайней мере для Льюиса. Заниматься обычными делами не получалось, а в присутствии отца почему-то было неспокойно. Льюис привык к женскому обществу, и мужчина в доме казался чем-то из ряда вон выходящим и немного опасным.

Льюис восхищался отцом и одновременно сторонился его, как незнакомца. С появлением Гилберта дом преобразился. Военную форму никто не сжег, и она висела в шкафу в гостевой комнате. Льюис предпочел бы, чтобы отец носил форму и оставался далеким героем, а не ходил рядом и не вмешивался в их жизнь. В костюме и твидовой куртке у Гилберта был более домашний вид, однако для Льюиса он оставался чужаком, притом внешне знакомым, и от такого противоречия голова шла кругом.

В ночь, когда Гилберт вернулся, они с Элизабет занимались любовью – сначала робко и неуклюже, как будто в первый раз, а потом жадно и с прежней страстью. После Элизабет заплакала слезами благодарности, а Гилберт прижал ее к себе и спросил: «Что с тобой?» Можно подумать, сам не знал.

– Дома непривычно, да?

– Само собой. А какого еще ответа ты ждешь?

– Даже не знаю. Мне хочется залезть тебе в голову. Хочется понять, что ты испытал, о чем сейчас думаешь. Понять, счастлив ты или нет. Ты никогда ничего не рассказываешь.

– А, ладно. Я думал о том, как здорово валяться на настоящей простыне.

– Да ну!

– А что такого? Еще о том, что ужин был вкусный.

– Прекрати!

– Честное слово! Можешь считать меня примитивным.

– Так что, в Северной Африке желе не дают?

– Вообще-то на Рождество нам давали желе.

– Что же ты Льюису не сказал? Он бы лопнул от восторга!

– Кстати, о себе расскажи. Как ты провела войну, дорогая?

– Очень смешно.

– И все-таки.

– Я знаю, что кошмарно пишу письма, но в общем мне нечего к ним добавить.

– Занималась Льюисом?

– Да, и в основном сидела дома. В город редко выбиралась.

– Не тоскливо было одной?

– Конечно, тоскливо. Но пару раз заезжала Кейт, когда ей удавалось вырваться. И Льюис – настоящий друг.

– Ты его балуешь.

– Да нет. Я ему не потакаю.

– Ничего, скоро начнешь.

– Тебе завидно?

– Разумеется, нет. Но я не понимаю, почему ты не нашла ему няню. У тебя было бы больше свободного времени.

– Будь у меня хоть немного больше времени, я бы за пару минут надралась до полной отключки.

– Лиззи!

– Господи, да на что бы я тратила это свободное время? Ездила бы в гости к Клэр Кармайкл или Бриджет Каргилл? Или в город, где попала бы под бомбежку и меня бы по кускам собирали?

– Что за выражения?!

– Не занудствуй!

– В сентябре он поедет учиться.

– Да, поедет. Хотя, по-моему, восемь лет – слишком рано.

– Всем остальным тоже будет по восемь. Ты станешь по нему скучать.

– А он по мне.

– Школа пойдет ему на пользу.

– Наверное.

– Я вернулся, и тебе уже не будет так одиноко.

– Ты будешь приходить домой по вечерам?

– Да, каждый вечер.

– Прямо не верится.

– Я знаю.

– И если я усну, ты никуда не денешься? И завтра тоже?

– Конечно! И еще, Лиззи, тебе правда интересно, о чем я думаю? Я думаю, что… – Он запнулся.

– Эй, ты плачешь? Перестань, не надо ничего рассказывать!

Глава вторая

Рождество, 1947 год

Дики Кармайкл мечтал о холле высотой в два этажа, как в некоторых домах, чтобы поставить к Рождеству гигантскую ель, однако пришлось довольствоваться тем, что есть. На фоне темных деревянных стен нынешняя елка смотрелась вполне пышной и нарядной. В старом доме все замыслы не реализуешь, и неплохо бы построить новый, по своему вкусу. Тюдоровский особняк Кармайклов был вытянутым, с анфиладой комнат. Основная часть праздника намечалась в гостиной с тремя каминами и арочными окнами. Из напитков планировались пунш и шампанское; столы а-ля фуршет накрыли в двух залах. Продукты еще выдавали по карточкам, и Клэр окрестила мероприятие «гонг без обеда». Она наняла двух девушек в помощь экономке и велела растопить камины на первом этаже.

Праздничный обед устраивали каждый год: не столько ради Нового года, сколько ради общения. Поскольку время было дневное, многие брали с собой детей. Им полагалось играть в маленькой столовой или в розовой гостиной, которая на самом деле была красной – когда-то именно она использовалась как столовая, так как располагалась ближе к кухне. Дети сидели под присмотром нянь, но постепенно вырвались на волю и играли в прятки или в «найди убийцу» на втором этаже. Нянечки умыли руки и, усевшись у камина с младшими детьми на руках, доедали остатки торта.

Наконец приготовления завершились, серебряные приборы были начищены до блеска, а бутылки и бокалы – расставлены в идеальном порядке. Кит Кармайкл лежала на животе под наряженной елкой. Мимо пробегали то горничная, то мама, то Дики: что-то куда-то несли или отдавали распоряжения. Кит было ужасно некомфортно в праздничном платье с оборками, резинка на талии царапалась, волосы заплели в тугую косу, и кожу немилосердно тянуло. Вскоре суета стихла, и прислуга отправилась в кухню обедать перед приходом гостей. Родители были в библиотеке, а Тэмзин куда-то запропастилась – наверное, сидела у себя в комнате и дулась, что ей придется играть с малышами в свои одиннадцать. Лучшая часть праздника наступала вечером, после того как детей уводили по домам.

Кит перевернулась на спину и, прикрыв глаза, стала смотреть вверх сквозь еловые ветки. Ей грезилось, что она в зимнем лесу, идет снег, и снежинки, плавно опускаясь, тают на щеках и ресницах. На поляне горит небольшой костер, за деревьями поджидают волки, и в их желтых глазах пляшут отблески пламени. Вокруг тишина, слышен лишь треск костра и шум ветра в кронах сосен. Внезапно в эту воображаемую сцену ворвался шум извне: крик, звон стекла и глухой удар.

Кит продолжала лежать. Грезы разом рассеялись, на смену пришли голоса родителей и какой-то резкий звук. Девочка не шевелилась, только постаралась вжаться глубже под елку. Отец снова бил мать, и наблюдать эту сцену Кит совершенно не хотелось.

Дики часто поколачивал Клэр, это стало своего рода традицией, которую все воспринимали как должное и никогда не обсуждали. Только Кит молча глотала слезы. Когда тебе всего шесть, ты ничего не можешь изменить. Она представляла, как Дики умрет и встретится с Богом, а тот скажет: «Я знаю, как ты обращался с мамой, ты очень-очень плохой и отправишься в ад!» Дики станет ползать на коленях и умолять, но будет слишком поздно, и он угодит прямо в котел. А еще Кит мечтала, что свяжет спящего отца по рукам и ногам и отделает кочергой, невзирая на слезы и вопли, чтобы он осознал свою жестокость и попросил у матери прощения.

Кит понимала, что глупо так заботиться о матери, которая ее совсем не любит и даже не скажет спасибо, и об этом она тоже плакала, только в своей комнате, пока никто не видит. Она научилась замыкаться в себе и взяла за правило никогда не распускать нюни на людях. Тэмзин плакала часто и со вкусом, роняя крупные слезы и понурив голову, и руки сами тянулись обнять ее и утешить. Кит так не умела, ее плач был одиноким и злым, не приемлющим объятий и жалости.

Она лежала под елкой и вслушивалась, звуки из библиотеки стихли. Сердце колотилось, в груди жгло, как огнем. Кит снова принялась смотреть на елку и изо всех сил представлять зимний лес и снежинки, но ничего не вышло. Скрипнула дверь библиотеки, и послышались мамины шаги. Кит затаила дыхание. У подножия лестницы Клэр остановилась и заметила торчащие из-под елки ноги.

– Ты чего разлеглась? Платье испортишь!

Пока дочь нехотя выбиралась из укрытия, Клэр развернулась и ушла наверх, стуча каблуками о гладкие ступеньки. Кит даже не успела увидеть ее лицо, только строгую юбку и кардиган.

– Как ты мне надоела, Кит! От тебя один беспорядок! Если ты испачкала платье, бегом переодеваться, слышишь меня?

Гости начали собираться к часу дня. Кит переоделась. Новое платье было велико, и пришлось туго затянуть пояс, так что на юбке образовались складки. Девочка стояла в тени у лестницы, наблюдая, как прибывающие гости снимают верхнюю одежду. Длинный стол в холле завалили пальто, норковыми и лисьими шубами, белыми шарфами и шляпами. Кит так и подмывало с разбегу прыгнуть туда и побарахтаться в куче; пришлось сцепить руки за спиной, чтобы сдержать порыв.

У входа в дом Престон помогал парковаться тем, кто на машине. Некоторые приехали со своими водителями, и те уходили ждать окончания праздника на кухне. Элизабет предложила сэкономить на бензине и прогуляться к дому через лес, однако Гилберт и слышать об этом не хотел. «Топать по грязи, а назад еще и в темноте? Ты с ума сошла!» Они отправились на машине. В дороге Льюис прыгал на заднем сиденье и толкал плечом дверь, пока его не отчитали.

– Это уже третье Рождество с тех пор, как папа вернулся. – Льюис любил такие подсчеты. Возвращение отца стало главной вехой, и все детские воспоминания делились на два: «до» и «после».

Гилберт притормозил у крыльца и, выйдя из машины, отдал ключи Престону. Сильные морозы еще не пришли, но на улице было темно и сыро, и не терпелось войти в светлый и теплый дом.

После обеда, в разгаре вечеринки, Элизабет стояла одна спиной к окну. Гилберт пробрался к ней через толпу друзей и соседей.

– Вот чего у Дики и Клэр всегда вдоволь, так это выпивки, – заметила она.

– Лиззи, ты обещала держать себя в руках.

– Дорогой, я люблю вечеринки.

– Неправда. Ты терпеть не можешь людей.

– Глупости! Обожаю людей. Интересно, дети уже залезли с ногами в торт или нет?

– Дики хочет поговорить со мной в кабинете. Или в библиотеке.

– В кабинете, в библиотеке, оружейной, голубой гостиной, розовой приемной…

– Элизабет!

– Не подскажешь, от какого королевского рода он происходит? Ах да, как я могла забыть? Северная ветвь, из потомственных трубочистов.

– Тсс! Лиззи, потерпишь до моего возвращения?

– Разумеется! Я пока пофлиртую с Томми Малхэлом.

– Договорились. И съешь что-нибудь, а то захлебнешься.

– Ха-ха! До скорого, дорогой!

Он ушел, и Элизабет осталась ждать у темного окна.

Дики стоял у камина в библиотеке, попыхивая большой сигарой и широко расставив ноги, как будто репетировал роль Уинстона Черчилля. Гилберт вспомнил Лиззи и улыбнулся.

– Привет, Дики. Вечеринка отличная, как всегда.

– Еще один год прошел.

– Интересно, в следующем будет лучше?

– Похоже, призвание человечества – сеять хаос и убивать друг друга. Сомневаюсь, что это изменится. Бренди?

Оба знали, что разговор пойдет о повышении по службе.

– Наша компания сейчас тоже устраивает званые ужины для директоров, – сообщил Дики. – Помпезные до ужаса. Кстати, у тебя ведь есть квартира в Челси?

– Да, на Кадоган-сквер.

– Точно. Мы там были, правда? Кажется, Элизабет – не большой любитель подобных мероприятий. Нудные тоскливые ужины с деловыми партнерами.

– Ничего подобного.

– Ну, посмотрим. Клэр всегда чудесно все организовывает.

– Клэр – прекрасная хозяйка.

– Сам знаешь, у нее семья… – Дики выразительно замолчал, давая собеседнику время подумать о благородном происхождении Клэр. – А Элизабет не…

– Я долго не был дома.

– В бизнесе столько значения придается общественной жиз…

– Я понимаю.

– Клэр говорит, что редко видится с Элизабет. Интересно, чем живут наши жены. Хотя про свою я и так знаю: ее цель в жизни – тратить мои деньги. – Дики хохотнул. – Зато Элизабет не увлекается магазинами, да? Светская жизнь не для нее? Впрочем, вечеринка ей явно в удовольствие.

– Она знает меру развлечениям.

– О, разумеется, не сомневаюсь. И все-таки положение в обществе – это важно. – От ярости Гилберт не нашелся с ответом, только выдавил улыбку и кивнул. Дики продолжал: – В общем, к делу. Я хочу, чтобы ты взял бразды правления вместо старика Робертса. С апреля. Если, конечно, ты заинтере-сован.

Он еще немного потянул резину, не вдаваясь в детали. Гилберт терпеть не мог Дики, однако принял предложение и стал убеждать себя, что очень рад. Ближе к концу встречи ему это практически удалось. «Дела идут отлично, – думал Гилберт, – осталось только убраться прочь от опостылевшей физиономии Дики, увезти Лиззи домой и заняться с ней любовью». Тут никто ей и в подметки не годится. У нее на все свой, особый взгляд. Лиззи умна и красива и принадлежит ему, Гилберту. Бог знает, что она в нем нашла, но он благодарен за этот подарок судьбы.

– Выпьем! – сказал Дики. – За Новый год, за то, что тяжелые времена закончились и впереди лучшие, что бы там ни говорили. За сорок восьмой!

– За сорок восьмой!

Мужчины выпили, скрепляя свой договор бренди.

На первом этаже было душно и жарко. А на втором этаже, на теплых деревянных досках в шкафу для белья, лежал Льюис, плотно прижавшись к спине Тома Грина. На нижней полке устроился мальчик по имени Норман, новенький в их компании. В неудобной позе разнылась спина, и Льюис заерзал.

– Эй, перестань!

– Тсс! Кто-то идет!

Они затаили дыхание. Половицы на лестничной площадке заскрипели.

– Можешь выглянуть? – еле слышно выдохнул Том.

Льюис осторожно, одним пальцем приоткрыл дверцу шкафа. Было темно, только на пол падал свет из спальни. За витражным окном виднелась зимняя луна, а по комнате на цыпочках кралась хрупкая фигурка.

– Кит.

– Кто?

Том перепугался. Как глупо, подумал Льюис. Самое страшное, что им угрожает – еще одна «сардина»[1] в шкафу.

– Впусти ее! – прошептал Норман страшным шепотом, от которого Льюис едва не расхохотался.

– Это еще зачем? – возмутился Том.

– Иначе просидим тут до утра, – заявил Норман. Ему явно не нравилось в шкафу, и, не дожидаясь ответа, он открыл дверцу шире.

Том снова запротестовал, однако Льюис уже позвал Кит. Девочка давно опасалась, что остальные бросили игру и едят внизу гренки с сыром, а ее потом засмеют. Она толком никого не искала и вздрогнула, услышав громкий шепот из шкафа, однако сдержала вскрик.

– Кто здесь?

– Льюис. И Том. Мы тут, залезай.

Кит проворно шмыгнула на нижнюю полку к Норману и прижалась спиной к теплым трубам.

– Привет.

– Привет.

Они хихикнули.

– А где остальные? – спросил Том.

– Не знаю. Я видела Тэмзин, но она, по-моему, не играет.

– А Эда не видела?

– Нет. И вообще, все куда-то пропали.

Кит не призналась в своих опасениях; шутка ли, ее пригласили в свое укрытие мальчишки, а среди них Льюис Олридж. Такого счастья с ней еще не приключалось, и она боялась его спугнуть.

Сколько Кит себя помнила, она мечтала быть как Льюис. Он казался ей идеалом. Именно такими и бывают хорошие люди. Когда-то на летних каникулах она увязалась за мальчишками лазить по деревьям в лесу за домом. Но ей было всего пять, и вскарабкаться на дерево никак не получалось.

Льюис уже тогда, в свои девять, повел себя как взрослый, а потом – как герой. Заступился за Кит, когда какой-то мальчишка стал ее обзывать, и проводил через лес, чтобы она не заблудилась. Он даже особо с ней не разговаривал, просто помог. Кит хотелось быть такой же, как Льюис. Зная, что он придет в гости, она радовалась и немного опасалась – что, если сегодня он окажется вовсе не таким замечательным?

– Может, на улицу пошли? – забеспокоился Том.

– Мы договаривались не играть на улице, – заметил Льюис.

– А они все равно пошли.

– Да нет, наверное, полезли на чердак.

– Там мыши водятся. И крысы, – встряла Кит.

По ночам мыши вечно скреблись над головой. Она старалась не шепелявить, как маленькая, но без передних зубов трудно говорить правильно.

– Тут тоже есть мыши, – нарочито страшным голосом произнес Том, глядя ей в глаза сквозь щели между досками.

– Вот еще! – фыркнула Кит, однако невольно сгорбилась и еле сдержалась, чтобы не оглядеться вокруг.

Норман хихикнул.

– И пауки. – Похоже, Том нащупал ее слабое место.

Льюис обернулся к нему:

– У тебя паук на голове.

Том подпрыгнул и врезался головой в потолок. Все четверо расхохотались.

Послышались шаги. Ребята замерли. За дверью шкафа зажегся свет, и раздался голос няни:

– Мальчики и девочки, выходите! Пора по домам! Льюис Олридж, Джоанна Нэппер и Эд Ролинз – а ну-ка, живо сюда!

Приятели разочарованно переглянулись.

– Можете играть без нас, – сказал Льюис Тому.

– Да ну, одним скучно, – отозвался тот, и четверка выбралась из шкафа.

Кит постаралась не улыбаться Льюису, ведь он на нее даже не смотрел.

– Пока, – бросил он через плечо и направился вниз по лестнице.

– Теперь ты рада, что мы на машине? – Гилберт медленно отъехал от дома, протирая запотевшее лобовое стекло рукой в перчатке.

– Ужасно рада. – Элизабет прислонилась головой к прохладному стеклу и представила, как бы им пришлось тащиться по ночному лесу. Темень была непроглядная, и по стеклу барабанил ледяной дождь.

Гилберта внезапно охватил восторг. Ему захотелось немедленно сообщить Лиззи о повышении. Раньше он думал, что сначала привезет ее домой и не спеша все расскажет, когда они уложат Льюиса спать, но вдруг почувствовал, что сейчас – самое время. Он на секунду оторвал руку от руля и положил Элизабет на колено, бросив на нее быстрый взгляд.

– Лиззи, Дики предлагает мне место Робертса. Ты, наверное, знаешь, что он уходит на пенсию.

– Да ты что?! Льюис, ты слышал? Гилберт, это же чудесно!

Вильнув, автомобиль выехал на дорогу.

– Держись!

– Гилберт, это же невероятная новость! – Свет фар едва пробивался сквозь темноту и проливной дождь. – Теперь мы разбогатеем.

– Ну, не совсем, – засмеялся он, польщенный ее искренностью.

Льюис наклонился вперед между сиденьями, чтобы разделить всеобщую радость. Гилберт продолжал вести машину по извилистому шоссе.

– Ни черта не видно!

– Может, к утру подморозит, и завтра будет красота.

Наконец из темноты возникла их подъездная дорожка, и Гилберт свернул к дому, сияющему белым пятном.

Глава третья

Двадцать девятого декабря Льюису исполнялось десять – очень важный возраст, по мнению его самого. Элизабет всегда украшала стол к праздничному завтраку: в декабре это были остролист и белые снежинки, а весной, в день рождения Гилберта, – нарциссы. День рождения Элизабет праздновали в ноябре. Гилберт рано утром отправлял Льюиса в мокрый от росы сад за цветами, которые они, бережно высушив, раскладывали на столе и вокруг стула Элизабет, гордясь своей мужской неуклюжестью. Если осенью обходилось без заморозков, в саду еще оставались розы. Льюис срезал их и нес перед собой, роняя лепестки на траву. Угощения и подарки всегда были разными, но ничто не могло сравниться с тем чувством, когда видишь украшенный цветами стол, будто в доме вырос кусочек сада.

Гилберт произнес речь в честь десятилетия сына. Льюису подарили велосипед и перочинный нож, причем, что особенно приятно, велосипед был явно «на вырост», а ножик – такой острый, что им можно пилить деревяшки. Словом, подарки отличные.

Год получился хороший. Ощущение, что придется учиться жить заново, исчезло, и жизнь постепенно стала входить в привычное русло. Все еще не верилось до конца, что война позади, и нужно строить новый мир. Учеба, работа и прочие повседневные дела постепенно заполняли пустоту. Снова появилось ощущение опоры под ногами, добытой тяжким трудом и кровью, и оттого вдвойне ценной.

Весной мальчишки из подготовительной школы Льюиса играли в регби прямо в сугробах, по уши в снегу и грязи. Летом был крикет на сухих полях с аккуратно подстриженной зеленой травой. Льюиса сделали капитаном крикетной команды. Как объяснил его наставник, не за особые заслуги, а чтобы научить его командному духу. Льюис и правда не особенно интересовался победой и часто витал в облаках. Его любили за легкий и непритязательный нрав. Казалось, Льюиса не особенно интересует настоящее. Он всегда большей частью находился в воображаемом мире, в точности как Элизабет. Писал длинные рассказы и стихи о грандиозных морских боях или отчаянных кавалерийских атаках – не ради славы, а для удовольствия, ведь в мечтах он мог отправиться в далекие края и сделать мир честным и справедливым.

Когда Льюис вернулся домой на каникулы, оказалось, что он сильно вытянулся за год, и Элизабет пришлось везти его в Лондон за новой одеждой. Они направились в магазин «Симпсонс» на Пикадилли, а потом в чайную. Льюис терпеть не мог магазины и покупки, но с любопытством глазел на автобусы и автомобили на улицах города.

Повсюду виднелись строительные площадки или просто зияющие дыры в рядах домов, где вскоре должно было начаться строительство. Интересно, какие из них строит компания Дики Кармайкла? Льюису нравилось думать, что отец делает для города нечто важное.

Наконец они собрались домой. До поезда оставалось двадцать минут, и Элизабет решила зайти в бар в гостинице у вокзала.

Она заказала мартини, а Льюису досталась оливка, которую он попробовал впервые в жизни. Соленый, пропитанный джином вкус долго сохранялся во рту. Они едва не опоздали на поезд и бежали что есть духу, роняя сумки и коробки. Льюис запрыгнул первым, взял у матери вещи и помог ей забраться. Он чувствовал себя взрослым и гордился, что подает руку красивой женщине.

Дома оказалось, что из школы прислали табель, и отец традиционно посвятил вечер его изучению, вызвав Льюиса в гостиную на «разбор».

Каждое лето приезд Льюиса на каникулы заставал Гилберта врасплох, и обоим приходилось заново привыкать друг к другу. Он знал, что Элизабет тосковала в одиночестве и радовалась возвращению сына. Она бесконечно любила живопись, но первая признала, что картины у нее выходят довольно слабые. Трудно продолжать заниматься тем, в чем, как ни старайся, останешься посредственностью. Часто, приходя в пустой дом, Гилберт недоумевал, почему стол накрыт на троих, и только спустя некоторое время вспоминал, что они не ждут гостей, просто у Льюиса каникулы.

По будням Гилберт возвращался примерно в полшестого вечера. Поезд прибывал на платформу в пять двадцать, он садился в машину и ехал домой. В плохую погоду Элизабет и Льюис были дома; он наверху с книгой, а Элизабет или в гостиной с книгой и бокалом, или в кухне с Джейн. Джейн уходила в семь часов, а ужинали обычно в восемь, поэтому зимой еда была разогретой и не очень вкусной. Зато летом ели мясной рулет, а если повезет, то и ветчину, а их даже Джейн не удавалось испортить.

Лето стояло теплое и влажное, и к августу взрослым надоела вечная облачность и липнущая к телу одежда. Детей влажность не волновала, главное, чтобы не шел дождь и можно было кататься на велосипедах. Однако дождь не лил неделями. Впрочем, жары тоже не было. Природа как будто затаилась в ожидании: ни солнечно, ни пасмурно, просто тепло. Трава сохла, и с каждым днем чувство ожидания нарастало, как во время засухи или безветрия. Элизабет скучала по Гилберту.

Когда Льюис играл на улице, она часто слонялась из комнаты в комнату, выходила в сад и заходила обратно, погруженная в мысли. Она пыталась пить исключительно по расписанию, однако в ожидании хереса в полдвенадцатого утро тянулось бесконечно. Послеобеденную рюмку она себе запретила, а значит, была вынуждена как-то дотянуть до коктейля в половине седьмого. С одной стороны, она отдавала себе отчет, что пристрастилась к алкоголю, с другой – порой не считала, что бокальчик после обеда сильно навредит, тем более Льюис уже ерзает на стуле и рвется снова играть с друзьями.

Элизабет обожала, когда они всей толпой забегали к ним на крыльцо и стучали в дверь, обожала их распахнутые нетерпеливые глаза. Том Грин и Эд Ролинз, Тэмзин Кармайкл, Джоанна Нэппер, братья Джонсоны и малышка Кит.

– Здравствуйте, миссис Олридж, а Льюис дома?

– Он в саду. Сейчас позову.

Она выглядывала в двери гостиной и звала сына. Тот обычно читал или играл в теннис со стенкой на полузаброшенном корте. «Иду!» – отзывался он.

Бывали хорошие дни, которые она проводила у мольберта или за книгой, в ладу с собой, а порой все валилось из рук, и тогда встреча с ватагой ребятишек становилась главным событием дня. Она непременно смотрела, как они все вместе уезжают на велосипедах, виляя колесами и едва не врезаясь друг в друга. Затем шла в дом и читала, или слушала радио, или долго и увлеченно болтала с Джейн.

Обычно они говорили на две темы. Во-первых, о еде – только не о рецептах, а о том, где достать тот или иной продукт. И во-вторых, о своих многочисленных родственниках и где каждый из них живет. Они старались растягивать эти разговоры как можно дольше, и, слушая Джейн, Элизабет думала о Льюисе с друзьями – как далеко они уехали и во что играют.

Льюис постепенно освоился на новом велосипеде и с каждым днем будто чуть-чуть дорастал до него. В компании первыми обычно ехали Эд, Том и Льюис, в середине Тэмзин и кто-то еще, а малышка Кит тащилась в хвосте. Она все время падала и толком не умела поворачивать, так что кому-то постоянно приходилось ей помогать. Кит одновременно и гордилась вниманием и злилась на него. Льюис всегда жалел тихую и упорную Кит. Она вечно расстраивалась, что не может угнаться за старшими, однако ни за что не сдавалась. Наверное, ужасно иметь такую сестру, как Тэмзин, – хорошенькую и всегда довольную жизнью. Лет с десяти мальчишки переносили ее велосипед через канавы и помогали отцепить подол от проволоки. В любой компании она всегда пользовалась успехом.

В тот день не было ветра, зато были насекомые, и приходилось ехать быстрее.

– Закрывайте рты! – крикнул Эд. – Я уже одну проглотил!

Мелких черных насекомых, липнувших к одежде, дети прозвали грозовыми мушками. Если раздавить такую ногтями, оставалось одно пятнышко, без капли крови. Было по-прежнему безветренно. Компания ехала на Нью-Хилл – чтобы подняться на холм, приходилось попотеть, зато на вершине можно отпустить педали и мигом примчаться на другую сторону, в Тервилль, где продавали ириски. Виляя колесами велосипедов и пыхтя, как маленькие паровозики, приятели взбирались на холм. Чтобы было легче, Льюис считал про себя и представлял горящий костер.

Вдруг раздался лязг металла и знакомое шуршание. Кит опять упала. Все разом остановились, и посмотрели назад.

– Как типично, – ввернула любимое словечко Тэмзин.

– Кит, что такое? – крикнула Джоанна.

Впрочем, все и так было ясно: у велосипеда Кит лопнула цепь, а сама она разбила локоть до крови – не смертельно, но довольно сильно.

– Рука цела? – прокричала Тэмзин.

Кит поморщилась и кивнула.

– Пусть возвращается, – сказал Эд. – Кит, иди назад!

– Она одна не дойдет, – возразила Джоанна. – Туда несколько миль.

Все уставились на Кит. Смерив их виноватым, но дерзким взглядом, она наклонилась и подняла болтающийся конец цепи, как будто надеялась ее починить.

– Эй, давай без глупостей! Только вымажешься! – Тэмзин в очередной раз пожалела, что нельзя хоть раз в жизни погулять с друзьями без младшей сестры.

У Кит защипало в глазах, отчасти от пота, отчасти от слез. И, как назло, все на нее таращились. Пришлось прикусить кончик языка, чтобы не заплакать, но горло сжало, словно обручем. Стоя на одной ноге, девочка почесала лодыжку сандалией.

– Тебе лучше пойти назад, – сказала Тэмзин.

– Назад! Живо! – велел Эд, как будто отгонял собаку.

Кит не шелохнулась, только стояла и смотрела исподлобья. Старшие возвышались над ней на фоне облачного неба, всем своим видом выражая досаду и нетерпение.

– Не тяни, Кит! – крикнула Тэмзин. – Иди назад!

– А с великом что делать? – нарочито небрежно спросила Кит.

– Понесешь, – ответил Эд, хотя все понимали, что это невозможно.

– Вечно ты все портишь! – взорвалась Тэмзин.

У Кит задрожал подбородок. Льюис никогда раньше не видел ее плачущей и изо всех сил хотел этого избежать.

– Ничего страшного, – объявил он. – Спрячь велик в кустах, мы на обратном пути заберем. Поедешь у меня на раме.

Никто не стал спорить – главное, проблема решилась без их участия. Каждый вскочил на велосипед, хотя без разгона стартовать в гору непросто. Льюис подошел к Кит и, подняв ее велосипед с земли, спрятал в ближайшие кусты.

– Похоже, ему крышка.

Кит вытерла лицо и глаза грязными руками, Льюис сделал вид, что ничего не заметил.

– Нам придется идти пешком.

Они зашагали по склону, не отставая от остальных, которые еле продвигались, виляя колесами во все стороны. Кит вывернула руку и, осмотрев разбитый локоть, вытерла его о шорты. На вершине холма Льюис сел на велосипед. Пока остальные уносились вперед с победным визгом, они с Кит смотрели вниз. Склон был довольно крутой – конечно, если ехать аккуратно, то лицом в грязь не полетишь – но все же страшновато. Тэмзин и Эд уехали первыми, за ними остальные, и вскоре их голоса затихли в отдалении.

– Ты точно готова? – спросил Льюис.

Кит кивнула. На самом деле она до смерти боялась – даже подниматься на собственном велосипеде было страшно, а уж при мысли о том, чтобы спускаться, сидя на раме у Льюиса, она цепенела от ужаса. Кит не сомневалась, что сломает шею, но другого выхода не было.

– Тогда садись, – рассеянно сказал Льюис.

Кит покорно забралась на раму. Льюис ломал голову, как объяснит миссис Кармайкл, что ее младшая дочь погибла, летя на скорости сто миль в час на его велосипеде. Руль приходилось держать, немного вывернув руки.

– Чтобы мы могли спуститься, тебе нужно держать равновесие и сидеть посередине, ладно?

Она кивнула. Во рту пересохло, и ответить не получилось.

Остальные уже почти доехали до подножия холма.

«Черт, – подумал Льюис. – Пялиться будут».

Он оттолкнулся, и они едва не свалились сразу, сначала влево, затем вправо, потом опять влево. Велосипед плохо слушался руля, а ногами Льюис все время цеплял Кит. Она завалилась назад и вбок, однако им удалось набрать скорость, и держать равновесие стало легче. Спуск оказался еще круче, чем они ожидали, и ребята едва не перелетели через руль.

– Назад отклонись! – закричал Льюис.

Оба изо всех сил отклонились назад. Велосипед с бешеной скоростью несся по склону; косички Кит хлестали Льюиса по руке, и он очень сомневался, что едет по прямой. Ветер не давал толком открыть глаза. Льюиса охватил ужас, смешанный с восторгом, и где-то на середине холма мир как будто перестал существовать, остались только скорость и равновесие. Они больше не падали, а спускались стремительно и прямо, словно на крыльях. Неожиданно быстро показалось подножие холма, и пришлось резко тормозить, стирая подошвы, чтобы не врезаться в бестолкового Тома Грина. Не удержавшись, оба слетели с велосипеда и упали навзничь.

Кит врезалась головой Льюису в зубы, и во рту сразу появился соленый привкус. Они поднялись на ноги. Кит дрожала, как перепуганный зверек. Льюис осторожно потрогал губу. На пальцах осталась кровь. Джоанна сосредоточенно изучала вчерашний пчелиный укус на ноге. Тэмзин снова уселась на велосипед. Никто не сказал ни слова.

– Давайте вернемся короткой дорогой, через поле. Велосипеды повезем и посмотрим на реку, – предложил Эд.

Ребята купили ириски и отправились в путь.

Дома Кит рассказала матери, что у нее лопнула цепь, и велосипед остался на холме. В ответ та заявила, что раз у Кит не хватило мозгов не бросать велосипед, то не очень-то он ей и нужен, и уж, конечно, никто не будет отправлять за ним Престона. Когда-то велосипед принадлежал Тэмзин, но Кит его обожала, а другого у нее не было, так что на следующий день она вскарабкалась на Нью-Хилл и приволокла его домой. Тяжелая махина всю дорогу била по ногам. Кит попросила Престона починить велосипед, однако до ремонта руки у него дошли только к концу каникул.

Иногда Элизабет просила Льюиса остаться дома, и они отправлялись на пикник у реки за лесом. Ему очень нравилось с мамой, они читали книги и купались. А порой после обеда мама засыпала, и Льюис некоторое время смотрел на нее спящую, затем лазил по деревьям или плавал один – но всегда поблизости, чтобы она не волновалась о нем, если вдруг проснется.

Гудение жуков и стрекот сверчков наполняли воздух. Льюис тащил плед и полотенца для купания. Шерстяной колючий плед обычно хранился в машине и был весь в крошках. Элизабет несла корзину с хлебом, вино и пироги со свининой, точнее, с салом и солью. На десерт они захватили клубники из сада, такой сладкой, что даже в голову не приходило добавить сахара или сливок. Лес вокруг потускнел; темные листья покрылись испариной и застыли. Вдалеке послышался гул самолета, который мгновенно напомнил Элизабет о войне. Ненавистный звук.

– Осторожно, там крапива, – сказала она.

В это время года крапива была не особенно жгучей, зато разрослась вдоль всей тропы, так что Элизабет и Льюису пришлось идти друг за другом. Один раз Льюис все-таки зацепился за кустик крапивы, но смолчал – больно не было, только нога немного зачесалась.

– Хочешь, пойдем подальше, где глубоко?

– Да, давай к той лодке.

Спрашивала Элизабет не зря: топать к тому месту довольно утомительно, особенно по жаре и с кучей вещей. Зато река там была широкая и глубокая: лучшего места для купания не найти.

– Ненавижу такую погоду, – сказала Элизабет.

Льюис очень удивился. Как можно ненавидеть лето? Гуляй себе весь день напролет. Интересно, что мама имела в виду?

Берег у широкого места реки – песчаный с редкими вкраплениями травы. Болиголов и вереск уже отцвели, трава подросла и радовала глаз. Похожие пейзажи Льюис видел в книгах об Африке. Будь он помладше, непременно поиграл бы здесь в африканскую саванну со львами. Впрочем, он и так иногда в нее играл, по крайней мере, представлял, что наблюдает за львами из укрытия.

Наконец они с удовольствием плюхнулись на расстеленный Элизабет плед. На ней было бело-синее узорчатое платье с короткими рукавами, строгого силуэта, но обтягивающее. Когда-то она носила его на выход, с нарядными туфлями. Постепенно платье стало повседневным, хотя по-прежнему отлично сидело. Бумага, в которую они завернули пирожки, пропиталась жиром и блестела. Элизабет откупорила бутылку. Бокалы и стаканы она решила не брать, чтобы не разбить ненароком, и теперь веселилась, наливая вино в кружку.

– Хочешь попробовать? – предложила она.

Льюис сделал глоток и скривился. Вино ему решительно не понравилось, и он согласился только ради мамы. Он принялся жевать пирожки, а Элизабет пила вино в надежде пробудить аппетит. Платье липло к телу, по коже струился пот, но в воду Элизабет не спешила – знала, что сразу замерзнет.

– Пойду поплаваю? Хочешь вместе?

– Давай ты первый, а я посмотрю с берега.

Льюис пошел за дерево переодеться. Элизабет принялась подтрунивать над его стеснительностью. Он выскочил из-за дерева и с разбегу бросился в воду, поджав ноги, и тут же с воплем едва не выпрыгнул обратно. Похоже, для реки лета не существовало. Льюис принялся судорожно грести, чтобы хоть немного согреться. Потом наконец перевел дух и сплавал за излучину и назад.

Затонувшая деревянная лодка длиной около семи футов частично выступала из воды. Льюис подергал металлический руль.

– Не поддается! – пожаловался он, вынырнув.

Затем попробовал снова – безуспешно.

– Иди клубники поешь, а то не останется. И смотри не замерзни, – позвала Элизабет и снова уткнулась в книгу.

Она почти допила вино, а пирожки так и не стали аппетитнее. Льюис вышел на берег, вытерся насухо полотенцем и присел рядом.

– Холодно?

– Терпимо.

– Получилось у тебя?

– Что?

– Руль оторвать.

– Не-а. Похоже, он прирос ко дну.

Элизабет вылила в кружку остатки вина. Льюис лег на спину и стал глазеть на белые облака. Элизабет допила вино, встала и, подойдя к реке, раскинула руки.

– Как же здесь хорошо! – Льюис привык к ее восторженности и даже не повернул голову. – Обязательно нужно вытащить сюда папу. Он тут ни разу не был. Вечно сидит в четырех стенах. Чего смеешься?

– Представил, как папа плавает.

– Твой отец отлично плавает. Ой! – Споткнувшись, она оперлась рукой о землю, чтобы не упасть. – А я умею стоять на одной ноге!

– Мам, все умеют стоять на одной ноге.

– Но у меня это получается элегантно. Посмотри!

Он обернулся к ней.

– В общем, так!

– Что?

– Чертов руль. Я его вытащу.

– Куда тебе! Ты же девочка.

– А я говорю, вытащу. Ставлю пятьдесят фунтов.

– Двести пятьдесят и ничего у тебя не выйдет.

– Еще как выйдет, Льюис Олридж!

Элизабет со смехом стянула платье и решительно направилась к воде. Она коротко взвизгнула, правда, не от холода, а от того, как вода обволакивает кожу. Подняв руки, она зашагала на глубину и едва не забыла поплыть. Впрочем, плыть оказалось неожиданно легко. «Ах да, руль», – вспомнила она и развернулась, перебирая руками. На воду села стрекоза.

– Где эта посудина?

– Да вот же она!

Льюис махнул рукой в сторону лодки. Элизабет подплыла к ней и попыталась вглядеться в воду, случайно окунув лицо.

– Не достанешь! – Льюиса почему-то рассмешили ее мокрые волосы.

– Смотри и учись, – заявила она и нырнула.

Тонкое кремовое платье мелькнуло в воздухе и скрылось в глубине, по воде пошла рябь. Льюис наблюдал за белым силуэтом под водой, но не мог различить движения. Странным образом он почувствовал себя одиноким и брошенным, хотя до мамы было рукой подать. Он огляделся. Лес притих, словно замер в ожидании. Над рекой кружила стрекоза. Наконец голова Элизабет показалась на поверхности.

– Ты прав. Эта штука приросла ко дну. – Она решительно отбросила со лба мокрые волосы и снова ушла под воду.

Льюис улыбнулся и стал ждать, однако улыбался он недолго. Духота изнуряла. Внезапно что-то коснулось руки. Опустив взгляд, он обнаружил каплю воды на предплечье. И без того загорелая кожа под водой отливала коричневым. Дождь. Льюис посмотрел на небо, наглухо закрытое белесой пеленой, так что не определишь, высоко оно или низко, и перевел взгляд на реку. Где же мама? Что-то ее давно нет, а водная гладь даже не колышется. Интересно, сколько прошло с того момента, когда по его ощущениям Элизабет должна была вынырнуть? И можно ли доверять ощущениям? Вдруг он отвлекся на мысли о дожде и потерял счет времени? Льюис встал и зашел в воду. Да, наверное, он что-то напутал. На руку упали две крупные капли; вдалеке раздался раскат грома.

– Мама, – неожиданно для себя позвал Льюис.

В реке виднелся белый силуэт. Ноги чуть заметно шевелились. Вода отливала коричневым, и на глубине толком нельзя было ничего разглядеть. Льюис подошел ближе. Мама до сих пор не вынырнула, значит, нужно ей помочь. Он медленно двинулся к лодке, но так сосредоточился на цели, что поначалу забыл грести. Опомнившись, он быстро доплыл до нужного места. Наверное, мама сейчас вынырнет и посмеется над ним, подумал он. Через миг ему стало по-настоящему страшно.

Льюис запыхался и не чувствовал свое тело. Он нырнул, толком не набрав воздуха, и ничего не увидел из-за пузырьков. В следующий раз он вдохнул как следует, но сердце так колотилось, что воздуха надолго не хватило. Не зная, что делать, Льюис поплыл вниз и стал всматриваться в воду. Он увидел маму. Повернув голову вбок, она шевелила губами, как будто пыталась что-то сказать. Во взбаламученной воде трудно было что-то разглядеть, к тому же в глаза попал песок. Элизабет лежала на боку, как русалка, которая решила отдохнуть. Льюису не хватало воздуха, и он всплыл, торопливо вдохнул и снова ушел под воду.

Вода стала совсем мутной, и Льюис попытался вытащить маму на ощупь, схватившись не то за руку, не то за платье. Безрезультатно. И тут он увидел, почему Элизабет лежит на боку, как русалка: лодка придавила ей ногу. Он поплыл к лодке, однако воздух снова закончился и пришлось вынырнуть.

Голова немного кружилась. На миг сознание прояснилось, и Льюис почувствовал себя сильным и целеустремленным. Он решил, что обнимет маму за талию, а ногами упрется в лодку. На сей раз он вслепую нырнул прямо к ней, ударился головой о лодку и, не чувствуя боли, обхватил маму обеими руками. Ему удалось сдвинуть ее с места. На радостях он изо всех сил оттолкнулся от дна, но внезапно Элизабет дернулась всем телом и вцепилась в него, не давая подняться. Они вместе во что-то уперлись, но Льюис не понимал, во что. От нехватки кислорода стало мучительно давить в груди. Льюис не мог вырваться из цепких пальцев Элизабет и, почувствовав, что задыхается, глотнул воды. В ужасе он снова оттолкнулся от дна, выкрутившись, сбросил мамины руки и ринулся наверх. Вынырнуть полностью не хватило сил, и Льюис высунул из воды лицо, жадно хватая ртом воздух. Почему она не всплывает, вертелась навязчивая мысль. Почему? Он пытался подняться над поверхностью и перевести дух, и злился на маму, а потом снова погрузился – отчасти намеренно, а отчасти вынужденно. Лицо Элизабет закрывали волосы, вода на дне была мутная из-за поднявшегося ила и песка. Льюис снова попытался вытащить маму, но она почему-то стала гораздо тяжелее. Хотя она больше не цеплялась за него, сделать ничего не удавалось. Он потянул ее за руку вверх, грести не хватало сил. Попробовал потащить ее по дну, как буксир, но рука постоянно выскальзывала из его пальцев. Льюис вынырнул в очередной раз. У него не осталось ни сил, ни идей. Мозг как будто существовал отдельно от тела. Льюис слышал, что издает звуки, и не чувствовал, как это делает.

Он хотел нырнуть еще раз и понял, что не сможет. Снова стал всматриваться, в надежде хотя бы определить, где мама. От ужаса он часто дышал и не мог ничего разглядеть во взбаламученной воде. Тело закостенело, ни ноги, ни дыхание не слушались, и Льюис знал, что если попробует плыть, то камнем пойдет ко дну и уже не поднимется. Он взял себя в руки и решил, что прошло совсем немного времени, и еще не поздно позвать на помощь. На миг он поверил, что не случилось ничего страшного. Столько вокруг историй об утопленниках, которых вытащили бездыханными и все равно спасли!

Льюис был почти у берега – не того, где они устроили пикник, а у противоположного. Он с трудом добрался до твердой земли, а добравшись, упал и не сразу смог подняться. Злясь на непослушное тело, он помчался к лесу, на ходу пытаясь вспомнить, чей дом ближайший, и не мог. В памяти не осталось ни домов, ни названий окрестных деревень, ни представления, куда ведет тропа; казалось, вокруг нет ничего, кроме леса. Льюис бросился назад к реке, но тут же понял, что надежды нет, и в ужасе снова помчался в лес. Вдруг кто-то прямо сейчас гуляет по лесу с собакой и непременно придет на помощь. Он стал звать, в надежде, что человек с собакой услышит, потом вспомнил, что нет никакого человека с собакой, а его мать лежит на дне, и на поиски этого человека нет времени. Тогда он прибежал к реке и остановился.

Река успокоилась, и теперь под водой виднелись белые очертания тела Элизабет, с мутной тенью на месте головы. Льюису показалось, что она пошевелилась, но, быть может, это просто течение. Он собрался снова нырнуть, и ясно представил, как опустится на дно, чтобы спасти маму, и как схватит ее и поднимет наверх, и неожиданно упал. Мозг рисовал бесконечные картины, как Льюис погружается в воду, как вытаскивает маму, как к ним приходит человек с собакой… В реальности же он лежал на земле у реки, а мама оставалась под водой. В десяти футах от него, но под водой.

Закапал прохладный дождь – сначала вяло, потом чуть сильнее. Льюис не шевелился. Он собирался вновь спасать Элизабет, когда сможет пошевелиться. Только не знал, в какой момент это произойдет. С неба продолжало капать, однако настоящий дождь так и не пошел. Вскоре небо снова посветлело, и лес стал таким, как прежде.

Льюис лежал на берегу, полуприкрыв глаза. Дрожь, сотрясавшая все тело, унялась. Его мутило, и он подполз ближе к воде, словно прячась от тошноты. Опускались сумерки, но на противоположном берегу еще виднелись корзина, плед, полотенца и мамина книга. Рядом с книгой лежала пустая бутылка из-под вина, а неподалеку – его туфли. Льюис потерял счет времени, да и не пытался за ним следить, и не отрывал взгляда от противоположного берега, куда они с мамой пришли на пикник.

Утром спустился туман, а рассветное солнце окрасило его в яркие жемчужные тона. Выйдя из леса, Гилберт и Уилсон увидели Льюиса и следы пикника на другом берегу реки. Мальчик не отвечал на вопросы и, казалось, никого вокруг не замечал.

Гилберт поднял сына и понес домой, прижимая его голову к груди. По дороге он строил догадки о том, что могло случиться, и высказывал ужасные версии, а полицейский шел рядом и отвечал ему. Неожиданно Гилберт остановился, положил Льюиса на землю и подошел к берегу. Заглянул в воду и опустился на колени. К нему подбежал Уилсон, и они стали вместе всматриваться в воду. Льюис лежал на земле и не шевелился.

Глава четвертая

Кейт, старшая сестра Элизабет, жила в Дорсете. В понедельник перед похоронами она выехала на поезде к Олриджам. В дороге она размышляла, как поступить с Льюисом – не забрать ли его к себе и вырастить со своими сыновьями. Дорога предстояла долгая, с пересадкой. Кейт взяла из дома бутерброды и угощала малышку, которая ехала одна – мама девочки попросила Кейт за ней присмотреть. По дороге они играли в карты. К своему удивлению, несмотря на печальный повод для родственного визита, Кейт сохраняла хладнокровие и ясность мысли. Аккуратно выкладывая карты на сиденье, она думала о предстоящих похоронах и о том, как предложит Льюису уехать с ней.

Гилберт встретил ее на вокзале Уотерфорда. В доме ждала леденящая пустота. Кейт старалась быть полезной, а Гилберт и Льюис молчали и сторонились друг друга, да и самой Кейт.

Во вторник утром к Льюису явились следователь, врач, два полицейских и стенографистка: расспросить о смерти его матери. Основную часть следствия должны были проводить на следующий день в Гилфорде. Кейт отвела Льюиса в гостиную и усадила на стул с прямой жесткой спинкой.

– Ну что, Льюис, как ты себя чувствуешь? – начал доктор Штрехен.

– Хорошо, спасибо.

Гилберт присел на подлокотник кресла с цветастой обивкой и уткнулся взглядом в колени.

– Позволь представить тебе всех этих ужасных людей, – сказал доктор.

Льюис осмотрелся.

– Меня ты, конечно, знаешь – а уж я-то тебя знаю с пеленок. Вот этого джентльмена зовут мистер Лайли. Он следователь – такой человек, который собирает сведения про разные события, в основном печальные – например, когда кто-то умер. С констеблем Уилсоном ты знаком, правда? И с сержантом полиции Уайтом. Папа все время будет рядом. Мы зададим вопросы, а тебе нужно на них отвечать, спокойно и обдуманно. И, пожалуйста, говори только правду. Понятно?

Льюис кивнул.

– Прости, но я попрошу тебя отвечать «да» или «нет». Эта леди – стенографистка. Ее умная машинка будет записывать все, что мы скажем, чтобы мистер Лайли потом мог все прочесть, но она не может ничего записать, когда ты киваешь. Договорились?

– Да.

– Начнем с простого вопроса. Как тебя зовут?

– Льюис Роберт Олридж.

«Произнося свое имя, он на миг стал прежним», – отметила Кейт.

– Сколько тебе лет, Льюис?

– Десять.

– Умница. Помнишь ли ты, что случилось в тот ужасный день?

– Да.

– Ты отправился с матерью на пикник, верно?

– Да.

– Куда вы пошли?

– К реке.

– Вы были довольно далеко отсюда, так? Неподалеку от Дир-парка у Оверхил-Хаус?

Кейт чувствовала отрешенное спокойствие. Интересно, стоит ли в самом деле увезти мальчика с собой? Предложить Гилберту забрать его? На ее месте так поступили бы многие. Вероятно, выйдет замечательно – четверо мальчишек вместо троих. А Гилберт будет помогать с деньгами.

– Пикник удался?.. Вы плавали в реке?

– Да.

– И мама тоже плавала?

– Да.

– Вы были в воде вместе?

– Нет, сначала я.

– А потом она?

– Да.

– Льюис, я понимаю, что тебе тяжело. Мы все тебе очень сочувствуем. Попробуй, пожалуйста, рассказать нам, что случилось с твоей мамой. Своими словами, как получится.

Все замерли в ожидании ответа.

«А ведь этот мальчик – единственный, кто знает ответ», – подумала Кейт. Она покосилась на Гилберта. Интересно, о чем он сейчас думает? Снова перевела взгляд на Льюиса и вдруг поняла, что знать правду ей вовсе не хочется. Однако иначе нельзя.

– Ты можешь рассказать нам, что случилось с мамой? – повторил доктор. Льюис молча смотрел на него. – Льюис, ты меня слышишь? Мы все должны знать, как это произошло. Льюис, не молчи, пожалуйста.

– Я плавал и пытался оторвать руль от лодки, которая лежит на дне.

Гилберт сидел, подавшись вперед, и пожирал сына вопрошающим взглядом. Не отводя глаз от его лица, Льюис начал заново.

– Руль никак не отламывался. Мама… Ма… Она…

Это было невыносимо. Все так ждали, а он не мог произнести ни слова. Как можно разучиться говорить? У них в школе один мальчик ужасно заикался – наверное, и у Льюиса сейчас то же самое? В голове стоял туман, и губы не шевелились.

– Не волнуйся. Попробуй начать сначала, – донесся голос доктора.

Льюис изо всех сил постарался найти слова, но вскоре сдался и бессильно опустил голову. У Кейт защемило сердце; ей захотелось вскочить и закричать на Гилберта, чтобы он взял мальчика за руку и потребовал оставить его в покое. Она вспомнила сыновей, свой дом и их мир, который создавала годами, и вдруг ясно и с горечью осознала, что не заберет Льюиса к себе. Ему не найдется места в ее доме. Ей придется заставлять себя его полюбить, успокаивать ревность, улаживать неизбежные ссоры и вдобавок постоянно видеть в нем черты Элизабет. Нет уж, это несчастное создание – определенно непосильная ноша для их семьи. Кейт снова взглянула на поникшую макушку. Он ведь мог быть и ее сыном. Ее мальчикам тоже нужна забота. Гордиться тут нечем, но она не возьмет Льюиса.

Поднявшись, Кейт направилась к выходу. Как назло, дверь не поддавалась и захлопнулась с грохотом, и все, кроме Льюиса, обернулись на шум. Кейт бросилась в сад, не разбирая дороги, и только тогда обнаружила, что плачет – впервые с того момента, когда получила известие. «О боже, – подумалось ей, – вот и меня настигла скорбь».

Собравшиеся в гостиной снова обернулись к мальчику.

– Льюис! – позвал доктор. – Ты здесь?

Льюис поднял глаза.

– Попробуй сначала, – как можно ласковее попросил доктор.

– Я хотел… хотел… – Он сделал глубокий вдох. – Хотел руль достать. От той лодки.

– Умница. Ты попросил маму помочь?

– Нет, она сама сказала, что достанет.

– Ты ей помогал?

– Нет, просто смотрел. – Льюис сразу почувствовал, как звучат его слова.

– Поблизости были другие люди или вы были одни?

– Одни.

– Вообще никого не было, кроме вас? Ты уверен?

– Никого, сэр. Простите, пожалуйста.

– Льюис, тебе совершенно не за что извиняться. Ты бросился звать на помощь, верно?

Разум словно накрыло черной пеленой.

– Когда ты понял, что она в беде? – раздался голос с противоположного конца комнаты.

– Ты понял, что происходит?

– Ты пытался ей помочь?

Льюис почувствовал, как вода накрыла его с головой.

– Ты поплыл к ней?

В ушах шумела вода. Дышать было нечем.

Гилберт взял сына за руку, и тот вздрогнул всем телом.

– Расскажи, как это случилось! Льюис, расскажи мне все!

– Она… она…

– Льюис, объясни, пожалуйста, что случилось с твоей мамой.

– Посмотрите, на нем лица нет!

– По-моему, он вас не слышит.

– Я отведу его наверх. Пусть передохнет еще денек. Гилберт, с вами все в порядке?

Наверху доктор Штрехен дал Льюису сильное успокоительное. Он принимал их уже два дня и снова почти с благодарностью погрузился в немую пустоту.

Накануне отъезда в школу Гилберт взял Льюиса в гости к Нэпперам. Стоило им войти, как Мэри Нэппер бросилась обнимать мальчика. После смерти мамы каждый норовил его потрогать: пожать руку, погладить по голове или похлопать по плечу. Как будто раньше он принадлежал Элизабет, а теперь – любому желающему. Даже на похоронах какая-то дама молча присела и стала завязывать ему шнурок. Даму Льюис не узнал и отдернуть ногу не осмелился.

– Гилберт! Как я рада, что ты пришел. Льюис, беги на улицу, там все гуляют!

Выйдя за порог, Льюис огляделся. Недалеко от дома натянули сетку для бадминтона. Только трава здесь была не такая мягкая и ровная, как у Кармайклов. К тому же дом – красный, с огороженным участком и разрушенным колодцем – стоял на небольшом склоне.

Тэмзин и Эд играли в бадминтон. Джоанна, близнецы Роберт и Фред и остальные наблюдали за игрой. Кто-то сидел на старой яблоне – яблок там было всего ничего, да и те кислые. Над гниющими на земле паданками вились осы. Кит тоже сидела на дереве и с высоты сразу заметила Льюиса, который встал поодаль, сунув руки в карманы.

Тэмзин и Эд прекратили играть и уставились на него. Повисла тишина.

– Привет, Льюис! – воскликнула Тэмзин. «Точь-в-точь мамина манера», – подумала Кит. – Хочешь поиграть?

– Да нет. – Льюис не тронулся с места.

Все замерли и как будто забыли, чем только что занимались. Льюис прислонился к яблоне и стал наблюдать, потом даже из вежливости сыграл партию с Эдом и проиграл. Эд зачем-то рассыпался в извинениях.

Наконец за Льюисом пришел Гилберт, и все уставились на его черный костюм, слишком мрачный для теплого сентябрьского дня. Ребята шарахались от Льюиса, как будто потеря матери была чем-то постыдным. Они вежливо попрощались и вернулись к игре.

Льюис с отцом зашагали по лужайке прочь. Кит провожала их взглядом и думала, что прежнего Льюиса больше нет. Прижавшись щекой к стволу яблони, она попыталась представить его маму. Не вышло. Интересно, а Льюис может?

На следующий день Гилберт отвез Льюиса в школу. Перед отъездом он зашел к директору, Льюис остался ждать в коридоре. С нижнего этажа доносился шум – одноклассники возвращались с каникул. Наконец директор и Гилберт вышли. На прощание отец почти ласково положил ладонь Льюису на голову.

Из школы Гилберт приехал прямо домой. Не открывая штор, он опустился в кресло в гостиной и сложил руки на коленях. Часы показывали три пополудни.

– Лиззи умерла десять дней назад, – произнес он.

С улицы доносился шум машин, приглушенный закрытыми окнами. По краям плотных штор пробивался солнечный свет.

– Лиззи умерла, – повторил он. – Лиззи умерла десять дней назад. У меня умерла жена. У меня недавно умерла жена.

На следующий день он вернулся на работу, и все пошло своим чередом.

Вечером того же дня он обошел квартиру, методично собирая вещи Элизабет. Стянул с вешалок вечерние платья «только для Лондона» и свалил кучей на полу в гостиной. Туда же положил ее духи, обувь, книги, пару вещей Льюиса: джемперы, какую-то настольную игру и привезенные из музеев безделушки, которые он хранил в жестянке для печенья.

Он тщательно обследовал квартиру еще раз – убедиться, что ничего не пропустил. Груда вещей на полу вовсе не хранила память об Элизабет. Просто куча ношеной одежды и обуви. Мелкий хлам, принадлежащий Льюису, Гилберт собрал отдельно и выбросил в кухне. Затем спустился к консьержу и попросил организовать вывоз вещей, пока он будет на работе. К просьбе он приложил пять фунтов, стыдясь своей расточительности. Вдобавок досаждала мысль, что вещи у Лиззи отличного качества, и консьерж наверняка на них наживется. Гилберт вернулся наверх, налил себе выпить и сел в кресло. Его взгляд упал на фотографию в рамке, которая стояла у жены на прикроватной тумбочке. Из-под одежды торчал только уголок, но Гилберт и так отлично помнил это фото, сделанное на Рождество в саду, вскоре после его возвращения с войны. Он держит Льюиса за руку, и они оба улыбаются. Кадр вышел перекошенным, потому что Элизабет, балуясь, наклонила фотоаппарат. Вдобавок пальто у Льюиса застегнуто криво. Уголок фотографии притягивал взгляд, и Гилберт едва не поднял рамку с пола, однако, сдержав порыв, остался сидеть.

Вернувшись с работы на следующий день, он обнаружил, что пол чист, и консьерж выполнил просьбу.

Гилберт остался в лондонской квартире переночевать, затем еще и еще раз, и в конце концов перестал думать о возвращении в Уотерфорд. Спустя неделю-другую на этот адрес начали приходить приглашения. Он принимал их все, не пропуская ни одного коктейля или ужина, и неожиданно обнаружил, что стал популярным и как будто открыл для себя новый мир.

Глава пятая

Однажды в четверг, примерно в середине декабря, Гилберту в контору позвонила Джейн и напомнила, что у Льюиса скоро начнутся рождественские каникулы. Нужды напоминать не было: в школе мальчикам велели раз в неделю писать домой, и в последнем письме Льюис сообщил, что с нетерпением ждет каникул. В пятницу Гилберт ушел с работы пораньше и поехал на вокзал Виктория.

Он никогда раньше не встречал школьный поезд и, чтобы не чувствовать себя странно в толпе женщин, зашел выпить чаю в привокзальное кафе. Вернулся он только тогда, когда матери уже увели своих сыновей и, кроме Льюиса, школьников на платформе не осталось.

Рядом стоял портье с сундуком и человек, которого Гилберт вначале принял за учителя. Завидев отца, мальчик бросился к нему в объятия. Маленькие, но крепкие руки обхватили шею, жар от разгоряченного, натянутого, как струна, тела передавался даже через пальто. Гилберт твердо взял сына за запястья и отстранил.

– Не надо нежностей, – бросил он, глядя в сторону. – Нам пора.

До Уотерфорда было полтора часа езды, и Льюис в дороге задремал, прислонившись щекой к пассажирской двери. Вечер дышал ледяной прохладой.

Притормозив у дома, Гилберт заглушил мотор и взял сына за руку.

– Эй, приятель, просыпайся.

Льюис открыл глаза и сонным взглядом посмотрел на отца и на дом. Гилберт молча наблюдал за его пробуждением и точно уловил тот миг, когда сын обо всем вспомнил. Он и сам каждое утро так просыпался. Ему хотелось стереть все из памяти. Хотелось сжать голову сына в ладонях и выдавить из нее это чувство. Хотелось обнять его как можно крепче и поцеловать, чтобы приманить Лиззи своей неуклюжей отцовской любовью. А еще хотелось спрятаться под землю и больше никогда не вспоминать о ней.

– Вот мы и дома. Вылезай, Джейн сейчас подаст ужин.

Во время каникул Гилберт ездил на работу поездом, как раньше, и чаще ночевал дома, чтобы жизнь казалась более привычной. Он не заговаривал об Элизабет, и Льюис, повинуясь инстинкту, тоже молчал о ней. Воздух был словно наэлектризован от невысказанных слов, но никто не решался поднять запретную тему. С одной стороны, так было легче, а с другой – Льюис острее чувствовал одиночество. В школе о маме тем более не с кем было поговорить. Днем он отвлекался на всевозможные занятия, а для ночи изобрел прием, помогающий уснуть даже после привычного кошмара. Для этого требовалось представить себя в мамином платяном шкафу, как в детстве. Чем сильнее он уставал, тем проще возникал образ: обувь под ногами, запах лаванды и древесины, мягкие платья, в которые так приятно зарыться лицом. Тогда ощущение, что в голове шумит вода, уходило, и Льюис погружался в сон. В первый вечер по возвращении из школы, готовясь лечь спать у себя наверху, он заглянул в родительскую спальню, не заходя внутрь. На месте, где когда-то стоял шкаф, осталась голая стена.

После маминой смерти Льюис инстинктивно искал родную душу. Детеныш животного, лишившись матери, цепляется за любого, кто окажется рядом. Точно так же и Льюис привязался к Джейн и отцу.

Днями напролет он таскался за Джейн по всему дому: порывался помочь на кухне или просто сидел и наблюдал, как она хлопочет. А в полседьмого садился у дороги и выглядывал отца. Повернув к дому, Гилберт притормаживал и командовал: «Запрыгивай», и к порогу они подъезжали вдвоем.

Гилберт постепенно стал бояться такой безграничной преданности. Уже отъезжая от станции, он начинал нервничать, представляя одинокую фигурку у ворот. В дождь и холод Гилберт надеялся, что хотя бы сегодня Льюис останется дома, однако мальчик неизменно оказывался на том же месте, ковыряя носком гравий и выглядывая отца. Так случилось и в тот раз.

Остановившись, Гилберт не стал тянуться к пассажирской двери, а замахал сыну рукой, чтобы тот вернулся в дом. Тот только растерянно таращился в ответ. Гилберт открыл окно.

– Господи, ты же совсем раздет! Живо домой!

Льюис бросился вслед за машиной и нагнал отца, когда тот открывал входную дверь. Гилберт даже не обернулся в его сторону.

– Заходи давай.

В холле Льюис дождался, куда пойдет отец, и поплелся следом. Гилберт изо всех сил старался не сердиться – сегодня ему хотелось быть добрым к сыну. В багажнике лежали подарки на Рождество, которые он купил в Лондоне.

Льюис топтался на пороге, наблюдая, как отец разбавляет виски водой.

– Ты мог бы присесть? Мне нужно с тобой поговорить.

Льюис сел напротив, как школьник перед экзаменатором.

– У меня для тебя хорошие новости. Я нашел тебе новую маму – то есть мачеху. Очаровательную юную леди, с которой мы познакомились некоторое время назад. Уверен, она тебе очень понравится. Мы планируем пожениться весной.

Льюис смотрел на него не моргая.

– Ее зовут Элис. Элис Фэншо. Пожалуй, лучше всего вам познакомиться на твой день рождения. Устроим обед в городе, правда, здорово? Льюис?

– Да, сэр.

– Пожалуйста, будь благоразумен. Увидишь, это всем пойдет на пользу. Вот и молодец. Можешь идти к себе.

Гилберт допил виски и пошел переодеться к ужину у Дики и Клэр. Он переодевался в гостевой, как и при Элизабет. Он приучил себя не замечать, что спальня пуста – ни звука, ни запаха духов, ни щетки для волос на туалетном столике.

Гилберт причесывался, когда раздался грохот и звон стекла. Пол задрожал, как будто на него опрокинули что-то тяжелое. Выронив расческу, Гилберт бросился на лестницу. Джейн стояла внизу, задрав голову.

Он открыл дверь в комнату Льюиса, и на него пахнуло ледяным ветром. В окне зияла дыра, в комнате – никого. Гилберт подскочил к окну и высунулся наружу.

Заиндевелую землю усыпали осколки стекла. Рядом лежал ящик от комода с вываленной одеждой. Из угла послышались рыдания – оказалось, Льюис спрятался за дверью.

Наступая на осколки, Гилберт подошел ближе. Льюис странно кривил рот, как будто не мог закрыть, и буравил отца взглядом. Гилберт схватил его за руки, однако Льюис с неожиданной силой принялся вырываться, дергая ногами и целясь головой в грудь. Его лицо блестело от слез.

– Прекрати! – закричал Гилберт. – Перестань плакать. Тише, тише. Успокойся!

Он схватил Льюиса за запястья и прижал его к стене, навалившись всем телом. Тот умолк и попытался закрыть голову ладонями, но Гилберт снова перехватил его руки и силой убрал от лица.

Он огляделся – все ящики из комода были вывернуты. Осколки на полу, судя по всему, остались от зеркала, которое раньше стояло на комоде.

– Джейн! – крикнул Гилберт. Льюис беззвучно задергался в его руках. – Джейн!

Они оба запыхались. Гилберт прижимал сына к стене, а того била крупная дрожь.

На лестнице послышались шаги, и вскоре на пороге возникла Джейн.

– Господи… Льюис…

– Уведи его отсюда, а я пока приберу.

– Нет уж, это вы его уведите. Каждый должен делать свое дело.

Неожиданно резкий тон поразил Гилберта. Мало того что сцена вышла совершенно безобразная, так еще и Джейн его терпеть не может. Он рывком поставил Льюиса на ноги и поволок на лестницу. Мальчик молча упирался, Джейн выразительно смотрела вслед. Гилберт ногой захлопнул дверь, скрипя зубами от досады и ярости.

Он притащил сына в спальню, крепко держа за запястья. Оба по-прежнему молчали. Наверняка сын уже понял, что сопротивляться бесполезно, решил Гилберт. Льюис внезапно показался ему совсем маленьким.

Опасаясь повредить ему руки, Гилберт ослабил хватку и усадил сына на кровать. Некоторое время он нависал над ним, не решаясь сесть, затем наконец опустился рядом. Льюис отрешенно молчал, как будто находился где-то далеко.

– Тебе лучше? – Гилберт старался говорить как можно ласковее, чтобы достучаться до сына, однако тот не шелохнулся. – Другой отец задал бы тебе хорошую трепку за такие фокусы. Но ты мой сынок, и я хочу тобой гордиться, а не краснеть за тебя. Ты понимаешь, что поступил очень плохо? Разве ты хочешь вырасти плохим человеком? Послушай меня внимательно.

Льюис заморгал и взглянул на отца.

– И не надо оправдываться маминой смертью. Это отвратительно и оскорбляет ее память.

Гилберт умолк в ожидании, Льюис не отвечал, только внимательно смотрел ему в глаза. Тогда Гилберт поднялся и, подойдя к двери, открыл ее нараспашку.

– А теперь давай-ка ты поможешь Джейн убрать то безобразие, которое натворил. Я сегодня вечером ухожу в гости, увидимся завтра. И довольно фокусов!

Мальчик встал и направился к выходу.

– Льюис, посмотри на меня!

Тот остановился.

– Ты ничего не хочешь сказать?

Льюис нахмурился, силясь угадать ответ.

– Прошу прощения, сэр. Спасибо.

– Хорошо, можешь идти.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Джейн усадила мальчика ужинать в кухне и вымела остатки стекла из его комнаты, пока он ел. Разбитое окно она закрыла доской, а в щели по бокам напихала лоскутов. Ей хотелось как-то утешить Льюиса, но тот не плакал.

У Кармайклов Гилберт выпил лишнего и за руль сесть не мог – уже не в первый раз. Такое ощущение, что смерть Элизабет давала ему право совершать некрасивые поступки без вреда для репутации. Гилберту сходило с рук, что он захрапел на диване у Кармайклов после ужина или что не дождался основного блюда, а потом был обнаружен в саду беспробудно спящим. Все вели себя так, будто ничего и не происходило.

Кит проснулась в шесть, пока все еще спали, оделась и выскользнула в сад. Заскочив в гостиную за спичками, она увидела ноги Гилберта, торчащие с дивана. Он уснул в одежде, с развязанным галстуком, нелепо вывернув голову. На полу стояли пепельница и бутылка виски. Кит огляделась, как будто ожидала увидеть Льюиса. Она какое-то время наблюдала за Гилбертом, размышляя, почему некоторые взрослые так уродливы, почему мистера Олриджа называют «таким душкой» и будет ли он с ними завтракать. Вот бы Льюис тоже пришел! Она бы показала ему свой тайный лагерь в лесу. Но он все каникулы не показывался, и поиграть со старшими его теперь не звали. Кит выудила коробок спичек из ведерка для угля и на цыпочках вышла.

Она выскользнула через дверь у кухни и помчалась в лес. Покрытая инеем трава хрустела под ногами. В лесу Кит развела костер, чтобы согреться, и воображала себя цыганкой, пока не настало время идти домой.

Глава шестая

В магазине стояла ужасная духота. А еще туда не проникал дневной свет, так что не определишь, который час. Кит и Льюис сидели под длинной вешалкой с плащами. Если почти прижаться лицом к линолеуму, можно было увидеть ноги продавщицы, Тэмзин и Клэр. У Кит в кармане лежали три шарика, у Льюиса – семь и мелок. Они расположились лицом друг к другу, вытянув ноги и соприкасаясь подошвами, чтобы шарики не укатились. Оба давно проголодались, а время тянулось бесконечно. Льюису предстояло встретиться с отцом и Элис Фэншо в маминой квартире в Найтсбридж. Оттуда они собирались на праздничный обед в «Ритц». Сейчас он об этом не думал, просто играл в шарики с малышкой Кит и покорно примерял одежду, которую подбирала ему миссис Кармайкл: она взяла у Гилберта пачку скидочных купонов и согласилась сводить Льюиса в магазин одежды вместе со своими дочерьми.

– Просто загляденье! – повторяла она, скупая вещи с ошеломляющим размахом.

Казалось, ему хватит на всю оставшуюся жизнь. С одной стороны, грустно всю жизнь носить одну и ту же одежду, да еще и ту, которую ты терпеть не можешь, а с другой – счастье раз и навсегда избавиться от походов в магазин, где тебя с ног до головы измерят и ощупают дамы с несвежим запахом изо рта.

– У меня шешнадцать, – объявила Кит.

Она сильно шепелявила, а еще кривила рот, чтобы скрыть щербинки между зубами. «Интересно, она всегда будет разговаривать, кривя рот? Не очень-то симпатично», – решил Льюис.

В честь его дня рождения отец попросил Джейн украсить стол веточками и зимними ягодами из сада. Когда Льюис спустился и обнаружил праздничную композицию, его замутило, как будто с ним сыграли злую шутку. Застыв на пороге, он молча таращился на стол. При виде сына Гилберт вскочил на ноги.

– С днем рождения, Льюис!

Льюис чувствовал себя глупо и скованно. А еще ему было стыдно неизвестно за что.

– Спасибо, сэр, – вежливо ответил он и сел.

Ветки остролиста лезли в лицо за завтраком, только подчеркивая нелепость затеи с украшением. Льюис развернул подарки, потом они с Гилбертом поели, не глядя друг на друга. Только уходя на работу, отец ненадолго задержался в дверях и потрепал сына по голове.

– Умница. Хороший мальчик.

После его ухода Льюис сидел на лестнице, пока не приехала Клэр Кармайкл с дочерьми и не увезла его в Лондон. А теперь он стоял на крыльце многоквартирного дома в новом свитере «на вырост», шортах и коротком пальтишке среди кучи коробок и пакетов. Как будто его эвакуировали, только не из Лондона, а наоборот. Он позвонил в звонок. Клэр, Тэмзин и Кит молча наблюдали снизу. Несмотря на холод, Льюису было жарко в нелепом наряде. Открывший дверь швейцар смерил Клэр Кармайкл презрительным взглядом, будто она пришла грабить квартиры.

– Приветствую, мэм.

– Пожалуй, я отведу его наверх. А вы ждите тут, – велела Клэр усталым голосом, словно перетрудилась, сопровождая Льюиса.

Она поднялась на крыльцо, взяла мальчика за локоть и завела в вестибюль. Затем долго обсуждала со швейцаром, можно ли оставить покупки и девочек внизу, на какой подниматься этаж, в какую квартиру и стоит ли вызывать лифт. Льюис совсем вспотел в толстом пальто и стеснялся забрать руку у мисс Кармайкл. Она была какая-то блеклая, как снулая рыба, и всегда с ног до головы в желтовато-бежевом. Они поднялись на второй этаж по лестнице с красным ковром и позвонили в квартиру номер два. Льюис вовсе не нервничал: ему было наплевать, что о нем подумает какая-то Элис Фэншо.

– Я ему не нравлюсь.

– Это не имеет значения.

– Тебе легко говорить, а я хочу ему понравиться.

– Главное, что ты нравишься мне.

Официант убрал тарелки, и Элис наклонилась к Гилберту через стол. У нее были русые волосы, мягкие, как у ребенка. Станет ли она выглядеть старше, если соберет их в узел, задумался Гилберт. И хочет ли он, чтобы она выглядела старше, или его привлекает ее юность и неискушенность? Возможно, двадцать шесть лет – не так уж мало, но для Гилберта она была именно такой – невозможно юной, пахнущей свежими фиалками. Интересно, как ей это удается?

– Можно, я подарю ему подарок, когда он вернется?

– Конечно.

– А ему понравится?

– Все дети любят сладости.

– Гилберт… как по-твоему, я… достаточно хороша?

– Ты очень милая.

– Достаточно хороша для него?

– Ты хороша для всех.

Льюис вернулся в зал. Ресторан был просторный, весь в зеркалах, стены и потолок розовые с золотым. Даже высокие окна, выходящие в парк, были розового оттенка, и Льюис ощущал неловкость от того, что он не вписывается в цветовую гамму. Отец с Элис сидели за столиком в углу на другом конце зала и перешептывались, наклонившись друг к другу. Сколько Льюис себя помнил, он часто видел отца в той же позе и с тем же выражением лица – только с мамой. А теперь на ее месте сидела другая, и привычная картина не вызывала никаких чувств, кроме горечи.

Льюис посмотрел направо. У двери ресторана, будто часовые, выстроились официанты. За ними – длинный вестибюль: диваны и кресла, на которых дамы в шляпах пьют чай, пальмы в кадках. Из вестибюля вид на улицу, где светит солнце, такое яркое по сравнению с приглушенно-розовыми тонами ресторана. Льюис развернулся и пошел на свет. Отец и Элис даже не посмотрели в его сторону. Обходя официантов, он забеспокоился, что его остановят, и только тогда понял, что совершает побег.

Он прошел по длинному ковру навстречу голубому небу, солнцу и швейцару. В спине было какое-то странное, почти болезненное ощущение, новые ботинки натирали. Швейцар распахнул дверь, и Льюис вышел на тротуар под серой бетонной колоннадой. И сразу растерялся от обилия людей и машин, но на всякий случай сделал несколько шагов налево, чтобы его не увидели в окно ресторана.

Он был без пальто. А еще – впервые остался в Лондоне один. Вокруг сновали прохожие, не обращая на него никакого внимания.

Похолодало, в воздухе витал неуловимый запах первого снега. В двери гостиницы постоянно входили и выходили, и каждый раз казалось, что на пороге появится Гилберт. Льюис не собирался упираться и скандалить. Если что, он вернется за стол как ни в чем не бывало.

Он пытался держаться непринужденно и делал вид, что глазеет по сторонам, однако понимал, что любой заподозрит в нем потерявшегося ребенка. На самом деле он не потерялся, а ждал. Ждал, когда станет легче.

– Льюис?

Он обернулся на звук. На пороге стояла Элис – тоже без верхней одежды, ежась и обнимая себя за плечи. Ее светлый силуэт выделялся на фоне людей в темных пальто и шляпах. Тонкая юбка или платье, сразу не разобрать, никак не защищала от непогоды. Швейцар с любопытством посмотрел на них и снова скрылся за дверью.

– Может, зайдешь? – ласково спросила Элис и улыбнулась.

Льюис сразу почуял в ней теплоту, по которой тосковал целую вечность. Ему немедленно захотелось помочь ей согреться и успокоить ее. К горлу подступили слезы. Как назло, только он научился жить без чувств, как вдруг его одолевает желание плакать. Он в ужасе уставился на Элис, сдерживаясь из последних сил.

– Вернешься? – Она снова улыбнулась. Ее ласковая улыбка была невыносима. – Идем, у меня для тебя есть подарок. Хочешь подарок?

Ее голос звучал маняще, как будто стоит ему принять подарок, и ключ к его сердцу найден. Льюису тут же стало легко. Грусть и сопереживание как рукой сняло, и он почувствовал себя твердым, словно кремень. Элис опять поежилась и крепче обхватила себя за плечи, но мальчику уже не было до нее дела.

– Льюис? Ну, пожалуйста, пойдем. Я тебя очень прошу.

Он поплелся за ней. А что еще оставалось?

Коробка с засахаренным миндалем была завернута в целлофан и бумагу, а сверху украшена тремя лентами, завязанными в бант. Ничего подобного Льюис в жизни не видел.

– С днем рождения! – сказала Элис и заговорщицки добавила: – Это сладости.

Раньше ему доводилось есть конфеты из бумажных кулечков или мутных банок. О коробках, да еще таких нарядных, никто и не слышал. Коробка казалась чем-то инопланетным. Чего стоил один только целлофан!

– Моя мама купила их в Нью-Йорке по моей просьбе. Для тебя.

– Представляешь, Льюис? Гостинец из самого Нью-Йорка!

– Правда, красиво? Я сто лет не видела ничего подобного.

– Ну что, откроешь?

– Правда, чудесная коробка?

– Скажи спасибо. Он не понимает, что там, – пояснил Гилберт.

– Тогда пусть откроет.

– Давай, Льюис, открывай.

– Это миндаль. Тебе понравится. Он в сахаре, и весь такой разноцветный. Такой красивый, что есть жалко, правда?

Льюис заглянул в ее кукольные глаза и выразительно промолчал, затем заявил:

– Это девчачий подарок.

Элис растерянно заморгала, и вид у нее стал еще глупее. «Вот оно что, – подумал Льюис. – Она просто глупа». Пусть даже ласкова и женственна, ему-то что за дело? Она глупа, и она ему не мать!

– Льюис, что за грубости? Извинись немедленно, – велел Гилберт.

Поразмыслив, Льюис решил не извиняться.

– Извинись перед Элис!

– Ничего страшного, Гилберт.

«Мямля», – презрительно подумал Льюис.

– Попроси прощения и скажи спасибо. Иначе я заберу подарок и не видать тебе сладостей.

Глядя на Элис и не моргая, Льюис отпихнул коробку в ее сторону. Элис принялась расправлять бантик.

– Я попрошу счет. – Гилберт отвернулся от стола.

Элис все так же теребила ленточки на коробке. Льюис ненавидел себя, но, во-первых, он уже привык к этому чувству, а во-вторых, было поздно что-то менять.

Глава седьмая

Гилберт женился на Элис в марте и на две недели увез ее в Шотландию в свадебное путешествие. Элис с нетерпением ждала возвращения в Уотерфорд, ей так хотелось влиться в местное общество и заслужить признание. Друзья и соседи судачили за спиной Гилберта о поспешности брака и о наивности Элис, однако регулярно приглашали их в гости.

Элис обожала изображать хозяйку большого дома. Она уволила Джейн и наняла экономку по имени Мэри. Мэри раньше жила в Тервилле и не знала ни Элизабет, ни других. Своих детей она уже вырастила и теперь по-матерински опекала Элис. А еще, в отличие от нее, знала, как вести хозяйство. Элис с благодарностью принимала ее заботу и вовсе не скрывала своей неопытности. Она чувствовала себя девочкой, которая нарядилась в мамину одежду и играет в мужнюю жену. Ей не терпелось забеременеть. Она наносила визиты соседям. Каждый вечер встречала Гилберта с коктейлем. Поначалу неизменный бокал и вопрос «как прошел день?» были для нее забавой, но постепенно это вошло в привычку. К половине седьмого Элис, нарядно одетая и накрашенная, ждала мужа в гостиной с кувшином фруктового ликера или мартини, а иногда готовила что-то новенькое по вычитанному рецепту. Гилберту льстило такое внимание, однако со временем он стал воспринимать его как должное.

Элис часто проводила целый день в Лондоне – покупала одежду или обедала с друзьями. Во время школьных каникул она решила почаще оставаться дома и торжественно пообещала самой себе, что станет Льюису доброй мачехой и прекратит его бояться. Со дня смерти Элизабет не прошло и пяти месяцев, когда они познакомились, напомнила себе Элис. Вот только прежняя жизнь Гилберта казалась далекой и размытой, и думать о ней совершенно не хотелось.

Впервые Элис поехала на вокзал встречать школьный поезд в апреле, на пасхальные каникулы. При виде школьников в одинаковой одежде ее охватил ужас. Что, если она не узнает Льюиса и все сразу поймут, что она неродная мать? Пристроившись у перил, Элис стала вглядываться в толпу. Вопреки ее опасениям оказалось, что мальчишки не так уж и похожи друг на друга. У каждого имелась какая-то особенность, отличавшая его от остальных: кривые зубы, неуклюжая походка, мешковатая одежда или маленький рост. Зато в Льюисе не было ни капли неуклюжести, а одежда сидела на нем как влитая. Он шагал по перрону в небольшой компании. Мальчишки вертели головами, выглядывая родителей и вещи, баловались и перешучивались. Элис даже испытала некоторую гордость, что у Льюиса есть своя компания.

Она не знала, как принято здороваться со своим ребенком, и украдкой косилась на других матерей – пугающе солидных, с идеальными прическами и плотно сжатыми губами. Одна дама поблизости пыталась заставить сына вернуться к приятелям, а он со смехом бежал ей навстречу. Он был какой-то слюнявый и с разбитыми коленками – в общем, Элис его не одобрила. Ее подмывало объявить во всеуслышание: «Смотрите все, тот высокий и симпатичный – мой!», но, похоже, негласный кодекс предписывал родителям поменьше радоваться, так что она просто небрежно помахала Льюису, подзывая его к себе. Ей не верилось, что он пойдет к ней, ведь они толком не знакомы, однако разве у него был выбор?

В отличие от остальных Льюис никого не выглядывал и не заметил, как Элис ему помахала. Потолкавшись у багажного отсека, он забрал свой сундук и принялся ждать. Элис направилась к нему, по дороге подозвав носильщика. Как ей поздороваться? Что там говорят мамы: «привет, дорогой?», «привет, Льюис?», «привет?».

Наконец они поравнялись, но он по-прежнему смотрел вдаль.

– Привет, Льюис!

Он перевел на нее рассеянный взгляд.

– Здрасте.

Они оба не почувствовали ни удивления, ни теплоты. Льюис молча стоял, пока Элис отдавала распоряжения носильщику, затем зашагали на платформу, откуда отправлялся поезд в Уотерфорд.

Она села лицом вперед, а Льюис – напротив, провожая взглядом убегающие прочь рельсы. На перроне, сойдя со школьного поезда, он выглядел гораздо живее, и Элис искренне ему обрадовалась. А сейчас его взгляд погас и стал отстраненным, как раньше.

– Здорово попасть домой, правда? – бодро спросила Элис.

Льюис кивнул.

Дома он сразу пошел к себе. Через мгновение она разозлилась на себя за слабохарактерность и решительно зашагала наверх. Она постучала, хоть и не знала, положено ли стучаться к детям. По крайней мере, это вежливо. Заготовив мысленно какую-то фразу про мозаику, Элис вошла в комнату. Льюис сидел на узком подоконнике, поджав колени к груди и обхватив их руками, и смотрел в окно. Он сжался в комок, как будто едва умещался в некогда привычном месте. Элис захотелось его обнять. В памяти сразу всплыла первая встреча с Гилбертом.

Это было на вечеринке в Лондоне – он стоял в центре гостиной и разговаривал с какой-то женщиной. Хотя он улыбался собеседнице, Элис сразу почувствовала, что он глубоко несчастен, и ей захотелось его обнять и пожалеть, прямо как сейчас Льюиса. Она попросила, чтобы ее представили Гилберту, и у них тут же состоялся странный и неловкий разговор о смерти, потере и о самой Элизабет. Потом они поехали ужинать, довольно прилично выпили, и он разрыдался прямо за столом, закрываясь от всех руками и поражаясь самому себе. Она была как будто заворожена его горем и тронута доверием. Казалось, они знают друг друга всю жизнь. Изначально в ней не было любопытства или желания найти общие темы для разговора; с первого мгновения его боль завладела ею и пробудила жгучее желание любить.

У этого мальчика в глазах стояла та же печаль, вот только Элис ему оказалась совершенно не нужна. Она остановилась в замешательстве.

– Что будешь делать?

– Ничего.

Элис онемела от неловкости.

– Папа скоро придет, – выдавила она и закрыла за собой дверь.

Элис ушла к себе и села на табурет с кораллово-красной подушкой у туалетного столика. Табурет был новый: она чувствовала себя не в своей тарелке, сидя на месте Элизабет. Зеркало тоже заменили, поскольку Элис не желала смотреться в зеркало, принадлежавшее утопленнице. Правда, с туалетным столиком все же пришлось смириться. Элис накрасила губы. Гилберт должен был прийти с минуты на минуту. Она улыбнулась своему отражению. Нет уж, ее так просто не сбить с пути. Она непременно перевоспитает Льюиса, надо только найти способ. И пора поторопиться с коктейлями для Гилберта, иначе не хватит времени на пробный бокал. И она спустилась в кухню.

– Ну, Льюис, что бы нам такого придумать?

– Не знаю. – Он нетерпеливо вертел в руках ложку.

– Пожалуй, гулять холодно. О, есть идея! Маленькое приключение – поездка в Лондон в музей. Сядем на поезд – кажется, он отправляется в девять тридцать – и к половине одиннадцатого будем на вокзале Виктория. Хочешь?

– Ладно.

– Послушай, Льюис, неужели ты собирался целый день плевать в потолок? Ты разве не думал, чем займешься?

Потупившись, он покачал головой.

– Тогда давай поедем в музей. Будет интересно.

Когда появился план, полегчало. Все утро они провели в палеонтологическом музее, пообедали сэндвичами и отправились в Кенсингтонский парк. В Лондоне Элис чувствовала себя куда увереннее, да и с Льюисом стало проще общаться. Дул пронизывающий весенний ветер, и в парке почти никого не оказалось. Они пошли к озеру: Элис куталась в меховой воротник, а Льюис обогнал ее и помчался к пруду, где плавала игрушечная яхта – огромная, около двух футов в длину, лакированная и с голубым парусом.

Яхту запускал мальчик, на вид ровесник Льюиса. Элис с любопытством наблюдала за ритуалом знакомства. Сначала Льюис стоял, сунув руки в карманы, потом подошел ближе, молча смотря на яхту. Затем стал поглядывать на ее владельца. Тот к тому времени уже заметил Льюиса и теперь играл выразительнее, демонстрируя гордость от обладания яхтой. Присев на скамейку, Элис продолжала наблюдать. Наконец пантомима закончилась, и мальчики заговорили друг с другом.

– Хочешь запустить?

– Давай.

Погода была удачная: ветер гнал по воде небольшие волны, и запущенный мальчиками парусник резво приплыл к другому берегу, не сбившись с курса и не застряв на середине. На другой скамейке сидела мама второго мальчика. Следуя собственному ритуалу, женщины сначала несколько раз обменялись взглядами и улыбками и наконец одновременно двинулись к свободной скамейке посередине.

– Ох и холодина.

– Просто ужас.

– Красивый у вас парусник.

– О, он с ним не расстается. А сколько вашему мальчику?

– Одиннадцать.

– Он у вас высокий для своего возраста. Полу двенадцать, мы надеемся, что он еще вытянется.

Элис почувствовала себя самозванкой. Ей хотелось заявить: «Я ему не мать», – пока собеседница не начала расспрашивать, чем Льюис болел в детстве. Ее постоянно преследовало ощущение, что она всех обманывает, выдавая Льюиса за своего сына.

Обернувшись, он улыбнулся Элис – искренне и радостно, как бывает, когда занят интересной игрой. Она улыбнулась в ответ, и на душе вдруг стало очень тепло. Льюис снова принялся возиться с парусником, и Элис, которой не терпелось поделиться радостью, сказала:

– Смотрите, какие они счастливые.

Женщина немного удивилась.

– Ну да, ведь сейчас каникулы. Няня уехала навестить больную мать, а замену мы не нашли. Если честно, я уже выдохлась. К счастью, дети вроде бы ладят между собой.

– А у нас нет няни, – засмеялась Элис. И тут же осеклась, испугавшись, что ее слова будут неверно истолкованы: как будто няня ей не по карману, а сама она – неухоженная юная мамаша, которая день напролет слоняется с сыном в парке. – Льюису никогда не брали няню, а на учебу он уезжает из дома, – торопливо добавила она. – Дело в том, что я ему не мама, а мачеха. Его мать обходилась без няни, она была… – Элис не хотела называть Элизабет «эксцентричной», однако про себя не раз отмечала ее странность.

– Она умерла?

– Да, в прошлом году.

– Господи, какой ужас. А от чего?

Она явно оживилась, да и Элис была настроена поговорить.

– Утонула.

– Не может быть!

– Да, в реке недалеко от их… от нашего дома.

– А когда вы?.. – Женщина многозначительно взглянула на Элис.

– Мы с его отцом познакомились в ноябре.

– А умерла она?..

– Летом.

– Мужчины так несамостоятельны, правда? А как зовут вашего мальчика?

– Льюис.

Элис пожалела о своей откровенности. Сначала ей хотелось рассказать о себе, а теперь она не знала, как прекратить разговор. И уводить Льюиса домой было жалко.

– И как его отец – часто вспоминает о жене?

– Нет. Раньше вспоминал. Вообще мы не очень любим это обсуждать.

– Разумеется! Потерю отца еще можно пережить, а вот потеря матери…

– Да.

– Где вы живете?

– В Уотерфорде, в Сюррее.

– У меня там есть знакомые.

– Правда? – обрадовалась Элис. Похоже, тему разговора удалось сменить.

– К сельской жизни трудно привыкнуть, пусть даже Сюррей – не такое уж захолустье. Как, по-вашему, местные вас приняли?

– Да, люди там замечательные. – Женщина начала раздражать Элис.

Раздался вскрик, и к ним подбежал хохочущий Льюис: он только что нечаянно ступил в пруд, и теперь в ботинке хлюпала вода, а мокрый носок сполз к щиколотке. Мальчик остановился перед Элис, как щенок, который сейчас залает от восторга, и выставил вперед ногу.

– Смотри!

– Не беда. – Элис тоже засмеялась. Ее охватила нежность к Льюису за то, что ему весело, и за то, что он хочет разделить это веселье с ней.

– Тебя зовут Льюис, верно? А меня – Марджори Данфорд-Вуд.

Запыхавшийся Льюис улыбнулся:

– А откуда вы?

– Я так сожалею о твоей матери.

Элис почувствовала себя свидетелем несчастного случая, который никак нельзя предотвратить. Льюис оцепенел и изо всех сил пытался найтись с ответом.

– Спасибо, у меня все в порядке.

– Понравилось запускать кораблик? – поспешно вмешалась Элис. – Кстати, нам ведь пора домой!

Женщина шепотом принялась извиняться перед Элис, и, конечно, Льюис это заметил. Не глядя в ее сторону, Элис встала и взяла пасынка за руку.

– Всего доброго.

Мальчик с парусником отошел от воды и с улыбкой стал махать вслед.

– Пока! – крикнул он, а потом, решив, что его не услышали, повторил: – Пока-пока!

Они пошли к Кенгсингтон-гор и дальше вдоль парка. Элис изо всех сил пыталась загладить вину, Льюис упорно с ней не разговаривал. Весной и не пахло; ледяной ветер пробирал до костей. Ботинок Льюиса постоянно хлюпал – звук получался очень смешной, и Элис очень хотелось посмеяться вместе с мальчиком, но она так и не придумала, что сказать. Они шли через огромный пустой парк в полной тишине, которую нарушали только стук ее каблуков и хлюпанье ботинка.

– Смотри, какой пар изо рта, – сказала Элис.

Молчание.

– Уже скоро.

Она едва не расплакалась – чтобы Льюис ее пожалел, однако решила, что для ребенка это слишком сурово.

На вокзал они ехали на такси, и Льюис глазел на конную гвардию, сверкающие мечи и пышные плюмажи, почти расплющив нос о стекло, совсем как обычный ребенок. Элис чувствовала себя ужасно одинокой и несчастной и решила дождаться Гилберта на вокзале.

Было около пяти, и почти стемнело, так что они направились подождать в ближайший отель. Элис выпила чаю, но вскоре обнаружила, что заказывает коктейль за коктейлем. Оливки она вынимала и складывала в пепельницу, которая уже наполнилась до краев.

– Льюис, прекрати! Разве ты не знаешь, что пялиться невежливо?

– Я не пялюсь.

– Еще как пялишься! Прямо на меня!

– Я смотрел на эти… оливки.

– Господи, зачем? Ты что, оливок раньше не видел?

– Видел, конечно.

– Ответь мне на один вопрос! Всего на один, ладно? Почему, когда ты захочешь, то и лошади тебе нравятся, и кораблики, и вообще настроение отличное? Как так получается?

Льюис совершенно не понимал, о чем она. Какие лошади?

– Как получается, что все вот это, – она махнула рукой в его сторону, – все это ты приберегаешь лично для меня? Как, Льюис?

Он молчал, не желая думать на эту тему.

– Так что? – Элис буравила его взглядом. – Можешь хоть капельку постараться? У остальных отлично получается.

Льюис изучал зеленые оливки в пепельнице – блестящие и сочные, облепленные пеплом с одной стороны.

Элис попросила счет и, расплачиваясь, рассыпала купюры. Потом они вместе отправились на вокзал.

– Не отставай, ради бога! Замучил меня уже.

Гилберт был приятно удивлен встрече, и Элис сразу полегчало, как она и рассчитывала. Льюис отметил про себя, какое у нее сделалось радостное лицо при виде отца.

Вагон оказался переполнен, и пришлось расположиться в пустом купе в третьем классе.

– Льюис, что с тобой? Где перчатки и почему твой носок в таком состоянии?

– Случайно наступил ногой в воду.

Элис не догадалась захватить его перчатки и не заметила, что у Льюиса замерзли руки. Ей снова захотелось плакать, и на сей раз она не стала сдерживаться.

С того момента все окончательно испортилось. В Уотерфорде было невыносимо сходить с поезда среди толпы знакомых и делать вид, будто все в порядке. Льюис ушел в себя, и до него стало не достучаться. Гилберту пришлось напомнить Элис, чтобы она взяла себя в руки, и что она пьяна и плачет по вине его сына.

Гилберт чувствовал себя прилюдно униженным и, разозлившись, дома запер Льюиса в его в комнате. Элис приняла ванну, привела себя в порядок, и после ужина все пошло своим чередом: Льюис был невыносим, Элис изо всех сил старалась угодить, и Гилберт простил их обоих. Элис он простил в постели, так что Льюису не довелось узнать, что отец больше не сердится. Мальчик поужинал у себя и лег спать, не раздеваясь. За завтраком никто и не вспоминал о вчерашнем дне.

Наблюдая за Льюисом, Элис решила – с ним что-то не так. Она пыталась себя переубедить и ни с кем не делилась своим открытием, тем более с Гилбертом, ведь ему важно верить, что сын все перерастет. Однако в глубине души она считала его ущербным. Возможно, оставалась слабая надежда что-то исправить, но у Элис закончились идеи. Льюис напоминал ей раненую птицу – а раненые птицы обычно не выживают.

Глава восьмая

На террасе бушевал ветер, шелестел страницами нотных тетрадей, трепал полосатые навесы над балконами. Отель походил на океанский лайнер. Если поднять голову в небо, где мчались облака, казалось, что здание устремляется в открытое море. Медные инструменты сверкали на солнце так, что больно смотреть, а женщинам, проходящим по террасе, приходилось придерживать юбки и волосы.

На пляже у скал ветер дул слабее, и песок раскалился на июльском солнце. Льюис играл в игру: ступал босыми ногами с камня на песок и ждал. Некоторое время ничего не ощущалось, потом подошвы начинало жечь, и тогда он ждал еще немного. Поначалу боль была неявной, как будто отдаленной, но чем сильнее жгло, тем ярче ощущалась связь с землей под ногами. Наконец, боль становилась невыносимой, и Льюис отступал на камень, чувствуя обожженными ступнями каждую шероховатость. И тогда он испытывал облегчение и возвращался в этот мир.

Когда он только начинал, подошвы жгло лишь при соприкосновении с песком и несколько секунд спустя. Постепенно жжение стало непрерывным. Благодаря ему Льюис ощущал связь с миром, а не привычное оцепенение. От долгого молчания он чувствовал себя отрезанным от людей. Французский – а все вокруг, за исключением отца и Элис, говорили по-французски – Льюис знал плохо, и все же был вынужден его использовать. Прежде чем заговорить, он репетировал заготовленную фразу в уме и старался заучить ее наизусть. «Un verre d’eau, s’il vous plaît»[2], – повторял он про себя. Совсем простое предложение, но Льюис все равно волновался, что официант спросит что-то в ответ, а он или не поймет или начнет заикаться, хотя ему это несвойственно. Он и сам не мог понять, почему так явно представляет себя заикой, и часто ужасно боялся, что не сможет выговорить всю фразу, а собьется на полуслове и сгорит от стыда, особенно глядя на то, как легко и беззаботно общаются остальные.

– Давай, Льюис, скажи по-французски.

– Un verre d’eau, s’il vous plaît.

– Молодец. А нам, пожалуйста, бутылку «Сансер». Только охладите как следует, ладно?

Элис посмотрела на Льюиса из-под полей ослепительно-белой шляпы, которую она придерживала одной рукой, и завораживающе противное жжение в подошвах тут же вернулось.

– Льюис, ты с кем-нибудь подружился? Тут так много англичан. Кстати, я видела Трихернов!

– Прямо в отеле? – спросил Гилберт, и они принялись обсуждать, родственники ли они тем другим Трихернам, оставив Льюиса наедине с его мыслями.

Обычно стоило произнести вслух дурацкую фразу про стакан, как она тут же вылетала из головы, а сегодня почему-то прилипла, как назойливая муха. Льюису казалось, если как следует тряхнуть головой, то навязчивая фраза выскочит, но пришлось сдерживаться. «Un verre d’eau, un verre d’eau…»

– Не царапай ножом стол, будь умницей. И постарайся не ерзать.

Льюис честно старался сидеть смирно. Казалось, обед никогда не закончится. Еще и Элис с отцом вели себя как школьники, перешептываясь и глупо хихикая. С его матерью Гилберт держался по-другому; да, были и выразительные взгляды, и прикосновения, только совершенно иные. Они не давали друг другу спуску, и Льюис обожал наблюдать за их пикировкой. Противостояние между ними было неким ритуалом, они подначивали друг друга, чтобы раз за разом разжигать искру. Зато наблюдать за Гилбертом и Элис – скука смертная: бесконечные похвалы и лесть. Они вечно держались за руки и никогда не дразнили друг друга. Льюиса тянуло побыть с ними рядом, чтобы спастись от одиночества, а вскоре точно так же тянуло убраться от них подальше.

Неподалеку играли английские дети, но он не мог придумать, как попроситься к ним. Он никогда не умел проситься в компанию, просто раньше компания у него появлялась сама собой. Другие дети резвились в бассейне, визжа и поднимая фонтаны брызг. Туда Льюису тоже совершенно не хотелось. Он сидел рядом с Элис, которая расположилась на лежаке с журналом. Она была в шляпе и солнцезащитных очках, с коктейлем в высоком бокале и тщательно изучала последние веяния моды. «Если отель рухнет в море, она и не шелохнется», – подумал Льюис. А Гилберт и вовсе уснул. Уснул средь бела дня. И ведь даже на работу не ходил. Льюис встал и побрел к воде. Некоторое время он наблюдал за мелкой рябью и пляшущими бликами. Потом посмотрел вдаль на бескрайнее синее море, которое то набегало на берег, то отступало.

Бетонный пол приятно согревал ноги, и голоса вокруг зазвучали глуше, будто отдалились. Льюис почувствовал себя невидимкой. Оперевшись рукой на бетонную кромку, он скользнул вниз, и вода сомкнулась у него над головой. Соленая, совсем не такая, как в реке. Интересно, сколько он сможет так просидеть, не дыша? Он выдохнул и медленно опустился на дно. Там было гораздо тише. Гораздо привычнее. Он улегся на дно и раскинул руки.

Уже совсем скоро он ощутил нехватку воздуха и всплыл на поверхность. Тело как будто сделало вдох без участия самого Льюиса, и неожиданно ему это понравилось. Он провел за игрой целый час. Когда тебе нечем дышать под водой, то, выныривая и глотая воздух, как будто рождаешься заново. И кроме того, хоть какое-то занятие.

Часть вторая

Глава первая

Июль 1952 года

Солнечные лучи пробивались сквозь листву, играли на светлых волосах Тэмзин и покрывали кожу золотистым глянцем. Платье лимонного цвета подчеркивало узкую талию. Юбка расширялась книзу и доходила ровно до середины колена, открывая безупречные голени. Льюис не мог понять, почему все девушки ходят с обнаженными руками и шеей, но только у Тэмзин руки и шея кажутся такими беззащитными. Если смотреть сзади и чуть сбоку, как смотрел Льюис, было видно изгиб ее профиля и улыбку. Волосы – светлые, невероятно мягкие и перевязанные белой лентой – или резинкой, а сверху лентой, словом, собранные, – сияя, тяжелой волной спадали к затылку, и Льюис почти ощущал их у себя под пальцами.

Остальные просто шагали вперед, ничего не замечая, кроме Эда Ролинза, будь он неладен, – ровесника Тэмзин. Им самым бессовестным образом было шестнадцать, и они шли рядом, как будто своим присутствием делали одолжение всей компании.

На прошлых каникулах Тэмзин еще не была блондинкой. В мае, как раз на шестнадцатилетие, Клэр повезла ее в город покрасить волосы. Сидя перед зеркалом в салоне на Уолтон-стрит, Тэмзин чувствовала, что наконец становится собой, как будто возвращается к своей утерянной сущности. В детстве волосы у нее были светлые, а потом потемнели, что она считала величайшей несправедливостью. Тэмзин знала, что в один прекрасный день снова станет блондинкой, однако очень тяготилась ожиданием и тем, что никто не видит ее настоящей. Когда в шесть лет волосы начали темнеть, она наотрез отказывалась с этим смириться, и каждое лето, когда они выгорали на солнце, думала: вот, наконец-то мой цвет возвращается. Словом, она сидела в кресле, и хозяин салона лично наносил отбеливающий лосьон, накручивал локоны на бигуди, проверял оттенок и текстуру, а мама, ассистенты и даже остальные клиенты смотрели на нее как завороженные. Действо напоминало реставрацию на троне.

Тэмзин снова была собой, и Эд не скрывал, что влюблен в нее. Она подозревала, что и Льюис влюблен, только не желает признаваться. Рядом с ним шли Фред и Роберт Джонсоны – эти, пожалуй, еще не доросли до влюбленности, хотя кто знает. Льюис ростом с Эда и потому казался старше. Он не имел присущей подросткам угловатости – правда, был развит только физически. Он слыл ужасным молчуном, и с ним никто не заговаривал первым.

Льюис брел, опустив голову, и мечтал, чтобы Джонсоны наконец прекратили трещать без умолку. Фред с Робертом как будто не существовали по отдельности – может, потому что близнецы. Все-таки они еще были детьми и болтали обо всякой ерунде, вроде комиксов.

За деревьями, в некотором отдалении, мелькала Кит. Джоанна Нэппер не пришла, так что из десятилеток Кит была одна. Она шла рядом с девочкой по имени Энни, гостившей у близнецов, которые не обращали на малышку никакого внимания. Энни все лето таскалась за Кит, и той пришлось разделить с ней положение «малявки». Энни не отставала ни на шаг, и Кит обращалась с ней ласково, понимая, каково быть самой младшей, однако ей до смерти надоело притворяться, и она шагала с кислой миной и страдала от жары.

Когда начались каникулы, две недели лил дождь, и Кит почти прочла «Бремя страстей человеческих», пока Тэмзин выбирала прически и щебетала с матерью о нарядах. Они вдвоем ездили в Лондон за покупками, а один раз даже побывали на коктейль-вечеринке. На Кит их развлечения навевали смертную тоску, она бы в жизни не поехала пить коктейль, даже будь постарше.

Льюис не ждал от каникул ничего хорошего. Днем они с Элис избегали друг друга, а вечером чаще всего все заканчивалось скандалом с ней и Гилбертом. Бывали вечера получше, а бывали похуже, в зависимости от количества выпитого и от того, насколько все ладилось между Гилбертом и Элис. Льюис мог бы напроситься к Эду, к Тому или к близнецам, да только разучился ходить в гости.

По воскресеньям семья посещала церковь, и Льюис всегда вел себя прилично – привык к ежедневным богослужениям в школе. Он стоял под проливным дождем, наблюдая, как Кармайклы выгружаются из машины у ворот. Тэмзин и Клэр были с зонтиками. Тэмзин побежала к крыльцу, смеясь и на ходу разматывая шелковый шарф. Льюис давно ее не видел – она вечно пропадала с матерью в городе – и теперь не мог отвести взгляд. В новом наряде девушка стала выглядеть совсем взрослой.

Вокруг него не было взрослых женщин, кроме школьной экономки, но это не считается. Тэмзин бежала прямо на Льюиса, и ему пришлось шагнуть под дождь, чтобы ее пропустить. Стягивая шарф, она заметила его и бросила через плечо:

– О, Льюис! Привет!

Он украдкой поглядывал на нее все время от начала и до конца службы. Тэмзин знала, что он смотрит – на нее все всегда заглядывались, и ее нисколько это не смущало. Дождь громко барабанил по крыше, заглушая голос викария, которого Льюис и так не особенно слушал. Было зябко, и от влажных пальто поднимался пар. После службы прихожане разъехались по домам на традиционный воскресный обед.

С тех пор Льюис то и дело вспоминал о Тэмзин. Спустя несколько дней, заметив ее в компании на пути в лес, он выскочил за ворота и пошел следом. Не то чтобы он на нее запал, просто хотел увидеть еще раз и убедиться, что она и в самом деле такая красивая. Оказалось, что да. Близнецы вообще не изменились, а Кит немного вытянулась, и на месте щербинок у нее выросли новые зубы. Когда он окликнул ребят, обрадовалась только Тэмзин, остальные уставились на него, как на чужака. И вот они шагали по лесу в сторону реки, однако Льюис надеялся поскорее свернуть. В компании было неплохо, и смотреть на Тэмзин ему нравилось, но хотелось скорее выбраться из неуютного леса.

Кит взглянула на Льюиса и попыталась вспомнить, каким он был раньше.

– Можно пойти в Тервилл, – сказал Эд.

– Далеко, – заметил Фред.

– И жарища, – добавил Роберт.

– Зато там можно искупаться. – Эд улыбнулся Тэмзин.

– Я не взяла купальный костюм. И никто не взял, – откликнулась Тэмзин с улыбкой. Она знала, что Эд пытается представить ее и в купальном костюме и без него.

– Давайте вернемся и захватим все необходимое, – предложил Эд.

Тэмзин покосилась на Льюиса, который давно не подавал голоса, а смотрел под ноги и был, по обыкновению, погружен в себя. Тэмзин решила, что ужасно его жалеет. Ясно же, что ему не хочется к реке, и со стороны Эда ужасная бестактность – так настойчиво предлагать купаться. Разве можно хоть на минуту забыть, что случилось с его матерью? В последний раз Льюиса видели на Пасху. Погода стояла чудесная, и день рождения Эда праздновали на улице. Льюиса он тоже пригласил, из вежливости. Помнится, все веселились, а Льюис не проронил ни слова. Молчал как рыба, непонятно почему. Неудивительно, что он не ладит с людьми. Такое ощущение, что ему все равно. Интересно, каково учиться в «Хэрроу»? У Тэмзин были знакомые из этой школы, но постарше.

Льюис как будто почувствовал на себе ее взгляд и обернулся через плечо. Тэмзин отвела глаза. «Господи, – подумала она, – надо взять себя в руки. Ему всего четырнадцать – совсем дитя, неужели его можно воспринимать всерьез? И почему Эд не прекратит болтать о купании?»

– Я не хочу купаться, – заявила Тэмзин. – Льюис, ты ведь тоже не хочешь?

– Не хочу.

– Ну, это понятно, – сказал Эд.

– И у меня совершенно никакого желания! – торопливо перебила Тэмзин. – И если уж идти к реке, лучше в Уолдэм – там хоть есть чай и мороженое.

Они заметили, что Льюис встал как вкопанный, только когда Кит спросила:

– Что такое?

Тогда остальные тоже остановились. Льюис смотрел на Эда, не двигаясь с места.

Кит стояла чуть поодаль и наблюдала. Хотя Льюис и молчал всю дорогу, до этого он вел себя вполне нормально. Все застыли, Льюис продолжал в упор смотреть на Эда. Тот не выдержал.

– В чем дело?

– Почему понятно?

– Ты о чем?

– Почему понятно, что я не хочу купаться?

Повисла тишина. От Льюиса исходила опасность – не угроза, а реальная опасность. Кит стало не по себе, а Эд как будто беззаботно наслаждался противостоянием.

– Так почему понятно?

– Да ладно тебе, Льюис, все же знают.

– Скажи.

Тэмзин тронула Эда за руку.

– Эд…

– Из-за твоей мамочки, которая там скончалась, – насмешливо продекламировал он.

Льюис двинулся на Эда – так стремительно, что Тэмзин с опаской отскочила. Эд не шелохнулся, но и навстречу шагать не стал. Так они и стояли глаза в глаза.

– Ну и что? При чем здесь это?

– Ни при чем. У тебя не все дома.

– Прекрати насмехаться.

– Я не насмехаюсь, – со смехом сказал Эд. – Просто говорю, что ты не в себе.

– Не смотри на меня так!

– Как «так»? – Эд снова засмеялся, оглядев компанию. – Ты окончательно тронулся.

– Заткни свой поганый рот!

Кит никогда не слышала таких слов от сверстников. Порой их употреблял отец, когда ее не было в комнате, а еще люди на улице, но это другое дело.

– Как тебе не стыдно так выражаться при девочках? – делано возмутился Эд.

Кит было совсем не смешно. Все-таки не зря она его терпеть не могла.

Льюис придвинулся еще ближе. Эд аккуратно отстранился и стал изображать не то философа, не то стороннего наблюдателя, однако напрягся.

– По-моему, ты чересчур остро реагируешь. Если в жару идешь в лес у реки, чего удивляться, что кто-то обязательно захочет искупаться. Нам всем очень жаль, что твоя несчастная пьяненькая мамаша…

Договорить он не успел: Льюис с размаху врезал ему в лицо. Эд знал, что Льюис полезет в драку, и собирался дать сдачи и легко победить, но не ожидал удара такой силы. Он с воплем упал на землю и не смог подняться. Боль была адская, сквозь пальцы лилась кровь. В школе дрались иначе – никто не бил в лицо. В основном хватали друг друга за одежду и боролись.

Эд так и лежал в крови. Льюис стоял над ним, и Тэмзин испугалась, что он станет бить его ногами.

– О боже, какой кошмар!

Энни заплакала, близнецы ошеломленно захлопали глазами и на всякий случай отодвинулись от Льюиса. Подобная драка в их компании была из ряда вон выходящей, даже в чем-то нереальной, вне правил и законов. «Интересно, – подумала Кит, – может, для Льюиса это нормально – абсолютная вседозволенность?» Точно такое же кружащее голову чувство – что нет ни правил, ни границ – возникало, когда отец бил мать.

Эд не вставал. Льюис развернулся и зашагал прочь – не по тропинке, а прямиком в заросли. Кит смотрела ему вслед, завидуя его жестокости и одновременно сочувствуя этому. Ей хотелось побежать следом, но она не трогалась с места и в конце концов повернулась к поляне. Тэмзин с явным удовольствием вела пострадавшего Эда под руку, а остальные шли следом и чесали языками, будто средневековые крестьяне, ставшие свидетелями сражения.

– Это просто отвратительно! – воскликнула Тэмзин.

– …и поделом! – отозвался Роберт.

Словно они постепенно превращались в собственных родителей. Кит они были все одинаково противны.

Выйдя к дороге, направились к деревне. Эд держался за нос: кровь только недавно перестала течь. Дом Тэмзин и Кит был ближе всего, сразу за домом Олриджей, и Тэмзин заявила, что Эду лучше зайти к ней. Малышку Энни она отправила домой с близнецами.

Тэмзин отвела пострадавшего в кухню и умыла, что само по себе являлось подвигом: она не показывалась на кухне года два.

– Пойду позвоню доктору Штрехену.

Эд отнял руку от лица.

– Очень страшно выглядит?

– Ужасно. Подожди здесь, пока я звоню. Если нос сломан, он тебе его вправит. Ты знаешь, как вправляют нос?

Она скрылась за занавеской, и Эд остался ждать у стола. Кит забралась с ногами в кресло напротив, разглядывая сбитую коленку. Интересно, она когда-нибудь перестанет сбивать коленки? Мама вообще считает, что у Кит это особая примета.

– Ты издевался над Льюисом!

Распухший нос и запекшаяся кровь мешали Эду говорить, но возмущенный тон ему удался.

– Он меня ударил!

– Ты прекрасно понимаешь, что сам напросился.

– Сама видела, он хотел драки, – неразборчиво парировал Эд. – Что я мог сделать?

Кит стало противно, и она вышла в холл. Тэмзин только что закончила говорить по телефону. Рядом стоял Дики.

– Так нос сломан?

– Пап, я не знаю. Но раздуло его знатно.

– Где Эд?

– На кухне. Не хочу, чтобы он залил кровью комнату.

– А Льюис где?

– Убежал в лес.

– Ничего он не убежал, – вмешалась Кит. – Просто ушел.

– Помолчи, Кит, – отрезала Тэмзин.

– Да как он вообще посмел распускать руки?! – воскликнул Дики.

Кит вспомнила, как он сломал матери плечо об угол камина в гостиной, и той пришлось сочинять, будто она собирала яблоки и упала со стремянки. Полная чушь, если учесть, что мама в жизни не забиралась на стремянку и понятия не имела, где в саду яблони. В голове зазвучал голос Эда: «Твоя несчастная пьяненькая мамаша…»

– Папа, Льюис ударил Эда за то, что он сказал гадость о его матери.

Тэмзин и Дики пропустили ее слова мимо ушей.

– Тэмзин, позвони Гарри Ролинзу. А где Клэр? Ему нужно приложить лед.

Льюиса ждут большие неприятности, поняла Кит.

Дики ушел искать Клэр. Тэмзин принялась листать телефонную книгу на столе.

– Тэмзин! Но ведь Эд сказал ужасную гадость!

– Эр… Эр. Ролинз… Знаю, Кит, только это не оправдание. Ты сама видела, что он натворил. Подобное недопустимо.

– Я бы ему тоже врезала, если бы…

– Тсс! Кыш отсюда! – Тэмзин подняла телефонную трубку. – Гилдфорд сто тридцать один, пожалуйста.

Во время прогулки Льюису хотелось лишь одного – выбраться из леса. Если бы ему не приспичило увидеть Тэмзин, он бы вообще остался дома. Рука ныла после удара, он словно до сих пор чувствовал кулаком нос Эда. Солнце пригревало сильнее, впереди появился просвет, и вскоре лес закончился.

Место оказалось незнакомое. Вдалеке виднелся амбар, недавно скошенное поле щетинилось стерней. Льюис остановился. Среди бескрайнего простора в полной тишине ему было неуютно. К горлу предательски подступал страх. Если бы найти, с кем поговорить, может, удалось бы прогнать гнетущую тишину, однако Льюис никого в округе не знал.

Он зашагал вокруг поля, надеясь вернуться домой в обход. Наверное, следовало попросить у Эда прощения, но от воспоминания о его словах и самодовольной ухмылке Льюиса замутило. Захотелось найти его, убедиться, что нос у него в самом деле сломан, и заодно переломать еще и ноги. Льюис не противился кровожадным мыслям: так хотя бы получалось приглушить тошноту и липкий страх.

Чтобы не углубляться в лес, он обошел его по краю. Дорога заняла целую вечность. У дома он спрятался и вернулся только к ужину.

Поначалу Льюис думал, что сумеет объяснить отцу про Эда – любому ясно, что он сказал ужасную гадость, – но, войдя в дом, как будто впал в ступор и даже в мыслях не мог держать тот эпизод, не говоря уж о том, чтобы о нем рассказать.

Гилберт и Льюис сидели у камина друг напротив друга, а Элис устроилась с бокалом за карточным столиком у окна и молча наблюдала. Больше всего Льюису хотелось, чтобы она ушла и занялась каким-то делом.

– Зачем ты это сделал?

– Не знаю.

– А по-моему, ты собой доволен.

– Нет, сэр.

– Ну тогда расскажи! Я хочу понять, что на тебя нашло.

– Ничего, сэр.

– Ничего? Ты сломал нос сыну наших хороших знакомых без причины? Ударил его в лицо…

– У меня была причина.

– И какая же?

– Он… я хотел, чтобы он прекратил…

– Что прекратил?

Молчание.

– Что прекратил, Льюис? Что он такого делал? Объясни, наконец!

– Ничего.

– Льюис, это безумие! Мало того что ты жестоко избил Эда и доволен, так еще и без причины? Что с тобой случилось?

С Льюисом всегда было что-то не так. Что именно, он и сам толком не знал.

– Почему ты со всеми ссоришься? Ты понимаешь, как трудно тебя воспитывать?

Льюис молчал, и отец распалялся еще сильнее, намереваясь любым способом заставить его говорить. Льюис не понимал, чего тот добивается – сидел и слушал, ломая голову, как угодить отцу, да так ничего и не придумал.

Когда Льюиса наконец-то отправили наверх, он принялся ходить по комнате взад-вперед. Он не помнил, что случилось и почему он поступил так, как поступил, помнил только, что отец его ненавидит, и ненавидит заслуженно.

Он шагал и шагал как заведенный, раз за разом преодолевая один и тот же короткий путь. Дверь, окно, снова дверь, и так до бесконечности.

Гилберт и Элис тоже поднялись наверх и ушли в спальню. Наступила тишина, которую нарушал только шум в голове. Льюис остановился и стал прислушиваться. Тело как будто онемело. Он решил, что проще всего почувствовать боль, и принялся изо всех сил царапать ногтями руку. Не помогло, даже когда расцарапал ее до крови. Внезапно в памяти снова всплыли слова Эда, и у Льюиса перехватило дыхание. Ему захотелось сбежать, и, выскочив за дверь, он помчался вниз.

На лестнице было темно, к тому же Льюис не привык бродить по дому, когда Гилберт и Элис спят. Через приоткрытую дверь в гостиную виднелся столик с напитками. Льюис зашел и закрыл за собой дверь, чтобы его нельзя было увидеть сверху лестницы, и стал разглядывать бутылки. Интересно, что там? Он никогда раньше не пробовал спиртное, если не считать символического глотка на праздниках в детстве.

Виски выглядело темным и мрачным, к тому же им часто пахло от отца. Льюис выбрал джин и отхлебнул прямо из бутылки. Горло как будто прожгло насквозь, однако сахарный с горчинкой привкус показался на удивление знакомым и как будто привычным. Он выпил еще немного и стал ждать.

Пустой желудок обдало жаром. Гортань горела, во рту осталось крепкое послевкусие. Вскоре алкоголь проник в кровь, и сердце забилось быстрее. Все тело словно прошило током. Ощущение было опасным и умиротворяющим одновременно.

А потом в голове стало мутнеть. Безумный рой мыслей, не дающий покоя, начал рассеиваться.

Льюис взял бутылку и снова отпил. Он даже улыбнулся. Кажется, надежное средство найдено.

Глава вторая

Декабрь 1952 года

Когда все разошлись, прислуга занялась уборкой. Тэмзин, Дики и Клэр обсуждали праздник, а Кит исследовала комнаты в поисках забытых мелочей. Она нашла красную шелковую сумочку Элис Олридж, с помадой и пачкой сигарет. Туфлю на шпильке под обеденным столом. Три зажигалки, из них две золотые, но только одна с гравировкой. Кит медленно прочесывала дом, как золотоискатель, и думала о прошедшем вечере.

Лишь после обеда она набралась храбрости подойти к Льюису.

– Что делаешь? – Кит прислонилась к стене в холле, согнув одну ногу в колене.

– Ничего.

Ей весь день хотелось заговорить с ним. И, похоже, у других такого желания не возникало.

– С Рождеством!

– И тебя!

– Как вообще дела?

– Ничего, спасибо.

Судя по всему, он тоже не прочь поболтать.

– А где твой отец?

– Внутри, с Элис и остальными. А твой?

– Кричит на прислугу. И в любой момент появится тут.

Они стояли в коридоре, в углу за лестницей, откуда открывался вид на оба зала, ширму и входную дверь. Закуток слабо освещался, и на детей никто не обращал внимания.

– Мне одиннадцать, – сообщила Кит, мечтая провалиться сквозь землю.

– Поздравляю.

Она решила замолчать, чтобы не выглядеть совсем глупо. Рот на замок – и все.

– А когда у тебя день рождения? Тебе же пятнадцать будет, да?

Ну почему она не может угомониться?

– В четверг.

– О, с днем…

Наконец у нее закончились слова, вот только не вовремя.

Кит застыла, неловко балансируя на одной ноге, и Льюису стало ее жаль.

– Помнишь, как мы съезжали по Нью-Хиллу на моем велике? – произнес он и тут же был вознагражден улыбкой.

– Мне было шесть лет! Я перепугалась насмерть!

– Я тоже.

– Да ну?

Ей даже в голову не приходило, что Льюису знакомо чувство страха. Когда она была совсем крохой, он всегда виделся ей героем – таким же, как герои сказок. «Смотри, это Льюис!» – говорила Кит няне, тыкая в книжку пальчиком. «Нет, солнышко, это мальчик из сказки». Все детство они виделись на праздниках, но Кит, будучи намного младше, да еще и девочкой, в друзья ему не годилась. И все равно он проявлял к ней доброту – когда замечал ее присутствие. К одиннадцати годам Кит прекрасно понимала, что влюблена в него. Льюис был ее тайной. Ее воображаемым героем. Она не испытывала ни влечения, ни страсти, о которых пишут в романах, просто он занял место в ее сердце. Иногда Кит с трудом верилось, что он об этом не знает.

– Ты ни с кем не общаешься, – сказала она.

– Ага. Дома сижу в основном. Читаю и все такое.

– И я читаю!

Льюис едва не сморозил какую-то глупость про примерную ученицу и про медаль, однако искренность Кит подкупала, да и здорово наконец с кем-то поговорить, а то он уже стал забывать звук собственного голоса.

– И что читаешь? – спросил он.

– «Анну Каренину».

– И как, не тяжело?

– Да нет, нормально.

– Мне там понравилось про Левина и ферму.

– И мне. Зато Анну я терпеть не могу. Размазня какая-то.

– А что еще читаешь?

– Диккенса.

– Слишком сентиментально.

– Точно!

– Харди?

– Пока нет. Мне понравился Сомерсет Моэм, только мама забрала книгу.

Дики вышел из-за ширмы и прошагал в гостиную. Льюис снова повернулся к Кит, отметив про себя, как изменилось ее лицо, когда отец ушел.

– Ты что, вундеркинд? – спросил он.

– Да нет. Почему ты так решил?

– Ты довольно смышленая.

– Ну, не отсталая уж точно.

– Молодец.

Он улыбнулся, и Кит будто разучилась говорить.

В холле появился Эд Ролинз, который тоже направлялся в гостиную, и Кит засмеялась. Эд не обернулся, и тогда к ней присоединился Льюис. Так они и стояли, хохоча над ним, пока он не скрылся из виду.

– Какой благородный профиль, – сказала Кит, и они согнулись пополам от смеха.

Эд демонстративно не смотрел в их сторону, но, конечно, все слышал. Они бессовестно насмехались над ним! Весь красный от злости и стыда, он остановился на пороге гостиной и стал выглядывать Тэмзин. Льюис Олридж и младшая сестра Кармайкл позволяют себе смеяться над ним! Отвратительно. Сначала безобразная драка летом, теперь насмешки. Да он выбил бы Льюису все зубы, стоило только захотеть. Эд посторонился, пропуская гостей к выходу, и увидел Тэмзин, стоящую рядом с отцом у камина. Ему не хотелось подходить к ней с багровым лицом, а еще он ужасно боялся мистера Кармайкла. Рука Тэмзин лежала у Дики на плече. Оба были увлечены беседой. Тэмзин смотрела на отца, и Эд представил, что когда-нибудь она обратит восхищенный взгляд и на него.

– Только посмотри на Эда Ролинза, – захохотала Элис. – Как он пялится на Тэмзин Кармайкл! И не он один.

Гилберт поморщился: могла бы говорить потише. Элис выпила, и выглядело это не игриво и очаровательно, а грубо и довольно отталкивающе.

– Пойду поищу Макерета – мы не договорили. Увидимся.

Элис окинула взглядом комнату и улыбнулась. Затем взяла с подноса очередной бокал, толком не разбирая, что там. Кажется, коктейль с шампанским. Давно пора поправить сползший пояс от чулок, только неудобно это делать прилюдно, и она постаралась разгладить его на пояснице, чтобы складки не портили силуэт. Элегантное шелковое платье винно-красного цвета она заказала специально к празднику. На сборы у нее ушло битых два часа, и, конечно, они с Гилбертом опоздали. С порога Элис почувствовала себя не в своей тарелке. Да, она красивее здешних женщин и в свои тридцать моложе многих из них, и все же ей стало до крайности неуютно. Она улыбнулась Бриджит Каргилл и попыталась вспомнить, когда они с Гилбертом последний раз занимались любовью. У нее только что закончилась менструация, значит, точно до нее. А когда же была предыдущая? До приезда Льюиса, тогда еще Джонсоны приходили на обед. Кажется, с тех пор был только один раз.

– Что, Гилберт сбежал, да?

Перед ней возникла Клэр Кармайкл.

– Да, но всего лишь к своему бухгалтеру.

Под болтовню Клэр Элис продолжала пить. На другом конце зала Эд отважно пробирался сквозь толпу к Тэмзин – та была очень мила, но куда-то спешила, и Эду пришлось выдержать разговор с Дики, который принялся допрашивать его о школе. Гилберт отыскал Макерета в зале, и они час обсуждали цифры и показатели.

Кит Кармайкл неохотно ушла нянчить младших, и Льюис остался в холле один. Размышляя, где бы раздобыть выпивку, забрел в кабинет Дики. В пустом полутемном кабинете горел камин и светила лампа над столом. На подносе стояли напитки. Льюис взял бутылку джина, открыл стеклянную дверь и шагнул в сад. Покрытая изморозью трава хрустела под ногами, ледяной воздух приятно освежал. Откупорив бутылку, Льюис побрел к гаражам. Из дома доносились голоса и громкая музыка. Еще разгоряченный после жаркого помещения, Льюис медленно и с удовольствием потягивал джин. На всякий случай пришлось спрятать бутылку, проходя мимо скучающих водителей, но те что-то увлеченно обсуждали, не глядя в его сторону. Он дошагал до теннисного корта. Высоко в непроглядно-темном небе блестело серебристое пятнышко луны.

Кит завернула найденные сокровища в салфетку и огляделась – не пропустила ли чего. Глаза щипало от усталости, почему-то было неспокойно. Она нашла платок с инициалами «Т. М.» и ломала голову, кому он мог принадлежать. От огня в камине осталась дымящаяся куча пепла и окурков, причем окурков едва ли не больше, чем дров. Кит открыла окно, и в гостиную ворвался холодный ветер, разгоняя плотную завесу дыма.

Выйдя в холл, она застала там отца.

– Привет, папа. Смотри!

– Что это?

Кит высыпала находки на столик.

– Всякие забытые мелочи.

– Ты почему не спишь? Уже одиннадцатый час.

– Мама разрешила.

– Ты должна была уйти спать, еще когда детей забирали домой. Тебе никто не разрешал шататься по дому.

– Извини.

– Марш в кровать!

Кит ужасно раздражали его бесцеремонный тон и привычка командовать.

Дики вечно считал себя главным. А для нее он был главным из всех, кого она ненавидела за самомнение, придирки к Льюису и высокомерную манеру общаться. Не глядя на отца, она наклонилась за туфлей на шпильке.

– Хорошо.

– Ты меня слышала?! Марш в кровать и не смей разговаривать со мной в таком тоне!

– Я же сказала «хорошо»!

Стоило Кит выпрямиться, как он влепил ей пощечину.

Он никогда раньше не бил ее по лицу и, пожалуй, вообще особо к ней не прикасался. В коридор вышла Клэр и молча остановилась у порога.

Кит не схватилась за пылающую щеку и не отвела взгляда, а упрямо смотрела на Дики. Его взгляд был полон восторга.

Дики снова занес руку, Кит отшатнулась и тут же разозлилась на себя за слабость. Однако он не ударил ее, только улыбнулся. Обоим стало ясно, что начало положено.

– Иди спать, – велел Дики.

– Спокойной ночи, папа, – сказала Кит. – Спокойной ночи, мама.

Она ушла на второй этаж. Дики обернулся к жене.

– И тебе не помешает заняться своим делом.

Кит поднялась по лестнице и прошла к себе мимо комнаты Тэмзин. Спальни сестер находились в противоположном крыле от родительской.

Кит села на кровать. Она ясно осознавала, что ждет ее в будущем. С одной стороны, ей хотелось бежать, заливаясь слезами, на поиски защитника, с другой – она чувствовала себя стойкой, как солдат. «Я буду сильной и все преодолею, – думала она. – Да, сил потребуется немало, но он не увидит моего страха». Поднявшись, девочка направилась по коридору в ванную.

В ледяной ванной у нее шел пар изо рта, из щели между окном и подоконником дул пронизывающий сквозняк. Поежившись, Кит стала раздеваться. Надо было захватить ночную рубашку! Она стянула ненавистное нарядное платье и встала на него, чтобы хоть как-то согреться, снимая нижнее белье. На трусиках темнела кровь. На миг ей пришла глупая мысль, что кровь потекла от пощечины, но она тут же сообразила – у нее первая в жизни менструация.

Кит сразу вспомнила многозначительные перешептывания Тэмзин и Клэр о женском проклятии и почувствовала, что до смерти устала и совершенно не испытывает интереса к новому состоянию. Прикрывшись платьем, она босиком побежала в комнату Тэмзин под мрачными взглядами предков с портретов на стене. В ящике туалетного столика нашлись уродливые гигиенические принадлежности, которые ей теперь предстояло использовать. Кит вернулась в ванную. Разобравшись с этим, она надела ночную рубашку и почистила зубы. Запачканные трусики завернула в туалетную бумагу и спрятала на дне корзины для мусора. С лестницы послышались голоса – мама и Тэмзин шли наверх. Кит бросила взгляд в зеркало. На щеке до сих пор алело пятно от пощечины. Ладонь Дики не отпечаталась на коже полностью – его рука была гораздо крупнее ее щеки.

Глава третья

1953 год

Перед началом пасхальных каникул Элис встречала Льюиса на вокзале Уотерфорда. Она стояла в конце платформы, кутаясь в пальто и натянув шляпу поглубже. «Совсем как Анна Каренина, – подумал Льюис. – Вот бы она бросилась под поезд». Анна Каренина напомнила ему о маленькой Кит Кармайкл. Интересно, она дочитала книгу?

Элис не бросилась под поезд, а замахала ему и зашагала навстречу с фальшивой улыбкой.

– Привет, Льюис! Ну и холодина! Побежали в машину.

Вернувшись домой вечером, Гилберт заплатил таксисту и долго стоял, провожая машину взглядом. Затем через силу зашел домой. Элис оторвалась от приготовления коктейлей и жизнерадостно поздоровалась. Льюис заулыбался. Гилберт засмотрелся на сына – в его лице одновременно проявлялись черты Элизабет и отражался его собственный характер, что почему-то тревожило. Под пристальным взглядом отца Льюис перестал улыбаться. Так они и стояли молча, образуя треугольник – мальчик, его отец и жена отца. Им предстояло провести в обществе друг друга три недели.

В субботу они завтракали вместе как обычно. Элис полностью накрасилась, за исключением помады: она знала, что к завтраку принято только подкрашивать губы, однако без макияжа чувствовала себя неуютно. Мэри принесла чай и гренки, а еще блюдо с горячими сосисками и помидорами – в честь выходных. Льюис сидел спиной к окну, как всегда. Гилберт, в старом пиджаке вместо костюма, взял газету.

За едой Элис было свойственно с любопытством глазеть по сторонам, иногда отпуская вслух замечания. «Пора подстричь живую изгородь». «Надо пересадить цветы». Сегодня она сказала: «Жаль, что к выходным похолодало».

Льюис ел быстро, уткнувшись в тарелку, и старался не замечать напряженного молчания. Он читал «Преступление и наказание», которое выбрал за мелкий шрифт и объем в надежде, что скучная книга поможет убить время и не сойти с ума. А теперь страдал от ее тягостной, почти тюремной атмосферы и беспросветности и жалел, что вообще начал, однако остановиться не мог. Роман категорически не годился для чтения за едой, и ничто не отвлекало от мысли, как ужасно им всем вместе. Правда, к ужину Гилберт и Элис обычно успевали прилично выпить, так что вечером становилось полегче. Порой спиртное раскрепощало их в беседе, и тогда было еще противнее.

После завтрака Льюис пошел наверх и лег на кровать. В потолке зияла трещина, на которую он всегда смотрел в детстве, воображая, что это река с обрывистыми берегами. На самом деле – обычная трещина. Льюис мечтал, что она пойдет глубже, через весь потолок, и ненавистный дом рассыплется в щепки.

Часы показывали около десяти. В комнате было зябко и сумрачно, из леса доносились крики грачей. Мимо дома проехала машина. Оставалось протянуть два с половиной часа до обеда, потом до ужина, пережить бесконечную ночь, завтрак, церковь и школу, и бессмысленное ожидание лучших времен, которые никогда не наступят.

Льюис взял пальто и подаренные на день рождения деньги, под ледяным ветром дошагал до вокзала и купил билет в Лондон. Он замерз и боялся, что отец примчится следом на машине и увезет его домой, но никто за ним не гнался. Льюис сел в подошедший поезд.

Поезд набирал скорость, и станция постепенно удалялась, пока совсем не скрылась из виду. Он остался один, вдали от семьи. Ощущение удушья исчезло, и душа наполнилась радостью.

Сойдя с поезда, Льюис направился к реке. Летел мокрый снег, над головой высились многоэтажки, тротуар блестел от тающих снежинок. Уже почти стемнело. Холод пробирал до костей, волосы вымокли от снега, но главное – он чувствовал себя живым. Мимо шли люди, увлеченные беседой друг с другом, и никто не обращал на него внимания. Его обгоняли черные машины, разбрызгивая грязь и слякоть.

С одной стороны была река, медленно плывущие лодки с углем и прочим грузом и люди, стоящие с фонарями на носу лодок. С другой – улица и всевозможные здания. При виде парламента и Вестминстерского моста Льюис замер в изумлении: достопримечательности, знакомые по книгам и открыткам, возвышались прямо над головой.

Он прошел по Уайтхолл на Трафальгарскую площадь. Город виделся ему огромным, неухоженным и полным тайн. Над людьми и машинами витал неуловимый дух разрушения, и в этом ощущалась особая романтика.

Льюис остановился у входа в Национальную галерею. В здании не горел свет, и он представил картины, висящие в темноте, – просторные залы с шедеврами Караваджо и Констебла, бесчисленные ангелы на огромных полотнах. Он двинулся дальше, по Чаринг-Кросс-роуд, в сторону театров.

Там было много народу: зрители в вечерних нарядах у входа и просто прохожие в шляпах и пальто. Женщины в мехах выходили из такси, цокая металлическими шпильками по мостовой. Слышался нескончаемый гул голосов. Судя по количеству людей на тротуарах и на ступенях театров, вечерние спектакли должны были скоро начаться. Льюис вжал голову в плечи: что, если его узнает какой-нибудь приятель отца? На всякий случай он свернул в узенький темный переулок.

Здесь оказалось совсем иначе. Огни, машины и толпа, в которой можно встретить знакомые лица, остались позади, а впереди ждало неизведанное. Вокруг пабов тоже были люди, только выглядели и разговаривали они по-другому.

Льюис принялся изучать местную публику и больше всего поразился их речи: примерно половину слов нельзя и разобрать. Как будто проходя мимо захудалых кофеен с мутными окнами он каким-то образом перенесся в другую страну – или даже сразу в несколько.

Льюис долго таращился на женщин, которые прогуливались по улице без мужчин, и наконец сообразил, они – проститутки. Конечно, он слышал о проститутках и даже отчасти знал, чем они занимаются, – просто не ожидал столкнуться с ними нос к носу. Внезапная встреча одновременно шокировала и привела в восторг. Стоит сесть на поезд, и окажешься в реальном мире, где о тебе никто и слыхом не слыхивал.

Льюис кружил по улицам – Лайл-стрит, Олд-Комптон-стрит, Фрит-стрит, Грик-стрит, – пытаясь не заблудиться, и уяснил: более дурного общества он в жизни не встречал, и это прекрасно. В конце улицы он замешкался, выбирая дорогу, и увидел на противоположном углу черную дверь без вывески, в которую то и дело стучались. В двери открывалось окошко, и, осмотрев гостя, невидимый привратник впускал его внутрь. Льюис замер и принялся наблюдать.

Его трясло от холода; по затылку стекали капли дождя, но домой не хотелось. Загадочная дверь открылась еще несколько раз, изнутри донеслась музыка – джазовая труба и ударные. Льюис перешел дорогу и постарался незаметно пристроиться к очередному посетителю, однако дверь захлопнулась у него перед носом.

Льюис уже так долго слонялся в сумерках под дождем, что совершенно не представлял, где находится и что делать дальше. Дом в Уотерфорде манил к себе и как будто насмехался над детской попыткой побега. Не хватало лишь узелка на палочке и пакетика с карамельками в кармане.

Окошко со скрипом открылось. За ним была полная темнота.

– Ладно уж, заходи, – с сомнением разрешил голос.

Дверь приотворилась, впуская Льюиса внутрь, навстречу шуму и сигаретному дыму. Он попытался рассмотреть «привратника», но увидел только белую рубашку и криво повязанный галстук-бабочку. Пахнуло виски, и Льюис на миг как будто перенесся в отцовский кабинет. Затем он пошел вниз по лестнице.

Черная краска на стенах облупилась. Внизу виднелась барная стойка, чьи-то ноги и зеленое блестящее платье женщины, садящейся на высокий стул. В бесконечном шуме и гаме было проще затеряться. Льюис остановился внизу лестницы. Играл джаз-банд, у бара толпились люди, но в сыром холодном зале оставались свободные столики. Видимо, основная публика еще не собралась.

Втянув голову в плечи и ощупывая карман, где лежали подаренные на день рождения деньги, Льюис протиснулся к барной стойке и встал боком, спиной к женщине в зеленом платье. Глаза он поднять не решался, надеясь одновременно заказать выпивку и остаться невидимкой.

– Осторожнее, пожалуйста, – сказала женщина в зеленом.

Льюис понял, что толкнул ее в плечо, и уже открыл рот, чтобы извиниться, как тут его заметил бармен.

– Сколько тебе лет?

Чернокожий бармен говорил с акцентом, так что некоторое время Льюис растерянно моргал.

– Восемнадцать, – наконец выдавил он.

– Хочешь меня подставить? Когда у тебя день рождения?

– В декабре.

Женщина в зеленом рассмеялась. Покосившись на нее, бармен широко заулыбался.

– Порядок, мисс Джини?

– Порядок, Джек.

– Что будешь?

– Джин.

– Джин с чем?

– Просто джин, пожалуйста.

Джек наполнил стаканчик и подвинул к Льюису.

– Спасибо.

Льюис заплатил, надеясь, что денег достаточно. Джек положил монеты на барную стойку и развернулся к другому клиенту. Льюис, привыкший пить прямо из бутылки, в один присест отхлебнул половину. Пальцы до сих пор ломило от холода. Он принялся глазеть по сторонам, ожидая, когда джин подействует.

Джаз-банд из пяти музыкантов играл мелодии, знакомые Льюису с детства, только в неузнаваемой обработке. Как в «Алисе в Стране чудес», музыка была та же и одновременно совсем иная. Ударник в свете прожектора обливался потом. Льюис впервые видел, как человек в таком возрасте обливается потом, как будто бежит марафон, впервые видел, как кружится пыль в белом луче прожектора, впервые видел саксофон и танец, который исполняла пара на сцене.

Он допил джин. Руки тряслись, только не от холода или страха, а от странного возбуждения и восторга. Хотелось улыбаться во весь рот. Осмелев, он снова повернулся к бару. Людей заметно прибавилось, и Джек проворно ставил бокалы с напитками на поднос, который держала официантка. В ожидании Льюис стал разглядывать бутылки за баром и отражения лиц в зеркале.

Взгляд вновь привлекла женщина в зеленом, сидящая рядом с ним, будто они пришли вместе. Она доставала сигареты из сумочки, зеленой, как и платье. Кожа у нее была бледная, медно-рыжие волосы собраны в высокую прическу и заколоты шпилькой с бриллиантом. Ее отражение выглядело как кадр из фильма или картина, и Льюис не мог отвести глаз. Внезапно женщина подняла голову и обернулась к мальчику, сидящему по соседству, – то есть к самому Льюису.

– Так что у тебя стряслось?

Она сидела совсем близко – можно разглядеть ее помаду.

– Ты же еще ребенок. Как ты сюда попал?

– Простите…

– За что?

– Вы ведь хотите, чтобы я ушел?

– Разве я так сказала?

Джек перегнулся к ним через стойку.

– Повторить?

Льюис кивнул. Джек забрал его стаканчик. Женщина снова обернулась к Льюису.

– Меня зовут Джини Ли. А тебя?

– Льюис.

– А дальше?

– Льюис Олридж.

У него перед глазами немедленно возникло его имя, написанное чернилами на школьных сочинениях. Впрочем, женщина не знала о школе и не стала смеяться.

– Ты на меня смотрел, Льюис Олридж. Ты всегда смотришь на женщин таким взглядом?

– Каким?

– Неприличным.

Льюис не поверил своим ушам и постарался ничем не выдать потрясения. Он не знал, на самом ли деле смотрел именно так и следует ли извиниться. Джини потрепала его по щеке, и он совсем смутился и растерялся.

– Не переживай, птенчик. «Неприличным» в хорошем смысле слова.

Джини подошла ближе и стала внимательно изучать его лицо, как будто считала кольца на срубе дерева.

– Совсем дитя.

Она была так близко, что у Льюиса перехватило дыхание. Джини взяла бокал.

– Мне нужно кое с кем поговорить. Не уходи.

Она повернулась к коренастому коротышке в измятом костюме, и они вместе отошли в глубину зала.

Джек поставил перед Льюисом очередной стаканчик, и он сразу выпил. Льюис до сих пор не опомнился после разговора. Джини касалась его и назвала «неприличным».

Джек обслуживал клиентов, одним пожимал руку, других почтительно называл «сэр», непринужденно меняя манеру общения. Льюис сидел у бара в ожидании Джини и размышлял о женщинах. Взять, например, Тэмзин Кармайкл – с ее красотой все понятно. Тэмзин классная, и ее так легко представить в роли своей девушки. Хотя она часто занимала его мысли, чувства к ней были просты и понятны: он легко мог мечтать о ней в соответствующем настроении и не вспоминать в остальное время. Конечно, мечтать о Тэмзин глупо, ведь в реальной жизни их ничего не объединяло, и он вовсе и не сходил по ней с ума. Еще он иногда посматривал на жену школьного учителя – та пользовалась успехом у старшеклассников, пока не забеременела, – но никогда не понимал, что в ней находят. Порой представлял актрис и чьих-то мам; правда, мама – не то же самое, что женщина, а исключения только все усложняют.

Тэмзин Кармайкл определенно была девушкой, а жена мистера Стивена – женщиной, а вот Джини Ли не походила ни на одну из них. И не мать семейства, и не стара, и не молода – просто красива. И она попросила его не уходить. Льюис выпил еще и продолжил ждать. Наплевать, что последний поезд уже ушел. Когда сидишь в тесноте в шумном баре и слушаешь джаз, дом кажется чем-то далеким и нереальным.

Наконец Джини вернулась. Льюис не мог отвести от нее глаз, да и, по правде говоря, не пытался. Она прошла через весь зал к столику, который пустовал весь вечер. Персональный столик, подумал Льюис. Она села. Обернулась, встретилась с ним взглядом, словно давно ждала, и жестом пригласила подойти.

– Захвати, пожалуйста! – Джек протянул ему высокий стакан с содовой, и Льюис, смущаясь, понес его Джини.

– Ну, садись, – сказала она.

Он сел. Джаз-банд играл мелодии Коула Портера. Льюис сжимал в руке стаканчик с остатками джина и старался не пялиться в открытую. Он знал, что должен что-то сказать – с девушками положено беседовать, – только не мог ничего придумать.

Ее глаза беспокойно бегали, выглядывая кого-то за плечом Льюиса, а он безуспешно пытался найти тему для разговора. Правда, Джини все равно почти сразу встала и начала с кем-то болтать, а когда села, снова принялась вглядываться в толпу, точно Льюиса не существовало. Пару раз она рассеянно обратилась к нему, но тут же охотно отвлекалась на других собеседников, и ни разу не закончила фразу и не извинилась.

Время было позднее. Это ведь Джини попросила его подождать, позвала к себе за столик – так ласково, будто он ей и впрямь нравился.

Льюис проголодался, опьянел, опоздал на поезд и перестал понимать, зачем он тут.

– Что случилось, котик?

– Ничего. Мне надо идти.

– Куда?

– Уже поздно.

– И где же ты живешь?

– Не важно.

– Очень даже важно.

– Нет, не важно. Я пошел.

– Погоди! Ты сердишься?

– Нет, – буркнул он, глядя себе под ноги.

Льюис понимал, что ведет себя глупо. У него нет никаких оснований злиться: Джини ничего ему не должна, они даже толком не знакомы.

– Еще как сердишься. Ревнуешь. – Она рассмеялась и наклонилась к нему ближе. – Не надо! Мне положено общаться с людьми. Заведение содержит мой брат Тедди, так что отчасти я тут хозяйка. Детка… такова моя работа, понимаешь?

Она его уговаривала! Оправдывалась! Льюис едва не расплылся в улыбке.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Точно?

Льюис не мог перестать глазеть на нее. Обнаженные руки, губы, платье – все было прекрасно. Рука потянулась к ее руке. Интересно, хватит ли у него смелости ее коснуться? Джини внимательно наблюдала. Он медленно положил ладонь на ее предплечье и провел пальцами по коже, прислушиваясь к своим ощущениям. Замерев, она смотрела на него. Инстинктивно Льюис чувствовал, что каким-то образом покорил Джини. Хотелось ее поцеловать, но он не решался. Ее взгляд говорил, что ладони на руке вполне достаточно и что сейчас она думает только о нем. К столу подошла пара, по виду очень состоятельная и непохожая на завсегдатаев.

– Здравствуйте, мисс Ли, рад вас видеть.

На этот раз Джини не стала мгновенно оборачиваться, а переглянувшись с Льюисом, медленно и с сожалением отвела взгляд. И во время разговора чувствовалось, что они по-прежнему вместе. Наконец пара ушла, и Джини снова повернулась к нему.

– Сделай так еще раз.

Он снова взял ее за предплечье, касаясь большим пальцем внутренней стороны, где кожа нежнее всего, и тут же нахмурился, пытаясь понять, приятно ли Джини.

– Да, детка, именно так.

Они не делали ничего предосудительного, чего нельзя делать на людях, хотя ощущение было противоположным. Льюис видел, что и она чувствует его каждой клеточкой. Посетители расходились, а они продолжали сидеть, лишь изредка обмениваясь парой слов. Джини взяла его руку и стала рассматривать, затем они приложили ладонь к ладони, как будто сравнивали, потом он разглядывал ее кольца, а она рассказывала историю каждого.

– Мне некуда идти, – сказал Льюис.

– Очень смешно.

– Нет, правда некуда. Я опоздал на последний поезд.

– Мама хоть знает, где ты?

Его невольно передернуло.

– Нет.

– Она отпускает тебя шляться по городу?

– Нет.

– Ты знаешь, сколько мне лет?

Он покачал головой.

– Я все равно не скажу.

– Ну и ладно.

– Если хочешь, можешь переночевать на диванчике в кабинете.

Джини собралась уходить в два ночи. Льюис проводил ее до лестницы, и они на миг задержались в темном дверном проеме. Именно эта дверь привлекла его внимание несколько часов назад, когда он стоял на другой стороне улицы, отрезанный от всех и растерянный.

– Ты такой милый.

Было очень холодно, Джини забралась к нему под пальто и подняла глаза вверх.

Он поцеловал ее. Потом еще раз. Они целовались долго, заставляя таксиста ждать. Джини крепко прижалась к его груди, и Льюис потерял голову от желания; он хотел растерзать ее, как хищник добычу, с трудом заставляя себя быть нежным. И одновременно испытывал благодарность судьбе, едва смел касаться Джини, точно она была хрустальной вазой.

– Ты как ребенок. – Она зарылась лицом ему в шею, он ощущал ее улыбку и большего наслаждения в жизни не испытывал.

Пожалуй, его сто лет никто не касался так ласково, не говоря уж о том, чтобы сжимать в объятиях, и он почувствовал жалость к себе.

Когда Джини ушла, все вокруг сразу стало обыденным.

Льюис вернулся в бар, Джек отвел его в кабинет с диваном. Еще вчера он пришел бы в восторг от такого приключения, однако сейчас ночевка в клубе показалась совершенно рядовым событием.

Глава четвертая

На следующий день Льюис вышел из клуба на залитую солнечным светом улицу и, ежась от холода, зашагал на вокзал Виктория. Было воскресенье, и он едва не опоздал на единственный поезд: пришлось бежать по пустой платформе и запрыгивать на ходу. Казалось, что он единственный пассажир и что сегодня поезд едет особенно быстро.

По пути от станции домой было тихо и солнечно, и куда холоднее, чем в Лондоне. Под деревьями виднелись еще не растаявшие корки льда. В высоком голубом небе как никогда ярко сияло солнце. Льюис глубоко вдыхал морозный воздух, переполняясь радостью и жаждой жизни.

Кит всегда считала, что в церкви веет могильным холодом. Воздух тут был тяжелый, пахнущий камнем и сыростью, как на кладбище. Керосиновые обогреватели на колесиках угрожающе шипели, но толку от них было немного. Кит спрятала озябшие ладони под мышками. По мере того как прибывали люди, становилось чуть легче: теплое дыхание и запах парфюма разбавляли тягостную атмосферу склепа. Органист начал перебирать пальцами по клавишам, приветствуя вновь прибывших. Вошли Нэпперы и, перекинувшись парой слов с Дики и Клэр, уселись позади.

– Ну и холодина, – прошептала Джоанна.

– Убейте меня! – ответила Кит.

Наконец закрыли двери, и викарий прошел к кафедре. Джоанна захихикала, Кит закрыла рот ладонью, чтобы не фыркнуть.

– А где Гилберт и Элис? – спросила Клэр.

Кит огляделась. И правда, впервые в воскресенье на пасхальных каникулах в церкви не оказалось Олриджей.

У поворота Льюис решил срезать дорогу, перелез через ограду и направился к саду через лес, чтобы войти в заднюю дверь. Было позднее утро; обычно в это время отец и Элис еще в церкви. Льюис не знал, что им скажет, однако не особенно беспокоился на этот счет, а сосредоточился на простых желаниях – поесть и поспать.

Уже почти на пороге, заглянув в окно, он замер: в гостиной сидели Элис, отец и полицейский в форме.

Льюис боялся пошевелиться, но было уже поздно: они заметили, как он шагал через сад. Подойдя ближе, он открыл стеклянные двери и вошел в дом. Гостиная нагрелась на утреннем солнце, и Льюиса обдало волной тепла. Отец поднялся на ноги.

– Льюис?

– Да, сэр?

– Значит, все в порядке? – спросил полицейский, оказавшийся Уилсоном.

Льюис кивнул, но Уилсон обращался к его отцу.

Элис увела Уилсона в холл. Гилберт и Льюис молча стояли в гостиной лицом к лицу. Щелкнул замок, и они остались втроем. Ни в одном окрестном доме не было ни души, как всегда во время воскресной службы.

Элис вернулась в гостиную.

– Вы не в церкви, – сказал Льюис.

– Ты не пришел домой, и мы очень волновались, – тихим голосом произнес Гилберт. – Мы думали, с тобой что-то случилось.

– Ничего не случилось.

– Помолчи, пожалуйста.

Льюис молчал, безуспешно убеждая себя, что ему все равно, и все его мысли только о Джини.

– Тебя не было дома всю ночь.

– Да, сэр. Простите, пожалуйста.

– Если ты снова сбежишь, придется отправить тебя в специальную школу. Ты понимаешь, что это такое?

Гилберт подошел к сыну вплотную, пристально глядя в глаза. Теперь его голос звучал резче и громче.

– Ты меня слышишь? В таких школах никто с тобой нянчиться не будет, враз отучат своевольничать. Там держат в ежовых рукавицах, и домой на каникулы никто не отпускает, как сейчас. Там совсем другая жизнь, понимаешь ты или нет?! В последнее время ты ведешь себя безобразно, и со мной, и с Элис, а теперь еще и сбежал из дома. Я не намерен такое терпеть, ясно?!

Льюис так усиленно таращился на отца, что в глазах потемнело.

– В моем доме живут по моим правилам! Не согласен – тебя никто не держит. Вылетишь отсюда как миленький!

Льюис с трудом заставил себя кивнуть. Ему хотелось крикнуть: «Пожалуйста, не надо меня никуда отправлять!» Он взглянул на Элис, как будто ища поддержки, но та сидела, опустив голову, и рассматривала свои колени.

– А теперь иди наверх и подумай о том, что я сказал. Когда спустишься на обед – если вообще спустишься, – я хочу понимать, что ты осознал и готов исправиться. Марш наверх!

Комнатка с белыми стенами с детства принадлежала Льюису. Именно тут мама садилась к нему на кровать, тут он лежал, когда не спалось, и размышлял на миллион разных тем. На полу стоял почти разобранный школьный сундук. На полках – книги, многие из которых он давно перерос. Его отправят в специальную школу. Где-то есть заведение для таких, как он. Стены вокруг Льюиса задрожали, точно угрожая обрушиться; предметы закружились в странном танце.

Гилберт и Элис сидели у камина друг напротив друга. Камин согревал только один бок, а руки и щеки, обращенные в комнату, стыли на прохладном воздухе.

– Как по-твоему, он понял? – спросил Гилберт. – Думаешь, мои слова что-то изменят?

– По-моему, ты его напугал.

– Я и хотел напугать. Но сомневаюсь, что он меня вообще услышал. Кажется, ему все равно.

Элис задумчиво смотрела на огонь. Гилберт выглянул в замерзший сад.

Льюис подошел к окну, вплотную к твердому холодному стеклу. Неожиданно нахлынули воспоминания – объятия Джини и то сладкое чувство, – и почему-то стало стыдно.

Он положил ладонь на холодную ровную поверхность и стал отстраненно представлять, как пробивает стекло кулаком, и острые зубцы режут кожу на запястье, а он ничего не чувствует. Интересно, а что будет, если просунуть в дыру лицо, так чтобы осколки разом впились со всех сторон?

Он зажмурился, чтобы прогнать странные фантазии. Безуспешно: желание порезаться не утихало. Сердце забилось быстрее, разгоняя кровь по жилам. Льюис отвернулся от окна и осознал, что с силой царапает руку.

Наступила странная тишина, как бесконечная пауза в тиканьи часов. Снизу не доносилось ни звука. Льюис представил, как Гилберт и Элис сидят напротив и смотрят друг на друга, не шевелясь и не произнося ни слова.

Он пошел в ванную и запер за собой дверь. Остановился у зеркала, глядя на свое отражение, и желание ранить себя захлестнуло с новой силой. Не в состоянии думать ни о чем другом, он схватил отцовскую бритву – опасную, старого образца, – открыл и принялся разглядывать лезвие. Он был уверен, что ничего не почувствует, даже если с размаху вонзит в себя острие, и все же на мгновение замешкался. Лезвие манило и завораживало. В нем была мощь и красота, и притягательность запретного плода.

Льюис медлил, опустив руку с бритвой на раковину. Его охватило любопытство, он чувствовал себя смелым и дерзким, готовым на все. Вытянув левую руку, он закатал рукав и провел лезвием по обнаженной коже. От прикосновения острого металла сердце забилось с новой силой. От жажды боли перехватило дыхание, он буквально ощущал ее на вкус, и, когда наконец решился, то вскрикнул от облегчения. Длинный надрез на внутренней стороне предплечья быстро наполнился кровью, и в стороны потекли алые струйки. Кровь напугала его, и он постарался резать не очень глубоко, однако достаточно, чтобы причинить боль. Вытянув руку, он оперся лбом на край раковины. Ощущение настоящей боли и тоски странным образом примиряло с действительностью и почти успокаивало.

Опустив голову, Льюис дождался, когда кровь перестала течь, смыл ее холодной водой и пошел в комнату искать, чем прикрыть порез.

Эйфория прошла, он чувствовал себя жалким идиотом. Что за безумная выходка? Если отец узнает, отправит не в спецшколу, а прямиком в больницу…

Льюис порвал на тряпки старую школьную рубашку с чернильным пятном и перевязал руку. С узлом пришлось повозиться, но в конце концов удалось помочь себе зубами. Зато сразу стало легче: ткань плотно прилегала к коже и надежно закрывала порез. Опустив рукав, Льюис лег на кровать и позволил себе ни о чем не думать.

Он не привык ложиться так поздно и ничего не ел со вчерашнего утра. Им овладело полное спокойствие. Рука саднила под самодельной повязкой, и он постарался сосредоточиться на боли и ждать, когда Элис позовет обедать. Однако она не позвала, а постучалась и вошла в комнату, застала его лежащим. Льюис поспешно сел спиной к спинке кровати и вопросительно взглянул на мачеху.

– У тебя все хорошо? – спросила она.

Льюис нехотя кивнул. Элис явно нервничала и заискивала, и от этого становилось неуютно. Она застыла на пороге, переминаясь с ноги на ногу.

– Льюис… Это из-за меня?

«Какой дурацкий вопрос», – подумал Льюис.

– Я тебя чем-то обидела? Ты же знаешь, я хочу тебе только добра.

Элис завела любимую песню. Теперь он должен ее утешать и убеждать, что она ни в чем не виновата. И вдобавок взять вину на себя. Обычно Льюису удавалось держаться от нее подальше, но сейчас деваться было некуда, и, несмотря на ее ухищрения, ему стало жаль Элис. Он решил: лучший способ прекратить эту игру – пойти ей навстречу, избегая лишних разговоров.

– Я проголодался, – проговорил он.

Элис лучезарно улыбнулась:

– Как раз пора обедать!

Глава пятая

Льюиса испугало, как легко он схватился за отцовскую бритву, и он пообещал себе, что больше такое не повторится. Особенно пугало, что резать себя оказалось приятно; ничего более ужасного он в жизни не совершал, однако страшнее всего была непреодолимая жажда боли и облегчение, которое приходило после. Как можно прекратить заниматься тем, что тебе помогает? Как отказаться от вредной привычки, если она вредит только тебе?

Он решил никогда больше не резать себя, но не сдержал слова. Второй раз он сделал это спустя месяц, когда рука зажила, и еще через несколько дней. А потом сбился со счета. В школе он не думал о бритве, она всегда ждала дома: острая, аккуратно сложенная в белоснежной ванной и такая притягательная. После он всегда тщательно прибирался, чтобы никто даже не заподозрил: до капельки смывал кровь с раковины и убирал бритву на место. С каждым разом наслаждение становилось все ярче, а за ним следовала горячая волна стыда. Постепенно резать себя вошло в привычку, острая жажда боли и стыд тоже превратились в рутину.

В Лондон удалось попасть только на следующих каникулах – с одной стороны, Льюис боялся отца, с другой – ни на миг не забывал о Джини, ощущая ее незримое присутствие весь долгий весенний семестр. В школе он снова стал ребенком, но воспоминания о близости никуда не делись. Джини была воплощением его желаний и надежд, и даже гнев отца не мог удержать Льюиса.

В субботу, незадолго до конца каникул, он тайком выскользнул из дома, приехал в Лондон до открытия клуба и решил подождать в пабе. Заказав себе выпить, он сел в углу. В пабе пахло пивом, на окнах красовались грязные разводы. Двое стариков беседовали о собаках.

Льюис быстро опьянел, однако не расслабился, как обычно, а только нервничал и робел перед встречей и злился на себя за это. Он выпил еще, вернулся в клуб и постучал – никто не открыл. С досады Льюис пнул дверь ногой, но ничего не почувствовал.

– Эй, парень! Льюис, да это ты? Помнишь меня?

Льюис обернулся. Рядом стоял бармен Джек. Льюис даже не слышал, как он подошел.

– Э-э… Джек?

– Точно, Джек. Идем со мной.

Джек отвел его в кафе, заказал чай с пирогом и табак и стал болтать с официанткой о полиции, лицензиях и облавах на подпольные заведения. Пирог блестел от густого коричневого соуса, одного цвета с крепким чаем. Льюис положил в чай сахару и, обжигаясь, принялся пить. Когда он закончил, Джек подтолкнул к нему жестянку с табаком. Льюис покачал головой.

– Джини ищешь?

Льюис кивнул. Джек взял шляпу и стал внимательно изучать изнаночную ленту.

– Где твой дом, Льюис?

Льюис решил, что ему сейчас прочтут нотацию. У Джека и впрямь порой проскакивали учительские замашки. Льюис был ему благодарен за угощение, но не хотел ничего обсуждать.

– А твой?

Джек понимающе кивнул.

– Я тут снимаю квартиру с приятелем. – Помолчав, он добавил: – А вообще на Ямайке.

Льюис смутно вспомнил страницу из школьного атласа и островки на голубом бумажном море.

– Льюис… мне кажется, у тебя что-то случилось.

Крыть было нечем и отвечать не хотелось.

– Когда она придет?

Джек улыбнулся:

– Джини – сама себе хозяйка. Идем-ка со мной, мне нужно принять товар, и помощь не помешает.

Стоя на тротуаре, Джек подавал Льюису ящики, а тот складывал их в погребе. Вскоре он вспотел и снял рубашку. Пошел дождь, Джек, который таскал ящики из грузовика, промок до нитки. Заглянув в погреб, он рассмеялся.

– От пива пот прошиб, да, приятель?

Закончив с разгрузкой, Джек отвел Льюиса помыться, и тот снова оделся. Они немного посидели в кабинете, потом Джек считал мелочь в баре, а пожилой уборщик подметал пол.

Наконец клуб открылся, и начали стекаться первые посетители. Льюис сидел за стойкой и ждал Джини, не сводя взгляда со ступеней. Джек что-то болтал о трубаче, который сейчас будет играть, и Льюис был не прочь послушать, но постепенно ожидание стало его утомлять. В клубе стало людно; темный зал пропах дымом. Льюис уже решил, что Джини не придет – да и вообще день с утра не задался, – как вдруг она показалась на ступеньках. Сначала появились черные туфли, чулки в сеточку и подол шубы, закрывающий платье, затем рука в перчатке на перилах. Поверх перчатки красовался браслет из крупных перламутровых бусин. Сегодня Джини была в черном. Прежде чем спуститься, она окинула взглядом зал и, заметив Льюиса, без тени удивления прошла прямо к барной стойке. Льюису захотелось вскочить, но он не шелохнулся.

– Привет, Джек, – сказала она, внимательно глядя на Льюиса.

– Мисс Джини. – Джек даже не обернулся к ней.

– Опять у тебя беспризорники.

– Я не мог бросить его на улице.

Джини улыбнулась Льюису.

– Ты такой милый. – Она поцеловала его в щеку.

Льюис не нашелся, что ответить, и не хотел выглядеть глупо, так что решил промолчать.

– Где ты пропадал?

– Нигде.

– Понимаю. За тобой Джек присматривает?

Льюис снова не знал, что ответить. Он желал ее, хотя и не был с ней толком знаком, и вдобавок чувствовал себя беспомощным.

Джини придвинулась ближе, и Льюис уткнулся лбом в ее шею, мгновенно забыв о толпе вокруг, взял ее за руку и стал изучать пространство между большим и указательным пальцами.

– Эй, ты что? – ласково спросила она.

– Я ждал.

– Ты замечательно умеешь ждать, – рассмеялась Джини. – Идем!

Все оказалось совсем не так, как Льюис представлял. Впрочем, представлял он довольно смутно. Джини привела его в кабинет, где он когда-то ночевал, – без окон, с яркой лампой под потолком. В своих робких мальчишеских мечтах он и не предполагал, что она будет такой деловитой и что они займутся любовью на диване.

Сначала возникло желание, желание касаться ее и обладать ею, даже не имея опыта, а когда он проник в нее, то едва не захлебнулся в море неизведанных ощущений.

Закрыв глаза, он входил в нее, будто погружался в черноту в своем сознании, а в момент разрядки путил слезу и с трудом сдержался, чтобы не разрыдаться, как ребенок.

Когда все закончилось, Джини рассмеялась. Льюис вздрогнул. Ему самому и в голову бы не пришло смеяться. Она выбралась из-под него и как ни в чем не бывало принялась поправлять макияж и одеваться. Льюис почувствовал себя брошенным. Правда, наблюдать за ней было приятно.

– Не волнуйся, – сказала она, – я не могу иметь детей.

Льюис смотрел на ее спину; лица он не видел, только отражение губ в зеркале.

– А почему?

– Не твое дело.

– Ты не против, если я позвоню?

– Нет, я не против, если ты позвонишь.

Она откровенно забавлялась. Льюис встал и направился к телефону. Похоже, Джини догадалась, что он хотел бы поговорить один, а может, ей просто было неинтересно.

– У тебя на щеке помада. Увидимся. – Она отперла дверь и вышла.

Льюис посмотрел в зеркало и вытер щеку. Потом оглядел кабинет. Стены, выкрашенные снизу в темно-зеленый, а сверху – в белый. Треснувшая обивка на диване. Он поднял трубку и сказал оператору:

– Гилдфорд шестьсот сорок пять.

Ответила Элис.

– Это Льюис.

– Льюис! Ты где?

– Я собираюсь в Юстон на школьный поезд. Привезешь туда мой сундук? – Сердце заколотилось.

– Что? У тебя ничего не случилось?

– Привезешь сундук? Мне в школу нужно.

– Конечно. Отец…

Льюис повесил трубку. В этот раз Джини пригласила его к себе домой.

Утром Льюис едва не опоздал на поезд, и в школе его оставили после уроков за отсутствие формы. Про себя он улыбнулся: забавно подвергнуться детскому наказанию за то, что переспал с женщиной и стал взрослым. Ему велели перевести отрывок из «Одиссеи»; он выбрал отрывок, в котором Одиссей пытался доплыть домой на Итаку, и вспомнил, что когда-то сам сочинял истории о древних героях. Сидя в кабинете для провинившихся, он ожидал, пока высохнут чернила на бумаге, и безуспешно пытался вспомнить, за что сражались его персонажи. Темнело, и кабинет погружался в полумрак. Вскоре учитель, который ждал вместе с ним, забрал перевод, швырнул в корзину для бумаг и отпустил Льюиса.

С раннего детства Льюис делил свою жизнь на части: до и после возвращения отца, потом до и после маминой смерти. А сейчас появилась новая веха – до и после Джини. «До» – это сладость поцелуя и первые тесные объятия, «после» – знакомая холодность, возникшая с того самого момента, как они переспали.

Их роман был странным даже для Льюиса. Они виделись только пару раз на каникулах, когда ему удавалось вырваться из дома, рискуя навлечь на себя неприятности, и Джини никогда особенно не интересовалась, где он пропадал. Он даже не знал, догадывается ли она о школе, пока однажды не услышал от нее: «Сто лет тебя не видела». Тогда он с некоторым удовольствием признался: «Я был в школе». Джини расхохоталась, Льюис занервничал, а она только сказала: «Разве мальчики из хороших семей бывают такими самостоятельными?»

Поначалу он пытался прятать от нее порезы на руке, однако Джини в конце концов их увидела и не сказала ни слова. Чаще всего она была с ним ласкова и все же каждый раз непредсказуема. Порой он весь вечер ждал, пока она его заметит; в конце концов он привык ждать, болтая с Джеком и официантками. Пожалуй, провести вечер без Джини было проще, чем с ней, если бы не жгучее желание вновь оказаться в ее объятиях. В Лондоне и рядом с Джини он ощущал себя другим человеком и дышал полной грудью. Отчасти Льюис оставался ребенком, который нуждается в присмотре и утешении, а Джини его совершенно не понимала; даже в постели с ней он чувствовал себя одиноким.

До и после Джини, до и после клуба, до и после джаза и Сохо, до и после того, как он познакомился с чернокожим барменом, научился пить джин, водить машину и курить…

Водить машину и курить научила его Джини, и уже за одно это он бы влюблялся в нее снова и снова. Закурив, он был потрясен; взрослые курили и никогда не демонстрировали, что с каждой затяжкой черепная коробка норовит лопнуть, а мысли путаются.

Наверное, к такому привыкают, решил Льюис. Он не понимал, как можно курить трубку. Отец курил, и это было отвратительно, и сам Льюис ни за что бы не начал. Если уж искать дурное увлечение, то хватит и сигарет; хотя ему нравился эффект курения так же, как и алкоголя, но трубка – нечто уродливое, муторное и вообще для стариков.

Дома он тщательно маскировался: никогда не обнажал руки и избегал смотреть Элис в глаза. Даже когда она пыталась подступиться к нему, он воротил нос и в то же время по-детски надеялся, что она заметит его, обнимет и придет на помощь, и одновременно стыдился своей надежды. Поначалу дурные пристрастия приносили облегчение, однако постепенно он оказался в их власти. Льюис знал, что нуждается в помощи Элис или кого-то из взрослых. Он боялся сам себя.

Глава шестая

Элис разложила на кровати новое платье и поставила рядом несколько пар туфель, чтобы выбрать подходящие. Судя по скрипу двери шкафа и знакомым шагам, Гилберт одевался в соседней комнате.

– Гилберт?

– Да, Элис.

Она надела чулки и сидела за туалетным столиком, изучая свои глаза в зеркале, словно пытаясь заглянуть в собственную душу.

– Что такое? – Он появился на пороге. – Ты еще не одета? До прихода гостей меньше часа.

– Гилберт…

– Что?

– У меня задержка.

Молчание.

– Большая?

– Неделя.

– Раньше ведь уже бывало… Ну, посмотрим.

– Гилберт…

– Не стоит обольщаться.

– Я и не обольщаюсь. Но целая неделя!

Гилберт сел на кровать. Элис пожалела, что завела этот разговор.

– Ты ведь будешь рад?

– Разумеется, буду. Я прекрасно понимаю, как давно ты ждешь.

– Тогда у нас будет настоящая семья.

– Я знаю.

Подойдя ближе, она опустилась перед ним на колени.

– Наверное, зря я так обнадежилась.

Он погладил ее по щеке.

– Ты очень красивая. Давай просто подождем. Постарайся об этом не думать.

– А я и не думаю.

– Это не помогает.

– Знаю!

– Собирайся, пожалуйста. Гости вот-вот придут.

– Я собираюсь.

Дики Кармайкл ждал в холле, нетерпеливо постукивая пальцем по часам. О своем доме он знал все: где сейчас находятся жена, младшая дочь и любой из слуг, в каком состоянии каждая комната – убрано там или нет, тепло или холодно, пустует ли она или занята. Дики было приятно ощущать свою власть. Радость омрачала только тоска по Тэмзин.

Без нее дом казался не таким, как будто не вполне принадлежащим Дики. После ее отъезда в Лондон не знать точно, где она находится, стало для него настоящей мукой. Он представлял ее на вечеринках, представлял, как с ней флиртуют, знал наперечет все ее платья и гадал, какое именно она надела, не замерзла ли и с кем проводит время в столь поздний час.

Иногда ему виделось, как безликие юноши ведут Тэмзин в чужие спальни в чужих домах и делают с ней то же, что делал он сам в их возрасте. При мысли о том, что они хватают руками его дочь, он закипал и с трудом убеждал себя выбросить подобные мысли из головы.

– Клэр! Кэтрин! Спускайтесь немедленно!

Кит сидела на подоконнике и читала, не желая спускаться. Утро она провела в лесу – училась разводить костер отсыревшими спичками, обжигая пальцы и утирая слезы с раздраженных глаз. Дома Клэр отчитала ее и велела переодеться. Листая книгу, Кит задумчиво жевала косичку.

– Кэтрин! Немедленно вниз!

Тон означал: «Если ты сейчас не спустишься, я это запомню и выпорю тебя за малейшую провинность». Кит не желала плясать под его дудку, поэтому не спеша прочла еще один абзац и только тогда спустилась. Мать и отец стояли у лестницы, надевая перчатки и не глядя друга на друга.

Льюис лежал на кровати. Для обеда с Кармайклами он еще недостаточно выпил. Впрочем, едва ли для этого можно выпить достаточно. Снизу донесся жеманный смех Элис. Откинувшись на спину, он закрыл глаза, уговаривая себя встать. К дому подъехала машина.

– Льюис! Гости приехали!

Под кроватью хранилась бутылка джина, и Льюис задумался, хлебнуть ли сейчас или отложить на потом, когда Дики, Клэр, Гилберт и Элис совсем разгуляются. Пожалуй, лучше на потом.

В ванной он умылся, проверил, что рукава опущены и застегнуты. На манжете обнаружились следы крови, так что пришлось переодеться, прежде чем выходить к гостям.

Клэр и Элис стояли у двери в сад, глядя на голые кусты. Кит сидела в кресле у камина и грызла ногти. Рядом стояли Дики и Гилберт с бокалами.

Льюис уселся за карточный столик у окна и притворился невидимым.

– Чудесная алхемилла, – сказала Клэр.

– Да, только ее постоянно объедают улитки.

– Хоста.

– Ах да, прошу прощения. Хоста, а не алхемилла. Алхемиллы такие красивые под дождем.

– А если посадить тут кампанулы?[3] Будет живее смотреться.

– Пожалуй…

– Конечно, цветы простенькие, но ведь и клумба небольшая.

– Кампанулы – это превосходно, – отозвалась Элис.

«Ну же, Элис, не стесняйся! Скажи, что не имеешь понятия, что такое кампанулы!» – подумал Льюис.

– Вообще-то я собиралась добавить розы, – заметила Элис.

– Разве у тебя мало роз?

Кит покосилась на Льюиса и тут же отвернулась, когда он ее заметил. Пора бы ей перестать жевать косичку и грызть ногти – дурная, почти людоедская привычка. Льюис бросил взгляд на Гилберта и Дики у камина. Удивительно, как отец умеет так весело смеяться над нудными историями Дики. Гилберт слегка покачивался на пятках, как пес в предвкушении погони за мячом.

Гилберт так и не привел в исполнение угрозу о спецшколе. Каким-то образом Льюису удавалось выходить сухим из воды, что бы он ни натворил. Если действовать осторожно, то в школе почти всегда удавалось избежать неприятностей. Главное – держать себя в руках и не выходить за рамки разумного.

– Конечно, летом было лучше, – сказала Элис, и Льюис про себя согласился. Летом и правда было лучше.

Лето выдалось долгое и ленивое, пронизанное эйфорией, не покидавшей даже в одиночестве. А еще был Лондон, и надежда, и ощущение полноты жизни. Зимой чувствуешь себя иначе, как ни старайся.

Кит снова украдкой взглянула на Льюиса. О чем он думает? И почему так неподвижно сидит? Он уставился в стену, а остальные будто не замечали его присутствия или делали вид, что вполне нормально вот так застыть в кресле и казаться отрезанным от всех. Это неправильно, решила Кит.

– Думаю, пора обедать, – сообщила Элис, и все отправились в столовую.

На закуску подали заливное, которое ели маленькими кусочками под разговоры о гольф-клубе и новых правилах членства. Льюис почесал зудящую руку о колено, и ему показалось, что порезы начали кровоточить. Извинившись, он вышел из-за стола и поднялся к себе в комнату.

Закатав рукав, он обнаружил, что кровь угрожает запачкать рубашку. Льюису до смерти надоели гости, и возвращаться к ним он не имел ни малейшего желания. Он отхлебнул джина из бутылки, которую держал под кроватью, и пошел в ванную наложить повязку. Делать это одной рукой всегда было непросто, а тут еще и голова кружилась от алкоголя. Кровоточил и саднил самый глубокий порез.

– Льюис, что тут происходит?

На пороге стояла Элис. Неизвестно, когда она подошла и видела ли его истерзанную руку: недавно он сделал свежие порезы поверх незаживших старых, и выглядело довольно жутко. Элис смотрела на него в упор, побелев как полотно.

– Что это такое? Что ты сделал?

От ее взгляда его защитный ледяной кокон начал таять. Элис так искренне расстроилась, что в душе Льюиса впервые за долгое время что-то шевельнулось. Неудивительно, что Элис напугала его рука.

– Льюис, ради бога объясни, что ты натворил?

Он одновременно испытывал стыд, тошноту и некоторое облегчение, причем облегчение с каждой минутой становилось все более явным.

– Руку порезал… Прости.

Перепуганная, она заглянула ему через плечо, думая о гостях в столовой.

– У тебя кровь идет. Постой. Подожди меня здесь. – Она почти вытолкала его из ванной, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя слабость в ногах.

Увиденное не укладывалось у Элис в голове. На самом деле она пришла в ванную, чтобы скрыться от гостей и проверить, не начались ли месячные. Подняв юбку, она погрузила в себя палец, затем вытерла его о туалетную бумагу. След был бледно-розовый, еле заметный. Вдобавок снова заныл низ живота. Мир вокруг разом потускнел. Элис достала из шкафчика пояс и прокладки, выпрямилась и широко открыла глаза, чтобы сдержать слезы. Она вспомнила о Льюисе и о том, чему только что стала свидетелем, и постепенно шок от увиденного стал затмевать переживания о ребенке.

Элис встала и открыла дверь, на лестничной площадке было пусто. Снизу донесся смех Дики.

Дверь в комнату Льюиса оказалась закрыта. Зачем он вообще ушел из-за стола, да и она тоже? Что подумают Дики и Клэр? Чуть не плача от досады, Элис вошла к Льюису. Он снова пытался перевязать руку.

– Погоди, давай помогу. Нам нужно возвращаться вниз.

Она забрала у Льюиса бинт. Он молча наблюдал за ее движениями. Элис уловила запах алкоголя и догадалась, что он пил. Ей и самой отчаянно хотелось выпить, чем скорее, тем лучше.

– Ты сам это сделал? – спросила она.

Льюис молча опустил голову. Элис чувствовала, что он уязвим и несчастен, однако ей было не до него.

– Зачем? – Она торопливо прилаживала повязку. – Господи, Льюис…

Ее передернуло. Кровь, порезы – как он вообще до такого додумался? А она снова не беременна, хотя в этот раз очень на это рассчитывала. Ожидание и так длится целую вечность.

– Отвратительно.

– Я знаю.

– Все сидят внизу.

– Да. Прости.

– Ну вот, готово. Поговорим позже.

Он жалобно посмотрел на нее, будто ему лет десять.

– Пожалуйста, не говори папе.

– Льюис…

– Пожалуйста!

– Ладно, не скажу. Обещаю. Идем!

Они спустились по лестнице.

– Заходи первый.

Элис подтолкнула его в спину и на миг задержалась на нижней ступеньке, стараясь изобразить на лице радость. Пожалуй, на Гилберта лучше не смотреть: он сразу догадается, и тогда она не сможет притворяться.

Кит отметила, что Льюис вернулся, однако старательно смотрела мимо. Гилберт и Дики были по-прежнему увлечены беседой о гольфе, только теперь они обсуждали качество травы. Элис села за стол. Мэри убрала первое и после перерыва, во время которого открыли очередное вино, подала говядину. Клэр и Элис заговорили о мяснике и о том, сколько с ним хлопот.

Льюис неожиданно понял, что совершенно спокоен, как будто не произошло никакого объяснения с Элис.

– Ну что, Льюис, – сказал Дики, пока Гилберт резал говядину, – как дела в школе?

Льюис сделал над собой усилие, чтобы не скривиться.

– Неплохо, сэр.

Элис восхитилась его самообладанием. Она вспомнила о повязке и о подсыхающей крови, и к горлу подступил ком. «А он вырос», – подумала она.

– Хорошо к тебе относятся?

– Да.

– А как твое увлечение крикетом?

Льюис не потрудился ответить.

– Наверное, в это время года у них регби? – Гилберт вопросительно взглянул на сына.

– Ты что, язык проглотил? – не отставал Дики.

– Нет, сэр.

– И часто тебе попадает?

– Что вы имеете в виду?

– Твой отец говорит, что тебе вечно за что-то попадает.

Льюис был сыт по горло. Оцепенение ушло, на смену пришел нарастающий гнев. Льюис смерил Дики ненавидящим взглядом и наконец позволил себе не сдерживаться.

– Попадает?

– Да, мальчик, попадает. Тебя все время за что-то порют, правда ведь? Наверное, вести себя не умеешь?

– Ну, не все так плохо, правда, Льюис? – заступился за сына Гилберт.

Но тот не желал, чтобы за него заступались.

– Тебе ведь недавно стукнуло шестнадцать?

– Да, сразу после Рождества, – бодро отозвался отец.

– И учиться осталось почти три года?

– И что?

– Льюис… – Гилберт все еще надеялся его остановить.

– Если и дальше так пойдет, ты оттуда вылетишь. И что тогда будешь делать?

Льюису порядком надоело.

– Не понимаю, о чем вы.

– Твой отец говорит, ты подрался. Побил какого-то мальчика. В привычку вошло, да?

Это было нечестно. Холланд первый начал, и он сам виноват, что Льюису пришлось ответить. Гилберту сообщил о драке старший воспитатель, поскольку Холланд пострадал довольно сильно. В остальном все в порядке, и оценки в том числе. Разве что он по-прежнему одиночка, да что поделаешь, если уж разучился общаться с людьми.

Льюис видел, что все взгляды обращены на него. Кит едва не лежала на столе. Гилберт резал мясо и раскладывал ломтики по тарелкам. Льюису хотелось разодрать себе руку ногтями, выхватить нож, всадить его Дики в шею и наблюдать, как он истекает кровью.

– Я говорю, ты заядлый драчун.

– Я слышал.

– Положено отвечать, когда с тобой разговаривают. Ясно тебе? Ты же знаешь, отец за тебя волнуется.

Гилберт наконец заговорил, на сей раз тихо и сдержанно:

– Дики, не надо. Мы справляемся, правда же?

– Справляетесь? – Дики громко расхохотался. – Ради бога, Гилберт, только посмотри на него!

Льюис вскочил из-за стола и выбежал из столовой. Все застыли.

– Элис, ты уже решила, как оформить фасад? – спросила Клэр.

– Нет, – заявил Дики. – Нет, извините, но это очень грубо. Нельзя позволять ему грубости.

Кит побагровела от ярости.

– Замолчи! – закричала она, зная, как неуместно выглядит. – Замолчи! Оставь его в покое!

Взрослые смотрели на нее в замешательстве. Клэр отложила нож и вилку.

– Кит, выйди из-за стола, пожалуйста.

Кит ушла.

Клэр снова взяла вилку.

– Возраст такой. Она ужасно своенравная.

Кит изо всех сил хлопнула дверью и, опустившись на ступеньки, попыталась успокоиться. Она чувствовала себя беспомощной от гнева и страха, злилась на себя за бессильный лепет и за то, что не высказала все, что хотела. Она знала, Дики ее побьет, и тряслась от страха. На лестнице послышались шаги: Льюис надел пальто и спускался вниз. Кит подвинулась на ступеньке, позволяя ему пройти.

– Не грусти, это всего лишь обед, – сказал он как ни в чем не бывало и вышел за дверь.

К концу обеда он не вернулся. Мэри убрала со стола и удалилась. Элис и Гилберт сидели в гостиной. Элис включила радио, чтобы прервать тягостное молчание. Язык не поворачивался сообщить Гилберту, что беременности нет. Казалось, она никогда не найдет в себе силы признаться.

– Элис, посиди со мной, – попросил Гилберт.

Она села на пол у его кресла. Он ласково провел рукой по ее светло-каштановым волосам.

– В этот раз не получилось, да?

В ее глазах сверкнула искра. Заметил!

– Не получилось.

Больше всего Гилберта пугало то, что он вынужден ее утешать.

– Вот увидишь, все образуется.

Элис опустила голову – не Гилберту на колени, а на подлокотник кресла, будто подчеркивая, что не хочет злоупотреблять его добротой. Он снова погладил ее по волосам.

Она прикрыла глаза, и тут же нахлынули воспоминания о Льюисе и его самоистязаниях, и ее будто придавило тяжким грузом.

Изрезанная рука буквально стояла у Элис перед глазами. «Я его мачеха, – думала она, – и позволила ему просто сбежать, зная, что он с собой делает, и даже не встала из-за стола. А теперь не имею ни малейшего понятия, где он». Элис почувствовала острые угрызения совести и тут же поспешила от них избавиться. В самом деле, разве она могла что-то сделать? От ощущения собственной беспомощности ей сразу полегчало. Она вспомнила умоляющее лицо Льюиса и возмутилась, что ее втягивают против воли в какие-то темные делишки. Нет, она не готова быть его союзницей. Лучше обо всем рассказать Гилберту. Однако осуществить задуманное она так и не решилась: язык не повернулся описывать в подробностях то отвратительное зрелище, которое она застала.

Они отправились наверх, не включая света, и Льюис вылетел у нее из головы. Элис была благодарна судьбе и за мужа, и за дом и постаралась поверить в данное себе обещание: она родит ребенка и станет еще счастливее. В ее картине будущего – дом и младенец на руках – Льюиса не существовало. Она заранее вычеркнула его из своей жизни.

Кит не могла решить, что лучше: ждать отца у себя в комнате или остаться внизу, чтобы быстрее со всем покончить. Вслед за родителями она пошла в кабинет, где горел камин. Клэр занялась своим гобеленом. Кит подумала, что, наверное, отца можно спровоцировать – например, отодрать кусочек штукатурки. Ей всегда отлично удавались подобные штучки, однако сейчас было страшновато.

Дики все упростил, начав первым.

– Кэтрин, сегодня ты вела себя безобразно.

Сердце в груди издало медленный оглушительный стук. «Не буду извиняться, – решила Кит. – Ни за что!»

– Жаль, что ты так считаешь.

Сидящая у камина мать чуть приподняла голову в предчувствии надвигающейся грозы. «Интересно, – подумала Кит, – она сейчас уйдет или подождет начала?» Клэр была избавлена от побоев с тех пор, как Кит выросла, и едва ли ей хотелось наблюдать подобное или вмешиваться.

– Это не я так считаю. Ты прекрасно знаешь, что́ натворила и что за это полагается.

Клэр встала, повесила рукоделие на подлокотник и вышла, не глядя на дочь. Дики расстегнул ремень.

– На колени.

– Нет.

«Еще чего не хватало», – подумала Кит про себя.

– Я сказал, на колени. Ты будешь наказана.

У Кит пересохло во рту; она изо всех сил сдерживала слезы, чтобы не выдать своих чувств. Дики с тихим шуршанием вытащил ремень из петель, взялся за пряжку и обернул кожаную часть вокруг ладони. Внешне Кит сохраняла самообладание, а тело было во власти ужаса, внутри все содрогалось и сжималось в комок. Отец и дочь в упор смотрели друг на друга, и в какой-то момент Кит едва не рассмеялась. Дики бросился к ней, и веселье мигом закончилось. Он схватил ее за плечо с такой силой, что, казалось, кость вот-вот переломится надвое. Кит издала сдавленный стон, и тут же ремень обжег ноги и обвился вокруг бедер. Первый удар был не особенно сильным, но Кит уже не могла вырваться. Дики толкнул ее на пол и прижал ногой. Понимая, что сопротивляться бесполезно, Кит попробовала расслабиться, однако страх держал все тело в напряжении.

– Я тебя научу, как себя вести! – приговаривал Дики, радуясь возможности выплеснуть свою ярость.

Он хлестал ее сложенным вдвое ремнем, пока не устала рука, потом поставил на ноги и дважды ударил по лицу ладонью, а затем еще дважды, потому что любил давать пощечины.

– Марш в комнату!

От ужаса у Кит подкашивались колени, и она боялась, что не дойдет до двери. Дики заправил ремень дрожащими руками. «Так положено, – уверял он себя. – Так положено». Пороть ему нравилось, и он немного стыдился своей эйфории. Зато он не потерял над собой контроль и ничего ей не повредил.

Клэр ждала в гостиной. Она знала, что за Кит можно не бояться; иногда Дики брался за палку, но никогда ничего дочери не ломал в отличие от Клэр. Детей положено воспитывать. Бить жену – позор для обоих, а вот наказать дочь, пусть и сурово, вполне нормально. Возможно, Кит пойдет на пользу. Главное, что Клэр ничего не видела.

Кит добралась до кровати и легла на живот, чтобы не касаться покрывала задней поверхностью бедер. Закрыла глаза и постаралась подумать о чем-то хорошем.

Поначалу ее одолевали тяжелые мысли. Она не сдавалась, и постепенно стали приходить образы – ясные, но как будто подернутые пеленой.

Кит представляла, что путешествует на Северный полюс, из одного лагеря в другой, и ей нужно гнать собак, чтобы оказаться под крышей до ночи. В своих фантазиях она куталась в меха и слышала свист саней, несущихся по жесткому снегу. Над ней простиралось огромное черное небо, усеянное звездами.

Глава седьмая

Апрель 1955 года

Воскресенье выдалось вполне обычным. Безнадежным, полным ненависти, бессмысленным. Каждый играл свою роль в непонятном Льюису спектакле, в котором он не желал участвовать. Однако беды ничто не предвещало.

Погода стояла теплая, в церкви витал аромат свежих цветов, а платья и шляпы были по-весеннему яркими.

Прихожане уже пропели гимн и прочли молитву, и теперь викарий произносил проповедь, которую прерывали только шуршание юбок и скрип туфель.

Льюис разглядывал своих сверстников и думал о том, какие они еще дети: растут в окружении мам и сестер, ходят друг к другу в гости, играют, радуются, живут по простым и понятным правилам. И никто не может влезть в его шкуру. Да они ничего не знают о жизни, переживают из-за каких-то мелочей, вроде оценок за контрольные и крикета. Льюис был исключен из этого круга. Он уже и не помнил, когда разучился жить, как все. Ему казалось, что у каждого сидящего в церкви в груди на месте сердца зияет огромная черная дыра с рваными краями.

После службы они были приглашены на обед, кажется, к Джонсонам. Льюис обещал отцу пойти, но сейчас страдал от привычного похмелья, которое про себя называл церковным. В душе нарастал гнев, который все труднее становилось сдерживать. Льюис предпочел бы затаиться и молчать; в последнее время он все чаще причинял боль или себе, или другим. Данное отцу обещание многое для него значило, хоть Гилберт и считал иначе. Льюис сидел, стараясь притвориться невидимкой и держать себя в руках, только ради отца; каждый раз он из кожи вон лез, чтобы его не подвести, и каждый раз подводил.

Викарий умолк. Люди начали вставать со своих мест, и Льюис тоже встал. К двери продвигались медленно; никто не позволял себе толкаться, даже если очень хотелось.

Пройдя мимо викария, стоящего на пороге, люди начинали разговаривать. Льюис еще не до конца освободился от церковного оцепенения и смотрел себе под ноги, как вдруг кто-то позвал его по имени. Мальчик поднял голову и увидел Дики Кармайкла.

– Ну что, Льюис, у Джонсонов будешь вести себя прилично?

Дики кричал издалека, и на него стали оглядываться. Сунув руки в карманы, Дики ждал ответа. Льюис, изнемогающий от всеобщего внимания, не сказал ни слова.

– Дики… – вступился Гилберт.

– Постой, Гилберт! Дэвид? – Дэвид Джонсон обернулся на зов. – Это твоя вечеринка – ты рад принимать у себя этого мальчишку?

Льюис не расслышал ответ Дэвида, потом заговорил кто-то еще, но Дики настойчиво кашлянул, требуя внимания.

– Смотри мне, Льюис, мы за тобой наблюдаем. Я говорил с викарием, и он того же мнения. Лучше, если ты будешь знать, как к тебе относятся.

Викарий уже вернулся в церковь и не мог подтвердить или опровергнуть его слова.

Дики выразительно посмотрел на Льюиса и обернулся к Клэр.

– Пора идти.

Он взял ее за руку и подтолкнул вперед, как будто прокладывая себе дорогу в толпе. Тэмзин и Кит пошли следом. Люди стали расходиться. Послышался смех, и вскоре все вернулись к обычным разговорам. Гилберт, Элис и Льюис не двигались с места.

Элис издала нервный смешок:

– Я никуда не пойду.

– Пойдешь.

– Нет, Гилберт. С ним не пойду. Ты сам слышал, его не хотят видеть.

Казалось, они и забыли, что Льюис рядом.

Гилберт был непреклонен.

– А ты слышала, что сказал Дэвид. Мы все – желанные гости. Напрасно Дики вообще полез – пожалуй, я с ним поговорю, – но худшее, что мы можем сделать, – это не явиться. Как я потом буду смотреть ему в глаза? Что мы скажем Дэвиду и Хилари?

– Гилберт…

– Нет, Элис. Если я не боюсь, то и ты справишься.

Он протянул ей ладонь, и они зашагали к дороге, взявшись за руки. Льюис пошел следом.

Дома Элис заново накрасилась, Гилберт и Льюис ждали в холле. Наконец они сели в машину и поехали к Джонсонам.

Погода поменялась. Холодный ветер гнал огромные тучи, затянувшие тенью землю. Во время оттепели коктейли подавали на террасе, однако непогода вынудила уйти в дом. Гости толпились в гостиной у камина.

Элис и Гилберт стояли плечом к плечу. Элис ежилась от холода, Гилберт смотрел перед собой ничего не выражающим взглядом. Не в силах видеть, как из-за него родителей вежливо обходят стороной, Льюис вышел в холл.

Джонсоны жили в эдвардианском доме, с квадратными залами и голыми стенами. Лестница в оливково-зеленом холле вела на обшарпанную площадку. Из гостиной послышались удивленные возгласы, и, выглянув в окно, Льюис увидел снег. Пока люди в гостиной громко восторгались снегопадом в апреле, Льюис выскользнул из дома через переднюю дверь.

На улице потемнело, как при грозе. Льюис стал смотреть в небо.

Кит стояла у стены и видела, как Льюис отошел от двери, сунул руки в карманы и задрал голову. Она тоже смотрела вверх, приветствуя снег. Обернувшись, Льюис заметил, что не один.

Ветер унялся, стало тихо и спокойно. Кроме них, у дома никого не было.

Кит подошла на несколько шагов ближе и улыбнулась. Льюис улыбнулся в ответ, и они стали вместе смотреть в небо. Поначалу падали редкие крупные хлопья, постепенно их становилось больше и больше, и они медленно садились на лицо. Если присмотреться, можно разглядеть снежинки высоко вверху – крошечные и сливающиеся в одно большое пятно. Кит была в платье с короткими рукавами, из которых торчали тонкие беззащитные руки, еще загорелые, даже после зимы.

– Ты, наверное, ужасно замерзла.

– Ничего страшного.

Среди покоя и безмятежности вдруг завыл ветер, взметнув снежные вихри, небо как будто вспыхнуло, а потом буря улеглась так же быстро, как и началась. Стало светло, и безмятежность куда-то улетучилась. Кит и Льюис вернулись в дом. Он закрыл за собой дверь, Кит бросила на него застенчивый взгляд, и они без единого слова направились к гостям.

Льюису полегчало. Стало спокойно, как будто внутри переключили тумблер. Пожалуй, у него хватит сил прожить этот день. Главное, не вспоминать о Дики и постараться больше не совершать дурных поступков. Например, не резать себя – он так стыдился этого занятия, что не пытался понять причину, просто считал его одним из своих многочисленных проступков.

Он открыл ближайшую дверь и оказался в комнате, где они играли детьми. Когда-то ее называли школьной комнатой, теперь тут была очередная гостиная, почти без мебели, только в углу стояла лошадка-качалка. Льюис вспомнил, как они в шутку дрались тут с Фредом или Робертом.

– Что ты тут делаешь?

Льюис обернулся. На пороге стоял Том Грин, чуть поодаль – Эд Ролинз.

– Ничего.

– А до этого что делал? – тоном начальника спросил Эд. Ему исполнилось девятнадцать, он уже закончил школу.

– Ничего.

– Ты что-то взял?

– Что?

– Я говорю, украл что-то?

– Что тут происходит? – За плечом Эда возникла Тэмзин.

Комната была большая, с деревянными половицами без ковра. Льюис стоял у окна, трое его собеседников – у порога.

Эд и Том что-то сказали друг другу, слов Льюис не разобрал.

– Лучше уходи отсюда, – велел Том. – Мистер Джонсон не обрадуется, что ты тут торчишь.

– Мальчики, перестаньте, – вмешалась Тэмзин. – Что за глупости. Нам всем положено быть в гостиной.

Эд и Том вошли в комнату, а Тэмзин задержалась у двери, выглядывая в холл, затем покосилась на Льюиса.

– Пожалуйста, идем отсюда, – сказала она Эду.

Послышались шаги, и Эд с Томом резко обернулись. На пороге появился Фред Джонсон.

– А, вы его нашли. Что он делал?

– Не знаю, просто болтался тут.

– Фред, да что с вами всеми такое? – воскликнула Тэмзин.

Не обращая на нее внимания, Фред встал рядом с Томом и громко объявил:

– Убирайся! Это мой дом. Тебя никто не хочет тут видеть.

– Тэмзин, мы сами разберемся, – возразил Эд.

Льюис улыбнулся про себя. Значит, вот как все обернулось после слов Дики? Они решили, у них развязаны руки. Ну что же, так тому и быть.

– Чего ухмыляешься?

Льюису это было только на руку. Они хотели драки, но без нужного настроя – когда кровь кипит от злости – никакой драки не получится. Зато ему даже настраиваться не надо, достаточно позволить себе быть собой. Он для них почти неуязвим, ведь в отличие от них не боится ни травм, ни боли. Ему все равно.

Сначала Льюис бросился на Эда, как на самого крупного и самого заклятого врага, и даже успел как следует врезать до того, как его схватили. Эд ударил его в солнечное сплетение, а Том – в челюсть. Казалось, голова сейчас взорвется, и это было прекрасное ощущение. Тэмзин помчалась за помощью, так что все продлилось не более минуты. Фред и Том прижимали его к полу, при этом Том еще придерживал его голову коленом. На Льюиса посыпался град ударов, но тут в комнату ворвались Гилберт и Дэвид Джонсон.

Драка была на такой уж серьезной. Эда и его сообщников трясло от страха, зато Льюис впал в ярость, и его удерживали втроем: отец, Дэвид и даже Эд, который не забывал ныть, как у него болит глаз. На пороге столпились люди, заглядывая в комнату.

Как только драка прекратилась, звенящая тишина сменилась гулом голосов. Противники Льюиса принялись осматривать синяки и царапины, делая вид, что серьезно пострадали. Люди у двери глазели, вытянув шеи, и передавали сзади стоящим, что они видят. Приступ ярости у Льюиса закончился, и он опять замкнулся в себе.

Кит ни в чем не участвовала, сидела в гостиной у окна. Она буквально запретила себе бежать за остальными. Рассказ Тэмзин был довольно расплывчатым, однако, зная Льюиса, Кит догадывалась, что произошло, и не хотела видеть его униженным и опустошенным.

– Пожалуйста, расходитесь. Гилберт сам разберется, – проговорила Клэр, и все с сожалением вернулись в гостиную, не желая мешать.

Гилберт аккуратно поднялся и отряхнул колени. Льюис не пошевелился.

– Элис, подожди нас в машине, пожалуйста, – велел Гилберт.

Она без единого слова вышла, не глядя на Хилари Джонсон и Клэр Кармайкл, стоящих в холле.

Гилберт наклонился к сыну.

– Встать можешь?

Льюис поднялся на ноги.

– Едем домой. – Гилберт собирался сказать что-то еще, но Льюис выскочил за дверь.

Хилари и Клэр отшатнулись, когда он проходил мимо них.

Гилберт вышел из комнаты.

– Хилари…

– Гилберт, давай не будем, – попросила она. – Отвези Элис домой.

Гилберт взял шляпу со стойки у двери и вышел. Хилари и Клэр хотелось посмотреть, как его машина догоняет Льюиса, только подходящего предлога оставить дверь открытой не нашлось.

– Я не хотела его видеть, – сказала Хилари. – Дэвид настоял, ради Гилберта.

– Сначала я думала, Дики не стоило так говорить прямо в церковном дворе, но, наверное, иначе было нельзя. Он опасен, и лучше, если мы все это признаем. Господи, да ты видела его лицо? С этим мальчишкой что-то не так.

– Кого мне жаль по-настоящему, так это Гилберта и Элис.

– Я была у них дома сразу после смерти Элизабет, – припомнила Клэр. – И знаешь, какой-то он был слишком тихий.

– Как это?

– Ужасно так говорить, но ведь ребенок, который потерял мать из-за несчастного случая, должен ужасно страдать. А Льюис выглядел таким спокойным. Странным и спокойным. Мне было не по себе.

– Ведь никто из нас не видел, что произошло? Конечно, это немыслимо. Но все-таки он странный. Рядом с ним как-то тревожно.

– Наверное, ужасно трудно растить пасынка.

– Ну, никто не заставляет его любить, но столько мороки изо дня в день…

– Да и Элис не особенно стойкая…

– Тсс! Видела, сколько она пила?

– Да брось! Я знаю…

Они вернулись в гостиную. Обед, несомненно, удался: ведь у гостей нашлось столько тем для обсуждения. Эд и Том стали героями дня, не побоявшимися вступить в схватку со злом и изгнать его.

Гилберт и Элис обогнали Льюиса. Доехав до дома, Гилберт развернул машину и остановил на выезде, чтобы видеть дорогу. Если Льюис собрался на вокзал, то пройдет мимо, и Гилберт не позволит ему уехать.

Элис смотрела на мужа за рулем. В его застывшей позе чувствовалось бессилие.

Спустя некоторое время вдали показался Льюис. Элис оцепенела, как будто уперлась в невидимую стену. Как будто они с Гилбертом скованы своей бездетностью, Льюисом и его тягой к разрушению. Ей хотелось сбросить оковы. Она столько раз перевязывала ему руку и вытирала кровь, борясь с жалостью и отвращением, а Гилберт ходил на работу и горя не знал. Элис чувствовала себя медсестрой на войне, которая перевязывает солдатам раны, чтобы они вернулись в строй, но ведь это война Льюиса и его отца. Нет, отныне она не желает быть связанной чужой тайной.

Льюис заметил, что его ждут, однако не остановился. Элис решила – пришло время обо всем рассказать.

Поначалу Гилберт ей не поверил. Для Элис самоистязание Льюиса стало привычным, и описывать его было стыдно, словно речь шла о ее собственном пороке.

– Ты хочешь сказать, он делает это специально? – спросил Гилберт.

– Да.

– Просто так режет сам себя?

– Да.

По его лицу скользнула тень, и на миг Элис испугалась, что сейчас он сделает нечто ужасное, однако Гилберт лишь пристально смотрел на сына и ждал. Элис затаила дыхание. Наконец Льюис с ними поравнялся, Гилберт вышел из машины. Элис жалела, что не ушла в дом и теперь ей придется наблюдать сцену объяснения.

Льюис попытался пройти мимо, но Гилберт бросился к нему. Хотя Элис и не разбирала слов, и без того все было понятно. Гилберт закричал на Льюиса, тот отступил, отец схватил его за руку и попытался закатать рукав. Льюис сопротивлялся изо всех сил. Поблизости не было никого, но Элис все равно прятала лицо от стыда и не видела, как Льюис, вырываясь из рук отца, бросил на нее быстрый взгляд. Гилберт сжал сыну запястье и одним движением вздернул рукав. Оба замерли.

Гилберт ничем не выдал, что он думает о шрамах Льюиса, или о событиях за обедом, или о его выходках за все годы после смерти Элизабет. На миг перед ним предстал образ сына, которого он мог бы иметь, яркий, как освещенная фотография. Гилберт выпустил изрезанную руку Льюиса, и тот увидел в его глазах свое отражение.

Отец велел ему опустить рукав, развернулся и пошел прочь. Казалось, худшее, что могло между ними произойти, произошло.

Уотерфорд утопал в темноте. Теплый весенний воздух медленно уступал место холодному ветру. Элис спала и видела прекрасный сон. Она и Гилберт держались за руки: их пальцы иногда переплетались во сне, но к моменту пробуждения всегда оказывались врозь.

Двери в гостиную были открыты и плавно скользили взад-вперед на сквозняке. Льюис напился и ковылял нетвердой походкой, в непроглядной тьме ему чудилось, что он оторван от мира и парит над деревней, над ее спящими жителями. Иногда он как будто мчался с огромной скоростью; иногда не замечал, как валится с ног, и это было смешно и в то же время больно.

Деревня спала беспробудным сном, и никто не подозревал о надвигающейся беде. Льюис переходил дорогу, падая на каждом шагу и с усилием поднимаясь на ноги.

Наконец он оказался на церковном дворе. Здание церкви высилось перед ним темным пятном.

Дверь оказалась незаперта и легко подалась вперед, когда Льюис повернул металлическое кольцо. Темнота внутри была густой и почти осязаемой, пропитанной церковными запахами. Он оперся на скамью, затем уронил голову на грудь и опустился на колени.

Льюис ждал, что Бог явится и исцелит его, потом устыдился напрасного ожидания. Быть может, его черная душа неспособна узнать Бога. И все-таки он подождал еще, цепляясь за последнюю надежду, однако никто так и не явился.

Льюис встал, все так же хватаясь за спинку скамьи. В памяти всплыла бритва, но бритвы с собой не было. Он с силой ущипнул себя за руку и ничего не почувствовал. Неужели не найдется чего-нибудь взамен? Пошарив в карманах, Льюис наткнулся на коробок спичек.

Библии вспыхнули мгновенно, как и старая сухая бархатная занавеска за хорами, однако поджечь деревянные скамьи спичками не удавалось. В кладовке, где хранились обогреватели, нашелся запас керосина. Льюис щедро полил им пол и стал наблюдать, как вверх вздымаются языки пламени.

Вскоре огонь разгорелся по-настоящему, так что уже не потушить, но Льюису и этого было мало. Древесина обугливалась от жара, лак пошел пузырями, а огромные свечи плавились и растекались по полу. В конце концов Льюису пришлось выйти во двор. Его ярость все еще требовала выхода.

Ночь стояла тихая. Льюис полил могилы керосином. Запахло дымом и горящей травой. Он попытался вырвать надгробие и разбить о него руки и голову. Его тяга к уничтожению не знала границ. Это был конец: он потерял все. Льюис с рыданиями бросился на могилу матери и пытался забраться под землю, веря в своем пьяном безумии, что найдет там покой.

Когда на пожар прибежали люди, в темноте они не сразу заметили Льюиса, а увидев, не подошли к нему, а сразу вызвали полицию. При аресте он был безучастен и не сопротивлялся.

Тепло и холод всю ночь боролись между собой. Холод победил и укрыл деревню инеем. Церковь продолжала пылать. Окна лопнули, и трава под ними была усеяна осколками. На обледеневшей дороге стояли люди, наблюдая за пожаром, пока небо не начало светлеть. Зарево в утреннем тумане и собравшаяся перед ним толпа странным образом напоминали о войне.

Люди сбежались на пожар кто в чем и теперь замерли в немом ужасе, глядя на пылающую церковь, выжженную траву и почерневшие надгробия. Деревня оставалась прежней, и только церковь в ее центре горела ярким пламенем. Зрелище было чудовищным и нереальным.

Дом Кармайклов находился в отдалении, и о пожаре они узнали последними. Когда им позвонили в семь утра – неприличное по местным меркам время, – Дики усадил семейство в машину и отправился выяснять, что происходит. Кит стояла в толпе и слышала, как люди переговариваются, по обрывкам фраз она поняла, что случилось. Догадавшись, что это дело рук Льюиса, она убежала в машину, забралась на заднее сиденье и расплакалась.

К ее удивлению, слезы полились легко. Кит не знала, что способна так горевать. Некоторые тоже плакали, многие пришли в ярость. Кто-то просто наблюдал за пожарными, а добровольцы оказывали посильную помощь. Толпа редела: люди расходились на работу или домой, однако весь день, да и в последующие дни у церкви всегда кто-то останавливался. Потрясение, которое всех объединило, постепенно сменилось негодованием.

Льюиса посадили в камеру в полицейском участке. Участок был маленький, и камера тоже: кровать да ведро в углу, и крошечное окошко.

Днем вызвали доктора Штрехена и, поскольку Льюису было всего семнадцать, послали за Гилбертом. После вчерашней драки Льюиса покрывали синяки, на голове остались шишки и ссадины от надгробий. Во время ареста он разбил губу, и рубашка была залита кровью. Когда доктор велел ему раздеться, Гилберт заметил еще гематомы и изрезанное предплечье. Кисти рук в ссадинах, а одна вдобавок обожжена. Гилберт передал Льюису чистую рубашку, которую принес с собой, и помог переодеться. Затем Уилсон начал допрос. Гилберт опасался, что сын будет не в состоянии отвечать, но от него потребовали лишь назвать свое имя и подтвердить, что поджог совершен без сообщников. Для отчета Уилсону оказалось достаточно.

Льюиса отвели обратно в камеру, к великому облегчению Гилберта, который боялся сына и не желал его видеть.

Когда Кит закончила плакать, она пришла к полицейскому участку и села у стены напротив. Она видела, как вошел доктор, следом Гилберт. Кит просидела у участка до обеда. Она знала, что не увидит Льюиса, но чувствовала, что иначе не найдет себе места. Время тянулось медленно и плавно, как в долгом путешествии.

На следующей неделе провели слушания. Решили, что Льюис останется под арестом до суда, который должен состояться спустя месяц в Гилдфорде.

На суд приехали Гилберт и Элис. Они не видели Льюиса со дня ареста. Синяки и ссадины у него на лице зажили, в аккуратной рубашке с галстуком он выглядел совсем ребенком, и у Элис разрывалось сердце.

Его судили как взрослого: из-за тяжести преступления и из-за того, что судья хотел заменить тюремный срок службой в армии. Услышав, что из армии пришел отказ, Льюис улыбнулся.

«Когда речь идет о национальной безопасности, мы довольно придирчивы», – заявил полковник, которого пригласили обсудить вердикт с судьей.

В июне тысяча девятьсот пятьдесят пятого года Льюиса приговорили к двум с половиной годам заключения в Брикстонской тюрьме.

Часть третья

Глава первая

Август 1957 года

Кит расставляла пластинки вдоль плинтуса. Их было четырнадцать, и на весь периметр комнаты не хватало – собственно, не хватало даже на вторую стену. Впрочем, для начала и так сойдет. Пластинки скользили по деревянному полу и то и дело падали, хлопая о половицы, и Кит постоянно приходилось их поднимать. Казалось, глаза музыкантов следят за каждым ее движением. Кит изучила их лица до мельчайших деталей. Элвис, Джин Винсент, Фэтс Домино, Литл Ричард, Билл Хейли, Джули Лондон, Бетти Картер, Сара Воан… У Кит был портативный проигрыватель в специальном красном кожаном футляре, который всегда стоял на полу рядом с кроватью. Иногда она прятала какую-нибудь пластинку от себя самой, в ящике под стопкой одежды, чтобы услышать ее по-новому после перерыва. Она проделала так с «Funny Valentine» Джули Лондон, а «Mystery Train» Элвиса ждал целый месяц, зато потом она слушала его почти как в первый раз. Кит не разрешалось иметь свой радиоприемник, а в гостиной стоял громоздкий агрегат в деревянном корпусе, который так просто не перетащить. Радио она слушала только в школе.

Некоторые старшие девочки имели приемники, и Кит испытывала особенное, запретное удовольствие от того, что ночью проскальзывала к ним в комнату и слушала музыку. Все деньги, которые ей дарили на день рождения и Рождество, она откладывала, и каждая поездка в магазин грампластинок вместе с муками выбора навсегда запечатлелись в памяти. Ей пришлось пожертвовать Литл Ричардом ради «S’won-derful» Джули Лондон, однако игра стоила свеч, ведь на обратной стороне записана «Cry Me a River». Решение далось Кит непросто, и не только потому, что каждая песня была на вес золота; выбирая между джазом и рок-н-роллом, она выбирала свою суть.

Кит поставила «Cry Me a River», аккуратно опустила иглу проигрывателя, извлеченного из ящика с бельем, и подошла к окну. Музыка играла тихо, чтобы не попало от родителей, которые пили коктейли на террасе. Кит смотрела в сад, из проигрывателя лилась красивая печальная музыка, наполняя душу теплом и нежной горечью. В саду все было как обычно: вечерние трели птиц, лужайка и лес, зелено-голубые просторы. Кит прикрыла глаза. Песня делала краски ярче и разбавляла восторгом вечное разочарование и тоску.

– Папа!

На террасу, где сидели родители, вбежала Тэмзин.

– Ты представляешь!

Кит отстраненно наблюдала сверху. На расстоянии все трое казались мелкими фигурками, и на мгновение она представила, что не имеет к ним никакого отношения.

Тэмзин села рядом с Дики и что-то затараторила, слов было не разобрать. Песня закончилась, и Кит поспешила выключить проигрыватель, чтобы не повредить новую иглу.

– …не Льюис. Он…

Льюис. Она сказала «Льюис». Забыв о ценной игле, Кит бросилась к окну и высунулась, чтобы лучше слышать. Может, Тэмзин ничего такого не говорила, и ей померещилось?

Дики поднялся и зашел в дом.

– …не знаю, что подумает Элис, – обронил он по пути.

Вслед за ним в дом пошла Клэр. Кит выскочила за дверь и побежала вниз. Забытая игла царапала крутящийся виниловый диск.

Затаившись в холле, Кит прислушивалась к разговору в гостиной.

– Так вот, – продолжала Тэмзин, – я ехала от Андерсонов встретиться с Дианой, а он шел пешком от станции. Не могла же я притвориться, что не вижу его.

– И совершенно напрасно.

– И как он выглядел? – поинтересовалась Клэр.

Кит придвинулась к двери.

– Нормально. Тихий такой, в общем, как всегда. Тут ужасно жарко, у нас есть что-нибудь холодное с мятой?

Послышались вздохи и звук шагов. Кит заглянула в гостиную сквозь дверные петли. Тэмзин с томным видом полулежала на диване. Клэр сидела за столом, Дики подошел к бару.

– Бедняга Гилберт.

Кит не понимала, почему они не задают Тэмзин нормальных вопросов: как надолго приехал Льюис? Что собирается тут делать?

– Кит, мы знаем, что ты здесь, – позвала мать. – Заходи.

Кит вошла.

– Надолго он приехал?

– Откуда мне знать? Мы перекинулись парой слов, и все. Если тебе интересно, он был до ужаса вежливым и, по-моему, стеснялся.

– Еще бы, – отозвался Дики, звеня бутылками.

Внезапно Кит вспомнила то раннее утро, когда Льюиса арестовали, и что она тогда испытала. Девочка опустила голову. Его возвращение угрожало воскресить старые чувства, и она боялась, что выдаст себя. Ей захотелось побыть одной.

Вскоре гонг созвал всех в столовую. За ужином говорили только о Льюисе. Кит не проронила ни слова, внутренне закипая от того, как бесцеремонно его склоняют на все лады. Внезапно ее охватила бурная радость. Он вернулся! Теперь он дома!

В ту ночь Кит не сомкнула глаз.

Элис тоже не могла уснуть, думая о Льюисе в соседней спальне. Гилберт посапывал рядом. «Глупо бояться Льюиса, – думала она. – Он ведь такой же, как и раньше, ну, может, немного сильнее физически». Надеясь и одновременно укоряя себя, она ласково потрогала Гилберта за плечо. Тот не пошевелился, но отвернул лицо в другую сторону.

– Я как раз выхожу. Ты на поезд в восемь тридцать? – Дики широкими шагами пересек холл.

– Думал, да. Могу подвезти, если хочешь.

Гилберт стоял в дверях, прекрасно зная, что за спиной у «роллс-ройса» ждет Престон.

– Поехали!

Они вышли из дома. Дики захлопнул за собой дверь.

– Престон, не волнуйся. Встретишь в пять пятнадцать, хорошо? – Они сели в «форд зодиак», и Гилберт поехал на вокзал.

– Льюис вернулся.

– Вот как. – Дики выжидал.

– Вчера вечером. Хочет начать все сначала.

– Ты говорил с бухгалтерией об отчете?

– Макерет будет сегодня. Слушай, ты мог бы что-нибудь для него подыскать?

– Для Льюиса?

– Я же говорю, он очень хочет доказать, что изменился.

– Значит, система работает? – хмыкнул Дики.

Гилберта взбесил его беззаботный тон и сарказм. Конечно, это не у Дики сын сидел в тюрьме.

– В общем, он хочет оставить прошлое позади, – ровным голосом сказал Гилберт.

– Ну, не так уж просто сразу устроиться.

– Я думал, может, найдется какая-то черная работа. Для начала. – Это «для начала» его выдало, но он знал, что так случится.

– Мортимер говорит, за первый квартал его отдел превысил ожидаемую прибыль на полпроцента.

– Да. Мне кажется, работа пойдет ему на пользу.

– Льюису?

– Да, Льюису!

– Старик, я ничего не обещаю – сам понимаешь, случай непростой. Мне нужно подумать. Ладно?

– Ладно. – Гилберт повернул к вокзалу. – Спасибо.

Когда Гилберт ушел на работу, Элис вернулась к себе в комнату, а Льюис сел завтракать.

Накануне все пошло наперекосяк. Он приехал домой в надежде на новую жизнь, однако, когда отец повел его в церковь, Льюис словно встретился с собой прежним. Он ожидал, что ему будет уютно в собственной постели, а вместо того проснулся от ночного кошмара и не смог уснуть.

Вопреки ожиданиям, вечер как будто вернул его в прошлое, что окончательно выбило почву из-под ног. Льюис встал и, оглядевшись, вытер потеющие ладони о брюки.

Все могло быть иначе. Дорого бы он дал, чтобы не позволить прошлому одержать над собой верх. В памяти возник ночной кошмар и то чувство, когда вода смыкается над головой. А еще после пробуждения заныли старые шрамы на руке.

В тюрьме он не резал себя: как-то было не до этого. Разве что изредка видел невнятные сны, где нездоровое пристрастие к бритве выглядело по-детски глупым и не стоящим внимания.

В доме было жарко и душно. Льюис открыл стеклянные двери в гостиной и шагнул на траву, усеянную каплями росы.

Сад был залит солнечным светом, пели птицы, и свежий ветер ласкал лицо. Впервые после возвращения Льюис ощутил себя свободным. Воспоминания о вчерашнем вечере стали угасать.

Вокруг было утро, солнце и жизнь – и эта жизнь ждала его.

Драться больше нет нужды; он полон жизни, и еще не поздно все исправить. Молодость и свобода непобедимы, и в залитом солнцем саду Льюис поверил в себя.

Впрочем, вера верой, а человеку нужно занятие. Утро вселило надежду, однако прямо сейчас в распоряжении Льюиса были только дом, сад и лес. Он решил остаться в саду – набрал книг из давно заброшенных книжных шкафов, прихватил сигарет и, устроившись на теплой траве, принялся вкушать свободу.

Обедал он вместе с Элис. Льюиса все еще распирало от радости, и он боялся заговорить, чтобы не ляпнуть в своей эйфории что-нибудь несуразное. Он старался проявлять дружелюбие к Элис, но когда она решилась посмотреть на него, от нее повеяло таким испугом, что сразу захотелось сбежать подальше. Льюису передалась ее нервозность, и после обеда они поспешили разойтись по разным комнатам.

Льюис снова вышел в сад, где теперь стало сухо и жарко и летали мелкие мошки.

Под стрекот сверчков он прогулялся к теннисному корту, нашел старую ракетку и мяч и принялся играть со стенкой. Мяч отскакивал плохо, да и ракетка была почти поломана, так что бить приходилось изо всех сил. Увлекшись, он выплюнул сигарету и с наслаждением размахивал ракеткой, пока не вспотел – одновременно труд и удовольствие. Ритмичный стук мяча завораживал, но тут раздался посторонний шелест, и Льюис прекратил игру. Звук повторился.

За кортом росли кусты рододендронов, которые простирались до края сада, где начинался лес. Звук шел оттуда. Вглядевшись, Льюис заметил, где движутся ветки.

– Я тебя вижу.

Из кустов вышла Кит. В волосах летняя пыль и веточки. А еще очень короткая стрижка, такая короткая, что сначала Льюис принял ее за мальчика, пока не увидел платье.

– Кит?

– Привет.

Она была такая смешная. Красивое дитя, хотя Кит никогда не была красивой.

– Ты себе все волосы состригла.

Льюис не удержался, чтобы не сказать. Стрижка преобразила ее: большие глаза, беззащитная шея.

Кит поморщилась от смущения.

– Что делаешь?

Она встревоженно смотрела на него, щурясь на ярком солнце.

– Ничего. Слышала, что ты вернулся.

Он пожал плечами.

– Я вернулся.

– Как дела?

Он неопределенно махнул рукой, будто говоря: «как видишь». Кит снова прищурилась и встала на одну ногу. Все-таки она осталась прежней.

– Если будешь шпионить, тебя арестуют, – не удержавшись, поддразнил ее Льюис.

Кит сердито посмотрела на него и стала отступать в кусты.

У Льюиса и в мыслях не было прогонять девочку, но она так забавно пятилась, что он рассмеялся. Кит скорчила гримасу и споткнулась. Вскоре она скрылась в кустах и, судя по звуку, убежала прочь.

Значит, теперь все будут глазеть на него, как на клоуна в цирке. Льюис попробовал вернуться к игре со стеной, однако настроение пропало. Он улегся на землю и, закурив, стал думать, что пора бы найти работу, а не то можно остаться без сигарет и сойти с ума от тоски.

Вечером Льюис пошел встречать отца у ворот, как в детстве. На въездную дорожку падала тень от высоких деревьев, над необъятным полем впереди садилось солнце. Прохладный ветерок приятно щекотал разогретую за день кожу. Раздался шум мотора, из-за поворота показался автомобиль. Подъехав ближе, он сбавил скорость и остановился. Раскрасневшийся от жары в поезде Гилберт высунулся из открытого окна.

– Привет, Льюис. Что ты тут делаешь?

– Решил тебя встретить.

– Зачем?

Льюис открыл дверь и, осторожно подняв с сиденья отцовскую шляпу, сел в машину.

– Папа, я…

– Чем занимался весь день?

– Ничем.

– Вообще ничем?

– В саду был.

– Целый день?

– В основном, сэр. Я хотел сказать…

Гилберт взял шляпу у него из рук и положил на приборную панель.

– Что?

– Хотел извиниться.

– Ты уже извинился. Мы получили твои письма.

– Не только…

– А что еще?

Молчание.

– Что, Льюис? Я тебе сказал, что ожидаю изменений. И никаких глупостей вроде… – Он запнулся. – …вроде того, что ты с собой делал.

– Конечно! Я давно прекратил!

– Тогда что ты хотел сказать?

– Я вернулся, чтобы…

– Да?

– Чтобы все исправить.

Когда Льюис готовился к разговору, фраза казалась ему смелой и обнадеживающей, но, произнесенная вслух, прозвучала пустой и бессмысленной.

– Ну так докажи это! Докажи нам всем!

– Да, сэр.

Гилберт медленно заехал на подъездную дорожку и остановился. Они вышли из машины, и Гилберт, не оборачиваясь, скрылся в доме.

Льюис привык ждать и бездействовать. Проще всего это удавалось, лежа на кровати. Это был обычный распорядок в Брикстоне – сначала тренироваться в спортзале до изнеможения, потом лежать на кровати, ждать и набираться сил для будущей жизни. Лежа без движения у себя в камере, он давал волю фантазии – сочинял истории, представлял далекие края, о которых читал в книгах. Теперь он дома, однако фантазия иссякла.

Было жарко, без единого ветерка. Льюис потел, ворочался и в конце концов едва не уснул. Тогда он стал вспоминать, как по дороге от вокзала встретил Тэмзин. Руки в белых перчатках, золотистый загар и ложбинка на запястье, уходящая в глубину перчатки.

Снизу послышались голоса: сначала Гилберта, затем Элис. Оба говорили громко, и через приоткрытую дверь Льюис отлично разбирал слова и слышал, как Элис поднимается вверх по лестнице.

– Да, Гилберт, обидно! «Дешевый вид» – очень обидно!

Льюис подошел к двери и выглянул в щелку. Элис стояла на верхней ступеньке, в черном вечернем платье с глубоким клинообразным вырезом на спине. Рука в перчатке лежала на перилах.

– Элис, послушай. Речь об уместности. Если ты хочешь, чтобы все мужчины…

– Не все мужчины! Только…

– Хватит!

– Ты что, не можешь?..

– Ради бога, просто возьми и переоденься. Что за вечная жажда внимания?

Элис резко развернулась, и Льюис понял, что она плачет. На мгновение их взгляды встретились, и он тут же захлопнул дверь. Он не желает видеть ее в таком состоянии, его не касается, что там между ними происходит. Раньше они не ссорились, а были до ужаса обходительны друг с другом. Он приложил ухо к двери. Элис убежала к себе и захлопнула дверь. Через некоторое время они с Гилбертом вместе ушли.

Льюис весь вечер просидел у себя, только один раз спустился на кухню поесть. В своей комнате уютнее.

Глава вторая

Кит лежала на диване, глядя на родителей и Тэмзин снизу вверх, и размышляла о Сартре и его пьесе «За закрытыми дверями». Интересно, может ли семья быть ее персональным адом? Наказанием за ужасный проступок, который она не совершала в этой жизни?

– Кит! Сколько раз тебе говорить – убери ноги с дивана!

– Хорошо.

– И незачем корчить такую мину. Мы не в Америке.

Дики стоял у камина.

– Мне хотелось ему сказать, что этому мальчишке я бы и собаку покормить не доверил. Я имел полное право отказать сразу.

– Безусловно. По-моему, весьма дурной тон – обращаться с такой просьбой после всего, что ты сделал.

Клэр занималась своим гобеленом. В тусклом свете из окна у нее самой был тусклый вид. Мать всегда казалась Кит бледной молью, выцветшей, как застиранное платье. Клэр выглядела живой, только когда злилась – холодный гнев делал ее более яркой.

– Мы и так все пострадали от его преступления, – сказал Дики.

Кит изо всех сил старалась не испепелить его взглядом и держать свою ненависть при себе. Тэмзин сидела напротив с журналом и, потягивая херес, изредка участвовала в разговоре.

– И его выпустили через два года! – воскликнул Дики. – Возмутительно!

– Видимо, за примерное поведение, – отозвалась Клэр. – А по мне, зря выпустили.

Им что, больше не о чем поговорить? Неужели никто не заболел раком или не забеременел? Кит вспомнила, что до ареста Льюиса все было точно так же: Льюис Олридж – главная тема. И ни одного доброго слова, одни сплетни и осуждение.

– Дай вам волю, вы бы посадили его пожизненно. Он что, убийца? – взорвалась Кит. Вообще-то она не собиралась вступать в разговор.

Тэмзин оторвалась от журнала:

– Кит, не мели ерунды.

– Собственно, такой человек везде будет нежеланным гостем, – сказала Клэр.

«И куда же деваются нежеланные гости», – подумала Кит. Она вообразила ряды домов, где живут все эти люди, и сразу захотела перенестись туда.

Все молчали. Полистав страницы, Тэмзин подняла голову.

– Па-ап, – протянула она, – а может, пристроить его куда-то в контору каменоломни? В общем, туда, где не происходит ничего важного. Тогда и мистер Олридж будет доволен, и тебе не придется волноваться.

– Думаю, я так и сделаю. Просто ужасная тягомотина, вот и все.

Тэмзин сделала глоток хереса.

– Давай я сейчас позвоню? Встретитесь утром.

Она вышла из комнаты. Дики не стал ее останавливать. Кит смотрела вслед. Будь она старше и к тому же блондинкой или хотя бы посимпатичнее, тоже устроила бы его на работу, а не сидела бы ненужной и незаметной.

Из холла донесся смех Тэмзин, и вскоре она вернулась в гостиную, улыбаясь себе под нос. Кит стало стыдно за свою зависть.

– Я поговорила с мистером Олриджем. Он страшно рад. Спасибо, папочка. Ошибаться свойственно людям, прощать – богам. Ну, ты в курсе.

– Моя ты умница. – Дики поцеловал ее.

Клэр шила, не поднимая головы, Кит сидела на диване.

– Сокровище. – Он погладил Тэмзин по щеке.

Тэмзин ждала его у выезда. Когда она посигналила, Льюис схватил гренок с тарелки, потом куртку и побежал к ней.

Утро выдалось прохладное, так что крыша кабриолета была поднята.

– Не дуйся только и, пожалуйста, постарайся без странностей.

Он завязал галстук и улыбнулся. Значит, без странностей. Перед очарованием Тэмзин трудно было устоять, но в машине Льюису стало легче: девушка надела кардиган и длинную юбку, а значит, он не мог отвлечься на ее руки и ноги. Утренняя прохлада, да и вообще утро мешали до конца осознать, что происходит. Впрочем, Тэмзин, как и всегда, была улыбчива и обаятельна.

Контора находилась в двадцати минутах езды от деревни. Кривая постройка стояла на самом краю каменоломни, казалось, ветер запросто сдует ее вниз. «Может, на это Дики и рассчитывал», – подумал Льюис. Тэмзин по широкой дуге подъехала к двери и остановила машину.

– Не бойся, папа не такой уж злой. Я подожду здесь.

Пока Льюис выходил из машины, Тэмзин включила радио – Фэтс Доминго пел «Blueberry Hill». Пел красиво, и Льюис с удовольствием прогулялся бы с Тэмзин, вместо того чтобы встречаться с ее отцом в конторе. Он поднялся по металлическим ступеням к двери и, постучав, вошел.

За столом сидел мужчина неопределенного возраста, в очках и с гладко зализанными волосами.

– Льюис Олридж? – обвинительным тоном спросил он. Льюис кивнул. – Меня зовут мистер Филипс. – Привстав на стуле, он указал карандашом на другую дверь и с пафосом возвестил, будто говорил о высокопоставленной особе. – Мистер Кармайкл вас ждет.

Под пристальным взглядом Филипса Льюис постучал в кабинет.

– Войдите!

Льюис приоткрыл дверь.

– А, Льюис, – сказал Дики. – Филипс! Загляни ко мне!

Филипс выпрыгнул из-за стола и метнулся в кабинет. Дики стоял у окна, заложив руки за спину. Льюис давно не общался с людьми, подобными Дики, если таковые вообще существовали, и чувствовал себя нелепо в пиджаке, скрипучих туфлях и с румянцем во все щеки.

– Как дела у родителей?

– Все хорошо, сэр. Спасибо.

– Вчера у нас был разговор с твоим отцом, и я попросил мистера Филипса что-нибудь тебе подыскать. Филипс?

– Можно в архив, – отозвался тот.

Льюис кивнул. С такой работой он вполне справится. Дики махнул Филипсу, и он подошел к Льюису вплотную.

– Только без фокусов.

У него вышло почти смешно, и все же Льюису было не до смеха: во-первых, Филипс стоял слишком близко, во-вторых, Дики буравил его суровым взглядом. Ненависть, которую Льюис всегда к нему испытывал, давала о себе знать, и он с трудом сдерживался.

– Конечно, сэр.

– У тебя будет испытательный срок, – продолжал Филипс. От него воняло отрыжкой и маслом для волос. – Так решил мистер Кармайкл. Жду тебя в понедельник в девять утра – буду вводить в курс дела. Договорились?

– Спасибо, – сказал Льюис.

Его собеседники снова переглянулись, и Филипс вышел из кабинета. Дики приблизился к Льюису.

– Вообще-то я не беру бывших заключенных. Заруби себе на носу: я нанимаю тебя только ради твоего отца, который давно работает в моей компании. Ты понимаешь, что для него это значит? – Дики шагнул еще ближе. – На самом деле я тебе не доверяю, но если ты потеряешь работу, это ударит прежде всего по твоему отцу. Твой отец будет огорчен. Ясно?

– Да, сэр. – Льюис старательно разглядывал окна в кабинете – закрытые уплотнителем по всему периметру и без единого шпингалета.

– Не будем притворяться, что работа очень важная. Это моя компания, и я защищаю ее интересы. Ты будешь делать бесполезную работу, а я – платить тебе гроши. Что скажешь?

Дики в своем праве. Чем злиться в ответ, лучше промолчать. Льюис два года молчал в присутствии людей, которые старались вывести его из себя.

– Лично я в тебе никак не заинтересован – от тебя одни неприятности. Меня не касаются оправдания про твою мать и все прочее. У каждого свои проблемы. Когда тебя посадили, все вздохнули с облегчением, и не представляю…

В тюрьме его хотели вывести из себя, чтобы избить или посадить в карцер, в общем, доказать, что он – пустое место. Однако Льюис не поддавался на провокации и молчал. Сейчас он даже не заметил, что Дики закончил свою тираду. Повисла пауза.

– Ну ладно. Можешь начинать работать.

Дики рассмеялся и махнул рукой. Льюис видел – он выжидательно смотрит на него, но совершенно не помнил, о чем шла речь.

В памяти образовался провал. Наверное, собеседование окончено, однако Дики как будто чего-то ждал. Может того, что ему вырвут его мерзкий язык? Нет, вряд ли.

Льюис сосредоточился изо всех сил.

– Спасибо, сэр.

Выйдя из конторы, он сел к Тэмзин в машину. Руки тряслись.

– Тебя не было целую вечность! – Она завела мотор, и автомобиль медленно поехал по грунтовой дороге на асфальтовую. – Ну что, как прошло?

– Что прошло?

– Работу получил?

– А, да.

– Ура-а-а! – воскликнула Тэмзин, рассмеялась и помахала рукой из окна. – Молодец!

Она снова засмеялась. Льюис закрыл глаза. Его испугало то, что он не помнил ни о чем говорил Дики, ни сколько времени он провел в кабинете. Нельзя быть таким все время. Нужно перестроиться. Тюрьма позади, теперь он дома.

Тэмзин съехала на обочину и остановилась. Льюис вопросительно взглянул на нее.

– Что-то случилось?

Она сделала глубокий вдох и легонько потянулась, как будто демонстрировала, как это замечательно – быть Тэмзин.

Перед ними разворачивалась пустынная дорога, сияло солнце, и только в машине царил полумрак. Льюис замер. Еще недавно он чувствовал себя почти парализованным – а теперь темнота и взгляд Тэмзин занимали все его мысли.

– Можешь опустить крышу? – попросила она.

Он вышел и стал возиться с крышей, стараясь не пялиться на Тэмзин. Затем сел на сиденье. Она не стала заводить мотор, а сняла кардиган – вдумчиво и демонстративно, подчеркивая, как приятно проветриться.

– Уф, – сказала Тэмзин.

– Жарко?

– Ужасно!

Всем своим видом она показывала, что хочет поцелуя. Не то чтобы Льюис не желал ее поцеловать. С чего бы Тэмзин Кармайкл хотела целовать Льюиса? Он попытался выбросить лишние вопросы из головы. Она явно хотела внимания и по-прежнему не заводила машину.

Тэмзин медленно заправила непослушную прядь за ухо. Льюис уже не скрывал, что разглядывает ее, голую кожу между ключицами и вырезом платья из тонкого хлопка, скрывающего фигуру и одновременно намекающего на то, что под ним. Он не шевелился и думал лишь о том, чтобы ее поцеловать и как не выдать своих мыслей.

– Помнишь, как мы играли в детстве? – тихо произнесла Тэмзин, как будто сообщала важную тайну.

Льюис кивнул, не сводя с нее глаз. Она наклонилась к нему.

– Я прекрасно помню твою маму. Она была чудесная. И очень красивая. Как я плакала, когда узнала о ее смерти. – Тэмзин смотрела на него распахнутыми глазами. – Мы устраивали шумные игры, а она всегда была так терпелива. Когда она утонула, тебе было десять… ох, у меня беда с арифметикой! Получается, мне – двенадцать.

Тэмзин не замечала, как действуют на Льюиса ее слова, а может, и наслаждалась этим.

– Мы не говорим о ней, – тихо сказал он.

– Ах да, конечно! – беззаботно воскликнула Тэмзин. – Твой отец познакомился с Элис в том же году! Разумеется, она не потерпит таких разговоров. Ужасно по отношению к тебе.

– Слушай… – не выдержал Льюис.

Она положила руку в белой короткой перчатке ему на плечо. Жест был вовсе не игривый – теперь он уже и не знал, заигрывает ли с ним Тэмзин, – а полный доброты.

И все же от легкого касания ее пальцев Льюиса пробрала дрожь.

– Придете к нам в воскресенье на обед и партию в теннис?

Льюис постарался взять себя в руки.

– Да. Спасибо.

– Вот и отлично.

Тэмзин наконец завела мотор. Она выглядела довольной и всю дорогу молчала, только попрощалась, когда высадила Льюиса у дома.

Он вошел в пустой холл, расслабил на шее галстук и присел на нижнюю ступеньку. Из кухни выглянула Мэри, при виде Льюиса она прищурилась и снова захлопнула дверь.

За неделю до освобождения Льюиса вызвал к себе начальник тюрьмы. На стенах его кабинета висели плакаты с объявлениями о разнообразной работе, но Льюис не имел никакой квалификации. Начальник расспрашивал его о школе, планах. Выражал недоумение, что «мальчик из хорошей семьи» попал в Брикстон. Что ж, начальник тюрьмы был бы доволен. В выходные партия в теннис, в понедельник – новая работа. Похоже, перевоспитание прошло успешно. Льюис усмехнулся и прикрыл лицо ладонью. Улыбаться рискованно, и он пока не уверен, что готов. Откинувшись на ступеньки, он стал думать о Тэмзин Кармайкл и позволил себе еще разок улыбнуться, затем поднялся и вышел в залитый солнцем сад.

Глава третья

В воскресенье Льюис не пошел с Гилбертом и Элис в церковь. И так все судачат о его возвращении, не стоит усугублять ситуацию своим присутствием.

После службы отец и мачеха заехали за ним, чтобы вместе отправиться к Кармайклам. Первым прервал молчание Гилберт.

– Помнишь, Льюис когда-то играл в турнире по теннису против другой подготовительной школы? Что это был за турнир?

– Не знаю, – ответила Элис. – По-моему, мы тогда еще не познакомились.

Гилберт повернулся к ней и ласково спросил:

– Ждешь обеда?

– Очень.

– Думаю, будет здорово. А ты?

У дома Кармайклов Престон вышел из машины, открыл дверь Клэр, потом Дики, затем выпустил Тэмзин и Кит. Оказавшись на свободе, Кит стрелой бросилась в дом и наверх, в свою комнату, на бегу стягивая платье.

Она переоделась в шорты, наспех умылась холодной водой и помчалась в сад, захватив у черного хода теннисную ракетку. Экономка расставляла бокалы на длинном столе на террасе. На полпути к корту Кит вспомнила о Льюисе и резко остановилась. Она критически оглядела свои голые загорелые ноги в поношенных парусиновых туфлях. Интересно, есть ли у нее надежда когда-нибудь выглядеть приличнее? Может, стоит надеть нарядное платье? Только незачем: он все равно на нее не посмотрит. Зато ей смотреть никто не запретит. Кит засмеялась и снова побежала вперед.

Тэмзин стояла перед зеркалом и улыбалась своему отражению. Она решила не целовать его в губы, как делала в детстве. Снизу донесся гул голосов – постепенно прибывали гости. Интересно, Олриджи уже пришли? Тэмзин вспомнила лицо матери, когда та узнала, что дочь лично пригласила Льюиса. У ее отражения сверкнула в глазах озорная искра. Тэмзин открыла рот, будто хотела что-то сказать – просто чтобы увидеть движение губ. Затем направилась к двери и уже на пороге обернулась к зеркалу, чуть смущенно улыбнувшись самой себе.

Машины у дома Дики Кармайкла едва умещались на узкой гравийной полоске. Передняя дверь была распахнута, и горничная чинно встречала гостей у порога. Льюис вошел в холл вслед за Элис и Гилбертом. После яркого солнца тут было темно. Свет не проникал внутрь, и полированное дерево казалось черным. Дом плохо сочетался с летней погодой.

Гостиная пустовала, зато за окном толпились люди, громко беседуя между собой.

– Гилберт… – позвала Элис.

Гилберт взял ее за руку, и Льюис понял, что отец и мачеха нервничают и пытаются друг друга подбодрить, и нервничают, разумеется, из-за него.

Наконец они вышли на террасу. От раскаленных на солнце каменных плит поднимался жар.

Взору открылись большой сад, длинная терраса с накрытыми столами и гуляющие по траве люди. Как будто красочное полотно неизвестного художника, воплощение уюта и радости. Привыкший совсем к другим видам, Льюис застыл в изумлении. Похоже, ему в самом деле дозволено жить обычной жизнью.

Элис положила ладонь Гилберту на руку.

Мэри Нэппер беседовала с Гарри Ролинзом, при виде Льюиса оба прервались и уставились на него. Уловив паузу в разговоре, их примеру последовали другие гости, и вскоре все присутствующие удивленно замолчали. Пауза длилась каких-то несколько секунд, Гилберт решил не подавать виду и улыбнулся.

Разговоры возобновились, однако звучали натужно и фальшиво. Гилберт нервно покачивался с носка на пятку и приветливо улыбался всем присутствующим.

Льюису стало обидно за отца.

– Гилберт! Элис! – Клэр вышла из дома вместе со служанкой и, завидев Олриджей, немедленно направилась к ним. – Я так рада, что вы пришли. Чего-нибудь выпьете?

Служанка принесла поднос с напитками. Льюис сделал вид, что его тут нет.

Гилберт и Элис стояли вплотную друг к другу и болтали о каких-то пустяках. Подошедший к ним Дэвид Джонсон заговорил с Гилбертом, а на Льюиса даже не посмотрел. Льюис отступил на шаг и задумался, не пора ли домой.

– Так вот ты где!

На ярком солнце Тэмзин сияла еще ослепительнее. Льюису даже не верилось, что ему позволено на нее смотреть. Девушка была в кремово-белом или бело-розовом – он толком не разобрал, – словом, воздушная и мерцающая.

– Слава богу, пришел! – Она непринужденно взяла его за руку. – Тут тоска зеленая.

Девушка потащила его за собой. На них оборачивались: еще бы – красавица Тэмзин как ни в чем не бывало идет с Льюисом, да еще и держит его за руку. Льюис восхитился ее смелостью. Тэмзин шла по траве быстрым шагом, почти бежала, и неожиданно остановилась перед двумя дамами в шляпках.

– Миссис Паттерсон, помните Льюиса Олриджа?

– Разумеется, – ответила дама.

Ее собеседница кивнула. Даже не улыбнувшись, Льюис и Тэмзин зашагали дальше.

– А ты имеешь успех! – Довольная Тэмзин засмеялась, обернувшись через плечо. Похоже, всеобщая неприязнь к Льюису приводила ее в особенный восторг.

Теннисный корт находился в некотором отдалении. Трава на нем была идеально подстрижена; вокруг росли фруктовые деревья, перемежающиеся розовыми кустами, за ними начинался лес. У корта, где Кит играла с каким-то мальчиком, собрались дети помладше. Тэмзин и Льюис остановились у края. Подавал мальчик. Кит сокрушительным ударом отбила подачу и рассмеялась, потом заметила Льюиса и застыла, не реагируя на пролетевший мимо нее мяч.

– Эй, малыши! – крикнула Тэмзин. – Сейчас наша очередь! Наигрались, теперь дайте другим.

Зайдя на корт, она протянула руку. Кит отдала ракетку и насупилась.

– Привет, Льюис!

– Привет, Кит.

Девочка снова нахмурилась и, глядя себе под ноги, утерла со лба испарину. Ее соперник отдал ракетку Льюису.

– Спасибо, – сказал Льюис, и они с Тэмзин разошлись по местам.

Кит уселась на землю, вытянула ноги и, жуя травинку, стала наблюдать.

Теперь Льюис мог в открытую смотреть на Тэмзин. Интересно, она в самом деле так похорошела за три года или ему все кажутся красавицами, потому что он давно не видел женщин? Как бы то ни было, Тэмзин прекрасна, и она сама обратила на него внимание. Лучше насладиться моментом, тем более что завтра утром его ждут Филипс и документы.

Тэмзин взяла мяч, занесла ракетку и с вызовом посмотрела на Льюиса.

– Готов?

Он кивнул.

– Я спрашиваю, ты готов?!

– Да!

Они оба рассмеялись, и Тэмзин по-женски безобидно подала мяч. Льюис осторожно отбил.

– Не поддаваться! – крикнула она. – Я серьезный соперник!

Кит с отвращением встала и побрела к дому. Завернула за угол, где никого не было, и села у стены.

Из сада доносились голоса. Остывший в тени камень холодил спину. Кит зажмурилась. Нет, она не рассчитывала на внимание или ответные чувства. Просто думала, что достаточно его видеть, как в детстве, только ошиблась. Раньше ее любовь была непритязательной, а теперь причиняла боль, и Кит не знала, что делать. Льюис вел себя по-другому. Смотреть на него оказалось мучительно – и пришлось сбежать. А тут еще и Тэмзин вела себя так, словно играть с Льюисом в теннис и тащить его за руку – в порядке вещей. Кит совершенно растерялась. За углом раздался взрыв хохота: гости продолжали пить, и разговоры становились все бессмысленнее. Кит узнала голос отца, легко перекрывающий остальные, и закрыла уши руками.

Тэмзин собрала волосы с шеи и заулыбалась, обмахиваясь воображаемым веером. Льюис никак не мог разобрать, что это – намеренный флирт или обычная для нее манера.

– Ну, давай, – сказала она, – ударь как следует, и будешь потрясен моей техникой.

Льюис изо всех сил ударил ракеткой, Тэмзин моргнуть не успела, как мяч просвистел мимо.

– Так нечестно! Свинство какое!

Она стала оглядываться в поисках мяча. Не обнаружив его поблизости, выразительно посмотрела на Льюиса.

– По-моему, он улетел вон туда. Правда же?

Она быстро зашагала за пределы корта, бросив взгляд через плечо. Льюис оставил ракетку и пошел за ней. Похоже, никто не видел, как они уходят. Хотя какая разница?

Наконец они оказались среди деревьев и розовых кустов. Тэмзин замедлила шаг, раскинула руки и остановилась. Льюис тоже встал.

Вокруг не было ни души. Только розы, лето и тишина.

Тэмзин молча смотрела на Льюиса, как будто ждала от него признания.

– Ты красивая.

– Чепуха!

– Зачем ты со мной возишься?

– А почему нет? Я люблю помогать людям.

Он улыбнулся: ее слова прозвучали по-детски.

– А мне это нужно?

– Раньше я тебя боялась. – У нее чуть заметно перехватило дыхание.

– Правда?

– Но ты же перевоспитался?

– А разве не видно?

Он представил, как подойдет к Тэмзин, крепко обнимет и ощутит тепло ее тела. Она смотрела ему прямо в глаза. Льюис почувствовал, что так не может продолжаться вечно, но тут девушка засмеялась и, подхватив подол платья, стала обмахивать им свои ноги, точно веером.

– В самом деле? – воскликнула она.

Тэмзин походила на школьницу. Она забавлялась. Откровенно дразнила его. Льюису пришло в голову пригласить ее на свидание. Да, это будет вполне естественно.

– А хочешь?..

– Нашла!

Тэмзин резко присела и, подняв теннисный мяч, победно ткнула Льюису под нос. Не дослушав вопроса до конца, зашагала прочь.

– Идем! Мне что-то надоело играть. А тебе? Принесешь нам выпить?

Льюис молча двинулся следом. Вскоре они вышли на газон у дома, где стояли гости. Тэмзин сделала вид, что не замечает его, а он растерялся и не знал, что сказать, только надеялся, что ничем ее не обидел.

– Эд! – позвала Тэмзин. Навстречу действительно шел Эд Ролинз. – Ты сегодня приехал? Ради нас?

– Сегодня утром, – ответил Эд и кивнул Льюису: – Привет.

– Привет, – отозвался тот.

Тэмзин взяла Эда под руку, и они ушли.

Вот теперь Льюис почувствовал себя как раньше. Куда идти, он не знал. За Тэмзин с Эдом тащиться странно. Взрослые на террасе пили и общались, разделившись на небольшие компании. Только непонятно, где они берут темы для разговора из года в год.

Элис прошлась по саду, понаблюдала за игрой в теннис и вернулась назад. Весь день она улыбалась и прогуливалась. Собственно, все вокруг делали то же самое, сад был полон улыбающихся и прогуливающихся гостей.

Она чувствовала, что Гилберт смотрит на нее с террасы и хочет, чтобы она вернулась и прекратила пить. Элис уставилась на него и пристально смотрела до тех пор, пока он не отвел взгляда. Довольная собой, она заметила служанку с коктейлями и поспешила подойти поближе, чтобы оказаться в ее поле зрения. Элис едва удержалась, чтобы не «чокнуться» с Гилбертом на расстоянии. Пожалуй, лучше снова прогуляться с улыбкой, теперь уже в его направлении. Нужно угодить Гилберту. И желательно, чтобы Льюис тоже ему угодил, вот только надежда и на то и на другое была весьма призрачной: во-первых, из-за глупости Элис, во-вторых, они оба причинили Льюису немало зла. Элис знала, что уже заметно пьяна, однако решила выпить еще. Интересно, как сильно нужно набраться, чтобы разозлить Гилберта? И хватит ли ей духу когда-нибудь разозлиться на него самой?

Когда Элис поравнялась с Гилбертом, тот кивнул и снова повернулся к Дики, который рассказывал анекдот про француза.

Элис лучезарно заулыбалась.

Льюис стоял поодаль, сунув руки в карманы, и размышлял, что делать дальше. Он видел, как Элис подошла к Гилберту и как гости на террасе внимают Дики и смеются над его шутками. Пожалуй, самое время сообщить отцу, что он пойдет домой. И лучше не привлекать внимания. Он добровольно показался гостям, не напился и не разбил Эду нос – значит, день удался, и пора возвращаться. Слуги расставляли на столах угощение. Соревноваться с пожилыми дамами за бисквиты и мясные закуски – глупейшее занятие.

Льюис медленно пошел через сад в сторону террасы. Даже издали он видел, что Элис пьяна. Он остановился и стал наблюдать. Элис поправила застежку на туфле, держа пустой бокал в другой руке. Затем поставила бокал на террасу и стала теребить платье, громко и невпопад смеясь над анекдотами Дики. Гилберт отдал свой бокал служанке и положил Элис на плечо руку. Льюис видел, что отец с опаской косится по сторонам – как бы никто не заметил, что происходит.

Неожиданно Гилберт посмотрел ему прямо в глаза. Льюис так увлекся наблюдением, что взгляд застал его врасплох. Отец жестом подозвал его к себе.

Когда Льюис подошел, Гилберт увел Элис в сторону от гостей. Перехватив взгляд Дики, Льюис повернулся к нему спиной и встал с отцом плечом к плечу, заслонив Элис.

– Твоей мачехе нехорошо, – тихо сказал Гилберт и выразительно посмотрел на сына. – Отвези ее домой.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

Элис молча следила за их диалогом. Гилберт требовал и приказывал, а Льюис робел перед ним, словно дитя. Ей хотелось накричать на Гилберта за то, что втягивает сына в их отношения, а на Льюиса – за то, что так польщен отцовским доверием.

Гилберт протянул сыну ключи от машины.

– Просто поезжайте домой. Я приду позже. Элис? – Она смотрела под ноги и молчала. – Элис? Поедешь с Льюисом?

Она кивнула, не поднимая головы. Льюис не решался взять мачеху за плечо, как отец, и просто пошел вперед в надежде, что она последует за ним. Так и случилось.

Они уже завернули за угол дома, а Льюис все вспоминал, как чуть не поцеловал Тэмзин. Тело как будто еще находилось там, среди розовых кустов и свежей травы, и возвращаться в реальность совершенно не хотелось. Он отвезет Элис домой и уйдет куда-нибудь один. До чего противное поручение! Только бы Элис ничего не вспомнила, когда протрезвеет.

Неожиданно рядом возникла Кит, точно материализовалась из воздуха.

– Миссис Олридж? С вами все в порядке?

Как назло Элис остановилась. Ее шатало из стороны в сторону.

– Кит Кармайкл! Славная малышка. – Она потрепала девочку по щеке.

– Я могу вам помочь?

– Спасибо, у нас все в порядке, – буркнул Льюис, пряча глаза от стыда.

Он повел Элис дальше. Кит за ними не пошла, только ошарашенно смотрела вслед.

Престон перегнал машину, и Льюис отправился на ее поиски, оставив Элис у рододендронов. Она шаталась и норовила сесть на траву. Льюис готов был провалиться сквозь землю.

Он подогнал машину ко входу, открыл дверь и подождал, пока Элис заберется внутрь. Пришлось перегнуться через нее, чтобы закрыть дверцу. Несмотря на мутный взгляд, макияж у Элис оставался безупречным. Пожалуй, Льюис никогда еще не видел ее ненакрашенной. Мачеха сидела, сложив руки на коленях и глядя перед собой, как кукла. Они тронулись с места, и Льюис успел подумать, что ему нравится вести машину, и тут Элис заговорила.

– Отправить домой! Как ребенка! – Она стала кривляться, изображая Гилберта: – «Она ведет себя неподобающе. С ней так трудно! Неужели нельзя вести себя прилично?»

Вызывающая манера Элис, намек на семейные ссоры – раньше за ней такого не водилось. Льюис ничего не ответил, только начал стучать пальцами по рулю в такт мелодии, которая вертелась в голове.

Словесный поток не иссякал.

– «Да она вообще понимает, как нелепо выглядит? Как ей не стыдно? Что за дурное воспитание?» Господи!.. Боже мой, Льюис!

Он подъехал к дому и остановил машину.

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – внезапно взорвалась Элис. – Весь в папашу! Посмотри на меня!

Она с вызовом смотрела на него, но когда Льюис обернулся, отвела взгляд и притихла.

Он вышел и открыл Элис дверь, глядя себе под ноги. Она кое-как выкарабкалась из салона и, доковыляв до входной двери, достала ключ. Не справилась с замком и заплакала.

– О боже. Льюис, прости, я не могу. Господи, какой позор…

Он взял у нее ключ и отпер дверь.

– Прости, – всхлипывала Элис.

– Все хорошо. Не надо плакать.

Она повисла на нем, и он провел ее в холл, бережно поддерживая за талию и гордясь собой.

В холле было темно и прохладно. Элис выпрямилась и попыталась взять себя в руки. Льюис сделал глубокий вдох и отступил на шаг.

– Льюис, прости.

– Ничего страшного.

– Нет, я…

– Все хорошо.

Тикали часы, пахло цветами, стоящими в вазе на столе, тихо поскрипывали полированные деревянные половицы. Заплаканная Элис переминалась с ноги на ногу, теребя в руках сумку и шляпку.

– Боже, какая я дура. Ты, наверное, меня ненавидишь. Ну конечно! И всегда ненавидел.

– Ничего подобного.

– Что-то мне нехорошо, – пробормотала Элис и, подойдя к лестнице, ухватилась за перила. – Я…

Она споткнулась, Льюис придержал ее и повел по лестнице наверх.

Дойдя до площадки, они остановились, и он отпустил ее руку.

Мгновение затрепетало и застыло.

– Понимаешь… меня до сих пор все это терзает.

Льюис смотрел в сторону.

– Что?

– То, как вышло с тобой.

Он не ответил.

Элис боролась сама с собой, и на миг в ее глазах мелькнула искренность, только Льюис не желал касаться мрачных глубин ее души.

– Льюис?

Он упреждающе поднял ладонь, но Элис взяла его за руку. И не отпускала. Оба понимали, что так нельзя, и только растерянно смотрели на свои руки. У Элис были маленькие белые кисти, горячие от постоянного движения и от жары в машине. Пальцами она крепко сжимала ладонь Льюиса.

– Ты даже не представляешь, каково это – видеть, что с тобой происходит, и знать, что это моя вина. Лучше бы мы с Гилбертом не познакомились. Или мне следовало вести себя иначе.

Элис умоляюще заглядывала Льюису в глаза, и он не мог отвернуться.

– Ты был такой несчастный, маленький и ущербный. Нужно было тебя отогреть, а у меня не хватило ни опыта, ни душевных сил. Прости.

Льюису стало противно от самого себя, будто он вынудил Элис изливать душу. Она не виновата в его ущербности. Элис тут ни при чем, и он не нуждается в ее извинениях.

Она расстегнула пуговицу на его манжете и медленно закатала рукав. Льюис хотел убрать руку, однако застыл, как загипнотизированный. Придерживая его обнаженное предплечье, Элис пальцами провела по белым шрамам на внутренней стороне.

Ее прикосновение оказалось очень нежным.

– Ты и сейчас несчастен?

Напрасно она спросила. Льюис не знал ответа. Элис разбередила старые раны.

– Ты… ты можешь меня простить?

Она подошла ближе и поцеловала его руку, каждый шрам, и мир вокруг словно зашатался.

– Тебе ведь сейчас лучше? – Элис подошла еще ближе, задевая его одеждой, и снова поцеловала руку, не отпуская ладони.

– Не надо.

Элис подняла голову. Их губы почти соприкасались.

– Боишься? А разве тебе никогда не хотелось, чтобы рядом была живая душа? Не хотелось хоть раз в жизни перестать быть одиночкой?

– О господи! – Он резко оттолкнул Элис, и она отлетела к двери. – Перестань!

Элис перепугалась, и он подошел к ней, взял ее лицо в ладони и стал успокаивать, а потом поцеловал, кожей ощущая ее слезы.

У них оставался крохотный шанс удержаться, однако в следующее мгновение Льюиса как будто втянуло в водоворот. Элис целовала его и отчаянно прижималась всем телом, а у него в голове вертелась единственная мысль: «так нельзя». Сначала она стояла спиной к двери, потом они скользнули на пол, и Элис принялась стягивать с него рубашку и брюки. Ремень не поддавался, и Льюис расстегнул его сам. Она покрывала его лицо поцелуями, лизала, прижималась всем телом и впивалась ногтями в кожу. Льюис закрыл глаза, ощущая ее губы, ее язык у себя на шее, ее объятия и все глубже падая в мрачное безумие, которому невозможно противостоять. Длинная юбка Элис путалась между ногами, и Льюис рывком вздернул ее.

Элис стянула трусики, схватила его за руку и погрузила в себя его пальцы. Ее лоно было жарким и влажным; Льюиса словно затягивало в хищную темную пещеру, где ужас смешивался с безудержной страстью. Элис придвинулась ближе, извиваясь на ковре, и раздвинула ноги, а когда он вошел в нее, расплакалась. Льюис и не представлял, что можно одновременно сгорать со стыда и быть на пике возбуждения. Элис приподняла бедра, двигаясь ему навстречу. Она громко всхлипывала и хватала ртом воздух. Он стал гладить ее по лицу и утешать, но безуспешно. Не прекращая рыдать, Элис уперлась ногой в пол, чтобы двигаться быстрее и резче. Ужас нарастал и вскоре стал сильнее страсти, вокруг словно сгустилась тьма. Льюис притих и ушел в себя, Элис жадно цеплялась за него, и вдруг ее настиг оргазм; она закричала, впившись ногтями в его руку, а потом, еще дрожа всем телом, широко открыла глаза и в упор уставилась на Льюиса. Отпрянула, будто обожглась, и стала с усилием подниматься, ухватившись за дверную ручку. В последний раз скользнув взглядом по его лицу, бросилась к себе в комнату и громко хлопнула дверью.

Льюис стоял на коленях в расстегнутых брюках и рубашке, обливаясь потом, и смотрел на закрытую дверь родительской спальни. Оттуда не доносилось ни звука, он слышал только свое шумное дыхание.

Поднявшись, он застегнул брюки и спустился на первый этаж. Подойдя к входной двери, потянул за ручку и – словно в тумане – увидел отца, поворачивающего ключ в замке. Льюис открыл дверь. Пусто – только машина все так же стоит у порога.

Он вернулся в гостиную и достал из шкафчика бутылку джина. Ключи от машины лежали в кармане. Даже не выпали, пока он удовлетворял Элис.

Льюис вышел на улицу, сел в машину и выехал на дорогу. Держа бутылку одной рукой, стал залпом вливать в себя джин.

День стоял жаркий и солнечный, а еще неестественно безмятежный. После воскресного секса с мачехой впору ожидать бури и черных туч, но небо было высоким и синим, без единого облачка. Дорога петляла в разные стороны. Льюис выпил еще, затем зажал бутылку между ног, чтобы удобнее вести машину. Он ехал быстро, не чувствуя опьянения, и думал – неплохо бы разбиться. Мимо проносились изгороди, дорога стала менее извилистой. Льюис выпил еще и помчался быстрее, навстречу тьме. Закрыв глаза, он некоторое время ехал вслепую и ждал, однако вместо страха чувствовал лишь странное веселье. Открыв глаза, он рассмеялся – а вести машину трудно, когда смеешься во все горло, – и вспомнил всех гостей на вечеринке, и отца, и о том, как оприходовал Элис на лестничной площадке; и расхохотался так сильно, что пришлось придерживать голову рукой. Выпил еще, однако стало уже не смешно – впереди показался крутой поворот, а Льюис не успевал сбавить скорость. Сам он не прочь разбиться, вот только навстречу ехала машина. Черный капот неспешно выезжал из-за угла; водитель смотрел на Льюиса в упор, тот с силой ударил по тормозам, и вывернул руль. Еще секунда, и столкновения не избежать, но своим маневром Льюис выиграл время. Черная машина вильнула, взвизгнув колесами, и проехала мимо; Льюиса вынесло на обочину и чуть не перевернуло, а за поворотом мотор заглох. Машину качнуло, Льюис едва не разлил весь джин, однако успел удержать бутылку. По лицу градом катился пот.

Спустя некоторое время он медленно тронулся с места, доехал до пустой канавы и затормозил. Выбравшись из накренившегося автомобиля, он сел на обочине и уронил голову на руки. Солнце жгло затылок и как будто держало за воротник. В голове роились образы. Льюис видел Элис, с приоткрытым ртом, бьющуюся в оргазме, чувствовал ее язык, слышал возмущенный крик: «Смотри на меня!» Видел лицо Гилберта и свою истерзанную руку, Элис, глядящую на кровь и с отвращением перевязывающую порезы. Чувствовал запах ее пудры на заплаканном лице, накрахмаленные оборки юбки, путающейся между ними, и кожу под юбкой, чувствовал, как ее руки увлекают его к себе. Неожиданно ему почудилось, что отец мрачной тенью возвышается над ним. Он резко открыл глаза на ярком солнце, и перед ослепленным взглядом мелькнул темный силуэт Гилберта – как будто он стоял тут все время, невидимый.

Льюис выпил еще и теперь не мог даже сидеть прямо. Стоило закрыть лицо руками, как перед глазами снова возникла Элис, отталкивающая его от себя. Потом он вспомнил, как она целовала шрамы на его предплечье и как погрузила в себя его пальцы, и подумал, что, быть может, она его любит.

Когда удавалось пошевелиться, Льюис делал очередной глоток. А потом увидел маму под водой – только на этот раз он прижимал ее ногой ко дну. Кто знает, может, так оно и было, подумал он и отключился.

Кит лежала в кровати в темноте. Кожу саднило и щипало после недавней порки. Ночь стояла душная, и уснуть не получалось. Девочка встала и надела платье.

Выскользнув из дома, она побрела босиком к дороге. Ей хотелось уйти насовсем. Кит окружала непроглядная тьма, и все же дома в кровати было куда страшнее.

Она беззвучно шагала по краю дороги. Нагретый за день асфальт остывал, и его запах смешивался с запахом росы на траве. Мимо пролетела серая сова, едва не задев крылом лицо, и Кит остановилась, глядя ей вслед. Невдалеке взревел мотор, и из темноты показались яркие фары.

Кит отступила на обочину, затем в глубокую траву, глядя в сторону. Машина замедлила ход и остановилась.

– Эй!

Обернувшись, Кит увидела Льюиса за рулем отцовской машины. На миг ей показалось, что воображение сыграло с ней злую шутку, но это был он. Мотор тихонько жужжал.

– Что? – спросила она.

Перегнувшись через пассажирское место, он открыл дверь, и Кит вскочила на кожаное сиденье.

– Что ты тут делаешь? – спросил Льюис.

– Ты пьян.

Он нажал сцепление и медленно поехал вперед. Оба молчали. Кит наслаждалась темнотой и прохладой. Рядом сидел Льюис, и можно было даже не скрывать, как ей хорошо – все равно он ничего не заметит.

Они остановились у подъездной дорожки. Кит смотрела на Льюиса и не могла заставить себя выйти. Он сидел напротив и морщился, пытаясь держать глаза открытыми. Если сказать сейчас, он и не вспомнит.

– Я в тебя влюблена, – произнесла Кит и тут же насмерть перепугалась.

Льюис медленно сфокусировал взгляд, и она замерла в ожидании ответа.

– Пройдет.

Он махнул ей рукой – с насмешливой галантностью, словно изображая водителя. Опустив голову, Кит выбралась из машины.

Она проводила Льюиса взглядом и медленно побрела к дому, мрачной глыбой нависающему над головой.

Льюис аккуратно подъехал, не задев ворота, и припарковался. Открыл незапертую входную дверь и сразу увидел отца в пижаме и халате, сидящего на нижней ступеньке лестницы.

Льюис закрыл за собой дверь и выжидательно посмотрел на Гилберта, стараясь не шататься.

– С тобой все в порядке?

Льюис кивнул.

– С машиной тоже?

Молчание.

– Ладно, на сей раз обойдемся без выяснений. Нам обоим утром на работу.

Гилберт встал и ушел наверх. Конец света не состоялся. Жизнь возвращалась в привычное русло.

Глава четвертая

– Сортировка простая – по алфавиту. Квитанции сюда, в кожаных папках – доходы, в голубых – расходы.

Деловито семеня по тесному кабинету, Филипс доставал коробки и канцелярские принадлежности. У Льюиса кружилась голова, а еще хотелось смеяться. Вчера он был на волосок от смерти. И еще не вполне протрезвел и ужасно проголодался.

Родителей он с утра не видел. Гилберт оставил ему машину, а себе вызвал такси до вокзала. Льюиса вырвало в ванной, потом он дождался, пока все разойдутся, взял со стола в холле ключи и уехал.

– Тут все документы начиная с апреля пятьдесят второго года. – Филипс продолжал расхаживать взад-вперед. – Дальше в порядке возрастания – пятьдесят третий, пятьдесят четвертый. Точилка для карандашей у нас только одна, лежит у меня в кабинете.

Филипс оставил его за столом одного. Льюис осмотрелся, выглянул в окно на глубокий карьер, взял карандаш и принялся переписывать колонку с цифрами из одной папки в другую. За этим монотонным занятием прошла первая половина дня. В час пополудни Филипс просунул голову в дверь.

– Обед.

– Хорошо.

– А где твои бутерброды? В машине оставил?

– Нет.

– Поделиться с тобой?

– Спасибо.

– Я обычно обедаю на свежем воздухе, но ты вряд ли захочешь со мной сидеть. Оставлю твою долю у себя на столе.

– Спасибо.

Льюис перекусил на рабочем месте, а Филипс устроился на пластмассовом стуле в тени кустов боярышника, растущих по краю карьера. Льюису досталось два бутерброда – с консервированным мясом и с джемом.

Закончив работу, он вернулся домой на полчаса раньше отца. До его прихода Элис не показывалась. После ужина семья сидела в гостиной. Льюис слушал тиканье часов и пытался считать каждый «тик»; считать нужно было быстро, и он полностью углубился в это занятие.

– Пойдем наверх? – спросил Гилберт.

Кажется, Элис что-то ответила, Льюис не прислушивался. И не знал, смотрит ли она на него, поскольку не поднимал головы.

– Льюис, сможешь запереть дом?

Отец начинал ему доверять. Теперь Льюис мог ходить на работу и запирать дом самостоятельно, а еще отвозить домой мачеху, которой нездоровится.

Родители ушли наверх и закрылись в спальне. Льюис встал, запер двери в сад и стал методично обходить гостиную, щелкая крошечными выключателями на лампах.

Так прошел понедельник. Оставшиеся дни недели Льюису казалось, что его запеленали, только не в мягкую ткань, а в невидимую жесткую проволоку, которая с каждым днем отвердевала все сильнее. Днем он работал, вечерами ужинал с родителями, а ночи проводил у себя. Спал он плохо, в основном неподвижно лежал, пытаясь найти способ не отдаваться темноте целиком.

– Ты уверена?

– Конечно.

– Прошла целая неделя. Он отлично себя ведет. Ты же не против?

– Нет, совершенно не против.

– Если он придет с нами в церковь, все вопросы отпадут. Люди увидят, что наш сын вернулся и безоговорочно принят в семью.

– Знаю! Я ведь уже согласилась.

– Просто такое ощущение, что ты…

– Гилберт!

– Ну ладно, договорились.

Гилберт сидел на кровати и наблюдал, как Элис пудрится, прикрыв глаза.

– Я пригоню машину.

– Хорошо.

Он направился к двери.

– Элис… – Ее рука замерла в воздухе. – Я верю, что он искренне хочет искупить вину. И старается изо всех сил.

Она принялась смахивать излишки пудры с лица.

– Увидимся внизу, – сказал Гилберт.

Элис одевалась, пытаясь не касаться своего тела и не обращать на него внимания. Снизу послышались голоса – сначала Гилберта, потом Льюиса. Она застегивала пуговицы на юбке, следя за тем, чтобы пальцы не задевали кожу. Закончив сборы, села за туалетный столик спиной к зеркалу и стала разглядывать предметы на прикроватной тумбочке. Будильник, ночной крем, книга, которую она пыталась прочесть, и наручные часы. Ей тридцать пять. Примерно половина жизни. Оставшиеся годы казались бесконечно долгим сроком. Надев часы, Элис спустилась вниз и села в машину.

Гилберт произнес целую речь о том, как Льюису вести себя в церкви. Тот согласно кивал и, дождавшись, когда отец уйдет, налил себе полстакана джина и залпом выпил.

Между могилами зеленела трава. Льюис стоял с отцом у машины, Элис натягивала перчатки.

Машину оставили в тени большого каштана. Церковь сияла в утренних лучах. При мысли о том, что придется войти внутрь, Льюиса передернуло.

Рядом стояла Элис, и он чуть заметно повернул голову, чтобы не видеть ее боковым зрением.

– Льюис?

В голове снова было пугающе пусто.

– Льюис? Я знаю, что тебе непросто. Воскресенье – самый тяжелый день, правда же? Льюис?

– Да.

– Готовы? – Гилберт подошел ближе и положил сыну руку на плечо. – Пора заходить. Идем?

Они направились в сторону кладбища, где собрались остальные. На них особо не глазели.

Кит стояла на крыльце с матерью и заметила Олриджей. Льюис тоже увидел Кит. Поймав его взгляд, она улыбнулась. Ему даже почудилось, будто девочка что-то сказала, хотя он знал, что это невозможно – Кармайклы стояли слишком далеко. И все-таки он представил, что Кит сказала что-то приятное. А потом подумал, что сходит с ума, но тут к нему подошла Дора Каргилл и с размаху влепила пощечину.

Удар был сильный и даже болезненный. И до смешного неожиданный. Льюис заулыбался, однако на его улыбку никто не ответил. Все на миг замерли, затем Бриджит Каргилл схватила сестру за руку и увела. Дора расплакалась, люди стали растерянно перешептываться, и вскоре Льюис обнаружил, что никто уже не смотрит в его сторону.

Он был спокоен. Наконец-то его встретили честно. И, пожалуй, справедливо.

К нему подошла Тэмзин и взяла за руку. На них снова стали поглядывать. От ее доброты у Льюиса защемило сердце. Тэмзин улыбнулась.

– Идем? Сядешь с нами? – И добавила шепотом: – Все знают, что Дора Каргилл – ненормальная.

Они вошли в церковь вместе. Тэмзин невозмутимо поздоровалась с викарием, держа Льюиса за руку, и они вместе сели в переднем ряду. Певчие исполняли «Вперед, христианские воины», и выбор гимна показался Льюису нелепым. Тэмзин наклонилась к нему и шепнула:

– Ты отлично держишься!

Гилберт разделывал жареную курицу.

– Льюис, ногу или крылышко?

– Мне все равно.

– Вот тебе отличная ножка… Элис, ногу или крылышко?

– Как скажешь.

Мэри принесла гарнир. Элис отпустила ее домой и принялась раскладывать овощи по тарелкам.

– Льюис, мои поздравления!

– С чем?

– Тебе было непросто, но ты справился.

– Тэмзин Кармайкл – добрая душа, правда, Элис?

– Да.

– Мы многим обязаны их семье. Да, Элис?

– Да.

– Ну а Дора… у нее на том кладбище мать похоронена. Главное, все позади.

Льюис молча разглядывал стол. Солонка и перечница на крошечной серебряной подставке. Высокая стеклянная ваза с розовыми цветами, белая скатерть, кружевные салфетки, на которые ставили блюда. Серебряная корзина для хлеба, ажурная и застеленная салфеткой, свечи и масленка из тонкого фарфора.

– На следующей неделе у меня приличная загрузка на работе. У нас квартальный отчет, и все время мотаться домой мне будет не с руки. Я поживу в квартире до четверга, а может, до пятницы. Справитесь тут без меня?

Гилберт налил себе и Элис вина. На мгновение его рука застыла над столом, и Льюис поймал себя на том, что не может отвести от нее взгляд. Рука с бутылкой приблизилась.

– Ты молодец! – Гилберт налил вина Льюису, и в этот момент как будто что-то щелкнуло.

В глазах у Льюиса потемнело, и он с силой выбил бутылку из рук отца. Бутылка врезалась в стену, и Гилберт присел, закрываясь от летящих осколков. Теперь настал черед изысканно сервированного стола: зазвенел хрупкий фарфор, накрахмаленная скатерть треснула, обнажая полированную древесину. В припадке ярости Льюис крушил и ломал все вокруг, видя сквозь мутную пелену, как перепуганная Элис отпрянула и съежилась в углу, – а потом сделал вдох – пелена растворилась, и он осознал происходящее.

Гилберт выпрямился и закричал, плача в бессильном гневе, но Льюис уже выпрыгнул в открытое окно за его спиной.

Они вернулись за растерзанный стол, и Элис принялась собирать в ладонь осколки.

– Почему он это сделал? – слабым голосом спросил Гилберт. – Зачем? Неужели у него не в порядке с головой? Элис? – Он умоляюще взглянул на нее, однако она смотрела в сторону. – Элис?

– Не знаю. – Она продолжала складывать битое стекло в ладонь.

Льюис не знал, как теперь возвращаться домой. А не вернуться нельзя: у него нет ни выбора, ни шансов устроиться одному. Он уже забыл свой изначальный план, забыл, зачем приехал в родную деревню. Только смутно помнил, кем мечтал стать, сидя в тюрьме. Теперь все надежды рухнули.

В лесу было темно и душно, лишь кое-где пробивались полоски солнечного света. Льюис шагал куда глаза глядят – в движении становилось чуть легче – и ждал, когда придет в себя окончательно. Отец и Элис не выходили из головы, и он мечтал взять нож и вырезать их из памяти. Нож буквально стоял у него перед глазами – короткий, с толстым лезвием, способный иссечь из мозга все дурное. Он и Элис… Послышался шум воды, и Льюис понял, что вышел к реке.

Ближе к воде деревья росли не так густо. В отдалении река сворачивала в лес; узкий берег, поросший папоротником, плавно уходил вниз. Все мысли разом выветрились, остались только излучина, лес да тишина. Льюис пошел к реке. День стоял безветренный, только у воды дул легкий бриз; вокруг шуршали листья, и на земле плясали солнечные блики.

Неожиданно ветер утих, и вернулась жара. В реке виднелись голова с гладкими темными волосами и обнаженные плечи. Присмотревшись, Льюис узнал Кит.

Почуяв его присутствие, она обернулась и вскрикнула:

– Эй! Не смотри на меня!

Он ничего не видел – Кит была под водой и к тому же в тридцати футах от него, – однако послушно отвернулся.

– Я сейчас выйду.

Послышался плеск воды и топот босых ног. Затем звуки стихли: видимо, Кит одевалась.

– Ненавижу воскресные обеды «в кругу семьи», – фыркнула она. – А ты?

Льюис вспомнил разгромленную столовую и свой побег в открытое окно и улыбнулся. Дурные мысли испарились как по волшебству, и ему стало спокойно.

– Уже можно смотреть?

– Угу.

Он обернулся. Кит, еще мокрая после купания, извернувшись, возилась с застежкой на спине. Влажные волосы лоснились и блестели.

– Ты похожа на детеныша выдры.

– Я бы попросила! В октябре мне исполнится шестнадцать. Поездка в Швейцарию и так далее.

Она бросила попытки застегнуть платье и улыбнулась. Льюис подошел ближе.

– В ту ночь все нормально закончилось? – с деланой беззаботностью поинтересовалась Кит.

Он вспомнил ту ночь, Кит, потерянно сидящую в машине, себя самого за рулем, Элис…

– Вполне. А у тебя?

– Да понимаешь… дело в том, что отец меня ненавидит. Твой тебя тоже, наверное.

– У моего есть причина.

– И какая же? Церковь и все такое?

– И все такое.

Ему не нравилось, куда идет разговор.

– А что?

Кит ждала. Искренне хотела, чтобы он заговорил. И ему захотелось поделиться сокровенным.

– Иногда… – Он запнулся. Говорить было страшно. – Иногда кажется, что я отрываюсь от этого мира… что мир где-то далеко. И вокруг темнота. И я часть этой темноты. И в последнее время я не знаю, смогу ли вернуться. У тебя так бывает?

Кит скользнула взглядом по его лицу.

– Конечно.

Больше слов не требовалось. Они молча пошли вдоль реки. Впереди берег сужался, и тропинка упиралась в деревья. Они остановились, и Льюис посмотрел на Кит.

– Почему отец тебя ненавидит?

– Он считает, что я чудовище.

– По-моему, ты замечательная. – Льюис обрадовался, видя, что Кит просияла.

Ее выцветшее платье оттеняло загорелые плечи и шею. Кнопки на спине застегнуты кое-как, а то и вовсе не застегнуты. Кит смешная, и всегда была смешная, подумал он. Дитя, искреннее и радостное, и часто такое серьезное, что невольно хотелось ее поддразнить. Кит упорно отворачивалась, и он вспомнил, как она сказала, что влюблена. Интересно, как ее угораздило? А может, ему и вовсе послышалось. Льюиса притягивала ее застенчивость, и, не удержавшись, он легонько ткнул ее пальцем в ребро, потом еще и еще, пока она не засмеялась.

– Не надо!

Он обожал ее смех и продолжал щекотать.

– Прекрати!

Кит попыталась его ударить, и он закрылся руками. Вид у нее сделался весьма воинственный, и Льюису пришлось перехватить ее запястья. Тогда она начала пинаться ногами. Они оба хохотали. Кит не была настроена отступать. Он решил поддаться и, навзничь упав на землю, стал смотреть на нее снизу вверх.

– Ага! – торжествующе воскликнула Кит, возвышаясь над поверженным соперником.

Льюис засмеялся, любуясь ореолом солнечного света вокруг ее головы, и сел. Кит молча ковыряла землю носком туфли. Потом нашла какую-то интересную палочку, уселась спиной к большому дереву и стала рисовать узоры на песчаной почве. Льюис сел рядом у широкого ствола, прикурил сигарету и откинулся назад, прикрыв глаза от дыма.

С ней хорошо. Куда лучше, чем одному.

– Тебе врезала Дора Каргилл.

– Ага.

– Она не в себе.

– Да, я слышал.

– А расскажи про тюрьму. Как там?

– Ничего особенного.

– С тобой плохо обращались?

– Я не высовывался.

– На школу похоже?

– Да, только там еще и учат.

– Чему?

– Я умею делать деревянные столы. И крепить к ним колесики.

– Да уж. Отличная профессия.

– Непыльная?

– Вроде того.

– Ай! – Кит загнала себе занозу.

– Покажи.

Она протянула руку, и Льюис стал ее осматривать.

– Больно вообще-то. Не нажимай!

– А как же тогда вытащить?

Кит отдернула ладонь и засунула палец в рот. Жест получился одновременно и детским и недетским и еще почему-то тревожным.

– У меня есть нож.

– Неправда!

– Правда. Покажи занозу, я вытащу.

– Нет!

– Я думал, ты терпеливая.

– Иногда.

– Ну, давай руку.

Льюис сделал вид, что роется в кармане.

– Не дам!.. Нет у тебя никакого ножа.

– Точно, нет.

Он снова прислонился к дереву, а Кит стала сосредоточенно ковырять палец. С ее волос упала крупная капля воды. Влажное платье липло к телу. Льюис смотрел на ее плечи, щеки, наклон головы. Ее можно было бы нарисовать несколькими уверенными, четкими мазками.

– Зачем ты обрезала волосы?

– В одном фильме была девочка с короткой стрижкой. Я подумала, что будет красиво.

– А не мальчик с короткой стрижкой?

– Нет, девочка. Да ну тебя!

– Тебе идет.

– Папа был в бешенстве. Сначала я постриглась сама – получился тихий ужас, и пришлось ехать к парикмахеру в Тервилль. Родители хотят, чтобы я отпустила волосы, только я не собираюсь.

– И не надо.

Шапка мягких темных волос подчеркивала изящество шеи. Льюис подумал, что Кит красива, не общепринятой красотой, а как-то иначе.

– Зачем ты сжег церковь?

Льюис поморщился. Глупый вопрос.

– Нет, правда. Зачем?

– Не знаю. Так получилось. Хотел посмотреть, что выйдет.

– Да уж, зрелище было яркое.

– Угу.

– Видел бы ты, какой поднялся шум.

– Видела бы ты судью.

– Тебя обсуждали на собраниях.

– Меня чуть не линчевали.

Кит рассмеялась. Некоторое время они молчали.

– Маму тоже похоронили на церковном кладбище, а она его терпеть не могла. Но, в общем, я не поэтому поджег. Даже не знаю почему.

Кит кивнула.

– Как твоя заноза?

Она протянула палец, и Льюис наклонился рассмотреть поближе. Кит затаила дыхание.

– Кит!

От громкого окрика они подпрыгнули. У реки стояла Тэмзин.

– Я тебя часами разыскиваю! Ты же знаешь, нам пора ехать! Мы все давно ждем.

– Извини.

Кит встала, отряхивая с платья и босых ног комочки земли. Тэмзин была в том же наряде, что и в церкви, безупречная и сердитая. Кит покосилась на Льюиса, который при виде Тэмзин забыл о ее существовании.

– И тебе привет, – сказал он.

– Если ты торопишься, то пойдем, – заявила Кит и потащила Тэмзин за руку. Напоследок та бросила взгляд через плечо.

– Пока, Льюис. На неделе я привезу тебе обед в вашу солидную контору.

– Спасибо.

Льюис проводил девушек взглядом. Ему стало гораздо лучше, но домой не хотелось. Наконец в сумерках он побрел к саду.

На лужайке стояла Элис: она видела, как Льюис показался из-за деревьев, и вышла ему навстречу.

Он остановился. Теперь не пройти незамеченным.

– Где отец?

– В доме. Где ты был?

Она спрашивала не как мачеха, а как женщина, и Льюис не стал отвечать. Из-за спины Элис на него таращились тусклые окна отцовского дома. Льюис упорно избегал смотреть на нее, вопреки всем попыткам привлечь внимание.

– Льюис, ты ведь не подашь виду, правда? Будешь притворяться, как раньше?

– Да.

– Льюис?

– Что?!

– Ты понимаешь, чего я хочу?

– Не знаю. Честно. Отстань от меня.

– Ты ведешь себя как будто…

– Перестань!

– Пожалуйста, не будь таким…

Элис заплакала, и он против воли взглянул на нее. Чем дольше он смотрел, тем сильнее хотел ее утешить, и это было невыносимо. Ему почудилось, что она тянет к нему руки. Не оглядываясь, Льюис вошел в дом и поднялся к себе в комнату, однако и там было тревожно и небезопасно, и он принялся ходить взад-вперед, стараясь не поддаваться дурным желаниям, а наконец успокоиться и лечь спать.

Рано утром в комнату постучался Гилберт. Когда он вошел, Льюис надевал рубашку, досадуя, что даже без похмелья с утра трясутся руки.

– Я уезжаю. Машину оставляю тебе.

– Спасибо.

– Увидимся в конце недели.

– Хорошо.

Гилберт мешкал на пороге, листая книгу, которую принес с собой.

– Меня очень беспокоит твое вчерашнее поведение за обедом. Твой приступ ярости нас очень напугал. Понимаешь?

– Да, сэр.

– Льюис… Порой бывает тяжело, даже невыносимо, но нужно помнить, что всегда есть выбор. Я хочу, чтобы ты это прочел.

Он положил книгу на кровать и, согнувшись, стал неловко листать ее в поисках отмеченной страницы.

– Может, тебе эти стихи покажутся старомодными, но для меня они всегда много значили. Кто ищет покоя и утешения, тот находит.

Стихотворение. «Заповедь» Киплинга. Не в силах ответить, Льюис молча разглядывал печатные строки.

– Льюис, так дальше не может продолжаться. Подумай, в кого ты превратишься?

– Прости, пожалуйста.

Помолчав, Гилберт спросил:

– По-твоему, одного «прости» достаточно?

– Нет, сэр.

Льюис смыл пену с лица и ополоснул бритву, однако не сложил ее, а принялся внимательно разглядывать тонкое прямое лезвие. Затем легким невесомым движением осторожно прочертил линию на внутренней стороне предплечья. Он сжимал рукоятку до дрожи в пальцах, но лезвие словно парило в воздухе, едва касаясь кожи. Закончив, он отложил бритву.

Глава пятая

И если ты себе остался верен,

Когда в тебя не верит лучший друг,

И если ждать умеешь без волненья,

Не станешь ложью отвечать на ложь,

Не будешь злобен, став для всех мишенью,

Но и святым себя не назовешь…[4]

Настало утро вторника. Элис закрылась в ванной, Льюис лежал у себя на кровати. Кроме них, в доме никого не было. Слышался плеск воды. На секунду Льюис представил, как Элис моет все тело, потом между ног. Дверь ванной открылась, он затаил дыхание и выдохнул, только когда Элис прошла к себе в спальню и хлопнула дверью.

Он так сосредоточился на том, чтобы не допускать ненужных мыслей, что сил думать хоть о чем-то уже не осталось. Они с Элис завтракали по отдельности, да и накануне за ужином не встречались. Нужно просто как-то прожить этот день, а потом следующий… Льюис снова открыл книгу. «И если можешь, сердце, нервы, жилы…»

Льюис встал. Если приехать рано, Филипс будет доволен, так что от бессонницы тоже есть польза. Он стал спускаться по лестнице. На коврике у двери лежал одинокий коричневый конверт. Льюис сразу понял, что там, однако ничего не почувствовал.

На конверте значилось: «Министерство труда и воинской службы». Льюис сунул его в карман и открыл, только когда остановил машину у конторы.

На коричневой бумаге витиеватым почерком, съехавшим со строки, было выведено: «Льюис Роберт Олридж». И ниже: «Согласно Закону о военной службе 1948–1950 гг., вы призваны на службу в регулярную армию и обязаны явиться в понедельник, двадцать шестого августа тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года с девяти до шестнадцати часов к командиру Королевского Уэст-Кентского полка в казармы Мейдстоуна, графство Кент». К повестке прилагалась карточка с «особыми приметами»: «Дата рождения: 29 августа 1937 г. Рост: 6 футов 1 3/4 дюйма; цвет глаз: серый; цвет волос: темно-русый». «Да, это точно я», – подумал Льюис.

Он знал, рано или поздно его призовут. В тюрьме он прошел медицинский осмотр, и после двух лет заключения больше не считался неблагонадежным правонарушителем и был годен к службе в армии. И все-таки повестка застала его врасплох. Он положил письмо в карман и вошел в здание.

С Филипсом они отлично сработались. Главным в работе с архивами было задействовать мозг не больше, чем на одну десятую, и притвориться мелким исполнителем. Неизвестно, каких зверств ожидал от него Филипс, но уже одно то, что Льюис был пунктуален и выполнял свою работу, почему-то вызывало у него неподдельный восторг. Поначалу Филипс постоянно следил за новым подчиненным и странно на него косился, теперь же проявлял вполне искреннюю симпатию. Благодаря ему Льюису удавалось почувствовать себя небезнадежным. И все же в этой работе было что-то кафкианское. Когда Филипс сгружал ему на стол коробки с бесполезными папками – иногда сороковых годов, – то всегда дружелюбно улыбался, как бы говоря: «молодец!» и «держи очередную порцию». В памяти сразу всплывали слова Дики: «Ты будешь делать бесполезную работу, а я – платить тебе гроши». Ну и плевать, он все равно скоро уйдет в армию, делать другую бесполезную работу за гроши.

Под окном загудел клаксон, Льюис оторвался от коробки с неоплаченными счетами за пятидесятый год. Тэмзин еще раз посигналила и помахала за окном рукой.

– Я же обещала тебя накормить, помнишь?

Льюис молча наблюдал, прислонившись к стене. Тэмзин расстелила на капоте покрывало и принялась выгружать из корзины хлеб, сыр и лимонад в бутылках.

– Между прочим, невежливо игнорировать мой пикник. Я уверена, твоему большому начальству есть чем заняться, кроме как шпионить за тобой. У него добыча гравия и все такое прочее.

Чем дальше, тем больше Тэмзин казалась Льюису гостьей с другой планеты. Он изумлялся и одновременно завидовал ее жизнелюбию и самоуверенности. Оставалось загадкой, чем она живет и почему проявляет к нему интерес; и даже любуясь Тэмзин, он чувствовал, что между ними мало общего. Он бы и рад войти в ее круг, только не знал как.

– А чем ты обычно занимаешься?

– В каком смысле? – удивилась Тэмзин.

– Ну, ты, и вообще все люди. Дома сидишь?

– Стараюсь, чтобы было весело.

– То есть?

– Ох, Льюис, ну по-разному. С друзьями встречаюсь, в город езжу. Иногда хожу на вечеринки. Или в театр, или на какие-нибудь благотворительные собрания. Сам знаешь.

Откуда бы Льюису знать? Он ведь был в тюрьме, толком не слышал об Элвисе и уж точно не имел понятия, куда ходят в свободное время. Он столько упустил за эти два года… Интересно, Тэмзин действительно не задумывается, как живет, и искренне удивлена его расспросам? Или притворяется, а на самом деле точно знает, где ее круг?

Тэмзин передала ему бутерброд и устроилась с лимонадом на пассажирском сиденье.

Льюис сел у стены, есть не стал, просто смотрел, как она потягивает лимонад – небрежно и очаровательно. Наверное, именно в таких девушек все влюбляются. Жениться на такой – редкая удача. Однако Льюис вовсе не нуждался в подачках из жалости.

– А ты бы хотела… заниматься этим всем со мной?

Тэмзин наверняка слышала такие вопросы тысячу раз и совершенно не смутилась.

– Ты славный. Правда, не знаю, что скажет папа.

– Я его спрошу, – ответил Льюис. Что может быть проще? Так ведь все делают.

Тэмзин засмеялась:

– Ну попробуй!

Он зашагал к дому Кармайклов, не через лес, а вдоль дороги, и, громко шурша туфлями о гравий, подошел к парадному входу.

Он вспомнил, как в детстве они гоняли по гравию на велосипедах, оставляя глубокие следы, а Престон отчитывал их и заставлял разравнивать дорожку. Дверь открыла Кит, Льюис снова ее не узнал и совершенно не ожидал встретить. При виде его она просияла. Интересно, что ее так обрадовало?

– Привет!

– Привет, Кит! Отец дома?

– В библиотеке.

Не успел он ответить, как она тенью скользнула в темный холл и повела его к двери.

– К тебе Льюис. – Напоследок Кит бросила на него сердитый взгляд, от которого сразу захотелось поймать ее и защекотать.

Льюис вошел. Дики сидел за столом.

– Слушаю тебя.

Отступать некуда. Быть может, еще остался шанс стать частью нормального мира; быть может, Дики увидит его добрые намерения. Он ведь взял Льюиса на работу, и тот вполне оправдывал надежды.

– Я хотел спросить… можно пригласить Тэмзин погулять вечером?

Дики встал и сделал шаг в сторону Льюиса.

– Думаешь, если ты последние пару дней ничего не поджег, то сразу стал завидным кавалером для моей дочери?

Льюис растерялся:

– Наверное, нет, но, по-моему, она не против.

– Думаешь?

– Да.

– Если ты возомнил, что нравишься Тэмзин, не обольщайся. Она не испытывает к тебе ничего, кроме жалости. Она добрая девушка и помогла тебе. Но не смей переходить границы.

Повисла тишина.

– Пожалуй, вы правы.

Снова молчание.

– А теперь будь добр, убирайся из моего дома.

Все это время Кит пряталась за углом. Разговор ее разозлил, и, когда Льюис вышел из библиотеки, она бросилась вдогонку. Он не остановился и не посмотрел в ее сторону, Кит упорно шагала рядом, закипая от гнева.

– Почему ты позволяешь ему так с тобой обращаться?

– Подслушивать нехорошо.

– Нет, ты скажи – почему?!

– Потому что он прав.

Льюис смотрел вперед, явно желая побыстрее от нее отделаться, и это было невыносимо.

– Ничего подобного! В любом случае ты ничего не потерял. Тэмзин слишком много о себе воображает.

Льюис остановился и посмотрел на нее, заплаканную и сердитую.

– Не суй свой нос в чужие дела. Тебя это не касается.

Кит остановилась и стала смотреть ему вслед. «Льюис не знает, что обидел меня, – решила она. – Он не нарочно».

Глава шестая

Лето выдалось беспощадным. Жарким, сухим и безжизненным. Цветы завяли, поля были скошены, и только леса оставались темно-зелеными. Приближалась годовщина смерти Элизабет.

Льюис сидел у реки. Неизвестно, как долго – возможно, всегда. С белого нависшего неба медленно упала первая тяжелая капля и стекла по руке, мучительно щекоча кожу. В темной воде виднелось тело женщины, и это была не мать, а Элис. Мертвые глаза смотрели на Льюиса. Жара не давала пошевелиться.

Он проснулся от удушья. Тело сотрясала дрожь, лицо было мокрым – но не от пота, как он сначала подумал, а от слез. Льюис не умел плакать наяву и не помнил, каково это. Сейчас он не плакал, но был сильно напуган.

Усевшись на краю кровати, он вытер лицо и стал думать об Элис, о том, как она уязвима и как причудливо в ней сочетаются хрупкость и привязчивость. За окном – непроглядная темнота, пришлось включить свет, чтобы посмотреть на часы. Три часа. Погасив свет, Льюис встал. Хотелось выпить, но он решил повременить. Элис не выходила из головы, и от мыслей о ней становилось страшно.

В странном состоянии между сном и явью он вышел на лестничную площадку. Дверь в родительскую спальню оказалась приоткрыта. Льюис подошел ближе – просто убедиться, что Элис на месте, однако в узкую щель ничего не было видно. Так он и стоял, слушая, как колотится сердце, и пытаясь не издать ни звука. Он не откроет дверь. В конце концов, это глупо: разумеется, Элис у себя и, разумеется, живая. С чего бы ей умирать? И все же она беспомощна и нелюбима. Льюис тихонько толкнул дверь одним пальцем, мысленно умоляя мачеху не просыпаться.

Она лежала на спине поперек кровати, в ночной сорочке и почти сбросив одеяло. Ее грудь плавно поднималась и опускалась в такт дыханию. Неожиданно она открыла глаза, и Льюис отступил в темноту.

Едва ли она его увидела. Он ждал, не решаясь возвращаться к себе. За дверью послышался шорох: Элис повернулась на кровати и шепнула:

– Льюис?

Несколько долгих минут он не шевелился, выжидая, пока она уснет. Затем вернулся в свою кровать.

Утром они не виделись; Льюис уехал на работу до того, как Элис встала. Теперь он понимал, за что можно любить работу – там легко укрыться от любых неприятностей.

– Тысяча девятьсот сорок девятый. – Филипс поставил ему на стол очередной ящик.

«Вы обязаны явиться в понедельник, двадцать шестого августа…» Льюис взял карандаш. Стрелять из винтовки – это неплохо. Только убивать нет никакого желания. В конце прошлой недели он сообщил отцу, что пойдет в армию. Новость не произвела на Гилберта впечатления: он сам честно отслужил, да еще и участвовал в справедливой войне. Льюис представил себя в форме. Вот он отдает честь и получает медаль, а нарядно одетые Гилберт и Элис аплодируют. Правда, куда вероятнее другой расклад: имея оружие, в неудачный день он поддастся искушению прострелить себе голову, чем избавит их обоих от тяжкой обузы. Размышляя, Льюис продолжал писать: «вес восемьдесят фунтов, стоимость пять фунтов шесть шиллингов четыре пенса…»

Поначалу уезжать из конторы домой было приятно. Дорога петляла вниз по холму, светило солнце – любуйся себе окрестными пейзажами да радуйся освобождению от пыльного кабинета. Однако ближе к деревне дорога становилась прямее, и Льюис думал о доме и об Элис, гадал, чем она занята, и ловил себя на том, что едет медленнее, а порой просто останавливался и ждал. Сейчас он не стал ждать, а заставил себя ехать дальше и понял, что уже дома, только когда увидел Тэмзин у подъездной дорожки. Притормозив, он засмотрелся на нее, слишком красивую и яркую на фоне темной листвы. Получается, она специально сюда пришла. Интересно, зачем?

Приближаясь, Льюис все сильнее ощущал, что его место – в тени за ее спиной, а не на солнце. Тэмзин помахала рукой в перчатке, и он остановил машину.

– А я думала, ты меня не видишь!

– Вижу. – Льюис не глушил мотор.

– Чем занимаешься?

– Работаю.

– Значит, папа сказал «нет»?

– Само собой.

– Но прогуляться мы можем?

– Сейчас?

– Если хочешь, конечно.

Льюис окинул взглядом подъездную дорожку, дом, где была Элис, и выключил мотор.

– Давай.

Некоторое время они шли по обочине, затем остановились у пригорка, ведущего на поле – длинное и узкое, отделяющее дорогу от вокзала. Через поле к лесу вилась тропинка. Деревья отбрасывали длинные тени; стволы сверкали в лучах заходящего солнца; поле отливало золотом.

Тэмзин оперлась на руку Льюиса и взошла на пригорок. И, не отпуская руку, заглянула ему в глаза.

– Идем в лес.

Льюис замешкался. Может, не стоит никуда ходить вместе?

– Хорошо, – наконец сказал он, и они зашагали по тропинке.

Льюис курил сигарету и по пути смотрел под ноги. Его мысли блуждали где-то далеко. Тэмзин, судя по всему, не прочь помолчать. В лесу среди деревьев стояла приятная прохлада. Тэмзин шагала, сцепив руки за спиной, и изредка косилась на Льюиса. Он чувствовал ее взгляд и понимал, что девушка пытается привлечь внимание, однако, зная, что продолжения не будет, начинать ничего не хотелось.

– Я тебе разонравилась?

– Нет.

Со всех сторон их обступали деревья. Тэмзин остановилась и прислонилась к широкому дубу. Льюис встал неподалеку, вполоборота к девушке. Она сняла туфли; разумеется, ее босые ноги были безупречно чистыми. Расстегнула пуговицу на запястье и стянула перчатку, затем другую, и, откинув волосы красивой волной, выразительно посмотрела на Льюиса. Тот бросил сигарету и затушил ногой. Происходящее начинало его раздражать.

– По-моему, я тебе больше не интересна, – проговорила Тэмзин. – А раньше ты считал меня красивой, я точно знаю.

– Чего ты от меня хочешь?

– Что за странный вопрос?

– Почему ты все это делаешь?

– Я же сказала. Хочу помочь.

– Чем помочь?

– Льюис, ты…

Он был рад, что поставил ее в тупик.

– Когда у тебя день рождения?

– Что?

– Просто скажи когда.

– В мае.

– Двадцать первого мая. У тебя были гости?

– Конечно, куча гостей. А что?

– Дома праздновала?

– Льюис?

– Дома или нет?

– Да, дома! Зачем ты допытываешься?

– Просто общаюсь с тобой. Нормальный разговор нормальных людей, разве нет?

– Но ведь ты не такой…

– Не такой? А какой?

– Послушай, ты правда хочешь, чтобы я сказала?

Он не хотел. Тэмзин снова прислонилась к дереву. Толстый дуб подчеркивал ее хрупкость. Льюис шагнул к ней.

– А мальчики у тебя были?

– Мне двадцать один. По-твоему, я не встречалась с мужчинами?

– Ты имеешь в виду, что мальчишки тебе не нужны?

– Ты и не мальчишка.

– А кто я?

Тэмзин рассмеялась:

– Ты – недоразумение.

– Я недоразумение. У меня все не как у людей. Можем сходить в кино. Или где-нибудь поужинать.

– Глупенький, мне это не нужно.

– А что же тебе нужно? Чего ты хочешь, Тэмзин?

– Болтать с тобой.

– О чем?

– О разном.

– О книгах? О спектаклях? О чем?

– Ну, например… о твоих проблемах. Хочу тебя утешить.

– Утешить?

– Твоя мать…

– Моя мать утонула. С тех пор прошло почти десять лет. Мне тогда туго пришлось, но сейчас все в порядке. Еще о чем?

– Ну…

– Почему еще меня нужно утешать?

– Слушай, перестань!

– Ты не хочешь поболтать?

– Хочу, но…

– Но не об этом, да? А о чем?

– Ты знаешь, что про тебя ходят слухи? Что ты сам ее убил…

Тэмзин улыбалась как ни в чем не бывало.

– Что?!

– Поговаривают, что ты убил мать. Никогда не слышал? Когда ты как с цепи сорвался, стал пить и убегать, все так и говорили – что тебя совесть замучила. Не знал?

Льюис ошарашенно молчал.

– Это было десять лет назад. Она… она утонула. – Он стал мямлить, как ребенок, не то оправдываясь, не то сознаваясь в чем-то. – Купалась и…

Тэмзин накрыла его руку ладонью и подошла ближе.

– Ох, Льюис, прости, пожалуйста. Зря я это сказала.

Она бросила перчатки на землю и взяла Льюиса за вторую руку. Он чувствовал ее дыхание у своей щеки. И наконец понял. Понял, отчего она так добра.

– Льюис? – выдохнула Тэмзин.

Он обнял ее за талию и поцеловал, довольно умело заставив ее желать этих объятий. Тэмзин ответила на поцелуй и прижалась к нему.

– Не надо… – шепнула она, почти касаясь губами его губ.

Он снова поцеловал ее, будто наблюдая за ними обоими со стороны, и Тэмзин прильнула к нему всем телом. Потом подняла глаза и довольно улыбнулась.

– Теперь я знаю, – сказал он.

– Что?

– Чего ты хотела.

– Свинство так говорить! – оскорбилась Тэмзин.

Льюис почувствовал удовлетворение, решил не отступать и поцеловал ее снова.

– Тебе ведь не нужно, чтобы я тебя куда-то приглашал?

Он чувствовал биение ее сердца у своей груди. А может, наоборот, его сердце билось у груди Тэмзин.

– …вот чего ты хочешь…

Он поцеловал ее в губы, потом, откинув волосы, поцеловал в шею, однако держал себя в руках и не продолжал, хотя Тэмзин изнемогала от желания.

– Нет, нет!

– Нет?

– Нет, – сказала она, все еще держа его за руку.

Она касалась его совсем иначе, чем другие женщины; ее пальцы деликатно скользили по его руке, словно исследуя и не зная ничего наперед. Льюис положил ладонь ей на спину и притянул к себе. Охваченная страстью, Тэмзин задрожала и издала сдавленный, неестественно высокий писк.

Верхняя пуговица на платье отлетела на землю. Льюису пришлось напомнить себе, что Тэмзин – не та девушка, с которой можно заняться любовью у дерева, даже если всем своим видом она говорит обратное и не пытается его остановить.

– Так, ладно. Хватит. Прекрати, – неожиданно резко сказала Тэмзин.

Льюис опустил руки и отстранился. Мгновение они не соприкасались. Внезапно Тэмзин вновь прильнула к нему, словно и не требовала отпустить, поцеловала и схватилась за пряжку его ремня. Теперь и его охватило желание. Тэмзин, чувствуя это, с улыбкой смотрела на него и сжимала пальцами пряжку с внутренней стороны.

Их губы встретились, он коснулся языком ее языка, тут она снова открыла глаза и отпрянула, не отпуская его ремень. И еще сильнее сжала пальцы.

– Пора возвращаться. Меня скоро начнут искать.

Льюис посмотрел на свой ремень.

– Ой извини. – Она рассмеялась, чуть заметно дернула за пряжку и убрала руку, все так же глядя Льюису в глаза.

Он наклонился к Тэмзин, и она без тени смущения поцеловала его и прижалась к груди, лишая сил к сопротивлению. И тут же снова отстранилась.

– Я же сказала, нет. Прекрати.

Льюис умел держать себя в руках. Хорошо, он прекратит, но и ей стоило бы остановиться. Неужели она не понимает?

Тэмзин заулыбалась.

– А теперь поцелуй меня в щечку по-братски, и забудем обо всем.

Льюис не шелохнулся. Тэмзин встала на цыпочки и потянулась к его лицу. Засмеялась, чмокнула в щеку и потерлась своей щекой о его шею, легонько коснулась губами уха и что-то шепнула. У Льюиса зашумело в голове…

– Чего ты хочешь?

Он с размаху ударил кулаком о дерево, радуясь резкой боли.

– Чего, Тэмзин?

Деревья заплясали перед глазами. Когда он опомнился, рядом никого не было. В голове зияла пустота.

Неизвестно, как давно убежала Тэмзин. На земле остались ее голубые туфли и белые перчатки. Льюис почти пришел в себя, если не считать приглушенного зловещего гула в ушах. Вещи Тэмзин он решил не забирать и просто зашагал домой.

Кит видела, как Тэмзин со всех ног бежит из леса к дому – босая, перепуганная и в полурасстегнутом платье. Сидя у окна в гостиной, она пыталась рисовать спящего рядом котенка. Вообще-то кошек в дом не пускали, однако этот каким-то образом проник в гостиную, и от нечего делать Кит решила его нарисовать. Заплаканная Тэмзин добежала до террасы и остановилась. Кит почуяла неладное, однако не тронулась с места. На террасу вышел Дики, и Кит приоткрыла окно, чтобы слышать их разговор.

– Тэмзин! Что случилось? Где ты была?

– Нигде…

– Отвечай!

– Папа…

– Где ты была?

– Льюис…

Дики схватил Тэмзин за руку и потащил за собой в дом.

– А ну рассказывай! Что случилось?

Кит вышла в холл. Дики втолкнул Тэмзин в библиотеку и захлопнул дверь. Кит выскочила из дома, бросилась к окну библиотеки и стала прислушиваться, затаив дыхание.

– Нет, он меня не трогал!

– Ты посмотри на себя!

– Он ничего не сделал!

– Почему вы вообще там оказались?

– Мы гуляли…

– Почему ты с ним пошла?

Дики был зол и кричал. Удивительно, раньше он никогда не кричал на Тэмзин.

– Он мне предложил, а потом…

– Что потом?

– Ну, он…

– Что?!

– Ну, мы… целовались…

– Посмотри, на кого ты похожа!

– Он ничего не сделал.

– Посмотри только!

– Перестань!

– Ты похожа на шлюху!

– Не надо!

– А это что?

– Отпусти меня!

– Что он сделал? Что ты ему позволила?

– Ничего, просто поцеловал, и все.

– Врешь!

– Перестань, пожалуйста! Зачем ты говоришь гадости?!

Послышался звук удара, вскрик Тэмзин и стук падающего тела.

Не удержавшись, Кит заглянула в окно. Тэмзин стояла на коленях, закрывая руками лицо, над ней возвышался Дики. Не прошло и минуты, как он сам бросился на колени и стал со слезами просить прощения, целовать Тэмзин и гладить по волосам. Кит прикрыла рот рукой. В глазах потемнело от ревности. Перед ней он никогда не извинялся! И никогда не бил ее кулаком в лицо. Конечно, куда ей до сестры.

Дики помог Тэмзин подняться и усадил на диван. Она без конца гладила пострадавшие щеку и глаз. Дики подошел к буфету у окна, Кит снова прижалась к стене и, зажмурившись, слушала, как он наполняет бокал и уговаривает Тэмзин выпить, извиняется и оправдывается. Через некоторое время раздался ее голос, ясный и уверенный, как прежде:

– Ничего, папа.

Некоторое время было тихо, потом Дики спросил:

– Тебе лучше?

– Лучше.

– Ну и умница. Этот мальчишка… он повел тебя в лес?

– Да.

– И бросился на тебя?

– Да. Ударил, но я убежала, прежде чем он…

– Да.

Они снова умолкли.

– Где он сейчас? – спросил Дики.

Глава седьмая

Льюис решил зайти к Кармайклам и извиниться перед Тэмзин. В голове еще не до конца прояснилось, но он жалел, что испугал девушку, и хотел сообщить ей об этом.

Он направился к ее дому и наткнулся на запыхавшуюся Кит, которая явно спешила его перехватить. Она была настроена решительно и держала в руке ключи от отцовского «ягуара».

Не слушая возражений, Кит потащила его к конюшням, которые перестроили в гаражи, и сорвала чехол с «ягуара», как будто стянула попону со скакуна перед забегом. Льюис только моргал в восхищении.

– Хочешь, чтобы я угнал машину твоего отца?

– Он не заметит. Она тут для красоты.

– Ты с ума сошла.

– Ладно, я сама поведу. И не пытайся мне помешать.

Глядя на ее юное умоляющее лицо, Льюис понял, что сопротивление бесполезно.

– Куда мы едем?

– Не важно. Садись!

Ехать по пустой и светлой дороге было приятно, и Льюис не думал ни о чем, просто наслаждался движением. Кит крутила ручку радиоприемника, выбирая песни. Они не разговаривали, но даже молчать с ней было легко и естественно. Казалось, вот он, предел желаний – нестись вперед в машине, слушать шум мотора и обрывки песен.

Они приехали в Лондон. Льюису еще не приходилось ездить по городу, поэтому они заблудились и кружили по улицам, глазея по сторонам, и в конце концов припарковались на Сохо-сквер. Льюис заглушил мотор, стало совсем тихо, только ветер свистел в ушах.

– Я никогда раньше не бывала в Лондоне так поздно, – произнесла Кит.

– Еще бы.

– Только на чай к тетушкам ездила и еще за школьной формой.

Он закурил, Кит опустила зеркало и вытащила из кармана джинсов помаду. Она не привыкла пользоваться косметикой и красилась немного неуклюже, хоть и аккуратно и без тени самолюбования.

– Ну вот. – Она повернулась к Льюису. – Нормально?

На ней была черная кофточка. Пригладив короткие волосы, Кит улыбнулась. Льюис почему-то не нашелся с ответом и кивнул. Она опустила голову, потом обернулась к нему.

– Джаз любишь? – Других мест он не знал.

Они вышли из машины. Льюис забыл обо всем, кроме того, что он жив и как хорошо быть живым, а не сидеть в заточении. На знакомой улице защемило в груди, потом он вспомнил, как играла кровь каждый раз, когда удавалось сюда вырваться, и подумал, что, пожалуй, не зря приехал.

Кит было хорошо рядом с Льюисом. Даже если в жизни не случится ничего нового, она все равно будет знать, что уже испытала счастье.

Они остановились на углу возле клуба. На улице толпились люди, и, протолкнувшись ко входу, Льюис забарабанил в дверь. Знакомое окошко открылось.

– Льюис! Черт бы тебя побрал!

Войдя, они стали спускаться по крутой лестнице в полумраке. Кит крепко держала его за руку.

В зале было сильно накурено, на ступеньках и вокруг барной стойки толпились люди. Льюис как будто шагнул в прошлое. Кит стискивала его руку и, прячась за спиной, удивленно глазела по сторонам. Посетители галдели и хаотично перемещались по залу. Клуб ничуть не изменился, жизнь тут все так же кипела, и все равно Льюис был поражен, как в первый раз. Найдя свободный столик, он усадил Кит на единственный стул и стал оглядываться в поисках второго. Здесь он чувствовал себя как дома и, видя горящие глаза Кит, гордился, что привел ее сюда. После двух лет в тюрьме и двух недель в некотором ее подобии он наконец обрел свободу.

Небольшой джаз-банд играл зажигательную мелодию. Люди у сцены слушали, кто-то танцевал, а кто-то болтал, не обращая внимания на музыку. Взгляд Кит упал на целующуюся пару за соседним столиком, и она, смутившись, поспешила отвернуться.

Льюис поставил свой стул рядом с ней и пошел к бару. За стойкой был Джек. Кто же еще?

– Льюис! Привет, пропащий!

– Привет, Джек.

Они пожали друг другу руки.

– Небось с такой красивой девушкой будешь вести себя прилично.

Льюис обернулся в поисках красивой девушки и неожиданно понял, что Джек имеет в виду Кит. Она внимательно наблюдала за музыкантами, перехватив его взгляд, улыбнулась и снова повернулась к сцене. Не зная Кит, он и сам бы назвал ее красивой. И все же ей только пятнадцать. Как и Льюису, когда он познакомился с Джини. А сколько лет Джини – неизвестно. Впрочем, это другое дело.

– Как жизнь, Льюис?

– Нормально. А у тебя?

– Не жалуюсь! Тебе джина? А даме?

– Нет, я возьму пива. И… колу. Спасибо.

Льюис отнес напитки на столик и сел. Кит наклонилась к нему и, глотнув колы, что-то сказала и рассмеялась. Из-за шума Льюис ничего не расслышал и придвинулся ближе. Кит стала громко тараторить ему на ухо – кто это играет, есть ли у них певец, не из Америки ли они. Она где-то читала об одном джаз-банде, очень похожем на этот. Льюис по-прежнему не разбирал все слова, хотя слушал с удовольствием. Кит была тут впервые, смотрела на все свежим взглядом и умела подмечать то, что не видят другие.

Музыка смолкла, лампы в зале стали ярче. Кит откинулась на спинку стула и смотрела на Льюиса так, словно получила от него самый ценный в мире подарок. Ему стало неловко.

– Что?

– Ничего… – Она продолжала смотреть.

Удивительно, как благодаря одному лишь взгляду он чувствовал себя другим человеком.

– Господи, ну и жара.

За плечом Льюиса возникла Джини. Ее рука лежала на бедре, пышные формы оказались как раз на уровне глаз Льюиса.

– Привет, Джини.

– Познакомишь нас?

– Джини Ли. Кит Кармайкл. Кит, Джини.

Кит вежливо протянула руку, Джини пожала ее.

– Привет, Кит Кармайкл. – Она обернулась к Льюису, даже не пытаясь говорить тише. – Малолетку подцепил?

Кит вытаращила глаза.

Джини наклонилась:

– Рад меня видеть?

Как ни странно, он был рад, однако, заметив выражение лица Кит, встал и отвернулся от стола.

– Как ты?

– Скучала по тебе, детка. – Она всегда его так звала. Тогда он в самом деле был ребенком.

– Да, мне пришлось отлучиться.

– Я слышала. – Джини потрепала его по щеке. – Мой мальчик совсем взрослый. – Она была по-прежнему красива.

– Послушай, – сказал Льюис, – она еще ребенок и ни о чем не знает.

– Заметно.

Джини выглядела недовольной и, пожалуй, впервые не пыталась этого скрыть. Льюис вспомнил, что чувствовал к ней когда-то. Казалось, сто лет назад. А сейчас он беспокоился о Кит.

– Поласковее, ладно?

– О, это я умею. Сам знаешь.

В голове всплыл образ из прошлого – как они лежат в постели у Джини дома и как она стонет от поцелуя. Она или Элис…

Джини наклонилась к Кит и шепнула на ухо:

– Береги его, дорогая, ладно?

Она направилась к барной стойке и заговорила с каким-то мужчиной. Тот подал ей пальто, и они ушли вместе.

Все очарование вечера разом померкло, уступив место скуке и неловкости. Льюис стыдился смотреть Кит в глаза и хотел скорее увезти ее отсюда. Место этой девочки – в большом надежном доме; в отличие от Льюиса она принадлежит «правильному» миру. Зря он привел ее в клуб. Так вышло ненамеренно, он хотел вырваться на свободу и не подумал о ней. Зато теперь она занимала все его мысли.

– Кто это? – с нарочитой небрежностью поинтересовалась Кит.

Льюис хотел сквозь землю провалиться.

– Просто… знакомая.

– Ты раньше часто здесь бывал?

– Да.

– И тебя впускали?

– Иногда я оставался надолго. Когда дома было не очень…

– Везет! Когда я убегаю, то даже не могу никуда пойти – или полиция поймает и вернет домой, или меня похитят и продадут в рабство. Мальчишкам проще.

– Ты убегаешь? – удивился Льюис.

– Постоянно. – Кит встретилась с ним взглядом.

– А почему?

– Ты читал Сартра?

Кит явно пыталась увильнуть. Начитанность – прекрасно, но Льюис хотел получить ответ.

– Нет. Так почему ты убегаешь?

– Да просто экзистенциальный кризис. И дома надоедает.

Он вспомнил, как встретил ее босую на дороге, после того, как они с Элис…

– Как ты оказалась на улице в ту ночь? Помнишь, когда я тебя подвозил?

– А ты?

Кит палец в рот не клади. И ведь нельзя ответить: «Потому что я отымел жену своего отца». От ее ясного взгляда Льюису стало совсем тошно. Он недостоин даже сидеть рядом с такой девушкой.

– Нет, ну правда, – не унималась Кит. – Что ты там делал?

– Ну, хватит. Пора возвращаться.

Он встал из-за стола, Кит схватила его за руку.

– Льюис!

Она любит его. Ее любовь невозможно не почувствовать, и больше всего Льюис боялся снова услышать признание. Он наклонился к Кит. Ее распахнутые глаза искренне и с надеждой смотрели на него.

– Послушай. От меня одни неприятности. Пойми, я неспособен дать тебе ничего!

– Но я тебя знаю. – Казалось, она сейчас заплачет.

– Ты просто вообразила себе невесть что. А на самом деле ничего не видишь.

– Льюис, я все вижу. – Кит смотрела на него спокойно и совсем как взрослая. – Ты думаешь, что в тебе только плохое и темное, но для меня все иначе. Для меня ты излучаешь свет. И всегда излучал.

Ее слова смутно отозвались в его душе. Как будто она указала на то, чего он раньше не замечал.

Кит протянула к нему руку через стол, поборов стеснение. Наверное, она никогда не держалась с мальчиком за руку, а Льюис – не мальчик и не имеет на нее права. Можно поддаться и, пользуясь неискушенностью Кит, разрушить ей жизнь. А можно ее отпустить. Льюис ласково отвел руку.

– Я отвезу тебя домой.

– Я не поеду!

– Уже поздно.

– Ничего подобного!

– Пойдем, пожалуйста.

– Только потому, что тебя внезапно настигли псевдоугрызения совести.

– Голова не лопнет от такой лексики? Пора отдыхать.

– Вовсе я не устала! По-твоему, я девчонка, которой нужно указывать…

– Неправда!

Она была смешной и в то же время щемяще-трогательной.

– А вот и правда. И вообще, я взрослее тебя.

– Это факт. Поехали.

– Нет!

Кит вскочила и направилась к бару. Льюис решил остаться и понаблюдать. Убедившись, что он смотрит, она протиснулась к стойке и встала между двумя мужчинами. Один из них – ударник из джаз-банда, решивший выпить в перерыве. Кит улыбнулась. Ударник склонился к ней и что-то сказал. Она кивнула и торжествующе взглянула на Льюиса. Он улыбнулся. Забавно наблюдать за ее игрой, да и вообще приятно ее видеть, главное, чтобы она ни во что не влипла по-настоящему. Когда Льюис подошел к стойке, ударник уже угощал Кит виски. Не обращая на него внимания, Льюис шепнул девушке на ухо:

– Не дури. Идем.

Кит скорчила гримасу и взяла стакан. Льюис выхватил его и поставил на стойку.

– Эй! – вмешался ударник, крупный мужчина в рубахе с узором, не подозревая, что у Кит и Льюиса своя игра, которая его не касается.

Не ответив, Льюис взял Кит за руку.

– Отпусти! – возмутилась она.

– Отпусти ее! – потребовал ударник.

– Пошли сядем, – сказал Льюис.

– Не хочу!

– Она не хочет!

Льюис понял – тот просто так не отстанет.

– Оставь ее в покое.

Ошибка. Ударник развернулся и стал напирать на него. Льюис поморщился. Его интересовала только Кит, которая, похоже, мгновенно одумалась.

– Извините, – проговорила она с выраженным южным акцентом. – Возьмите. – Кит протянула виски ударнику, продолжавшему в упор смотреть на Льюиса. – Идем!

– Ты хотел даму, так иди к даме, – заявил ударник.

Льюис едва не рассмеялся. Внезапно раздался свисток, затем рев трубы, и ударник стал оглядываться. Джаз-банд возвращался на сцену, лампы в зале постепенно гасли, так что при всем желании он не смог бы подраться с Льюисом. Еще раз смерив юношу взглядом, он ушел.

– Льюис!

– Я не собирался с ним драться!

– Собирался!

– А ты легко заводишься.

– Это ты легко заводишься! Терпеть не могу виски. Ты любишь Тэмзин?

– Нет.

– Тогда зачем целовался с ней?

– Она захотела.

На сцене появилась певица – чернокожая и с роскошными формами, в белом атласном платье. Покачивая бедрами, она плавно вышла на середину сцены и одарила зал мягкой улыбкой.

Оркестр снова заиграл, на этот раз старую песню Гершвина в необычной аранжировке, с контрабасом и вкраплениями фортепьяно. Лишь когда вступила певица, они узнали мелодию. Теплый, с хрипотцой голос пел о любви и сожалении. Зрители принялись танцевать.

Кит шагнула назад и протянула Льюису руку.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

Девушка улыбнулась.

Он принял ее руку и позволил затащить себя на танцплощадку.

Объятия с Кит не были похожи ни на какие другие. Именно таких объятий он всегда искал. Ее рука лежала у него на плече; голова была совсем близко, и, наклонившись, можно коснуться мягких волос. Второй рукой он держал ее за спину, сначала между лопаток, а потом чуть выше, так что большой палец оказался в ложбинке на затылке, где заканчивались волосы и начиналась шея. Казалось, его палец создан, чтобы помещаться в эту ложбинку: можно даже погладить нежную кожу, но Льюис не хотел нарушать гармонию. Он наслаждался изяществом Кит. Он забыл, что эта девушка не для него, забыл все до единого аргументы, почему им нельзя быть вместе. У Кит было ощущение, что она держит в ладонях пламя и не обжигается.

На пути к машине они не разговаривали, только Льюис взял ее за руку и не отпускал. В машине Кит придвинулась к Льюису и положила голову ему на плечо. Так они и ехали: одной рукой он вел автомобиль, другой – обнимал Кит. По пути девушка задремала. Когда они добрались до деревни, занимался рассвет.

Кит проснулась от воя сирен и от того, что Льюису пришлось вывернуть руль и съехать на обочину. Вильнув, машина остановилась на траве. Впереди стоял полицейский автомобиль, за ним еще один, не смолкала сирена, и навстречу бежали полицейские. Льюиса выволокли из машины, заковали в наручники, прижав лицом к капоту.

Дики распахнул пассажирскую дверь и, вытащив Кит, поволок ее к своей машине. При виде отца она стала отчаянно звать Льюиса. Он, услышав ее вскрик, начал вырываться, полицейским пришлось ударить его в бок и в голову, чтобы скрутить и усадить в машину, и даже тогда он сопротивлялся, потому что Кит не умолкала.

Люди выскакивали из домов и бежали посмотреть, как Льюиса Олриджа во второй раз арестовали, а Кит Кармайкл спас от него ее отец. Они долго стояли на улице, галдели и ждали, не случится ли что-нибудь еще, однако, кроме Престона, который пришел за «ягуаром», никого не дождались.

Глава восьмая

Ощущение наручников на запястьях было хорошо знакомо Льюису, и вскоре недолгий период, проведенный на свободе, стал казаться ему сном.

После обеда его вызвали в кабинет и задавали вопросы: ударил ли он Тэмзин, и что еще он с ней сделал, и что сделал с Кит, и где они были. В тот же самый кабинет его привели после поджога церкви. Отвечал Льюис путано и невнятно. Во-первых, голова еще гудела после удара, во-вторых, он плохо помнил, что произошло, а в-третьих, не знал, почему арестован – из-за Тэмзин, из-за церкви или из-за Кит. Ему было странно, что отец то стоит рядом, то куда-то исчезает, и при этом не говорит ни слова, и только потом осознал, что отца тут нет, а всему виной игра воображения. Допрашивал Уилсон и еще один полицейский, который то выходил, то возвращался. Они обсуждали Льюиса между собой, называли сумасшедшим и задавали идиотские вопросы с подвохом. Даже понимая их замысел, он то и дело терял нить разговора. Мозг отключился, и Льюис словно перестал существовать в этом мире.

Кит заперли в комнате, что для нее было вполне привычно. В гостиной Дики и Тэмзин беседовали с главным инспектором. Тэмзин не собиралась подавать на Льюиса в суд и подчеркнула, что он ее не насиловал. Когда инспектор попытался выяснить, что именно сделал Льюис, Дики мгновенно вмешался и дал понять, что обсуждение неуместно: главное, его дочь осталась нетронутой.

Льюиса отпустили ближе к вечеру. Уилсон предупредил Элис по телефону о его возвращении, и теперь она стояла в холле и ждала, представляя, как он идет через всю деревню. Сцепив руки, Элис не сводила глаз с двери, пока Льюис не вошел.

При виде его отрешенного лица она замерла. Точно такое же лицо у Льюиса было перед отъездом в тюрьму – и Элис понимала, почему люди его боятся, однако сама не боялась. За все годы их знакомства Льюис ни разу ее не обидел. Не глядя никуда, он прошел на второй этаж.

Элис села на стул в холле. Так и есть, этот мальчик ей в жизни не сделал ничего дурного. Она не могла подняться наверх, только сидела и представляла себя его спасительницей. Будто бы Льюису четырнадцать, и ей удалось его перевоспитать. Однако она прекрасно понимала, что на самом деле не справилась, и потому просто ждала в холле.

Льюис сидел на полу в ванной. Прижав дверь ногой, он взял с раковины бритву и некоторое время просто держал ее. Кроме руки с бритвой, он ничего не чувствовал. Казалось, мир вокруг превратился в облако пыли, и осязаемыми остались лишь рукоятка и лезвие. Льюис ощущал себя бестелесным, будто весь сжался до микроскопических размеров. Лезвие было прекрасным, сверкающим и острым, и он прижался к нему щекой. Затем поднял голову и вытянул левую руку. В жилах вновь заиграла кровь, руки затряслись в предвкушении. Наклонив лезвие, Льюис сделал длинный надрез, сердце тут же заколотилось, и рот наполнился слюной от страха. При виде крови пришло долгожданное облегчение, мир снова стал ярким, глаза загорелись, руку пронзила боль. Прерывисто дыша, Льюис схватил бритву. Ему не терпелось продолжить, и, испытав боль и стыд после очередного надреза, он словно обрел опору под ногами. Зрение стало четким, плитка холодила спину; он одновременно пытался удержаться и знал, что не сможет. Знал, что резать себя позорно и глупо, и все же, превозмогая боль и страх, снова и снова вонзал в кожу лезвие, радуясь, что вновь способен ощутить свое присутствие в этом мире. Наконец он сделал последний надрез – почему-то он сразу понял, что он будет последним. Окончание получилось резким, точно удар кулаком в лицо. Теперь боль и поражение ощущались в полной мере, и нужды продолжать не было.

Отложив бритву, Льюис закрыл глаза. Он думал о тюрьме и об отце, о несбывшихся надеждах и о том, что сбился с пути.

Он вытер с руки кровь, не чувствуя ничего, кроме полной растерянности.

В коридоре послышались шаги. Кит знала, что Дики ее накажет, знала еще тогда, когда увозила Льюиса, и решила, что сделка справедлива – порка в обмен на алиби. Однако план не сработал и теперь казался глупым и детским, заведомо обреченным на провал. Напрасно она поддалась порыву. Она надеялась, что Льюис поймет. Иначе и быть не может. Кит встала, чтобы встретить отца.

Вошел Дики с палкой в руках и, смерив дочь взглядом, задал традиционный вопрос:

– Ты знаешь, за что будешь наказана, юная леди?

– Я взяла машину без спроса. Это была моя идея.

Подойдя ближе, он наотмашь хлестнул ее по лицу.

– Я тебя ненавижу, – сказала Кит.

Следующая оплеуха сбила ее с ног.

– Плевать. – Она попыталась подняться.

Дики ударил ее палкой ниже спины, потом придержал за руку и ударил еще раз. В перерывах он давал ей пощечины – открытой ладонью и аккуратно, чтобы не было синяков. Избивая Кит, Дики никогда не терял голову, в умении не оставлять следов он достиг совершенства. Дики очень дорожил красотой Тэмзин, и воспоминания о том, как он ударил ее по лицу, несколько омрачали удовольствие. Зато наказывать Кит никогда не надоедало; ее строптивость и упорное молчание только распаляли, и обычно он не унимался, не добившись слез или хотя бы стона.

Когда от боли Кит потеряла контроль над собой, Дики бросил ее лежащей на полу и уединился в спальне, чтобы успокоиться.

Элис посмотрела на часы – «Картье» с римскими цифрами на крошечном циферблате. Подарок Гилберта, с которым она всегда чувствовала себя красавицей и примерной женой. Льюис наверху уже полчаса. Элис позвонила мужу в Лондон и попросила вернуться. Пусть приезжает и сам разбирается со своим сыном, а ее освободит от этой обузы. Одна она не справится. Если Гилберт возьмет все в свои руки и увидит, что творится с Льюисом, тогда у нее появятся силы его пожалеть и помочь.

Гилберт ответил на звонок и пообещал приехать. Сидя за столом, он думал, как поступить. Плохо, что Элис наедине с Льюисом, после того как он повел себя с Тэмзин. Он позвонил доктору Штрехену и попросил порекомендовать психиатра.

К его удивлению, кабинет психиатра находился на Харли-стрит. Гилберт думал, что психиатры работают в больницах, в зданиях Викторианской эпохи с решетками на окнах. Ужасно представлять Льюиса в подобном заведении, но и жить с ним в одном доме невыносимо.

Назначив прием у доктора Бонда, чтобы поговорить о сыне, Гилберт отправился на вокзал. Обычно он ездил в другое время, сейчас на станции в Уотерфорде было пусто, только какая-то женщина тащила своего ребенка за руку и кричала на него.

Домой Гилберт ехал на такси, с ужасом думая о предстоящей встрече. Ему вспомнилось, как он возвращался с работы в ту осень, когда погибла Элизабет. Льюис всегда ждал у подъездной дорожки и улыбался ему. Гилберт не мог ответить на улыбку, даже посмотреть сыну в глаза не мог, а ведь в десять лет в нем еще не было ничего дурного. А может, и было, если он уже тогда вызывал отторжение. На мгновение Гилберту почудилось, что Льюис, как маленький призрак, стоит у дорожки, однако затем он увидел Элис у дверей и постарался взять себя в руки. Взгляд у нее был такой же беспомощный, и Гилберту хотелось сказать, что напрасно она возлагает на него надежды.

Расплатившись с водителем, он обернулся к ней. Элис улыбалась со слезами на глазах.

– Он наверху, в ванной. Уже больше двух часов. Я не решилась зайти.

Когда Гилберт открыл дверь ванной, Льюис даже не обернулся. При виде крови Гилберт на мгновение подумал, что сын вскрыл себе вены, но затем с отвращением понял, что тот всего лишь взялся за старое. Льюис смотрел перед собой невидящим взглядом.

Гилберт достал из шкафчика чистые бинты и протянул сыну. Льюис заморгал и покорно их принял. Деловая одежда Гилберта – темный костюм, шляпа и галстук – совершенно не вязалась с происходящим и странным образом помогала ему от него отгородиться.

– Доктор Штрехен порекомендовал одного специалиста в Лондоне. Думаю, лучше всего тебе на некоторое время уехать. Пожить там, где тебе станет лучше. Льюис? – Тот как будто не слышал. Подождав, Гилберт повторил: – Льюис?

Ему показалось, что сын кивнул. «Для его же пользы, – сказал себе Гилберт. – Он потом сам поймет». Не закрывая дверь, он спустился в холл. Элис ждала, но Гилберт не желал ничего обсуждать.

– С ним все нормально?

Он не стал отвечать на дурацкий вопрос. Хотелось выпить. Гилберт пошел в гостиную и налил себе почти полный стакан виски. Элис подошла и встала рядом.

– Очень сильно? – спросила она.

– Да.

– Он выйдет? Разговаривал с тобой?

– Нет. Не знаю.

– Гилберт, я думаю, он не бил Тэмзин.

Гилберт удивленно посмотрел на нее и допил виски.

– Не говори глупостей.

– Он никогда не был жестоким. С чего бы он ее ударил?

– Не хочу тебя с ним оставлять, но мне нужно зайти к Дики. Ничего?

– Ты меня слышишь? Я не верю, что он ударил.

– Слышу. С какой стати ты его защищаешь? Ты его видела? Помнишь, на что он способен?

– Не кричи на меня. Я просто говорю, что…

– Я не кричу. Я пошел к Кармайклам, посмотрю, что можно сделать. Скоро буду.

Элис осталась в холле. Все случилось совсем не так, как она хотела. Гилберт просто испугался.

Каждый вздох Кит сопровождался болью, однако, скорее всего, ребра остались целы. Всего лишь ушиб, который рано или поздно пройдет, как и всегда. Голова болела от удара об пол.

После того как Льюис держал ее за руку и нежно обнимал в танце, терпеть побои и одиночество было вдвойне тяжелее. Кит так не хватало Льюиса, хотелось доверить ему самые сокровенные тайны.

Тэмзин принесла поднос с ужином и поставила у кровати. Кит сидела в кресле у окна, поджав ноги.

– О, а у тебя никаких следов, – сказала Тэмзин. – Видела мое лицо?

– Болит?

– Не очень. Как так получается, что мне досталось всего один раз, зато заметно? У тебя никогда не заметно.

Кит пожала плечами. Ей хотелось спросить о Льюисе, но она боялась, что голос выдаст ее чувства.

– Несчастная Кит, – произнесла Тэмзин. – Пойди вниз и извинись.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Кит заплакала, но тут же перестала. Сделав глубокий вдох, задержала дыхание и принялась разглядывать лица на конвертах расставленных по комнате пластинок и представлять, как они делятся с ней смелостью. Надо поесть. На подносе – бутерброды и тарелка с печеньем. Несмотря на отвратительный вкус, Кит заставила себя поужинать, поскольку всегда считала, что должна научиться заботиться о себе. Она сжевала бутерброд и печенье, выпила воды, потом выбралась наружу через окно.

При виде машины мистера Олриджа Кит юркнула в кусты. Утерла лицо рукой, которую запачкала, выбираясь из окна, и на щеке остались следы. Ноги гудели после прыжка на твердую землю. Отсидевшись в укрытии, Кит направилась к полицейскому участку в надежде увидеть Льюиса или хоть что-нибудь выяснить. Чтобы не попасться никому на глаза, она решила заглянуть в окна на обратной стороне здания, выходящие на поле для гольфа.

Было жарко, кусты царапали голые ноги, голова трещала после удара. Кит понимала, что ведет себя глупо. Впервые в жизни ей хотелось сдаться – сдаться Льюису, упасть в его объятия и позволить себе быть слабой. Она так нуждалась в защите и утешении.

Глава девятая

Успокоившись и собравшись с силами, Элис поднялась наверх.

Когда она открыла дверь, Льюис сидел на краю ванны и пытался вымыть руку под краном, одновременно придерживая повязку. Получалось неуклюже, и Элис сразу вспомнила его ребенком. Неизвестно, сможет ли она когда-нибудь относиться к Льюису как ко взрослому. Как это бывает у матерей? Едва ли ей суждено узнать.

При виде Элис Льюис замер. Она закрыла кран и присела рядом.

– Я знаю, ты не бил эту глупую девчонку.

Он покачал головой и опустил взгляд. Элис посмотрела на кровавые разводы на полу и на запекшуюся кровь на его руке.

– Идем вниз, приведем тебя в порядок, – предложила она.

Усадив Льюиса на стул у дверей в сад, она принесла миску с водой, дезинфицирующий раствор и вату, затем сняла повязку. Он молча наблюдал за ней – сейчас он чуть больше походил на прежнего Льюиса, только безнадежно разуверившегося.

Опустившись на колени, Элис принялась вытирать засохшую кровь, осторожно проводя ваткой по порезам, которые кое-где пересекались.

– Вот этот довольно глубокий, да? – спросила она.

Льюис держал руку ровно, но пальцы у него дрожали. Закончив дезинфекцию, Элис аккуратно перебинтовала руку и, разрезав конец бинта надвое, завязала узелок.

– Извини, – сказал он, глядя на ее макушку.

– Не говори глупостей.

– Прямо как в старые добрые времена.

Элис посмотрела на него с теплотой, однако уже через миг ее лицо исказилось.

– Что мне делать? – проговорила Элис, опустив голову.

– Вряд ли я знаю ответ.

Льюис легонько коснулся ее щеки.

– Мне противно видеть себя в зеркале, – призналась она.

И все стало как прежде. Элис прижалась щекой к его ладони, и Льюис почувствовал себя сильным. Он наклонился к ней и, приподняв ее голову, поцеловал в щеку. Элис закрыла глаза и положила руку ему на затылок; ей так хотелось почувствовать себя прощенной.

Льюису было странно найти утешение после полной потерянности, и он не до конца доверял новому чувству. И все же его согревала мысль, что они с Элис добры друг к другу, несмотря на прошлое.

Кит увидела их через открытую дверь, однако обзору мешали деревья, и окончательно она поняла, что происходит, только выйдя на газон. В первый момент она почувствовала, что вторглась куда не следует, и только потом осознала, до чего постыдное зрелище перед ней открылось. Элис стояла на коленях, ее ладонь лежала на его затылке; их лица соприкасались. Кит медленно пошла в их сторону, даже не осознавая, как передвигает ноги. Глаза у Элис были закрыты. На лицо Льюиса падала тень, а рукой он гладил Элис по волосам, и Кит решила, что ничего страшного – он просто ее утешает. Однако они обернулись и заметили ее, и Кит сразу стало ясно – дело нечисто. Оба были откровенно смущены и напуганы. Льюис смотрел прямо на Кит, а она вообще перестала замечать его мачеху, думая лишь о том, как он мог связаться с Элис.

Льюис встал и направился к Кит. Она не желала слушать оправданий. Развернувшись, побежала прочь. Он бросился за ней и, догнав, схватил за руку. Льюис так крепко сжимал ей запястье, что Кит стало больно, она впервые испугалась его и вырвала руку.

Заметив ее страх, он перестал преследовать Кит. Добежав до леса, она внезапно остановилась. Осознала, что хочет все знать.

– Вы с ней… это правда?

– Да.

Кит на мгновение онемела и, едва не задохнувшись от боли, выкрикнула:

– Но она твоя мачеха! Это все равно, как если бы она была тебе…

– Нет! Неправда!

Льюис закричал, такая мысль казалась ему невыносимой. Кит опять испугалась, и он заговорил тише.

– Кит, это случилось всего раз. Мы не хотели…

Она отвернулась и обхватила себя руками.

Льюис беспомощно ждал, глядя ей в спину.

Кит пыталась побороть отвращение. Наконец она снова посмотрела на него, спокойно и очень сдержанно.

– Я пришла сказать, чтобы ты не волновался. Тебе ничего не будет из-за Тэмзин. Это папа ее ударил. Я потащила тебя в Лондон, потому что знала, что тебя обвинят, и хотела помешать. Показать, что ты был со мной. Только не получилось.

Она потерла лоб тыльной стороной ладони, уставшая и растерянная.

– Твой отец?

– Да. Обычно он бьет только меня. Никто не знает. Сегодня мне почему-то захотелось тебе рассказать. Не знаю почему.

– Он тебя бьет?

– Думаю, тебе ничего не грозит.

– И часто?

– О, почти постоянно.

Кит расстегнула несколько пуговиц на платье и показала свежие следы от палки.

Льюис оцепенел. Мир вокруг как будто взорвался, ослепив его. Кит была так красива, он даже помыслить не мог, что кто-то способен поднять на нее руку. Все перевернулось с ног на голову.

До сих пор не веря в услышанное, он попытался ее обнять. Кит покачала головой.

– Не хочу тебя больше видеть.

Она ушла прочь и скрылась в лесу. Льюис остался один.

Он стоял между домом и лесом и не мог решить, в какую сторону идти. Хлопнула дверца автомобиля, из-за угла появился Гилберт. Льюис с детской надеждой бросился ему навстречу.

– Папа!

Гилберт возвращался от Кармайклов. Дики не привык легко принимать извинения, и разговор вышел до крайности неприятный. Вдобавок, уходя, Гилберт столкнулся с Тэмзин, и уродливый синяк на ее лице до сих пор стоял у него перед глазами. При виде Кит, убегающей от его сына, Гилберт испугался и одновременно пришел в ярость. Они с Льюисом встретились на террасе.

– Какого дьявола ты тут делаешь! Домой немедленно!

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Домой! Я не разрешал никуда выходить!

Повинуясь неискоренимой привычке подчиняться отцовскому авторитету, Льюис покорно поплелся за ним в гостиную. Элис не было. Гилберт подошел к бару и принялся с грохотом переставлять бутылки с крышки шкафчика внутрь. Льюис наблюдал за ним, по-детски наивно рассуждая, что отец просто не разобрался. Главное – все объяснить, и тогда он непременно что-нибудь сделает, восстановит справедливость.

– Ты был у Кармайклов?

– Да. И в жизни еще не испытывал такого унижения! Все из-за тебя, из-за того, что ты натворил. Дики Кармайкл тыкал меня носом в грязь, а я не мог возразить!

– Тэмзин? Я ее не трогал. Она…

Льюис не хотел отвлекаться ни на что другое. Кит страдает, нужно придумать, как ей помочь. Он боялся вновь потерять опору под ногами и спешил все объяснить, пока еще способен сосредоточиться на главном. Повязка на руке сидела туго и надежно. Льюис встряхнул головой и на миг закрыл глаза, собираясь с мыслями. Гилберт пытался запереть дверцы бара.

– Значит, к списку твоих грехов прибавилось еще и вранье?

Закончив возиться с замком, Гилберт выпрямился, и тут Льюис понял, что отец прячет бутылки от него. Нет, сейчас не до выпивки, сейчас важна только Кит. Он отчаянно хочет, чтобы его услышали, а отец не слышит, лишь кричит на него и пытается держать под контролем, как маленького.

– Значит, так: у нас были драки, – от нелепого гнева у Гилберта дрожал голос, – пьянство, извращенное самоистязание, до которого нормальный человек не додумается, а теперь ты еще и…

– Я ее не трогал!

Льюис пытался сосредоточиться на главной цели и не поддаваться злости, однако отец продолжал кричать:

– Если ты думаешь, что я пущу тебя обратно в свой дом, чтобы ты ломал мне жизнь своими…

И тогда Льюис бросился на него – Элис как раз вошла в комнату, он увидел в глазах отца страх, но ему было все равно. Подняв руку, он схватил Гилберта за воротник и лацканы пиджака. Отец обмяк в его руках, и Льюис толкнул его на пол. Он сохранил остатки благоразумия и не собирался драться всерьез, лишь изо всех сил пнул бар. Тонкие резные дверцы треснули и разлетелись в щепки. Зазвенели бьющиеся бутылки, и в нос ударил дурманящий, сладкий запах алкоголя. Льюис ушел, оставив отца на полу. Элис вжалась в стену.

Воздух на его пути казался липким. Льюис бежал вдоль края леса к саду Кармайклов. Обливаясь потом, он злился на запах скошенной травы, на спокойную красоту дома. Затем стал выкрикивать Кит, однако ответа не было. Тогда он принялся бить кулаком в блестящее стекло сводчатых окон. Кит не отвечала. Колотя по окнам, он не чувствовал боли, только звал Кит и ждал, когда же она придет.

Он остановился и снова прокричал ее имя равнодушному дому. Из-за угла выскочил человек – не Дики, кто-то другой. В доме раздался вопль, потом крик Дики, и наконец Льюис увидел Кит. Не двигаясь, она смотрела на него из окна второго этажа. Льюис отвлекся, и человек толкнул его плечом в грудь, сбил с ног и прижал к земле коленом. Извернувшись, Льюис ударил его ботинком в лицо и без промедления вскочил. Из дома вышел Дики с дробовиком в руках. Опустив взгляд, Льюис узнал Престона. Тот закрывал руками лицо, между пальцев у него текла кровь. Вопли в доме не умолкали. Льюис побежал к лесу. Сзади раздался выстрел, но Льюис уже спрятался среди деревьев. Едва ли Дики целился в него, скорее хотел напугать.

В лесу было темно и мрачно, как под водой, пахло диким чесноком, крапивой и смолой. Льюис свернул с тропинки и стал продираться через заросли ежевики, шагая по сухим листьям, пролежавшим тут не один год. Наконец он вбежал в глухую чащу и остановился перевести дух, опираясь на дерево.

Закрыв глаза, он ясно представил Кит. Тело казалось невесомым и бесчувственным, и он все время думал о ней и о том, что только сейчас понял, как любит ее. Он вспоминал, как она улыбалась ему в машине и как танцевала с ним. И как разговаривала с ним под деревом в тот солнечный день, наспех натянув мокрое платье, и как с ней спокойно. Кит такая ласковая. Глупо испытывать счастье от одной лишь мысли о ней, и все же он был счастлив – по крайней мере, в своем воображении. Обижать такую девушку – преступление, но и оставить ее в беде ничем не лучше.

Правая рука саднила. Присмотревшись, Льюис увидел на ладони впившиеся в кожу мелкие осколки и вспомнил о разбитых окнах.

Он сел у дерева и принялся вынимать осколки. Рука дрожала, и порезы стали жечь еще сильнее. Положив голову на тыльную сторону пострадавшей ладони, Льюис стал размышлять, что делать дальше, однако сосредоточиться никак не удавалось.

Бросить Кит нельзя.

Быть может, если с ней поговорить, то все наладится. Глупая, но единственная надежда.

Глава десятая

Кит была у себя, когда прибежал Льюис, выкрикивая ее имя, следом раздался звон стекла и визг Тэмзин. От ужаса Кит затряслась всем телом. Точно такой животный страх она испытывала, когда ее избивал отец, но Льюис пробудил его впервые. С ней он всегда вел себя ласково и обходительно. Точнее, она считала его ласковым, а сейчас хотела бежать от него куда глаза глядят. Запереть дверь, забаррикадироваться внутри и спастись любой ценой. Оцепенев, Кит не решалась отойти от окна, пока Льюис звал ее. Потом он увидел ее и позвал снова. Затем ударил Престона ногой в лицо, и тогда ей стало противно до тошноты. Тошнота и страх неразрывно связаны с сексом – сексом, который случился между Льюисом и Элис, и с желанием, которое исходило от ее отца. Думая об этом, Кит словно погружалась в мрачную бездну.

Для нее секс был деликатной и новой темой, в ее мечтах он означал блаженство, любовь и верность. Льюис и Элис, страх перед Льюисом, который теперь испытывала Кит, относились к другой, темной стороне секса. Она вспомнила женщину в джаз-клубе, которая гладила Льюиса по щеке. Вспомнила Тэмзин, бегущую босиком в полурасстегнутом платье. Льюис больше не казался ей ласковым и нежным.

Она и не знала, какой он.

После его побега в лес Кит долго сидела у себя на кровати.

Снизу доносились голоса и шум, отец отдавал какие-то распоряжения, и вскоре послышался стук молотка по металлу и дереву. Кит выглянула наружу и увидела, что рабочие заколачивают разбитые окна деревянными досками. Стук – громкий и настойчивый – слышался еще долго; за окном сгущались сумерки. Когда он наконец прекратился, тишина показалась звенящей.

Кит включила лампу на прикроватном столике и оглядела комнату. Лица на конвертах пластинок, расставленных вдоль плинтуса, ничего не выражали. Не осталось ни мечты о Льюисе, ни песен, которые хотелось слушать. Все, кто был ей дорог, покинули ее.

Кто-то шел по коридору, но Кит решила не вставать с кровати – шаги явно принадлежали не отцу.

В дверях появилась Тэмзин. Синяк выделялся уродливым пятном на фоне ее кожи и светлых волос. Прислонившись к дверному косяку, она невозмутимо взглянула на сестру.

– Как дела, малышка?

Кит и правда чувствовала себя малышкой и отчаянно нуждалась в добром слове.

– Уже закончили с окнами?

– Да. Ужас, правда? До завтра будет заколочено, пока не вызовут стекольщиков. Почему он звал тебя?

– Что?

– Льюис. Почему он выкрикивал твое имя?

– В смысле, почему не твое?

– Дурочка. Я имею в виду, почему вообще ему взбрело это в голову?

– Папа попросил узнать?

– Вы где-то были вместе? Виделись после того, как Льюиса отпустили?

– Нет.

– А что было, когда он угнал машину?

– Ничего.

– Тогда почему он тебя искал?

– Не знаю.

– Ты ему рассказала?

– О чем?

Молчание.

– Он знает. Ну, про то, что тебя… ты рассказала ему про папу?

– Конечно, нет.

– Ему все равно никто не поверит.

– Я знаю.

– Ну и хорошо.

Тэмзин выглянула в окно, но в ночной темноте лес был не виден. Она села к сестре на край кровати, заметно нервничая.

– Жутко это все, правда?

Кит кивнула.

– Знаешь, что к нам прислали полицейского охранять дом? – спросила Тэмзин. – Внутри мы все в безопасности. – Она тепло улыбнулась, как настоящая старшая сестра. – Пойдем вниз? Посидишь с нами. Мы в гостиной. Ужин еще не готов – сегодня все запаздывает. Может, в такой день мама разрешит тебе выпить хереса. В конце концов, тебе почти шестнадцать.

Кит взяла протянутую сестрой руку, и они вместе спустились в гостиную. Родители сидели на диване.

– А вот и Кит, – заулыбался Дики.

– Смотри, вот твой котенок, – сказала Тэмзин. – Непонятно, как сюда попал. Я с ним немножко поиграла. Давай и ты, хочешь?

Она протянула Кит клубок пряжи, которую Клэр использовала для своего гобелена. Кит села на пол играть с котенком. Тэмзин и Дики переглянулись. Девушка чуть заметно улыбнулась, отец кивнул ей и снова уткнулся в газету. Все ждали ужина.

К Олриджам явился Уилсон, поговорить с Гилбертом. Элис ушла в свою комнату, в их присутствии опасаясь расплакаться и выдать себя. Она лежала в кровати, как школьница, которая притворяется больной, и прислушивалась к голосам в гостиной. Не важно, что слов не разобрать. И так ясно, что они обсуждают поиски Льюиса, что он зашел слишком далеко и не заслуживает прощения.

Льюис прятался в лесу и наблюдал за домом Дики Кармайкла. Свет, падающий сквозь щели между планками, выхватил из темноты чей-то силуэт под окнами.

Если удастся пробраться поближе и подать сигнал Кит, быть может, она выйдет. Тому, что случилось между ним и Элис, нет оправдания, особенно в юном искреннем сердце Кит. И все же нужно попробовать объясниться.

Льюис дождался, пока охранник зайдет за дом, и помчался по темной траве к окну гостиной.

Кит сидела на коврике у камина, поджав ноги, и увлеченно играла с котенком. Льюису захотелось схватить ее на руки и прижать к себе. Он пристально смотрел на девушку, мысленно призывая ее обернуться. Тэмзин что-то сказала сестре, та встала и направилась в другой конец комнаты. Льюис прокрался следом. Кит остановилась у радиоприемника и, присев, принялась ловить другую программу. До нее было не больше четырех футов, но их разделяло заколоченное окно.

Льюис бросил взгляд направо, откуда с минуты на минуту должен появиться охранник. Кит настраивала приемник и хмурилась. Она нашла «Третью программу» и крутила ручку. Послышался голос Тэмзин. Кит подняла голову и увидела Льюиса.

Ее взгляд стал совсем другим. Льюис знал, что из-за угла вот-вот выйдет полицейский, однако не мог пошевелиться и все смотрел на Кит, думал, как она изменилась. Изменилась из-за него.

Кит медленно шевельнула губами и чуть слышно выдохнула:

– Ой!

Льюис бросился бежать, не дожидаясь полицейского. Дики подошел к дочери и, приобняв за плечо, спросил, что она такого увидела, и они стали вместе выглядывать в окно. На сей раз за Льюисом погнались. Не успел он углубиться в лес, как за спиной послышались шум и голоса. Обернувшись, он увидел мерцающие среди деревьев огни фонариков.

Сойдя с тропинки, Льюис постарался прибавить шагу, однако в кромешной тьме не видел ни деревьев, ни даже своих вытянутых рук. Казалось, он ослеп, однако стоило обернуться, как взгляд натыкался на огни. Преследователи, в отличие от Льюиса, видели дорогу и выигрывали в скорости. Пока они его не обнаружили, но неотвратимо приближались. Льюиса охватила паника. Он то и дело спотыкался, падая, продвигался вперед на четвереньках – все равно на двух ногах не получалось быстрее.

На пути то и дело попадались кусты, деревья и папоротники, а иногда канавы, и он каждый раз не знал, на что натолкнется. Преследователи стали еще ближе, Льюис опять упал, врезавшись в сломанное дерево, и распластался по земле, стараясь не издать ни звука.

Голоса звучали все громче.

Льюис боялся погони, и в то же время присутствие людей странным образом успокаивало. По крайней мере, в них были надежность и постоянство.

Они приближались.

Льюису почти хотелось, чтобы его поймали, но тогда его наверняка скрутят и побьют. Он вспомнил, как его выволокли из машины и швырнули в камеру, и зажал рот рукой, чтобы не заплакать и не закричать.

Рядом скользнул луч фонарика, на миг осветив упавшее дерево и затейливо изогнутые ветки кустарников. После фонаря темнота показалась еще чернее, и Льюис зажмурился, уходя в свою собственную тьму.

Преследователи неспешно переговаривались, решая, куда двигаться дальше. Они ненадолго умолкли, Льюис открыл глаза и увидел пляшущие в некотором отдалении огни.

– Сюда! – послышался голос.

Тот, кто говорил, находился довольно далеко от Льюиса, а ближайший к нему человек, тяжело ступая, прошел мимо.

Они отдалялись, переговариваясь по дороге – не только о Льюисе, но и на другие, обыденные темы.

Утерев лицо, Льюис обнаружил, что плакал. Что может быть хуже, чем плакать от страха, валяясь лицом в грязи, и даже не замечать этого? И тот взгляд Кит… Она страдала от побоев, а он, к стыду своему, даже не догадывался. Теперь его посадят в тюрьму, и он снова не сможет помочь.

Льюис поднялся на ноги.

В непроницаемой тьме трудно удержать равновесие, но теперь хотя бы получалось различить землю, деревья и небо. Льюис решил пойти туда, где угадывался просвет. Он не знал, что впереди – край леса или поляна, – пока не увидел реку.

Дул легкий ветерок. Ночь была ясная, река мерцала и переливалась. Льюис посмотрел на небо. Звезды сияли мягким приглушенным светом, освещая поляну и реку.

Десятилетний мальчик в его душе сразу узнал это место. Именно тут затонула старая лодка. Льюис подошел к краю реки, где стоял тогда, наблюдая, как мама купается.

«Чертов руль. Я его вытащу!»

Река текла медленно и лениво, откуда-то доносился тихий плеск. Вокруг была вода вперемешку с горячим воздухом, потом воздуха стало меньше, а воды – больше. Льюис протянул руку и, упершись в землю, понял, что стоит на коленях. По лбу струился пот, глаза щипало. Он уткнулся лицом в песок и камни, слыша собственное дыхание.

Льюис спал, даже не подозревая об этом, а позже, когда сновидение всплыло в памяти, оно ощущалось так реалистично и ярко, будто произошло наяву. Пожалуй, оно было даже ярче реальности.

Льюис не видел мать девять лет, он как будто заморозил часть мозга, которая тосковала о ней, и еще одну – где хранились воспоминания. Поэтому, когда Элизабет вышла из-за деревьев, он не удивился, скорее испытал шок от узнавания. Мама, которая отсутствовала целую вечность, теперь как ни в чем не бывало шла навстречу. На ней было платье с короткими рукавами, с розовым узором на зеленом фоне. Наверное, Льюис лежал, потому что Элизабет присела рядом, над ним возникла ее щека и каштановые волосы, заколотые сзади. Заглянув ей в лицо, он только сейчас заметил, что у них с мамой одинаковый цвет глаз. Хотя стояла ночь, света было достаточно. Наверное, все дело в звездах, подумал Льюис. Небо сегодня необычайно звездное.

Элизабет взяла его за руку крепкой ладонью; ему всегда нравилось, что мама не была хрупкой. Она склонилась над ним, так что жемчужное ожерелье повисло в воздухе, и внимательно заглянула в глаза. Затем поцеловала в лоб и снова выпрямилась, счастливая и беззаботная.

Элизабет не уходила, а ждала вместе с ним. Льюису хотелось смотреть на нее бесконечно, однако глаза устали, и веки закрылись сами собой. Некоторое время она держала его за руку, потом осторожно убрала ладонь.

Льюис проснулся на рассвете. Громко щебетали птицы, траву усеивали тяжелые капли росы, за деревьями виднелось утреннее солнце. Небо было белесо-голубым. Он поднялся на ноги и сразу ощутил холод; грязная и влажная от пота и росы одежда неприятно липла к телу. Стоя у воды, он слушал щебетание птиц, но из всего многоголосья узнал только дрозда. Ощущение немытого тела не нравилось ему, и он разделся и зашел в реку. Ледяная вода обожгла кожу, и, с трудом сдержав крик, Льюис принялся отчаянно грести, потом окунулся с головой, вынырнул и, отряхнувшись, умыл лицо. Выпил немного речной воды – на вкус она была чудесной и хотелось верить, что чистой.

Льюис прополоскал рубашку и, отжав, повесил на дереве сушиться под утренним солнцем. Надел брюки и старательно отряхнул налипшие листья и комья грязи. Повязка на руке промокла во время купания, однако порезы не кровоточили.

Хотелось есть. В заднем кармане лежал бумажник, но едва ли стоило идти в деревню, да и в окрестные тоже. Сигарет оставалось всего шесть – совсем негусто. Льюис закурил, держа сигарету мокрыми пальцами.

Вытерев ладони о брюки, он вышел на солнце погреться и задумался, что делать дальше. От холода мозг работал ясно и четко. Надо вернуться, только осторожно, чтобы его не поймали.

Набросив мокрую рубашку, он зашагал через лес, чистый и свежий при дневном свете. Рубашка высыхала на ходу.

Глава одиннадцатая

Льюис устроился в ветвях дуба примерно в пятнадцати футах от опушки леса и наблюдал за домом Дики Кармайкла.

Листва скрывала его из виду, широкая ветка позволяла удобно прислониться к стволу и при этом иметь полный обзор. Поначалу Льюис опасался, что его обнаружат, но укрытие было надежным, а к краю сада, где ничего не росло, никто не подходил. Он курил, стараясь растянуть остаток сигарет на весь день, наблюдал и думал о будущем. Была пятница, в понедельник ему предстояло явиться на службу в Кент.

Утром ничего примечательного не случилось. Садовник прополол клумбы у самого дома, чем хоть немного скрасил Льюису одиночество, а около десяти часов Дики отправился на работу. Льюис услышал стук передней двери и увидел «роллс-ройс», выезжающий по дорожке. После этого он перестал так напряженно всматриваться и в ожидании Кит дал волю разным мыслям.

Льюис думал о Дики. В основном о том, как его убить, но кроме того пытался понять, как рассуждает такой человек, как он. Чтобы сохранить способность мыслить здраво, он запрещал себе представлять, как Дики истязает дочь, вместо этого задавался вопросом, чем он себя оправдывает и каким образом умудряется держать все в секрете. Льюис думал о Кит: о ее страшных синяках и о том, что гордость не позволила ей никому рассказать. Льюис обожал ее гордость, и все же глупо так долго терпеть побои и не просить о помощи. Интересно, могла ли Кит поделиться с кем-то в школе? Если она похожа на него, то нет. Льюис знал, что признаться в подобном почти невозможно. Не исключено, что ей мешал стыд. Это особенно несправедливо, ведь Кит замечательная и ни в чем не виновата. Интересно, сильно ли досталось Тэмзин? После той злосчастной прогулки в лесу Льюис ее не видел и не особенно ею интересовался, и все же надеялся, что она не очень пострадала. Он вспомнил голубые туфли, которые Тэмзин бросила на земле, когда убегала от него. Тогда она не на шутку его разозлила, теперь это уже не важно. Они оба одинаково не понимали друг друга. Раньше Льюис и сам не знал, чего хочет. Зато знает сейчас.

Послышался телефонный звонок, и вскоре к дому подъехал фургон, который отправили на задний двор, к бывшим конюшням. Льюис прикурил третью сигарету. Через несколько минут к дому подошли Клэр, дворецкий и рабочие, которые принялись осматривать изуродованные окна. Часть окон была полностью разбита, а у некоторых погнулся свинцовый переплет. Опасаясь быть замеченным, Льюис погасил сигарету о дерево, потом понял, что его никто не видит, и принялся с удовольствием наблюдать, жалея, что поддался страху и растратил драгоценный запас – не прошло и полдня, а сигарет осталось всего три. Он старался не думать об обеде и смотрел, как рабочие приносят стекло, вырезают по размеру и устанавливают в рамы. Где же Кит? Ее так не хватает.

И тут она вышла, словно услышав его мысленный призыв.

В руках она держала книгу и яблоко, а под мышкой – котенка. Впрочем, котенок умчался, как только Кит опустила его на землю. Она прошла по террасе и легла с книгой на траву, болтая ногами и кусая яблоко. За ее спиной продолжался ремонт, а Кит нежилась на солнце и читала, прямо на глазах Льюиса и всего в каких-то шестидесяти футах от него.

Она была босиком, в шортах и в футболке, похожих на школьную спортивную форму. Льюис залюбовался ее ушами и манерой держать яблоко всей ладонью, откусывая большие куски. Он попытался разглядеть название книги, но не смог. Кит была загорелой и гладкой, и очень гармонично сложенной. «Такое тело лучше выглядит обнаженным, чем в одежде, – подумал Льюис. – В одежде тоже неплохо, но без нее красивее». Он постарался не раздевать ее мысленно – так нечестно, ведь Кит не подозревает о его присутствии – и закрыл глаза, мечтая погладить нежную кожу под ее коленками. Ему хотелось коснуться ее бедер, положить руку на спину и исследовать линию талии и текстуру кожи. Хотелось снова коснуться ее волос над нежной шеей, постриженных по-мальчишески и все же не совсем по-мальчишески.

Прогнать мысли о теле Кит не получалось. Льюис открыл глаза и постарался подумать о чем-то другом. Например, как ей помочь. Однако вспомнил, что Кит не желает его помощи. Может, желала раньше, но не сейчас. Теперь она знает про Элис и едва ли когда-нибудь полюбит его. Лучше даже не надеяться. Льюис еще не свыкся с мыслью, что никогда не будет любим. Особенно тяжело далось осознание, что Кит любила его прежде, а теперь разлюбила. Нечего и думать, как все сложилось бы, не будь он столь порочен. И так ясно – он не подходит такой девушке. Только все равно ей надо помочь.

Дом Кармайклов возвышался за ее спиной. Все изменилось. Из надежного убежища он превратился в поле боя. Ремонт напоминал восстановление крепости после штурма. И все же ему удалось атаковать этот дом.

Стояла замечательная погода, в ближайшее время не ожидалось ничего плохого, поэтому Льюис позволил себе просто наблюдать за Кит.

Время от времени Клэр выходила проверить, как продвигается работа. В час дня окна были готовы и рабочие ушли. Раздался гонг, призывающий на обед. Кит встала и, потянувшись, направилась к дому.

Теперь смотреть стало не на что. Льюиса разморило на солнце, и он впал в дремотное состояние на грани сна и яви. Мысли навязчиво вертелись вокруг знакомых предметов, изменяя их, и окружающий мир начал преображаться. От голода сознание расширилось, утратив границы, и Льюис понял, что прежние его представления ложны и, если присмотреться, легко опровергаются. В сознании возникали все новые и новые образы.

Он как будто перенесся в зазеркалье и ощутил, что всю прежнюю жизнь находился по разные стороны зеркала с другими людьми, а теперь зеркало разбилось и землю под ногами усыпали крупные осколки.

В то утро Гилберт вышел на работу в обычное время, но на месте провел всего час, а затем отправился на прием к доктору Бонду. На Харли-стрит он ехал на такси и, заходя в здание, убедился, что его никто не видит.

На четвертый этаж Гилберт ехал на лифте с тяжелой металлической дверью, разглядывая красные ковры на лестничных клетках. Ужасно смущаясь, он назвал свою фамилию в приемной и, пройдя к кабинету, нетерпеливо уставился на привинченную к двери латунную табличку с надписью «Д-р У. Бонд». Из кабинета вышла женщина в костюме и надвинутой на лоб шляпке, прижимая к глазам платок. Неизвестно, плакала она или просто прятала лицо, тоже не желая быть узнанной. Это якобы респектабельное и гостеприимное заведение на самом деле было полно горя и стыда. Вся его суть – фальшь и обман.

Гилберт беспокойно ерзал на стуле и злился от того, что приходится ждать. Наконец его пригласили войти. Кабинет оказался неожиданно огромным. На окнах висели тюлевые занавески, белоснежные на ярком солнце. Воздух был довольно спертый. Гилберт опустился в кресло напротив доктора Бонда – тот сидел спиной к окну, и лицо скрывала тень, – и поставил портфель у ног.

– Речь о вашем сыне, мистер Олридж, верно?

– Да. О Льюисе.

– Расскажите о нем.

– Что именно?

– У него трудности?

– Да. Он… – Чтобы произнести эти слова, по-прежнему требовалось немало усилий. – Он недавно вышел из тюрьмы. Сидел два года. За поджог. Сейчас ему девятнадцать. В первое время после его возвращения казалось, что он изменился к лучшему и готов начать новую жизнь. Он нашел работу, точнее, я нашел ему работу…

– Когда это было?

– Чуть больше двух недель назад.

– А в чем он должен был измениться к лучшему?

– У него есть проблемы. Он пьет.

– Много?

– Он пьет тайком. В первые дни не пил, а потом снова начал. Но позвольте объяснить.

– Все в порядке, мистер Олридж, не спешите, у вас отлично получается.

Раздосадованный снисходительным тоном, Гилберт задался вопросом, точно ли у этого типа есть надлежащее образование. Выглядел он вполне профессионально – седобородый мужчина за пятьдесят, в аккуратном костюме. Одной рукой доктор Бонд держал очки, другой – делал заметки. Гилберт чувствовал себя так, будто его исследуют под микроскопом и тщательно оценивают. Ему хотелось сказать: «Не надо на меня смотреть, речь о моем сыне». Не давал покоя глупый страх, что доктор внезапно поставит психиатрический диагноз самому Гилберту и будет настаивать на лечении.

– Дело в том, что… несколько лет назад у него была привычка… если что-то шло не так, он себя резал. Бритвой. По руке.

– Вот как. Но он не резал вены?

– Нет. Только руку, вот здесь. – Гилберт показал, где именно.

– Вы сказали, несколько лет назад?

– Да. Мы думали, в тюрьме он бросил дурную привычку. Вроде бы там у него не было серьезных неприятностей. Недавно он снова себя порезал, и на этот раз очень сильно.

– Как по-вашему, почему он это сделал?

– Что вы имеете в виду?

– Случилось ли что-нибудь, что могло послужить причиной?

– Его арестовали. Потом выпустили, и он это сделал. Гулял в лесу с девушкой и… обидел ее… точнее, не совсем, по крайней мере, я так не думаю, но он… поставил ей синяк под глазом и убежал. Угнал машину и сбежал с другой девушкой – ее младшей сестрой. В общем, его снова арестовали.

– А потом освободили?

– Девушка решила не подавать в суд. Эта семья – наши соседи. Ее отец – очень влиятельный человек. Все могло быть значительно хуже, а они проявили понимание. А теперь он сбежал…

– Давайте на некоторое время обратимся в прошлое. Когда, по-вашему, это началось? Каким ребенком он был?

Гилберт поморщился. Сколько можно расспрашивать о всякой чепухе?

– Нормальным. Обычным мальчишкой.

– До какого возраста?

– Не знаю. Все было хорошо. А потом умерла его мать. Конечно, на него это повлияло.

– Сколько ему тогда было?

– Десять лет.

– От чего она умерла?

У Гилберта едва не лопнуло терпение.

– Утонула. В реке недалеко от дома. Кроме Льюиса, с ней никого не было. Мы так и не узнали, как это случилось.

– Представляю, какой ужасный шок он пережил.

– Само собой.

– Вы считаете, с тех пор он стал трудным ребенком?

– Не совсем. Он был очень тихий. Но в целом вел себя нормально. Я женился во второй раз. Лет в четырнадцать-пятнадцать он стал неуправляемым, начал пить и пристрастился к бритве.

– Значит, она утонула. Какая ужасная смерть… Расскажите мне о вашей жене.

– Не понимаю, зачем это нужно.

– Должно быть, вы тяжело переживали.

– Естественно.

– Вы сказали, кроме вашего сына, там никого не было?

– Да.

– Он не рассказывал, как все случилось?

– Из него слова было не выдавить. Он все время молчал. Странно молчал.

– Что вы хотите сказать?

– Ничего.

– Похоже, вы считаете, что ее смерть покрыта мраком.

– Я вас не понимаю. Что значит «покрыта мраком»? Мы пережили огромное горе. Льюис был маленький. Но он хорошо плавает. Река в том месте не очень глубокая. Не знаю. Меня там не было.

– Похоже, вы нервничаете.

– Вовсе я не нервничаю. У меня сын пропал. Ему опять грозит тюрьма. Он уже не ребенок, ему девятнадцать, он пьет и бросается на людей, а вы желаете обсуждать печальное событие, которое случилось много лет назад!

– Я не хотел вас рассердить.

– Давайте вернемся к теме.

– С вами все в порядке?

– Пожалуйста, послушайте меня!

– Хотите воды? Или чего-нибудь покрепче?

Гилберт посмотрел на часы.

– Бренди? – предложил доктор Бонд.

Гилберт выпил бренди. Все-таки хорошо, что предписание врача освобождает от правила «алкоголь только после полудня». Ему немного полегчало, и он рассказал доктору Бонду, как Льюис расколотил Кармайклам окна и исчез. Рассказал о крови на стене ванной и об ужасном синяке у Тэмзин. О том, как Льюис то уходит в себя, то впадает в неконтролируемую ярость.

– Неизвестно, где он сейчас. Это случилось вчера. Потом он сбежал, и мы не знаем, что произойдет, если его поймают.

– О чем вы сейчас думаете? – многозначительно спросил доктор Бонд.

Неожиданно разволновавшись, Гилберт с трудом нашел в себе силы ответить.

– Я очень беспокоюсь о нем.

– И?

– И очень беспокоюсь за свою жену. Вторую жену. И за семью, о которой я рассказывал, моего соседа и его дочерей.

– Когда вы говорите «беспокоюсь»…

– Я боюсь за них.

– Вы считаете, что ваш сын может навредить себе?

– Да.

– Вы считаете, что он может навредить другим?

– Да.

– Иногда… если человек не осознает, что нуждается в лечении, есть возможность начать процесс принудительно.

Наконец-то он сказал. Гилберт ждал этих слов, однако сейчас стал сам себе противен. И еще ему было страшно. Он молчал, глядя на часы.

– Это законный путь, – ласково проговорил доктор. Гилберт кивнул, не поднимая глаз. – Вы не предаете своего сына, мистер Олридж.

– Не предаю…

Во сне Льюис куда-то нырял. Преодолевая слой за слоем, погружался в неведомые глубины, потом резко проснулся. Стало совсем жарко. Ему больше не лежалось спокойно. Рабочие продолжали ремонт, скрупулезно вставляя стекла в рамы, и Льюису их возня казалась ужасно глупой.

Он всегда считал себя неправильным. Однако теперь осознал, что ошибался. Сердце забилось быстрее, и Льюис ощутил слабость и силу одновременно. Он хотел вызвать Кит, и не знал, как выдержит встречу с ней, что будет делать. Подняв перед собой руку, он понял, что та дрожит. Мысленно велел ей перестать, и дрожь прекратилась. Предпоследнюю сигарету Льюис прикурил твердой рукой.

Он курил в надежде, что сигарета хоть немного приглушит голод, и, разглядывая дым, представлял отца на работе. Интересно, что он сейчас делает? В детстве Льюис воображал себе работу отца как нечто очень серьезное – обитый кожей стол с важными бумагами, требующими неотложного внимания, – но постепенно потерял к ней всякое уважение. Однажды, когда ему было шестнадцать, он оставил Джини в постели и вышел на улицу. Он направился к Сент-Джеймсскому двору и купил бутылку джина в винном магазине поблизости. Спрятав ее в карман, вдруг увидел, как отец выходит из клуба, где обычно обедал. Льюис стоял на углу с бутылкой джина в кармане и думал о Джини, о ее теле. Отец, в костюме и шляпе, с кем-то беседовал, не замечая сына. Потом попрощался и сел в такси, а Льюис вернулся к Джини и остался с ней до ночи. Она уснула, прижавшись к нему, а он лежал без сна и чувствовал себя совершенно одиноким. Льюис не имел ни малейшего представления о том, как сложится его жизнь, и ужасался этому, но одно знал точно – он не сможет жить, как отец, даже если очень захочет.

Когда в тюрьме он давал волю фантазии, то представлял, как живут бизнесмены, бармены, музыканты, уборщики, тюремные служащие и полицейские, однако своего будущего не видел. В мире нет места для Льюиса Олриджа, потому что он с детства ущербный.

Всю жизнь Льюис считал, что отец, Дики, Элис и Тэмзин – все люди, которые пользовались успехом и уважением, – правильные, и только теперь понял, что это не так. Они все жили в неправильном, изувеченном мире, просто хорошо к нему приспособились.

Зато Кит – другая. Слишком красивая и чистая душой. Стоило о ней вспомнить, как вся ясность мысли исчезла без следа.

После встречи с доктором Гилберт вернулся к себе в контору и усиленно работал, а домой ехал тем же поездом, что и всегда. Когда он вошел в холл, Элис, как обычно, сидела в гостиной у бара с разбитыми дверцами. Не в силах заставить себя поздороваться, он сел на стул у двери и положил портфель на колени. Вскоре Элис заметила его и выбежала навстречу.

– Гилберт?

– Да?

– Ты дома.

– Да.

– Что случилось?

Он встал и прошел в гостиную. Элис догнала его и протянула коктейль.

– Ты был у врача?

– Да.

– И?

– Что «и»?

– Что он сказал?

– Дал мне бумаги, которые нужно заполнить. Мы говорили о Льюисе.

– Какие бумаги?

Указав на портфель, Гилберт взял коктейль и сел у холодного камина. Элис открыла портфель, с трудом одолев незнакомый замок, и вынула несколько листов, скрепленных скобами. Присев на колени, она начала читать.

– Что сегодня на ужин? – поинтересовался Гилберт.

– Гилберт… это же согласие на принудительное лечение. Нельзя сдавать его в психиатрическую лечебницу! Гилберт?

– Что тебе?

– Ты не можешь так поступить.

– Не могу. Потому что сначала нужно его найти, черт побери! Говорят, он подался в Лондон…

– Когда он порезал себя в последний раз…

– Дело не только в этом!

– Я знаю, что он не бил Тэмзин!

– Ты видела ее лицо?

– Не кричи на меня! Ты не можешь так с ним поступить! Его это уничтожит.

– Он и так почти уничтожен.

– Гилберт…

– Элис, я не намерен обсуждать это с тобой. Ты ему не мать и не вправе принимать решение. Пожалуйста, давай сменим тему, иначе я попрошу тебя пойти к себе в комнату до ужина. – Элис встала, не выпуская бумаги из рук. – Так что?

– Когда мы познакомились, – Элис чуть не плакала, – ты был такой печальный, и я надеялась, со мной ты забудешь ее и станешь счастливым. Но ты предпочел страдать. Сделал свое горе еще чернее. Не знаю, как ты можешь жить со мной и быть таким жестким и холодным. Неужели из-за меня? Раньше я винила себя… и Льюиса. Но, наверное, дело в тебе. И только в тебе.

Гилберт по-прежнему не смотрел на нее и в ответ лишь нетерпеливо отмахнулся. Элис развернулась и ушла к себе в комнату, как он и велел.

Глава двенадцатая

В темноте особняк Кармайклов светился точно кукольный домик. Льюис ждал, когда все лягут спать, а потом собирался проникнуть в собственный дом и раздобыть еды. Тайком, чтобы его не поймали. Кармайклы сидели в гостиной. Горничная и экономка ходили из комнаты в комнату, хлопоча по хозяйству. Вскоре семейство село ужинать, Льюис спустился чуть ниже, чтобы лучше их видеть, и закурил последнюю сигарету. Темнота, окутывающая со всех сторон, казалась живой. Он ждал, когда Кит поднимется к себе в спальню, потому что боялся за нее и не мог оставить одну, пока не убедится, что она легла спать. Наконец ее окно погасло, и Льюис направился в лес.

Кит лежала в постели не шевелясь. Весь вечер ей хотелось остаться одной и поплакать, и вот, когда этот миг наступил, слезы не приходили. Она как будто сжалась в маленький твердый комок. Ее сердце больше не принадлежит Льюису, и нужно научиться с этим жить. Чем больше Кит старалась о нем забыть, тем навязчивее преследовали мысли о нем. Где он сейчас? Она боялась Льюиса, боялась за него, боялась, что его поймают и что он вернется. К новой жизни невозможно так просто привыкнуть. Оказывается, раньше она была счастлива, у нее была любовь, воображаемый мир и Льюис – такой, каким она его себе представляла.

Придется найти что-то новое. Через месяц она уедет в Швейцарию. Конечно, будет приезжать домой на каникулы, как в школе. Ничего особо не изменится. Да и желания менять уже нет.

Проторенную тропу к дому Льюис знал как свои пять пальцев, но сейчас шел по ней, словно в первый раз. На границе с садом он замер и стал всматриваться. В окнах было темно. Льюис медленно зашагал по траве к дому и остановился у порога. Массивное здание закрывало небо, окна будто таращились на него. Он замер, ощущая лишь пустоту и спокойствие. Вот он и пришел.

Все лето дом проветривали по ночам, а теперь окна заперли, так что в гостиную или столовую не попасть. Льюис обошел дом. Боковая дверь тоже оказалась закрыта, зато окно на кухне было лишь прикрыто. Льюис забрался внутрь и почувствовал себя чужим, точно приблудившийся кот. Сердце громко колотилось.

Он бесшумно открыл кладовку. На полках стояли блюда с крышками, и Льюис начал поднимать их все по очереди. Обнаружив салат с рисом, он немного поел, потом взял нож и отрезал ветчины. Достал хлеба из хлебницы, но не нарезал его, а решил забрать целиком. Старался не спешить, однако заглатывал еду большими кусками. Жесткая ветчина трудно жевалась всухомятку, и Льюис выпил воды из-под крана. После двухдневного голодания непривычно было ощутить себя сытым. Силы постепенно возвращались, а вместе с ними обострились и чувства. Льюис прислушался, тишину нарушало лишь негромкое жужжание холодильника. После леса дом казался игрушечным, маленьким островком в бескрайней ночи.

В холле было еще темнее, чем в кухне, различались только светлые перила, ведущие наверх, к спальне Элис и Гилберта. Льюис опасался, что наделал шума, открыв кран, и решил на время затаиться, прежде чем идти к себе за чемоданом, сигаретами, бритвой и рубашкой.

Выждав, он медленно пошел вверх по ступеням, не спуская глаз с двери родительской спальни.

Два года в тюрьме пролетели как одно мгновение, зато последние три дня тянулись целую вечность.

Льюис продолжал смотреть на дверь. Ледяное оцепенение понемногу отступало, и мозг оживал, переполняясь воспоминаниями и чувствами.

Ему семь лет, и его выставили из родительской спальни. Ему десять, и его отправили наверх в наказание. Ему двенадцать, и он сидит на ступенях, стараясь не шуметь и не находя себе места во всем доме. Ему пятнадцать, он идет наверх, чтобы выпить в одиночестве, и старается снова не схватиться за бритву.

Вся жизнь проносилась перед мысленным взором, картины вызывали острую боль и тоску. Льюис вспомнил, как мама взбегала по лестнице, забыв наверху какую-то вещь, и по пути кричала что-то ему или Гилберту. Она всегда была живой и неугомонной. Без нее домом завладела гнетущая тишина.

Поднявшись, Льюис остановился у двери. Ему казалось, что все мысли, роящиеся в голове, вот-вот вырвутся наружу, зазвучат в ночной тишине и разбудят отца. Он не знал, ждет ли встречи или боится ее. Но отец не появлялся. Дверь оставалась закрытой.

Льюис вошел к себе, взял из шкафа чемодан и положил на кровать. Снял с вешалки белую рубашку, достал из комода белье, а из ящика тумбочки – сигареты и повестку. Захватив из ванной бритву и кусок мыла, сложил их в боковое отделение.

Не закрывая чемодана, чтобы не выдать себя громким щелчком, он прокрался вниз и вернулся в кухню. Положил чемодан на стол, взял из буфета еще ветчины, сыра и хлеба, завернул в кухонные полотенца и сложил в карман под крышкой.

Сборы подошли к концу. Тоска и боль не давали покоя, и хотелось скорее распрощаться с домом.

Стоя в кухне у открытого чемодана, Льюис попытался сосредоточиться. Заметив грязную повязку на руке, решил, что непременно должен ее снять.

С тугим узелком пришлось повозиться, в конце концов Льюис при помощи зубов размотал бинт. Порезы выглядели значительно лучше, если не считать небольшой припухлости. На воздухе заживет быстрее. Интересно, сколько нужно времени, чтобы все раны полностью затянулись без следа? В тюрьме он два года не резал себя, и старые шрамы сильно побледнели. Неизвестно, какими будут следующие два года. Льюис напряг руку и ощутил каждый порез на натянутой коже, вспоминая, сколько боли и одиночества выпало на его долю.

– Льюис?

Он обернулся. На пороге кухни стоял Гилберт. Льюис положил бинты на стол.

– Привет, папа.

– Где ты был? – дрожащим голосом спросил отец.

Льюис держался спокойно, и все же от него исходила угроза.

– Так, в одном месте. Вот, решил зайти.

– Я беспокоился о тебе.

Льюис не поверил.

– Правда?

– Давай сядем и поговорим. – Гилберт был смешон в своей прямолинейности.

– Ты уже позвонил?

– Что?

– Кого ты вызвал? Полицию? Врачей? Что на этот раз?

Гилберт придвинулся ближе.

– Ты слишком…

– Прекрати!

Гилберт замер и затаил дыхание. Пора выбираться отсюда.

Льюис направился к столу за вещами. Отец вздрогнул, и Льюис заметил испуг в его глазах.

– Что? – Он шагнул к отцу, охваченный острым желанием причинить ему боль. – Что? Боишься, что я ударю? Думаешь, я хочу?

Льюис умолк, с трудом подбирая слова.

– Ты ничего для меня не сделал, – неожиданно для себя сказал он. Слова пришли откуда-то из глубины души. – Все это время я пытался загладить свою вину. Теперь с меня хватит. Из-за меня ты останешься без работы? Прекрасно. Потеряешь дом? Жену? Очень на это надеюсь. Ты не заслуживаешь ее, а мне надоело быть виноватым.

– Льюис…

– Неужели нельзя было просто поверить в меня? Хоть самую малость? Ты запирал меня в комнате, угрожал, отчитывал, убеждал, что я плохой. Я был ребенком! Если бы ты хоть на минуту поверил в меня, встал на мою сторону – но ты не смог. Да, я пью, да, я режу себя! Господи, неужели тебе никогда не хотелось мне помочь?

Ярость иссякла, и Льюис почувствовал себя слабым. Ему хотелось плакать, но пора было идти. Он закрыл чемодан.

– Ты с детства привык, что с тобой носятся. Она избаловала тебя.

– Ничего, ты положил этому конец.

Льюис шагнул к двери. Гилберт пытался заговорить, опустив глаза, и не смог. Льюис знал, что он чувствует, и злился, что жалеет человека, который принес ему столько боли и страдания.

– Дело не в том, хотел я помочь или нет. – У Гилберта задрожали губы. – Со дня ее смерти я… я не мог на тебя смотреть. Ты был так похож на нее и так погружен в свое горе… Ты не нуждался во мне.

Вот и все. Больше слов не требовалось. Неожиданно Льюису стало все равно.

– Тебе трудно пришлось, отец. А теперь забудь. Скоро меня в твоей жизни не будет.

На пороге он задержался.

– И не звони никуда. Оставь меня в покое. Ясно?

Он вышел, не закрыв за собой дверь. Гилберт смотрел сыну вслед и слушал, как затихают его шаги. Обессилев, он рухнул на кухонный стул.

Элис слышала, как Льюис ушел, и спустилась в кухню.

– Льюис… – сказал Гилберт. – Льюис был тут и…

Он заплакал, униженный и потрясенный собственными слезами. Прижал к себе Элис, ухватившись за ее ночную сорочку, и зарылся лицом в ее грудь. Элис гладила его голову, прикрыв глаза. Она представляла, как Льюис уходит в темноту, была ему благодарна и надеялась, что он не вернется.

Глава тринадцатая

Льюис ночевал в лесу у реки, неподалеку от того места, где утонула Элизабет. Чемодан он забросил на дерево, чтобы еда не привлекала лис.

Перед сном его донимали разные мысли – об отце и о Кит. Зато проснулся Льюис с ясной головой, точно зная, что делать.

Он пошел наблюдать за Кит и понял, что уже привык быть ей невидимым защитником. После обеда она вновь устроилась с книгой на траве, и можно было просто смотреть на нее и мечтать. Только сейчас Льюис грустил, думая о своем плане, он жалел, что нельзя попросить прощения и объяснить, что другого выхода нет. Наверное, она бы и не поняла. Льюис и сам с удовольствием нашел бы иной путь. Наблюдать за Кит без всякой надежды, просто наслаждаясь моментом, было странно и в то же время прекрасно.

Вернувшись к реке, Льюис не мог уснуть. Вероятно, это его последняя ночь на свободе. Он не знал, куда попадет – в тюрьму или в армию – и есть ли между ними разница, но ценил уединение и ощущение свободы, к которому до конца еще не привык. Даже выйдя из неволи, он не чувствовал себя свободным. Это пришло только сейчас.

В воскресенье утром солнце вставало невыносимо медленно. Казалось, прошла целая вечность, пока тусклое небо наконец не прояснилось. Под утро, когда спустился промозглый туман, Льюису стало немного зябко. Туман быстро растаял в солнечных лучах, но даже от сухого и теплого воздуха веяло сентябрем, и солнце уже не припекало по-летнему.

Льюис вымылся в реке, потом дождался, пока рябь на воде полностью разгладится, и тщательно побрился, задерживая дыхание и выдыхая в сторону, чтобы не потревожить зеркальную гладь.

Он прополоскал бритву и, обтерев ее старой рубашкой, сложил в футляр. Намочил волосы и разгладил руками, поскольку расческу не захватил. Затем надел чистую белую рубашку, аккуратно сложенную и не мятую, и чистые брюки. Упаковал все вещи и медленно пошел с чемоданом по лесу.

Зазвонили церковные колокола, и семейство Кармайклов начало собираться на завтрак. Переливчатый звон разносился по всей деревне. Он не умолкал. Тэмзин встала из-за стола. Престон отправился пригонять машину, и Льюис на миг испугался, что его план уже провалился, однако тут Кит и Клэр вышли, и Дики остался в столовой один. Времени было в обрез.

Льюис молниеносно пересек газон и вскочил в столовую через окно. Дики открыл рот, Льюис шагнул в его сторону, и тот не рискнул кричать.

Столовая, неубранный после завтрака стол и Дики с салфеткой на груди – все вокруг застыло в ожидании. Не желая быть обнаруженным, Льюис быстро закрыл дверь, и тут Дики прорвало:

– Вон из моего дома! Убирайся!

Он сорвал салфетку с шеи, швырнул на стол и двинулся навстречу. Опасаясь, что Дики сейчас позовет на помощь, Льюис тихо проговорил:

– Вы рослый и сильный мужчина. Кит вам хоть до плеча достает? – Дики растерялся, и Льюис подошел чуть ближе, по-прежнему стараясь говорить как можно тише. – Избить девушку – тоже мне героизм!

– Да что ты себе позволяешь?..

– А как себя чувствует Тэмзин?

– Не смей! Не смей даже произносить ее имя!

– Тэмзин? А почему? Это ведь не я поставил ей синяк под глазом. Я ее не трогал.

Он ждал. Дики был разъярен и напуган, но главное – растерян. Льюис послушал свое сердце, считая удары. Затем сказал:

– Она сама на меня вешалась.

Уловка сработала безотказно. Дики рванулся к Льюису, потом замер; он явно заглотил наживку и напрочь забыл, что собирался звать на помощь. Теперь все его мысли занимала только Тэмзин.

– Да ты!..

– Она умеет быть ласковой… даже удивительно для девушки с такой внешностью.

Дики занес кулак и остановил руку в воздухе. Шагнул еще ближе. «Ну, давай», – подумал Льюис.

– Хотите ударить? Пожалуйста.

Дики задумался. У Льюиса был отсутствующий вид, как всегда – и все же он вовсе не безобиден и умеет драться.

– Не стесняйтесь, – тихо подначивал Льюис.

Больше упрашивать не пришлось. Дики с размаху ударил его кулаком в лицо так, что затрещали костяшки пальцев, и по телу пробежала знакомая волна восторга.

Голова у Льюиса запрокинулась назад, и он сам отступил на пару шагов. Дики пришел в себя и тоже шагнул назад, закрывшись руками. Ему было страшно. Однако Льюис и не собирался давать сдачи, только моргал и смотрел тем же отсутствующим взглядом.

– Это все, на что вы способны? – спросил он с окровавленным ртом.

У Дики путались мысли. Рука горела после удара, и было противно стоять перед этим мальчишкой, который так долго держал их в страхе, а сейчас сам напрашивается на трепку. Он сделал вид, что задумался, и тут же бросился на Льюиса снова, чтобы застать врасплох – левой, потом правой, как боксер. Льюис опять отступил. Можно не спешить: мальчишка даже не закрывался. Дики бил в свое удовольствие, целя то в рот, который посмел произнести имя Тэмзин, то в глаз, который на нее смотрел.

Он встряхнул рукой, переводя дух. Кисть разнылась от ударов, да и лицо у Льюиса было уже прилично разукрашено. Но тут он двинулся на Дики, расставив руки в стороны.

– Ну же, продолжайте.

– Ты ненормальный. – Дики и раньше приходило в голову, что Льюис сумасшедший, его можно хорошенько отдубасить и вывезти куда-нибудь с глаз долой.

– Вперед, – не отставал тот, – вам ведь нравится!

Дики ударил снова и от удовольствия даже перестал ощущать боль в кулаках. И все же он выдыхался и терял меткость.

Льюис чувствовал, что цель близка. От боли потемнело в глазах, и он упал на колени.

Дики нависал над ним, тяжело дыша. Язык во рту горел и распух. Он вспомнил Кит – на коленях, когда удавалось сбить ее с ног – и как приходилось быть аккуратным, не оставлять следов и ничего не повредить. Зато с этим верзилой можно себя не сдерживать. Утерев пот со лба, он взглянул на Льюиса сверху вниз.

Тот уже не мог держать голову прямо.

– Что, потерял меня? А я здесь!

Льюис с трудом посмотрел вверх. Невзирая на разбитое в кровь лицо, он улыбался.

– Гори в аду.

Финальным аккордом Дики пнул его в живот и в голову. Льюис упал без движения.

Дики сглотнул, пытаясь остудить жар во рту. Одернул пиджак, пригладил волосы и пошел к двери.

У двери он задержался, думая, как объяснить людям, что случилось, затем решил не трудиться. Здесь всего лишь прислуга. Если мальчишка еще будет тут, когда они вернутся из церкви, Дики вызовет полицию. Наверняка его еще и наградят.

Он вышел в холл и, закрыв за собой дверь, протер руки платком. Затем направился к машине, где его ждали Клэр с дочерьми, сел рядом с Престоном и закрыл дверь.

– Поехали.

Дики спрятал руки, распухшие и в синяках. Престон все еще носил пластырь на носу, куда его ударил Льюис, и Дики представил, как покажет ему руки и подмигнет – «попался, мерзавец!», и они оба посмеются. Однако пока он молчал, теребя платок, и смотрел в окно, пытаясь собраться с мыслями. Давно он так не пугался, хотя страх вполне объясним: Льюис ворвался внезапно, да и вид у него был довольно угрожающий.

За окном мелькали живые изгороди. Тэмзин и Клэр болтали о всяких глупостях на заднем сиденье. Дики с трудом сохранял спокойствие. Руки ныли все сильнее, и мир играл новыми красками после славной трепки, которую он задал этому наглецу. Неизвестно, жив мальчишка или мертв, а может, ослеп или что-то сломал. Главное, он получил свое.

Впереди показалась церковь, и Дики снова вытер руки платком, продолжая прижимать их к бедрам, украдкой посматривая, не видно ли синяков.

Престон остановил машину у ворот, но не заглушил мотор, а сначала помог всем выбраться. Сунув руки в карманы, Дики пошел к людям, улыбаясь как обычно, однако постарался быстрее зайти в церковь, чтобы насладиться своим триумфом в тишине. При виде Гилберта ему захотелось рассмеяться ему в лицо и рассказать, что он сделал с Льюисом, но почему-то никак не удавалось перехватить его взгляд. Дики жалел Гилберта за ненормального сыночка и жену-утопленницу и презирал за слабость. В самом деле, разве можно позволять Элис столько пить? Как там в старой поговорке? Одна пьющая жена – случайность, но две… Дики не терпелось похвалиться и хлопнуть Гилберта по плечу, извиниться и сказать, чтобы он пошел соскрести своего сыночка с пола или прислал за ним санитаров.

Дики прошагал к своей скамье в первом ряду, посторонился, пропуская женщин, поздоровался с викарием и сел. И в который раз стал вспоминать, как приятно было избивать Льюиса, он чувствовал куда меньше стыда, чем когда наказывал Кит. Это чистое и благородное насилие, и для настоящего мужчины вполне повод для гордости. Пока люди рассаживались по местам, Дики бесконечно прокручивал в голове эту картину: он бьет Льюиса, который моложе и выше ростом, окровавленным кулаком – по лицу, по уху и в челюсть, и тот падает на колени.

– Дорогой! – Клэр тихонько ткнула его локтем в бок.

Заиграл орган, и Дики забыл встать.

Глава четырнадцатая

Льюис почувствовал, как солнечный луч скользнул по макушке. Щека касалась ковра. Знакомое с детства ощущение. Он пошевелился и едва не отключился опять, на миг очнулся и снова провалился в темноту. Полежав немного, ощупал языком зубы. Все на месте. И даже не шатаются. А вот кости черепа будто ходят ходуном, словно невидимый «цемент», скрепляющий их, рассыпался в пыль. Тем не менее голова цела, зубы в порядке. Льюис открыл глаза и посмотрел вокруг. По меньшей мере один глаз видел, второй горел огнем и не моргал. Льюис подождал еще немного, поднял руку – что удивительно, она не болела и слушалась – и поднес к глазу. Он не нащупал пустой глазницы или чего-то подобного, однако глаз распух и был липким от крови. Льюис еще раз попробовал моргнуть и наконец смог разлепить веки. Глаз видел нечетко, но, по крайней мере, не ослеп. Кровь текла из рассеченной брови. Льюис сел и подождал, пока пол не прекратит шататься, затем поднялся на колени и, держась за спинку стула, встал на ноги. Скулу пронизывала острая боль, как будто ее проткнули железным прутом, от прикосновения к ней потемнело в глазах. Льюис замер, держась за стул. В столовую зашла горничная прибрать со стола, при виде Льюиса она взвизгнула и бросилась прочь.

– Простите, – проговорил он.

Через секунду горничная вернулась закрыть дверь. В коридоре послышались крики. Льюису хотелось рассмеяться, однако было больно шевелить губами. В какой-то момент он наткнулся на свое отражение в зеркале, которое не сразу заметил, и сам едва не вскрикнул. Во рту скопилась кровь, но Льюис не хотел плевать и пачкать ковер. Впрочем, припомнив, что это дом Дики, сплюнул, потом еще и еще. Кровь текла из губы, а ему казалось, что из горла и что вся голова – сплошной мешок с кровью. Боль потихоньку отпускала, если не считать скулы. В целом он чувствовал себя сносно, и в отличие от прежних драк руки у него не болели. На Льюиса нахлынули воспоминания: как после стычки в баре Джини опустила его руку в миску с ледяной водой (сейчас ему почему-то представлялось, что это произошло в тюрьме), как в тюрьме заключенные дрались на ножах, одному из них так раскроили щеку, что в прореху виднелись зубы, как врезал Эду и как жарко было в лесу, когда палящее солнце вставало из-за деревьев, и его стало клонить в сон.

Церковные колокола стихли. Льюис не замечал перезвона, пока он не прекратился, и сейчас разом вспомнил свой план. Он выскользнул в сад. Шагать по свежему воздуху было приятно, и вскоре Льюис оказался на дороге к деревне. Он шел прямо, но довольно медленно: перед глазами все плыло, а в голове как будто булькала кровь.

Кит стояла рядом с Тэмзин и пела гимн. Их голоса перекрывал раскатистый бас Дики. Когда орган умолк и пение стихло, прихожане сели. Кит не слушала викария, а смотрела на руки, сложенные на коленях. В голове проносились случайные мысли: о школьных собраниях, французских глаголах, Швейцарских Альпах, озерах, сне и одиночестве и о том, как зябко в церкви после теплого двора.

И о Льюисе. Звучал размеренный голос викария, на задних рядах кто-то шептался, хихикала какая-то малышка. Вдруг двери церкви с грохотом открылись. Все обернулись. Помедлив, Кит тоже посмотрела в ту сторону. На пороге стоял Льюис. Присутствующие разом ахнули; от потрясения никто не проронил ни слова.

Люди у порога расступились. Льюис в полной тишине прошел по проходу между лавками. Он искал Кит и, обнаружив ее, проворно подскочил и потянул девушку за собой. Дики отпрянул, а когда опомнился, было уже поздно.

Льюис держал Кит за талию, как заложницу, лицом к присутствующим. Она увидела его лицо прежде, чем он ее развернул, но ничего не поняла из-за страшных синяков, кроме того, что Льюис выглядит ужасно и сам на себя не похож. У Кит подкашивались колени. Все взгляды были прикованы к ней, и у всех на лицах застыло одинаковое выражение: у матери, Тэмзин, Дики – все, кого она знала, замерли, словно статуи, и молча таращились на них, не веря своим глазам. Кит чуяла их страх, хотела крикнуть: «Не бойтесь, это же Льюис», но от потрясения не могла вымолвить ни слова, даже не могла свободно дышать, так крепко Льюис ее держал. Он склонился к ней, коснувшись щекой, и прошептал на ухо:

– Прости. Прости меня…

А потом случилось ужасное: он схватил ее блузку и вздернул вверх, обнажив спину. Кит закрыла глаза и обмякла, как насмерть перепуганное животное. Она уже поняла, что Льюис не причинит ей вред. Стояла звенящая тишина, и Льюис бережно поворачивал Кит в разные стороны, чтобы все могли ее видеть. От его тела веяло жаром, большие ладони держали ее за плечи, воздух холодил голую спину.

– Теперь это больше не тайна, – сказал он.

Кит замутило. Она не могла открыть глаза и упала бы, если бы Льюис не подхватил ее сильными руками.

– Это он… Это его рук дело. Он и Тэмзин ударил. – Склонившись к Кит, Льюис добавил: – Больше он не посмеет.

Его голос звучал так ласково и близко.

– Тэмзин? – позвал Льюис. Кит открыла глаза и увидела сестру. – Тэмзин? Разве не отец поставил тебе этот синяк?

Тэмзин молча заморгала. Потом отвела взгляд.

– Оставь в покое мою дочь, – раздался громкий властный голос Дики.

Льюис опустил блузку Кит.

Люди зашевелились, ожидая, что будет дальше. Льюис шагнул в сторону, Дики словно вырос над головой Кит и двинулся к ней, протягивая руку. Девушка робко отодвинулась.

Не отпуская Кит, Льюис притянул ее к себе, и она разглядела, что рука у отца покрыта синяками и ссадинами. Вслед за ней его руку увидели и все присутствующие. Заметили они и то, как Кит отшатнулась от него.

Дики затравленно огляделся.

Кит почувствовала, что Льюис разжал пальцы и больше не пытается ее удержать, и по ее телу пробежала горячая волна, будто жилы снова наполнились кровью. Девушка вырвала руку и бросилась прочь из церкви.

Льюис остался один. Он посмотрел на Дики, затем на лица присутствующих и снова на Дики.

И выбежал вслед за Кит.

Когда он скрылся за дверью, все обернулись к Дики. Опять воцарилась тишина. Дики чувствовал на себе изучающие взгляды и пытался заставить себя поднять глаза, но не мог. Клэр и Тэмзин молча стояли рядом, ни во что не вмешиваясь.

День выдался ясный и безветренный. Над могилами светило солнце, впереди виднелась удаляющаяся фигурка. Льюис медленно пошел следом. У дороги Кит остановилась и развернулась к нему. Съежившись, она обнимала себя за плечи и плакала.

– Как ты мог? Как ты мог так со мной поступить?

– Мне ничего не оставалось! Я должен был тебя защитить!

– Защитить?

– Я скоро уеду.

– Что?

– Меня призвали в армию. Я получил повестку, теперь или служба, или тюрьма. Я не знал, что делать.

– Я тебя ждала! Ждала два года! Я любила тебя, сколько себя помню. Хотела повзрослеть для тебя – а ты!

– Прости.

– Ты все рушишь вокруг себя! Господи, Льюис, как ты мог… как ты мог лечь с ней в постель?

Льюис не отвечал. Он знал, что этим закончится, и все равно было больно.

– Не все так просто.

– Ты не тот, за кого я тебя принимала.

Он помолчал.

– Верно. Я нехороший человек. И весь этот мир тоже нехорош. Но ты, Кит, ты другая. Послушай меня. Ты – единственный нормальный человек из всех, кого я знаю. От одного твоего взгляда мир делается лучше, и я думал, что тоже стану лучше, только этого не случилось. И я хотел тебя спасти. Но не спас. Я ничего не умею.

– У меня все хорошо!

Кит вскинула голову.

– Вовсе нет, Кит. Ты просто смелая.

Она отвернулась. Льюис смотрел на нее – на гордую спину и обнаженную шею – и любовался.

– Ты красивая. Ты заслуживаешь всего, чего пожелаешь. И… я тебя люблю.

Кит не обернулась. Льюис знал, что потерял ее, чувствовал невыносимую горечь. А еще он очень устал.

– Ну что же, я это сделал.

Снова зазвонили колокола, люди стали расходиться после службы. Кит решительно зашагала к дому, прочь от Льюиса и толпы. Льюис провожал ее взглядом. Никакие побои не сравнятся с душевной болью.

Дальнейшие события стали для него неожиданностью. Из церкви выходили люди, однако никто не поднимал шума и не звал полицию. Льюиса как будто не замечали. Он растерялся. Ему было все равно, арестуют ли его за налет на дом Кармайклов – в конце концов, полиция же объявляла розыск, – но Уилсона с наручниками поблизости не наблюдалось, и на Льюиса никто не обращал внимания. Он стоял среди могил, словно призрак, невидимый человеческому глазу.

Клэр и Тэмзин сели вместе с Дики в машину. Все его усилия пропали даром. Мир может разлететься на куски, но воскресный обед у Кармайклов останется неизменным.

Льюис видел, что отец еще не уехал. Они с Элис стояли у церковной стены, о чем-то перешептываясь и пряча глаза от знакомых. Потом Гилберт подошел к нему, и они перекинулись парой слов. Речь не шла ни о примирении, ни о клятвах в верности. Гилберт поинтересовался, как у Льюиса дела и намерен ли он вернуться в семью. Разве что на одну ночь, ответил тот, ведь у него повестка. Гилберт и Элис отправились домой, и у церкви не осталось ни души. Прежде чем уйти, Льюис бросил взгляд на мамину могилу, которая, впрочем, не имела к маме никакого отношения.

Он зашагал по дороге в сторону деревни. Все осталось по-прежнему – только Кит пострадала зря. Льюис надеялся: если пролить свет на мрачные стороны ее жизни, то они исчезнут. Однако он ошибся. Тайна оказалась никому не интересной.

– Льюис?

Он обернулся. На тротуаре стоял доктор Штрехен. Льюис представил, как выглядит со стороны – посреди дороги, в окровавленной рубашке и с заплетающимися ногами.

– Не хочешь прогуляться ко мне в кабинет?

– Я в порядке.

– И все-таки не помешает.

Они прошли по главной улице к дому доктора, в котором тот вел практику. Из окна доносился запах свежей еды; миссис Штрехен хлопотала на кухне за белой дверью в глубине холла.

Доктор провел Льюиса в смотровой кабинет и закрыл дверь.

– Сядешь? Заодно промою тебе раны – рассеченная бровь неважно выглядит.

Льюис опустился на металлический стул у шторы, которая использовалась как перегородка. Доктор Штрехен – седоволосый, в поношенном темном костюме в тонкую полоску – приготовил вату, выложил все необходимое на столик и сел напротив.

На Льюиса навалилась нечеловеческая усталость. Доктор молчал и пристально смотрел ему в глаза, а Льюис разглядывал кабинет. Рамки с фотографиями жены и сына на столе. Вазоны с цветами, которые давно пора пересадить. Шляпа и пальто на вешалке.

– Я тебя принимал.

– Что? – переспросил Льюис.

– Я принимал роды, когда ты появился на свет. Никогда не забуду, как вела себя твоя мать. Не боялась, как большинство рожениц в первый раз. Наоборот, была очень смелой и все время повторяла, как хочет скорее тебя увидеть. Твой отец ждал внизу и, конечно, ужасно нервничал. Роды прошли нормально, без всяких неожиданностей, и твоя мать справилась на все сто! А теперь поглядим, что у тебя тут.

Доктор принялся осматривать Льюиса, вытирая кровь с лица и уточняя, где болит.

– Думаю, у тебя сотрясение мозга. И, возможно, сломана скула. Бровь нужно зашить. А помнишь тот день?

– Какой?

– Когда я пришел к тебе в полицейский участок. После церкви.

Льюис кивнул.

– Печально было видеть тебя таким… У меня двое сыновей. Старше тебя, разумеется. Оба уже женаты. Старший в Египте, помощник посла Британии. Младший работает в Сити. Когда они росли, порой невозможно было предположить, что все сложится так удачно. Каждый из них в той или иной мере пережил трудные времена. Но в конце концов все наладилось. Понимаешь?

– Да. Спасибо.

– Я всегда считал тебя славным мальчишкой.

Льюис криво усмехнулся.

– Ты мне всегда нравился.

Льюис опустил глаза, чтобы не заплакать.

– Со скулой лучше обратиться в больницу.

– Не важно.

– Важно, Льюис. Понимаешь… – Доктор взял его за голову и погладил по волосам, а потом придержал за затылок, чтобы Льюис не мог отвести взгляд. – Это очень важно.

Он уложил Льюиса на металлическую кровать, похожую на больничную койку, накрытую одеялом, и наложил четыре шва на бровь. Затем дал обезболивающее, и Льюис почти сразу уснул. Доктор Штрехен ушел обедать.

Обеденный стол в доме Кармайклов был разложен во всю длину, застелен льняными салфетками и сервирован на шестнадцать персон фарфором и серебром. Вдоль всего стола расставили вазочки со свежесрезанными садовыми цветами. К августу многие цветы пожелтели, и на полированную столешницу сыпалась пыльца.

Семейство вернулось из церкви в молчании. Клэр и Дики отправились в гостиную, украшенную такими же цветами, а Тэмзин осталась в холле. Кит поднялась наверх, однако задержалась в коридоре, села на стул с высокой спинкой, на который никогда не садилась, и принялась разглядывать картину, где были изображены ребенок и собака. Справа от нее был коридор, слева – лестница, а сама Кит будто застыла на распутье.

Тэмзин медленно стянула перчатки. Раздался телефонный звонок, она сняла трубку.

– Гилдфорд двести тридцать семь.

Мэри Нэппер просила прощения, что не может прийти – к ним внезапно приехала Джоанна. Стоило Тэмзин положить трубку, как позвонила Дора Каргилл: они с мужем заболели и вынуждены отменить визит. Следующим был дворецкий Тернбуллов, за ним Дэвид Джонсон и Притчарды. Все очень сожалели о вынужденном отсутствии.

Кармайклы сели за один конец стола и велели подавать обед. Экономка и горничная вдвоем внесли говяжий бок, рассчитанный на шестнадцать персон, и поставили перед Дики. Тот взялся за разделочный нож.

Горничная осталась убрать лишние тарелки и, закончив, посмотрела на Дики. Она не ожидала, что тот заметит, однако не отвела взгляда, и хозяину пришлось отвернуться первым.

Экономка принесла овощи.

– Оставь, – велела Клэр, – мы сами справимся.

Она разместила блюдо на столе рядом со своим местом, и прислуга молча вышла. Стало тихо и тепло.

– По радио передали, – сказала Тэмзин, – что дождей не было с шестнадцатого июня.

– Надо же, так долго. Конечно, лето выдалось ужасно сухое, но такого я не ожидала, – отозвалась Клэр.

– В саду все пожухло.

– Мы ухаживали за ним, как могли.

– Для грозы не хватает влажности.

– Да, воздух очень сухой, правда?

Они продолжали беседовать. Время от времени Дики вставлял реплику, и все трое обменивались улыбками, однако эти улыбки никак не были связаны с темой разговора.

– Раз уж так жарко, – проговорила Кит, – можно я после обеда пойду искупаюсь?

– Говорят, водохранилища высыхают, – произнес Дики, не отрываясь от тарелки и старательно нарезая говядину, несмотря на боль в руках.

– Надеюсь, они не введут дурацкие ограничения на воду, – сказала Клэр.

– Мам? Можно мне пойти искупаться?

– Помните, как в тридцать восьмом, когда запретили принимать ванну?

Тэмзин засмеялась. Кит почти впала в отчаяние. Они ее не слышат?

– Я спрашиваю, можно мне искупаться после обеда?

Дики, Клэр и Тэмзин разом умолкли и обернулись к Кит. А потом продолжили беседу.

– Робинс разговаривал с мальчишкой, который по вторникам приходит за овощами, и тот сказал…

Кит встала из-за стола – никто не обратил внимания. И едва не засмеялась – с этим глупым бойкотом они вели себя как школьники. Однако не стала смеяться, просто придвинула стул к столу и вышла.

Кит поднялась наверх. В груди появилось жжение, оно нарастало с каждой секундой, и она поняла – то невыплаканные слезы. Как горько, что их невозможно выплакать. Лучше не думать о том, что семья ее ненавидит, и о том, что сделал бы отец, застав ее одну, и о Льюисе – о его поступке и о том, какой грустный и безнадежный был у него вид в их последнюю встречу. Она сильная, она справится со своими мыслями, не выдаст себя и будет смелой. Смелой, только не счастливой. Кит вошла в свою комнату и закрыла дверь.

Опустившись на колени у кровати, она принялась собирать с пола пластинки, стараясь не думать о том, что мир жесток и как будто надломлен, и она сама надломлена, и некому ей помочь. Она совсем одна, слабая и разуверившаяся. Слезы жгли глаза, Кит безуспешно старалась их не замечать, злилась и роняла пластинки.

Дверь открылась, Кит вскочила на ноги. На пороге возникла Клэр. Она не отпускала дверную ручку, как будто подчеркивая, что не намерена задерживаться. От ее взгляда Кит почувствовала себя нежеланной гостьей в собственном доме.

– Ты поедешь в «Сент-Фелисите» раньше, – заявила Клэр. – И можешь остаться там на два года. Я позвонила перед обедом. Отправишься на поезде в среду. На каникулы лучше не приезжай. К концу учебы тебе будет почти восемнадцать. Все ясно?

Кит посмотрела матери в глаза и отчеканила:

– Более чем. Кстати, мама, ты не думала, что после моего отъезда снова наступит твоя очередь?

Клэр вытаращила глаза. Повисла пауза. Сжав кулаки, Кит подождала, пока мать выйдет и закроет за собой дверь, и села на кровать.

Два дня. Не две недели, не когда-нибудь в будущем. Через два дня она уедет насовсем.

Кит села на кровать и больше не стала противиться нахлынувшим чувствам. Она зарылась лицом в пуховую подушку, заливая ее слезами, от которых оставались темные следы. Плакать было больно, однако с болью приходило облегчение. Она наконец-то вырвется отсюда. Благодаря Льюису.

Последний вечер Льюис провел у дома, ожидая, пока Элис с Гилбертом выключат свет в гостиной. Странным образом под открытым небом ему было уютнее.

Он убеждал себя, что придет новый день, а он будет далеко отсюда, и все пережитые события станут прошлым – как Джини или школа. Плохое не длится вечно. Не всегда жизнь будет похожа на склеп. Лицо еще болело, однако рано или поздно все заживет и все забудется. Правда, это не то освобождение, которого он ищет. Едва ли освобождение вообще возможно.

Перед глазами стояла Кит – вся ее жизнь, точнее, фрагменты, которые ему довелось увидеть. Когда стемнело, Льюис отправился в лес за домом Кармайклов, чтобы забрать чемодан. На дом он не смотрел. Вернувшись к себе, все упаковал и убедился, что готов к отъезду. Окинул взглядом небольшую комнату – книги на полках, комод и трещину в потолке – и понял, что она давно уже нежилая.

Сев на кровати, он уронил голову на ладони. В нем больше не было ярости, отчаянной жажды причинить себе боль. Остались лишь грусть и тоска по Кит. Он потерпел неудачу и теперь один. Льюис даже не представлял, что будет так больно, ведь он думал, что уже потерял все.

Ночь длилась долго. Глаз он так и не сомкнул. Дождавшись утра, сошел вниз, открыл переднюю дверь, и холл залил яркий солнечный свет. На лестнице появился Гилберт, будто они случайно встретились. На пути в столовую отец задержался и пожал Льюису руку, не глядя ему в глаза.

– Удачи. – Он взял со столика газету и скрылся в столовой.

Выйдя из дома, Льюис зашагал к дороге. За спиной хлопнула дверь.

– Льюис!

Элис, в ночной сорочке и с растрепанными волосами, босиком бежала за ним по гравию. Она остановилась и украдкой покосилась через плечо, как сбежавшая школьница, запыхавшись и не зная, что сказать. Они смотрели друг на друга, и ее лицо, умоляющее и полное надежды, как всегда, поразило его в самое сердце. В душе шевельнулось нечто, отдаленно похожее на любовь.

– Если будешь писать, указывай лондонский адрес. Мы уезжаем из этого дома.

– Не буду.

– Ладно. Прощай.

Она бережно поцеловала его в щеку, приподнявшись на цыпочки. Льюис обхватил ее свободной рукой и на миг задержал в объятиях.

– Все хорошо? – спросил он.

Она кивнула и направилась к дому. Не глядя ей вслед, Льюис двинулся дальше.

Кит надела голубое платье. Она долго ждала, пока дорастет до него, и теперь платье было впору. Умыла лицо, почистила зубы и провела влажными руками по шее и волосам, чтобы охладиться. Затем спустилась и позавтракала в кухне. Приманив котенка, Кит накормила и его, а потом подхватила на руки и поцеловала. Котенок недовольно дрыгал лапами в воздухе. Обувшись, Кит выскользнула из дома и направилась через лес к Олриджам. Пройдя через их сад, она подошла к передней двери и постучала. Открыла Мэри. Элис тоже выглянула, но они с Кит не смогли посмотреть друг другу в глаза. Глядя под ноги, Кит попросила позвать Льюиса и подняла голову только тогда, когда Элис ответила, что его нет.

– Нет? Уже уехал? – переспросила Кит.

Льюис наблюдал за людьми, которые садились на поезд – местный, не лондонский, так что пассажиров было немного. Вскоре поезд тронулся, и Льюис остался на платформе один. Огни семафора переключились, начальник станции некоторое время разглядывал Льюиса, затем вернулся в здание вокзала. Наступило затишье. Слышалось только пение птиц и неясный гул прибывающего поезда. Льюис подошел к краю платформы и, затушив сигарету, ногой сбросил окурок на камни. В отдалении ритмично застучали колеса и загудел паровоз, потом раздался металлический лязг – перевели стрелки.

Льюис смотрел на бело-серую струю дыма в ясном небе, когда раздался девичий голос. Он ошеломленно обернулся и увидел ее – силуэт в голубом у дверей вокзала. Она что-то крикнула, Льюис не расслышал. Он не верил своим глазам, но это была Кит, и она бежала к нему. Он двинулся ей навстречу. Теперь он хорошо ее разглядел; в голубом платье она была так похожа на Кит из его фантазий. Девушка что-то опять крикнула и нахмурилась, и сразу стала похожа на себя настоящую.

– Что? – переспросил Льюис. Кит снова крикнула, однако тонкий голос тонул в шуме поезда. – Что?

– Ты хороший! – Они оба на миг остановились. – Я должна была тебе сказать…

Наконец они встретились, и он обнял ее за плечи. Кит прижалась к нему.

– Ты сказал, ты нехороший человек, но это неправда.

Он привлек ее к себе и стал целовать в лоб, в щеки, не веря, что это происходит на самом деле. Однако Кит была тут, прекрасная и пахнущая свежестью.

– Прости, – прошептал он. – Прости меня.

– Нет-нет, ничего страшного…

– Обещаю, я исправлюсь ради тебя.

– Не надо. Я же сказала, я тебя люблю…

– Ты прекрасна.

Он прижал ее к себе и снова поцеловал. Казалось, их поцелуй – жаркий и страстный – длится вечно.

– Поезжай со мной!

– Не могу.

– А я не могу оставить тебя здесь.

– Не волнуйся. Меня решили отправить в Швейцарию пораньше. Я уеду, а назад меня не ждут.

– Тогда я приеду туда. И увезу тебя.

Поезд, огромный и шумный, медленно приближался, им приходилось перекрикивать грохот и свист паровоза.

– Погоди! Сейчас… – Льюис принялся рыться в карманах в поисках карандаша. Не найдя, он вытащил повестку и протянул Кит. – Вот мой адрес. Не знаю, куда меня отправят потом…

– Не волнуйся.

– Я не волнуюсь. А ты не грусти.

– Я и не грущу, – плача, отозвалась Кит.

Поезд остановился, снова раздался свисток. Было невыносимо расставаться с Кит. Они постояли, обнявшись, потом Льюис взял чемодан и, войдя в вагон, высунулся из окна, чтобы поцеловать ее еще раз, и они словно слились в единое целое. В Кит все было прекрасно, и сила, и мягкость, и то, что она такая юная и одновременно взрослая. Льюис не мог поверить, что она знает о нем все и, несмотря на это, так его обнимает и целует. Ее рука лежала на щеке – той, где скула не сломана, а вторая – на шее, и в мире не существовало ничего, кроме их поцелуя. Они так и не оторвались друг от друга, и, когда поезд тронулся, Кит пошла следом. Поначалу выглядело даже смешно. Потом она побежала, и Льюис отпустил ее. Кит остановилась и заглянула ему в глаза, а он не мог ею налюбоваться.

– Послушай, Льюис! – Кит широко развела руки. – Мы спасены!

Поезд набирал ход, и вскоре она превратилась в крошечную фигурку, Льюис смотрел и смотрел, пока голубое пятнышко не скрылось из виду. Только тогда он выпрямился и прислонился к стене.

Им овладело умиротворение, которое не мог потревожить даже шум поезда. Стало жарко, и он закатал рукава, не беспокоясь о шрамах.

На пустой платформе Кит смотрела вслед уходящему поезду. Когда он исчез из виду, она задержалась еще немного. Тело и губы хранили тепло Льюиса и память о нежном и страстном поцелуе. Кит осталась такой, какой и была, и все же она теперь другая. Любимая и желанная. Боль расставания настигнет позже, Кит знала это, однако сейчас она испытывала лишь безраздельную радость.

Вскоре к вокзалу начали съезжаться машины. На лондонский поезд собирались люди. Не желая никого видеть, Кит медленно зашагала по платформе, а потом спустилась с нее и пошла через поле по длинной траве.

Льюис так и стоял у стены, пока проводник не пришел проверять билет. Он был высокий, немолодой, немного прихрамывал и странно смотрел на Льюиса. В первое мгновение тот растерялся: конечно, ему не привыкать к косым взглядам, однако проводник видел его впервые. И тут он понял, что выглядит, как солдат после битвы, с изрезанной рукой, расквашенным лицом и блаженной улыбкой человека, которому принадлежит весь мир. Наверное, проводник и представить не мог, что можно быть избитым и бесконечно счастливым.

Льюис вежливо предъявил билет, стараясь не испугать проводника, затем решил сесть. Без раздумий он выбрал место по ходу движения, чтобы видеть, куда ведет дорога.

Благодарность

Я хотела бы сказать спасибо Кларе Фармер и всем сотрудникам «Chatto and Windus» за самоотверженный труд над этой книгой.

Спасибо Кэролайн Вуд за надежность и преданность, и Джоди Шилдс за веру в «Изгоя» во всех его проявлениях.

Спасибо моему мужу, Тиму Бойду, моей семье и Бекки Харрис. Я вас люблю.

Примечания

1

«Сардины» – игра, родственная игре в прятки. По правилам прячется один человек, остальные его ищут. Каждый нашедший присоединяется к спрятавшемуся, и постепенно тесное укрытие начинает напоминать банку с сардинами. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Стакан воды, пожалуйста (фр.).

3

Кампанула – второе название колокольчиков.

4

Р. Киплинг. «Если», перевод С. Маршак. Зд. и на стр. 226.

Content

Сэди Джонс
Изгой

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Благодарность

Примечания