Кэтлин Глазго

Вдребезги

Моей маме, М.E.

и моей сестре, Уизи

© Kathleen Glasgow, 2016

© Перевод. Я. Лошакова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Глава 1

Я никогда не смогу победить, мое тело слишком слабо.

Белли. «Стар»

Я была белой, как детеныш гренландского тюленя. Из-за плотных повязок предплечья напоминали тяжелые дубинки. Бедра также туго перебинтовали – белая марля выглядывала из-под шорт, которые медсестра Ава вытащила из коробки забытых вещей за постом медсестер.

Подобно сироте, я попала сюда без одежды. Сирота, завернутая в простыню и брошенная на лужайке больницы Ридженс посреди холодной снежно-ледяной крупы, в крови, пропитавшей ткань с цветочным узором.

Меня обнаружил охранник, окутанный облаком ментоловых сигарет и безвкусного кофе из автомата.

– Боже правый, девочка, что с тобой произошло? – спросил он.

Моя мать не пришла, чтобы забрать меня.

Тем не менее я помню звезды той ночью. Они рассыпались солью на небе, словно кто-то опрокинул солонку на очень темную скатерть.

Их нечаянная красота много значила для меня. Казалось, что это последнее, что я увижу перед тем, как умереть на холодной мокрой траве.

Девушки пытались меня разговорить. Они хотели знать о моей жизни:

– Так в чем дело, солнышко? Какая у тебя история, тюлень?

Каждый день я слушала их рассказы на занятиях в группе, за обедом, на творческих занятиях, за завтраком, за ужином, снова и снова. Слова, мрачные воспоминания выплескивались из них, не останавливаясь. Истории пожирали их заживо, выворачивали наизнанку. Они не могли замолчать.

Я же заглушала все свои слова. Мое сердце переполнялось ими.

Я жила в одной комнате с Луизой. Она была старше меня, ее волосы золотисто-рыжим бурлящим океаном ниспадали на спину. Ей не удавалось даже собрать их в пучок, в хвост резинками или заплести в косички – такие они были густые. От нее пахло лучше, чем от других девушек, которых я когда-либо знала; от ее волос веяло клубникой. Я могла бы вечно вдыхать этот аромат.

В мой первый вечер в больнице, когда Луиза переодевалась ко сну, она подняла блузку, и за мгновение до того, как ее непослушные волосы защитным капюшоном упали на спину, я увидела их… все… и глубоко вздохнула.

– Не пугайся, малышка, – сказала она.

Я не была напугана. Просто никогда не видела девушку с такой кожей, как у меня.

Мы были заняты каждую минуту. Вставали в шесть утра. В шесть сорок пять уже пили чуть теплый кофе или сок, разбавленный водой. Нам отводили полчаса, чтобы наскоблить сливочного сыра на бейгеле, по вкусу напоминавшего картон, или запихнуть в себя яйцо с бледным желтком, или проглотить овсянку с комками. В семь пятнадцать мы могли принять душ. В ванных комнатах двери отсутствовали, и я не знаю, из чего там были сделаны зеркала, но это не стекло, и когда чистишь зубы или расчесываешь волосы, то очертания лица неясные и потерянные. Если кто-то хотел побрить ноги, то при этом должна была присутствовать медсестра или санитарка. Это никому не нравилось, и ноги у нас были волосатые, как у парней. В восемь тридцать начинались занятия в группе. Вот здесь-то все принимались выплескивать истории и лить слезы, кто-то кричал или охал. Я, наоборот, просто сидела, а одна ужасная девушка из старших, Блю, с плохими зубами, каждый день повторяла:

– Ты будешь сегодня говорить, Молчаливая Сью? Я очень хочу послушать Молчаливую Сью, а ты, Каспер?

Каспер просила ее прекратить. Она предлагала нам сделать вдох, развести руки далеко-далеко в стороны и, подобно игре на аккордеоне, соединять их ближе, ближе, ближе, а потом разводить дальше, дальше, дальше; не правда ли, стало лучше просто от того, что мы делаем вдох? После занятий в группе – прием лекарств, потом отдых, обед, творчество и затем индивидуальное занятие – ты сидишь перед доктором и еще немного плачешь, затем в пять ужин, а значит, больше остывшей еды и больше Блю:

– Ты любишь макароны с сыром, Молчаливая Сью? Когда тебе снимут эти повязки, Сью?

Потом развлечения, после них время для телефонных звонков и опять слезы. И вот девять вечера – еще лекарства и время ложиться спать. Девушки жаловались и шипели по поводу расписания, еды, занятий в группе, лекарств – всего, но мне было все равно. Главное, что есть еда, постель, тепло и крыша над головой, и я в безопасности.

Меня зовут не Сью.

Джен С. – мулатка. Короткие, тонкие, как ветки, шрамы тянулись вниз и вверх по рукам и ногам. Она носила яркие спортивные шорты и ростом была выше всех нас, кроме доктора Дули. Джен вела воображаемый баскетбольный мяч взад и вперед по коридору с бежевыми стенами и забрасывала его в невидимое кольцо. Фрэнси – подушка для иголок в человеческом обличье: она протыкала свою кожу швейными иголками, спицами, булавками – словом, всем, что могла найти. У нее был злобный взгляд, и она плевала на пол. Саша – толстушка, наполненная водой: она плакала на занятиях в группе, за столом, в своей комнате. Ее не высушить уже никогда. Саша вскрывала себе вены: ее руки изрешечены еле заметными красными линиями, глубоко она не резала. Айсис обжигала себя, ее руки усеяны бугорками округлой формы, покрытыми струпьями. На занятиях в группе что-то говорили про веревку, двоюродных братьев и подвал, но я себя изолировала от этого и включила громче свою внутреннюю музыку. Блю со своей болью напоминала пеструю птицу, тут всего понемногу: плохой папаша, зубы, испорченные метамфетамином, сигаретные ожоги, порезы от лезвий. Линда/Кейти/Каддлз носила бабушкины халаты. Ее тапки воняли. Ее было так много, что не уследить – ее шрамы все внутренние, и монстры тоже. Я не понимала, почему Линда с нами. За ужином она размазывала картофельное пюре по лицу. Иногда ее рвало без причины. Даже когда она совсем не двигалась, я понимала, что внутри у нее происходит много нехорошего.

На улице я была знакома с такими, как она. Я держалась от нее подальше.

Порой мне трудно дышалось в этом проклятом месте; как будто в груди был насыпан песок. Я не понимала, что происходит, – слишком долго жила в холоде, на улице. Не осознавала, что есть чистые простыни, пахнущее свежестью одеяло, еда, расставленная передо мной в столовой, волшебная и теплая. Я начинала паниковать, тряслась, задыхалась, забивалась в угол комнаты, и Луиза подходила ко мне очень близко. Ее дыхание пахло мятным чаем, она обхватывала мои щеки ладонями – даже от этого прикосновения я вздрагивала.

– Здесь все свои, малышка, – говорила она.

В комнате было чересчур тихо, поэтому ночью я гуляла по коридорам. У меня болели легкие. Я медленно ходила.

Вокруг слишком бесшумно. Я подолгу водила пальцем по стенам. Я знала, что мне планируют давать снотворное, как только раны заживут, и отменить прием антибиотиков, но не хотела этого. Мне нужно было бодрствовать и осознавать происходящее.

Он мог быть где угодно. Он мог быть здесь.

Луиза выглядела как королева. На этот раз она здесь насовсем.

– Да ради бога, я тут самая первая проклятая пациентка, они только открылись, когда я сюда поступила, – говорила она мне.

Она все время что-то писала в черно-белой толстой тетради, и никогда не ходила на занятия в группе. Большинство из нас носили легинсы и футболки, мешковатую одежду, но не Луиза – она наряжалась каждый день: черные колготки, лаковые балетки, гламурные платья из секонд-хенда в стиле сороковых годов, прически, каждый раз новые и неожиданные. У нее имелись целые чемоданы, набитые шарфами, прозрачными ночными рубашками, тональными кремами, кроваво-красными помадами. Луиза напоминала гостя, который не планирует уезжать.

Она сообщила мне, что поет в группе. И тихо добавила:

– Но я сильно нервничаю. Эта проблема мне сильно мешает.

У Луизы на животе ожоги, похожие на круги, заключенные друг в друга. На внутренней стороне рук – следы от порезов в форме корней. Ее ноги в аккуратных ровных узорах от ран и ожогов. Спина покрыта татуировками.

Каждое занятие Каспер начинала одинаково. Упражнение «аккордеон», дыхание, растяжка шеи, наклоны вперед с касанием носков. Каспер – хрупкая и нежная. Она носила эльфийские сабо на невысоких каблуках. У остальных докторов была обувь, пронзительно бряцавшая и издававшая много шума, даже на ковровом покрытии. Каспер бледная, с большущими округлыми и самыми голубыми глазами. Она очень добрая.

Окинув нас взглядом, она мило улыбалась и произносила:

– Ваша задача здесь – вы сами. Мы тут все работаем над тем, чтобы стать лучше, не так ли?

Что означает: все мы в настоящий момент – дерьмо.

Но мы это уже поняли.

На самом деле ее зовут не Каспер. Так ее называют из-за этих огромных голубых глаз и еще потому, что она мягкая. Иногда по утрам она появлялась рядом с кроватями, словно привидение, чтобы заполнить медицинские карточки. Ее теплые пальцы спускались вглубь от края повязки всего на дюйм или около того, чтобы измерить мой пульс. Когда она смотрела на меня сверху вниз, у нее появлялся прелестный второй подбородок. Словно привидение, она неожиданно возникала в коридоре сзади меня, и когда я удивленно оборачивалась, она спрашивала с улыбкой:

– Как дела?

В ее кабинете в огромном аквариуме жила толстая медлительная черепаха, которая гребла и гребла, гребла и гребла, едва ли делая в этом успехи. Бедная чувиха, я все время смотрю, как она это делает. Я могла бы наблюдать за ней часами и днями напролет: она необыкновенно терпеливо выполняла задачу, которая в итоге ни к чему не приводила, потому что ей ведь не светит выбраться из чертова аквариума в ближайшее время, так?

А Каспер просто смотрела, как я наблюдаю за ней.

Каспер приятно пахла. Она всегда была чистая, ее одежда еле слышно шуршала. Она никогда не повышала голос. Когда Саша задыхалась от рыданий, она гладила ее по спине. Расставив руки, как вратарь, она защищала Линду/Кейти/Каддлз, когда один из монстров рвался на свободу. Я даже видела ее в комнате Блю, в тот день, когда Блю получила большущую коробку книг от своей матери: Каспер листала книги и улыбалась Блю. И я увидела, что от ее улыбки Блю немного смягчилась, самую малость.

Каспер должна была быть мамой. Она должна была быть моей мамой.

У нас всегда горел свет. Небольшие, но яркие импульсные светильники на стенах в каждой комнате включались в четыре часа дня и гасли в шесть утра. Луиза не любила свет. Каждый вечер перед сном она плотно задергивала шторы из грубой ткани, чтобы в окно не попадали желтые прямоугольники света от офисного здания по соседству. Вдобавок она накрывалась с головой.

Однажды вечером, как только она заснула, я скинула одеяло и раздвинула шторы. Может, я искала рассыпавшиеся солью звезды. Не знаю.

Я писала в металлический унитаз и наблюдала за Луизой – безмолвный бугор под кучей одеял. В странном зеркале отражение моих волос похоже на змей. Я сжимала в руке спутанные волосы и дреды. Они до сих пор пахли грязью, бетоном, пылью и чердаком, меня тошнило от этих запахов.

Как долго я здесь находилась? Я приходила в себя от чего-то. От какого-то места. Мрачного места.

Коридорные лампы напоминали оживленные длинные реки. Мимоходом я бросила беглый взгляд в комнаты. Блю единственная не спала, она держала книгу как можно выше к импульсному светильнику, чтобы видеть текст.

Никаких дверей, ламп, стекол, бритв, только мягкая еда, которую можно есть ложкой, и чуть теплый кофе. Чтобы невозможно было нанести себе повреждения.

Барабаня пальцами по столу, я ждала, что кто-нибудь наконец появится у стойки медсестер; я чувствовала досаду и раздражение. Позвонила в маленький звонок. Громкий противный звук раздался в тишине коридора.

Барберо появился из-за угла с набитым ртом, он жевал что-то хрустящее. Увидев меня, он нахмурился. У Барберо толстая шея – он бывший рестлер из Меномини. От него все еще исходил еле уловимый запах мази и пластыря. Барберо нравились только красивые девушки. Я знала это, потому что Джен С. очень красивая – длинные ноги, нос в веснушках, и ей он всегда улыбался. Она единственная, кому он вообще улыбался.

Он закинул ноги на стол и засунул в рот пару картофельных чипсов.

– Ты, – сердито проговорил он, и соленые крошки полетели изо рта на синюю медицинскую форму, – какого черта тебе понадобилось так поздно?

Я взяла блок стикеров и ручку со стойки и быстро написала. Показала ему. «КАК ДОЛГО Я УЖЕ ЗДЕСЬ НАХОЖУСЬ?»

Он посмотрел на стикер. Покачал головой:

– Не-а, спроси нормально.

Я написала: «НЕТ. СКАЖИ МНЕ».

– Ничем не могу помочь, Молчаливая Сью, – Барберо скомкал пакет из-под чипсов и выбросил в корзину для мусора. – Тебе придется открыть этот испорченный маленький ротик и заговорить, как большая девочка.

Барберо считал, что я его боюсь, но это не так. Был только один человек, которого я боялась, но он находился далеко, на противоположной стороне реки, и здесь он не мог меня достать.

Я думала, что здесь он меня не достанет в любом случае.

Еще один стикер. «БОЛВАН, ПРОСТО СКАЖИ МНЕ». И все же мои руки немного тряслись, когда я показала ему это.

Барберо засмеялся. Чипсы застряли у него между зубами.

Искры пронеслись у меня перед глазами, и музыка внутри включилась на полную громкость. Я отошла от поста медсестер, моя кожа онемела. Хотелось бы дышать так, как говорила Каспер, но я не могла, со мной это не работало: стоило мне разозлиться – и в голове включалась эта музыка. Кожа больше не немела, но сильно чесалась, а я тем временем блуждала, блуждала и искала глазами, наконец, нашла пост и пошла обратно. Барберо больше не смеялся. Он летел головой вперед, ругаясь:

– Вот дерьмо!

Пластиковый стул отлетел от стойки. Стакан и ручки с приклеенными искусственными цветами упали на пол и веером рассыпались по бесконечному бежевому ковролину. Он повсюду, бескрайний бежевый ковролин. Я пнула стойку, и мне стало больно, потому что на мне не было обуви, но это оказалось здорово – чувствовать боль, и я продолжила пинать. Барберо уже встал, но я снова схватила стул, а он выставил руки:

– Довольно. Успокойся, ты, чокнутая!

Но он говорил очень мягко. Как будто теперь, может быть, он немного боялся меня. И я не знала почему, но это злило меня еще больше. Я снова подняла стул, и в этот момент появился доктор Дули.

Когда Каспер огорчалась из-за меня, то не подавала вида. Она просто смотрела на меня, я смотрела на черепаху, а черепаха занималась своим делом. Хотелось бы мне быть на ее месте, под водой, в тишине, никого вокруг. Какая же безмятежная жизнь у этой черепахи…

– Вчера вечером ты спрашивала Брюса, так вот: ты провела шесть дней в медицинском центре Крили. Тебе оказывали помощь и оставили для наблюдения еще на неделю, перед тем как перевести сюда. Ты знаешь, что у тебя была атипичная пневмония? Скажем так, ты еще не совсем выздоровела, но антибиотики должны помочь, – сообщила Каспер.

Она взяла что-то объемное со стола и пододвинула ко мне. Это был один из тех настольных календарей. Я не совсем понимала, что в нем ищу, но потом увидела вверху страницы.

Апрель. Середина апреля.

Каспер произнесла:

– Ты пропустила только Пасху, так как лежала в Крили. Немного отстала от нас, но ничего важного без тебя не произошло. Мы не можем позволить гигантскому зайцу скакать по психиатрическому отделению, правда же? – Она улыбнулась. – Извини, немного терапевтического юмора. И все же мы тут поохотились за пасхальными яйцами. День благодарения у нас проходит гораздо веселее: пересушенная индейка, подливка с комками. Славные времена.

Я знала, что она хотела подбодрить меня, вызвать на разговор. Я обернулась к ней, но как только мы встретились глазами, я ощутила это проклятое жжение в глазах и отвернулась к дурацкой черепахе. И почувствовала, как неожиданно выбираюсь и снова погружаюсь в свой мрак.

Каспер подалась вперед:

– Ты вообще не помнишь себя здесь, в Рижденс?

Я помнила охранника.

Помнила свет ламп надо мной, ярких, как несколько солнц, пищащий звук, которому, казалось, не будет конца. Помнила, как хотелось брыкаться, когда меня держали и срезали мою одежду и обувь. Помнила тяжесть в легких, как будто они были наполнены грязью.

Я помнила, как очень боялась, что Проклятый Фрэнк появится в дверях, чтобы забрать меня назад в Сид Хаус, в комнату, где плачут девушки.

Помнила, как плакала. Как меня вырвало, и я испачкала туфли медсестры, помнила ее выражение лица, которое не изменилось ни на йоту, как будто такое случалось с ней постоянно; я хотела взглядом показать ей, что сожалею, потому что не находила слов, но и тогда ее лицо не дрогнуло.

Потом ничего. Ничего. До встречи с Луизой.

– Это не страшно, что ты не можешь вспомнить. Наше подсознание невероятно подвижно. Порой оно отключает нас, что-то вроде защитного механизма. Надеюсь, что я понятно объяснила, – сказала Каспер.

Хотела бы я знать, как ей сообщить, что мое подсознание сломалось, потому что оно ни разу не отключило меня, когда Проклятый Фрэнк мне угрожал или когда мужчина пытался обидеть меня в подземном переходе.

Мой сломанный большой палец пульсировал под шиной и странным ботинком, в который засунул меня доктор Дули. Когда я ходила, ей-богу, выглядела как безумный хромой уродец – гнездо волос на голове, руки-дубинки, перебинтованные ноги.

Что со мной будет дальше?

– Думаю, тебе нужно какое-нибудь дело, – предположила Каспер.

Это неправда, что я хотела быть одинокой черепахой. Правда в том, что я мечтала о возвращении Эллис, но она никогда больше не вернется, никогда. В любом случае, уже не той, что была раньше. Правда и то, что я скучала по Майки и по Малышу Дэнни, и даже по Эвану и Дампу. Иногда я скучала по матери, даже если это чувство скорее похоже на злобу, чем на грусть. То же самое я испытывала, когда думала об Эллис, и даже это не совсем правдиво, потому что под грустью я на самом деле подразумевала черную дыру внутри меня, полную гвоздей, камней, битого стекла и слов, которых у меня больше нет.

Эллис, Эллис.

И хотя это правда, что я носила одежду из коробки забытых вещей, утверждать, что у меня ничего нет, было бы неверно, потому что у меня имелось кое-что, но они прятали это от меня. Мне показали его всего один раз: однажды вечером я смотрела фильм, и доктор Дули попросил меня подойти к посту медсестер. Когда я пришла туда, он достал из-под стола рюкзак – мой рюкзак. Дули очень высокий и красивый, такой красотой, что наделяет ее владельца уверенностью в собственной привлекательности. Это делает его жизнь намного проще, и он старается относиться ко всем нам, некрасивым, со снисхождением. Поэтому когда он произнес:

– Двое мальчишек подбросили это. Тебе он знаком? – Я была очарована его бархатистой щетиной и на мгновение ослепла от белозубой улыбки.

Я быстро схватила свой рюкзак, опустилась на колени, открыла его и сунула руки внутрь. Она была там. Бережно прижав ее к груди, я вздохнула с облегчением, потому что доктор Дули сказал:

– Не волнуйся, мы вынули содержимое.

Я взяла ее в руки – это была армейская аптечка. Я купила ее, когда мне было четырнадцать, и мы с Эллис прочесывали секонд-хенд Сент-Винсент де Пол на Западной Седьмой стрит. Металлическая коробка была с вмятинами, большой красный крест на крышке поцарапан, и краска уже облезала.

Я хранила в ней все: мои мази, бинты, осколки стеклянной банки в бархатном мешочке, сигареты, спички и зажигалку, пуговицы, браслеты, деньги, мои фотографии, обернутые в льняную ткань.

Я потрясла коробку – тишина. Я сунула руку глубже в зеленый рюкзак, но там тоже было пусто и темно. Исчезли носки и сменное белье, рулоны туалетной бумаги, контейнер для фотопленки с мелочью, пилюли в пакете, туго свернутое шерстяное одеяло. Не было и моего альбома с рисунками, ручек и угольных грифелей. Пропал фотоаппарат «Лэнд». Я взглянула снизу вверх на доктора Дули.

– Нам пришлось все вынуть, для твоей же безопасности.

Он протянул мне руку, даже руки его были прекрасны: тонкие пальцы и отполированные ногти. Я, проигнорировав этот жест, поднялась сама, вцепившись мертвой хваткой в аптечку и рюкзак.

– Ты должна отдать их мне. Мы сохраним все и отдадим тебе при выписке.

Он протянул руку и вытащил у меня рюкзак и аптечку, поместив их за стойку.

– Но ты можешь оставить это при себе.

Доктор Дули сунул мне в руки прямоугольный кусок льняной ткани. Мягкий лоскут сохранил в целости наши фотографии: мы с Эллис, Майки и Малыш Дэнни, прекрасные и неразлучные, до того, как все полетело к чертям.

Я направилась к себе, прижимая к груди фотографии, доктор Дули окликнул меня:

– Те мальчишки, они сказали, что сожалеют.

Я пошла дальше, но внутри, лишь на мгновение, я почувствовала нерешительность.

Следующим вечером, после несчастного случая с большим пальцем ноги, пришла Джен С. и застала меня за просмотром фотографий: с той жадностью, с какой я всегда думала об Эллис, когда позволяла себе. Я погрузилась в черно-белые фотографии нашей четверки – снимки на кладбище, мы дурашливо позируем, изображая рок-звезд, с сигаретами, зажатыми в углу рта; заячья губа Малыша Дэнни почти незаметна, прыщи Эллис едва различимы. Малыш Дэнни всегда говорил, что на черно-белых снимках люди получаются удачнее, и был прав. Фотографии маленькие и квадратные – старый фотоаппарат «Лэнд» где-то из шестидесятых годов, первый наподобие «Поляроида». Мне подарила его бабушка. Он с мембраной, и я чувствовала себя крутой. Пленку мы отыскали в фотомагазине при колледже Макалестера. Это был какой-то картридж, который вставлялся внутрь камеры, затем делалась фотография, отрезок пленки вытягивали сбоку и включали небольшой круглый таймер. Как только таймер жужжал, пленку извлекали, и вот они мы, опрятные, на черно-белой фотографии в стиле ретро, Эллис такая красивая с черными волосами. И рядом я, маленькая тихоня, руки скрещены на груди, дырявый свитер, жидкие волосы, выкрашенные в синий и красный в реальном цветном мире, выглядят серыми. Ведь любая бы выглядела ужасно рядом с Эллис…

– Круто.

Джен С. наклонилась ко мне, но я завернула фотографии обратно в ткань и задвинула их под подушку.

– Шизоид, – вздохнула она. – Ладно, не важно. Пойдем, Барберо ждет тебя в комнате отдыха. У нас для тебя сюрприз.

В комнате отдыха все еще витал запах попкорна после просмотра кино, на круглом столе пустая миска из-под него. Джен облизнула палец и провела по миске, слизывая остатки соли и затвердевшего масла. И прихрюкнула. Барберо скривил свои мягкие губы.

– Шумахер, – произнес он. – Ты меня сразила наповал.

Джен пожала плечами, вытирая мокрый палец о край мешковатой зеленой футболки.

Она порылась в одном из ящиков со всякой всячиной в поисках любимой колоды карт. В комнате отдыха разноцветные ящики были нагромождены друг на друга у стены цвета слоновой кости. Внутри лежали игральные карты, потрепанные коробки с карандашами, маркеры, игры.

Ряд из трех компьютеров стоял у стены. Барберо включил один из них и показал мне пальцем «прочь», пока сам вводил пароль.

– Смотри сюда, чокнутая.

Барберо кинул мне брошюру. Я наклонилась, чтобы поднять ее. Он печатал. «КУРСЫ АЛЬТЕРНА. ТО, ЧТО ВАМ НУЖНО» – появилась надпись на странице.

– Добрый доктор считает, что тебе нужно чем-то заниматься, чтобы обуздать приступы гнева, которые, судя по всему, у тебя случаются часто, а также твою странную привычку не спать по ночам. Так что, похоже, ты возвращаешься в школу, тупица.

Я перевела взгляд на Джен С. Она расплылась в улыбке, перетасовывая карты.

– Я буду твоей учительницей, – хихикнула она.

Барберо щелкнул пальцами у моего лица.

– Со-средоточься. Я здесь! Здесь.

Я пристально посмотрела на него.

Барберо побарабанил пальцами.

– Итак, дело вот в чем: ты будешь посещать только школьный сайт. Нельзя заходить в свои аккаунты в «Фейсбуке», «Твиттере», в почту – никуда, кроме школьных материалов. Шумахер, твоя подруга, вызвалась быть твоей учительницей, и она будет проверять твои тесты и остальную ерунду в конце каждого урока.

Он посмотрел на меня. Я не сводила с него глаз.

– Ты не хочешь этого, – сказал он, – добрый доктор говорит, что тебе придется принимать снотворное, чтобы спать, и у меня такое чувство, что ты и этого не хочешь. Она предпочитает, чтобы ты сидела тут, а не шаталась по коридорам, как ты делаешь. Потому что это очень странно.

Я не хотела принимать лекарства, тем более ночью, когда мне особенно страшно и я должна быть начеку. Доктора пичкали меня ими с тех пор, как мне исполнилось восемь лет, и до тринадцати. Риталин на меня не действовал. Я кидалась на стены и втыкала карандаши в жирный, похожий на облако живот Элисон Яблонски. После приема аддерола я наложила в штаны в восьмом классе; мама держала меня на домашнем обучении до конца учебного года. Она оставляла мне обед в холодильнике под прозрачной пленкой: сандвичи с пористым мясным рулетом, яичный салат с неприятным запахом на пропитанном влагой тосте. Золофт – после него я чувствовала, будто проглотила очень сильно сжатый воздух, и не могла его выдохнуть в течение нескольких дней. Многие девушки здесь сидели на лекарствах, они принимали стаканчики с таблетками с отвратительной покорностью.

Я сидела в кресле и печатала свое имя в поле «ВВЕДИТЕ ВАШЕ ИМЯ».

– Хороший выбор, чокнутая.

– Господи, Брюс, – сказала раздраженно Джен. – Ты что, пропустил занятие в медицинской школе, когда вам рассказывали про врачебный такт?

– Я проходил взаимоотношения врача с больными, детка. Дай знать, когда захочешь испытать на себе.

Он плюхнулся на коричневый потрепанный диван и достал айпод из кармана.

На одной стороне комнаты отдыха располагалось окно во всю стену. Шторы были открыты. На улице темно, больше десяти вечера. В нашем крыле четыре этажа; я слышала, как машины со свистом проносятся мимо по мокрому асфальту Риверсайд-авеню. Если бы я начала учиться, Каспер была бы рада за меня. В последний раз, когда я ходила в школу, меня вышвырнули в середине предпоследнего класса средней школы. Как будто это было в прошлой жизни.

Я всматривалась в экран, пытаясь прочесть абзац, но все, что я там видела, – это надписи каракулями «уродина» и «трусливая мразь» на двери моего шкафчика. Я ощутила во рту резкий вкус воды из унитаза, почувствовала, как вырываюсь, но меня держали за шею и смеялись. Руки начало покалывать, а в груди стало тесно. После того как меня выгнали из школы, все покатилось под откос. Стало еще хуже, чем раньше.

Я окинула взглядом комнату отдыха. Словно суетливая маленькая мышь, мысль о том, кто платит за это угощение, маячила в моей голове, но я гнала ее прочь. Моя мать годами готовила мясной рулет с луком и кетчупом и горкой картофельного пюре на гарнир на ужин, еще до того, как и это ушло из моей жизни. Мы не были обеспеченными; мы из тех, кто ищет мелкие монеты на дне кошельков и рюкзаков и ест пустую лапшу с маслом четыре вечера в неделю. Мысли о том, за чей счет я здесь, пугали меня и заставляли беспокоиться.

«Я внутри, в здании, в тепле, и я могу учиться, если это необходимо, чтобы остаться здесь», – думала я. Сейчас только это было важно. Чтобы остаться здесь, нужно следовать правилам.

Пальцы Джен быстро перемешивали и двигали карты. Звук был похож на птиц, спешащих к свободному дереву.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Каспер.

Она каждый день спрашивала меня об этом. Раз в неделю то же самое спрашивали другие – иногда доктор Дули, когда он работал в дневную смену, или доктор со скрипучим голосом и туго убранными волосами, которая наносила тушь на глаза густым слоем. Кажется, ее звали Хэлен. Мне она не нравилась; от нее становилось холодно внутри. По воскресеньям, один раз в неделю, никто нас не спрашивал о самочувствии, и некоторые ощущали себя потерянными.

– Чувства переполняют меня! Мне нужно, чтобы кто-то услышал о моих ощущениях! – с издевкой говорила Джен С.

Каспер ждала. Я оправдала ее надежды – приняла решение.

Я написала о своих чувствах и толкнула бумагу через стол Каспер.

«Мое тело постоянно горит, сжигая меня день и ночь. Мне нужно остановить этот накал. Когда я привожу себя в порядок, моюсь и латаю себя, чувствую себя лучше. Я ощущаю прохладу и спокойствие внутри. Такое же ощущение возникает, когда трогаешь мох, растущий глубоко в лесу».

Кое-что я не написала: мне очень одиноко в этом мире, и я хочу содрать с себя плоть, оставить только кости и хрящи и идти прямо к реке, чтобы она проглотила меня, как случилось с моим отцом.

До того как папа совсем заболел, он брал меня с собой в длительные поездки на север страны. Мы парковали машину и шли вглубь по тропинкам среди благоухающих сосен и пышных елей, так далеко, что иногда казалось, будто наступила ночь – многочисленные кроны деревьев загораживали небо. Я тогда была еще маленькой и часто спотыкалась о камни, приземляясь на холмики мха. Я навсегда запомнила прикосновение холодного успокаивающего мха на своих пальцах. Отец мог долго идти.

– Я просто хочу побыть в тишине, – говорил он.

И мы все продолжали идти в поисках тихого места. В лесу не настолько бесшумно, как обычно думают люди.

После того как он умер, моя мама, словно краб, спрятала все внутри себя, от нее остался только панцирь.

Каспер закончила читать, она аккуратно сложила бумагу и засунула в папку на столе.

– Прохладный мох, – улыбнулась она. – Не самое плохое ощущение. Если бы только мы могли помочь тебе ощущать это без попыток нанести себе вред. Как нам это сделать?

Каспер всегда оставляла для меня чистые листы на столе. Я писала, пододвигала листы к ней. Она морщила лоб. Вытаскивала папку из ящика и вела пальцем вниз по странице.

– Нет, я не вижу альбома с рисунками в списке вещей из твоего рюкзака.

Она посмотрела на меня.

Я издала негромкий звук. Там, в альбоме, было все – мой собственный маленький мир. Я рисовала Эллис, Майки, короткие комиксы о себе, об улице, об Эване и Дампе.

Я почувствовала, как дрожат мои пальцы. Мне просто необходимо рисовать. Мне нужно было похоронить себя. Из меня опять вырвался негромкий звук.

Каспер закрыла папку.

– Я поговорю с мисс Джонни. Посмотрим, что она сможет сделать.

Мой отец – это сигареты и пиво в красно-белых банках. Это грязные футболки белого цвета и коричневое кресло-качалка, голубые глаза и колючая щетина на щеках, это «Ой, Мисти», когда мама неодобрительно смотрела на него. Он днями напролет не вылезал из того кресла, я сидела на полу у его ног, а он рисовал пастелью, карандашами или ручкой – солнце, дома, кошачьи морды. Он мог несколько дней не менять футболки, молчать или порой слишком много смеяться. Это был странный смех, который надламывал его изнутри, пока не превращался в плач; по моему лицу тоже текли слезы, когда я забиралась на него, и мы качались вперед-назад, вперед-назад, только биения сердец, пока не наступал вечер и мир не сгущал краски вокруг нас.

– Ты такая молчаливая. Я рада, что они поселили тебя со мной. Ты не представляешь, как это утомительно – постоянно слушать, как кто-то говорит, – произнесла Луиза.

Она долгое время лежала молча, и я думала, что она спит.

– Ты знаешь, что я разговариваю с тобой? Я имею в виду – мысленно. Рассказываю тебе разные вещи, потому что, похоже, ты хороший слушатель. Но мне не хочется занимать все твои мысли. Если ты понимаешь, о чем я, – сказала она.

Она издала сонное «ммммм». Потом добавила:

– Я расскажу тебе свою историю от начала до конца. Ты славная, умеешь держать слово.

Cлавная, умеешь держать слово, славная, умеешь держать слово – детская песенка девчонки, которая наносит себе раны.

На занятиях в группе Каспер не любила, когда мы говорим «резать», или «порез», или «поджигать», «колоть». Она говорила, не важно, что вы делаете или как вы это делаете, это не имеет значения. Вы можете пить, кромсать куски, сидеть на метамфетамине, нюхать кокаин, поджигать, резать себя, втыкать острые предметы, оставлять глубокие порезы, выдирать ресницы или заниматься сексом до крови – это все одно и то же: причинять себе вред.

Каспер объясняла: если кто-то вас обижает, заставляет переживать, чувствовать себя униженной или грязной, следует прислушаться к голосу разума и осознать, что этот человек сволочь или психопат, заслуживающий расстрела или виселицы, и нужно держаться от него подальше. Вместо всего этого вы принимаете жестокость в свою душу и странным образом обвиняете и наказываете самих себя. Как только вы начинаете себя резать, жечь или заниматься сексом из-за того, что вам плохо и вы думаете, будто ничего не стоите, ваш организм таинственным образом выделяет это приятное дерьмо под названием эндорфины – вам так здорово, мир становится похож на сахарную вату на лучшей и самой красочной городской ярмарке в мире, только кровавый и полон заразы. Но самое печальное то, что однажды начав наносить себе вред, вы уже не воспринимаете себя никем, кроме гадкого уродца, потому что теперь все ваше тело – это поле битвы, покрытое рубцами и ожогами. Девушкам такое не к лицу, никто не полюбит вас такими, и потому все мы, каждая из нас попала в беду, внутри и снаружи. Постирать, прополоскать, и все по новой.

Я старалась следовать правилам. Старалась находиться там, где мне необходимо быть в назначенный час. Сидеть, изображая паиньку, даже если я все время молчала, потому что казалось, что в горле полно гвоздей. Я следовала правилам, потому что если бы я их нарушила, рисковала оказаться НА УЛИЦЕ.

Когда доктор Дули сказал мне, что двое парней подкинули рюкзак? Эти парни, полагаю, раз или два спасли меня. И когда он сказал, что они просили передать, что очень сожалеют? Я думала об этом.

Эван и Дамп. Сожалели ли они о том, что спасли меня от того мужчины в подземном переходе, который пытался ко мне приставать? Сожалели ли они о том, что когда в Миннесоту пришла очень холодная зима, мы не могли втроем жить у Проклятого Фрэнка? Я заболела. Продолжать жить в фургоне было невозможно. Эвану требовались наркотики. Дамп везде следовал за Эваном. Сожалели ли они о том, что я отказалась дать Проклятому Фрэнку то, что он желал? (То, что он требовал от всех девушек, которые хотели остаться в Сид Хаус.) Сожалели ли они о том, что не позволили мне умереть на чердаке в Сид Хаус?

Сожаления, сожаления, сожаления, сожаления, сожаления, сожаления, сожаления, сожаления…

Это слово я заглушила тоже, но оно продолжает возвращаться назад, разрастаясь, становясь сильнее и злее.

Луиза пропускала занятия в группе. Она разговаривала с Каспер по вечерам. Ей звонили поздно вечером, она прислонялась к стене в комнате отдыха, перебирала пальцами телефонный провод и изящно водила носком блестящей балетки по ковру. Луиза могла приходить и уходить, когда ей вздумается, ей не нужен был дневной пропуск.

– Хочу сказать тебе, ты ведь не такая, как мы, ты же понимаешь? Посмотри вокруг. Эти простыни, кровать, наши лекарства, врачи. Здесь все выглядит дорого. Ты меня слушаешь? – шептала Луиза из темноты.

Она перевернулась и облокотилась на руку, чтобы видеть мое лицо. Ее кровать скрипела. В полумраке ее глаза выглядели овальными и как будто подведенными снизу.

– Я просто хочу сказать, тебе нужно быть к этому готовой.

Но я позволила ее словам скользить по мне, они мягкие и теплые. Она отвернулась. Деньги, деньги. Я не хотела думать о том, откуда они берутся или не берутся.

Я просто хотела, чтобы она снова уснула и дала мне возможность съесть сандвич с индейкой, который я спрятала под кроватью.

Дверь со свистом распахнулась. Каспер проскользнула в комнату групповых занятий и села рядом с Сашей, которая улыбалась ей, как щенок. На Каспер были коричневые брюки и ее эльфийские сабо. Волосы соломенного цвета заправлены под красную бандану, напоминающую головную повязку. Серьги в форме луны, розовые румяна – она как чертова радуга.

Интересно, какой она была в старших классах. Наверняка прилежной, такой тип девчонок, прижимающих учебники к груди, всегда с красивыми причесанными волосами, закусывала губу, когда писала контрольную. Возможно, ее фото было в ежегодном альбоме выпускников, или она посещала математический кружок или дискуссионный клуб.

Но существовало еще что-то, нечто, находящееся под чистой наружностью Каспер, недоступное взгляду, словно затаенная боль, деликатная тайна или что-то в этом роде, иначе зачем она посвятила нам свою проклятую жизнь?

Она раздала бумагу и маркеры, и мы напряглись. Когда нам приходилось писать, мы знали, что занятие будет тяжелым. Она попросила положить маркеры и бумагу на пол, и мы сделали упражнение «аккордеон». Я не могла сосредоточиться. Смотрела на настенные часы; мне нужно было уйти раньше. Наконец мне должны снять повязки. При мысли об этом в животе все переворачивалось.

– Напишите, пожалуйста, что вы говорите себе перед тем, как нанести себе вред, – просила Каспер.

Блю тяжело и громко вздыхала, облизывала губы, напрягала голые ступни. Она никогда не надевала обувь. Три серебряных кольца поблескивали на пальцах ног. Когда мы сидели в кругу, она выглядела такой же юной, как все мы, но на близком расстоянии, за ужином или в комнате отдыха можно было увидеть глубокие морщины в уголках ее глаз. Я не рисовала уже целую вечность, практически никогда не ходила на творческие занятия, и когда я смотрела на Блю, очень страдала из-за отсутствия моих карандашей и угольных грифелей. Было в ней что-то такое, что мне хотелось запечатлеть на бумаге.

Сначала я ничего не писала, только сделала пару штрихов красным маркером, потом украдкой посмотрела на Блю, чтобы сделать набросок, еле заметный и нечеткий. Мне становилось хорошо от того, что пальцы держат маркер, вырисовывая то, как я вижу ее кошачьи глаза, полные губы. Мне было немного неудобно рисовать, прижимая бумагу к ногам, но я чувствовала, что пальцы помнят каждое движение. Как будто они ждали моего возвращения.

У Блю очень полные губы. Мои губы, пожалуй, тонкие. Эллис говорила: «Тебе нужно их выделять». Она держала пальцами мой подбородок и проводила холодной помадой по губам. Но это никогда не помогало. Помада никогда не смотрелась на мне. Я не находила, что у меня красивые губы, я просто видела девушку с помадой на губах.

Мои мысли закрутились в круговорот, когда я рисовала Блю. Я не хотела думать о происходящем вокруг, только не сейчас. Всплывали слова «сожаление» и «чердак», «подземный переход» и «мне больно».

Саша хлюпала носом. Фрэнси откашливалась.

Я написала: «ПРОЧЬ. УБЕРИТЕ ЭТО ПРОЧЬ. ЗАГЛУШИТЕ ЭТО». Я перечеркнула портрет Блю большим красным крестом, скомкала рисунок и запихнула его под себя.

Каспер, скрестив руки, вызвала Айсис и стала ждать, пока та прочтет то, что написала.

Айсис ковыряла в носу и краснела.

– Ладно, – произнесла она наконец. Она говорила очень тихо, почти шепотом. – Почему, черт возьми, ты не понимаешь? Я тебе сейчас покажу.

Айсис зажмурилась.

Фрэнси произнесла:

– Никого. Пустота. Всем наплевать.

И разорвала бумагу пополам.

Саша такая горячая от слез, она излучала странное тепло, и я немного отодвинула от нее свой стул. Я почувствовала на себе взгляд Блю.

Саша посмотрела вниз на свой лист бумаги и промямлила:

– Ты. Толстая задница. Черт тебя побери.

Со скоростью птичьего полета Блю пересекла круг и выхватила рисунок из-под меня. Она стояла посередине круга и смотрела на меня, вытаращив глаза.

Каспер бросила взгляд на нее и спокойно сказала:

– Блю.

Это было предупреждение.

Блю развернула комок бумаги, распрямляя его. Она всмотрелась в рисунок, и ее лицо медленно расплылось в улыбке.

– Это что, я? Классный рисунок, Молчаливая Сью. Мне нравится, что ты перечеркнула меня.

Блю показала рисунок остальным.

– Она меня стерла.

Потом она снова скомкала бумагу и бросила ее мне на колени. Я позволила ей упасть на пол. По пути на свое место Блю сказала Каспер:

– У нее лучше получилось это выразить. Это очень даже похоже на то, что происходит у меня в голове, когда я наношу себе повреждения. Сотрите меня.

Каспер повернулась к Саше, но прежде чем она начала говорить, Блю прервала ее:

– Вы знаете, это очень несправедливо, доктор.

Каспер взглянула на Блю.

– В чем несправедливость?

Мое лицо начало гореть. Я посмотрела на часы. Всего через несколько минут я могла встать и уйти, чтобы снять с себя этот панцирь.

– Ей никогда не надо ничего рассказывать. Нам всем приходится говорить, выворачивать наши чертовы кишки наизнанку, а она не проронила ни слова. Мы, может быть, комики, выступающие перед ней.

– Занятия в группе добровольные, Блю. Если кто-то не хочет говорить, он не обязан это делать. Чар…

– Молчаливая Сью, расскажи всем, что ты там написала, – попросила Блю. – Не хочешь? Хорошо, я расскажу. Она написала «Прочь. Прочь, заглушите это». Заглушить что, Сью? Выкладывай. Время пришло.

Проклятый Фрэнк носил массивные серебряные кольца, украшенные зловещими черепами. Он постоянно протирал их об рубашку, пока они не начинали безупречно сверкать. Его пальцы были покрыты пятнами и ожогами от зажигалок, и он вонзил их мне в шею, стаскивая меня с чердака. Эван и Дамп мяукали как котята у него за спиной, но они всего лишь мальчишки, которым нужны наркотики. На улице стоял мороз. В апреле выпал неожиданный снег, превратившийся в ледяную корку. В такую погоду лучше не выходить из дома: от снега с дождем незакрытое лицо промерзало и пальцы превращались в кости, покрытые жесткой кожей.

Когда Проклятый Фрэнк открыл дверь и впустил нас, мне уже тогда следовало понять, что он не позволит мне остаться там просто так. Эван и Дамп внесли меня, и тогда мне следовало внимательнее рассмотреть лица девушек, которые сидели на порванном диване. Все расплывалось перед глазами, я подумала, что они просто под кайфом – смотрят невидящим взглядом. Теперь уже я понимаю, что их глаза были мертвы. Я оцепенела, легкие словно наполнились цементом.

«Просто сделай это, – сказал Проклятый Фрэнк тем вечером, и мое дыхание исчезло, как только его пальцы сильно сжали меня. – Сделай это, как другие девчонки. Или я сам это сделаю».

Если какая-нибудь девушка попадала в Сид Хаус и хотела там остаться, то внизу было пустое помещение, ничего кроме матрасов. Фрэнк держал девушек в этой комнате. Мужчины приходили в дом, платили Фрэнку и потом заходили туда.

ПРОЧЬ. ЗАГЛУШИТЕ ЭТО. Моего отца. Мою мать. Мою тоску по Эллис. Мужика в подземном переходе, Проклятого Фрэнка, мужчин из комнаты внизу, людей с улицы, которые носят в себе слишком много монстров, голод, и печаль, и усталость, ощущение собственной никчемности, непривлекательности, недостаток любви – просто заглушите все это, я хочу уменьшаться и уменьшаться, пока не превращусь в пустое место.

Это было в моей голове там, на чердаке, когда я достала битое стекло из своей аптечки и начала кромсать себя на мелкие кусочки. И я бы резала и резала целую вечность, но в тот момент я хотела довести дело до конца, чтобы все навсегда закончилось. Я бы зашла дальше, чем Эллис. Не испортила бы все, как она: я бы умерла, а не повисла бы где-то между жизнью и смертью, как получилось у Эллис.

В тот раз я делала все, чтобы умереть.

Но я жива.

В голове звучала музыка, взгляд затуманивался. Я с трудом различала очертания Блю, ее елейное выражение лица и испорченные зубы, но по мере того, как я приближалась к ней, начинала ощущать вкус того, как я буду долбить это лицо, пока не вытолкну в коридор. Странное дело – мое тело одновременно становилось тяжелым и невесомым и небольшая часть меня парила в воздухе и улетала прочь. Каспер называет это временной потерей контроля над сознанием – но я продолжала идти, пошатываясь, по направлению к Блю, даже когда она нервно засмеялась и произнесла:

– Ударь меня.

И встала наготове.

Джен С. поднялась.

– Пожалуйста, прекратите, – попросила она.

Раньше, когда я жила на улице, я называла это «чувством улицы». Словно электрический провод туго натягивается и проходит сквозь тело. Это означало, что я могла сжать кулаки и готова была сражаться с двумя пожилыми женщинами за забытый спальный мешок у реки. Это означало, что я могла сделать многое, чтобы пережить ночь и провести следующий день в бесконечном хождении по улицам.

Голос Каспер ровный и чистый.

– Чарли, еще одна потасовка, и я не смогу тебе помочь.

Я внезапно остановилась. Чарли. Чарли Дэвис. «Шарлотта, – сказал тогда Эван, и я видела его глаза, пьяные и блестящие, пятна моей крови на его щеке тем вечером на чердаке. – Какое красивое имя». Он целовал меня в голову снова и снова. «Пожалуйста, не покидай нас, Шарлотта».

Отец учил меня определять время на часах, показывая, сколько осталось ждать. «Длинная стрелка здесь, а короткая тут. Когда короткая здесь, а длинная здесь, значит, мама сейчас вернется домой». Он прикуривал сигарету, и, довольный собой, раскачивался в кресле.

Стрелки на настенных часах показали мне, что пора идти снимать повязки.

Я шла, пошатываясь, дурацкий ботинок-нога зацепился за ковер, пока я наконец не подошла к двери. Я отпустила ее, и она с шумом хлопнула за моей спиной.

Повязки снимал Винни, медбрат дневной смены, его большие обветренные руки работали методично. В процедурной очень чисто и прохладно. Пока я устраивалась на столе, бумага шуршала подо мной. Я смотрела на стеклянные банки с длинными ватными палочками для ушей, бутылки со спиртом, аккуратно подписанные ящики. У Винни серебристый поднос, все готово: ножницы, пинцеты, зажимы и кремы.

Он сделал паузу перед тем, как начать освобождать мои руки от повязок.

– Ты хочешь, чтобы я кого-нибудь позвал сюда? Доктор Стинсон закончит групповые занятия через пятнадцать минут.

Он имел в виду Каспер.

Винни улыбнулся мне своей особой улыбкой, приоткрывая рот и обнажая все зубы. Каждый зуб заключен, подобно картине или фотографии, в золотую рамку. Неожиданно у меня возникло сильное желание потрогать один из этих блестящих зубов.

Винни засмеялся:

– Тебе нравятся мои классные зубы? Это дорогого стоит, но моя улыбка мне стоила еще дороже, если ты понимаешь, о чем я. Зовем доктора или нет?

Я помотала головой – «Нет».

– Да, так-то. Ты сильная девочка, Дэвис.

Винни осторожно размотал марлевую повязку с обеих рук. Отделил длинную салфетку от левой руки, потом от правой. Он бросил их в металлическое ведро для мусора, и они издали мокрый и мягкий шлепок. Мое сердце начало биться немного быстрее. Но я пока еще не смотрела вниз.

Винни наклонился ближе, работая со швами пинцетами и зажимами. От него пахло одновременно приятно и раздражающе, что-то вроде запахов масла для волос и кофе. Я не отрываясь смотрела на потолочные лампы до тех пор, пока перед глазами не появились большие темные тучи. На одной из потолочных панелей виднелось пятно в форме почки цвета пригоревшего на сковороде масла.

– Тебе не больно? – спросил он. – Я стараюсь как могу, дорогая.

Раздался звук льющейся воды. Винни мыл руки. Я подняла руки вверх.

Они бледные и сморщенные от того, что были перевязаны долгое время. Я перевернула их и посмотрела на красные швы, похожие на веревки, пробегающие от запястий до локтей. Потом легонько дотронулась до них. Винни хмыкнул. У него низкий мелодичный голос.

Для него я всего лишь еще одна уродливая девчонка, еще один рабочий день.

– Все в порядке? – Он растер крем ладонями и поднял их вверх.

Под этими новыми шрамами я видела старые. Мои шрамы похожи на плотины или что-то в этом роде. Бобер просто добавлял новые доски и прикреплял их к старым.

Я кивнула Винни. Крем разогрелся в его руках и приятно лег на кожу.

В самый первый раз, когда я порезала себя, лучшее было после: промокнуть рану ватным тампоном, аккуратно подсушить, изучить со всех сторон, заботливо убаюкать руку, прижимая к животу. «Ну, ну».

Я резала себя, потому что не могла справиться с собой. Все просто. Мир превратился в океан, волны смывали меня, вода оглушала, сердце утопало в воде, паника разрасталась до вселенских масштабов. Мне необходимо было освободиться, сделать себе больнее, чем делал этот мир, чтобы потом я смогла пожалеть себя.

«Ну, ну».

– Это противоречит здравому смыслу, да? То, что причинение себе боли заставляет вас чувствовать себя лучше. В некотором роде вы можете избавить себя от боли, причиняя себе боль, – говорила нам Каспер.

Проблема возникает потом.

Как, например, то, что происходило сейчас. Чем больше шрамов, тем больший урон. Порочный круг: больше шрамов – больше стыда – больше боли.

Винни мыл руки, и звук льющейся воды возвращал меня к реальности.

Я смотрела на свою кожу, и у меня сводило желудок. Он повернулся:

– Второй раунд. Ты уверена, что не хочешь, чтобы я позвал сюда кого-нибудь еще?

Я покачала головой, он кинул мне простыню и попросил перевернуться на спину на кушетке, жестом предлагая спустить шорты. Я быстро сняла их под простыней, чуть дыша и прижимая простыню к скромному нижнему белью. Бедра покалывало, и они покрылись гусиной кожей от прохладного воздуха.

Я не думала, что боюсь Винни, но я внимательно следила за движениями его рук, на всякий случай держа наготове свое «чувство улицы». Когда я была маленькой и не могла уснуть, то теребила простыню между большим и указательным пальцем. Сейчас я делала то же самое с нижним бельем. Оно совершенно новое, мягкое, розового цвета, разложенное кем-то на моей узкой кровати вместе с небольшой открыткой. Там было семь комплектов, на каждый день недели. На них не имелось дырок, пятен, и от них пахло пластиковой упаковкой, в которую они были завернуты. От них не воняло, они не пахли мочой или кровью от менструации. Я думала о нижнем белье, касалась пальцами чистой хлопковой ткани, и что-то переключилось внутри меня, как будто я расшатывала груду камней, вынимая один из них, треск, проседание, выдох…

– Медсестра. Ава. Купила. Мне. Это. Белье.

Я произнесла это шепотом, сама не знаю почему. Неизвестно, откуда взялись эти слова и почему они вдруг выстроились в ряд. Мой голос стал скрипучим после длительного молчания, похожим на охрипшую лягушку. Это длинное предложение было первым за несколько дней, и я знала, что Винни добросовестно запишет в журнале следующее: «Ш. Дэвис произнесла вслух целое предложение, когда я снимал повязки. Ш. Дэвис сказала, что у нее нет нижнего белья. Обычно пациентка не разговаривает по своей инициативе; селективная немота».

– Это было чрезвычайно мило с ее стороны. Ты ее поблагодарила?

Я покачала головой.

Когда я порезала себя на чердаке, на мне была футболка, нижнее белье, носки и ботинки. Там оказалось столько крови, что Эван и Дамп не знали, что делать. Они завернули меня в простыню.

– Тебе следует поблагодарить ее.

В Крили я попала в больничной одежде и тапочках. Медсестра Ава подобрала мне одежду. Она же купила мне новое нижнее белье.

Я должна была поблагодарить ее.

Бинты и салфетки, которые были у меня на ногах, выглядели как длинные гирлянды, покрытые пятнами, Винни поднял их и бросил в ведро. Потянул и зажал пинцетами.

Так и с руками: мне не было больно, когда он снимал швы, но кожу покалывало, и я чувствовала резкую боль, когда он тянул пинцетами в разные стороны.

Он торопился, и я опять почувствовала боль, только на этот раз она напомнила мне ощущения, когда я резала, сильно резала. То, как глубоко я вонзала стекло, сразу же прокалывала кожу и вынимала, тащила с силой, чтобы пролить реку и утонуть в ней.

Ох, как же больно проливать эту реку! Ты чувствуешь одновременно острую и неясную боль; словно завеса раздвигается и закрывает глаза, тяжелое дыхание вырывается из ноздрей.

Это очень больно, больно, больно. Но когда идет кровь, становится теплее и спокойнее.

Винни поймал мой взгляд. Я слишком часто дышала. Он понял, что происходит.

– Готово.

Он заботливо наблюдал за тем, как я садилась. Тонкая бумага порвалась подо мной.

Лестницы. Шрамы на ногах выглядели как перекладины лестниц. Я провела пальцами вверх от колена до бедра: выпуклость, выпуклость, еще одна. Руки Винни в креме казались очень темными на фоне моей бледной кожи. Приятные прикосновения. Закончив с ногами, он показал жестом, что я могу надеть шорты, и вручил мне бело-голубую баночку с кремом.

– Наноси его два раза в день. Эта дрянь будет очень сильно чесаться сейчас, после того как я намазал. Ты почувствуешь стянутость и что-то вроде покалывания.

Я прижала баночку к груди. Я все еще чувствовала прикосновения его рук к моим ногам, мягкость его пальцев на моем изуродованном теле. Пожалуй, я хотела, чтобы он прикоснулся еще, обнял бы на этот раз. Может, он присел бы рядом, и я положила бы на него голову, и какое-то время мы бы сидели так, я бы вдыхала его запах. Ничего особенного, только биения сердец, как с отцом. Я почувствовала давление в глазах.

Я вытерла лицо, не обращая внимание на трясущиеся руки. Жарко. Тело начало гореть. Мне стало страшно. Винни откашлялся.

– Все в классе для творчества, милая. Хочешь, я провожу тебя туда?

– Комната, – произнесла я, прижимая теплую банку с кремом к груди. – Комната.

– Хорошо, дорогая. Хорошо.

Винни выглядел грустным.

Луизы в нашей комнате не оказалось. Они все ушли в класс для творчества, сидели там, склонившись над палочками для эскимо, покрытыми клеем, кучей пуговиц и ниток, стопками блестящих наклеек в форме звезд.

Мои глаза наполнились слезами, и я зарылась лицом в подушку, чтобы никто меня не услышал. Все тело так невыносимо болело от ран. Я хотела, чтобы Эллис была рядом, чтобы она легкими прикосновениями погладила мои порезы и стащила бы вино у отца. Мы бы плакали вдвоем в ее комнате, потягивая вино из бутылки, слушали нашу музыку, смотрели на солнечную систему, очертания которой отбрасывал на потолок вращающийся ночник. Потому что, когда тебе больно и есть кто-то, кто любит тебя, он помогает тебе, ведь так? Когда тебе плохо, любимый человек нежно целует тебя, подносит бутылку ко рту, поглаживая волосы, верно? Каспер гордилась бы мной сейчас за мое рациональное мышление.

Я жила вместе в девушками, которых переполняла печаль, и не хотела помощи от них. Я хотела, чтобы рядом была только одна, та, что никогда не вернется назад.

Куда мне деть их, мертвых, живых, тех людей, что витают надо мной словно призраки? Однажды Эллис сказала: «Ты слишком рано потеряла отца».

Чуть больше года назад Майки рыдал мне в трубку: «Она никогда не резала себя, это не ее случай. Почему она сделала это? Ты была там, рядом с ней». Но он был в университете, километры и штаты разделяли нас, и не знал, что произошло между мной и Эллис.

Это был наш последний разговор с ним, после этого я оказалась на улице, сама превратилась в призрак.

Моя мать жива, но тоже стала привидением, я вижу ее запавшие глаза, она смотрит на меня издалека, стоя неподвижно.

Столько людей никогда больше не вернутся назад…

Когда я успокоилась, я почувствовала себя утомленной и лишенной сил от слишком долгого плача. Встала и пошла, спотыкаясь, по чересчур ярко освещенному коридору к стойке медсестер. Винни был прав, шрамы ужасно чесались.

Внутри меня все горело, а снаружи только пустота. Я не могла порезать себя, но мне было необходимо что-нибудь сделать с собой, чтобы облегчить боль.

Винни одарил меня своей золотой улыбкой из-за стойки. На перегородке за стойкой были приколоты фотографии, принадлежащие медсестрам. Их дети, куча детей, упитанные, тощие, угрюмые подростки, и собаки, много-много собак. Дочери Винни, должно быть, это они там в белых платьях с рюшами и с очень темными волосами, как у него.

Я показала на свои волосы, на это безобразное гнездо. От одного их запаха мне внезапно стало дурно. Я захотела от них избавиться, от последней частицы уличной жизни.

– Отрезать, – произнесла я охрипшим голосом.

Винни поднял руки кверху.

– Не, не. Сначала ты должна заслужить свой дневной пропуск, милая. Тогда ты сможешь пойти на улицу с остальными, сходишь в «Суперкатс» или еще куда. Я не притронусь ни к чьим волосам.

Я облокотилась на стойку и ударила по ней кулаком.

– Сейчас. Мне нужно это сейчас.

– Puta madre, – прошептал он.[1]

Он толкнул дверь процедурной.

– Давай, пойдем. И не плачь. Для таких волос есть только один способ.

В столовой первой заговорила Айсис, она раскрыла свой маленький рот, и макароны с сыром выпали в тарелку.

– Отпад, Чак, ты только посмотри на себя![2]

Блю начала смеяться глубоким заразительным смехом, от которого Фрэнси вздрогнула; она сидела рядом и никогда не ела. Фрэнси тоже улыбнулась.

– Я тебя ненавижу, Молчаливая Сью, но ты гораздо лучше выглядишь. Почти человек.

Даже Винни присвистнул, орудуя электробритвой у меня на голове, волосы тяжелыми пучками падали на пол.

– Лицо. У девчонки, оказывается, есть лицо, – произнес он.

Я, не отрываясь, смотрела на себя в зеркало, в настоящее длинное зеркало на внутренней стороне двери процедурной. Я не опускала глаза ниже плеч, просто рассматривала лицо, но не слишком долго, потому что при взгляде на себя мне снова становилось грустно.

Когда я начала есть, девушки замолчали. Никогда бы не подумала, насколько это неловко – демонстрировать шрамы кучке девчонок, сплошь покрытых шрамами, но это так. Я смотрела только в тарелку.

После ужина я собиралась обыскать коробку с забытыми вещами, чтобы найти себе рубашку с длинными рукавами. Мне было холодно, и я чувствовала себя незащищенной. Мне не хватало дешевого кардигана горчичного цвета, который я носила до того, как убежать из дома. В нем я была укрыта и чувствовала себя в безопасности. Мне не хватало всей моей одежды. Не уличной, а той, давнишней – полосатых футболок, брюк в клетку и шерстяных шапок.

Айсис проглотила еду и спросила:

– Господи, Чак, где тебя подстригли? Ты что, на самом деле выходила в этот чертов город?

У Айсис подбородок как у терьера и нервное лицо. Она крутила между пальцами неопрятные завитки косичек. Остальные ждали. Луиза еле заметно улыбнулась мне с другого конца стола.

Я обожала разбивать стеклянные банки. Их надо ударять с силой, потому что стекло толстое. В отличие от другого стекла, банки разбиваются на толстые осколки – острые, изогнутые и переливающиеся. Они оставляют широкие и глубокие порезы. Толстые осколки легко отмывать и хранить, засунув в бархатный мешочек, и прятать в своей аптечке до следующего раза.

При мысли об этом меня охватил заранее ожидаемый озноб, что-то похожее я чувствовала в процедурной, и это недопустимо, по словам Каспер, это пусковой сигнал, и я видела, как некоторые девушки, например бледная Саша с глазами цвета моря, начинают хмуриться. Блю и Джен С. ждали с отрешенным выражением лица, вилко-ложки застыли в воздухе.

Мне казалось, я хочу им рассказать, мне казалось, что я хочу говорить. Я чувствовала гул в груди и думала, что, возможно, у меня получится что-нибудь произнести, хотя и не знала, как направить слова или что они будут значить, но я открыла рот…

Из глубины стола послышался голос Луизы, гортанный и приятный; группа, в которой она пела, называется «Нелюбимые».

– Стекло, – Луиза убирала за собой после ужина. Она любила перекусывать; немного одного, немного другого, никогда не задерживалась надолго. – Она использовала стекло. Завтрак безнадежных чемпионов.

Луиза пожала плечами, проплывая мимо нас с картонным стаканчиком, пластиковой тарелкой и вилко-ложкой в сторону мусорного ведра.

Сначала за столом все замерли, поскольку каждая думала и вспоминала свои любимые инструменты. И потом, наконец, атмосфера разрядилась.

– Это мощно, Чак, – ела и резюмировала Айсис.

Я таращилась на масляную гору макарон, одинокий рядок зеленой фасоли, коричневую лужицу яблочного мусса.

– Меня зовут не Чак, Айсис. Мое имя Чарли. Чарли Дэвис.

Мой голос был уже не хриплым. Он стал звонким как колокольчик.

– Ух ты. У кого-то, оказывается, есть голос, – произнесла Джен С.

Блю кивнула и пристально посмотрела на меня.

– Здесь, – сказала она, задумчиво потягивая кофе, – становится все интереснее.

Каспер улыбнулась мне.

– Большие перемены, – заметила она. – Заговорила. Обрезала волосы. Сняли повязки. Как ты себя чувствуешь?

Я потянулась к ее столу, чтобы взять бумагу и синюю ручку, но она возразила:

– Нет.

Черепаха в аквариуме остановилась, как будто тоже меня ждала. Ее крошечное тело раскачивалось на воде. Нравился ли ей этот маленький корабль на дне с отверстием, достаточно большим, чтобы ей удалось проплыть через него? А большой камень, на который она могла забираться, чтобы отдохнуть? Хотела ли она когда-нибудь выбраться оттуда?

Я плотнее застегнула толстовку, которую нашла в коробке с забытыми вещами, натянула на голову капюшон.

– Безобразной, – говорю я ей глухим голосом из-под капюшона. – Безобразной. Я до сих пор чувствую себя безобразной.

Не то чтобы я никогда не замечала, что Джен С. каждый вечер исчезает куда-то, как только Барберо засыпает на кушетке в комнате отдыха. «Я в туалет», – говорила она, и ее длинный хвост сползал по плечу, когда она наклонялась ко мне и смотрела, что я делаю на компьютере. «Желудок заболел. Я задержусь там». Или «Пойду пробегусь по коридору. У меня тело немного затекло. Веди себя хорошо». И потом она уходила.

Это странно, но я занималась быстрее, чем требовалось. Я уже закончила двенадцать уроков, это где-то середина воображаемого выпускного класса. Я чувствовала что-то вроде удовлетворения, нажимая «ОТПРАВИТЬ», и ждала возвращения Джен С., чтобы поставить оценку, используя секретный пароль. Как оказалось, учиться в школе очень легко, если убрать всех остальных детей, дурацких учителей и всю остальную дрянь, которая случается в школах.

И вот я все ждала ее и ждала, и наблюдала, как Барберо храпит на диване, когда мне пришло на ум, что она делала совсем не то, что говорила. Но прежде чем подумать об этом, я соображала, чем бы заняться, пока она отсутствует, а Барберо в отключке.

Это заняло всего пару минут. Я открыла новое окно, завела аккаунт в Джимэйл, поломала голову, вспоминая его последний электронный адрес, ввела его, надеясь на лучшее, и открыла окно чата. Я не говорила с ним больше года. Может, он в чате, а может, и нет.

«Привет», – напечатала я.

Я ждала, ковыряя подбородок. Голова немного замерзла без волос. Я натянула капюшон. Он должен быть там, хотя бы потому, что не было написано «Майкл не в Сети» или что-то вроде того.

И потом вот он.

«Господи, это действительно ты?»

«Да».

«Ты в порядке?»

«Нет. Да. Я в дурдоме».

«Я знаю, мама сказала мне. Ей сообщила твоя мама».

«На мне одежда из дурацкой коробки забытых вещей».

«Я на концерте».

«Чьем?»

«Файермут Клаб». Они называют себя «Флайкэтчер». Ты знаешь «Файермут»? Тебе бы они понравились».

Мои пальцы летали по клавиатуре.

«Я скучаю по тебе».

Ответа не последовало. Желудок начал тихонько сжиматься. Старые чувства постепенно возвращались ко мне: как мне нравится – нравился Майки, мое смущение от того, что ему нравилась Эллис, даже если он ей не так сильно нравился. Но Эллис больше нет с нами. Я покусала губу.

Я обернулась посмотреть на Барберо. Его нога медленно сползла на пол.

«Майкл печатает»… потом:

«Я попрошу маму принести тебе какую-нибудь одежду Т.»

Его сестра, Таня. Она, должно быть, уже закончила университет. У Майки дома всегда тепло. Зимой его мама готовила толстые мягкие буханки хлеба и большие кружки дымящегося супа.

«Майкл печатает», – высветилось в чате. Он не сказал мне, что скучает или что-то в этом роде. Я глубоко вздохнула, стараясь заглушить брюзжащий голосок в голове, который говорил мне: «Ты грязная и отвратительная идиотка. Кто вообще захочет тебя?»

«В мае я приеду на концерт в клуб «Севенс Стрит Энтри» с группой, на которую работаю. Буду там два дня. Ты можешь заказать на меня пропуск посетителя или еще что?»

«Да!»

Я начала безумно улыбаться. Все тело стало невесомым, как пух, на душе полегчало от мысли, что я увижу Майки. Майки!

«Майкл печатает»:

«Мне надо идти, концерт заканчивается завтра. Учусь. Не могу поверить, что это ты. У тебя есть и номер телефона?»

Я вскочила и побежала к телефону на стене комнаты отдыха, где черным тонким маркером написан номер рядом с надписью «телефонные звонки запрещены после 21.00 / телефонные звонки запрещены до 18.00». Я побежала назад, повторяя про себя номер, когда ботинок застрял в пластиковом стуле, и я растянулась на полу. Барберо вскочил со скоростью молнии. И прежде чем я успела среагировать, он подошел и выдернул наушники из ушей.

– Где Шумахер? Куда, черт возьми, подевалась Шумахер?

Пока я пыталась вскарабкаться на стул, он успел прочитать переписку на экране компьютера.

Нажал толстым пальцем на кнопку, и экран погас. Майки исчез.

– Давай обратно в свою клетку, зайка. Мне надо поохотится на твою подругу.

Барберо и сестра Ава обнаружили Джен С. у аварийной лестницы. С желудком у нее было все в порядке, и она не наматывала круги по коридору. Как потом вечером мне рассказала Луиза, у нее была интрижка с доктором Дули.

Я лежала под одеялом. При моргании мои ресницы задели ткань. Я что-то промычала в ответ Луизе.

– Они спят друг с другом уже до-о-олгое время, – прошептала Луиза. – Я удивлена, что их не застукали раньше.

В конце коридора поднялась суматоха: телефонные звонки, плачущая Джен С. у поста медсестер. Луиза сказала:

– Жалко, на самом деле. Теперь они ее выгонят, а его уволят. Или, возможно, его не уволят, а сделают выговор. Он всего лишь врач-стажер. Они всегда все портят. – Она сделала паузу. – Я надеюсь, Джен не думает, будто они будут вместе, когда она выйдет отсюда, потому что этого не случится.

Луиза сняла одеяло с моего лица.

– Ты еще слишком мала и на самом деле не понимаешь.

Она еще не смывала свой макияж. И тушь размазалась под глазами.

– Дули выбрал ее, потому что Джен уступчивая. Мы все здесь покладистые, верно? Черт побери, я ведь тоже однажды думала, что встретила того самого…

Я нерешительно произнесла:

– Может… несмотря ни на что она ему действительно нравилась.

Возможно же, не так ли? Док Дули – предел мечтаний, ему не нужно бегать в поисках ущербных девчонок. Он может получить любую, если захочет.

Луиза моргнула.

– Парни странные, малышка. Никогда не знаешь, что ими движет. – Она снова накрыла меня с головой одеялом и забралась на свою кровать. Ее голос звучал приглушенно, будто она сама накрыта с головой. – Я позволила этому парню – думала, что он такой чудесный и добрый, – позволила ему сфотографировать себя. Потом он изменился и продал мои фотографии какому-то сайту в Интернете для извращенцев.

Она что, плачет? Я была в замешательстве. Джен С. по-настоящему рыдала там, и я слышала, что Саша в своей комнате начала издавать кошачьи звуки тихим голосом.

Это место – мир рыдающих девушек.

Луиза плакала. Весь чертов коридор плакал, кроме меня, потому что я все уже выплакала. Я откинула одеяло и вылезла из кровати. Майки был так близко, и я потеряла его. Я потеряла его.

Луиза пробормотала:

– Им следует предупреждать нас сразу, как только мы сюда поступаем, что с подобными желаниями можно распрощаться. Что с нами кончено, никто нас не полюбит. Не так, как нормальных людей.

Она вытащила руку из-под одеяла, щупая воздух. Я следила за движениями ее пальцев. Ее ногти были выкрашены глянцевым синим лаком с крошечными красными крапинками. Рыдание застряло у нее в горле.

– Ты должна понять это, малышка. Ты понимаешь, на что это будет похоже?

Я сделала то, что советуют делать, когда кому-то больно и ему нужна помощь, чтобы он знал – его любят. Я села на край кровати поверх ее одеяла с изображением «Хэллоу Китти». Она – единственная, у кого было собственное одеяло и наволочки, и несколько пушистых тапочек выглядывали из-под кровати. Я медленно сняла бело-розовое одеяло с ее лица, настолько, чтобы можно было гладить ее волосы, эту чудесную пышную копну.

Позднее, когда в коридоре все стихло и Джен С. отправили в свою комнату собирать вещи и ждать, я думала о ней. Все это время они с доком Дули занимались сексом. Где они это делали? Расстилали на пол помятую бумагу в процедурной? На столе или все время у лестницы? Было холодно? О чем они разговаривали? Они оба такие высокие и красивые, с чистой кожей, сексуальные. Я представляла, как они двигались навстречу друг другу, и чувствовала тепло между ног. Потом я думала о Майки, у него мягкие дреды светлого цвета, и они всегда хорошо пахнут, он улыбался нам с Эллис из старого кресла в его комнате, позволяя нам веселиться и включать музыку так громко, как мы хотели. У нас с Майки ничего не было, но я была бы не против, я хотела этого, очень сильно, однако он любил Эллис. Парни, которые мне попадались, пахли жженым стеклом и злобой. С татуировками, следами грязи на коже и с акне. Они жили в гаражах или в машинах. Такие парни никогда не хранят верность. Сначала они подлизываются и, получив свое в грязном служебном помещении во время какого-нибудь концерта или в туалете чьего-нибудь подвального помещения на вечеринке, исчезают.

У Эллис был один парень. С волчьими зубами и в длинном черном пальто, и он спал с ней в подвале дома ее родителей на мягком розовом ковре, пока я слушала их с другого конца комнаты, завернувшись в спальный мешок. Он оставил после себя серебряные браслеты, тонкие чулки, русские матрешки с круглыми синими таблетками внутри. Когда он не позвонил, Эллис плакала, пока у нее не заболело горло. Когда она упоминала его имя, Майки отворачивался, и можно было заметить, как плотно сжимались его челюсти и темнело лицо.

Когда я думала о том, как соединяются тела, мне становилось грустно, и я испытывала необъяснимый голод. Я перевернулась и уткнулась лицом в подушку, стараясь очистить голову и не обращать внимания на зудящие шрамы. Луиза беспокойно вздыхала во сне.

Я не хотела верить, что она права.

Мать Джен – пышная, как тесто, женщина, круглощекая, с тонкими губами. Отец – толстяк, молния его тренерской куртки обтягивала живот. Ее родители стояли в коридоре, с опаской поглядывая на нас. Через некоторое время медбрат Винни собрал нас вместе в комнате отдыха и запер дверь. Нам не разрешили попрощаться с Джен. Девушки легко и бесшумно начали двигаться по комнате, достали карты и игры из ящиков, устраиваясь с Винни за круглым столом. Блю стояла у окна. Ее волосы светло-каштанового цвета были завязаны в неаккуратный узел; татуировка с изображением ласточки слегка переливалась сзади на шее. Спустя некоторое время она прошептала:

– Вон она идет.

Мы бросились к окну. На парковке отец Джен закинул два зеленых чемодана в багажник черного «Субару». День выдался холодный и серый. Он забрался на водительское кресло, и машина просела под тяжестью его веса. Джен возвысилась над матерью как согнутая соломинка. Та погладила дочь один раз по руке и открыла заднюю дверь, оставляя Джен складываться пополам на переднем сиденье рядом с отцом.

Она ни разу не оглянулась на нас.

Автомобиль растворился в потоке машин, исчезнув в конце длинного квартала кафе и баров, магазинов с ближневосточными побрякушками и мест, где продают двадцать два вида хот-догов. Одно лето Майки работал там; его кожа источала запах приправ и кислой капусты.

Небо покрылось мясистыми темными облаками. За последнее время прошло много дождей с ураганным ветром, редких для апреля. Голос Блю возвратил меня к реальности.

– Бедный Брюс, – сказала она тихо, показывая на окно.

Барберо стоял на углу парковки. На нем был не медицинский халат, а светло-голубая толстовка с капюшоном, рубашка с воротником, джинсы и белые кроссовки – в этой одежде он выглядел как обычный парень с улицы.

– Ох, – произнесла я. – Ох.

Ему нравилась Джен. Его зовут Брюс.

Еще на нем были небольшие очки в металлической оправе: в них он казался не таким… придурковатым… но вроде как… милым. Мы с Блю смотрели, как он вытирает глаза, садится в свою машину – поржавевший маленький хетчбэк оранжевого цвета – и уезжает.

– Бедный, бедный Брюс, – прошептала Блю.

Тела соединяются. А иногда нет.

Айсис перебирала пальцами буквы игры «Скрэббл». Ее ногти были обгрызены еще сильнее, чем мои. Она облизнула уголок губ языком.

– Почти готово, Чак. – Она резко сдвинула буквы с поля. – Почти.

Я теребила свою футболку из «варенки» и цветастую юбку в стиле хиппи. Мама Майки все же приходила с коробкой старых вещей Тани, оставшихся со времен ее ничегонеделания: футболки из «варенки», тонкие шуршащие юбки, пеньковые сандалии и бабушкины шали. И хотя там было еще несколько старых свитеров, я надела самый лучший – вязаный синий кардиган с ромбами и серебристыми пуговицами в форме желудей. У меня не получилось поговорить с мамой Майки. Если человека не было в списке посетителей, его не пускали внутрь, а я не могла пользоваться списком, потому что нарушала правила. В любом случае, я не узнала, кто бы мог прийти навестить меня, кроме Майки, но до этого было еще долго, несколько недель. Каспер обещала, что внесет его в список моих посетителей. В остальном я знала, что там только одно имя – моей матери. Но я не ждала ее прихода, и Каспер не упоминала о ней.

В комнате отдыха зазвонил телефон, и все начали искать глазами Барберо. Звонки переводились сюда наверх, только если звонящий был в основном списке внизу. Звонящие должны быть одобрены врачом и занесены в список – это происходило только по усмотрению врача. И все же нам не полагалось отвечать на телефон самим.

– Он, должно быть, в туалете, – предположила Блю, пожимая плечами.

Телефон продолжал звонить. Фрэнси толкнула Сашу локтем:

– Ответь.

– Вот ты и ответь.

Саша вернулась к игре «Коннэкт 4». Никто не любил играть с ней – она жульничала. Блю поднялась с дивана.

– Бесхарактерные Кровавые Красотки, – сказала она нам. Так она нас называла иногда: Кровавые Красотки. «Мы все могли бы очень круто выглядеть, ты так не считаешь? – спросила она меня однажды во время занятий в группе. – Если бы не выглядели как проклятые зомби!» Она подняла руки. Шрамы делали ее похожей на тряпичную куклу, которую зашили ужасным образом.

– Лачуга с психами. Представьтесь, пожалуйста. – Она повертела телефонный провод между пальцами.

Она отпустила трубку так, что та ударилась об стену – «шмяк» – и беспомощно повисла на белом проводе.

– Это твоя мать, Молчаливая Сью.

Она возвратилась к чтению книги, усаживаясь на жесткий диван зеленого цвета.

Я не дышала. Айсис передвигала буквы и неодобрительно бормотала. Фрэнси была занята просмотром фильма.

Моя мать. С чего вдруг она звонит? Она даже ни разу не навестила меня.

Я медленно подошла к телефону. Прижала трубку к уху и отвернулась от них к стене, мое сердце выпрыгивало из груди.

– Мама? – прошептала я с надеждой.

С невнятным хриплым придыханием в трубке прозвучало:

– Нееет, Чарли. Угадай, кто!

Голос пронзил мое тело.

Эван.

– Я притворился твоей матерью. Ее имя было написано на чем-то в твоем рюкзаке. – Он сделал паузу, хихикая, и вкрадчиво произнес визгливым голосом: – Здравствуйте, могу я услышать свою дочь, мисс Шарлоту Дэвис, пожалуйста.

Я ничего не ответила. Не знала, то ли я была разочарована, то ли почувствовала облегчение.

– Нам пришлось взять твои деньги, Чарли. – Эван прокашлялся. – Ты знаешь ситуацию.

Пустые контейнеры от пленки – те, что они с Дампом подкинули. В контейнерах я хранила мелкие деньги, которые сумела выклянчить.

Эван астматик, улица и наркотики не для него. Я наблюдала, как он сворачивался в клубок, издавая хрипы, пока его лицо не становилось багровым; он так напрягался, чтобы не потерять сознание, что мочился в штаны. Поликлиники давали бесплатные ингаляторы только после проведения медицинских анализов, и они не обследовали пациентов, находящихся под кайфом, а жизнь Эвана – это постоянное пребывание под кайфом. Он из Атланты. Я не знаю, как он попал сюда, на север.

Я прижалась к стене, чтобы девушки меня не слышали. Я слушала голос Эвана, и он возвращал меня назад во тьму. Старалась дышать ровно, чтобы дать себе время, как учила Каспер. И осторожно произнесла:

– Я знаю. Все нормально. Спасибо, что вы принесли мой рюкзак.

Он опять откашлялся:

– Знаешь, ты была вся изувеченная там, на чердаке? Я думал, мы с Дампом того и гляди в штаны наложим. Кровь, и все это.

– Да уж, – сказала я.

Он говорил так тихо, что я почти его не слышала.

– Это из-за Проклятого Фрэнка? Он… он в итоге пришел за тобой? И поэтому ты это сделала?

Я царапала стену тем, что осталось от моих ногтей. Проклятый Фрэнк, его черные глаза, эти кольца. Сид Хаус и красная дверь, за которой исчезали девушки. У него на полках хранились коробки со сладкими хлопьями, в холодильнике – пиво и газировка, наркотики в специальных запирающихся ящиках. У него была отвратительная кожа, зато зубы сверкали белизной, как жемчуг.

Мужчины, приходившие в комнату с красной дверью в Сид Хаус, смотрели голодными колючими глазами, которые надвигались на тебя, испытывали тебя, пробовали на вкус. Поэтому долгое время я пряталась на чердаке. Как мышь, стараясь не дышать, чтобы никто меня не заметил.

– Нет, нет. Он не получил, что хотел, – ответила я.

Эван вздохнул с облегчением:

– Ага, понятно, да уж, это хорошо.

– Эван, – позвала я.

– Да?

– Но он – одна из причин, почему я это сделала. Понимаешь? Как последняя капля, которая переполняет чашу. И тогда все. Ты понимаешь?

Эван молчал. Потом произнес:

– Да уж.

Интересно, откуда он звонит – щуплый Эван с больными легкими в рваных брюках и в смешном спортивном пальто из твида.

Я спросила, как он меня нашел. Он ответил, что сюда отправляют всех девчонок с приветом.

– Мы с Дампом нашли кое-кого, кто подбросит нас до Портленда, – сообщил он.

В ту ночь, когда они спасли меня в подземном переходе, Дамп разбил бутылку о голову того мужчины. Это случилось молниеносно. Я увидела испуганные глаза парня за плечом мужчины, бутылку в воздухе, мелькнувшую в свете желтых ламп. Несколько дней после этого я вынимала осколки стекла из своих волос.

Дамп смотрел как загипнотизированный на сверкающие осколки стекла в своих ладонях. Он смотрел на меня, и его улыбка была похожа на глубокий изогнутый порез. Мелкие осколки стекла в крови переливались на носках его черных ботинок.

Мужчина, который ко мне приставал, лежал на полу перехода – неподвижная груда в темной одежде. Эван завернул меня в свое пальто.

– Я просто хотел убедиться, что ты в порядке и все такое, понимаешь? – сказал Эван.

«Вот дерьмо! – повторяли они. – Нужно проваливать отсюда к черту».

Они говорили: «Ты ненормальная, шалава, тебе нельзя ходить здесь одной. Ты клевая и все такое, для чокнутой».

Смех и кашель.

Они приволокли меня пешком к фургону и затащили внутрь на заднее сиденье. Кресла были вынуты; пол сырой, обрывки грязного ковролина закрывали ржавчину и дыры в полу. Эван и Дамп были взвинчены, глаза вылезали из орбит, руки тряслись. «Неужели мы прибили того чувака?»

Я провела с ними семь месяцев.

Однажды где-нибудь на улице прервется жизнь Эвана. Я видела, на что он способен ради дозы кайфа. И грустное выражение его лица, когда он думал, что на него никто не смотрит.

– Да, и еще я хотел тебе сказать, извини и все такое, но я взял твои рисунки. – Эван прокашлялся. – Ну, этот альбом с комиксами. Я не знаю, мне он просто нравится. Короче, это круто, я смотрю и вижу там себя. Как будто я знаменитость или кто-то типа того. Читаю понемногу каждый день.

Мой альбом с рисунками, у него мой альбом. Дамп просил: «Смотри, чтобы у меня была крутая суперсила, типа рентгеновского зрения, хорошо? Хочу видеть, что у девчонок под одеждой».

Мое сердце начало биться спокойнее.

– Эван, мне он нужен обратно. Эван, пожалуйста.

Он кашлянул и после паузы отозвался:

– Короче, я постараюсь, посмотрю, если мы сможем к тебе туда попасть, но не знаю, мы вроде как скоро уезжаем. Я… мне просто действительно нравится их читать. Не знаю, когда я вижу себя там, это придает мне уверенности, что я существую.

«Эван», – произнесла я про себя.

– Когда выберешься оттуда, приезжай в Портленд, хорошо? Высунь голову на набережную и поспрашивай вокруг обо мне. Вместе мы не пропадем.

– Не вопрос, Эван, – ответила я.

– Чао-какао.

Телефон замолчал.

Айсис сосредоточилась на очередной фишке. Я положила руки на колени. Мои руки. Они брали еду из контейнеров для мусора. Дрались за места для ночлега и грязные одеяла. Они видели совсем другую жизнь, не такую, как здесь, где играют в игры в теплой комнате, пока вечер удаляется от нас там, за окном.

– Как твоя мама? Это странно, да? – спросила Айсис.

Она составила слово «мяч». Ей понадобилось десять минут, чтобы составить «мяч».

Я подсунула руки под ноги и навалилась на них всем весом. Мне нравилось ощущать давление на кости. У него был мой альбом, но зато у меня имелась еда и постель.

– У нее все отлично, – ответила я, мой голос звучал легко и непринужденно, – едет в отпуск в Портленд.

Когда я сказала Каспер, что чувствую себя безобразной, знаете, что она спросила?

Она спросила:

– На душе было безобразно, или ты ощущала себя безобразной, Чарли? Это две большие разницы, и я хочу чтобы ты поразмышляла над этой разницей. Это неотъемлемая часть твоего выздоровления.

Они действительно слишком много требовали от нас.

В группе Каспер задала нам вопрос:

– Кто ваши друзья? Есть ли какое-нибудь сообщество? Кто-то, с кем можно поговорить, с кем чувствуешь себя в безопасности там, на свободе?

– Кому вы можете доверить свои секреты? – поинтересовалась она.

Я знаю, кто я. То есть я не знаю наверняка, потому что мне всего семнадцать лет, но я знаю, какая я с другими людьми, в их глазах и в мыслях. Если вы храните школьные фотографии, спорим, что вы найдете меня там. Это легко. Кто эта угрюмая девочка? Даже если она находится между двух других детей, кажется, будто она одна на фото, потому что соседи стоят словно отдельно от нее. Ее одежда выглядит… невзрачной или вроде того. Грязной? Неопрятной? Она как будто пустое место. Вы даже не можете вспомнить ее имя? Вы легко найдете таких девочек на фотографиях. Мне даже не нужно описывать их. Вы найдете без труда тех, кто выделяется сообразительностью. Тех, кто выделяется силой или спортивными достижениями. И, наконец, похожие на меня – растрепанная девочка, лучше сказать, из бедной семьи, у нее ничего толком не получается, она сидит одна в столовой и все время рисует; ее толкают в коридоре, обзывают, потому что это ее роль, иногда она злится и в ответ пускает в ход кулаки – что еще ей остается делать? Вот поэтому, когда Каспер спросила: «Кому вы можете доверить свои секреты?» – я подумала: «Никому». Никому, кроме Эллис. Она была моим единственным шансом, и она выбрала меня. Вы, скорее всего, не понимаете, что я чувствую, потому что привыкли иметь друзей. Или, вероятно, у вас есть мама и папа или хотя бы один из них жив, и они не бьют вас. Никто не отодвигается от вас подальше, когда делают общую фотографию. Поэтому вы не знаете, как это: каждый день, каждый проклятый день чувствовать себя такой одинокой и ощущать, что черная дыра внутри поглощает тебя, – пока этот человек, по-настоящему чудесный, не пришел в твою школу. Ей просто наплевать, что все на нее глазеют, на ее черное бархатное платье, колготки в сетку, большие черные ботинки, растрепанные волосы, покрашенные в фиолетовый цвет, и красные-красные губы.

В первый день она вошла в столовую и даже не встала в очередь с подносом, она просто посмотрела на весь этот чертов зоопарк, в какой превращалась школа в перерыве на ленч, и внезапно я заметила, что она идет ко мне, улыбаясь большими красными губами. Ее огромный черный рюкзак приземлился на стол, она начала рыться в нем в поисках конфет «Пикси Стикс» и «Кэнди Баттонз» и пододвинула их ко мне, ко мне (мой карандаш замер в воздухе над рисунком, потому что это все какая-то шутка, какой-то тщательно продуманный план, чтобы посмеяться надо мной, но нет) и произнесла: «Господи, ты единственный нормальный человек в этом гадюшнике. Умираю, хочу кайфануть. Пойдем со мной после школы, словим кайф? О боже, мне нравятся твои волосы. И футболка. Ты купила или заказала в Интернете? Что это ты рисуешь, ого, это что-то неземное».

Она так называла все, что ей нравилось: «неземное». «Эта кружка совершенно неземная. Чарли, эта группа – что-то неземное». С того самого момента мир для меня словно покрылся золотом. Он засверкал. Я имею в виду, он все равно оставался паршивым, но теперь я чувствовала себя в нем лучше, понимаете? И я научилась хранить секреты. Я знала, что под толстым слоем светлого тонального крема она прятала лоскутное одеяло прыщей, из-за этого она плакала. Показывала мне пакеты с фастфудом в своем шкафу и говорила, ее тошнит от переедания. Она рассказала, что у ее отца была интрижка с ее родной теткой, и поэтому они переехали, и что родители работают над отношениями. Я узнала, что ее настоящее имя не Эллис, ее зовут Элеонора, но она решила попробовать что-то новое после переезда, но, боже упаси, не называй ее так при матери, потому что ее бабушку звали Элеонора, а та недавно умерла, и у матери будет истерика, настоящая истерика, и ух ты! Чарли, твои руки! Это ты сделала? Это вроде красиво. Пугающе, но вроде как красиво. Вчера в Хаймис я познакомилась с парнем, его зовут Майки. Магазин звукозаписи. Знаешь его? Конечно, знаешь, ну ты даешь. Он пригласил нас. Пойдем? У него неземные голубые глаза».

Когда мы тусовались в ее комнате с этими странными синими стенами, кучей постеров и солнечной системой на потолке, я могла рассказать ей все, и я рассказывала. «Чарли, Чарли, ты такая красивая, просто чертовски неземная». Мы держались за руки. На ней была белая фланелевая пижама с черными черепами.

Вот так. Моя хранительница секретов.

В четвертом классе у меня была учительница. Она ко всем относилась хорошо, даже к хулиганам. Никогда не кричала на нас. Меня она просто не трогала, правда, никогда не выгоняла на перемену или в спортзал, если я не хотела идти. Она позволяла мне сидеть в классе и рисовать, пока сама выставляла оценки или просто смотрела в большое прямоугольное окно. Однажды она сказала: «Шарлотта, я знаю, сейчас тебе нелегко, но все наладится. Иногда нужно немного подождать, чтобы встретить настоящего друга, и ты встретишь. О боже, у меня не было по-настоящему хорошей подруги вплоть до старших классов». Она дотронулась пальцами до маленького золотого сердечка на цепочке, висящего на шее.

Она была права. Я все-таки встретила настоящего друга. Но никто не предупредил, что она собиралась убить себя.

Каждый вечер Луиза что-то писала неразборчивыми каракулями в одной из своих черно-белых тетрадей. А закончив, надевала на ручку колпачок, закрывала тетрадь и перегибалась через край кровати лицом вниз так, что ее волосы струились вниз водопадом, и я видела ее шею – бледную кожу без шрамов с едва заметным пушком. Она проталкивала тетрадь под кровать, желала спокойной ночи и накрывалась с головой. Один раз я подождала, пока ее дыхание не станет ровным во сне, выползла из кровати и опустилась на колени. Заглянула под край ее одеяла. Под кроватью лежали дюжины, бесконечное множество тетрадей, все ее секреты были сложены в аккуратные черно-белые стопки.

Я должна внести исправление. Не хочу вводить вас в заблуждение. Я сказала, что Эллис убила себя, но это не означает, что она умерла по-настоящему. Ее тело не погребено, я не могу сходить к ней на могилу и положить маргаритки на ухоженную траву или пометить в календаре годовщину. Были наркотики, тот парень-волк, и она ускользнула от меня очень далеко, волк занял все ее сердце: он оказался ненасытным. А потом он закончил, облизал свои лапы и оставил ее изможденную, мою Эллис, мою пухленькую и излучающую тепло подругу. Забрал весь ее внутренний свет. И я так полагаю, что потом она решила скопировать меня. Она попыталась выкачать из себя всю жидкость, уменьшить себя, но все испортила. Как сказал Майки, резать себя – это не ее. Я представляю ее комнату, утопающую в крови, реки крови, ее родителей, с боем пробирающихся к ней против течения. Но крови было слишком много, вы понимаете? Человек может потерять настолько много крови, что наступает кислородное голодание на продолжительное время и происходит геморрагический шок и гипоксическое повреждение головного мозга – все это опустошило мою подругу и оставило лишь ее тело. Родители отправили ее в какое-то место, похожее на это, но далеко-далеко отсюда, через всю страну, и запрятали ее там в новом доме, наполненном мягкими простынями, ежедневными неспешными прогулками и пусканием слюны. Никакого окрашивания волос, секса и айпода, никаких тяжелых ботинок, колготок в сетку, наркотиков, разбитых сердец и меня, никакого искупления вины. Ничего для Эллис. Только дни, заполненные пустотой, штаны на липучках и подгузники. И я просто не могу, не могу сделать то, что должна: дотронуться до нее, все исправить, расчесать волосы, неаккуратно спадающие на лицо, произнося шепотом бесконечное «прости».

Мне нужно было сделать что-то, иначе я могла взорваться.

Поговорить с Эваном, найти Майки, дождаться его приезда. Думать об Эллис. Я так сильно, сильно, сильно скучаю по ней.

Все сидели в комнате для творчества, склонившись над длинными пластиковыми столами. Мисс Джонни обошла всех, бормоча под нос теплым глубоким голосом. Она носила фиолетовые тюрбаны и короткие рубашки прямого кроя.

Когда я впервые пришла на творчество и просто сидела без дела, она сказала: «Ты можешь сидеть столько, сколько тебе захочется. Это тоже хорошо, девочка». Я ничем не занималась, но не потому что мне не хотелось приклеивать блестящие звездочки на цветную бумагу или смешивать акварельные краски, я сидела так потому, что болели руки. Я чувствовала боль везде, вплоть до кончиков пальцев, и руки были очень тяжелыми в повязках.

Руки все еще болели. Но когда мисс Джонни сообщила:

– Мы с доктором Стинсоном тут немного поболтали, – и пододвинула ко мне красивый желтый блокнот с универсальной газетной бумагой и совершенно новый угольный грифель. Я жадно сжала пальцами карандаш. Небольшие вспышки боли прострелили мое предплечье снизу доверху. Шрамы еще были очень болезненные и стянутые, и будут такими еще очень долгое время, но мне было наплевать. Я тяжело дышала. Начала усердно работать. Мои пальцы стали лечить меня. Они так долго бездействовали.

Я рисовала ее. Рисовала их. Бумага наполнялась: Эллис и Майки, Эван и Дамп, даже малыш Дэнни. Я заполняла каждый миллиметр бумаги, пока там не появился весь мой мир с теми, кого мне не хватает.

Когда я подняла голову и огляделась, оказалось, что все уже ушли, кроме мисс Джонни, которая включила свет. За окном стемнело. Она пила кофе небольшими глотками из пластикового стакана и прокручивала текст в своем розовом телефоне. Потом подняла глаза и улыбнулась.

– Лучше? – спросила она.

– Лучше, – кивнула я в ответ.

Сегодня я с нетерпением ждала встречи с Каспер. Хотела рассказать ей о занятиях творчеством, о том, что я нарисовала и что значит для меня рисование. Думаю, она обрадуется. Но я толкнула дверь и увидела, что она не одна. С ней была доктор Хэлен.

Черепаха спряталась внутрь затонувшего корабля.

Когда я вошла, доктор Хэлен обернулась и произнесла:

– О, Шарлотта, пожалуйста, присаживайся здесь. – И похлопала по коричневому стулу, на котором я обычно сидела. Я посмотрела на Каспер, но она не так добродушно улыбалась, как обычно. Улыбка была… не такая широкая.

Доктор Хэлен намного старше Каспер, с морщинами в уголках глаз и слишком темными румянами для ее цвета кожи.

– Мы с доктором Стинсоном обсуждали твое улучшение, Шарлотта. И я очень довольна, что ты сделала такие большие успехи за столь короткое время.

Я не знала, что должна: ответить ей, улыбнуться или еще что-то, поэтому молчала. Я начинала пощипывать свои бедра через цветастую юбку, но Каспер заметила это и нахмурилась, поэтому я прекратила.

– Тебе пришлось столько всего испытать в таком юном возрасте, я просто…

И тут она странным образом остановилась и стиснула зубы, и заговорила очень резко, обращаясь к Каспер:

– Ты собираешься мне помочь с этим, Бетани?

Я все еще пыталась осознать это имя Каспер: «Бетани, Бетани, Бетани», поэтому мне требовалось время, чтобы понять, что она говорит мне.

– Что? – спросила я.

Каспер повторила:

– Мы выписываем тебя.

Потом доктор Хэлен рассказала мне о специальном психиатрическом лечении, которое я проходила в больнице, о моей матери, что ей нужно встретиться с судьей и подписать бумаги, потому что «ты могла причинить вред себе и другим», о страховке, о моей бабуле, о которой я не вспоминала уже долгое время. Эти слова с шумом ударились в моей голове, а сердце все сжималось и сжималось. Я спросила о матери, но оказалось, что я начала заикаться. Тогда я стала кусать язык, пока не почувствовала слабый металлический привкус крови во рту.

– Твоя мама в настоящий момент не работает, поэтому страховых выплат нет. Насколько я понимаю, часть твоего пребывания здесь оплатила твоя бабушка, но она больше не может себе этого позволить из-за ухудшения здоровья и собственных денежных проблем, – сообщила Каспер.

– Что-то случилось с моей бабушкой?

– Я не знаю, – ответила Каспер.

– Вы говорили с моей мамой?

Каспер кивнула.

– Она… она что-нибудь говорила обо мне?

Каспер посмотрела на доктора Хэлен, та продолжила:

– Мы стараемся изо всех сил, чтобы найти для тебя средства. Кстати, Бетани, как там насчет места в доме на Пэлас?

Пока Каспер молчала, доктор Хэлен листала стопку бумаг на коленях.

– Есть один дом для временного проживания, у них, возможно, появится комната для тебя уже в следующем месяце. Они специализируются на наркотической зависимости, но это только одна из твоих проблем. Тогда перед этим тебе надо будет пожить со своей матерью, конечно, с того момента, как мы не сможем больше держать тебя здесь. Никто не хочет, чтобы ты оказалась в той прежней ситуации, никто.

Под «прежней ситуацией» имелась в виду жизнь на улице. Имелось в виду копаться в мусорных баках. Холод, болезни, Проклятый Фрэнк и мужчины, которые занимаются сексом с девочками.

Я посмотрела на черепаху. Ее лапки подергивались, словно она пожимала плечами, говоря мне: «Что ты от меня ждешь? Я всего лишь чертова черепаха, застрявшая в аквариуме».

За окном небо становилось серым и тяжелым. Проклятый Фрэнк. Дом для временного проживания. Меня опять отправляют на улицу.

– На улице все еще холодно, – произнесла я, как маленький ребенок, и это разозлило меня еще больше.

– Мы сделаем все, что в наших силах, но речь точно не идет о длительном примирении с твоей матерью, даже если будут помогать консультанты. Она согласилась приютить тебя, пока не освободится комната в доме временного проживания. Это определенно говорит о том, что она старается, – сказала доктор Хэлен.

Я в отчаянии посмотрела на Каспер. И подумала, что ее глаза – это самое грустное, что я видела на протяжении очень-очень долгого времени.

Она медленно-медленно покачала головой:

– Я не вижу другого выхода, Шарлотта. Мне очень жаль.

Однажды моя мать ударила меня по уху так сильно, что я слышала рев поездов в ухе еще неделю. Я встала и пошла к двери.

Каспер произнесла:

– Мы не отказываемся от тебя, Шарлотта. Мы изучили все возможные варианты, их просто нет…

– Нет, – я открыла дверь, – спасибо. Теперь я пойду к себе в комнату.

Каспер назвала мое имя, но я не остановилась. В ушах роилось море пчел. Наши комнаты находились на четвертом этаже в крыле Диннакен. Я прошла мимо Луизы и направилась в ванную; постояла там какое-то время. Луиза позвала меня по имени.

Тогда я зашла в душ и принялась биться лбом об стену, пока пчелы не погибли.

Когда Каспер вбежала в ванную, она схватила меня за талию и потянула, пытаясь остановить меня. Я взяла ее красивые каштановые волосы, напоминающие пух птенца, в руки и дернула так резко, что она закричала и оттолкнула меня. Я сползла на пол, теплая кровь сочилась вниз по губам.

Я пробормотала:

– Простите, простите, простите, простите, простите, простите.

Похожие на перья пучки ее волос колыхались в моих руках. Я никогда не стану такой, как Каспер, – красивой или нормальной. И по мере того, как я это осознавала, вся информация выходила наружу, все, что она когда-то спрашивала у меня.

Я рассказала ей, что после того как умер отец, мать сжалась и превратилась в напряженное и страшное существо, в доме больше не звучала музыка, не было объятий, она ходила как привидение и курила. Если я попадалась на ее пути, или звонили из школы, или я брала деньги из ее кошелька, или просто я была, она начинала орать. Несколько лет она кричала на меня. Когда устала кричать, она стала бить.

Пока я рассказывала, Каспер промокала мое лицо куском ткани. Луиза стояла, сжав руки, в дверном проеме. За ней толпились девушки, толкаясь, они старались увидеть, что происходит.

Я продолжала: она долгое время била меня, я начала драться в ответ.

Я умоляла: пожалуйста, не заставляйте меня возвращаться на улицу. Рассказала ей о мужчине в переходе, как он сломал мне зуб и во мне что-то надломилось. Мне больно было все это говорить, но я продолжала, все пугающие слова, что были в моем сердце – про Эллис, про Проклятого Фрэнка.

Я остановилась. Ее глаза стали мокрыми от слез. Я слишком много рассказала. Два санитара проложили себе путь сквозь толпу девушек. У Каспер виднелись капли крови у корней волос – маленькие красные точки среди каштанового цвета. Санитары помогли ей встать, и она не произнесла ни слова, просто ушла, прихрамывая.

ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ:

Рождается девочка.

Папа любит ее. Мама любит папу.

Папа грустит.

Папа пьет, курит, качается в кресле и плачет.

Река забирает его.

Мама превращается в кулак.

Девочка одинока.

Девочке плохо в этом мире.

Никто не любит девочку.

Она старается.

Но у нее каша во рту.

«Глупая девочка. Рассерженная девочка».

Доктора: «Дайте ей лекарства».

Ленивая девочка. Лекарства превратили ее в кашу.

Мать бьет девочку. Девочка втягивает голову в плечи.

Девочка становится тихой. Она молчит дома. Молчит в школе. Маленькая вялая мышь.

Девочка слушает радио. Девочка находит музыку. Девочка живет в совершенно другом мире.

Девочка надевает наушники. Окружающий мир исчезает.

Девочка рисует, и рисует, и рисует. Окружающий мир исчезает.

Девочка находит нож. Девочка делает себя маленькой, маленькой, еще меньше. Окружающий мир исчезает.

Девочка, должно быть, плохая, поэтому она себя режет. Плохая девочка. Окружающий мир исчезает.

Девочка встречает другую девочку. Прекрасную девочку! Они наблюдают, как планеты движутся по потолку.

Они копят деньги, чтобы уехать в Париж. Или в Лондон. Или в Исландию. Не важно куда.

Существо, похожее на девочку, влюбляется в парня, но он любит Прекрасную девочку.

Прекрасная девочка знакомится с парнем-волком. Он захватывает ее целиком, делая ее маленькой.

Прекрасная девочка все время занята.

Девочка отвечает на побои матери. Они машут руками, как ветряные мельницы. Девочка оказывается на улице.

Девочка остается с Прекрасной девочкой, но парень-волк оставляет им наркотики.

Родители Прекрасной девочки разгневаны. Прекрасная девочка обманывает их и сваливает вину на девочку.

Девочка оказывается на улице. Девочка идет домой.

Прекрасная девочка пишет ей эсэмэску. «Что-то не так. Очень больно».

Девочка надевает наушники. Девочка задвигает телефон под подушку.

Прекрасная девочка теряет слишком много крови.

Девочка все испортила, слишком запуталась, разбитое сердце, чувство вины.

Девочка ломает матери нос.

Девочка на улице.

Мир исчезает.

Пока я находилась здесь, но не знаю, надолго ли. Меня освободили от индивидуальных занятий с Каспер. Мои документы были готовы, и дата выписки назначена. Они получили еще одну экстренную отсрочку от судьи, пока договорились с моей матерью и с домом временного проживания.

Каспер по-прежнему была добра ко мне, но теперь между нами что-то появилось – дистанция, она ранила мое сердце. Я снова начинала просить прощения, но Каспер только грустно качала головой.

Каждое утро Винни проверял швы у меня на лбу, цокая языком. Блю звала меня Франкенштейн; она произносила это шепотом, как в фильмах ужасов. Я шла туда, где должна быть. Поздним вечером просто притворялась, что учусь. На самом деле я пыталась написать сообщение Майки, пока Барберо был занят или дремал, но вместо ответа было лишь пустое окно чата. Вечерами я наблюдала за уборщиками из Сомали, дрейфующими вдоль окон офисного здания по соседству, они волокли за собой тележки с ведрами и моющими средствами, швабры и тряпки.

Теперь небо выглядело сказочно, как на открытках: дождевые облака не такие большие, солнце с каждым днем светило сильнее. Когда я смотрела вдаль за окно, я видела бескрайнюю территорию университета среди возвышающихся серебристых зданий и еще извилину реки, похожую на змею. Она вела к собору Святого Петра, к Сид Хаус и к чувству голода, к грязи, к боли, к ощущению, что силы снова на исходе, поскольку мне больше некуда идти.

Саша делала попкорн. Винни принес концентрированные порошковые ароматизаторы в маленьких жестяных банках: масло, кайенский перец, пармезан. Дома он приготовил противень шоколадных кексов, и Фрэнси помогала ему покрыть их глазурью. В комнате зазвонил телефон. Я переключала телевизионные каналы один за другим, пока не услышала свое имя. Винни потряс телефоном в мою сторону.

Я услышала дыхание в трубке и несмело произнесла:

– Алло.

– Чарли, ты не внесла меня в список посетителей! «Майки».

Я чуть не выронила телефонную трубку. Схватила ее обеими руками, чтобы унять дрожь.

– Я же говорил, что приду! Тебе надо было внести меня в список посетителей или что-то в этом роде. Я пробуду здесь еще один день. Сегодня вечером концерт, а утром мы улетаем.

– Но я вносила тебя в список! – Мои мысли бешено неслись. Неужели Каспер забыла? Или они просто вычеркнули его, так как меня все равно выписывают? – Где ты? Ты мне нужен. Они…

– Повесь трубку, Чарли. Там есть окно? Я на парковке у входа.

Я положила трубку и побежала к окну, прижалась лицом к стеклу. Мой взгляд привлекло оранжевое мельтешение. Он стоял на парковке и махал в воздухе оранжевым дорожным конусом. Когда он увидел меня, выпустил конус из рук.

Каким-то образом Майки выглядел так же, как и раньше. Он выглядел открытым и взволнованным. И безопасным.

Накрапывал дождь, небольшие капли блестели на его дредах. Он казался мощнее, хотя все еще небольшого роста. Жестом он спросил: «Что случилось?»

Я лбом ощутила холод стекла. В углу Винни играл с Сашей и Фрэнси в «Гоу Фиш». Блю сидела на диване и что-то мямлила себе под нос.

Я смотрела на него, и слезы градом текли по лицу – он стоял под дождем с открытым ртом, щеки раскраснелись.

Винни выразительно произнес:

– Чарли.

Блю зашевелилась на диване. Она присоединилась ко мне у окна.

– Какой-то парень. – Дыхание Блю оставило запотевший круг на стекле. – Настоящий живой парень.

Саша и Фрэнси бросили свои карты.

Осенью, когда мы учились в девятом классе, Эллис впервые привела меня к себе домой – мы были с ней знакомы около недели. Она сделала вид, что не замечает в своем подвале парня постарше нас, который одной рукой держал комиксы, а другую засунул в пакет с солеными крендельками. На его кроссовках были изображены символы анархии, нарисованные фломастером. Он посмотрел на Эллис снизу вверх, с ртом, набитым крендельками, и улыбнулся. «Твоя мама впустила меня. Кто это?»

На нем была футболка с изображением группы «Блэк Флэг». Не сдержавшись, я произнесла: «Я на грани нервного срыва».

Он опустил вниз книгу с комиксами. И ответил: «У меня очень болит голова». Он ждал, его глаза блестели.

«Если я не найду выход отсюда!» – закричала я, ошеломив Эллис у бара. Она уставилась на меня.

Парень рассмеялся и прокричал в ответ: «То начну крушить все вокруг!»

Мы пропели оставшуюся часть песни, пока Эллис рылась в родительском мини-холодильнике. Было видно, что она немного обижена. Она не любила такую музыку. Ей нравилась музыка готов и депрессивные вещи, как, например, «Баухаус» или «Велвет Андеграунд». Никто в школе больше не знал текст песни «Нервный срыв», я в этом не сомневалась.

Но ей не следовало волноваться. Она всегда нравилась Майки больше.

Саша и Фрэнси заохали в унисон, собираясь у окна.

Я задрала рукава свитера и прижала руки к стеклу. Ему видно мои шрамы оттуда, снизу?

Майки закрыл лицо руками. Я помнила этот жест. Он часто его использовал, когда мы с Эллис делали что-то, что его расстраивало. «Эй, ребята, – говорил он уставшим голосом, – прекратите уже».

Винни встал рядом с Блю и пробубнил низким голосом:

– Черт.

– Девчонки, – ворчал он. – Проклятые девчонки и парни. – Он резко постучал по стеклу, от чего Саша отпрыгнула назад.

– Уходи! – прокричал он Майки через стекло. Про себя же он пробормотал: – Не заставляй меня звать кого-то еще, сынок. Ты! Опусти свои чертовы руки.

– Это как в том фильме! – воскликнула Фрэнси.

Я ждала, пока Майки уберет руки от лица. Его футболка насквозь промокла от дождя.

Саша начала плакать.

– Никто не приходит навестить меня, – выла она. Винни снова пробормотал:

– Черт. – И нажал кнопки на своем пейджере. Блю положила ладонь мне на плечо.

– Заткнись к черту, – Фрэнси начала волноваться. – И меня никто никогда не навещает. – Она начала ковырять ногтями свой подбородок, на нем появились небольшие крапинки крови.

– Смотрите, – тихо произнесла Блю.

Майки открыл большую сумку через плечо и яростно поводил рукой, написал каракулями в тетради, прижатой к коленям. Он поднял ее вверх. Я украдкой посмотрела сквозь стекло, сквозь дождь.

«НЕ СМЕЙ».

Он бросил бумагу. Она затрепетала и выровнялась на сырой земле, остановившись у его кроссовки. Он вырвал еще одну страницу из тетради.

«ТЫ».

Медбрат Винни постучал, прижимая свою бумагу к стеклу, пока нарастал Сашин вой.

– Заткнись, – сказала ей Фрэнси. И толкнула ее, что только усилило завывания.

– У меня тут проблема, – сообщил Винни в телефон.

Майки сражался со следующим листом бумаги, застрявшем в пружине тетради. Двое санитаров больницы шли неторопливым шагом через парковку. Они громко кричали Майки, его бумага вырвалась из рук, и ее подхватил ветер. Майки побежал за ней, поскользнулся в луже и упал. Блю вздохнула. Мы посмотрели друг на друга. Ее глаза блестели.

– Что-то исключительное, – прошептала она. – Абсолютно исключительное.

Она обвила мои пальцы своими и прижала к стеклу.

– Это полная преданность, Молчаливая Сью. Ты понимаешь это, да? – спросила Блю.

Мужчины, вернее студенты, работавшие по выходным, с мускулистыми руками и подстриженными волосами, подхватили Майки и подняли над землей. Он боролся с ними, подошвы его кроссовок скользили в луже. Он плакал неприятными, стыдливыми слезами мальчишки. Они отпустили его, на их лицах раздражение сменилось любопытством. Было странно видеть его, приземистого с непослушными дредами, в одежде из секонд-хенда, рядом с двумя санитарами, на которых чуть ли не трещала по швам ослепительно-белая униформа. Все они почти одногодки; между ними пропасть.

– Вы, куски дерьма! – кричал медбрат Винни. – Чертовы куски дерьма. Не делайте этого, не позволяйте ему, черт возьми, делать это!

Санитары пожали плечами.

Майки поднял вверх промокшую бумагу.

«УМИРАТЬ».

«Не смей ты умирать». Чернила «кровили» дождем.

Саша отрешенно билась головой о стекло. Винни отвел ее, осторожно гладя по рукам, так близко, как только осмелился.

Сестра Ава, которая всех обнимала и не заботилась о правилах, вошла в комнату и позволила Фрэнси прильнуть к ней – ее всхлипывания утопали в белой рубашке Авы. Мы с Блю наблюдали, как парни смахивают капли дождя со своих голых рук и резко дергают подбородками в сторону Майки. Рядом с ними он выглядел так, словно ему снова семнадцать. Но ему уже двадцать один, и он проделал этот путь, чтобы увидеться со мной. Я хотела разбить окно, полететь вниз на парковку и позволить ему обнять меня. «Полная преданность», как сказала Блю. Майки, наверное, полюбил бы меня, если бы мы остались вдвоем.

Мое тело накрыла волна надежды.

Майки вытер лицо, положил мокрую тетрадь обратно в сумку. Потом поднял руку и показал мне жестом «Пока».

Парни подтолкнули его, чтобы он уходил. Он пошел, шаркая ногами, по мокрому тротуару и исчез из вида.

Все происходило очень быстро.

Я не отрываясь смотрела в компьютер, на страницу с моим онлайн-уроком, хотя заниматься не собиралась. Мне предстояло утром уехать домой с матерью. Комната в доме для временного проживания освободится еще не скоро.

Эллис обиделась на нас с Майки, когда мы вдвоем пели песню группы «Блэк Флэг». Она отвернулась от нас и бросила пластинку на вертушку. У нее, как и у меня, был настоящий проигрыватель грампластинок, и пластинки, много пластинок, не просто обычная куча компакт-дисков, не забитый записями айпод или телефон, как у других ребят. У нее были блюзовые пластинки в рамках на стене и большие постеры групп «Велвет Андеграунд» и «Дорз». Ветхий, покрытый пятнами замшевый диван стоял, ссутулившись, у стены с деревянной облицовкой; бар представлял собой стену из искусственного кирпича с тремя высокими стульями и тарахтящим холодильником. Потолок подвала был низким, воздух – влажным и пах плесенью. Мне нравилось там, в этом тесном и уютном месте. Там чувствовалась непринужденность, не то что в квартире моей матери, где было темно, много журналов и повсюду стояли переполненные пепельницы. Эллис поставила три банки с пивом на барную стойку.

Я недоумевала, почему она выбрала меня своей подругой: меня, с кое-как подстриженными рыже-черными волосами, в дырявых кардиганах и рваных джинсах, которые скрывали то, о чем Эллис еще не знала. Я привыкла гулять на задворках школы, не обращать внимания на ругательства, написанные каракулями на моем шкафчике, и скрежетать зубами, когда меня толкали в туалете. Она каким-то образом нашла меня, это создание в бархатных платьях, полосатых колготках и ботинках Франкенштейна, с лицом, белым от пудры, и с помадой насыщенного пурпурного цвета. Я наблюдала за тем, как парень постарше нас смотрит на Эллис. На его лице читалась страсть, которая одновременно интересовала и разочаровывала меня.

Эллис по-медвежьи глотнула пива, вытерла рот и вскинула голову, ее только что выкрашенные волосы цвета вороного крыла ударились о напудренные щеки. «Майки живет дальше по улице, но он ходит в какую-то безумную либеральную и независимую школу».

С первых же строчек необычный темп группы «Зе Смитс» нарастал: «Я покинул север, я отправился на юг…», это талантливое и возбуждающее звучание – я не могла ему противостоять, несмотря на любимую музыку, которая жила в моей голове и бушевала в моем сердце.

Парень постарше нас, Майки, встал, кинул в сторону комиксы и схватил Эллис за руки. Они прыгали вверх-вниз и пели в унисон: «Я нашел маленький дом и не могу сдержать своих чувств». Эллис и Майки протянули мне руки, лицо Эллис разрумянилось, и у нее закружилась голова.

Днем, когда мы шли к ней домой, она сказала: «Единственный способ пережить еще один скучный день – это знать, что я могу пойти домой и напиться до потери сознания к вечеру».

Теплое пиво бурлило у меня в животе, пьянящая музыка проникала под кожу. В подвале пахло старой деревянной отделкой, несвежим попкорном и грязным ковром с розовым ворсом. В течение многих лет никто не хотел общаться со мной. В течение многих лет меня запугивали, орали на меня, смеялись надо мной и сейчас, сейчас у меня было двое чудесных людей, которые выбрали меня. Меня.

Я позволила им привлечь меня к себе.

Я тряхнула головой, чтобы освободиться от мыслей, сидя за компьютером. Да пошло оно все. Что они могут сделать для меня сейчас, в настоящий момент? Я обернулась и посмотрела на Барберо: он сидел, уткнувшись в свой айпод, и пожимал плечами. Он изменился с тех пор, как Джен С. уехала. Я зашла в свою почту и открыла окно чата, мое сердце колотилось. «Пожалуйста, будь там, пожалуйста».

Мигнул курсор, и появилась надпись «Майкл печатает», а потом:

«Прости, что не получилось в больнице. Не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое, что и с Э. Завтра утром я уезжаю в трехнедельный тур с концертами. Постараюсь снова позвонить тебе в больницу».

Промозглая квартира моей матери на Эджкамб, на втором этаже накренившегося здания с отвалившейся облицовкой, и жестяная банка на балконе, полная окурков и чеков. У меня нет другого выбора. Нужно положиться на удачу.

«Майки, – напечатала я, – пожалуйста, спаси меня».

Мне снятся мухи, тучи мух садятся на меня, впиваясь через одежду. Мухи – это демоны тех людей, там, на улице. Они едят меня понемногу, переползают через мои зловония, едят на мне, от них тошнит. Я проснулась и услышала: «Остановись».

Это Блю, она стояла на коленях у моей кровати, отталкивая мои свисающие руки. Ее волосы спадали на лицо.

– Слушай, мне надо кое-что тебе рассказать… Однажды я удрала от своего отца. Добралась до самой Индианы, побывав во многих местах. До чертовой Индианы!

Блю рассказала мне, как на нее настучали, что она принимала кокаин, и ей пришлось отрабатывать в супермаркете «Эй-энд-Пи». Она говорила: «Мое тело было наэлектризовано настолько, что я могла думать лишь о том, как выбраться оттуда, пойти в свою чертову квартиру и порезать себя. И чем лучше бы я себя почувствовала, тем скорее смогла бы забыть эту гребаную работу».

Блю работала все быстрее и быстрее, стараясь разместить все коробки с хлопьями на полках, расставляла их и наклеивала ценники. Она потела, вытирая фиолетовой униформой свое лицо, и тогда начала слышать смех.

– Как будто сам магазин смеялся надо мной. Коробки с хлопьями, машинка для наклеивания ценников, чертова тележка, лампы. Вещи в супермаркете смеялись над моей тупой задницей. Как будто даже неодушевленные предметы знали, какой неудачницей и идиоткой я была. – Ее лицо покрылось пятнами, глаза увлажнились. – И тогда я знала, именно в тот момент, что я пойду домой и убью себя. И. Вот. Я. Здесь.

Я слышала, как Луиза дышит на своей кровати. Она проснулась и стала слушать.

Блю пронзила меня своими мокрыми глазами и глубоко вздохнула.

– Мораль истории, Чарли: не позволяй хлопьям уничтожить тебя. Это всего лишь чертова коробка с готовым завтраком, но она может сожрать тебя заживо, если ты ей позволишь.

– Мне тревожно, что ты уезжаешь со своей аптечкой. Даже если она пустая, – сказала Каспер.

Я сидела на краю кровати. Рюкзак лежал на коленях. Луиза отдала мне свой чемодан – прямоугольная прочная старомодная вещь, с нанесенными через трафарет черепами и розами. Она пожала плечами:

– Все равно это моя конечная остановка на какое-то время.

Луиза еле заметно улыбнулась, и от этого я ощутила беспокойство, но она просто теребила кончики своих волос. Сделала шаг вперед и быстро поцеловала меня в щеку, потом прошептала:

– Я хотела бы, чтобы ты осталась подольше. Мне столько надо тебе рассказать. Я уверена: ты бы все поняла.

Мне вернули мои вещи: фотоаппарат «Лэнд», мои носки, мешочек с угольными грифелями и карандаши – это все поместилось в чемодан. Мисс Джонни также вручила мне новенький альбом, очень красивый. Скорее всего, она купила его на свои деньги, и от этого мне стало немного неловко.

Каспер взгромоздилась на складной стул из комнаты отдыха. Докторам не разрешалось садиться на кровати пациентов.

Она посмотрела на меня своими огромными добрыми голубыми глазами. Я все еще чувствовала себя скверно из-за того, как с ней поступила.

Она подняла руки и обрисовала в воздухе мой силуэт. Когда пальцы дошли до ботинок, она произнесла:

– Ты принадлежишь сама себе, Чарли. До последней частицы. – Она сделала паузу. – Ты понимаешь, что будет дальше, да?

Я с трудом проглотила слюну.

– Я буду снова жить со своей матерью.

Каспер дала мне лист бумаги с контактами дома временного проживания и группы поддержки, с телефоном горячей линии, со своим электронным адресом. Я положила его на дно рюкзака.

– Никаких наркотиков, алкоголя и игр в молчанку. Ты должна хорошо поработать, Шарлотта, чтобы быть выше своих старых привычек. Ничего не менять, конечно, проще, даже если мы знаем, что такая жизнь причиняет нам боль. Ты же вступаешь на новую неизведанную территорию.

Я подтянула рюкзак ближе и прижала его к себе. Я не могла посмотреть на Каспер. Сосредоточилась на скользкой ткани рюкзака. «Мама, мама, мама».

Каспер произнесла:

– Прохладный мох. – И улыбнулась мне.

Я молчала.

Она попробовала опять:

– Ты выглядишь, как фермерша, Шарлотта. Очень обеспокоенная, лысеющая фермерша.

Я посмотрела вниз на комбинезон сестры Майки, футболку с группой «Зе Дэд», потрепанное полупальто, которые передала его мама. Я ерзала ногами в ботинках. Совсем отвыкла от их тяжелого осязаемого ощущения на ногах. Когда Винни принес мне эти ботинки, я долго держала их, прижав к себе.

Мы молча прошли по коридору мимо закрытой комнаты отдыха. Я услышала приглушенные голоса за дверью. Как и с Джен, им не разрешили попрощаться со мной. Пока я спускалась в лифте, в моем желудке вырастал огромный огненный шар. Слова снова ускользали от меня. Двери раздвинулись.

Она стояла у стойки, держа пачку бумаг и конверт. Вся в сером: куртка на молнии, джинсы с дыркой на одной коленке, кроссовки и вязаная шапка.

Единственное яркое пятно на моей матери – цвет ее волос.

Они все еще напоминали пламя огненно-красного насыщенного цвета, собранное в гладкий хвост.

Мои русые волосы были убраны под красную шерстяную шапку сестры Майки, их совсем немного с тех пор, как я отрезала мою «уличную» копну, выкрашенную в черный цвет.

Моя мать не улыбалась, но я на самом деле и не надеялась на это. Хотя, всего на мгновение, я заметила какую-то неясную тень, промелькнувшую в ее взгляде.

Но она быстро исчезла.

Я засунула свои дрожащие руки в карманы. Сжала кулаки, так крепко, как только могла. Я не видела ее почти год.

Каспер с деловым видом подошла к моей матери.

– Спасибо, что пришли, Мисти. – Она огляделась и позвала меня жестом. – Чарли, пора.

Чем ближе я подходила, тем более маленькой себя ощущала. Я ускользала – вот оно, опять, то, что Каспер называет расстройством психической деятельности. Если бы только моя мать улыбнулась, или дотронулась до меня, или сделала еще хоть что-нибудь…

На мгновение ее взгляд задержался на мне, потом она повернулась к Каспер.

– Я рада наконец встретиться с вами. Спасибо за все. За Шарлотту и за все остальное.

– Не стоит благодарности. Чарли, береги себя.

Каспер не улыбалась, не хмурилась, она просто коснулась моей руки и слегка подтолкнула меня, прежде чем уйти к лифту.

Моя мать пошла по направлению к двери больницы, поднимающейся вверх, ее хвост безжизненно поник на куртке. Не оборачиваясь, она спросила:

– Ты идешь?

На улице небо было похоже на лоскутное одеяло из кучевых облаков. Дешевые кроссовки моей матери скрипели по асфальту.

– У меня сейчас нет машины, – сказала она себе под нос, закуривая на ходу. Интересно, как она добралась до больницы? Впрочем, кто-нибудь мог ее подбросить. Она всегда ненавидела автобусы.

На улице тепло; кончик ее носа блестел. Я уже сейчас могла сказать, что мне будет жарко в пальто. Когда мы подошли к повороту, я обернулась: и вот они все у окна на четвертом этаже, стоят словно куклы, наблюдая за мной. Блю держала руки на стекле.

Моя мать свернула за угол.

Мне пришлось перейти на бег, чтобы догнать ее. Я начала говорить то, что мы с Каспер отрепетировали. При этом старалась, чтобы это звучало правдоподобно, поскольку знала, какой передо мной выбор.

– Я буду следовать правилам, ма. Все, как ты скажешь. Найду работу и прочее, хорошо?

Она остановилась так резко, что я врезалась ей в плечо. Я уже почти одного роста с ней, хотя это ни о чем не говорит. Мы обе невысокие.

Она протянула мне конверт.

– Держи, это твое: билет на автобус, свидетельство о рождении – вся эта ерунда.

Я не понимала.

– Что?

Я не брала конверт, поэтому она схватила мою руку и загнула мои пальцы за края конверта.

– На большее я пойти просто не могу, Шарлотта. Там все, что тебе нужно, хорошо?

– Я думала… я думала, я поеду домой. С тобой.

Она курила, и я заметила, какие сухие и потрескавшиеся у нее руки. Она затянулась в последний раз и придавила окурок кроссовкой.

Я украдкой бросила взгляд на небольшой бугорок у нее на переносице. Это я сломала ей нос сковородкой. Она устремила взор на машины, проносящиеся мимо, ее губы дрожали. Она не смотрела мне в лицо, и я не могла долго смотреть на нее.

Столько всего разрушено между нами. Мои глаза затуманились.

– Твой друг Майк заходил ко мне вчера поздно вечером. Мы все знаем, что у нас с тобой ничего не получится, как и в этом дурацком доме временного проживания для подростков. Ты не такая, Шарлотта. Я не знаю, какая ты, но и я другая, и я уверена, что какой-то там дом с комендантским часом совсем не то, что тебе нужно. Мама Майки купила тебе билет на автобус до Аризоны. Ты будешь жить в его квартире там. Он обещал помочь тебе.

Она стала рыться в кармане, чтобы снова закурить.

– Он оставил для тебя письмо. Ты будешь одна совсем недолго, пока он не вернется из поездки. Я полагаю, он работает администратором у какой-то музыкальной группы? Майк хороший, Шарлотта. Постарайся не испортить все.

Получается, что Майки предпринял кое-что, когда получил мое сообщение. Мне не придется жить с матерью! Мне нужно сесть в проклятый автобус и поехать в дурацкую пустыню. Далеко-далеко от Проклятого Фрэнка! От проклятой реки! От всего этого!

Я была так рада, и так напугана, и так смущена, что не знала, как поступить.

Медленно, дрожащими руками я открыла конверт и бегло просмотрела автобусный билет, мое старое удостоверение личности, мое свидетельство о рождении. Там лежало сложенное письмо – оно, должно быть, от Майки – и то, что заставило сердце едва ли не выпрыгнуть из груди.

Пачка купюр, перевязанная резинкой и завернутая в целлофан. Я уставилась на деньги, и постепенно до меня дошло, что это.

– Как… как ты это достала?

Моя мать сделала глубокую затяжку.

– Мама Элеоноры нашла недавно эту пачку. Они продают дом и переезжают на запад. Чтобы жить поближе к ней. Она в Айдахо, ты же знаешь.

Париж, Лондон, Исландия. Все равно, лишь бы куда. Мы с Эллис стригли лужайки, помогали Мисс Хэмпл на Шербёрн-стрит разобраться в ее гараже. Это было трудно и заняло много времени. Она была кем-то вроде писательницы и хранила кучу папок со свежими вырезками и старыми журналами. Мы старались делать все, чтобы заработать денег.

– Джуди подумала, что следует отдать это тебе.

Я положила пачку в карман пальто и быстро вытерла глаза. Не хотела, чтобы она видела мои слезы.

Кое-что застряло у меня в горле – «прости, прости, прости, прости, я скучаю по тебе», – но оно так и осталось там, тихое и задвинутое вглубь. Моя мать произнесла:

– Мне надо идти, Шарлотта. Надо кое-куда успеть.

Она уже собралась уходить, но неожиданно повернулась, обняла меня так крепко, что я не могла дышать. Настолько крепко, что у меня поплыли красные круги перед глазами, и потом прижала губы к моему уху. Она прошептала:

– Ты только не думай, что это не разбивает вдребезги мое сердце.

Потом она ушла, и мне стало очень-очень холодно стоять там на углу Риверсайд и Двадцать второй стрит. Пустота нашего мира такая огромная и одновременно такая маленькая… Автобусная станция перевозчика «Грейхаунд» находилась довольно далеко. А я даже не знала, который сейчас час.

Я уткнулась в билет. «Отправление: Миннеаполис, Миннесота. Прибытие: Тусон, Аризона». Пробежала глазами остальное: названия городов, где останавливается автобус, проплывали у меня перед глазами. Пустыня. Когда я просила Майки спасти меня, он какое-то время молчал, потом наконец напечатал: «Работаю над этим» и отключился.

Я еду в пустыню. Я поеду одна на автобусе через бог-знает-сколько-штатов, чтобы быть с Майки, хотя никогда за всю жизнь нигде не бывала. И как мне добраться до автобусной станции? Сколько сейчас времени? Я оглянулась на здание больницы и задалась вопросом, не вернуться ли мне назад, но потом поняла, что не могу. Они думают, что я ушла вместе с матерью. И потом, что мне делать, когда я вернусь туда? Как долго Майки будет отсутствовать? Долго ли я проживу одна?

Все произошло слишком быстро, и я не могла дышать. Мне стало очень жарко в пальто.

– Тебя подбросить, драчунья?

Я повернула голову – белый фургон с логотипом больницы медленно ехал рядом со мной. Винни выбросил из окна сигарету.

– Залезай.

В фургоне он сказал:

– Я знаю только одно – сейчас я еду забирать страдающих анорексией, которые находятся в торговом центре «Молл оф Америка», ты поняла? Я не перевожу несовершеннолетнюю без сопровождения ее законного опекуна в месторасположение, не подлежащее огласке.

И Винни дал полный газ.

– Пристегнись! Мне не нужны трупы девчонок в этом драндулете. Куда направляемся?

Я назвала место. Мы молчали всю дорогу до автобусной станции «Грейхаунд». Там внутри находилось всего несколько человек, окруженных чемоданами и коробками, бумажными и пластиковыми пакетами. Он выудил несколько купюр из кармана своего черного пальто и вложил мне в руку.

– Я не хочу, чтобы ты появилась здесь снова, Чарли, милая.

Я кивнула, глаза застилали слезы.

– Любая сломанная вещь или человек – все поправимо. Я так считаю. – Винни бросил взгляд на автобусную станцию. – Теперь иди туда, подруга, и когда сядешь в автобус, занимай место впереди, а не сзади! Задние места – это «бэдсвиль». Держись оттуда подальше. Если кто-то тебе предложит сигареты или напитки, отказывайся, напитки бери в автомате. Будь такой, как сейчас. Непроницаемой. – Он обнял себя, показывая мне жестом. – И когда ты доберешься до места, там будет солнечно и всегда безоблачно, хорошо? Не спрашивай, почему я уверен, но это так. У меня свои методы, с помощью которых я многое узнаю о вас, девчонках. Теперь иди. – Он перегнулся через меня и толчком открыл дверь.

От него пахло клубничными сигарами «Свишер Свитс» и теплым молоком – ароматами улицы и дома.

Я глубоко вдохнула его запах, на тот случай, если он – последнее хорошее, что случилось со мной на долгое время вперед, потом я вылезла из фургона, волоча за собой чемодан Луизы, с рюкзаком за плечами.

Глава 2

Я сделаю все в этом мире Господа Всемогущего, Если ты просто позволишь мне пойти с тобой.

Боб Дилан. «Детка, позволь мне пойти с тобой»

Автобус – это гигантский громыхающий монстр, наполненный печалью и спертым воздухом. В каждом городе он выплевывал нас на двадцать минут, не важно, сколько до него было ехать, везде все одинаково: закусочная, круглосуточный магазин, грязные туалеты, мусор в раковинах. Я спрятала деньги, которые дал мне Винни, глубоко в карманы. Покупала только шоколадные батончики, газировку, соленые чипсы и один раз сандвич с яичным салатом со сроком годности, замазанным черными чернилами. Ощущение вкуса шоколада во рту было для меня вспышкой счастья.

Я не разговаривала с людьми, сидевшими рядом со мной. Они заходили, приносили с собой запах сигарет или грязи, и потом выходили на следующей остановке. В Канзасе посреди ночи автобус сломался. Это был городок, где Рождество задержалось до середины мая. В темных витринах висели выцветшие гирлянды, а в окне заправочной станции мигали разноцветные огни. Женщина, находившаяся рядом со мной, опустила подбородок в искусственный мех пальто и бормотала «Благослови нас Бог», пока мы выходили, пошатываясь, из автобуса и робко стояли на парковке возле заколоченной досками закусочной. Мужчины, сидевшие сзади в автобусе, просто вынесли свою игру в наперстки и устроились в переулке, пока водитель расхаживал вперед-назад и ждал помощи. Я сидела на обочине, вдали от всех, мне было все еще жарко в полупальто. На билете написано, что мы проедем через шесть штатов, прежде чем достигнем Аризоны, и что это займет один день, двадцать один час и сорок пять минут. Водитель сказал, что не знает, как долго ждать другого автобуса.

Я посмотрела на деньги, которые мы с Эллис заработали, и заплакала в кабинке туалета. Теплые слезы лились на воротник пальто. Я наконец еду куда-то, возможно, там будет лучше, но ее со мной нет, и это больно. Все опять причиняло мне боль, острую и пугающую, вместе с моей отталкивающей кожей. Я просто старалась думать о Майки, о том, как с ним будет хорошо, и, возможно, на этот раз мы станем чем-то большим, чем просто друзья.

Мы прибыли на место посреди ночи. Внезапный ободряющий крик водителя «Tу-сааааан» наполнил автобус, и несколько пассажиров спросонья подпрыгнули. Я встала в сонную вереницу людей, неуверенно выходящих из автобуса в теплый туманный воздух.[3]

Некоторых пассажиров встречали, и я смотрела на поцелуи и объятия. Меня никто не встречал, поэтому я достала конверт от Майки, чтобы не чувствовать одиночества.

В автобусе я перечитала его письмо несколько раз, просто чтобы напомнить себе, что все происходит в реальности, что я действительно выкарабкиваюсь со дна.

«Чарли!

Все будет хорошо, я обещаю. Прости, что уеду на некоторое время, ты пока побудешь одна. Не волнуйся, квартирная хозяйка классная, она художница, я ее предупредил, что ты приедешь. Ее зовут Ариэль, и если тебе что-то понадобится, попроси ее. Твоя мама сказала, что передаст тебе немного денег, поэтому проблем с едой у тебя не возникнет. Прилагаю адрес моей квартиры и карту, чтобы ты знала, где купить продукты и прочее. Чарли, не могу дождаться момента, когда увижу тебя.

Майк».

Сейчас я стояла, прижав бумагу к лицу, на тот случай, если от нее пахнет Майки и я смогу его почувствовать и остановить бешеное сердцебиение, но запаха не было. Я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Я посмотрела на карту, пытаясь разобраться, где я нахожусь, куда идти и что означают стрелки, нарисованные Майки. Улицы были пусты, но я не падала духом.

Эван всегда говорил, что бояться надо не того, что ты не можешь увидеть, а того, что прямо перед тобой, на самом видном месте.

Я начала скрежетать зубами, пока шла по подземному переходу, стараясь не думать о той ночи. Ручка чемодана Луизы вонзалась мне в ладонь. Пальто было слишком толстое для такой погоды. Я вспотела, но не хотела останавливаться, чтобы снять его. Я прошла мимо множества небольших баров и магазинов. Здесь небо напоминало плотную, темную ткань, прошитую стежками тусклых белых звезд, – хотелось до него дотронуться.

Указания Майки заняли три листа. «Ты увидишь дом с целой стаей ОГРОМНЫХ серебристых птиц во дворе. 604Е. Девятая стрит. Она живет в квартале Пай Аллен. Мой гостевой дом фиолетового цвета находится сзади. Используй желтый велосипед и замок. Ариэль оставила их для тебя. Ключ от двери под желтым горшком».

Я подумала, что это не похоже на птиц, но они светились и сверкали в ночном воздухе, расправив сильные крылья. Гостевой дом находился позади. Я нашла ключ под горшком. Желтый велосипед с корзинкой из ивы, которая выглядела как новая, был пристегнут к столбу, к которому крепилась бельевая веревка. Я открыла дверь ключом и на ощупь нашарила выключатель на стене, моргая от внезапного яркого света. Внутри стены тоже были выкрашены в фиолетовый цвет.

Я совершенно не представляла, что мне делать. Дома ли квартирная хозяйка? Она слышала, как я приехала?

Здесь не было импульсных ламп. Не было бескрайнего бежевого коврового покрытия. Ни плачущих девушек. Ни тайной комнаты.

Я была одна. В первый раз за долгие-долгие месяцы я совершенно одна. Ни Эвана, ни Дампа, ни Каспер, нет даже раздражающей Айсис. Всего на мгновение булавочные уколы паники пронзили меня: если что-то случится со мной до того, как приедет Майки, кто узнает об этом? Кому будет не все равно? На мгновение я вернулась туда, в те страшные дни на улице, еще до того, как встретила Эвана и Дампа, когда каждый день сердце бешено колотилось и ночи превращались в года. В ожидании света я подпрыгивала от каждого звука, пыталась найти безопасное место, чтобы спрятаться.

Можно быть одной, и можно быть в одиночестве. Это совсем разные вещи.

Дыши, Чарли. Просто дыши, как учила Каспер. Я просунула пальцы под пальто и ущипнула себя за бедра, надеясь, что боль вернет меня к реальности. Постепенно паника утихла.

В желудке громко заурчало. Я обрадовалась, что у меня появилось дело, на котором можно сосредоточиться – разведать, что находится в мини-холодильнике, расположенном в углу. Там лежало несколько бутылок воды и мягкие бананы. Я съела банан, очень быстро выпила бутылку воды. Еще там нашлись два куска пиццы в маленькой картонной коробке. Она оказалась абсолютно безвкусной и жесткой и крошилась, когда я заталкивала ее в рот, но мне было все равно. Я очень проголодалась. Потихоньку паника угасала, меня охватило утомление, занимая ее место.

Квартал замер. Который сейчас час? В углу стоял большой чемодан, и я подвинула его к двери, просто на всякий случай. Все тело ныло после путешествия в автобусе, в ногах ощущалась слабость.

Я выключила свет. Даже сейчас, когда мое тело покрыто потом, я оставалась в пальто. Снять его – значит почувствовать себя еще более слабой в этот момент. Мне был нужен маленький защитный панцирь – на всякий случай.

Я устроилась на футоне, на футоне Майка, на полу. Я ощутила, как события поднялись надо мной, исчезая в окружающей тишине. Больше не слышна печаль девушек, живущих через коридор. Проклятый Фрэнк очень-очень далеко, здесь его руки не дотянутся до меня. В моем рюкзаке есть немного денег. Тело становилось все легче и легче.

Сейчас наконец я почувствовала эту невесомость, после долгих месяцев борьбы, и она тянула меня глубже в пальто, в футон, в сон. Я зарылась лицом в подушку и почувствовала долгожданный запах Майки – что-то с ароматом корицы. Я вдыхала его как можно глубже, позволяя ему проникнуть в каждую мою трещинку и укачать меня в сон.

Когда я проснулась, солнечный свет пробивался через единственное окно гостевого домика. Я осторожно осмотрелась, снимая влажное пальто. Я провела почти два дня в автобусе, и от меня неприятно пахло.

Всего минута ушла на то, чтобы понять, что гостевой дом – всего лишь перестроенный гараж, небольшой, с дешевой отделкой: две двери у задней стены, выходящей на дорожку, неаккуратно спаяны друг с другом, квадратные окна на дверях закрыты короткими шторами синего цвета. Кухня – это просто раковина в столешнице над старым металлическим столом с ящиками.

На потолке висел вентилятор, а на одной из стен – кондиционер. Пол цементный, а ванная – старый санузел с унитазом и пластиковая душевая кабина.

Я выползла из кровати и пробралась в ванную. Пописала, потом включила душ. Он начал бить струей, а потом выдавилась тонкая струйка. Я выключила его. Я еще не готова посмотреть вниз на себя и дотронуться до новых ран. Дотронувшись до них, я сделаю их более реальными. И шрамы все еще болели. Они будут болезненными еще очень-очень долго.

В Крили большинство из нас просто протирали мыльной мочалкой подмышки, задницы и щели, как называла их Айсис. Если кто-то хотел принять настоящий душ, то было необходимо присутствие санитарки, на случай, если будет попытка утопить себя в душе и тому подобное. И никто не хотел быть без одежды при зрителях, поэтому большинство выбирали другой вариант.

Я снова надела комбинезон и вышла из ванной, провела рукой по столешнице. Она была сделана из фанеры, покрытой глянцевой клеящейся пленкой Мод Подж, внизу под пленкой – открытки с изображением иностранных городов. Некоторые из них повернуты лицом вниз, неразборчивым почерком было написано: «А: Встречаемся у фонтана, любовь моя, в четыре часа, как в прошлом году». «А» – это, скорее всего, Ариэль, квартирная хозяйка Майки. Я рассмотрела открытки, изображения, неаккуратный почерк. Маленькая история прошла под моими пальцами.

Я разложила деньги, которые мы с Эллис заработали. «Я лечу через океан», – говорила Эллис, раскидывая руки и кружась по своей комнате. «Приземляюсь в Лондоне, Париже, Исландии, не важно». Все романтические места, по ее мнению, где она хотела бы жить. «Попивать небольшими глотками эспрессо на набережной Сены будет просто неземным ощущением, Чарли, вот увидишь».

Девятьсот тридцать три доллара, и только одна из нас выбралась живой. Полуживой.

Я долго смотрела на них не отрываясь, прежде чем засунуть назад под раковину, за невзрачную кофеварку, рассчитанную на одну чашку.

Мне нужно найти еду.

Когда я вышла во двор, солнце светило так ярко, что перед глазами поплыли пятна, поэтому я снова открыла дверь и нашла в ящике тумбочки солнечные очки в золотистой оправе с черными прожилками – девчоночьи очки, беспечно забытые; у Майки была девушка? У Майки сейчас есть девушка? В данный момент я не хотела думать об этом.

Карта, которую Майки нарисовал от руки, заполнена стрелками и надписями: «Круглая площадь Кей, три квартала →; Четвертая авеню (секонд-хенд, кафе, бар, еда, книги), шесть кварталов ↑; университет, семь кварталов ←». Мое лицо и руки начали гореть, пока я плелась по тротуару к площади Кей. Это странно, еще пару дней назад я была там, где слякоть и серое небо, а теперь я здесь без куртки, и повсюду солнце.

На площади Кей воздух прохладный; как будто я нырнула в чистый глубокий бассейн. У парня за прилавком огромные черные наушники на ушах. Он оторвал взгляд от толстой книги и посмотрел, как я брожу между полками, хватая бутылки, коробки с марлевыми салфетками, солнцезащитный крем, лейкопластырь, тюбики с кремом. В кондиционированном воздухе пот на лице быстро высыхал. Я чувствовала себя липкой и покрытой песком. Взяла стеклянную бутылку холодного чая из холодильника.

Мне нужно обновить запасы для моей аптечки на всякий случай. Я не хотела причинять себе боль; я хотела следовать советам Каспер, но аптечка мне все равно нужна.

Просто на всякий случай.

Я оплатила покупки, запихнув все в рюкзак.

На улице, на тротуаре, я развернула карту Майки. Там есть продуктовый магазин под названием «Фуд Конспираси», вверх по улице, и я направилась туда.

Это супермаркет, он выглядел дорого и практично, с приглушенной музыкой, льющейся с потолка. Я стояла в растерянности – не знала, что мне нужно. Я никогда не обращала внимания на то, что готовил Майки, если он вообще готовил. Я смахнула в проволочную корзину коробку крекеров и кусок сыра «Пеппер джек».

Магазин гудел от деятельности. Две женщины, одетые как хиппи, щупали груши. Высокий парень накладывал в пластиковый контейнер в салат-баре. Я рылась голыми руками в мусорных баках, потом запихивала в себя картонного вкуса макароны с сыром, а теперь делаю покупки.

На кассе мне вдруг стало страшно, что не хватит денег. Я тратила то, что дал мне Винни. Посчитала ли я, сколько там было? Смотрела ли я на ценники той ерунды в моей корзине? Я забыла, сколько стоят продукты. И тут мне вспомнились слова Блю: «Не позволяй хлопьям сожрать тебя».

Хлопья пожирали меня. Они съедали меня заживо.

Неужели все смотрели, как я роюсь в карманах в поисках наличных? Да, смотрели. Мои пальцы затряслись. Я затолкнула еду в рюкзак, не дожидаясь сдачи.

На улице гул машин и людей звучал словно бензопила у меня в ушах. Я закрыла уши руками. «Не уплывайте, – говорила нам Каспер, когда мы начинали нервничать, когда давление в голове боролось с давлением в теле, и начиналось раздвоение личности. Не смейте уплывать. Оставайтесь со мной».

Я прошла слишком далеко в неверном направлении и остановилась в подземном переходе, слушая проносящиеся со свистом машины.

Асфальт пах мочой. Ботинки с хрустом давили битое стекло.

Он возвращался ко мне.

Проезжающие машины отбрасывали тусклые тени на стены с граффити. Сверху я была полностью укутана, пыталась уснуть, задыхалась от слизи в горле, а тело горело от жара. Я периодически болела все время, пока жила на улице. Теперь я знаю, что у меня была пневмония.

Его рука на моей ноге – это первое, что я почувствовала.

Я пыталась вспомнить: что говорила Каспер, что говорила Каспер.

«Остановиться. Оценить ситуацию. Дышать».

В переходе темно и холодно. Я зажала уши руками и закрыла глаза, задержав дыхание, потом выдохнула медленными волнами. По ногам дул теплый загазованный воздух от машин. Я сосредоточилась на этом. Постепенно жар стихал, звук пилы уплывал, воспоминания уходили…

Опустив руки, я повернула и прошла прямо несколько кварталов вверх к Четвертой стрит, проходя все, что было указано на карте Майки: «Дэйри Квин», кафе, где мужчины за столиками на тротуаре играют в игру с белыми шашками, бары, рестораны, винтажные магазины, книжный для феминисток. Я опять прошла слишком далеко и нужно было повернуть обратно… Наконец я добралась до Девятой стрит и уже почти бежала – настолько отчаялась дойти до фиолетового гостевого дома.

Я придвинула чемодан Майки к двери, чтобы не впускать к себе внешний мир.

Мне требовалось найти способ, чтобы утихомирить тьму внутри себя. Сначала я достала стеклянную бутылку с холодным чаем и выпила все залпом. Я нашла выцветшее полотенце для рук в крошечной ванной Майки и обернула его вокруг руки. Закрыла глаза.

А потом разбила бутылку о цементный пол.

Тысячи маленьких осколков, прекрасных, таящих в себе небывалые возможности, сверкая, как птицы, разлетелись по цементному полу. Я выбрала самые длинные и толстые осколки, осторожно положила их в льняную ткань, в которую были завернуты мои фотографии. Снимки я засунула в пакет. Под раковиной у Майки стояли совок и ручная щетка. Я подмела остатки стекла и выбросила их в ведро.

Достала и наполнила свою аптечку: прижала рулоны с марлевыми салфетками, кремы, лейкопластырь, стекло, обернутое в ткань, рядом друг с другом, идеально ровно.

Пока это все, что мне нужно. Я должна знать, что у меня все есть, все наготове. Просто на всякий случай. Я не хотела себя резать. Правда не хотела. На этот раз я очень сильно хотела стать лучше.

Мне просто нужно, чтобы была аптечка. Это по какой-то причине давало мне чувство безопасности, даже если я знала, что нанесу себе вред. Каспер говорила, что надо дышать, что нужно купить эластичную ленту и перевязывать запястья каждый раз, когда я начинала паниковать или у меня возникало сильное желание порезать себя. И я обещала, обещала пробовать, но мы никогда не говорили о том, что случится или может случиться, если все это… не сработает.

Я засунула ее под какие-то футболки в чемодан Майки.

Переползла по полу к чемодану Луизы и щелкнула замками.

Я осмотрела содержимое чемодана, и мне стало спокойнее. В нем никогда не лежала одежда. Вся одежда, принадлежавшая сестре Майки, поместилась в мой рюкзак. В чемодане находилось все остальное: альбом для рисунков, ручки, блокноты, которые подарила мне мисс Джонни; мешочки с угольным грифелем, аккуратно завернутые в бумажное полотенце. Фотоаппарат «Лэнд».

Я открыла альбом, высвободила угольный грифель от бумаги и внимательно осмотрела квартиру Майки.

Стены, выкрашенные в фиолетовый цвет, завешаны флаерами группы и списками песен. На односпальном футоне Майки лежала подушка в черной наволочке и потертое бело-синее одеяло в мексиканском стиле. Колченогий письменный стол и деревянный стул. Старый проигрыватель, высокие колонки по бокам от полки с пластинками и компакт-дисками. Из стоящих одна на другой красных корзин для бутылок с молоком торчали футболки, трусы-боксеры и синие потрепанные рабочие штаны. В жестяной кружке на кухонном столе стоит белая зубная щетка. Случайное отражение жизни Майки.

Я начала с этого. Нарисовала то место, где сейчас находилась. Я поместила себя в эту новую жизнь, окруженную комфортом чьего-то более спокойного бытия.

На протяжении двух дней я спала и рисовала, без аппетита ела крекеры и сыр, опустошила все бутылки с водой, пока мне не пришлось наполнить их из-под крана.

На третий день я рисовала, надев наушники Майки. Слушала сладкий голос Моррисси, когда вдруг услышала глухой стук. Я скинула наушники, сердце бешено колотилось в тот момент, когда дверь широко распахнулась. Майки? Он уже вернулся? Я вскочила на ноги.

В дверях стояла высокая женщина. Она крепко держала согнутые руки на дверном проеме. Прямые седые волосы чуть прикрывали уши. На мне был надет комбинезон, а под ним футболка с коротким рукавом, поэтому я спрятала голые руки за спину. Я расстроилась, что это не Майки, сердце забилось медленнее.

Она покосилась на меня:

– Я слепая, как проклятая летучая мышь. Забыла дома очки. Майкл написал мне сообщение. Он попросил узнать, все ли у тебя в порядке. Я квартирная хозяйка, если ты еще не догадалась.

В ее речи звучали шероховатости, какой-то акцент, который я не могла определить. У нее были такие черты лица, которые называют запоминающимися. Привлекательный, вселяющий трепет тип лица, от которого слегка бегут мурашки. Мне всегда было интересно, как такие женщины выглядели в детстве.

Я осторожно кивнула. С новыми знакомыми я всегда осмотрительна, особенно со взрослыми. Никогда не знаешь, какие они на самом деле.

– Майкл не говорил, что ты немая. Ты немая? – Хозяйка постучала кольцами с бирюзой о дверной проем. – Итак, ты в порядке или нет?

Я снова кивнула, глотая слюну.

– Вздор.

Она быстро приблизилась и схватила меня за запястье. Рывком вцепилась в мои ладони, так что стали видны выступающие рубцы. Инстинктивно я напряглась и потянула руки назад, но она усилила хватку. На кончиках ее пальцев грубые мозоли.

Она издала ворчание.

– Современные девушки. Мне так грустно смотреть на вас. Мир и без того жесток. Зачем вы еще ищете неприятности?

Мое дыхание стало тяжелым, как у быка, и паническим.

«Отпустите же, черт возьми». Мысль мячиком пронеслась у меня в голове и выстрелила изо рта. Я удивилась звучанию своего голоса, и она, должно быть, тоже, потому что разжала руки и отпустила мои.

Я потерла запястья и подумала, не плюнуть ли мне в нее.

– Дерзкая девчонка. – В ее голосе почему-то послышалась удовлетворенность. – Это тебе на пользу.

Я задела плечом край двери, мысленно ударила ее головой об дверь. Отступила от нее, чтобы не воплотить свою мысль в реальность. Кто эта сучка?

– Я Ариэль. Держи. – Он прижала лист бумаги к моей груди. – Моя подруга живет вниз по улице отсюда. У нее свой магазин. Ей нужен помощник. Скажи ей, что в пятницу я угощаю ее яблочным мартини.

Пройдя полпути по заросшему кустарником двору, она обернулась, прикрывая рукой глаза от солнца:

– Ты должна найти работу, подруга Майкла. И найти жилье. Ты не можешь оставаться здесь дольше двух недель.

У меня заняло два часа, чтобы набраться мужества выйти из дома. Два часа я ходила кругами по маленькому гостевому дому, разговаривая с собой, потирая руки, стараясь глубоко дышать. Пойти в магазин и спросить по поводу работы означало разговаривать, означало открыть рот и надеяться, что появятся нужные слова. Это позволить людям разглядывать себя, осматривать с ног до головы мои странные комбинезоны, рубашки с длинным рукавом, смешные волосы, все это. Правильно? Ведь так происходит с работой? Вам нужно рассказать людям, откуда вы, где работали, чем любите заниматься, всю эту чушь.

Мои ответы: из ниоткуда, нигде, все портить и резать себя.

И это не может быть хорошо воспринято.

Другой выход – сказать этой свирепой женщине из дома, выходящего фасадом на улицу, что я ни за что не пойду к ее подруге, и тогда, возможно, она меня выгонит до того, как вернется Майки. Или можно закончить там, где я была раньше.

А я обещала себе добиться большего.

В конце концов я выпихнула себя из проклятого гостевого дома, выбежала через переднюю дверь и заперла ее, чтобы не позволить себе навернуть еще один круг по квартире.

Я думала, что найти магазин будет сложнее. Он назывался «Своун». День уже близился к вечеру, но на улице по-прежнему было очень жарко. Через стеклянное окно я увидела, как две девушки в серебристых мини-платьях порхают между стеллажей с одеждой, поправляя вешалки, и смеются. На веках блестящие тени серебристого оттенка; у них одинаковые светлые коротко подстриженные волосы. В этом магазине работают красивые классные девушки, а не те, кто носит комбинезоны и чья кожа покрыта шрамами. Здесь я не получу работу.

Я посмотрела вверх и вниз по улице. Итальянский ресторан, секонд-хенд, книжный, супермаркет, изысканное кафе.

У меня нет телефона. Куда мне будут звонить, если я заполню анкету? И что делать, если придется работать в одежде с короткими рукавами? У официанток всегда короткие рукава. Кто даст мне работу с моими руками? В желудке начинала расти дыра. На середине дыхательного упражнения я вдруг услышала, что кто-то спрашивает меня приятным голосом:

– Могу я чем-то помочь?

За прошедшие четыре дня я ни с кем не говорила, кроме Ариэль. Одна из сверкающих девушек из магазина «Своун» стояла в дверях, выглядывая наружу.

– Я просто… мой друг… один человек сказал мне, что вы ищете людей, но…

Ох, мой голос. Звучит так… неуверенно.

Она осмотрела меня сверху вниз.

– Без обид, но мы предпочитаем более классический стиль. А ты… одета скорее в стиле грандж. Ты понимаешь?

Я посмотрела на нее взглядом, говорящим «ага, я понимаю», потому что не было смысла притворяться. Эти девушки и я? Нас разделяют чертовы мили в плане ухоженности. Я продолжила:

– Может… я имею в виду, может, вы знаете что-то еще здесь поблизости? Более подходящее мне или что-то в этом роде. Мне действительно нужна работа.

Девушка поджала губы.

– Ммм… думаю, почти все крутые места на авеню забиты сейчас под завязку. Подожди. – Она прокричала в сторону магазина: – Дарла! Тут девушка ищет работу. Ты знаешь что-нибудь?

Ее коллега высунула голову. Я почувствовала себя сбитой с толку, просто глядя на их ослепительные светлые волосы, губы и одинаковые платья.

Дарла улыбнулась:

– Привет.

Как и ее подруга, она осмотрела меня с ног до головы, но беззлобно. Они работают в крутом магазине винтажной одежды. Я понимала. Они привыкли оценивать людей по внешнему виду.

– Ох, ага, знаешь что? Попробуй зайти в «Грит». Это кафе вверх по улице, рядом с «Дэйри Квин». Кажется, там кто-то уволился вчера. Ты выглядишь абсолютно в стиле «Грит». Спроси Райли.

Вторая девушка толкнула Дарлу локтем:

– Райли. Ой да. Райли Уэст. – Она приятно растянула звуки: – Уээээсст.

– Не возбуждайся так, Молли.

Молли закатила глаза.

– Райли вроде как сексуальный, – объяснила она мне.

– Ага. Когда у него хороший день. Таких парней мало. В любом случае просто скажи ему, что мы тебя прислали, хорошо? И купи себе какой-нибудь головной убор, милая. Твое лицо обгорает, – сказала Дарла.

Они засмеялись и ушли обратно в магазин прежде, чем я успела расспросить их о Райли, его сексуальности или возбуждении. Я надеялась, что у него выдался хороший день, что бы это ни означало.

Я нервничала, пока шла вверх по улице, и накручивала себя, что мне придется опять разговаривать. А что, если ничего не получится? Я коснулась своего лица. Дарла сказала, что я обгорела. Это гениально: солнечный ожог.

Все же я отвлеклась – так много ярких красок вокруг. Торцы зданий пестрят настенной живописью: танцующие скелеты в черных цилиндрах попивают вино из фляг, их белые кости свободно болтаются. Джимми Хэндрикс и Джим Моррисон глядят на другую сторону улицы. Битлы идут босиком вниз по стене. Везде, куда ни глянь, что-то необычное и крутое.

Компания шпаны в одежде из кожи с металлическими нашивками сидела, развалившись, на деревянных скамейках у входа в «Дэйри Квин», кусая рожки с мороженым, посыпанным стружкой. С ними была всего одна девушка, она не ела, только курила и ковырялась в ногтях с черным лаком. Парни разглядывали меня, когда я проходила мимо.

Рядом несколько мужчин постарше сидели за столиками из кованого железа и не сводили глаз с прямоугольных досок с круглыми черными шашками. Они покусывали пальцы и пили маленькими глотками из облупившихся белых кружек. За игроками, рядом с непрозрачным стеклянным окном мигающая, слегка покосившаяся неоновая вывеска гласила «Тру Грит». Кофеварочные машины и папоротники в горшках, стоящие внутри на подоконнике, выглядывали из-за букв. Грустная песня медленно лилась из динамика, висящего над окном, на улицу и без труда доносилась до меня: Ван Моррисон.

Потом мы сидели на нашей собственной звезде и грезили о том, какими мы были И о том, какими мы хотели бы быть…

Москитная дверь кафе с грохотом закрылась за худощавым парнем в фартуке, перепачканном красным соусом и подливой. Он закурил сигарету, его взгляд перекинулся на игровые доски. Облако дыма клубилось у его лица.

Музыка держала меня пригвожденной на одном месте к тротуару. Когда я была маленькой, мой отец слушал этот альбом снова и снова, сидя в задней комнате нашего дома на Хейг-авеню и раскачиваясь взад-вперед на скрипучем кресле-качалке. Это был дощатый дом кремового цвета с небольшим квадратным участком и осыпающимся дымоходом. Я слушала музыку, и меня внезапно охватила настолько сильная тоска по нему, что я почти расплакалась.

– Погрузилась в мечты, да, красавица?

Его голос с акцентом прозвучал беспечно и вытолкнул меня из моих воспоминаний.

Мужчины за столиками посмеивались. Парень в фартуке смотрел на меня, склонив голову набок. Его лицо украшала щетина. Вокруг глаз были видны паутинки морщин.

Его интерес застиг меня врасплох. Его черные глаза с любопытством разглядывали мое лицо.

Что-то щелкнуло во мне. Удивительное и редкое. Он увидел или почувствовал это, и на его лице внезапно появилась самодовольная ухмылка. Мои щеки тут же залились краской.

Один из парней выкрикнул:

– Он не совсем англичанин!

– Не, – произнес мужчина за одним из столиков, подпирая ладонью узкое лицо, – он типичный американский козел, это ясно как день.

– Ай.

Парень в фартуке растоптал окурок на тротуаре. Сейчас он говорил без акцента, ленивым и довольным голосом. На лице все еще красовалась ухмылка.

– Может, кофе? Эспрессо? Бейгеле? Энчиладу? – Он махнул рукой в сторону кафе. У него получилось «эн-хии-ладу».[4]

Рубашка в клетку с серебряными пуговицами, зажигалка оттопыривала карман. Он похож на человека, полностью довольного собой. С чего вдруг он обратил внимание на меня?

– Она язык проглотила, Райли.

Губы девушки из компании шпаны изогнулись, обнажив блестящие зубы. Мне понравились ее розовые волосы.

Они все явно кайфовали.

– Она впервые видит знаменитость.

Райли. Райли Уэсссссст. Тот самый, который заставлял волноваться Молли-из-магазина-«Своун». Теперь я вроде как поняла почему. Сегодня, видимо, один из его «хороших дней».

– Полузнаменитость, – поправил другой парень, сплевывая на землю.

– Местная полузнаменитость, – констатировал один из игроков, грозя пальцем.

Девушка хихикнула:

– Местная полузнаменитость в своем воображении и на этой улице.

Шпана резко и отрывисто захохотала. Парень в фартуке посмотрел на них с благодушием.

Очень тощий парень произнес:

– Райли, приятель, плохо выглядишь. Как старик, чувак.

Я украдкой посмотрела на него. Райли. Может, он не заметил, как я покраснела? Это верно, его лицо выглядело измученным, слишком бледным. Он бросил снисходительный взгляд на шпану.

– Я в порядке, детишки, и мне уже, черт возьми, двадцать семь, до рая еще далеко, так что вам всем не стоит за меня волноваться.

Он закурил еще одну сигарету, крутанув кресало золотой зажигалки. Когда я заглянула ему в глаза, его лицо опять расплылось в этой дикой ухмылке.

По какой-то причине я ответила ему, чувствуя, как удивительное чувство вибрирует внутри меня.

И теперь мы с глупым видом улыбались друг другу. Или Райли улыбался мне так, как и всем подряд с буферами, а я по-дурацки расплылась в улыбке, потому что я тупая ослица.

Потому что, если бы он действительно узнал меня, если бы он мог увидеть меня, то что бы он подумал? Однажды мы ходили на парад Гранд Олд Дэй в надежде насобирать потерянные кошельки и полупустые бутылки с пивом. Дамп попросил нас остановиться, чтобы посмотреть на проходящих мимо девушек из танцевальных команд в фиолетовых сексуальных брюках и золотистых топах с пайетками. Эван заметил, что я тоже смотрю на них. Чуть погодя он сказал мне:

«Ты отлично выглядишь, Чарли, знаешь об этом? – Потом ухмыльнулся: – Под всем этим дерьмом и грязью».

Я просто смотрела на него, не зная, что ответить. До этого все всегда обращали внимание на Эллис, по понятным причинам. А парни, с которыми у меня завязывались какие-то отношения? С ними никогда не было приятных разговоров или цветов. Но то, что сказал Эван… подарило мне теплые эмоции.

Дамп окинул нас взглядом. И внимательно изучил мое лицо.

«Ага. У тебя милые глаза. Настоящий синий цвет, как океан или что-то в этом роде. Тебе не о чем волноваться».

Теперь же Райли наклонил ко мне голову.

– Что ж, Странная Девчонка, ты хочешь что-нибудь сказать?

Точно. Работа. Я здесь, чтобы узнать про работу.

– Я от Дарлы. Из «Своун». Она сказала, что вы, возможно, ищете кого-то, – выпалила я.

– Дарла настолько хорошо меня знает? – Райли улыбнулся, выпуская кольцо дыма. – Мне кто-то нужен, да. Думаю, ты мне подойдешь.

Мужчины за столиками подавились от смеха. Я почувствовала, как мое лицо снова вспыхнуло.

– Для работы. Мне нужна работа, черт побери.

– А, хорошо, ладно, ладно. Так. Теперь послушай. Я здесь просто шестерка. Заведение принадлежит моей сестре, и она вернется послезавтра. Я просто не…

– Джил уволился, – произнес один из игроков, – помнишь? Происшествие?

Райли ответил с насмешкой:

– Она не хочет быть посудомойкой.

– Нет, я хочу, – сообщила я быстро, – хочу.

Райли покачал головой:

– Ты заработаешь больше, если устроишься где-нибудь официанткой.

– Нет, я не люблю людей. Мне не нравится приносить им еду.

Мужчины засмеялись, а Райли улыбнулся и погасил окурок.

Из кафе послышались крики:

– Райли! Райли! Заказ готов! Где тебя черти носят?

– Похоже, что мое время здесь вышло, господа.

Он поклонился игрокам, затем повернулся ко мне.

– Хорошо, Странная Девчонка. Приходи сюда завтра утром. В шесть. Я ничего не обещаю. – И подмигнул мне. – Вот так разбиваются сердца, ты понимаешь? Когда веришь обещаниям.

Зеленая дверь захлопнулась за ним. Я стояла там, думая (надеясь?), что игроки, или шпана, или еще кто-нибудь, возможно, заговорят со мной. Но нет. Они просто вернулись к своим занятиям. Мне стало интересно, все ли меня уже позабыли в Крили. Я отправилась домой.

Работа. Посудомойкой. Я глубоко дышала. Это уже кое-что.

Когда я вернулась к Майки, в доме Ариэль не было света, поэтому я решила посидеть немного во дворе за домом. Я нашла удлинитель и воткнула туда вилку единственной лампы Майки, вытащила ее на улицу и установила на земле. Разложила альбом и угольные грифели вокруг себя. Сняла ботинки и носки и поморщилась от запаха. Я не мылась уже около недели. Неудивительно, что в супермаркете все глазели на меня: от меня воняло. Я понюхала свои подмышки. Мне необходимо принять душ. Но не прямо сейчас. Я обходилась без душа и более продолжительное время.

Где-то неподалеку слышны гитары и барабаны, резкая музыка и внезапная тишина – репетиция группы.

Я слушала, закрыв глаза, барабаня ступнями по песчаной земле. Басист перебирал струны и менял темп, неуверенный в своих пальцах; барабанщик не попадал в такт. Певец был раздражен, оттого что все играют нескладно. Его голос срывался, когда он пытался попасть в ноты, совпасть с проигрышем. Группа резко прекратила игру, бас лукаво захлебнулся; певец отрывисто прокричал «раз, два, три», и они снова бросились играть, находя друг друга сквозь шум. Я с еще большей остротой ощутила, как мне не хватает Майки; он всегда брал нас с Эллис послушать, как его друзья репетируют в гаражах и подвалах. Это было по-настоящему волнительно – наблюдать, как парень снова и снова подбирает аккорд, или как девушка усиленно барабанит. Эллис это всегда довольно быстро надоедало, и она доставала свой телефон, но я наблюдала и слушала, как создается произведение, и меня это надолго заряжало энергией.

Со временем движения и голоса начали совпадать, получилась музыка; и песня проснулась внутри музыки.

О, я не хочу быть

Объектом твоей благотворительности,

Я просто хочу увидеть свое истинное лицо.

Ты сделаешь это для меня?

Это займет минуту или три всего,

О, ты сделаешь это для меня?

Лица тех, кого я сегодня увидела, мелькали в моей голове, выстраиваясь, как кости домино: мужчины-игроки, шпана с влажными глазами и обветренными губами на скамейках у «Дэйри Квин», пофигист Райли в грязном фартуке в кафе.

В Крили в это время по вечерам мы собирались в комнате отдыха – шумная толпа девчонок с айподами и одобренными книгами. Я скучала по Луизе. С кем она разговаривает этим вечером, в темноте нашей комнаты? Нашла уже мне замену?

Угольный грифель издал на бумаге те же звуки, что и собака, тихонько скребущаяся у двери; когти работают методично и настойчиво.

Я рисовала, и потихоньку появлялись очертания лица моего отца. Его большие темные глаза, волосы песочного цвета. Когда я забиралась к нему на колени, я чувствовала через футболку его лопатки. Мне хотелось бы вспомнить, как звучит его голос, но я не могла.

Иногда он не пускал меня в свою комнату, когда качался в кресле-качалке, и я сидела за дверью с нашей собакой, зарывая лицо в ее красновато-бурую шерсть и слушая Ван Моррисона через дверь.

Хотела бы я вспомнить, что случилось с нашей собакой. Один день пес был с нами, потом пропадал. Прямо как мой отец.

Туда, где у пса должны были быть зубы, я засовывала совсем крохотные капсулы с пилюлями. Я постоянно сожалею об этом. Это было нелепо и неправильно.

Он чуял запах и становился грустным. Его темные миндалевидные глаза были добрыми. Но когда я присматривалась, то видела там еще что-то, оно трепетало в глубине.

У Райли в кафе точно такие же глаза. При одной лишь мысли о нем я чувствовала пугающую меня теплую волну по всему телу.

Тем не менее, когда я легла спать, я гнала от себя мысли о Райли: подушка пахла Майки, одеяло успокаивало меня, как обещание, как что-то хорошее, реально ощутимое, которое должно скоро произойти. Я вытянулась под его одеялом, как будто это его тело, вдохнула запах его пота, ароматы тела. Прижимала к себе одеяло как можно сильнее. Я не могла его отпустить.

Я стояла на противоположной стороне улицы напротив кафе уже добрых десять минут.

Я проснулась в четыре утра, даже несмотря на то, что нашла небольшой походный будильник в чемодане Майки и завела его на пять часов. Потом рисовала и приводила нервы в порядок, чтобы прийти сюда. Ближе к шести Четвертая авеню начинала оживляться: магазины поднимали защитные жалюзи, люди вытаскивали столики наружу, на тротуар.

Неоновая вывеска «Тру Грит» покосилась, буква «у» загоралась и сразу гасла.

Я перешла улицу, стараясь дышать глубоко. И в тот самый момент, когда собралась постучать в тяжелую входную дверь кафе, зеленая москитная дверь в паре футов от нее открылась, и появился вчерашний Райли.

И вот он тут как тут, уже курит. И улыбается.

– Странная Девчонка, – произнес он приветливо. – Это первый день твоей жизни. Добро пожаловать. Заходи.

Женщина с розовыми волосами, собранными в хвост, подъехала на синем велосипеде. Посмотрела на нас с любопытством. Она выглядела старше нас, коренастая, в рваном свитере и длинной юбке с кисточками.

– Что такое, Райли? Что происходит?

Она мило улыбнулась мне, пристегивая велосипед к решетке.

– Временная посудомойка, Линус. Эй, – он глянул сверху вниз на меня, – вообще говоря, я не знаю, как тебя зовут, Странная Девчонка.

– Меня зовут Чарли, – тихо отозвалась я. – Чарли Дэвис.

Райли протянул руку:

– Что ж, приятно познакомиться, Чарли, Чарли Дэвис. Я Райли, Райли Уэст.

Я застеснялась, но потом все же пожала его руку. Она теплая. Я не прикасалась нежно ни к кому с тех пор, как гладила Луизу по голове. По телу прокатила внезапная волна тепла, и я убрала руку.

– Хорошо, – произнес он бодро. – Вернемся к нашему делу, да? Грязная посуда, кофе, неблагодарные батраки и длинное медленное шествие к смерти.

Линус засмеялась.

Мы прошли через зеленую дверь, Райли объяснил, что это вход для служащих. На стене висели серые табельные часы промышленного назначения и прорези с карточками учета рабочего времени. Линус направилась к стойке, и через пару минут я услышала, как перемалываются кофейные зерна и воздух наполняется насыщенным, почти сладким ароматом свежесваренного кофе.

Райли показал мне, как загружать посудомойку, какие кнопки нажимать, где хранятся подносы для посуды, где ополаскивать и куда складывать лотки для грязной посуды. В кухне и около посудомоечной машины жарко и много пара, коврики для пола скользкие от мыльной воды и противных пищевых отходов. Раковина заполнена кастрюлями, сковородками и тарелками, покрытыми осадком. Райли нахмурился:

– Эти девушки плохо убрались прошлой ночью, полагаю.

Линус скользнула мимо нас, чтобы взять что-то у гриля.

– Добро пожаловать в дурдом, детка, – произнесла она, улыбаясь, и побежала вприпрыжку к стойке. Там она завозилась с компакт-дисками.

Райли бросил мне грязный фартук и принялся резать болгарский перец и лук, бросая их в контейнер из нержавеющей стали. Я надела фартук через голову и попыталась завязать его сзади. Он мне велик, поэтому я обмотала завязки вокруг себя и завязала спереди.

Краем глаза я заметила, что Райли остановился в ожидании песни, которую включала Линус. Она нажала кнопку – и вот эта композиция, «Космические недели», грустная и заунывная. Он кивнул сам себе, как бы в знак одобрения, и начал закидывать хлеб на гриль.

Я развернулась к раковине, глянув на груду тарелок и кастрюль. Включила воду. «Ты здесь для этого, – сказала я себе. – Вот, пожалуйста. Работа».

Через час или около того Линус открыла входную дверь. Нам не пришлось долго ждать посетителей: в кафе ворвался рой их голосов и сигаретный дым. Некоторые кивнули мне, но в основном они просто разговаривали с Райли и Линус. Мне безразлично. Мне всегда нравилось слушать. В любом случае, у меня это лучше получается, чем говорить.

Я провела утро, загружая тарелки и стаканы в посудомойку, ожидая, дергая держатель для посуды и ставя ее в стопки на кухне и в зоне для официантов. Чтобы расставить все на кухне, мне требовалось пройти за Райли и дотянуться до полок. Стол для приготовления блюд был небольшой и выходил в зону с посудомоечной машиной. Там стоял гриль, лоток для картошки фри, духовка, двухдверный холодильник из нержавейки, столешница с разделочной доской и небольшой островной стол.

Слушая, как Райли говорит с официантами, я изучала скудное меню «Тру Грит» и тех, кто здесь работает. Многие, похоже, учились или играли в группе. Громкое жужжание и треск кофемашины для эспрессо все время звучали фоном. Я захотела пить, но боялась что-нибудь попросить. Нужно ли тут платить за напитки? Я не взяла с собой деньги. Все, что мы с Эллис заработали, должно быть потрачено на жилье. Когда я решила, что никто на меня не смотрит, я взяла стакан и попила воды из-под крана. Тем не менее довольно скоро в желудке заурчало, и выбрасывать остатки еды в мусорное ведро стало жалко. Я подумывала, чтобы стащить какую-нибудь недоеденную половину сандвича, и в уме сделала заметку, чтобы найти место и спрятать ее.

Один раз я прошла мимо Райли с очередной посудой и столовыми приборами, он в тот момент не готовил. Он пристально посмотрел на меня, и от смущения я ощутила покалывания на коже.

– Откуда ты, Странная Девчонка?

– Миннесота, – ответила я настороженно. Я подвинулась к нему, чтобы поставить тарелки на полку над его плечом. Он не отодвинулся, и моя спина задела его.

– О, интересно. Минне-Со-Та. Еще бы, конечно. Я играл однажды в клубе «Севенс Стрит Энтри». Ты там бывала?

Я покачала головой. Шпана называла его полузнаменитостью. «Севенс Стрит Энтри» – это клуб в центре Миннеаполиса, в котором играют крутые группы. Райли играет… играл… в группе?

– Готов поспорить, что ты переехала сюда к парню, да? – Он озорно улыбнулся.

– Нет, – отозвалась я, и в голосе закипела злоба. «Не совсем». Я подумала. «Может быть. Да?» – Почему ты спрашиваешь?

– Ты немного странная, ты знаешь это?

Я молчала. Его внимание выводило меня из себя. Я не понимала: он просто старается быть милым или насмехается надо мной? Иногда очень трудно определить это с людьми. В конце концов я пробормотала:

– Мне без разницы.

– Не стесняйся, если захочешь поговорить со мной, Странная Девчонка. Я не кусаюсь, ты же понимаешь.

Линус приклеила лист заказа на блок.

– Неужели? Ну не сейчас же.

Райли кинул в нее корку хлеба, однако она увернулась.

В полпятого Райли отпустил меня домой. Я сняла фартук и подоткнула его в посудомоечную машину, как он показывал. Я вспотела в футболке с длинными рукавами и задрала их, чтобы охладиться.

Райли протянул мне немного наличных и воскликнул:

– Ого, ничего себе, ну-ка! Что с твоими руками?

Я испуганно опустила взгляд и резко одернула рукава вниз.

– Ничего, – пробубнила я. – Просто кошка царапается. – Я схватила деньги и запихнула их в карман комбинезона.

Райли тихо произнес:

– Я надеюсь, ты избавишься от этой дикой проклятой кошки, Странная Девчонка.

Я чувствовала его взгляд, но не смотрела ему в лицо. Все. Меня выгонят. Теперь он ни за что не позволит мне работать здесь.

– Однозначно, – откликнулась я взволнованно. – Сегодня же. Собственно, прямо сейчас.

И быстрым шагом пошла к задней двери.

Он крикнул:

– Возвращайся завтра в шесть утра для разговора с Джули. Я замолвлю за тебя словечко!

Я обернулась и посмотрела на него с благодарностью и удивлением. Мне можно прийти на следующий день, что, возможно, означает и послезавтра! Я улыбнулась. Это меня обрадовало – даже если потом и расхочу здесь работать. Райли, похоже, повеселился надо мной, прежде чем отвернуться к грилю.

Я почувствовала себя слабой и уставшей. Запах промокшей еды прилип к моей одежде и телу, но у меня были деньги в кармане и еще работа на завтра. Я купила буханку хлеба и банку арахисового масла в супермаркете «Фуд Конспираси» через дорогу.

Вернувшись назад в гараж Майки, я улеглась в кровать и лежала, пока за окном не стемнело. Мое тело покрылось пленкой из высохшего пота, несвежей еды и мыльной воды. Так хорошо отдохнуть после целого дня, проведенного на ногах, после поднимания лотков с грязной посудой и подносов с тарелками. Я медленно ела сандвич с арахисовым маслом, затем принялась за еще один. Первый рабочий день выдался не таким уж и плохим. Люди вроде бы нормальные. Райли кажется милым и очень классным. В любом случае, это уже кое-что. Покончив со вторым сандвичем, я включила душ со слабым напором и обнажилась. Вода полилась холодная, и я задрожала. Оглянулась по сторонам. Не было ни шампуня, ни мыла. Я старалась не смотреть на себя слишком близко, но не получалось, и я мельком увидела шрамы на бедрах. В желудке что-то провалилось.

Я Франкенштейн. Девушка со Шрамами.

Я подняла лицо вверх, к струе воды, и неожиданно, ни с того ни с сего вода переключилась на очень горячую. Я решила сделать вид, что это внезапное жало кипятка и есть причина, по которой я заплакала…

Я проснулась от того, что москитная дверь в квартире Майки со стуком захлопнулась. Я села и медленно потерла лицо.

На мне была надета только футболка и нижнее белье после душа. Я, очевидно, забылась сном, устав после долгого дня в «Тру Грит». Нашарила рукой комбинезон, отворачиваясь, чтобы Ариэль не увидела шрамы на бедрах. Мне было больно от того, что много поднимала сегодня. Я почти не использовала мышцы за последние месяцы.

Ариэль, наклонившись, листала мой альбом для рисования, издавая при этом звуки голодной пчелы. Она задержалась на наброске с лицом моего отца. Я оберегала свои рисунки, поэтому выхватила у нее альбом и прижала к груди. Она распрямилась и пожала плечами.

– Пузырьки с лекарствами по рецепту. Интересный выбор, но сильно сбивает с толку. В портретной живописи именно глаза рассказывают о человеке, здесь у нас целый диапазон. Если твоя история разворачивается вокруг его зубов, которые ты рисуешь в форме склянок с таблетками, это слишком просто. Ты сообщаешь нам концовку рассказа. Зачем нам задерживаться дольше на этом рисунке? Нам нужно переходить ко всему лицу, нужно время подумать. Ты понимаешь?

«Переходить ко всему лицу, нужно время подумать». Я еще не успела спросить Ариэль, что она имеет в виду, как она оживленно произнесла:

– Пошли. Давай позавтракаем. Я люблю есть завтрак на ужин, а ты? Могу поспорить, что ты умираешь с голоду.

Я натянула на себя толстовку с капюшоном и поспешно надела ботинки. Мне было бы жалко отказываться от бесплатного ужина: я уже успела проголодаться. Полагаю, внутри у меня еще много незаполненного пространства. Даже слюнки текли, пока мы пересекали двор. Я смотрела на небо. Звезды выглядели совершенными булавочными уколами белого цвета.

Ее дом просторный и уютный. Цементный пол украшали большие синие и белые круги. Все равно что ходить по расплющенным мыльным пузырям – круто, мне они понравились.

Я никогда не бывала в доме с таким количеством картин, и у меня захватило дух. Кремовые стены гостиной Ариэль были завешаны множеством больших картин в мрачноватых тонах. На некоторых виднелись косые полоски света, пронизывающие темноту, словно лучи солнца, пробивающиеся из-под закрытых дверей или сквозь крону высоких старых деревьев. На других – просто разные оттенки темноты. На нескольких произведениях краска нанесена очень толстым слоем, и она поднималась над холстом миниатюрными горами. У меня чесались руки, чтобы потрогать их, но я боялась попросить разрешения. Везде, куда ни глянь, много всего интересного, и мне это нравилось.

Ариэль стояла в дверях, ведущих на кухню, наблюдая за мной.

– Ты можешь аккуратно потрогать их.

Я потрогала, очень осторожно положила палец на крошечный холм одной из особенно темных картин. Достаточно странные ощущения: прохладный на ощупь и очень твердый, почти как заживший и появившийся шрам.

– О чем ты думаешь, Чарли? Расскажи. Я всегда говорю своим ученикам, что все, что они чувствуют, соприкасаясь с искусством, – правда. Это истинное отражение их опыта, а не моего, – произнесла Ариэль.

– Я не уверена… Не знаю, как это объяснить.

Слова пузырились внутри меня, но я не знала, как привести их в порядок. Не хотелось показаться тупой.

– Просто попробуй. Мои уши такие же большие, как у слона.

Я сделала несколько шагов назад. Картины очень большие и темные, кроме тех крохотных брызг света.

– Глядя на них, я ощущаю… я ощущаю, что застряла где-то. Не знаю, словно меня придавило, но потом эти маленькие пятна… – Я осеклась. Звучало глупо. И когда я смотрела на эти темные картины, я будто старалась сдвинуть что-то внутри себя, потому что, по-моему, только очень грустный человек мог их нарисовать. Что же могло так огорчить Ариэль?

Ариэль стояла сзади меня.

– Продолжай, – шепнула она.

– Те небольшие участки, которые пронзают тьму вдалеке… Кажется, что тьма почти пытается покинуть холст, потому что крохотный свет опять появляется там, а тьма поворачивается к нему спиной. Это глупо, я знаю.

– Нет, – задумчиво отозвалась Ариэль. – Не глупо, совсем не глупо.

Она возвратилась обратно в кухню, и я пошла за ней. Я вздохнула с облегчением из-за того, что мне не нужно больше рассуждать о живописи, по крайней мере сейчас.

На глянцевом кухонном столе красного цвета стояло блюдо, переливающееся всеми цветами радуги, на нем порезанная клубника, ломтики ананаса, порции омлета и красное, мягкое на вид, мясо.

– Чоризо, – произнесла она. – Тебе понравится.

Мне стало почти стыдно, что я так изголодалась по настоящей, приготовленной еде. Я раздумывала, сколько положить на тарелку, чтобы не выглядеть слишком голодной.

Чоризо не столько горячее, сколько острое; оно походило на пюре из хот-дога и выглядело немного странно и отталкивающе, поэтому вместо него я ела омлет. Прошло много времени с тех пор, как у меня была настоящая трапеза у кого-нибудь дома. Может, в последний раз это происходило с Эллис и ее родителями, за их шероховатым обеденным столом, который накренялся немного вправо.

Чувствовалась прохлада столовых приборов в руках, тарелки выглядели крепкими и основательными. Я старалась есть медленно, хотя на самом деле мне хотелось запихнуть в рот все сразу.

Ариэль положила в рот большой кусок чоризо и омлета и начала с наслаждением жевать.

– Где твои родные? Твоя мама?

Я выложила клубнику стопкой, а сверху пристроила ломтик ананаса, словно маленькую шляпку. Я набила рот едой, чтобы не пришлось отвечать.

– Может, ты считаешь, что ей до тебя нет дела, но это не так.

Ариэль покрутила кусочком клубники между пальцами. Я почувствовала, что она наблюдает за мной.

– Майкл сказал, что ты потеряла подругу. Лучшую подругу. Мне очень жаль, – она посмотрела на меня. – Это ужасно.

Для меня ее слова стали полной неожиданностью – так же как и слезы, внезапно навернувшиеся на глаза. Я удивилась, что Майкл рассказал ей про Эллис. Почему? Странным образом я почувствовала, будто он меня предал, сделав это. Эллис принадлежала… принадлежит мне.

– Я сейчас не хочу об этом говорить, – произнесла я торопливо, запихивая в рот ананас и клубнику. И часто заморгала в надежде, что слезы останутся на месте.

Ариэль облизнула жир от чоризо с огрубелых пальцев и вытерла каждый салфеткой, смочив край ткани в своем стакане с водой и льдом.

– Большинство девчонок твоего возраста прогуливают школу, спят с мальчиками, набирают вес, иногда получают хорошие оценки, иногда плохие. Врут мамочке и папочке. Делают пирсинг на животе. Татуировки. – Она улыбнулась мне. – Но это не про тебя, верно? Майкл сказал, что ты не закончила старшие классы, поэтому не можешь пойти изучать парней или спать с книгами.

Она засмеялась своим словам.

– Закончила я, – возразила я со ртом, набитым едой. – Почти. Вроде как. Скоро закончу.

Ариэль откусила ломтик ананаса. Она пристально посмотрела на меня, ее глаза выглядели немного увеличенными из-за линз очков. В ее горле – звуки взрыва и треск.

– Бум!

Она широко расставила пальцы.

– Ты носишь людей внутри себя, вот что происходит. Воспоминания и сожаления поглощают тебя, они разрастаются в каждом кусочке твоей души и потом…

Я уставилась на нее, ошарашенная этими странными словами. Ее лицо смягчилось, когда она продолжила:

– И потом бум – и ты взрываешься. Таким образом у тебя появились они?

Ариэль жестом показала на мои руки, надежно спрятанные под толстовкой.

Я сверлила взглядом тарелку. Бум. «Да».

Она снова улыбнулась:

– Как ты будешь дальше жить с этим грузом, Шарлотта?

Я услышала свое полное имя и подняла взгляд. Ее загорелые щеки покрыты розоватой пудрой, крохотные черточки помады попали в морщины над губой. Я не могла даже представить себя в ее возрасте, как она попала сюда, в этот просторный дом, в свою жизнь. Мне трудно было представить даже мой завтрашний день. Я не знала, что ей ответить.

Ариэль протянула руку через стол и легонько потрогала мой шрам на лбу. У нее были теплые пальцы, и на секунду я расслабилась и начала тонуть в ее прикосновении.

– Ты просто ребенок, – прошептала она. – Такая юная.

Я встала, неуклюже ударившись об стол. Она была слишком близко, и я позволила ей коснуться себя. Еда и ее доброта сделали меня сонной и расслабленной. «Всегда будь начеку, – предупреждал Эван, – лиса семерых волков проведет».

Она вздохнула, распрямила плечи и смахнула крошки со стола в согнутую ладонь. Кивнула в сторону задней двери: мое приглашение на выход.

По пути я задела бедром изящный столик. Что-то блестящее выглянуло из-под кучи конвертов и рекламных проспектов. Я даже не раздумывала перед тем, как смахнуть это в карман комбинезона. Сегодня вечером Ариэль взяла немного от меня, и поэтому я беру немного от нее.

Я вытащила предмет из кармана и положила его на пол в гараже Майки. Это крест красного цвета, чуть больше моей руки, сделанный из гипса и инкрустированный толстыми белыми черепами с черными глазными впадинами, черными ноздрями и черными губами, нарисованными точками. Края креста были покрашены густым блеском красного цвета.

Крест с черепами – дешевая безвкусица и при этом чудесен, но он вызвал у меня ощутимую боль: Эллис бы такой понравился. Она бы купила еще несколько подобных крестов и прибила их гвоздями к стенам в своей синей спальне, где они делили бы мрачное пространство с постерами и вырезками Моррисси, Эллиота Смита, Джорджии О’Киф и с Эдит, Одинокой Куклой.

Я нашла старый полосатый шарф в чемодане Майки и осторожно завернула в него крест, подтолкнув его под подушку. А потом встала и посмотрела, насколько маленькая квартира у Майки, в то же время размышляя о том, что сказала Ариэль. Ее слова меня ошеломили и вызвали страстное желание обратиться к защите аптечки в чемодане, поэтому я пошла в крошечную ванную и какое-то время раскачивалась вперед-назад, сидя на унитазе. Каспер говорила, что повторяющиеся движения, такие как, например, раскачивания, или даже просто подпрыгивания на месте, могут помочь успокоить нервы.

Когда чувства переполняли меня и я не могла сосредоточиться на чем-то одном, когда все мои ужасы били меня одновременно, я как будто становилась одним из тех гигантских торнадо из мультфильма, страшным серым нечто, засасывающим все на своем пути: ничего не подозревающего почтальона, корову, собаку, пожарный гидрант. Торнадо-я подхватывает все плохое, что я когда-либо делала, каждого человека, которого я обманывала и использовала, каждый мой порез, все-все. Торнадо-я кружится и кружится, становясь гигантским и переполненным.

Мне нужно быть осторожной. Когда я расстроена и чувствую собственное бессилие, то попадаюсь в ловушку торнадо, ловушку стыда и пустоты, а это как пусковой механизм.

Каспер говорила мне: «Ты не должна одновременно заниматься несколькими делами. Поставь себе цель. Доведи дело до конца. Когда закончила одно, принимайся за другое». Она советовала мне начинать с малого.

Я убеждала себя: ты выбралась из Крили, все-таки это случилось. Ты села в автобус. Приехала в пустыню. Нашла еду. Ты не наносила себе повреждения в этом новом месте. Ты нашла работу.

Я повторяла все это, пока торнадо не перестал кружиться. Когда Майки приедет сюда, все будет немного лучше…

Вслух я произнесла:

– Жилье.

У меня есть деньги. Я могу найти жилье. И это я повторяла, как мантру, пока не устроилась на футоне Майки и не заснула.

На следующее утро Линус ждала меня снаружи кафе, собирая свои розовые волосы резинкой для волос. Ее нижняя губа была выпячена.

– Ты, случайно, не видела Райли?

Когда я покачала головой, она нахмурила брови:

– Черт. Хорошо. Пойдем дальше.

Линус открыла дверь кафе, нажала несколько кнопок сигнализации. Потом повесила свои вещи на крючок.

– Джули немного задерживается в Седоне. Может быть, она опоздает. Все нормально. Она работает на своего рода мягкой энергии, не обращая внимание на часы, как все мы. Тем временем ты можешь помочь мне все приготовить. Я слышала, что Питер Ли и Тэннер закрывали «Тэп Рум» прошлой ночью, поэтому они не появятся вовремя. Это бар в центре города. Ты выглядишь немного юной, чтобы знать о нем.

Она вытащила фартуки, подоткнутые в посудомоечную машину, поморщилась от их сырости и бросила один мне.

– Думаю, Райли не проинформировал тебя, как нового сотрудника, поэтому слушай в общих чертах. Ты можешь бесплатно пить американо, столько, сколько хочешь, и почти любой эспрессо, в разумных пределах, конечно. В противном случае Джули вычтет из зарплаты. Предполагается, что ты оплачиваешь все, что ешь, но опять же есть варианты. Например, что делать, если мы ошиблись с заказом? Ты понимаешь, о чем я? Курить в перерывах разрешается на улице у входа, но иногда можно и в фойе, – Линус ухмыльнулась, показав на темный коридор за грилем и посудомойкой, заваленный швабрами, метлами и ведрами, – но смотри, чтобы Джули тебя не застукала. Там ее офис, и она ненавидит запах табачного дыма.

Она сделала паузу.

– И насчет Райли. Есть множество правил, которые установил Райли, а он сам нарушает все требования. Но Джули позволяет ему, поскольку он ее брат, и у нее испорченные понятия о том, что такое любовь. Итак, для тебя это означает следующее… иногда он курит в фойе, пока готовит, в ее отсутствие. Случается, что и выпивает. И раз уж ты там, а я обычно здесь, то это что-то вроде твоей задачи – присматривать за ним и сообщать мне, если кажется, что все идет к чертям. Если ты понимаешь, о чем я. – Линус осторожно посмотрела на меня. – Договорились?

Я кивнула.

– Хорошо. Двигаемся дальше. Сначала наша изюминка.

Она подвела меня к кофемашине с эспрессо, к кофейникам с пятью разными видами кофе, грязной витрине с пирожными, обращенной лицом к столикам кафе.

– Но перво-наперво, – сообщила она, – мы включаем музыку.

Линус бегло просмотрела груду компакт-дисков и кассет на кухонной стойке. Еще компакт-диски сложены в нижнем ящике стола рядом с блокнотами зеленого цвета для заказов, коробками с ручками и карандашами, запасной лентой для кассового аппарата и бутылкой бурбона «Джим Бим», при взгляде на которую Линус тяжело вздохнула. Она протолкнула ее в глубину ящика, подальше от глаз.

Потом подняла взгляд на меня.

– Мы выбираем музыку по настроению. Позже – в зависимости от посетителей, если только они не вызывают у нас ненависти. Сегодня утром настроение у нас очень… – Она остановилась. – Грустное. Столько всего невысказанного в моей жизни. Я уверена, что ты еще очень юная, чтобы понять, верно? Она подмигнула мне. – Это Ван Моррисон. «Простыни, пропитанные туберкулезом». Знаешь эту песню? Я сейчас в настроении послушать кого-то вроде Ван Моррисона.

Я кивнула, но немного напряглась из-за своего отца. Правда, когда «Та да дай дай та да да да» наполнило пространство, я начала расслабляться; музыка была мне знакома и успокаивала, и я старалась думать, что сейчас отец странным образом здесь, со мной.

Линус посмотрела на маслянистого вида кофейные зерна в прозрачных контейнерах: арабика, фрэнч, гватемальский, эфиопский, блю маунтейн, кенийский. Разные виды чая лежали в просторном выдвижном ящике из дерева. Они напоминали маленькие благоухающие снопы веток. За огромным окном, выходившим на Четвертую авеню, было видно, как другие заведения тоже открываются, как моют окна, выставляют стойки с товарами для распродажи на тротуар, выносят столы на террасы. Для всех на авеню начинался день, и я осознавала, что для меня тоже. У меня есть работа. Она вроде противная, но она моя. Я теперь часть чего-то. Я поднялась, по крайней мере, на одну ступень лестницы. Хотела бы я, чтобы Каспер была тут. Возможно, она сделала бы свое дурацкое «дай пять» или еще что-нибудь. И я так гордилась собой, что, может, позволила бы ей это сделать.

Кто-то встал напротив окна «Тру Грит» и загородил свет.

Линус подтолкнула меня с дороги, показывая на часы мужчине на тротуаре, у которого было перепачкано лицо: легонько стукнула по запястью десять раз, что, видимо, означало – надо подождать еще десять минут. Я заметила, что поля его соломенной шляпы надвинуты низко на глаза. Он кивнул, облокотился на велосипедную стойку и засунул газету под мышку. А потом начал запутанную беседу с самим собой.

Линус закончила перемалывать кофе и сообщила, стараясь перекричать звук растираемых в порошок зерен:

– Он забирает «пятнадцатиминутные» отходы. Приходит каждый день, когда мы открываемся. Приносит газету и ведро. Потом забирает отходы, накопившиеся за пятнадцать минут, в контейнер, и мы отдаем ему старую кофейную гущу в ведре.

Она показала на пустое небольшое ведро емкостью в пять галлонов.

Я посмотрела на нее в упор и спросила, тоже пытаясь перекричать кофемолку:

– Правда? Прямо отходы? Пятнадцатиминутные?

Линус кивнула:

– Правда. И твоей обязанностью как посудомойки будет проверять все после того, как он закончит. Убедись, чтобы там все было чисто. – Она подмигнула. – Понимаешь, он использует кофейную гущу для своего сада на Шестой стрит, и будь я проклята, но этот тип совершенно прекрасен. Подсолнухи у него почти с меня ростом, а помидоры размером с мои груди.

Не подумав, я рассмеялась грубым громким хохотом и быстро прикрыла рот рукой. Линус произнесла:

– Все нормально! Ты можешь смеяться. Я чертовски смешная, не так ли?

Она легонько подтолкнула меня локтем. Я убрала руку от лица. И улыбнулась ей в ответ.

– Так-то лучше. Мне нравится.

Она налила воду в кофейник и передала мне фильтр с эфиопским кофе, нагнув голову так, что наши глаза оказались на одном уровне. У нее на переносице легкая дымка темных волос.

– Джули тебя полюбит, не волнуйся. Ей нравятся те, кто страдает, а от тебе веет болью. Только без обид. Это странно, но здесь хорошо быть такой. Мы тут все – пятьдесят видов разных людей, наделавших ошибок.

Она налила две кружки кофе из кофейника и протянула одну мне.

– А теперь иди впусти того, кто забирает «пятнадцатиминутные» отходы.

К половине девятого Линус начала материться. Она бегала с раскрасневшимся лицом из передней части кафе к грилю, нарезала ломтиками бейгеле и закидывала их в тостер. Официанты опаздывали; Райли все еще не появился. Он должен был прийти в шесть и приготовить все для завтрака: соусы чили в горшочках, картошку фри по-домашнему на гриле. Линус уже попросила меня следить за картошкой и принималась ругаться, когда я забывала встряхивать ее через равные промежутки времени.

– Тебе придется пойти привести его, – проговорила она наконец, запихивая в рот вилку со взбитым тофу. При взгляде на нее в желудке у меня заурчало. Утром я забыла поесть перед выходом из дома.

– У него нет телефона, а я не могу оставить или закрыть кафе. Джули меня прибьет.

Линус неразборчиво написала на листке бумаги адрес и указания, как добраться до его дома. И попросила меня привести одного из круглолицых игроков в Го, сидящих на улице, чтобы он обслуживал столики, пока она будет готовить.

– Скажи ему, что кофе за счет заведения, весь день.

На улице я посмотрела, как добраться до места. Это в центре, недалеко, через подземный переход. Я отстегнула велосипед и поехала.

Райли жил за углом банка плазмы в бледно-голубом одноэтажном доме в глубине за несколькими теряющими пух тополями, на улице со старомодно покрашенными домами и старыми машинами c облупившимися длинными наклейками на заднем бампере. На крыльце я прошла мимо переполненной пепельницы и одинокой пустой бутылки пива рядом с зеленым садовым стулом, загроможденным книгами с загнутыми углами.

Я постучала, но никто не ответил. Я увидела, что москитная дверь не заперта, слегка толкнула ее, и та открылась. Я спросила тихим голосом:

– Эй, есть кто-нибудь дома? Ты опоздал на работу…

Ответа не последовало. Пару секунд я раздумывала, как поступить, заглядывая в щелку дверного проема. Я боялась обнаружить его голым в кровати с какой-нибудь девушкой, но и возвращаться обратно к Линус, даже не попытавшись его найти, не хотелось. И в то же время было любопытно, чем именно занят Райли. Как он живет, этот человек, который когда-то играл в группе, а теперь работает официантом?

Я толчком открыла дверь до конца и зашла, отодвинув пару поблекших черных кроссовок. Вся гостиная казалась заполнена книгами – они лежали стопками на полу и были битком набиты в застекленном книжном стеллаже из дуба во всю стену от пола до потолка.

Продавленный диван из бархата бордового цвета был собран и стоял у дальней стены, под открытым окном без штор.

Я прошла в кухню, и мое внимание привлек настенный календарь: соблазнительные красотки из сороковых годов с длинными ногами и выгоревшими на солнце волосами, грудь просится наружу из купальных костюмов. Календарь открыт на ноябре.

Сегодня последний день мая. За прошедшие сорок пять дней я пыталась покончить с собой; меня поместили в психушку; автобус провез меня через всю страну; я нашла работу посудомойкой в унылом кафе; а сейчас вот расхаживаю по дому чокнутого парня, у которого явные проблемы с алкоголем. Он классный чудик, но все равно ненормальный.

Даже Эллис не смогла бы назвать это «неземным».

Я прошла дальше по темному коридору и медленно толкнула дверь. Крошечная ванная белого цвета. Ванна с декоративными ножками в форме когтистых лап и душ. Аптечный шкафчик с грязным зеркалом. Фотография, как открытка в рамке, на ней Боб Дилан на фоне грузовика фирмы «Студебеккер». Внизу подписано – «Вудсток, 1968». Я с тоской посмотрела на фотографию. Мой отец любил слушать «Силуэт Нэшвилла». Он рассказывал мне, что Дилан попал на мотоцикле в серьезную аварию и перестал пить и курить, поэтому его голос такой чистый и глубокий в песнях этого альбома. Бог вернулся к Дилану, так говорил мой отец.

Другая дверь приоткрыта совсем чуть-чуть. Я помедлила, чувствуя, как бешено колотится сердце. Потом тихонько постучала в дверь и осторожно толканула ее, на всякий случай почти закрыв глаза.

Райли лежал на кровати на спине, еще во вчерашней одежде: белая футболка в пятнах от еды, свободные коричневые брюки. Его руки закинуты за голову, а глаза закрыты. Вместо подушки – сложенное стеганое одеяло. Одежда разбросана на пухлом кожаном кресле. На полу у кровати переполненная пепельница и две скомканные пачки от сигарет. В комнате пахнет перегаром и потом.

У меня захватило дух, я вдохнула и произнесла его имя.

Ответа не последовало.

Он что, умер? Я подошла ближе, уставившись на его грудную клетку, пыталась понять, поднимается и опускается ли она хотя бы слегка.

– Райли?

Странный запах витал над его телом. Это не запах алкоголя, пота или сигарет. Что-то другое. Я наклонилась и принюхалась.

Внезапно его глаза резко открылись, и он сел.

Прежде чем я успела отпрыгнуть, он схватил меня за талию, толкнул к себе между ног и обхватил коленями. У меня перехватило дух. Адреналин выстрелил по всему телу.

В мозгу всплывали и гасли картины с жутким лицом Проклятого Фрэнка. Райли обжег своим дыханием мое ухо. Я вырывалась, но он держал меня слишком крепко, даже после того как я крикнула:

– Отпусти! Отпусти!

Он произнес низким и слегка охрипшим голосом:

– Кто ты, Странная Девчонка? Рыскаешь, вынюхиваешь что-то в моем доме. Ты хочешь меня ограбить?

– Отвали.

Я изо всех сил старалась не паниковать, оставаться здесь, не уплывать. Я не понимала, почему он это делает. Райли казался таким милым… Я выставила локоть и попыталась ударить его в живот, но он так крепко держал меня за запястья, что кожа начала гореть, и я не могла пошевелиться.

– Отпусти, черт возьми, – проговорила я, задыхаясь.

Я чувствовала его дыхание на щеке и на шее, и сейчас Проклятый Фрэнк исчез, а мужчина из подземного перехода приближался ко мне, мрачные воспоминания о страхе снова запускали механизм, и опять появлялось «чувство улицы», то, что, я думала, уже осталось позади. Я прокричала:

– Нет!

Я со всей силы крутанула бедрами, чтобы получить преимущество, и ударила по его ногам так сильно, как могла. Райли закричал, разжал руки и отпустил меня. Я кинулась к открытой двери, на безопасное расстояние от него. Он держался за свою голую ногу, на лице гримаса боли. Я потерла запястья, которые пронизывала острая боль, и свирепо посмотрела на него.

– Господи, я просто валял дурака. – Он тоже глянул на меня сердито. – Ты думала, я тебе что-нибудь сделаю или что?

– Кретин.

Я глотнула воздух, стараясь выдохнуть так сильно, чтобы вытолкнуть торнадо, которое появлялось внутри меня.

– Ты так ужасен. Это было не смешно. С чего ты взял, что это весело? Тащи свою чертову задницу на работу!

Я продолжала глотать воздух, к тому же еще и начала икать, и слезы потекли по лицу – а я этого меньше всего хотела.

– Господи, дорогая, – неожиданно произнес Райли серьезным тоном. – Прости меня.

Я сердито вытерла лицо. Чертовы люди. Плачу перед ним.

Райли посмотрел на меня в упор. У него круги под глазами, похожие на черные полумесяцы. Что бы ни вызвало эти темные круги, это не просто алкоголь, я в этом уверена.

– Прости меня. Мне действительно очень жаль. Я идиот, верно. Не плачь. Я не хотел обидеть тебя.

Теперь его голос другой, мягче.

Мы посмотрели друг на друга, и я заметила, как что-то пробежало по его лицу, очень легкое, какая-то грусть, как будто он понял что-то обо мне. Это заставляло меня плакать еще сильнее, потому что он знает, теперь он знает, что со мной что-то произошло и что хватать меня вот так было нехорошо.

Он выглядел пристыженным.

– Линус… Линус попросила привести твою задницу на работу.

Я повернулась и выбежала из комнаты. Я вышла из дома, захлопнула за собой дверь и потом поехала на велосипеде так быстро, как могла.

На обратном пути в кафе, когда я проезжала через подземный переход на Четвертой авеню, где-то посреди этой неожиданной вспышки тьмы, сменяющей невероятно яркое солнце этого города, мне пришло на ум, что он знал: Линус не сможет прийти за ним сама. Он знал, что я буду работать в кафе и приду за ним вместо нее.

Райли вообще не спал. Он ждал меня. Я думала, он милый, а сейчас напоминала себе: «Люди не милые, люди не милые, уж теперь-то ты должна это осознать».

Я остановилась. Я могла бы просто развернуться, пойти домой к Майки, запереть дверь, придвинуть чемодан к двери, достать свою аптечку. Не возвращаться в «Грит». Чтобы не видеть его. Не иметь с ним дела.

Но тогда я потеряю то небольшое, чего достигла. Я глубоко вдохнула, закрыв глаза. Передо мной возникла Блю. То, что произошло, – это те самые хлопья?

Погудела машина, выталкивая меня из моих мыслей. И прежде чем я успела сообразить, о чем надо подумать, ноги снова начали крутить педали, направляя велосипед к кафе.

На улице перед «Тру Грит» все столики уже были заняты, игроки в Го смотрели, нахмурившись, на пустые кофейные кружки, люди обмахивали себя меню. Громкий гул голосов посетителей вырвался наружу, когда я пулей влетела внутрь через москитную дверь для сотрудников и поспешила залезть в свой фартук.

Линус швырнула кухонную лопатку и начала ругаться, увидев, что я одна:

– Черт. Я знала это. Обычно он просто напивается, но если он так опаздывает, как сейчас, значит, не обошлось без наркотиков.

И прежде чем я успела расспросить у нее о наркотиках, парень с татуировками на шее ворвался через двойные двери и выкрикнул, прибивая ладонью зеленый листок к столу перед Линус:

– Заказ!

Он побежал в передний зал, чтобы принять заказы у посетителей, а Линус в это время энергично орудовала у гриля, перекладывая на тарелки яичницу и поджаренные на гриле бейгеле. Я отвернулась к посудомоечной машине, пар окутал мое лицо. Линус только что сказала, что Райли употребляет наркотики, и это эхом звучало у меня в голове.

До того как Малыш Дэнни свалился лицом вниз в каменистый ручей в Парке Мерс и чуть не утонул, он прочесывал Райс-стрит в поисках какого-то мужчины с постной физиономией, в черной куртке из искусственной кожи с фиолетовой окантовкой. Что бы там Малыш Дэнни ни принял, но сначала его лицо стало серым, а желудок сжало в тиски; после этого он стал как младенец.

Но меня удивил странный запах, исходивший от Райли, и то, с какой силой он меня схватил. На чем бы он ни сидел, это был не тот же самый наркотик, который принимал Малыш Дэнни. Малыш Дэнни весь превратился в жар и вздохи. Чем бы Райли ни занимался прошлой ночью, это сделало его очень злым.

Лихорадка во время завтрака поутихла, и я стояла по локти в посуде и кофейных кружках, когда москитная дверь открылась. Я проглядела, как вошел Райли, чуть ссутулившись. Он шел немного впереди широкой женщины, одетой наподобие вигвама в женском обличье – в длинные просторные одежды коричневого цвета. Она огляделась вокруг, кивнула Линус, стоящей за грилем, которая поспешно надела фартук, чтобы прикрыть запачканную рубашку. Райли принял душ: его волосы уже не настолько спутанные, а одежда, хотя и такая же – белая футболка и коричневые брюки, – выглядела чистой.

Он посмотрел на меня, довольный, его глаза блестели.

– Что ж, – сказал он бодрым голосом. – Похоже, у тебя сейчас будет собеседование.

Он произнес это так, будто вообще ничего не произошло. А у меня на запястьях все еще оставались слабые красные отметины – в тех местах, где он сильно их сжал.

Женщина кивнула в сторону длинного коридора, и я последовала за ней, не снимая свой мокрый фартук. На полпути я повернулась к Райли, который бежал за мной вприпрыжку.

– Ты отстой, – прошипела я.

– Я уже слышал нечто подобное, дорогая.

Женщина упала без сил в крутящееся кресло у письменного стола, на котором были горой навалены бумаги, чеки, папки, стаканы, полные ручек и карандашей, и стояла чаша со светящимися синими камнями. Она положила голову лбом вниз на стол.

– Я так устала.

На сероватой стене позади нее висела фотография в рамке – женская команда по софтболу – загорелые лица, выгоревшие на солнце волосы под кепи зеленого цвета. Я смотрела на темную «дорожную карту» веснушек на лице женщины. Ее оказалось нетрудно отыскать на фотографии – на заднем плане по правую руку, с битой, прижатой к плечу, шорты обтягивали бедра.

Она поискала что-то рукой на столе, хлопок, хлопок, еще один. Показалось, будто она в замешательстве, но у нее это вышло мило и забавно.

Райли растянулся на диване и закрыл глаза. Я не знала, что мне нужно было делать, поэтому просто стояла у двери, облокотившись спиной о стену.

– Ты не принес кофе, – сказала она Райли.

– Ты меня не просила принести.

– Что ж, тогда принеси его.

Она подняла голову и глянула на меня.

– Джули. Джули Бакстер. Как вас зовут? – После этого уронила голову обратно на стол и простонала.

Интересно, почему у них с Райли разные фамилии. Может, она замужем?

– Райли? Почему ты не несешь кофе?

Ее голос прозвучал приглушенно, потому что она уткнулась в стол.

Райли поплелся к выходу, встав с дивана. Около меня он задержался.

– Ты хочешь чашку кофе?

Я отрицательно покачала головой. Я все еще сердилась и была обеспокоена его поступком. Его лицо казалось уставшим, хотя он вел себя так, будто у него шило в заднице, – вышел в дверь смешной походкой. Я подождала, пока он выйдет, перед тем как повернуться к Джули.

– Меня зовут Чарли, – произнесла я тихим голосом.

Джули сидела уже выпрямившись. Кажется, будто она меня не слышала.

– Ха, – сказала она мягко, – это любопытно.

Она внимательно разглядывала потолок, слегка приоткрыв рот.

– Видишь ли, Райли в обычном своем состоянии никогда бы не спросил тебя, хочешь ли ты кофе. Нормальный Райли просто принес бы тебе его, возможно, какой-нибудь необычный, типа моккачино с двойной порцией взбитых сливок и клубничной обсыпкой. Потому что нормальный Райли должен флиртовать с каждой особой женского пола. Не важно. Молодая, старая, средних лет, толстая, худая, обычная. Он бы принес тебе свое милое подношение, и ты бы почувствовала волнение и захихикала, а он бы завел себе очередную союзницу. Хотя справедливости ради надо сказать, что ты не похожа на волнительную особу.

Джули сделала паузу и сложила руки.

– Ему не нужно обязательно завоевать, но непременно сделать союзницей. Он извлекает пользу из всеобщей любви, даже если притворяется, будто хочет отвергнуть ее. Так что это любопытно. Очень любопытно. Что-то произошло между вами двумя, – она покатала карандаш между ладонями. – Поверь мне. Я обладаю настоящей интуицией.

Взгляд ее карих глаз быстро пробежал по моему лицу, но я приняла непроницаемый вид. Я не собиралась рассказывать ей о том, что произошло. Джули может не захотеть оставить меня здесь. Лучше я просто постараюсь избегать его.

Она открыла рот, чтобы что-то добавить, но тут вернулся Райли с двумя чашками кофе. Джули принялась рассматривать его так же напряженно и внимательно, как и меня.

– Что такое? – спросил он с раздражением. – Почему ты на меня так смотришь?

– Интуиция. Мне нужно подтвердить одну догадку. – Она жадно обвила ладонями свою чашку кофе. – Не важно. Итак. Чарли! Видишь? Я слушала тебя. Спорим, ты подумала, что нет. У тебя ужасно неприятный шрам на лбу и ты носишь комбинезон в пустыне, два этих момента вызывают одновременно интерес и грусть. – Джули сделала большой глоток кофе. – Почему ты здесь оказалась?

Я машинально посмотрела на Райли, но он только пожал плечами, снова устраиваясь на диване, и поставил чашку на свою грудь.

Я выгнула пальцы у себя за спиной.

– Из-за денег?

– Нет, почему ты здесь? – Джули ненадолго закрыла глаза, словно от сильного раздражения.

– На планете, что ли?

– Что ли в Аризоне. Мы еще поговорим о нашей планете в какой-нибудь другой день. Это более сложный вопрос.

Она потягивала кофе и смотрела на меня, прищурившись.

– Потому что я переехала сюда. Из Миннесоты. – Что еще я могу сказать?

– Вероятно, к парню, – засмеялся Райли.

– Замолчи, – огрызнулась я. – Что ты к этому прицепился? Это неправда.

– Тогда что правда? – поинтересовалась Джули.

И прежде чем я сумела остановиться, я выпалила – из-за того, что сегодняшнее утро оказалось сплошным кошмаром, включая и это странное собеседование:

– Я пыталась покончить с собой, ясно? Попала в неприятности, и теперь я здесь. Я голодная, будь все проклято, и мне нужны деньги. Мне нужна эта дурацкая работа!

Как только я произнесла это, мне отчаянно захотелось собрать все слова и затолкнуть их обратно в рот. «Чокнутая», – наверное, подумала Джули. Я машинально нащупала рукава своей рубашки, стремясь убедиться, что они достаточно низко спущены.

Я чувствовала, как Райли смотрит на меня тяжелым взглядом. Все, что я могла сделать, – это постараться не глядеть на него.

Он резко вскочил с дивана и вышел из кабинета.

Джули пару раз зажмурила глаза, словно пытаясь очистить их от неожиданно попавшей туда пыли. Мой желудок издал шлепающие звуки. Она сейчас скажет мне, чтобы я убиралась. Теперь она ни за что не оставит меня… Я начала развязывать фартук.

Вместо этого Джули склонила голову набок. В ее добрых глазах читалась грусть.

– Здесь столько всего, не так ли? – Она указала на свою грудь, на область, где расположено сердце.

Потом кивнула сама себе, тронув чашу с синими камнями на столе.

– Да, я так поступаю. Люблю говорить с людьми, вместо того чтобы просто поинтересоваться, работали ли они когда-нибудь посудомойками, разносили ли тарелки с едой, держали ли швабру в руках или что изучали в школе. Я так лучше чувствую их. – Она посмотрела прямо на меня ясными глазами, ее веснушчатое лицо казалось открытым. И предложила:

– Подойди ко мне.

Я сделала шаг вперед, и она взяла мои руки в свои. Я подумала, что ее глаза – как два небольших теплых пруда. А руки надежные и гладкие, материнские. Она гладила, и гладила, и гладила. Аромат лавандового масла исходил от ее кожи.

Джули закрыла глаза.

– Я по-настоящему чувствую тебя, прямо сейчас.

Она открыла глаза, отпустила мои руки, залезла в одну из чаш и прижала какой-то камень к моей ладони, сверху закрыв его своими пальцами. Камень излучал странное тепло.

– Лазурит, – объяснила она. – Ты знаешь, что этот камень обладает удивительно сильным исцеляющим свойством? Его сила в том, что он прокладывает глубокую дорожку через смятение и эмоциональные проблемы. Временами он реально помогает мне выбраться из неприятностей. Ты хоть немного увлекаешься камнями?

– Я ничего про них не знаю, – очень тихо ответила я. Откуда у такого маленького камня столько силы? Я сжала его в ладони. – Вы молитесь с ним? – Разговоры с камнями. Блю бы сейчас посмеялась над этим.

– Если тебе так угодно, – улыбнулась Джули. – Можно просто взять его в руки, закрыть глаза и ощутить его энергию. И поверить, что энергия камня чувствует тебя. – Она начала что-то писать в блокноте. – На самом деле камни дают чудесные познания. Тебе следует подумать об этом. Завтра я принесу немного алоэ вера для твоего шрама на лбу. Можешь взять камень себе. Он твой.

Джули пододвинула мне несколько бланков через стол.

– Держи. Тебе надо заполнить их для отчисления налогов и выплаты заработной платы. Приноси их завтра вместе с удостоверением личности, и мы внесем тебя в бухгалтерию.

Я взяла бланки и сложила их, поместив в карман комбинезона.

Она вручила мне лист бумаги с графиком работы по дням. Четыре дня в неделю, с семи утра до трех часов дня.

– Это твое расписание, Чарли. Мой брат может вести себя иногда как полный болван, но он все равно мой брат. Он падает, я поднимаю его, он отпихивает меня, падает, я поднимаю, и так далее.

Зазвонил телефон, и Джули отвернулась от меня на кресле, чтобы ответить.

Я постояла там какое-то время, прежде чем поняла, что это знак – мне пора идти. Я медленно шла по коридору, все еще сжимая камень в руке. Когда я увидела Райли рядом с посудомоечной машиной, протирающего стол, я быстро отвела взгляд, проталкивая камень в карман.

Я начала убирать кофейные кружки с лотков для грязной посуды, отправляя в мусор намокшие салфетки и погнутые мешалки для кофе. Райли подошел ко мне и взял кружку, наклонив ее, чтобы я видела, что внутри.

– Дружеская рекомендация: замочи их, видишь кофейный налет? Замачивай их примерно раз в неделю с парой ложек отбеливающего средства, растворенного в горячей воде. Просто залей это все в одну из раковин или в ведро из-под соленых огурцов. Каждый раз, когда замечаешь налет, правда. Джули любит чистые и аккуратные чашки.

Я кивнула, но не посмотрела на него.

– Я ужасный человек. Но ты уже поняла это, – прошептал Райли.

Когда я ничего не ответила, он прижал палец к моему рукаву, чуть выше запястья. Потом наклонился ближе ко мне.

– Тебе не нужно сочинять для меня истории про кошку. Я не чужой, чтобы все испортить.

– Райли! – крикнул парень с татуировками из-за барной стойки. – Расскажи о том, как тебя вывернуло на ботинки Адама Ливайна!

– О, надо же такое придумать!

Линус громко заржала, как лошадь из мультфильма. Я обернулась, и она мне подмигнула.

Райли зажег сигарету и глубоко затянулся. Дым выходил сбоку из его ноздрей, когда он шел к посудомойке.

– Ну, ну. Блевотина не редкость среди рок-н-ролльщиков. Это на самом деле даже их конек. Не я первый, не я последний, кого вырвало на г-на Ливайна. Но я хочу напомнить вам, что пострадали не только его ботинки, г-н Ливайн собственной персоной стал злосчастной мишенью внезапного вульгарного поведения моей пищеварительной системы. Все началось с…

Я вернулась к мытью посуды, все еще слушая, как Райли рассказывает. Я сосредоточилась на ритме и модуляции его прокуренного голоса, но при этом продолжила думать о его словах: «Я не чужой, чтобы все испортить».

И против моей воли эта фраза задела меня за живое. То, что он сказал, мне нужно отпечатать на проклятой футболке, потому что это – девиз моей жизни. Значит, не важно, каким ужасным Райли был сегодня утром и каким добрым был со мной только что, – все случившееся забавным образом сблизило нас, даже если я этого не хотела.

Мое лицо покраснело. Я засунула руку в карман и сжала камень в ладони: поможет ли он мне отвлечься; но камень молчал.

После работы я купила в супермаркете пакет чипсов и холодный чай на деньги, полученные от Райли. Я настолько проголодалась, что сразу набросилась на них, набивая рот и просматривая информацию о сдаче в аренду на местной доске объявлений на улице.

Там не было ничего обнадеживающего. В большинстве объявлений требовался залог за первый и последний месяцы и страховой депозит. Даже за квартиру с одной спальней за шестьсот долларов просят тысячу восемьсот долларов сразу плюс коммунальные услуги. Как быть с коммунальными услугами? За них тоже надо платить вперед? Я сделала вычисления в уме: с той зарплатой, что я получу в «Тру Грит», у меня в любом случае с трудом останутся деньги на аренду, не говоря уж о дополнительных расходах на еду, или газ, или электричество.

Я каталась по центру некоторое время, пока не нашла библиотеку. Сначала я направилась в туалет, подождала, пока уйдет какая-то женщина, достала из рюкзака одну из пустых бутылок Майки для воды и наполнила ее жидким мылом с лимонным запахом из дозатора. Я могла использовать его для душа, но мне нужно было еще найти зубную щетку и пасту. Я намотала туалетную бумагу на руку и засунула ее в рюкзак. У Майки ее больше не осталось.

На первом этаже я узнала, что мне нужно зарегистрироваться, чтобы пользоваться общедоступным компьютером, и что время фиксируется. Молодой библиотекарь смотрел на меня настороженно, пока я писала свое имя на бланке регистрации. Скорее всего, это из-за моего шрама на лбу, потому что я была уверена – от меня не воняет и руки прикрыты одеждой.

Я села за компьютер и достала лист бумаги, который дала мне Каспер. Ее электронный адрес был напечатан, а рядом она написала аккуратным закругленным почерком: «Чарли, пожалуйста, не стесняйся писать мне. Я думаю о тебе». Она даже подписалась своим настоящим именем – «Бетани». Я пропустила информацию о доме временного проживания и о группе поддержки, потому что это в Миннесоте, а я сейчас далеко оттуда.

Я зашла в свою учетную запись, которую завела в Крили во время учебы на «Курсах альтерна». На самом деле я не знала, что написать, поэтому просто начала печатать.

«Привет!

Сейчас я нахожусь не там, где Вы думаете, простите меня. С мамой у нас бы ничего не получилось, и она это знала. Мой друг Майки переехал в Тусон, и я сейчас тоже там. У меня есть немного денег, и я живу в его доме. Это не самое лучшее место, но по крайней мере не на улице. Я также нашла работу – мою посуду. Полагаю, это все, на что я гожусь. Я много рисую в своем альбоме. Я не думаю, что мне страшно, но, возможно, это так. Это странно. Все мне непонятно. Как будто в действительности я не умею жить. Я имею в виду, мне удавалось жить на улице, но это была ненормальная жизнь – вроде борьбы за существование. Я не разбираюсь в коммунальных услугах, аренде, «страховых депозитах» и в том, какую еду покупать. Я почти ни с кем не общаюсь, но уже устала от общения. Передавайте всем привет и скажите Луизе, что я скучаю по ней.

Чарли».

Когда я собралась выйти из Сети, то заметила еще одно сообщение, погребенное среди важных напоминаний из центра онлайн-обучения (они интересовались, когда я завершу учебу) и среди писем из Нигерии с просьбой отправить деньги.

Тема сообщения «Кровавые Красотки». Мое сердце провалилось. Я на минуту застыла в нерешительности, потом кликнула на него.

«Привет, сестра по крови.

Саша тайком обнаружила папку с твоим делом на столе доктора-привидения. Там было несколько сообщений от этих онлайн-курсов, на которых ты занималась, и мы нашли в них твой электронный адрес. У доктора-привидения на тебя це-е-елая ПАПКА заведена. Там драма-драма – ты никогда не рассказывала про тот странный дом терпимости. Ты сейчас с мамой? И как ОНО, налаживается? «Ай-ай-ай» доктору-привидению за то, что она оставила папку на столе, как ты там? Фрэнси с нами уже нет – она выходила с разовым пропуском и так и не вернулась. У Луизы все по-прежнему, все по-старому, все пишет и пишет, бла-бла-бла. Как там на свободе, Чарли? Мне еще здесь так долго находиться, детка, я совсем потеряла надежду. Дай мне надежду! Айсис отпустят через три недели, и тогда она СВОБОДНА. Кодовое слово: Красотка, напишу скоро еще.

БЛЮ».

Услышав звук таймера, я от испуга выпустила из рук мышку. Большая женщина с мясистыми руками слегка вытолкнула меня со стула – я едва успела выйти из Сети.

Я вышла из библиотеки на площадь с торговыми центрами. Солнце близилось к закату, на небе появлялись оттенки розового и лилового.

Зачем Блю понадобилось мне писать? Я ей даже не нравилась там, в Крили. По крайней мере, мне так казалось.

Мне очень хотелось спрятать тот мир, чтобы он остался там, за тысячу шестьсот миль отсюда. Я желала начать новую жизнь.

Трое неопрятных парней на лужайке перед библиотекой ловили мой взгляд. Они сидели, подпирая рюкзаки темного цвета, и скручивали сигареты. Я стиснула зубы. Я не хотела разговаривать с ними, но это было необходимо, потому что у них есть информация, которая мне нужна.

Двое из них хрюкнули, когда я спросила, где находится продовольственный банк, но третий показал жестом дальше по улице и сообщил мне название места.

– Да, но только ты не попадешь внутрь, милая. Чтобы получить ужин, нужно занимать очередь, почти, черт побери, на рассвете, и в последнее время там стоят мамы с младенцами. Чтобы получить тарелку с едой, надо приходить с младенцем, детка, – добавил один из тех двоих.

Я поблагодарила их и отперла замок на велосипеде. По дороге домой я стащила с забора влажное одеяло в клетку. Должно быть, кто-то оставил его там сушиться. Следующий пункт в списке моей новой жизни – найти жилье. Одеяло может пригодиться.

На следующее утро, проснувшись еще до восхода солнца, я рисовала в полутьме и ела хлеб с арахисовым маслом. Я рисовала Эллис, то, что помню. Ей нравилось, если я разговаривала с ней, когда она принимала ванну: ее кожа была мокрой и блестящей. Я обожала ее кожу, гладкую, красивую, не испорченную шрамами.

На работу Райли пришел вовремя, но выглядел ужасно: мертвенно-бледное лицо и потемневшие глаза. Его лицо немного порозовело после того, как он выпил тайком бутылку пива из холодильника. Я сделала вид, будто не заметила, но думаю, он догадался, что я знаю. Я почти все время молчала, и он тоже. У меня такое чувство, что перед ним надо постоянно ходить на цыпочках.

После работы я поехала на велосипеде обратно в центр. Я нашла приют и кухню; те парни были правы. Вереницы безработных матерей и детей с нервно дергающимися глазами выстроились в очередь под тентом, прячась от солнца, в ожидании открытия кухни на ужин. С другой стороны здания под длинным серым тентом стояли корзины с одеждой и товарами для дома. Сотрудница приюта читала журнал, пока я рылась в корзинах; я взяла несколько тарелок и чашек с кофейным налетом, столовые приборы, миску розового цвета с отбитым краем. Я нашла пачку прокладок, коробки с тампонами. Сотрудница приюта дала мне два рулона туалетной бумаги, сообщив, что это лимит на человека. Она вручила мне прозрачный пакет с зубной щеткой, нитью, двумя презервативами, тюбиком зубной пасты, а также флайер с адресом продовольственного склада для малоимущих, но он, похоже, находится за мили отсюда, стопку брошюр об инфекциях, передающихся половым путем, и продуктовые талоны. Я поблагодарила ее, и она еле заметно улыбнулась. Для меня не странно бывать в таких местах. Эван называл их «спасением». Так оно и есть. Я привезла свои скромные припасы домой к Майки и рисовала до наступления темноты.

После десяти часов вечера я заехала на Четвертую авеню и направилась в переулок за супермаркетом «Фуд Конспираси». Еще когда я пришла туда в первый раз, то подумала: это идеальное место, чтобы выставить овощи и фрукты на выброс. Я все еще не хотела тратить сумму, которую мы с Эллис заработали. Если я ее потрачу, то лишь на жилье, а денег, которые я получаю в «Грит», не так много. От сандвичей же с арахисовым маслом у меня начал болеть желудок – мне нужна другая еда.

Я быстро набрала в рюкзак побитые яблоки, персики с вмятинами, очень мягкий сельдерей. Я застегнула молнию и вдруг заметила фигуру в конце переулка – кто-то наблюдал за мной, слегка покачиваясь.

В приюте я отыскала вилку для самозащиты и припрятала ее в карман. Сейчас я обхватила ее пальцами и смотрела не отрываясь на качающуюся фигуру в переулке. Но потом выдохнула и расслабила пальцы.

Это Райли затягивался сигаретой. Робкие слова выскочили, прежде чем я смогла остановить себя, и полетели к нему вниз по переулку.

– Райли! – окликнула я. – Эй, привет!

Я хотела, чтобы он заговорил, но он только затянулся сигаретой и ушел.

– Пока, – выкрикнула я, однако Райли не обернулся.

На следующее утро на работе я ждала, что он заговорит об этом, но он молчал. По правде говоря, он весь день почти не разговаривал.

Но когда я пошла отметиться перед выходом с работы, Райли появился с коричневым пакетом. Под глазами у него были круги.

– Если ты голодаешь, – сказал он, – попроси. Я не хочу больше видеть тебя в темных переулках, Странная Девчонка. Договорились?

Он вернулся к столу для приготовления блюд, не дожидаясь моего ответа.

Во время перерыва я сидела на улице рядом с игроками в Го и думала, что жилье, которое я едва ли смогу себе позволить, не предлагают даже в какой-нибудь еженедельной газете Тусона или на доске объявлений в «Фуд Конспираси». Подтверждение кредитоспособности в виде оплаты за первый и последний месяцы и страховой депозит… И к тому же один из игроков, глядя через мое плечо на объявления, любезно сообщил мне:

– Если ты до этого жила не в Тусоне и никогда не платила здесь за коммунальные услуги, тебе придется внести еще две сотни и сорок долларов только за то, чтобы подключить газ. Они называют это «задатком».

– Семьдесят пять долларов, чтобы подключить электричество, – подхватил другой игрок.

Все они начали ворчать по поводу арендной платы и экономики. Хотела бы я знать, где они живут и чем занимаются, поскольку было не похоже, что у них имеется работа. Они просто приходили сюда каждый день, сидели до вечера, пили кофе и ели бейгеле, а потом шли домой, оставив после себя кофейные кружки, заполненные окурками. Чтобы я их помыла.

Эван.

Эван любил курсировать по барам и ресторанам с открытыми верандами, в попытке урвать недокуренные сигареты из пепельниц. Он водил нас по самым узким улицам Сент-Пола, где люди сидели на верандах или с равнодушием поглядывали из окон богатых, напыщенных квартир. Если нам удавалось подзаработать денег, то иногда мы могли себе позволить снять комнату на троих примерно на неделю в каком-нибудь дерьмовом доме. Там мы всегда баррикадировали хлипкую дверь от наркоманов, приходивших по ночам в поисках подачек. И все-таки было приятно находиться в комнате, вместо того чтобы сидеть скорчившись рядом друг с другом где-нибудь в переулке или пытаться найти хорошее место у реки вместе с другими.

У меня будет жилье без оплаты дополнительных услуг или депозитов за первый и последний месяцы. О таком не пишут ни в каких объявлениях. Я швырнула еженедельную газету на стул и вернулась на рабочее место.

После смены я поехала на велосипеде в район, где жил Райли, и потом несколько кварталов дальше, где потрескавшиеся тротуары становились уже, а дома прижимались друг к другу. Как и в Сент-Поле, в этом районе люди по-прежнему бездельничают, но делают они это в захудалых многоквартирных домах или прислонившись к телефонному столбу, потому что так теплее. Я ехала до тех пор, пока не нашла написанное каракулями объявление, приклеенное скотчем к забору из рабицы напротив облупившегося белого здания: «Сдается в аренду комната, спросить внутри, IА». Входная дверь в здание открыта настежь. Через два дома находился магазин спиртных напитков для автомобилистов.

Внутри дверь на первом этаже с надписью «IА, офис» открыл пожилой мужчина. В комнате за его спиной было темно. Он моргнул, как будто у него от света заболели глаза.

– Вы по программе соцжилья Секшн Эйт? Не важно, если так. Просто хочу знать заранее.

– Я не знаю, что это такое, – ответила я.

Он пожал плечами, вытаскивая из кармана большую связку ключей. Мы пошли по стоптанному красному ковровому покрытию в прихожую к скрипучей на вид лестнице. На первом этаже вдоль всего коридора расположены двери, большинство с облупившейся краской.

Синий скотч придерживал болтающуюся штукатурку на стенах лестничного пролета.

Старик остановился, чтобы опереться на перила. Я застыла в нерешительности, а потом придержала его за локоть, чтобы помочь. Кожа там у него белесая и сухая, с трещинами.

– Шестнадцать ступенек, – проговорил он, тяжело дыша. – Спорим, ни за что не угадаете, сколько мне лет.

Вокруг его морщинистых глаз были розоватые круги. Из носа виднелись волосы и угри. Моя бабушка всегда следила за собой: каждую неделю делала укладку, и от нее пахло кремами и корицей. Я жалею, что забыла спросить у матери, что с ней случилось и почему пришлось остановить оплату страховки за Крили.

Мужчина настолько стар, что вот-вот рассыплется в труху, и о нем плохо заботились. Он засмеялся, обнажив влажный и почти совершенно беззубый рот.

– Я тоже не знаю!

На втором этаже он остановился:

– Вы выглядите немного юной для подобного места, но я не задаю вопросов. Здесь полно людей с неприятностями. Я лишь прошу не приносить сюда еще неприятностей, вы понимаете?

Я кивнула. Мы с ним подошли к двери, оштукатуренной и выкрашенной в тошнотворный коричневый цвет поверх другой краски странного оранжевого оттенка. Раньше я жила с матерью в паршивых квартирах со шкафами, прогрызенными мышами. Я жила на улице под дождем и ледяным снегом. Я жила в Сид Хаус. А эти поганые разваливающиеся стены и паршивая краска и старый-престарый мужчина – все это где-то посередине. После того, к чему я привыкла, не рай, но также и не ад.

Комната не намного больше просторной спальни, с дополнительной комнатой сбоку. Ее я обнаружила, когда заглянула туда. По сути, это объединенные кухня и ванная: с одной стороны там стояли розовый холодильник с вмятиной и старая раковина, с другой – унитаз и крохотная ванна на когтеобразных ножках. Плиты не было, а такой маленькой ванны я еще не видела. Если я заберусь туда и присяду, мои колени упрутся в грудную клетку… Мне здесь понравилось, хотя это и может показаться странным.

Мужчина пожал плечами.

– Здание старое. Где-то тысяча девятьсот восемнадцатый год. Раньше ванные считались настоящей роскошью. Люди клали сверху доску и ужинали на ней. Это был обеденный стол! Дальше по коридору находится общая ванная для мужчин. Комнаты с туалетом я стараюсь сдавать дамам.

Он произнес «сверху» как «сверхту». «Люди клали сверхту доску и ужинали на ней».

Потолок представлял собой лабиринт из отклеивающихся обоев и красных и желтых брызг. Я посмотрела на старика.

Он задумчиво потер подбородок.

– Что ж, понимаете, это старик Роджер. Иногда он выпивал, и у него случались припадки – начинал сражаться с горчицей и кетчупом. Ему нравились хот-доги, нашему Роджеру… У меня есть лестница, можете взять ее и вымыть это. Я сбавлю плату за первый месяц на двадцать баксов, раз уж комната не убрана. На первом этаже живет мужчина – он раньше помогал делать ручную работу, но больше не хочет этого делать. – Старик сделал паузу. – Его называют Школьный учитель, потому что, думаю, это было его профессией. Он все время по любому поводу читает нравоучения. Полагаю, невозможно избавиться от старых привычек. Они приклеиваются к человеку намертво.

Иногда на улице пожилых людей знали не по имени, а по их прежним занятиям, до того как они оказались без дома. Денежный парень. Дама из булочной. Парень-пиццайоло. Хотя детей так и называли: Ребенок. Интересно, как бы меня звали здесь, если бы я оказалась снова просто Ребенком?

И хотела бы я знать, как Школьный учитель попал из школы в это разрушенное место.

Старик огляделся и посмотрел в первую комнату. Мгновение он казался озадаченным; затем произнес:

– Ах, кровати нет. Ее забрали, когда умер Роджер. Тогда еще сбавляю десятку с месячной арендной платы. В любом случае тут на самом деле был просто матрас.

В первой комнате находилась лампа с абажуром, вызывающим вопросы, неприметный карточный стол и зеленое мягкое кресло. Он проследил за моим взглядом и улыбнулся:

– Частично меблированная. Триста восемьдесят пять в месяц, включая коммунальные услуги, но если вы привезете телевизор и захотите кабельное телевидение, вам самой придется оплатить установку, хотя парочка господ с первого этажа как-то решили эту проблему втихаря. И у нас здесь нет этого вайфая. У нас здесь большинство оплачивают ежемесячно, вы понимаете, один или двое еженедельно, но это их пожелание. Однако мне нужен страховой депозит, это мое правило, даже если аренда краткосрочная и человек не выглядит причиняющим ущерб. Никогда не знаешь, когда кто-нибудь сломает имущество, так ведь? Вам это будет стоить двести долларов, но вы получите их назад, если после вас комната останется в хорошем состоянии.

Старик сделал паузу и посмотрел на меня строго сверху вниз:

– В магазине спиртных напитков иногда немного шумно, если вас беспокоят звуки. Я не привередливый, но, как уже говорил, приносите с собой те неприятности, которые уже есть, новых здесь не нужно.

С другой стороны коридора раздался металлический смех из телевизора. Кто-то тихо пел на испанском в конце коридора.

Я не знала, как это все делается. Не знала, хорошее это место или дурное, или о чем я должна спросить. Я знала только, что у меня есть деньги на это жилье прямо сейчас, и этот человек кажется приятным, и он не просит заявочный взнос и не делает проверку кредитоспособности или еще что-то подобное. Я видела места хуже этого, и мне страшно, но я все равно подняла на него глаза и кивнула. Я не могла подобрать слова, руки тряслись. Не хотелось думать о том, что может случиться, если это место окажется ужасным…

Старик наклонился, чтобы смахнуть муху со штанины. Из сандалий выглядывали скрюченные и грязные пальцы ног.

– Меня зовут Леонард. Почему бы вам не представиться, и мы сможем положить начало нашей замечательной дружбе.

Он нагнулся, чтобы помочь мне вылезти из ванной.

Я взяла его руку. Она оказалась на удивление мягкой, и почти против воли я ему улыбнулась. Я немного расслабилась. Он казался таким приятным и честным.

– Чарли, – отозвалась я. – Меня зовут Чарли Дэвис.

Когда я добралась до квартиры Майки, то увидела компакт-диск, прислоненный к москитной двери. К лицевой стороне диска скотчем был приклеен конверт. На нем расплывшимися фиолетовыми чернилами написано «Майк», буква «к» растеклась вереницей распустившихся фиолетовых цветков. У меня не было времени размышлять о том, что все это может значить, поэтому я оставила все у двери. Майки я оставила записку со своим новым адресом.

У меня не заняло много времени заново упаковать свои вещи. Я завернула посуду из приюта в клетчатое одеяло, которое стащила с забора, и втиснула это в чемодан Луизы, а свою одежду закинула в рюкзак. Я нашла небольшую веревку и вытащила все на улицу, привязала чемодан к багажнику велосипеда и водрузила рюкзак на плечи.

Оперная музыка лилась из окон переднего дома. Я остановилась на секунду, слушая ее, и спросила себя, надо ли попрощаться с Ариэль, или поблагодарить ее, или еще что, но решила этого не делать. Вышла через садовую калитку и поехала не оглядываясь. Это еще одна вещь, которой я так и не научилась: прощаться.

Я медленно и с трудом подъезжала к белому зданию. Чемодан постоянно перемещался сзади меня на велосипеде, и я приложила немало усилий, чтобы держать равновесие и крутить педали. Мне не очень хотелось оставлять велосипед на улице, даже с замком, но все равно пришлось оставить, надеясь на лучшее.

Я затащила все вещи вверх по ветхим ступеням и остановилась. Я простояла у двери комнаты добрых пять минут, вытирая пот с лица и ожидая, что кто-нибудь меня впустит, прежде чем осознала, что я сама могу себя впустить. У меня же есть ключ! Я посмотрела вниз на него, он серебристый и прохладный, в моих руках.

Когда я щелкнула выключателем в комнате, ничего не произошло. В полумраке я увидела, что в светильнике отсутствует лампочка – только пустая темная дыра. Я затащила рюкзак и чемодан Луизы в комнату и закрыла дверь, задернув дверную цепочку.

Я воткнула торшер в розетку – темнота. Когда я открутила лампочку, на ней стали заметны следы перегорания. Кухня всего в нескольких шагах от двери. Крохотная лампочка над раковиной работала, хотя мне и пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до шнура, оказавшегося грязным шнурком от обуви.

Солнечный свет постепенно угасал. С улицы доносился постоянный и монотонный шум машин и звонок на въезде к винному магазину, где можно сделать покупки «на ходу».

Я съела весь хлеб и банку арахисового масла, и у меня остался один побитый персик из ящика на выброс из супермаркета. В желудке урчало, но сегодня вечером мне не хотелось никуда выходить. Желтый свет от уличного фонаря струился в окно. Сложив ладони чашкой, я пила воду из-под кухонного крана, отдающую плесенью, раздумывая, что мне делать. И решила, что Леонард – мой лучший выбор.

Я отперла дверь и распахнула ее без усилий. Коридор пуст. Там ощущался запах сигаретного дыма. На моей стороне три двери, и три – на противоположной. В конце коридора дверь в туалет. Она закрыта, хотя все равно там слышалось какое-то кряхтение. Я закрыла свою дверь и быстро спустилась вниз по лестнице, радуясь, что свет в коридоре работает.

Я зашла к Леонарду, он вручил мне молоток и гвоздь. За запасную лампочку я предложила ему четверть доллара, и он взял деньги с ухмылкой. Вернувшись в свою комнату, я вкрутила лампочку.

Потом вбила гвоздь в стену и повесила над ванной блестящий крест с черепами из дома Ариэль.

Я придвинула зеленое кресло к двери и проверила задвижку, затем легла на пол, головой на рюкзак. Посчитала про себя: у меня было девятьсот тридцать три доллара из денег, заработанных с Эллис. Я заплатила Леонарду всего пятьсот девяносто пять долларов за аренду и депозит, итого у меня осталось триста тридцать восемь долларов. Мне было страшно и грустно отдавать столько денег за раз и прощаться с нашей с Эллис мечтой.

Но у меня наконец есть свое личное пространство. Я не в переулке, не в подземном переходе, не в протекающем холодном фургоне и не в красной комнате в ужасном доме. Я здесь.

Я не чувствовала грусти. И не была напугана. На данный момент я чувствовала что-то вроде ликования.

Я обняла себя, слушая, как живет своей жизнью эта грязная комната, крики на улице, приглушенные голоса из других помещений, шум телевизоров, треск радио, вой сирены за несколько кварталов отсюда, и мне на ум пришли слова: «Моя комната». Моя «комната».

Рано утром я проснулась от громкого топота за дверью. Снова и снова дверь в конце коридора открывалась, хлопала, слышался звук мочеиспускания или вздохи, потом смывалась вода, затем еще топот. Я легонько потерла глаза. Рука стала соленой, и я ощутила в ней песок.

В ванне нет смесителя с душем. Я освободилась от одежды, пока набиралась вода. Куда только я ни смотрела, но не на свое тело: на крючки комбинезона, на пятна, покрывающие блузку. Мне не по себе было просто стоять, пока наполнялась ванна, поэтому я залезла в нее и села. Я почувствовала прилив благодарности за теплую воду. Я намылила голову жидким мылом с лимонным запахом из библиотеки, потом закрыла глаза и полила водой бедра, живот, грудь и лицо. Напоследок, когда почувствовала себя чистой, я опустилась спиной вниз и погрузила голову в воду, наслаждаясь тишиной.

Когда я уже собралась вылезать из ванны, то поняла, что у меня нет полотенца. Надо добавить его в список необходимых вещей.

Я как могла, стряхнула с себя воду руками. Волосы не вызывали беспокойства – они еще слишком короткие. Затем выбрала чистую рубашку с длинными рукавами из стопки Таниной одежды и нырнула в свой комбинезон. Я чуть не забыла запереть дверь, отправляясь на работу. Мою дверь.

На следующий день после работы, когда я дремала на полу, используя рюкзак вместо подушки, я услышала тихий стук, раздающийся из коридора. Сначала я подумала, что это телевизор в одной из соседних комнат. Затем поняла, что это не так – кто-то стучался в мою дверь. Я встала, схватив на всякий случай погнутую вилку из рюкзака. Осторожно отодвинула зеленое кресло с прохода, слегка подергала дверь и чуть-чуть ее приоткрыла, оставив цепочку в замке. Потом выглянула.

Человек со светлыми дредами широко улыбался мне, прижав лицо к щели. Вилка со звоном упала на пол. Мое сердце начало бешено колотиться.

– Чарли Дэвис, – тихонько проговорил Майки нараспев. – Это ты. Ничего себе!

Я распахнула дверь, мое лицо уже стало мокрым от слез.

– Майки, – прошептала я, зарываясь в него лицом. – Ты правда здесь! Наконец-то ты здесь.

Он крепко обнял меня, и мы повалились на пол, смеясь и плача. Это такое облегчение – чувствовать объятия, ощущать, как руки обхватывают мое тело и задевают живот. Его ноги были сзади меня, а лицо уткнулось в шею и впитывало мое тепло, мои слезы.

– Эй, ну все, теперь все в порядке, – прошептал Майки ласковым голосом мне на ухо, прикасаясь сухими губами к моему виску. Он гладил меня по спине, убаюкивая, прижимал подбородок к моей голове, его щетина застревала в колючих прядях моих волос.

– Я скучала по тебе, – проговорила я.

– Я тоже, – отозвался он.

– Я виновата.

– Нет, – возразил Майки, – нисколько.

– Я не ответила ей, – сообщила я, и текст Эллис начал медленно всплывать в моей памяти, слово за словом: «Очнь бльно. Ты никогда не гврила, что настолько больно. Невыносимо». Я увидела его, и все вернулось ко мне. До этой эсэмэски я не виделась с ней почти три месяца. Я смотрела не отрываясь на светящийся желтым текст, а потом перевернула телефон экраном вниз на кровати, используя всю свою злость на нее, чтобы стать жестокой. А когда проснулась на следующее утро, мама стояла в дверях, произнося мое имя странным голосом, с трясущимися губами.

Я лежала вместе с Майки на полу на краденом клетчатом одеяле и думала о снимках, сделанных внутри волны. О тех, что с серферами в гладких костюмах, плавающими на досках вдоль побережья в туннеле воды с широко открытыми глазами. Я думала, что они чувствуют себя защищенными внутри этой спирали воды, внутри внезапной тишины мира, даже если это всего на несколько минут. Сейчас я чувствовала себя так же в своей маленькой, плохо освещенной комнате: все, что я делала, кем притворялась за прошедший год, за прошедшие недели, смыло водой, и я стала чистой и готовой войти в новый мир.

– Ну, давай же. Расскажи мне. Что они сказали тебе там? Есть ли какое-то название этим… твоим? Случаям с порезами.

Майки пристально посмотрел на меня. Когда он сделался таким красавцем? Я смотрела вниз, в свою тарелку. Мы сидели в месте под названием «Джентл Бенс», взяв на двоих гамбургер «Блэк энд Блю» и острую картошку фри.

Его вопрос заставил меня нервничать – сколько раз мне ему объяснять? В конце концов, почему нанесение порезов и психотическое поведение внушают такое отвращение? Я проглотила картошку фри и сделала глубокий вдох.

– Это называется Эн-Эс-Эс-Ай. Членовредительство без суицидальных наклонностей.

Майки вытер рот и сделал глоток кока-колы, его глаза заблестели.

– Что именно это означает? У Эллис было… есть то же самое?

– Это означает, что я наношу себе вред, но не хочу умирать.

Я откусила кусок гамбургера. Вкус приготовленной пищи мне очень нравился. Еще я заказала лимонад. Перед тем как снова заговорить, потому что Каспер велела мне разговаривать, я пила его, наслаждаясь сладостью, наполняющей рот.

– Это трудно объяснить. У меня еще и другое заболевание. Посттравматическое стрессовое расстройство. Пи-Ти-Эс-Ди, – медленно выдавила я из себя.

– Посттравматическое стрессовое расстройство? Это то, что бывает у участников войны и все такое? – спросил Майки, нахмурившись.

Я тщательно пережевывала гамбургер. Говорить почему-то получалось шепотом:

– Это происходит из-за многих вещей.

Я никогда не рассказывала Майки о том, что случилось с моим отцом. Наверное, он просто додумал, что мои родители развелись, поскольку у многих они разводятся. Он не знал, что мать била меня перед самым его отъездом.

Он не знал о порезах или о том, что у Эллис были расстройства приема пищи. Мы надежно хранили секреты друг друга.

– Господи, Чарли. Мне так жаль, – сказал он, отодвигая свою тарелку. – Ты знаешь, когда я один раз приехал туда на каникулы, я пытался найти тебя. Мы с Малышом Дэнни. Но мы не смогли тебя отыскать.

Его лицо уже стало немного жестче. Как у взрослого. Он вытянул ноги, опираясь кроссовками о край пластикового стула.

Конечно, он бы искал меня. Из нас четверых: Эллис, Чарли, Майки и Малыша Дэнни – Майки был самым ответственным и умел четко формулировать свои мысли. Он мог выгородить нас из неприятностей с полицией в отдаленной части города. Мог смягчить проблемы с родителями, если мы приходили домой позже разрешенного времени или от нас пахло алкоголем. Он мог загородить своим маленьким жилистым телом Малыша Дэнни, который был более расслабленным и мягкотелым, от сильного разозленного парня с ручищами размером со свежий окорок.

Майки откашлялся:

– Чарли, я больше не пью и все остальное. Теперь я веду правильный образ жизни. Я думаю, что ты должна это знать. Я просто хочу прояснить это прямо сейчас.

– Хорошо, – произнесла я медленно и вроде как с благодарностью. Я и не думала возвращаться ко всему этому тоже, и если Майки чист, мне даже будет легче.

– Я тоже на самом деле не могу пить и все такое. Мне врач запретил. И в больнице все было в порядке. Там было не так плохо. В любом случае я чувствовала себя там в большей безопасности.

Майки заметно расслабился.

– Это хорошо, – сказал он, – это действительно здорово, что ты не пьешь. Когда я перебрался сюда, я так устал от всего этого дерьма. Все, что я хотел, – это начать новую жизнь. Я имею в виду, мы потратили столько времени впустую там, дома, понимаешь? Мы постоянно болтались без дела.

– Я знаю. Хотя были и приятные вещи, – улыбнулась я.

– Ага, но иногда нужно все это отпустить, если хочешь двигаться вперед, верно? Ты знаешь, что Малыш Дэнни завязал с наркотиками?

– Ты шутишь?

Я вспомнила, что дела у Малыша Дэнни шли все хуже и хуже: он мог часами ходить по Райс-стрит, разыскивая мужчину в черной куртке из искусственной кожи с фиолетовой окантовкой. Отыскав его, он расслаблялся, словно младенец, и лежал в ленивой позе на траве Парка Мерс рядом с мелководным прудом, а солнце освещало его обмякшее лицо.

– Честно. Я разговаривал с его мамой, когда приезжал на Рождество. Он провел полгода в каком-то реабилитационном центре на севере около Баундари-Уотерс, расположенном в лесу, там они сами рубили дрова для отопления и выращивали кур, чтобы были яйца и мясо. Чумовая вещь, но он это сделал. Уже почти год, как он чист. Сейчас работает с пожилыми людьми, вроде как заботится о них. Кормит и все такое. В Дулуте.

Я попыталась представить себе неуклюжего Малыша Дэнни, который кормит старичка овсянкой с ложечки или меняет подгузники, но не смогла. Я видела его только под кайфом, или грустного, или избивающего кого-то в переулке после концерта.

– Это возможно, Чарли. Понимаешь? Ты сможешь изменить свою жизнь, если захочешь.

Я осторожно кивнула, поскольку не была уверена, что это возможно или даже что я способна это сделать, поскольку я постоянно все порчу. Майки улыбнулся, вытащив деньги из кармана и подсунув их под тарелку. Мне жаль, что он это сделал. Мне было очень и очень легко разговаривать с ним здесь, наши слова медленно текли, подобно воде.

– Что же, – произнес он медленно. – Мне не нравится то место, где ты живешь, но обо всем по порядку, идет? Тебе нужно на чем-то спать. У меня нет машины, и это означает, что нам придется побегать. Ты готова к беготне? Похоже, пешие прогулки тебе не повредят.

– Эй! – крикнула я, и мое лицо слегка покраснело. Я поняла, что он смотрит на мое тело, это меня пугало и в какой-то степени дарило надежду. Я поерзала на стуле. Он считает меня слишком толстой? – Нам не разрешалось делать упражнения. И еда была очень крахмалистой.

– Я просто поддразниваю, – улыбнулся Майки. – Тебе идет немного набрать вес. Ты всегда была чересчур костлявой.

Мы встали из-за стола. Он потянулся, и толстовка с капюшоном задралась вверх. Его живот был загорелым и мускулистым, с пирсингом в виде серебряного кольца. У меня возник внезапный порыв положить руку на его обнаженное бедро, почувствовать тепло его кожи. Я почувствовала, как мое лицо опять заливается краской. Вот бы узнать наверняка, думает ли он то же самое обо мне?

Мне вдруг захотелось спросить о компакт-диске на его крыльце, о конверте с фиолетовой надписью. Я совсем забыла о том, что у Майки может быть девушка. И уже собралась задать этот вопрос, как он подошел ко мне ближе и тихо произнес:

– Покажи мне.

Я поняла, о чем речь. И вздрогнула от волнения. Я не знала, что он скажет, но все же медленно задрала один рукав трикотажной кофты, потом другой. Сейчас почти стемнело, белые лампы, свисающие с крыши веранды отбрасывали такой же неяркий свет, как и снег, который я оставила там, в Миннесоте. Майки глубоко вздохнул, теплое дыхание окутало мое лицо. Его глаза наполнились слезами, когда он посмотрел на мои шрамы. Я одернула рукава вниз.

– Время вышло, – быстро проговорила я. Я прекрасно осознавала, как близко мы стоим друг к другу, и его губы находились рядом с моими.

Что бы он сказал, узнав, что у меня еще больше шрамов на ногах?

Майки вытер глаза ладонями.

– Всего стало слишком много, – попыталась объяснить я.

Он промолчал.

Каспер не раз повторяла: «Ты должна разговаривать, Шарлотта. Ты не можешь молчать».

– Это то, о чем я говорила, – продолжила я, выдавливая из себя слова. – Как будто все стало очень тяжелым, понимаешь? Я больше не могла это выдерживать.

«Я так сильно скучала по Эллис и так злилась на нее, и это была моя вина. И потом был этот дом, Майки, этот по-настоящему плохой дом».

Но это осталось невысказанным.

Он покачал головой. Мы смотрели друг на друга в упор.

– Хорошо, тогда постараемся, чтобы это было маленькое, договорились? Одно дело за раз, – предложил он.

– Маленькое, – я осторожно проверяла это слово. – Маленькое.

Мне понравилось его звучание. Ничего, что я не могла бы унести в обеих руках за один раз. Маленькое.

Мы одолжили пикап у его полного друга, Роллина, который жил на Евклид-авеню. Со всех сторон вокруг университета были навалены в кучу или сложены неустойчивыми грудами на тротуаре у многоквартирных зданий и студенческих общежитий письменные столы, матрасы, столы.

– Сейчас удачное время. Все съезжают, потому что начинаются летние каникулы. Выбрасывая при этом вполне хорошие вещи.

Мы нашли алюминиевый мусорный бак с изображением супергероев «Дикие кошки», квадратный вентилятор, тостер в черно-белый горошек, кувшин для воды, небольшой приставной стол. Потом мы медленно поехали вниз по переулку, когда обнаружили двуспальный футон, вклиненный между журнальным столиком со стеклянной столешницей и грудой обрамленных постеров ресторана «Хутерс». Майки проверил, не прожжен ли он сигаретами. Я попыталась пошутить, говоря, что это не так уж важно, учитывая, что мне приходилось ночевать в подземном переходе, но он лишь состроил гримасу.

Он сбегал вниз по улице в свою квартиру за веревкой, чтобы связать скрученный футон. От футона пахло пивом и сигаретами. Я устала и начала тереть глаза, когда услышала звук шаркающих шагов.

Это Райли с холщовой хозяйственной сумкой в одной руке и сигаретой в другой. Сейчас почти полночь, но на нем солнечные очки. Он обратил внимание на футон и другие вещи в пикапе.

– А, – произнес он хриплым голосом немного неразборчиво. – Отличное время года для дорожной мебели.

От света уличного фонаря его лицо казалось желтым и землистым.

Он поднял солнечные очки вверх на голову.

– Что я тебе говорил о прогулках по переулкам? – спросил он, бросая окурок на дорогу. Он достал бутылку пива из сумки, открыл крышку с помощью пряжки ремня и наклонил ее в мою сторону.

Я покачала головой, тогда он пожал плечами и начал пить сам. Теплый огонек мелькнул в его глазах. Он улыбнулся – и мое лицо вспыхнуло, как будто мгновенно загорелась крохотная контрольная лампа внутри меня. Он подвинулся ко мне так близко, что я ощутила его дыхание на своих губах, почуяла резкий запах пива, когда он шепотом произнес:

– Я тоже чувствую это.

Шорох гравия выбил нас из этого состояния: Майки медленно бежал по переулку, веревка раскачивалась у него в руке. Я ущипнула себя за ноги через карманы, чтобы остановить бешеное биение своего сердца.

Майки увидел нас и внезапно остановился, глядя то на Райли, то на меня.

– Привет, – произнес он запыхавшимся голосом, – Райли. Как дела?

– Майкл, – Райли отхлебнул глоток пива. – Все хорошо. Как прошло турне с Кэт Фоли?

– Офигенно, – ответил Майки и громко прокряхтел, затягивая веревку вокруг футона. – Собирали огромные толпы на востоке страны. ДеВито был за то, чтобы устроить концерт в Бостоне. Эй, это моя подруга Чарли. Чарли, это Райли.

– Мы уже давнишние друзья, Майкл.

Майки в замешательстве поочередно смотрел на Райли и на меня.

– О чем ты?

– Я работаю в «Тру Грит», – проговорила я нехотя. – Мою посуду. Начала работать неделю назад.

Райли кивнул:

– Она на самом деле умеет очищать от налета кофейные чашки, ручаюсь. А вы двое… откуда вы знаете друг друга?

Мне не нравилось, как блестят его глаза. Даже сейчас, когда он пьян, я видела, что он помнит наш разговор о том, почему я переехала сюда. Наверняка он решил, что Майки – тот парень, из-за которого я здесь.

– Мы в общем-то росли вместе. В Миннесоте, – ответил Майки, обходя вокруг футона и затягивая веревку.

Я замерла в ожидании.

Райли окинул меня взглядом. Его глаза горели, а улыбка напоминала кошачью.

– Любопытно. Чарли не упоминала об этом. Какая приятная па… Я имею в виду, вы чудесные друзья.

Я пристально посмотрела на него.

К счастью, Майки не заметил инсинуаций Райли, пытаясь протолкнуть веревку в узел.

– Эй, Чарли, Райли играл в группе, ты знаешь? Помнишь песню «Объект благотворительности»?

Внезапно Райли изменился в лице.

– Давай не будем об этом. – Его голос прозвучал резко. – Не стоит бередить старые раны.

Название песни зазвучало в моей голове, когда я вспомнила о той ночи, когда сидела у Майки во дворе перед домом и рисовала. Слова песни текли ручейком в моей памяти.

– Ага, – сказала я. – Я слышала, как какая-то группа тоже играла ее однажды поздно вечером.

Майки кивнул:

– О да, ее часто используют здесь как кавер-версию, разумеется. Обычно Райли не исполнял главную партию, но в этой песне поет он. – Он засмеялся над раздраженным выражением лица Райли.

Я действительно помнила. Это песня была хитом какое-то время, четыре или пять лет назад. Размытые образы всплыли перед глазами: клип, в котором четыре парня со взъерошенными волосами в черных кедах и футболках с надписями, торчащими из-под клетчатых рубашек с короткими рукавами, поют на кровати в колесящем по пустыне пикапе. Там были крупные планы ящериц и девушек, одетых в очень короткие шорты. Они ритмично танцевали друг с другом и поднимали пыль вокруг себя. Парни выглядели одинаково, но певец отличался волнующим голосом, высоким и звонким, с внезапными переливами, проникающим до боли глубоко.

Я посмотрела на Райли, и до меня дошло. Певец в клипе сидел в одной позе сзади в пикапе и смотрел прямо в камеру, а две безупречные красотки модельной внешности в топах с бретелькой через шею находились рядом с ним, целуя в щеки. Он пел «Я просто хочу увидеть свое истинное лицо…». Посреди ночи мы с Эллис бездельничали, лежа на ее кровати, немного под кайфом; листая каналы, она остановилась на клипе и заурчала: «Этот парень что надо», а затем переключила еще на что-то.

– Ты, – произнесла я почти с ликованием. – Так это был ты!

Райли поднял вверх руку.

– Все, с меня хватит, ребятишки. – Он вытащил еще одну бутылку пива из холщовой сумки. – Увидимся, Майкл. Странная Девчонка, не забудь пораньше лечь спать. Посуда сама не помоется.

Мы смотрели, как он уходит покачивающейся походкой.

– Этот парень превосходный музыкант, пишет звездные песни, но большой раздолбай. Вот так растрачивает свой талант, – заметил Майки.

Он покачал головой, и мы некоторое время смотрели, как переулок постепенно и мягко поглощает Райли.

Чтобы затащить футон на шестнадцать ступеней вверх, нам потребовалась помощь одного из подвыпивших мужчин, стоящих на крыльце, но когда мы подняли его, Майки выглядел удовлетворенным и счастливым. Он вытер пыль с ладоней о свои штаны.

– Чарли, – позвал он тихим голосом.

У него был добрый взгляд, и я пододвинулась к нему. Мне давно не было так хорошо, как с ним, так безопасно. Я обнимала его футон две недели или больше, вдыхала его запах с подушки, ждала его возвращения. Он уже знает меня; может, ему будет наплевать на мои шрамы.

Я очень осторожно положила руку на его ремень и задержала дыхание. Это неправда, убеждала я себя, что говорила Луиза. Что нормальный человек никогда не полюбит таких, как мы. Это не может быть правдой.

Майки вроде засмеялся, но не смотрел в мои глаза. Вместо этого обнял меня и сказал куда-то в сторону:

– Мне надо идти, Чарли. Сейчас почти два часа ночи, а мне завтра работать в «Сороках». Но все теперь наладится, правда? Я буду тебе помогать, ты ведь знаешь, да? У меня сейчас много всего происходит с группой, работа и все остальное; но теперь я вернулся сюда. Я здесь. И это так здорово, что ты уже нашла работу. Это очень хорошее начало.

Я слышала стук его сердца под рубашкой, и в груди у меня зазвучало разочарование.

– Хорошо, Майки.

Я хотела, чтобы он остался… Интересно, что он подразумевает под «всем остальным» и имеет ли это отношение к конверту и компакт-диску? Уходя, он слегка махнул мне рукой.

Дверь хлопнула за ним. Я придвинула кресло, которое пахло вином из сушеных плодов и нелюбимой кошкой, к двери. Найденное барахло валялось кучами тут и там по комнате – дурацкие вещи, которыми заполняют люди свои дома. Этим вечером соседи вели себя тихо, негромко включали воду в раковинах, разговаривали шепотом по телефону.

Температура на улице упала, поэтому я закрыла окно на кухне над раковиной, завернулась в клетчатое одеяло, достала свой альбом для рисования и пакет с карандашами и угольными грифелями. Пальцы сами нарисовали контур на листе; ночь сделала петлю, перематывая ее снова перед моими глазами.

Удивительная волна тепла проносилась по телу и поглощала меня; по мере того как черты лица Райли появлялись из-под моих пальцев, он начинал вырисовываться на бумаге.

Райли покачивался, точно так же, как он покачивался, исчезая в переулке, я сделала на этом акцент. Это не из-за алкоголя. Это случается, когда всего становится слишком много и все идет наперекосяк. Такая покачивающаяся походка подкрадывается незаметно, когда человек начинает чувствовать опустошение внутри себя, и ему становится все равно. Он не хочет вернуть себя прежнего, вернуть на место то, что было потеряно…

Я чувствовала, что сама иногда тоже так хожу.

Я посмотрела на рисунок. Его лицо выглядело более изнуренным, чем там, в клипе, несколько лет назад. Сейчас он уставший, а не парень «что надо». Что-то исчезло. И еще был какой-то надрыв, который я никак не могла уловить.

Кем бы Райли ни был и что бы с ним ни случилось, я не хотела стать частью этого, и не важно, что мое тело впадает в экстаз, когда он рядом. Я перевернула страницу. Вместо этого я начала рисовать много-много дредов, запутанные пучки волос, доброе и великодушное лицо Майки.

На следующее утро Райли ничего не сказал о нашей встрече с Майки в переулке. Наверно, он в таком беспорядке или так запутался, что ничего не помнил. Или ему наплевать. По нему трудно сказать. Он очень разговорчив с Линус и с официантами, но не со мной, хотя в обед подсунул мне незаметно половину поджаренного на гриле сандвича с сыром.

Закончив работу, я направилась в библиотеку. Все компьютеры заняты, поэтому я временно расположилась наверху, в отделе искусства. Эллис всегда считала странной мою любовь к рассматриванию старых полотен и всего такого, например Рубенса: его большегрудых женщин с мягкими волосами и румянцем на щеках. Еще мне нравится Фрида Кало – кажется, что она в ярости, ее краски довольно озлобленные. На ее картинах миллионы историй. И даже когда Эван говорил, что мои комиксы заставляют его почувствовать себя важным и известным, мне они казались глупыми – просто ерунда про детей-неудачников, оказавшихся на улице, летающих высоко в небе, как бумажные змеи, и воображающих себя супергероями.

А это искусство казалось значимым. Оно в книгах. Оно вошло в историю. Я должна научиться, должна сама научиться создавать значимые вещи. Я хотела, чтобы мои картины стали известными…

В конце концов мне удалось подсесть к одному из компьютеров. И, зайдя в почту, я увидела, что пришло письмо от Каспер.

«Дорогая Чарли!

Что ж, я боялась, что произойдет нечто подобное. Я была не совсем уверена, что твоя мать в состоянии тебе помочь. Я рада, что ты, похоже, в безопасности и у тебя есть друг, который присмотрит за тобой. Надеюсь, ты следуешь правилам, которые я установила для тебя, и обращаешься за помощью. Там должны быть бесплатные психологические консультации или группа, к которой ты можешь присоединиться. Может твой друг помочь тебе найти их? Я хочу, чтобы ты была в безопасности, Чарли. Иногда мы переоцениваем себя, когда все идет хорошо, и можем не распознать знаки приближения опасности, которая способна пустить под откос все, чего мы добились. Приступай к новому медленно, Чарли, и берись сразу только за что-то одно, договорились? Твой главный приоритет – это ТЫ САМА.

Я думаю, это прекрасно, что ты нашла работу. Работа – важный шаг на пути обретения уверенности в себе. Молодец!

Ты спрашивала про Луизу. Я хотела бы рассказать тебе про нее, Чарли, но не могу. Врачебная тайна и все это «бла-бла», как сказала бы Блю. Будь здорова, надеюсь скоро получить от тебя весть.

P. S. Кстати, я в курсе про прозвища типа «Каспер» и «Доктор-привидение». Просто к сведению, как вы, девчонки, любите говорить».

И только я начала писать ответ, как мое время истекло. Я пообещала себе вернуться завтра после работы и написать ей сообщение. Возможно, мне надо ответить и Блю тоже. Я знала, как может быть одиноко там, в Крили… Я почувствовала вину, что не ответила ей в прошлый раз, когда была в библиотеке.

Я пришла домой и обнаружила там записку от Майки, подсунутую под дверь. «Встречаемся в «Сороках» в 9. Сегодня меня кинули, и я работаю в две смены. После пойдем на вечеринку, окей? Увидимся».

Я бережно сложила записку. Мое сердце заколотилось при мысли о том, что я снова увижусь с Майки. Вечеринка. Это похоже на свидание? Вроде того? Я не уверена. Я помылась в ванне, не жалея мыла, и выбрала чистую рубашку. Проскользнула в ванную комнату на этаже, морщась от запаха мочи в уборной и переполненной корзины для мусора. Я внимательно изучила свое лицо в грязном зеркале с трещинами.

«Отлично выглядишь под всей этой грязью», – сказал Эван во время парада.

Сейчас на моем лице нет грязи. Оно загорелое и чистое, нос покрыт россыпью веснушек. Для меня это все еще шок – видеть свой природный цвет волос после стольких лет окрашивания. Кто этот человек? Кем она станет?

Я подмигнула себе. Я могла бы быть чьей-то девушкой, настоящей девушкой. Возможно, девушкой Майки.

Могла бы?

Мы услышали звуки вечеринки за квартал от нее: громкий стук барабанов, басы и смех. Толпа людей рассыпалась по тротуару и толклась на улице. Там, на верхушке склонившегося к земле кактуса, висела синяя ковбойская шляпа из бархата.

Перед тем как мы зашли на задний двор, Майки неожиданно остановился, и его лицо изменилось.

– Вот блин! – воскликнул он, смотря на меня сверху вниз. – Я совсем забыл… Проблема с алкоголем. Я в порядке, а вот ты как? Я хочу быть уверен, что ты чувствуешь себя в своей тарелке.

Я сделала глубокий вдох.

– Все хорошо, – заверила я. – Я в порядке. Я хочу туда пойти. Все будет хорошо. Клянусь. – И улыбнулась.

Хотя в душе я все же сомневалась в том, что готова к этому.

– Черт, – он посмотрел куда-то в ярде от меня, не отрываясь, где толпа людей танцевала и толклась. – Я правда хочу послушать эту группу. Ты уверена?

– Да, все в порядке.

– Окей, – Майки покусал губу, и лицо его покраснело. – Есть еще кое-что, я должен был сказать тебе раньше, но…

Его прервал сильно вспотевший парень, который подбежал к Майки и прокричал ему на ухо что-то неразборчивое. Майки жестом сказал мне «буду через минуту» и пошел с парнем туда, где играла группа. Он согнулся около каких-то усилителей. Я потеряла его из вида, так как меня увлекла за собой толпа людей с различными сочетаниями кроссовок, армейских ботинок, винтажных платьев, пирсинга, футболок, шляп с круглой тульей и загнутыми кверху полями. Все здесь выглядели старше меня.

Группа представляла собой клубок из проводов, усилителей, рваных джинсов, очков в роговой оправе и пропитанных потом рубашек в клетку. Музыка свободная и зажигательная с большим количеством хриплого вокала и пронзительных криков. Певец плеснул пивом себе в лицо, закурил сигарету и бросил ее в толпу, затем опять ссутулился над микрофоном, повествуя о койотах, девушках, пиве и о жизни мусорщика. Рядом танцевали люди, держа над головой красные стаканчики.

Я на минуту закрыла глаза, позволяя музыке окружить себя, чувствуя, как люди слегка меня толкают. Я тосковала по этому ощущению на вечеринке или концерте, когда ты являешься частью толпы, частью чего-то.

Я скучала по складским помещениям и подвалам. Скучала по кричащим певцам, по басистам с изрезанными в кровь пальцами. По танцевальному партеру на концертах главных исполнителей. Эллис не нравилось это, но она все равно ходила со мной, стояла у края толпы, пока я бросалась в нее, а толпа бросалась на меня. Никому нет до тебя дела в партере. Никто не спрашивает твоего имени. Ты падаешь туда и двигаешься, и качаешься, и кружишься, и шарахаешься, и когда тебя выбрасывает оттуда, твои ушибы и порезы кажутся привлекательными.

На секунду я почувствовала волну забрезжившей возможности: если бы я могла пройти немного вперед, один, два шага, я могла бы присоединиться к толпе, которая двигалась волнообразно, и заблудиться там, кожа к коже, кость к кости.

Но когда я открыла глаза, я стояла там же, и Майки уже не было около усилителей.

– Привет, Странная Девчонка.

От голоса над моим ухом у меня пробежала дрожь по шее. Райли. Я повернулась, он расплылся в улыбке и пододвинулся ближе. Раньше я не замечала, что у него тонкий шрам под челюстью около уха. Он жемчужно-белый, безупречный и плоский.

Обычно он стоял сзади меня, около стола для приготовления блюд, перебрасываясь остротами с официантами. Рядом с ним я находилась, только когда нужно было забрать посуду со стойки, и я старалась не смотреть на него, потому что моя кожа начинала гореть.

Но здесь, при свете белых огней, развешанных на деревьях, когда он совсем близко, я видела, что на щеках у него румянец и следы от оспы под щетиной. Коричневая футболка сидела свободно, как будто раньше он был толще, но не заменил старую одежду на новую.

А еще я заметила, что если я прижмусь к нему, то моя голова будет прямо под его подбородком.

Это плохая мысль, поэтому я отступила на шаг от него и обвила руками свое тело. Каким бы симпатичным он ни был, он – это головная боль, а мне она сейчас не нужна.

– Итак. Странная Девчонка. Как ты находишь наш прекрасный, жаркий и засушливый штат? Наших… изобретательных и энергичных жителей? – спросил он, показывая рукой с бутылкой пива на толпу тусовщиков.

Райли пристально смотрел на меня, и его взгляд не казался злым, он почти милый, немного грустный, и что самое странное – он выглядел почти… заинтересованным в том, что я отвечу, и я к этому не привыкла. Это смущало меня из-за моих чувств к Майки.

Внезапно я спросила себя, думает ли этот чудак, что я такая же чудачка, но, по крайней мере, его это не беспокоило.

Эта мысль заставила меня покраснеть, поэтому я наклонила голову, на случай, если он сможет все понять по моему лицу. И я уже собиралась ответить ему, когда появился Майки, сжимая в руках два пластиковых стакана с водой, рядом с ним шла высокая блондинка. Она из тех девушек, которых Эллис с завистью называла «гибкими»: привлекательная и стройная, одетая в майку с бретельками и длинную юбку в стиле хиппи с цветочным рисунком, две блестящие косы лежали на груди. На лодыжке у нее не один, а целых два браслета.

Я побледнела.

Она похожа на человека, пишущего фиолетовыми чернилами.

Райли издал сдавленный смешок. Теперь блондинка стояла на коленях, вытирая краем юбки пролитую воду с кроссовок Майки.

– Похоже, возникла проблема. Ты знала, что у Майкла есть девушка? Ты там будь поосторожней с Банни. Мы, парни, становимся кретинами, когда видим браслеты на лодыжке, – прошептал мне на ухо Райли. А потом добавил, уже громче: – Наслаждайся вечером, Странная Девчонка. Похоже, он выдался интересным. Сгораю от нетерпения услышать обо всем в понедельник в «Грит».

Девушка по имени Банни поднялась. Оказалось, что она намного выше меня. Она выше Майки. Ее кожа безупречна, с естественным розовым румянцем на щеках – она смотрится роскошно по сравнению с моей, скажем так, прыщавой и тусклой.

Она мило улыбнулась:

– Чарли! Меня зовут Банни! О боже, ты говорила с Райли Уэстом? Не правда ли, он лучший? Он такой забавный и, бог мой, такой прекрасный музыкант! Это так здорово – наконец-то познакомиться с тобой. Как ты себя чувствуешь? Майк сказал, что у тебя были трудные времена? Ты в порядке? – выпалила она, и на ее лице появилась тревога, но затем оно прояснилось. – О, уверена, ты можешь мне рассказать разные истории про бывших подружек Майка!

Она игриво ущипнула его руку.

Майки начал сердиться, и румянец залил его щеки. Когда Банни отвернулась в сторону группы, Майки произнес негромким голосом – так тихо, что я едва расслышала:

– Я пытался рассказать тебе раньше.

На протяжении двух недель я вдыхала запах Майки, думала о том, как он спасает меня и что это могло бы значить, у меня была эта надежда, крохотная надежда, что-то загоралось…

Глупая. Просто чертовски глупая. Я кусала губы и смотрела, как Банни поворачивается и прижимается к нему, спиной к его груди, положив на него голову.

– Чарли, – произнес Майки.

Я убежала. Здесь так много людей, что я могла затеряться в толпе. Я всегда могу затеряться. Знаю как. Я протискивалась сквозь толпу в конец, туда, где стояли бочки с пивом. Я думала о Каспер и ее правилах и…

Это так легко, не правда ли: взять стакан, потянуть на себя ручку краника и выпить залпом. Умерить огонь, разбушевавшийся внутри меня.

Я всего лишь дрянная девчонка в комбинезоне и грязной трикотажной рубашке. Лицо Франкенштейна и тело Франкенштейна, поэтому кому есть до меня дело и кто заметит, чем я занята? Если я выпью всего один или два стакана? Может, четыре или пять? Каспер не рассказала мне, что делать, если тот, кто мне действительно нравится, тот, кто заслуживает любви, кто-то правильный, кто понимает меня, оказывается, имеет совсем другие планы в отношении меня.

Тот, кто забыл обо мне, когда переехал, и стал двигаться дальше.

Ночь постепенно раскрылась, обнаруживая себя, пиво наполнило мои вены. Сквозь щели в толпе я видела, как Майки нежно целует Банни, одной рукой осторожно собирая пучок ее волос, сдавливая его пальцами. Я выпила один стакан, затем другой и еще один, как воду, воду, воду…

Что-то надломилось внутри меня, и это гадко. Среди всех этих людей я тут совершенно одинока. Я уронила пластиковый стакан и побежала прочь.

Я слышала, как Майки выкрикивает мое имя, но не остановилась. Бары в центре города только начали закрываться, люди – в полном смятении, растрепанные – выходили на улицу, покачиваясь, и отскакивали от меня, пока я пробиралась сквозь них.

Майки снова выкрикнул мое имя и потянул меня за руку:

– Стой! Чарли, просто остановись.

– Возвращайся, – выпалила я с жаром, – к своей подружке.

Меня немного качало от выпитого пива. Я слишком долго не пила алкоголь, в глазах все начинало расплываться. Интересно, он видит, что я пьяна?

Майки громко вздохнул, стиснув зубы.

– Мы с Банни уже встречаемся некоторое время, и да, я должен был тебе сказать об этом сразу, но, если честно, неужели это так важно сейчас?

Я начала быстро двигаться прочь, но он следовал за мной со словами:

– Я не позволю, чтобы ты возвращалась домой одна, Чарли.

Я не оборачивалась, но слышала, что он шел следом, слышала слабый скрип его кроссовок по асфальту.

Трое мужчин сидели на ступенях у входа в наш дом, оголенные торсы блестели от жары. Они передавали бумажный пакет туда и обратно. Посмотрели искоса на нас и вежливо кивнули.

Я споткнулась, поднимаясь по шестнадцати ступеням на второй этаж, и чуть не выбила себе зуб. Выругавшись, я поднялась.

– Господи, ты в порядке, Чарли? – спросил Майки.

Но я не остановилась. Лестничная клетка не освещена, и я водила ключом вокруг замка своей двери, пока наконец не попала в скважину. Я попыталась закрыть дверь перед Майки, но он осторожно толкнул ее и зашел внутрь.

– Чарли, ладно тебе, – в конце концов произнес он. Я не смотрела на него. Я боялась, что если вымолвлю хоть слово, то расплачусь. Расшнуровав ботинки, я поставила их как можно аккуратнее в угол комнаты. Включила торшер. Я привыкла расставлять вещи по местам как можно тщательнее, когда мать была в ярости. Я выровняла альбомы на карточном столе. Поставила ручки и карандаши в стеклянный стакан. Расправила клетчатое одеяло, прежде чем осторожно положить его на футон. Это было плохо, действительно плохо – пить пиво, потому что теперь я почувствовала, будто расшатала нечто внутри себя. Я разбилась о какую-то стену, которой не придала значения, и сейчас мне нужна моя аптечка. Я хотела, чтобы Майки ушел. Мне необходима моя аптечка.

Рев океана, вихрь торнадо. Меня поглощало.

– Снова будет как с Эллис и тем парнем? Прекращай, Чарли. Ты сейчас взрослее, чем тогда, – сказал Майки, вздыхая.

Меня кружило, кровь приливала к ушам.

Когда у Эллис появился парень, он занял мое место около нее с легкостью шахматного хода, а меня оттолкнули на край. Я была так зла и так обижена…

Я не думала, что и Майки оттолкнет меня на край.

– В чем проблема, Чарли? – Его голос прозвучал уставшим и неясным. – Поговори со мной. Ты так странно себя ведешь, ревн…

Внезапно он замолчал. Он все еще стоял напротив двери. Я отвернулась от него, лицо горело от стыда.

– Просто уходи, – прошептала я. Волны слез стояли у меня в глазах.

– О боже. Ты… ты думала, мы… что я…

Майки с силой выдохнул и закрыл лицо руками. Сквозь руки было слышно, как он бормочет:

– Черт, черт, черт.

– Просто уходи, пожалуйста. Все в порядке. Ничего страшного. Все нормально, просто иди.

Болтать вздор, уставившись в стену, лишь бы не смотреть на него. Я сжала зубы так сильно, что заболела челюсть. Я сгорала от стыда.

А он нет. То, что он сделал, даже хуже, потому что он Майки, потому что он милый.

Он подошел и обнял меня.

– Прости, Чарли. Если я ввел тебя в заблуждение, я не хотел. Последнее, что я хотел бы, – это обидеть тебя.

Но от этого стало только хуже. Майки обнимал меня, и я находилась в коконе его рук. И когда он наклонил голову, чтобы посмотреть на меня, я почувствовала теплое дыхание на моем лице, его грустный взгляд и близость и поцеловала его.

И всего на секунду, всего на мгновение он мне ответил.

А потом оттолкнул меня.

И вытер рот.

Конечно, он вытер рот.

– Нет, Чарли, – произнес Майки. – Я не могу. Я не хочу это делать.

Я зажмурила глаза с такой силой, что увидела, как красные облака пульсируют в моих веках.

– Пожалуйста, просто убирайся отсюда к черту, хорошо?

Когда я открыла глаза, увидела, что он ушел, и дверь закрыта. Я выключила торшер, потому что хотела сейчас побыть в темноте.

Я все еще чувствовала, как его губы прижимаются к моим, ту наносекунду тепла, которую он мне отдал. Но это не помогло остановить лавину стыда: какая же я глупая – раздалось эхом по всему телу. Как и говорила Луиза:

«Нормальный человек не сможет полюбить таких, как мы».

Я уже нарушила одно из правил Каспер: я напилась. И собиралась нарушить еще одно, но мне не хочется этого, не хочется, не хочется, не хочется; поэтому я достала свою аптечку из-под стопки с одеждой и накрыла ее клетчатым одеялом, положила сверху кучу рубашек, ботинки, и потом засунула все в чемодан Луизы и задвинула под ванну, откуда мне его не будет видно.

Я делала эти проклятые дыхательные упражнения «воздушные шары» так долго, как могла, пока не начала тяжело дышать, а затем нашла свой альбом, потому что рисование – это мои слова, мой способ сказать то, что я не могла выразить словами. Я отпустила на бумагу историю о девушке. Она думала, что нравится парню и что он мог бы спасти ее от самой себя. В результате она поняла, что была глупой, потому что она проклятый уродец. Но если она сможет прожить эту ночь, у нее появится другой шанс, еще один день.

Возможно, возможно, возможно.

Когда рассвело, у меня начали болеть пальцы. Первые лучи солнца, мягкие и золотистые, заглянули в окно, и я наконец отложила угольный грифель в сторону. Я выпила стакан воды и услышала, как кто-то воспользовался туалетом в конце коридора, а Леонард шаркающей походкой вышел на балкон, чтобы выпить кофе из своей розовой кружки.

Моя голова раскалывалась от выпитого пива. Глаза болели, а изо рта ужасно пахло. Я благодарна за то, что мне не нужно идти в «Тру Грит» в ближайшие два дня. Я стянула с себя одежду и нырнула на футон, засыпая глубоким сном.

Когда я проснулась, уже настал день, и в моей комнате душно от жары. Я пережила ночь, но все еще нервничала и была напряжена. Мне нужно с кем-то поговорить, но единственный, кого я знаю, – это Майки, и теперь, возможно, я все разрушила. Я решила пойти в библиотеку и написать Каспер сообщение. Может, я должна ей признаться, что сорвалась сейчас, напившись и попытавшись добиться расположения Майки.

На улице уже стояла удушающая жара, но я не хотела выходить туда без комбинезона, потому что в нем я чувствовала себя уютнее и безопаснее. Я вернулась в здание и постучала к Леонарду. Он одолжил мне ножницы, не говоря ни слова. Наверху я отрезала штанины по колено у нескольких комбинезонов. Так мне будет прохладнее, но бедра останутся закрытыми.

К тому времени, как я добралась до библиотеки, пот тек с меня градом. Казалось, что всем остальным прохладно даже в такую жару. Может, через некоторое время я к ней привыкну? На улице, на здании библиотеки висел термометр. Тридцать шесть градусов, и не видно ни облачка.

Я вошла в почту. Вначале я ответила Блю, потому что была уверена – она точно поймет, что я чувствую.

«Дорогая Блю!

Я сама для себя самая тяжелая катастрофа. Я поступила очень глупо по отношению к одному человеку. Просто хотела почувствовать себя лучше. Мое тело – мой самый злейший враг. Оно требует, требует, требует, и когда не получает желаемого, оно плачет и плачет, и я его наказываю. Как можно жить в страхе от самой себя? Что с нами будет, Блю?»

Глупо с моей стороны, но я ждала, что она сразу мне ответит. Конечно, она не могла – ей нужно дождаться момента, чтобы украдкой залезть в компьютер, и кто знает, когда это случится. Но уже от одного того, что я написала ей, мне стало легче.

А потом я написала Каспер, потому что мне следовало ей признаться, что я наделала. Я рассказала, что выпила три стакана пива, что пыталась поцеловать Майки и сделала это, а ему не понравилось. Но я также и похвалилась ей, что не порезала себя, даже если отказаться от этого оказалось очень сложно.

Я нажала «Отправить». Некоторое время просто сидела в зале, наблюдая за людьми в библиотеке. Чем дольше я сидела и смотрела, как они выбирают книги, шепчут в телефоны, засыпают, сидя на стульях, тем больше я ощущала свое одиночество, тем больше меня сдавливало внутри. Казалось, что все кроме меня контролируют свою жизнь. Когда все изменится к лучшему?

Когда я вернулась домой, Майки ждал меня на крыльце здания. Пакет с продуктами стоял около него на верхней ступени. Я начала немного паниковать и попыталась пройти мимо, но он вытащил из ушей наушники и схватил меня за руку.

– Ну же, Чарли. Не занимайся этой ерундой, хорошо? Присядь, – сказал он.

Я тяжело опустилась, стараясь не смотреть ему в глаза и не вдыхать его запах, его близость.

В конце квартала на здании Банка плазмы бегущая строка медленно ползла, словно змея. Я смущенно вытерла пот со лба. Бьюсь об заклад, Банни никогда не потеет.

– Эй, смотри, что я купил для тебя.

Майки отодвинул край пакета с продуктами, чтобы я могла увидеть содержимое: буханка хлеба, банка с арахисовым маслом, яблоко и апельсин. Я вздохнула. Меня уже воротило от арахисового масла.

Я достала яблоко, потерла большими пальцами его блестящую поверхность.

– Спасибо, – поблагодарила я тихим голосом.

Он откашлялся.

– То, что случилось, не должно больше повторяться. Это было… нехорошо. Поцелуй.

Я почувствовала, как мне стянуло и обожгло грудную клетку.

– Ты поцеловал в ответ, сам знаешь, перед тем как… оттолкнуть, – отозвалась я сердито.

– А ты напилась. Я почувствовал пиво. Ты обещала.

– Прости меня, – прошептала я в тротуар.

– Это был единственный раз, когда ты пила, с тех пор как приехала сюда?

– Да.

– Точно?

– Да. Да!

Майки вздохнул.

– Чарли, ты знаешь почему я решил уехать в университет так далеко от дома? Вы с Эллис измучили меня. Я устал от ваших маленьких игр друг с другом и со мной. Ты когда-нибудь думала об этом? Вероятно, нет. Вы обе были поглощены только собой.

– Ты приехал в больницу. Ты говорил, что не хочешь, чтобы я умирала. Я просто думала…

Мой голос пропадал. Я положила голову на колени, чтобы освободить его. Мне снова хотелось расплакаться. «Я думала, я думала…» Что я думала? Что я понравлюсь Майки, маленькая глупышка?

– Конечно, я не хочу, чтобы ты умирала! Я никогда не хотел твоей смерти! Ты мой друг. Но у меня и в мыслях не было… что мы…

Майки замолчал. Через некоторое время он произнес:

– Так вышло, Чарли. Я здесь с тобой, но у меня есть другой человек. Я двигался вперед. Мой переезд сюда действительно изменил кое-что для меня. Я оставил прошлое позади. У меня есть цели в жизни. Я хочу тебе помочь измениться к лучшему, и я помогу, но если только ты сама этого захочешь.

Я подняла голову вверх, жмурясь от солнца. Майки смотрел мне прямо в лицо.

– Хорошо? – спросил он.

И взял меня за руку.

– Между нами все хорошо?

Какой еще ответ он ждал от меня?

– Конечно, – ответила я. – В порядке.

Майки встал с серьезным видом и потянул меня за собой. Яблоко упало с моих колен. Будучи хорошим, он наклонился к тротуару, чтобы поднять его.

Мы с Майки договорились встретиться в галерее в центре города, после того как он закончит работать. Он нарисовал мне, как добраться до места недалеко от моего дома. Сначала я не хотела идти. Я просто почувствую себя неловко, и Банни наверняка там тоже будет, но затем я решила пойти. Здесь у меня есть только один друг – Майки, и, может, скоро я перестану чувствовать себя такой уродиной рядом с ним. Каспер, наверное, будет гордиться мной за это. Я надела чистый комбинезон и трикотажную рубашку с длинными рукавами и положила ключ и лазурит в карман.

Галерея расположена в крохотном центре города на третьем этаже здания розового цвета, втиснутого между баром и закусочной под названием «Гриль», недалеко от того места, где я сошла с автобуса «Грейхаунд». В галерее тесно, она наполнена людьми и скрипом паркета, запахами красного вина и необычных сыров. Здесь много людей старшего возраста, одетых в черное, которые носят украшения из серебра и аккуратные стильные прически. Я рада, что надела толстовку поверх комбинезона; я чувствовала себя немного скованной и не в своей тарелке. Мне лучше от того, что я могу зарыться в нее, и я знала, что могу поднять капюшон, если понадобится. Я заметила Майки, они стояли в углу с Ариэль и разговаривали. Я облегченно выдохнула: похоже, Банни здесь нет. Они помахали мне.

Я посмотрела вниз, на блестящие камни изящных сандалий без каблука на Ариэль. Они так сверкали на фоне моих изношенных ботинок. Надевала ли Ариэль когда-нибудь грубую одежду, прятала ли свое тело? Мне казалось, что между ней и чем-то подобным миллиарды лет. Возможно, она уже родилась сексуальной.

Ариэль сделала глоток вина.

– Чарли! Ты здесь!

– Привет, Чарли, я рад, что ты пришла, – сказал Майки. Он тихонько ударил меня по плечу. Я слабо улыбнулась ему.

– Эти произведения – как путешествие, ты не находишь?

Он отстал от нас, чтобы полюбоваться картинами.

Ариэль заговорщически наклонилась ко мне поближе, как будто мы лучшие подружки или вроде того.

– Что ты о них думаешь, Чарли? Мой друг, Антонио, много работал над ними.

Я внимательно посмотрела вокруг. Мне они казались просто треугольниками и квадратами, раскрашенными в основные цвета. Я пожала плечами:

– Они действительно яркие.

Я постаралась представить, что будет, если мои рисунки выставят в подобном месте или вообще в любом другом. Но кто придет посмотреть на кучу рисунков и комиксов о подростках-неудачниках? Или даже на те наброски, которые я рисовала ночью, одна в своей комнате, где Майки, Райли? Мой отец?

– Краска для лодок.

Ариэль взяла еще один бокал вина с фуршетного стола. Там лежали небольшие кусочки хлеба в форме рук. Я надкусила один.

– Она действительно блестит, правда? Я очень рада, что он больше не сжигает свои картины. Это очень вредно для его легких, но он считал это необходимостью. Понимаешь, он поступал так много лет назад, когда мы оба еще были веселыми самонадеянными детьми пустыни, прокуривающими мозги анашой и спящими с любым, кто нам улыбнулся.

Я слегка поперхнулась хлебом-рукой.

– Но, – продолжила Ариэль, рассматривая кольца на своих пальцах, – он тогда увлекался живописью Ансельма Кифера. У нас у всех бывает увлечение Кифером, когда мы стремимся разрушить самих себя, чтобы создать что-то. Чтобы проверить заодно, насколько это прекрасно.

Она показала на очень красивого мужчину c гладкими черными волосами, собранными в хвост, стоявшего в другом конце комнаты. Он был босиком и одет в блестящий костюм серого цвета, а на шее – ожерелье из бирюзы, выглядевшее чрезвычайно тяжелым.

– Это он. Тони Падилла. Он собирается распродать эти картины. А ты? Как продвигается твое рисование? Иногда я ловлю себя на мысли о твоих рисунках. О том, где изображен мужчина c таблетками в зубах.

– Это мой отец, – вырвалось у меня, прежде чем я смогла остановиться. Я ущипнула себя за ногу. Глупая.

Ариэль посмотрела на меня, и ее лицо немного смягчилось. Интересно знать, о чем она думает.

– Ясно. – Она отпила вина. – Что ж, рисунок очень хорош. Конечно, совершенно неправильный, но хороший. Я вижу, что ты не уверена с набросками такого типа – штриховкой. Тебе нужно посещать какие-нибудь курсы. В июле я буду вести групповые занятия в своей студии. Рисунок и портретная живопись. Вроде солдатов выходного дня в увольнении. Это позволяет мне платить по счетам, и я люблю преподавать. В отличие от большинства моих студентов в университете, они стараются. Они хотят. Они не такие самонадеянные, чтобы считать, что искусство принадлежит им.

– Я не… Я имею в виду, я сейчас работаю, но это просто мытье посуды. У меня нет денег. Мне жаль.

– Я знаю, что у тебя нет денег. Я когда-то тоже была бедной студенткой. Ты можешь приходить и заниматься. Ты можешь помогать мне прибирать студию после занятий. Как ты на это смотришь?

Ариэль взболтнула вино во рту, оглядывая толпу людей. Ее глаза быстро двигались, задерживались на одном человеке, словно отдыхая, потом искали следующего, как птица, выбирающая безупречную ветку.

– Я считаю, Чарли, что у тебя талант. Правда. Но не думаю, что ты далеко продвинешься, если не будешь познавать саму себя и учиться. Если не рассмотришь себя в качестве субъекта. Это один из даров юности: вы имеете роскошь быть тщеславными и заниматься самоанализом. Пользуйся им! Не стесняйся себя.

Я не поняла и половины из того, что она сейчас сказала. Хотя я осознала, что должна поблагодарить ее, вместо этого из меня вырвалось:

– Почему вы так добры ко мне? Вы ведь даже меня не знаете.

– Потому что, когда все уже сказано и сделано, Шарлотта, мир держится на доброте. Он должен держаться на ней и никак по-другому, иначе мы бы никогда не смогли жить сами с собой. Сейчас ты можешь этого не замечать, но поймешь, когда станешь старше.

Ее голос прозвучал очень жестко. Ариэль сделала большой глоток вина и посмотрела на меня в упор.

– И я точно знаю тебя. Я знаю тебя, Чарли, – добавила она.

И в этот момент я увидела, как тяжеловесное облако грусти промелькнуло в ее глазах.

Но тут Майки вернулся к нам – он тяжело дышал и был возбужден, и лицо Ариэль снова стало спокойным и невозмутимым.

– Если бы у меня была куча денег, – протараторил Майки, – я бы купил одну из этих картин. Они невероятно крутые.

– Возможно, эта группа, с которой ты повсюду разъезжаешь, в конце концов добьется успеха, Майкл, и ты сможешь купить любую картину, какую захочешь, – засмеялась Ариэль. – Чарли не понравились эти картины.

– Это не так! – произнесла я быстро, смутившись. – Просто… наверное, я люблю истории. Мне нравятся лица или люди, делающие что-либо. А эти картины… кажется, что это просто… нарисованные цвета?

Подобные разговоры заставляли меня нервничать. В действительности никто никогда не обсуждал со мной искусство, и я не могла понять, что в моих словах правильно, а что нет.

Ариэль внимательно посмотрела на меня.

– Цвета сами по себе тоже могут рассказать историю, Чарли. Просто другого плана. Приходи в мой класс. Я оставлю Майки всю информацию. Было приятно увидеться с тобой, Чарли. Майки, ты задолжал мне за аренду, дружок.

Она положила руку на мою и помахала кому-то на другом конце комнаты, отходя от нас.

Майки поднял брови.

– Ого, Чарли, это круто! Ариэль хочет, чтобы ты у нее училась? Это просто замечательно! Знаешь, Ариэль Левертофф очень влиятельна.

Он ласково улыбнулся мне, и я позволила себе улыбнуться в ответ, в благодарность за то, что у нас выдался приятный момент, даже если мне немного больно находиться рядом с ним. Я мысленно завязала узелок на память – посмотреть информацию о Кифере и об Ариэль Левертофф в следующий раз в библиотеке.

Майки держал две крохотные руки из хлеба, и мы делали вид, что сражаемся. И мне наплевать, что некоторые в галерее смотрели на нас как на глупых детей. И даже на то, что когда он уйдет сегодня вечером, он, вероятно, вернется к Банни и останется с ней на ночь. Ариэль понравились мои рисунки, думаю, и я ей понравилась, и Майки со мной. И после того, как он довел меня до дома, на сердце странным образом стало еще легче, потому что я увидела записку, приклеенную скотчем к моей двери: «Приходи и разбуди меня. Завтра в полшестого. На этот раз я обещаю не кусаться. Р».

Я держала записку в руках, и кожу начало покалывать.

Когда я переезжала, то оставила дорожный будильник Майки в его квартире. Потом всякий раз надеялась, что звуки из соседних квартир разбудят пораньше и утром я не опоздаю на работу. Однако завтра мне необходимо поговорить с Райли, с глазу на глаз. Поэтому я просто обязана проснуться вовремя.

Райли приходил, он разыскал меня…

Я бежала вприпрыжку вниз по лестнице, чтобы попросить у Леонарда лишний будильник, и меня окружал небольшой шар, наполненный теплом. То же самое я чувствовала с Эллис – и думала, что это уже никогда не повторится.

На следующее утро, когда Райли не открыл мне дверь, я, не сомневаясь, зашла внутрь. В гостиной посреди комнаты я заметила видавшую виды акустическую гитару и кассетный магнитофон с четырьмя дорожками, окруженные пачками тетрадных листов. В прошлый раз всего этого здесь не было.

Райли лежал на кровати в той же позе, что и в прошлый раз: руки за головой, ноги скрещены в лодыжках. Пара пустых бутылок валялась на полу около кровати. Он медленно открыл глаза. У него заняло пару минут, чтобы заметить, что я стою в дверях спальни, но затем его лицо озарилось улыбкой. Это было так удивительно и неожиданно, что я тоже не сдержалась и широко улыбнулась.

– Привет, – проговорил он сонным голосом. Его взгляд казался невероятно спокойным, и от этого в желудке у меня что-то подпрыгнуло. Взгляд, который говорил – это абсолютно естественно, что я стою в дверях его спальни в пять тридцать утра. Я надеялась, что он не заметил, как тепло разлилось по моим щекам.

– У меня не заняли много времени поиски твоего дома. Я просто поспрашивал в округе про девушку на желтом велосипеде – и бац! Вот и ты. Точнее, тебя не было. Я хорошо пообщался с твоими соседями. Отличные все ребята.

– Тебе нужно вставать. Ты выглядишь как выжатый лимон, – заметила я. – У тебя что, пепел в волосах? – Господи, что за парень.

Райли перевернулся на бок и посмотрел на меня с сонным видом, но улыбнулся.

– Эй, раз уж речь зашла об отличных ребятах. Как все прошло тем вечером? С твоим другом Майклом? И его подружкой… Банни?

Я поджала губы, но на самом деле не рассердилась. Его успокаивающий взгляд и радостный вид все еще благодатно действовали на меня.

– Никак не прошло, если ты хочешь знать. А теперь вставай. Мы не можем опаздывать. Я не хочу опаздывать.

– Что ж, – Райли сел и закряхтел. – В таком случае Майкл многое потерял.

Он поморщился, как будто у него что-то заболело.

– Тебе помочь? – спросила я осторожно. Пока мне не хотелось подходить слишком близко – после прошлого раза. – Ты выглядишь ужасно.

– Опять ты пытаешься охмурить меня, Странная Девчонка. Нет, помощь не нужна. Я буду как новенький после того, как окунусь в горячий душ.

Я отошла с прохода, чтобы дать ему пройти. Райли направился в ванную. Как только послышался шум воды, я проскользнула на кухню. В желудке бурлило, и я заглянула в холодильник в поисках еды и чтобы отвлечься, потому что каким бы кретином он ни был, он все-таки очень неплохой, а также, в данный момент, – совершенно голый.

Клетка яиц, пакетик с тортильей, банка острого зеленого соуса. Брикет желтого сыра, брикет белого сыра. Я достала нож из ящика, торопливо отрезала толстый кусок желтого сыра и запихнула его в рот. Осторожно завернула оставшийся сыр, чтобы ничего не было заметно, и положила в холодильник. В дверце рядом с застарелой банкой джема стояла наполовину пустая бутылка шардоне. Три апельсина. Я быстро почистила один из них, съела пару сладких ломтиков, а остальное запихнула в рюкзак. Кухня просторная, квадратной формы, простая и, что необъяснимо, чистая и пустая. Может, в основном он ест в «Тру Грит». На плите стоял чайник, который я не ожидала здесь увидеть.

Я нашла его запасы спиртного под раковиной. Интересно, где он хранит остальное – то, о чем говорила Линус? Через окно двери, выходящей в сад, я увидела крепкую деревянную постройку в окружении мясистых кактусов.

Я услышала шлепанье голых ног по паркету. Райли встал рядом со мной у окна, капли воды слетали с него, когда он вытирал голову полотенцем.

– Это моя студия звукозаписи. Я построил ее на деньги, полученные от второго и последнего альбома «Могила», над которым работал. Там внутри никакой роскоши, все обветшало, но тем не менее работает. – Он провел рукой по волосам.

– Как вышло, что ты больше не в группе? – спросила я. – Я имею в виду, вы же были вроде знаменитыми, так?

Райли пожал плечами:

– Старая добрая история из мира рока. Парень играет в группе, группа становится известной или почти известной. Без пяти минут знаменитой. Короче, достаточно знаменитой, чтобы появилось самомнение, посыпались с неба деньги, всего стало слишком много. Но с ними появились и демоны, или, как в моем случае, они выползли на поверхность, до этого тщательно скрываемые. И то, что однажды поднялось высоко и стало могущественным, очень-очень сильно ударилось с размаху об землю. Вот и все.

– Ты все еще… ты продолжаешь играть?

Он, не отрываясь, смотрел на свою студию отсутствующим взглядом.

– Конечно. Иногда. – Райли откашлялся, проводя еще раз полотенцем по голове.

– Но, знаешь, в чем я действительно хорош? Я не оправдываю надежд. Полагаю, приходится жить с тем, что дано природой.

Он бросил полотенце на кухонную столешницу.

– Пойдем, пора отправляться в путь, Странная Девчонка. Я не хочу злить Линус.

Мы шли молча, я толкала свой велосипед.

Он сказал «не оправдываю надежд». Я тоже всегда разочаровывала людей, например свою мать, учителей. Рано или поздно становится непонятно, зачем утруждать себя и стараться оправдать их надежды? Я понимала, что Райли имеет в виду.

Еще нет и шести утра, а воздух уже разогрелся. Я повязала толстовку вокруг талии.

– Здесь когда-нибудь вообще бывает не жарко? – поинтересовалась я.

Райли засмеялся:

– Боже мой. Ты еще ничего не видела, милая. Подожди до июля. Будет до пятидесяти градусов.

Мы молча прошли по темному подземному переходу, и я чувствовала спокойствие оттого, что мы просто молчали. Я, конечно, хотела расспросить его про группу и про то, что произошло, но молчать тоже неплохо. И я все еще немного нервничала – я не хотела, чтобы он злился.

За полквартала до «Тру Грит» он остановился и закурил сигарету. Его руки сильно тряслись, но я ничего не говорила.

– Иди первая, хорошо? Я приду через пару минут. – Он выпустил дым из ноздрей. – Нам не следует входить вместе.

Я хотела спросить его, почему, но не спросила. Я просто продолжила идти и пристегнула велосипед к столбу. Когда я вошла, Линус дружелюбно выкрикнула «Привет!». Через несколько минут вошел Райли и сразу направился за кофе. Он вернулся к посудомоечной машине с двумя чашками в руках и протянул одну мне.

Я помогла Линус с кофейниками и кофемашиной для эспрессо, потом принялась за посуду. Кто бы ни занимался этим прошлым вечером, он оставил груду тарелок с засохшими остатками еды в раковине, сверху – испачканные кружки, чайные ситечки и маленькие изящные кофейные ложки для эспрессо. Я погрузилась в соскребание еды в мусорное ведро, замачивание тарелок и чашек в раковине.

Линус, вся бледная, прошла в переднюю часть зала.

– Райли, там Бьянка у прилавка. Она требует деньги. – Она понизила голос. – У нас… есть ее деньги? Где, черт побери, Джули?

Райли встал как вкопанный.

– Ах да. Дай-ка я пойду выпишу ей чек. Я скоро вернусь.

Линус кусала губу, пока Райли спешил вниз по коридору в офис. Кухонная дверь широко распахнулась. Привлекательная женщина в свободном платье фиолетового цвета с подозрением осмотрела все вокруг.

– Райли пошел за чеком, – сообщила Линус.

Женщина взглянула на меня, как будто сердито, и затем раздраженно обратилась к Линус:

– Я не хочу каждый раз стоять на задних лапках, выпрашивая свои деньги, Линус. Вы, ребята, если хотите покупать мой товар, тогда платите за него и делайте это вовремя. Джули нужно успокоиться и собраться.

– Я понимаю, Бьянка. Сейчас у нас все шатко. Один день бизнес совсем не идет, а на следующий все бурлит. Мы работаем над этим.

Линус вертела в руках кухонное полотенце.

Райли появился бегом из коридора. Он увидел Бьянку и хлопнул себя рукой по лбу.

– Леди Би! Это я виноват, клянусь. Моя сестра просила вчера занести деньги в пекарню, а я забыл. Приношу свои извинения.

Бьянка взяла чек и стала рассматривать его.

– Чек, Райли? Он настоящий? Если с ним будут проблемы, то я умываю руки. Вам здесь нужно навести порядок в головах.

– Все хорошо, Леди Би.

Она скривила лицо и вышла через кухонную дверь. Линус посмотрила в упор на Райли.

– Снова, Райли? Опять?

– Это не то, что ты думаешь, Линус. Так что почему бы тебе не вернуться к работе?

Линус с гордым видом направилась в переднюю часть зала. Райли прошел мимо меня, не произнося ни слова.

Я слушала мрачное бульканье фритюрницы, жужжание гриля, колыхание взад-вперед посуды в посудомоечной машине, и не могла понять, что происходит. Куда делись наличные, которые Райли должен был отдать этой женщине? Что имела в виду Линус, говоря «снова»?

Затем я поняла, что слышу легко узнаваемый звук задыхающегося человека и быстрый толчок рвоты. Я обернулась.

Райли прикрывал рот рукой. Он наклонился над мусорным ведром около гриля, с подбородка капала жидкость.

Я быстро передала ему полотенце и закрыла нос рукой. Запах был отвратительный.

Райли вытер подбородок и шею, бросил полотенце в ведро и открыл холодильник, загораживая свое лицо. Когда дверца закрылась, он большими глотками пил пиво из банки. Потом поставил пиво обратно, его грудная клетка вздымалась. Лицо приобрело свой обычный цвет, краска розовой рекой разливалась по щекам.

На улице мне приходилось видеть пожилых людей, мужчин и женщин, которые вели себя подобным образом. Они беспробудно пили до тех пор, пока их тела не пропитывались вонью выдержанного вина, пива, блевотины. На следующее утро единственное, что помогало им избавиться от дрожи в руках и тошноты желчью и фрагментами супа, который выдавали на кухне, – это выпить еще. Эван называл это «белочкой». «Эта проклятая мерзкая гадость», – говорил он, качая головой.

Райли приложил палец к губам, и я увидела крошечные красные порезы от его поварского ножа. Я поняла, что он порезался, поскольку у него сильно дрожали руки.

– Шшш, – прошептал он. Потом слегка подтолкнул мусорное ведро в мою сторону. Я посмотрела на Линус, которая рассчитывала кого-то на кассе. Она просила меня сообщать ей, если что-нибудь подобное произойдет.

Райли умоляюще посмотрел на меня. Я не знала, что делать.

А потом в голове вспыхнула эсэмэска от Эллис: «Очнь бльно. Ты никогда не гврила, что настолько больно. Невыносимо». От стыда у меня сжался желудок. Я не помогла ей и потеряла ее…

Я быстро достала пакет из мусорного ведра, завязала его и вынесла в мусорный бак. В конце концов, Райли помог мне получить эту работу.

Позднее, когда моя смена закончилась и я была почти уже у москитной двери, появился Райли с коричневым бумажным пакетом в руках.

– Перепутал заказ. Бон аппети.

Я помедлила перед тем, как взять его. В этом случае я автоматически соглашалась бы хранить безобразия Райли в секрете. Но я не была уверена, что хочу этого.

Однако чувство голода стучалось в желудок и победило. Мне так надоел зачерствевший хлеб и арахисовое масло… И как только я пришла домой, я набросилась на еду: бейгеле с зеленым перцем чили, взбитым тофу и швейцарским сыром и надломанное овсяное печенье с изюмом в оберточной бумаге.

В библиотеке оказалось почти пусто, поэтому у меня было много времени за компьютером. Каспер наконец прислала письмо.

«Дорогая Чарли!

Извини, что так долго не отвечала на твое последнее сообщение, и мне жаль, что ты испытываешь беспокойство. Тем не менее я должна прояснить кое-что: официально я больше не являюсь твоим врачом, поэтому мне нужно быть очень осторожной, когда я тебе советую что-то или высказываю свое мнение. У меня к тому же есть другие пациенты, нуждающиеся в помощи, поэтому иногда я не могу отвечать тебе так быстро, как хотелось бы. Я надеюсь, что ты это тоже понимаешь. Я нашла кое-какую информацию для тебя в Тусоне, которая может помочь. Она в конце письма.

Чарли, самое важное, что ты должна делать, – это постоянно чем-то себя занимать и все время отдавать себе отчет в своих действиях. Например: не пить, это правило ты нарушила. Ты пила еще с тех пор, как написала мне то сообщение? У тебя есть еще кто-то, наподобие твоего друга, с кем ты можешь поговорить? Тебе крайне важно следовать этим правилам каждый день, чтобы оставаться трезвой и в безопасности. Тебе предстоит тяжелый путь, Чарли, и в большей степени от тебя зависит, как ты его преодолеешь. Когда ты была ребенком, тебе дали слишком скудный эмоциональный запас, и до сегодняшнего момента ты жила, пряча свои чувства, пока они попросту не стали такими сильными, что ты не смогла больше их контролировать. Делай дыхательные упражнения, больше гуляй, рисуй. Относись к себе с добротой.

Доктор Стинсон».

«Я не могу отвечать тебе так быстро, как хотелось бы». Я посмотрела на информацию, которую она нашла: общество анонимных алкоголиков для подростков, групповая терапия для совершивших покушение на самоубийство, женский приют. Общество анонимных алкоголиков для подростков? Я представила, как сижу вместе с другими парнями и девчонками и разговариваю о злоупотреблении алкоголем. О том, что происходит, когда мы выпиваем.

А потом я подумала: все, что со мной случилось, произошло из-за потери контроля над собой. Ребенок оказался на улице, без дома и прочее. Я не хотела сидеть в группе и быть той, кем они стараются не стать. Я посмотрела в Интернете на фотографии групповой терапии несостоявшихся самоубийц: люди сидят в кругу на траве, их лица грустны. Я даже не набрала сайт приюта, потому что теперь у меня есть где жить – пусть место и не самое замечательное.

Я начала писать ответ, но потом удалила сообщение. Что я могла ей ответить? Ныть по поводу моего провала с Майки? Каспер, вероятно, ответит: «Заведи нового друга». Посоветует мне посещать еще какую-нибудь группу. Я расстроенно кликнула на другое сообщение – от Блю. Пришло неделю назад.

«Молчаливая Сью,

куда ты пропала? Я скучаю по тебе, моя хорошая девочка. Кас-но твоего последнего сообщения: ага, мы сами себе злейшие враги. Но это не может так продолжаться. В последнее время я действительно внимательно слушаю, что происходит на групповых занятиях, и кое-что из того, что ДОК-ПРИВИДЕНИЕ говорит, не так уж плохо, особенно ее запреты!!!! Я как пружина!!!!! Не знаю, когда уже. Следовать правилам, поедать таблетки, планировать, как мы с Айсис займемся чем-нибудь в этой дыре под названием КАНЗАС. Может, мы выйдем отсюда и навестим тебя! Ты хорошо себя ведешь? ПЖСТА, поговори со мной. Все, кого ты здесь застала, их уже нет, кроме меня и Луизы, и я точно говорю тебе, с этой девчонкой НЕ все в порядке. С ней что-то происходит.

БЛЮ».

Я уставилась на сообщение. Она бы не вышла оттуда; Блю просто опять блефует. Так ведь? Я посмотрела на список сообщений от Блю в своей почте. Для человека, который вначале относился ко мне плохо в Крили, сейчас я ей, похоже, действительно понравилась. И мне вдруг пришло на ум, что она тоже чувствует грусть и одиночество. Я не знала, что мне делать с сочувствием, которое я испытывала к Блю.

Надо подружиться. Что плохого случится, если я отвечу Блю? Она единственная из тех, кого я знаю, кто сейчас, возможно, сумеет понять мою жизнь.

«Блю!

Хорошо, что ты прислушиваешься к советам Каспер. А что еще тебе остается делать, правда же? Пустыня похожа на жаркое месиво – если надумаешь сюда приехать, захвати топы с бретельками через шею, солнечные очки и много солнцезащитного крема, потому что кожа здесь горит как в огне каждый день. Я не знаю, что тут забыла, на самом деле, но вот я здесь, полагаю, что это мое место. Я работаю посудомойкой, и это не так уж плохо. Что происходит с Луизой? Скажи ей, что я скучаю по ней, перед тем, как тебя выпишут оттуда, хорошо? Может, ты сможешь передать ей мой электронный адрес или что-то в этом роде. И я не хорошая девочка, я вся насквозь плохая.

Чарли».

Несколько дней спустя сквозь грохот посудомоечной машины я услышала, как Райли громко крикнул мне:

– Я слышал, твой дружок уезжает на гастроли администратором той группы – большой тур по западному побережью. Ты не будешь чувствовать себя одиноко в следующие несколько месяцев?

Я дернула вниз рычаг машины.

– Что?

Я сдула пар со своего лица. На кухне сломался кондиционер, и на улице жарко, как при апокалипсисе. И, естественно, было около посудомоечной машины, фритюрницы и гриля еще жарче. Райли сказал, что обычно в июне здесь прохладнее. У нас установлены квадратные вентиляторы, и он прикрутил к стене вентилятор, который держался на соплях. Лицо Райли блестело от пота, а лоб и нос были покрыты красными прыщами. Под столешницей он прятал банку с пивом, с которой стекала вода, и курил сигарету, стряхивая пепел на пол. Он смахивал его в сторону ботинком.

Райли сделал вид, что подавился глотком пива.

– Упс. Я проболтался о том, чего ты еще не знала? Похоже, Майкл в опале.

Я поморгала.

– Майки?

– Майкл. Он мужчина, называй его мужским именем, милая.

Интересно, берет ли он Банни с собой и сказал ли ей уже об этом?

«Я на самом-то деле только что сюда переехала, – думала я, угрюмо окуная пластиковые стаканы для воды в мыльную кашу с водой. – А он уже уезжает».

Но я вспомнила, что говорил Майки: «По-прежнему уже не будет», – и решила: «В любом случае это теперь не важно». Мой единственный друг: он уходит.

Райли отскребал несколько драников от гриля, крутя в руках лопатку. Его сигарета лежала на краю пивной банки. Джули уехала до следующей недели.

– В Орей, – сказала Линус сегодня утром. – Изучает свои доши.

Кажется, Райли стал еще более беспечно, чем обычно, относиться к выпивке на работе с тех пор, как она уехала.

Райли докурил сигарету и бросил ее в банку. И встал, кинув банку через мою голову в мусорное ведро.

– И прекращай уже носить эти рубашки с длинным рукавом, Чарли, милая. Мне становится жарче от одного взгляда на тебя. Купи несколько дурацких футболок.

Я не ответила ему. Вместо этого вывалила остатки еды в мусорное ведро сверху на его банку из-под пива.

Я перебирала пальцами пачку наличных денег в кармане комбинезона, прогуливаясь между рядами магазина для художников рядом с кафе. Угольные грифели из ивы, воздушная и мягкая щетина кистей для акварели. Я трогала стопки скрепленной бумаги для рисования, чувствуя рельефные выступы под пластиковыми обложками. Изящные краски фирмы «Винзор и Ньютон» в безупречных бутылочках, выстроенные ровными рядами: багряный краплак, пурпурная марена, желтый ультрамарин. У них есть блокноты с готовыми шаблонами для комиксов; больше никаких линеек и острых карандашей, которые я использовала. Я увидела много холщовых сумок через плечо, брюк в армейском стиле с низкой талией и тонких шейных платков на девушках в магазине. Парни все выглядели как автослесари: сандалии, тонкая щетина на подбородках. Мне стало интересно: вдруг кто-то из них учится у Ариэль в университете. В следующем месяце начнутся занятия в ее студии. Я все еще не решила, стану ли туда ходить. «Школа изобразительных искусств» – так Линус называла столы, за которыми обычно сидят ребята в брюках, испачканных краской, и в очках в роговой оправе. У них переполненные сумки через плечо и папки с работами, склеенные вместе. Они пьют одну за другой чашки с чаем и кофе, оставляя после себя чаевые – стопки монет в один цент – и самокрутки, иногда набросок на салфетке с изображением кого-то из официантов. Я посмотрела цены на карандаши, грифели и бумагу. Мне нужно купить мыло, туалетную бумагу, тампоны и нижнее белье. Подошвы ботинок износились: я чувствовала неровности асфальта при ходьбе. И на улице так жарко, что мне стоит купить кроссовки или нечто вроде них вместо ботинок, более легкую и прохладную обувь. Я должна заплатить Леонарду арендную плату, но я не знала, когда получу чек от Джули. А потом я подумала: «Где я буду его обналичивать? У меня нет банковского счета». Я пыталась сложить суммы в уме, но цифры становились запутанными; я сбивалась со счета и ощущала растерянность. Все здесь точно знали, чего хотят, но я в итоге ушла ни с чем.

Майки опустил глаза в тарелку со сладким картофелем фри и острой стручковой фасолью.

– Да, – признался он, – я уеду примерно на три месяца. Сейчас лето, поэтому я не пропущу занятия в университете. Это действительно большой шанс для группы. А я их менеджер, ведь так? Я бы сказал, менеджер и по совместительству водитель фургона. Я имею в виду, что не получу за это денег, но, возможно, из этого что-нибудь выйдет. Может, альбом. Это очень положительный момент. – Он придвинул тарелку ко мне. – С тобой все будет в порядке, правда ведь?

Майки смотрел на меня таким взглядом, который на самом деле говорил: «Мне нужно, чтобы у тебя все было в порядке».

Я сложила картошку в форме крохотного бревенчатого домика оранжевого цвета. В воздухе слышалось жужжание – несколько подвесных ламп на террасе ресторана испортились и давали тусклый свет.

Я посчитала в уме: три месяца. Июнь, июль, август.

– Это долго.

Майки выдернул ломтик картофеля, и домик развалился. Не его губах блестела соль.

– Один друг будет сдавать в субаренду мою квартиру.

Я не могла не думать о том, что когда он уедет, я снова останусь одна.

– Ты будешь посещать занятия у Ариэль? Это действительно пойдет тебе на пользу. Вдобавок ты можешь там с кем-нибудь познакомиться.

Я двигала еду по тарелке.

– Она сказала, что все ученики будут старше.

– Это просто шутка. Я помогал ей прошлым летом. Они не все были в возрасте. И я думаю, если Ариэль хочет тебе помочь, ты должна ей позволить, понимаешь? Это может помочь и ей тоже.

Я положила вилку, почувствовав вдруг внезапное раздражение.

– Помочь ей? Чем я могу ей помочь? Але, ты что, посмотри на меня.

Майкл нахмурил брови.

– Не будь такой. Я просто имел в виду… – Он перевел дыхание. – У нее умер сын. Несколько лет назад, до того как я переехал в гостевой дом. Передозировка наркотиков. Я думаю… Я, правда, не знаю всех подробностей, но он долгое время не общался с ней, прежде чем это случилось. Ариэль все время говорит со мной о тебе. Мне кажется, ее желание помочь тебе… может, оно дарит ей немного надежды? Она действительно долгое время жила как в аду.

Я вздохнула. У Ариэль умер сын. Передозировка. А я-то думала, у нее такая замечательная, приятная жизнь, неизменно наполненная искусством и интересными событиями…

Теперь я поняла, что она имела в виду в галерее. Почему сказала: «Я тебя знаю». И почему то облако пробежало в ее глазах.

Меня посетила одна мысль, и мне отчего-то стало тяжело. Так вот почему Ариэль так настойчиво говорила, что я должна найти жилье, работу, посещать ее занятия? Она хочет быть уверенной, что я не… стану такой, как ее сын? Что не исчезну, как он?

Я думала о картинах в ее доме. Они такие мрачные, с крошечным проблеском света, но свет отворачивался от тьмы.

– Ее картины, – медленно произнесла я. – Те, мрачные, что висят в ее доме. Когда я их увидела, у меня возникла единственная мысль – только очень грустный человек мог написать их.

Майки кивнул:

– С тех пор она больше не рисовала. Эти она заканчивала в спешке, сразу после его смерти, а потом просто перестала рисовать. Ноль. Ничего… Банни тоже здесь, если тебе что-то будет нужно. Если ты узнаешь ее получше, это не убьет тебя, – добавил он осторожно.

Упоминание о Банни резануло меня как нож. Я искромсала бумажную салфетку, собрала в кучу грязные крошки на столе и сдула их, как снег. Майки улыбнулся:

– Я серьезно. Она на самом деле классная. Я имею в виду, тебе не стоит вести себя как бесчувственная рыба, понимаешь?

Мое лицо залилось краской.

– Бесчувственная рыба? Какого черта?

– Ты понимаешь, Чарли, просто… ну, ты знаешь. Я имею в виду, ты не очень общительная девушка, так ведь? Ты всегда была немного… отчужденной, верно? Сейчас ты более или менее, я не знаю… – Майки запнулся, вздохнул. – Я хочу сказать, что многие люди общались бы с тобой с удовольствием, но ты даже не даешь им такой возможности. И сейчас, прямо здесь, это твой шанс исправить некоторые вещи. Завести правильных друзей.

– Завести правильных друзей? Ты о чем вообще, Майкл?

Завести правильных друзей? Я чувствовала, что разговор уходит в странное русло.

– Чарли, – в его голосе прозвучала прохлада. – Послушай. Банни видела вас вместе с Райли Уэстом. Ты ведь знаешь, что она работает в «Карузо»? На противоположной стороне от «Грит»? Она видела, как вы шли вдвоем утром.

Я повертела ломтик картошки, потом помахала им перед лицом Майки и сунула в рот. Я чувствовала злость и страх из-за того, что он уезжает, и мне хотелось вести себя грубо с ним.

– Что у вас с ним, Чарли?

– А тебе какое дело?

Майки выхватил кусок картошки фри у меня изо рта и раздавил его пальцами на тарелке – разозленное маленькое пюре из бледных кишок картошки.

– Райли Уэст очень талантливый. Но сейчас он совсем пустил себя по ветру. Не надо к нему ходить. Он… это история. Тебе надо работать над собственным восстановлением, а если ты будешь с ним, то все испортишь. Вот что я подразумеваю, когда говорю, что нужно завести правильных друзей.

– Райли дал мне работу. Проклятую работу посудомойкой.

Я сердито отодвинула тарелку.

– Ему трудно просыпаться по утрам, поэтому я захожу к нему и бужу его. Не волнуйся, Майкл. Я просто работаю будильником для него. Я хочу сказать, кто будет спать со мной, если я вся покрыта шрамами и прочей ерундой? Ты тоже нет, верно? Ты вытер губы после нашего поцелуя!

Лицо Майки вспыхнуло.

– От тебя пахло пивом, поэтому я вытер рот. Я не пью, а у тебя был вкус пива во рту, и у меня есть девушка.

Я не сумела остановиться и выпалила с горячей поспешностью:

– Что я скажу своему потенциальному поклоннику, Майкл, когда он спросит, как я провела прошедший год? Расскажу, что ела протухшую еду? Или помогала своим друзьям обворовывать людей в парке? Ты знал об этом, Майкл? Ты уехал, и я потеряла Эллис. Я была одна и делала то, что мне приходилось делать! И сейчас я выгляжу как чокнутая! И чувствую себя чокнутой! Я не думаю, что тебе стоит волноваться о моих любовных встречах!

Его лицо приобрело ярко-красный цвет.

– Прости меня, Чарли. Это не… ты просто должна держать себя в руках, хорошо? Твоя цель – двигаться вперед, а не назад, я прав? Я не хочу, чтобы ты испытывала боль. Еще больше боли. – Майки протянул руки и взял мою. Я попыталась убрать ее, но он крепко держал. – Тебе не стоит беспокоиться о своей внешности, Чарли. Совершенно не о чем. Неужели ты не замечаешь?

Но это ведь неправда, да? Потому что многое в моем внешнем виде не в порядке, это очевидно. Я ждала, что Майки скажет: «У тебя многое не в порядке, и это не имеет значения».

Одну руку я держала в кармане и сжимала лазурит, а другая была в ловушке у Майкла. Я хотела сказать ему: «Ты уже уехал однажды, и посмотри, что случилось, и теперь ты снова уезжаешь, и мне страшно, потому что я не знаю, как жить среди людей и как жить одной, и я думала, что здесь не буду одна».

И как это вообще возможно – испытать еще большую боль, чем я уже испытала за прошедший год?

Но я лишь произнесла:

– Я буду скучать по тебе, Майки. Со мной все будет в порядке. Обещаю.

Когда я пришла домой, то дождалась, пока стемнеет, и потом поехала к дому Ариэль на велосипеде. Я не заперла замок на велосипеде, просто прислонила его к столбу, поскольку не планировала здесь задерживаться. В доме не горел свет, хотя я увидела полоску белого света, горевшего на заднем дворе, там, где у нее натянуты веревки. Я быстро поднялась по ступенькам и приложила маленький коричневый пакет к москитной двери. Внутри лежал красный блестящий крест и маленькая записка: «Простите меня».

В мою смену время текло медленно. Линус и Таннер, официант с татуировками на шее, обсуждали кавер-версии песен. Таннер – приземистый парень с фиолетовыми волосами и смехом, напоминающим лай.

Пряди влажных волос липли к моему лбу. «Бесчувственная рыба». Так сказал Майки. Каждый день, когда я приходила сюда и мыла посуду, я слушала их: они шутили, подзуживали друг друга и дразнили, и кричали, и болтали о всяких глупостях, и курили. Я ловила на себе их косые, любопытные взгляды. Эллис всегда брала инициативу на себя, когда мы знакомились с кем-нибудь на вечеринке или на улице; я была молчаливой сообщницей. «Ты такая тихоня», – проворчал мне какой-то парень в «Данкин Донатс» наутро после одной долгой беспорядочной тусовки. Эллис затащила нас туда и купила дюжину пончиков с джемом и обжигающий кофе. У парня было прыщавое и бледное лицо. «Что с тобой такое – ты что, сделана из дурацкого камня или чего-то такого?» Он и его друг рассмеялись. Сладкий джем прилип к моему языку. Я протянула руку, взяла еще один зернистый пончик и раздавила его об изумленное лицо парня. Его друг просто продолжал смеяться, пока тот отплевывался и хватался рукой за лицо, перепачканное сладким. Эллис окинула нас взглядом из-за прилавка, где флиртовала с продавцом, и вздохнула. Потом крикнула: «Нам пора идти!» – и мы убежали.

Я наблюдала за Майки. За другими в школе. За всеми в Крили. Я наблюдала здесь за людьми, и, мне кажется, для некоторых завести друзей – это как приобрести футболку или шапку: ты просто выбираешь цвет, размер и несешь домой. И надеешься, что тебе и всем она понравится. Но у меня так никогда не получалось. Я с детства была аутсайдером, злилась на всех в школе, и меня задирали. Когда это случилось впервые, я и начала чувствовать себя неполноценной. Пути назад не было, пока не появилась Эллис, и мы стали держаться особняком. Я всегда говорила что-то не так, когда заставляла себя вообще что-либо сказать. Я всегда чувствовала, что навязываюсь, была словно гигантский пузырь ошибок. Моя мать же обычно советовала вести себя тихо и не мешать.

– Никому не интересно, Шарлотта, – говорила она.

Эллис было интересно. И она познакомила меня с Майки и с Малышом Дэнни.

Я перевела дыхание. «Бесчувственная рыба». Я не бесчувственная рыба! Я просто уверена, что ничего из себя не представляю.

Я хочу чего-то добиться, чтобы со мной было интересно. И хотя Эллис сейчас далеко, может, она сможет помочь мне сделать это.

– Эй! – крикнула я, возможно, немного громче, чем нужно. Мой голос слегка охрип, и я откашлялась. – У моей подруги как-то появилась классная идея сделать кавер-версию песни «Ты тот, кто мне нужен» в стиле кантри.

Линус и Таннер-татуированная-шея моргнули мне в ответ. Единственный человек, с кем я разговариваю, – это Райли, и даже с ним не очень много, в основном по пути на работу. Он ведет себя со мной очень осторожно после того случая с рвотой.

Они посмотрели друг на друга, потом на меня.

– Ты имеешь в виду эту песню из «Бриолина»? – спросил Таннер, заворачивая ножи и вилки в бумажные салфетки и закручивая их туго, как сосиски.

– Ага, – от смущения я начала слегка заикаться и теребить в руках край фартука. – П-просто представь себе это на минуту. Добавить несколько медленных проигрышей, только гитара и вокал, и затем, когда идет припев, они все поют: «У, у, у…»

Мое лицо вспыхнуло, я потеряла мысль и подумала, что это вообще было не важно. «Твой голос звучит по-дурацки, когда ты поешь, – рассмеялась бы Эллис. – Неудивительно, что тебе нравится музыка, где просто орут». Я включила горячую воду и быстро подставила под нее руку, чтобы заставить себя вернуться в реальность.

– О боже, – кивнула Линус, взглянув на меня. – Ага, я представляю. Хочу сказать, я слышу, как это будет звучать.

Никто не смеялся надо мной. Я выдохнула. Это было не так уж страшно. У меня получилось.

– Можно добавить туда несколько сильных акустических аккордов, – подхватил Таннер, а потом тихо запел: «У, у, у» как «Оу, оу, оу», медленно, по-кошачьи мурлыкая.

Райли покачал головой:

– Нет, нет. Нельзя разрушать очарование этой песни. Вообще нельзя.

Он слегка проглатывал слова, и Линус заморгала.

– Райли, это уже четвертая за утро, – заметила она.

– Пятая, любимая. Может быть, – он убрал банку с пивом из ее поля зрения. – Это наш секрет.

Он встал рядом со мной и принялся ополаскивать ножи под горячей водой дольше, чем нужно. Линус смотрела на спину Райли, как будто хотела заставить его обернуться. Но он не повернулся, и она вышла, москитная дверь хлопнула за ее спиной.

Райли держал в руках мокрые ножи, и вода капала с них на мокрые и грязные коврики для пола. Он споткнулся о коврик, когда шел обратно к грилю.

Я замерла в нерешительности, услышав, как он открывает новую банку с пивом. Мне нужно выйти на улицу и рассказать Линус, что все зашло слишком далеко, но мои ноги оказались как будто прикованы к земле. Я услышала, как Райли сделал большой глоток. А если я и сообщу, что это изменит? Она отправит его домой, но завтра он вернется. Как говорила Джули, она будет оберегать его вечно. И если я все же расскажу Линус, то наверняка попаду в неприятности и потеряю работу.

Вместо этого я начала помогать Райли. Когда его руки стали слишком расслабленными и куски хлеба соскользнули со стола, я просто подобрала и выбросила их, и он начал заново. Когда заказы стали поступать быстрее и он оказался перегружен, я помогла ему разложить еду по тарелкам, встряхнуть картофель фри по-домашнему на гриле, разложить взбитый тофу и поджарить бейгеле. Нужно быть милой, так ведь? Он помог мне с этой работой. Я не «бесчувственная рыба».

Днем я получила от него коричневый пакет с индейкой и швейцарским сандвичем на луковом бейгеле с горчицей и майонезом и с куском обветрившегося лимонного пирожного, заботливо завернутого в фольгу. На сладкой глазури желтого цвета видны крошечные чешуйки пепла, и я просто смахнула их перед тем, как откусить кусочек.

На улице так жарко, что пот лился с моего лица, когда я зашла в библиотеку. Я провела какое-то время в туалете, умываясь. У меня в комнате было слишком душно, в здании слишком шумно, а жильцы включали вентиляторы и кондиционеры и очень громкую музыку.

Я напечатала на компьютере «Ариэль Левертофф – художница». Всплыла куча страниц со статьями и галереями, которые продают ее работы. Я прокрутила вниз, не зная толком, что ищу, пока не увидела заголовок статьи «Смерть и исчезновение Ариэль Левертофф». Это длинная статья в каком-то пафосном журнале об искусстве со множеством громких слов и черно-белой фотографией Ариэль и маленького мальчика с темными-претемными волосами, спадающими на глаза. На снимке они в окружении картин. Он держал руки поднятыми вверх, счастливый. Они были забрызганы краской. Ариэль смеялась…

Ее сын умер, приняв наркотики и алкоголь. Его тело нашли в каком-то переулке в Бруклине. Александр. Его исключили за неуспеваемость, он страдал биполярным расстройством, Ариэль потеряла с ним связь и даже наняла детектива, но не смогла выследить его. Она отменила выставки, перестала рисовать.

Александр исчез против ее желания. Его нашли на улице… Я почувствовала, как в душе расширяется дыра.

Неожиданно я задумалась над ее картинами – совсем крошечные лучи света в бушующей тьме. В галерее она сказала, что иногда один только цвет на картине может рассказать историю, просто другую. Ее сын – это свет или тьма на картинах? И что тогда Ариэль? Я старалась изо всех сил понять, но это было трудно, поэтому я закрыла статью. Я очень сильно скучала по Эллис – это похоже на огромную темную впадину в моем сердце. А у Ариэль это чувство должно быть сильнее в миллионы раз, когда она думает о своем сыне.

Моя мать тоже в отчаянии, когда думает о том, как я живу? Или это просто еще один день в ее жизни, как и любой другой? Я уехала, и у нее убавилось проблем? Почувствовала ли она облегчение, когда ей позвонили из больницы, даже если она и не пришла за мной сразу? Думает ли она когда-нибудь о том, что била меня раньше?

Она начинала еще больше злиться после удара, поднимая руку вверх, как будто там ожог, и пристально глядя на меня сверху вниз. Потому что я старалась спрятаться, особенно когда была еще маленькой. Вот так я научилась становиться неприметной, забираясь под стол или забиваясь в угол шкафа.

Волновалась ли она по-настоящему там, в больнице? Я оторвала глаза от компьютера, посмотрела вниз и увидела, что энергично пощипываю свои ноги, чтобы не уплыть.

Прежде чем я смогла остановиться, я открыла свою почту и вбила ее адрес, последний из тех, что я знала, по крайней мере. Я написала: «Со мной все в порядке».

Мой палец завис, прежде чем кликнуть «Отправить». Ей ведь хотелось бы знать, да? Что я, по крайней мере, жива тут?

Мать знает номер телефона Майки. Они разговаривали в Миннесоте. Но она не звонила ему и не связывалась с ним, чтобы узнать, как я.

Иногда Проклятый Фрэнк был под сильным кайфом, и тогда говорил нам всем, кто находился в доме:

– Где сейчас мамочка и папочка, а? У входной двери умоляют вас вернуться домой?

Сигаретный дым витал в воздухе перед его лицом, а его глаза горели как угли при свете белых ламп.

– Теперь у вас есть я. Я ваша чертова семья, не забывайте об этом!

Моя мать не звонила Майки. Или Каспер. Она ничего не предпринимала. Майки уезжает. Эллис стала призраком. Эван где-то на полпути в Портленд. Я удалила сообщение к матери.

Я совершенно одинока…

Неделю спустя, в конце июня, Майки приехал посреди ночи, припарковав фургон группы у моего дома.

Он тихонько постучал в дверь и позвал меня по имени. Когда я открыла, он сказал:

– Нам нужно рано выехать. Это безумие, расписание странное, завтра первый концерт.

Майки нервничал и был возбужден. Я почувствовала исходящую от него нервозность.

Он положил лист бумаги на карточный стол. Там номера телефонов – его, Банни и Ариэль, и расписание его тура.

– Я знаю, что у тебя нет телефона, но ты, наверно, сможешь воспользоваться телефоном Леонарда или позвонить с работы, если срочно понадобится, хорошо? И можно писать мне сообщения из библиотеки.

Майки наклонил ко мне голову, так близко, что я почти ощутила прикосновение его щеки.

– Мне кажется, мы действительно добьемся успеха, – протараторил он. – Думаю, это также поможет нам записать студийную песню там, в северной Калифорнии. Я хочу сказать, это ведь просто улетно, да, Шарлотта?

Я опустила голову, и он обнял меня. Я очень медленно досчитала в уме до двадцати. Он поцеловал меня в лоб.

– Соберись и будь сильной, – прошептал он мне на ухо.

Я терла лицо чистым кухонным полотенцем, стараясь вытереть с него пар и жар, царившие в кухне. Маленькие капли пота падали с подбородка в горячую воду, льющуюся в раковину. Райли шел по коридору из офиса с папкой документов в руке. Он поймал мой взгляд и нахмурил брови. Сегодня он выглядел лучше. Сейчас уже почти одиннадцать, и он еще не открывал пиво.

– Ох, какого черта, – сказал он. – Что я тебе говорил про рубашки? Здесь жарко, дорогая. Я не хочу, чтобы у тебя был тепловой удар.

– У меня нет футболок.

Я возилась с тарелками, укладывая их на поддон.

– Что ж, сходи в «Гудвилл» и купи несколько после сегодняшней смены.

Он положил папку со счетами на разделочную доску.

– Хотя бы закатай эти чертовы рукава. Просто ради меня.

Я вставила поддон в машину, лязгнула дверью, вытащила емкость с мокрыми столовыми приборами из раковины, лишь бы не смотреть на него.

– Закатай рукава, Странная Девчонка, – голос Райли стал тверже.

Сейчас он стоял совсем близко от меня. Я чувствовала его запах сквозь пар, смесь запахов – сладкий и пряный, кофейный и сигаретного дыма. Я стояла неподвижно.

Райли посмотрел на передний прилавок – там Линус мыла витрины для пирожных. Он разжал мои пальцы, и столовые приборы опустились обратно в раковину с водой. Он медленно поднял один рукав моей трикотажной рубашки, сначала немного, а затем по локоть. Перевернул мое предплечье.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как глубоко он вдохнул грудной клеткой, а затем сильно выдохнул. Я сосредоточилась на грязных остатках еды, плавающих в раковине – промокшие куски мяса и хлеба, завитки омлета, – но мое сердце трепетало.

Что-то произошло, когда Райли прикоснулся ко мне, это смутило меня: электрический ток, провод, протянутый сквозь кожу.

Он опустил рукав обратно. Проверил вторую руку. Его пальцы оказались теплые и нежные.

– Ты бывала во тьме, Странная Девчонка.

Райли засунул папку под мышку и достал пачку сигарет из кармана рубашки. Он любит сидеть и курить с мужчинами, играющими в Го.

– Я помню, ты говорила, что пыталась покончить с собой, но это же просто истребление себя.

Я посмотрела прямо на него. Его глаза были темные и уставшие. Он тоже кое-что знал об истреблении, и это помогло мне не так сильно стыдиться своих рук.

Райли передвинул сигарету в угол рта.

– Но ты теперь путешествуешь сама по себе. Теперь ты уже большая девочка. Ты знаешь, что из этого дерьма нет дороги назад? Купи несколько проклятых футболок с коротким рукавом и пошли весь мир к черту, слышишь?

На полпути к москитной двери он обернулся и протянул мне конверт.

– Чуть не забыл. Твой первый чек. Наконец-то ты официально числишься в штате, больше никаких показушных наличных в карман. Извини, что Джулс так долго организовывала это. Не тратьте все в одном и том же месте, вы все.

Москитная дверь хлопнула у него за спиной.

После лихорадки во время ленча я открыла конверт, и мое сердце почти сразу же упало. Зарплата оказалась меньше той, на которую я рассчитывала, потому что я не подумала о налогах. Я посмотрела на сумму налога и на остаток, который едва только покроет аренду. И как же я теперь куплю что-то нужное до следующего чека? Было лучше, когда Райли платил мне наличными. Таннер заметил, как я смотрю на чек, и кивнул мне с хмурым видом.

– Полный отстой, да? Я по самые уши в кредитах на учебу, но не могу устроиться на вторую работу, иначе не получится учиться.

Он указал в сторону Линус, которая пробивала чек кому-то за передней стойкой.

– Она все время работает здесь за двоих, и все равно ей приходится заниматься донорством плазмы за деньги, чтобы посылать деньги своим детям. Может, попросишь родителей помочь тебе?

Он ловко завернул столовые приборы в салфетки.

Я сложила расчетный чек, ничего не ответив.

Таннер вытер нос.

– Почти все здесь учатся в университете и сводят концы с концами с помощью кредитов или денег от родителей, кроме Темпл. Ты с ней не знакома. Она работает по ночам. У нее четыре работы. Она работает тут, возит пожилую леди за продуктами, стоит за прилавком в секс-шопе и преподает испанский какому-то ребенку.

– Мне уже повезло, что я получила эту работу, – тихо произнесла я.

Таннер пожал плечами:

– Делай то, что должна, чтобы как-то выживать, я полагаю. Соседи по комнате могут помочь, хотя это тоже отстой. Я, по крайней мере, получаю чаевые.

Он взял завернутые приборы и ногой открыл переднюю дверь кафе.

Через минуту он просунул голову внутрь:

– Сходи уточни у Линус. Возможно, она обналичит эту ничтожную бумажку для тебя. Думаю, у тебя нет банковского счета? Если ты попытаешься обналичить чек где-то еще, они оттяпают процент себе.

По дороге домой я долго каталась на велосипеде, стараясь подавить панику, которая росла в душе, по поводу денег, аренды и повседневных трат, и размышляла о том, что делать. Линус обналичила мой чек. Сегодня вечером мне нужно заплатить Леонарду. Чтобы приободриться, я решила съездить к дому, который мне нравится, – туда, где в саду стоит матрасная сетка в качестве решетки для вьющихся растений. Изогнутые стручки зеленой фасоли переплетались с побегами и завитками. За сеткой матраса гигантские головы подсолнуха склоняются над цветками космоса раздельнолистного и кактусами. Ярко выкрашенная каменная брусчатка петляет по всему саду, тропинка проходит между сочными цветами, кактусами, сверкающими сережками, что свисают с тополей, словно громадные колокольчики. Оранжевая рыбка покачивается на поверхности круглого пруда, окутанного дымкой. Снаружи весь дом в настенной росписи – клубящиеся облака, вспышки молний, лающие койоты, ленивые черепахи. Иногда, проходя мимо, я видела женщину, наносившую последние штрихи, ее густые седые волосы убраны на шее. Она тщательно вырисовывала детали, двигая кисточками как было нужно, и сигарета свешивалась с пепельницы у ее ног. Один раз она повернула голову и улыбнулась мне – белая вспышка в жаркий белый день. Роспись ярко загорелась за ее спиной, но я быстро зашагала мимо, смутившись. Мне нравился этот дом и нравилось думать о нем, нравилась эта странная женщина и опрятная буйная растительность в ее саду. И я хотела бы знать, как мне туда попасть, попасть в такое крошечное место на земле, в этот маленький дом, чтобы рисовать внутри и снаружи, и на задний двор, который можно наполнить и привести в порядок, и чувствовать себя уютно в пространстве вокруг.

На кухне неудачный день: Райли кое о чем меня попросил, и это кое-что повисло между нами в воздухе, становясь все тяжелее с каждой секундой.

Райли пристально смотрел на меня и ждал моего ответа.

Его пальцы по цвету напоминали водянистый кофе. Сколько сигарет он выкурил за сегодня? Заказы возвращались назад: бейгеле пригорели с одной стороны, во взбитый тофу он забыл добавить лук-сибулет, картошка фри по-домашнему твердая, как кирпич. Две тарелки разбиты, белые края с зазубринами задвинуты под стол для готовки из нержавеющей стали.

Райли сказал, что ему нужен дом с черной дверью и синим пикапом на улице, чтобы вынести весь этот кошмар. Кофемашина для эспрессо ныла, клубы дыма обволакивали лицо Линус. Таннер убирал со столов в передней части зала. Джули в своем офисе.

– У тебя перерыв.

Он затянулся сигаретой. Его глаза покраснели. Сегодня утром, когда я зашла за ним, он уже не спал, сидел на диване, курил, пялясь в никуда, необычный запах пластика пристал к его коже.

– Мне нельзя уходить в рабочие часы. Правила заведения.

Он хотел подмигнуть, но вышло, как будто что-то попало ему в глаз.

– Пожалуйста.

Хриплое эхо в его горле, совсем как у Эвана, когда ему требовался наркотик.

– Твоя смена все равно почти закончена. Я заплачу тебе.

Я вспомнила Эллис, подергивающуюся на моем плече, лицо искажено от желания.

«Пожалуйста, – умоляла она. – Просто скажи моей маме, что я в ванной, если она позвонит! Я сказала ей, что останусь у тебя на ночь. Пожалуйста, Чарли. Мне просто нужно его увидеть. Помоги мне, Чарли, пожалуйста!»

Райли напоминал мне Эвана, когда тому нужна была доза, – как он сам говорил, чтобы остановить «гребаную бездну, угрожающую поглотить мою проклятую душу». Тогда я собиралась с духом, умывалась где-нибудь в туалете так, чтобы мое лицо не выглядело слишком грязным, и вставала на углу в нескольких кварталах от Парка Мерс в Сент-Поле сразу после наступления темноты. Я ждала, пока появится какой-нибудь человек, чтобы отвести его в парк, где поджидали Эван и Дамп.

Но Эллис нужен был тот парень, а мне нужна была она. И Эван помог мне, спас меня, поэтому я помогала ему. И теперь Райли просил о помощи. И сказал, что заплатит мне. А мне нужны эти дополнительные деньги…

Каспер говорила, что будет легко вернуться к старым привычкам, старой модели поведения. Но сейчас Каспер занята, она очень далеко. Успокаивающий бежевый цвет центра Крили за миллион миль отсюда. Я чувствовала, что за миллион миль.

Знакомое оцепенение охватило меня, когда я сняла фартук и повесила его на сушилку для посуды. Я ничего не сказала Райли, просто протянула руку, чтобы взять деньги, и сжала их пальцами. И только положив их в карман, я поняла, что забыла сегодня дома лазурит. С минуту мои пальцы поискали его на ощупь, а потом я сдалась.

На улице жара сожгла пар от посуды на моей коже. Райли не заметил, как я спрятала нож в кармане.

Мужчина, открывший дверь, оглядел меня сверху донизу и выглянул на улицу – хотел удостовериться, что я одна. Он пожевывал колпачок от ручки. У него были желтые зубы, а в доме пахло кошачьим кормом из банок.

Эван и Дамп учили меня, что молчание – лучшее оружие. Люди будут пытаться облапошить тебя с помощью слов. Они переиначат все, что ты говоришь. Заставят тебя думать, что тебе нужны вещи, в которых ты не нуждаешься. Они выведут тебя на разговор, ты расслабишься, и тогда они нападут.

Мужчина опустился на диван. Я стояла рядом с дверью. Повсюду кошки – черно-белые, серые, полосатые – ходили кругами и гортанно мяукали. Журнальный столик напротив хозяина завален бумагами, чашками и помятыми журналами.

– Ты девушка Райли? – Мокрая ручка у него во рту перекатилась к зубам. – Тебе кошка язык откусила? – Он показал рукой на море шерсти, двигающееся по изношенному ковру, и засмеялся. – Ха, ха.

Я промолчала, и его улыбка затухла.

Он спросил, что у меня есть.

Я положила деньги на стол.

«Оценивай, – говорил Эван. – Всегда оценивай, прежде чем продвигаться дальше». Уголком глаза я заметила бейсбольную биту, прислоненную к стене. Я увидела грязные тарелки, вилки и ножи, лежавшие сверху на телевизоре. Телевизор на расстоянии вытянутой руки. Мой карман ближе.

Мужчина пересчитал деньги, коснулся стены сзади себя и постучал по ней шесть раз.

– Какой огромный шрам у тебя на лбу.

Он бросил зажигалку обратно на стол и откинулся на диван, выпуская дым. Сигарета раскачивалась над его коленкой.

Мое лицо осталось непроницаемым. От разговоров одни неприятности. Это ловушка.

В конце коридора открылась дверь. Появилась босая женщина с заспанными глазами, ее майка без рукавов обвисла на животе. Волосы в беспорядке, длинные красные и желтые пряди спадали на лицо.

Она тоже посмотрела мне за спину с несколько разочарованным взглядом. Мужчина на диване оценивающе глянул на нее.

– Вэнди, похоже, твой гитарист прислал свою маленькую подружку вместо себя. Можем ли мы ей доверять?

Вэнди опустила коричневый пакет на журнальный столик. Она рассматривала меня с улыбкой на лице.

– Она выглядит довольно безобидно. Я тоже друг Райли, – сообщила она мне с прохладцей. – Очень хороший друг.

Мужчина велел ей уйти, и я понаблюдала, как она шлепает назад по коридору. Пепел на его сигарете вырос. Он медленно двигал пакет голой ступней через весь стол, пока тот не шлепнулся на ковер. Я наклонилась, чтобы поднять его, и ощутила свой нож кожей бедра.

– Если тебе самой что-нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти.

Я не ответила ему, просто повернулась и ушла. Я не останавливалась и не оборачивалась, пока не вошла в «Тру Грит» через москитную дверь.

Райли потянул меня к грилю, протягивая руки. Засунул пакет себе под рубашку. И прошептал, чтобы я подменила его за грилем.

По пути в туалет он жестом показал мне на холодильник. Я открыла дверцу и увидела его благодарность: объемный пакет с едой. Я взяла его как робот: никаких чувств или эмоций на лице – и запихнула на дно своего рюкзака. Райли вернулся более живой, облизывая губы. Он подмигнул мне и направился прямиком к подпрыгивающему на гриле картофелю.

Я не знала, что думать про то, что сейчас сделала и почему. Я себя словно стерла и остаток смены провела как в тумане.

В своей комнате я придвинула зеленое кресло к двери. Поставила пакет с едой на стол. Вытащила нож из кармана. Непонятно, как я умудрилась забыть его выложить.

И потом, вот так просто, мое оцепенение прошло, и сердце начало бешено биться, как птица в клетке. Когда я делала это для Райли, я чувствовала себя хорошо. Это было неправильно, но я сделала это и ощутила то же, что иногда ощущала с Эваном и Дампом: да, это было плохо, неправильно, но имелось также и ощущение опасности, которое притягивало. К примеру: как долго можно удерживать что-то, пока оно не защелкнется? Распознаешь ли ты момент, когда что-то вот-вот пойдет совсем не так?

Но я также осознала, что спустилась слишком низко с лестницы правил Каспер, и внезапно меня охватило отчаяние. Я встала и начала мерить шагами комнату. Попробовала делать дыхательные упражнения, но стала задыхаться и не смогла замедлить дыхание. Я слишком взвинчена. Майки говорил двигаться вперед, а я ушла далеко назад и – о, черт! – вот оно, торнадо.

Моя аптечка все еще задвинута далеко под ванну с когтеобразными ножками, спрятанная внутри чемодана Луизы. Я не хочу этого, не хочу… Я слегка провела лезвием ножа по предплечью, пробуя. Мою кожу начало покалывать, и меня охватило сильное желание; глаза стали влажными.

Я была так близка к тому, чтобы почувствовать себя лучше, свободнее, прямо тут, с помощью этого короткого маленького лезвия… Но взяла и перевернула руки, заставив себя взглянуть на грубые красные линии, бороздящие мою мягкую кожу.

Все что угодно, только не это!

Я выпустила нож, и он со звоном полетел в раковину. Теперь я ощутила нечто вроде отрезвления. И мне стало совсем нехорошо. Я подошла сегодня слишком близко к Райли и к тому мужчине, к тому, что я уже делала когда-то. Какая-то часть меня пожелала понять, что я буду снова при этом чувствовать, но мне также захотелось, чтобы глаза Райли перестали вспыхивать, чтобы он прекратил трястись… На самом деле я просто стремилась быть славной девушкой, человеком слова, так же как с Луизой. Так же как и с Эллис.

Но в тот самый единственный раз, когда ей нужна была помощь больше, чем когда-либо, я не помогла ей – и потеряла ее…

Комната навалилась на меня. Я рывком открыла дверь. Я могла бы спуститься вниз и попросить одного из мужчин на крыльце купить для меня выпивку в винном магазине… Я почти собралась уходить, как дверь на противоположной стороне коридора открылась и появилась невысокая женщина с перепачканным лицом. Я не знала, как ее зовут, она здесь всего пару дней, но мы пересекались в коридоре, и она вжималась в стенку, если я проходила слишком близко. Она часто разговаривала сама с собой по ночам в своей комнате и много бормотала.

– Привет, – сказала я, прежде чем успела струсить. – У вас есть что-нибудь выпить? Я заплачу.

Я вынула пятидолларовую купюру из кармана.

Ее маленькие глаза напоминали изюминки. На ней была майка в пятнах. Потускневшие татуировки тянулись вдоль груди. В основном имена, но я не могла их разобрать. Женщина посмотрела на деньги. Моя рука дрожала. Когда она протянула руку, чтобы схватить купюру, я увидела, что ее рука тоже трясется. Она вернулась в свою комнату и громко хлопнула дверью.

Потом вышла, протянула мне бутылку дешевого вина с завинчивающейся крышкой и зашагала в конец коридора.

Я даже не стала сначала перекусывать. Открыла вино и принялась пить большими глотками, пока чуть не поперхнулась. Затем вылила остальное в раковину, чтобы не выпить еще больше. Оно быстро ударило в голову – головокружение, тепло и приподнятое настроение. Достаточно для того, чтобы умерить мое беспокойство. Я плохо себя чувствовала, но я сделала выбор. Из двух вариантов – резать себя или пить – я выбрала пить.

В пакете, который дал мне Райли, я нашла небольшое буррито, завернутое в фольгу. Внутри курица, тертый сыр, чили и сметана. Небольшая горка хрустящих драников лежала рядом с буррито. Они все еще теплые, чудесные и масляные у меня на языке. Я съела все, даже промокшие крошки, упавшие на колени. Потом достала белую салфетку из пакета, чтобы вытереть рот, и оттуда выпали двадцать долларов. Видимо, это была особая благодарность от Райли.

Я начала листать книгу, которую взяла в библиотеке на этой неделе. «Рисование – это состояние души, – прочитала я. – Взаимодействие между глазами, рукой, моделью, памятью и восприятием. Репрезентативный метод…»

Я вздохнула, закрыла книгу и отодвинула ее на край стола. И подумала о женщине в доме с росписью на стенах – ее сад выглядел как убежище. Скоро Лэйси из квартиры 3С начнет плакать в своей комнате. Она делает это каждую ночь – я слышу сопение и икание. Школьный учитель из квартиры снизу всю ночь будет смотреть повторный показ сериала «Цена удачи» – крики, свист и звуки аудитории зажурчат тонкой струйкой через паркет. Мужчины на моем этаже примутся ходить, пошатываясь, в общую уборную, тяжело вздыхать и мочиться.

Я рисовала словно демон, но на этот раз на стене около кровати, заполняя пустоту вокруг себя. Я создавала нечто вроде своей личной настенной росписи, чтобы закутаться в нее и почувствовать себя в безопасности, пока не провалилась в сон от вина.

В следующий раз мужчина на диване оказался не так разговорчив. А женщина с красно-желтыми волосами была еще более медлительна и, когда я забрала пакет и запихнула его в карман, собираясь уходить, произнесла:

– Скажи Райли, что Вэнди передает привет. И что Вэнди иногда скучает по нему.

Меня передернуло от этих слов. Они были раньше вместе? Я постаралась не думать об этом.

В кафе я вручила ему пакет, и он поспешно ушел в туалет. Таннер листал книгу с глянцевыми фотографиями странного вида. Он поднял ее, чтобы я посмотрела.

– Глаз, выпавший из глазницы, – пояснил он. – Я учусь на фельдшера «Скорой помощи».

На фотографии был изображен ошеломленный мужчина, вид сбоку, глазное яблоко выпало из глазной впадины, они соединены мультяшного вида артерией в виде зигзага. Это отвратительно, и я скорчила гримасу.

– Чего только не бывает, – пробормотал Таннер. – Человеческое тело – чудесная штука со всей своей заковыристостью.

Линус прошла через двойные двери, вытирая руки фартуком. Она схохмила над фотографией, и Таннер засмеялся. Я подняла глаза, поймала ее улыбку, но опустила взгляд на белые тарелки, квадраты пшеничного хлеба и теплого сыра, которые переворачивала, пока Райли был в туалете.

– Ничего страшного не произойдет, если ты поговоришь с нами. Мы не кусаемся, – заметила Линус.

– Я иногда да, – произнес Таннер, и они засмеялись, но не надо мной, можете мне поверить, поэтому я тоже засмеялась. Мне стало лучше рядом с ними и еще чуть лучше, когда я с ними заговорила.

Райли вернулся. Я заметила, что он нарочно избегает встречаться взглядом с Линус – он сразу же занялся делами и начал готовить.

Его кожа была влажной после умывания. Щеки приобрели обычный цвет, глаза сделались светлыми и прозрачными. Насвистывая, он взял лопатку из моих рук и начал быстро-быстро переворачивать холмики драников, готовить тарелки, наливать масло на сухие места на гриле. Райли молчал, пока Линус и Таннер не ушли в передний зал проверить кофеварочные машины. После этого он наклонился ко мне – я почувствовала его теплое дыхание на щеке – и прошептал:

– Ты по-настоящему хорошая девочка.

Рано утром начался дождь, когда я ехала к Райли на велосипеде разбудить его на работу. Всю ночь было влажно, и я спала с включенным вентилятором, направленным прямо на мое тело, но лучше от этого не становилось. Я ополоснулась холодной водой в ванне, но одежда постоянно липла к телу, когда я вышла на улицу.

Я была уже на полпути к его дому, когда вдруг кто-то словно нарисовал темный занавес через все небо и начался самый обильный дождь, что я когда-либо видела. Дождь был теплый и сильный: это похоже на тысячи водопроводных кранов, включившихся в небе одновременно. Улица тотчас же наполнилась водой, и машины, проезжающие мимо, брызгались и расплескивали еще больше воды, обливая меня с ног до головы. Я даже едва не попала в аварию, когда кто-то наехал на лужу и вода резко ударила меня по лицу.

Когда я добралась до его дома, то промокла насквозь. Забежала на крыльцо, сбросила ботинки. Позвала через дверь, но ответа не услышала. Мне не хотелось намочить полы, но потом я подумала: «Не все ли ему равно, в самом деле?» И помчалась прямиком в ванную через весь дом. Все полотенца лежали на полу. Я начала стирать с себя воду, стряхивая волосы.

Райли появился в дверном проеме со взъерошенными волосами. Он был без футболки, и это заставило меня покраснеть.

– Что ж, ты выглядишь неопрятно. Это твой первый муссон?

– Что?

Теперь я дрожала, комбинезон наполнился водой, и рубашка липла к телу.

– В сущности, это лучшее, что есть в Тусоне. Муссоны. Совершенно невероятные ливни. Они могут перекрыть какую-либо часть города в считаные минуты, затопив дороги. Дай-ка я пойду взгляну.

Райли вернулся, присвистывая.

– Этот довольно сильный. Мы не можем пока выйти из дома. Придется переждать. Тебе бы лучше снять с себя мокрую одежду.

Я посмотрела на него:

– В смысле?

Его глаза заблестели.

– Чарли, ты как мокрая кошка. Ты не можешь оставаться в этой одежде. У меня нет стиральной машинки и сушки. Я делаю это в квартире у Джули. Тебе просто придется побыть голой, – засмеялся он.

Я завернулась в полотенце.

– Я просто шучу. Погоди.

У меня зуб на зуб не попадал. Я слышала, как дождь стучал по крыше и стенам дома.

Райли вернулся с футболкой и джинсами.

– На, – сказал он, протягивая их мне. – Осталось после гостьи с ночевкой.

«Гостья с ночевкой». Когда? Кто? Я посмотрела на одежду. Райли закрыл дверь. Я стащила с себя мокрую одежду и аккуратно повесила ее на занавеску душа. Мне странно носить другие вещи. Джинсы немного велики в талии. Я подогнула их сверху и подвернула штанины. Он не принес носки, поэтому мне пришлось идти босиком.

Я чувствовала себя голой в футболке с коротким рукавом. И озябла. Поэтому схватила еще одно полотенце и завернулась в него.

Входная дверь открыта. Райли сидел на крыльце, скрестив ноги, и курил. Я села рядом.

– Люблю такую погоду, – признался он приглушенным голосом. – Я люблю дождь.

Я смотрела на бурные широкие полосы воды. Все окутано серо-коричневой дымкой с мерцающим блеском.

– Я нет, – возразила я. – Я совсем не люблю дождь. Так же сильно, как не люблю снег.

– Ты не ладишь с матушкой-природой, да?

Я думала о том времени, когда мы с Эваном и Дампом попадали под дождь, когда не могли найти места, где спрятаться. И каково было стоять, прижавшись друг к другу, промокая все сильнее, знать, что от сырости появится грибок в грязных, мокрых носках и, возможно, будешь долго простужен, и чувствовать, как будто никогда уже не высохнешь.

– Я жила какое-то время на улице, – сообщила я, удивляясь самой себе. – Перед тем как перебралась сюда. Это не так весело, когда идет дождь, а тебе некуда идти, чтобы высохнуть.

Я чувствовала на себе взгляд Райли. Он молчал какое-то время, а потом произнес:

– Мне очень жаль это слышать, Чарли. Это нехорошо. Очень нехорошо.

– Так и было.

Я чувствовала комок в горле. И ущипнула себя за ногу, чтобы не расплакаться. Мне становилось лучше, когда я рассказывала кому-то, рассказала и ему. Из всех, кого я пока здесь встречала, Райли тот, кто понял, что такое чувствовать себя потерянным и неудачником.

Он положил сигарету в пепельницу и дотянулся до моей руки.

– Тебе все еще холодно.

Он растер мою кожу пальцами, а потом встал и протянул руку.

– Пойдем внутрь. Видишь то одеяло на кушетке? Оно самое лучшее, поверь мне. Завернись в него, а я сделаю чай.

Райли улыбнулся:

– Ты в порядке?

Я недолго смотрела на его руку перед тем, как взять ее.

– Да, в порядке.

Вначале я подумала, что стучат в чью-то дверь, может, к Мэнни в конце коридора. Его мать, Карен, приходила к нему заплетающимся шагом, в странное время с банками «Корс Лайт» и дисками с сериалом «Остаться в живых» в руках; они смотрели их один за другим, пили пиво и ели попкорн, приготовленный в микроволновке. Карен стучала громко и настойчиво, потому что Мэнни обычно уже почти вырубался, когда она заканчивала свою смену в гостинице «Вилладж» и подъезжала к нашему дому на такси. Она – обычно последний посетитель винного магазина по соседству, появлялась в тот момент, когда они закрывали дверь, и дергала за решетку. Через окно в своей комнате я слышала, как Карен клянчит, канючит и предлагает им заплатить сверху. Она заработала за ночь, вытаскивая мокрые банкноты из-под пивных кружек и тарелок с остатками сыра на гриле. Я знала об этом, потому что Карен иногда выплакивала Мэнни, что ей нужно работать в такую позднюю смену и иметь дело c язвительными студентами и пьяными тусовщиками. Мэнни успокаивал свою мать, разогревая чашку кофе в микроволновке, чтобы подготовить себя к новой партии выпивки. Мэнни и его мать, возможно, самые громкие жильцы в нашем доме.

Я моргнула, отрывая взгляд от альбома для рисования. В моей комнате были только Майки и один раз Леонард – чтобы прочистить раковину. Я сидела в одной футболке и нижнем белье, потому что в комнате очень жарко, даже с вентилятором, который я купила в «Гудвилл». Я натянула комбинезон.

Сердце начало биться быстрее, когда я открыла дверь и увидела, что это Райли. Он прислонился к дверной раме, а сзади раскинулась темнота коридора. Одной рукой он размахивал пластиковым пакетом.

– Это так классно, – сказал он, – наблюдать, как твое лицо розовеет при виде меня.

– Что ты здесь делаешь?

Я даже не старалась скрыть раздражение в голосе, хотя и не знала, злюсь ли на его грубые замечания или на себя за то, что заливаюсь краской рядом с ним.

– Я вижу, дома ты носишь короткие рукава, – продолжал Райли, не замечая моих слов. – Ты позволишь мне войти?

Последние несколько дней на работе он был молчалив, на удивление молчалив.

Я понюхала воздух вокруг него, чтобы потянуть время.

– Ты пьян?

– Я купил тебе подарок. – Он раскачивал пакет на пальце.

У меня пересохло во рту. Его глаза блестели, и он выглядел счастливым. Я подумала: «Будет проще, если ты не станешь входить в комнату». Потому что теперь я тонула в его радостных глазах и вспоминала, как добр он был ко мне в тот день, когда шел ливень, как приятно мы поговорили на крыльце, какой теплой оказалась его рука.

Но он аккуратно протиснулся мимо меня, бросив пластиковый пакет на заваленное вещами мягкое кресло.

– Ты всегда тусуешься в темноте, Странная Девчонка?

Райли тронул выключатель от лампы, но тот издал лишь щелчки.

– У меня закончились лампочки, а зарплата не позволяет купить новые, – проворчала я сердито. – Света с улицы и вон от того магазина достаточно.

Он плюхнулся на футон, скидывая ботинки, и сцепил руки за головой.

– Открой подарки. – Он показал на мягкое кресло, его глаза блестели. – Вон там.

Вместо этого я кинула в Райли пакет. Он засмеялся и вытащил из пакета бледно-зеленую футболку с надписью «М*Э*Ш» на груди.[5]

– Я знаю, что вы, детки, любите иронию и все такое.

Он положил футболку на кровать и отодвинул пакет в сторону.

– В любом случае, я выпивал в «Тэп Рум» и выронил свои ключи по дороге домой, кажется. Я не могу попасть в дом. Не хочу разбивать окно, оно страшно дорогое, – он сделал паузу. – Я искал повсюду на той чертовой улице, но там кромешная темень. Не мог ничего разглядеть в темноте.

Он перевернулся на бок.

Я встала на колени, растягивая футболку. И солгала:

– Она слишком маленькая.

– Вранье, – возразил Райли. – Она тебе понравится, и она точно по размеру. У меня было много времени, чтобы определить твой размер, днями напролет рассматривая твою спину четыре раза в неделю. – Он сделал паузу: – Мы не такие уж разные, понимаешь. У меня есть еще кое-что для тебя.

В пакете лежали другие футболки, а под ними я почувствовала края открытки. В полутьме я поднесла открытку ближе к глазам. На ней была изображена рыжеволосая женщина с розовыми щеками. Лицо наполовину спрятано в тени, один огромный темный глаз смотрел прямо на меня. «Жена художника, 1634».

– Я видел, как ты рассматривала те книги в библиотеке. Недавно. Я нашел эту открытку в магазине подержанных вещей вверх по Двадцать второй стрит. Подумал, что у вас с ней одинаковые глаза. Они как будто предвещают бурю. Грустные.

Поток уличного света пересекал его щеку. Райли видел меня в библиотеке? У меня в желудке что-то сжалось.

– Что… что ты делал в библиотеке? Почему ты не поздоровался со мной?

– Я люблю читать, ты же знаешь. И вдруг ты там, рассматриваешь какие-то большие старые книги об искусстве, как будто все остальное не имеет значения. Ты выглядела счастливой.

Он дотронулся пальцем до моей ноги и принялся рисовать небольшие круги на джинсовой ткани. Круг, еще один. Его рука поднималась вверх, выше, пока не добралась до моего плеча в комбинезоне. Я едва дышала.

И я кусала щеку с внутренней стороны, радуясь сероватой темноте комнаты, свету с улицы, достаточному для того, чтобы я его видела.

Луиза говорила, что никто не любит нас так, как любят нормальных людей, но я все еще человек и жажду прикосновений.

– Ты, должно быть, хранишь тысячи историй внутри себя, – тихо проговорил он.

Он сел. Тонкие линии покрывали уголки его глаз. Я вдохнула остатки крепкого алкоголя – бурбон? – что-то глубокое и резкое обволакивало его дыхание. Электрический ток быстро пробежал по моим ногам, сквозь желудок.

– Я ходячее клише, – Райли расстегнул крючки комбинезона на моих плечах, лямки сползли, тихо звякнув. Он взял мои руки и стал поворачивать их снова и снова, водить пальцами вверх и вниз по рекам и оврагам на моей коже. Я тонула и не старалась держаться на поверхности, потому что действительно хотела целиком и полностью погрузиться в воду.

– Я не причиню тебе боль, – прошептал он, слегка касаясь губами моей шеи. – Мы понимаем друг друга, да?

Райли подтолкнул меня к футону и с легкостью стянул мой комбинезон, проводя руками по бедрам, обнажая рисунок лестничных перекладин на них. Он перебирал по ним большими пальцами, как будто пробовал струны гитары, легко и бесстрашно.

Это произошло, и я позволила этому случиться. Это еще один пункт, который потерял силу, еще один пункт из списка Каспер, и скоро все, что связано с Каспер, исчезло. Я закрыла лицо руками и слушала, как мое дыхание бьет рикошетом по моим ладоням.

А потом Райли стал двигаться выше, его руки на долю секунды задержались на моем животе поверх футболки, затем он так неожиданно засунул их внутрь, что мое дыхание участилось. Его большие пальцы легко коснулись моей груди…

Я с силой потянула его лицо вниз, жадно желая почувствовать его губы на своих. И мне наплевать на привкус у него во рту, на запах и сигаретный дым, пропитавшие его волосы и кожу. Под веками я видела синий и оранжевый цвета. Райли массировал руками мою грудь, они скользили вниз по ногам, внутренней стороне бедра. Я едва ощутила его вес: он легкий и каким-то образом состыковался со структурой моих костей. Мои руки петляли по его брюкам, я попробовала просунуть несколько пальцев между поясом и его телом. Но он отодвинул мою руку, прижался лицом к моей шее, просунул руки мне под трусы, между ног и внутрь.

– Нет, не надо, – остановила я его.

И Райли отстранился и произнес:

– Ты хочешь, чтобы я прекратил?

– Нет, не хочу, – ответила я, быстро и глубоко вдыхая, потому что я правда не хотела, чтобы он прекращал, и все запуталось внутри меня. Когда я попыталась расстегнуть его брюки, Райли остановил меня:

– Нет, только это, позволь мне сделать только это.

И я поняла тогда, что он пьян, слишком пьян, но мои веки внутри пылали огнем, взрываясь черным и красным цветами, я не могла это остановить. Он тихо засмеялся мне в шею, когда я начала дрожать. Где-то далеко в коридоре мы оба услышали, как Кейт закричала:

– Джек! Джек!

Утром я проснулась и увидела, как Райли рассматривает лица людей в моем альбоме. Он ничего не сказал мне про них, просто улыбнулся. Эта улыбка выстрелила мне в кровь и сделала больно. Он перекатился на меня сверху и произнес:

– Прошлой ночью я был пьян, но теперь я трезв.

И сначала я стеснялась, потому что в комнате светло, нет больше темноты, я вся открытая и голая, но это ощущение скоро исчезло.

Мы молча встали и оделись. Я все еще неотчетливо ощущала свое тело, в голове была путаница от смущения. Мы, словно парочка, купили кофе в оживленном, чистом кафе с папоротниками на Конгресс-стрит, таком непохожем на «Тру Грит» с грязными стенами и отпечатками пальцев на витрине для кондитерских изделий. Он, как мой парень, купил мне шоколадный кофе со взбитыми сливками и декоративной обсыпкой.

У меня никогда не было молодого человека. Были те парни в гаражах, но это ничего не значило. Мне почти восемнадцать, и до сегодняшнего дня ни один парень никогда не покупал мне ничего шоколадного.

Мы проложили путь по тротуарам от его дома до гостиницы «Конгресс», где находился бар «Тэп Рум», и стали искать его ключи. Вестибюль гостиницы весь блестел – место, освещенное солнцем, с кожаными диванами и расслабленной атмосферой американского Запада. Одна из стен целиком завешана огромной картиной, на ней красивая блондинка с волосами кремового оттенка в джинсовых шортах хлещет кнутом. Райли показал мне общий зал клуба «Конгресс» рядом с вестибюлем, небольшую широкую сцену черного цвета с кирпично-красными портьерами и старомодный длинный бар в конце зала. С минуту он пристально смотрел на сцену, а потом тихо произнес:

– Один раз мы здесь играли на разогреве у Джона До.

Однако я не знала, кто это. Райли выглядел погрузившимся в свой собственный мир, и мне пришлось напомнить ему, что скоро нам надо быть на работе.

Рядом с клубом находилась дверь в «Тэп Рум», и сквозь окно я увидела скромный опустевший бар с высокими стульями, музыкальным автоматом, изображением дружелюбного ковбоя высоко на стене, с обоями как в старые добрые времена и с простыми изношенными кабинками красного цвета.

Мы нашли его ключи, поблескивавшие в утреннем солнце, в самом простом месте: на земле около знака «стоп». На них брелок с надписью «Исландия».

– Мы с группой останавливались там однажды, пересаживаясь на стыковочный рейс. Это было самое прекрасное место, которое я когда-либо видел, – сообщил Райли. – Ты путешествовала когда-нибудь?

Исландия. Он был в Исландии. Интересно, что бы ему на это сказала Эллис? «Париж, Лондон, Исландия, без разницы».

– Сюда, – ответила я. – Я путешествовала сюда.

Это заставило его улыбнуться.

По дороге на работу он закурил и предложил мне затянуться, и я согласилась не раздумывая. Мы, как обычно, разошлись за квартал до работы, я пошла первая, осторожно улыбнувшись Линус. Я вылила остатки из кофейников, оставшиеся с прошлой ночи, быстро ополоснула их в мойке и поставила на переднюю стойку. Хлопнула москитная дверь, Райли непринужденно поздоровался и подошел шаркающей походкой к телефону, прослушал сообщения с прошлого вечера и записал информацию для Джули. Он включил гриль, вывалил на него из чана картошку фри по-домашнему, брызнул на нее растительное и сливочное масло и перемешал все лопаткой. Потом сделал себе эспрессо, принес мне чашку кофе и расспросил Линус о каком-то кабеле.

Я повязала фартук, слушая, как звенит звонок и первые посетители протискиваются в дверь. Из посудомоечной машины валил пар, но мне было не так жарко, как обычно, даже не сравнить, потому что я надела бледно-зеленую футболку с надписью «М*Э*Ш» на груди.

Когда я повернулась с кучей блюдец, Райли пил эспрессо небольшими глотками и смотрел на меня. При взгляде на него меня снова ударило током, возбуждающим и резким. Вспышки чувств вчерашней ночи, его губы и руки; я до сих пор чувствовала его дыхание на своей шее.

Я поймала блюдца, прежде чем они выскользнули у меня из рук. Райли усмехнулся.

В течение всего дня я чувствовала, как все смотрят украдкой на мои руки, как официанты перешептываются, но также заметила, что Райли следит за всем этим, молчит, бросает угрюмые взгляды, поднимает брови. Он не забывал общаться со мной, отпускал короткие шутки, включал меня в разговоры с остальным персоналом. Как если бы он раскидывал защитную вуаль надо мной, и я этого жаждала.

Я, вымытая, ждала его в своей темной комнате – кожа все еще горячая от ванны, – но он не приходил. Я слушала мужчин, пивших на крыльце, отдаленные и неясные звуки – какая-то группа заканчивала композицию в клубе «Конгресс» на другом конце улицы, но не слышала стука в дверь. Я ждала, пока не почувствовала, что все внутри сейчас взорвется, пока не ощутила себя огненной громадой. Жар начал сочиться из моих пор, и тогда я оделась, села на свой лимонно-желтый велосипед и поехала к его дому.

Когда он открыл дверь и увидел меня, то сжал одной рукой сгиб другой руки. Сигаретный дым поднялся в воздух.

– Где ты была? – спросил Райли. Хриплый голос, удивленный взгляд. Затем он взял меня за руку и повел внутрь.

Конечно, все началось заново. Оно остановилось ненадолго, и я подумала, что теперь, когда мы вместе, мне не придется больше этого делать, потому что теперь он не будет меня просить, правда же? Все это неправильно. Я видела. Я понимала. Видела такое в кино. Я знала, что парни должны приезжать к твоему дому на машине, везти тебя поужинать, дарить цветы или еще какую-нибудь ерунду. А не заставлять тебя ждать до бесконечности в обшарпанной квартире, пока твое тело не сможет больше этого выносить, пока ты не сядешь на велосипед и не поедешь к его дому. И испытаешь благодарность за то, что он открыл дверь и улыбается. «Я потерял счет времени». «Привет, я как раз думал о тебе». Но на самом деле он попросил. «Ты не хочешь, ты не сумеешь, может, сбегаешь мне за конфетами? Потом мы можем посмотреть телевизор или сама знаешь чем заняться». Райли называл меня «моя ночная гостья». Он напоминал саму пустыню: она такая красивая, такая теплая, но там повсюду острые края, с ними надо быть осторожной. Просто нужно знать, где они. Итак: я знала, что это неправильно. Но возможно, я такая, какая есть, и это хорошо так, как есть. В любом случае, уже слишком поздно: я втянулась.

Я откинулась назад на сиденье велосипеда и слушала, держа в руке пакет от Вэнди. Каждый вечер я останавливалась на одном и том же перекрестке, у того же самого знака «стоп» на столбе с вмятиной, и слушала, как звуки гитары Райли разносятся по улице. Я узнала об этом позже, когда он открыл мне дверь и я увидела его магнитофон на полу вместе с открытой тетрадью с отрывными листами. Страницы были исписаны небрежными каракулями Райли, в пепельнице виднелась большая груда раздавленных окурков. Иногда по вечерам я слышала, как нежное и теплое звучание гибсоновской гитары «Колибри» разносится в тяжелом воздухе; Райли пел не всегда. Один раз, когда я была в библиотеке, я нашла альбом «Могила» на компьютере. Тайгер Дин до сих пор сохранил сайт группы. Я выбрала песни «Строчильная машина» и «Объект благотворительности», где пел Райли. Поначалу голос Тайгера всегда привлекал внимание – мощная комбинация индивидуальности и тона, но именно текст соединил все воедино, именно он заставил меня прислушаться, интуитивно выискивать определенные фразы и слова. Была еще одна песня, где Райли пел один – баллада под названием «Пушка», про мужчину, настолько убитого горем, что его сердце вырвалось из груди и покатилось, а он догонял его («И мое сердце выстреливает из меня / Как пушка / И катится на дно ущелья / И там я останусь, / Опустошенный этими напрасными днями, / Пока ты не придешь / И не выйдешь за меня замуж, детка»). Думаю, в этой песне случилось точное попадание, потому что Райли не певец по своей природе. И его голос ломался в одних местах, дрожал в других и совсем исчез в конце – это сделало песню еще более грустной.

На улице, где жил Райли, люди сидели на крыльцах, с вином или пивом в руке, и тоже слушали его, их лица казались открытыми навстречу музыке. Когда он играл как надо, без ошибок, когда он проигрывал песню от начала до конца, это вызывало волнение, пронзало мою душу насквозь. И лица его соседей загорались. Когда Райли заканчивал, они аплодировали понарошку, не желая выдавать свое внимание – никто не хотел, чтобы он перестал играть. Все проявляли заботу о нем, будто он яйцо, которое нужно держать бережно.

Но Райли все-таки прекратил играть, когда услышал, как я топаю вверх по крыльцу. Он положил «Гибсон» на диван, пошуршал своими бумагами, сделал большой глоток пива, закурил сигарету, взял у меня пакет и исчез в ванной.

Когда мы уединялись в его доме, вместе, со всеми неизбежными спутниками Райли: с его замусоленными старыми книгами в массивном книжном шкафу, с альбомами, расставленными в алфавитном порядке на полках по всей комнате, с удобным, элегантным и помятым диваном с бархатной обивкой, с небрежными переполненными пепельницами – я думала, что могла бы жить здесь. Внутри уже прожитой жизни, стоявшей крепко на своем месте.

Поначалу они слишком много смеялись, нервничали, и мне приходилось ждать, пока они успокоятся и выпьют еще немного, перед тем как начать.

Солнце постепенно заходило, но крыльцо достаточно освещено, чтобы я могла их рисовать. Это Гектор из квартиры 1D и Мэнни со своей матерью Карен. Думаю, они привыкли к тому, что люди глазеют на них, а не просто смотрят. Карен ерзала на поржавевшем металлическом стуле, рассматривая свои ногти. Мэнни сидел на ступеньках, прислонившись к перилам.

– Ага, – наконец произнес он. – Ты можешь начать, да, ма?

Мы были на крыльце, я изучала складки и линии на их лицах и быстро работала, размазывала и сдувала серую пыль от угольного грифеля.

– Твоя самая большая любовь? – спросила Карен. – Хочу знать про нее.

– М-м-м. Мне особо нечего рассказать.

Карен покачала головой и произнесла:

– С мужиками бывает так трудно.

Лицо Мэнни с резко очерченными контурами, его темно-коричневые глаза спокойно обращены ко мне. Он посасывал пиво сквозь сжатые зубы и рассказывал мне, что его работа в основном состоит в подмене тех, кто не пришел на службу.

Каждый день они с Гектором и с кем-то еще из нашего дома ждали на углу задыхающейся от зноя улицы в центре города среди множества других мужчин, когда подъедут грузовики в поисках разнорабочих, чтобы поливать сады на холмах в северной части, подстригать живые изгороди, помогать рыть ямы для новых бассейнов, для джакузи, искусно выложенных плиткой.

– В одном доме, – говорил Гектор, глотая слова и наклоняясь вперед, нарушая позу, в которой так хорошо сидел еще секунду назад, – плитка бассейна была с рисунком лица владелицы дома, представляешь? Как будто ее фотография под водой. Она будет плавать на своем собственном лице.

Он плюнул на крыльцо, бросив быстрый взгляд на нахмурившуюся Карен.

– Благодаря нам этот проклятый город функционирует, а они хотят избавиться от нас. Построить какую-то дурацкую стену.

Когда я закончила, они взяли в руки мой блокнот для рисования, преисполненные почтения. Они довольны, что могут наконец увидеть себя, как и Эван, когда видел себя в моих комиксах. Их радость наполнила и меня.

Я вытирала столы в кафе, когда какой-то мужчина у стойки посмотрел на меня и произнес:

– Можете мне помочь? Пожалуйста. – Он настойчиво барабанил по стойке.

Все ушли, поэтому я сделала для него капучино, осторожно наливая нежную пену поверх эспрессо в стакан навынос. Обычно я этим не занимаюсь, но я достаточно наблюдала за Линус и чувствовала нечто вроде волнения, когда попробовала сама. Мужчина протянул мне деньги, и я пробила ему чек, тоже впервые. Мне немного приходилось заниматься этим в магазине деликатесов у маминой подруги, поэтому я помнила в общих чертах работу кассового аппарата. Он ушел, дзинькнул звонок на двери.

– Что ты делаешь, Чарли?

Появилась Джули, ее лицо нахмурилось.

Я опустила взгляд на все еще открытый выдвижной ящик кассы, ячейки с купюрами и мелочью.

– Ничего. Тот мужчина, он купил кофе.

Я показала на него, но мужчина уже ушел. Кафе пустое.

Джули протянула руку, и ящик с хлопаньем закрылся, едва не прищемив мне пальцы. Я вздрогнула, застигнутая врасплох ее гневом.

– Где все? Тебе не положено стоять за стойкой.

Появился Райли, подсовывая свою кружку под кофейник, с широкой улыбкой на лице.

– Что случилось, Джулс?

Голос Джули напряженный и высокий.

– Райли. Я что, плачу тебе за то, чтобы ты пил кофе и напивался во время смены? Нет. Ты можешь заниматься этой дрянью, после того как отметишь время ухода с работы. Мне надоело, что ты постоянно меня обманываешь. Мне нужно, чтобы ты управлял здесь. Ей не положено находиться за кассовым аппаратом. У нас недостача конечной суммы уже очень долгое время.

Я в панике ляпнула:

– Я не брала деньги. Я бы никогда не взяла.

Я почувствовала, как мое лицо при этом горит. Это мне не понравилось. Я как будто кажусь виноватой – но я бы не поступила так с Райли! Или с Джули.

– Я прошу прощения. Никого не было рядом, и я подумала, что ничего особенного не произойдет.

– Никто не говорит, что ты взяла деньги, Чарли. Она не это имеет в виду, Джулс?

Райли спокойно пил кофе маленькими глотками, осторожно наблюдая за лицом сестры. Он не смотрел на меня.

Джули покачала головой:

– Зачем ты это делаешь? Почему ты все время наносишь ущер…

Она внезапно умолкла и со встревоженным взглядом подошла ко мне ближе, посмотрела вниз.

– Что это? Что ты… Я не знала, что это настолько пло… Господи, ты не можешь находиться здесь в таком виде.

Джули замахала руками над шрамами на моих голых руках, уставившись на мою кожу. Я отступила назад, инстинктивно пряча руки за спину. Я уперлась в прилавок для кондитерских изделий.

– Чарли, здесь у нас есть люди, которые пытаются заниматься исцелением. Монахини, Чарли.

В голосе Джули звучало отчаяние. Я никогда не видела ее такой; не может быть, что это только из-за меня и моих рук. Или может?

Монахини приходят сюда по вторникам и четвергам, сдвигают столы, открывают свои книги для записей и занимаются фрирайтингом. Они тихонько плачут, гладя друг друга по спине. Пьют фруктовые чаи и носят свободную одежду, сшитую вручную. Их волосы ровные и гладкие, и они едят слишком много шоколадных кексов с плодами рожкового дерева и горячих булочек с маком и лимоном. Линус говорила, что раньше они были в секте на границе Аризоны и Нью-Мексико.

– Господи, Джулс, ты себя слышишь? – спросил Райли, и его голос неожиданно стал жестким. Он сунул мне в руки лоток для грязной посуды и сказал, чтобы я заканчивала. Я не двигалась. Я будто примерзла к этой витрине.

Джули снова начала крутиться вокруг меня.

– Я не хочу, чтобы ты носила короткие рукава, хорошо, Чарли? Я знаю, что здесь жарко, мы попросим починить тот кондиционер, но при виде твоих шрамов срабатывает спусковой механизм, понимаешь? Мне нужно сохранить свою клиентуру, ты знаешь? – Ее голос надорвался. – У нас ни одного проклятого клиента в этой дыре, Райли. Где лихорадка во время ленча?

Она закрыла лицо руками.

Я обошла их, пока Райли хлопал ее по плечу, и отправилась обратно к посудомоечной машине. Я слышала, как они перешептываются, но не могла разобрать слов. Когда Райли вернулся, он не смотрел мне в глаза.

– Я сказал ей, что никто не будет смотреть на что-то еще, кроме твоего симпатичного личика, но она сейчас не от мира сего, понимаешь, поэтому лучше тебе прийти завтра с длинными рукавами. Это ненадолго, хорошо?

Мое сердце замерло от разочарования. Я думала, что Райли заступится за меня немного больше. Я подняла на него взгляд, но он отвел глаза.

Я почувствовала слабость в желудке.

– Райли, – прошептала я. – Сколько денег пропало? О чем она говорила, Райли?

Он поморщился, и его руки задрожали, когда он положил луковицу на кухонную доску.

– Ты просто не волнуйся об этом, ладно?

– Я не брала никаких денег. Я не хочу, чтобы Джули думала, что я взяла их.

– Все будет в порядке, хорошо? Я позабочусь об этом.

Райли повернулся к грилю и начал собирать жир в продолговатые холмики карамельного цвета.

«Он тебя продал, детка», – вкрадчиво проговорил мне на ухо голос Эвана. Но я оттолкнула это от себя, потому что не хотела верить.

Утром кто-то выкрикнул имя Райли. Я повернулась на другой бок и посмотрела на него, на его расслабленное и бледное лицо. Я слегка прикоснулась к его плечу, прислушиваясь к звуку шагов. Кто-то обошел дом, а затем забарабанил по полуоткрытому окну. Райли вздрогнул, его глаза распахнулись. Я заметила сероватую бледность его лица, розовые круги у глаз. Прошлой ночью, когда я зашла в ванную, он лежал там лицом вниз. Сначала я испугалась, но потом поняла, что он просто вырубился. Мне пришлось долго тащить его по коридору в спальню и водружать на кровать.

Райли приложил палец к губам, натягивая простыню мне на голову. Матрас скрипел, пока он полз через кровать к окну, открывая его толчком.

– О привет, это ты, – осторожно проговорил он тихим голосом.

Ему весело ответили:

– Так, так. Я полагаю, ты вернулся к старым фокусам. Кто там под простыней?

– Не твое дело, – заявил Райли.

– Да ладно, дай посмотреть. Мне понравилась та последняя, которую ты выгнал. Настолько понравилась, что я тоже на ней женился.

Он приглушенно засмеялся.

Мое сердце подпрыгнуло. Райли был женат? У меня перехватило дыхание.

– Что тебе нужно?

Райли кашлянул. Он зол; я услышала по его голосу. Солнечный свет сквозил через выцветшую простыню. Мне стало тяжело дышать с накрытой головой. Меня заинтересовало: если Райли не хочет, чтобы его друг меня видел, значит, он меня стесняется?

– У Луиса Альвареса рак поджелудочной железы.

Райли застыл.

– Ты, черт побери, шутишь? – Он вздохнул. – Я брал его машину пару недель назад. Он просто сказал в тот день, что не очень хорошо себя чувствует. Что не ходит на работу.

– Нет, дело серьезное. – Голос зазвучал немного тише. – Уже слишком поздно, дружище. Там уже очень много раковых клеток… Но, слушай, я организую концерт в «Конгрессе» для его жены и детей. Им понадобятся деньги. Хотел в «Риалто», но думаю, что в «Конгрессе» лучше. Хотя раньше осени не получится. На весь день, для всех возрастов, алкоголь по удостоверению личности, может, установим пару сцен на открытом воздухе тоже. Возможно, придется связаться с местными поставщиками, чтобы оплатить, но почти каждый знает Луиса, поэтому это будет нетрудно.

– Черт, это паршиво. – Райли на мгновение замолчал. – Он действительно хороший парень.

– Да. – Затем пауза. – Дай мне взглянуть одним глазком, а?

Простыня слегка колыхнулась.

– Отвали. Короче, что тебе от меня надо?

– Прошла молва, что ты даешь ночные концерты в своем районе и что твое музыкальное мастерство очень даже ничего. И я подумал: Райли Уэст снова в игре? Это могло бы помочь продать билеты. Особенно хорош будет неизбежный взрыв на сцене.

– Да пошел ты.

– Ну, ну. Это все ради Луиса. Он часто выручал нас в прежние времена. – Голос изменился: стал тихим, почти умоляющим:

– Ты сможешь сделать это, Райли. Я знаю, что ты сможешь.

– Тайгер, – вздохнул Райли. – Я не выступал почти два года.

Я лежала неподвижно, стараясь не упустить ни слова.

– Это для Луиса. Он болен, черт побери, старик. Куча других людей уже с нами. У меня уже есть «Холд-Аутс», Слоу Самп, Кэт Фоли, «Калифорния Видоус», Хитлерс Нис, Свинг Трейн, «Эйт-Мэн-Он» и будут еще, я обещаю.

Молчание. Наконец Райли согласился.

– Молодец. Далее: у тебя уже есть новые записи? Мне однозначно необходимо услышать, на что способен Райли Уэст.

Райли соскользнул с кровати. Я услышала, как он пересек комнату, натянул джинсы и пробормотал, что сейчас вернется.

Простыня начала медленно сползать. У Тайгера Дина такие же черные волосы, как на обложках альбома, но без тщательно уложенных завитков на лбу. Они короткие, хорошо причесанные и редеющие. Когда я смотрела информацию о Райли и об альбоме «Могила» на компьютере в библиотеке, я нашла сайт Тайгера Дина. Там говорилось, что Тайгер Дин до сих пор играет с местными группами, выступает на частных вечеринках и занимается графическим дизайном. Там была фотография: он сидит за письменным столом, одна рука на клавиатуре компьютера, а другая держит за гриф вишнево-красную электрогитару «Стратокастер».

– Привет.

На лице Тайгера Дина появилась улыбка. Она не вызвала у меня доверия и напомнила о тех крутых парнях в старших классах, которые все время слонялись по коридору и как ни в чем не бывало шлепали по головам проходящих мимо ботанов. Тайгер Дин наклонился немного дальше в окно. На нем надета вельветовая спортивная куртка красного цвета.

Я села и скинула с себя простыню. На мне грязная трикотажная рубашка, перепачканная со вчерашней смены, и старые пижамные штаны Райли в полоску. Во рту вкус сигаретных окурков. Прошлой ночью, после того как я приволокла Райли в кровать, я вернулась в ванную и выкурила одну из его сигарет, стряхивая пепел в раковину. Я также допила прохладное пиво, которое он, видимо, только открыл, перед тем как вырубиться. Он аккуратно поставил его на край ванны.

– Что ты делаешь с этой маленькой неопытной девчонкой? – обратился Тайгер к Райли, перегнувшись через оконную раму. – На что ты тратишь свое время?

Прошлой ночью я сидела на унитазе, пила и курила, думая о том, что мне только что пришлось тащить до кровати бойфренда, который, может, и не считает меня своей девушкой, и что я бегаю ему за наркотиками, и что я делаю это просто так – чтобы почувствовать его руку на своей щеке, когда он трезвеет. Потом я допила пиво и отправилась обратно в спальню, подошла прямо к краю кровати, попробовав паркет на скрип, который услышала, и затем под пяткой в полу щелкнуло. Выскочил кусок паркета, и там оказался он: набор Райли, небольшая квадратная коробка из вишневого дерева, где было все, что ему нужно. Все, что ему необходимо вместо меня.

Но я не позволю Тайгеру Дину узнать об этом.

Я пристально посмотрела на него и очень-очень медленно подняла средний палец.

Он удивленно моргнул:

– Да ради бога. – И перевел взгляд на шрамы на моих руках; я не пыталась их спрятать. – Два сапога пара, – пробормотал Тайгер. – Играют в свои маленькие дурацкие игры.

Райли вошел в комнату с пивом, и это заставило меня вздрогнуть. Если он начинает так рано, то впереди долгий день с перепадами настроения. Он бросил компакт-диск Тайгеру Дину через окно, тот благополучно поймал его и спрятал в куртку. Райли забрался обратно на кровать, устроив бутылку между колен. Он переводил взгляд с Тайгера на меня.

– Не мог устоять, да?

Тайгер как будто случайно задел солнечные очки на голове, и они с легкостью упали ему на глаза.

– У тебя всегда был такой необычный вкус. Я просто хотел убедиться, что ты работаешь последовательно.

– Adios.[6]

– Хотя она кажется немного юной. Немного неотесанная, на мой вкус.

– Vete a la chingada.[7]

– Черт. – Тайгер кивнул в мою сторону. – Бьюсь об заклад, если бы ты знала, как его зовут по-настоящему, тебя бы уже через минуту здесь не было. Его зов…

Райли начал закрывать окно вместе с пальцами Тайгера. Тот засмеялся.

– Я буду на связи. И, Райли, – добавил он через стекло, поднимая солнечные очки, – пожалуйста, постарайся отложить неизбежный срыв Райли Уэста до этого концерта. Пусть зрители увидят его таким, как в старые времена.

Райли закрыл окно. Еще до того, как он опять устроился на кровати, я выпалила:

– Женат? – Мне было интересно, станет ли он врать. – Ты был женат?

Он пристально посмотрел на меня, не отрываясь и не моргая.

– Ага.

– Пока смерть не разлучит и все такое? Кольцо на пальце и церковь, все дела?

– Так это и происходит. Парень встречает девушку, они целуются, он покупает кольцо, они женятся в часовне Элвиса в Лас-Вегасе в перерыве между концертами во время тура. И потом, бум. Ты в дерьме, девушка бросает тебя ради ведущего певца в группе. Конец.

Он сделал большой глоток пива.

– Что за дерьмо?

Райли провел пальцем по шее, повторяя путь пива. У него под ногтями грязь.

– Я. Я дерьмо. И все у меня такое же.

– Ты… видишься с ней? – Я почувствовала что-то вроде приступа тошноты. – Как ее звали?

Я даже не понимала, почему хочу это знать, но я хочу. Это как пазл про Райли, который я собрала, а его развалили, и новые фрагменты упали мне в руки.

Он расплылся в улыбке:

– Ты ревнуешь, Странная Девчонка. У тебя нет для этого повода. Нет, я не вижусь с ней. Они живут в хорошем доме на предгорье. У них ребенок и все дела.

– Как ее зовут?

– Чарли.

– Скажи мне.

– Ее зовут Мариса.

«Мариса», – пронеслось с шумом у меня в голове. Ма-ри-са. Красивое имя для девушки. Могу поспорить, у нее изящные черты лица. Я чувствовала это. Я понимала, что Райли влюбился бы в ту, чье тело – само изящество.

Я закрыла глаза, чтобы он не увидел, как наворачиваются слезы.

– О нет, не начинай. – Райли игриво подтолкнул меня локтем. – У меня была жизнь, Чарли, до тебя. Я старше тебя, милая. Я делал разные глупости. Даже влюблялся и женился. Сейчас нет нужды об этом волноваться.

Я отодвинула его локоть, икнув.

– Вроде смены своей фамилии?

Он засмеялся:

– Ага. Ты разве не знала об этом? У нас всех была одна и та же фамилия в группе: Уэст. Тайгер думал, что так будет круче. Сейчас он использует свою настоящую фамилию.

– А как насчет имени – Райли?

– Ох, оно было со мной всегда. Еще когда я был маленьким. Я все время попадал в разные неприятности. Мой отец обычно говорил: «Кем ты себя считаешь, Райли, что ли?» Глупо. Но оно приклеилось.

– Ну, – произнесла я медленно, – тогда как тебя зовут по-настоящему?

– Меня по-настоящему зовут Райли Уэст, потому что это тот, кем я сейчас являюсь. – Он закрыл глаза и зевнул. – Хватит вопросов, ладно? Контрольная закончена. Пожалуйста, положите карандаши и оставьте синюю экзаменационную тетрадь на столе.

Раздосадованная, я проговорила:

– Я могу спросить у Джули.

Это еще один фрагмент пазла.

Райли допил пиво и поставил бутылку на пол у кровати. И обвил меня руками, зарываясь лицом в мою рубашку.

– Она не расскажет. Джули никогда не расскажет. – Он поцеловал мой пупок. – Что мне в тебе нравится, Странная Девчонка, – ты не требуешь многого. Не просишь больше, чем тебе нужно. Ты знаешь, какое это громадное облегчение, что ты просто оставляешь меня в покое?

А затем Райли настолько отвлек меня от моих мыслей, что я забыла, что надо спросить Джули о его настоящем имени и о его бывшей жене. Забыла даже о коробке под паркетом и о том, насколько мало мне нужно…

Август становился все безжалостнее. Каждый день больше тридцати восьми градусов, иногда ударяло до сорока трех, и жара обволакивала меня, как огненное одеяло. Ночами в моей комнате невыносимо находиться, и поэтому я оставалась у Райли так долго, как могла, каждую ночь надеясь, что он будет дома, потому что у него есть кондиционер. В те ночи, когда его не было дома, я проваливалась и просыпалась от жары, напольный вентилятор стоял вплотную к футону.

Сегодня мы с Райли пришли на работу рано. Мы ели кесадильи с перевернутой глазуньей и красным перцем чили, когда услышали телефонный звонок.

Райли вернулся, появившись из-за угла, и потянул меня через темный коридор с грязным полом в офис Джули.

– Линус заболела – она не придет, – сообщил он, захлопывая за нами дверь. Он поцеловал меня взасос, засунув руки под мою рубашку.

– Райли…

Мне стало не по себе.

– Тсс. Таннера не будет до полвосьмого, а Джули на выездном семинаре в Скотсдейле. Она не вернется до полудня.

Он устроился на диване и дотянулся до лямок моего комбинезона. Наши губы жгло от перца чили.

Я не хотела заниматься любовью здесь, неправильно делать это в офисе у Джули – но он настоял, и мы быстро закончили. Я расправила рукой подушку на диване, чтобы разгладить вмятины, перед тем как выйти.

Райли открыл дверь, заправляя футболку обратно в коричневые брюки, и неожиданно остановился; я врезалась лицом в его спину.

Таннер с неловким видом стоял в коридоре. По выражению его лица я поняла, что он нас слышал, и мое лицо вспыхнуло от смущения.

Таннер скосил глазами и прошептал:

– Мне очень жаль, но сейчас кое-что произойдет.

Он отошел в сторону.

За его спиной у посудомоечной машины стояла Джули.

– Последнюю часть семинара отменили. Я вернулась домой прошлым вечером.

Ее голос звучал холодно.

Воздух вокруг нас как будто сгустился.

– Прости, Джулс, – произнес Райли спокойным голосом, подходя к ней боком, словно ничего особенного не произошло. Я медленно двинулась к посудному столу, протискиваясь через нее, и от испуга и неловкости даже чувствовала тошноту. Я с трудом могла думать, мое сердце колотилось очень сильно.

Джули смотрела на Райли, стоявшего на безопасном расстоянии за столом для готовки. Она взглянула на тарелку с недоеденными кесадильями с перцем чили, на две вилки. Потом перевела взгляд на меня и на открытую дверь ее офиса в конце коридора.

– Помойте руки, оба, немедленно. Я не могу разбираться с этим прямо сейчас. Скоро будет много народу, завтрак, если вообще он у нас будет. Где Линус?! – заорала она.

– Заболела, – ответил Таннер.

– Охренеть.

Джули пошла к стойке, не произнося больше ни слова.

Райли намылил руки в раковине рядом со мной. Он выгнул голову, чтобы посмотреть, что происходит в переднем зале кафе, перед тем как быстро поцеловать меня в щеку. Он пожал плечами, и это вызвало у меня надежду, что все еще может быть нормально.

В кафе много клиентов и во время завтрака, и во время ленча. После того как все ушли из кафе, мы с Таннером убирали посуду и грязь со столов, а Джули считала деньги в кассе. Она работала за стойкой все утро, пока Таннер обслуживал столики, возвращалась к нам с заказами с напряженным видом и с шумом швыряла их Райли, не произнося ни слова. На меня она не смотрела, и от этого мне было очень не по себе.

Когда мы с Таннером вернулись на кухню с полными лотками для грязной посуды, раздался крик Джули из-за закрытой двери ее офиса.

– О черт, это будет здорово. – Таннер хлопнул дверцей холодильника и достал банку пива «Пабст Блю Риббон», которое пил Райли. – Я имею в виду, не для тебя.

– Заткнись, – прошипела я, и мое лицо бледнело по мере того, как голос Джули становился все громче и громче. – Это не смешно.

В промежутках мы слышали:

– Почему ты всегда принимаешь самые плохие решения? Сколько, черт возьми, это уже длится? Ты что, даже не подумал о том, что она говорила здесь в этом офисе? Ей хотя бы исполнилось восемнадцать, Райли? Ты хоть понимаешь, что это означает? Это означает половую связь с лицом, не достигшим совершеннолетия!

Мерзость всего этого ударила меня пощечиной. Я начала щипать свои ноги через карманы.

Таннер перевел взгляд на меня.

– Тебе исполнилось восемнадцать? – спросил он, усмехнувшись.

– Да, – прошипела я. – Скоро. Через одиннадцать дней.

Я была так смущена, что казалось, меня сейчас стошнит. Желудок переворачивался вверх дном.

– Ты думаешь, что можешь запросто заниматься сексом в моем офисе? – кричала Джули. – И оставлять чертов презерватив в моей корзине для мусора!

Я побледнела. Господи. Не знаю, почему я не поинтересовалась, что Райли сделал с ним в конце. Таннер громко засмеялся, этот лающий звук пронзил мое сердце и стал последней каплей.

Я сняла фартук, повесила его на дверцу посудомоечной машины и включила ее. Неожиданный звук льющейся воды заглушил звон в моих ушах. Я схватила рюкзак и ушла.

Я ходила по магазину «Гудвилл», ничего не искала, просто не хотела пока отправляться домой. Я трогала пальцами странные кучи с электронными устройствами, в которых ничего не понимала: пластиковые коробки с проводами ярко-синего цвета и шнуры, и зубчатые блоки, и пружины. Я рылась в бездонных стойках с поцарапанными и отколотыми пластинками. Я старалась держать глаза открытыми и ровно дышать. Я щипала свои предплечья. Даже если останутся синяки, Райли ничего про это не скажет, я уверена. Наконец я вернулась к себе и стала ждать его.

Я забыла запереть дверь. Когда Райли постучал, я не ответила, и он все равно толкнул ее и прошел через комнату к холодильнику. Он открыл его, хотя не думаю, что он на самом деле искал там еду.

Райли закрыл дверцу и прислонился к ней; потом посмотрел на меня, сидящую на полу, сверху вниз.

– Ты действительно ешь только в «Тру Грит»?

Он схватил бутылку в бумажном пакете и поднес к губам. Я смотрела на него и вспоминала переулок за супермаркетом «Фуд Конспираси» несколько месяцев назад. Он стоял точно так же, сгорбившись, с бутылкой в бумажном пакете.

Я сидела между ванной и стеной, где и пряталась последние несколько часов, в ожидании. Это правда; я покупала еду только в крайнем случае. Каждое утро я надеялась, что в течение дня Райли ошибется с заказом и предложит его мне: бейгеле с хумусом вместо сливочного сыра, омлет с маслинами вместо паприки. Или я брала то, что он давал мне после похода за наркотиками. Мы никогда не ели в ресторанах. Иногда я ждала, пока он уснет, и аккуратно выбирала что-нибудь поесть из его небрежно разложенных продуктов на кухне: апельсин, тортилью, намазанную маслом, стакан молока с подозрительным запахом.

Когда он не был пьян вдрызг, мы творили немыслимые вещи в темноте на его смятой кровати, но я боялась попросить у него поесть и, за исключением того случая на крыльце, никогда не говорила ему, что жила на улице и что это значит для меня. А Райли никогда не спрашивал, что огорчало меня сейчас больше, чем прежде. Я всегда расспрашивала о его жизни, насколько он позволял, но он никогда не спрашивал обо мне.

Мне хотелось, чтобы мой голос не ломался.

– Мы теперь уволены?

Райли закрыл бутылку крышкой.

– Меня? Джули никогда меня не уволит. Хотя мне было немного страшно там, когда она орала из-за презерватива. Я думаю, она злится на меня из-за многого, не только из-за того, что мы занимались сексом в ее офисе.

Он с кряхтением устроился около меня на полу, вытянув ноги на поцарапанном линолеуме.

– Она здорово разозлилась, Чарли. Ты не слышала этого, потому что ушла, но она знает про нас уже некоторое время. Мы, как влюбленные голубки, ходили на работу и с работы вместе, и она видела это из своего окна над рестораном, но решила сразу не говорить. Там наверху ее квартира. Я не знаю, в курсе ты или нет. Она не обращала на нас внимания. Но наши действия сегодня в ее офисе шокировали ее.

– И?

– И… Джули переводит тебя в ночную смену. На самом деле она сказала: «Я не преподнесу ее тебе на блюдечке». – Райли выглядел довольным. – Она сказала: «Она не печенье, и не книга, и не музыкальный диск на полке. Ты не можешь просто поиграть с ней и положить обратно».

«Ты не можешь просто поиграть с ней и положить обратно».

– Это было на самом деле очень неприятно, – резко произнесла я. – То, что она обнаружила нас за этим. Я даже не хотела это делать. Ты заставил меня.

Райли внимательно посмотрел на меня. Его голос стал сдавленным.

– Я не заставлял тебя ничего делать, милая. Я думал, что тебе это нравится.

Нет, хотела я возразить, не нравится. Но промолчала, потому что это была ведь на самом деле частично моя вина, что так случилось, верно? Я не хотела делать это, но все же позволила ему.

Райли медленно наклонил голову в сторону. Что-то привлекло его внимание, и он наклонился вперед.

– Почему ты засунула чемодан под ванну, Странная Девчонка?

Прежде чем я успела остановить его, он пошел и вытащил его. И улыбнулся краем рта.

– Это он? – Он понизил голос, который зазвучал пугающе. – Этот волшебный чемодан хранит секрет моей маленькой незнакомки?

Райли щелкнул замками и начал рыться в рубашках, пока не нашел металлическую аптечку. Только он подумал, что это что-то изящное, и произнес:

– Круто.

Но потом он открыл ее. Его глаза забегали по предметам внутри: крема, эластичная лента, бинты – все, что я купила в первый день, когда приехала сюда, в круглосуточном супермаркете. Мое сердце подступало к горлу, когда я наблюдала за ним.

Это не совсем честно, небольшая расплата за сегодняшний день, за то, что он никогда не спрашивал обо мне. Потому что это его напугает и он почувствует небольшую слабость, встав наконец-то лицом к лицу с фрагментами моего пазла.

Райли нерешительно взял в руки свернутый кусок льняной материи и позволил ей развернуться; осколки битого стекла выпали на пол, издавая знакомый звон.

Он два раза тяжело вздохнул, издавая странные звуки, как будто кто-то ударил его в грудь.

– Что это за чертовщина?

Не успев остановиться, я выпалила:

– Это я. Это то, что я делаю. То, что делала, я хотела сказать. Я стараюсь не поступать так больше.

Я ждала, затаив дыхание.

Райли как будто не слышал меня. Он сердился и держал коробку, повышая голос:

– Что это за дерьмо?

Он перебрал осколки стекла один за другим, небольшую пластиковую бутылочку с перекисью водорода, тюбик с мазью, рулон марли.

– Я этим пользуюсь. Чтобы резать себя. Это мои вещи.

Райли бросил их обратно в коробку, словно они обожгли его пальцы. Он яростно пнул коробку через весь пол и поднялся на ноги, рывком надевая капюшон куртки на голову. Я закрыла глаза. Входная дверь громко хлопнула.

Я поползла по полу и взяла в руки свою аптечку, плотно прижав к себе. Я аккуратно собрала все заново и положила предметы на свои места, поэтому что они дороги мне. Стекло дзинькало и покалывало мои пальцы, давая крохотную надежду, что я смогу собраться с силами и выкинуть все из головы. Льняная ткань мягко прижималась к моей ладони. Я спрятала аптечку в чемодан и затолкнула его под ванну.

Дверь моей квартиры открылась и хлопнула, закрываясь. Райли подошел прямо к раковине, открыл окно над ней и закурил сигарету.

– Говори, – потребовал он. – Что все это значит? Зачем тебе эта коробка?

– Откуда, черт побери, ты думаешь, появились мои шрамы? – Мой голос надорвался. – Ты думаешь, они просто… возникли сами по себе?

Райли пробормотал:

– Я не знаю… Я просто… Думал об этом как о чем-то абстрактном. – Он выпустил дым в окно. – Я полагал, что ты с этим покончила. Мне и в голову не приходило, что ты хранишь коробку с этим дерьмом, чтобы резать себя, когда чувствуешь потребность.

– Это у тебя есть коробка с дерьмом.

Эти слова вылились из меня, как вода. У Райли отвисла челюсть. Он не знал, что я знаю. Бьюсь об заклад, он и не думал, что я загляну туда или даже догадаюсь.

– Ты что, единственный в мире человек, у кого случаются неприятности? Теперь, когда ты увидел мои вещи, я испорчена для тебя? Это сделало меня реальной? Я больше не печенье, не пирожное и не музыкальный диск? – Мое тело дергалось, чувствуя опасность, и я ловила ртом воздух.

– Не смей. – Его голос прозвучал предупреждающе. – Даже не смей ходить туда. Это… неправильно.

– Я единственная из нас двоих, кто старается не делать плохих вещей, кто пытается стать лучше, а ты за это обращаешься со мной как с дерьмом.

Мои ладони лежали ровно на холодном, липком линолеуме. Я чувствовала вонь немытого пола, грязи в трещинах у стены, всего отвратительного бардака этого здания и Райли, к которому пристал запах алкоголя и облако застарелого сигаретного дыма пропитало его одежду.

Я приносила ему наркотики. Я спала с ним в офисе его сестры. Я позволила ему увидеть себя целиком, каждую частичку, и теперь сижу здесь, на этом мерзком полу, как собака у его ноги. Словно собака, я жду его по ночам. Словно собака, сейчас я, глупая, хочу только, чтобы он приласкал меня, любил меня, не уходил, и это внезапно разожгло во мне злобу и грусть одновременно, и я почувствовала огонь внутри.

Я начала колотить и царапать его ноги. Он подпрыгнул от неожиданности и уронил бутылку, которая разбилась вдребезги в раковине. Он поймал мои руки, выкрикивая ругательства, когда я боролась с ним, и на минуту какая-то темная тень пробежала по его лицу, его губы скривились, запястья напряглись. Я чувствовала кожей, как его пальцы сжались, твердые, как металл. Теперь он кричал, совсем как моя мать: «Что с тобой происходит?», а потом его рука взмыла в воздух, пальцы сжались, ладонь замерла.

Моя мать и ее поднятый кулак пронеслись у меня перед глазами. Я уклонилась от Райли, загородилась от него и приготовилась дать отпор.

Есть тот человек, каким вас видят другие, тот, кем вы являетесь внутри себя, и еще глубже другой, спрятанный человек, голое и молчаливое создание, не привыкшее к свету. У меня он тоже есть, и сейчас я увидела его: спрятанного в Райли человека.

У меня раскалывалась голова. Болели запястья.

– Перестань издавать этот звук, – грубо сказал он.

Я подняла глаза; он потушил сигарету под краном. Горячая бумага зашипела и потом замолчала.

– Ты собирался ударить меня.

Мой голос звучал ровно, словно издалека.

– Охренеть, вот дерьмо. Ты все еще как дурацкий ребенок. Мне уже двадцать семь лет, черт возьми. Что я делаю? Я не знаю, какого черта я делаю.

Когда Райли шел к двери, его лицо от сильной усталости приобрело оттенок бумаги.

Когда закрылась дверь, я выключила везде свет и свернулась калачиком в ванне. Я представила, что нахожусь внутри яйца, металлического яйца, непроницаемого, закрытого от внешнего мира; все что угодно, лишь бы удержаться и не поползти к своей аптечке, не поползти на улицу к велосипеду, чтобы потом остановиться у стоп-сигнала на его улице и сказать ему «прости меня» – но за что, за что, за что…

На следующий день в обед, перед моей первой ночной сменой Райли ждал внутри кафе у входа для сотрудников. Он сидел, согнувшись, на зеленом пластиковом стуле и читал еженедельную газету Тусона. А увидев меня, встал, загораживая проход.

– Ты в порядке? Между нами все хорошо?

Последние четыре слова он прошептал мне на ухо, и я отвернулась от его сухого дыхания.

– Ну все, ладно тебе, – произнес он, как будто я капризный ребенок.

– Ты почти ударил меня, – прошипела я, отходя в сторону. Через дверной проем я видела груды немытой посуды, наваленной в раковинах.

– Прости меня, – проговорил Райли. – Пожалуйста, прости. Я никогда не буду так больше, я обещаю, обещаю, Чарли. Все немного вышло из-под контроля. Да брось. Неужели ты думала, что я буду прыгать от радости, когда увижу твою маленькую коробку?

Он запихнул газету в карман куртки. И взял мою руку, но я отдернула ее. Игроки в Го с любопытством подняли глаза, чашки с кофе повисли в воздухе.

– Пожалуйста, Чарли, прости меня.

Его голос стал мягче, проникая сквозь меня. Я почувствовала, что сдаюсь. Он не ожидал увидеть мою аптечку. Любой был бы расстроен, я думаю, увидев что-либо подобное. Но…

Линус высунула голову из-за москитной двери.

– Чарли, детка, Джули ждет тебя в своем офисе.

Я с облегчением выпустила руку Райли и отступила от опасного тепла его тела. Мое сердце быстро колотилось, пока я шла по коридору в офис.

Джули подняла на меня взгляд из своего вращающегося кресла и тяжело вздохнула.

– Мне трудно говорить об этом. Я не хочу еще раз видеть нечто подобное, договорились, Чарли? – Она потерла свои виски. – Не подумай, что я плохо к тебе отношусь, потому что это не так. Я просто знаю своего брата лучше, чем ты, понимаешь? Ты можешь это понять? Я не собираюсь…

Джули замолчала и посмотрела вдаль, словно раздумывая над чем-то.

– Преподносить меня ему на блюдечке? – закончила я, глядя прямо на нее. Сегодня я чувствовала себя обнаженной, как будто сбросила что-то с себя. Я провела всю ночь в ванне, без сна, думая о той тени, что пробежала по лицу Райли, о борьбе, которая шла прямо перед его глазами. Утром я взглянула на свои угольные грифели и бумагу и прошла мимо них, направившись в библиотеку. Я проверила входящие письма (от Каспер ничего; Майки в Сиэттле; Блю сообщила, что врачи заново думают по поводу ее выписки); я украла двадцать долларов из женской сумочки в туалете. Банкнота была неуклюже засунута в передний карман. Я мыла руки, и меня поразила глупость, с которой оставляют свою сумку с высовывающимися из нее деньгами на полке над раковиной. На самом деле мне не пришлось долго раздумывать об этом. Я ощущала приятное волнение, когда взяла их.

У Джули опустились уголки губ и лицо стало выглядеть немного потерянным.

– Райли достает кое-что, но он не зарабатывает на это. Он наркоман. Он лжец. Он очарователен. Он неприятен. – Она смотрела прямо на меня. – По большому счету, он не искушенный, но у него уже была жизнь, а у тебя нет.

Я неловко усмехнулась:

– Без обид, но вы ничего не знаете обо мне. То есть вообще ничего. Вы даже не представляете, через что я прошла и что видела.

– Ох, Чарли. – Джули положила подбородок на руки и долго внимательно смотрела на меня так, что мне стало не по себе. Ее грустная интонация действовала раздражающе. Я нащупала лазурит в кармане, потерла его пальцем. – Даже через миллион лет отношения между пьющим наркоманом и напуганной молодой девчонкой потерпят неудачу.

Прежде чем я успела ответить что-либо, она встала и энергично собрала свои волосы в хвост.

– Мы росли с очень жестоким отцом. Мой брат принимал основной удар на себя. Я буду защищать его до конца своих дней, не важно, сколько денег он у меня украдет и сколько выкачает моих душевных сил. Но я не хочу быть ответственной за невинных жертв, ты понимаешь? Я могу это контролировать. Так что никогда больше не занимайся сексом в моем офисе ни с моим братом, ни с кем-либо другим. И если у вас двоих совпадут расписания, и ты будешь тут, когда он здесь, я не хочу видеть ничего, что бы намекало на симпатию между вами. Потому что в этом случае я тебя уволю.

Мы пристально посмотрели друг на друга. Я первая отвела взгляд, потому что, конечно же, у нее была власть надо мной. Мне нужна эта работа, и мне нужен ее брат. Я кивнула в пол.

– Теперь иди найди Темпл, – велела Джули.

Темпл Дэнсер – это высокая девушка, завернутая в юбку с батиковой набивкой и с колокольчиками, свисающими со шнура на талии, в футболке с «Металликой» и с крашеными светлыми дредами, завязанными в пучки с обеих сторон. Она скрестила руки на груди и поинтересовалась:

– Серьезно? Девушка-посудомойка? В ночную смену?

– У тебя есть какие-то претензии? – разозлилась я. Слова Джули все еще звучали у меня в ушах.

Лицо Темпл Дэнсер расслабилось, и она засмеялась. Ее смех напоминал совиное хлопанье крыльями.

– Просто проверяю. Это классно. Парнями я сыта по горло.

Появилась Джули, переодетая в спортивные брюки с заниженным швом и майку для занятий йогой.

– Девочки, старайтесь ладить между собой. Линус!

Линус появилась из-за гриля, гриля Райли, ее лицо было распаренным.

– Добро пожаловать в ночную смену, Чарли. И я знаю, знаю, я слишком много работаю, это правда, даже по ночам. Я отсюда не ухожу!

– Давайте постараемся держать себя в руках сегодня вечером, хорошо, девочки? Положим конец выпивке? – призвала Джули.

– Без проблем, Джей. – Линус крутила полотенце для посуды на указательном пальце.

Как только Джули ушла, две девушки официантки прошли через двери в переднюю часть зала и встали прямо напротив меня. Темпл Дэнсер присоединилась к ним. Я никогда не бывала в кафе ночью, поэтому не встречала их раньше.

– Это ты переспала с Райли в офисе Джули? Боже мой!

– Охренеть! Получается, что ты спала с Райли в офисе Джули! Как это было?

– Я думала, что он спит с этой Дарлой из «Своун»? Она знает об этом? Потому что она умрет. Она такая мямля.

– Я думала, ты встречаешься с Майком Густавфсоном. Вы расстались? Вы были такой чудесной парой. Я видела однажды, как вы ели картошку фри в «Джентл Бенс».

Комментарий про Майки задел меня за живое. Заявления про Райли привели меня в ужас. Дарла из «Своун»? Это было на самом деле?

Линус махала в воздухе полотенцем для посуды.

– Хватит. Официально все закончено, никаких больше вопросов и ответов. Темпл, сделай свое дело: обучи Чарли.

Одна из официанток произнесла:

– Меня зовут Фрэнсис. Ночью здесь ад. – Она заправила свои коротко стриженные рыжие волосы за уши. – Но в хорошем смысле, – добавила она, перед тем как отправиться в зал кафе с блокнотом для заказов зеленого цвета.

Темпл произнесла голосом, не предвещающим ничего хорошего:

– Самое лучшее и худшее одновременно по ночам – это живая музыка. Она может быть презренной или обалденной. Сегодня вечером мы имеем удовольствие… – Она выудила лист бумаги из-под стойки. – Слушать «Модерн Вулф». Сегодняшний вечер будет презренным. – Темпл зажала палец губами и загоготала.

Другая девушка представилась:

– Меня зовут Рэнди.

Она сделала двухшажное движение из танца шимми. На ней была надета короткая черная мини-юбка и белая футболка с красной мишенью, нарисованной распылением. Ее двухцветные кожаные туфли танцевали по паркету.

Рэнди закатила глаза. Ее светлые волосы, подстриженные лесенкой, раскачивались около щек.

– «Модерн Вулф» – отвратительная группа. Значит, среди посетителей окажутся по большей части бабники, поклонники искусства, считающие, что группа играет прогрессивный рок, а это не так. Это выйдет ужасно и шумно, и трудно будет от них отвязаться при закрытии.

Темпл насаживала чеки на иголку для накалывания бумаг.

– Трудно тебе придется, потому что потребуется мыть оба туалета и пол в основном зале в конце ночи.

Рэнди кивнула:

– И все мы будем ждать, пока ты закончишь, так как Джули говорит, что мы должны уходить одновременно. Но мы не можем тебе помогать.

– Потому что никто не помогает посудомойке, – добавила Темпл, делая грустную клоунскую мину.

– И мы будем злиться все больше, пока ждем тебя, – продолжила Рэнди.

– И больше, – согласилась Темпл. Она моргнула. – Господи, ты поджаришься в этой рубашке.

Рэнди склонила голову в мою сторону.

– Мы знаем. Джули рассказала нам. У меня есть футболка с короткими рукавами в сумке, если хочешь.

У меня закружилась голова от их болтовни, вылетающей пулеметной очередью, и я спросила в отчаянии:

– Вы, ребят, вообще когда-нибудь замолкаете?

Линус засмеялась из-за гриля.

– Никогда, – усмехнулась Темпл.

– Мне нравится, понимаешь, – сказала Рэнди, наклоняясь так, что я увидела блеск пирсинга в ее носу. – Джули, в любом случае, редко появляется ночами. Моя двоюродная сестра тоже себя резала. Сейчас она учится на юриста. Всякое случается, нужно просто идти вперед, правда же?

Двигаться вперед. Продолжать в том же духе. Я устала от того, что все думают, будто жить очень просто. Потому что это не так. Совсем.

Рэнди по-дружески слегка толкнула меня локтем, и я попыталась улыбнуться, чтобы просто быть милой, а не «бесчувственной рыбой», но ко мне подкатывала тошнота, и стало тяжело внутри. Я посмотрела наружу в переднее окно, на темное небо. Работа по ночам будет совсем другой.

Около восьми тридцати появилась группа «Модерн Вулф». Пьяные, они начали долго и шумно готовиться; один из них упал с подъема лестницы и потерял сознание. Темпл вылила ему на голову кувшин воды. У них есть группа друзей, которые опустились на изношенные деревянные стулья и начала курить, хотя не должны этого делать, и пить огромное количество пива, которое тайком пронесли в бумажных пакетах. Они топали ботинками по полу так сильно, что Линус покачала головой и сказала мне:

– Вы глупые, глупые дети. Почему вы решили, что это музыка?

Группа напомнила ребят в лохмотьях, посмотреть на которых Майки и Малыш Дэнни брали меня с собой раньше в Сент-Пол: тощие, в приспущенных джинсах, девушки и парни, с плохой кожей и ломкими волосами, которые стучали по инструментам в заплесневелых подвалах домов, били по струнам и сильно ударяли в барабаны. Это было волнительно для меня, что кто-то вот так запросто может целиком посвятить себя чему-то, потому что ему это нравится и оно поглощает его. И казалось не важно, плох ты или хорош. Важно, что ты этим занимаешься.

«Модерн Вулф» пели: «Мое сердце словно политический кошмар, / Залив Гуантанамо каждый день, / Ты меня нашла, схватила, и я напряжен, / Ты оставила меня, не дав сказать, / Мне совсем нечего сказать!»

Девушка в футболке из сетчатой ткани и в облегающих шортах пошла нетвердой походкой на кухню, посмотрела на нас с Линус, сблевала картошкой фри и пивом; остатки пищи тотчас же налипли ей на подбородок, и она прошептала, прежде чем Рэнди выпроводила ее:

– Извините.

Я вытерла куски еды, задерживая дыхание. Они были правы: ночная смена гораздо хуже дневной. Днем никого никогда не тошнило, кроме того случая с Райли. Я измучилась, и голова болела от этой шумной музыки, а до закрытия еще два часа и даже дольше, потому что придется еще все убрать. Мое сердце тонуло все глубже и глубже.

К закрытию Темпл выставила большую бутылку виски «Мэйкерс Марк» и разлила в чашки всем, кроме Линус, которая состроила гримасу. Темпл подняла чашку и выкрикнула:

– Salud![8]

Я просто оставила свою стопку у посудомоечной машины. Хотя я пила что-то у Райли, в основном когда он спал, и плюс те полбутылки вина, я больше ничего не употребляла.

В женском туалете кто-то отвратительным образом испачкал сиденье унитаза менструальной кровью, и мне долго пришлось отмывать это. В мужском туалете все стены исписаны граффити, моча на полу, бумажные салфетки налипли на кафельную заднюю стенку раковины. Струю за струей я брызгала моющее средство в унитаз, но там, как будто нарочно, оставался желтый налет. Мои руки жгло от химии, когда я закончила.

Пока другие девушки шумели и смеялись за стойкой и сзади меня, я приступила к столам: вытерла и водрузила на них стулья, чтобы вымыть пол. Ночью работы гораздо больше. Мое лицо покраснело от напряжения, и я покрылась потом. «Модерн Вулф» все еще беспорядочно бродили, последний из них с осоловелым и неуверенным видом шел по направлению к выходу. Сегодня пятница; Четвертая авеню будет переполнена людьми, которые пойдут в «Плаш», «О’Мэйлис», «Хижину» с ее огромной сердитой головой бога Тики, и так до гостиницы «Конгресс» с ее приятными старомодными тентами… Наверно, Майки звонит Банни каждый вечер. Может, покупает ей разные глупые вещицы в придорожных кафе, вроде карандашей с пушистыми колпачками.

Я думала о том, чем занимается Райли. Сейчас мы были бы вместе, большую часть ночи, может, слушали бы записи в его гостиной, что-нибудь спокойное, как я люблю. Интересно, думает ли он вообще обо мне.

И когда я мыла покатый паркетный пол, слушая, как другие девушки смеются, пьют и курят, мне внезапно стало по-настоящему одиноко. Это женская компания, они вместе и счастливы, нормальные девушки, делающие нормальные вещи. После они пойдут веселиться, встречаться с друзьями или парнями, может, в бары. А я мыла дерьмо и пахла, как несвежая еда.

У входной двери звякнул звонок, и радостное девичье гоготание вырвалось из-за стойки: «Привет, Райли, эй, Райли, поведешь нас что-нибудь выпить, Райли?» Мое сердце утонуло и одновременно воспарило, когда он ответил: «Мне так жаль, дамы, но я заехал за своей девушкой». Потом наступило неловкое короткое молчание, прежде чем Темпл произнесла: «Ох, точно», потому что наверняка все они на самом деле подумали: «Но мы полагали, ты просто спал с ней».

Райли сказал: «За моей девушкой».

Мое сердце радостно забилось, однако я не хотела, чтобы он или они это заметили. Я почувствовала, что все смотрят на меня из-за стойки, поэтому пошла на кухню, толкнув двойные двери. Я опрокинула грязную маслянистую воду в раковину и намотала фартук на посудомойку. На столе около посудомоечной машины стояли две крошечные белые чашки нетронутого виски «Мэйкерс Марк». Это кофейные чашечки, и они предназначены для одинарного эспрессо. Линус научила меня различать посуду для разных кофейных напитков. Я люблю их, потому что они прекрасные, компактные и безупречные.

Когда я наконец повернулась, девушки уже были тут, с их делаными полуулыбками. Райли стоял, окруженный ими, – он успел выпить пару бокалов и слегка пошатывался.

Мы не будем слушать записи. Он сказал «моя девушка», но вспомнит ли об этом с утра? Я посмотрела вниз, на кофейные чашечки. А не все ли равно, если я сейчас тоже выпью? Заметит ли он вообще?

Очень крохотная часть меня шептала: есть ли для меня хоть какое-то место в наших отношениях? «Печенье, книга, музыкальный диск на полке».

– Я почти закончила, – сообщила я и повернулась к раковине. Меня захлестнула волна смирения. Я опрокинула в себя «Мэйкерс Марк» и ополоснула чашки. Горло и желудок горели, но тепло потекло по венам и сгладило это. Я вытерла рот и повернулась ко всем.

– Ты идешь? – спросила я Райли. – Я готова.

На улице мне пришлось пробираться сквозь строй тел, чтобы достать свой желтый велосипед. Я нащупывала замок, когда услышала чей-то крик:

– Эй, Райли, старик, это твоя девушка?

Жидкий смех прополз по толпе, вышедшей с концерта «Модерн Вулф». В этот момент я посмотрела на море пьяных парней в черных рубашках с засаленными темными волосами и в ботинках с опасными подошвами и поняла, что Майки слышал или скоро услышит о том, чем я занимаюсь. И подумала, что мне уже все равно. Я чувствовала тяжесть и оцепенение.

Рокот охов вылетел из толпы, а Райли забрал у меня велосипед, надел мой рюкзак себе на спину и сел на сиденье.

– Не злись, – прошептал он мне на ухо. – Я приехал, чтобы забрать тебя домой. Я клянусь, что никогда тебя не обижу, Чарли, никогда. Позволь мне доказать это.

Райли посадил меня на колени так, что я сидела лицом к нему. Мои руки обхватывали его бедра, а ноги были на перекладине велика.

Он сказал, чтобы я держалась, иначе оба погибнем, и мы поехали к его дому.

Я думаю, что спуски должны быть опасными. Не знаю почему. Я даже не знаю, кто придумал это дурацкое определение. И не понимаю, почему это важно. Кому есть дело? Кому есть дело до испуганной девчонки, которая, похоже, живет сама по себе? Кому есть дело до испуганной девчонки, которая моет полы и доставляет наркотики своему парню? Испуганной девчонке есть дело. Но она не знала, что делать, и однажды, впустив в себя «Мэйкерс Марк», однажды впустив поцелуи, секс, алкоголь, наркотики – все, что заполняет ее время и делает счастливее, пусть даже ненадолго, она – конченый человек. И иногда, может, один или два раза, она упоминает, что хочет ходить на занятия к той даме художнице, но останавливается, потому что маленькая мышь забивается в ее голову и сердце и шепчет «Но тогда ты не будешь столько времени проводить с Райли», и слова снова каменеют, разрастаясь в горле, и небольшие частицы ее самой исчезают в большой штуковине под названием «Райли и я» и…

Опасные спуски никогда-никогда не заканчиваются.

Это происходило очень ловко. Как будто нитку вдели в иголку: молча и легко, и потом просто завязали небольшой узел в конце, чтобы все закрыть.

Темпл прокручивала информацию в своем телефоне, сидя на табурете за стойкой, в то время как я складывала в кучу кофейные кружки и пластиковые стаканы для воды на подносы. Сегодняшняя группа так и не появилась, и Темпл отпустила Фрэнсис и Рэнди пораньше, потому что заведение опустело. Линус находилась в глубине, читала книгу.

– Ты же встречалась с Майком Густафсоном? Или что-то в этом роде? Я знаю, потому что видела вас пару раз вместе в «Джентл Бенс», – сказала Темпл.

– Нет, – ответила я. – Он просто мой друг. А что?

Она покачала головой и разочарованно хмыкнула.

– Всех хороших расхватывают, правда же? – Она показала свой телефон. – Посмотри на это. Этот сексуальный маленький угодник уехал и женился в Сиэттле!

Я подошла к ней, как будто передвигаясь по грязи, и наклонилась, чтобы увидеть картинку в телефоне. «Фейсбук», чья-то страница, может, кого-то из группы – и там он и она, улыбаются как сумасшедшие, и их лица светятся. На нем рубашка с пуговицами на воротнике, красный галстук, джинсы и кроссовки. Банни одета в простое и красивое платье без бретелек с цветочным рисунком, с диадемой из крошечных изящных роз в волосах. Розы сочетаются по цвету с галстуком Майки.

В одно мгновение моя кровь застыла. Я не поняла, какой звук издавала, пока Темпл не начала кричать Линус:

– Мне кажется, Чарли сейчас стошнит, Линус! Скорее помоги!

Меня тошнило, но ничего не выходило наружу. Я держала голову над мусорным ведром и извинялась:

– Я думаю, съела что-то несвежее за ленчем. Мне нужно идти, можно я пойду?

Линус сказала, что подбросит меня, мы почти закрываемся, но я отошла заплетающейся походкой от нее, схватила рюкзак и ушла, оставив кафе во мраке. Я даже забыла свой велосипед.

Я шла так быстро, что голени начали гореть, а затем начала прихрамывать. В подземном переходе я перешла на бег и не останавливалась, пока не добралась до его двери. А потом принялась колотить в нее.

Мне стыдно, что я до сих пор чувствую, что должна стучать, прежде чем войти к нему в дом.

Райли открыл дверь и втянул меня внутрь.

– Я заболела, – сказала я, слезы текли по щекам. – Мне просто плохо, очень плохо…

И потом, будто кто-то вытащил пробку, все разом вытекло из меня, и я упала на пол.

Я слышала, как Райли выматерился и несколько раз произнес «Господи» и «Ох, милая», пока расшнуровывал ботинки и стягивал с меня носки. Потом осторожно взял меня, подсунув руки под тело. У меня кружилась голова. Он расплывался перед глазами.

Райли положил меня на кровать. Через какое-то время простыни стали влажными от моего пота, и он снял с меня комбинезон, потрогал тыльной стороной ладони мой лоб. Затем поставил воду около кровати и небольшое ведро с пластиковым пакетом внутри. Меня три раза вырвало, и он каждый раз менял пакет.

– Ты что-то принимала? – спросил он. Я ответила, что нет, и повернулась к стене.

– Я кое-что потеряла. Кое-что самое нужное, – добавила я. – Я продолжаю терять самое нужное. Я устала.

– Мне очень жаль слышать это, детка, – отозвался Райли. Больше он ничего не спрашивал. Зато пообещал, что заменит меня в мою смену в «Тру Грит». Затянулся сигаретой, и его глаза стали темными и блестящими, как камни под водой.

В течение трех дней Райли работал по утрам и заменял меня по ночам. Он давал мне подогретый бульон в чашке. Клал холодную ткань на мой лоб. Когда он спал за моей спиной, его дыхание походило на вздымающийся парус на моей шее. На четвертый день я встала с кровати и пошла, пошатываясь, когда услышала стук в дверь. Это оказалась Вэнди из наркопритона, ее красно-желтые волосы сплющились под капюшоном куртки и царапали ее щеку.

– Мне нужен Райли, где он? Он дома? – поинтересовалась она. Ее кожа напоминала поверхность луны. Когда я не ответила, она улыбнулась: – Я не видела его уже какое-то время, вот и все. Мы заволновались. А ты неважно выглядишь, детка, – добавила она. – Передай ему, что Вэнди заходила.

Весь день мне снилась Вэнди. У нее длинные ноги и грязное лицо, она говорила выразительным голосом и ухмылялась. Райли пришел домой очень-очень поздно. Он еще не сильно пьян, и я могла прижаться к нему в темноте, коснуться пальцами, заставить его кричать, делать с ним вещи, которые причинят мне боль. Райли не знал, что это все – чтобы стереть из памяти Майки и Банни, Вэнди, стоящую в дверях, стереть ту серость, которая снова становится черной внутри меня. Теперь мы в ужасной передряге.

Спустя четыре дня после того, как я увидела Майки в «Фейсбуке», я проснулась и вылезла из кровати Райли. Я вернулась, словно зомби, к себе домой, переоделась и пошла в библиотеку.

От Каспер нет сообщений, и от Блю ничего.

От Майки одиннадцать писем. Я удалила их все, не прочитав.

Дверь закрылась. Мир рухнул.

Время от времени, когда я ставила кофейные кружки на полку за передней стойкой, я тайком кидала взгляды в окно на Райли. Его смена закончилась несколько часов назад, но он еще не ушел. Он устроился за столом напротив окна с толстой книгой в руках. Пар поднимался от чашки кофе, которую он втиснул на подоконник рядом с собой. Он обменивался шутками с игроками Го за соседним столиком. Он сделал комплимент пожилой женщине-хиппи и ее вязаной шляпе, когда она прошла мимо. В кафе мы не общались друг с другом: следовали правилам Джули. Так что он здесь, сидел напротив, пока не начался живой концерт, и он мог войти внутрь, установить сцену и вести концерт.

Это первый живой концерт, на котором я присутствовала в кафе. Когда Райли вошел, все тепло поприветствовали его, и он стал прохаживаться там как хозяин заведения, что, я полагаю, в каком-то смысле так и есть. Я наблюдала из-за стойки, как он проверяет усилители и устанавливает микрофон – вещи, которые он уже делал тысячи раз в своей жизни. На обветшалой сцене он выглядел как у себя дома, и в тот момент, когда он прижал губы к микрофону и пробормотал «Раз, раз, раз», мое сердце начало биться от звучания его хриплого голоса, разливавшегося по комнате. Он спел тихим голосом пару строчек из песни Дилана «Запутавшиеся в грусти», и все присутствующие сидели очень-очень тихо. Но потом он прекратил петь и наклонился, чтобы отрегулировать уровни на усилителе.

Райли объявил первую часть, хип-хоп-поэт беспокойно ходил взад-вперед по неровной сцене, махал руками и двигал бедрами.

– Он как чертов гепард под кайфом, – иронично произнесла Темпл.

Он без конца царапал свой живот и грудь и произносил «сучки» так часто, что одна женщина, пытавшаяся читать газету и пить свой латте, выкрикнула:

– Ох, остановите же его уже!

За ним выступила хрупкая девушка с короткой стрижкой – она читала детским тоненьким голосом кошмарные стихотворения о голоде и войне. Потом на сцене появилась женщина постарше с длинными волосами до колен и худыми лодыжками, выглядывающими из-под подола юбки «варенки», – она играла на бонго, и очень хорошо. С надрывом, ее светло-пепельные волосы разлетались за спиной. Звук барабана гипнотизировал, и даже Линус появилась из-за прилавка, чтобы послушать.

Райли сидел на стуле прямо около сцены. Он встал к микрофону и попросил зрителей тепло поприветствовать волнующегося ученика старших классов, играющего на трубе, чей лоб блестел под яркими потолочными лампами. Райли приглушил освещение, погрузив кафе в янтарно-желтую атмосферу. Руки трубача дрожали; он играл что-то чувственное, и мне показалось, что женщина с бонго должна присоединиться к нему. В перерыве я собрала пустые чашки и стаканы. Поднос почти наполнился, когда я заметила, как Райли помогает молодой женщине в ботинках от «Док Мартенс» и в черной футболке без рукавов установить микрофон. Ее юбка черного цвета выглядела так, будто ее порезали ножницами; подол неровно свисал. У нее были черные колючие волосы, а лицо выражало неприязнь. Она выглядела на мой возраст. Ее черные глаза изучали зал оценивающим взглядом. Я отнесла поднос к посудомоечной машине и потом снова возвратилась за стойку. Райли наклонился и что-то прошептал девушке на ухо. Она засмеялась, и мое сердце замерло. Что это было?

Темпл и Рэнди заметили мое выражение лица.

– Ой-ей, – произнесла Рэнди спокойным голосом. – У кого-то приступ ревности.

– Не волнуйся об этом, Чарли, – Темпл погладила меня по плечу. У нее сегодня на обеих руках были татуировки хной, витой узор огибал суставы пальцев. Крохотные колокольчики свисали с ушей и звенели, когда она трясла головой. – Между ними ничего нет. Она играет здесь с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать.

Линус вышла из задней части кафе, вытирая руки полотенцем. Ее глаза загорелись, когда она посмотрела на сцену.

– Боже мой! Класс. Ты еще не слышала Рейган? Она сразит тебя наповал. Райли обожает ее.

Темпл продолжала гладить мое плечо. Райли никогда не говорил мне про эту девушку.

– Дамы и господа, – объявил он в микрофон, – пожалуйста, поприветствуйте возвращение любимого трубадура «Тру Грит», нашу девушку из долины с грустными глазами, Рейган Коннор.

Кафе наполнилось аплодисментами. Когда зал замолчал, она прямодушно атаковала акустическую гитару золотистого цвета, ее пальцы летали. Она стояла так, будто играла в гляделки с бульдозером, ноги крепко держались на сцене, одно колено согнуто. Ее голос оказался пронзительным, высоким и божественным; она владела им достаточно хорошо, чтобы внезапно переходить с шепота на возрастающий лай.

«Ты не можешь меня сломать, – пела она. – Ты не можешь опустошить меня до конца».

На поношенной сцене в приглушенном свете Рейган выглядела восторженно вызывающе, и в ее словах звучала грубая девичья надежда. Зрители восхищены. Некоторые закрыли глаза. Я посмотрела на нее, и меня наводнила зависть. Она моя ровесница и такая смелая… Кажется, ей не важно, что о ней подумают. Ее голос звучал угрожающе и мягко, заливая всех присутствующих.

Рейган приводила всех в восторг; я видела, как зрители один за другим влюбляются в нее.

«Ты не можешь разбить мое сердце, – плакала она, неистово и с придыханием. – Ты не завладеешь моей душой. Все, чего я достигла, все, что я имею, – мое. Все, чего я достигла, все, что я имею, – мое».

Когда она закончила, зрители ревели; даже хип-хоп-поэт кричал:

– Охренеть! Это что-то!

Райли свистел с двумя пальцами; его глаза горели диким огнем. Я перевела взгляд с Райли на девушку и обратно, беспокойство звенело внутри меня.

Я всегда теряю все самое нужное…

Приземистое складское помещение теснилось на самом краю центра города, за сверкающими зданиями, которые возвышались и господствовали на горизонте. Грузовики-пикапы и велосипеды застревали в глубоком гравии. На двойной входной двери висела вывеска, написанная от руки, с перечислением художественных студий и трех галерей. Я еще раз посмотрела на рекламное объявление в еженедельной газете Тусона.

Линус ходила со мной купить папку для работ – большой красивый конверт из кожи. Я использовала последние деньги, заработанные вместе с Эллис. Линус присвистнула, когда я вытащила банкноты, но я не сказала ей, откуда деньги.

Райли я тоже не сказала, что приходила сюда. Я видела, как он радовался присутствию Рейган на живом концерте. И пока мы шли домой, он говорил, насколько красив ее голос, а я думала, что не посещала занятия у Ариэль, поскольку не хотела проводить время вдали от него, и это разбудило что-то яростное в моей душе.

Я видела Рейган, ее уверенность в себе. И мне захотелось того же. Я желала стать такой же.

Я сделала глубокий вздох и зашла в здание.

Коридор пыльный и захламленный. Двери некоторых студий открыты. В одной из них низкорослый мужчина ударами наносил желтоватую краску, двигаясь поочередно вверх и вниз по пустому белому холсту. Его комната – беспорядочное нагромождение банок с краской, свернутых холстов, емкостей с мутной жидкостью, книг. Женщина в соседней комнате склонилась над высоким столом, ее лицо очень близко к бумаге, на которой она рисовала. Усики паучника свободно свисали с верхней части ее книжного шкафа. Из колонки у ее ног звучала сальса. Другие двери закрыты; за ними слышались громкие удары, жужжание и звуки шлифовки. В воздухе пахло машинами, гипсом и чем-то масляным одновременно.

В галерее, расположенной в конце коридора, просторно и пусто, я слышала эхо своих шагов, пока шла по сверкающему деревянному полу. Окон нет; стены ярко-белые и пустые. Какой-то парень, немного старше меня, сидел за длинным столом около стены. Когда я подошла ближе, то увидела, что стол – это старая дверь, прибитая к деревянным брускам. Парень печатал без остановки на клавиатуре. Он был одет, как Бивер Кливер из того старого сериала.

– Да? – произнес он четко. В его голосе не было раздражения, но чувствовалось снисхождение. Он посмотрел на мою папку с работами. – Вы хотите подать работы на рассмотрение?

– Да.

– Ой-ей. Мы не принимаем в таком виде. Нам нужен цифровой формат. В смысле, работы, присланные по почте или на сайте. Кто-нибудь может вам помочь сделать фотографии или вы сами, отсканировать их и прислать?

Парень снова начал печатать, но смотрел на меня, пока его пальцы отплясывали.

Я покачала головой:

– Нет, я просто думала…

– Нет, извините, вы должны следовать инструкциям по предоставлению работ.

Он повернулся назад к монитору.

В разочаровании я повернулась, собираясь пойти домой и думая о том, что повезу велосипед, вместо того чтобы ехать на нем. Мне было трудно ехать и одновременно держать папку с работами. Рука вспотела, пока я прижимала папку к двигающимся ногам.

– Эй, привет, что у вас?

Друг Ариэль, художник, сжимал в руках пачку бумаг и спортивную сумку, тяжело дыша. Тони Падилла с художественной выставки.

– Я вас знаю. Ариэль указала мне на вас во время моей выставки. Девушка, одетая как фермер. Вам они понравились? – Тони выжидающе улыбнулся. – Мои работы?

Я проглотила слюну, обдумывая. Пучки темных кудрявых волос виднелись в его ноздрях.

– Не очень.

Он засмеялся и положил свои бумаги и сумку.

– Вам они не понравились. Это хорошо! Нам ведь не всегда нравится то, что мы видим, правда? Всегда нужно так отвечать. Можно я посмотрю, да? Я вижу, вы рисуете в традиционной технике. Скучаю по временам, когда возил с собой папку с работами.

Тони вытащил папку из моих рук.

Он развернул папку и встал на колени, чтобы посмотреть. Сегодня на нем нет элегантного костюма. Он одет в шорты цвета хаки и сандалии «Биркенсток» с носками, а также футболку с изображением кролика и пятнами пота. Его волосы не завязаны в хвост, а разбросаны по плечам, как черный веер с расползающимися белыми прядями.

– Вы хотите оставить работы на рассмотрение?

– Да, но тот парень…

– Аарон, мой стажер. Это моя небольшая галерея. На этот раз мне хочется разместить здесь несколько новых работ молодых художников. Они, как правило, интересны на свой лад, понимаете? – Тони рассматривал портрет Мэнни. – У вас есть разрешение от моделей?

– Что?

– Бланки разрешения на публикацию. Если люди позируют вам, они должны подписать бланки, соглашаясь на публичную демонстрацию ваших работ. Аарон, распечатай несколько образцов бланков разрешения. У вас есть резюме?

Я покачала головой, и он засмеялся.

– Вы не посещали мои занятия, ведь так? В ваших работах много мастерства, и одновременно они немного странные. Но мне нравятся. – Тони всмотрелся в рисунки поближе, убирая очки с лица. – Ваши работы приняты. Оставьте их тут. Мне предстоит часами просматривать видео и фильмы и делать инсталляцию детской спальни. И один нудист. Но ни одного рисунка. Ни одной картины. Вы, теперешняя молодежь. Если вы не можете посмотреть это, пройтись через это или посидеть на этом, то вы не хотите это делать.

Он аккуратно застегнул папку на молнию и передал ее Аарону, который стрельнул в меня вопросительным взглядом, протягивая бланки разрешений.

– Антонио Падилла. Тони.

– Чарли.

Я ощутила его мягкую и гладкую руку в своей, у него чистые конусовидные ногти и серебряный браслет, который ударялся о косточку запястья.

– Ваши модели… интересные.

Тони Падилла внимательно и с любопытством посмотрел на меня.

– Они живут со мной в одном доме.

– Неужели? – произнес он, кладя подбородок на руку. – Принесешь мне также одну из моих визитных карточек, Аарон? – Он вздохнул. – Что же. У нас впереди много работы, чтобы собрать воедино эту выставку. Я часто говорю своим студентам одну вещь, которая всегда их удивляет, одному Богу известно почему, – но жизнь художника состоит из труда. Никто не сделает это за вас. Работы не появятся просто так на странице или на стене галереи. Это требует много терпения и приводит к расстройствам.

Он посмотрел на пустые стены.

Потом засмеялся.

– Это требует шпаклевки, гвоздей, прожекторов, ламп, всякой фигни и долгих дней. Я хочу, чтобы все участники выставки внесли свой вклад. Я надеюсь, ты не боишься тяжелой работы, Чарли?

Я почувствовала, как огромная улыбка появляется на моем лице. Она практически разрывала мои щеки. Я ношу воду для мытья полов и подносы всю ночь и мою туалеты от мочи и дерьма, а теперь я буду работать со стенами, чтобы люди увидели работы! Я.

– Нет, – ответила я. – Я совсем не боюсь работы.

– Потрясающе! – воскликнула Линус и захлопала в ладоши. Она сделала паузу. – Готова поспорить, что Райли сейчас на взводе.

Я возилась с ведром для мытья полов, выжимая грязную жидкость со швабры.

– Ага, он очень возбужден.

Я держала голову опущенной, на тот случай, если ложь написана на моем лице.

– М-м-м, – Линус замолчала. Она медленно чистила гриль. – Понятно. Как много он принимает сейчас?

– Извини, что?

– Сколько он выпивает? Некоторые его заготовки немного… эээ… грязнее, чем обычно.

Она пододвинула ко мне емкость со взбитым тофу, и я заглянула внутрь. Пепел раскидан кучками по краям пышных холмов желтого цвета. Мне стало стыдно за него, хотя я и понимала, что это неправильно. И мне стыдно за себя.

Обычно Райли спал, когда я добиралась до его дома. Если он был там, то лежал распластавшись на бархатном диване с книгой на коленях, зажженная сигарета все еще свисала у него в пальцах. Бутылки быстро исчезали из-под раковины и так же быстро появлялись. Казалось, он перестал готовиться к летнему благотворительному концерту для Луиса Альвареса – гитара стояла в углу в чехле. Тетрадь со словами и ноты засунуты под подушку. Иногда Райли смотрел так, будто не узнавал меня. Я начала приходить домой, смотреть на него и курить его сигареты, пока грудь не забивалась сигаретным дымом. Однажды он стоял, держа руку на москитной двери, когда я вернулась с работы. Он посмотрел на меня и пробормотал:

– Я скучаю по тебе по ночам. Мне тяжело без тебя.

Мне стало приятно, но грустно. В душе возникло чувство перетягивания каната – и становилось все сильнее, пока я не захотела зарыться лицом в грязь.

Я не смотрела Линус в глаза.

– Чарли, я старая алкоголичка, бросившая пить. Я знакома с Райли уже шесть лет и знаю, что с ним происходит. – Она глубоко вздохнула. – Он катится вниз по наклонной. И, скатываясь, мы, употребляющие, тянем всех, кого можем, с собой вниз. Потому что если мы приземлимся в дерьмо, то не хотим сидеть в одиночестве в этом дерьме.

Я пристально смотрела на нее. Линус, которая всегда помогает людям, никогда не унывает, – алкоголичка? Теперь, когда я задумалась об этом, то поняла, почему Темпл никогда не наливает ей выпивку в ночную смену. Я попыталась представить ее в том же состоянии, что и Райли, но у меня не получилось. И то, что она сказала, задело меня за живое: о том, что он тянет меня с собой на дно. Я сильнее сжала швабру, разглядывая грязную воду в ведре, как будто искала там ответ.

– Послушай, я многого о тебе не знаю и не хочу совать свой нос, и судить никого тоже не хочу, но если ты останешься с ним, тебе будет очень больно. Мне просто нужно это сказать. Ты не понимаешь это, дорогая? Ты действительно не замечаешь?

Я запихнула швабру в ведро и схватила веник, стараясь не разрыдаться, потому что знала, что она права, конечно, она права, но я старалась сконцентрироваться на своей работе и избавиться от беспокойства. Сегодняшняя группа – трио, играющее что-то наподобие панк-польки, разбросали конфетти, и маленькие частицы рассыпались повсюду. Столы в сидячей зоне уже долгое время шатались, подложенная под ножки газета износилась и почернела от грязи. Скоро надо будет ее менять.

– Ему станет лучше. Я чувствую. – Я избегала ее взгляда, вытирая глаза, как будто это пот, а не слезы. – Я могу ему помочь. Нельзя просто бросать людей.

– Чарли, – печально произнесла Линус. – Я годами проводила время в центрах реабилитации. Если бы я получала доллар за каждый раз, когда слышала это, я была бы уже богатой, а не работала в каком-то бестолковом кафе.

Этот город засыхал и задыхался от жары. Все повторяли мне, что я привыкну к этому, что полюблю это, что зимой будет немного прохладнее, но солнце, как гигантский огненный шар, и не думало останавливаться. За обычную велосипедную поездку от дома до библиотеки я успевала вспотеть – вся покрывалась потом, подмышки на рубашке и сиденье велосипеда становились мокрыми от пота.

От Майки девять новых непрочитанных сообщений. Похоже на то, что я беру его измором, и я не понимаю почему. Писем от Блю нет, но я все равно пишу ей, всего одно слово – «Привет». Как будто я протягивала руку, срываясь вниз с крутой скалы, а рядом никого не было…

Однако последнее письмо от Майки привлекло мое внимание. Тема сообщения «день рождения / немного дольше». Я кликнула «Открыть» и прочитала.

«Возможно, ты уже слышала про нас с Банни. Это сумасшествие, я знаю. Мы будем в отъезде немного дольше – как минимум до ноября. Я беру отпуск в университете. Мы будем записывать этот альбом в Северной Калифорнии. У нас контракт на запись альбома, Чарли. Я не хотел проводить так много времени вдали от Банни, и решение казалось правильным. Когда я вернусь, я хотел бы с тобой поговорить кое о чем важном. И эй, все в порядке, даже если ты не отвечаешь. Я понимаю. Надеюсь, что с тобой все хорошо. И, Чарли: с днем рождения».

Я смотрела, не отрываясь, на слова: «день рождения». Потом закрыла почту и ушла из библиотеки.

У меня заняло добрых сорок минут, чтобы найти на велосипеде место, которое я искала. Мне пришлось заехать в глубь Южного Тусона, чтобы найти его. Я нашла это место – небольшая обшарпанная panaderia, в которой пахло, как в настоящем раю, за заляпанным стеклом витрины с кондитерскими изделиями я выбрала мороженое с самым большим количеством крема и глазури сверху. Изучив кофейное меню, я взяла cafe de olla. Я сидела на липком стуле у окна, сладкий вкус мороженого накопился у меня во рту, сливочный карамельный напиток грел мои руки. Интересно, что Майки хочет мне сказать такого важного, о чем нельзя написать в письме? Может, Банни беременна. Может, Майки собирается жить безупречной жизнью с детьми и женой, занимаясь рок-группой, обладая всем, чем хотел, пока я, обезвоженная и уставшая, должна пить воду, но вместо этого пью кофе, истратив семь долларов и шестьдесят восемь центов, чтобы поздравить себя с дурацким восемнадцатилетием, о котором я совсем забыла…[9][10]

Каждое утро я заезжала в галерею и помогала Тони и Аарону с выставкой. Другие художники старше меня – им за двадцать, некоторым за тридцать. Тони попросил их поэкспериментировать с размещением объектов, пока сам прохаживался, тер подбородок и размышлял. Он решил не вставлять мои рисунки в рамки, а просто матировать их. Тони был прав: здесь полно инсталляций, включая чью-то детскую спальню, вплоть до полного набора фигурок «Май литтл пони» и подлинных пуант в паре с подростковыми мартинсами и чулками в сетку. Еще кто-то смонтировал найденные видеоматериалы: на одной стене показывали бесконечную цепочку людей и собак, прыгающих в воду с трамплина. Цвета размытые и неясные; казалось, что прыгающие преодолевают толщу водянистого солнечного света, пастельного неба. Какой-то мужчина, у которого одна половина головы побрита, а на второй высокий ирокез, склеил вместе восемнадцать пляжных мячей в пирамиду и нарисовал на каждом грубые слова. У одной женщины вроде бы картины, но не настоящие: она приклеила на холст беличий мех, перья ворон и пряди собственных волос.

Худая, злобного вида женщина по имени Холли планировала лежать голой на полу.

– Я сама экспонат, – объяснила она мне, покусывая ноготь большого пальца, покрытый черным лаком. – Я просто должна встретиться лицом к лицу с тем фактом, что мое присутствие будет ошеломляющим для большинства людей.

Я не совсем понимала, как это будет работать (что, если кто-нибудь потрогает ее? Что, если ей захочется в туалет?), но когда я перевела взгляд на Тони, он подмигнул и прошептал мне, после того как женщина c топотом ушла:

– Защита дипломной работы Холли окажется эффектной. Несмотря на ошибочные аргументы, она при этом будет зрелищной.

Они все использовали слова и фразы вроде «теория» и «реализованная самобытность», и «построенная конгруэнтность», и «основная фрагментация». Когда Холли увидела мои закатанные рукава, она злобно и убедительно произнесла:

– Тебе нужно понять и изучить свои нарушения социальных норм. – Она схватила мое запястье. – Ты понимаешь, что действия, которые ты совершила против себя, очень революционны? Сегодня вечером я составлю тебе список книг для чтения. Тебе многому нужно научиться.

Я запоминала то, что они говорили, пока бродила по галерее, следуя указаниям Тони и передвигая предметы туда-сюда, с белыми, как у Микки-Мауса, перчатками на руках. Я думала, нет, я знала, что некоторые из них смеются над моими рисунками и надо мной. Они прыскают со смеху на угловатые лица и плохие зубы Гектора и Мэнни, на улыбку Карен, полную надежд. И когда я ушла, я направилась в библиотеку и стала искать все термины и слова, и фразы, проговаривая их.

Я не хотела, чтобы они считали меня глупой, и не хотела быть глупой, поэтому выделила время на изучение их языка.

И когда я смотрела на свои руки, я не думала «революционные». Я думала «грусть» и «боль», но не «революционные».

Правда, когда я в следующий раз увидела Холли, я подумала «задница», и это заставило меня целый день улыбаться.

Темпл передала мне телефон.

– Поторопись, хорошо? – прошептала она. – Мы хотим успеть в «Тэп» до последнего звонка.

Я с завистью посмотрела на нее; все девушки здесь гуляли вместе ночами после работы, ходили в бары, на вечеринки; и они никогда не приглашали меня пойти с ними. Я старалась больше с ними общаться, но они держались группой друг с другом. И потом, я слишком юная, чтобы ходить в бары. Казалось, что только Линус есть до меня дело, больше по-матерински: она подталкивала ко мне тарелки с картошкой и чаши с чечевицей через стол с грилем. Линус не тусовалась с девушками. Иногда она говорила мне, что идет на встречу после работы.

– У зависимости нет графика с девяти до пяти, – громко выкрикивала она бодрым голосом. – Ты можешь ежедневно чувствовать себя как дерьмо, двадцать четыре часа в сутки. Отчасти поэтому я работаю в обе смены. Нужно все время быть занятой, не подпускать демонов.

– Чарли. Дорогая Чарли.

Это женский голос – гортанный, уверенный.

Я перебрала пальцами телефонный провод.

– Кто это?

– Чарли Дэвис, сестра по крови, неужели после всего того времени, что мы провели вместе, делили наши кровавые истории, ты не узнаешь мой голос?

Мое сердце упало к ногам; тело полыхнуло.

– Привет, Блю.

Глава 3

Я не могу быть собой Я не могу быть собой.

Эллиот Смит. «Иголка в стоге сена»

По телефону Блю сказала, что ее отпустили три месяца назад и она живет с матерью в Мэдисоне. Они не ужились вдвоем, поэтому она подумала, а не поехать ли ей в Канзас и навестить Айсис, пока все не утрясется. Айсис переехала из Миннесоты в Канзас с каким-то мужчиной и теперь продает вяленое мясо и мужские журналы в придорожном кафе. Айсис и Блю сидели в баре, медленно попивая джин с имбирем, когда вспомнили меня, теплые края, где я живу, и мою мать.

– Я позвонила в Крили и поговорила с Брюсом. Он сообщил мне имя твоей матери. – Брюс – очень заботливый, но он не заботится о врачебной тайне. Я знаю, между вами было разное, но Брюс неплохой человек, при всем его бахвальстве.

Блю позвонила и моей матери.

– Она правда очень любезная! Я думала, она окажется каким-то монстром, как ты описывала ее на групповых занятиях. Она справляется о тебе через твоего парня. Или, я полагаю, не парня. – На другом конце провода возникла пауза, и я услышала щелчок зажигалки и крикливый голос Айсис, обращенный к кому-то на заднем фоне: «Ох, заткнись». – Он сказал ей, где ты работаешь, и в общем, я тоже нашла этот номер. Интернет – классная вещь, да? Как большой старый камень. Вся дрянь выползает из-под него, если пнуть ногой.

Почти с облегчением и удовольствием Блю долго вдыхала воздух.

– Я скучаю по тебе. – Она начала шмыгать носом. – Мне так тяжело, Чарли. Это всегда тяжело. Мне нужна проклятая передышка.

И вот сейчас я ждала ее на автобусной станции Грейхаунд, не обращая внимания на подозрительные взгляды мужчин с прическами в стиле 80-х годов и желтыми зубами. Я скребла землю носком ботинка. Прошлой ночью Райли не ночевал у себя дома, когда я пришла к нему. Не было его дома и когда я проснулась в его кровати сегодня утром, и я немного заволновалась. Сегодня тепло, немного прохладнее, чем обычно, но все еще солнечно и приятно. Сейчас начало ноября, и в Миннесоте люди уже носят зимние куртки и ботинки, съеживаясь на ветру.

Через час мне нужно быть на работе. Я купила в автомате кока-колу и стала наблюдать за процессией серых автобусов, заезжающих на парковку. От кока-колы во рту стало липко и слишком сладко.

Блю сошла последней, сбежав вприпрыжку с последней ступеньки. Она удержалась от того, чтобы зажмуриться от солнца, заслонив глаза рукой.

Блю почти тридцать лет, но она все еще выглядит как подросток, одетая в плотные брюки карго и футболку с Леди Гагой. Только с близкого расстояния, как сейчас, можно заметить, что нелегкая жизнь оставила отпечаток на ее лице, в уголках глаз.

Блю уронила спортивную сумку и крепко сжала меня в объятиях.

– Чарли! Моя любимая Кровавая Красотка.

Она отошла на один шаг, внимательно рассматривая меня с головы до ног.

– Вот это да, ты хорошо выглядишь, Молчаливая Сью. Твои волосы так выросли! Как его зовут?

Она закурила сигарету.

– Твои зубы, – проговорила я удивленно. – Ты вылечила зубы!

– Король Пиломатериалов Мэдисона отстегнул наличных. Наверное, чувствует свою вину за то, что спал со мной все прошедшие годы. Я не могу, черт побери, передать тебе, как больно было вставлять эти зубы. Короче. – Она начала копаться в сумке. – Черт. У меня закончились сигареты. Где твоя машина? Мы можем по пути к тебе остановиться и купить?

Раньше зубы Блю были похожи на затупленные шишки. Метамфетамин стер их, покрыл пленкой, сделал мягкими, как пластилин. Теперь у нее полный комплект сверкающих прямоугольных белых зубов. На ее лице больше нет пятен, и оно не опухает от лекарств, но разглажено с помощью косметических процедур, и базы под макияж, и пудры. Ее волосы глубокого золотистого цвета.

– У меня нет машины, но я живу близко, всего несколько кварталов отсюда. Давай я возьму твою сумку.

Блю вытаращилась на меня.

– Ты шутишь? Нет машины? В этом пекле? Я помираю, к черту, Чарли.

Она надела большие черные солнцезащитные очки. Я пожала плечами.

– Почему ты не прилетела на самолете? – спросила я. – Я уверена, что Король Пиломатериалов может это оплатить.

Блю фыркнула:

– О нет. Никаких самолетов. Я их до смерти боюсь. Ни за что. Нам не место в воздухе. Это мое личное мнение.

Она осторожно шагала рядом со мной на своих каблуках. Я украдкой бросила взгляд вниз: она все еще носит кольца на пальцах ног. По какой-то причине это заставило меня чувствовать себя комфортнее. Я показала ей разные места – например гостиницу «Конгресс» и крохотный кинотеатр, где продают попкорн с крапинками кайенского перца и пармезана и показывают черно-белые фильмы с участием актеров с низким заунывным говором.

– И где же живет рок-звезда? Можно с ним познакомиться?

Мы на углу Двенадцатой стрит; я расплывчато указала на его дом в конце улицы.

– Его сейчас нет дома.

Во всяком случае, я не думала, что он дома. Хотя, может, он уже вернулся и отсыпается.

– Мы увидимся позже?

– Может быть, – ответила я уклончиво. Я не знаю, почему мне неуютно при мысли, что Блю познакомится с Райли, но это так. Я слегка махнула рукой Гектору и Леонарду, стоявшим на крыльце. Гектор выпрямил спину при виде Блю. И приподнял брови, взглянув на меня.

Блю сказала:

– Я просто немного нервничаю, понимаешь? Мне нужно что-нибудь выпить.

И я показала ей на винный магазин по соседству, хотя мысль о выпивающей Блю наполнила меня ужасом и досадой. Я надеялась, что она не принимает. Хотя бы не так, как я.

– Господа, – ласково произнесла Блю и направилась в сторону винного магазина.

Леонард набивал курительную трубку, и его руки тряслись, частицы табака разлетались на его джинсы. Гектор помог ему.

– Никаких неприятностей, Чарли. Помнишь? Я не против твоей подруги, но я не хочу никаких неприятностей, – проговорил Леонард скрипучим голосом.

«Ох, Леонард, – подумала я. – Вокруг меня горы неприятностей».

Блю листала мой альбом и рисунки.

– Охренеть, Чарли.

Она водила пальцами по лицам.

– Это восхитительно. Я не знала, что ты так хорошо умеешь рисовать. Елки-палки. Ничего себе, какая чумовая стена.

Она бросила взгляд на туалет.

– Там нет двери.

– Я зарабатываю на жизнь мытьем посуды, Блю. Этого не хватает на двери. В конце коридора есть запирающийся туалет, но туда ходят мужчины. Не забудь взять туалетную бумагу, если тебя одолевает скромность.

Блю закурила сигарету и, порывшись в бумажном пакете из винного магазина, достала из него бутылку. Она щелкнула крышкой, нашла стаканы в раковине, налила в каждый водки на три пальца и протянула мне один.

И подняла стакан.

– Ты со мной? Паршивое место, Чарли. Здесь все такие же, как те парни на крыльце?

Я взяла стакан совершенно спокойно и выпила его до дна, даже не заботясь о том, что мне через полчаса нужно на работу. Теперь это так просто.

– Я вроде как надеялась, – сказала я тихим голосом, – что ты, возможно, бросила пить и все такое.

Блю надула губы.

– У меня не заняло много времени на то, чтобы снова начать, после того как меня выписали, понимаешь. Я имею в виду выпивку. Не остальное…

Она пожала плечами, но не посмотрела мне в глаза.

– Ты вела себя… хорошо? – Мой голос звучал осторожно. Теперь Блю стояла на коленях, медленно листая другой альбом с рисунками. Ее рубашка задралась на спине. Кожа там смуглая и нежная.

Блю поморщилась сквозь шлейф дыма.

– Я совершала настоящие дурные поступки, только когда употребляла наркотики, понимаешь. Я полностью теряла контроль над собой. Я на самом деле трусливая зайка, если, конечно, я не под кайфом или еще что. – Она посмотрела на меня искоса. – А ты? Ты снова режешь себя?

Ее взгляд скользнул по моим рукавам.

– Нет, – ответила я. – Ничего подобного. Просто…

Что бы она сказала про мои походы за наркотиками? Я опустила взгляд на свои колени.

Блю склонила голову набок.

– Все в порядке, Чарли?

«Я в дерьме или вроде того и не могу из него выбраться».

Но эти слова я засунула в себя. Я с трудом глотнула – в горле образовался комок.

Она смотрела на меня на протяжении длинной пульсирующей секунды.

– Как насчет рок-звезды? Он хорошо с тобой обращается? Некоторые парни, особенно музыканты, обладают настоящим мастерством все портить в отношениях с женщинами.

Я занялась делами: помыла свой стакан и нашла чистую рубашку для работы.

– Все хорошо. В порядке. Ты же знаешь.

– Он немного старше, да?

– Да. Ему двадцать семь.

Я повернулась к ней спиной, чтобы поменять рубашку. При этом чувствовала на себе взгляд Блю.

– Чарли, ты когда-нибудь до него встречалась с парнем?

Я быстро натянула рубашку через голову, отчего мои слова заглушились.

– Едва ли. Нет.

Блю что-то пробубнила себе под нос, но я не смогла различить.

– Что ты сейчас сказала? – Я повернулась обратно к ней.

– Ничего, – быстро отозвалась она, поднимаясь и опуская сигарету в раковину. – Не волнуйся. – Потом живо добавила: – Что же, покажи мне, где телевизор и компьютер, и, думаю, я буду хорошо вести себя до твоего возвращения.

Я выдавила из себя улыбку, хотя мне было интересно, что же она пробормотала.

– Ох, Блю, – вздохнула я. – У меня для тебя плохие новости.

Ночью девушки в «Грит» обсуждали что-то под названием «Ночь всех усопших» и сжигание какой-то урны. Это большое шествие по Четвертой авеню в честь умерших: люди надевают маскарадные костюмы, рисуют скелеты на лицах и делают много других странных вещей.

– Это самая лучшая ночь. Мы будем забиты до отказа в любом случае, и каждый, кто зайдет к нам, почувствует возбуждение от того, что жив, и будет готов пополнить запасы энергии. И костюмы! Совершенно блистательные.

В кафе пусто; им нечем заняться. В какой-то момент позвонила Джули и спросила, много ли у нас посетителей; и когда Темпл положила трубку, Рэнди многозначительно кивнула, собрала свои вещи и пошла домой. Таннера убрали из дневной смены и поставили всего раз в неделю в ночную. Витрина для кондитерских изделий стояла пустая и запыленная уже больше двух недель: Бьянка устала от того, что ей никогда не платят.

Темпл теребила машину для эспрессо.

– В прошлом году я сделала крылья с рождественскими огоньками, и какой-то придурок упал на меня и оторвал их. А мой друг свалился на танцовщицу на углях, с ума сойти!

Она дернула фильтр, и он внезапно вылетел и разбрызгал осадок от эспрессо по всей ее измятой голубой рубашке, той, которая мне тайно нравилась из-за крошечных колокольчиков на кайме. Темпл выругалась. Я наклонилась с тряпкой, чтобы вытереть темный кофейный осадок с ее рубашки.

Линус появилась из-за гриля, вытирая руки полотенцем.

– День поминовения, Чарли. Dia de los Muertos? Проклятая живая цепочка в двадцать тысяч человек движется по центру города, взывая к усопшим. И все это дерьмо в воздухе, вы думаете, это что-нибудь поменяет, правда? Всеобщая энергия и всякое такое. Но мир все равно невыносим, не так ли, Темпл?[11]

– Не придирайся, – ответила Темпл. – Мои родители все время брали меня с собой на вечеринки с танцами. Позитивная энергия – очень мощная сила.

– У тебя есть что-нибудь подобное дома, Чарли? – спросила Линус, вглядываясь в опустевшее кафе. Линус всегда ссылалась на Миннесоту как на «дом», когда говорила со мной. «Вы едите тортильи дома? Ты, должно быть, скучаешь по снегу, который дома. Ты в ближайшее время собираешься домой, Чарли?»

Я подняла голову и бросила взгляд на них.

– Мы не интересуемся смертью. Однажды ты исчезаешь, и все. Нам не нравится все, что мешает подледному лову рыбы.

Я произнесла это быстро, потому что не хотела сейчас думать о моем отце.

Они пристально посмотрели на меня.

– Шутка, – пробормотала я.

Темпл выпустила пар из пароварки.

– Это настоящий опыт, Чарли. Может быть, тебе понравится. Это гигантская театрализованная вечеринка, воспевающая человеческую душу.

Я смахнула остатки осадка с блузки Темпл, задев один из маленьких колокольчиков, который дзинькнул. Человеческая душа. Мой отец. Где его душа? Он меня видит? А Эллис, та ее часть, что исчезла? Осталось ли что-то от нее где-нибудь? Мысли об этом пугали меня.

Я считала, что Темпл ошибается. Я думала, что вовсе не полюблю этот вид театрализованных вечеринок.

Блю появилась в «Тру Грит» перед закрытием, переодетая в шорты, кроссовки и толстовку с капюшоном. Ее глаза затуманены. Мне интересно, сколько она выпила водки. Я яростно мыла пол в основном зале, спрашивая себя, о чем она может разговаривать с Линус и Темпл. Руки у Блю закрыты, но видят ли они шрамы на ее лодыжках? Мой лоб покрылся потом. Один раз в тренажерном зале какая-то девушка ворвалась в туалетную кабинку, застав меня там в одном бюстгальтере с рубашкой в руках. Я переодевалась в кабинке, подальше от других девушек, и всегда носила рубашки с длинным рукавом под красно-белой спортивной майкой. Она засмеялась, а потом закрыла рот руками. После этого все сторонились меня, когда я приходила в раздевалку и стягивала с себя спортивную одежду. Пока я собирала свои вещи, чтобы пойти в туалетную кабинку, они издавали резкое шипение. Темпл мило болтала с Блю. Какой была Темпл в старших классах? Выскочкой или тихоней? А Линус, макала ли она голову какой-нибудь девчонки в туалет или макали ее, а она старалась удержать голову под углом в 90 градусов? У людей так много секретов. Они никогда в точности не представляют собой тех, кем кажутся.

По дороге домой Блю произнесла одурманенным голосом:

– Леонард рассказал мне, как сюда добраться, поэтому я решила встретить тебя. Надеюсь, ты не сердишься. Я не хочу вторгаться на твою территорию или вроде того, понимаешь?

Она повернула голову в сторону пальм.

– Это место совершенно необычное. Знаешь, вся эта растительность напоминает иллюстрации Доктора Сьюза, не правда ли? – Мы шли молча некоторое время, пока она наконец не спросила: – Может, в бар?

Она с надеждой посмотрела в сторону Четвертой авеню.

Я подняла вверх руки.

– Восемнадцать. Если хочешь пойти в бар, то без меня.

Блю передумала:

– Пойдем проверим, дома ли рок-звезда. – И широко улыбнулась мне.

Я подумала, что не могу больше оттягивать этот момент, поэтому согласилась. Интересно, вернулся ли он домой после прошлой ночи? Я надеялась, что вернулся.

За квартал до его дома мы услышали, как Райли бренчит, и понижает, и повышает голос, проигрывая пассаж. Я удивилась: он не играл уже несколько недель. У Блю появилось мечтательное выражение на лице.

– Это он? Боже, это потрясающе!

Когда мы приблизились, он сидел на крыльце, и дым поднимался невесомыми кольцами над пепельницей у его ног.

– Чарли. – Он был необычайно бодрым. – И у Чарли есть… подруга.

– Блю.

Она протянула руку и затянулась его сигаретой. Этот жест тотчас же поднял во мне безобразную волну. Блю чувствовала себя комфортно, и она в миллион раз ближе Райли, чем когда-либо была я. Я не понимала, как у нее это получается. Что со мной такое, что я не могу? И она что – флиртует?

– Блю. Что же, красивое имя, Блю. Я Райли Уэст.

Он прислонил гитару к перилам крыльца.

Он флиртует в ответ? Я не могла понять его сигналы.

– Спасибо, – отозвалась Блю. – На самом деле это не настоящее имя, но мне оно больше нравится.

Я смотрела на нее с удивлением, отвлекаясь от своей злости.

– Что? Правда? Тогда как же тебя зовут?

Блю еще раз затянулась сигаретой и медленно выпустила дым.

– Пэтси. Патриция. Я хоть отдаленно напоминаю Патрицию?

– Нет, – ответила я, качая головой и улыбаясь. – Ты даже отдаленно не выглядишь как Патриция.

Райли засмеялся от души. Он, должно быть, уже опрокинул пару бутылок, потому что выглядел счастливым. Жаль, что Блю здесь. Если Райли счастлив, я не хочу ни с кем его делить. В последнее время ему нужно четыре или пять бутылок, чтобы просто улыбнуться. Он поклонился Блю.

– Что-нибудь освежающее, дамы? – Он пошел в дом.

Блю захихикала.

– Он классный, – прошептала она.

И посмотрела на соседей Райли, сидящих на крыльце. Они попивали вино и раскачивались на плетеных креслах, обмахивая себя газетами.

– Ему, видимо, нравится, что у него есть своя публика. Кроме тебя, я хочу сказать.

Блю легонько перебирала струны его гитары. Я ударила ее по пальцам, в раздражении от того, что она вольно обращается с его вещами. Она кольнула меня взглядом.

Райли снова появился с бутылками, покрытыми тонким льдом. Он быстро ткнулся носом мне в щеку и потом протянул пиво. Я неохотно стукнулась с ним бутылкой.

Блю опрокинула половину своей двумя большими глотками и вытерла рот, переводя взгляд с Райли на меня и обратно. И хихикнула.

– Вы, ребят, смешные.

– Почему? – Я отпила маленький глоток пива.

– Не знаю. Просто вы такие. – Ее лицо сияло. – Вы, ребят, можете поцеловаться или еще что. Не обращайте на меня внимания.

Я почувствовала, как мои щеки начали гореть.

Райли скрестил ноги и предложил ей сигарету.

– Здесь пахнет какой-то историей. Было что-то трагическое, я думаю, в той ситуации, когда вы познакомились?

Блю фыркнула и выпустила вереницу безупречных колец дыма.

– Боже, я обожаю сигареты без фильтра, – выдохнула она. – Обожаю их.

Она сделала еще один большой глоток пива.

– Мы познакомились в клинике для тех, кто себя режет. Я была там дольше всех. – В ее голосе звучала почти гордость. – После меня была Айсис, потом Джен и потом Чарли. Хотя еще Луиза, но она всегда там была. Погоди. Все в порядке, дружище?

Лицо Райли замерло, будто он задержал дыхание. Блю взглянула на меня.

– Чарли. Ты разве не рассказала ему про Крили?

Она смотрела на меня настороженно.

Райли откашлялся.

– Чарли немного скрытная во всем, что касается ее прошлого. Но это не проблема. У нас у всех свои секреты.

Его голос прозвучал мягко. Он протянул руки и притянул меня поближе к себе. Я почувствовала себя от этого лучше. Более расслабленной.

Блю кивнула:

– Я раньше звала ее Молчаливая Сью, она какое-то время была очень тихой. Как они это называли, Чарли?

Я стиснула зубы, раздумывая, отвечать или нет.

– Сее-лективная немота, – неожиданно вспомнила Блю, скатываясь по перилам. Ее ноги были гладкие и блестящие. – Я думаю, это когда люди замыкаются в себе при некоторых обстоятельствах. У меня всего понемногу. Я психическая дворняжка, если хотите.

– Любопытно, – сказал Райли. – В клиниках интересно, не так ли? Все, кого ты там встречаешь, – это зеркальные отражения тебя самого. Я там отбывал свой срок, поэтому знаю. Это сильно пугает.

Уголки его губ подергивались. Я начала ощущать панику – я не успевала за их диалогом обо мне и за тем, что они так хорошо поладили. Я стиснула зубы и прострелила взглядом в Блю.

– Она всегда рисовала. – Блю потушила сигарету. – После того как она устроилась там, им приходилось каждый день практически выгонять ее с творческих занятий. Она была единственной, кому там нравилось. Я вообще не способна сделать что-либо, имеющее отношение к искусству.

– Она превосходно чувствует линии. – Райли внимательно посмотрел на меня, не улыбаясь. – Ты слышала о ее маленькой художественной выставке?

Блю продолжала, как будто не услышав Райли:

– Боже, я ненавидела это место. Не могла дождаться выписки. Заперли нас всех там, как скот, отрезая наши мозги по кусочкам, правда, Чарли?

– Как насчет тебя, Чарли? – Райли допил свое пиво. – Ты тоже с нетерпением ждала выписки?

Лицо Райли выглядело уставшим и красивым. Из меня начало бить ключом такое знакомое, очень знакомое чувство: оно всегда овладевало мной, когда я сильно его хотела. Однако я все-таки справилась с ним, наблюдая, как они с Блю дразнят друг друга зажигалками и сигаретами.

– Нет, – тихо ответила я. – Мне там очень нравилось. Никогда не хотела оттуда выходить.

Блю загоготала:

– Ну да, ага. Ты же ночевала на проклятой теплотрассе, прежде чем поступить к нам. С чего бы тебе там не понравилось?

Райли искоса на меня посмотрел.

– Теплотрасса? – медленно произнес он. Я бросила на него взгляд. Внезапно я поняла, что он не помнит того, как мы с ним сидели здесь, на крыльце во время муссона, и я рассказывала, что жила раньше на улице. Он не помнит. Потому что все время под кайфом… Тяжелая волна грусти накрыла меня.

Блю перевела взгляд с Райли на меня. Ее лицо побледнело. Она расплющила свою сигарету о перила, бормоча «Прости».

Райли произнес тихое «Хм». А потом ушел за новой выпивкой, закурил еще сигарету, заново перематывая вечер на начало. Они говорили обо мне, как будто меня здесь нет, дразня меня и смеясь, когда я краснела. В конце концов, соседи разошлись по домам, погас свет, улица затихла, но Райли и Блю все еще держались, обменивались сигаретами и одинаково раздражающе хихикали, обсуждая музыку и политику.

Под конец я убрала бутылки и переполненные пепельницы, положила гитару Райли в футляр и подняла Блю на ноги, держа за локоть. Она ныла:

– Почему мы не можем остаться здесь? Еще ведь совсем рано! Я тебя умоляю! Я в отпуске.

Но я все равно забрала ее домой, удерживая в вертикальном положении, пока мы плелись по узкой лестнице в мою комнату. Дома я внезапно ощутила уныние, когда посмотрела на односпальный футон, придвинутый к стене. Блю, пошатываясь, пошла в туалет, снимая джинсовые шорты.

– Извини, – сказала она. Звук льющейся мочи эхом зазвучал в унитазе.

Она шлепнулась на футон и заерзала ногами.

– Кто-нибудь, пожалуйста, снимите с меня туфли.

Я сдернула с нее туфли на танкетке, пугающей своей высотой, и кинула их в угол.

– Выключи свет. Это лампа просто убивает меня.

Я пошла в туалет, почистила зубы в темноте, побрызгала водой на лицо, натянула трусы и футболку. А потом вернулась, посмотрела на Блю, свернувшуюся калачиком на моем футоне, и упала рядом с ней. Я отодвинула ее бедром. И на меня накатила неожиданная волна тоски по Эллис, по тому, как мы с ней сворачивались рядом на ее кровати, разговаривали шепотом, ощущая теплое дыхание друг у друга на щеках. Я осторожно прижалась бедром к Блю. Она очень теплая.

В конце коридора слышно бормотание телевизора.

– Чарли, что рок-звезда говорит тебе про твои шрамы?

Я закрыла глаза.

– Что ты здесь делаешь? – спросила сонным голосом Блю. – Возвращайся к своему парню.

– Нет.

Блю помолчала какое-то время.

– Тебе не нужно беспокоиться из-за меня или еще что. В смысле, я люблю флиртовать, мне приятно, но я не… я бы никогда… я наполовину играю, все, что говорю, понимаешь, Чарли?

Она потянула к себе одеяло и перевернулась к стене.

– И знаешь что, – продолжила она, и ее голос стал еще более сонным, но упрямым, – девушка может прикасаться к гитаре своего парня, понимаешь. Ты злилась на меня, что я поиграла на ней, и я готова поспорить: ты никогда даже не думала о том, что тебе позволено брать ее, но это так. Он не бог какой-нибудь.

Ее очевидная правота меня задела. Я не знала, что ответить, поэтому промолчала. Когда ее дыхание стало тяжелым, и я решила, что Блю уснула, и сама почти провалилась во тьму, она неожиданно пробормотала:

– Эй. Напомни мне. У меня есть кое-что для тебя. От Луизы.

Наутро Блю бледная, как простыня, но веселая, энергично глотала кофе, который я купила для нее в кафе в конце улицы. Она мылась в крошечной ванной, пока я мыла несколько чашек в раковине. Блю не такая стеснительная, как я; я увидела ее прошлое, когда она откинулась назад, и вода плеснулась ей на грудь. После этого она приняла свои лекарства, одно за другим и выстроила выписанные пузырьки на подоконнике. Я вспомнила ее письмо, в котором она писала, что принимает много лекарств.

– Мне нужно заправиться после вчерашнего. – Блю натянула футболку. С коротким рукавом. Шрамы от ожогов на ее руках выглядели аккуратными и точными. – И газировку. Например, гигантскую кока-колу.

Я показала на ее футболку, руки.

– Ты не… я хочу сказать, а если кто-нибудь увидит?

Блю нахмурилась:

– Какого черта мне беспокоиться, что кто-нибудь увидит, Чарли? Вот оно. Вот я. – Она дернула меня за рубашку с длинными рукавами. – Ты собираешься прожить всю жизнь вот так, в темноте? Лучше показать все откровенно. И знаешь, что меня очень сильно бесит? Если у парня шрамы, то начинается дерьмовая демонстрация героизма и все такое. Но если у женщины? Мы просто отвратительные уродины. Взять твоего парня. То есть, я не хочу никого обидеть – он мне нравится, это его очаровательное бунтарство, которое всех привлекает, но у него большие проблемы. – Она пила и жестикулировала. – И почему ты не рассказала ему про больницу и про то, что жила на улице? У него могут быть проблемы, а у тебя нет?

Ее слова вылетели с яростным напором, захватив меня врасплох.

Я чувствовала, что вот-вот расплачусь.

– Не знаю, – я с трудом сглотнула. – Я просто хочу купить что-нибудь поесть, ладно? Мы можем это сделать?

Я нащупала деньги в своем кармане, но Блю опустила мою руку.

– Не надо. Я заплачу. Прости. Правда. Все хорошо.

Она надела свою сумку через плечо.

– Давай пойдем быстрее. Если я не выпью газировки в ближайшее время, меня стошнит.

Блю купила нам омлет, буррито с мелко нарезанным картофелем и зеленым перцем чили и газировку со льдом. В закусочной она набросилась на еду и язвила, шепотом обсуждая большую задницу официантки, отпускала сальные шуточки по поводу солонки и перечницы в форме кактусов сагуаро. Она заказала еще одну газировку и булочку с корицей, глазурь от которой прилипла к ее верхней губе.

Мы разглядывали товары в стильном магазине париков на «Конгресс». Блю купила серьги с перьями и примерила разноцветные причесанные парики. Мы бесцельно гуляли по центру, заглядываясь на витой, похожий на торт фасад собора Сент-Огастин, на изящную одинокую гробницу Эль-Тирадито-Уишинг-Шрайн c грудой потухших veladoras. Блю долго всматривалась в углубления в тусклой крошащейся стене, на просьбы и дары, оставленные людьми, на осевшие свечи, на затвердевшие блеклые фотографии. Я потрогала пустое углубление. Может, стоит принести сюда фотографию Эллис? Я провела пальцами по гладким камням.[12]

По дороге домой Блю была молчалива. Я вдыхала воздух начала ноября, смотрела в широкую бесконечную синеву неба. В Миннесоте в это время года все листья уже на земле, и небо серое – природа готовится к зиме и холодам. Возможно, уже пару раз выпадал снег. Но здесь все состоит из синего неба и бесконечного тепла.

В комнате Блю устроилась в мягком кресле с телефоном, печатая и листая. Когда я мимоходом спросила ее, на сколько она приехала, ее глаза затуманились.

– Я думала, что сказала тебе, – мне некуда идти, Чарли. Ты счастливая, что живешь тут. Это так здорово. Посмотри на это чертово солнце, даже зимой! Здесь сейчас двадцать три градуса тепла. – Она опустила голову. – Ты не хочешь, чтобы я тут оставалась, Чарли?

Хочу, но не хочу, но хочу, но не хочу.

Я поменяла тему разговора:

– Как там остальные в Крили?

Блю покачала головой:

– На самом деле я не знаю. Я не поддерживаю связь. Айсис выписали после тебя. Луизу никогда не выпишут, эту дубину тупоголовую. Клянусь, она или умрет, или будет там пожизненно. О, черт!

Блю вскочила с кресла и начала рыться в своей спортивной сумке, пока не нашла что-то. Она протянула мне десять черно-белых тетрадей, связанных красной лентой.

– Луиза просила передать их тебе.

Они тяжелые. Я представила Луизу, ее вьющиеся золотисто-рыжие волосы, ее улыбку, когда я спросила, что она все время пишет в этих тетрадях. «Историю моей жизни, Чарли».

– Ты не посмотришь, что там? – поинтересовалась Блю.

– Может, позже.

Я просунула их в свой рюкзак. Не похоже, чтобы Блю развязывала ленту, но все же. Я не хотела оставлять их тут. Может, там внутри вещи, которые Луиза предназначала только для меня. Может, я просто хочу, чтобы она писала для меня…

Блю снова угнездилась в кресле.

– Джен С. написала мне эсэмэску. Дули бросил ее. Она упустила какую-то стипендию по баскетболу и у нее рецидив, но родители пока не знают.

– Ты говоришь с кем-нибудь? – спросила я. – Я имею в виду, ходишь на собрания и все такое?

Блю сделала большой глоток пива, которое купила по дороге домой.

– Hе-а, мне нечего больше сказать. А ты?

– Я какое-то время переписывалась с Каспер, но в последнее время она больше не отвечает.

– Ты всегда была ее любимицей. Мы все это знали. Хорошенькое дельце.

Блю резко встала, начала вытаскивать одежду из спортивной сумки и раскладывать ее на футоне.

Я медленно застегнула молнию на рюкзаке.

– Каспер все нравились, – спокойно заметила я, но слова Блю заставили меня почувствовать вину. Может, самую малость я была любимицей Каспер, ее особым проектом.

– Нет, это не так. Я ей никогда не нравилась. Думаешь, она присылала мне письма после выписки? Нет.

Блю повернулась ко мне спиной, завязывая волосы в пучок. Сзади на ее шее ласточка, откормленная и приунывшая, смотрела на меня.

Чтобы разрядить обстановку, я спросила, чем она займется, пока я буду на работе. Блю пожала плечами, шаркая на кухню.

Когда я увидела, как она сталкивает бутылку с подоконника, ополаскивая стакан, мне захотелось сказать «Прекрати». Но кто я такая? Я точно так же запуталась.

– О, ну ты знаешь. Я прогуляюсь. Может, пообщаюсь с твоими соседями.

Она повернулась ко мне и улыбнулась – ее новые безупречные зубы похожи на сверкающую стену во рту.

Я произнесла, придерживая рукой дверь:

– Блю, не принимай все это близко к сердцу, ладно? Может, мы вечером еще прогуляемся вдвоем. Там хорошая погода для ночных прогулок.

Я с надеждой улыбнулась ей, но она просто показала мне «жест мира» и снова принялась листать что-то в телефоне.

Когда я вернулась с работы, ее не было дома. Вместо этого я застала ее у Райли в гостиной. Я завернула за угол к его дому и услышала, как по улице разливается смех. В желудке все сжалось от дурного предчувствия, пока я поднималась на крыльцо по лестнице. Я остановилась, наблюдая за ними через москитную дверь: они сидели на полу, сигареты в пепельницах, повсюду стаканы с напитками, Блю наигрывала на гитаре Райли, а он мягко поправлял ее пальцы. Он шутил, растягивая слова, она смеялась, ее лицо раскраснелось под воздействием его внимания. Мне больно даже от того, что его руки прикасаются к ее рукам. Я знаю, Блю сказала, что у нее с ним ничего никогда не будет, но все же. И потом Блю говорила, что ей одиноко. И вот она – веселится с кем-то, кто обращает на нее внимание!

Ее волосы спадали на щеку шелковистым веером. Блю – Пэтси, Патриция – выглядела по-настоящему счастливой, и я немного расслабилась. После того как она сказала, что Каспер не любила ее так, как меня, можно ли ей позволять так поступать?

Блю широко улыбнулась мне, когда я медленно протиснулась в дверь, и с возбуждением сообщила о том, что Райли угостил ее выпивкой в «Тэп Рум» и ужином в «Гриль». Утром он повезет ее осматривать достопримечательности, добавила она.

В желудке что-то подпрыгнуло. Он никогда никуда меня не возил. Блю выглядела по-настоящему довольной, ее пальцы поглаживали струны гитары. Я перевела взгляд на Райли, но он ковырял этикетку на своей бутылке с пивом.

Может, он просто раздает ей обещания, которые не сумеет выполнить, старается быть милым, а потом просто разочарует ее? И потом, на какой машине они поедут? И куда? Он собирается все испортить? Я начинала немного злиться.

Я с глухим ударом села на бархатный диван бордового цвета. Райли поднял глаза, наконец замечая меня. Он нагнулся, задрал штанину моего комбинезона и поцеловал меня в колено.

– О да, твой квартирный хозяин заходил. – Блю подула на свою сигарету. – Лонни?

– Леонард, – глухо поправила я. Она покусывала губы, сосредоточившись на положении пальцев на струнах гитары. У нее красивые ногти, белые и аккуратно подпиленные.

– Он хотел узнать, как долго я у тебя пробуду, потому что комната слишком мала и все такое. И понимаешь, возможно, тебе придется доплатить какую-то сумму.

Я побледнела. Блю заметила это и быстро покачала головой:

– Не волнуйся, Чарли. У меня есть деньги, и к тому же я собираюсь отработать эту дополнительную сумму за аренду. – Она расплылась в улыбке. – Я новый домашний мастер в вашем доме. Я не просто так ходила на все эти стройплощадки со своим отцом, понимаешь? Ты видела лестничную клетку? Сегодня я отремонтировала ее. Мы можем быть соседками по комнате всегда. – Она широко улыбалась, глаза ее блестели.

Блю выглядела такой счастливой и полной надежды, что я почти растаяла. Ее присутствие мне приятно, немного. Она не такая, какой была в Крили.

Девушки в «Тру Грит» – Темпл, Фрэнсис и Рэнди – постоянно говорят о своих соседках по комнате. Это может быть весело – жить с какой-нибудь девушкой.

– Да, – сказала я, стараясь улыбнуться. – Это может быть здорово, Блю.

Райли тоже засмеялся, но его смех оказался не совсем дружеским.

– Эй, Блю! Не говори так. Я не хочу потерять свою девушку из-за ее лучшей подруги. Она единственное, что держит меня в вертикальном положении. Я застолбил ее.

Он сжал мое колено слишком сильно.

Блю подняла брови. Она попыталась посмотреть мне в глаза, но я встала и предложила им еще выпить. Я принесла им напитки, и себе тоже, пока не начала спотыкаться, как и они.

Я позволяла себе напиваться все сильнее, потому что хотела, чтобы Блю стала другой после выписки. Я хотела, чтобы она стала лучше, и мне было бы не так страшно тоже становиться лучше…

Наверно, так и должно быть.

Позднее мы сидели в его комнате, дом притих, Блю уснула на диване, зажав руки между колен, и Райли дышал мне в плечо. В комнате прохладно; окна были открыты.

Он лежал сзади меня, прижимая меня к себе, и дышал в мою щеку.

– Твоя подруга, она ведь несерьезно о том, что вы будете жить вместе?

Я не знала, какие чувства вызвал во мне этот вопрос.

Перед глазами все кружилось, но я закрыла их. Я так устала от выпивки, устала убирать после него, когда он напивается. Устала затаскивать его в кровать. Будить на работу. Где я? Чем я занимаюсь?

Мой голос срывался, горло было раздражено от сигарет, но я выталкивала из себя слова. Они звучали сердито, и я знала, что Райли это чувствует; он слегка отодвинулся от меня.

– Ты даже не позволишь мне иметь подругу? Всего одну? – Я говорила нечетко и начинала паниковать. Я не хотела проигрывать ему, но ком в горле становился больше, алкоголь жадно проталкивал его.

– Эй, – произнес Райли мягко. – Я не…

– Я хочу сказать, ты знаешь, как тяжело быть только с тобой все время? Когда ты в таком состоянии?

Райли молчал.

Мой голос становился громче. Я оттолкнула его руки и придвинулась к стене, прямо под открытое окно. Могут ли меня слышать соседи?

– Ты никогда не спрашиваешь ничего обо мне. Ты никогда не спрашивал о моих шрамах. Или о моих родителях. Блю хотя бы знает, она понимает…

– Эй, послушай, у всех бывает разное в жизни, дорогая, я просто не спрашивал, потому что…

– Ты не спрашивал, потому что на самом деле тебе все равно, пока я тут рядом, когда тебе нужна. «Печенье, или книга, или музыкальный диск на полке», как сказала Джули.

Я перевернулась на другой бок. Я почти не видела его лица из-за того, что кружилась голова, и в комнате было темно. Райли тоже слишком пьян, уголки его глаз опущены. Он хотя бы вспомнит этот разговор? Вот оно, Райли, вот ты. Вот мое дерьмо.

– У меня была подруга, и она пыталась покончить жизнь самоубийством, и я была в этом виновата. И я сломала нос моей матери, и она меня выгнала из дома. Я никогда не спала на теплотрассе, но было другое: буханку хлеба можно растянуть на неделю, однако твоя совесть нечиста. – Слова вылетали из меня, превращаясь в вязкие облака в моем горле, но я больше не могла остановиться. – Когда я прошу у тебя мелочь, ты мне даешь ее, потому что я маленькая, и у меня грустный вид, и я в грязи. У тебя появляются тайные мысли – ты думаешь, что можешь кое-чем заняться со мной, и я позволю тебе, потому что мне нужны деньги. И я понимаю это, поэтому когда я предлагаю прогуляться до парка и поговорить еще немного, наедине, ты счастлив пойти со мной, возбужден и нервничаешь.

– Не надо, – прошептал Райли. И закрыл лицо руками.

– В парке я не смотрю на тебя, когда мои друзья выпрыгивают из кустов. Или когда ты плачешь, потому что они бьют тебя цепями, забирают твои деньги, портят твой дорогой костюм. Я выполнила свою часть. И вообще, почему у тебя так много наличных в кошельке? Ты такой глупый, чувак, чертовски глупый.

Райли попросил перестать, но я не перестала, потому что мне хотелось сделать ему больно, немного и одновременно сильно, за то, как он смотрел на Рейган, или за то, что у них было с Вэнди, или за то, как он смеялся с Блю и высказался против моей дружбы с ней, но больше всего потому, что я очень устала.

Я так устала от выпивки и отчаяния. Я устала и зла на себя. Позволяю своей личности уменьшаться в надежде, что Райли станет обращать на меня больше внимания. Но как человек заметит тебя, если ты уменьшаешься?

Я скинула одеяло, перебираясь через него и продолжая говорить, даже когда закусила зубами свой комбинезон, пытаясь застегнуть лямки. Мои руки не слушались. Я просто повязала проклятые лямки вокруг талии.

– Если ты стараешься выжить в одиночку, какой-то мужчина делает попытку изнасиловать тебя в переходе, безумно пьяный и сильный. Он засовывает руки тебе в брюки, его пальцы внутри тебя, плечом он зажимает твой рот, чтобы никто не услышал, как ты кричишь. Может, двое парней спасут тебя, двое милых парней. Если ты живешь с кем-то еще, то тебе лучше помнить, кто главный – или он тоже попытается сделать тебе больно.

Я наклонилась ближе к лицу Райли. Он сильно зажмурил глаза.

– Я жила в доме секс-услуг. Кое-кто пытался продать меня за деньги. Поэтому я хотела умереть. Вот моя история, Райли. Когда ты расскажешь мне свою?

Я учащенно дышала. Он скрестил обе руки на своем лице.

– Райли, – проговорила я хриплым голосом. – Райли, мы должны остановиться. Ты должен остановиться. Я не хочу, чтобы ты умер, Райли. Пожалуйста, остановись. Я не хочу, чтобы ты умер. Ты остановишься?

Его голос прозвучал сильнее, чем я ожидала:

– Нет.

Я чуть не упала и, спотыкаясь, вышла из комнаты. Я стащила Блю с дивана за футболку. Она шаталась, пока искала равновесие.

– Что за черт, Чарли… что-о?

Ее волосы упали на лицо.

Я вытолкнула ее на улицу, натягивая на себя ботинки, пока она растянулась на крыльце, засовывая ноги в сандалии.

– Какого хрена? Вы, ребята, поругались, что ли?

– Я просто хочу уйти. Пошли. Пожалуйста, просто поторопись, Блю.

Я сбежала по ступенькам крыльца, глотая воздух. Я не понимала, что только что произошло, я была в замешательстве и пьяна, моя кожа чесалась.

– Мне нужно куда-то в безопасное место. Пожалуйста. Домой.

– Да, да, хорошо.

Блю застегнула джинсы и быстро спустилась с крыльца. Она все еще полусонная, пьяная.

«Я больше не хочу алкоголя. Я больше не хочу алкоголя. Я больше не хочу алкоголя. Я не хочу одиночества».

Мне пришлось поддерживать ее ровно, пока мы шли; ее тело расслаблено и похоже на желе. Я сказала тихим голосом:

– Блю, давай прекратим, давай просто прекратим все это, хорошо? Портить все, понимаешь?

– Давай, – пробормотала Блю. – Сойдет, хорошо, договорились.

– Пожалуйста.

Небо молочное от облаков. Я чувствовала сладкий запах шампуня Блю, похороненного где-то под запахом алкоголя и сигарет. От меня также не ускользнуло то, что Райли ни разу не позвал меня, когда мы уходили, и не выбежал на крыльцо.

Ком внутри меня вбирал в себя и это тоже, добавляя к общей куче.

Утром я шла с двумя чашками кофе из кафе в конце улицы, моя голова раскалывалась после вчерашнего, я смотрела на стену лестничной клетки. Блю была права; она отштукатурила все отверстия и трещины, ошкурила их наждачной бумагой. Стена гладкая и чистая. Кажется, Блю гордилась собой.

В вестибюле здания пахло чистотой; Блю стояла с мокрой тряпкой и ведром, когда я вернулась с кофе. Днем раньше она поработала со стенами; теперь отмывала коридор и вестибюль, чтобы придать хороший вид паркетному полу и посмотреть, чем лучше его ошкурить. Она выглядела на удивление свежей после долгой ночной пьянки.

Я не думала, что она помнит прошлую ночь. Не уверена, что и Райли не помнит. Я собрала все свои силы, когда ходила за кофе, чтобы не отправиться в противоположном направлении, не повернуть за угол, не подняться на его крыльцо и…

Немного пота блестело у нее на лбу.

– Чем можно заниматься, когда английский – твой основной предмет специализации? – спросила Блю. – По всей видимости, этим. Она засмеялась, сделав забавное лицо. И вдруг резко произнесла: – Висконсинский университет в Мэдисоне. Я не полная неудачница, Шарлотта.

– Я знаю, Блю. Думаю, это довольно круто.

– У тебя сегодня важный день! Ты волнуешься? – Она взяла одну из чашек с кофе и с удовольствием начала пить его маленькими глотками. – Боже, моя голова…

Я кивнула:

– Да. – Я стараюсь думать об этом, чтобы прогнать мысли о Райли. – Да, я действительно очень волнуюсь.

– Здорово. Так и должно быть. Встретимся здесь позднее и пойдем в галерею вместе?

– Да, само собой. Я пойду вздремну перед работой, хорошо?

Блю жестом показала мне «до скорого», и я направилась наверх в комнату. На самом деле у меня желудок весь был словно завязан в узлы. Я все еще расстраивалась из-за ссоры с Райли и гадала, придет ли он хотя бы домой или позже на выставку. Я чувствовала некоторую незавершенность с ним, и мне это не нравилось.

Я отработала с пяти до семи, а потом Темпл сказала, что я могу идти на выставку. Она попросила Таннера поработать за стойкой, пока она занимается с машиной для эспрессо. В кафе столпились посетители – в самых безумных костюмах, с темными лицами, похожими на смерть. Джули на улице разливала теплый сидр из гигантского жестяного бочонка.

Таннер установил кофейники на прилавок для кондитерских изделий, вместе со стопками стаканов навынос и коробкой для денег. Темпл напечатала большую вывеску: «Кофе в Вашу честь, 1 доллар». Линус стояла за грилем, Рэнди заменяла меня с посудой и контролировала еду.

– Все в порядке, – заверила Темпл. – Мы справимся. Ты иди, не ударь в грязь лицом, девочка.

На улице творилось полно сумасшествие в честь Дня поминовения или Dia de los Muertos. Исполнительницы танца живота, дети и взрослые, одетые в черное, с лицами, разрисованными, как черепа; у маленьких детей к спине привязаны тонкие золотистые крылья. Огнеглотатели, артисты на ходулях, волынщики в юбках. Шум впечатлял, каждый звук перекрывался звучанием больших японских барабанов. Люди несли гигантские скелеты на палках с цилиндрами, свисающими с черепов. Одна женщина была одета во все черное, ее лицо раскрашено, как золотистый череп, глаза, подведенные черным, похожи на впадины. Она держала черный зонт с миниатюрными черепами, свисающими с краев. Группа людей в белых струящихся мантиях с раскрашенными, как сахарные черепа, лицами (то, что Темпл пришлось показать мне на телефоне: лицо красят в белый цвет, а потом покрывают цветными узорами, имитирующими цветы) держали змею из папье-маше длиной в двадцать футов над головами. Офицеры полиции и полицейские машины, люди в масках, люди с разными видами инструментов, как будто обкуренные, бродили, не разбирая дороги. Я высматривала шпану из «Дэйри Квин» – они тусовались напротив «Гудвилл», курили и сурово смотрели в толпу. Их лица тоже выкрашены в белый цвет, а глаза обведены черным. Девушка узнала меня и слегка высунула язык из пурпурных губ.

Я держалась тротуара на противоположной стороне улицы, плавно двигаясь между людьми. Звуки толпы, различных барабанов и музыки оглушали. Полиция стояла по краям шествия, стараясь удержать всех в пределах улицы, но это было трудно; люди забирались вглубь и вылезали, кричали и смеялись. Повсюду мимы, артисты и палатки ремесленников. Огнеглотатели прошли мимо, и я открыла рот от изумления, когда женщина остановилась прямо напротив меня и медленно втянула огонь себе глубже в горло. Потом выпустила его, плюнула и убежала прочь. Я пробралась через подземный переход и спаслась на другой стороне улицы, оторвавшись от толпы людей, и пошла домой. День поминовения с криками и барабанами плелся сзади.

Блю не оказалось в моей комнате, хотя ее одежда была разбросана на матрасе, а воздух наполнен сигаретным дымом. Я заворчала из-за грязного бардака, который она оставила после себя: полные пепельницы, бокалы с помадой по краям, смятые пакеты из магазина деликатесов в конце улицы. Небольшие куски салата-латук и помидора раскиданы по ковру. Пятна от плевков зубной пасты прилипли к краям раковины. С минуту я, не отрываясь, смотрела на модный телефон Блю на карточном столе; внизу экрана трещина, похожая на паутину, как будто кто-то кинул его. У меня в желудке появилось странное ощущение. Блю всегда очень аккуратно обращается со своим телефоном.

Теперь, осматривая всю квартиру, весь бардак целиком, я пришла к мысли, что что-то не так, что-то случилось. Где Блю? Может, у Райли. Я перевела дыхание, стараясь не давать волю еще одному странному чувству. Может, Блю просто услышала плохие новости и закатила истерику? Я разрывалась между желанием бежать к Райли прямо сейчас и проверить, там ли она, и приготовлениями к выставке. Я сделала несколько дыхательных упражнений «воздушные шары». Нужно собраться. Блю, наверно, разозлилась по поводу какой-нибудь глупости. Я собралась, а потом направилась к Райли.

Впервые за много месяцев я надела что-то другое, кроме комбинезона с обрезанными штанинами. Я нашла свободную хлопковую юбку черного цвета в «Гудвилле» и темно-коричневую блузку в крестьянском стиле. Натянула их, обулась в сандалии, купленные в переулке, и брызнула водой в лицо. Я посмотрелась в крошечное зеркало в туалете в конце коридора, в котором виден только один фрагмент лица за раз, и пригладила волосы. Сейчас они почти закрывали уши. Я попробовала подобрать их наверх, разглядывая пустые дырки для сережек в ушах.

Полагаю, это мило, что у меня теперь свой цвет волос – после стольких лет окрашивания их в красный, или в синий, или в черный. Темный блонд с темно-коричневыми прядями.

Я подумала, что мое лицо выглядит сейчас лучше, чем все предыдущие месяцы; кожа стала чище, круги под глазами уменьшились. Интересно, Райли когда-нибудь считал меня красивой, или хорошенькой, или хоть какой-нибудь? Он ведь никогда не говорил ничего подобного… При мысли о нем мне снова стало плохо. Прошлая ночь оставила в моем животе странный узел.

Он сказал: «Нет».

Я посмотрела на себя в зеркало. «Что бы ни случилось, – пообещала я себе, – сегодня вечером я не буду пить».

Я вернулась в комнату, порылась в зеленой спортивной сумке Блю, нашла там розоватый тюбик с блеском для губ и провела им по губам. Я подвела глаза ее карандашом и пальцами растушевала цвет, в надежде получить «совиные» глаза с поволокой. Я просто старалась делать то, что подмечала за Эллис, когда та красилась.

Я пошевелила ступнями в сандалиях, почувствовав небольшой дискомфорт. Блузка, юбка, блеск для губ – слишком много нового сразу… Я скинула сандалии и рывком натянула черные носки и ботинки от «Док Мартенс». Я готова и нервничала, но сначала я должна найти Блю.

Гитара Райли стояла на крыльце, рядом с сигаретами и пивом. Внутри слышна музыка. Вся улица была наполнена шумом, люди собирались на крыльцах и во дворах, пили, готовили на гриле и смеялись. Шум толпы и барабанов Дня поминовения грохотал в небе.

Я собрала сигареты и пивные бутылки и отнесла их в дом.

Блю сидела на полу посреди гостиной спиной ко мне, ссутулившись в клубах дыма, перед ней были разложены обложки музыкальных альбомов.

– Блю, – позвала я, но она не услышала из-за музыки.

Я тронула ее за плечо, и она подпрыгнула, пепел полетел на ее оголенные колени. Блю повернулась и посмотрела на меня глазами размером с блюдца, ее зрачки прыгали и подергивались.

– Блю?

Я поморщилась от запаха паленой пластмассы и поняла, что это Блю: от нее так пахнет. Она вытерла лицо, стряхнула пепел с колен и вжала сигарету в пол кулаком. Весь дом пропах горелым; чем-то химическим, от чего слезились глаза. Я не сразу поняла, что происходит.

Глаза Блю наполнились слезами. Она прохрипела мое имя.

– Господи. – Я попятилась назад. Голова кружилась, ноздри горели. Меня тошнило. – Чем ты тут, черт возьми, занималась? Почему ты опять принялась за старое, Блю? Твои зубы.

Это все, о чем я могла думать: «Твои чудесные зубы».

Трубка лежала на полу, у ее голых колен. А на ее подбородке виднелись слюни.

Что-то мерцало в глазах Блю; неожиданно на ее лице начала вырисовываться печаль, спускаясь на щеки.

– Луиза подожгла себя, – произнесла она.

Меня так сильно затрясло, что бутылки в руках зазвенели, ударяясь друг о друга.

Блю царапала ногтями мои ботинки, пытаясь удержать меня рядом с собой. Ее дыхание было сбивчивым и хриплым, а зрачки не переставали двигаться. Я оттолкнула ее, пятясь назад. Луиза? Луизы больше нет? Мое тело похолодело, потом закипело и затем онемело.

В ушах звучал шум океана и гром. Луиза. Эллис. Это не может случиться снова.

Я споткнулась, направилась в кухню, позвала Райли по имени. Я буду в порядке, если смогу отыскать Райли. Райли обнимет меня, не позволит плохому выйти из меня. Он может это сделать, хотя бы сейчас, правда? Как он делал, когда я болела. Я могу рассчитывать на него хотя бы в этом.

Черные точки кружились у моих глаз; кожу покалывало, что-то скреблось в горле.

За моей спиной Блю плакала, выла пронзительным тонким голосом:

– Прости, прости, прости, прости, прости.

Сгорела. Луиза сгорела. Я не могла дышать.

Первое, что я распознала, войдя в кухню, – вспышки спутанного красного и желтого цветов, лицо Вэнди прилипло к плечу Райли, ухмылка с заостренными зубами направлена на меня. Он так яростно ее имел, что ее голова раскачивалась, расслабленная, как у куклы. Они занимались сексом прямо там, на кухонном столе, его лицо в ее шее, ее голые ноги свисали с его бедер, джинсовые шорты висели на пальцах ноги.

Вэнди издала что-то наподобие икания и подмигнула мне.

В другой комнате запись неожиданно притормозила и остановилась, раздался продолжительный ужасающий скрежет, когда Блю убрала иглу. Вэнди вытаращила глаза – они похожи на крутящиеся леденцы на палочке.

Бутылки из-под пива выскользнули у меня из рук и разбились вдребезги.

Она засмеялась:

– Возвращайся обратно к своим лезвиям и окуркам, маленькая девчонка!

Райли качал головой из стороны в сторону. Он обернулся. Я не узнавала его лица. Оно другое и наполнено яростью, которая так напугала меня, что все мое тело исчезло в оцепенении. Я не могла пошевелиться.

Райли рывком надел свои коричневые брюки, натянув их на бедра, и надвинулся на меня. Я застыла. Он кричал на меня, но я покинула себя, отделилась, улетела от своего замороженного тела. Точно как с Проклятым Фрэнком. С моей матерью.

Райли с силой толкнул девушку, то есть меня, к стене. Альбом в рамке под названием «Везде небольшой кризис» упал на пол за ее спиной. Стекло разбилось вдребезги, оставляя след на задней стороне лодыжек, покрывая пол вокруг их ног.

Райли закричал:

– Здесь ничего нет! Ты не видишь? Ты не понимаешь этого?

Влага из его рта покрыла щеки девушки. Кое-как она нашла свои руки. И ударила его в грудь.

Огонь, огонь, повсюду огонь внутри ее.

– Я не знаю, за кого ты меня принимала, но вот он я. – Райли вдавил щеку девушки в стену. – Убирайся из моего дома, – хрипло прошептал он. – Возвращайся откуда пришла. Просто уходи.

Шествие добралось до финальной точки в центре города. Урна горела, огромные клубы дыма вместе с просьбами и молитвами за умерших вились в воздухе. Мне пришлось приходить в себя среди кромешного ада, среди людей, рыдающих об ушедших, мой взгляд расплывался от слез, тьма поднималась в душе. Теперь меня окружали лица с черепами – казалось, что они шепчут и щелкают зубами. Пока я бежала, я врезалась в детские головы. Женщина в черном плакала на земле, краска на ее лице размазалась. Я думала о Луизе, в то время как люди толкали меня, показывая язык. Луиза ушла за пределы Вселенной, Эллис ушла слишком глубоко. Образ Луизы возник передо мной: сияние огня, рыже-золотистые волосы, охваченные пламенем. Песнопения наводнили меня, барабаны и волынки превратились в океан в моих ушах. На углу гостиницы «Конгресс» я увидела Эллис, танцующую под музыку «Смитс». Я остановилась, хотя меня толкали и швыряли во все стороны. Я попыталась отвернуться, но она опять здесь… Эллис наклонилась над своей швейной машинкой, высунув кончик языка. Поздняя ночь, Эллис шепотом рассказывала мне на ухо в своей кровати, что один парень делал с ней и что она чувствовала. Эллис проколола мои уши простерилизованной булавкой и протянула мне вино, чтобы облегчить боль. В первый раз мы попробовали ЛСД вместе на вечеринке и провели несколько часов, пялясь друг на друга, смеялись и наблюдали, как наши лица видоизменяются и кружатся в разных цветах. Я слушала, как Эллис занимается сексом с парнем в гараже, и нюхала масло и растворитель для краски, и мне было интересно, как долго это может длиться. Меня исключили из школы, а Эллис осталась, я покинула ее. Парень-волк и потом ее родители заставляли ее прекратить со мной общаться. Эллис нравилось слоняться, она любила нарушать правила, но ей также нравилось возвращаться домой, в свою пуховую постель, к картофельным чипсам и мороженому, к матери, которая все равно любила проводить пальцами по ее волосам и думала, что ее частые окрашивания волос были выражением вольного духа. Я пробиралась сквозь группу скелетов, крутилась – я потерялась. Эллис плакала, когда ее отец, Джерри, выгонял меня, мне было некуда идти, тогда я жила у них несколько недель. Таблетки на полу не были моими, они принадлежали парню, но Эллис промолчала. Сообщение Эллис после того, как он порвал с ней: «Невыносимо. Очнь бльно». Да, все это неправильно… Эллис и Луиза, Райли и Блю, Эван и мой отец, мертвый и утонувший в длинной реке, придавленный грустью. Я грущу из-за него или грущу потому, что я его дочь? Дыры. Червоточины из людей. Я покрутила головой, окидывая толпу взглядом, ища проход сквозь все эти человеческие дыры, сквозь тысячи лиц, вопрошающих духов о лучшем месте, перебирая души умерших. У них черные головы с дырками для глаз, дырками для рта, энергичные зияющие пасти смерти. В моей голове слишком много людей. Я расцарапала свое тело, чтобы вырвать их и вытащить тьму, растущую внутри меня…

Я бежала ослепленная, а призраки заглатывали меня.

Темно. В моей комнате темно. Везде тьма. Я состою из тьмы.

Я выбралась из Дня поминовения, и это походило на те дни, старые времена, когда я пряталась и съеживалась на улице, и находила какой-то переулок, мусорный бак, и забивалась между ним и кирпичной стеной какого-нибудь здания, а вокруг меня была тьма.

И сейчас я вернулась, опустошенная, а моя комната разгромлена. Зеленая спортивная сумка, кошелек Блю, ее одежда – все порвано и порезано, растоптано и изрублено на куски. Полупустая бутылка виски качалась на карточном столе. Губная помада размазана по всей стене с моими рисунками, на лицах кровавые порезы. И написано: «С любовью, Вэнди!»

Они приходили сюда вместе после того, как Райли выгнал меня? Они пришли сюда вместе, чтобы испортить мои вещи, смеялись и были под кайфом? Для них это еще один способ, чтобы оторваться?

Набивка торчала из мягкого кресла, нож невинно лежал на подушке.

Я содрала с себя новую одежду и стояла голая посреди комнаты.

Ты никогда не станешь лучше.

Я сделала четыре глотка виски. Тысячи пчел жужжали в моих ушах. Крошечные работники внутри меня точили когти, сжимая их. Они пели. Я отпила еще немного, встала на колени, опершись руками о пол, и поползла к чемодану Луизы на кухню. Я свалила ящик из-под молока, в котором стояла моя посуда, и она с грохотом упала и разбилась об пол – тысячи белых звезд, тысячи частиц соли. Я тянула чемодан, туго засунутый под ванну, пока он не поддался.

Негромкий звук, плач вырвался из моего рта. Мой альбом исчез. Фотографии и старые рисунки изрезаны. И моя аптечка, моя аптечка растоптана, помята и опустошена, марля размотана по всему чемодану, стекло разбито вдребезги на мелкие кусочки…

Зачем я слушала Каспер, Майки? Что я в конце концов пыталась сделать? Я думала, что все изменится? Я приказывала себе успокоиться. Дышать. Дать всему пройти. Какая куча дерьма…

Я пнула чемодан ногой и встала. Закрыла глаза и опустошила бутылку, разбив ее о стену. Я тьма, тьма, тьма. Я должна это заглушить, то, что заставляло меня думать, что я стану лучше. Я должна запомнить, насколько глупой я была, чертовски глупой…

Я остановилась. Это то, что чувствовала Эллис, этот неизбежный миг? Текст ее эсэмэски мерцал перед моими глазами.

«Очнь бльно. Ты никогда не гврила, что настолько больно. Невыносимо». Сверкающее озеро бутылочного стекла у меня под ногами. Я вдавила себя в него. Позволила коже впитать это озеро из стекла. Насколько я сильна? Насколько я сильна. Я могу вдавить стекло в свое лицо, стереть свои глаза, съесть стекло и исчезнуть изнутри. Там окно, мои руки, эта рука, ноющая и сжатая в кулак. Эта рука, кулак, дайте мне еще, дайте еще стекла, я могу выпить его до дна. Стекло осыпалось дождем на меня из разбитого окна, и я почувствовала себя как дома.

Здесь какие-то мужчины, и я хотела, чтобы они все завершили и ушли. Я не закончила. Вы могли бы оставить меня, пока я не закончу? Я должна вырезать себя по частям, пока ничего не останется.

Я хотела, чтобы мужчины замолчали, чтобы они перестали плакать. Мне интересно, почему мужчины плачут.

Тепло мокрой тряпки для мытья посуды. Запах мази. Запах чистой медицинской марли, слегка затянутой, резкий звук белого пластыря. Мужчины больше не плакали. Теперь здесь женщина. Это не моя мать.

Жаль, что я не могу открыть глаза.

Я не хочу открывать глаза.

Я опять слышу плач, и теперь я узнаю себя – я плачу.

Я услышала женский и мужской голоса, и ночь стала двигаться быстро. Я подпрыгивала в море вверх и вниз, надо мной тьма, кругом темно. Внутри меня тьма.

Женщина сказала:

– Я убью его собственными руками.

Мужчина засмеялся, но без зла:

– Кто мог предвидеть такое?

– Не этот подросток на заднем сиденье, это уж точно. Дорогой Бог, нам понадобится много фастфуда. Очень много фастфуда, – произнесла женщина.

Море раскачивалось. Голоса становились все дальше и дальше, и потом долгое время совсем ничего. Затем море опять заволновалось, и что-то схватило меня за ногу. Мне захотелось закричать, но я не смогла. Рот забит мокрыми камнями, как было раньше, задолго до этого. До Крили. Мои камни во рту вернулись ко мне.

– Она все еще без сознания, но ее повязки выглядят хорошо. Хотя ей будет очень тяжело ходить пару дней.

– Ты съел все читос, болван? – спросила женщина.

– Ты поняла про ее подругу, все, что она рассказывала? – поинтересовался мужчина. – Что ее подруга стала овощем или что-то такое.

– Мне надо было перестать слушать, – ответил с грустью женский голос.

Я перестала слушать.

* * *

Мужчина и женщина снова ушли. Дождь накрапывал в море. Мне нужно в туалет.

Мне нужно в туалет. Никто не отвечал, потому что я не произносила этого вслух.

Я пошарила рукой, и знакомая боль прострелила мне руку. Я на заднем сиденье какого-то автомобиля. Я чувствовала пальцами края отделки из искусственной кожи, тусклый квадрат света падал на провисшую отделку потолка. Я поднялась и заморгала. «Мне нужно в туалет». Все, что я видела из окна, – это темнота и неясные очертания деревьев.

Я осторожно переместилась к двери машины, закусила губу, чтобы не вскрикнуть, и толчком открыла дверь, ощущая напряжение и жар в пораненных руках и странное жжение в желудке. Я вытащила ногу и наклонилась вперед, чтобы встать. Но только пальцы коснулись земли, ударила молния, пройдя сквозь подошвы ног.

Я упала вперед, ударившись ртом и носом о твердую почву. Я зарыдала, вдохнув землю, и начала задыхаться.

Чьи-то руки перевернули мое тело, стряхнули землю и камни с моих глаз и рта. Я моргала.

Лицо Линус, покрытое солнцем. Самодовольная ухмылка Таннера. Если последовательно соединить веснушки на их лицах, то можно заметить сходство.

Я выплюнула землю изо рта. «Я хочу писать». Я подвигала руками, похлопывая, чтобы они поняли, что я имею в виду.

Они захохотали.

– Это будет довольно больно, – ухмыльнулся Таннер.

Линус подтолкнула под меня ведро и раздвинула мои ноги. Мой зад наполовину на заднем сиденье машины. Линус стянула с меня уродливые спортивные брюки. Она бросила беглый взгляд на мои бедра и потом посмотрела вверх на меня, на ее лице отразилось удивление. Конечно. Откуда ей знать про шрамы? Она думала, что они у меня только на руках.

– Девочка, – произнесла она, но потом замолчала. И вздохнула.

Она извинилась за брюки; это первое, что она схватила из своего рюкзака, когда они с Таннером вошли в мою комнату в поисках меня. Сначала она не поняла, что делали Гектор, Мэнни и Леонард, рассказывала она мне, поэтому разозлилась и принялась грубо оттаскивать их. Линус – сильная женщина.

– Потом я увидела, что они плачут. К тому же они были пьяны, но старались, как могли, привести тебя в порядок с помощью бумажных салфеток и носовых платков, – говорила Линус.

Они были одеты для открытия выставки, но вернулись назад, потому что я так и не пришла.

Моя моча расплескивалась в ведро. Линус подождала, пока я закончу, протянула мне бумажную салфетку и вылила содержимое ведра под дерево. Она запихнула ведро в багажник машины.

– Ходить по стеклу – это впечатляюще, Чарли. Ты долго будешь за это расплачиваться. – Она надела спортивные брюки обратно на мои дрожащие ноги, натянула их на мой зад и подтянула на талию. И пододвинула меня обратно в машину. – Твоя подруга, Блю, сказала, что ты, возможно, какое-то время будешь молчать. Я должна признаться, это немного выбило из колеи.

Линус грустно и смиренно улыбнулась.

– Мы на кладбище в Трут-ор-Консекуэнсес в штате Нью-Мексико. Ты знаешь, что Таннер мой брат? Мы сделали здесь остановку, чтобы быстро навестить отца.

В отдалении в темноте Таннер пнул надгробный камень и плюнул на землю.

– Мы на самом деле не очень хорошо ладили со стариком.

Она сильно потерла свое лицо обеими ладонями, а потом громко окликнула Таннера, сообщив, что пора ехать.

* * *

Таннер посмотрел на меня в зеркало заднего вида, уголки его губ в соли от картофельных чипсов.

– Это выглядело хуже, чем было на самом деле. – Он слизнул соль с губ языком. – Ты помнишь? Что я учусь на фельдшера «Скорой помощи»? У меня с собой имелась сумка для практических занятий. Я привел тебя в порядок на месте.

Небо за окном вращалось, оно черное и покрыто тысячами белоснежных точек звезд. Интересно, сколько сейчас времени? Я потрогала повязки под свитером, в который меня одела Линус.

Я теперь как Луиза. На мне не осталось живого места.

Я ощущала пустоту, но не от голода. Старалась обнаружить что-то в пустоте, но не могла. Спина болела от лежания на сиденье автомобиля. Все болело. Я села, не обращая внимания на стреляющую боль в желудке. Таннер уснул, прислонив голову к боковому окну.

Линус откашлялась, бросив на меня взгляд в зеркало заднего вида.

– Вэнди, дилер Райли, украла твои деньги и разгромила твою комнату. Она пошла следом за твоей подругой после твоего ухода. Она ее довольно сильно избила. Тот худощавый парень с первого этажа – у которого много книг? Он позаботится о твоей подруге. Райли и Вэнди украли автомобиль у кого-то по имени Луис, купили еще наркотиков неизвестно где и укатили в казино. Это случилось после того, как они вычистили ночной остаток в кассе «Тру Грит». Я хочу сказать, ты ведь знаешь, что он в течение долгого времени крал деньги, чтобы покупать эту дрянь. – Она сжала руль пальцами, сосредотачивая взгляд на темной дороге.

Я думала о всех тех днях, когда Райли давал мне деньги, и я шла домой к Вэнди для него. Как Джули волновалась о том, что в кассе недостача денег. Я закрыла глаза. Мне стало ужасно стыдно.

– Он пустился во все тяжкие, наш Райли, хотя вместе с этим дерьмом вляпался еще и в другое. Он периодически принимает наркотики без физического привыкания, но готова поспорить, что ты уже догадалась об этом, правда?

Коробка Райли из дерева вишни. Маленькие пакетики с метамфетамином, зловещий запах паленой пластмассы.

– Они не добрались до казино, Чарли. – Линус откусила от сырной палочки. – Райли разбил машину. Мымра довольно сильно пострадала, но Райли, будучи Райли, в целом в порядке. Кажется, он всегда оказывается сильнее, этот Райли.

Снаружи около закусочной рычал розовый динозавр с отвалившейся краской, у него во рту не хватало зубов. Я видела много пошлых придорожных штуковин из окна машины, пока мы ехали: динозавры, роботы, космические ракеты, пришельцы с головами в форме луковиц. Из этого состоит штат Нью-Мексико? Бутафорские динозавры и пришельцы? Земля потерянных.

Я посмотрела на Таннера и Линус из окна машины. Они сидели за столиком. Он жевал гамбургер и разговаривал по мобильному телефону. Линус помешивала чай и писала в блокноте. Однажды, в кафе, она сказала мне, что ведет дневник и описывает каждый день, «чтобы в голове был порядок».

Интересно, они принесут мне что-нибудь поесть или Таннер даст мне еще обезболивающих. Линус не хочет, чтобы я их пила; я слышала, как они перешептывались, когда думали, что я сплю. Но я хочу их; я хочу оставаться аморфной, плыть по течению. Я пока еще не желаю высаживаться на берег.

Небо здесь было не такое, как в Тусоне, – более яркий голубой цвет, почти как леденец. Облака висели в нем легко, словно клубы дыма. Машина наполнена запахами фастфуда, сладкой газировки. По потолку медленно ползла муха. Я думала о том, каким увидела Райли на кухне, о его ужасающем незнакомом лице. Во мне снова поднялась боль, воющая и злая. Я сильно прижала руки к глазам.

Теперь Линус сидела на пассажирском кресле и спала. Снова ночь. Теплый воздух пустыни просачивался в машину. Я смочила палец слюной и засунула в пустой пакет из-под чипсов, облизала соль, думая о Джен С. и той ночи в комнате отдыха, когда она облизывала соль из миски для попкорна. Кажется, это было миллион лет назад. Чистая больница, приятный доктор, теплая постель. Теперь я вернулась туда, откуда пришла: дрейфую и испытываю боль.

Когда Линус и Таннер сообразили, что забыли покормить меня, единственное место, которое они смогли найти, было «Олсапс» с высушенными и подозрительными буррито. Таннер принес пакет с картофельными чипсами и энергетическим напитком «Гаторейд», солеными крендельками и кока-колой.

Он сделал глубокий вдох.

– Господи, обожаю Нью-Мексико. Если вы думали, что Тусон – это сборище чудиков, то вы еще ничего не видели. – Таннер побарабанил пальцами по рулю. – У тебя не кружится голова? Мы поднимаемся вверх над уровнем моря. Через пару дней тебе станет лучше. Продолжай пить «Гаторейд».

Всякий раз, когда я вспоминала их на кухне, я сразу же старалась выбросить их из головы, но мне опять становилось стыдно, а внутри все начинало гореть. Они двигались навстречу друг другу, Вэнди самодовольно ухмылялась мне влажным ртом, а Райли обернулся, такой пьяный. И было в нем что-то еще, и он кричал на меня, говорил мне…

Я долго плакала на заднем сиденье, прижав лицо к стеклу. Линус и Таннер сидели впереди, смотрели на дорогу. Они ничего не говорили, просто позволяли мне издавать звуки. Я проваливалась в сон и просыпалась, мое лицо моталось на сиденье из искусственной кожи, ноги ломило, боль нарастала и спадала, как океанская волна. Шепот с переднего сиденья медленно доносился до меня, словно через длинный туннель. Слова крутились в воронке вокруг меня: лечебный центр. Сообщения. Мать. Райли.

Райли. Райли. Я зарыла голову в сиденье, рыдания застряли в горле.

И затем вползли, словно мышь в притихший дом: Эллис. Что она чувствовала перед тем, как сделала это. Океан боли и стыда. Тот, в котором она утонула…

А я позволила ей утонуть.

Я проснулась, слабо сознавая, что машина остановилась. Таннер вышел размять ноги. Линус отстегнула ремень безопасности и повернулась ко мне с улыбкой.

– Давай, вставай, малышка, – предложила она бодрым голосом.

Пожилой мужчина в пушистых тапочках махнул нам рукой с широкого деревянного крыльца над подъездной дорожкой к дому из земли и гравия. На балках крыльца висело много китайских колокольчиков, они позвякивали от легкого ветра, как стекло. Здесь гораздо холоднее, чем в Тусоне. Я дрожала на заднем сиденье машины, наблюдая за ними.

Мужчина был одет в банный халат цвета морской волны и он пил вино из бокала. Его волосы торчали, как белые хлопковые нитки. Таннер и Линус пересекли подъездную дорожку, крепко обняли его и вернулись к машине за мной, мужчина медленно шагал следом. Он немного наклонился вперед, когда они вытащили меня, его глаза напомнили любопытные глаза птицы.

– Ох, да, – пробормотал он. – Ох, да, я понимаю. Боже мой.

Таннер и Линус внесли меня в теплый дом и помогли дойти до небольшой комнаты в конце коридора с односпальной кроватью и одним окном. Я увидела большой вычурный крест из дерева на стене. И подумала о том кресте, который украла у Ариэль. Я порадовалась, что вернула его, даже если так и не призналась ей в этом.

Они устроили меня на кровати и накрыли синим шерстяным одеялом. Таннер положил мне на язык две таблетки и поднес стакан с водой к моим губам.

На окне не было штор, и я видела небо и отчаянно большие белые звезды. Два дня я спала.

На третий день ноги стало ломить меньше, когда я опустила их на пол. Я захромала по коридору в поисках туалета, чувствуя головокружение и обезвоживание. Большие фотографии в рамках висели в ряд на кирпичной стене, черно-белые фотографии людей и старых глинобитных церквей.

В ванной комнате на стенах висели разноцветные кресты и ароматные пучки шалфея. Пухлые рулоны мягкой туалетной бумаги стояли стопкой около унитаза, образуя белые башни. Здесь не было душа, только очень-очень глубокая ванная. Я села на унитаз, касаясь марли на руках и животе. Мне захотелось снять ее и посмотреть, но я не сделала этого. Я долго сидела в ванной, слушая тишину и наблюдая за мотыльком, порхающим на подоконнике. Это была самая чудесная ванная комната из всех, где я когда-либо бывала. Никогда не думала, что в ванной может быть настолько красиво. Что кто-то может найти время и сделать ее атмосферу такой расслабляющей и приятной.

В гостиной за длинным сосновым столом сидел пожилой мужчина и держал газету очень близко у лица. На столе стояли чаши с круглыми фруктами и с орехами, блюдо с длинным багетом и тарелка с мягким маслом. Он посмотрел на меня поверх очков.

– Кофе? – Он наполнил чашку из кофейника и подтолкнул графин с молоком через стол. – Молоко теплое, если ты его любишь. Мои внуки кормят лошадь.

Я намазала на кусок хлеба толстый слой масла. Я проголодалась: желудок издавал громкое урчание. Я откусила от багета, и он оказался таким легким и хрустящим, что рассыпался на мой свитер. Старик засмеялся.

– Со мной такое постоянно происходит. Признаюсь без стеснения, что вокруг меня за столом беспорядок во время еды.

Я стряхнула с себя светлые крошки. Внутри багет воздушный и влажный. В доме ни звука, кроме моего жевания и случайного шороха его газеты. Постепенно я поняла, что на улице тоже тихо. Необыкновенно тихо. Ни машин, ни голосов, ничего.

– Ты знаешь, квакеры считали, что тишина позволяет впустить божественное внутрь себя, в сердце? – Хозяин отложил газету и наклонился ближе ко мне. Его брови похожи на спящих белых гусениц. – Я никогда не боялся тишины, а ты? Знаешь, некоторые боятся. Им нужен шум и галдеж. Санта-Фе. Высокая пустыня страны. Чудесно, не так ли? Я живу в этом доме сорок два года. Ты слышишь эту удивительную тишину? Может, это прозвучит забавно, но благодаря ей это место самое замечательное на земле. Для меня.

Хозяин протянул руку и обвил ее вокруг моей руки. Его кожа сухая, сероватого цвета.

– Мне приятно принимать тебя в моем чудесном доме, Шарлотта.

Я почувствовала желание расплакаться горячими слезами благодарности.

Его звали Феликс, и он был дедушкой Линус и Таннера. Линус провела меня по дому, показывая картины на стенах, скульптуры, расставленные в углах и на заднем дворе, – огромное пространство с видом на холмы и конюшню. Мы зашли с ней в здание, напоминающее пещеру, наполненное светом, который струился сквозь стеклянную крышу. На стенах висели различные картины. На полу располагались банки с красками, жестянки с кистями и промышленного размера бак со скипидаром. Три холста были прислонены к одной из стен. В дальнем конце организовано пространство в виде галереи; на столе старая пишущая машинка и простой стул на верхнем ярусе. В галерею вел широкий лестничный пролет; под ним – нагромождение книжных шкафов с массивным верхом. В углу студии за высоким сосновым столом тихо работала молодая женщина: перебирала слайды, поднимала их вверх на свет и рассматривала перед тем, как разложить по разным стопкам.

– Это Девви, – сказала Линус. – Его ассистентка. Она тоже здесь живет.

Я ходила, прихрамывая, по студии, аккуратно трогала вещи Феликса: карандаши, отдельные листы бумаги, банки и тюбики. Кроме того, здесь находились многочисленные удивительные фрагменты: перья птиц, камни разных размеров, старые кости животных, помятые фотографии, открытки с витиеватым курсивом и экзотическими почтовыми штемпелями, маска красного цвета, коробки со спичками, тяжелые книги об искусстве в тканевых обложках, банки и покрытые коркой тюбики с краской – очень много красок. На одном из столов – полоски акварели на разбросанной бумаге: легкие и аккуратные мазки изображают пурпурные конусообразные цветы. На другом столе только книги, груда книг, открытых на разных изображениях картин и рисунков, пять или шесть самоклеящихся листочков на каждой странице с надписями, например, «Настроение цветовой гаммы», «Эхо/Отзвук», «Не лги». На полу – слои старой краски; я споткнулась о пару поношенных сабо.

Я снова посмотрела на картины на стенах; мне хотелось сказать, что там изображен закат, но это слишком буквально. Там что-то более глубокое, внутреннее, какое-то чувство. «Чудесно, не так ли?» – сказал мне Феликс. Цвета что-то образуют вместе, разыгрывают совместную партию, я уверена в этом, чувствую это; здесь описаны некие взаимоотношения, которые мне сложно передать словами, но при взгляде на них я чувствовала волнение, наполненность, моя боль притуплялась. Я смотрела на принадлежности для рисования Феликса, и мне хотелось заняться чем-нибудь, нарисовать что-то свое. Я вспомнила, что говорила мне Ариэль на открытии выставки Тони Падилла о его картинах, сделанных с помощью краски для лодок: «Цвета сами по себе могут рассказать историю». Картины Ариэль рассказывали историю в виде тьмы и света. Я застенчиво улыбалась Линус.

– Пальчики оближешь, да? – Она хлопнула в ладоши и изобразила головокружение.

Феликс перемешивал мясо на гриле, словно оно еще живое. Его очки запотели от дыма, и он протер их краем рубашки. Я смотрела на его шишковатые пальцы, тонкие запястья и суставы пальцев. Его кожа испещрена еле различимыми следами от краски.

Мы сидели все вместе на воздухе за длинным деревянным столом. Воздух бодрил. Таннер одолжил мне свой свитер из шерсти. Линус нарезала ломтиками пикантную брынзу, а Таннер – авокадо. Девви, ассистентка, делала в доме напитки и кормила очень старого хромого волкодава. В отдалении в конюшне тихо ржала лошадь. Темная пустыня над нами издавала странные звуки. Слышались уханья и свист, шуршание и перебранки.

Феликс бросил лоснящееся мясо на блюдо и поставил его на стол, развернув салфетку на коленях. И посмотрел в небо.

– Возможно, сегодня один из последних вечеров, когда мы можем вот так сидеть на воздухе. – Феликс перевел взгляд на меня. – В декабре у нас выпадает снег. Это самый прекрасный месяц здесь.

Он посмотрел на меня поверх очков и, сделав большой глоток вина, с удовлетворением выдохнул.

– Эта сердечная боль, – продолжил он, сидя за столом и кладя салфетку на колени. – И я имею в виду не случай с тем молодым человеком. Такое случается и забывается – это один из болезненных уроков, которые мы получаем. Я думаю, у тебя сердечная боль иного характера. Может, глубокая печаль от того, что ты есть в этом мире, но не знаешь, как в нем жить. Я прав?

Феликс сделал еще один глоток вина.

– Я думаю, у каждого наступает такой момент, когда случается нечто… судьбоносное, и оно разбивает человека вдребезги. И потом приходится собираться и восстанавливаться. И занимает очень много времени не установка осколков обратно, а соединение их по-новому, необязательно лучше. Скорее так, чтобы можно было с этим жить до тех пор, пока не разберешься, где на самом деле должны быть фрагменты.

– Ты возлагаешь на нее ужасную ношу, дед, – заметил Таннер. – Она всего лишь ребенок.

Феликс засмеялся:

– Тогда я замолкаю. Не обращайте на меня внимания. Я всего лишь старый дурень, болтающий вздор.

Я не поднимала головы. Я не хотела расплакаться за столом в присутствии всех этих людей, поэтому набила рот соленым мясом. Подсунув руки под бедра, чтобы они не дрожали, я слушала болтовню за столом. Я была так опустошена внутри, что мне казалось: я могу долго есть и не чувствовать насыщения.

Позднее в тиши комнаты я лежала в односпальной кровати, смотрела через слегка приоткрытое окно на ясное небо, ощущала прохладный воздух на лице и размышляла о судьбоносном. Произошедшее с отцом – мое первое судьбоносное событие? Он был рядом, а потом исчез, и мне на самом деле не позволялось спрашивать о нем или плакать, потому что моя мать была сильно расстроена.

Возможно, Эллис была кусочком пазла, большим и судьбоносно прекрасным, и я вытрясла его из коробки с головоломками. Я пока не знала, чем был Райли. Может, тоже частью сборки? И я все еще не закончила?

Я такая неполная. Я не знаю, куда подевались все мои части, как соединить их вместе, как приклеить их. И по силам ли мне это сделать?

Через неделю мое помутнение немного рассеялось. Я все еще много спала и чувствовала сильную усталость, но при ходьбе было уже не так больно. Не похоже, что мы куда-то уедем в ближайшее время, поэтому я начала исследовать дом Феликса, запутанный и хаотичный. Со стороны фасада он казался маленьким и квадратным, но внутри раскидывался сразу в нескольких направлениях: его сложная природа скрывалась за тополями и конусообразными чольями, напоминавшими осьминогов. (В миниатюрной книге, которую дала мне Линус, написано про них. Я взяла ее с собой на улицу. Она отвлекала меня простыми вещами – например, как определить название растения.)

В доме имелось несколько спален, все со скромными кроватями и простыми деревянными комодами. Украшенные узорами шерстяные одеяла были аккуратно сложены и лежали в ногах у каждой кровати. В огромной гостиной темные тяжелые балки располагались крест-накрест на потолке, словно кости скелета. Таннер сказал мне, что они называются vigas. У одной из стен находился громадный каменный камин. Девви разжигала его в более прохладные вечера, и я любила сидеть рядом с его теплом.[13]

У Феликса есть комната только с книгами, еще одна только с музыкальными записями, стереомагнитофоном и с накренившимся забытым фортепьяно посреди комнаты. Кухня расположена в задней части дома рядом с террасой, которая выходит на покатые темные холмы. Конюшня находится в конце склона, окруженная оградой от койотов.

Линус рассказала мне, что студия была построена на деньги гранта за одаренность много лет назад. Она примыкала к задней части дома, возвышаясь над холмами, и очертаниями походила на сарай. По ночам выходили койоты, которые бродили по окрестностям и выли. Днем Феликс показал мне на летящих низко ястребов, которые темными дугами устремились вниз к тополям. Линус, Таннер и Феликс готовили вместе: обильные, великолепные кушанья с фруктами и мясом, с хлебом и сырами, с салатом из шпината, грецких орехов и соленого сыра фета.

– Ты знаешь, – сказал мне как-то утром Феликс, накладывая ложкой голубику в мою тарелку за завтраком. – Я не хочу, чтобы ты думала, будто я, как старая рабочая лошадка, горбачусь каждый день над своими красками и рисунками. Иногда я совсем не работаю в своей студии! Я просто сижу. Слушаю музыку. Листаю свои книги. Иногда записываю что-то, чтобы не забыть. Иногда пишу кому-нибудь письмо.

Он налил себе еще чашку кофе.

– Иногда ничегонеделание тоже может быть работой, просто более медленной. Важно просто быть, Чарли, время от времени.

С ногами у меня становилось лучше. Порезы и ободранная кожа хорошо заживали, хотя еще и болели. Таннер снял повязки с рук и показал мне новые рубцы, новые речные узоры. Я с опаской потрогала свежие линии на животе, но не стала смотреть вниз.

Таннер сказал, что я не резала слишком глубоко: накладывать швы не понадобилось.

– Давай думать об этом позитивно.

Он выкинул старые повязки в мусорное ведро и размотал новый рулон марли.

Однажды вечером, когда Феликс открыл очередную бутылку вина, Линус подозвала меня к маленькому ноутбуку, стоявшему на кухонном столе. Уже прошло две недели, и я заметила, что Линус каждый вечер исчезает с ноутбуком на час после ужина. Таннер говорил, что она общается со своими детьми по скайпу.

Все, что я смогла произнести, было «Охх». Я даже не знала, что у нее есть дети. Или, наверно, Линус говорила мне, но я не слушала. Мне стало стыдно – я поняла, что на самом деле никогда ничего не спрашивала о ее жизни или проблемах с алкоголем, настолько была поглощена Райли.

Линус показала на экран. Я склонилась над ним. Это газетная статья с фотографией работы художника на стене. Моей работы. Мэнни, Карен, Гектор и Леонард. Газета датирована двумя днями после выставки.

Линус легонько шлепнула меня по голове:

– Смотри, чудик. Это обзор выставки в галерее. Послушай. – Она прочитала статью, которая звучала вполне приятно, хотя и немного колко; автор использовал много слов, смысл которых мне неясен; интересно, почему бы просто не написать, понравилась работа или нет? Я уловила кое-что из того, что произнесла Линус: «… Похоже, вписавшаяся по воле случая в ностальгию по черно-белому кино, серия портретов, нарисованных углем… откровенный и полный сочувствия… классические линии…»

– Мне кажется, им понравились твои рисунки, Чарли! – Линус слегка толкнула меня в бедро. Ее дыхание пахло медом и зеленым чаем. Мимо как раз проходил Феликс.

– Нажми туда, туда, – попросил он. Линус нажала; на экране появились лица Гектора и Карен, Леонарда с грустными глазами и надеждой на губах.

Феликс искренне произнес:

– Совсем неплохо. Очень сильные линии, моя дорогая. – Он снял очки. – Но ты не прочувствовала их.

Я удивленно покачала головой. Как он может говорить, что я не прочувствовала? Мне они нравились, и я упорно работала. Жаль, что я не могла ответить вслух – слова еще были погребены во мне.

– Все в нем, дорогая. Во внимании к деталям. Чудесная мимика. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Но ты не влюблена в этот вид рисунка. Или, по крайней мере, у тебя нетривиальная страсть к нему. Нужно или одно, или другое. Двойственность – плохой друг искусства. – Феликс погладил меня по щеке: – У тебя есть дар, Шарлотта. Настало время вложить в него чувство. – Он вернулся назад к бутылке вина.

– У меня есть комната, в которой ты можешь рисовать, – добавил он. – Завтра Девви приготовит ее для тебя.

Линус кивнула:

– Мы побудем здесь еще какое-то время. «Тру Грит» закрыли, бог знает, надолго ли. Райли украл очень много денег, понимаешь; людям не заплатили. Мы имеем право тоже хорошо отдохнуть.

Я лежала на кровати в своей маленькой опрятной комнате, мое сердце колотилось, в голове шумело. Что имел в виду Феликс под чувством? Я так старательно работала над этими рисунками, просмотрела множество книг в библиотеке, сделала все, что говорилось в учебнике по рисунку, неустанно тренировалась. Разве не этим занимаются художники? Я вспомнила выставку Тони в галерее, когда Ариэль просила меня прийти в ее художественную мастерскую. Ариэль сказала, что я никогда ничего не достигну, если не изучу саму себя. Стану субъектом сама для себя. Я едва не засмеялась вслух. Что от меня хочет Феликс – чтобы я нарисовала свой автопортрет? Никто не пожелает на это смотреть – на девчонку с порезанной кожей и грустным лицом.

Я прижалась лицом к стене. Я слышала их на задней террасе: они наслаждались задушевным вокалом на проигрывателе пластинок, и голоса периодически перемешивались с криками из темной пустыни. Теперь у меня ничего не осталось. Ни Райли, ни Майки, ни Эллис, ни моего рисования. Я вздохнула, стараясь задержать новую волну рыданий. И снова почувствовала сильную усталость. Я устала стараться. Из носа потекло; глаза пульсировали от того, что я пыталась сдержать слезы. Я свернулась калачиком, прижимая колени к груди. Я очень сильно скучала по Райли, даже понимая, насколько это неправильно: нерезкий запах его сигарет засел у меня внутри, кончики пальцев начинали болеть. Когда я представляла его бархатистый изгиб спины, сердце выпрыгивало из груди.

Я покачивалась туда-сюда на кровати. Голова наводнялась картинками лезвий для бритья в коробке под раковиной в ванной, расположенной в конце коридора. Манящими изгибами ножей на кухне. Я распрямилась, заставила себя ощупать свое тело, посчитать шрамы и повязки – настоящее средоточие повреждений, нанесенных себе.

Я больше ничего не умею делать сама.

И тогда ко мне пришла Луиза, образ из ниоткуда: в огне, ее роскошные волосы вздымались в пламени, кожа таяла, как масло.

Я села, и тугая повязка натянулась на животе. Я вернула ее на место, вздрогнув от боли. Мой рюкзак лежал в шкафу. Я опустилась на колени, роясь внутри. Это единственная вещь, которую не тронула Вэнди.

Тетради Луизы все еще крепко перевязаны. Я размотала пальцами ленту.

На первой странице первой тетради написано маленьким аккуратным почерком черными чернилами: «Жизнь самой несчастной девушки в мире. Девушка рождается, истекает кровью, сгорает».

От слов Луизы стало больно, но она права, они звучали во мне. Этой ночью я прочла все, все тетради. Я не могла остановиться.

Сейчас раннее утро, и я еще не ложилась спать: так слова Луизы меня взволновали. «Резать себя – это как строить забор вокруг своего тела, чтобы люди не приближались, но после этого ты умоляешь о прикосновении. Но забор с колючей проволокой. И что тогда?» Когда я заставила себя вылезти из кровати, Линус сообщила мне, что Феликс выделил мне для работы одну из пустых спален, самую маленькую. Девви и Таннер принесли в эту комнату высокий стол, стул и коробки с материалами – блокноты, карандаши, чернила, ручки и краски. Девви – нескладная девушка, любящая фланелевые рубашки и спортивные брюки. Она, кажется, докторант в Нью-Йоркском университете.

В комнате пахло плесенью. На улице ржала лошадь. Таннер каждое утро в одно и то же время ездил на ней на прогулку. Я села на пол; грязь и пыль прилипли к задней части лодыжек.

Феликс сказал, что я должна делать то, что люблю. Или к чему у меня нетривиальная страсть. Ариэль советовала использовать саму себя. Луиза подарила мне историю своей жизни. «Два алкоголика встречаются, и их жизни катятся под откос. Я. Я родилась с разбитым сердцем».

Я потрогала шрамы на ногах, нащупала под рубашкой порезы, зажившие и нет. Все это – я, эти линии, ожоги и с ними связанные ситуации. «Девушка рождается».

В заплесневелой комнате я выбрала альбом для рисования с плотной, кремового цвета бумагой и темные ручки. Я использовала линейку, чтобы нарисовать рамку на листе бумаги, пробуя плавность линий черной ручки, ощущая ее в пальцах. Она скользила по бумаге, словно по воде, без нажима, как с углем. На другом листе бумаги я сделала легкий набросок, проверяя себя и получившиеся изображения.

«Девушка рождается». Я начала с себя: девчонка со спутанными волосами в ворсистом кардигане желтоватого цвета в первый день в новой школе – все ее шрамы спрятаны под свитером и джинсами. Она очень грустная, губы крепко сжаты, глаза горят, защитное поле злобы и страха вибрирует у нее внутри. Она смотрит на других детей, как легко они двигаются рядом друг с другом, смеются, поправляют наушники, перешептываются. Ей хотелось сказать: «Мой папа в реке вниз по улице», но она промолчала. Она познакомилась с чудесной девушкой с необузданными волосами пурпурного цвета и очень-очень белой кожей. От красивой девушки, посланной судьбой, исходил сладкий кремовый запах, запах пудры для лица, и на лице слишком жирно была нанесена черная подводка.

Красивая девушка, посланная судьбой, абсолютно неземная.

Луиза написала: «Каждая неровность на моем теле – это песня. Прижмитесь к ней губами. Вы услышите столько пения».

Я рисовала, не замечая времени.

По мере развития сюжета, образ Чарли все сильнее открывался. И на ее бледной коже появлялось все больше повреждений. В какой-то момент я задремала на сложенных руках на столе. Потом проснулась и закончила историю. Я не умею хорошо говорить, не умею складывать нужные слова в речи, но у меня хорошо получаются рисунки – это мои слова, которые я изображаю. Я хорошо это умею.

Вот что имел в виду Феликс. Ты должна делать то, что пролетает через твою кровь, увлекая куда-то.

У меня начало сводить пальцы, и я почувствовала необходимость в пространстве и воздухе. Я тихо вышла из дома. Я долго шла по пустыне и нашла тенистое место под тополем для отдыха. Здесь, в пустыне, было одновременно тихо, пусто и наполненно. И я зарылась глубоко в шерстяной свитер Таннера, держа на коленях одну из тетрадей Луизы.

Она написала: «Люди должны о нас знать. О девушках, которые пишут о своей боли на своих телах».

Я медленно читала и перечитывала ее жизнь. Это тяжело и больно, но это был дар от Луизы: она подарила мне свои слова и историю, каждую кровавую частицу.

Меня никто не беспокоил. Никто не приходил и не спрашивал, чем я занимаюсь. Когда я чувствовала голод, то шла на кухню и делала себе сандвич, наливала стакан воды, а потом возвращалась в комнату и продолжала рисовать комиксы.

У меня заняло это дня три-четыре, не могу сказать точнее. Но в какой-то момент у меня просто возникло ясное и окончательное чувство: «Это все. Пока все».

Я аккуратно собрала все листы и разложила их по порядку, сложила в аккуратную стопку на высоком столе, убрала ручки и выбросила стружку от карандашей в корзину под окном.

Все, что просила меня рассказать Каспер, я вместо этого нарисовала.

У меня появился голос. Появилось место для моего голоса.

Я посмотрела вниз на неопрятные, слишком большие спортивные брюки, которые дала мне Линус, на пояс, подвернутый втрое на талии, и на гигантскую футболку с эмблемой Нью-Йоркского университета, которую одолжила Девви. Я вспомнила о своих комбинезонах там, в разрушенной и окровавленной квартире, о длинных трикотажных рубашках, о стоптанных черных ботинках. Но сейчас настало время для другой одежды. Для меня настало время снова заговорить.

Я содрала с себя одолженные вещи, съежившись от холодного воздуха из открытого окна. Я завернулась в серое шерстяное одеяло и вышла из комнаты, неслышно проскользнув через заднюю дверь. И долго сидела на ступеньках, в свежести холода, слушая, как пустыня раскрывается передо мной: щебечет, визжит и воет; как Феликс бормочет в доме, а Линус и Таннер перебраниваются, играя в карты.

Все эти звуки, все это напоминало мне дом…

Пару дней спустя, когда пришла пора уезжать, Феликс обнял каждого из нас, даже меня. Сначала я сжалась от его прикосновения, а потом заставила себя расслабиться. Он погладил мою спину сильными руками, поцеловал в лоб. Линус и Таннер сложили вещи в машину; Девви приготовила для нас несколько сандвичей, собрала пакет с фруктами и сырами, хотя Таннер наверняка захочет остановиться, чтобы купить соленые лакомства.

Я отрегулировала ремень на юбке. Она из хлопка, армейского зеленого цвета, чуть ниже колен, стоимостью четыре доллара в секонд-хенде «Вэлью» в Санта-Фе. Я посмотрела вниз, на свои однотонные кроссовки черного цвета, футболку с эмблемой «Санта-Фе Хай Скул Рейдерс»: она с короткими рукавами и светло-коричневого цвета. На моих ногах и руках видны шрамы. Но что говорила Блю? «Всем наплевать».

Линус отвезла меня в магазин и повела в отдел с джинсами. Она начала тщательно отбирать вешалки с джинсами и комбинезонами, думая, что я захочу их купить. Я оставила ее там и принялась бродить вокруг. Когда Линус меня отыскала, мои руки были заняты хлопковыми юбками без рисунка, футболками и одним кардиганом в катушках черного цвета с серебристыми пуговицами. Я посмотрела на комбинезоны в ее руках, покачала головой и сказала:

– Больше никогда.

Она приподняла брови, улыбнулась и отнесла их обратно на полку.

– Ты знаешь, Шарлотта, что существует целая увлекательная история об умерщвлении собственной плоти? – спросил Феликс.

Я уставилась на него, колеблясь насчет этого термина, но потом, думаю, поняла его.

Он кивнул:

– Это правда, дорогая моя. Некоторые использовали этот способ, чтобы приблизиться к Богу. – Он поднял подбородок на меня. – Ты пытаешься стать ближе к Богу, Шарлотта?

Я покачала головой и ответила:

– Нет.

Феликс засмеялся и помог мне забраться в машину.

Линус завела автомобиль, и мы поехали, но она остановилась у выезда на дорогу, глядя в зеркало заднего вида. Я обернулась. Феликс тяжело шагал по гравию, и его пушистые тапки поднимали клубы пыли. Он, задыхаясь, наклонился к моему окну, жестом попросив, чтобы я нагнулась поближе к нему.

И он прошептал мне на ухо:

– Будь сама собой, Шарлотта. Будь собой.

В Альбукерке Таннер пересел на заднее сиденье и заснул. Линус подтолкнула ко мне пакет со свиными шкварками. Я отсыпала немного себе в ладонь.

– Линус, – произнесла я тихим голосом, – почему ты мне помогаешь? Ты меня даже не знаешь, и я была такой эгоистичной. К примеру, никогда ничего не спрашивала о тебе. И я прошу прощения. Это было нехорошо.

Я перевела дыхание. Это то, что я хотела сказать.

Ее щека раздулась от еды, как у белки. Она проглотила кусок.

– Я «пропила» своих детей. Все прошедшие годы я провела, пытаясь протрезветь, а они жили со своим отцом и не хотели со мной видеться, вполне справедливо. Я совершала по-настоящему отвратительные поступки, и меня тошнит от стыда, когда я про это думаю. – Линус вытерла рот тыльной стороной ладони. – Жить без мамы довольно плохо. Они сердятся. Они сокращают дистанцию, правда медленно. Несмотря на все, они хорошие дети. Я думаю, что за все это время они сохранили доброту, и это активизирует понемногу мою любовь и желание помогать. Вот почему я помогаю тебе. Я не знаю твою мать, но верю, она надеется, что кто-нибудь приглядывает за тобой.

Я раздавила шкварки руками, слизала маленькие кусочки с ладони.

– Моя мама не думает так.

Линус долго молчала перед тем, как ответить.

– Нет. Думает. Посмотрим в один прекрасный день? Если ты решишь иметь детей, ты поймешь, о чем я. Я утру тебе нос.

Было уже поздно, когда Линус высадила меня около дома. На улице стояла тишина, винный магазин закрылся на ночь. Я зажмурилась, когда мы проезжали Двенадцатую стрит. Я не хотела рисковать – выглядывать и видеть его дом бледно-голубого цвета.

Свет в вестибюле был приглушен, но первое, что я заметила – перила и пол перекрашены в светло-персиковый цвет, а входная дверь – в белоснежный. В коридоре чисто, пахнет сиренью; стены выкрашены в мягкий светло-голубой цвет. Я приблизилась к двери своей квартиры. Услышала, как оттуда доносится музыка, и мое сердце оборвалось. Леонард, должно быть, уже сдал квартиру. Сохранил ли он что-нибудь из моих вещей? Может, положил их в коробки в подвале. Но где Блю? И куда мне теперь идти? Мое сердце учащенно забилось. Я повернулась, чтобы уйти, и дверь приоткрылась.

Синяки на лице Блю уже почти исчезли, но фингал вокруг глаза все еще фиолетово-желтого цвета. А там, где были швы, остались линии красного цвета с небольшими точками.

Блю вздохнула с облегчением:

– Чарли, я так рада тебя видеть! – Она открыла дверь шире. – Ты разговариваешь? Все в порядке? Я думала, что ты, возможно, опять будешь молчать какое-то время.

В комнате абсолютный порядок, нет больше пепельниц, и там стоит новый простой деревянный комод для одежды Блю. Линолеум разрезан, и дерево под ним отполировано и выкрашено в цвет розы. До меня дошло, что линолеум был испачкан моей кровью; огромная волна вины захлестнула меня. Блю наклонилась, чтобы провести рукой по дереву.

– Ель, – тихо произнесла она.

Мой изрезанный футон заменен на двуспальную кровать с пушистым уютным пуховым одеялом. На кухне Блю повесила гладкие металлические полки и поставила туда чашки и тарелки розового цвета, банки с соусами и джемами, консервы, крекеры. Другую толстую полку украшала микроволновка. Над ванной с потолка свисала занавеска с картой мира. Тканевая штора с изображением ирисов загораживала унитаз.

– Мне здесь нравится, – она смущенно улыбнулась.

За шесть недель у Блю получилось создать в квартире домашний уют, чего мне не удалось сделать за полгода, пока я тут жила.

На карточном столе – образец скрупулезной работы: Блю склеила мой альбом для рисования и наши с Эллис порванные фотографии, снятые фотоаппаратом «Лэнд». Некоторые фрагменты были крошечными – Вэнди основательно потрудилась.

Блю начала заикаться:

– Это… это была Джен С. Она позвонила мне после того, как ты ушла на работу, и сказала про Луизу. И, Чарли, господи, я просто слетела с катушек. Я нашла Райли, и мы пошли с ним к той девушке. Я просто хотела словить кайф, понимаешь? Я не… Не знала, что там будет эта дрянь, но не смогла себя остановить. Боже, Чарли, ты знала про него?

Маленькие пакетики с кристалликами. Запах пластмассы в первое утро, когда я пришла разбудить Райли. Я посмотрела на Блю и начала плакать. Ее глаза расширились от испуга.

– Что такое, Чарли?

Я сказала, что мне жаль, так жаль, но я врала, я покупала наркотики для Райли, и все было ужасно, и я тонула, и больше не хочу погружаться под воду.

Блю сильно помотала головой.

– Я вышла из игры, Чарли. Я действительно завязала. Я больше не стану этим заниматься. Обещаю. Мне тут нравится. Этот город очень милый. Боже мой, здесь солнце.

Я прижалась лбом к стене, неожиданно опять почувствовав упадок сил и опустошенность, теперь, когда я вернулась.

– Та девушка в Крили – это была не я. Иногда с людьми ты просто становишься кем-то, например, положенным тебе по роли, вместо того чтобы выбирать самой. И вот я позволила этому случиться, когда попала туда. Я позволила образу овладеть мной, против моей воли. Я не… я не такая, Чарли. Я хочу дружить с тобой. Я думаю, что мы можем друг другу помочь. Ты мне очень нравишься, – проговорила Блю.

Я почувствовала на спине через рубашку тепло ее руки.

– Я не хочу, как Луиза, – прошептала она. – Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы со мной это случилось. Помоги мне не допустить этого, и я помогу тебе.

Я верила ей. Она произносила мое имя. Произносила имя Луизы, снова и снова. Мы вместе плакали долго-долго, я у стены, а Блю – прижавшись к моей спине. В обнимку друг с другом, как и полагается.

Зеленая москитная дверь с шумом захлопнулась за мной. Все повернулись; они изучали меня. Я повесила свой рюкзак на крючок на стене, подошла к посудомоечной машине, завязала фартук, выдвинула ящик для посуды и начала складывать туда тарелки и чашки. Когда я повернулась с пустым подносом для посуды, они таращились на меня: Рэнди в двухцветных туфлях, Темпл, занимающая себя кофейниками, с позвякивающими серебряными браслетами.

Рэнди свалила охапку чашек в мыльную воду, забрызгав мой фартук. И тихонько постучала меня по плечу.

– Все дело в проклятом времени, – сказала она. – Три дня назад мы снова открылись, и нам было интересно, где наша любимая посудомойка.

На мою вторую ночь на работе Джули пригласила меня в свой офис. Я не смотрела на диван. Я старалась ни на что не смотреть, кроме своих сморщенных от воды рук, пока Джули рассказывала то, что я уже знала в общих чертах. Райли и Вэнди разбили вдребезги машину Луиса; у Вэнди сломано три ребра, трещина в ключице и разрыв кишечника. Вэнди громила мои вещи, Блю пыталась остановить ее, тогда Вэнди напала на Блю.

Джули крутила кольца на пальцах. Ее голос дрожал.

– Райли отделался синяками. На нем управление автомобиля под действием наркотиков, езда без водительского удостоверения, возможно, обвинение в краже ночной выручки и угоне автомобиля.

Она опустила руку в чашу с лазуритом.

– Брат был в тюрьме. Сейчас он на севере страны в центре реабилитации для мужчин. Он не в первый раз попадает в такой центр, но ты, возможно, об этом догадывалась.

Джули громко стучала камнями. На ее глаза навернулись слезы.

– Знаешь, я очень много думала. Наверное, в этом есть отчасти и моя вина – я всегда помогала ему, когда он опускался на дно. Райли никогда не сможет вернуться сюда на работу. Не сможет. На законных основаниях – уму непостижимо. Чтобы не сесть в тюрьму, он должен проработать в центре по программе целый год и не употреблять наркотики. И предполагается, что я выдвину обвинения о краже моих денег? – Слезы текли по ее лицу. – Этот проклятый мир становится иногда просто безобразным, и тогда ты по-настоящему задумываешься о том, какова твоя роль в этом безобразии. Я сделала его таким?

Внутри у меня был тяжелый груз. Мне требовалось избавиться от него.

– Джули, – произнесла я. – Я знала, то есть я думаю, что знала, но не хотела выяснять, что Райли брал деньги из кассы. И… я помогала ему. Я… покупала эту дрянь для него. И я прошу прощения. Я пойму, если вы захотите меня уволить.

Джули покачала головой, вытирая глаза.

– Ты покупала эту дрянь для него?

Я кивнула, мое лицо горело от стыда.

– Я хотела, чтобы он меня любил. – Я произнесла это вслух, но очень тихо.

Джули взяла меня за руку.

– Любовь – это настоящий бардак, Чарли, но это не она. Покупка наркотиков для другого человека – это не любовь. Ты не заслуживаешь этого, милая. Ты просто не заслуживаешь.

Я постаралась впустить ее слова внутрь себя и оставить там, а не отталкивать их. Это было трудно, но я сделала это.

Я продолжала, мои слова быстро лились через край:

– Линус сказала, что «Грит» в плачевном положении. Мы обсудили это на обратном пути из Нью-Мексико, и я подумала, мы с Линус подумали… В общем, у нас есть кое-какие идеи, как все наладить в «Грит», если вам интересно послушать.

Джули заморгала, шмыгая носом. Она нашла ручку и открыла блокнот.

– Я слушаю, – сказала она. – Выкладывай, потому что я умираю тут.

Мне нравилось жить с Блю. Мне нравилось снова иметь друга, подругу. Эллис все еще в моем сердце и будет всегда, но Блю по-своему хорошая и добрая.

Иногда я приходила домой со своей смены в «Грит», и мы ехали в автобусе на полночный сеанс в кино, покупали желтый соленый попкорн и холодную газировку с большим количеством льда. Я приятно удивлена, что деньги у Блю никогда не заканчиваются. Всякий раз, когда я ее спрашивала, она пожимала плечами. «Мой отец чувствует свою вину, – говорила она. – Он подлизывается с помощью денег».

– Это странно, – наконец признала она, с выражением боли и горя. – Я не хочу говорить об этом. Может, когда-нибудь потом мы побеседуем об этом. Давай попросим дополнительную порцию масла для попкорна в этот раз?

Я не могла спокойно сидеть за карточным столом или в ванне. Я рыдала, пялясь в потолок и размышляя о том, могла ли поступать умнее, могла ли помочь Райли, или он выгнал бы меня раньше; реально было бы спасти Эллис, стать лучше самой, – но я понимала, что это неправильно. Размышления о том, что бы я могла сделать, ничего не решают; теперь я в этом уверена.

Я должна переждать все свои переживания, и это означает все время чем-нибудь заниматься, работать в «Грит», рисовать комиксы, перечитывать тетради Луизы, размышляя о том, кому могут быть интересны наши истории.

Это означает ходить с Блю на собрания, сидеть на жестких стульях, которые царапают цементный пол в ярко освещенном подвале в здании бывшей церкви, пить мутный кофе и слушать людей, которые прячут свои истории. Это означает по-настоящему слушать их и думать о них, думать о себе.

Мы с Блю искали группу таких же, как мы, – тех, кто режет или поджигает себя, наносит себе вред, но не нашли. Блю сказала:

– Думаю, в таком случае мы просто можем продолжать разговаривать друг с другом, а? Кто бы мог подумать, что такое произойдет с нами, Молчаливая Сью?

Я скучала по Каспер, но понимала теперь, почему ей пришлось отпустить меня. В конце концов, возможно, для нее я стала просто еще одной девчонкой, причиняющей себе вред. Но она была добра ко мне, и ей нужно быть доброй с другими тоже, потому что даже небольшой жест добра, даже на короткое время – это уже много значит.

Очень много.

Однажды вечером Блю пришла домой с новым блестящим ноутбуком. Едва установив его, она заставила меня завести аккаунт в «Фейсбуке». Она смеялась и говорила:

– Социальные сети идеальны для тебя. Они совершенны для тех людей, кто не любит личное общение. Но в Твиттере одна болтовня, поэтому туда не заходи.

Я там ничего не делала, в основном просто прокручивала новости и смотрела страничку Блю. Но однажды вечером получила запрос на добавление в друзья.

Это Эван.

Мне не стало страшно, что он нашел меня, и я не занервничала. На самом деле я почувствовала признательность за то, что могу нажать «принять приглашение» от всего сердца, потому что он жив, а я думала, что он наверняка уже умер.

Первым, что Эван мне отправил, была газетная заметка. Ей уже несколько месяцев, но при взгляде на фотографию мое сердце замерло.

Эван написал: «ЗЛО ВЗЯТО В ПЛЕН».

Дом, Сид Хаус, был закрыт, Проклятого Фрэнка арестовали за использование малолетних для секс-услуг, за продажу наркотиков и алкоголя несовершеннолетним и многое другое. На фотографии у него было исхудавшее лицо, исчезла полнота и злоба. Он выглядел испуганным.

И потом Эван добавил: «Еще одна новость – сегодня девяносто второй день моего воздержания от наркотиков. Как ТВОИ дела, Шарлотта?»

Я не могла перестать улыбаться, пока отвечала ему.

Кондитерские изделия из panaderia распродавались каждый день. У нас с Линус возникла идея покупать их со скидкой, прежде чем их выкинут в мусорный бак. Джули разрешила Линус составить новое меню для ленча, с более здоровыми блюдами, с меньшей долей картофеля, жира и сыра. И согласилась учитывать выпитый кофе.

Однажды днем я, убирая посуду и переходя с подносом от стола к столу, подняла взгляд и увидела новое пятно с настоящим грубым граффити на стене кафе из искусственного кирпича. Я стояла и долго смотрела на стены, оглядывая пространство и думая о том, как мы можем это исправить.

В один из вечеров пришла Блю, чтобы помочь покрасить стены и туалетные комнаты, и захватила с собой банки с краской, валики и кисти из сарая Леонарда. Темпл помогла мне принести лестницы из офиса Джули и сдвинуть столы и стулья в центр зала. Рэнди и Таннер обновили столы, раскрасив их в разные цвета: на одних начертали узоры, а другие отполировали и приклеили к ним старые открытки. А мы с Блю и Джули раскрасили стены в мягкий пшеничный цвет, который светится по утрам и выглядит неземным по вечерам.

– Но теперь ничего нет на стенах, – заметила Джули. – Они выглядят такими пустыми.

– Это ненадолго, – возразила я.

Однажды вечером я работала за стойкой. Пока Темпл выходил на перекур, вдруг зашла Ариэль, неуверенно, будто ошиблась местом. Она открыла рот от приятного удивления, когда увидела меня.

– Ты! Какой чудесный сюрприз. Я была на твоей выставке, но не встретила там тебя.

Я глубоко вздохнула:

– Я украла ваш крест. Это была я. И я прошу прощения.

Ариэль опустила голову:

– Я знаю. Я понимаю. Спасибо, что вернула его. – Она протянула руку. – Можно?

Я кивнула.

Она аккуратно положила свою руку на мою.

– Я потеряла сына, поэтому я знаю, каково жить так… ощущая пустоту, но внутри сплошной ад. Я знаю, ты понимаешь, о чем я. Это все, что я хочу сказать. Но мне нужно, чтобы ты знала – я рада, что у тебя все хорошо. Очень-очень рада.

Я кивнула, стараясь не расплакаться. Ариэль погладила мою руку и попросила сделать двойной эспрессо. Я почувствовала облегчение – у меня появилась возможность отвернуться и заняться чем-нибудь, чтобы Ариэль не увидела моих слез. Она прогуливалась по кафе, пока я делала кофе.

– Я не заходила сюда уже много лет, – перекрикивала она шум кофемашины. – Здесь все было так запущено. Подруга посоветовала мне заглянуть сюда. – Ариэль внимательно посмотрела на стены. На них висели гениальные замысловатые пейзажи: женщины, работающие в полях; сложные панорамы городов; рыжевато-коричневая гора с парящим прямо над ней солнцем. – Ничего себе, – произнесла она с придыханием, приближаясь к стенам. – Они довольно изысканные. Кто автор? – Ее голос звенел в новом, чистом кафе.

– Повар, – ответила я с гордостью, вытирая насухо лицо и поворачиваясь с ее кофейной чашечкой. – Линус Сиболд.

Линус попросила меня найти в офисе Джули новую коробку с блокнотами для заказов для официантов. Сегодня много народу; кафе заполнено другими, более взрослыми посетителями с тех пор, как ввели изменения. Артистическая молодежь все еще приходила, но некоторых рокеров мы потеряли. Я скучала по ним, но Джули нужно, чтобы кафе работало. Поэтому «Грит» необходимы посетители, которые заказывают еду и напитки, а не блюют на пол.

Пока я возилась у стола Джули, перебирая коробки, передо мной возник он, ясный, как день, подсунутый под угол ее офисного телефона.

Клочок бумаги, телефонный номер, его имя, каракули из закорючек, кругов и звездочек.

С минуту я смотрела на бумагу, а уже в следующую произнесла:

– Пригласите, пожалуйста, Райли Уэста, – ощущая, что парю высоко, у потолка, и наблюдая, как дрожат мои руки, когда я прижала телефон к уху. На другом конце провода звук медленных шагов и тяжелый вздох.

– Да?

Райли слышит биение моего сердца, пронзающее тело? Он понимает по молчанию, что это я? Слова застопорились в моем горле. Поэтому я услышала, как он снова вздохнул и произнес: «Дорогая?»

– Райли.

– Тебе не стоит сюда звонить, договорились? Послушай, ты не можешь… – Его голос был сдержанным, тихим и осторожным. Готова поспорить, Райли старался не привлекать внимания. Я почувствовала вспышку гнева и пыталась заглушить ее, но она раскачивалась и росла. И вырвалась прежде, чем я успела остановить ее.

– Ты хотя бы помнишь, что мы встречались, Райли? Тебе вообще когда-нибудь было не все равно? – Адреналин толкал меня дальше. – Я хочу спросить, была ли я просто как шоу уродов для тебя? Да? – Я чувствовала страх, слабость и потерянность, но каждое произносимое слово звучало сильно.

Бесплодный голос автоответчика вклинился в разговор: «Время этого телефонного звонка истекает через четыре минуты». Так и есть. Я помню это; в Крили общий телефон отключался через пять минут беседы.

– Чарли.

Он плакал, хныкал, как ребенок. Звук был похож на тот, который издают, когда не хотят, чтобы их услышали. Его плач прокрался в меня, корябая мое сердце. Райли снова произнес мое имя. Я царапала себя по мокрому лицу тыльной стороной ладони.

– Я любила тебя, Райли.

Мне оказалось больно произнести это вслух – но я позволила этим словам раздуться, как шарик, и улететь от меня.

– Пожалуйста, – плакал он, – детка…

Линия замерла.

Я открыла ящик стола Джулии: стэплер, тяжелые блестящие ножницы, канцелярские кнопки. Список легких эликсиров.

Когда мы возвращались из Санта-Фе, Линус сказала мне:

«Иногда моя жизнь напоминает череду десятиминутных интервалов. Порой я хочу дать себе медаль, черт побери, за то, что продержалась целый час без выпивки, но так оно и должно быть. Надо это переждать».

Я с шумом закрыла ящик. Мне нужно переждать эти раскаты грома в душе, переждать с интервалом в десять минут, пять минут, не важно сколько, всегда, сейчас и навсегда…

Я взяла в руки блокноты для заказов и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Темпл вел очередное живое выступление, на этот раз меньше рок-музыкантов и больше поэтов, когда Линус передала мне телефонную трубку со стойки. Мне пришлось пригнуться к полу, чтобы услышать голос на другом конце. Я заметила катышки пыли и кофейную гущу, застрявшие у края столешницы, и сделала себе «узелок на память» – в следующий раз убирать более тщательно.

– О, моя дорогая Шарлотта. – Голос Феликса Арнесона тихо похрустывал в трубке. – Как ты смотришь на то, чтобы приехать и поработать на меня какое-то время? Мы с Девви в Нью-Йорке. Ты помнишь мою ассистентку, Девви? Она закончила диссертацию. Теперь уходит от меня. Я опустошен, но переживу это.

– Я не… что? – Я нагнулась ближе к телефону, сомневаясь, что все правильно расслышала. – Вы хотите, чтобы я работала на вас? Я?

Феликс посмеивался.

– Мне нужен человек, который не имеет ничего против изоляции и пустыни. Конечно, рядом чудесный город, но там, где я живу, довольно скучно, ты знаешь. Ты там была! Ты станешь сортировать мои слайды, приведешь в порядок мой архив. Дел на самом деле много. Будешь отвечать на телефон, электронные письма. Заказывать для меня материалы. Я предлагаю проживание и питание, и еще немного денег. Что ты на это скажешь? Думаю, что, скорее всего, тебе здесь понравилось.

Я недолго раздумывала над этим. Здесь я испытывала боль. Сейчас я в порядке, но мне трудно тут находиться, и я хотела бы оказаться в каком-нибудь тихом месте, где меня не преследует повсюду призрак Райли.

А там, в окрестностях дома Феликса, была такая безмятежность…

– Да, – ответила я. – Да, я хочу работать на вас.

Феликс решил заказать для меня билет до Нью-Йорка, и там я должна была поселиться с ним в гостинице. Он обещал, что когда не будет занят в галерее, мы сходим в музеи и книжные магазины. А потом вместе полетим обратно.

– Я боюсь летать, – прошептал он. – Не смешно ли это, в моем-то возрасте? В конце концов, я все равно умру, но я боюсь этого небольшого прыжка через небо. И прошу тебя прилететь сюда, только чтобы мне не пришлось лететь обратно одному.

Я призналась, что никогда не летала на самолете.

– Тогда мы чудесная парочка. И у тебя будет та маленькая комната, чтобы ты тоже писала. Линус говорила, ты работаешь над чем-то вроде книги. Не могу дождаться, чтобы услышать о ней!

Джули и Линус стояли напротив меня с непоколебимым видом. Я снова ответила им отказом.

– Через четыре дня я уезжаю, – настаивала я. – Я не хочу идти с вами.

Линус сказала:

– Знаю, это кажется ужасным, Чарли, но он действительно очень усердно работал для этого, и, я думаю, это важно – поддержать его в выздоровлении. Даже засранцам иногда нужна помощь.

Джули взяла меня за руки.

– Он старается загладить свою вину, Чарли. Это один из шагов. Честно говоря, я никогда не видела его таким.

Райли отпускают на благотворительный концерт Луиса Альвареса. Его станет сопровождать санитар; на лодыжке у него будет браслет с алкогольным датчиком. Это выступление – единственный способ, чтобы жена Луиса не выдвинула против Райли обвинений в угоне автомобиля. Ему предстояло проработать в центре целый год. И он хотел, чтобы я пришла на концерт.

Блю поставила свою чашку кофе на стойку в «Тру Грит», молча слушая наш разговор. Она едва заметно двигала подбородком, с помощью мимики сообщая мне: «Не позволяй никому заставлять тебя что-либо делать». Я уже успела изучить все новые движения Блю, наклоны подбородка, расширенные глаза, неодобрительный взгляд. В Крили ее лицо выражало всего две эмоции: злость и горе. А пребывание здесь как будто раскрыло Блю, чего не случилось со мной.

Я орудовала шваброй, ручка тряслась в моей ладони. Это грязь на моих руках или что-то еще?

– Хорошо, – в итоге ответила я. – Хорошо.

Блю посмотрела на мой рюкзак, на новый розовый чемодан, который она купила мне в «Гудвилл». Вещи упакованы. Уголки ее рта немного опущены.

– Не могу поверить, что ты уезжаешь, – проговорила она тихим голосом.

– Я знаю.

– В смысле, я думаю, это хорошо. Все будет хорошо. Но я буду скучать по тебе.

– Я тоже буду скучать.

Я взяла ее руку.

– У Феликса есть компьютер? – спросила она.

– Да.

– Ты будешь звонить мне в Скайп? Раз в неделю? – Ее взгляд был напряженно-внимательный, умоляющий.

– Да, конечно.

– Как насчет телефона? У тебя будет сотовый?

– Я не могу себе этого позволить. У него есть телефон, я смогу его использовать.

– Ты мне будешь звонить? Позвонишь мне и дашь его номер, хорошо? И я стану приезжать в гости. Это будет весело. Раз в месяц, договорились?

Она запыхалась.

Ее пальцы сжались вокруг меня.

– Да, Блю.

– Ты найдешь собрания? Я буду ходить с Линус.

– Да, я обещаю.

– Хорошо, – произнесла Блю наконец. Ее глаза переполнились слезами до краев.

– Хорошо, – повторила я.

– Мы должны держаться друг за друга, Чарли. Мы не можем отпустить.

Слезы текли по ее лицу.

– Нет, не можем, – отозвалась я немного сдавленно.

– Мы не похожи на других людей.

– Нет.

– Теперь ты моя семья. А я твоя. Понимаешь?

Последнюю фразу Блю говорила мне в волосы, потому что крепко обнимала меня, и я не хотела, чтобы она прекращала, никогда.

– Да, – сказала я ей. – Да.

Благотворительный концерт для семьи Луиса Альвареса был заполнен до отказа. Люди рассыпались по Конгресс-стрит на улице перед гостиницей «Конгресс» в центре Тусона. Отдельные сцены установлены для пре-шоу, и дорога для машин перекрыта. Группа, играющая в жанре мариачи, прогуливалась в толпе. Фотографии Луиса висели с внешней стороны дверей в гостиницу на афишах. Он умер вскоре после того, как Райли угнал его машину. Тайгер Дин болтал с телевизионной съемочной группой, у него пышные волосы, и солнечные очки подняты на голову.

Я мельком заметила Майки и Банни, держащихся за руки; у него больше нет дредов; его волосы – коротко остриженная золотистая шапка вокруг головы. Я не виделась с ним с тех пор, как вернулась.

Майки повернулся и увидел меня. У меня екнуло в животе, когда он подошел, улыбаясь, Банни осталась сзади, болтая с кем-то. Я не могла удержаться, чтобы не заметить сверкание простого золотого кольца на его пальце. Блю молча стояла рядом со мной.

– Привет, – смущенно произнес он.

– Привет.

– Чарли, – сказал он. – Я действительно рад, что ты здесь. Я на самом деле рад тебя видеть.

Я показала на его палец.

– Стало быть, у тебя теперь совсем другая жизнь.

Майки кивнул.

– Можно и так сказать. – И засмеялся.

Я глубоко вздохнула:

– Мне жаль, что я так себя вела, Майки. Майкл. Прости меня. Я должна была ответить на твои сообщения.

Он вздохнул:

– Я подумал, что, скорее всего, ты их удалила. Я в любом случае собирался зайти к тебе в «Грит». Наше турне продлили на пару месяцев, и мы закончили с этой записью. Похоже, все получится.

Майки сделал глубокий вдох.

– Я меня есть кое-что для тебя, Чарли. Я собирался принести тебе это в «Грит», если бы не встретил здесь.

Он полез в карман джинсов и достал сложенный лист бумаги.

– Это, на самом деле, очень трудно для меня, Чарли, поэтому позволь мне просто сказать.

Он закрыл глаза и когда открыл их, твердо смотрел прямо на меня, но улыбался.

Мое сердце слегка екнуло, я нервничала в ожидании того, что он скажет.

– Что? Что такое?

Я начала разворачивать бумагу.

– Я видел ее, Чарли. У нас была остановка в Сэндпойнт. Там, где она, в Айдахо. И я видел ее.

Блю рядом со мной, она крепко сжала мой локоть, взяла бумагу из моей трясущейся руки. Я почти ничего не видела из-за слез в глазах. Я с трудом дышала. Она. Она.

Эллис. Мои руки тряслись; бумага трепыхалась.

– О боже, Чарли. Она в порядке. Я имею в виду, не совсем в порядке, но она не исчезла полностью. Она там. Нужно сидеть рядом с ней какое-то время и спрашивать ее очень-очень особенные вещи, но она там, и когда я произнес твое имя, клянусь Богом, ее лицо озарилось.

Майки плакал, тяжело дыша. Я смотрела на адрес на бумаге, на ее имя. Мое тело горело, но в хорошем смысле, от возбуждения.

Похоже на пламя любви.

Эллис, моя Эллис.

– Просто невероятно, – пробормотала Блю. – Невероятно.

– Спасибо тебе, Майки, – прошептала я. – Огромное-огромное спасибо.

Тайгер Дин дал Джули электронные билеты и пропуска за кулисы. Джули, Блю, Линус и я стояли за кулисами и в изумлении смотрели на подготовку, группа толкалась взад-вперед, от публики исходила энергия. Панк-группы выступали первыми, они слишком шумные, потные и много корчились, но молодежи это нравилось, они кричали и танцевали мош. Погода идеальная, приятная и прохладная, небо благоволило, оставаясь бесконечно голубым и прекрасным. Тайгер Дин играл композицию с молодыми парнями, одетыми в одинаковые серые костюмы и галстуки «боло». Публика любит его, потому что он Тайгер Дин, но, как всегда говорил Райли, слова его песен – отстой.

Рейган, певица с живого концерта в «Грит», появилась с противоположного крыла сцены, одетая в ту же поношенную черную юбку, как и тогда, и в тех же разбитых ботинках от «Док Мартенс». Она пробурчала свое имя в микрофон, затем наклонилась и стала исполнять свою песню. Люди в толпе раскачивались вперед и назад, абсолютно влюбившись в Рейган. Далеко в конце, на краю сцены несколько мужчин разговаривали по мобильным телефонам, внимательно смотрели на нее и держали вверх вторые телефоны, чтобы снять ее на видео. Джули шептала Линус:

– Лазутчики. Райли сказал мне, что отправил ее демонстрационную запись своему прежнему менеджеру.

Тайгер Дин вышел на сцену, когда Рейган заканчивала петь, приобнял ее за плечо. Она шумно ушла со сцены. Тайгер откашлялся.

– У нас сегодня совершенно особый гость, ребята. Один из моих самых давних и дорогих друзей и прекрасный музыкант, я уверен, что вы соскучились по нему за последние пару лет. – Тайгер достал носовой платок с узорами и вытер лоб. – Он переживает по-настоящему тяжелый период уже какое-то время, и я думаю, что дела у него идут на поправку. По крайней мере, я на это надеюсь.

Потому что мне нужно, чтобы он написал для меня несколько проклятых песен, – закончил он шепотом, усмехаясь. Публика смеялась.

Джули наклонилась ко мне.

– Они его выпустили только на этот концерт. После он сразу должен вернуться. У него датчик измерения алкоголя на лодыжке. Прибор измеряет употребление алкоголя по выделяемому поту, поэтому, даже если он сделает маленький глоток, датчик определит его.

Тайгер наклонился к микрофону.

– Райли Уэст.

Публика взорвалась аплодисментами, выкрикивала и свистела. Люди встали и затопали. Мое сердце замирало в груди. Блю положила свою руку в мою.

И потом он появился.

Райли вышел по другую сторону от нас, с противоположного крыла, одетый в простую, застегнутую на все пуговицы бело-голубую ковбойку с короткими рукавами, на груди следы от загара. На нем его старые коричневые брюки и черные кроссовки. Интересно, куда делись его любимые коричневые ботинки, но потом я заметила металлический блеск алкогольного датчика, выглядывающего из-под штанины; он бы не влез в плотный ботинок. Он подстриг свои непослушные каштановые волосы; теперь можно увидеть его лицо целиком, оно выглядело чище, не таким опухшим. Я смотрела на него и с острой болью понимала, как на самом деле ужасно он выглядел все эти месяцы и как я этого не замечала или не хотела замечать. В нагрудном кармане ничего не оттопыривалось.

– Он бросил курить, – прошептала Джули. – Резко и бесповоротно.

Райли выглядел дико испуганным. Я заметила это, потому что он шел слегка неуверенно, его гитара скользила по плечу. Его рука дрожала, когда он приветствовал публику, и потом я заметила кое-что, что я никогда не видела на лице Райли Уэста.

Неистово-красный румянец.

Он облизнул губы у микрофона, установил его и сделал маленький глоток из стакана на табурете рядом с ним. Он не верил своим глазам.

– У этого напитка вкус воды. Это не похоже на меня.

Толпа смеялась. Кто-то выкрикнул:

– Райли, ты отлично выглядишь, приятель!

Райли заслонил глаза и посмотрел на публику.

– Да? Ты хочешь позвать меня на свидание? Потому что, на данный момент, никто другой не хочет. – Раздался смех. Он сделал еще один глоток воды. – Я впервые пою на публике просто с водой в стакане.

– У тебя получится, Райли.

– Ты сможешь, Райли.

Райли глубоко вздохнул, прислонил к себе гитару, вытянул шею и посмотрел прямо на наше крыло. Его глаза остановились на мне.

На мгновение его лицо смягчилось. Я отвернулась, мое сердце упало с глухим шумом. Когда я огляделась, он смотрел на публику, улыбался своей широкой искривленной ухмылкой, той, что подарил мне, когда я встретила его впервые на улице около «Тру Грит», когда Ван Моррисон витал в воздухе, мужчины играли в Го, шпана ела мороженое у «Дэйри Квин».

Райли прокашлялся.

– Знаете, я недавно встретил девушку, и она была по-настоящему привлекательной, но немного грустной, вы знаете, какими бывают девушки, да? Но я подумал: «Эй, Райли, может, тебе нужна грустная девушка, чтобы уравновесить тебя, может, если ты объединишь свои проблемы и ее грусть, вы двое просто не удержитесь и будете счастливы». Верно?

Я замерла. Он говорил обо мне.

Зрители ответили: «Ве-ерно».

– Какое-то время это срабатывало. Но вы меня знаете, я все испортил. Я забыл, что нам нужно, понимаете, обсуждать разные вещи. Или, может, знаете, я должен был протрезветь уже наконец.

Раздался смех.

– К счастью, теперь у меня появилось много свободного времени, чтобы подумать над своими ошибками, благодаря превосходным исправительным и восстановительным услугам, предоставляемым штатом Аризона. Вот песня об этой девушке.

Райли начал бить по струнам, его тело расслаблялось с каждым движением, с каждой минутой. Однажды он сказал мне: «Я занимаюсь этим делом, потому что оно помогает мне чувствовать себя богатым. Не богатым с деньгами в проклятом кармане. Богатым в смысле приятной наполненности внутри меня».

Это медленная песня, настоящая тягомотина, как он любил называть подобные баллады. Он говорил мне, что такие песни грустно скользят мимо и почти каждый может легко их запомнить и подпевать.

Я сосредоточилась на нем, на той легкости, с которой он перебирал струны, на новом выражении его лица, на расслабленности собственного тела. Я чувствовала абсолютно неизбежную грусть, когда смотрела и слушала, как Райли поет обо мне. Без сигарет и алкоголя его голос звучал по-другому. Он проще, интереснее. Песня называется «Кто знал, что из-за меня ей будет так грустно». Постепенно я поняла, что песня о той ночи, когда он нашел мою аптечку и мы ругались на кухне; это песня о нас двоих.

Я не разговаривала с Райли. Я никогда не говорила ему о том, что чувствовала, пока не стало слишком поздно. Я просто позволила ему вести меня, потому что была так признательна, что он меня заметил. Он тоже не говорил со мной, потому что все время был пьян или хотел выпить, а я ни разу не сказала «Остановись».

Эта песня – его разговор, как и мой комикс, как и тетради Луизы, это наш способ разговаривать.

Эта песня – его «прости, прости, прости, прости, прости». Мне.

Когда песня закончилась, Джули зажала кулак во рту, а Линус коснулась глаз. Блю так сильно сжала мою руку, что больно кости. Публика с ревом встала. Райли снова попил воды. Он произнес:

– Одну минуту.

И ушел со сцены в нашем направлении.

Чем ближе он подходил ко мне, тем сильнее мир вокруг переворачивался, искривлялся, замолкал, как будто в моих ушах двигались облака, но я стояла ровно. Джули произнесла: «Ох». Линус сказала: «Райли». Блю отпустила мою руку и сделала шаг назад.

Теперь от него пахло по-другому: чистотой и здоровьем, мылом с толокном и немного лосьоном после бритья. Нет сильного запаха табака, пота, алкоголя. Когда я подняла на него взгляд, его глаза наполнились слезами.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал. Он поднял мою руку и вложил что-то мне в ладонь.

И вот снова: этот небольшой разряд электричества, горячий ток от него ко мне, от меня к нему.

Когда я открыла глаза, он снова на сцене.

Он пел «Рождество в тюрьме» Джона Прайна, две песни Дилана из альбома «Очертания Нэшвилля», и затем он сделал паузу.

– Вы знаете, сегодняшняя молодежь…

Раздался смех.

– Я просто повар в заведении быстрого питания, на самом деле и я привык работать со всеми этими проклятыми мажорами, которые постоянно клюют носами в своих телефонах и ведут эти забавные разговоры, типа, эй, а что, если бы «Колдплей» сделали кавер-версию песни Мадонны, или если бы Джей Зи сделал кавер Джоан Баэз. Вы понимаете, всю эту ерунду.

– Ты хочешь от меня ребенка, Райли? – прогоготала какая-то женщина.

– Вы разве не слушали ту, первую песню, леди?

Зал засмеялся.

– Так или иначе, – сказал он, прочищая горло. – Есть один человек, она сейчас здесь, собственно говоря, я написал ту первую песню для нее, если хотите знать…

Люди в зале начали вытягивать шеи в разных направлениях. Я сделала шаг назад за Блю.

– У этой чудесной девушки была замечательная идея. Это произведет на вас сильное впечатление.

Он сильно откинул голову и потом опустил ее вперед. И в тот момент, когда его подбородок должен удариться о грудь, он закинул голову назад и вверх и начал яростно перебирать струны.

– Меня знобит, – проревел он. – Все сильнее и сильнее…

Это заняло минуту, но потом толпа издала вопль, узнавая песню, возможно, они представляли Сэнди и Дэнни танцующими зигзагами на раскачивающейся лодке в парке развлечений в конце фильма, у Сэнди кудрявые волосы, Дэнни рвал и метал из-за ее кожаных брюк.

Эллис нравилось все в фильме «Бриолин», и мы его часто смотрели, и каждый раз она говорила: «Без сомнений? Я бы соблазнила Кеники, а не Дэнни». И каждый раз я делала вид, что она этого не говорила, потому что так поступают друзья.

Райли подарил мне ее песню.

Джули и Линус смеялись. Блю подняла брови. Публика ритмично хлопала и начала подпевать.

Из крыла появился Тайгер Дин с бас-гитарой в руках вместе с большим широколицым молодым парнем, одетым только в крошечное нижнее белье а-ля Капитан Америка c походным малым барабаном, и усердно застучал.

Они пели в унисон с Райли, все трое маршировали круг по сцене, превращая ленивую сексуальную простую песню в сильную дерзкую вещь.

Эллис была права, думала я без грусти. Ей бы понравилась эта песня в такой интерпретации.

Все люди на улице около гостиницы «Конгресс» у основной сцены стояли на ногах. Все держали телефоны поднятыми вверх, вспышки просачивались сквозь толпу. Другие группы вливались на сцену, присоединялись, пели. Появилась Рейган Коннор, строя гримасы легкого смущения, но это не всерьез, она топала ботинками и тоже пела. Джули и Линус прыгали вверх-вниз и подпевали. Блю стояла в стороне. Она единственная, кто заметил, как я поворачиваюсь и выхожу из крыла. Она снова взяла меня за руку.

Я обернулась на сцену. Райли с близкими ему людьми, на своем месте.

Блю наклонилась ближе к моему уху.

– Что делают хлопья, Чарли?

– Хлопья не едят меня.

Я повторяла это до тех пор, пока она не попросила меня остановиться.

– Пойдем, – сказала я. Мы покинули кулисы и пробрались через прихлебателей, техническую группу, оставляя Райли Уэста позади.

Мы пошли домой длинной дорогой.

В самолете я изо всех сил старалась не расплакаться и не впиваться пальцами в ноги, хотя моя кровь кипела. Молодая женщина рядом со мной сражалась с ремнем безопасности.

– Ох, – произнесла девушка. – Все будет хорошо. В первый раз? Жвачка. Вам нужна жвачка. Я укрепляю себя «Ксанаксом». Хотите жвачку?

Она порылась в огромной кожаной сумке шоколадного цвета.

Я покачала головой, когда она предложила мне прямоугольную жвачку. Она скинула сандалии и покрутила пальцами ног, собрала волосы резинкой и вздохнула.

– Разговоры помогают. Освобождают голову от мыслей. Куда вы направляетесь?

– Нью-Йорк. – Каспер советовала разговаривать, поэтому я разговариваю. – Я никогда там не бывала раньше.

– О, вам понравится! Очень крутой город. Чем вы собираетесь заниматься там?

Я сглотнула слюну. У нее открытое, веснушчатое лицо, полное надежд.

– Я буду работать у одного художника. В качестве его ассистентки. Я сама тоже художница.

Последняя часть, произнесенная вслух, прозвучала не так уж и плохо.

Ее глаза расширились.

– Правда? Здорово. Я на несколько дней уезжала навестить своего отца. – Она сделала движение горлом, как будто задыхаясь. – Ох. Родители. Они такие старомодные, правда?

У нее тонкие пальцы с разноцветными кольцами. На ней тонкое облегающее платье, и лямки сползали с ее плеч кремового цвета. Провода наушников-капелек обвивали ее шею, и на коленях у нее блестящий телефон, который жужжал, звенел и сверкал. Ее хорошо кормят. Ее очень любят. Она может сказать, что ее родители старомодные, потому что они не такие. Куда бы она ни уезжала, она всегда может вернуться к ним.

Может, в Нью-Йорке я куплю открытку для матери. Может, я сумею что-нибудь написать на ней, что-то короткое. Может, куплю марку. Может, я даже отправлю письмо Каспер, только на этот раз я назову ее по имени – Бетани. Посмотрим.

У меня больше нет моей аптечки. В первый раз за долгое время я вступаю в этот мир неподготовленной.

Упитанный парень через проход наклонился к девушке, показывая свой телефон.

– Посмотри, Шелли. Послушай их, это хиты.

Она засмеялась, наклоняя экран ко мне.

– Вчера вечером мы ходили на этот классный концерт. Только посмотри на это, подруга.

И вот он на Ютюб в окружении Тайгера Дина и всех музыкальных групп Тусона сильно бьет по струнам своей гитары, с этой ухмылкой на лице, завывает слова песни «Ты все, что мне надо».

– О боже, он такой сексуальный, – сказала Шелли с придыханием. – Это была самая замечательная песня. – Она повернулась к упитанному парню. – Ник, как называлась та другая песня, очень грустная? Я в итоге расплакалась, ты нет?

Ник прекратил играть со своим ноутбуком.

– «Ты была грустной» или как-то так, – ответил он. Слова песни быстро пронеслись в моей голове, как прошлой ночью, пока мы с Блю шли домой: «Мы заблудились посреди урагана / Перед нами сгущались облака, / Ты выплакивала мне / Всю боль своего сердца, / Я старался подарить тебе, / Грустная девушка, / Всю любовь, что осталась во мне, / Но настал решающий момент, / И я такой же пустой, как другие».

Я сжала руки в замок, чтобы они не тряслись. По громкой связи прозвучало обращение. Шелли и Ник выключили телефоны и компьютеры и убрали их.

На глаза наворачивались слезы, пока самолет ехал по взлетно-посадочной полосе, все быстрее и быстрее. Я нащупала свой рюкзак, натянув ремень безопасности.

Дрожащими руками я достала два листа бумаги. Один из них – записка от Райли, которую он всунул мне в руку на концерте. Я медленно ее развернула.

«Шарлотта – я действительно помню, и помнил. На самом деле. Береги себя.

Он подписался своим именем.

Ирвин Дэвид Бакстер».

Я смеялась и плакала одновременно. Самолет накренился назад, моя голова прижалась к сиденью. Мы сидели далеко в конце самолета, и звук оглушал; нашу часть самолета трясло и кидало. Головы повернуты в мою сторону. Мне наплевать.

Мне не жаль, не жаль, не жаль, не жаль, не жаль.

Шелли посмотрела на записку, потом обратно на мое лицо. Она сложила бумагу и вложила ее мне в ладонь, взяла мою вторую руку двумя своими. Она держала руку очень крепко. На мгновение я почувствовала, как Шелли глубоко вздохнула и легонько погладила пальцем мою голую руку.

– Моя подруга в старших классах делала то же самое, – прошептала она. Она заговорщицки опустила голову. – Просто дыши, – шептала она. – Будет страшно всего какой-то момент.

Потом мы поднимемся в воздух и все будет хорошо. Поднявшись в небо, мы уже там, и мы уже ничего не можем изменить, понимаешь? Тебе придется уступить. Самое трудное – это попасть туда.

Я думала о Луизе и ее тетрадях, ее коже, ее рассказах, моей коже, Блю, Эллис, обо всех нас. Воспоминания и истории наслаивались друг на друга внутри меня. Шелли все еще шептала, ее слова тихо проникали мне в ухо. В другой руке у меня еще одна записка – та, что Майки дал мне на концерте, в ней написано:

«Элеанор Вандерхаар, 209 Ридж Крик-драйв, Аметист Хаус, Сэндпойнт, Айдахо».

Блю считает, что мы сами должны решать, кем мы хотим стать, не позволять ситуации выбирать за нас.

«Судьбоносный», – говорил Феликс.

Я выбрала следующий поворот своей судьбы.

Я закрыла глаза и начала письмо, которое, я знаю, напишу не в Париже, не в Лондоне, не в Исландии, а в Нью-Йорке, окруженная огнями, шумом, жизнью и неизвестностью.

«Дорогая Эллис, у меня для тебя есть кое-что по-настоящему неземное».

От автора

Когда Чарли Дэвис наблюдает за тем, как ее соседка по комнате снимает рубашку, она потрясена: «Я просто никогда не видела девушку с кожей, как у меня».

Много лет назад я не хотела писать эту историю.

Много лет назад в городском автобусе я делала заметки для другой истории, я подняла глаза, когда почувствовала, что кто-то проскользнул на сиденье рядом со мной. Я планировала мельком окинуть ее взглядом и вернуться к своим записям, но затем у меня в горле перехватило дыхание.

Ее кожа была похожа на мою. Почувствовав на себе мой взгляд, она торопливо опустила свой рукав, скрывая от глаз тонкие свежие шрамы красного цвета.

Я не могу выразить, как мне хотелось задрать свои рукава и сказать: «Я такая же, как ты! Посмотри! Ты не одинока».

Но я не сделала этого. Откровенно говоря, она выбила меня из колеи. Долгие годы я носила рубашки с длинными рукавами, скрывала то, что сделала с собой. Я всегда надеялась, что у меня «может быть жизнь», чувствовала, что откачнулась туда, где была прежде, в самые глубины самой себя, еще более одинокой, чем когда-либо.

Много лет назад я не хотела писать историю о том, каково это – быть девушкой со шрамами, потому что очень тяжело быть такой в этом мире.

Я позволила той девушке сойти с автобуса, не заговорив с ней. И я не должна была. Я должна была дать ей понять, что даже погруженная в трясину самой себя, она не одинока.

Потому что она не одинока.

По имеющимся оценкам, одна из двухсот девушек в возрасте от тринадцати до девятнадцати лет наносит себе повреждения. Более 70 процентов из них режут себя. Причем важно помнить, что эти данные приведены в отчетах исследований и не охватывают возрастающий процент парней. Я догадываюсь, что вы знаете кого-нибудь, кто в данный момент причиняет себе боль.

Причинение вреда себе – это намеренное действие, при котором режут, жгут, колют и ранят свою кожу иными способами, чтобы справиться с эмоциональным потрясением. Это может стать результатом разных событий, таких как сексуальное, физическое, вербальное или эмоциональное насилие. Жестокое отношение сверстников. Беспомощность. Грусть. Зависимость.

Причинение вреда себе – это не попытка привлечь внимание. Это не означает, что вы склонны к самоубийству. Это значит, что вы боретесь, чтобы выбраться из опасного беспорядка в уме и в сердце, и это ваш механизм психологической адаптации. Значит, вы занимаете небольшое пространство в очень реальном и очень значительном срезе людей, которые страдают от депрессии или психических расстройств.

Вы не одиноки. История Чарли Дэвис – это история более двух миллионов молодых женщин в США. И тех молодых женщин, которые вырастут, как и я, перенося на своих телах правду о своем прошлом.

Я написала историю Чарли Дэвис для тех, кто режет себя, поджигает, и для детей на улицах, у которых нет безопасного места для ночлега. Я написала историю Чарли Дэвис для их матерей и отцов и для их друзей.

Чарли Дэвис находит свой голос и утешение в рисовании. Я нашла свои в писательском труде. В чем ваше утешение? Вы знаете? Найдите его и занимайтесь этим всегда, не прекращая. Найдите близких вам людей (потому что вам необходимо разговаривать), ваше племя, ваш смысл жизни, и я клянусь, вам покажется обратная сторона, медленно, но верно. Здесь нет непрекращающегося солнца и роз, и иногда темнота становится совсем черной, но она наполнена людьми, которые понимают, и достаточно просто смеха, чтобы сгладить острые углы и дожить до следующего дня. Так что: вперед.

Вперед, будьте, черт возьми, совершенно, непременно неземными.

Для получения помощи

Если вы или кто-то, кого вы знаете, наносит себе вред, обратитесь за помощью прямо сейчас.

Кризисная линия для СМС-сообщений: crisistextline.org; напишите СМС 741–741

С.Э.Й.Ф Атльтернативз: selfinjury.com; 1–800-DONTCUT

Ту Райт лав он хе армз: twloha.com

Ментал Хелс Америка (МНА): mentalhealthamerica.net/self-injury

Если вы или кто-то, кого вы знаете, страдает от депрессии, обратитесь за помощью прямо сейчас.

Тин Лайфлайн: teenlifeline.org; 1–800–248–8336 (TEEN)

Нэшнл Аллайанс он Ментал Илнесс (NAMI): nami.org

Тин Ментал Хелс: teenmentalhealth.org

Если вы или кто-то, кого вы знаете, думает о самоубийстве, обратитесь за помощью прямо сейчас.

Нэшнл Суисайд Превеншн Лайфлайн: suicidepreventiononlifeline.org; 1–800–273–8255

Если вы или кто-то, кого вы знаете, нуждется в безопасном месте для ночлега, обратитесь за помощью прямо сейчас.

Нэшнл Чайл Абьюз Хотлайн: 1–800–4-А-CHILD (1–800–422–4453)

Нэшнл Ранэвэй Свитчборд: 1–800-RUNAWAY

Благодарности

Мне понадобилось девять лет и четырнадцать черновиков, чтобы вы смогли прочесть эту книгу. Возможно, это правда, что в самом начале есть просто писатель, какой-нибудь блокнот, карандаш или ручка (или компьютер, или планшет, или диктовка на ай-Что угодно), но в конце получается, что было задействовано огромное множество людей для того, чтобы появилась история, которую вы только что закончили читать.

Этой книги не было бы без Джули Стивенсон, которая поставила на карту меня (и Чарли). Я благодарю вас из каждого уголка своего сердца за то, что вы осуществили мои писательские мечты. И за понимание, когда моя дочь стащила мой сотовый телефон и спрятала его в своей коляске.

Если говорить о писательских мечтах: мне очень повезло, что со мной было издательское волшебство Кристы Марино. Вы раскрыли «Вдребезги» немыслимыми для меня способами. Спасибо, что вы поверили в Чарли и все время толкали меня так далеко.

Коллективу Рэндом Хаус Чилдренс Букс – Беверли Хоровитц, Монике Джин, Барбаре Маркус, Стефани О’Кейн, Ким Лаубер, Доминик Чимина, Фелиции Фрейзер, Кейси Ворд и Элисон Импи (Элисон – благодарю за то, что вы нашли Дженнифер Хёйер, которая придумала изумительную, душераздирающую и крутую обложку!) – спасибо за то, что приняли меня в свой круг, и за вашу неутомимую поддержку и энтузиазм.

Спасибо Художественному совету штата Миннесота, который помогает художникам и писателям Миннесоты осуществлять свои мечты. «Вдребезги» была написана с помощью нескольких субсидий этого Совета, это заняло семь лет и происходило в семи разных местах: в небольшом офисе над «Трэнд Бар» в Сент-Поле, в Миннесоте и в библиотеках университета Хэмлайн и Миннесотского университета.

Я также благодарю Творческую программу для начинающих писателей в Миннесотском университете за то, что они вырастили из меня писателя, когда я училась по программе «Магистр изящных искусств», а также работала служащей и координатором программ. Я ощущала постоянную теплую поддержку от Джули Шумахер, Чарльза Бакстера, Партиции Хампл и М. Дж. Фитцжеральд.

Доктора Джастин Ситас и Аливия Ситас давали подробные медицинские советы и присылали смешные сообщения поздней ночью, пока я проверяла написанное. Элизабет Нолл, Том Хэйли и Холли Ванденхаар подбадривали меня и слушали, как я несу всякий вздор. Мои коллеги Таос Саммер Райтерс были классными и забавными, давая мудрые советы и безошибочную критику; отдельное спасибо вдохновительнице семинара Саммер Вудс, которая продолжала воодушевлять меня долгое время после того, как конференция в пустыне закончилась.

Я также благодарю Маршалла Ярброу, Диану Ремпе, Кейтлин Рейд, Ника Сибергер, Диану Нейтроп, Изабель Нейтроп, Киру Нейтроп, Микаэлу Нейтроп, Свати Авасти, Аманду Коплин, Лиджию Дей Пенафлор, Лауру Тисдел, Джой Билс, Джона Муньос и Криса Вейганер и всех моих друзей – молодых писателей в группе Свит Сикстинс, особенно Джеффа Джилс и Джанет МакНелли за то, что разговаривали со мной, когда я была в отчаянии.

И, наконец, я благодарю Николая и Саскию за то, что они каждый день окутывают меня своей любовью; и Криса за двадцать лет терпения, смеха и немытой посуды.

Примечания

1

Охренеть (исп.). – Здесь и далее: прим. пер.

2

Обычно прозвище людей, которых зовут Чарльз, Чарлтон, Чарли.

3

Тусон – название города, здесь игра слов, Тусон созвучно с «to sun» – к солнцу. В штате Аризона засушливый и жаркий климат.

4

Мексиканская лепешка с острой мясной начинкой.

5

M*A*S*H («Чертова служба в госпитале МЭШ») – название телесериала.

6

Прощай (исп.).

7

Пошел бы ты (исп.).

8

За здоровье! (исп.)

9

Пекарня (исп.).

10

Кофе с ромом (исп.).

11

День мертвых (исп.).

12

Свечей (исп.).

13

Балки (исп.).

Content

Кэтлин Глазго
Вдребезги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

От автора

Для получения помощи

Благодарности

Примечания