Энн-Мари Конуэй

Лето сумрачных бабочек

Anne-Marie Conway

Butterfly Summer

© Anne-Marie Conway, 2012

© Смирнова М. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Маме, со всей моей любовью

Глава первая

Мы прожили в нашем новом доме в Оукбридже лишь немногим больше недели, а я уже ненавидела всё вокруг.

Когда мы с мамой переезжали в эту деревню, я представляла себе красивый старомодный коттедж с розами, окружавшими калитку… Ну, то, что дом оказался старым, я угадала верно, но вдобавок он был тёмным, мрачным, и в нём водились огромные пауки, которые заплели всё настолько густой паутиной, что сквозь неё не проникал даже свет. Мы тратили каждую свободную минуту на то, чтобы привести дом в порядок, но он по-прежнему казался мне жутким.

– Новый дом, новая работа, новое начало, – постоянно твердила мама, стараясь, чтобы голос её звучал радостно. Но с «новым началом» всё было сложно – по крайней мере для меня.

У мамы-то всё было нормально – она жила в Оукбридже до моего рождения, так что для неё это в любом случае не было таким уж новым началом. Но я едва успела окончить седьмой класс, а потом мне пришлось упаковать свою прежнюю жизнь в кучу коричневых картонных коробок и оставить позади всё знакомое и родное.

– Я вообще не понимаю, зачем нам понадобилось сюда переезжать, – ворчала я, сидя за обедом в первую неделю – опять пицца, лежащая в крышке от коробки. С самого приезда сюда мы питались только пиццей. Горячая пицца на обед и холодные остатки пиццы к чаю. Я никогда не думала, что пицца может надоесть мне до тошноты, – но это произошло, серьёзно!

Мама, сидевшая по другую сторону стола, посмотрела на меня и нахмурилась:

– В каком смысле – ты не понимаешь? Сколько раз мне ещё объяснять?

– Знаю, знаю: «Это хорошая работа, слишком хорошая, чтобы от неё отказаться». Но ты же была довольна своей прежней работой, верно? И что насчёт меня? Что я должна делать без Лоры? И как насчёт моего курса по ландшафтной фотографии? Ты же знаешь, как я любила ходить на…

– Послушай, мне очень жаль, Бекки. – Мама прижала пальцы к виску, как будто у неё болела голова. – Я знаю, что тебе тяжело, но я уверена, что Лора приедет к нам гости этим летом, только попозже, и у вас будет масса возможностей пофотографировать природу здесь, в округе. – Она начала убирать пиццу со стола. – Ты же знаешь, что такая работа подворачивается нечасто, особенно в моём возрасте. Я возглавлю собственный отдел. Это большой шаг вперёд.

Мы были так заняты в эти первые дни, что у меня не нашлось времени подумать – а что я буду делать, когда мама действительно возьмётся за свою крутую новую работу? Были летние каникулы, синоптики постоянно твердили, что это самый жаркий июль за всю историю наблюдений, и мне предстояло как-то скоротать шесть пустых недель. Наш дом ещё не был подключён к интернету, и я едва могла поймать сигнал мобильной связи достаточно надолго, чтобы кому-то позвонить. Вот это и называется – застрять в полной глуши.

Большие коробки мы разобрали в первые же выходные после приезда. Мы распаковывали их целых три часа, и я уже готова была рухнуть на пол от жары и усталости, когда появилась мамина давняя подруга, Стелла, чтобы помочь нам.

– Трейси Миллер, поверить не могу, что ты вернулась! – воскликнула она, врываясь в дом и заключая маму в объятия. – Я так рада тебя видеть! А ты, должно быть, красавица Бекки! – Она повернулась ко мне, схватила меня за обе руки и крепко сжала их.

Я покачала головой, краснея. Никто раньше не называл меня красавицей. Прямые каштановые волосы, вздёрнутый нос и веснушки – это не то, что можно считать красивым. Милым – может быть, но не красивым.

– Мы с твоей мамой знакомы много лет, – продолжила Стелла, её глаза озорно блестели. – Я знаю её с начальной школы, ты можешь в это поверить?..

Я не могла представить себе маму в начальной школе. Она всегда была невероятно рассудительной и взрослой. Больше похожей на директора школы, чем на кого-либо ещё.

– Она много озорничала? – спросила я, заранее зная, каков будет ответ.

– Озорничала? – расхохоталась Стелла. – Да твоя мама собственной тени боялась! Она бы даже гусю не сказала «бу-у-у»!

Стелла мне сразу же понравилась. Она была того же возраста, что и мама, но казалась намного моложе. У неё были волнистые каштановые волосы с высветленными почти добела прядями, и она постоянно улыбалась. Она ворвалась в наш тёмный пустой дом, наполнив его шумом и смехом. Когда ей надоело разворачивать чашки и блюдца и протирать шкафы, она поставила в проигрыватель старый CD-диск с диско-музыкой и стала танцевать по комнате – по очереди подхватывая меня и маму и кружа нас, пока мы не запыхались и не вспотели.

– Слишком жарко, Стелла, – простонала мама, отталкивая её, но я видела, что она совсем не против.

– Когда-то мы танцевали всю ночь напролёт! – воскликнула Стелла. – И я не помню, чтобы ты тогда жаловалась!

– Это ты танцевала всю ночь, – со смехом возразила мама. – А я пыталась утащить тебя домой! Но я по тебе скучала, – добавила она. – Это всё было так давно…

– Я тоже скучала по тебе, Трейс, – отозвалась Стелла, на несколько секунд став серьёзной.

Было круто познакомиться с кем-то из маминого прошлого. Она никогда особо не рассказывала о том, почему покинула Оукбридж. Она разошлась с моим отцом и уехала ещё до того, как я родилась, и любое упоминание о нём – или о «тех временах», как она это называла, – гарантированно вызывало у неё головную боль. Я знала, что это звучит странно, но знакомство со Стеллой было всё равно что крошечный шаг к тому, чтобы узнать, что же на самом деле случилось тогда.

– Давай я попрошу своего сына Мака показать тебе окрестности? – предложила она мне перед уходом. – Когда он безвылазно торчит дома всё лето, то только путается у меня под ногами и сводит меня с ума!

Я кивнула и улыбнулась, хотя желудок у меня сжался в комок. Я представить себе не могла, как буду гулять по деревне с каким-то парнем, которого никогда раньше не видела.

После этого к нам зачастили гости. Должно быть, Стелла рассказала всем о мамином возвращении. Этим и отличаются маленькие поселения – новости в них расходятся быстро. К концу недели к нам зашла некая миссис Уилсон из церкви. Она была низкой, костлявой и застёгнутой на все пуговицы сверху донизу, хотя день был самым жарким с начала лета.

– Вы обе намерены ходить в церковь? – без обиняков спросила она, пока мама наливала ей чашку чая. Я заметила, что она взяла лучшие чашки и такой же чайник. – В следующее воскресенье в церкви будет очень хорошая служба, быть может, вы захотите её посетить?

Мама чуть заметно кивнула.

– Мы очень постараемся, хотя завтра я должна приступить к своей новой работе, а ведь ещё нужно распаковать вещи и так далее… – Она умолкла, и некоторое время мы сидели в тишине.

В присутствии миссис Уилсон мне было не по себе. Она была какой-то кислой – как будто ела слишком много лимонов. Она всё время очень пристально смотрела на меня, а когда мама предложила ей печенье, она пробормотала что-то непонятное насчёт чревоугодия и греха. Я сразу представила, как Лора сказала бы: «Что за проблемы у этой леди?» – и едва удержалась от того, чтобы фыркнуть в чашку.

– Как ты полагаешь, тебе понравится Оукбридж, Бекки? – спросила миссис Уилсон некоторое время спустя. – Это не самое весёлое место для девочки твоего возраста.

– С ней всё будет хорошо, – быстро ответила мама. – Мы всегда жили вдвоём, так что Бекки привыкла обходиться без шумной компании, а когда начнётся школа, у неё быстро появятся подруги. Я записала её в старшую школу в Фарнсбери, она считается очень хорошей.

Миссис Уилсон хмыкнула:

– В наши дни у подростков нет никакой дисциплины, не то что в те времена, когда я училась в школе.

«И когда это было? – захотелось мне спросить. – В ледниковый период?»

В конечном итоге миссис Уилсон осталась ещё на одну чашку чая, неустанно болтая об этом доме, о том, насколько он старый, и о других скучных вещах. Мама постоянно поглядывала на часы и очень многозначительно покашливала, но старую леди это, похоже, ничуть не трогало.

– По-моему, мне ещё надо закончить распаковывать вещи, – заявила я при первой же возможности и удрала наверх.

Свою новую комнату я терпеть не могла. Она была маленькой, тёмной и душной, даже при открытом окне. Но меня тревожил не столько её размер и даже не нехватка света, а то, как я в ней себя чувствовала. То, что мне пришлось расстаться со своей прежней комнатой, было одним из самых тяжёлых моментов переезда – как будто потерять часть себя. Я пыталась объяснить это маме, но она не понимала. Она сказала, что к концу лета я привыкну и даже не буду помнить о том, как выглядела моя старая комната.

Ночь перед отъездом была самой худшей. Я начала думать обо всех тех людях, которые будут жить в моей комнате после меня, и она уже не будет моей, и никто не будет знать, что я провела здесь первые двенадцать лет своей жизни. В какой-то момент я вылезла из кровати и нацарапала на подоконнике «Бекки Миллер». Для этого я выдернула из двери комнаты старый гвоздь, на котором когда-то висела моя ночная рубашка. Я кучу времени потратила на то, чтобы процарапать буквы в дереве по-настоящему глубоко. Я просто хотела сделать так, чтобы крошечная часть меня осталась здесь – пусть даже это будет только моё имя.

На самом деле распаковывать мне больше ничего не было нужно; это был просто предлог для того, чтобы отвязаться от миссис Уилсон. Я лежала на кровати, слушая, как они с мамой разговаривают. Они стояли у входной двери, и миссис Уилсон снова спрашивала маму насчёт церкви. Я не расслышала, что ответила мама – она говорила слишком тихо, – но я знала, что она пытается поскорее избавиться от старой леди. Мама вообще как-то странно относилась к тем, кто заходил к нам, – если не считать Стеллы. Мама сказала, что именно это она больше всего ненавидит в деревне: люди считают, будто могут просто заявиться в гости, не позвонив предварительно и не удостоверившись, что их визит не будет некстати.

Я нашла коробку в тот же вечер, но уже позже, когда миссис Уилсон ушла домой. Коробка была втиснута под мамину кровать вместе с уймой других вещей – должно быть, её засунули туда при распаковке. Я искала журнал – почитать что-нибудь перед сном, – и чтобы дотянуться до того, который был мне нужен, пришлось вытащить коробку наружу.

Она была похожа на одну из старомодных шкатулок для украшений – ну, когда открывается крышка, то играет музыка и внутри шкатулки кружатся балерины. Она была сделана из очень тёмного полированного дерева с красивым золотым узором, выгравированным на крышке, и с крошечным замочком. Я провела рукой по поверхности. Шкатулка не выглядела новой, но я была уверена, что никогда раньше не видела её.

Я слышала, как мама в гостиной гладит свою блузку на завтра. Она собиралась занять должность начальницы нового отдела в «Хартоне», большой бухгалтерской компании, поэтому ей следовало выглядеть как можно лучше. Я подумала о том, чтобы убрать шкатулку на место и спросить у мамы, можно ли мне её взять, но сначала откинула крышку, чтобы посмотреть, нет ли внутри чего-нибудь интересного.

Не знаю, что я ожидала найти – может быть, мамино обручальное кольцо или какие-нибудь серьги, которые можно будет позаимствовать, – но там не было ничего, даже музыки и балерин, только ветхий кусок ткани и старое фото. Ткань была мягкой, по краям махрились нити. Посередине была вышита фраза: аккуратные, сделанные от руки стежки выцветшими красными нитями складывались в надпись «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Такие вещи делают в начальной школе на уроках рукоделия.

Я положила лоскут обратно в шкатулку и взяла фотографию. Она была старой и немного старомодной, и я сразу же поняла, что в ней есть что-то странное. На снимке была мама, лежащая на больничной койке и держащая на руках младенца. Крошечную девочку, закутанную в розовое одеяльце. Мама улыбалась в объектив, глаза её восторженно сияли. Я поверить не могла, какой молодой она выглядела. Кажется, я никогда не видела её настолько молодой или настолько счастливой.

Я сидела, сжимая в пальцах фотографию, и миллионы вопросов громоздились у меня в голове. Потому что я знала о том, как я родилась. Не очень много, но достаточно, чтобы осознать: что-то тут не так. Я знала, что появилась на свет слишком быстро, так что не было времени доехать до больницы. Это было в конце июня, и тогда было невероятно жарко, как этим летом. Я родилась дома и осталась дома – акушерка сказала, что никогда не видела ребёнка, так стремящегося поскорее родиться. Мы с мамой были дома. Никакой больницы. Никакого розового одеяльца. Разве только после моего рождения маму заставили поехать в больницу, чтобы убедиться, что с нами всё в порядке? Может, её вынудили это сделать, а она почему-то забыла мне об этом рассказать?

Я перевернула снимок, и мои руки внезапно задрожали. В правом верхнем углу была дата. Дата, написанная мелким, аккуратным маминым почерком. Слова и цифры прыгали у меня перед глазами, и мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать взгляд.

23 апреля 1986 г.

За двенадцать лет до моего рождения.

Глава вторая

Не знаю, как долго я сидела там, пытаясь понять смысл всего этого, но в какой-то момент я услышала, как мама выходит из гостиной и выключает свет на первом этаже. Я уронила фото обратно в шкатулку, сунула её под кровать и помчалась по коридору в свою комнату. Я не могла сейчас взглянуть маме в лицо, боясь расплакаться или ляпнуть какую-нибудь глупость.

Заснуть было невозможно. Я лежала поверх одеяла, думая о шкатулке, засунутой под мамину кровать и ждущей, точно бомба с часовым механизмом. Я пыталась прокручивать в голове свою лучшую «засыпательную» мечту, но даже она не сработала. Это была мечта, где я слышу стук в дверь, открываю – а на пороге стоит мой папа. Я не могу отчётливо разглядеть его лицо, но он говорит: «Бекки Миллер, я искал тебя целых двенадцать лет!» А я отвечаю: «Всё в порядке, пап, лучше поздно, чем никогда, верно?» Я не знаю точно, что он говорит после этого, потому что на этом моменте я обычно засыпаю.

Я грезила о том, как встречу папу, столько, сколько могу вспомнить, – и это всегда помогало мне уснуть. Иногда я засыпала ещё до того, как заканчивала ему отвечать. Но в ту ночь, лёжа в жаркой душной темноте, я могла думать только про ту маленькую девочку, укутанную в мягкое розовое одеяльце. Кем она была? Как мама могла скрывать от меня что-то настолько важное? Хранить такое в тайне все эти годы?

На следующее утро я лежала в кровати, пока не услышала, как она уходит на работу. Я твёрдо была намерена спросить её об этом фото, однако ни за что не смогла бы сделать этого перед её первым днём на важной новой работе. Я боялась, что она может плохо отреагировать на мои вопросы, – так обычно случалось, когда я спрашивала её о прошлом. А ещё она могла вообще отказаться отвечать мне.

Как только я услышала, что за ней закрылась входная дверь, я встала и спустилась вниз. На кухонном столе лежала записка и деньги.

Не хотела тебя будить. Погуляй, осмотри деревню – но будь осторожна. Я вернусь в полшестого. Мама.

Эта записка меня разозлила. Как она могла написать что-то настолько обычное, при этом скрывая такую огромную тайну? Я перевернула листок бумаги и нацарапала на обороте свои вопросы:

Кто этот ребёнок на фото?

Это твоя дочь?

Где она сейчас?

Она с моим отцом?

Если она твоя дочь, почему я о ней не знаю?

Чего ещё я не знаю?

Я как раз собиралась перейти к вопросу номер семь, когда в дверь позвонили. Звонок был такой громкий, что я подскочила на месте. Меня охватило неожиданное паническое чувство того, что это может быть мой отец, – не знаю уж почему. Полагаю, что причиной этому был и переезд в новое место, и странное фото, и то, что я осталась одна в этом старом доме. Но я была уверена: если он по-прежнему жил в этой деревне, он уже должен был услышать о нашем возвращении.

Звонок зазвонил снова, но я так и стояла у стола, затаив дыхание. С этого места мне была видна входная дверь.

Кто-то заглядывал в щель почтового ящика. Я попятилась назад, чтобы нежданный визитёр меня не заметил. Скорее всего, это была Стелла или кислая миссис Уилсон из церкви, но я не хотела ни с кем встречаться и разговаривать. Только не в это утро.

– Соберись, Бекки, – сказала я вслух, делая вдох, чтобы успокоиться. Я подождала ещё минуту, потом вышла в коридор. На придверном коврике лежала ещё одна записка. На листке линованной бумаги – скорее всего, вырванном из школьной тетради. В ней говорилось:

Встретимся в Саду Бабочек – в любое время сегодня утром после одиннадцати.

Я выглянула в окошко над входной дверью, но тот, кто оставил записку, давно ушёл. Я подумала, что это мог быть сын Стеллы, Мак. Перед тем как уйти в прошлый раз, она говорила, что пришлёт его, чтобы он показал мне деревню. Однако мне показалось странным, что он оставил записку, назначив мне встречу, хотя мы с ним даже не были знакомы. И вообще, я понятия не имела, где находится этот Сад Бабочек, – и даже если бы я сумела найти это место, откуда мне знать, как выглядит Мак?

Я возилась на кухне, стараясь немного прибраться к приходу мамы – но даже при включённом радио дом казался слишком тихим. Я не могла перестать думать о фотографии. Мне всегда не хватало сестры. Когда-то я всё время просила об этом маму, как будто она могла пойти и купить мне сестру в магазине или заставить её появиться в один миг. К тому времени мои родители уже давно расстались, но я всё равно думала, что мама волшебным образом может откуда-нибудь раздобыть ребёнка.

Просто я ужасно не хотела быть единственным ребёнком; это было так одиноко – особенно с тех пор, как мы переехали. Когда я вырасту, у меня будет большая семья. Я хочу завести по меньшей мере четверых детей – двух девочек и двоих мальчиков – и кучу домашних питомцев. У меня будут собаки, кошки, кролики и, может быть, даже птицы. Я хочу, чтобы мой дом был шумным, там звучала громкая и весёлая музыка – чем громче, тем лучше, на мой вкус.

Я помыла посуду, подмела пол, но часы показывали только половину девятого – восемь часов до того, как мама должна вернуться с работы. Каждый раз, когда я останавливалась, чтобы прислушаться, тишина казалась мне всё более оглушительной. Я хотела выйти из дома. Я знала, что мама будет вне себя, если я пойду в какое-то незнакомое место, чтобы встретиться с совершенно посторонним человеком, но неужели она ждёт, что я буду торчать здесь всё лето без единого друга? И вообще, Стелла была такой милой, вряд ли её сын окажется сумасшедшим маньяком-убийцей.

На то, чтобы собраться, у меня ушло немного времени. Я сунула в карман обе записки, прихватила телефон и вышла из дома сразу после десяти часов утра. Как только я оказалась за порогом, мне сразу же стало легче – как будто тут я могла дышать по-настоящему. Солнце уже стояло в небе высоко, но я прикинула, что ещё осталось не меньше часа до того, как жара станет невыносимой. Я остановилась возле деревенского магазинчика Джексонов, чтобы купить кока-колу и спросить, в какую сторону мне идти. Мистер и миссис Джексон жили в Оукбридже всю свою жизнь, и я была уверена, что они точно знают, где находится Сад Бабочек.

Мистер Джексон стоял у прилавка, разбирая фотографии своего недавно родившегося внука Альберта.

– Судя по всему, сегодня опять будет жарко, – сказал он своим хриплым, как у медведя гризли, голосом. То же самое он сказал, когда я зашла несколько дней назад, чтобы купить таблетки от головной боли для мамы. Миссис Джексон быстрым шагом появилась из кладовой, неся консервные банки с супом.

– Доброе утро, милая, вы уже закончили распаковывать вещи?

– Более или менее, – ответила я. – Сегодня мама пошла на свою новую работу, так что я собираюсь встретиться с другом в Саду Бабочек. Вы знаете, как туда пройти?

Мистер и миссис Джексон переглянулись.

– Сад Бабочек, говоришь? – произнёс мистер Джексон, слегка нахмурившись. Перед кассой жужжал маленький вентилятор, и мистер Джексон всё время наклонялся, чтобы поток воздуха обдувал его лицо. Он постоял так минуту, пока я расплачивалась за кока-колу, потом обошёл прилавок и вместе со мной вышел из магазина.

– Иди по дороге прямо мимо луга, – медленно сказал он, делая паузы, чтобы перевести дыхание. – Потом сверни направо на Эмбл-кросс и шагай дальше, пока не дойдёшь до дорожки в дальнем конце, она называется Бэк-лейн. Указатель прячется за кустами ежевики, но, если обойти кусты по кругу, дорожку найдёшь без труда.

Оукбридж сильно отличался от города, где мы жили раньше. Для начала, он был раз в сто меньше. Здесь не было кинотеатра, или больших супермаркетов, или чего-нибудь ещё такого. Пока что я видела только магазинчик Джексонов, пивную «Орлиное гнездо» и церковь. Я знала, что в конце одной из улиц расположена начальная школа, но, насколько мне было известно, это и всё. Неудивительно, что мама уехала отсюда при первом же подвернувшемся случае.

Я сделала лишь несколько шагов в сторону луга, когда меня окликнула миссис Джексон. Она стояла перед магазинчиком, заслоняя глаза от солнца.

– Побереги себя, милая, – сказала она. – Будь осторожна возле озера.

Я собиралась спросить её, о чём она говорит: насколько мне известно, в Оукбридже не было никакого озера, – но она уже снова скрылась в магазине. И что она имела в виду под «будь осторожна»? Мои щёки начали гореть, хотя вокруг никого не было. Мама, должно быть, сказала миссис Джексон, что я не умею плавать и боюсь воды. Мама тоже не умела плавать и боялась воды ещё сильнее, чем я, – но я никогда и никому об этом не рассказывала. Я была в такой ярости, что мне показалось, будто я сейчас расплачусь. Мама явно хранила свои секреты намного лучше, чем мои.

Сморгнув слёзы, я затопала к Эмбл-кросс, вжимаясь в изгороди всякий раз, когда мимо проезжала машина. Солнце палило, обжигая мне ноги. Чуть дальше, у конца дороги, виднелся ряд старомодных домиков, маленьких и аккуратных, с небольшими квадратными садиками при каждом; на окнах висели кружевные занавески. Было в них что-то настолько идеальное, что я почувствовала, как сжимается мой желудок. Я могла бы поклясться, что у людей, живущих за такими красивыми занавесками, под кроватями не скрываются никакие мерзкие сюрпризы.

Мистер Джексон был прав. Найти Сад оказалось нетрудно. Крошечная дорога в конце Эмбл-кросс напоминала скорее тропинку, чем настоящую дорогу, а в дальнем конце её стоял маленький коттедж с выцветшей деревянной вывеской перед ним:

Добро пожаловать

в Оукбриджский Сад Бабочек!

Я точно никогда раньше не бывала в Саду Бабочек – я даже никогда не бывала в Оукбридже до того, как мы приехали сюда (ну, разве что когда я была в животе моей мамы, а это не в счёт), – но всё это место казалось мне каким-то знакомым. Каким-то очень-очень знакомым. Несмотря на жару, меня пробрала дрожь. Коттедж и вывеска, даже каменные ступени, ведущие к двери… всё это было ужасно знакомым, словно сон или давнее воспоминание. Я постояла несколько секунд, пытаясь понять, что это может значить.

А потом вошла внутрь.

Глава третья

– Ты бывала здесь прежде? – Женщина у входа протянула мне карту и какие-то буклеты. Она была очень старой, всё её лицо покрывала сетка морщин, похожая на паутину.

Я покачала головой и слегка пожала плечами:

– Кажется, нет, не бывала. Нет, я уверена, но есть в этом месте что-то знакомое.

– Забавно, – произнесла она. – Я как раз то же самое подумала о тебе. – Она посмотрела на меня поверх очков. – Но неважно, когда доживаешь до моих лет, всё начинает казаться знакомым.

Я из вежливости улыбнулась и прошла дальше, в маленький магазинчик, где продавались сувениры с бабочками и мороженое.

Другая женщина, такая же старая, как и первая, поставила мне на руке штамп красными чернилами: маленькая бабочка с раскрытыми крыльями.

– Для всех младше четырнадцати лет вход бесплатный, – объяснила она, – но мы предпочитаем отслеживать, сколько людей бывает у нас каждый день.

В дальней части магазинчика я увидела дверь с табличкой над ней: Сад Бабочек – сюда.

Я провела пальцами по красному оттиску бабочки у меня на руке.

– В это лето у нас отмечены двадцать четыре вида бабочек, – сообщила старая леди. – Возможно, есть даже голубянка-аргус.

– Э-э-э… спасибо, – отозвалась я, смещаясь к двери. Обе руки были у меня заняты – одна картой, вторая телефоном, – и дверь мне пришлось открывать ногой.

Оказаться в Саду Бабочек – это было всё равно что войти в ТАРДИС[1] или оказаться в диснеевском мультфильме. Трудно было представить, что нечто столь волшебное и чарующее может скрываться в конце едва заметной дорожки в Оукбридже. Я поверить не могла, что мама даже не упомянула об этом месте, когда сказала мне, что мы должны переехать сюда.

Пышные травянистые луга расстилались далеко, насколько хватало взгляда, в траве пестрели цветы – такие яркие, что казались ненастоящими. Через траву были проложены извилистые дорожки, по старинке вымощенные брусчаткой. А чуть ниже по пологому склону, исходя туманом под утренним солнцем, лежало самое красивое озеро, какое я когда-либо видела.

Я подумала о миссис Джексон и её предупреждении, и моему лицу снова сделалось жарко.

Маленькая жёлтая бабочка на секунду опустилась мне на плечо, а потом полетела дальше. Она как будто говорила «следуй за мной», поэтому я пошла вслед за ней по одной из мощёных дорожек. Скоро я оказалась окружена жёлтыми бабочками и потеряла из виду ту, за которой шла. Я вообразила, что они принадлежали к одной и той же семье; множество братьев-бабочек и сестёр-бабочек – и мама и папа, которым приходилось изыскивать всё более и более хитрые способы, чтобы отличать их друг от друга.

Я уселась на скамейку в тени и попыталась послать сообщение Лоре. Я ничего не сказала о фотографии таинственного ребёнка, только о том, что я оказалась в потрясающем месте и очень скучаю по ней. Мы с Лорой подружились в начале седьмого класса, когда вместе записались на курсы фотографии. Мы прошли основной курс и уже собирались переходить к продвинутому, когда мама обрушила на меня новость о том, что мы переезжаем. Я очень хотела показать Лоре Сад Бабочек, когда она приедет к нам в гости. Оукбридж сам по себе был, наверное, самой скучной деревней во Вселенной, но Сад Бабочек Лоре наверняка понравится.

Изящная оранжево-чёрная бабочка села на цветок возле скамьи. Это был идеальный кадр для того, чтобы отправить его вместе с сообщением. Я навела телефон на цветок со всей осторожностью, пытаясь навести фокус и не спугнуть бабочку. Отличное выйдет фото! Я затаила дыхание и подалась ещё ближе.

– Бу-у-у!

Какая-то девочка выпрыгнула прямо перед моим телефоном, уперев руки в бока, словно позируя для фото. Она была приблизительно моего возраста, с длинными, спутавшимися чёрными волосами и блестящими карими глазами.

– Эй, зачем ты это сделала? – Я отшатнулась, крепче сжав телефон. – Ты её спугнула.

– А, да зачем утруждаться, фотографируя скучного старого монарха? В Саду это самая обычная бабочка. – Она перебросила волосы через плечо и уставилась на меня, словно поощряя затеять спор.

– А ты что, специалист по этому вопросу или как? – пробормотала я. Она ухмыльнулась и кивнула:

– На самом деле – да. Я знаю о бабочках всё. Давай, спроси у меня что угодно. Ты наверняка не знаешь, что бабочки могут чувствовать вкус кончиками лапок или что самая быстрая бабочка может развивать скорость до двенадцати миль в час. А знаешь, во что когда-то верили древние греки? – Она выдержала драматическую паузу и наклонилась ко мне. – В то, что в бабочек воплощаются души умерших.

Я сидела, не в силах ничего сказать. Ну, то есть что я могла на это ответить? В этой девочке было что-то дикое, буйное. Она стояла передо мной, одетая в выгоревший голубой сарафан, её кожа была золотисто-коричневой – как будто она уже провела не одну неделю на свежем воздухе, под лучами солнца, хотя каникулы только-только начались.

– Кстати, меня зовут Роза-Мэй, – продолжила она. – А ещё называют Рыбкой.

– Почему Рыбкой? – спросила я, наконец-то обретя дар речи.

Она потянула меня за руку, заставляя подняться со скамьи.

– Пойдём, я тебе покажу!

Она буквально поволокла меня к озеру, со смехом продираясь через высокую траву. Я отдёрнула руку назад, стряхнув её пальцы со своего локтя.

– Что такое? – Она обернулась и снова схватила меня. – Чего ты ждёшь?

Я поколебалась секунду, потом позволила ей тащить меня дальше. Не знаю почему – она просто была очень настойчивой. Некоторое время мы бежали вместе, а потом она помчалась вперёд, волосы развевались у неё за спиной. Она пробежала всё расстояние до озера и, не останавливаясь, нырнула прямо в воду. Я замерла на месте, потом сделала несколько шагов назад. Что она вытворяет? Никто больше не плавал в озере.

Я держалась за бок, пытаясь перевести дыхание, и ждала, пока она вынырнет, но вода оставалась неподвижной, на поверхности не было даже ряби. Я оглянулась по сторонам. Мимо прошли ещё несколько человек, но я не была уверена, что кто-либо, кроме меня, заметил, что произошло. Я не знала, что делать.

– Ну же, давай! – тихо сказала я. Прошло уже слишком много времени. – Давай. – Меня начало подташнивать от страха. – Давай! – произнесла я громче, с паникой в голосе, и она неожиданно вынырнула с самого дна озера, расплёскивая воду во все стороны.

– Там так красиво! – воскликнула Роза-Мэй. – Идём, чего ты ждёшь?

Я покачала головой и отступила ещё дальше от берега; мне было нехорошо.

– Я должна встретиться кое с кем, – ответила я. – Мы ещё увидимся.

Я решила вернуться той же дорогой, которой мы пришли, но Роза-Мэй за считаные секунды выбралась из воды и оказалась рядом со мной.

– Погоди немного, не так быстро! Ты же даже не сказала мне, как тебя зовут. – Она внезапно остановилась и наклонилась, тряся головой, словно собака.

– Осторожней, ты меня обрызгала!

– Это же просто вода! Эй, ты же не как та ведьма из «Волшебника Оз», а? Ты не растаешь и не растечёшься лужей у моих ног?

– Конечно, я не растаю. Я просто не хочу намокнуть.

Она со смехом взяла меня под руку, как будто мы были давними подругами.

– Я просто охлаждаю тебя, глупая!

Я отдёрнула руку и уставилась на Розу-Мэй:

– Что ты делала в озере? Неужели все вот так берут и ныряют в него, когда жарко?

– Не все. Но не все и плавают так хорошо, как я, – похвасталась она.

– Но почему ты оставалась под водой так долго? Ты тренируешься?

Её глаза вспыхнули.

– Ага! Ну, то есть не совсем тренируюсь, я просто пытаюсь побить свой собственный рекорд. Прошлым летом мой предел был три минуты, в этом году я хочу достичь четырёх. А с кем ты собиралась встретиться?

Мы уже вернулись к скамейке. Я села и выудила из кармана записку.

– Это сегодня утром просунули в дверь, – сказала я, показывая бумажку Розе-Мэй. – Мы только что переехали сюда, и я подумала, что это от одного парня, Мака, но я не уверена в этом.

– О-о-о, свидание! – воскликнула Роза-Мэй. – Почему ты не сказала? А как он выглядит?

Я пожала плечами, чувствуя себя немного глупо:

– Не знаю, я его никогда не видела.

– Ты шутишь! Свидание вслепую? Ты хочешь сказать, что пришла сюда, чтобы встретиться с кем-то, кого ты даже не знаешь? Мне это нравится! Давай посидим здесь и посмотрим, сможем ли мы его заметить. Если вы друг друга даже не видели, он не будет знать, кто из нас ты.

Мы сидели на скамейке и болтали. Я не была уверена в том, что хочу разыскивать Мака, но было приятно поговорить с кем-то после того, как я всю неделю торчала в доме с мамой. Роза-Мэй объяснила, что её отец основал на другой стороне Сада учебный центр «Всё о бабочках», куда дети приходили, чтобы узнать о жизненных циклах и местах обитания бабочек и так далее.

– Вот почему я всё время здесь, особенно в каникулы, и почему я столько знаю о бабочках. А ты в первый раз здесь?

Я кивнула:

– Я ничего не знаю о бабочках, но увлекаюсь фотографией.

– А где твой фотоаппарат? Ты его принесла?

– Я снимаю на свой телефон. Мама подарила на день рождения. – Я показала ей телефон. – Считается, что он один из лучших для фотосъёмки. Я думаю, она купила мне его, чтобы я не так расстраивалась из-за переезда, – с телефоном я могу связываться со своими друзьями.

– Круто, – произнесла Роза-Мэй, глядя на мой телефон. – И сколько тебе исполнилось?

– Двенадцать.

– Мне столько же, – сказала она, и мы улыбнулись друг другу.

– Эй, давай я устрою тебе большую экскурсию! – Она неожиданно вскочила и помчалась прочь по лугу, прежде чем я успела ответить.

– А как же Мак? – крикнула я ей вслед, хотя чем больше времени я проводила с Розой-Мэй, тем меньше мне хотелось знакомиться с Маком. День пролетел быстро. Роза-Мэй показала мне разные участки сада: луга диких трав, тянущиеся на целые мили, поляны густой крапивы, на которой сидели блестящие красные божьи коровки. Она показала мне, как бабочки откладывают яйца на изнанку листьев и как выбирают те растения, которыми непременно будут питаться их детки-гусеницы после того, как проклюнутся. Она называла мне тех бабочек, которых мы видели, и даже ухитрялась ждать – пусть и с явным нетерпением, – пока я их сфотографирую.

Когда стало слишком жарко, мы прошли по красивому изогнутому мостику, перекинутому через озеро, и нашли на другой стороне под деревьями тенистый уголок. Мы долго болтали о бабочках, о парнях, о том, что никто из нас никогда не был на настоящем свидании. Роза-Мэй была невероятно энергичной и уверенной в себе – совсем не такой, как я. Она перескакивала с одной темы на другую, как будто не в силах долго задерживаться на чём-то одном. Я совсем забыла о встрече с Маком. Я даже ненадолго забыла о загадочной фотографии с младенцем, но потом мысль о ней вернулась ко мне, настойчиво вертясь в глубине моего разума.

Я глазам своим не поверила, когда посмотрела на часы и увидела, что уже почти пять вечера.

– Мне надо возвращаться, – сказала я, потянувшись. – Моя мама пошлёт поисковый отряд, если я не буду дома, когда она придёт.

Поднявшись с земли, я спешно направилась к выходу. Мама действительно подняла бы всех на уши, и к тому же мне нужно обязательно спросить её насчёт фотографии. Мне страшно, но я должна узнать, что это за снимок.

Роза-Мэй впервые за день вела себя тихо.

– Ты же вернёшься завтра, да? – спросила она, взяв меня под руку, когда мы вместе шли к домику.

– Конечно, – ответила я, удивившись тому, что мне удалось подружиться с кем-то так быстро. – Я буду здесь к десяти, обещаю.

После этого она снова развеселилась и стала болтать о том, как круто, когда в каникулы можно вместе с кем-то побродить по Саду.

– Бекки, ты когда-нибудь слышала о голубянке-аргусе? – спросила она. Мы как раз перешли озеро и пробирались через длинную траву.

Я покачала головой:

– На самом деле нет, не считая того, что старая леди в магазине упомянула о ней, когда ставила штамп мне на руке. А что в этой бабочке такого особенного?

– Я скажу тебе завтра, – поддразнила Роза-Мэй, – если тебе повезёт! – И прежде чем я успела сказать ещё что-нибудь, она разбежалась и снова нырнула в озеро.

– Пока, Рыбка, – сказала я, улыбаясь про себя, – но быстро отвернулась от озера, чтобы не видеть, как долго она просидит под водой.

Глава четвёртая

Я практически бежала всю дорогу до дома, периодически поплёвывая на пальцы и оттирая с руки бабочку, оттиснутую красными чернилами; я размазала её достаточно сильно, чтобы никто не мог определить, что это было. Если мама узнает, что я была в Саду Бабочек, она никогда и ни за что больше не подпустит к этому месту даже на милю. Озёра, плавательные бассейны и пляжи были для меня под строгим запретом – по её мнению, они были слишком опасны.

Мистер Джексон сидел перед своим магазинчиком и разгадывал кроссворд. Он снял рубашку, под которой обнаружилась сетчатая майка, какие обычно носят старики.

– Я застрял на четвёртом вопросе по вертикали, – сказал он, опустив газету и глядя на меня с прищуром – солнце светило с моей стороны. – Первая буква «П», восемь букв, значение – оставить, бросить, отказаться.

Я пожала плечами:

– Извините, я полный ноль в кроссвордах.

Он со стоном закрыл глаза:

– Чёртова жара. Как человеку думать в такую погоду? – Он сложил газету и стал ею обмахиваться. – Кстати, помогли тебе мои указания? Ты нашла своего друга?

Я кивнула, улыбнулась и поспешила дальше. Болтать с мистером Джексоном мне нравилось, но мне нужно было поскорее попасть домой.

Я собиралась сразу же по приходе спросить у мамы про фото, но у нас в гостях была Стелла.

– Мы в кухне, – окликнула она меня, когда я вошла через переднюю дверь. – Иди посмотри, что я принесла твоей маме.

Они сидели за столом, разбирая кусочки пазла. Это был один из тех огромных пазлов, которые можно собирать не один год.

– Я никогда не смогу его закончить, – простонала мама. – В нём пять тысяч кусочков, и почти все они голубые.

– Трейси, милая, но ты же у нас королева пазлов. Вот почему я купила его тебе. Много неба. Это же всегда была твоя коронная фишка, разве нет?

Мама кивнула, её руки порхали над крошечными кусочками, когда она раскладывала по всему столу кучки голубого картона.

– Когда-то она половину своего времени тратила на собирание пазлов, – сообщила Стелла, оглядываясь на меня. – Какое-то время твоя мама была от них просто без ума.

– Знаю, – отозвалась я.

Мама вскинула голову.

– В каком смысле – знаешь? Я не собирала пазлы много лет, с тех пор как уехала из Оукбриджа.

Я пожала плечами:

– Просто знаю. Должно быть, ты как-нибудь говорила мне об этом. – Я открыла кран и плеснула себе в лицо воды, чтобы охладиться. – А почему ты вообще перестала ими заниматься?

Я почувствовала, что она смотрит мне в спину.

– Посмотри, как ты выглядишь! – воскликнула она, меняя тему. – Где ты была весь день? Ты вся перемазалась!

– Должно быть, она просто веселилась на свежем воздухе, да, Бекки? – Стелла с улыбкой подмигнула мне. – На улице слишком жарко, чтобы делать что-нибудь, кроме как валяться в траве и смотреть в небо.

Я села к столу и ухватила кучку деталей пазла, чтобы рассортировать их. На крышке от коробки было нарисовано поле алых маков с широким-широким небом над ним, местами оно было глубокого синего цвета, местами светлее, а местами затянуто облаками. Я сказала:

– Я начну отделять красные кусочки, мам, только я ужасно хочу есть. Я ничего не ела с самого завтрака.

Мама была занята тем, что разогревала на плите консервированные тушёные бобы. Она переоделась из делового костюма в старый сарафан, а её волосы были убраны назад. Я попыталась представить её молодой и счастливой, как на той фотографии, но это было невозможно.

– Как твоя работа? – спросила я. – Туда долго добираться?

На её лице читалось недовольство.

– Добираться туда нормально, но остальной день, честно говоря, меня немного напугал. Люди там, похоже, очень милые, но я никогда раньше не была на такой должности – ну, понимаешь, начальницей. Это совсем не то, к чему я привыкла. Основную часть дня я просто пыталась запомнить, как кого зовут.

– Ну, это только первый день, – сказала я. – Я уверена, что завтра будет лучше.

– Я надеюсь только, что не была слишком робкой, – продолжила она, голос её сделался выше. – Я имею в виду, предполагается, что я буду возглавлять отдел, но мне кажется, что будет лучше, если я дам сотрудникам время на адптацию, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Да, но ты должна поставить себя, Трейс, – ответила Стелла. – Показать им, кто тут начальство!

Я не могла представить, как мама покажет кому-то, что она начальство. Она была из тех людей, которые извиняются, если кто-то пролезет перед ними в очереди на автобус.

– Ох, я не знаю, – вздохнула она, помешивая бобы. – Полагаю, ты права…

– Конечно, я права! Именно так я всегда и говорю своему Маку: никто не поверит в тебя, если ты сам в себя не веришь. Не то чтобы он слушал меня, впрочем.

– Он ведь не приходил сюда сегодня утром, да? – спросила я, слегка краснея. – Просто кто-то один раз позвонил в дверь… – Я от смущения прикусила губу.

– Сегодня утром – нет, солнышко. Он пару дней побудет со своим отцом, они отправились в поход. Как мужчина с мужчиной, сказал его папаша. – Она захохотала и согнулась от смеха пополам, стукнувшись головой о стол. – С тех пор как мы с Колином развелись, он всегда таскает бедного Мака в какие-нибудь важные и сложные авантюры, которые якобы должны сделать их ближе. Я скажу Маку, чтобы он заглянул к вам, как только вернётся.

Я подумала о том, чтобы показать им таинственную записку, но не хотела пугать маму. Если она хотя бы на секунду подумает, что я ходила встречаться с совершенно незнакомым человеком в Саду Бабочек, она, скорее всего, запрёт меня в моей комнате – или, хуже того, попросит кого-нибудь приходить и присматривать за мной, пока она на работе. Наверное, эта записка была для неё или для тех людей, которые жили в этом доме до нас.

Стелла торчала у нас целую вечность. Мы намазывали бобы на тосты вместе с расплавленным сыром, потом она ненадолго выскочила в винную лавку и купила бутылку вина для них с мамой. Я думала спросить маму про фотографию, пока Стелла уходила за вином, но я не знала, как скоро она вернётся. Я понимала, что откладываю этот разговор, тяну время, но мне нужно было быть уверенной, что я выберу правильный момент.

Когда Стелла вернулась, они затеяли долгую дискуссию о группе «Take That» и о том, следовало ли Робби возвращаться или нет. Они рассуждали об этом целую вечность, а потом мама откопала старый CD-диск, и они стали подпевать каждой песне, громче и громче, размахивая бокалами. Я пыталась слушать и проявлять интерес, но внутри у меня всё зудело. Общаться со Стеллой было круто, но мне очень нужно было поговорить с мамой наедине.

К тому времени, как Стелла ушла, было уже больше десяти часов вечера. Как только мама закрыла за ней дверь, все огни в доме словно погасли, он стал казаться каким-то особенно тёмным и пустым.

– Стелла очень славная, верно? – вздохнула мама. – Она всегда была замечательной подругой.

– А почему ты с ней не общалась всё это время?

Мама пожала плечами.

– Честно говоря, не знаю. Я уехала из Оукбриджа и была занята работой и тобой. Наверное, так просто случается, вот и всё… Но я теперь, наверное, пойду к себе. Я с ног падаю. День сегодня был нелёгкий.

У лестницы она остановилась и повернулась ко мне:

– Знаешь, я очень надеюсь, что не совершила огромную ошибку. – Она говорила о своей новой работе, но я гадала, сколько других ошибок она могла сделать. Для начала, например, она не рассказала мне правду о своём прошлом. Я подумала о списке, нацарапанном на обороте записки, которая лежала у меня в кармане. Все эти вопросы продолжали вихриться у меня в голове. Кто этот ребёнок? Это моя сестра? Где она теперь? Почему я о ней не знаю? Я пошла вслед за мамой, решив, что я могу хотя бы попробовать прощупать почву.

Она была в своей комнате, лежала поперёк кровати, прикрыв глаза предплечьем.

– Выключи свет, хорошо, солнышко? Я чувствую, у меня начинается мигрень.

Я стояла возле двери, протянув руку к выключателю. Мои вопросы неожиданно показались мне трудными и даже опасными.

– Пожалуйста, Бекки, выключи. – Мама приподнялась, чтобы видеть, что я делаю. Я открыла рот, чтобы заговорить, но все слова спутались у меня в голове. Я не могла выстроить их в правильном порядке, не могла заставить свой голос звучать должным образом.

– Зачем ты сказала мистеру Джексону, что я не умею плавать? – Это было всё, что я сумела произнести в итоге.

Что-то промелькнуло на её лице. Было, а потом исчезло. Страх или вина… я не была уверена. Она снова легла, отвернувшись лицом к стене.

– Мне жаль, – сказала она спустя пару секунд. – Мне действительно жаль. Мы вчера разговаривали, и это как-то само собой выскользнуло.

– Мам, ты же знаешь, что я никогда никому об этом не говорю!

– Я делаю это ради тебя, Бекки, – пробормотала она, голос у неё был сонным. – Честное слово.

Я выключила свет и закрыла за собой дверь. Я не могла спросить её о фотографии. Не сейчас.

Мне было гораздо труднее уснуть, чем маме. Я лежала в душной комнате, крепко закрыв глаза, и пыталась представить папу, стоящего на крыльце, но что-то мешало мне. Я последовательно вспомнила всё, что произошло с прошлой ночи: обнаружение фотографии, таинственная записка, встреча с мистером Джексоном и с Розой-Мэй. Я вспомнила каждый момент с той секунды, когда нашла коробку, спрятанную под маминой кроватью, но так и не смогла понять, что же меня беспокоит. Это было как новый пазл – только кусочки не складывались воедино. А потом, когда я уже уплывала в сон, до меня дошло.

Это было то, что сказала мне Роза-Мэй в Саду Бабочек, когда я показала ей записку.

«Ты хочешь сказать, что пришла сюда, чтобы встретиться с кем-то, кого ты даже не знаешь?» Так она сказала, когда мы заговорили о Маке. Я включила свет, достала записку из кармана джинсов, разгладила её и положила перед собой на кровати.

Встретимся в Саду Бабочек – в любое время сегодня утром после одиннадцати.

Эта записка была не от Мака, ведь он ушёл в поход. Но был ещё один человек из Оукбриджа, который мог пожелать встретиться со мной. Ещё один человек, которого я не знаю и которого видела только в грёзах.

Моё сердце заколотилось чаще.

Неожиданно в случившемся появился отчётливый смысл.

Эта записка, скорее всего, была от моего отца.

Глава пятая

Я знаю о своём отце только три факта. На свой седьмой день рождения я донимала маму расспросами о папе, и в минуту слабости она сказала:

– Его зовут Бен, он очень высокий, и он природозащитник.

Я не знала, что значит «природозащитник» – я тогда не могла даже правильно выговорить это слово, – но в словаре было сказано: «Тот, кто защищает природную среду от уничтожения или загрязнения». Помню, я подумала, что это очень круто: получается, что мой папа – кто-то вроде супергероя, который всегда в отъезде, потому что он спасает тропические леса или следит, чтобы белые тигры не вымерли.

На некоторое время мне этого было достаточно. Я бегала вокруг игровой площадки в школе, притворяясь, будто мы с папой вместе в амазонской сельве сажаем деревья и присматриваем за гориллами и другими тропическими животными. Когда мне было девять лет, мне подарили фотоаппарат, и я ползала по саду, фотографируя каждое насекомое, какое только могла найти. Мы оба были природозащитниками, и у нас была важная работа.

Наши выдуманные приключения становились всё более опасными и волнующими, они сопровождали меня все годы учёбы в младшей школе, но в конце концов мне захотелось узнать больше. Мелкие повседневные подробности: например, какой пудинг он предпочитает и кого любит больше – кошек или собак, – и самое главное, собирается ли он когда-нибудь вернуться к нам? Но мама ничего мне не говорила. Она сказала, что разговоры о нём заставляют её вспоминать вещи, о которых она больше не хочет думать, и, похоже, что бы я ни делала, она не собиралась менять своё мнение.

На следующее утро, к тому времени как я проснулась, мама уже ушла на работу. Должно быть, она убегала в спешке, потому что на кухне царил хаос. В раковине стояла куча тарелок с прилипшими к ним холодными, засохшими тушёными бобами. Мне понадобилась целая вечность, чтобы отскрести сковородку дочиста. Я вытерла стол вокруг пазла, оставив кусочки голубого картона лежать там, где мама разложила их предыдущим вечером, потом приготовила себе тосты. В доме снова было мертвенно-тихо. Я сидела за столом, размышляя о записке, и наполовину хотела, чтобы дверной звонок снова зазвонил, а наполовину боялась этого.

У меня был соблазн прождать целый день, просто на всякий случай, но я обещала Розе-Мэй встретиться с ней в десять часов, а кроме того, мне не хотелось сидеть в доме одной. Он ощущался слишком пустым. Я пошла вдоль дороги, мимо магазина Джексонов, и спустилась до Эмбл-кросс. День снова был замечательный; небо было настолько голубым, что казалось, будто его заново покрасили сегодня утром – таким голубым, что оно казалось почти ненастоящим.

Я была на половине пути к Саду, когда в кармане у меня завибрировал телефон. Это было сообщение от Лоры. Она прикрепила к нему красивую фотографию, сделанную на выходных: это была паутина, покрытая сверкающей утренней росой, а в середине паутины сидел маленький паук. Я сразу же написала ответ – о том, что сигнал в Оукбридже ловится ужасно плохо, что пауки здесь огромные и что я нашла потрясающее место, которое хочу показать ей, когда она приедет в гости.

– Ты вернулась? – спросила меня морщинистая дама на входе. – Нам нравится, когда молодые люди посещают Сад. Кстати, меня зовут Мэгги, а та женщина в магазине – моя сестра Джоан.

– Я Бекки, – застенчиво отозвалась я. – Я переехала в Оукбридж всего несколько дней назад.

Она улыбнулась и жестом направила меня в крошечный магазинчик, где Джоан уже держала наготове печать.

– Я рассказывала тебе о том, сколько видов бабочек у нас этим летом? – спросила она, когда я протянула руку. – Наверное, это из-за жары – но мы никогда раньше не видели ничего подобного!

Я кивнула и начала смещаться к двери, торопясь поскорее увидеть Розу-Мэй.

– Мне лучше идти, я договорилась встретиться с подругой.

– О, это хорошо! – сказала Джоан. – Так будет куда веселее, чем просто бродить по Саду в одиночку.

Я заметила Розу-Мэй задолго до того, как она осознала, что я здесь. Она стояла на мостике, согнув колени и готовясь нырнуть в озеро. Я стояла и смотрела – она была такой изящной, когда летела к воде, словно какая-нибудь экзотическая птица. Я ждала, пока она вынырнет. Я знала, что она останется под водой столько, сколько сможет, проверяя вместимость своих лёгких до предела. Я на секунду закрыла глаза и стала считать:

– Один… два… три… четыре…

Я произносила слова шёпотом. Чем дольше Роза-Мэй оставалась под водой, тем труднее мне было дышать.

Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем она пробила головой поверхность. Едва заметив меня, она поплыла к отмели. Я побежала к ней через поле, и она встала во весь рост, капли воды блестели на её коже, словно крошечные бриллианты.

– Привет, Бекки. Ты видела? Я побила свой рекорд. Три с половиной минуты без воздуха. На самом деле я понятия не имею, действительно ли это было три с половиной минуты, потому что я не могу сама засечь время, но я мысленно вела отсчёт.

Я заставила свои лёгкие снова втянуть воздух.

– Ты уверена, что только три с половиной? Мне показалось, что находилась под водой целых десять минут.

– Десять? Да за десять я бы умерла! Может, пойдём поныряем вместе? – Она схватила меня за локоть. – Идём, освежимся! Мы можем считать время друг для друга.

Я отдёрнула руку и села.

– Я сейчас не хочу туда идти. И вообще, ты собиралась рассказать мне про голубянку-аргуса, помнишь?

Она плюхнулась рядом со мной на траву.

– Я рада, что ты пришла. Я была уверена, что ты забудешь или найдёшь какое-нибудь дело поинтереснее.

– Конечно, я бы не забыла – но хватит менять тему! Ты обещала рассказать мне, и ещё о ней упоминала та старая дама в магазине. Что это такое? Бабочка?

– Не просто какая-то обычная бабочка, – подчёркнуто-выразительным тоном начала Роза-Мэй. – Голубянка-аргус – самая редкая бабочка в Саду. Она живёт только два месяца в году, июль и август.

– Значит, ты имеешь в виду, что мы можем найти её этим летом?

– Можем, но только если нам очень повезёт. – Она легла на траву, так, что волосы разметались по земле. – Есть одна история про голубянку-аргуса. Я не знаю, сочтёшь ли ты это слухом или бабкиными сказками. Некоторые говорят, что это древний миф.

Я легла рядом с ней, и мы повернулись лицом друг к другу. С такого маленького расстояния она казалась настолько яркой, что я на секунду закрыла глаза.

– И что это за история? О чём в ней говорится?

– Говорят, что, если увидишь первую голубянку-аргуса за лето, значит, что человек, которого ты любишь больше всего, спешит увидеться с тобой. Но… – Она помолчала, сделавшись серьёзной на несколько секунд. – Но если она сядет тебе на плечо, значит, этот человек придёт только для того, чтобы попрощаться с тобой навсегда.

Мои глаза широко раскрылись.

– Не может быть! А кто-нибудь уже видел эту голубянку нынешним летом?

Роза-Мэй резко села, глядя на другую сторону озера.

– Здесь, в Саду – нет. Я ищу её не первый год, каждое лето.

– Давай тогда возьмёмся за это вместе, – предложила я. – Заключим договор, что вместе увидим первую голубянку.

Роза-Мэй засмеялась:

– Да, давай заключим договор. Дадим друг другу особенное обещание.

Она протянула руки, и мы сплелись пальцами так, что нельзя было разобрать, где заканчивались её кисти и начинались мои.

– Так кто тот человек, которого ты любишь больше всего, Бекки? – поддразнила она. – Это ведь не тот парень Мак, да?

– Не говори глупости. Я с ним даже ещё не знакома. – Я захотела снова показать ей ту записку, объяснить насчёт моего отца, что он, может быть, всё ещё живёт в Оукбридже. Что он, возможно, хочет увидеться со мной. Я хотела высказать эту теорию вслух, чтобы посмотреть, прозвучит ли она так же реально и логично, как вчера вечером, когда я обдумывала её в постели. Но я не могла.

– Мы должны узнать всё о голубянке-аргусе, – вместо этого сказала я. – Где они любят летать и какие цветы их привлекают. Наверняка ты уже знаешь много всего такого, верно? Они красивые?

– Очень, – ответила Роза-Мэй. – Тёмно-голубые с тонкой серебристой каймой по краям крыльев, и более изящные, чем ты можешь представить.

– Тогда пойдём, давай начнём прямо сейчас. – Я встала и потянула её за собой, полная радостного волнения. – Давай перейдём по мосту и начнём с той стороны. Честное слово, я вчера видела там голубую бабочку, кажется, я даже её сфотографировала…

Роза-Мэй с хихиканьем поскакала вперёд:

– Здесь полным-полно голубых бабочек, Бекки, – все разных видов. Скажем, голубянка-икар и карликовая голубянка.

– Тогда как же мы узнаем, видели ли мы голубянку-аргуса или нет? – Я побежала, чтобы догнать её.

Она схватила меня за руку, загадочно улыбаясь:

– Просто узнаем. Поверь мне.

Остаток дня мы провели, высматривая скорее муравьёв, а не бабочек. Роза-Мэй объяснила, что самки голубянки-аргуса всегда откладывают яйца поблизости от муравейников, потому что муравьи защищают яйца бабочек от хищников. Было трудно представить, как муравей может защитить что-нибудь, но мне очень нравилась идея того, что они охраняют яйца и что так для бабочек безопаснее.

Мы начали с другой стороны моста, ползая на четвереньках по длинной траве в тени. Каждые несколько минут кто-нибудь из нас восклицал: «МУРАВЬИНАЯ ТРЕВОГА!» – и мы преследовали несчастных насекомых, словно пара безумных детективов. Мне нравилось, какими деловитыми выглядели муравьи, как будто они точно знали, что они делают и куда направляются. Как будто давным-давно всё продумали, и теперь ничто не могло сбить их с пути.

– Посмотри на этих трёх, – сказала в какой-то момент Роза-Мэй. Она лежала на животе, подпирая подбородок руками. – Я смотрю на них уже целую вечность, и они определённо держатся вместе.

Я подползла и улеглась напротив неё.

– Наверняка эти двое – родители, а это – их ребёнок. – Она указала на трёх муравьёв. – Посмотри, как они постоянно останавливаются, чтобы подождать малыша. Ты знаешь, что муравьи – такие общественные существа, что буквально не могут жить в одиночку?

– И что же с ними случается? – спросила я, фотографируя Розу-Мэй и её маленькое муравьиное семейство. – Что случается с теми, которые заблудились или отделились от своего муравейника?

– Они умирают, – ответила она и вдруг заморгала, словно собираясь заплакать. – Кроме некоторых, очень умных, – добавила она. – Они всегда находят дорогу обратно домой.

Мы не очень продвинулись в своей миссии, но зато замечательно провели время. Было в Розе-Мэй что-то такое… Я знаю, что это звучит странно, но когда я вместе с ней ползала по траве или просто лежала на спине, глядя на небо, я чувствовала себя по-особенному заряженной – как будто между нами бежал электрический ток. Я молилась о том, чтобы в сентябре пойти в ту же школу, в которую ходит она, – это было бы потрясающе, начать учёбу на новом месте с подругой, которую ты уже знаешь, – но Роза-Мэй не хотела говорить об этом.

– Школа – для неудачников, – сказала она, блестя глазами. – Жизнь слишком восхитительна, чтобы весь день торчать взаперти и набивать голову чепухой, которую тебе совершенно не нужно знать.

Я с широкой улыбкой вытянулась на траве. Прогулки с Розой-Мэй вызывали у меня ощущение, что моя жизнь тоже может стать восхитительной. Я всегда была тихой, робкой, всегда смотрела, как веселятся остальные, – но и только.

Мы всё ещё вели разговор, когда солнце начало клониться к закату. Было трудно оторваться от нашей болтовни, но мне нужно было идти домой. Я не оставила маме ни записки, ни чего-либо ещё, но помимо этого мне по-прежнему нужно было поговорить с ней о той фотографии, как бы трудно это ни было.

Мы с Розой-Мэй уговорились встретиться в Саду завтра рано утром. Она сказала, что хочет показать мне что-то особенное. Я умоляла её сказать мне, что это такое, до того, как я уйду, но она ответила, что надо подождать.

– Это будет стоить того, – пообещала она, когда мы шли по мосту, а потом через поле. – Просто приходи сюда как можно раньше.

Я выскочила из Сада и помчалась по Эмбл-кросс, но чем ближе я подходила к дому, тем неувереннее себя чувствовала. Я не знала, почему именно – до переезда я постоянно возвращалась в пустой дом, но здесь это ощущалось иначе, более одиноко. Я замедлила шаг и мелкой птичьей походкой миновала магазин Джексонов. Мистер Джексон снова сидел перед крыльцом со своим кроссвордом.

– Помощь нужна? – предложила я. Он покачал головой.

– Я как раз закончил, Бекки, хотя я так и не разгадал то слово, на котором застрял вчера!

– Ещё раз – что это было?

– Восемь букв. Первая «П», значение – оставить, бросить, отказаться.

Я постояла на дороге некоторое время, словно пытаясь додуматься. Всё что угодно, лишь бы задержать возвращение домой.

– Извините, – сказала я в конце концов, пожав плечами. – Наверняка это что-то совершенно очевидное, но мне в голову ничего не приходит.

Я помахала рукой в знак прощания и пошла по дороге к нашему дому, молясь, чтобы мама уже вернулась, – хотя я видела, что машины перед домом нет.

– Я дома, – окликнула я, повернув ключ в двери. – Мама?

Но в доме было так же тихо и пусто, как тогда, когда я уходила.

Глава шестая

Когда на следующее утро я проснулась, мама всё ещё лежала в постели. Я сделала ей чашку чая и отдёрнула шторы, но она зарылась глубже под одеяло, бормоча что-то насчёт головной боли. Прошлым вечером она вернулась очень поздно, спотыкаясь на ходу и неся стопку папок. Я к тому моменту всё ещё бодрствовала, решительно намеренная спросить её про фотографию и про моего отца – чтобы узнать, в курсе ли он, что мы вернулись в Оукбридж, – но мама сказала, что к утру ей нужно закончить отчёт и что это срочно. Она даже не спросила меня, где я была весь день. Всё, что я смогла – это заключить с собой сделку о том, что я спрошу её на следующее утро.

Я залила молоком зерновые хлопья и уселась за кухонный стол, просматривая снимки, которые сделала вместе с Розой-Мэй. У меня получилось несколько очень хороших кадров с ярко-жёлтой бабочкой, отдыхающей на зубчатом зелёном листке. По-моему, Роза-Мэй говорила, что это листик лютика. Ещё был отличный снимок маленького семейства муравьёв. Я была уверена, что Роза-Мэй тоже была в кадре, но она, должно быть, отодвинулась как раз в тот момент, когда я его делала. Я улыбнулась про себя, думая о том, как мы отлично провели время.

Спустя некоторое время я посмотрела на часы: Роза-Мэй, наверное, ждала меня, но перед уходом мне нужно было поговорить с мамой. Я просунула голову в её комнату, но она всё ещё спала. В комнате было жарко и душно, в ней стоял густой запах сна.

– Вставай, мам. – Я склонилась над кроватью и потрясла её за плечо. – Вставай, ты опоздаешь на работу. Уже почти половина девятого.

Она резко села, отбросив одеяло.

– О боже, Бекки! Почему ты меня не разбудила?

– Я тебя будила. В прошлый раз я пришла едва ли не час назад. Я даже сделала тебе чай, но он, наверное, уже остыл…

Она выскочила из постели и схватилась за свои вещи.

– Это кошмар. Я, наверное, проспала будильник, а это только мой третий рабочий день! Что я скажу? Моя голова меня убивает. Я писала этот отчёт несколько часов, а потом немного пособирала пазл… Дай мне мою расчёску, пожалуйста.

– Послушай, мам, я знаю, что ты спешишь, но можно поговорить с тобой минутку? Это очень важно…

– Не сейчас, Бекки, ради всего святого, ты же видишь, что я опаздываю! Где моя расчёска? Дай мне расчёску! – Она продела руку в рукав, одновременно влезая в юбку, потом вдруг неожиданно замерла и окинула меня взглядом. – Что ты собираешься делать сегодня?

– Ничего особенного, просто погулять на природе… – Я передала ей расчёску и, пятясь, вышла из комнаты, пока она не спросила у меня ещё что-нибудь. Я ненавидела лгать, но она ни за что не отпустила бы меня в Сад Бабочек в одиночку, если бы знала, что там есть озеро.

День был невероятно сверкающим, как будто солнце превратило в золото всё, на что падал свет. Мне не терпелось увидеть Розу-Мэй и узнать, что она хотела показать мне. Я практически бегом одолела весь путь до Сада. Мой разговор с мамой мог подождать до выходных, когда у неё будет больше времени. Это меня злило, но не было смысла спрашивать её о моём отце или о фотографии, когда она уже была так встревожена из-за того, что проспала.

– О, здравствуй, Бекки, – сказала Мэгги, когда я влетела в дверь. – Ты так спешишь! Бегаешь, бегаешь, бегаешь. Мы видели, что вчера ты много фотографировала, ползая по траве. Есть какие-нибудь хорошие кадры?

– Много, – ответила я. – Но мне надо идти – я опаздываю на встречу с подругой.

– Не волнуйся, сегодня утром ты наша первая посетительница. В такую рань здесь всегда тихо.

Я хотела было объяснить, что Роза-Мэй всегда приходит в Сад со своим отцом и что они, вероятно, прибыли намного раньше, чем Мэгги и Джоан, но у меня не было времени. Джоан была в своём магазинчике, держа наготове красную печать. Она сказала, что должна показать мне кое-что – какие-то фотографии голубянки-аргуса.

– Ты скажешь нам, если увидишь такую, хорошо, милая? Это очень важно.

Я пообещала, что скажу, и направилась в дальнюю часть магазинчика, желая поскорее пройти через дверь в Сад, пока Роза-Мэй не устала меня дожидаться.

Когда я наконец выбралась под открытое небо, она стояла на мостике. Над её головой кружилась туча жёлтых бабочек, и издали Роза-Мэй была похожа на ангела с золотистым нимбом. Я была рада видеть её. Я знала, что мы с ней дружим всего несколько дней, но я постоянно ожидала, что она вдруг осознает, что со мной совсем не так весело общаться, как ей показалось сначала.

Я никогда не умела так просто обзаводиться подругами – по крайней мере среди реально популярных девочек. В моей прежней школе некоторые из них могли в течение одной недели дружелюбно относиться ко мне, а на следующей – даже не замечать меня. Я никогда не понимала, почему так получается и по каким таким сложным правилам должна строиться дружба, но я каким-то образом ухитрялась нарушать эти правила, даже не зная о них. Лора была моей единственной настоящей подругой. Мы обе любили фотографировать, что было замечательно, но мы всегда оставались вне круга других девочек нашего класса – девочек, которые считались крутыми.

С Розой-Мэй всё было иначе. Она была не просто самой великолепной из всех, кого я знала, но она, похоже, была так же рада видеть меня, как я – её. Как только она заметила меня у входа, как слетела с моста, нимб из бабочек растворился в небе над нею. Мы промчались через поле в самый тенистый уголок, какой смогли найти, под очень высокими деревьями, и улеглись на траву. Земля была тёплой, воздух гудел от жужжания насекомых.

– Ты давно меня ждёшь? Моя мама проспала, и я перед уходом хотела убедиться, что с ней всё в порядке, а потом меня задержала в магазине Джоан. Так что это за особая штука? Помнишь, ты вчера сказала, что хочешь показать мне что-то особенное?

Роза-Мэй пожала плечами, как будто это было не так уж важно:

– Я покажу потом, честное слово. А пока расскажи мне про свою маму. Она заболела?

– На самом деле нет, – ответила я, слегка разочарованная, – я так хотела поскорее узнать, в чём заключается сюрприз. – Ну, она сказала, что у неё болит голова, но я думаю, она просто нервничает из-за своей новой работы. Она сидела допоздна, заканчивая срочный отчёт, а сегодня проспала будильник.

Роза-Мэй села и обхватила руками колени.

– Не знаю, как кто-то может сидеть в кабинете, особенно в такой чудесный день. Я никогда не буду работать, и мне не нужно будет ходить на работу.

– Не говори глупости, когда-нибудь тебе придётся. Я собираюсь стать фотографом дикой природы или, может быть, даже ветеринаром. Мне, в общем-то, всё равно, лишь бы работать с животными.

– Но для этого нужно учиться много лет, – сказала она, скорчив гримасу. – Это же очень скучно. Может быть, я буду работать здесь, в Саду Бабочек, как мой папа. Тогда я смогу весь день проводить на воздухе, и мне вообще не придётся учиться.

– Замечательная идея! Я знаю, давай сделаем вид, будто сегодня я впервые посещаю Сад, а ты будешь моим экскурсоводом.

Роза-Мэй хихикнула.

– Ладно, – заявила она, вскакивая на ноги. Потом заговорила важным, взрослым тоном: – Добро пожаловать в Сад Бабочек, мадам. Чем я могу быть вам полезной в это прекрасное утро?

– Э-э-э… – Я огляделась по сторонам, пытаясь придумать хороший вопрос. Изящная белая бабочка затрепетала между нами и опустилась на плечо Розы-Мэй.

– Давай, спроси у меня что хочешь, – сказала Роза-Мэй. – Спроси, какие виды бабочек живут дольше всего, как бабочки используют маскировку, чтобы защититься от хищников, или – я знаю – спроси меня, как появились самые первые бабочки!

– Ну ладно, – засмеялась я. – Как появились самые первые бабочки?

– Но это легко! – воскликнула она. – Разве ты не слышала легенду папаго?

Я покачала головой, и Роза-Мэй начала рассказ:

– Это легенда американских индейцев племени папаго. – Голос её был неспешным и тягучим, словно она смотрела прямо в прошлое. – Однажды, после того как Творец Земли придал форму этому миру, он сидел и смотрел, как играют дети. Он видел их радость и юную красоту, и ему стало грустно, когда он осознал: пройдёт время, эти дети состарятся и умрут. Их красота исчезнет, у них не будет больше сил, чтобы весь день бегать и играть на солнышке. Это была настолько ужасная мысль, что Творец Земли решил: он должен сделать что-то, что поможет им наслаждаться жизнью даже тогда, когда они станут слабыми и усталыми. Что-то, способное подбодрить их сердце и дух…

Роза-Мэй на минуту прервалась.

– Давай, что было дальше?

– Это была хорошая идея. Он взял свой Мешок Творения и положил туда синеву неба и белизну свежесмолотой кукурузной муки. Он добавил коричневый цвет опавших листьев, несколько пятен солнечного света и зелень сосновых иголок. Он собрал красную, оранжевую и фиолетовую краску с цветов и положил это всё в свой волшебный мешок. Потом, когда он был готов, когда вся собранная им красота смешалась воедино, он созвал Детей Земли вокруг себя и открыл мешок. «Узрите моё новое творение! – воскликнул он. – Ангелов природы!» И из мешка вылетели сотни великолепных бабочек, одна красочнее другой.

– Какая потрясающая история! – выдохнула я, поворачиваясь лицом к ней. – Ты веришь в неё?

– Конечно! Как ты вообще можешь спрашивать? В этой легенде на самом деле говорится больше, но я расскажу тебе в следующий раз.

Остаток утра мы провели, бродя по лугам в поисках голубянки-аргуса. Мы гонялись за каждой голубой бабочкой, которую замечали, продираясь через высокую сухую траву и смещаясь из одной части Сада в другую. Роза-Мэй болтала без умолку, сообщая мне названия всех бабочек, которых мы видели. Она показала мне боярышницу и шафрановую желтушку, толстоголовку-тире и углокрыльницу С-белое. О каждой из них она рассказывала мне маленькую историю: их любимые цветы или как они получили свои названия, – чтобы мне было проще запомнить. Должно быть, мы увидели бабочку каждого вида, встречающегося в Саду, кроме голубянки-аргуса.

Позже в тот день Роза-Мэй повела меня по узкой тропке, бегущей между рядами густого перепутанного кустарника. Тропа была настолько узкой, а кусты настолько разрослись, что пробраться было практически невозможно.

– Закрой глаза на секунду, Бекки, – велела Роза-Мэй, когда мы прошли совсем немного. – Теперь не открывай их и не подглядывай.

Я ухватилась за её руку, проковыляв ещё несколько шагов, прежде чем она остановилась.

– Вот, теперь можешь их открыть, но чтоб ни звука!

Я стояла, моргая от солнца, бьющего мне прямо в глаза. Тайная тропа привела нас на пыльную поляну с большим камнем посередине.

– Вот сюда я и хотела тебя привести, – прошептала Роза-Мэй, – когда сказала вчера, что хочу показать тебе кое-что особенное. Вот это оно.

Я сделала шаг по направлению к камню. Это было самое прекрасное, что я когда-либо видела в жизни. Вся поверхность камня была покрыта разноцветным бархатистым ковром бабочек. Было совершенно невозможно увидеть под ними сам камень. Неожиданно я почувствовала странное замешательство, как будто тропа привела нас в другое время; другое, но знакомое. Откуда-то из глубины моей памяти всплыло название.

– Это Скала Бабочек, – выдохнула я.

– Что?

– Так он называется: Скала Бабочек.

Я повернулась к Розе-Мэй. Она смотрела на меня во все глаза, лицо её было бледным.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она. – Кто тебе сказал? Мой папа так назвал его для меня. Это его любимая часть Сада, но никто не знает, что она здесь есть. Никто.

Я покачала головой и пожала плечами:

– Должно быть, я услышала, как кто-нибудь говорил об этом. Джоан в магазине или кто-нибудь в Саду. Честно говоря, я не знаю точно, это название просто само пришло мне в голову.

Однако с этим было связано что-то ещё, какой-то осколок далёкого прошлого. Роза-Мэй по-прежнему пристально смотрела на меня.

– Может быть, ты сама упоминала об этом? – продолжила я, пытаясь уверить её и себя в равной степени. – Помнишь, в первый день, когда ты показывала мне здесь всё.

Она медленно кивнула, глядя мне в глаза.

– Может быть, – произнесла она, но на лице её всё ещё отражалось сомнение.

Я сделала около сотни фотографий, на цыпочках обходя камень, чтобы убедиться, что я запечатлела его со всех сторон. Бабочки время от времени взмахивали крыльями, но им явно было слишком уютно на камне, чтобы они захотели улететь прочь. Роза-Мэй следовала за мной, шёпотом произнося названия, виды и другие сведения, но за исключением этого она молчала, чем-то опечаленная, словно я испортила её важный сюрприз.

Когда стало слишком жарко, мы покинули тайную поляну и пошли туда, где начали день; там мы снова рухнули в траву под деревьями. У меня с собой было несколько сэндвичей и фрукты, но Роза-Мэй сказала, что не голодна.

– Слишком жарко, чтобы есть. Слишком жарко, чтобы делать что-нибудь, кроме как лежать здесь в тени или пойти поплавать. – Она посмотрела на меня, её глаза неожиданно заблестели. – Я знаю, пойдём поплаваем вместе! Давай устроим забег до озера! – Она вскочила и потянула меня за руку. – Я не шучу, Бекки, мы идём плавать сейчас же.

Она бросала мне вызов. Практически так, как будто знала.

– Я только что поела, – сказала я, стряхивая её руку. – Ты можешь идти плавать, если хочешь, а я подожду тебя здесь.

– Я не хочу идти одна, – возразила она. – Почему бы тебе не пойти со мной? Мы бы так повеселились! И вообще, я показала тебе Скалу Бабочек, так что ты мне должна.

Её тон изменился. Она начала выходить из себя, терять терпение.

– Я пойду, – солгала я, – только не прямо сейчас. – Я чувствовала себя ужасно. Я бы сделала всё, что она хотела, кроме плавания. – Послушай, может быть, я просто тебя пофотографирую? – Я достала свой телефон. – Я могу подняться на мостик и пофотографировать, как ты ныряешь и плаваешь. Или мы можем пойти в деревню, на луг. Это тоже было бы весело, правда?

Она разочарованно пожала плечами:

– Не так весело, как плавать вместе. И вообще, мне не разрешают ходить в деревню. Мой папа не против того, чтобы я гуляла весь день, пока я остаюсь здесь, в Саду. Он предпочитает знать, где я нахожусь.

Она снова рухнула в траву.

– Знаешь, у меня никогда не было настоящей лучшей подруги, Бекки. Я терпеть не могла девочек из своей прежней школы. Они были такие скучные – боялись нарушать правила, всё время подлизывались к учителям. Ты бы видела их, они меня ужасно злили.

Я смотрела на неё, словно загипнотизированная.

– В каком смысле – из твоей прежней школы? А в какую школу ты будешь ходить сейчас?

Я скрестила пальцы, молясь, чтобы это была старшая школа Фарнсбери, где мне предстояло начать учиться с сентября.

– Я же тебе говорила вчера: школа – это для неудачников. – Её глаза на несколько секунд затуманились, словно она вспомнила что-то печальное, но потом она встряхнулась и вскочила. – Ладно, я иду плавать, даже если ты не идёшь!

Прежде чем я успела что-либо сказать, она помчалась к озеру, её голубой сарафан исчез вдали. Я бросила на землю свой сэндвич, внезапно ощутив тошноту. Я не хотела, чтобы Роза-Мэй считала меня скучной. Я отчаянно хотела быть её лучшей подругой; она была, пожалуй, самым удивительным человеком, какого я встречала в жизни. Но как бы сильно и отчаянно я ни хотела понравиться ей, я не могла сделать одно: пойти плавать.

Глава седьмая

В следующую неделю мама была настолько занята, что я почти не видела её. Она уходила на работу очень рано, обычно ещё до того, как я просыпалась, и возвращалась поздно вечером. Она говорила, что на работе у неё всё в порядке, однако всё время выглядела нервной и подавленной. Она по нескольку дней не ходила в магазин и, насколько я могла судить, почти ничего не ела. Было ужасно, когда она возвращалась домой так поздно. Часы, казалось, тянулись бесконечно, и я не могла достаточно расслабиться, чтобы уснуть, пока не улавливала, как в двери поворачивается её ключ.

Я пыталась выбрать правильный момент, чтобы спросить у неё про фотографию, но это было сложно. Она была постоянно на нервах – или слишком усталой, или слишком занятой. Я могла просто прямо сказать ей, что нашла коробку у неё под кроватью, но всякий раз, когда выдавался шанс, что-то заставляло меня отступать. По правде говоря, я боялась. Чем больше я думала о том снимке, о том, что он может значить, тем неувереннее я себя чувствовала.

Если младенец на фото – моя сестра – а я действительно не могла придумать никакого другого объяснения, – то где она была сейчас? Осталась ли она с моим отцом? Знала ли она обо мне? Одно дело было повторять все эти вопросы у себя в голове, но что случится, если я на самом деле выскажу их вслух?

Как-то вечером я пыталась спросить у мамы про моего отца, о том, по-прежнему ли он живёт в Оукбридже, но она вышла из себя:

– Почему ты спрашиваешь меня, где он сейчас, а не о том, где он был, когда мы в нём нуждались? Серьёзно, Бекки, у меня сейчас и так хватает забот, а тут ещё ты каждые пять минут начинаешь ворошить прошлое. Ты не можешь просто перестать это делать?

Но я не хотела переставать. Я хотела знать о своём отце всё, что только можно было узнать. Где он сейчас, и что делает, и знает ли о ребёнке с той фотографии. Я отчаянно хотела это знать, но ответы на эти вопросы были только у мамы, а она не желала мне говорить. Ей всегда было трудно вспоминать о прошлом, однако, похоже, это ещё сильнее обострилось, когда мы переехали в Оукбридж.

Температура воздуха повышалась на пару градусов каждый день, как ни невозможно это звучало. Жара ощущалась, словно тяжёлое одеяло, давящее на голову и плечи. Я старалась проводить как можно больше времени в Саду Бабочек с Розой-Мэй, выслеживая голубянку-аргуса. Мы каждый день придумывали новый план, попутно выслеживая муравьёв и бабочкины яйца. Мы были так увлечены своими поисками, что почти не замечали, как проходит время. Стелла продолжала обещать, что Мак зайдёт за мной и покажет мне окрестности, но я полагала, что он слишком занят прогулками со своими друзьями. Честно говоря, меня это ничуть не волновало. Я замечательно проводила время с Розой-Мэй, и мне никто больше не был нужен.

Иногда мы бросали охоту и придумывали для себя игры. Мы выбирали цвет – допустим, оранжевый, – а потом считали, сколько оранжевых бабочек мы сможем увидеть за пять минут. Или выбирали одну конкретную бабочку и следовали за ней повсюду, куда она летела, так долго, как только могли, пока снова не теряли её из виду. А когда мы не занимались охотой на голубянку или не играли в игры, мы просто лежали на траве и болтали.

За эти первые несколько недель я разговаривала с Розой-Мэй больше, чем когда-либо разговаривала с кем бы то ни было. Мы с Лорой, конечно, вели разговоры, но это было иначе. Роза-Мэй хотела знать обо мне всё: о моей школе, друзьях, семье. Она вцеплялась в каждое моё слово так, словно для неё было невыносимо упустить хотя бы одну подробность. Я рассказала ей всё о своей жизни до переезда в Оукбридж. О маме и её головных болях, о том, как она нервничала, особенно после того, как пошла на свою новую работу. Я даже рассказала о своём отце. Немного – только то, что никогда его даже не видела.

– Должно быть, это тяжело, – сказала Роза-Мэй. – Я очень дружу со своим папой, так было всегда. У нас что-то вроде особой связи.

Я улыбнулась, но в животе у меня было пусто, как бывает, когда ты умираешь от голода, но не знаешь, что съесть. Зияющая пустота, которую ничто не может заполнить. Роза-Мэй была такой везучей и, по-моему, даже не осознавала этого.

Когда я приходила, она обычно была в озере – скользила по воде или неподвижно лежала на спине, раскинув руки и ноги в стороны, словно морская звезда. Она продолжала настаивать на том, чтобы я пошла плавать с ней, но мне не нравилось даже смотреть, как она плавает, – особенно когда она скрывалась под водой, задерживая дыхание на несколько минут подряд. Иногда мне казалось, что она делает это, чтобы поддразнить меня, – не из вредности или других недобрых чувств, а просто чтобы показать мне, как много я упускаю.

– Ты ведь не боишься воды, а, Бекки? – спросила она меня как-то днём в субботу. Мы лежали под деревьями, разговаривая о жаркой погоде и пытаясь подсчитать, сколько дней прошло с тех пор, как в последний раз шёл дождь.

– Конечно, не боюсь.

– Тогда я хотела бы, чтобы ты перестала быть такой плаксой и пошла плавать со мной!

– Я не плакса! – Я перекатилась на живот, хватаясь за пучки травы. Мне хотелось, чтобы Роза-Мэй сменила тему.

– Пожалуйста, Бекки. Просто ненадолго окунуться. Я всегда буду твоей лучшей подругой.

Я сжала кулаки:

– Ради всего святого, перестань постоянно твердить об этом только потому, что ты плаваешь как рыба! Я вообще не люблю плавать. Не боюсь, а просто не люблю!

– Ладно, я поняла! – крикнула она в ответ. – Я думала, это будет весело, вот и всё.

Она отвернулась от меня. Мы обе молчали. Это молчание наполняло лишь жужжание насекомых, вьющихся вокруг.

– Мы всегда можем заняться чем-нибудь другим, – произнесла я спустя некоторое время, пытаясь заставить её обернуться. – Почему бы нам не пойти искать муравьёв? Или ты могла бы снова поиграть в моего экскурсовода – рассказать мне остальную часть той замечательной легенды. Помнишь?

Она ничего не сказала – так и лежала спиной ко мне.

– Слушай, мне очень жаль. Извини, Роза-Мэй. – Я никогда не видела её такой обиженной. Как будто солнце неожиданно зашло. – Роза-Мэй, хочешь, я расскажу тебе секрет? – продолжила я, отчаянно желая получить от неё хоть какую-нибудь реакцию.

Она оглянулась через плечо:

– Нет у тебя никакого секрета. Ты просто так говоришь.

– Нет, не просто так. Это насчёт моей мамы.

Она обернулась:

– А кто-нибудь ещё знает?

– Никто. Честное слово, своей жизнью клянусь!

Мы встретились взглядами. Моё сердце неистово колотилось в груди. Я с трудом сглотнула и начала рассказывать, пока не передумала:

– Пару недель назад, перед тем как мы с тобой познакомились, я нашла у мамы под кроватью коробку, а в коробке была фотография.

Её глаза расширились.

– И что было на той фотографии?

– Моя мама, – ответила я и, поколебавшись несколько секунд, добавила: – С маленьким ребёнком.

– С каким ребёнком? Это ты?

– Нет, это точно не я. И прежде чем ты спросишь – это не могу быть я. Фото сделано за двенадцать лет до моего рождения.

Сказанное вслух, это звучало ещё хуже. Тайный ребёнок. Тайный ребёнок моей мамы.

– Ты уверена, Бекки?

Я кивнула, на глазах навернулись слёзы.

– А она знает, что ты видела это фото?

Я покачала головой:

– Никто не знает. Я хочу сказать ей, но мне страшно. Она прятала его от меня все эти годы, и я так и не могу понять, что это может значить. Ей всегда было трудно рассказывать о моём отце и о том, что случилось до моего рождения, но тут есть что-то ещё.

Роза-Мэй молчала долгое время. Слова порхали в воздухе вокруг нас, словно бабочки. Я закрыла глаза, чтобы не видеть их.

– Не думаю, что тебе следует что-либо ей говорить, – произнесла она в конце концов и резко села, взволнованная. – Я имею в виду – подумай об этом, Бекки. Если она лгала тебе о чём-то настолько важном, держала в секрете все эти годы, она может скрывать от тебя и что-нибудь ещё.

– Но это просто невыносимо, – вздохнула я. – Я должна узнать правду. Ты ведь хотела бы знать, если бы у тебя была сестра?

– Конечно, хотела бы, но если ты заставишь свою маму говорить, от этого может стать только хуже. Ты сама сказала, что она постоянно нервничает и злится. Если ты расскажешь ей о том, что нашла эту фотографию, она может рассердиться на тебя за то, что ты рылась в её вещах, и запретить тебе выходить из дома – а если ты будешь под домашним арестом, мы с тобой больше не сможем видеться.

Я отвернулась и пожала плечами:

– Я знаю, что она нервничает, но она совсем не такая злая.

– Послушай, я серьёзно! – Роза-Мэй схватила меня за плечи и снова развернула лицом к себе. – Что, если тот ребёнок умер? Что, если ты спросишь свою маму про это, а она не сможет справиться со своим горем? Поклянись мне, что не скажешь ей ничего! – Лицо её было настолько напряжённым, что на секунду я почти испугалась, но потом она прижалась ко мне. – Не говори ей, Бекки. Ты лучшая подруга, которая у меня когда-либо была. Без тебя я пропаду.

В тот вечер я шла домой медленно, снова и снова обдумывая то, что сказала Роза-Мэй. Её реакция была странной, совершенно неуместной, но, может быть, моя подруга была права. Может быть, я пожалею, если заговорю с мамой о той фотографии. В некоторые дни мне казалось, что вся моя жизнь за пределами Сада, особенно время, проведённое с мамой, было лишь чем-то, что следовало преодолеть, чтобы снова быть вместе с Розой-Мэй. Я не хотела рисковать тем, что потеряю её – ради чего бы то ни было.

На пути домой я заглянула в магазинчик к Джексонам, чтобы купить какой-нибудь напиток. Миссис Джексон стояла за прилавком и разговаривала с миссис Уилсон из церкви.

– Здравствуй, Бекки, милая моя. Что ты думаешь об этой жаре? Мы как раз говорили о том, что не можем припомнить настолько жаркого лета. Из-за этого моя аллергия на травы просто невероятно разыгралась. – Словно в подтверждение, она звучно чихнула. – Ты уже знакома с миссис Уилсон? – спросила она, вытерев нос. – Мы тут договариваемся о крещении малыша Альберта.

Я кивнула, протягивая деньги за свой лимонад.

– Надеюсь, мы увидим вас завтра в церкви, – сказала миссис Уилсон. – Тебя и твою мать. У нас здесь, в Оукбридже, маленькая община, и мы любим собираться раз в неделю, чтобы вознести благодарение.

– Э-м-м… Я спрошу у мамы, – промямлила я, продвигаясь к выходу из магазина. Мне было неприятно то, как миссис Уилсон смотрела на меня – как будто под нос ей сунули что-то вонючее. – К какому времени нужно прийти?

– Начало в десять. Службу будет проводить святой отец Хилл. Так я увижу завтра вас обеих?

Я попятилась за дверь, кивая и желая как можно скорее убраться отсюда.

Когда я вошла в дом, он был пуст. Мама собиралась на весь день уехать вместе со Стеллой, но я очень надеялась, что к моему приходу она уже вернётся. Ожидая её, я села к столу и поиграла с кусочками пазла. Я сумела собрать только крошечный участок, но это ненадолго отвлекло меня от навязчивых мыслей. Когда я была в доме одна, он по-прежнему казался мне жутковатым – в основном из-за тишины. Она словно бы заполняла собой пустое пространство, пока не вытесняла весь воздух, так, что дышать становилось невозможно.

– Мы отлично провели время, – объявила мама, входя в дом. – Мы ездили в новый торговый центр в Фарнсбери, и Стелла заставила меня примерить кучу эпатажной одежды. Тебе стоило бы поехать с нами, Бекки! Честное слово, она ведёт себя так, как будто мы до сих пор подростки. И посмотри, какое ожерелье я тебе купила. – Она протянула мне нитку фиолетовых, раскрашенных вручную бусин.

– Ой, мам, какое оно красивое! – сказала я, застёгивая ожерелье на шее. – И моего любимого цвета. Спасибо!

Она включила радио и принялась подпевать, нарезая кекс к чаю. Было круто для разнообразия видеть её весёлой. Там, где мы жили раньше, у неё не было ни одной близкой подруги. Были несколько коллег с работы, с которыми она общалась, но никто из них не был настолько близок маме, как Стелла. Я привыкла считать это нормальным – то, что её такое положение не особо волновало, – но, может быть, в этом крылось что-нибудь ещё.

– Я сегодня днём наткнулась на миссис Уилсон, – сообщила я, беря в руки синий кусочек картона и пытаясь пристроить его к уже собранному участку. Мама подняла взгляд. – Она хочет, чтобы завтра мы пошли в церковь. Она говорила что-то насчёт того, что отец Хилл будет проводить службу.

Мама ухватилась за столешницу, слегка пошатнувшись.

– Что случилось? – испуганно спросила я. – Я не обещала, что мы пойдём туда. Просто сказала, что спрошу у тебя.

– Нет, всё в порядке. – Она выпрямилась. – Если хочешь, мы можем пойти.

– Я не хочу идти, я просто упомянула об этом.

– Определись уже! Ты хочешь идти или нет? – Она продолжала резать кекс, её рука двигалась быстрее и быстрее, пока я практически не перестала видеть нож.

– Успокойся, мам, ты порежешься! Почему ты так рассердилась? Ты знала миссис Уилсон, когда ещё жила здесь?

– Нет, я её не знала. – Она сжала нож так сильно, что пальцы её побелели. – Я никогда в жизни не встречала её, не считая того раза, когда она пришла сюда. Дело не в миссис Уилсон, просто… просто… – Она сделала судорожный вдох.

– Просто что?

Она положила нож и посмотрела мне прямо в лицо. Я затаила дыхание.

– Просто, когда я жила в Оукбридже до этого, прежде чем… ну, я имею в виду ту причину, по которой я уехала, причину, по которой мне пришлось уехать… – Она умолкла и опустила глаза.

– Так что же это, мам? Из-за чего тебе пришлось уехать? Это из-за моего отца?

Она покачала головой и снова взяла нож. По её лицу текли слёзы.

– Что случилось? Почему ты плачешь?

– Ничего, Бекки, правда. Извини. – Она вытерла глаза рукавом. – Мы пойдём завтра в церковь, если ты этого хочешь.

В ту ночь было так жарко, что я ушла спать к маме. В её комнате было прохладнее, чем в моей, а я никак не могла уснуть. Когда я была младше, я часто забиралась к ней в кровать, но я не делала этого вот уже несколько лет.

– Это мило, – сказала она, поворачиваясь на другой бок, чтобы обнять меня. Некоторое время мы молча лежали в темноте. По её дыханию я могла определить, что она ещё не спит, но никто из нас не говорил ни слова. Было так приятно чувствовать, как она обнимает меня. Мы уже сто лет не были так близки – как будто я могла сказать что угодно, и это не имело бы никакого значения. Не знаю почему. Может быть, потому, что была глубокая ночь и я не видела её лица.

Я думала о том, что случилось вечером, о том, что она была готова сказать что-то о моём отце и о том, почему она покинула Оукбридж. Я прижалась к ней теснее, уютно устроившись в её объятиях.

– Я вот думаю, мам… я знаю, что я об этом уже спрашивала, но скажи: мой папа всё ещё живёт здесь, в деревне?

Она напряглась.

– Только не это снова. – Голос её звучал жёстко.

– Извини, – пробормотала я. – Я просто хотела знать, вдруг он по-прежнему здесь, на тот случай, если я на него наткнусь как-нибудь. Просто с тех пор, как мы переехали в Оукбридж, у меня сильное ощущение, что он где-то рядом.

Это прозвучало ужасно глупо, но я не знала, как ещё объяснить. Мама несколько секунд молчала, потом откинула одеяло.

– Возвращайся в свою постель. Я очень не хочу вспоминать обо всём этом сейчас. – Она выпроводила меня из постели и из комнаты. – Я не знаю, где твой отец. Мы не поддерживаем связь. Я ничего не слышала о нём много лет. – Даже в темноте я видела, как её глаза наполняются слезами. – Почему ты спрашиваешь меня об этом? Почему ты продолжаешь поднимать эту тему?

– Понимаешь… извини меня… не расстраивайся, мам, пожалуйста.

– Да, не расстраивайся! Я работаю день и ночь, но всё равно не могу сделать всё, чего от меня ожидают, а тут ещё ты со своими постоянными вопросами о прошлом. – Её лицо сморщилось, она отвернулась от меня и неуверенной походкой вернулась в свою комнату. – Извини, – сказала она сквозь закрытую дверь. – Мы поговорим об этом, Бекки. Поговорим, но не сегодня.

Не сегодня. Не прямо сейчас. Не в эту минуту. НИКОГДА. Мама никогда не расскажет мне о моём отце. Я села на край своей кровати, вонзила ногти в ладонь – я была так зла, что мне хотелось пойти и вытрясти из мамы всю правду. Трясти её и трясти, пока эта правда не выйдет наружу. Заставить её рассказать мне, где мой отец, почему он ушёл и почему она так решительно настроена скрывать всё от меня.

На следующее утро мы обе проспали. Я проснулась только в одиннадцать, а мама ещё вставала. Я набросила какую-то одежду и наполовину опустошила миску хлопьев, когда в дверь позвонили. Я была уверена, что это миссис Уилсон – что она пришла узнать, почему мы не были в церкви. Я прошаркала к входной двери, про себя репетируя объяснения, и отперла замок. «Моя мама нехорошо себя чувствует… мы не могли уснуть допоздна… мы обязательно придём на следующей неделе…»

Но это была вовсе не миссис Уилсон.

Это был парень.

Очень симпатичный парень с непослушными каштановыми волосами и широченной улыбкой.

– Ты, должно быть, Бекки, – произнёс он, слегка поклонившись. – Мак Уильямс к твоим услугам.

Глава восьмая

Точно в этот момент я услышала, как позади меня открывается дверь маминой комнаты. Я быстро подалась вперёд, закрыв Маку вид на верхнюю площадку лестницы.

– По правде сказать, я не могу сейчас пригласить тебя в дом, извини, моя мама нехорошо себя чувствует.

– Ничего страшного, – ответил он. – Я пришёл, чтобы показать тебе окрестности Оукбриджа. Ты не поверишь, сколько здесь скрытых сокровищ! – Он снова улыбнулся своей широченной улыбкой, и я улыбнулась в ответ.

– Ты имеешь в виду – прямо сейчас?

– Ну, прямо сейчас было бы неплохо, если только тебе не нужно помыть голову или отвести собаку к ветеринару.

– У меня нет собаки, – сказала я, по-прежнему улыбаясь.

– Тогда всё в порядке, – кивнул он. – Пойдём.

Я отступила назад в прихожую.

– Погоди секунду, я только соберусь.

Из полумрака показалась мама. Она стояла на верхней площадке лестницы, волосы её были всклокочены от слишком долгого сна.

– Это просто Мак, сын Стеллы. Я пойду прогуляться с ним. – Я схватила свой телефон и сандалии. – Может, ты снова ляжешь? Мы всё равно сегодня пропустили службу в церкви.

– Мне не нравится, когда ты разговариваешь со мной так, Бекки. Я не инвалид.

– Мам, я знаю. Я совсем не то имела в виду. Ладно, пока-пока.

Я выскользнула за дверь прежде, чем она успела меня остановить. Меньше всего мне сейчас хотелось затевать очередную ссору. Мак за время моих сборов перешёл на другую сторону дороги и сейчас сидел на низкой каменной стене, играя в телефоне. Стелла упоминала, что он перешёл в девятый класс, но выглядел он старше – высокий, с мускулистыми руками. Мой желудок совершил кувырок, когда Мак поднял голову и заметил, что я его разглядываю. Я никогда ещё не ходила гулять с незнакомым парнем – даже просто так.

– С чего начнём? – спросил он, когда я перешла дорогу, чтобы присоединиться к нему. – С деревенского луга? А может быть, с деревенского луга? – Он широко раскинул руки в стороны. – Выбор просто бесконечный!

– Что угодно, кроме церкви, – поспешно ответила я. – Я не хочу рисковать тем, что наткнусь на миссис Уилсон.

– А, эта милая миссис Уилсон. – Он улыбнулся. – Ты наверняка не знаешь, что в своё свободное время миссис Уилсон руководит местной командой регби. Тренирует их и всё такое.

– Нет, она этого не делает, – со смехом возразила я. Мак тоже засмеялся.

– Ты права, она этим не занимается – но я слышал, что она ходит в дома других людей, чтобы изгонять демонов.

– Ты имеешь в виду – занимается экзорцизмом? Та самая миссис Уилсон, которая настаивала, чтобы мы с мамой пришли в церковь? – Я поёжилась. Неудивительно, что она была такой жуткой. В тот раз она, должно быть, приходила к нам, чтобы проверить, нет ли у нас в доме злых духов, от которых нужно избавиться.

– Земля вызывает Бекки. – Мак помахал ладонью у меня перед лицом.

– Извини, меня это немного напугало. Я просто боюсь духов, домов с привидениями и всего такого и ненавижу фильмы ужасов. – Я смущённо посмотрела на него. Наверное, я только что выставила себя самой большой трусихой в мире. – А чем вы вообще тут занимаетесь? – спросила я, чтобы сменить тему. – Ты играешь в регби?

– Ага, каждую субботу по утрам. – Он напряг бицепсы, словно бодибилдер. – Тренировки по субботам и матчи по воскресеньям – но только не в такую жару.

Мы свернули с луга и пошли по одной из маленьких извилистых троп. Солнце стояло высоко в небе и нещадно палило. В присутствии парней я всегда робела. В моей прежней школе симпатичные парни были словно за миллионы миль от меня. Они были настолько влюблены сами в себя, что никогда не обращали ни малейшего внимания на таких, как я. Но Мак казался другим. Он был неглупым и очень симпатичным, но он меня веселил.

Мы прошли через Оукбридж вдоль и поперёк, мимо деревенской ратуши и через овечье пастбище. Я с великой радостью позволяла Маку прокладывать маршрут – раз уж мы договорились избегать церкви. Он болтал так, как будто знал меня много лет, – рассказывал смешные истории о школе, о регби, о жизни в маленькой деревне. Почему-то по его рассказам Оукбридж начинал казаться самым интересным местом на свете.

Должно быть, мы совершили большой круг по окрестностям, потому что через час с небольшим снова вышли на луг. Было невыносимо жарко, и мне до смерти хотелось пить. Мак схватил меня за локоть и потащил к магазину Джексонов.

– Я хочу отвести тебя ещё в одно место, но нам нужна провизия.

Я остановилась и высвободила руку.

– Это ведь не Сад Бабочек? – Я не могла представить, как буду знакомить их с Розой-Мэй. Только не сегодня. – Я не против, просто я там уже была. И не один раз, честное слово.

– Нет, всё нормально, – ответил он. – Это не Сад Бабочек. – Он на секунду остановился перед магазином и прошептал: – Однако остерегайся миссис Джексон. Я знаю, что она выглядит милой старушкой, но на самом деле она агент под прикрытием и работает на тайную службу. Дай мне на минуту твой телефон, и я сохраню свой номер – просто на тот случай, если ты окажешься в опасности.

Я закатила глаза:

– Мне грозит опасность? От миссис Джексон?

– Лучше поберечься, чем пожалеть, – многозначительно ответил он.

В магазине я подошла к прилавку с бутылкой воды, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

– Здравствуй, Бекки, милая, – сказала миссис Джексон, и вокруг её глаз разбежались новые морщинки от приветливой улыбки. – Я и не знала, что вы с Маком друзья.

– Мы только сегодня познакомились, – улыбнулась я в ответ. Мне казалось, что я непрестанно улыбаюсь с того момента, как Мак появился у нас на крыльце. – Он показывает мне окрестности деревни.

– Это так мило! Но сегодня утром нам не хватало тебя в церкви. И тебя, Макки Уильямс.

Мак вскинул руки:

– По правде сказать, миссис Джексон, я сегодня утром не мог прийти на церковную службу, потому что мне поступил очень важный звонок от премьер-министра.

– Да ну тебя! – отмахнулась она.

– Я не шучу, – серьёзно сказал Мак. – Но не спрашивайте меня, насчёт чего был этот звонок, потому что если я вам расскажу, мне придётся вас убить.

Плечи миссис Джексон затряслись от смеха.

– По-моему, тебе просто напекло голову, – сказала она. – Может, возьмёшь порцию фруктового льда, чтобы охладиться? И ты тоже бери, Бекки. Вы это заслужили, гуляя по такой адской жаре.

Мак повёл меня вокруг магазина, потом через дорогу в маленький лесок. Здесь было немного прохладнее, и пока мы шли, огибая высокие раскидистые деревья, я чувствовала себя так, словно очутилась в сказке, где может случиться всё что угодно. Мак внезапно остановился перед шалашом. Древесные пни, старые ветви и деревянные доски, сколоченные вместе, образовывали маленькое потайное убежище.

– Ух ты, что это?

Мак засмеялся:

– Сюда я прихожу, когда хочу спрятаться от моей несносной мамы! Я построил этот шалаш несколько лет назад вместе с отцом и совершенно уверен, что никто не знает об этом. Кроме папы, конечно же, – а теперь и тебя.

Мой желудок снова кувыркнулся. С ума сойти! Я стояла посреди леса с самым симпатичным парнем, какого когда-либо встречала в своей жизни. Это должно было пугать меня, но почему-то я чувствовала себя совершенно нормально. Как будто я могла ему доверять. Мы заползли в шалаш и сели лицом друг к другу, подтянув колени к груди и доедая остатки фруктового льда. Земля была твёрдой, её покрывали старые листья и веточки, но это было неважно.

Мак стал рисовать на земле палочкой от фруктового льда крестики и нолики, и мы несколько раз сыграли в «три на три», а потом в «пять на пять». Он всякий раз выигрывал, бросая шутку за шуткой, чтобы отвлечь меня, а потом нарочно – но сделав вид, будто нечаянно, – затёр начерченную на земле решётку, когда я уже почти выиграла у него.

– Никогда в жизни не встречала такого жулика! – воскликнула я, хватая палочку и рисуя другую решётку.

– Меня этому научила мама, много лет назад. Всегда завершай игру, если чувствуешь, что проигрываешь! Слушай, а ты знаешь, что, если верить моей маме, мы с тобой действительно были знакомы в раннем детстве?

Я уставилась на него.

– По сути, это можно назвать Великим Воссоединением.

– Мы не могли быть знакомы в детстве. Этого не могло быть. Моя мама уехала из Оукбриджа до того, как я родилась.

Мак пожал плечами, как будто это было неважно:

– Может быть, моя мама навещала твою потом, после переезда, там, куда она уехала.

Я нахмурилась, обшаривая свою память. Всякий раз, когда я пыталась думать о прошлом, оно было тёмным и смутным, полным трудных вопросов, не имеющих ответов.

Я покачала головой:

– Она не могла приезжать к нам. Мы никогда раньше не встречались, Мак. Я в этом уверена.

– Я знаю, трудно представить, будто можно забыть такого красавца, как я, – засмеялся он, – но тебе в то время было, наверное, месяца два, не больше.

– Задавака! – Я бросила в него палочку от фруктового льда. – Кстати, как прошёл ваш поход?

Мак закатил глаза:

– Выживание в глуши – по мнению моего отца, это весело. Ты бы видела, как мы пытались разжечь костёр – самая крутая шутка. В итоге мы три дня подряд ели холодные тушёные бобы прямо из банок.

Я улыбнулась, но внутри меня всё сжалось. Я согласна была есть тушёные бобы из банки всю оставшуюся жизнь, если бы это означало, что я могу ходить в походы с папой.

– Как часто ты видишься с ним? Только на каникулах? – Я опустила взгляд, боясь, что задала слишком личный вопрос, но Мак, похоже, ничуть не обиделся.

– Нет, я вижусь с ним почти каждые выходные, – ответил он. – Он обожает регби, поэтому приходит на матчи, а ещё я встречаюсь с ним, когда хожу заниматься плаванием.

Моя голова дёрнулась вверх сама собой. Только не ещё один помешанный на плавании знакомый!

– Он работает в досуговом центре в Фарнсбери, – продолжил Мак. – В следующий раз поехали со мной, а? Я могу провести тебя бесплатно.

– Конечно, можешь, – отозвалась я. – Слушай, нам нужно возвращаться.

Мои ладони были липкими от пота. Что за место такое этот Оукбридж, что все здесь, похоже, одержимы плаванием! Сначала Роза-Мэй, теперь Мак. Или это какое-то местное сумасшествие, или просто нынче настолько жарко, что никто не может думать ни о каком другом занятии.

– Ты ведь не откажешься поехать со мной? – спросил Мак, когда мы вышли из леса. – Это самое жаркое лето за всю историю наблюдений, а я предлагаю тебе бесплатный доступ в крутой плавательный бассейн – и ты способна мне отказать? – Он умоляюще сложил ладони перед собой. – Серьёзно, Бекки, – я собираюсь туда в четверг с парой приятелей, и ты нужна мне там, чтобы они не брызгались.

– Очень смешно, – хмыкнула я, но не удержалась от улыбки.

– Значит, ты поедешь? Давай, это будет весело.

Что я могла ответить? Что никогда в жизни не была в плавательном бассейне? Что я до ужаса боюсь воды? Что я больше всего на свете хочу научиться плавать, но не могу?

Я кивнула, пожала плечами и покачала головой одновременно.

– Может быть, – сказала я. – Не знаю. Я подумаю об этом.

Глава девятая

Мой восторг от знакомства с Маком быстро иссяк. Чем больше я думала о том времени, которое мы провели вместе, тем сильнее становилось моё беспокойство. Одно дело – бродить вокруг Оукбриджа или играть в крестики-нолики в шалаше, но идея пойти плавать в компании его друзей вызывала у меня желание бежать со всех ног в противоположную сторону. Дело было не только в том, что я не умела плавать, – скорее, причиной было то самое чувство, которое всегда возникало у меня поблизости от воды: как будто вот-вот случится что-то ужасное.

В ту ночь я лежала в кровати, пытаясь понять, почему мне так страшно. Не то чтобы со мной когда-либо случалось что-то плохое – по крайней мере около воды. Мы никогда не ездили на море на каникулах, мама никогда не водила меня на уроки плавания, но я полагаю, что когда-то в прошлом она заразила меня своим собственным страхом перед водоёмами.

В третьем классе все остальные мои одноклассники ездили по средам в местный плавательный бассейн на тренировки – но по какой-то причине у меня было освобождение. Не знаю, как мама убедила учителей не брать меня на эти тренировки. Я только помню, как сидела на очередном уроке вместе с другим классом, делая кучу скучных заданий, пока мои друзья вместе спешили к автобусу, радуясь, что могут на пару часов сбежать из школы.

Неожиданно мне показалось очень важным понять, почему мама не разрешала мне учиться плавать. Я никогда прежде не задавалась этим вопросом, но если бы я тогда ходила на тренировки, сейчас я могла бы плавать в озере с Розой-Мэй и прохлаждаться в бассейне вместе с Маком – нормальное времяпровождение, которое другие люди воспринимают как нечто само собой разумеющееся. В самом деле, что мама сказала тогда моей учительнице, чтобы убедить её освободить меня от еженедельных уроков плавания на целый год? Я решила первым делом с утра спросить её об этом. Может быть, она и отказывается говорить о прошлом, особенно если речь идёт о моём отце, но вот эта тема, возможно, поможет мне понять кое-что.

Я крепко уснула. Во сне я шла в поход со своим отцом, и мы разожгли на привале замечательный костёр. Он был обжигающе-жарким, искры летели во все стороны, от жары и дыма мои глаза слезились. Я была так рада, что готова была остаться там навсегда – но в какой-то момент папа отошёл, чтобы набрать побольше дров для костра. Я сидела одна, темнота смыкалась вокруг меня. Я ждала несколько часов, пока костёр не прогорел дотла, – но папа не вернулся, как будто ночь поглотила его заживо.

Я проснулась от того, что мама звенела посудой на кухне. Я оделась так быстро, как только могла, решительно настроенная спросить её об уроках плавания, но когда я спускалась по лестнице, мама крикнула мне, что уходит, и я услышала, как дверь за ней захлопнулась. Я стояла посреди кухни, и тишина сгущалась вокруг меня. Мне казалось, что мы с мамой всё сильнее отдаляемся друг от друга. Она избегала меня, поспешно убегала из дома, боясь, что я могу спросить её о моём отце.

Что-то заставило меня взглянуть в сторону двери – не знаю, что это было: тень, мимолётное движение в прихожей.

– Эй? – Мой голос был высоким и сдавленным. – Эй? Есть здесь кто-нибудь?

Сердце часто колотилось в груди. Я прокралась к двери и распахнула её. Ярко-жёлтый листок спорхнул из щели почтового ящика на пол. С того места, где я стояла, было видно, что это реклама местного мойщика окон.

Я едва не рассмеялась вслух. Должно быть, я выглядела ужасно глупо, стоя посреди пустой комнаты и разговаривая сама с собой. Дом был жутковатым, но привидений здесь не водилось. Никакие злые духи не витали здесь, ожидая, пока миссис Уилсон их изгонит, – лишь некоторое количество паутины и пыли по углам. Но всё равно я решила не завтракать, а вместо этого отправиться в Сад Бабочек раньше обычного. Я с самой субботы не виделась с Розой-Мэй и очень хотела поскорее рассказать ей о прогулке с Маком.

Когда я пришла, она стояла на мостике. Я увидела её с другой стороны поля – она прикрывала глаза ладонью, словно козырьком, от яркого солнца. Я запрыгала и замахала руками, и она слетела с мостика и помчалась ко мне так, словно мы не виделись долгие годы.

– Где ты была? – воскликнула она. – Я ждала и ждала! – Она обвила руками мою шею и крепко обняла меня. Я засмеялась, радуясь тому, что вижу её.

– Не так крепко, Роза-Мэй! Эй, отпусти, ты меня задушишь! – Я высвободилась из её объятий. – Пойдём, мне надо так много тебе рассказать!

Мы перешли через мост и устроились в нашем любимом тенистом уголке. В это утро понедельника в Саду было безлюдно. Я взяла Розу-Мэй за руку, чувствуя себя почти спокойно оттого, что я снова вместе с ней.

– Так вот, ты ни за что не угадаешь, что случилось вчера, – начала я. Но прежде чем я успела договорить, она отдёрнула руку и села.

– Ты ни за что не угадаешь, что случилось вчера, – повторила она мои слова. Голос её был напряжённым. Она помолчала минуту, как будто ей было трудно говорить. – Я почти уверена, что видела голубянку-аргуса.

– Не может быть!

– Нет, может! Это правда. Я была на мосту, ждала тебя, когда у меня над головой пролетела сине-серебристая бабочка. Я гналась и гналась за ней, но каждый раз, когда я приближалась, чтобы проверить, она ли это, бабочка улетала, так что невозможно было её рассмотреть.

– Поверить не могу, что ты упустила её. Куда она улетела?

– Не знаю, куда-то туда. – Она махнула рукой себе за спину. – Но смысл не в этом, верно? Смысл в том, что, если бы ты была здесь, мы могли бы окружить её с двух сторон. Ты была нужна мне здесь. Бесполезно пытаться сделать это в одиночку.

– Извини, Роза-Мэй. Я собиралась прийти, но я поздно легла спать, потом проспала, а потом пришёл Мак…

– Мак? – Лицо её помрачнело.

– Да, Мак, ну, ты знаешь: тот парень, с которым я собиралась встретиться в первый день нашего знакомства.

Глаза её сощурились и сделались жёсткими, как камешки.

– Я знаю, кого ты имеешь в виду, Бекки. Я просто поверить не могу, что ты выбрала его, а не меня.

– Я не выбирала его, глупая. Он просто явился ни с того ни с сего и предложил мне показать окрестности Оукбриджа. Он очень милый и такой симпатичный, просто поверить трудно. Если хочешь, можешь в следующий раз пойти с нами.

– Значит, ты снова собираешься с ним гулять? Типа как на настоящем свидании?

Я рассмеялась, чтобы разрядить обстановку:

– Сомневаюсь. Это просто кошмар. Он просил меня пойти с ним и его друзьями поплавать в досуговый центр в Фарнсбери, но я сказала «нет». То есть я сказала, что подумаю об этом, но решила никуда не ехать. Ты же знаешь, как я ненавижу плавать.

Я могла бы попросить Розу-Мэй поехать с нами, но представила, как по-дурацки я буду себя чувствовать, когда Мак увидит, как замечательно она плавает, – это было бы хуже, чем пойти туда одной. Роза-Мэй выдохнула, словно от облегчения.

– По-моему, тебе вообще не нужно с ним больше встречаться, – заявила она, перебросив волосы через плечо. – Наверняка он пришёл к вам только потому, что сейчас летние каникулы и ему стало скучно.

– Нет, не в том дело. Он действительно милый. – Мне надоело разговаривать об этом. Я-то думала, что она придёт в восторг и будет расспрашивать меня о подробностях.

Мы некоторое время сидели в молчании, потом Роза-Мэй обняла меня одной рукой за плечи.

– Я не хотела тебя обижать, Бекки, просто ты же знаешь, какие они, парни. – Она неожиданно опрокинула меня в траву, скосив глаза и дрыгая руками и ногами во все стороны. – «Не подходи ко мне! – угрожающе провыла она. – Я принадлежу к очень опасному виду, именуемому Парни!»

Я засмеялась. Невозможно было долго злиться на неё.

– Что ты делаешь? С ума сошла!

– Берегись Парней! Берегись злых гадов, именуемых Парнями! – Она высвободила одну руку и принялась щекотать меня. Я пыталась спихнуть её, но она была слишком сильной.

– Перестань! – прохрипела я. – Хватит! Я сдаюсь! Сдаюсь! – Я смеялась так сильно, что мне казалось, будто меня сейчас стошнит. – Пожалуйста, Роза-Мэй, перестань, я дышать не могу!

– Тогда пообещай, – сказала она, сжимая мои руки с такой силой, что мне стало больно. – Пообещай, что никогда не предпочтёшь его мне.

– Ладно, обещаю, только отпусти! Это уже не смешно!

Она откатилась в сторону, и мы некоторое время лежали, тяжело дыша. Настроение у неё менялось так быстро, что это пугало меня. Я уставилась в небо; оно было ослепительно-синим, как на мамином пазле, но, в отличие от пазла, настоящее небо было безграничным.

– Хочешь увидеть кое-что потрясающее? – спросила Роза-Мэй. – Я заметила это сегодня рано утром, пока ждала тебя, и нам повезло, что мы ещё можем успеть.

Она помогла мне подняться, и я двинулась за ней через луг обратно к мосту. Иногда мне казалось, что я готова пойти за ней куда угодно.

– Нужно пригнуться, – сказала она, остановившись у самого края воды. Она проползла чуть-чуть вперёд, увлекая меня за собой, но я отпрянула, упёршись ступнями в землю.

– Не так близко, я не хочу поскользнуться. – Я знала, что она опять сочтёт меня плаксой, но ничего не могла с собой поделать.

Она сместилась чуть ближе и указала на травянистый участок слева от неё.

– Смотри, – прошептала она. – Вон там, висит на сучке у самой земли. Видишь?

Я помотала головой, подалась вперёд так далеко, как только осмелилась, и вытянула шею.

– Вон там, – снова прошептала Роза-Мэй, указывая пальцем… и я неожиданно увидела. Это был кокон, такой прозрачный, что я могла различить внутри него бабочку со сложенными крыльями.

– Она готова вылупиться, – сказала Роза-Мэй. – Видишь, как пульсирует? Это значит, что кокон в любую минуту может раскрыться.

Я сделала крошечный шаг вперёд и легла на живот. Роза-Мэй улеглась рядом со мной.

– Это бабочка-тигр, – пояснила она, по-прежнему шёпотом. – Ярко-оранжевая с чёрным, чтобы отпугивать хищников.

Мы лежали в траве у озера, наблюдая за коконом.

Я держала наготове телефон, чтобы сделать снимки. Некоторое время ничего не происходило, а потом очень-очень медленно из кокона начала появляться бабочка. Сначала показалась голова, антенны развернулись на утреннем солнце. Затем последовала пауза, всего на пару минут, а потом неожиданно, рывком, появилось тело, высвободившись из кокона практически одним усилием. Бабочка повисла вниз спиной, пытаясь уцепиться всеми своими тонкими ножками за оболочку кокона.

Я схватилась за руку Розы-Мэй.

– Это самая невероятная вещь, какую я видела в жизни, – выдохнула я. – Новая жизнь, появившаяся прямо у нас на глазах.

Бабочка расправила крылья. Они выглядели невероятно хрупкими, и я затаила дыхание, как будто самое слабое дуновение могло смять их.

– Не бойся, – сказала Роза-Мэй. – Крылья у неё намного прочнее, чем выглядят, – или очень скоро станут прочнее.

Мы наблюдали, пока бабочка не отправилась в свой первый робкий полёт. Это было всё равно что созерцать самый замечательный магический трюк в мире: жалкая маленькая гусеница превращается в великолепную бабочку. Я сделала много поразительных снимков, запечатлевая всё – с той секунды, как бабочка начала вылупляться из кокона, и до того, как её крылья окрепли достаточно, чтобы летать. Я повернулась, чтобы сфотографировать Розу-Мэй, которая широко раскрытыми глазами следила за огненной бабочкой, перелетающей с цветка на цветок, но моя подруга неожиданно вскочила и помчалась через поле.

– Идём, Бекки! – окликнула она меня, оглянувшись через плечо. – Давай проследим за ней, посмотрим, куда она полетит!

Позже, идя домой, я проигрывала в памяти тот момент, когда бабочка вырвалась из кокона, полностью сформированная и готовая начать новую жизнь. В одну минуту она была заключена в прозрачную тюрьму, а в следующую – полностью свободна. От этого у меня внутри возникало странное ощущение, словно я сама хотела вырваться на свободу. Я побежала по Эмбл-кросс, раскинув руки, словно крылья. Я мчалась по небу, над зефирными облаками, высоко над полем – лёгкая, словно пёрышко, и свободная. Я пролетела всю дорогу до луга, рухнув перед магазином Джексонов – вся запыхавшаяся и потная.

– Не знаю, откуда у тебя столько энергии – бегать в такую жару, – сказал мистер Джексон. Он сидел на крыльце в своей сетчатой майке, на коленях у него лежала развёрнутая газета.

Я засмеялась, пытаясь выровнять дыхание.

– Я просто увидела, как настоящая бабочка вылупляется из кокона, – ответила я, как будто это объясняло всё. Мистер Джексон улыбнулся и вернулся к своему кроссворду.

Идя по дороге к нашему дому, я увидела припаркованную перед ним машину Стеллы. Я задумалась: знает ли она, что вчера днём я гуляла с Маком? – и от этого у меня внутри снова появилось странное ощущение. Я побежала по тропе, доставая из сумки свой ключ. Я уже собиралась войти в дом, когда услышала голос Стелы. Он был громким и сердитым.

– В каком смысле – ты не сказала ей, Трейси? Ты же именно поэтому в первую очередь и вернулась в Оукбридж! Ты должна рассказать ей. Как бы тяжело это ни было, она имеет право знать!

Глава десятая

Я вертела в пальцах ключ, напрягая слух, чтобы не пропустить то, что они скажут дальше. Они говорили о той фотографии. О том ребёнке. Иначе просто быть не могло. Я никогда раньше не слышала, чтобы мама и Стелла спорили. Стелла явно что-то знала и, несомненно, считала, что я тоже должна это знать. В ногах у меня возникло странное ощущение, как будто они разучились двигаться, и мне пришлось приложить усилие, чтобы переступить порог и войти на кухню.

Мама сидела у стола. Стелла стояла возле плиты лицом к ней. Это было почти забавно, как в одном из этюдов, которые мы когда-то ставили на уроках актерского мастерства: «Твоя дочь только что подслушала, как ты споришь со своей подругой о секрете из прошлого. Раз-два-три… ЗАМРИ!»

Вид у мамы был такой, как будто она могла остаться замершей навечно, но Стелла сделала шаг ко мне, раскинув руки, чтобы обнять меня.

– Здравствуй, Бекки, милая! Как прошёл твой день? Мы с твоей мамой немного поговорили… – Она оглянулась на маму, но та как будто обратилась в камень. – Ну же, Трейси! Бекки здесь, и у тебя есть что сказать ей, верно?

Я посмотрела мимо Стеллы на маму.

– Я ушла со своей работы, – произнесла она, едва шевеля губами. – Я не собиралась рассказывать никому, но Стелла сказала, что ты имеешь право знать.

Но это было не всё, должно было быть ещё что-то. Я оглянулась на Стеллу, желая, чтобы она бросила моей маме вызов, чтобы вынудила её рассказать всё.

– Ну, я тогда пойду, – напряжённым тоном сказала Стелла.

– Нет, не уходи пока! – воскликнула я. – Я сделаю чаю или лимонаду. Пожалуйста, Стелла!

Но она схватила свою сумку и ключи и направилась к двери.

– Мы скоро увидимся, Бекки, солнышко. Ты можешь приходить к нам с Маком всегда, когда захочешь. И я совершенно серьёзно.

Она окинула маму ещё одним долгим взглядом и выскочила за дверь. Это было безнадёжно. Мама ни за что не расскажет мне правду, если Стелла не заставит её.

– Извини, – сказала мама, как только входная дверь закрылась. – Понимаешь, такая куча работы… это просто оказалось для меня слишком тяжело. Они все относились ко мне очень по-доброму, но я чувствовала себя не в своей тарелке. Мне казалось, что я просто тону под этим грузом. Но я не хочу, чтобы ты волновалась, Бекки. Завтра утром я первым делом начну искать что-нибудь другое.

– Но ты же проработала здесь всего ничего! Что будет, если ты не найдёшь новую работу? Мы вообще сможем остаться в Оукбридже?

Мама невесело засмеялась:

– Что-нибудь подвернётся, вот увидишь.

Я пересекла кухню и включила чайник. Моя рука дрожала, когда я нажимала кнопку. Я знала, что маме приходится очень трудно на этой работе – что она буквально завалена бумагами, – но я была уверена, что Стелла имела в виду что-то другое, когда говорила, что я имею право знать о случившемся. Это был идеальный момент для того, чтобы спросить маму в лоб. Я подслушала их разговор, и она знала об этом.

«Кто этот ребёнок? Где мой отец? Почему ты лгала?» Три простых вопроса – но теперь уже я замерла, как камень. В маминой позе было что-то пугающее – как будто она могла рассыпаться на миллион кусочков.

– Почему я так боюсь воды? – спросила я. Это был неправильный вопрос, но мне казалось, что безопаснее начать с этого. – Что-то случилось со мной, когда я была маленькой?

Мама взяла синий кусочек пазла и окинула взглядом уже собранный ею маленький участок неба, чтобы сообразить, куда пристроить этот кусочек.

– Ты меня вообще слушаешь? Я хочу знать, почему я так боюсь воды. Почему я никогда даже не училась плавать?

– Ты никогда и не хотела учиться этому, – пробормотала она, не поднимая головы.

Мои руки дрожали от желания встряхнуть её.

– Да, но те уроки в третьем классе – почему я на них не ходила? Все в моём классе ходили в бассейн, даже Давина Пател, а она боялась всего. А меня каждую неделю оставляли в школе, помнишь?

– Ты умоляла меня позволить тебе не ходить. – Она пыталась найти место для того дурацкого кусочка неба в пазле.

– Но почему? – Я уже кричала. Мама поступала так же, как всегда, – уходила от ответа, замыкалась так, что до неё было не достучаться.

– Ради всего святого, Бекки! Не надо повышать голос. Мне надоело, что ты всё время меня донимаешь. Я не могу с этим справиться, ты же знаешь! – Она прижала пальцы к вискам.

– Только не головная боль! Не говори мне, что у тебя опять болит голова. Почему ты всегда так делаешь? Ты же слышала, что сказала Стелла. Я имею право знать!

– Но я уже сказала тебе. Мы говорили о моей работе.

– Нет, не об этом. Ты мне лжёшь!

Мы потрясённо смотрели друг на друга. Так грубо и прямолинейно я ещё никогда в жизни с ней не разговаривала.

– И я пойду плавать. – Слова слетели с моего языка ещё до того, как я успела осознать, что я говорю. – Я пойду плавать вместе с Маком, и ты меня не остановишь.

Это привлекло её внимание. Она уронила кусочек пазла и резко отодвинула стул, поднявшись, чтобы оказаться со мной лицом к лицу.

– Ты не пойдёшь плавать, Бекки Миллер. Я запрещаю. – Она сделала шаг ко мне, скрестив руки на груди.

– Так же, как запретила в третьем классе? Я поэтому никогда не ходила на уроки плавания? – Я напрягла разум, пытаясь вспомнить. Сама ли я не желала учиться плавать? Или это мама помешала мне посещать эти уроки? Я что-то об этом помнила, но воспоминания были смутными и недосягаемыми.

Мама стояла на своём.

– Конечно, я тебе не запрещала. Ты сама упрашивала меня избавить тебя от этих уроков. Ты была напугана.

– Но почему? – От злости мне хотелось расколотить что-нибудь. – Почему я была напугана? Почему? – Я сморгнула, загоняя слёзы назад. Неужели она не видит, как сильно мне нужно это понять?

– Ты слышала, что я сказала, Бекки, – только и ответила она. – Ты не пойдёшь плавать и больше не будешь встречаться с Маком. Понятно?

Мои плечи поникли. Я никогда до неё не достучусь. Это было всё равно что пытаться войти в запертую дверь без ключа. Неважно, с какой силой и сколько раз я буду колотиться в эту дверь, она никогда не откроется. Но внутри у меня нарастало чувство, похожее на жаркий комок огня. Я устала всё время бояться. Быть такой, как мама. Я хотела научиться плавать. И я хотела, чтобы Мак учил меня.

Я оставила маму стоять на кухне. Она могла хранить столько тайн, сколько захочет, – но она физически не могла удержать меня от встреч с Маком. Я пыталась написать ему сразу же, но сигнала не было. Вместо этого я легла на кровать и стала продумывать, что нужно сказать. «Ты можешь дать мне несколько уроков плавания? Я действительно хочу плавать, но мне, вероятно, сперва нужно взять несколько уроков». Я не хотела, чтобы он подумал, будто я напрашиваюсь на встречи с ним, будто назначаю ему свидание или что-то в этом роде.

До того как мы переехали в Оукбридж, мне очень нравился парень по имени Джейми Палмер. Половина девочек в школе обожала его, в том числе и Лора. Он никогда не обращал на нас ни малейшего внимания, но тогда это как будто не имело никакого значения. Он учился в девятом классе и был совершенно недосягаем. Достаточно было втайне мечтать о нём, писать его имя в тетрадке, прятаться за углом, чтобы мельком увидеть, когда он выходит из класса или обедает в столовой.

Я покраснела, вспомнив, как мы с Лорой когда-то спорили о том, кто из нас выйдет замуж за Джейми и сколько детей у нас будет. Мы занимались глупым гаданием: раскручивали бутылку, и если горлышко указывало на меня, это значило, что Джейми больше любит меня, а если на Лору – значит, её. Неожиданно это показалось таким детским занятием, словно игра в Барби или в переодевание.

В середине учебного года Джейми начал гулять с красивой девушкой по имени Амира. Однажды я незаметно сфотографировала её и часами рассматривала снимок, пытаясь понять, что в ней есть такого, чего нет во мне. Я спрашивала себя: может быть, дело в её волосах, в её глазах или в том, как она улыбается? Я проводила часы перед зеркалом, пытаясь скопировать эту улыбку, пока моё лицо не начинало болеть от усилий.

Они встречались не очень долго. Он бросил Амиру ради другой девушки, Саши, а потом бросил Сашу ради кого-то ещё. Три девушки за месяц, одна красивее другой. Мы с Лорой сидели у неё дома и обменивались слухами. Разбирали на части каждую фразу из этих слухов: он целуется лучше всех в школе. Он целуется хуже всех в школе. Он перецеловал всех девушек в девятом классе. Мы любили говорить о нём, убеждённые, что всё было бы по-другому, если бы он встречался с одной из нас…

На следующее утро я ускользнула из дома ещё до того, как мама проснулась, и пошла по дороге, ожидая, пока мой телефон поймает сигнал. Мои пальцы дёргались, когда я набирала Маку сообщение с просьбой встретиться со мной на лугу в девять утра в четверг. Я нажала «отправить» прежде, чем успела передумать. Моё сердце готово было выскочить из груди. Это было всего лишь сообщение – но это было самое страшное, что я когда-либо делала. Мечтать о Джейми Палмере было просто – он никогда за целый миллион лет не заметил бы меня. Но это было другое.

Несколько секунд спустя мой телефон завибрировал. Одно новое сообщение.

Что так долго? Увидимся в четверг. М.

Глава одиннадцатая

Я бросилась обратно домой и сделала маме крепкий чёрный кофе. На кухне был беспорядок, но важнее всего было вытащить её из постели, чтобы она могла начать искать новую работу. Когда я поднималась по лестнице к маминой комнате, моё сердце всё ещё колотилось с космической скоростью. Она лежала, свернувшись под одеялом и подтянув колени к груди, как будто пытаясь защититься от чего-то. Это вызвало у меня желание немедленно распрямить её – просто чтобы доказать, что она в безопасности.

– Уже почти десять, – сказала я, пересекая комнату. Я отдёрнула шторы и слегка встряхнула маму за плечо. – Просыпайся, мам. Вредно лежать в постели весь день.

Она застонала и натянула подушку на голову.

– Оставь меня в покое, а? – Голос её был тягучим со сна. Я убрала подушку от её лица и повела кружкой с кофе у неё под носом.

– Давай, мам. Сядь хотя бы. Пожалуйста.

Она потянулась за кружкой, но глаза её были по-прежнему крепко закрыты, и кофе расплескался во все стороны.

– Горячий! – ахнула она, хватаясь за переднюю часть своей ночной рубашки, чтобы оттянуть её от кожи. – Слишком горячий!

К тому времени как она приняла душ, оделась и спустилась вниз, уже подходило обеденное время. Я бросила её постельное бельё в стирку вместе с её ночнушкой, усадила маму за кухонный стол и положила перед ней газету, открыв на разделе предложений работы. За последние несколько недель маме пришлось тяжело, но я никогда не видела её в таком состоянии.

– Что на самом деле случилось в «Хартоне», мам? – мягко спросила я. – Ты с кем-нибудь поругалась или угодила в какие-нибудь неприятности? Это на тебя не похоже – так легко сдаться.

Её глаза заблестели.

– Это не только из-за работы, Бекки. Это ещё и из-за возвращения сюда, в Оукбридж. Для меня это оказалось очень тяжело.

– Но почему? Что такого тяжёлого? Это не потому, что мы вчера поссорились?

Она покачала головой:

– Конечно нет. Ты здесь совершенно ни при чём, Бекки. Это всё я.

Она протянула руку через стол и сжала мою ладонь.

– Было чудесно снова увидеться со Стеллой, более чем чудесно, и мне нравится жить в деревне, но здесь так много воспоминаний… – Слёзы покатились по её щекам.

Это было ужасно. Я не знала, что делать.

– Я просто хочу, чтобы ты рассказала мне, что не так. Я хочу, чтобы ты доверяла мне. Ты была в таком восторге от этой новой работы. Мне казалось, что для тебя это важный шаг.

– Это действительно было так, и я была в восторге… – Она умолкла, вид у неё стал озадаченный, как будто она действительно не понимала, почему всё пошло не так. – Извини, Бекки. Мне не следовало так расклеиваться перед тобой. – Она сделала глубокий прерывистый вдох и вытерла глаза. – Я в порядке, правда. Может быть, пойдёшь погуляешь немного? Глотнёшь свежего воздуха.

Я обошла стол и обняла её. Я не хотела уходить сейчас, когда она готова была открыться и заговорить о прошлом.

– Всё хорошо, мам. Я останусь и составлю тебе компанию. Мы можем провести остаток дня вместе, если ты захочешь.

Она обняла меня в ответ и погладила по голове:

– Ты такая хорошая девочка, Бекки. Но честное слово, со мной всё в порядке. Иди гулять, а я пока просмотрю газету, обещаю.

В конце концов я бегом помчалась в Сад, беспокоясь о том, что опаздываю, проскочила мимо Мэгги и через маленький магазинчик. Я не хотела, чтобы Роза-Мэй снова рассердилась на меня.

– Куда ты так спешишь? – окликнула меня Джоан, протягивая красный штампик. – Всё в порядке?

– Всё в порядке, – пропыхтела я. – Просто я сильно опаздываю на встречу с подругой.

Несколько секунд Джоан смотрела на меня с недоумением, но объяснять не было времени. Если я с ней заговорю, то уйти будет невозможно.

– Где ты была? – закричала Роза-Мэй, едва я выскочила из дверей. Она схватила меня за руку и потащила к мосту. – Я придумала такой замечательный план и всё утро ждала, пока ты придёшь, чуть не умерла от тоски.

– Эй, осторожней, мне больно! Извини, что я опоздала, просто моя мама бросила свою работу, а я не хотела, чтобы она весь день провалялась в постели.

– О нет! – Роза-Мэй замедлила шаг и слегка разжала пальцы. – Вы же не уедете отсюда?

– Надеюсь, нет. Вот поэтому я и должна была убедиться, что она встала, – чтобы она сразу могла начать поиски чего-нибудь нового. Она обещала мне, что всё сделает, но она вечно что-нибудь обещает…

– Не унывай, Бекки. Твоя мама может нарушать сколько угодно обещаний, но я никогда не нарушаю свои. – Она взяла меня за руку и переплела свои пальцы с моими, крепко сжав. – Помнишь наш договор?

Я кивнула, сжав её пальцы в ответ.

– Так какой у тебя такой замечательный план?

Она объяснила мне всё, пока мы шли через поле и по мосту, всё ещё держась за руки.

– Мой папа однажды сказал мне, что взрослые голубянки-аргусы любят собирать нектар с кустарника, который называется сизая эрика, и я только что нашла целые заросли в дальней части Сада.

Когда Роза-Мэй упоминала о своём отце, у меня всегда возникало странное ощущение – какая-то пустота внутри, – но я ничего не говорила.

– И как выглядит эта эрика?

– Она такого розово-сиреневого цвета, с цветками в виде колокольчика, очень красивыми. – Она неожиданно перешла на бег. – Вперёд, Бекки! Может быть, сегодня наш день!

Мы нашли эрику, растущую в совершенно заброшенной части Сада, улеглись на землю и стали ждать. Когда мы с Розой-Мэй вот так прятались где-нибудь, мне начинало казаться, что, кроме нас, в мире нет больше никого. Я никогда не бывала у неё дома, не была знакома с её родителями или с кем-либо из её друзей, но это было неважно. Сад Бабочек был нашим особым местом, как будто у нас был секрет, которым мы ни с кем другим не могли поделиться.

Пока мы наблюдали и ждали, я рассказала ей о маме. О том, как услышала, как Стелла кричит на маму, и как потом мы с мамой очень сильно поссорились. Роза-Мэй впитывала каждое слово, впившись взглядом в моё лицо, пока я подробно описывала, что произошло. Единственное, чего я ей не сказала, – это то, что договорилась встретиться с Маком. Я хотела бы рассказать, но знала, что ей будет неприятно.

– Значит, ты думаешь, что они спорили из-за того фото? – спросила она, когда я закончила. – Что Стелла имела в виду именно это, когда сказала, будто ты имеешь право знать?

Я кивнула:

– Я так и думаю. Я не могу быть уверена, но ты бы видела, как мама замерла, когда я вошла в дом. Должно быть, она обсуждала это со Стеллой, и по какой-то причине она не хочет, чтобы я знала. И это не только насчёт фото. Она ничего не рассказывает мне о моём отце, и всякий раз, когда я спрашиваю, у неё начинается ужасная головная боль или она принимается плакать. Я хочу знать, почему они расстались, почему он исчез ещё до моего рождения. Но она просто отмалчивается. Как будто хочет притвориться, что этого прошлого никогда не было.

Роза-Мэй села, хватаясь за траву.

– У меня никогда не будет детей, – тихо сказала она.

Я потянула её за плечо:

– Не говори глупостей. Ты наверняка передумаешь, когда станешь старше.

– Нет, – возразила она. – Я никогда не передумаю. – Голос её был каменно-твёрдым. – Взрослые всегда лгут детям. Они лгут, они подводят их, говорят, будто любят их, а на самом деле не любят. Не по-настоящему.

– А как же твои родители? – спросила я. – Я никогда не видела твоего папу, а ведь он работает прямо здесь, в Саду.

– Он очень занят, – ответила она. – Он не любит, когда я беспокою его во время работы, а моей мамы с нами больше нет.

Я потрясённо посмотрела на неё:

– Что ты имеешь в виду?

Она ничего не сказала, но её глаза стеклянно заблестели, и она начала часто-часто моргать, словно пытаясь не заплакать.

– Где она, Роза-Мэй? Она ведь не… умерла? – Она кивнула и отвернулась, но я прижала её к себе, обхватив обеими руками. – Но почему ты мне не говорила? Всё это время, когда я рассказывала тебе о своей маме… почему ты не сказала?

Мне казалось, что моё сердце сейчас разорвётся от боли за неё. Я всегда была недовольна мамой, я хотела, чтобы она была больше похожа на других, обычных мам, но я знала, что без неё я пропаду.

– Ты уверена, что ты в порядке, Роза-Мэй? – спросила я, гладя её по голове. – Хочешь, мы поговорим об этом или, наоборот, не будем говорить?

– Всё хорошо, – приглушённо пробормотала она мне в плечо. – Это было очень-очень давно. Я не люблю думать об этом.

Мы не увидели голубянку-аргуса ни в тот день, ни на следующий. Мы лежали на спине, глядя в бесконечную синеву неба, болтая и перебрасываясь шутками. Час за часом проплывал мимо в солнечном сиянии, навевающем лень. Мы видели уйму голубых бабочек, все они охотились на сладкий нектар эрики, но ни у одной из них по краю крыльев не было изящной серебристой каймы.

Днём в среду мы заметили, что по полю в нашу сторону идёт Джоан из магазинчика сувениров. Я никогда раньше не видела её на открытом воздухе и на несколько секунд подумала, не случилось ли чего. Как только Роза-Мэй осознала, что Джоан направляется к нам, она вскочила и спряталась за ближайшим деревом.

– Что ты делаешь? – прошипела я, но она приложила палец к губам, призывая меня молчать.

– О, здравствуй, дорогая, – сказала Джоан минуту спустя, проходя прямо мимо того дерева и останавливаясь передо мной. – Мне захотелось размять ноги, но здесь, снаружи, так ужасно жарко! А твоя подруга сегодня не пришла, чтобы увидеться с тобой?

Я уже собиралась ответить, когда Роза-Мэй выскользнула из-за дерева и встала прямо позади Джоан.

– Э-э… сегодня она придёт позже, – выдавила я, стараясь не засмеяться. – Она… э-э… сейчас занята.

Джоан начала рассказывать мне о своей любимой бабочке, пестроглазке галатее, и о том, как заметила одну из них по пути сюда, а Роза-Мэй размахивала руками у неё за спиной, делая вид, будто снова и снова ставит штамп себе на руку, как это делала Джоан в своём магазинчике. Я задержала дыхание, чтобы удержаться от смеха. Вид у Розы-Мэй был такой дурацкий, что мне казалось, будто я взорвусь.

– С тобой всё в порядке? – спросила Джоан. – У тебя лицо совсем раскраснелось.

Я втянула щёки, чтобы выглядеть невозмутимо. Я была уверена, что она вот-вот обернётся и увидит Розу-Мэй.

– Это всё из-за жары, – пробормотала я. – Наверное, я слишком долго пробыла на солнце.

Роза-Мэй прекратила ставить себе на руку воображаемую печать и сделала вид, будто вытирает со лба пот, откинувшись назад, точно вот-вот упадёт в обморок.

– Нам просто печально видеть, как ты сидишь здесь одна, – продолжила Джоан. – Это, должно быть, не очень весело. – Я покачала головой, потом кивнула, мечтая, чтобы она ушла до того, как я не выдержу и испорчу всю игру. – Ладно, я лучше пойду. – Она повернулась, чтобы уйти, и Роза-Мэй скользнула обратно за дерево. – Надеюсь, твоя подруга скоро появится.

Мы выждали пару минут, пока Джоан не отошла достаточно далеко, а потом повалились на землю от смеха.

– Не смей так больше делать! – выдавила я. – Я думала, что умру!

Роза-Мэй каталась по траве, держась за живот.

– Но ты бы видела своё лицо, Бекки! Это было что-то с чем-то!

– Да, но Мэгги и Джоан подумают, будто я жалкая неудачница, у которой нет друзей!

– Ну и что? Они просто две жалкие старухи, у которых нет жизни.

– Нет, они не такие! – Иногда она ужасно грубо отзывалась о людях. – И вообще, я считаю, что они очень милые.

– Милые! – фыркнула она, резко вскочила на ноги и снова сделала вид, будто ставит печать себе на руку – снова и снова.

Я повалила её обратно на землю, хохоча. Мне казалось, что я никогда в жизни столько не смеялась и не веселилась так сильно.

– Ты сумасшедшая, – выговорила я, когда мне удалось перевести дыхание, – но я всё равно тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, Бекки Миллер, – отозвалась Роза-Мэй, и мы опять улеглись на траву, улыбаясь во весь рот.

До вечера больше ничего практически не случилось. По-моему, я наполовину отказалась от надежды когда-либо увидеть голубянку-аргуса. Я так хотела поверить в сказку – поверить, что мой отец приедет, чтобы повидаться со мной, если только я первой увижу эту бабочку нынешним летом. Но мир был огромен, и мой отец мог находиться где угодно, и если он никогда раньше не хотел меня найти, с чего бы ему вдруг появиться сейчас?

– Знаешь, где мы, по-моему, ошибаемся? – спросила Роза-Мэй, когда я уже собиралась уходить. – Некоторые бабочки любят кормиться только рано утром, на рассвете, так что, если мы собираемся увидеть голубянку на эрике, нам, наверное, нужно прийти сюда намного раньше, чем обычно.

Я понятия не имела, так ли это, но на следующий день я всё равно собиралась встретиться с Маком, так что в Сад я вообще не смогла бы прийти.

Мы брели через поле, солнце светило нам в спину.

– Мне жалко, что ты уже уходишь, – сказала Роза-Мэй, обнимая меня у выхода из Сада. – Как ты думаешь, во сколько ты завтра сможешь прийти?

Я несколько секунд колебалась.

– Э-э… честно говоря, я не могу сказать точно, Роза-Мэй. У меня другие планы на завтра.

Она отстранилась и схватила меня за плечи с такой силой, что её ногти вонзились мне в кожу через футболку.

– Что ты имеешь в виду? Ты должна прийти, просто не можешь не прийти. Я буду ждать тебя.

– Ну, я попытаюсь, Роза-Мэй, но…

– Но что?

Я беспомощно пожала плечами, стряхивая её руки. Я не могла сказать ей про Мака – она просто решила бы, что я предпочла его ей. Я не знаю, почему она вела себя настолько собственнически.

– Послушай, я постараюсь прийти, но не могу обещать, что сделаю это с самого утра, ладно?

– Нет, не ладно! Я думала, мы заключили договор!

– Заключили, – подтвердила я. – Но это всего один день. Это не так уж важно, верно?

Она сощурила глаза и холодно возразила:

– Для меня это важно. Может быть, я тоже не стану приходить, если ты так к этому относишься. – И она развернулась и побежала прочь, скрывшись в длинной сухой траве.

Я побрела обратно в сторону луга, чувствуя себя ужасно виноватой. Я не хотела менять свои планы относительно поездки с Маком, но и не хотела ссориться с Розой-Мэй. Несмотря на её странные взбрыки и внезапные перемены настроения, она по-прежнему оставалась лучшей подругой, какая у меня когда-либо была. Не знаю, почему она так беспокоилась: я никогда не позволила бы никому встать между нами.

Уже вечерело, но я перешла на другую сторону дороги и села на автобус до Фарнсбери. Если я собиралась учиться плавать, мне нужно было купить себе купальник, а я сомневалась, что найду его в деревенской лавке Джексонов.

Я впервые покинула деревню с тех пор, как мы переехали сюда, и мне казалось, будто каждый человек в автобусе знал, что я затеяла что-то нехорошее. Я села на заднее сиденье, прижимаясь лицом к оконному стеклу и изо всех сил пытаясь вспомнить, почему мне вообще захотелось учиться плавать. Если мама узнает об этом, она, наверное, запрёт меня дома на всю оставшуюся жизнь.

Я сошла с автобуса в центре города. Он был таким большим и шумным по сравнению с Оукбриджем, что мне казалось, будто кто-то внезапно выкрутил громкость моей жизни на полную катушку. Я некоторое время бродила по улицам, пока не нашла новый торговый центр, куда мама ездила вместе со Стеллой. Это было огромное серебристое здание с зеркалами повсюду, из каждого магазина доносилась громкая музыка. Я никогда по-настоящему не ходила в магазин самостоятельно. Мы с Лорой иногда забегали в «High Road», чтобы выпить молочный коктейль или купить новый CD-диск, но это ощущалось как-то по-другому.

Я нашла множество купальных костюмов, но большинство из них были слишком открытыми, с рюшами понизу и с двумя крошечными треугольниками вместо верха. Я брала их в руки тут же возвращала на место, лицо у меня горело от смущения. Маму хватит удар, если я приду домой с чем-то подобным – не то чтобы я собиралась показывать ей свою покупку. В конце концов я выбрала фиолетовый слитный купальник с красивым сиреневым узором и вышла из магазина так быстро, как только могла.

К тому времени как я вернулась в Оукбридж, я едва не передумала насчёт всей этой затеи. Огненный шар у меня в животе погас, и я ощущала только пустоту и страх. Пойти куда-то тайком от мамы… Лгать Розе-Мэй… Встретиться с парнем, которого я едва знала… Плавать… Я чувствовала, что тону во всём этом, а ведь я пока даже не дошла до бассейна.

Автобус остановился перед магазином Джексонов. Мистер и миссис Джексон стояли в дверях, наслаждаясь ярко-оранжевым фруктовым льдом, одной порцией на двоих.

– Что случилось, солнышко? – спросил мистер Джексон. – У тебя такой вид, словно ты нашла пенни и потеряла фунт.

Я слегка пожала плечами, пытаясь улыбнуться. Джексоны всегда были добры ко мне – они были словно бабушка с дедушкой, которых у меня никогда не было. Мамины родители умерли до моего рождения, когда она сама была ещё совсем юной, и я никогда не встречала никого из родных моего отца.

– Позволь, я скажу тебе кое-что, Бекки, – произнесла миссис Джексон. – Несколько мудрых слов от старой женщины. Именно это я говорю своему старику, когда он начинает загоняться. – Она улыбнулась мистеру Джексону и протянула ему фруктовый лёд. – Беспокоиться насчёт чего-то – это всё равно что сидеть в кресле-качалке. Это создаёт иллюзию движения, но при этом никуда не приводит. – По её лицу разбежались морщины, когда она громко засмеялась. – Ты понимаешь, Бекки? Ты раскачиваешься туда-сюда, снова и снова перебираешь всё те же старые тревоги, но в конечном итоге всё равно оказываешься там же, где начала.

– Да, я понимаю, миссис Джексон, но…

– Знаешь, она права, – сказал мистер Джексон, перебив меня. – Ты бы видела, как я расстраиваюсь, когда не могу решить кроссворд! Это наполовину сводит меня с ума.

Я улыбнулась, вспомнив тот пункт, который никто из нас не смог угадать в первый день.

– И вообще, девочке твоего возраста не следует столько тревожиться, – тепло добавил он.

Я поблагодарила и попрощалась, затем бегом, без остановки преодолела весь путь до дома. По пути я слышала, как смеются мистер и миссис Джексон. Может быть, они были правы. В том, что ты о чём-то тревожишься, всё равно нет никакой пользы. Мама найдёт новую работу, я научусь плавать, и всё будет хорошо.

Но когда я вошла в дом, мама снова лежала в постели. Все окна были закрыты, в раковине громоздились невымытые уже два дня тарелки и чашки. Единственным признаком того, что мама вообще вставала, был пазл. Она практически закончила собирать небо, сотни голубых кусочков картона покрывали каждый сантиметр старого деревянного стола.

Глава двенадцатая

На то, чтобы сказать Маку, что я не умею плавать, у меня было всё время пути до Фарнсбери. Мы с его друзьями должны были встретиться там, так что в автобусе мы ехали только вдвоём, но ко времени прибытия я так ничего и не сказала. Он меня забалтывал, показывал мне разные интересные виды, проплывавшие за окном, рассказывал о том, что он делал в прошедшие несколько дней, а я сидела и снова и снова репетировала в уме слова, которые должна была сказать – и в конце концов они потеряли смысл даже для меня самой. Сказать кому-то, что ты не умеешь плавать и боишься воды в возрасте двенадцати лет, – это казалось мне полным позорищем.

– Тебе понравится это место, – сказал мне Мак, когда мы вышли из автобуса. – Там есть водяные горки и волновые машины…

– Погоди минутку! – Я потянула его за руку. – Ты ничего не говорил о горках. – Мой голос был таким высоким, что практически переходил в ультразвук. – Я не люблю водяные горки, волновые машины и…

– Эй, эй! Успокойся, Бекки, не паникуй. Там два бассейна – один для развлечений, один для плавания. Если ты хочешь заниматься водным спортом, ты выбрала нужного человека! Я практически родился в плавательном бассейне. Мой любимый стиль – баттерфляй. Честно говоря, большинство людей не умеют правильно его выполнять, тут всё дело в дыхании…

Мак продолжал болтать, но я застыла, не в силах сделать следующий шаг. Это всё из-за слова «баттерфляй» – «бабочка». Неожиданно мне больше всего на свете захотелось оказаться в Саду с Розой-Мэй, лежать вместе с ней на траве, спрятавшись от остального мира. Скорее всего, в эту минуту она стояла на мостике и ждала, когда я приду, – если она вообще решила появиться в Саду после нашей ссоры.

– Земля вызывает Бекки! Что случилось? – Мак помахал ладонью у меня перед лицом.

– Послушай, мне очень жаль, но я должна кое-что тебе сказать. – Я с трудом сглотнула. – Я знаю, что должна была сказать тебе раньше, но дело в том… проблема в том, что я никогда не плавала, понимаешь, я просто не умею плавать… я имею в виду, что хочу научиться, но…

Я умолкла, полностью раздавленная стыдом, лицо моё горело.

– Но это просто фантастика! – воскликнул Мак.

– Что?

– Понимаешь, когда я сказал «водный спорт», я имел в виду «тренер по водным видам спорта». Я не шучу, Бекки. Может быть, у меня и нет сертификата, который я мог бы тебе предъявить, но у меня не было ни одной неудачи в обучении кого-либо плаванию.

Я не могла в это поверить, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– И сколько человек ты в итоге научил по-настоящему? – спросила я, прижимая ладони к своим пылающим щекам.

– Пока ни одного. – Он улыбнулся. – Но это значит, что у меня не было неудач, верно? Идём, я не заставлю тебя делать ничего, что напугало бы тебя. Обещаю, честное скаутское.

Досуговый центр стоял на окраине города, рядом с кинотеатром и боулингом. Как только мы вошли в здание, на меня обрушился запах хлорированной воды. Это было ужасно. Я старалась дышать через рот, чтобы меня не стошнило. И дело было не только в запахе, а в самом этом месте. Оно было знакомо мне – как Сад Бабочек или Скала Бабочек. То же самое странное чувство. Я никогда в жизни не плавала и уж точно не бывала в Фарнсбери до вчерашнего дня, но откуда-то я знала это место.

Друзья Мака, Стиви и Аджай, ждали его в вестибюле. Он представил меня им, и я постаралась улыбнуться. Они казались неплохими парнями, но не было смысла пытаться поболтать с ними, шум стоял оглушительный. Он словно бы эхом разносился по всему зданию. Я всё время поглядывала на дверь, готовая сбежать при первой возможности. За вход нужно было заплатить, но Мак просто помахал пропуском перед человеком за стойкой, и тот пропустил нас без возражений.

– Женская раздевалка вон там, – указал Мак. – Встретимся у бассейна, когда будешь готова. И серьёзно, Бекки, всё будет в порядке. Верь мне.

Я в одиночку направилась в раздевалку, пытаясь понять, откуда мне может быть настолько знаком какой-то случайный досуговый центр в Фарнсбери. Не то чтобы я точно знала, где что находится, просто у меня было сильное ощущение того, что я бывала здесь раньше. Это было так странно, как будто я жила одновременно двумя совершенно разными жизнями и моя другая жизнь каким-то образом просочилась в эту. Это начало всерьёз пугать меня.

В раздевалке толпились целые семьи. Маленьких детей привели на занятия по плаванию, некоторые из них были ещё почти младенцами. Я, словно на автопилоте, переоделась в свой новый купальник и пошла туда, где меня ждал Мак. Он стоял, прислонившись к ограждению возле бассейна, на нём были мешковатые чёрные шорты. Я плелась к нему в своих старых розовых «вьетнамках», плотно завернувшись в полотенце и буквально заставляя себя переставлять одну ногу за другой.

Бассейн за спиной у Мака выглядел огромным. Умелые пловцы мчались по дорожкам туда-сюда, их ладони рассекали воду, словно лопасти гребных винтов.

– Стиви и Аджай пошли в другой бассейн, чтобы развлекаться, но мы можем остаться здесь, если хочешь, – сказал Мак, когда я подошла к нему. – Оставь своё полотенце рядом с моим и следуй за мной.

Я побрела вслед за ним вокруг бассейна, держась как можно дальше от воды. Шум, казалось, забивался мне в голову настолько, что трудно было даже думать. Крики, команды, визги. Даже это было мне знакомо, как будто я видела это в каком-то кошмаре.

– Я не полезу в воду! – крикнула я, чтобы перекрыть этот шум. – Сегодня я просто посмотрю.

Мак остановился у дальнего края бассейна и сел на бортик, болтая ногами в воде.

– Давай садись рядом со мной. – Он похлопал ладонью по бортику. – Это всё, что от тебя требуется сейчас.

Я присела на корточки рядом с ним, поджав ноги так, что мои ступни продолжали прочно стоять на бортике, а не болтались в воде, как у Мака.

– Я расскажу тебе один секрет, – сказал он. – Когда я был маленьким, я боялся плавать. Я был не против того, чтобы находиться в бассейне, но я не любил, когда вода попадала мне в глаза. Мой отец приводил меня сюда постоянно, а большие парни прыгали в воду и плескали на меня, я был просто в ужасе.

Я посмотрела на него:

– Ты просто так говоришь.

– Нет, жизнью клянусь, это правда. Они спрыгивали с бортика «бомбочкой», поджав колени к груди, чтобы поднять как можно больше брызг. Я плакал как младенец.

– А твой отец тебе сочувствовал?

Мак скорчил гримасу:

– На самом деле нет. Он сказал, что я должен закалять характер и вести себя как настоящий мужчина.

– А сегодня его здесь нет? – Я нервно оглянулась по сторонам, наполовину ожидая, что отец Мака подбежит ко мне со спины и столкнёт меня в воду – просто чтобы закалить мой характер.

Мак покачал головой, засмеялся, а потом соскользнул с бортика в бассейн, скрывшись под водой и вынырнув почти сразу же.

– Я просто хотел показать тебе, что здесь не так глубоко, – пояснил он, выпрямляясь во весь рост. – Видишь, мне тут едва по грудь.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я это сделаю?

– Конечно нет, – ответил он. – Я же тебе говорил, мы будем действовать очень медленно. У нас на это всё лето.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, чувствуя, как замирает сердце. Но он лишь широко улыбнулся мне, оттолкнулся от стенки бассейна и поплыл по дорожке, красуясь, как будто был настоящим олимпийским пловцом. Я пыталась представить, как буду плавать вот так же или хотя бы войду в воду, но это было невозможно.

Мне не хватало храбрости даже на то, чтобы окунуть ступни.

Следующие полчаса Мак плавал туда-сюда по дорожке, а потом вернулся и снова заговорил со мной, прислонившись к стенке бассейна и скрестив руки на груди. Я очень медленно начала успокаиваться. Было забавно болтать с Маком, и я чувствовала себя в полной безопасности, сидя на бортике. Я почти забыла, зачем мы вообще пришли сюда, когда Мак неожиданно подтянулся, вылезая из воды, и плюхнулся рядом со мной.

– Послушай, Бекки. Я хочу, чтобы ты сегодня сделала одну вещь, если ты всерьёз намерена учиться плаванию – а ты хочешь, я вижу это по твоему решительному взгляду.

Я покраснела и отвернулась. Я действительно была настроена решительно – настроена никогда больше даже близко не подходить к плавательному бассейну.

– Так что же? Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Он опять соскользнул в бассейн и повернулся лицом ко мне.

– Я хочу, чтобы ты протянула мне руки, и я опущу тебя в воду, но буду всё время крепко тебя держать. А потом я снова посажу тебя на бортик, как только ты этого захочешь. Вот и всё.

– Нет, я не могу. – Я замотала головой, отступая.

– Серьёзно, Бекки. Ты должна поверить мне. Я не буду делать никаких глупостей. Просто обхвати меня ногами за пояс, держись за мои плечи, и всё будет хорошо.

Словно в каком-то трансе я подалась вперёд, по-прежнему мотая головой, и Мак снял меня с бортика и медленно опустил в воду. Она оказалась такой холодной, что я ахнула, изо всех сил цепляясь за его плечи и вонзая в них ногти. Он даже не вздрогнул. Он просто держал меня в воде, очень мягко покачивая вверх-вниз. Я не знала, от чего я готова умереть – от страха или от стыда.

– Не урони меня, – взмолилась я, боясь, что сейчас расплачусь. Он скорчил гримасу.

– Я не смог бы, даже если бы захотел, – ты буквально вросла в меня своими ногтями.

Тогда я засмеялась, но ухватилась за него ещё крепче, на тот случай, если он решит, что я в порядке.

Постепенно моё сердце перестало стучать так неистово, и я слегка ослабила хватку. Не сказать, чтобы происходящее было приятным, но мне уже не казалось, будто я вот-вот умру. Я всё время твердила себе, что не родилась с этим страхом, я просто когда-то давно научилась бояться; а Мак продолжал осторожно покачивать меня вверх-вниз и из стороны в сторону, чтобы мне не было слишком холодно.

– Ты отлично справляешься, Бекки, – сказал он. – По сути, ты моя лучшая ученица!

– Твоя единственная ученица, ты хочешь сказать, – поправила я.

– Пока что – да, – согласился он. – И ты видишь, даже если я тебя отпущу – а я не отпущу, – ничего не случится, потому что ты просто сможешь стоять на дне. Здесь слишком мелко, чтобы что-нибудь пошло не так.

Он улыбнулся, и мне показалось, будто я сейчас растаю. Он был такой невероятно добрый.

– В следующий раз, – к собственному изумлению, ответила я. – В следующий раз, когда мы придём сюда, я смогу стоять на дне.

Когда я вернулась домой, мама была на кухне. Повсюду стояли невымытые тарелки, уже начавшие вонять. Мама сидела за столом с красным кусочком пазла в руках.

– Смотри, я начала складывать маки, – сказала она. – Это намного легче, чем небо.

Небо было закончено, и теперь стол перед ней был усеян маленькими красными кучками картона. Я не стала подходить слишком близко, чтобы она не поняла, что я ходила плавать. Волосы у меня высохли, но я всё ещё чувствовала, как от меня пахнет хлорированной водой. Не стоило говорить ей о том, что случилось в этот день. Тайны, которые мы хранили друг от друга, начали бесконтрольно множиться, словно какие-нибудь бактерии-мутанты.

– Ты звонила насчёт какой-нибудь из этих работ в газете? – спросила я. – Я хочу сказать, что пазл выглядит круто, но ты же не только им занималась весь день? Может быть, тебе следовало поговорить с кем-нибудь из «Хартона» и узнать, нет ли у них для тебя ещё какой-нибудь должности?

– Не будь такой назойливой, Бекки. Я не очень хорошо себя чувствую. Я займусь этим завтра, обещаю.

Ещё одно обещание, которое она не собиралась сдержать. Мама так сильно изменилась с тех пор, как мы переехали в Оукбридж! Она всегда была скрытной, когда речь шла о прошлом, но теперь она словно бы совсем ушла куда-то вглубь себя. Она скрывала от меня что-то плохое, что-то, имевшее отношение к Оукбриджу, и моему отцу, и к фото под кроватью, и мне ужасно нужно было узнать, что же это такое.

Несколько секунд я стояла в дверях, глядя на неё. Она сосредоточилась на пазле, примеряя один из кусочков то так, то эдак, но лицо её было грустным – я ещё никогда не видела её такой.

– Мам, я вот подумала: ты уверена, что мы никогда не приезжали в Оукбридж после того, как ты уехала отсюда? Ну, понимаешь…

Она подняла взгляд и нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Просто мне кажется каким-то странным, что ты уехала отсюда и никогда не возвращалась. И у меня постоянно такое чувство…

– Какое чувство?

– Не знаю, просто странное ощущение. Как будто некоторые места в Оукбридже мне знакомы.

Она снова перевела взгляд на пазл.

– Я никогда не возвращалась сюда после отъезда. Ни одного раза. – Её голос слегка дрожал. – Я не знаю, о чём ты говоришь. Должно быть, тебе кажется. Где именно ты была? Где у тебя возникло это ощущение?

Я покачала головой и вздохнула:

– Ладно, неважно. Забудь. Я пойду к себе.

Почти всю ночь я крутилась и металась в постели – было невыносимо жарко. Я думала о Маке, о бассейне и о том, что я почувствовала, когда впервые вошла в здание досугового центра. Как могло место, где я никогда не была, казаться мне настолько знакомым? Я ни за что не смогла бы объяснить этого маме. Это было просто ощущение, далёкое воспоминание, но этот шум и этот запах – они казались настолько реальными, как будто я ходила туда всю свою жизнь.

К тому времени как я наконец уснула, было уже почти утро. Мне снился мой отец. Мы плавали под водой, и было совершенно тихо. Мне до смерти хотелось увидеть его лицо, но оно было размытым, нечётким. Я пыталась подплыть ближе, но как бы быстро я ни плыла, он всегда оказывался чуть-чуть быстрее. «Всё равно надо продолжать, верно?» – твердила себе я. Но когда я наконец догнала его и схватила за плечи, чтобы разглядеть как следует, это оказался вовсе не мой отец. Это была Роза-Мэй.

Глава тринадцатая

Я резко проснулась и села, не понимая, где нахожусь. Это странное чувство, когда застреваешь между сном и явью. Я заставила себя вылезти из кровати и натянула шорты. Я чувствовала себя измотанной, но я должна была как можно раньше попасть в Сад Бабочек, если я вообще собираюсь увидеть голубянку-аргуса. И если Роза-Мэй сможет простить меня за то, что я не пришла вчера.

Перед уходом я просунула голову в приоткрытую дверь маминой комнаты. В ней было темно и душно.

– Я пойду, – сказала я. – Тебе открыть шторы?

Она не ответила, а когда я подошла ближе, чтобы поцеловать её, я осознала, что постель пуста. Я в замешательстве включила свет. Это был первый день, когда мама встала раньше меня, с тех пор как уволилась с работы.

Внизу, на кухне, по-прежнему царил хаос, однако было не похоже, чтобы мама готовила себе завтрак, и чайник был холодным, как камень. Должно быть, она ушла рано утром или вообще в конце ночи. Я подумала о том, чтобы позвонить Стелле и сказать, что я беспокоюсь, однако не хотела поднимать большой шум из ничего. Мама, в конце концов, не ребёнок. В итоге я оставила ей записку с просьбой позвонить мне, как только она вернётся домой. Скорее всего, она всё равно не сможет поймать сигнал, но я не знала, что ещё могу сделать.

Я бежала всю дорогу до Сада Бабочек, но Розы-Мэй тоже нигде не было видно. Она не стояла на мостике и не лежала под деревьями в нашем любимом тенистом уголке. Без неё Сад казался пустым. Что, если она всё ещё сердится? Что, если она больше не придёт? Если бы только я могла взять назад слова, которые сказала во время ссоры! В уголках моих глаз защипало от слёз. Мне очень нужно её увидеть.

Ожидая Розу-Мэй, я выбрала крошечную розовую бабочку и начала преследовать её. Это была одна из наших любимых игр, но сейчас мне было очень одиноко играть в неё. Бабочка на несколько секунд опустилась на цветок, а затем полетела через поле. Я побежала за ней, воображая, что бабочка волшебная и что она приведёт меня прямо к Розе-Мэй. Та постоянно говорила, что Сад полон волшебных бабочек, нужно только знать, как выбирать их.

Я проследовала за бабочкой к озеру. Она некоторое время порхала вдоль края воды, перелетая с цветка на цветок, потом полетела над водой. Я со всех ног метнулась на мостик и перебежала на другую сторону, но бабочки нигде не было видно. Я бегала туда-сюда и уже готова была сдаться, когда она неожиданно появилась из-за дерева.

– Ты вернулась! – воскликнула я, желая, чтобы это была Роза-Мэй, которую мне очень хотелось увидеть, но как раз в этот момент из-за того же самого дерева выпорхнула точно такая же розовая бабочка – различить их было невозможно.

Я рухнула в траву и стала смотреть, как бабочки-близнецы гоняются друг за другом. Я гадала, чем в эту минуту занят Мак. Жар прилил к моему лицу, когда я вспомнила, как он держал меня в воде; как неловко мне было находиться так близко к нему, пусть даже это был всего лишь урок плавания. Две розовые бабочки летали у меня над головой. Я повернулась, пытаясь следить взглядом за одной из них, чтобы не путать её с другой, но тут я заметила на другой стороне озера женщину. Этим утром в Саду было довольно много людей, и эта женщина стояла спиной ко мне, но было в ней что-то такое, что привлекло моё внимание.

Для начала, она была одета совершенно нелепо. Она куталась в тяжёлое пальто, как будто была середина зимы, а на ногах у неё были короткие меховые сапоги. Я сразу же опознала это пальто и эти сапоги. Я видела их тысячу раз. Я отпрянула в заросли травы и затаила дыхание, когда женщина повернулась и посмотрела на другой берег озера. Это была моя мама.

Я пригнулась, стараясь стать как можно незаметнее. Я понятия не имела, что она делала здесь, но мне не хотелось, чтобы она меня увидела. С такого расстояния невозможно было рассмотреть её лицо, но я почему-то была уверена, что она плачет. Она стояла слегка сгорбившись и время от времени вытирала рукой глаза.

Я отползла назад, не сводя взгляда с мамы. Что, если она ходит во сне, как лунатик? Что, если она забредёт прямо в озеро? Я едва удержалась от того, чтобы окликнуть её. Что она вообще здесь делает? Это было ужасно – то, как она горбилась в своём тяжёлом зимнем пальто. Я хотела подойти, помочь ей, но я не хотела, чтобы она вообще знала, что я прихожу в Сад. Собственное тело казалось мне тяжёлым, неподъёмным. Я не знала, что делать.

Я ползла назад, глядя на маму, когда кто-то схватил меня сзади. Я резко развернулась, испуганная до полусмерти, но это была всего лишь Роза-Мэй.

– Не делай так, – прошипела я. – У меня едва инфаркт не случился!

– У тебя едва не случился инфаркт? Чем таким ты тут занималась?

Я потянула её вниз, моё сердце колотилось так часто, что я едва могла говорить.

– В чём дело, Бекки? У тебя такой вид, как будто ты увидела призрака.

– Моя мама… она вон там, на другой стороне озера. Но я не хочу, чтобы она меня увидела.

Роза-Мэй посмотрела на другой берег. Несколько минут она ничего не говорила, просто смотрела.

– Я знаю, она выглядит странно, – сказала я, немного стыдясь. – Не знаю, зачем она надела это пальто в такую жару.

– Что она здесь делает?

– Понятия не имею. В последнее время она вообще ведёт себя очень странно, особенно после того, как уволилась с работы.

Роза-Мэй оторвала взгляд от моей мамы.

– Ты говорила ей о том, что приходишь сюда? Она знает, что мы встречаемся каждый день?

Я покачала головой, стараясь перевести дыхание. Роза-Мэй схватила меня за руку и крепко сжала.

– Это потому ты не пришла вчера? – поспешно спросила она. – Из-за твоей мамы?

Я не знала, что сказать. Если я расскажу ей о том, что ходила плавать с Маком, она не поймёт. Она столько раз просила меня пойти поплавать с ней – буквально умоляла меня, – но некоторые фокусы, которые она вытворяла в воде, пугали меня до полусмерти. Меньше всего мне хотелось лгать ей, но я не могла заставить себя сказать ей правду.

– Смотри, она уходит. – Роза-Мэй подтолкнула меня, указывая на маму. – Пойдём к кустам эрики, посмотрим, нет ли там голубянки-аргуса.

Она подняла меня на ноги, и мы побежали через луг, держась за руки. Я несколько раз оглядывалась назад, но мамы не было видно.

Остаток утра тянулся и тянулся. Роза-Мэй была чем-то взволнована и никак не могла усидеть на месте. Она хотела сыграть в новую игру, но я была не в настроении. Нужно было поймать бабочку голыми руками и на основании того, насколько редкой она была, присвоить друг другу баллы.

– Я в это не играю, – сказала я. – Это жестоко. Зачем вообще ловить бабочек? Давай вместо этого лучше сфотографируем их. Можно сделать красивые снимки вблизи…

Роза-Мэй со стоном закатила глаза:

– Ты опять о фотографиях, только не это! Ты ничем другим и не хочешь заниматься. Это та-а-ак скучно!

– А что весёлого в том, чтобы ловить несчастных беззащитных бабочек? Что ты будешь с ними делать, когда поймаешь?

– Отпускать, конечно, – ответила она, перебрасывая волосы через плечо, словно подзадоривая меня продолжить спор. – Почему ты такая нудная? С тем же успехом ты могла бы пойти домой.

В конце концов я смирилась. Я не хотела этого делать, но я была уставшей, и Роза-Мэй втянула меня в игру, хотя я продолжала возражать. Мне казалось отвратительной идея гоняться за хрупкими существами, но она настаивала на ловле бабочек так, словно от этого зависела её жизнь. Ей не везло долгое время, но наконец она подкралась к большому жёлто-чёрному махаону и сомкнула вокруг него ладони, когда он опустился на цветок, чтобы попить нектара.

Бабочка заметалась, в ужасе затрепетала крыльями, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Этот звук был невыносим.

– Перестань! – закричала я. – Отпусти её! – Я схватила Розу-Мэй за запястья и развела её ладони в стороны.

– Что ты делаешь?! – воскликнула Роза-Мэй. – Ты испортила игру. Я бы не сделала ей ничего плохого.

– Всё равно. Это ужасно. Я не буду играть в эту игру.

Роза-Мэй засмеялась, взгляд её был каким-то диким.

– Как хочешь, – бросила она и помчалась прочь, сложив ладони и готовясь попробовать снова поймать кого-нибудь.

Я внимательно наблюдала за ней. Я никогда не видела её настолько одержимой чем-либо. Это напомнило мне про мальчика из моей начальной школы, его звали Мартин, и у него бывали неожиданные вспышки ярости. «В тебя как будто дьявол вселился, Мартин», – говорила наша учительница, обхватывала его руками и крепко держала, пока он не успокаивался.

Роза-Мэй кругами бегала по полю, гоняясь за каждой бабочкой, которую видела, пока в конце концов не выбилась из сил.

– Ты была права, это плохая игра, – заявила она в итоге, падая рядом со мной. Она лежала так близко, что я слышала, как часто колотится её сердце – словно крылья пойманной бабочки.

– Знаешь, мне действительно кажется, что моя мама сходит с ума, – сказала я некоторое время спустя. – Она так настаивала на том, чтобы вернуться и жить в Оукбридже. Говорила о новом старте и о том, как круто будет жить в деревне, но теперь, честное слово, она просто рассыпается на части.

– Ты собираешься спросить у неё, что она делала здесь сегодня?

– Конечно нет. – Я села, обхватив руками колени. – Если она узнает, что я была здесь, она ни за что больше не позволит мне сюда прийти.

Роза-Мэй фыркнула:

– А почему? Она всё равно отпускает тебя из дома одну каждый день, так что какая разница? Она, похоже, вообще за тебя не беспокоится.

Я открыла было рот, но снова закрыла его. Я не хотела говорить ей про озеро. Если она узнает, что мама до ужаса боится воды и что мы обе не умеем плавать, она может начать настаивать на том, чтобы учить меня самостоятельно. Для Розы-Мэй плавание было естественным, как дыхание, но мысль о том, чтобы подойти к озеру вместе с ней, вызывала у меня панику. Плавать с Маком в бассейне было достаточно трудно, но плавать с Розой-Мэй в озере – это было страшнее всякого страха.

– Ты так и не сказала мне, где ты была вчера, – неожиданно произнесла она, словно прочитав мои мысли. – Я спрашивала тебя, но ты ничего не ответила.

Было ужасно жарко. Я начала чувствовать себя как-то странно. Роза-Мэй пристально смотрела на меня, ожидая, пока я что-нибудь отвечу.

– Мне нужно… вернуться… домой, – выдавила я. – Я должна убедиться, что с мамой всё в порядке. – Неожиданно мне стало совсем нехорошо, и я опустила голову между коленями. – Она бродит по жаре в своём зимнем пальто. Я за неё беспокоюсь.

Я начала подниматься, но Роза-Мэй схватила меня за руку и потянула обратно на землю.

– Просто скажи мне, Бекки, где ты была? – Она сдавила моё запястье.

– Не делай так, мне больно. – Я попыталась отдёрнуть руку, но её хватка была слишком сильной. На секунду наши взгляды скрестились, мы обе тяжело дышали, а потом она вдруг отпустила меня, лицо её сморщилось.

– Прости, – всхлипнула она. – Просто я ждала и ждала, а ты не пришла. Я встала очень рано и прождала весь день.

– Всё в порядке. Это я виновата. Нужно было как-то сообщить тебе. Не расстраивайся, Роза-Мэй, пожалуйста.

Мне никак не удавалось выровнять дыхание. Воздух вокруг нас был густым и липким, как сироп. Я помогла ей встать, и мы секунду постояли, обнявшись.

– Без тебя мне было здесь одиноко, – прошептала она. – Не позволяй никому никогда встать между нами, Бекки.

Я покачала головой, крепко обнимая её:

– Не позволю, обещаю.

– Жизнью клянёшься?

Я кивнула:

– Жизнью клянусь.

Она проводила меня до выхода. Было ещё довольно рано, но мне нужно было удостовериться, что с мамой всё в порядке.

– Жаль, что я не могу остаться, – сказала я, снова обнимая Розу-Мэй. Она неожиданно отпрянула, глядя мне в лицо.

– Ты когда-нибудь думала о том, что лето закончится? О том, что будет, когда начнутся занятия в школе? О том, что будет, когда погода переменится и Сад закроют на зиму?

Я помотала головой:

– Я не хочу думать об этом, это слишком ужасно.

– Но как ты думаешь, мы с тобой всё равно будем дружить?

– Конечно, будем! – воскликнула я. – Мы всегда будем дружить. Мы будем встречаться каждые выходные и после уроков, а когда моей маме станет лучше, ты сможешь приходить и ночевать у нас.

– Но это не будет то же самое, верно? Это будет совсем не то же самое, что встречаться здесь каждый день. – Она несколько секунд помолчала. – Если только я не найду способ…

– О чём ты говоришь? Найдёшь способ?

Она посмотрела поверх моего плеча, её взгляд сфокусировался на чём-то очень далёком.

– Способ сделать так, чтобы лето было вечным.

Глава четырнадцатая

Она скрылась в Саду прежде, чем я успела спросить её, что она имела в виду. Она явно вынашивала какой-то план, но ему не суждено было сбыться. Ещё до того, как мы переехали, мама записала меня в старшую школу в Фарнсбери. Предполагалось, что это очень хорошая школа, намного лучше, чем моя прежняя, но я всё равно боялась. Мне было достаточно тяжело, когда я перешла в седьмой класс, все ученики были новыми – а на этот раз мне предстояло стать единственной новенькой в классе.

Когда я вошла, мама уже вернулась домой. Она сидела за столом в ночной рубашке, собирая пазл. Было таким облегчением увидеть её, что я подбежала к ней и крепко обняла. На ногах у неё были меховые сапожки, но когда я спросила её почему, она с удивлением посмотрела вниз, как будто до этого даже не замечала, во что обута.

Я сделала ей чашку чая, и мы немного поболтали – просто о погоде, о природе. Она пыталась пристроить крошечный кусочек красного картона в поле маков, но рука у неё слегка дрожала, и она не могла определить, где он должен находиться.

– Не знаю, почему Стелла купила мне такой сложный пазл, – сказала мама, снова и снова постукивая крошечным кусочком по столу, пока я не протянула руку и не отобрала его у неё.

– Я сейчас начну мыть посуду, – сказала я, – а потом, может быть, сядем и просмотрим в газете раздел с предложениями работы?

Мама пожала плечами:

– Я уже смотрела, Бекки. Там нет ничего подходящего. Ничего. – Она на секунду подняла на меня взгляд, но глаза её были тусклыми, как будто кто-то выключил в них свет.

Я всё равно встала и надела мамин фартук. Он был красно-белый, с рюшами по краю, и слишком большой для меня. Трудно было понять, с чего начинать. На кухне не убирались по-настоящему вот уже несколько дней, и она была в ужасном состоянии. Я отодвинула гору тарелок в сторону, чтобы расчистить место у раковины, и заметила большой белый конверт, засунутый за тостер.

– Что это? – спросила я, доставая его, чтобы показать маме. Она обернулась.

– Понятия не имею, – рассеянно произнесла она. – Должно быть, его принесли раньше, когда меня не было дома. – Она внезапно покраснела и отвернулась, как будто только сейчас осознала, что так и не переодела ночную рубашку – и что я вообще не должна была знать, что она куда-то выходила.

В конверте было приглашение на крестины маленького Альберта. Оно было напечатано на плотной карточке кремового цвета с изображением двух крошечных голубых ступней посередине и шёлковой голубой лентой поверху. Я прочитала его вслух для мамы:

– «Джули и Робин приглашают вас посетить церемонию крещения их сына, Альберта Джонатана Джексона». – Робин был внуком мистера и миссис Джексон. Они жили примерно в получасе езды отсюда, но решили окрестить его в церкви Оукбриджа.

– Я не пойду, – сказала мама, когда я закончила зачитывать все подробности. Она неожиданно оживилась, её глаза сверкнули.

– Но мы должны пойти. Мистер и миссис Джексон будут очень расстроены. Это их первый внук, и они просто в восторге.

– Мне всё равно. Я даже не знаю Джули и Робина, я только один раз встречала их. Почему люди просто не могут оставить меня в покое?

– Что ты имеешь в виду?

Она вела себя всё более беспокойно, сжимая и разжимая кулаки.

– Именно поэтому я вообще уехала отсюда. Все глазеют. Все знают. Как я должна была вытерпеть это?

– Все знают что? Я не понимаю, о чём ты говоришь. Пожалуйста, мам, объясни, что все знают?

Она глубоко вздохнула, закрыв глаза:

– Мне жаль, Бекки, правда, мне очень жаль. Я просто имела в виду, что все очень любопытные. Вот и всё. Но я не пойду на крестины, я очень не хочу идти, и точка.

Я знала, что она не передумает, она была такой же упрямой, как Роза-Мэй, когда чего-то не хотела или, наоборот, хотела. Я отвернулась к раковине и продолжила мыть посуду. Мне становилось всё труднее и труднее представить, как мама собирается приводить себя в порядок. У неё и раньше были периоды упадка – когда мы жили в нашем прежнем доме, она могла по несколько дней безучастно бродить туда-сюда в домашнем халате или на все выходные укладываться в постель с мигренью, – но я никогда не видела её в таком плохом состоянии.

Я не знала, можно ли оставить её одну на следующее утро. Я боялась, что она опять может убрести куда-нибудь или сделать какую-нибудь глупость – настолько она была не в себе. Я сидела в кухне и строила планы на день, когда приехала Стелла.

– Мама ещё не вставала, – сказала я, отперев ей дверь. – Она ведёт себя очень странно, особенно в последние день-два. Не только много спит, но и всё остальное тоже. Вчера она сказала что-то насчёт того, что все глазеют на неё, как будто боится выходить из дома. Я уже, честно говоря, не знаю, что делать.

Стелла привлекла меня к себе и крепко обняла.

– Не беспокойся, Бекки, милая. Мы скоро поднимем её на ноги. В прошлом мы с твоей мамой помогали друг другу преодолеть самые тяжёлые времена.

Её ласковые объятия были мне приятны. Я прижалась ещё ближе, вдыхая слабый запах солнца и зелени, исходящий от неё.

– Могу я спросить тебя кое о чём, Стелла? Что ты имела в виду в тот день, когда вы спорили с мамой и ты сказала, что я имею право знать? Я слышала вас, когда входила в дом.

Она тяжело вздохнула и покачала головой:

– Мне очень жаль, Бекки, но не я должна тебе рассказывать об этом. Тебе следует спросить свою маму, когда ей станет немного лучше.

– Но это меня так злит! Она не рассказывает мне ничего ни о моём отце, ни о своей жизни до того, как она уехала из Оукбриджа. Ты не представляешь, каково это.

– Да, я не могу даже представить, как это для тебя тяжело, но это действительно должна рассказать она сама.

– Но…

Стелла подняла руку:

– Больше никаких «но»! Идём, нас ждут дела. – Она вытащила из холодильника продукты, соорудила тосты, приготовила омлет и свежевыжатый апельсиновый сок, красиво расставив всё на подносе. – Намного лучше улаживать дела на полный желудок, – пояснила она, подмигивая мне. – Так я всегда говорю своему Маку – не то чтобы его требовалось особо поощрять.

Было странно слышать от неё о Маке. Я постоянно думала о том, что было в четверг, и гадала, позвонит ли он. Гадала, что он имел в виду, когда сказал, что в нашем распоряжении всё лето.

– Так ты идёшь? – спросила Стелла, направляясь к лестнице. Я помотала головой. Я не хотела видеть, станет ли мама «улаживать дела», как выразилась Стелла. Как только она скрылась наверху, я выскользнула из дома, чтобы повидаться с Розой-Мэй.

За выходные ничего особенного не случилось. Роза-Мэй больше ничего не сказала о своём грандиозном плане, как сделать лето вечным, – только о том, что она работает над этим. Мы так и не увидели голубянку-аргуса – но никто другой тоже. Стелла часто заходила к нам. Она покупала продукты, готовила нам еду, во весь голос подпевала радио. Мама почти всё время проводила в постели – спала или просто лежала, – но Стелла сказала, что в этом нет ничего страшного, просто маме нужно восстановить силы.

Мне нравилось, когда Стелла бывала у нас, хлопотала в кухне, пританцовывая, словно на дискотеке. Только в такие моменты наш дом казался настоящим домом. Мне ужасно хотелось узнать, сказал ли Мак ей, что мы вместе ходили плавать? Пару раз я едва не проговорилась, но я боялась, что она может заговорить об этом с моей мамой.

Я проверяла свой телефон, наверное, по пятьсот раз за час, надеясь, что Мак напишет мне. Я снова и снова проигрывала в памяти наше занятие в бассейне, анализируя каждое слово, каждый взгляд, пытаясь понять, нравлюсь ли я ему, или он просто согласился общаться со мной потому, что его об этом попросила Стелла.

Вечером в субботу в новостях объявили о запрете на использование шлангов. Теперь никому нельзя было поливать свой сад или мыть машину с применением шлангов – вплоть до дальнейших распоряжений. Прошло сорок три дня с тех пор, как в последний раз шёл дождь. Было так жарко, что асфальт на шоссе начал плавиться. Мистер Джексон сказал, что это происходит по вине самих людей – ведь это мы проделали такую огромную дыру в озоновом слое.

– Всё именно поэтому, – сказал он утром в понедельник, когда я проходила мимо по пути в Сад Бабочек. – Нам остаётся только винить себя самих за то, что мы не заботились о мире так, как завещал нам Создатель. Больше всего я волнуюсь о таких малышах, как наш Альберт. В каком состоянии будет мир, когда они вырастут?

Я подумала о своём отце, который был где-то далеко, защищая окружающую среду. Я представляла, как он взлетает высоко в небо и заделывает дыру в озоновом слое гигантским пластырем, а может быть, зашивает её великанской иглой с ниткой. Я спросила мистера Джексона, верит ли он в то, что дыра когда-нибудь уменьшится или исчезнет, но он покачал головой, как будто было уже слишком поздно исправлять что-либо.

Позже в тот день мне позвонил Мак. Он провёл выходные со своим отцом на какой-то загородной гоночной трассе и теперь хотел знать, пойду ли я плавать вместе с ним на следующее утро. Я без раздумий ответила «да». Я собиралась предложить какое-нибудь другое занятие, какое угодно, но я была в таком восторге от его звонка, и слова слетели у меня с языка прежде, чем я смогла их остановить. Я не очень понимала, почему он с такой готовностью общался со мной. Может быть, Роза-Мэй была права, и Мак просто скучал на летних каникулах, а заняться ему было практически нечем.

Мы условились встретиться у магазина Джексонов в десять часов.

– Я не забыл о том, что ты обещала в прошлый раз, – поддразнил он, прежде чем попрощаться. – Насчёт того, чтобы постоять в воде.

Внутри у меня всё сжалось.

– Это было в прошлый раз, – пробормотала я. – Я ничего не обещаю.

Всю дорогу до Фарнсбери я болтала без умолку – наверное, от нервов. Не только из-за плавания, но и из-за того, что на этот раз мы собирались в бассейн одни – отчего-то мне казалось, что это похоже на свидание. Я рассказала ему о курсе фотографирования природы, который прошла в своей прежней школе, и о том, что провожу много времени в Саду Бабочек.

– Это такое красивое место! Я смогла сделать кучу замечательных снимков, а ещё мы с моей подругой Розой-Мэй ищем очень редкую бабочку, она называется голубянка-аргус. На самом деле Роза-Мэй великолепно плавает, – продолжала я. – Она выполняет в воде просто сумасшедшие трюки, но они пугают меня до смерти.

Я не знала, что бы я сделала, если бы мы действительно наткнулись на Розу-Мэй. Она была бы ужасно расстроена, что я тайком от неё вижусь с Маком и хожу с ним плавать.

– Ты скоро сама будешь выделывать трюки, – пообещал Мак. – Ты же моя лучшая ученица, не забывай!

– Твоя единственная ученица, – со смехом напомнила я ему. – И я не буду делать никаких трюков.

Досуговый центр по-прежнему ощущался как нечто знакомое – но не на тот зловещий манер, как это было в прошлый раз. Запах хлорки всё равно был ужасным, а шум – оглушительным, но я, наверное, уже была к этому готова. Я стояла в вестибюле, оглядываясь по сторонам и ища какую-нибудь подсказку – что-нибудь, что сможет объяснить, почему я настолько уверена в том, что бывала здесь раньше. Проблема была в том, что это было просто ощущение, а не настоящее воспоминание, за которое я могла бы ухватиться.

Мак не стал тратить время на болтовню или демонстрацию своего великолепного стиля баттерфляй, как это было в прошлый раз. Он сразу перешёл к делу. Как только мы переоделись и сели на бортик, Мак спрыгнул в бассейн, а потом подхватил меня под мышки и опустил в воду. Я, как и в прошлый раз, обхватила ногами его талию.

Мне было холодно и страшно, и я едва удерживалась от того, чтобы не заплакать, словно младенец. Меня била дрожь, но я не была уверена: то ли это от того, что я оказалась в воде, то ли от того, что Мак держал меня.

– Не отпускай, – произнесла я, стуча зубами. – Я опущу ноги на дно, но ты должен поклясться, что не отпустишь меня сразу же.

– Клянусь, – серьёзно произнёс Мак. – Я бы перекрестился, но, если я это сделаю, я могу уронить тебя.

Мы стояли так, покачиваясь, некоторое время, а потом, собрав всю свою храбрость, я сделала глубокий вдох и расцепила ноги, скрещённые на талии Мака. Это было странное ощущение – как будто я оказалась в космосе. Мои ноги сами собой всплыли на поверхность, и мне пришлось опустить их вниз, преодолевая сопротивление воды и нащупывая дно бассейна ступнями. Очень медленно я разжала пальцы.

– Смотри, Мак, я стою, – ахнула я. – Поверить не могу! Я действительно самостоятельно стою в плавательном бассейне.

Дно бассейна было твёрдым и надёжным, совсем не таким, как мне представлялось. Мак улыбнулся и взял меня за руки, и мы смотрели друг на друга, чуть-чуть покачиваясь от ударов мелких волн.

– Теперь урок номер два, – сказал он, ухмыляясь.

– Что ты имеешь в виду? Это же и есть урок номер два.

Он покачал головой:

– Не-а. Стоять в воде без поддержки – это конец урока номер один. Урок номер два заключается в кроличьих прыжках.

– Что?

– В кроличьих прыжках, – повторил он. – Нам нужно пропрыгать через бассейн и обратно.

– Ни за что! Я не хочу. Я вылезаю. – Я повернулась к лесенке, таща Мака за собой.

– Эй, успокойся, Бекки! Мы вылезем через минуту, но сначала немного попрыгаем. Это не настоящее плавание, это просто прыжки. Как кролики.

– Как кролики? К-к-кролики вообще не люб-б-бят воду, – выдавила я, мои зубы снова начали стучать.

Но Мак не слушал. Он притянул меня к себе и начал прыгать спиной вперёд, так, что мне пришлось прыгать следом – если я не хотела отпускать его руки. Мы проделали весь путь до противоположного края, а потом Мак развернул меня, и мы направились обратно, подскакивая, словно пара кроликов. Я изо всех сил сосредотачивалась на движении, крепко вцепившись в его руки, особенно посередине бассейна, когда бортики были, казалось, в целой миле от нас.

– Ну как, впечатляет?! – воскликнул Мак. – Неделю назад ты даже ступни не решалась окунуть, а теперь посмотри на себя! Скоро ты будешь переплывать Ла-Манш!

– Я? Переплывать Ла-Манш?

– Ну, может, и не переплывать, но ты всегда можешь попытаться пропрыгать через него. Для тебя составят особую программу: Бекки скачет через Ла-Манш. Ты станешь знаменитостью!

– Я не хочу быть знаменитостью, – со смехом ответила я. – По крайней мере, не за то, что я буду прыгать.

Мы как раз собирались двинуться в обратную сторону, когда Мак отпустил мою руку и помахал кому-то, идущему к нам вдоль бортика бассейна. Я уцепилась за него, боясь, что он сейчас уплывёт.

– Не паникуй, это просто мой отец.

Когда мужчина подошёл ближе, я разглядела, что он высокий и крепкий, с очень короткими каштановыми волосами. На нём был синий спортивный костюм и красно-синяя бейсболка.

– Это Бекки, – сказал Мак. – Я учу её плавать. Бекки, это мой папа, Колин.

Колин присел на корточки у края бассейна.

– Здравствуй, Бекки, – сказал он. – Рад видеть тебя спустя столько лет.

– Ч-ч-что вы имеете в виду? – выдавила я. – Я никогда раньше вас не встречала.

– Конечно, встречала, – засмеялся он.

Я застыла, продолжая держаться за Мака. Мне казалось, что весь шум, стоящий в воздухе, куда-то подевался, и единственный звук, который я слышала, – это частые удары моего сердца.

– На самом деле в прошлый раз, когда я видел тебя, ты была здесь, в этом самом бассейне, цеплялась за своего отца, и вид у тебя был почти такой же испуганный, как сейчас!

Глава пятнадцатая

Хорошо, что Мак держал меня, потому что всё вокруг внезапно начало вращаться.

– У меня нет отца, – прошептала я. – Я никогда его не видела. Вы, должно быть, спутали меня с кем-то ещё.

Колин, похоже, пришёл в замешательство. Он покачал головой, потёр подбородок.

– Это было очень давно, Бекки. Ты была совсем маленьким ребёнком…

– Это. Была. Не. Я, – повторила я очень медленно, словно говоря с умственно отсталым. Но где-то в глубине души я полагала, что это действительно была я. В этом не было смысла, но с тех пор, как я приехала в Оукбридж, смысла не было почти ни в чём.

Мак выглядел таким же сбитым с толку, как и его отец. Он извлёк меня из бассейна, и я сидела на бортике в луже холодной воды, обхватив руками колени.

– М-м-мне н-надо ид-д-дти, – выговорила я. – П-п-поскорее п-п-ппаст-ть дом-м-мой. – Зубы у меня стучали так сильно, что я едва могла говорить.

Мак вылез из воды и помчался вокруг бассейна за моим полотенцем. Колин последовал за ним, и, когда догнал его, они остановились и принялись о чём-то спорить, сблизив головы. Я смотрела на них, не двигаясь с места. Мак переступал с ноги на ногу, пожимал плечами, вскидывал руки ладонями вперёд. Оглянувшись на меня, он ещё раз пожал плечами. Они поговорили ещё минуту, а потом Колин широким шагом направился прочь, скрывшись за дверью, расположенной сбоку от бассейна, – она вела в офис, и на ней висела табличка «Только для персонала».

Не знаю, как я сумела переодеться. Я дрожала всем телом, руки и ноги не слушались, и я едва смогла натянуть одежду. Откуда Колин мог знать меня? Как он мог видеть меня вместе с моим отцом? Должно быть, это была какая-то ошибка – или мама лгала мне обо всём. Я почти всю свою жизнь пыталась узнать, почему моего отца нет с нами, – но неожиданно оказалось, что гораздо безопаснее представлять, будто он где-то в тропических лесах спасает нашу планету, чем думать о том, что он когда-то посещал вместе со мной досуговый центр в Фарнсбери.

– Что с тобой такое случилось? – спросил Мак, когда я вышла в вестибюль. – Ты в порядке?

Я кивнула:

– Просто моя мама уехала из Оукбриджа до того, как я родилась. Так она всегда говорила мне – и о том, что я никогда не видела своего отца, – но теперь я не уверена в этом.

– Ну, мой отец говорит, что точно помнит тебя в ту пору, когда ты была совсем маленькой девочкой, но отказывается говорить что-либо ещё. Он не хотел расстраивать тебя, Бекки.

– Я знаю, он не виноват. Мне просто нужно поговорить с моей мамой.

Мы брели вдоль дороги к автобусной остановке.

– Что ты собираешься делать? – спросил Мак. – Ты хочешь рассказать ей о том, что он сказал?

– Я очень хочу это сделать, но это сложно. Моя мама впала в какое-то странное состояние с тех пор, как уволилась с работы, и есть ещё кое-что… – Я колебалась, покусывая губу. С Маком было очень легко говорить, но я не хотела выкладывать ему всю историю своей жизни. Мы хотели просто повеселиться, но всё обернулось настолько мрачно…

– Ну, я считаю, что ты должна сказать ей, – тихо произнёс Мак. – Когда мои мама и папа разошлись, они пытались скрывать от меня разные события, потому что думали, будто так будет лучше, будто я не замечу, что происходит. Но я в итоге начал считать, будто это я виноват во всём и что они расстались из-за меня.

– Но почему моя мама говорит, что оставила Оукбридж, когда была беременна мной, если это не так? Зачем ей лгать об этом?

– Понятия не имею, – отозвался Мак, – но в чём бы ни была причина, всегда лучше знать правду.

Всю дорогу до Оукбриджа я повторяла про себя эту фразу. «Всегда лучше знать правду. Всегда лучше знать правду». Я сказала её столько раз, что она потеряла всякий смысл, превратившись просто в набор случайных слов. Мак пытался отвлечь меня, рассказывая о том, как развелись его родители – о том, как Колин каждый вечер задерживался допоздна, и встречался с другими женщинами, и задолжал уйму денег разным людям, – но я не могла сосредоточиться на его словах. Я знала, что должна узнать от мамы правду, но неожиданно мне стало казаться, что эта правда может быть настолько невероятной… это будет всё равно что пройти через дверь в совершенно другой мир.

Я попрощалась с Маком перед магазином Джексонов и побежала в Сад Бабочек, чтобы попытаться прояснить мысли перед тем, как идти домой. Я помню, что сказала Роза-Мэй, когда я поведала ей о найденном фото, – что, если мама ухитрялась столько лет хранить от меня тайну об этом ребёнке, значит, у неё могут быть и другие тайны. Роза-Мэй ждала меня в нашем тенистом уголке, держа в руках длинную гирлянду из маргариток.

– Посмотри, что я сделала для тебя, Бекки! – воскликнула она, пока я бежала к ней. – У меня на это ушло сто лет. Она всё время рвалась.

Роза-Мэй подпрыгнула, чтобы надеть гирлянду мне на шею, и я ощутила её дыхание у себя на волосах. Было огромным облегчением увидеть её.

– Как сегодня твоя мама? Это из-за неё ты опоздала?

Я кивнула и повернулась к ней, чтобы обнять её.

– Ей ещё хуже, чем раньше. И ты была права, она скрывает от меня много всякого. Например, то, что случилось много лет назад, когда я была ещё маленькой.

Мне нужно было соблюдать осторожность. Я не могла рассказать Розе-Мэй про Колина, иначе она узнала бы, что я ходила плавать с Маком. Мне было ужасно неприятно скрывать это от неё, но я не выдержала бы сейчас ещё одной ссоры.

– Ты ещё не сказала ей о том, что нашла фотографию?

Я покачала головой:

– Нет, я ничего не говорила. Пока – нет.

– В каком смысле «пока нет»? Ты вообще собираешься спросить её об этом?

– Я не могу спросить про снимок сейчас, когда она в таком нестабильном состоянии, но я хочу узнать про своего отца. – Я сморгнула слёзы. До меня начало доходить. Колин действительно видел меня вместе с моим отцом. Если он был прав, если он действительно видел нас с ним в бассейне, значит, мой отец ушёл уже после моего рождения, а не до этого. И неожиданно у меня перед глазами, словно неоновая вывеска, вспыхнуло слово – ответ на пункт из кроссворда мистера Джексона, который мы так и не смогли разгадать несколько недель назад. Первая буква П, восемь букв, значение – оставить, бросить, отказаться. Это было слово «покинуть». Боль, острая, словно игла, пронзила моё сердце.

Мой папа покинул меня.

Я подумала о том, как выцарапывала своё имя на подоконнике в ночь перед отъездом из нашего прежнего дома – просто на всякий случай. Вот настоящая причина, по которой мне хотелось оставить свой след. Я цеплялась за надежду, что он где-то ищет меня – хотя, скорее всего, он всё это время знал, где я нахожусь.

Роза-Мэй гладила меня по голове.

– Твоя мама вообще рассказывала что-нибудь о прошлом? – спросила она. – Говорила что-нибудь о своей прошлой жизни в Оукбридже?

– Почти ничего, – ответила я дрожащим голосом. – Я имею в виду – я знаю, что они с папой встретились, когда она была ещё совсем молодой, и что они дружили со Стеллой, но это всё.

Я так и стояла в объятиях Розы-Мэй, чувствуя себя такой слабой, как будто все мои мышцы превратились в воду. Я не знаю, что было причиной этого: потрясение, жара или то и другое разом. Я просто хотела лечь в траву и спать, пока всё снова не станет нормальным.

– Я ненавижу твою маму, – внезапно произнесла Роза-Мэй, выплёвывая слова, точно пули. Я в шоке отпрянула.

– Что? Ты даже не знаешь её.

Она покраснела, щёки её пылали. По-моему, это был первый раз, когда я видела, как она смутилась.

– Я знаю достаточно, – сказала она. – Это маленькая деревня, Бекки. Люди говорят.

– Какие люди? Что ты имеешь в виду?

– Просто люди, – пробормотала она, а потом вскочила, прежде чем я успела спросить её, о чём она говорит. – Я собираюсь пойти плавать, если хочешь, присоединяйся, – окликнула она через плечо. Но я покачала головой, сбитая с толку ещё сильнее, чем раньше. Роза-Мэй была самой близкой подругой, какая у меня когда-либо была, но иногда мне казалось, что я совсем не знаю её.

Я покинула Сад, пока она плавала. Я знала, что она обидится, но я была решительно настроена поговорить с мамой, и мне нужно было попасть домой, пока я не струсила. Я столько раз спрашивала её о своём отце, но на этот раз не собиралась позволять ей уйти от разговора или сменить тему. Я расскажу ей о том, что сказал Колин, а позже, когда она окрепнет, я скажу ей, что видела ту фотографию. Мне нужно знать о прошлом, о том, что случилось до моего рождения, как бы тяжело это ни было.

Миссис Джексон стояла в дверях своего магазина, держа на руках младенца.

– Иди сюда, познакомься с нашим Альбертом! – позвала она. – Сегодня ему исполнилось пять месяцев.

Альберт выдул губами пузырь и уткнулся лицом в плечо миссис Джексон.

– Ой, он такой милый! – воскликнула я, протягивая руку, чтобы погладить его по голове. Волосы у него были короткие, гладкие и мягкие, словно бархат. – Спасибо за приглашение на крестины. Я обязательно приду и, надеюсь, мама тоже.

Лицо миссис Джексон расплылось в улыбке.

– О, это славно. По крайней мере, в церкви будет прохладно, а? – Она перехватила Альберта так, что он оказался лицом ко мне. – Ты хорошо себя чувствуешь, Бекки? Ты ужасно бледная.

– Я в порядке, просто немного устала, – сказала я, желая поскорее оказаться дома. Я пощекотала Альберта под подбородком, и он ухватил меня за палец, крепко сжав.

– Для такого малыша у него просто стальная хватка, – прокомментировала миссис Джексон. – Кстати, как дела у твоей мамы? Есть какие-нибудь успехи в поисках работы?

– Нет, пока нету, похоже, здесь с работой для неё проблемы. Честно говоря, мне надо бы поскорее вернуться к ней. Она сейчас не очень хорошо себя чувствует.

Миссис Джексон сочувственно покивала:

– Передавай ей мои наилучшие пожелания, хорошо?

Мама сидела на своём обычном месте, сортируя зелёные кусочки пазла. За выходные она закончила с цветами маков и перешла к зелёному фону поля.

– Посмотри на это, – сказала она, когда я вошла. – Это невозможно. Я пыталась разобрать кусочки, но они почти одинаковые. Я и не подозревала, что существует столько похожих оттенков зелёного.

– Колин, отец Мака, сказал, что встречал меня раньше, когда я была ещё маленькой. – Я вскинула ладони ко рту, но было слишком поздно. Слова уже слетели с моего языка.

– Я пытаюсь собрать сначала тёмную зелень, – продолжила мама, словно не слыша меня. Она даже не обернулась. – Мне кажется, ты не понимаешь, как это сложно.

– Мама, ты меня слушаешь вообще? Хватит болтать про этот дурацкий пазл! Ты слышала, что я сказала насчёт Колина?

– Я тоже могу кое-что сказать тебе про Колина, – отозвалась мама, прижимая пальцы к вискам. – Ему нельзя верить. Он ужасный лгун. Развод с ним – лучшее, что когда-либо сделала Стелла.

– Мама, меня не волнуют Колин, Стелла и их брак. Колин сказал, что в прошлый раз, когда он видел меня в бассейне, я была со своим отцом.

– Что ты имеешь в виду – когда он в прошлый раз видел тебя в бассейне? – Она развернулась лицом ко мне, глаза её метали молнии. – Не говори мне, что ты ходишь в бассейн, Бекки! Зачем ты приходила туда? Ты ведь не собираешься плавать?

Она снова проделывала свой обычный трюк.

– Хватит! Перестань менять тему! Что такого, если я даже и собираюсь плавать? Он сказал, что я была совсем маленькой. И что со мной был мой отец. Мой отец, которого, по твоим словам, я никогда не видела! – Я уже кричала, размахивая руками. – Почему ты мне лгала? Ты лгала мне обо всём! Ты сказала, что он ушёл ещё до моего рождения!

Мамино лицо было ярко-красным. Она оттянула воротник от шеи, как будто он душил её.

– Бекки, я… – Она внезапно согнулась, держась за голову руками. Мне следовало остановиться. Мне следовало осознать, что она не может этого выдержать, но я была на взводе, я была зла и отчаянно хотела знать правду.

– И это ещё не всё! – крикнула я, выбегая из кухни. Я помчалась вверх по лестнице, не в силах остановиться – теперь, когда я уже начала. Я заползла под мамину кровать и схватила коробку. – Я знаю! – прокричала я, сбегая обратно вниз. – Я знаю насчёт фотографии!

Глава шестнадцатая

Я вбежала в кухню с коробкой на вытянутых руках, готовая вывести истину на свет.

Но мама уже не сидела за столом, она неловко, боком, лежала на полу. И не двигалась.

Я уронила коробку и подбежала к ней, схватив полотенце, чтобы подложить ей под голову. Её тело было как-то странно перекручено, ноги лежали под совершенно невозможным углом.

– Очнись, мам, ну же! Пожалуйста, очнись! – Я схватила её за плечи, но она была слишком тяжёлой. – МАМА! – закричала я ей на ухо, но она даже не вздрогнула. Я пыталась вспомнить, что полагается делать в случае таких обмороков. Мы однажды проходили в школе все эти штуки насчёт первой помощи, дыхательных путей и всего прочего, но я не могла вспомнить ни одного пункта. Я снова встряхнула её. Лицо у неё было до ужаса красным и отёкшим. – Очнись, мама, очнись! Пожалуйста, только очнись!

Она слегка застонала, её веки затрепетали. Я подскочила и бросилась в прихожую, чтобы вызвать «Скорую помощь».

– Моя мама потеряла сознание, – сказала я, как только на другом конце провода сняли трубку, а потом зарыдала во весь голос. Не знаю, как я ухитрилась назвать адрес или поведать хоть какие-то подробности, так сильно я плакала. Женщина на том конце линии всё время говорила мне дышать глубже и не клала трубку, пока не приехала бригада. Тон у неё был спокойный, размеренный. Она спросила, как меня зовут и есть ли дома кто-то ещё, кроме нас с мамой, и кому ещё она может позвонить, чтобы сообщить о случившемся, но я ничего не могла ответить.

После этого всё произошло очень быстро. Медики вбежали в дом, надели кислородную маску маме на лицо, уложили её на носилки, одновременно задавая мне кучу вопросов: как её зовут, сколько ей лет, что она ела, пила ли алкоголь и принимала ли какие-нибудь лекарства? Вопросы продолжились и тогда, когда мы забрались в салон машины «Скорой помощи».

Я пыталась объяснить, что это я во всём виновата. Что я нашла у неё под кроватью коробку, и это должно было быть тайной, и что я спросила её о своём отце. Я сказала ещё много всякого о плавании, о Маке и о том, как лгала маме. Слова просто сыпались с моего языка, спутанные и невнятные. Я не могла остановиться. В салоне сидела медсестра. Она сказала, что её зовут Пэм. Она завернула меня в плотное одеяло и прижала к себе.

– У тебя сильный шок, Бекки, – пояснила она, гладя меня по голове. – Всё будет хорошо, вот увидишь.

Как только мы приехали в больницу, маму увезли на каталке. Я пыталась пойти следом, но Пэм остановила меня – она сказала, что мне нужно оставаться с ней, пока маму не осмотрят. Она отвела меня в комнату ожидания и дала мне стакан сладкого чая. Одноразовый стаканчик был обжигающе-горячим.

– Сделай несколько глотков, сахар поможет твоему организму справиться с шоком, а потом мы посмотрим, сможет ли кто-нибудь позаботиться о тебе. – Она присела на корточки передо мной. – У тебя есть номер телефона твоего папы, Бекки? Он сейчас на работе?

Я покачала головой:

– Обо мне заботится моя мама. Мы живём вдвоём, только я и мама. Мы всегда жили вдвоём.

Пэм выпрямилась и вздохнула:

– Хорошо, милая. Я на минуту отойду к стойке и позвоню нескольким людям.

Я сидела на стуле, дрожа всем телом. Я поверить не могла, что оказалась настолько глупой. Мне следовало послушаться Розу-Мэй. Она с самого начала была права. Она говорила, что мама не сможет с этим справиться.

Почему я не могла держать рот закрытым? Я видела, как Пэм стоит у стойки администратора. Она с кем-то говорила по телефону, но постоянно оглядывалась. Я стала ощипывать пенопласт с краешков стакана, гадая, кому она звонит.

Я сидела на том же месте, когда в двери ворвалась Стелла. Я не знаю, как её нашли – разве что я сказала что-нибудь о маминой подруге, пока мы ехали в машине «Скорой помощи». Я вскочила и бросилась в её объятия. Было таким облегчением увидеть знакомое лицо!

– Где она, Бекки? – спросила Стелла, крепко обнимая меня. – Что случилось?

– Это я виновата, – всхлипнула я. – Я нашла коробку у неё под кроватью, а у неё болела голова, и я…

– Эй, эй, успокойся. Ты ни в чём не виновата. Я не хочу даже слышать от тебя такое. – Она обхватила моё лицо ладонями. – Ты ни в чём из этого не виновата, Бекки. Ни в чём. Понимаешь? – Я смотрела на неё, кивая. Она вытерла мои слёзы и снова обняла меня. – Я пойду поговорю с Пэм, скажу ей, что я здесь затем, чтобы присматривать за тобой, а потом мы узнаем, что с твоей мамой, хорошо?

Каких-либо новостей пришлось ждать целую вечность, но наконец к нам вышел врач и сказал, что с мамой всё в порядке. Он сообщил, что у неё сильная слабость и зашкаливает кровяное давление, но скоро она снова встанет на ноги.

– Мы собираемся подержать её здесь денёк-другой, чтобы сделать кое-какие анализы, но я полагаю, ничего серьёзного мы не найдём. – Он протянул руку и взъерошил мне волосы. – Я слышал, что тебя можно похвалить за сообразительность, юная леди, – ты вызвала «Скорую» и присматривала за своей мамой до приезда машины. Ей повезло, что у неё такая умная дочь.

Я молча уставилась на него. Я не была умной, я была глупой. Что бы ни говорила Стелла, маме стало плохо из-за меня и моего длинного языка. Я не собиралась говорить больше ничего. Ни маме, ни Стелле, ни врачам. Я хотела знать правду сильнее, чем когда-либо раньше, я отчаянно хотела её знать, но я ни за что в жизни больше не собиралась допрашивать маму.

– Я останусь с Бекки на несколько дней, пока её маму не выпишут из больницы, – сказала Стелла врачу. – Я разговаривала со своим бывшим мужем, и он с радостью готов забрать к себе моего сына, пока Трейси не оправится достаточно, чтобы вернуться домой.

Врач посмотрел на Стеллу поверх моей головы:

– Можно с вами немного побеседовать, пока вы не уехали? Мне просто нужно получить ответы на некоторые вопросы, если вы не против. – Они отошли в сторону, встав почти вплотную. Из-за стойки вышла Пэм и стала ждать вместе со мной.

– Я могу видеть маму сейчас? – слабым голосом спросила я. Пэм улыбнулась:

– Ты можешь заглянуть на секунду. Но не буди её, если она спит.

Мама спала. Она лежала на большой металлической кровати, опутанная какими-то проводами и трубками. Она выглядела маленькой и хрупкой, как будто в любой момент могла раствориться в воздухе, и никто не заметил бы. Я наклонилась над кроватью, чтобы поцеловать маму в щёку.

– Прости, мам, – прошептала я. – Я не хотела. – Я повернулась к Пэм. – Вы уверены, что с ней всё в порядке? Она так неподвижно лежит…

– С ней всё хорошо, – твёрдо ответила Пэм. – Правда. Теперь поезжай домой, Бекки, тебе тоже нужен отдых.

Я убрала с маминого лица волосы и снова поцеловала её в щёку.

– Я всё улажу, обещаю. Только выздоравливай.

Было ужасно возвращаться домой со Стеллой без мамы. Я была так напугана, что не сразу решилась войти в дом. Мне всё время представлялась мама, лежащая на полу посреди кухни в этой ужасной, перекрученной позе. Первое, что я сделала, – это поставила коробку обратно под мамину кровать. Я даже не стала заглядывать внутрь. Мне было жаль, что я вообще нашла её.

Стелла изо всех сил пыталась подбодрить меня, но без мамы всё было как-то не так. Стелла возилась на кухне, сделала чай и тосты, но от запаха еды мне стало нехорошо. Я пыталась впихнуть в себя хотя бы кусочек, но в горле стоял комок. Если бы только я не сказала ничего. Если бы только я села рядом с мамой и помогла ей складывать пазл, или занялась мытьём посуды, или…

– Давай, Бекки, поешь. Тебе нужно поддерживать силы.

– Я просто всё время думаю, как она лежит там одна, в этой огромной металлической кровати. Что, если она проснётся, а меня рядом нет? Она будет волноваться обо мне. Мы никогда раньше не расставались. Даже на одну ночь.

Стелла потянулась через стол и взяла меня за руку.

– Медсёстры скажут ей, что ты была там, милая. Они прекрасно за ней присматривают. Я знаю, что сейчас тебе всё кажется тусклым и безнадёжным, но утром станет светлее. Я приду с работы в обед и отвезу тебя навестить её, обещаю.

В ту ночь я долго сидела в постели, пытаясь сложить в голове обрывки сведений, словно кусочки пазла. Мама сказала, что вернулась в Оукбридж ради новой работы, которая должна была открыть перед ней огромные возможности, – но почему она вообще уехала из Оукбриджа когда-то? Из-за моего отца? Он что-то сделал ей? Это она имела в виду, когда сказала, что все знают? И кто был тот ребёнок на фото? Что-то заставило её уехать, что-то заставило её вернуться, и кроме мамы в мире был лишь один человек, знавший всю эту историю, – мой отец.

Я проснулась разбитой, всё вокруг было словно в густом тумане. В желудке у меня как будто лежал тяжёлый камень, но мне потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить почему. Сойдя вниз, я обнаружила, что кухня отмыта дочиста, и Стелла оставила на столе, рядом с пазлом, записку: «Увидимся в середине дня». Было уже почти десять, но, если я уйду прямо сейчас, мне как раз хватит времени, чтобы сбегать в Сад Бабочек и повидаться с Розой-Мэй.

На улице было уже тепло, но туманно, как будто весь Оукбридж пытался спрятать от меня какие-то тайны. Сначала я шла обычным шагом, но по мере приближения к Саду мне неожиданно стало страшно, и я перешла на бег. Камень у меня в желудке стал тяжелее, словно должно было случиться что-то страшное, и я ничего не могла сделать, чтобы остановить это. Я могла бы поклясться, что слышу, как Роза-Мэй зовёт меня, но каким-то образом чем быстрее я бежала, тем больше времени, казалось, занимал путь.

Я заметила её сразу же, как только вошла в сад. Она лежала посреди озера вниз лицом, раскинув руки и ноги в стороны, словно морская звезда. Я помчалась через поле, выкрикивая её имя и размахивая руками. Должно быть, она услышала меня, потому что поплыла к берегу, но перед тем, как выйти на сушу, она вдруг скрылась под водой. Она красовалась – или наказывала меня за то, что я вчера ушла не попрощавшись. Я высматривала её, не сводя глаз с поверхности воды и мысленно ведя отсчёт; я даже затаила дыхание. Мне следовало бы уже привыкнуть к тому, что она постоянно пытается меня напугать, но всякий раз мне делалось страшно.

Я всматривалась в воду, ища хоть какой-то признак того, что Роза-Мэй где-то там, но озеро было совершенно недвижным. «Ну же, Роза-Мэй, выплывай!» Мой телефон неожиданно зажужжал, заставив меня подскочить. Это было сообщение от Мака: «Слышал о твоей маме, сочувствую. Ты в порядке?» Я не знала, что написать в ответ. Я по-прежнему очень хотела увидеть его, но я чувствовала себя странно после разговора с Колином в бассейне – мне почему-то было ужасно стыдно.

– Эй! – это была Роза-Мэй. – Что ты делаешь?

Я заблокировала телефон и сунула его обратно в карман, пока она вылезала из озера.

– Моя мама в больнице, – выпалила я, хватая Розу-Мэй за руку. – Я назвала её лгуньей. Я пыталась показать ей ту фотографию, но она потеряла сознание. Это было ужасно, Роза-Мэй, она просто лежала на полу посреди кухни. Я была уверена, что она умерла. Я не сказала об этом ни доктору, ни Стелле, но именно так я подумала, когда увидела её.

Мне казалось, будто ноги у меня сейчас отнимутся. Я села в траву, задыхаясь и чувствуя головокружение. Роза-Мэй стояла надо мной.

– Какого чёрта ты это сделала? – бросила она. – Я же говорила тебе, что так и будет. Почему ты меня не послушала?

– Не знаю, – ответила я, сжимаясь в комок. – Я просто хотела знать правду. Слишком много тайн… я от них с ума схожу.

– Как она сейчас? С ней всё будет хорошо?

Я кивнула:

– Врач сказал, что сделает анализы, но она должна вернуться домой сегодня или в крайнем случае завтра. Стелла вчера ночевала у нас. И в двенадцать отвезёт меня в больницу. Мне совсем скоро нужно возвращаться.

Роза-Мэй, похоже, была потрясена.

– Не уходи пока, ты же только что пришла. – Она села рядом со мной. – Знаешь, ты ни за что не догадаешься, что было вчера после того, как ты ушла. Тут бродила одна женщина с двумя детьми, и они сказали, будто заметили голубянку-аргуса. Эта была самая важная новость дня. Все только и говорили об этом.

– Я тебе не верю. – Мои ладони внезапно стали липкими. Я не могла вынести того, что кто-то другой первым увидел голубянку-аргуса – только не сейчас, когда мама в больнице. Пусть это были всего лишь сказки, глупые мифы, но я не могла отделаться от чувства, что если я первой увижу голубянку этим летом, то я точно буду знать, что мой папа возвращается домой, чтобы повидаться со мной. И сейчас он был мне нужен ещё сильнее, чем раньше.

– Это правда, – возразила Роза-Мэй. – Они её сфотографировали и всё такое. Видела бы ты Мэгги и Джоан, они были вне себя от волнения! Но в конце концов, после всей этой шумихи, оказалось, что это вовсе не голубянка-аргус, а голубянка прекрасная.

– Откуда ты знаешь? – Мой голос дрожал. – Ты видела те фотографии? Ты уверена?

– Абсолютно. Голубянка прекрасная похожа на аргуса и действительно очень красивая, но не настолько редкая. Я видела их много раз.

– Значит, ты имеешь в виду, что мы всё ещё можем первыми найти ту самую голубянку?

– Мы и найдём её первыми. Я ведь обещала, помнишь? – Она сплела пальцы с моими и крепко сжала. – Я никогда не нарушаю свои обещания, Бекки. Ты уже могла бы это понять.

Было тепло, спокойно и безопасно. Роза-Мэй гладила меня по голове и бормотала что-то тихим, завораживающим голосом. Я несколько раз порывалась встать, но она снова укладывала меня в траву. После всего случившегося я чувствовала невероятную усталость. Вокруг было так много непонятного мне! Мои глаза начали закрываться. Если я останусь здесь, я смогу первой заметить голубянку-аргуса, и тогда я буду знать, что папа возвращается к нам, чтобы исправить всё, чтобы помочь моей маме выздороветь… я чувствовала, как мои тревоги уплывают прочь, растворяясь в утреннем тумане.

Погружаясь в сон, я, кажется, услышала, как Роза-Мэй говорит:

– Не нужно сейчас никуда уходить, Бекки. Твоё место здесь. Здесь, в Саду Бабочек.

Глава семнадцатая

Я проснулась, вся мокрая от пота. Во рту пересохло, глотать было трудно. Даже не глядя на часы, я знала, что опоздала, – я видела это по положению солнца на небе. Я заставила себя встать. Мне нужно было попасть в больницу, чтобы навестить маму. Я оглянулась по сторонам, ища Розу-Мэй, но она исчезла. Я хотела бы, чтобы она разбудила меня перед тем, как уйти, но она, наверное, подумала, что мне нужно поспать после всего случившегося.

Обратная дорога, казалось, заняла целую вечность. Стелла стояла возле дома, прислонившись к своей машине и держа в руках телефон.

– Бекки, где ты была?! – воскликнула она. – Я оставила тебе кучу сообщений – я ужасно волновалась за тебя!

Я подбежала к ней.

– Извини, Стелла. У меня телефон разрядился. Ещё ведь не слишком поздно ехать? Мне очень нужно повидать маму.

– Нет, всё хорошо. Давай заглянем к ней поскорее и узнаем, как дела.

Она села в машину и протянула руку, чтобы разблокировать дверцу с моей стороны.

– Почему ты исчезла так неожиданно, Бекки? Я знаю, что ты расстроена из-за своей мамы, но я же говорю тебе – ты не виновата.

– Я не из-за этого… Я просто пошла к подруге, чтобы рассказать ей, что случилось, и мы лежали на траве, разговаривали, и я уснула. Я ужасно устала, ночью почти не спала. Пожалуйста, не сердись, Стелла, я не хотела тебя волновать.

Она закатила глаза и усмехнулась:

– Конечно, я не сержусь. Я не очень-то тороплюсь вернуться на работу, так что ты, по сути, оказываешь мне услугу.

Некоторое время мы ехали молча, я иногда посматривала на Стеллу. Она была такой хорошей подругой моей маме и была очень добра ко мне, но я знала, что рано или поздно она должна будет вернуться домой, к Маку. Я не шутила, когда вчера сказала Пэм, что всегда были только мы с мамой. Присутствие Стеллы, которая пела и танцевала, готовила вкусную еду и убирала кухню после этого, делала все обычные дела… всё это заставило меня осознать, насколько одинокой была моя жизнь с мамой.

– Я тут думала о своём отце, – внезапно выпалила я. Во рту у меня было так сухо, что слова казались липкими, точно смазанными клеем. – Как ты думаешь, он позаботится обо мне, если мама будет слишком слабой, чтобы с этим справиться, или если её надолго оставят в больнице? Ты же знаешь, он природозащитник, – добавила я.

Стелла улыбнулась, но взгляд у неё был грустный.

– Я знаю, что он это сделает, – сказала она. – И знаю, что твоя мама не любит говорить о прежних днях, но он был очень славным человеком, твой отец.

– Правда? – Я с радостным изумлением уставилась на Стеллу. – Ты действительно так считаешь? – Мои глаза наполнились слезами. – Я была уверена, что он как-нибудь ужасно поступил с мамой. Каким-то образом обидел её, и именно поэтому она ушла от него.

– Только не твой отец, – тихо возразила она. – Он и мухи бы не обидел. Он был из тех людей, которые заберут раненую птицу домой и будут её выхаживать.

– Прямо как я, – прошептала я. – Я тоже люблю животных.

Стелла кивнула:

– Знаю, милая. Ты во многом на него похожа.

Я пыталась осознать её слова. У меня было так много вопросов, которые я хотела бы ей задать, но мы уже доехали до больницы.

– Он ещё живёт в Оукбридже? – быстро произнесла я. – Ты знаешь, где он? Ты когда-нибудь видела его?

– Нет, солнышко, он покинул нашу деревню много лет назад. Но если ты хочешь знать что-нибудь ещё, ты должна спросить свою маму. Я и так уже сказала слишком много.

Мама выглядела намного лучше. Она сидела в кресле возле своей кровати со стаканом чая, листая журнал. Когда мы вошли, лицо её просветлело, и я бросилась, чтобы обнять её.

– Отлично выглядишь, – сказала я. – Тебе не говорили, когда тебя выпишут домой? А давление у тебя упало? Ты не поверишь, насколько у нас теперь чистая кухня – просто блестит! Но мы не трогали пазл, правда, Стелла?

Стелла засмеялась:

– Не всё сразу, Бекки. Как ты, Трейс? Ты нас ужасно напугала.

– Мне намного лучше, – ответила мама. – По правде говоря, я не очень-то помню, что случилось, всё как в тумане. Я знаю, что закончила маки и как раз собиралась начать складывать поле… а следующее, что я помню, как очнулась здесь, подключённая ко всем этим аппаратам.

– Ты серьёзно? – спросила я. – Ты хочешь сказать, что не помнишь ничего больше?

– В данный момент – нет, но врач сказал, что я могу ещё вспомнить.

Я села на пол возле её кресла и положила голову ей на колени, пока она болтала со Стеллой. Я надеялась, что её воспоминания о случившемся навсегда останутся такими размытыми. Я хотела, чтобы она не вспомнила ни единого слова из того, что я наговорила ей. Коробка снова стояла под маминой кроватью, и я никогда больше не собиралась упоминать о ней. Я отчаянно хотела узнать что-нибудь про своего отца, особенно после того, что Стелла сказала в машине, но я не собиралась спрашивать маму, когда она была настолько больна. Роза-Мэй права. Некоторые тайны лучше оставить в покое.

Мы пробыли в больнице всего ничего, когда в палату вошла медсестра и попросила нас уйти. Я была уверена, что маму отпустят домой вместе с нами, но врачи сказали, что хотят проследить за её состоянием ещё одну ночь, просто на всякий случай.

Я ещё раз обняла маму и выбежала из палаты. Я по-прежнему чувствовала себя ужасно виноватой, что бы ни говорила Стелла.

Мы вернулись на следующее утро, однако для того, чтобы всё утрясти, понадобилась целая вечность. Я уже начала гадать, собираются ли они вообще отпускать маму. Ей снова измерили давление, потом выдали всякие предписания и рецепты, и ещё понадобилось подписать кучу бланков.

– Ей нужно очень много отдыхать, – сказал врач, пока мама была в другом помещении с медсестрой. – Я хотел бы снова увидеть её в начале следующей недели, но при любых головных болях ей следует немедленно обратиться к нам.

– Не волнуйтесь, – ответила я, – я за ней присмотрю. Я буду покупать продукты, готовить еду и прибираться дома. Ей даже пальцем не придётся пошевелить.

– Я уверен, что ты будешь очень стараться, – согласился он, – но ты ещё слишком юна, чтобы заботиться о своей маме. У вас есть ещё какие-нибудь родственники, которые могли бы помочь?.. – Он сделал паузу и посмотрел на Стеллу поверх моей головы.

– Я буду заходить каждый день, – поспешно сказала она, – чтобы присмотреть за Трейси и Бекки. Я ничуть не хуже родственницы, правда, Бекки?

Я сместилась к двери, кивая.

– Пойду поищу маму, – сказала я, желая поскорее убраться отсюда. Я не хотела, чтобы врач думал, будто мы не можем справиться.

Доктор наклонился поближе к Стелле.

– Я также предложил Трейси сходить к психотерапевту за консультацией и, возможно, какими-нибудь препаратами от депрессии, – тихо произнёс он, однако я услышала. – Она очень угнетена, и я считаю, что ей полезно было бы с кем-нибудь поговорить.

Меня окатила волна раздражения. Может быть, маме и нужно было поговорить с кем-нибудь, но со мной, а не с психотерапевтом. Я была благодарна Стелле за то, что она рассказала мне о моём отце, но теперь у меня возникло ещё больше вопросов. Если он был таким славным, добрым человеком, почему он покинул нас? И почему маме так трудно о нём говорить? Я не могла спросить её после того, что случилось. Я только хотела, чтобы она сама сумела рассказать мне.

В следующие несколько дней я почти не выходила из дома. Я максимум доходила до магазинчика Джексонов, чтобы купить молока и другие нужные нам мелочи. Миссис Джексон слышала, что мама побывала в больнице, и стала снабжать нас выпечкой. В первый же день, когда я заглянула к ним, она сделала для нас булочки с домашним вареньем, а потом преподнесла вкусный яблочный пирог, только что из духовки.

– Я всё равно много пеку, чтобы отпраздновать крестины, так что несколькими булочками больше, несколькими меньше – никакой разницы.

Мы сидели на кухне позади магазинчика. Кухня была маленькой и жаркой, в ней витал запах печёных яблок. Подоконник был заставлен ящиками с растущими в них помидорами, и, кроме того, на нём поместились ещё пять банок земляничного варенья, крышки которых были накрыты симпатичными салфетками в красно-белую клетку.

– Мы слышали, как приехала «Скорая помощь», – продолжила миссис Джексон, наклоняясь, чтобы проверить пирог. Когда она открыла дверцу духовки, меня окатило резкой волной жара и мои глаза начали слезиться. Миссис Джексон встревоженно посмотрела на меня. – Для тебя, наверное, было ужасным шоком, Бекки, видеть свою маму в таком состоянии. Ты уверена, что с тобой всё хорошо? Я знаю, как это бывает тяжело – например, когда мой старик болеет.

– Всё хорошо, – ответила я. – Правда. Мама рада вернуться домой, а Стелла помогает нам с делами.

Мама вначале действительно была рада вернуться домой. В первый вечер она приложила усилия к тому, чтобы не лечь в постель прямо сейчас, и мы славно поужинали вместе. Она даже пообещала прийти на крестины Альберта, когда миссис Джексон занесла нам булочки. Но на следующее утро настроение у мамы снова упало, и вытащить её из постели оказалось тяжело.

Следующие несколько дней она в основном спала, а когда ухитрялась встать, то интересовалась, похоже, только пазлом. Она часами сидела за столом, держа в руке один крошечный кусочек и перенося его с места на место, чтобы понять, где он должен располагаться. Она сказала, что это помогает ей отвлечься, но я начала задумываться: быть может, врач в больнице был прав и ей действительно нужно посетить психотерапевта?

Мак пару раз пытался связаться со мной, но я не могла найти в себе силы поговорить с ним или ходить на дальнейшие уроки плавания. Я даже не ходила в Сад Бабочек, чтобы повидаться с Розой-Мэй. Я слишком боялась оставлять маму одну. Я знала, что Роза-Мэй не поймёт меня и обидится. Я почти слышала в голове её голос, требовательно вопрошающий, где я была, но я ничего не могла поделать.

Дни ползли со скоростью улитки, было жарко и душно. Я постоянно ощущала напряжение, ожидая, что случится что-нибудь плохое. Мама как будто была здесь и одновременно не здесь; мне казалось, что я никогда не чувствовала себя настолько одинокой. По ночам я сидела в своей душной комнате и писала письма отцу. Я понятия не имела, где он сейчас и куда я могу отправить эти письма, но всё равно писала их. Они все слегка отличались одно от другого, но общий смысл был один и тот же:

Дорогой папа, это я, Бекки. Я знаю, что ты где-то пытаешься привести мир в порядок, но, пожалуйста, не мог бы ты ненадолго приехать домой и помочь мне привести в порядок мою маму…

По мере того как неделя подходила к концу, мама словно бы всё больше и больше погружалась в себя. Она как будто съёживалась под тяжестью тоски. Я делала всё, чтобы подбодрить её, но без малейшего успеха. Я разговаривала с ней, строила планы, пыталась вовлечь её в это всё, но она смотрела мимо меня, как будто меня здесь и вовсе не было. Я была готова признаться Стелле, что больше не справляюсь в одиночку, что мне нужна помощь… Когда наступил день крестин Альберта. И именно тогда всё изменилось разом.

Глава восемнадцатая

В день крестин Альберта исполнилось ровно пять недель с того момента, как мы переехали в Оукбридж. Я проснулась рано и лежала в постели, думая о Розе-Мэй. Я не видела её вот уже несколько дней, но чем дольше мы были в разлуке, тем сильнее я слышала, как она зовёт меня, как будто мы были соединены некой невидимой нитью и она тащила меня обратно в Сад Бабочек.

В моей комнате уже было слишком тепло. Я направилась в ванную и поплескала в лицо холодной водой. Это помогло, но всего на пару минут. По радио передавали, что сегодня ожидается температура выше тридцати пяти градусов Цельсия – самый жаркий день за этот год. Когда миссис Джексон приносила нам булочки, мама пообещала, что пойдёт на крестины, но, когда я вошла к ней в комнату, чтобы разбудить её, она даже не пошевелилась.

– У меня голова раскалывается, Бекки. Это началось ещё ночью, и сейчас мне ужасно плохо.

– Если у тебя болит голова, тебе нужно снова съездить в больницу, – напомнила я. – Ты же знаешь, что сказал врач.

Мама со стоном сползла чуть ниже по постели.

– Только не в больницу, пожалуйста. Я скоро буду в порядке. Я просто не выдержу всю эту церемонию крещения, вот и всё.

Я не хотела настаивать на своём – только не после прошлого раза. На самом деле мамино поведение меня не удивило. Она никогда не хотела ходить в церковь. Она сказала как-то, что потеряла веру много лет назад, – но это была ещё одна вещь, о которой она не любила говорить.

Крестины должны были начаться в половине двенадцатого, а потом в церковном зале должен был состояться обед. Я приняла душ и надела свой самый красивый наряд: тёмно-фиолетовый сарафан с такими же фиолетовыми туфлями без каблуков, а ещё – ожерелье, которое мама купила мне в тот день, когда они ездили со Стеллой в Фарнсбери. Времени оставалось немного, но я решила сбегать в Сад Бабочек, прежде чем идти в церковь. Я не могла больше ни дня выдержать, не повидав Розу-Мэй.

– Какой красивый сарафан! – сказала Мэгги, когда я добралась до Сада. – Идёшь на какой-нибудь праздник?

– На крестины внука миссис Джексон, Альберта.

– О, как славно, – произнесла Мэгги, хлопнув в ладоши. – Что ж, ты выглядишь очень хорошо, в самый раз для праздника!

Я улыбнулась, поблагодарила её, потом пробежала через маленький магазинчик в Сад. Джоан больше не утруждалась ставить мне штамп на руку. Я решила, что она просто занесла меня в список постоянных посетителей.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы найти Розу-Мэй. Её не было ни на мостике, ни в озере. Мне показалось, будто я увидела, как по ту сторону мостика промелькнул линялый голубой сарафан, но к тому времени, как я перешла через озеро, Розы-Мэй нигде не было видно. Я присела на минуту, чтобы перевести дыхание. Было невыносимо жарко, и я чувствовала, как мой сарафан прилипает к телу, словно растаявшая ириска. Я уже готова была сдаться и уйти, когда Роза-Мэй внезапно оказалась рядом, обвила руками мою шею и засмеялась от радости. Может быть, она тоже искала меня?

– Наконец-то! – воскликнула она. – Я ждала тебя чуть ли не сто лет!

Я вскочила, чтобы обнять её в ответ.

– Знаю, извини. Но моя мама всерьёз заболела. Она уже выписалась из больницы, но я боюсь оставлять её одну.

– Но как же я? Я тоже была совсем одна. Это было ужасно. Я уже почти перестала надеяться. – Она отступила на шаг и окинула меня взглядом. – Почему на тебе такое красивое платье? Куда ты собираешься? – Её глаза сощурились. – Ведь не на свидание с тем парнем, Маком?

– Нет, конечно, нет. Я иду на крестины. Эй, а ты не хочешь пойти со мной? – спросила я, внезапно придя в восторг от этой идеи. – Я уверена, что миссис Джексон не будет против. Приглашение было для меня и мамы, но я не смогла сегодня утром вытащить её из постели, а если мы пойдём вдвоём, будет намного веселее.

Роза-Мэй фыркнула:

– Что? Идти в церковь в такой прекрасный день? Ты, наверное, шутишь! – Она схватила меня за руки, полная нервной энергии. – Ты тоже не ходи, Бекки. Ты ведь не обязана, верно? Почему бы тебе вместо этого не остаться со мной? Говорят, что сегодня будет почти тридцать восемь градусов, а чем жарче, тем больше вероятность заметить голубянку-аргуса.

Я покачала головой и вздохнула:

– Я не могу. Мистер и миссис Джексон и так будут расстроены из-за того, что мама не придёт.

Роза-Мэй внезапно оттолкнула меня.

– Тогда зачем ты вообще пришла? – рявкнула она. – Ты всё время так делаешь. Приходишь, а затем сразу же уходишь. Ты не хочешь больше быть моей подругой, Бекки? Это так? Это потому я не видела тебя уже столько дней?

– Не говори так! Конечно, нет. Я же сказала тебе, дело в моей маме. Я не могла приходить из-за мамы.

– Но ты же оставила её сегодня, значит, не беспокоишься за неё? – хмыкнула она. – Ты так рада пойти на эти крестины или что там будет в церкви? А ты не думаешь, что тебе лучше было бы остаться дома, если ты так беспокоишься за неё? Меня уже тошнит от твоих дурацких отговорок!

Я хотела объяснить, заставить её понять, но мне снова стало нехорошо, как будто моя голова была набита ватой. В последнее время всякий раз, когда я встречалась с Розой-Мэй, дело заканчивалось ссорой. У меня больше не было сил спорить с ней.

– Я действительно волнуюсь за маму, но не хочу расстраивать миссис Джексон. И сейчас я здесь, так? – Она ничего не сказала. Просто смотрела на меня. Ждала. – Послушай, я приду завтра, прямо с утра, и останусь на весь день. Обещаю.

– Жизнью клянёшься? – спросила она, сверкая глазами. Я никогда не видела её такой сердитой. Как будто для неё было невыносимо то, что я не могу принадлежать ей одной.

Я попятилась назад и кивнула:

– Жизнью клянусь.

Церковь была полна народа. Мистер и миссис Джексон стояли у дверей, приветствуя входящих и провожая их к отведённым местам. Миссис Джексон выглядела замечательно. На ней было бледно-розовое платье и шляпа в тон, а на мистере Джексоне – костюм.

– Она заставила меня надеть галстук, – пожаловался он, подмигивая мне. – В такую жару! Я стяну его, как только начнётся служба.

– Нет, не стянешь! – возразила миссис Джексон, грозя ему пальцем. – Где твоя мама, Бекки? Она не придёт?

– У неё болит голова, – ответила я. – Ей очень жаль, что она не смогла прийти.

– Ничего страшного. Устраивайся вон там, рядом со Стеллой и Маком.

Я посмотрела туда, куда она указывала. Стелла нарядилась в яркое цветастое платье и шляпу с огромным пером, но мой взгляд был прикован к Маку. Раньше я видела его только в шортах и футболке или в плавках, но сегодня на нём были хорошо скроенные серые брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. Руки у него были мускулистые и загорелые, и от воспоминания о том, как он держал меня в бассейне, моё лицо вспыхнуло. Он неожиданно обернулся, словно почувствовав мой взгляд, и помахал мне.

– Отлично выглядишь, – сказал он, сдвигаясь, чтобы освободить мне место. – Фиолетовый тебе идёт.

Стелла засмеялась:

– Какой галантный кавалер! Не знаю, где он этого набрался. Как у тебя дела, Бекки? Как твоя мама себя чувствует?

– Не очень хорошо, – отозвалась я, с трудом отводя взгляд от Мака. – У неё снова болит голова, но она не захотела, чтобы я звонила в больницу. Думаю, ей нужно с кем-нибудь поговорить. – Я опустила взгляд на свои ладони. – Ну, понимаешь, с каким-нибудь… э-э… специалистом.

Стелла взяла меня за руки и сжала их.

– Не волнуйся, милая. Завтра днём ей всё равно назначен приём у врача. Я отвезу её и поговорю с ним сама. Скоро мы приведём её в порядок.

Я хотела спросить Стеллу, как мы собираемся сделать это – как мы вообще когда-нибудь собираемся приводить маму в порядок, – но в этот момент перед собравшимися появился святой отец Хилл, и все умолкли. Церемония крещения длилась всего полчаса. Сначала все молились, потом пели, а потом мама и папа Альберта вынесли его вперёд. Он был одет в белое крестильное платьице с кружевами, и отец Хилл брызнул водой ему на голову, благословив его во имя Отца, Сына и Святого Духа. Альберт немного поплакал, так же как и миссис Джексон, но было видно, что она просто тронута до глубины души.

Отец Хилл сразу мне понравился. Он был довольно стар, и хотя он, вероятно, миллион раз до этого крестил младенцев, он вкладывал в церемонию всю душу. У него был гулкий, низкий голос, который эхом раскатывался по церкви, но в нём чувствовалась и некая мягкость – особенно в том, как он обращался с Альбертом.

– Он выглядит добрым, – прошептала я Стелле. – По-настоящему добрым. Может быть, он сумеет поговорить с мамой?

Стелла покачала головой:

– Я думаю, будет лучше обсудить это с доктором. Особенно если у неё продолжаются головные боли.

Когда церемония закончилась, мы все перешли в соседнее помещение – в церковный зал, – где нам предложили сэндвичи, торт и чай. Отец Хилл стоял вместе с миссис Уилсон, приветствуя входящих в зал людей. Я хотела поговорить с ним, но не в присутствии миссис Хилл. Я хотела просто сказать, что мне понравилась служба и что я могу попытаться прийти в следующее воскресенье, но миссис Уилсон внушала мне страх – она смотрела на меня так, словно у меня три головы. Я вспомнила, как Мак говорил насчёт того, что она занимается экзорцизмом, и постаралась стать как можно незаметнее, гадая, почему она всегда на меня так смотрит.

– Пойдём попробуем торт, – предложил Мак, ведя меня подальше от миссис Уилсон к столам с угощением. – Миссис Джексон печёт лучшие булочки во всём Оукбридже.

– Знаю, она приносила их нам на этой неделе.

Мы положили себе на тарелки ломтики торта и булочки и нашли место, чтобы присесть. Некоторое время никто из нас не говорил ни слова. Мы впервые увиделись после того дня в бассейне, и я ощущала, что случившееся висит в воздухе между нами, заставляя обоих чувствовать неловкость. Мне до смерти хотелось, чтобы он пошутил, чтобы вёл себя так же, как раньше, но он выглядел мрачным и обеспокоенным.

– Послушай, мне очень жаль, что тогда так вышло, – сказал он наконец, избегая моего взгляда. – Ну, ты знаешь – насчёт того, что сказал мой отец, и всё такое. Честно говоря, я предпочёл бы, чтобы он держал рот на замке, – я вижу, как сильно тебя это потрясло.

– Всё нормально, – в смущении отозвалась я. – Он только сказал то, что считал правдой.

– А ты в итоге сказала своей маме?

Я кивнула, сглотнув:

– Это было ужасно. Я накричала на неё, назвала её лгуньей, а потом выбежала из кухни, чтобы взять кое-что, одну фотографию, а когда я вернулась, чтобы показать ей, она лежала на полу без сознания. Вот поэтому она и попала в больницу.

Он подался вперёд и спросил:

– Что за фотография?

Я вытерла ладони о сарафан. Они были скользкими от пота. Я знала, что могу доверять Маку, он был очень добрым, но мне по-прежнему было трудно говорить об этом вслух. Я сделала глубокий вдох.

– Фото ребёнка. Точнее, моей мамы с ребёнком в больнице. Оно было сделано за двенадцать лет до моего рождения, поэтому я точно знаю, что это не я, – но я уверена, что это маленькая девочка, потому что она завёрнута в розовое одеяльце. Проблема в том, что моя мама никогда не упоминала о ней.

– Ого! – Мак открыл рот, потом снова закрыл. – С ума сойти! Бекки, ты уверена, что это её ребёнок?

Я вскинула руки, одновременно пожимая плечами:

– Не знаю. Я так думаю, но точно не знаю. – Неожиданно мысль, которая обреталась где-то на задворках моего сознания, всплыла на поверхность. – И это ещё не всё. С тех самых пор, как мы вернулись в Оукбридж, происходит что-то странное. Например, записка, которую кто-то сунул в дверь с просьбой встретиться, это было уже несколько недель назад. Я думала, что она от моего папы, но потом твоя мама сказала, что он уже много лет назад уехал из Оукбриджа, так что я не знаю, от кого эта записка, и вообще, мне ли она была адресована.

Мак с минуту сидел, осознавая это всё.

– Слушай, – медленно произнёс он, – я знаю, что твоя мама нехорошо себя чувствует, но я действительно считаю, что тебе нужно спросить её обо всём этом. Показать ей фото и записку. Узнать, кто этот ребёнок. Это даже может объяснить, почему твой отец уехал из Оукбриджа.

– Я не могу, Мак. Ты не знаешь, какая она. Она ужасно скрытная. И чего-то боится. Что, если она снова попадёт в больницу? Я никогда себе не прощу.

– Я знаю, что это рискованно, но, серьёзно, Бекки, ты не можешь просто сделать вид, будто никогда не находила это фото.

Мы разговаривали, когда к нам подошла миссис Джексон. Она держала на руках Альберта, показывая его всем.

– Разве он не замечательный?! – воскликнула она. – Я думала, что лопну от гордости! Погляди, какое у него личико! Просто картинка, а не ребёнок.

– Он красавец, – подтвердила я, погладив пальцем ручонку Альберта. – Это были прекрасные крестины, миссис Джексон, и булочки очень вкусные.

– Спасибо, Бекки, милая моя. Я так рада, что ты смогла прийти. Ты знакома с отцом Хиллом? – Она обернулась как раз в тот момент, когда отец Хилл направился к нам. – Это Бекки Миллер, святой отец, – представила она меня. – Дочка Трейси Миллер.

– Приятно познакомиться с тобой, Бекки, – сказал отец Хилл. Он тепло улыбался, словно подтверждая искренность своих слов. – Я слышал, твоя мама плохо себя чувствует. Надеюсь, она быстро поправится. Должно быть, для неё тяжело всё это, особенно возвращение в Оукбридж спустя столько лет. Я переживаю за неё, честно говоря.

Он пошёл дальше, чтобы поприветствовать кого-то другого, прежде чем я успела что-либо сказать. Мы с Маком встретились взглядами. Он схватил меня за локоть, послал воздушные поцелуи миссис Джексон и Альберту и выволок меня из зала.

– Что он вообще имел в виду? – прошипел Мак, как только мы оказались за дверью. – Почему твоей маме должно было быть тяжело вернуться в Оукбридж?

– Не знаю. Я же тебе говорю – я ничего не знаю. Она сказала, что вернулась в Оукбридж из-за хорошей новой работы, которую ей предложили, но это чушь. Есть какая-то другая причина, я в этом уверен:

– Знаешь, я спрашивал свою маму, – сказал он. Я уставилась на него, затаив дыхание. – После того, как в тот день вернулся из бассейна. Я спросил её, что имел в виду мой отец, когда сказал, будто встречал тебя раньше, но она мне не ответила. Она сказала, что твоя мама должна будет рассказать тебе сама, когда будет готова.

Я разочарованно выдохнула:

– Ну, это вряд ли скоро случится, верно?

Мы стояли на палящей жаре. Я видела, что Мак обдумывает какой-то план. Я почти слышала, как работает его мозг.

– Та фотография, – наконец произнёс он. – Тебе нужно снова взглянуть на фотографию, когда твоей мамы не будет дома. Посмотреть, нет ли ещё каких-нибудь подсказок. Чего-то, что ты упустила в первый раз, когда увидела снимок.

Я, хмурясь, покачала головой:

– Я не могу. Фотография лежит в коробке под маминой кроватью. Как мне её добыть? Мама почти всё время теперь проводит в своей комнате, когда не спит. У меня ничего не получится.

– Нет, получится, – возразил Мак, явно довольный собой. – Завтра днём, когда моя мама повезёт твою в больницу.

Глава девятнадцатая

Когда я вошла, мама сидела на кухне, работая над последним участком пазла. Она выглядела усталой, волосы у неё свалялись от слишком долгого лежания в постели.

Её движения были медленными, неуверенными, видеть это было больно. Она не спросила меня о крестинах. Я даже не была уверена, что она заметила мой приход. Я села к столу, чтобы помочь ей. Она на секунду подняла взгляд. Глаза у неё были красные и опухшие, как будто она плакала.

– Как твоя голова? Тебе хоть немного лучше? – Она кивнула, потом пожала плечами, как будто сама не была уверена. – Стелла говорит, что завтра отвезёт тебя в больницу, – продолжила я, поднимая один из немногих оставшихся кусочков пазла. – По-моему, она заедет за тобой около трёх часов. Знаешь, сегодня была очень хорошая служба в церкви. Миссис Джексон ужасно гордится своим внуком, и ещё я познакомилась с отцом Хиллом. Он, кажется, добрый.

Мама неожиданно вздрогнула всем телом, словно от удара электрического тока. Кусочек зелёного картона, который она держала в пальцах, перелетел через стол и упал мне на колени.

– Что случилось? – Я передала деталь пазла обратно ей, сожалея о том, что вообще что-то сказала. Потом я вспомнила, что она странно отреагировала и в прошлый раз, когда я упомянула отца Хилла. Он явно знал что-то о мамином прошлом – может быть, он знал о ребёнке на фотографии, – и она боялась, что он проговорится.

– Ты хочешь есть? – спросила она, меняя тему. – Я могу сделать омлет или ещё что-нибудь.

– Нет, спасибо, после крестин нас угощали сэндвичами и тортом. Давай просто закончим пазл, ладно?

Оставалось всего десять кусочков. Мы сидели в молчании, крутя их так и сяк и пытаясь понять, как составить их друг с другом. Я позволила маме поставить на место последний кусочек, потому что она, так или иначе, сложила почти всю картину самостоятельно. Пазл выглядел великолепно. Готовая картина лежала на столе, словно прекрасное произведение искусства.

– Нужно это отпраздновать, – сказала я. – Устроить вечеринку в честь собранного пазла! Может быть, закажем пиццу?

Мама покачала головой:

– Наверное, я просто лягу спать пораньше, если ты не против, Бекки. Завтра у меня приём у врача, а я всё время так устаю… – Она поцеловала меня в макушку и побрела вверх по лестнице.

– Люблю тебя, мам, – сказала я ей вслед, но не думаю, что она услышала.

Я как раз собиралась тоже подняться наверх, когда во входную дверь постучали. Через стекло я увидела, что это Мак. Он уже переоделся в шорты и футболку, но всё равно выглядел невероятным красавцем.

– Я просто пришёл синхронизировать часы, – с улыбкой объяснил он. – Ну, понимаешь, для нашего завтрашнего плана.

– Но ты не носишь часов, – сказала я, стараясь не засмеяться.

Он помахал в мою сторону телефоном.

– На самом деле я имел в виду «синхронизировать телефоны», но в настоящих шпионских фильмах так не говорят!

– Вот только мы не в шпионском фильме, и к тому же здесь плохо ловит сеть.

– Ладно, ладно, забудь про часы и телефоны, – утомлённо хмыкнул он. – Истинная причина, по которой я пришёл, – это спросить тебя, готова ли ты к своему третьему уроку плавания. Я собирался поговорить с тобой об этом на крестинах, но отвлёкся на булочки миссис Джексон.

Я покачала головой. Разговор принял неожиданно серьёзный оборот.

– Я так не думаю, Мак. Я хочу продолжать обучение, но просто сейчас я чувствую себя как-то странно на этот счёт, ну, понимаешь, из-за…

– Из-за моего отца?

Я пожала плечами и кивнула. На самом деле мне ужасно хотелось поговорить с Колином, узнать, что именно ему известно о моём отце, но просто это было слишком рискованно сейчас, пока мама в таком состоянии.

– Но, Бекки, урок номер три заключается в том, чтобы опустить лицо в воду и выдувать пузыри. Это ещё лучше, чем прыгать, поверь мне.

– Я тебе верю, – ответила я. – И обещаю, что я продолжу, только не прямо сейчас.

Мак повернулся и пошёл по дорожке.

– Я продолжу спрашивать тебя, пока ты не скажешь «да», – обронил он через плечо. – Я снова и снова буду поднимать этот вопрос. Я буду изводить тебя, пока ты не согласишься прийти на урок – просто для того, чтобы заткнуть меня.

Я улыбнулась про себя в темноте. Он просто попросил меня пойти плавать – и я, вероятно, всё испортила, сказав «нет», – но он всё равно оставался самым симпатичным, весёлым и добрым парнем, какого я встречала в жизни. Я подумала о том, как много раз сидела в комнате у Лоры, мечтая о Джейми Палмере. Наверняка она ни за что не поверила бы, что такой парень, как Мак, может заинтересоваться такой девчонкой, как я. Мне самой-то трудно было в это поверить.

Я поставила будильник и на следующее утро пошла в Сад Бабочек как можно раньше. Я обещала Розе-Мэй, что останусь на весь день, но я знала, что должна буду вернуться домой к трём, чтобы получить шанс ещё раз взглянуть на фото. Когда я пришла, она уже была в Саду – ждала меня у входа, лицо её было замкнутым и сердитым.

– Наконец-то! – пробормотала она. – Поверить не могу, что ты действительно потрудилась прийти!

– Я ведь обещала, верно?

Она ещё обижалась. Взяв друг друга под локоть, мы пошли по полю к озеру, но Роза-Мэй нервничала и тянула меня, заставляя идти быстрее.

– Как прошли крестины? – хмыкнула она. – Наверняка ты дико скучала там!

– Неплохо прошли, – напряжённым тоном ответила я.

– Что, пойти в церковь, чтобы посмотреть на младенца в белом платье с оборочками, было лучше, чем провести день здесь, со мной?

Она была на грани срыва и явно хотела затеять настоящую ссору.

– Мы уже говорили об этом, Роза-Мэй. Я должна была пойти туда, и ты могла пойти со мной, если бы захотела. Может быть, сменим тему?

– Отлично, – отозвалась она. – Как хочешь. Кто вообще захочет говорить о каких-то дурацких крестинах?

Она побежала вперёд и пересекла поле «колесом» – оборот за оборотом, оборот за оборотом, словно в цирке. Я брела позади, наблюдая за ней. Когда она была в таком настроении, разговаривать с ней было ужасно утомительно.

– Ты ни за что не угадаешь, – крикнула она, полуобернувшись, когда доскакала до озера. – Вчера я побила свой рекорд! Я оставалась под водой пять минут не дыша. Целых пять минут! Хочешь посмотреть?

Я почувствовала, как из меня утекают все силы. Покачав головой, я осела в траву, слишком уставшая для того, чтобы идти дальше.

– Иди, садись рядом, – позвала я, похлопывая ладонью по земле. – Не ходи в воду. Иди сюда, и мы продолжим высматривать голубянку-аргуса.

Она подбежала обратно ко мне и села, тесно прижавшись, её злость улетучилась в мгновение ока. Когда она переставала злиться хотя бы на пять минут, общение с ней было истинным удовольствием – но я знала, что это не продлится долго. Сколько бы времени мы ни проводили вместе, она всегда хотела больше.

– Честно говоря, я не думаю, что сегодня мы её увидим, – сказала она. – У меня нехорошее предчувствие насчёт этого.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, может быть, мы искали слишком настойчиво. Бегали повсюду, обыскали каждый уголок Сада. Если мы действительно хотим увидеть первую голубянку-аргуса этим летом, нам, вероятно, нужно сидеть на одном месте весь день и ждать.

– Но мы целыми днями лежали на траве, иногда по несколько часов подряд, и всё равно её не увидели.

Роза-Мэй покачала головой:

– Но не весь день. Не с самого раннего утра, когда солнце ещё не взошло. Именно так надо сделать, если мы настроены серьёзно. Ты же сегодня не спешишь уйти, верно?

Я пожала плечами, слишком усталая, чтобы объяснить, что я не могу остаться на весь день. Роза-Мэй отшатнулась от меня.

– И что это должно значить? Почему ты пожимаешь плечами? Ты остаёшься или уходишь? Ты обещала мне остаться на весь день, помнишь?

– Послушай, я пришла так рано, потому что мне нужно вернуться домой к трём. – Я помолчала несколько секунд, ожидая её реакции, но она не сказала ничего. Она буравила меня взглядом.

– Это всё из-за фотографии, – продолжила я, спеша заполнить неловкую паузу. – Помнишь про фотографию в коробке под кроватью у мамы? Так вот, отец Хилл сказал вчера кое-что очень странное – что-то насчёт того, как трудно моей маме, наверное, было вернуться в Оукбридж. Я не могла её спросить, что он имел в виду, потому что она ещё болеет и ужасно слабая, но Мак сказал, что я должна ещё раз проверить это фото. Понимаешь, посмотреть, нет ли каких-нибудь ещё намёков, которые я упустила в первый раз. – Я болтала, не в силах остановиться. – Вот поэтому мне нужно вернуться домой, потому что в три часа мама едет в больницу со Стеллой, и у меня будет шанс посмотреть.

Лицо Розы-Мэй сделалось мертвенно-бледным.

– Мак! – бросила она и обхватила себя руками, как будто ей внезапно стало холодно. – Ты встречалась с Маком!

– Не встречалась, – возразила я. – Ну да, я видела его один или два раза, но он вовсе не мой парень, ничего подобного. Он очень добрый и весёлый, Роза-Мэй. Он понравился бы тебе, я знаю.

– Почему ты соврала? – спросила она, игнорируя мои слова. – Ты клялась мне, что больше не будешь с ним встречаться. Я верила тебе, Бекки, но ты предала меня, так же, как все остальные.

Её слова больно ранили меня.

– Нет, я тебя не предавала! – воскликнула я. – Пожалуйста, Роза-Мэй, не будь такой! Мы лучшие подруги, и Мак этому никак не помешает. Никто никогда не сможет встать между мной и тобой. Если бы тебе нравился какой-нибудь парень, я была бы не против. Я была бы счастлива за тебя. Пожалуйста…

Она встала и попятилась прочь от меня, прижимая пальцы к вискам, как будто у неё болела голова. Она сейчас была ужасно похожа на мою маму.

– Перестань! Не делай так! – Я метнулась к ней и потянула её руки вниз. – Почему ты так смотришь на меня? Что случилось?

– Разве ты не понимаешь, Бекки? – Её глаза сузились. – Тебе пора сделать выбор.

– Что?

– Ты меня слышала. Пора сделать выбор. Ты не можешь общаться с нами обоими. Выбирай – или я, или Мак.

Воздух был густым и тяжёлым, он давил на меня. Я потянулась к Розе-Мэй, но она отступила ещё дальше. Дышать было трудно.

– Роза-Мэй!

– Я не шучу, Бекки. Я совершенно серьёзно. Если ты продолжишь встречаться с Маком, можешь позабыть обо мне. Если ты предпочитаешь его мне, я больше не хочу быть твоей подругой и не хочу больше никогда видеть тебя.

Я была в ужасе и надеялась, что мне всё-таки удастся достучаться до неё.

– Почему ты ведёшь себя так? Мы всегда будем подругами, Роза-Мэй. И как насчёт голубянки-аргуса? Как насчёт нашего договора? Ты обещала мне. Не заставляй меня выбирать, пожалуйста.

Она изменилась. Что-то в ней теперь было совсем иным. Я смотрела ей в глаза – они были убийственно-холодными. Я видела в них что-то, но не могла понять, что именно. А потом я осознала. Это была ненависть. Роза-Мэй ненавидела меня.

Глава двадцатая

Я отшатнулась, хватая воздух ртом. Я должна была уйти. Я продиралась сквозь высокую траву, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что она не преследует меня. Мне было страшно. Я испугалась её глаз. Испугалась того, что увидела в них. Но она не сдвинулась с того места.

Я оглянулась в последний раз перед тем, как уйти. Издали Роза-Мэй казалась маленьким голубым пятнышком. Слишком далёким, чтобы навредить мне. Но только пройдя по Эмбл-кросс до деревенской дороги, я осмелилась остановиться и перевести дыхание.

Потом я поковыляла дальше, отчаянно желая оказаться на ещё большем расстоянии. Я дошла до луга и рухнула на землю. Подтянув колени к груди, я обхватила их руками и попыталась понять, почему всё вдруг обернулось так ужасно. Я не находила в себе сил вернуться домой, пока мама там, но мне некуда больше было идти. Миссис Джексон стояла на своём обычном месте в дверях магазина.

– Что случилось, Бекки?! – воскликнула она и побежала ко мне, как только увидела моё лицо. – Что с тобой? Ты выглядишь ужасно.

Я пыталась сказать, что со мной всё в порядке, но не могла выговорить ни слова. По моему лицу покатились слёзы.

– Ну-ну-ну, милая, что тебя так расстроило?

Я плакала так сильно, что едва могла говорить. Миссис Джексон отряхнула ладони и заключила меня в объятия.

– Всё хорошо, – ворковала она, гладя меня по голове. – Тебе может казаться, будто это конец света, но я уверена, что мы всё можем исправить.

Я уткнулась в неё, рыдая.

– Просто я ужасно поссорилась со своей лучшей подругой… Это был кошмар, она говорила такие жуткие вещи, и…

– А теперь послушай меня, Бекки Миллер. Друзья ссорятся всё время. Завтра вы снова будете лучшими подругами, вот увидишь.

Я хотела поверить ей, но знала, что она неправа. Я видела глаза Розы-Мэй.

– Давай ненадолго уйдём с этой ужасной жары, хорошо? У меня со вчерашнего дня осталось немного торта и несколько зачерствевших булочек. – Она повела меня через луг к магазину. – Знаешь, мы с моей подругой Тилли когда-то ссорились чаще, чем ели горячий обед, но мы до сих пор остаёмся лучшими подругами.

Мистер Джексон стоял за кассой. Он взял в руки маленький вентилятор и держал его прямо перед своим лицом.

– Надвигается гроза, – сказал он, когда мы проходили мимо. – Помяните мои слова, после такой жары всегда бывает гроза.

– Он говорит это каждый день в последний месяц, – фыркнула миссис Джексон. – Выдаёт желаемое за действительное, вот как я это называю!

Мы втиснулись на крохотную кухню Джексонов. На всех поверхностях стояли тарелки с остатками вчерашнего угощения. Томаты в ящике на подоконнике были увешаны сочными красными плодами, такими спелыми, что они, казалось, готовы были в любой момент лопнуть.

Миссис Джексон отрезала мне большой ломоть бисквита королевы Виктории, и мы сели рядом и стали рассматривать фотографии с крестин. Сын миссис Джексон завёз их сегодня утром. Там были буквально сотни снимков Альберта в белом крестильном платьице с оборками. Альберт со своими родителями. Альберт с бабушкой и дедушкой. Альберт со своими тётями и дядями и всеми своими родственниками. Там были маленькие дети и подростки и две престарелые тётушки, которым, наверное, уже исполнилось сто лет. Я подумала обо мне и маме – крошечной семье из двух человек, – и мой желудок стянулся в узел.

Однажды в школе нам задали нарисовать фамильное древо, и, конечно же, мне нечего было поместить на мой рисунок – он напоминал скорее веточку, чем дерево. Миссис Понд, моя учительница, предложила мне попросить у мамы список всех моих родственников, но когда я в тот вечер спросила маму, она сказала, что слишком устала. Я подошла к ней на следующее утро, но она была занята тем, что собиралась на работу, и у неё не было времени. По-моему, она сказала что-то вроде: «Ради всего святого, Бекки, почему они не могут просто учить тебя считать и писать?» После этого я больше не спрашивала её – всё равно в этом не было смысла. Я оглянулась на подоконник. Если бы я только могла вырастить себе семью так же легко, как росли помидоры у миссис Джексон! Может быть, тогда я не чувствовала бы себя настолько испуганной и одинокой.

В самом низу пачки, после всех фотографий Альберта, был снимок, на котором мы с Маком разговаривали и были очень близко друг к другу. Это было очень милое фото. Я провела по нему кончиками пальцев, улыбаясь про себя.

– Мне было всего двенадцать лет, когда я встретила своего старика, – сказала миссис Джексон, и по её лицу разбежались морщинки от улыбки. – И вот что я тебе скажу: он тогда смотрел на меня так же, как юный Макки Уильямс смотрит на тебя на этом фото. Он втрескался, Бекки Миллер, это так же ясно, как то, что у меня на лице есть нос.

– Нет, не втрескался, – возразила я, багровея. Я отодвинула фотографию от себя. И в любом случае, даже если это было правдой, как могла я выбрать между ним и Розой-Мэй?

– Никаких «нет», просто забери этот снимок, – сказала миссис Джексон. Покраснев ещё сильнее, я сунула фото в карман.

– Спасибо, – смущённо прошептала я. – Знаете, Альберту очень повезло, что у него такая бабушка.

Когда я вышла из магазина, в моём кармане завибрировал телефон. Это было сообщение от Мака: «Моя мама только что забрала твою. Берег чист. х».

Я бросилась домой и взлетела по лестнице в мамину комнату. У меня было такое ощущение, будто я вломилась в собственный дом, проникла в него, как воровка… но я должна была найти то, что скрывала мама. Как сказал Мак в тот день по пути из бассейна, всегда лучше знать правду.

Коробка была на прежнем месте, под кроватью. Я вытащила её и поставила к себе на колени, пытаясь собраться с силами, чтобы заглянуть внутрь.

– Всегда лучше знать правду, – прошептала я сама себе. А потом, с полуприкрытыми глазами, я подняла крышку, почти как в замедленной съёмке, как будто коробка могла взорваться у меня в руках. Но мама, должно быть, помнила про тот день, когда она потеряла сознание, больше, чем сказала мне. Коробка была пуста. В ней не было ничего: ни фотографии, ни потрёпанного лоскутка ткани с вышитыми на нём словами «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Ничего.

Я уронила коробку на кровать, оглядела комнату. Фотография должна быть где-то здесь. Если она была достаточно ценной, чтобы тайно хранить её столько лет, мама не могла просто выбросить её. Я вытащила ящик прикроватного столика. В нём лежала книга, упаковка бумажных платочков и разные другие мелочи. Я пролистала книгу, чтобы проверить, не спрятала ли мама фотографию между страницами, а потом вывалила всё содержимое ящика на кровать – но снимка там не было.

Я перешла к гардеробу, схватила все сложенные блузки, как следует встряхнула их и уронила на пол. Где она могла спрятать фото? Оно было таким маленьким. Оно могло быть где угодно. Мама даже могла забрать его с собой в больницу – в кармане или в сумке. Я была решительно настроена найти его. Меньше всего мне хотелось, чтобы мама снова заболела, но мне казалось, что я зашла слишком далеко, чтобы сдаться теперь.

У неё была целая уйма вещей, аккуратно висящих на плечиках. Всё её юбки и пиджаки, которые она носила на работу, и куча платьев, которые она никогда не надевала, но всё равно хранила – из года в год. Они были шёлковые, яркие, как те платья, которые носила Стелла. Пару минут я гладила их, пытаясь представить маму, молодую и весёлую, одетую в эти шелка. Потом я отодвинула их в сторону и заползла в гардероб.

Он был глубже, чем мне казалось, и за висящими на перекладине вещами было непроглядно-темно. Я стала щупать вокруг себя, пока мои глаза привыкали к темноте. Похоже, здесь не было ничего, кроме двух обувных коробок, сложенных у задней стенки шкафа – одна поверх другой. В первой лежала пара блестящих чёрных туфель на высоких каблуках. Мамины рабочие туфли. Я отпихнула их в сторону и схватила вторую коробку.

Я сразу же поняла, что в ней нет никакой обуви, ещё до того, как открыла её. Коробка была старая, с выпирающими боками, её стягивала широкая бельевая резинка. Я выползла из гардероба и с минуту сидела на полу, держа коробку на коленях. И прежде чем передумать или испугаться, я содрала резинку и подняла пыльную крышку.

Коробка была набита старыми газетными вырезками, фотографиями, рисунками – а ещё в ней лежал блокнот. Моё дыхание участилось, желудок кувыркнулся, как будто я была на самой верхней точке «американских горок» и вот-вот должна была помчаться вниз. Я взяла первую вырезку. Заголовок кричал на меня большими жирными буквами:

ТРАГЕДИЯ НА ОЗЕРЕ! ВОСХОДЯЩАЯ

ЗВЕЗДА ПЛАВАНИЯ УТОНУЛА!

Я прочитала статью три раза, но она по-прежнему оставалась для меня какой-то бессмыслицей. Местная девочка утонула в озере. Это случилось на поле неподалёку от Эмбл-кросс. Она была великолепной пловчихой, однако решила нырнуть поглубже, чтобы покрасоваться. Лето было жарким, озеро начало пересыхать, вода была не настолько глубокой, как обычно, и девочка ударилась головой о камень. Её мать была с ней, но не смогла её спасти. К тому времени, как девочку вытащили из озера, было уже слишком поздно. Согласно статье, этот несчастный случай произошёл двенадцать лет назад. За два месяца до моего рождения. И девочку звали Роза-Мэй.

Глава двадцать первая

Я прочла следующую вырезку, потом следующую. Факты лежали прямо передо мной, чёрным по белому, но я никак не могла их осознать.

Розе-Мэй было двенадцать лет. Она плавала с двухлетнего возраста и завоевала множество медалей. Но озеро было непригодно для плавания, оно было полно камней – несчастье только и ждало, чтобы случиться. Было проведено расследование, но коронер тоже пришёл к заключению о случайной смерти. Третья статья была о родителях девочки. Её мать, Трейси, была на большом сроке беременности, когда случилась эта трагедия. Она была на месте происшествия, но не умела плавать. Её подруга Стелла сказала, что Трейси никак не может себя простить и, наверное, будет до конца жизни испытывать чувство вины.

Я хотела перестать читать, но не могла. Я хотела порвать все эти газетные вырезки до единой и отмотать время назад, к тому моменту, когда я сидела на кухне у миссис Джексон. Бисквит ворочался у меня в желудке, угрожая вырваться наружу, но я продолжала читать.

Отца девочки звали Бен Миллер. В статье говорилось, что он тоже не мог себя простить. Он должен был провести тот роковой день с дочерью, но они поссорились, и она выбежала из дома. Трейси побежала за ней, но Бен был слишком сердит. До этого случая они с дочерью были очень дружны, даже неразлучны, но в тот день не поладили.

В вырезках были и фотографии. Но я по-прежнему не могла это всё осмыслить. Снимки озера и моей мамы. Была даже одна фотография Стеллы. И фото Розы-Мэй. Одно и то же фото, чёрно-белое, зернистое и слегка размытое. У неё были длинные тёмные волосы и сверкающие глаза. Она была одета в сарафан. В тот же самый выцветший сарафан, который моя Роза-Мэй носила всё лето. Я на секунду крепко зажмурилась, словно могла изгнать это изображение.

Блокнот на самом деле оказался дневником. Маминым дневником. Страница за страницей были заполнены её мелким, аккуратным почерком. Несколько записей смазались и расплылись, как будто она плакала, когда писала их. Дневник начинался в июне, в год моего рождения, и заканчивался тоже в июне – следующего года. Я прочитала наугад одну запись из середины дневника.

1 февраля

Сегодня самый холодный день за зиму. Когда мы проснулись, сад был покрыт толстым слоем инея, и Бен сказал, что озеро, наверное, замёрзло. Картина замёрзшего озера преследует меня. Роза-Мэй, вмёрзшая в озеро. Конечно, я знаю, что на самом деле её там нет, её тело совсем не там, но я хотела бы, чтобы он этого не говорил. Мне хочется взять большой котёл кипящей воды, отнести в поля и вылить в озеро. Бекки, должно быть, почувствовала моё настроение. Она весь день плакала, липла ко мне, просилась на руки. Она не захотела обедать, и было невозможно успокоить её. В конце концов Бен потерял терпение и выскочил из дома. Я хотела побежать за ним, умолять его остаться и помочь мне с ребёнком, но я знала, что он скажет «нет». Он вернулся домой только к ужину – замёрзший, руки у него были синими от холода. Я сварила ему суп, его любимый, но он не захотел его есть. Как долго ещё он собирается наказывать меня?

Я сидела среди разбросанных газетных вырезок, держа на коленях дневник, когда услышала, как мама вернулась из больницы. Я прислушалась, не раздастся ли голос Стеллы, но мама была одна. Словно в трансе, я встала, сгребла несколько вырезок и спустилась вниз. Мама стояла у стола, гладя ладонью собранный пазл. Услышав мои шаги, она подняла взгляд.

– Кто такая Роза-Мэй? – спросила я, не желая услышать ответ. Мама вскинула руки к лицу, качнулась вперёд и ухватилась за спинку стула, чтобы удержать равновесие. Я протянула статьи, зажатые в кулаке. – Кто она? – требовательно повторила я. – Кто она такая?

– Я собиралась сказать тебе! – вскрикнула мама и сделала шаг ко мне. – Вот почему мы вернулись сюда. Я собиралась рассказать тебе всё, но я не знала как.

– Рассказать мне что? – спросила я. – Кто она? Я видела фото, которое ты прятала под кроватью. Ребёнок в розовом одеяле. Это была Роза-Мэй? И где мой отец? Зачем ты собирала все эти газетные вырезки? Что они значат? – Вопросы хлынули из меня лавиной.

Мама опустилась на стул.

– Я собиралась рассказать тебе всё, Бекки. Вот почему я приняла эту работу, вот почему мы переехали обратно в Оукбридж. Но это обернулось кошмаром. Я хотела поступить правильно, ради тебя, но у меня было такое чувство, будто я переживаю всё заново.

– Ты говоришь загадками! – закричала я. – Просто расскажи мне! Что случилось с Розой-Мэй? Кто она такая?

– Не кто такая, – сказала мама срывающимся голосом. – Кем была. Она была моей дочерью. Моей прекрасной дочерью. – Слёзы покатились по лицу. Я замотала головой, совершенно сбитая с толку.

– Я не понимаю, что ты говоришь. Роза-Мэй – моя подруга. Она не может быть твоей дочерью. Она моя подруга. – Я чувствовала, как тяжесть непонимания клонит меня к земле. Это было всё равно что знать и не знать одновременно.

Мама тоже будто сгибалась под незримой тяжестью.

– Перестань, – всхлипнула она. – Перестань. Она не твоя подруга. Не говори так.

– Это правда. Я докажу тебе. Я встречалась с ней каждый день в Саду Бабочек. Она моя лучшая подруга. Мы с ней искали голубянку-аргуса. У меня есть её фотографии. Куча фотографий. Я покажу тебе.

Мне показалось, что мама сейчас упадёт в обморок.

– Прекрати это! – закричала она. – Прекрати так говорить. Ты не встречалась с ней. У тебя нет никаких фотографий. Она мертва! – Она зажала уши руками, но я не могла остановиться.

– Нет, она не мертва! Она не может быть мертва. – Я уронила вырезки и достала свой телефон. – Смотри, я покажу тебе! Я докажу тебе! – Но уже в этот момент где-то в глубине души я сознавала, что Розы-Мэй не будет на фотографиях. Я знала это, но всё равно должна была взглянуть – чтобы доказать самой себе. Я листала их вверх и вниз, мой палец скользил по экрану. Все те снимки Розы-Мэй, которые я делала… как она ищет муравьёв, ныряет в озеро, ходит на цыпочках вокруг Скалы Бабочек… всё было на месте – муравьи, озеро, скала, но Розы-Мэй там не было. Ни на одном фото. Как будто её стёрли.

– Почему ты мне не сказала? – прошептала я, только сейчас испугавшись. – Почему ты так долго хранила это в секрете? – Я смотрела на маму, и ужасная, душераздирающая правда просачивалась в мой мозг, точно яд. Все эти мелочи, которые никак не доходили до меня раньше. Тот факт, что я никогда не видела Розу-Мэй за пределами Сада, никогда не видела, как она ест, никогда не встречала её отца или кого-то ещё из её знакомых. То, как Джоан и Мэгги постоянно твердили о том, как хорошо было бы мне с кем-нибудь подружиться; как они тревожились за меня.

– Я должна пойти к ней, – слабым голосом произнесла я. – Она ждёт меня на мосту.

Мама попыталась перехватить меня.

– Перестань, – ещё раз повторила она. – Роза-Мэй мертва. Она была моей чудесной девочкой, но я не смогла её спасти. Я пыталась, видит Бог, я пыталась, но не сумела.

Я толкнула её изо всех сил.

– Но она всё ещё там! – закричала я. – И я нужна ей! Ты ничего не понимаешь! – Я была так зла, что хотела ударить маму, причинить ей боль. – Почему ты её не спасла? ПОЧЕМУ ТЫ ПОЗВОЛИЛА ЕЙ УМЕРЕТЬ? – Я неожиданно бросилась к пазлу и сгребла его, смешивая детали. – Это всё, что тебя волнует! – Я бросала кусочки пазла в неё, одну горсть за другой. Небо, поля, ярко-красные маки.

Мама снова попыталась схватить меня, но я оттолкнула её с дороги, схватила одну из статей и выбежала из дома.

По пути до Сада я ни разу не остановилась. Было невероятно жарко, солнце пылающим шаром висело в небе. Я слышала, как мама окликает меня, но не стала оглядываться. Я должна была увидеть Розу-Мэй. Прикоснуться к ней. Сказать, как сильно я её люблю. Она ждала меня на мосту. Я увидела её ещё издали. Чувствуя прилив облегчения, я побежала к ней через поле.

– Я знала, что ты вернёшься, – приветствовала она меня, когда я подбежала ближе. Её руки всё ещё были неподвижно сложены на груди, словно она так и не пошевелилась с тех пор, как я покинула Сад несколько часов назад. – Я знала, что ты выберешь меня, а не Мака.

Я ступила на мост, спотыкаясь и размахивая газетной вырезкой.

– Смотри. Я нашла это спрятанным в мамином гардеробе. – Я согнулась вдвое, пытаясь перевести дыхание. Я боялась взглянуть на Розу-Мэй, боялась того, что могу увидеть. – Я знаю, что случилось. Я знаю всё.

Роза-Мэй ахнула. Она схватила меня за руку, вырвала статью у меня из пальцев и швырнула её в воду. Взгляд у неё был диким, полным ярости.

– Отпусти! – сказала я, но её ногти лишь глубже впились в моё запястье. – Отпусти, Роза-Мэй, ты делаешь мне больно.

– Значит, теперь ты знаешь, – произнесла она, придвигая лицо вплотную к моему.

– Пожалуйста, Роза-Мэй…

– Теперь ты знаешь всё о своей старшей сестре. Забытой сестре! О той, кого оставили в озере!

– Ничего подобного. – В её хватке я чувствовала себя слабой. Я пыталась поднять или отдёрнуть руку, но Роза-Мэй была слишком сильна.

– Кем ты вообще себя возомнила? – прошипела она. – Ты украла у меня мою мать, украла мою жизнь. – Её лицо почти соприкасалось с моим. Оно было искажено и полно ненависти.

– Ты сказала, что твоя мама умерла. Почему ты так сказала? Во всём этом нет никакого смысла. Ни в чём.

– Для меня она всё равно что мертва, – бросила она. – Она оставила меня в воде! Она предпочла тебя. Свою драгоценную нерождённую детку. Она покинула меня! – Пальцы её сжались ещё сильнее. – Почему ты должна встречаться с парнями? Ходить в новую школу? Прожить ту жизнь, которую полагалось прожить мне? Как ты думаешь, каково было мне быть запертой здесь на все эти годы? Запертой на двенадцать долгих, одиноких лет, пока ты где-то там жила мою жизнь. – Её голос неожиданно смягчился. – Но это больше не имеет значения, верно, Бекки? Потому что теперь мы вместе. Ты останешься здесь, со мной, как положено хорошей девочке.

– Что ты имеешь в виду? – Она по-прежнему сжимала моё запястье. – Ты делаешь мне больно.

– Бекки и Роза-Мэй. Наконец-то вместе. Я ждала тебя так долго.

– Отпусти, Роза-Мэй, – взмолилась я. – Я не понимаю. Ты меня просто пугаешь.

– Бекки! – У края поля внезапно появилась мама.

– Мама! – Я попыталась разжать пальцы Розы-Мэй, но она заломила руку мне за спину и потащила меня через мостик к другому берегу озера.

– Бекки! – закричала мама. – Отойди от озера!

Я пыталась, но не могла. Роза-Мэй тащила меня к краю воды. Волокла меня по берегу, толкала меня к воде.

– Теперь ты никогда не сможешь покинуть меня, – сказала она, обхватив меня обеими руками.

– Перестань! Я же не умею плавать! – Вода была холодной как лёд. Из моих лёгких разом вышел весь воздух. – Отпусти меня, Роза-Мэй, пожалуйста!!

Её тихий голос звучал у меня над ухом:

– Я же говорила тебе, что найду способ сделать так, чтобы лето было вечным.

Я пыталась упереться в землю пятками, сопротивляться Розе-Мэй, но всё было бесполезно. Она была намного сильнее меня. В её хватке я казалась беспомощной, едва способной шевелиться. Она тащила меня всё глубже, дальше в озеро, пока вода не сомкнулась у меня над головой.

Глава двадцать вторая

Вода была холодной и тёмной. Странные картины наполняли мой мозг, прокручиваясь, словно фильм… Роза-Мэй в тот первый день, когда она выпрыгнула прямо передо мной, уперев руки в бока. Мы с Маком, сидя в его шалаше, играем в крестики-нолики. Кроссворд мистера Джексона. Мамин пазл, растерзанный на сотни кусочков. И мой отец. Я видела своего отца, но я была маленькой, лет, наверное, двух, и он держал меня на руках, в безопасности.

Какой-то звук ворвался в безмолвие. Это было моё имя, приглушённое, далёкое. Я услышала его снова. Я задёргала ногами, толкаясь вверх, к этому звуку, но Роза-Мэй тянула меня вниз. Я стала лягаться сильнее, стремясь навстречу голосу, и мы всплыли, прорвав поверхность воды. Свет был ослепительным. Воздух хлынул в мои лёгкие. Я увидела маму – она стояла у края воды, выкрикивая моё имя. Этот звук, казалось, наполнял весь Сад. Голос её был слышен отчётливо, но её лицо расплывалось у меня перед глазами. Я пыталась позвать на помощь, но прежде чем сумела произнести хоть слово, снова оказалась под водой.

Паника заполнила каждый уголок моего мозга; картины исчезли. Теперь мы с Розой-Мэй висели в толще воды лицом к лицу. Я снова ударила ногами, сильнее, чем прежде, изворачиваясь всем телом. Мои руки были свободны. Я оттолкнулась от неё, дёргаясь в воде. Мы снова всплыли наверх. Я глотнула воздух, высматривая маму, но она исчезла. Меня охватил ужас. Я попыталась повернуться, чтобы охватить взглядом берег, но хватка Розы-Мэй была похожа на стальные кандалы, и спустя секунду я снова оказалась под водой.

Теперь в голове у меня было совершенно пусто. Руки Розы-Мэй крепче обвились вокруг меня, и спустя несколько беспомощных рывков ногами я сдалась. Было спокойно, тихо. Вода была полна пузырей. Что-то было такое насчёт пузырей – что-то, что говорил Мак, – но я не могла вспомнить, что именно, и эта мысль растворилась в воде, уплыла прочь. Мне хотелось спать, я погружалась в воду, как в сон. У меня не осталось сил, чтобы достичь света, пробивавшегося сверху.

Я услышала что-то. Вода вокруг меня задвигалась, сначала мягко, потом с силой. Издали донеслись другие звуки – слишком смутные, чтобы что-то значить. Но потом меня схватили чьи-то руки; отчаянные, цепкие руки, которые тащили меня к свету.

– Бекки!

Это была мама. Она держала меня. Тянула меня.

– Бекки, посмотри на меня. Я тебя держу. Бекки, открой глаза. Очнись, Бекки! Очнись!

Мама? В воде? Трясёт меня? Я силилась собраться с мыслями.

– Держись за меня, Бекки. Помоги мне. Здесь неглубоко. Давай, Бекки. Мы почти выбрались. Давай!

Ещё больше рук. Волокут меня наверх. Переворачивают меня.

Свет. Холод. Воздух.

Я хрипела, отчаянно втягивая воздух. Большими глотками. Глубокими, судорожными вдохами.

– Ох, Бекки! – Мама уткнулась лицом мне в грудь, всхлипывая. – Прости меня! Мне так жаль, ужасно жаль!

– Мам… – хриплым шёпотом отозвалась я. – Мам, мне холодно…

Мой рот был наполнен водой, и я перекатилась на бок, откашливаясь.

– Бекки! О, слава богу! Я думала, что потеряла тебя. Я не смогла бы выдержать. Я не смогла бы жить с этим. Только не снова!

Я цеплялась за неё, продолжая кашлять. Она тоже была мокрой и дрожала от холода. Она прыгнула в воду? Она спасла меня? Вокруг толпились другие люди, склонившись над нами.

– Всё в порядке, – сказала мама. – Спасибо вам за помощь, но теперь всё в порядке.

Она крепко прижала меня к себе, раскачиваясь туда-сюда. Люди начали расходиться.

Моё тело казалось тяжёлым, словно придавленное чем-то. Я пыталась сделать глубокий вдох, но у меня не было сил. Мы сидели там, раскачиваясь, слишком потрясённые, чтобы говорить.

– Что ты сделала, Бекки? – спросила в конце концов мама. – О чём ты думала?

– Это была Роза-Мэй, мам, – прохрипела я, горло у меня всё ещё саднило. – Она хотела, чтобы я вместе с ней оказалась в воде. Она всё лето умоляла меня пойти плавать с ней, практически каждый день, но я слишком боялась. Мак начал учить меня плаванию, но я не осмеливалась плавать с Розой-Мэй. Она была просто бешеной, мам. Она ныряла в озеро и оставалась под водой целую вечность. Я это ненавидела. – Я попыталась сесть, неожиданно придя в ужас. – Где она сейчас? Всё ещё в озере?

– Нет, Бекки, – всхлипнула мама. – Прошу тебя. Здесь нет никакой Розы-Мэй. Роза-Мэй умерла давным-давно.

– Я тоже не понимаю этого, мам, но она здесь, я клянусь. Я знаю, что она умерла, я это осознала, но она по-прежнему в озере. Как долго я пробыла в воде? Две минуты? Три? Ты можешь увидеть её в любую секунду.

Я окинула взглядом поверхность озера. Она была совершенно неподвижной, но я знала трюки Розы-Мэй.

– Я серьёзно, мам. – Я не знала, как заставить её поверить мне. – Она тащила меня в воду. Ты должна была видеть её. Мы провели вместе всё лето, гуляли по Саду, искали голубянку-аргуса. Роза-Мэй рассказала мне древний миф: если первой за лето увидеть голубянку-аргуса, то человек, которого ты любишь больше всего, придёт к тебе на встречу, но, если она сядет на плечо, значит, этот человек придёт только для того, чтобы попрощаться навсегда…

– Перестань, Бекки! Ты бредишь…

– Нет, это не бред, это правда. Мы с ней подружились, но она не хотела, чтобы я общалась с Маком. Она ревновала. Она хотела меня только для себя. – Я пыталась подняться, отчаянно рвалась из маминых рук, но она удерживала меня. – Отпусти меня. Отпусти! Мы должны найти её!

– Нет, Бекки! – Мама обняла меня ещё крепче, так, что я не могла пошевелиться. – «Скорая помощь» уже едет сюда. Тебе нужен покой. Роза-Мэй не в воде. Она умерла давным-давно. Её здесь нет. Ты в безопасности.

Я помотала головой, силясь увидеть озеро. Мама ошибалась. Я чувствовала, что Роза-Мэй смотрит и ждёт.

– Но я не понимаю, – произнесла я. – Я ничего не понимаю.

Мама гладила меня по голове.

– Это я во всём виновата, я должна была с самого начала рассказать тебе правду. Я совершила ужасную ошибку. Твой отец хотел, чтобы я рассказала тебе, и Стелла тоже – они говорили, что ты имеешь право знать, что это нужно сделать, – но я не могла заставить себя заговорить об этом. Я хранила всё это, чтобы показать тебе, все вырезки, все фотографии, но каждый раз, когда я пыталась найти слова, у меня начинала раскалываться голова. Я хотела рассказать тебе, но просто не могла.

– Расскажи сейчас, – слабо сказала я. – Расскажи мне всё. Но пожалуйста, мам, просто поверь мне. Она здесь.

Я прижалась к ней, на какое-то время почувствовав себя в безопасности, и мама начала рассказывать.

Глава двадцать третья

– Роза-Мэй всегда была неординарной, – начала мама. – Она так сильно отличалась от твоего отца и меня, что мы когда-то шутили: должно быть, её подменили в больнице и выдали нам не того ребёнка. Она пыталась бегать ещё до того, как научилась ходить. Честно говоря, нам трудно было поспевать за ней. Мы были очень молоды – мне было восемнадцать, когда я родила её, – но даже при этом она всегда была на шаг впереди нас, и это порой было утомительно. Она блистала во всём, за что бралась, но плавание было её страстью. Ты уже знаешь, она научилась плавать к двум годам. Твой отец прозвал её Рыбкой. Она выступала в соревнованиях по плаванию за свою школу и за графство. Говорили, что когда-нибудь она может попасть на Олимпиаду. Мы очень гордились ею, Бекки, у нас всё было хорошо, но потом мы обнаружили, что у нас будет второй ребёнок. К тому времени Розе-Мэй было почти двенадцать, она пошла в среднюю школу, и мы думали, что она будет в восторге. Она годами умоляла нас родить ей сестрёнку, но мы всегда отшучивались, что она одна заменяет полный дом детишек. Мы сказали ей сразу же, как только убедились, что у неё наконец-то будет сестрёнка, – но она приняла это известие совсем не так, как мы ждали. Она ужасно ревновала, убеждённая, что мы будем любить этого ребёнка больше, чем её. Что нам не хватит любви на двоих детей.

Мама на несколько минут умолкла, крепче обняв меня. Я чувствовала, что Роза-Мэй слушает. Вбирает каждое слово. Я не видела её, но знала, что она здесь.

– Она начала бунтовать, – продолжила мама, – затевать с нами ссоры, проверять границы, задерживаться допоздна, не говоря нам, где была. Она всегда была мотивированной, настроенной быть лучшей, но тут начала пропускать тренировки. Сказала, что они её больше не волнуют. Твоему отцу было очень трудно принять это. Они всегда очень дружили, и он ужасно гордился ею. Он не мог понять, куда подевалась его милая дочурка. Это разбивало ему сердце.

– Она говорила мне, что они были дружны, – сказала я, глядя на маму. – Сказала, что у них была особая связь.

Мама сделала глубокий, прерывистый вдох и продолжила, словно не слыша меня.

– По мере развития моей беременности дела становились всё хуже. Наверное, мы избаловали Розу-Мэй, ведь столько лет она была единственным ребёнком в семье. Или, быть может, произошло слишком много перемен сразу – и переход в среднюю школу, и всё остальное… не знаю. Я пыталась анализировать это так много раз, чтобы понять, почему ей так трудно было принять это. В конце концов она начала уходить из дома на много часов. Она приходила сюда, к озеру, и бродила тут в одиночку. Тогда здесь не было Сада Бабочек, только поля с озером посередине. В тот день, в день несчастья, она должна была выступать на водном празднике. Мы собирались отвезти её туда и болеть за неё, но врач беспокоился за меня. У меня было очень высокое давление. Он сказал, что хочет, чтобы я приехала в больницу, сдала анализы и прошла сканирование, – и назначил приём на этот самый день. Стелла предложила поехать болеть за Розу-Мэй вместо меня, но та взбесилась. Сказала, что не хочет видеть никакую Стеллу, что мы уже предпочитаем младшую дочь старшей. Вышла крупная ссора, и Роза-Мэй выскочила из дома. Твой отец отказался пойти за ней. Он сказал, что устал от всех этих споров. Вымотался. Но я побежала за ней, хотела её уговорить. Когда она увидела меня, то стала хорохориться ещё сильнее, нырять напоказ, насмехаясь надо мной – мол, я выгляжу жалко, не умея плавать.

Мама перевела дыхание и продолжила:

– «Подойди и уведи меня», – дразнилась Роза-Мэй, а потом ныряла в озеро и оставалась под водой так долго, что я с ума сходила от тревоги. Всплыв, она смеялась, словно это была невероятно забавная шутка. Я умоляла её выйти из воды, пойти домой. Обещала, что отменю визит к врачу, перенесу на другой день, чтобы она могла поехать с нами и увидеть на экране свою маленькую сестрёнку. И наконец она успокоилась. Она выбралась из озера, и мы пошли, держась за руки. Помню, как я сжала её руку – и она сжала мою в ответ, и в тот момент я действительно думала, что всё будет в порядке. У неё просто трудный период, чёрная полоса, вот и всё. Но потом она обернулась. «Ещё один нырок!» – крикнула она и побежала к озеру. Я никогда не забуду, как она мчалась через траву, её прекрасные волосы развевались за спиной. Этот момент преследует меня все двенадцать лет. Это был последний раз, когда я видела её живой. Она нырнула в озеро, наполовину извернувшись, чтобы убедиться, что я смотрю. Это сбило её, и она вошла в воду под неправильным углом. Должно быть, она ударилась головой о камень. Это всё случилось так быстро! Сначала я даже не осознала. Я думала, что она опять принялась за своё – сидит под водой, чтобы напугать меня. Я ждала и ждала. Мне показалось, будто прошло несколько часов… а потом до меня дошло, что что-то не так. Что она не выныривает. Я была совсем одна, Бекки. Я не знала, что делать. Я подбежала к берегу озера и вошла в воду. Она была такой холодной – такого холода я никогда не чувствовала. Я пыталась добраться до Розы-Мэй, но мои ноги запутались в водорослях. Они были везде, обвивали мои лодыжки, как будто тащили меня вниз. Я чувствовала, как погружаюсь. Я пыталась успокоиться, освободить ноги, но я была такой тяжёлой и неуклюжей, что это было невозможно. На несколько секунд всё вокруг потемнело. Я старалась сохранить дыхание. Я видела, где Роза-Мэй, но не могла дотянуться до неё. Прошло слишком много времени. Это был кошмар. Я звала её, просила держаться, говорила, что всё будет в порядке, но она не шевелилась. Она лежала так неподвижно! Я крикнула ей, чтобы она хотя бы пошевелилась, – я знала, что теряю её. Я кричала и кричала. Это последнее, что я помню перед тем, как потеряла сознание. Я очнулась в больнице. Мне сказали, что какой-то мужчина выгуливал собаку около озера. Он не видел, как Роза-Мэй нырнула, но услышал мои крики. Он был очень сильным и хорошо плавал. Он сумел вытащить меня из озера, но к тому времени, как он достал Розу-Мэй, к тому времени, как прибыла «Скорая помощь», было уже слишком поздно.

Голос её сорвался, и она обняла меня ещё крепче, раскачиваясь взад-вперёд.

– Бедная Роза-Мэй, – произнесла я, содрогнувшись. – Совсем одна в воде… Ей, должно быть, было ужасно холодно.

– Сначала мы оба винили каждый себя, – сказала мама. – Твой отец думал, что это его вина – ведь он не последовал за ней после ссоры. Но я знала, что виновата я, потому что не спасла её, когда у меня был шанс. Я снова и снова проигрывала в памяти эти моменты в воде, словно они замкнулись у меня в мозгу в какое-то ужасное кольцо. Мы раздирали себя на части. Для нас как будто погас свет. Ты была единственным, что заставляло нас двигаться дальше, Бекки, – мысль о новой жизни. Ты родилась через две недели после похорон, и акушерка сказала, что это из-за стресса. Ты появилась на свет так стремительно, что не было времени послать за твоим отцом. Он был возле озера. Он проводил здесь каждый день, иногда даже спал на берегу всю ночь. Он пытался смириться с тем, что произошло, но не мог. Сказать по правде, он слегка сошёл с ума. Обезумел от горя. Он начал винить меня. Сказал, что я предпочла нашего нерождённого ребёнка Розе-Мэй.

Я посмотрела на маму:

– Но именно так Роза-Мэй сказала на мосту. Она сказала, что ты выбрала меня, а не её. Знаешь, она ненавидит меня.

Мама взяла меня за руку:

– Пожалуйста, Бекки, я хочу, чтобы ты услышала то, что я говорю. Нет никакой Розы-Мэй – её больше нет. Это было тяжёлое время для тебя. Переезд в Оукбридж, столько времени, проведённого в одиночестве, и все эти недели тебе нечего было делать – конечно, это повлияло на твою стабильность. Это моя вина. Мне следовало заметить, что что-то не так, но я была слишком поглощена своим горем и страданием. Должно быть, возвращение сюда всколыхнуло в тебе какие-то давние воспоминания – то, что ты услышала от нас в раннем детстве, до того, как твой отец ушёл.

– Значит, именно так и случилось? – спросила я, отчаянно пытаясь уследить за маминым рассказом. – Это тогда мой отец ушёл от нас?

– Он не смог справиться, Бекки. Он любил тебя, но ему трудно было находиться рядом с тобой. Ты в этом не виновата. Просто ему было слишком тяжело – заботиться о новорождённом ребёнке, когда он только что потерял свою драгоценную Розу-Мэй. Он основал в её память фонд. Сначала он хотел построить мемориал, но потом придумал Сад Бабочек. Он всё организовал сам и был настолько занят этим делом, что у него не оставалось времени на нас. Там был большой камень – бабочки любили на нём сидеть, потому что он нагревался от солнца. Бен сказал, что это единственное место, где он чувствует себя близко к Розе-Мэй. Единственное место, где он хочет быть.

– Скала Бабочек, – пробормотала я.

– Да, верно. Скала Бабочек или Скала Розы-Мэй, как он начал называть его. Я сама не могла приходить в Сад – это было слишком больно, – а Бен не мог надолго оставаться за его пределами. Мы спорили день и ночь. Я хотела, чтобы он проводил больше времени со мной, больше времени с нами, но когда я просила его об этом, он смотрел прямо сквозь меня, словно меня не существовало. Он несколько раз пытался научить тебя плавать, брал тебя с собой в досуговый центр, но ты ненавидела это. Он окунал тебя в воду, но ты начинала кричать во весь голос. Он не понимал, хотел, чтобы ты была такой же, как Роза-Мэй. Однажды я услышала, как он называет тебя «моя маленькая Роза-Мэй», и именно тогда всё посыпалось. Мы поссорились так сильно, как никогда раньше, и он сказал, что больше не может это вынести, что он уходит. Он отправился путешествовать и в конце концов добрался до Австралии. Его семья уже жила там – его родители и его сестра, – так что он там и остался.

В горле у меня встал огромный комок, полностью его перекрыв. Неудивительно, что бассейн показался мне таким знакомым. Но думать о том, что папа хотел бы, чтобы я была Розой-Мэй, было невероятно горько.

– А как же мы? – спросила я. – Когда мы покинули Оукбридж?

– Вскоре после этого. Тебе тогда было примерно два с половиной года. Мне нужен был новый старт. Я не могла справиться со всеми этими воспоминаниями и с тем, что все знают о случившемся. Ты же видела, как тут обстоят дела. Я знала, что думают люди – как могла мать позволить своему ребёнку утонуть? Но клянусь, Бекки, я сделала всё, что могла, чтобы спасти её. И я хотела рассказать тебе обо всём, но чем больше времени проходило, тем труднее это становилось. Я хотела защитить тебя от прошлого. Я не хотела, чтобы ты чувствовала, будто растёшь в тени Розы-Мэй, или винила себя в том, что случилось.

– Значит, вот где он? – прошептала я. – Мой папа… он в Австралии?

Мама опять вдохнула – глубоко, судорожно.

– Он был там ещё несколько месяцев назад, но теперь он едет домой, Бекки. Перед нашим возвращением сюда он написал мне короткое сообщение о том, что собирается приехать в Оукбридж и увидеть тебя. Вот почему я вернулась. Я хотела дать вам обоим шанс узнать друг друга по-настоящему. У меня была мысль, что если мы будем здесь жить, то сможем снова стать семьёй. Мне казалось, что прошло достаточно много времени, что я достаточно сильна, чтобы посмотреть в лицо прошлому, – но это оказалось слишком больно.

Мой рот приоткрылся сам собой. Мой отец, оказывается, едет домой, чтобы повидать меня.

– Я слышу «Скорую помощь», – сказала мама, оглядываясь через плечо. – Им нужно проверить твоё состояние. Ты испытала сильное потрясение.

Через поле к нам бегом бросились двое мужчин, несущих огромную сумку. Они сказали, что их зовут Нейтан и Дэнни, завернули меня в одеяло и задали мне уйму вопросов, но я никак не могла сосредоточиться. Получается, что мне вовсе не нужно искать голубянку-аргуса. Мой отец возвращался домой.

– Они хотят отвезти нас в больницу, – сказала мама, помогая мне подняться на ноги. – Просто чтобы убедиться, что твои лёгкие в порядке, что ты не наглоталась воды.

Я стряхнула её руку:

– Извини, но сначала я должна найти Розу-Мэй. – Мама открыла рот, но ничего не сказала. – Я серьёзно, мам. Я не могу уйти не попрощавшись.

Всё это время я чувствовала, что Роза-Мэй здесь. Она стояла на мосту и смотрела на нас. Она выглядела по-другому – блёклой, выцветшей. Как будто озеро наконец вытянуло из неё жизнь. Я больше не боялась. Я знала, что она не сделает мне ничего плохого. Я поняла: она вообще никогда не хотела мне навредить, просто она была одинокой и обиженной. Обиженной на то, что её жизнь оборвалась так рано.

– Я здесь, Роза-Мэй, – сказала я, откидывая одеяло и взбегая на мостик. К своей старшей сестре. Я обвила её руками и притянула к себе, гладя по голове. Я подумала о той фотографии, где Роза-Мэй была новорождённым младенцем, завёрнутым в розовое одеяльце, и обняла её ещё крепче.

– Мне жаль, что мы не нашли голубянку-аргуса, – прошептала она.

– Это неважно. Зато мы нашли друг друга.

– Я люблю тебя, Бекки. Я вовсе не хотела пугать тебя. Я просто хотела, чтобы ты осталась со мной. Мне было так одиноко!

– Я тоже люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. И мама тоже. Она никогда не переставала тебя любить, ни на одну секунду.

– Знаю, – всхлипнула она, слёзы катились по её лицу. – Я слышала её.

Мы стояли на мосту, обнимая друг друга в последний раз. Она казалась лёгкой, словно воздух пролетал прямо сквозь неё. Она исчезала, ускользала прочь.

Мама сделала шаг ко мне и позвала:

– Идём, Бекки.

– Мне нужно идти, – сказала я, обнимая Розу-Мэй ещё крепче.

Она сплела свои пальцы с моими, так, что невозможно было различить, где заканчивается её кисть и начинается моя.

– Спасибо, Бекки. Спасибо за это лето, за то, что помогла мне. Я никогда тебя не забуду.

– Я тоже никогда не забуду тебя, Роза-Мэй.

Мама подошла ко мне сзади, положила руку мне на плечо и повела прочь с моста. Я оглянулась, но Роза-Мэй исчезла. Раздался тихий плеск, и по воде побежала рябь, распространяясь по всему озеру.

– Прощай, Рыбка, – прошептала я. – Я люблю тебя.

Глава двадцать четвёртая

Едва начав говорить, мама уже не могла остановиться, словно у неё сорвало переключатель. Она говорила всю дорогу до больницы и всю обратную дорогу, и чем больше она говорила, тем более оживлённой становилась. Она последние десять лет хранила всё под замком в своей памяти – она сказала, что это был единственный способ, позволявший ей справиться с болью. Но по мере того как она рассказывала историю этих ужасных лет, она словно бы медленно возвращалась к жизни.

Нас продержали в больнице целую вечность. Врачи волновались, что мама недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы позаботиться обо мне, и их беспокоило моё здоровье. Медсестра Пэм была на дежурстве, и ей очень хотелось узнать, как я вообще оказалась в воде, если не умею плавать. Я никому не рассказала про Розу-Мэй. Я вообще почти ничего не говорила: все разговоры я оставила маме, и она каким-то образом сумела убедить их, что мы в полном порядке.

– Я знаю, что подвела тебя, – сказала она по пути домой. – Храня тайну Розы-Мэй, скрывая всё от тебя… это было худшее, что я вообще могла сделать.

– Ты же не знала, – возразила я. – Ты только пыталась делать то, что считала самым правильным в тот момент. Но я не понимаю одного. Я не спрашивала тебя про моего отца после того, как он уехал? Я не интересовалась, где он?

Мама вздохнула:

– Конечно, спрашивала. Некоторое время ты спрашивала о нём каждый день – это разрывало мне сердце. Но когда мы переехали, ты пошла в ясли, завела новых друзей и, казалось, забыла о нём. Ты перестала спрашивать меня, где он и когда вернётся. А потом однажды я услышала, как ты говоришь одной из своих подруг, что никогда не видела своего папу. Объяснять, что на самом деле ты его видела, но он бросил тебя, было бы слишком жестоко. Теперь я знаю, что это было неправильно, ужасно неправильно, но в то время мне казалось, что так будет милосерднее.

Дом был в полном хаосе, особенно кухня. Повсюду валялись газетные вырезки и кусочки пазла. Трудно было поверить, что всего несколько часов назад мы стояли здесь, крича друг на друга. Казалось, с тех пор прошло много дней или даже месяцев.

– Извини меня за пазл, – произнесла я. – Я не понимала, что делаю. Я была очень напугана и зла.

Мама развернула меня, взяв за плечи, и вывела из кухни.

– Пожалуйста, не извиняйся, Бекки. Мне плевать на этот пазл. Я начала собирать их после смерти Розы-Мэй, чтобы приглушить боль, но теперь они мне больше не нужны. Сейчас я напою тебя чем-нибудь сладким и горячим и уложу в постель, а потом приберу.

Я спала крепче, чем за все недели после переезда в Оукбридж. Мне не снилась ни Роза-Мэй, ни мой отец, но каким-то странным образом я чувствовала, что они оба близко. Мой отец должен был вернуться в Оукбридж со дня на день, и, лёжа в постели, я осознавала, что моя «засыпательная» мечта может действительно стать реальностью. «Бекки Миллер, я искал тебя последние двенадцать лет!» И я шептала про себя в темноте: «Всё в порядке, папа, лучше поздно, чем никогда».

Я проснулась от запаха яичницы с беконом.

– Доброе утро, соня, – сказала мама, когда я спустилась вниз. – Знаешь, уже полдень. Я рада, что ты выспалась. Тебе это было очень нужно.

В кухне царил безупречный порядок. Мама открыла все окна и стояла у плиты, одетая в красивое летнее платье.

– Знаешь, я тут подумала… – Она протянула мне полную тарелку еды. – Может быть, пригласишь Лору к нам в гости? На грядущие выходные или на следующие после них?

– Не знаю, мам. С тех пор как мы приехали сюда, мы с ней почти не переписывались.

Мама села за стол вместе со мной.

– Что ж, подумай об этом и скажи мне. Если захочешь, я могу позвонить её маме. Ах да, и после того, как ты доешь, я хочу кое-что тебе показать. В моей комнате.

Мама разложила на своей кровати кучу вещей. Там была деревянная шкатулка для украшений, дневник, который я нашла в обувной коробке, несколько фотографий и письмо. Сначала она открыла шкатулку и вложила мне в руки потрёпанный лоскуток ткани.

– Я хочу, чтобы это было у тебя, – объяснила она. – Роза-Мэй сделала это для меня на День матери, когда ей было десять лет. Понимаешь, я думала, что она забыла. Прошёл целый день, а она не подарила мне открытку, не спела песню, даже не поздравила. Мне было очень обидно. Помню, я сказала твоему отцу, что даже просто открытка – это было бы мило, но когда я пошла спать, я обнаружила на своей подушке вот это. Она ждала весь день, чтобы сделать мне сюрприз. Это было в её характере.

Мамины глаза наполнились слезами, но она взяла в руки дневник, твёрдо намеренная продолжить.

– Это мой дневник. Я вела его после твоего рождения, делая записи каждый день в первый год твоей жизни. Честно говоря, это нелёгкое чтение, и я не предлагаю тебе заглянуть в него прямо сейчас, но он будет лежать здесь – если ты когда-нибудь захочешь побольше узнать об этих давних днях.

Я не сказала ей о том, что уже прочла одну ужасную запись из этого дневника.

– Что это? – спросила я, беря в руки письмо.

– Это от твоего папы. Оно пришло всего несколько недель назад, сразу после того, как я бросила работу. Я собиралась отдать письмо тебе, Бекки, но я знала, что должна сначала рассказать тебе о Розе-Мэй, а я, как ни жаль, не чувствовала в себе достаточно сил.

Я провела рукой по конверту. Он так и оставался запечатанным.

– Это мне? Папа написал его мне?

– Да, милая, это тебе. Я не читала его, я не знаю, что в нём.

Я посмотрела на маму:

– Стелла сказала, что мой папа был очень хорошим человеком. Она сказала, что он был добрым и заботился о животных.

Слёзы выкатились из маминых глаз и потекли по лицу.

– О да, это так, – выговорила она. – Он был замечательным человеком, единственным мужчиной, которого я когда-либо любила, но, когда теряешь ребёнка, это может сотворить с тобой ужасные вещи, Бекки.

Мы сели на кровать, обнявшись. Я больше не злилась на маму; я знала, что она делала всё, что могла.

– Знаешь, что я хотела бы сделать? – сказала я спустя некоторое время, чуть-чуть отодвинувшись. – Это может оказаться тяжело для тебя, но я хотела бы навестить могилу Розы-Мэй.

Мама достала из ящика своего прикроватного столика бумажный платок и вытерла глаза.

– Нет, я думаю, это будет хорошо и правильно, – ответила она. – Я должна была сделать это уже давно, а с тобой прийти туда будет легче.

Мы посетили кладбище позже в тот же день. Могила Розы-Мэй пряталась в тёмном, тенистом углу под раскидистым дубом. Она выглядела печальной, неухоженной, забытой. Мы принесли с собой садовые инструменты и красивые свежие цветы и подстригли траву. Мама рассказала мне о похоронах, на которые она не смогла пойти, потому что была слишком больна. Она призналась мне, что для неё это было одним из самых больших сожалений. В тот же день отец Хилл навестил её, чтобы постараться утешить. Он сказал, что теперь Роза-Мэй стала одним из ангелов господних и что, где бы она ни была, она поймёт, но маме всё равно казалось, что она снова подвела свою дочь.

– Ты поэтому не хотела пойти на крестины Альберта? – спросила я. Мама кивнула:

– Я не хотела снова увидеть отца Хилла. Я слишком боялась того, что он может мне сказать.

– А как насчёт миссис Уилсон? Она тогда уже жила в Оукбридже?

– Нет, Бекки, я же говорила тебе: я никогда не встречала миссис Уилсон до того, как она зашла к нам познакомиться.

– Но она всегда смотрит на меня так, как будто знает…

Мама опустилась на колени.

– Знает что?

– Ну, я не знаю… Ты бы видела её лицо – оно такое кислое!

– Ну, может, у неё и не самое дружелюбное выражение лица в мире, – с улыбкой согласилась мама, – но на твоём месте я не делала бы преждевременных выводов.

– Ты ни за что не догадаешься, что сказал Мак. Он сказал, что миссис Уилсон проводит сеансы экзорцизма. Ну, знаешь, как в фильмах ужасов, когда они приходят к людям домой, чтобы избавить от злых духов и всего такого!

Мамино лицо снова стало печальным. Она посмотрела на могилу Розы-Мэй и покачала головой:

– Здесь нет никаких злых духов, Бекки. Только долгожданный покой для замечательной, талантливой девочки, чья жизнь слишком рано оборвалась.

Я всё время ждала, что мама снова уйдёт в себя, замолчит, уляжется в постель, но этого, к счастью, не произошло. Следующие несколько дней она искала работу, обзванивала компании, рассылала своё резюме. Она готовила горячую еду, прибиралась в доме, а в конце недели мы посетили мою новую школу. Школа находилась на окраине Фарнсбери, недалеко от досугового центра. Мы ехали на автобусе, и я рассказывала маме о своих уроках плавания с Маком и о том, как я решительно настроена учиться. Я была уверена, что она рассердится, но она была полностью за моё дальнейшее обучение.

Она даже сказала, что, возможно, попробует тоже посещать курсы плавания.

Я не сразу вскрыла письмо от папы. Я так и не узнала, кто написал ту первую записку в начале лета, но сейчас у меня в руках было настоящее письмо от моего отца, и мне было страшно. Что, если там сказано что-нибудь ужасное, например, что он решил остаться в Австралии или что он возвращается но не хочет видеть меня? В конце концов, Стелла помогла мне решиться. Спустя несколько дней после случившегося она заехала повидать нас.

– Я так долго хотела отдать тебе это, – сказала она, протягивая мне старое фото. – Я нашла его засунутым в древний альбом, но твоя мама не хотела, чтобы я показывала его тебе – пока она не расскажет тебе про Розу-Мэй.

На снимке были папа и я перед входом в Сад Бабочек. Было трудно отчётливо разглядеть папино лицо, потому что он держал меня на руках и мы улыбались друг другу. Я была одета в розовый сарафанчик и розовый чепчик и крепко цеплялась за папу, мои пухлые детские ручки обвивали его шею.

– Это был день открытия Сада Бабочек, – пояснила Стелла. – Ровно год спустя после смерти Розы-Мэй, и открытие должно было стать торжественным событием в память о её жизни.

– А почему ты говоришь «должно было»? – спросила я, всё ещё глядя на фото. На себя на руках у папы.

– Он не смог справиться, – тихо сказала мама. – Там были все. Все наши друзья из деревни, друзья Розы-Мэй из школы, Стелла, Колин и Мак, Джексоны, отец Хилл. Они все пришли, чтобы отдать дань уважения её памяти, но у Бена случился странный срыв.

– Что произошло? Какой странный срыв?

– Ему показалось, что он видит Розу-Мэй в воде. Он прыгнул в озеро, чтобы попытаться спасти её, звал на помощь. Он даже позвонил в службу спасения. Мы не смогли уговорить его даже выйти на берег. Мы пытались успокоить его, делали всё возможное, но он был убеждён, что она там.

– Может быть, она и была там, – тихо произнесла я, но мама уже повернулась к Стелле, и они потерялись в прошлом, разговаривая про тот давний день в Саду – день, когда мой папа увидел Розу-Мэй в озере.

Я взбежала наверх, в свою комнату, прижимая фотографию к сердцу, и бросилась на кровать. Письмо лежало у меня под подушкой. Я достала его и вскрыла конверт. Оно было довольно коротким, всего одна страница, и написано было на плотной белой бумаге.

Моя дорогая Бекки!

Очень трудно писать это письмо после того, как прошло столько времени. Твоя мама, наверное, сказала тебе, что я еду домой, и я хотел бы, чтобы ты знала: моё величайшее желание – снова увидеть тебя. Я очень о многом хотел бы поговорить с тобой, многое объяснить. После смерти Розы-Мэй я пытался быть для тебя отцом, отцом, которого ты заслуживала, но я постоянно делал всё неправильно. Моё сердце было разбито, Бекки, и я не мог его склеить. Но теперь многое изменилось. Мне пришлось уехать так далеко лишь для того, чтобы понять, что больше всего на свете мне хочется быть рядом с вами.

Я пойму, если ты не захочешь видеть меня. Мы никогда не сможем вернуть прошедшие годы, и я уверен, что вначале я буду казаться тебе чужим человеком. Но я надеюсь, что со временем мы сможем заново познакомиться и подружиться друг с другом.

Я думаю вернуться в Англию в начале сентября, но буду ждать от тебя известий, прежде чем снова связаться с тобой.

А пока что посылаю тебе целый океан любви.

Папа

Глава двадцать пятая

До конца этого лета я ещё только раз приходила в Сад Бабочек. Мак пошёл со мной, и мы сидели на скамье у озера, разговаривая. Погода менялась. Было по-прежнему жарко, но небо затянули плотные облака, впервые за несколько недель скрывая солнце. Стелла рассказала Маку о том, что случилось, – о смерти Розы-Мэй и о том, что я собираюсь встретиться с моим отцом, когда он вернётся, – но мы практически не говорили об этом.

– Передавали, что сегодня, попозже, будет дождь, – сказала я. – Знаешь, я даже не помню, какой он – дождь, так давно его не было!

– Он мокрый, – отозвался Мак, ухмыляясь. – Кстати, это напомнило мне: ты готова к следующему уроку плавания?

– А ты всё ещё хочешь учить меня? – робко спросила я, поглядывая на него. Я всё ещё не могла уложить в голове тот факт, что он хочет общаться со мной.

– Ты шутишь? – фыркнул он. – Напоминаю, третий урок – это пузыри. Пузыри – это самый лучший урок из всех!

– Да, хорошо, но что будет после пузырей? Ведь не настоящее плавание, да?

– Послушай, Бекки, это не просто так называется уроками плавания. В какой-то момент тебе придётся поплыть по-настоящему. Но не волнуйся, я буду рядом, чтобы спасти тебя, если что-то случится. Если будет нужно, я даже сделаю тебе искусственное дыхание – поцелуй жизни, так сказать!

Я почувствовала, что краснею, и отвела взгляд, желая, чтобы моё лицо поскорее остыло. Как он мог такое ляпнуть? Как он мог говорить о поцелуях? Я уже хотела предложить пройтись или купить что-нибудь поесть – что угодно, лишь бы сменить тему, – когда увидела голубую бабочку, порхающую над мостом. Она отличалась от всех тех голубых бабочек, которых мы с Розой-Мэй видели раньше, – меньше и изящнее.

– Смотри, – выдохнула я.

– Куда? – спросил Мак.

– Смотри, вон там. Та голубая бабочка. Я думаю, это может быть голубянка-аргус. Я не уверена, но есть в ней что-то такое…

Мак собрался уже спросить меня, о чём я говорю…

– Ш-ш-ш, не двигайся.

Бабочка летела в нашу сторону, словно танцуя над высокой травой, перелетая с цветка на цветок. Когда она приблизилась, я увидела, что крылышки у неё тёмно-голубые, с тонкой серебристой каймой по краю. Моё сердце заколотилось чаще.

– Это она, – прошептала я.

Мак взял меня за руку, и я затаила дыхание, когда бабочка затрепетала у нас над головами. Воспоминания хлынули в мою голову потоком: ранняя утренняя охота у кустов эрики; первый раз, когда я увидела Скалу Бабочек; то, как мы лежали в траве с Розой-Мэй, пока она рассказывала мне древний миф.

– Всё в порядке, – сказала я, улыбаясь, когда бабочка спорхнула и села мне на плечо. – Это Роза-Мэй, она просто пришла попрощаться.

Мы сидели некоторое время и смотрели, как голубянка-аргус летит обратно через мостик и исчезает из виду. И пока мы так сидели, на землю упали первые капли дождя. Мы вскинули головы к небу, тихо смеясь от восторга, а потом, без предупреждения, тучи обрушили на нас ливень.

– Идём! – воскликнул Мак, вскакивая на ноги. – Пора уходить!

И мы побежали к выходу, держась за руки и смеясь во весь голос.

Примечания

1

ТАРДИС – машина времени в виде полицейской будки из британского сериала «Доктор Кто».

Content

Энн-Мари Конуэй
Лето сумрачных бабочек

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Примечания