Тони Эрли

Мальчик Джим

Саре Калифорния

«Нравится мне здесь в сарае», – сказал Уилбур.

«Люблю все, что связано с этим местом».

Э. Б. Уайт. «Паутина Шарлотты»

Tony Earley

JIM THE BOY

© Tony Earley, 2000

© Перевод. М. Панфилова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Пролог

Мистеру Эймосу Глассу

Линз-Маунтин, Северная Каролина

16 июня 1924

Дорогой мистер Гласс.

С тяжестью на сердце пишу я вам сегодня, ибо сына вашего, Джима Гласса, двадцати трех лет отроду, господь забрал к себе. Немногим более недели тому назад Джим ушел утром работать на хлопковое поле, но в полдень домой не вернулся. Там же в поле мой брат Эл нашел его, уже мертвого. Доктор сказал, что у него не выдержало сердце, но он недолго страдал. Я знаю, что и мать Джима умерла так же и в молодом возрасте. Это очень прискорбно, что вам приходится получать второй раз в жизни такую новость. Я искренне вам сочувствую.

Как вам известно, Джим был женат на моей сестре Элизабет, которую все знают как Сисси. Она переживает смерть Джима особенно тяжело и сейчас чувствует себя плохо. Так как вы последние несколько лет с Джимом жили порознь, она попросила меня не писать вам сразу, а подождать, пока его похоронят, и я уважил ее просьбу, ибо она супруга умершего. Так же, в соответствии с ее желанием, мы похоронили Джима по христианскому обряду, в том самом поле, где он упал. Заказали соответствующий камень на место его последнего пристанища, а также ограду, чтобы отделить могилу от внешнего мира. Мне очень жаль, что вам не представилась возможность уладить те разногласия, которые были у вас с Джимом. Я любил Джима как родного брата и благодарю господа за то драгоценное время, когда он, будучи членом нашей семьи, жил с нами. В эти печальные дни я также часто вспоминаю те случаи, когда мог бы проявить более терпения и доброты, чем тогда выказывал. Молюсь сейчас о том, чтобы умирая он не держал против меня зла на сердце.

Но пора гнать печаль прочь!

Я сегодня пишу вам, чтобы поделиться и другой, чрезвычайно радостной новостью. Сисси родила вчера сына, вашего внука, которого в память об отце назвала Джимом Глассом. Джим замечательный ребенок, с хорошим весом, желтыми волосиками, и легкие у него – будь здоров! И хотя в нашем доме сейчас царит скорбь, появление Джима напомнило нам, что жизнь продолжается и, по велению господа, нам должно трудиться, даже когда мы в печали и не понимаем Его судьбоносного плана. Каждый крик Джима – это призыв к каждому из нас делать все, что в наших силах. Это еще и напоминание о любви нашего Спасителя. (Насколько тяжелее было бы наше горе, не будь с нами Джима!) Как я уже ранее упоминал, Сисси не очень хорошо себя чувствует, и в таком состоянии в настоящий момент не может принимать посетителей. Надеюсь, что в будущем наступит тот момент, когда вы встретитесь со своим внуком и он облегчит ваше горе так же, как сейчас наше.

Мистер Гласс, я клянусь вам, что мы будем воспитывать Джима в кругу нашей семьи и постараемся, с божьей помощью, вырастить его таким, каким хотел бы видеть его отец. Джим был добрым человеком, хорошим христианином, работал не покладая рук. Он – часть нашей семьи, он был и вашей частицей, и, пока сын его ходит по этой земле, имя его не будет забыто.

Надеюсь, что письмо это найдет вас в добром здравии и та радость, которую оно содержит, облегчит горе, которое вы переживаете в данный момент, тяжесть которого трудно себе представить.

Искренне ваш,

Зино Макбрайд (шурин Джима)

Книга I. Мальчик, у которого день рождения

Завтрак

Нечто, подобное чуду, произошло в эту ночь: возраст Джима стал обозначаться двузначным числом. Когда он ложился спать, ему было девять, а проснулся уже десятилетним. Казалось, эта цифра имела свой вес, и его Джим расценивал как подарок. Теперь у него, как и у родных дядей, возраст имел две цифры. Он улыбнулся, потянулся, вдохнул свежий утренний воздух и уловил запах очага, аромат печеного хлеба, прохладный речной запах росы. Нечто, не похожее на утренний свет, заглянуло в окно комнаты, а некто, не похожий на темноту ночи, уставился на него во все глаза. Уставшего от пения сверчка сморил сон: он работал всю ночь. Джим поднялся, чтобы встретить поджидавший его день.

Мама Джима открыла заслонку кухонным полотенцем. Мама была высокой, бледной, привлекательной, со стройной белой шеей. Хоть ей не было еще и тридцати, она носила черную длинную юбку, которая принадлежала когда-то ее матери. Из-за этого наряда она не казалась старше, но люди, находившиеся с ней в комнате, вели себя скованно. Им казалось, будто эта женщина сошла с какой-то старинной фотографии. В те дни, когда мама надевала эти длинные одежды, Джим придерживал вторую дверь, ту, что с сеткой от насекомых, чтобы она не хлопала.

– Ну вот и он, – сказала мама. – Мальчик, у которого день рождения.

Сердце Джима мгновенно взлетело, совсем как клочок бумаги при дуновении ветра, и тут же опустилось на землю. Любовь к матери дополнялась сопереживанием, которое – и Джим чувствовал это – не оставляло его никогда. Со смертью отца в матери что-то надломилось, и исправить это было невозможно. Она тянула за собой тяжесть постигшего ее горя, как волочат плуг. Дяди, женщины в церкви, люди в городе давно уже отказались от попыток уговорить ее оставить этот плуг там, где он лежит. Вместо этого они привыкли просто переступать борозды, которые этот плуг оставлял, либо проходить между ними. Джим знал только одно: маме тяжело, и он играет в ее горе определенную роль. Когда она наклонилась над ним, чтобы поцеловать, щеки ее пахли сиренью так сладко и в то же время так грустно, как свежеперевернутая земля когда-то в церковном дворе.

– О, Джимми, – сказала она, – как это так получилось, что тебе уже десять лет?

– Я и сам не знаю, мама, – ответил Джимми. Он и по правде не знал. Был так же изумлен этим фактом, как и она. Вот он уже прожил десять лет. А отца его, которого тоже звали Джим Гласс, вот уже десять лет и неделя как нет в живых. Было о чем поразмыслить до начала завтрака.

Мама вынула из печи хлеб и положила его в соломенную корзину. Джим понес корзину в столовую. Дяди сидели у длинного стола.

– А это кто такой? – спросил дядя Корэн.

– Не знаю, – отозвался дядя Эл.

– Кто бы он ни был, – заметил дядя Зино, – выглядит он забавно.

– Вы ж все знаете, кто я, – сказал Джим.

– Не стал бы этого утверждать, – ответил дядя Корэн.

– Я Джим.

– Это как это? – удивился дядя Эл.

– Да ладно вам, – сказал Джим.

Дяди Джима были высокими, худощавыми мужчинами, широкоплечими, с большими руками. Каждое утро они все вместе съедали две дюжины лепешек, омлет из дюжины яиц и тарелку ветчины. После этого они пропускали по кружечке черного кофе и высокому стаканчику парного молока.

– Эти лепешки ты там взял? – спросил дядя Зино.

Джим кивнул.

– Тогда присаживайся.

Во всем, что Джим ни делал, он старался подражать дядям. Он поедал лепешки и яйца до того момента, когда начинал понимать, что его может стошнить. Когда дядя Зино в конце концов заметил: «Не хватит ли тебе наворачивать, Док?» – Джим опустил вилку, будто получил на то разрешение.

Дядя Зино был старшим дядей Джима. Ему перевалило за сорок. Дяди Корэн и Эл были близнецами. Каждый из них клялся, что не похож на другого, хотя, ясное дело, это было неправдой. Они выглядели абсолютно одинаково, если не знать их как следует. Но даже те, кто знал, случалось путали их. Никому из дядей не казалось смешным, что они жили в одинаковых домах. Дяди Эл и Корэн построили их, когда еще были молодыми, но, как и дядя Зино, так никогда и не женились. В большинстве комнат у них и мебели-то не было; кухонная плита имелась только в доме у дяди Зино.

Мама Джима готовила и стирала на всех. Когда она сказала, что это для нее слишком трудно, дяди наняли еще одну женщину ей в помощь. Дядя Корэн заправлял продуктовой лавкой и хлопкоочистительной машиной. Дядя Эл управлялся на фермах. Дядя Зино работал на фермах вместе с дядей Элом и по утрам в воскресенье запускал мельницу. Будучи главой семьи, он присматривал за всеми остальными. Время от времени дяди злились друг на друга, и на несколько дней дядя Эл и дядя Корэн удалялись в свои дома сразу же после ужина. Там они и сидели, каждый у своего очага, каждый на своем крыльце, и советовались сами с собой, пока гнев не утихал. Хотя в общем-то все в семье ладили друг с другом, так что грубые слова непривычно резали ухо Джиму, все равно как гимн, сыгранный не в том ключе.

Джим похлопал себя по животу:

– Теперь я продержусь до обеда, – сказал он.

– Ты основательно подкрепился, – сказал дядя Корэн.

– Понятно, – сказал Джим, – мне ж теперь десять лет.

– Ну-ну, – проговорил дядя Эл.

– Я тут подумал, что мне пора уж выходить на работу вместе с вами, – заявил Джим.

– Гм, – сказал дядя Зино.

– Я подумал, может, я буду полезен. Смогу рыхлить кукурузу.

– Мы вообще-то принимаем помощь только из надежных рук, – заметил дядя Зино. – На тебя можно положиться?

– Да, сэр, – ответил Джим.

– И ты не боишься работы?

– Нет, сэр.

– Что скажете, ребята? – спросил дядя Зино.

Дяди Эрл и Корэн посмотрели друг на друга. Дядя Корэн подмигнул.

– Думаю, он подойдет, – сказал дядя Эл.

– Тогда давайте попробуем, – отозвался дядя Зино.

Рабочий день

После завтрака дядя Корэн пошел открывать лавку. Джим поехал в поле на грузовике с дядей Зино и дядей Элом. Он стоял в кузове грузовика и смотрел поверх крыши кабины. Одной рукой он придерживал соломенную шляпу, а другой держался за борт грузовика. В этот ранний час мир вокруг казался сотворенным заново, еще не завершенным; воздух, все еще сладкий от росы, казался новым изобретением. В низине у реки среди деревьев бродили еще призраки тумана. Шоссе вело прямо к восходящему солнцу; но стоило только солнцу оторваться от дороги, как оно сразу отдалилось и от них. Небо за какой-то миг, который Джим не смог и заметить, так быстро он прошел, – окрасилось в синий цвет, будто пробуя его впервые и сомневаясь, понравится ли такой цвет всем. И Джим рассмеялся, сам не зная почему.

У берега реки их встретили пятеро чернокожих мужчин, которые выполняли полевые работы. Они жили в лесу на холме за новой школой. Работники подошли к грузовику и без лишних слов взяли мотыги из кузова. Джим выхватил себе самую новую мотыгу. Ее черенок был еще блестящим, лак с него еще не слез, а лезвие еще не тронуто ржавчиной. Дядя Зино покачал головой.

– Эту, друг, ты отдай-ка Аврааму, – сказал он.

У Авраама были седые волосы. Он помнил еще тот день, когда солдат сказал ему, что он свободен. Большинству людей, что жили на холме, он приходился отцом или дедом. Джиму не хотелось отдавать Аврааму свою мотыгу.

– Я хочу эту мотыгу, – сказал Джим.

– А я вот эту, – предложил Авраам и взял из кузова последнюю. Черенок ее был наполовину отломан. Все остальные мотыги уже разобрали.

– Эта для Джима, – сказал дядя Зино. Он взял новую мотыгу у Джима из рук, а Авраам передал Джиму мотыгу с разбитой ручкой. Джим понимал, что лучше сейчас промолчать.

– Что ж, пройдемся мотыгами, – сказал дядя Зино.

– К обеду ты будешь радоваться, что взял эту, – сказал Авраам. – Она хорошая и легкая.

Джим все еще злился.

– Мне сегодня десять лет, – сказал он.

– Вот это да! – ответил Авраам.

Вместе с дядями и работниками Джим пошел по влажной траве в дальний конец к кромке поля. Трава промочила насквозь штанины комбинезона; они холодно липли к ногам. Мужчины друг за другом выходили из ряда и вставали с расчетом, чтобы за каждым осталось по две полосы. Каждый пройдет один ряд до конца, а потом вернется назад по другому ряду. Тогда каждый из них возьмет еще по две полосы. Так они взрыхлят все поле. Джим взял себе две борозды рядом с дядей Зино.

Дядям кукуруза была по колено, а Джиму доходила почти до пояса. Поле занимало тридцать акров. Чтобы все его прополоть и взрыхлить, потребуется несколько дней. А после того, как они закончат, дядя Эл придет с мулами и культиватором и пройдется плугом по междурядьям. Тогда уж не останется никакой травы и сорняков, и ничего не будет мешать росту кукурузы. И в конце лета будет что продавать, и что размолоть в муку, и чем накормить мулов.

Дядя Зино встал на борозду Джима. Щеки мальчика вспыхнули. Он почувствовал, что все работники смотрят сейчас на него.

– Вот так делай, старик, – сказал дядя Зино. Лезвие мотыги пускаешь под стебель, а потом тянешь на себя. Так ты кукурузу не повредишь.

– Я знаю, как мотыжить, – сказал Джим.

– Покажи! – отозвался дядя Зино.

Джим разрубил мотыгой маленький кустик травы. Лезвие ударило прямо по стеблю кукурузы. Кукуруза стала медленно падать, почти как дерево. Джим услышал, как засмеялись рабочие.

– Вот тебе и одна галка, – проговорил дядя Зино.

Дядя Зино никогда не порол Джима, но мальчик всегда опасался, что такое может случиться. Дядя Зино вел счет галочкам, которые касались Джима, и говорил, что заносит их в специальную книгу. Когда Джим совершал какой-нибудь хороший поступок, он объявлял, что стер одну галку или две. Как подсчитал Джим, для полного баланса иногда оставалось стереть всего одну или две галочки.

– Все из-за этой мотыги, – сказал Джим. Конец рукоятки сломанной мотыги был как копье острый.

Дядя Зино опустился на колено и посмотрела Джиму в лицо.

– Джим, – сказал он, – у меня нет времени на то, чтобы спорить с тобой по поводу мотыги или выслушивать твои объяснения. Что ты хочешь: помогать мне или отправиться домой?

– Я хочу тебе помогать, – ответил Джим.

– Ну хорошо. Тогда смотри.

Дядя Зино резко подрубил мотыгой пучок травы, с которым не справился Джим. Трава свободно поддалась, и он бросил ее в междурядье.

– А теперь ты сделай так же.

Джим поддел маленький росток клевера.

– Вот и хорошо, – заметил дядя Зино. – Оказывается, мотыга здесь ни при чем.

Дядя Зино вернулся на свою полосу. Работники и дядя Эл уже были заняты делом. Дядя Эл – немного впереди остальных. Ни один из дядей не любил, когда его хоть в чем-то обходили. Да и Джим не любил проигрывать. Он решил, что к концу поля обойдет Авраама. Тогда, может быть, дядя Зино после обеда отдаст сломанную мотыгу Аврааму. А может, он отправит Авраама домой.

Не поднимая головы, Джим старательно прополол землю в своем ряду вокруг первых десяти стеблей кукурузы. Сорняки и траву он складывал в аккуратные кучки. На десятом стебле он наткнулся на пучок травы, который не хотел поддаваться мотыге. Джим встал на колени и потянул его вверх обеими руками. Трава не поддавалась. Он воткнул под траву острую часть рукоятки и использовал ее как рычаг. Мальчик проталкивал ее под траву до тех пор, пока корни сами не выскочили с отрывистым звуком. Джим поднял пучок травы в воздух, как трофей. Так поднимают большую рыбу. К корням прицепился кусок земли размером с кошку. Джим огляделся, не наблюдает ли кто за ним, но никого не было. Он вообще никого не увидел, пока не разогнулся. И дяди, и работники ушли вперед на сотню ярдов и продолжали медленно удаляться. Дядя Эл был впереди всех. За ним по пятам рыхлили полосы дядя Зино и Авраам. Джим обернулся и посмотрел на начало своего ряда. До него можно было доплюнуть. Он посмотрел в другом направлении, вдаль, на конец ряда. До перелесков вдоль реки, казалось, было так же далеко, как до луны. А дяди, хоть и ушли далеко от Джима, обработали менее четвертой части поля. Джим не представлял себе, как он сможет пройти свой ряд до конца, не говоря уж о соседнем. Мальчику стало ясно, что он пустился в путешествие, которое не сможет завершить. Внутри у него сгустились тучи, и он готов был разрыдаться.

Сам факт, что он готов расплакаться, разозлил Джима. Он пошел в атаку на поле, будто рубил мотыгой змей. Джим наносил удары почти вслепую – и по этому сияющему утру, и по траве, и по клеверу, и в ярости своей срубил еще один стебель кукурузы. Рыдание, поджидавшее своей очереди где-то в животе, вырвалось из горла и на секунду повисло в воздухе тихим, бессвязным звуком, который услышал один лишь Джим.

Дяди и работники шли все дальше и дальше, на ходу работая мотыгами. Джим решил, что если дядя увидит еще один срубленный стебель кукурузы, то ему несдобровать. Сама мысль о том, что дядя Зино на него разозлится, была невыносима. Джим встал на колени и вырыл в земле руками небольшую ямку. Он воткнул в нее конец стебелька и прикопал его землей. Потом утрамбовал землю ладонями, чтобы стебель стоял ровно.

Джим поднял мотыгу и почесал нос тыльной стороной ладони, а ладонь вытер о штанину. Ему стало спокойнее. Он решил, что поработает до обеда. Как можно уйти раньше, мальчик себе плохо представлял, зато знал, что после обеда дядя Зино не заставит его идти в поле, если он сам этого не захочет.

Джим бросил камешек на то место, где начал работу. Мальчик часто так делал, чтобы замерять расстояния. Хотелось видеть, как много он прополол. Однако камешек оказался плоским и слишком легким и улетел немного в сторону. Джим поискал вокруг и нашел другой камень. Не так-то просто найти хороший камень для бросания среди этой рыхлой земли в низине у реки. Мальчик бросил три или четыре камня и с удовлетворением отметил, что не может докинуть камень до того места, откуда начал работу. Стало казаться, что он все-таки продвинулся вперед.

Подняв мотыгу, Джим заметил, что она по длине почти как бейсбольная бита. Он схватил ее рукоятку чуть выше лезвия и прокрутил пару раз, практикуясь. Найдя подходящий камень, он подбросил его вверх и ударил по нему рукояткой мотыги. Вот вам и первый страйк[1].

Из-за лезвия удар получился неудачным. Только после двух взмахов Джим попал по камню, и тот улетел вправо за границы поля. Фол-бол[2].

Он бросил еще три камня, прежде чем получил удовлетворительный результат, и вновь вернулся к сорнякам, что росли в поле.

Под ногами Джим увидел камень, похожий на наконечник стрелы. Он выкопал его мотыгой, но обнаружил, что камень утолщен книзу и округлен у основания; он был похож на наконечник стрелы. Джим всего один раз нашел каменный наконечник стрелы, а вот дяди часто их выкапывали и приносили Джиму. Больше всего везло дяде Корэну. Стоило ему выйти в поле, как он обязательно возвращался с находкой. А когда дядя Корэн был мальчиком, он даже нашел каменный нож. Он хранил его в коробке из-под сигар на каминной полке у себя в спальне и не собирался отдавать его Джиму. Джим боялся, что до того, как он научится находить каменные наконечники, дяди подберут их у реки. Дядя Зино его успокоил, сказав, что всегда можно будет выкопать еще: каждый раз, когда поле вспахивают плугом, на поверхности появляются все новые и новые находки.

Джим внимательно изучил камень, который держал в руке. Может, кто-то только начал делать наконечник стрелы. Сам он не был уверен, но у дяди Корэна об этом можно будет спросить за обедом. Он много знает о том, как жили индейцы. Дядя Корэн рассказывал, что индейцы разводили костер, ударяя два камня, один о другой. Джим собрал небольшую кучку сухой травы и нашел еще один камешек подходящего размера. Он поднес камни близко к траве и стал ударять один о другой, пока не появились искры. Однако трава не загоралась. Джим никак не мог понять, как же индейцы могли таким образом разжигать костер. Также он не мог себе представить, как индейцы делали каноэ из коры деревьев, умудрялись близко подкрадываться к оленю, чтобы убить его стрелой из лука. Джиму всегда хотелось быть индейцем, но ковбоем стать проще. Он не умел ходить бесшумно в лесу, разжигать костер, ударяя камни друг о друга. Ковбои по крайней мере пользуются спичками и ружьями. Правда, они еще должны уметь оседлать быка на родео. Джим не знал, хватит ли у него когда-нибудь духу оседлать быка. Ему стало казаться, что он никогда ничего не достигнет. И конец поля стал казаться еще дальше, чем когда он смотрел на него недавно.

Джим чувствовал, что комбинезон его пропах потом. Он потрогал материал штанины тыльной стороной ладони. Джинсовая ткань была горячей на ощупь. Джим сел на корточки. Солнце – маленькое и белое, а небо совсем утратило краски; на нем ни птиц, ни облаков. Глядя на солнце, Джим постарался определить время. Попытка не увенчалась успехом, хоть он и смотрел на солнце сколько мог вытерпеть. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь было так жарко, как сегодня. В грузовике было ведро воды, но Джим знал, что до тех пор, пока ты не вернешься к началу поля, закончив вторую полосу, пить не полагается. Дяди не любили тратить время на ходьбу. И они, и работники уже повернули обратно и продвигались навстречу Джиму. Правда, они были еще довольно далеко, но Джим понимал, что, если он пойдет к грузовику, они это увидят. Из-под его шляпы вытекли две струйки пота, и он стоял и ждал, куда они проложат свой путь. Одна побежала прямо к глазам, а другая скатилась по щеке. В рот залетел комар. Джим его выплюнул. Потом он снял шляпу и стал обмахивать ей лицо, но от комаров это не помогало.

– Чем это ты здесь занимаешься, Док? – спросил дядя Зино.

Джим подскочил. Он даже не заметил, как тень дяди Зино закрыла солнце в том месте, где он сидел на корточках.

– Смотрю на этого богомола, – ответил Джим.

– Он тебя укусил?

– Нет.

Джим сбил жука богомола со стебля кукурузы и разрубил его надвое мотыгой. Теперь он острием рукоятки тыкал в обе половинки.

– Богомолы поедают других жуков, Джим, – сказал дядя Зино. – Если уж тебе захотелось кого-то убить, убей кузнечика. Кузнечики едят кукурузу.

– Да, сэр, – сказал Джим.

Он присыпал две половинки богомола землей. Не прибавится ли еще одна галка в списке дяди Зино, подумал Джим.

– Ну что ж, – сказал дядя Зино. – Давай посмотрим, как ты тут управляешься. – Осматривая землю, он прошел к началу полосы Джима. – Ты пропустил здесь много вьюнков, – заметил он, разгребая почву по пути. – Если их не вырвать, они, прежде чем добраться до кукурузы, заполонят все поле.

Дядя Зино дошел до стебля кукурузы, который Джим срубил, а потом воткнул в землю. Он долго стоял и смотрел на стебель. Потом он его вытащил и, обернувшись, посмотрел на Джима. Очень уж высокий был этот дядя Зино. Джим раньше даже не замечал, какой он на самом деле высокий.

– А с этим что случилось? – спросил дядя Зино.

– Не знаю, – ответил Джим.

– Ты не знаешь, – повторил дядя Зино.

– Нет, сэр, – отозвался Джим.

– Но ты знаешь, что теперь он не вырастет.

Джим кивнул.

– Тогда зачем же ты воткнул его назад в землю?

– Не знаю, – отозвался Джим.

– Ты не знаешь.

– Нет.

Дядя Зино поднял кукурузный стебель как скипетр, чтобы Джим рассмотрел его получше и ответил на заданные вопросы.

– Джим, все остальное, до того самого момента, как ты постарался скрыть это, было всего лишь ошибкой, – сказал он. – Но, как только ты скрыл ошибку, появилась ложь.

Джим смотрел на свой комбинезон. Он почувствовал, как слеза сбежала по его щеке. Он поспешно ее смахнул, надеясь, что дядя Зино ничего не заметил.

Дядя Зино отбросил стебель, будто то была грязь; так отбрасывают что-то постыдное.

– Ты часто мне лгал, Джим?

– Нет, – сказал Джим.

– Мне нужно сомневаться в тебе, в том, что ты мне говоришь правду? У меня никогда не было таких сомнений… так мне пора начать сомневаться?

Джим отрицательно покачал головой. Второй раз выговорить «нет» он просто не мог.

– Так в чем же тогда дело? – спросил дядя Зино.

– Я нехорошо себя чувствую, – ответил Джим.

– Ты болен?

Джим пожал плечами.

– Тогда иди домой, – сказал дядя Зино.

Джим посмотрел в сторону реки на свой ряд. Ему вдруг захотелось закончить работу.

Дядя Зино жестом указал в направлении города.

– Иди, – сказал он. – Если ты болен, тебе нельзя находиться на солнце.

– По-моему, я смогу остаться до обеда.

– Нет, иди домой и скажи маме, что ты заболел.

Джим слегка всхлипнул. Так всхлипывает скаут, когда понимает, что это не поможет.

– Давай, давай, – настаивал дядя Зино.

У края дороги Джим обернулся и оглядел поле. Дядя Зино пропалывал оставленную Джимом полосу. Работники, заканчивая свои полосы, подходили к реке. Дядя Эл все время шел впереди всех. Он уже второй раз за это утро доходил до реки и работал так, будто и не собирался останавливаться.

Неожиданный подарок

Джим шел домой через поля и пастбища. На всем пути он даже не попытался вспугнуть зайчат, прятавшихся в высокой траве оставленного под покос поля. А сняв туфли и переходя ручей, мальчик не стал выслеживать среди камней золотистых рыбок. Он не стал искать среди камней раков и весенних ящериц. Джим особенно любил держать в руке маленьких ящериц и наблюдать, как бьются у них внутри, под бледной тонкой кожей, их крошечные сердечки. И щелкающие клешни свирепых раков ему тоже нравились. Но сегодня он просто перешел на ту сторону ручья, за которой начинался городок, надел туфли и продолжил свой путь. Когда Джим обогнул маленькую полянку в лесу, где стоял нежилой теперь дом, в котором когда-то мать его жила вместе с отцом, он не бросил камень в жестяную крышу и даже не поднялся на скрипучее крыльцо, чтобы заглянуть внутрь через грязные окошки.

В городке Джим обошел стороной дома, в которых жили дяди. Раннее его появление встревожило бы маму. Она непременно уложила бы его в кровать, положила руку ему на лоб, чтобы проверить, нет ли лихорадки. Иногда она заставляла его носить куртку, даже когда на улице было тепло. Она была против того, чтобы он пошел в поле, и согласилась только, когда дяди пообещали не спускать с него глаз. Дядям часто приходилось спасать Джима от ее нежной заботы.

Джим с облегчением отметил, что Элисвилл в эти долго тянущиеся предполуденные часы почти безлюден. Собаки, которые при появлении Джима могли бы залаять или завилять хвостами, спали в круглых углублениях, которые вырыли себе в прохладной земле под крыльцом. Мужчины и ребята, которые могли бы быть поблизости в любое другое время дня, ушли работать. И Джим знал, что женщины готовят сейчас обед для тех самых мужчин, которые придут домой с поля. Городок под солнцем затих и прижался к земле, будто между домами пересеклись прочные нити паутины и привязали их к ней.

Единственной персоной, оказавшейся в поле зрения, был Пит Хант – смотритель с железной дороги. Пит был маленького роста, с большими усами. Он сидел на крыльце железнодорожной станции и читал журнал. Детей Пит не очень-то любил. Если кто-нибудь из них заглядывал в окно грузового отделения, когда Пит сидел на телеграфе, он затягивал шторы. Иногда Пит разрешал Джиму рыться в угольных кучах в поисках ископаемых останков, а бывало, что он сходил с крыльца и прогонял Джима прочь. С Питом ничего никогда нельзя было знать наверняка. Хотя ни разу не бывало, чтобы Пит прогонял его с угольной кучи, когда он приходил туда еще с каким-нибудь мальчиком. Пит посмотрел на Джима поверх журнала.

– Привет, – сказал Джим.

Пит кивнул в ответ, но ничего не сказал. Он поднял журнал повыше, чтобы не видно было его глаз. Когда Джим был совсем маленьким, Пит проводил электропроводку в домах дядей. Почти целый месяц, пока продолжалась работа, мама и Пит, можно сказать, жили вместе с ним в одном доме, но и тогда Пит за все это время почти не разговаривал.

Джим медленно шел по Вокзальной улице по направлению к складу, хотя встречаться с дядей Корэном ему тоже не очень-то хотелось. Не хотелось вдаваться в объяснения. Он уставился в землю, рассматривая оставленные на ней следы, но тоже без особого интереса. Именно сегодня у Джима не появлялось и мысли о том, что он хочет что-то сделать, или об игре, в которую он хочет поиграть, о месте, где ему хочется побывать. Джиму было жаль самого себя, потому что день рождения его оказывался таким невеселым. Не хотелось даже смотреть, куда укатился камешек, который он только что пнул.

Джим был у входа в отель, когда из открытого окна на втором этаже его окликнул Уайти Уайтсайд. Отель находился в непримечательном кирпичном здании, где останавливались коммивояжеры или бригады проводников, поджидавшие свой поезд. Сам Уайти Уайт был коммивояжером в «Гавенор Фидз». Он получал заказы на продукты и семена, которые дяди продавали в своей лавке. Его настоящее имя было Ральф, но он утверждал, что коммивояжера с именем Уайти забыть труднее, чем такого же с именем Ральф. Уайти нравился мальчику, потому что он всегда носил в кармане куртки леденцы и всегда угощал Джима. Дяди говорили, что Уайти Уайтсайд был честным – они никогда не покупали продукты и семена у других коммивояжеров.

– Эй! – прокричал из окна Уайти Уайтсайд. – Привет, Джим Гласс!

Джим посмотрел вверх на окно отеля. Он даже чуть-чуть улыбнулся, но тут же вспомнил, как он сегодня несчастен.

– Привет! – ответил Джим. – Привет, Уайти Уайтсайд.

– Куда собрался? – спросил Уайти.

– Да никуда, – ответил Джим.

– Тогда задержись на минутку, – попросил Уайти. – Видишь ли, я тоже никуда не собираюсь.

Заслышав шаги Уайти Уайтсайда на лестнице отеля, Джим дождался, пока тот покажется на улице. Уайти был худощав и высок, такой же как его дяди. Темно-русые волосы уже начали седеть, но он расценивал это как положительный момент, даже несмотря на то, что был еще молод. Седые волосы у молодого мужчины вкупе с именем Уайти сделают его еще более запоминающимся.

– Что это с тобой приключилось? – спросил Уайти. – У тебя все лицо в грязи.

– Я работал мотыгой вместе с дядями в кукурузном поле, – ответил Джим.

– Вот это хорошо, Джим, – заметил Уайти. – Тяжелый труд мужчине на пользу. От него волосы на груди вырастают. – Он пристально посмотрел на Джима. – Но знаешь, что… Тебе нужно в кармане носить бандану и протирать лицо банданой, а не голой рукой. И тогда, если ты наткнешься по дороге домой на симпатичную девочку, лицо твое не будет замазано грязью.

Джим пожал плечами. Уайти Уайтсайд ему нравился, но иногда он не знал, что ему ответить. Уайти разговаривал с Джимом так, будто Джим уже взрослый. Он даже как-то попросил Джима называть его Уайти, а не мистер Уайтсайд.

– А в общем, – сказал Уайти, – не думаю, что это имеет большое значение.

Джим опять пожал плечами и посмотрел на свои руки. Он вытер их о штанины и потом засунул в карманы.

Уайти Уайтсайд всегда носил костюм и крахмальную белую рубашку. Еще он всегда носил большие шляпы с твердыми полями: фетровые – зимой и соломенные, белоснежно-белые, – летом. Джим подумал, что Уайти Уайтсайд, должно быть, богат.

– Я хотел сказать, – пояснил Уайти, – что для симпатичной девушки, наверное, важнее, есть ли у мужчины хорошая работа, где он трудится как следует, следит, чтобы все было в порядке, – чем есть ли у него грязь на лице. Ты как считаешь?

– Я не знаю, – ответил Джим.

Джим и Уайти постояли на улице, как-то слишком долго ничего друг другу не говоря.

– Дяди сегодня отправили меня домой немного пораньше, – сказал Джим. – Все равно ведь скоро уже обед.

– Я вижу, – сказал Уайти.

Джим внимательно рассматривал свой собственный след на земле. С одной стороны, где кончалась подошва, видны были отпечатки ногтей. Он и сам чувствовал, что ногти вылезали из ботинка. Они его совсем не беспокоили, пока он не начал о них думать. Он пошевелил пальцами.

Уайти достал часы из кармана и посмотрел на циферблат так, будто впервые его увидел.

– Смотри-ка, – сказал он, – до того, как подъедет мой поезд, еще осталось немного времени. Может, поднимемся на холм и посмотрим новую школу?

Уайти преодолевал все расстояния с помощью поездов – на них он объехал всю Северную Каролину. Ездил он даже на «Каролине Мун» – самом новом, быстром пассажирском поезде в юго-западном направлении железной дороги. Эта «Мун» не останавливалась в Элисвилле.

– Хорошо, – сказал Джим. – Думаю, можно сходить посмотреть.

Новая школа в Элисвилле была самым большим двухэтажным зданием, выстроенным из красного кирпича. Кроме нее кирпичным в городе был только отель, но он выглядел узким и грязным и имел невзрачный вид. Располагалась новая школа на холме, словно крепость, и ее было видно из любого места в Элисвилле. Здание строили, как казалось Джиму, с незапамятных времен и планировали закончить этой осенью. Джим и Уайти прошли по грязной улочке прямо к школе.

– Ха! Вот это здание! Правильно я говорю, Джим! – сказал Уайти.

Джим ничего не ответил. Он переживал по поводу перехода в новую школу. В старой, в которую мальчик ходил с первого класса, было всего две комнаты. Джим знал всех, кто туда ходил. Даже ребят из старших классов. Но с открытием новой школы все другие в окрестностях Элисвилля закроются, и дети из них будут ходить в новое здание. Они будут приезжать в город на автобусах. Даже те, что с гор, с Линз-Маунтин, перейдут в новую школу. Джим частенько встречал этих ребят с гор с их отцами в лавке. Они так на Джима пялились, будто уже заранее его за что-то ненавидели. Да и они ему не нравились. У Джима дедушка жил в Линз-Маунтин. Джим его никогда не видел и не думал, что когда-либо вообще увидит. Мама не разрешит. Джим немного побаивался идти в школу с детьми, которые могут знать его дедушку, но он никому об этом не говорил.

Джим остановился в конце школьного двора, а Уайти Уайтсайд поднялся по ступенькам и попробовал открыть широкую входную дверь. Она была заперта.

– Надо же! – сказал Уайти. – А я думал, мы сможем войти.

Уайти спустился по ступенькам и подошел к ближайшему окну. При его росте он мог заглянуть внутрь. Сдвинув назад шляпу, он приблизил лицо к стеклу, загородив свет с боков ладонями, и заглянул внутрь.

– Похоже, это кабинет директора, – сказал он. – Нужно тебе постараться туда не попадать, Джим. Хочешь посмотреть, как он выглядит?

Джим покачал головой. Ему не хотелось заглядывать в кабинет директора. В его старой школе вообще не было директора. Всего две учительницы – и обе хорошие. Уайти прошелся вдоль здания и остановился у другого окна.

– А вот здесь, наверное, класс, – проговорил он. Потом заглянул внутрь и присвистнул. – Такого ты еще не видел, парень! Иди же, посмотри!

Джим опять отрицательно покачал головой.

– Ну давай же! Ничего плохого не случится, если ты просто посмотришь в окно!

Уайти сцепил ладони и опустил руки. Джим встал на них, как на ступеньку, и Уайти его поднял. Джим прижался лицом к стеклу. Оно было теплым, нагретым солнцем. Эта школа вырастала у него на глазах, но внутрь он раньше никогда не заглядывал. Первое, что бросилось ему в глаза, это отсутствие нормального потолка. Были видны балки, поддерживающие второй этаж.

– Что там такое на потолке? – поинтересовался Уайти.

– Да там нет потолка, – ответил Джим.

– Ты же понимаешь, о чем я говорю, – сказал Уайти.

– Электрическое освещение, – ответил Джим.

– У тебя теперь электрическое освещение, – заметил Уайти.

Дяди говорили о том, что в Элисвилл проведут электричество как раз к открытию новой школы, но у Джима были сомнения на этот счет. Электричество подводили к городку уже не первый год, но никак не могли подсоединить к электростанции в Нью-Карпентере. Джиму хотелось пойти в школу с электрическим освещением, но он не позволял себе радоваться раньше времени.

– Ты только посмотри, какого размера эта доска! – сказал Уайти. – Сколько там места, чтобы решать задачи по арифметике! А когда до алгебры дойдешь, тебе не придется беспокоиться, что места не хватает.

Кроме ламп и доски, в комнате больше ничего не было. Не было еще ни парт, ни картин на стенах. Джим отодвинулся от окна, и Уайти опустил его на землю.

– Это ж надо, Джим, – сказал Уайти, – ты станешь таким умным, что, не знаю даже, как сможешь с этим справиться…

– Дяди собираются учить меня геометрии, – заметил Джим. – Они хорошо в ней разбираются.

– Они – мужчины знающие, – сказал Уайти серьезно. – Делай то, что они говорят, и все будет хорошо. Тут и сомнений быть не может.

Джим и Уайти развернулись и направились назад в город. С вершины холма им был виден почти весь Элисвилл. На крыльце у станции Пит Хант встал, потянулся и осмотрел улицу с обеих сторон. Дядя Корэн вышел из хлопкоочистки и зашел в лавку. Скоро он запрет лавку и пойдет в дом дяди Зино обедать. Из кухонной трубы поднимался дымок. Дядя Эл и дядя Зино вернутся с поля и расскажут дяде Корэну и Джиминой маме о том, что произошло сегодня утром. Джим почувствовал, как что-то холодное, как лягушка, заползло ему внутрь. Поверить, что в поле ему стало плохо, может только мама. Дядям нечего будет сказать – им будет стыдно за Джима. Последнее место, куда хотелось сейчас идти Джиму, это высокие дома на Заводской улице.

Внезапно Уайти хлопнул его по руке.

– Эй, – сказал он, – похоже, я слышал, что у кого-то сегодня день рождения! А ты ничего не слыхал на этот счет?

– Не знаю, – ответил Джим. – А что вы слышали?

– По-моему, я слышал, что какому-то мальчугану сегодня исполнилось десять лет.

– Думаю, что это про меня, – проговорил Джим так, будто признался в преступлении.

– Так это про тебя?

– Ага.

– Не может быть! Десять лет. Тебе уже что-нибудь подарили?

– Не-а.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что мама и дяди тебе ничего не подарили на день рождения?

До этого Джим не задумывался о том, что такое возможно. Даже если дяди ему что-то и приготовили, то теперь они ему ничего не подарят. А если у мамы и был для него подарок, то почему бы ей не отдать его за завтраком?

– Думаю, что нет, – сказал Джим.

Лягушка у него внутри стала забираться по позвоночнику наверх к шее.

– Это ужасно, – сказал Уайти. – Чтобы у тебя был день рождения и тебе исполнилось десять, – а это уже возраст! – и тебе не подарили ни одного подарка. Слышал ли ты когда-либо что-нибудь хуже?

Джим кивнул. Ему не хотелось плакать перед Уайти, но, казалось, этого не избежать.

– Что ж, – сказал Уайти, – придется нам что-то предпринять. Подожди минутку.

Он остановился посередине улицы. Порылся в карманах брюк и вытащил полбрикетика жевательного табака.

– Ты жуешь? – спросил он.

– Не-а, – ответил Джим.

– Гм, – изрек Уайти. Он порылся в карманах куртки и извлек маленький блокнотик. – Может, тебе нужно что-то записывать в записной книжке?

Джим покачал головой.

– Я так и думал, – отозвался Уайти.

Он залез в другой карман и пошарил там как следует. Когда рука его вылезла из этого кармана, в ней оказался новенький бейсбольный мяч.

– А этот как тебе? – спросил он. – Пойдет в дело?

Джим затаил дыхание.

– Это мне? – спросил он.

– Ну, если ты умеешь им пользоваться, – сказал Уайти.

– Я умею им пользоваться! – воскликнул Джим. – Я умею! Умею!

– Хорошо, – сказал Уайти. – А то мне уже надоело везде его носить с собой. И карман из-за него оттягивается. Я купил его на Рождество для моей бабушки, да у нее нет биты.

Он передал мяч Джиму.

– Спасибо, Уайти, – проговорил Джим.

Он смотрел на бейсбольный мяч в своей руке, как будто тот был сделан из золота. Его старый бейсбольный мяч дома был тяжелым, как пушечное ядро. Один раз он случайно забыл его под дождем, а потом не решался попросить, чтобы ему купили другой. Но этот мячик был абсолютно новенький, белее, чем шляпа у Уайти. Джиму казалось, что он может забросить его на милю. Он подбросил мяч в воздух. Уайти подпрыгнул и поймал мяч прежде, чем тот полетел вниз.

– Так ты уверен, что умеешь им пользоваться? – переспросил он.

– УАЙТИ! – закричал Джим.

– Ну хорошо, – сказала Уайти, – я просто проверил. Он вернул мяч Джиму, и они вместе стали спускаться с холма.

Крестины

Когда после полудня дяди пришли домой, Джим не сказал ни слова о бейсбольном мяче, который подарил ему Уайти Уайтсайд, потому что у него зародилось подозрение, что говорить об этом было бы не к месту. За едой дяди и мама разговаривали мало. По поводу того, что произошло сегодня в поле, никто не сказал ни слова. Джим решил, что бейсбольный мяч нужно будет спрятать в сарае и пусть он там лежит, пока Уайти Уайтсайд не вернется в город. А тогда он его ему вернет.

– Хорошее сегодня было утро, правда Элли? – заметил дядя Зино.

– И, как мне кажется, мы с толком его провели, – заметил дядя Эл.

Дядя Зино размешал кусочек масла в яблочном коблере, который мама приготовила на десерт. Джим еще раньше заметил, что пирога она не испекла.

– Похоже, ты здесь сделал больше, чем мы все вместе взятые, – заметил дядя Зино.

– Не то чтобы я такой проворный, – отозвался дядя Эл. – Это просто вы все нерасторопные.

– Было время, да ты и сам знаешь, когда я не думал, что из тебя фермер получится.

Дядя Эл обернулся и внимательно посмотрел на дядю Зино. Он очень ценил себя как фермера. Дядя Корэн говорил, что дядя Эл не мог пройти милю, чтобы не вырвать вьюнки, залезшие на фермерский столб.

– Ну и когда же это было? – спросил дядя Эл.

– Это когда вы с Корэном крестили тех самых цыплят.

– Да брось ты, Зи, – сказал дядя Эл. – Нам ведь тогда по четыре года было. Хоть когда-нибудь ты про это забудешь?

– Ан нет! – возразил дядя Зино. – Выпороли-то за это меня! К тому же вам было уже пять. Это случилось тем летом, когда меня крестили. И мне исполнилось тогда двенадцать. Вы посмотрели – и вам пришла в голову такая идея.

– Мы тогда были совсем маленькие! – настаивал дядя Эл. – Мало что понимали.

– Это все Элли тогда придумал, – сказал дядя Корэн. – Он был пастором. А я всего лишь дьяконом. Моим делом было только подавать ему цыплят. А он окунал их в бочку с дождевой водой.

– Дурачки вы все были маленькие! – сказал дядя Зино. – Сисси еще тогда не родилась, а то она бы тоже вам помогала. Тоже была хороша: вечно за вами ходила по пятам и влипала во все ваши неприятности.

– Они же мои старшие братья, – ответила мама Джима. – Я никогда не думала, что они могут что-то сделать неправильно.

Дядя Зино фыркнул.

– Да ты и половины не знаешь! – сказал он. – В общем, Джим, у нас была такая маленькая курочка и у нее большой выводок цыплят. Двенадцать, должно быть.

– Тринадцать, – поправил дядя Эл.

– Тринадцать, – отозвался дядя Зино. – Так вот, этот самый Эл, он и Корэн, видели, как меня крестили там, внизу у реки, и на них это произвело впечатление. В то лето крестили семерых или восьмерых из нас. А Корэн и Эл стояли на берегу и за всем этим наблюдали, и все слушали, и в их маленьких головах зародилась идея.

И вот в одно воскресное утро, вскоре после того, как меня крестили, Корри и Элли вдруг куда-то исчезли, и мама наказала мне их найти. Ну и, когда я их нашел, они были во дворе за сараем – крестили цыплят.

Цыплята у них были в корзине для персиков, и Корэн лез в корзину, доставал их по-одному и передавал Элу. А Эл совал их в бочку с дождевой водой. Потом он передавал цыпленка Корэну, а Корэн выуживал из корзины еще одного, сухого.

– Мы думали, что они нуждаются в спасении, – сказал дядя Корэн. – Мы хотели, чтобы они попали на небеса.

– Прямо туда они и отправились, – сказал дядя Зино. – Когда я пришел, вы почти всех утопили – один только остался. Я попробовал дуть им в клювики, чтобы их спасти, но Эл слишком долго продержал их под водой. Утонули безвозвратно.

– Ну вот, и тогда вы оба поняли, что натворили, и оба разревелись. Вы плакали и умоляли меня не рассказывать про вас. Все понимали: если мама узнает, что вы уморили всех цыплят, она разозлится и выпорет вас как следует… И тогда я – мне не хотелось, чтобы вас выпороли! – взял всех этих дохлых цыпляток, унес их за коптильню, выкопал там ямку и всех их закопал. И взял с вас обещание, что вы не расскажете.

– А в беду мы попали очень просто: папа увидел, как я выхожу из-за коптильни с мотыгой. Не успели мы оглянуться, как он вошел в дом с цыплятами. Направился он прямо ко мне, а я-то к этому не имел никакого отношения, но было уже поздно. Он спросил: «Зино, что ты знаешь об этих мертвых цыплятах?» Я ответил, что нашел их в бочке с дождевой водой, ведь это было недалеко от истины. Тогда он спросил: «Зино, а как эти цыплята попали в бочку из-под дождевой воды?» Я ответил, что не знаю.

Он сказал: «Ты не знаешь».

Я повторил: «Не знаю».

– И вот тогда малыш Элли и малыш Корри – невинные крошки! – больше не выдержали и разревелись вовсю. Они рассказали папе, как крестили цыплят в бочке с дождевой водой и как те утонули.

– Папа постоял с минуту и сказал Корэну и Элу: «Мальчики, я не собираюсь вас пороть, потому что вы маленькие и не знали, что хорошо, а что плохо, но больше уж никогда не суйте цыплят в бочку с дождевой водой». А потом он обратился ко мне: «Зино, я не собираюсь тебя пороть за то, что ты закопал цыплят за коптильней, потому что ты помогал братьям, – и это похвально. Но за то, что ты мне соврал, – я тебя выпорю».

– И что было дальше? – спросил Джим.

– Он вывел меня во двор, и я такую взбучку получил, что за всю жизнь ничего подобного не припомню, – сказал дядя Зино. – И больше я ему никогда не врал.

– А мы больше никогда не крестили цыплят, – сказал дядя Корэн.

– Что правда, то правда, – заключил дядя Эл.

– Итак, Джим, – сказал дядя Зино, – в результате Эл стал довольно хорошим фермером, если вспомнить о том, как он начинал.

– По крайней мере, мы должны благодарить судьбу, что он не стал пастором, – отозвался дядя Корэн.

– Это уж точно, – согласился дядя Эл. – Пришлось бы мне стать методистом, чтобы не топить людей[3].

Мама поднялась и начала собирать со стола посуду.

– А где была мама-курица, когда все это происходило? – спросила она.

– Мы заперли ее в курятнике, – сказал дядя Корэн. – Она чуть нас не заклевала. Пришлось нам вооружиться палками, чтобы ее туда загнать.

– Она потом весь день искала своих цыплят, – сказал дядя Эл. – По всему двору искала.

– Грустная история, – заметила мама.

– И что с ней было потом? – спросил Джим.

– Не помню уже, – ответил дядя Зино. – Думаю, мы ее съели.

После ужина

Пока мама управлялась с делами, дяди покачивались в своих высоких креслах-качалках на крыльце дома дяди Зино. Джим сидел на верхней ступеньке, подперев руками подбородок, и думал о том, что день подходит к концу. Солнце опустилось совсем низко, но его лучи еще отражались в окнах новой школы. Скоро в низовье реки появятся длинные синие тени. Светлячки зажгут свои огоньки в вершинах деревьев, застрекочут цикады и раскричатся древесные лягушки. У ограды козодой подаст голос, прислушается и позовет опять, и откуда-то из глубины травы кузнечики ответят ему своей низкой, грустной песней. Летучие мыши, хлопая крыльями, будут выбирать новую траекторию своего странного полета в багровеющем небе. Сумерки в Элисвилле – самое очаровательное время суток, но Джиму не хотелось, чтобы солнце садилось и заканчивался его день рождения. Все сегодня пошло не так. Он разочаровал дядей и теперь не хотел ждать целый год до следующего дня рождения, чтобы все исправить.

– Что-то мне становится прохладно, – сказала мама. – Пойду возьму свитер.

Она поднялась и исчезла в доме. Джим так углубился в свои раздумья, что и не заметил, как она вновь оказалась рядом с ним.

– Джим, – сказала она. – Эй, Джим!

Джим повернулся и посмотрел вверх. У мамы в руках был шоколадный торт. Свечи на нем уже горели. Она нагнулась, чтобы Джиму было лучше видно. В его глазах засветилось отражение маленьких огоньков.

– С днем рождения, Джим, – сказала она.

Внезапно и все дяди оказались вокруг него.

– Посмотрите-ка на него, – сказал дядя Эл. – По-моему, он не знает, что это такое.

– А что это? – спросил дядя Корэн.

– Это торт Джиму, ко дню рождения, – заявил дядя Зино.

– Ох, – вздохнул дядя Корэн, – а я было подумал, что Сисси загорелась.

Джим сосчитал свечи на торте. Их было десять.

– Джим, – сказал дядя Зино, – неужели ты подумал, что мы про тебя забыли?

– Я подумал, что вы на меня злитесь.

– О, милый мой, не плачь, – сказала мама. – Никто на тебя не злится.

– Я не злюсь на тебя ни капли, Док, – подтвердил дядя Зино. – Даю слово.

– Зино, я же тебе говорила, не надо брать его в поле, – заметила мама.

– Успокойся, Сисси, – тихо проговорил дядя Зино.

Дядя Зино поднял Джима вверх за лямки комбинезона и притворился, будто хочет выбросить его через перила во двор.

– Ну и дурачина же ты, простофиля! – сказал он. – Уж если б мы на тебя разозлились, ты бы сразу это узнал. Правда, Эл?

– Да мы бы за ним с палкой бегали, если б разозлились.

Джим не мог понять, почему он плачет, но остановиться никак не мог.

– Уайти Уайтсайд дал мне бейсбольный мяч, – сказал он.

– Ну вот, – сказал Зино. – Очень любезно с его стороны. Ты его поблагодарил?

Джим кивнул.

– Вот и хорошо. Так тебя воспитали. А теперь давай, вперед: пора задувать свечи.

Джим задул свечи с одного раза.

Интересно, мистер Ральф Уайтсайд раздает бейсбольные мячи всем мальчикам, которых встречает во время своих объездов? – спросила мама.

Дядя Зино быстро и едва заметно покачал головой.

– Джим, – спросил дядя Эл, – можно нам по кусочку твоего торта?

– Думаю, что да, – отозвался Джим.

– Нам не пекли шоколадный торт на день рождения. Правда, Элли? – спросил дядя Корэн.

– Точно, не пекли.

– Ну так пошли в столовую, – пригласила мама.

В столовой, посреди стола, Джим заметил бейсбольную перчатку и бейсбольную биту. Он стоял в дверях и не мог отвести глаз.

– Это – мое? – спросил он.

– Что твое? – переспросил дядя Зино.

Джим указал на стол. Дядя Зино склонился, заглядывая в столовую, и пожал плечами.

– Никогда раньше их не видел, – сказал дядя Корэн. – И вообще, что это такое?

– Перестаньте же! – сказала мама. – Иногда на вас уже терпения не хватает.

Дядя Зино положил руку Джиму на спину и слегка подтолкнул его в столовую. Джим осторожно приблизился к столу, как будто мог спугнуть перчатку и биту, если б двигался слишком быстро.

– Бита – подлинная, от фирмы «Луисвилл слаггер», – заметил дядя Зино. Возможно, она для тебя немного великовата, тогда тебе придется держать ее немного дальше от узкого конца, пока ты до нее не дорастешь.

Бита и в самом деле была для Джима тяжеловата и более чем на несколько дюймов длиннее, чем нужно. Он взялся руками за рукоятку и пропустил ее между ладоней вниз, так чтобы она по длине стала подходящей для свинга. Древесина была гладкой и прохладной, так тщательно отполированной, что Джим мог уловить в ней собственное отражение.

– Замечательная бита, – объявил он. – Она просто замечательная.

– Ну а теперь перчатка, – сказал дядя Зино. – Это «Роулингз». Я спросил продавца в магазине в Нью-Карпентере, какими перчатками пользуются игроки главной лиги, и он сказал, что «Роулингз». Тебе должно быть легко ловить мячи такой перчаткой.

Перчатка, как и бита, была великовата. Но ни сейчас, ни потом Джим этого не заметил. Толстые пальцы перчатки были сплетены вместе замысловатой паутиной ремешков из грубой кожи; шнурок на запястье прикреплен яркой медной кнопкой. Джим приложил перчатку к лицу и глубоко вдохнул ее запах. То был замечательный, почти забытый запах помещения, где у дядей хранилась сбруя. Джим мог часами просиживать в сарае, пока дяди чинили и смазывали сбрую – одному ему там играть не разрешалось.

Джим смотрел на маму и дядей, будто у него была замечательная история, которую он хотел бы им рассказать, да на беду не мог припомнить, на каком языке они говорят. Все казались такими счастливыми, словно они сами только что получили биту и перчатку, и только мамины глаза немного увлажнились.

– Это от всех нас, Джим, – сказала она. – Мы очень тебя любим.

– Говори за себя, Сисси, – сказал дядя Корэн. – Я бы не стал заявлять столь безоговорочно.

– Ну на дурачину-простофилю он потянет, – отозвался дядя Эл.

– Да, не вырос еще из детских штанишек, – сказал дядя Зино. – Но, думаю, он – с нами в одной связке.

Джим с битой

Летнее пастбище в сумерки.

Удар, которым мальчик был бы удовлетворен, никак ему не дается. Хотя соприкосновение с мячом происходит почти каждый раз после свинга, но нанести удар такой силы, какой рисует ему воображение, – не получается. Мяч не летит как ошпаренный в небо, а отпрыгивает в высокую траву, будто испугался какого-то шума. Словно привязанная веревочкой умирающая пчела, он еще слегка гудит, а потом катится к месту досадной остановки.

Дядя Зино подает. После каждого удара мальчика он прослеживает путь мяча до самой травы и без единой жалобы извлекает его каждый раз из нового потайного места. В том, что мальчику мало что удается, он винит себя. Просто бита слишком тяжелая. Он это понимал, когда ее покупал. Просто не хотелось каждый раз покупать новую, потому что мальчик растет. В глубине души он корил себя за то, что погнался за дешевизной.

Дядя Эл и дядя Корэн следили за полем, держась позади брата на невероятно оптимистичной дистанции. В наступавшей темноте лица их было не разглядеть, силуэты – практически одинаковые, разве что дядя Корэн – с бейсбольной перчаткой на левой руке, тогда как дядя Эл, будучи левшой, – с перчаткой на правой. Они выкрикивают слова одобрения каждый раз, когда мальчик делает удар по мячу. Они приветственно сталкиваются кулаками в бейсбольных перчатках, но это исключительно ради племянника: они уже не верят, что мяч долетит до того места на поле, где они стоят. А ближе они не передвигаются, так как мальчик из-за этого расстроится.

У всех троих братьев маленькие перчатки без карманов – старомодные бейсбольные перчатки, которые у них еще с той поры, когда сами они были мальчиками. Рукавичка дяди Эла была сшита для игрока на поле с рабочей правой рукой, но он носил ее не на той руке так долго, что уже этого не замечал. Каждый из дядей с удовольствием сыграл бы в бейсбол, если бы кто-то предложил. Но шли годы, а никто не предлагал. Так они хранили свои маленькие, должным образом смазанные бейсбольные перчатки, как реликвии, считая при этом, что такое предложение дело не банальное, но между тем – неотвратимое.

Мальчик изучает дядю Зино: он видит, как его лицо будто озаряется тихим светом, похожим на свет луны, видимый из-за облаков. Оно меняется – сотнями незнакомых лиц, незнакомых улыбок. И мальчик смотрит, пока глаза его не начинают непрерывно моргать, а ему хочется лишь одного: видеть только, что там, в этом лице.

– Все нормально, Док, – говорит дядя Зино. – Смотри на мяч. Вот он пошел.

Бейсбольный мячик в руке дяди Зино едва виден; кольцо дымка, тень. Леса с той стороны пастбища уже потемнели, заснули. И лишь память подсказывает, что между ними течет, извиваясь, река. Дядя Зино аккуратно бросает мяч в направлении мальчика, который не видит мяча до тех пор, пока тот не описывает арку над темной полосой деревьев, зависая на какой-то момент, словно затмение на отливающем слабым светом небе. У мальчика устали руки. Он отбивает мяч изо всех сил. Бита и мяч едва соприкасаются. Мяч падает на землю у ног мальчика. Мальчик перехватывает биту левой рукой, поднимает мяч правой и опять бросает его дяде Зино.

– Я почти каждый раз его отбивал, – говорит мальчик.

– Баттер, баттер, баттер, баттер[4], – закричал дядя Эл.

– «Что говоришь ты, что говоришь, что говоришь», – распевал дядя Корэн старинную песенку бейсболистов. Дяди поют для мальчика. Он никогда не слышал ничего прекраснее. Ему не хочется, чтобы это кончалось.

– Ладно, Док, – говорит дядя Зино, – еще один мяч. Смотри!

Книга II. Джим уезжает из дома

Океан

Джим и дядя Эл не отправлялись в путешествие до тех пор, пока после ужина жара наконец спала и вечерний воздух пообещал превратить путешествие из трудного – в полное удовольствий. Джим не знал, куда они едут, знал только, что очень далеко. Мама завернула им в вощеную бумагу дюжину бутербродов с ветчиной и приготовила бутылку с водой – целый галлон[5]. За сиденьем грузовика лежал бумажный пакет с парой сменного белья, парой носков и чистой рубашкой для Джима. Дядя Эл заполнил два термоса горячим кофе, а в карман положил пистолет дяди Корэна. Именно пистолет был подтверждением того, что путешествие предстоит серьезное. Обычно он просто лежал в лавке, в ящичке для денег, и появлялся, как редкая и опасная птица, только когда одному из дядей нужно было застрелить змею.

Дядя Эл лишь сказал, что они едут навестить какого-то человека, чтобы выяснить что-то про собаку. Джим знал по собственному опыту, что это не настоящая цель, никакой собаки вовсе и не было, но против таинственной поездки он не возражал. Мальчик никогда раньше не выезжал из Элисвилла дальше тридцати миль ни в каком направлении и считал, что, куда бы ни завела их дорога, ему везде будет интересно посмотреть новые места.

Спустя час после отъезда из дома дорога привела их в Шелби. Для Джима это была та граница на востоке, за которой начинался новый для него мир. Он дважды уже побывал в Шелби и теперь опять видел превосходство этого города во всех отношениях. Шелби отличался от Элисвилла своими мощеными улицами, большими крашеными домами с зелеными лужайками, проглядывающими через прохладную тень старых деревьев. В центре города Джима удивило большое количество магазинов, которые, несмотря на темневшее небо, еще работали. Когда они объехали здание суда, он приметил открытые двери и полированные прилавки кафе, торгующих содовой. Представить, что он сидит в таком кафе, Джиму было так же сложно, как представить себя в доме самого короля, и он не просил дядю Эла остановиться.

Когда они опять оказались за городской чертой, среди рыжих холмов, на пути им встретитлся указатель «На Шарлотт». Как-то раз, в один из субботних дней, перед тем как мама Джима вышла замуж за его папу, дядя Зино возил ее сюда. Она тогда купила себе платье в универмаге. Ездила там на лифтах. Тогда ее чуть не сбил трамвай, цеплявшийся за провода наверху и разбрасывавший блестящие электрические искры. Историю о мамином путешествии в Шарлотт мальчик слушал не один раз.

Джим согнулся, чтобы теплый ветер, со свистом врывавшийся в открытое окно, дул ему прямо в лицо. Когда он закрывал один глаз, черная линия, проходившая по краю шоссе, исчезала за передним крылом автомобиля, как будто шина внизу скручивала ее, как веревку. Когда мальчик высовывал голову из окна и смотрел назад, он видел, как эта линия аккуратно разворачивается за ними следом, отмечая пройденный путь. По ней они смогут найти обратную дорогу.

Маленькие, ухоженные фермы, очень похожие на те, среди которых вырос Джим, расположились по обе стороны от шоссе. Они походили на незнакомцев, чьи лица кого-то напоминают. Фермерские дома были некрашеные, поднимались от земли на опорах из красного кирпича. В задней части дома только одно окно освещалось тусклым светом керосиновой лампы. Черные струйки дыма кольцами выходили из труб и, исчезая в темнеющем небе, говорили о готовящейся еде. Джим знал, что люди, которые живут в этих домах, садятся сейчас за ужин и говорят о том, как прошел день. Они работали на хлопковых полях, мимо которых они с дядей Элом проезжали. Джим изучающе разглядывал фермы. Каждая из них – как аванпост перед движущейся границей.

В голову Джиму пришли сразу две мысли, и обе они вызывали изумление. Во-первых, он подумал, что «здесь живут люди», и, во-вторых, «они не знают, кто он такой». И в этот миг мир открылся для Джима, словно до этого момента он был закрыт сомкнувшимися над его головой ладонями. Мальчик почувствовал себя маленьким, почти невидимым, на открытом пространстве, среди этих людей, но при этом он понимал, что руки его не отпускают. Это было похоже на полет. Растянувшиеся на дороге полоски стучали под колесами, приговаривая в такт: «Шар – лотт, Шар – лотт, Шар – лотт». Ветер доносил густые запахи; пахло землей, удобрениями, мулами. И это несмотря на то, что они были уже далеко от тех мест, которые для Джима были источниками этих запахов. Он не заметил, как вдруг проговорил: «Вкусно пахнет», – но дядя Эл, очевидно, его не расслышал. Когда они подъехали к Кингз-Маунтин, Джим уже спал.

Громыхание текстильной фабрики в Хэстоне ненадолго прервало сладкий сон Джима. Фабрика была трехэтажной, длиннее поезда. Целый городок Элисвилл запросто мог вместиться в пространство, окруженное ее кирпичными стенами. Она расположилась с другой стороны тихого пруда зловещего вида, чьи воды без всякого предупреждения исчезали за высокой стеной дамбы. Горевшие ярким светом окна фабрики отражались с пугающей ясностью в черной воде пруда. Машины угрожающе грохотали, перекрывая успокаивающее бурчание грузовика. Джим лег и положил голову дяде Элу на колени.

– Я не хочу туда идти, – сказал он.

– Надеюсь, тебе никогда это не понадобится, – ответил дядя Эл.

Не успел Джим прогнать шум фабрики из своих снов, как дядя Эл уже потянул его за ухо.

– Джим, – позвал он, – просыпайся, Шарлотт.

Джим поднялся и попытался что-то увидеть. Грузовик плыл вдоль тихой реки, по глубокой лощине. Она была полна туманом, из-за которого трудно было что-либо разглядеть. Темными тенями по берегам реки густо росли деревья, а тусклые огни свешивались с их ветвей как поспевшие фрукты. Рядом с ними с сонным видом проплывали трамваи, и Джим надеялся, что грузовик их не разбудит. От реки веяло прохладой, как бывает после дождя на дороге в конце жаркого дня. Джиму захотелось плыть по ней до самого утра, пока туман не высохнет на солнце, и тогда он сможет все разглядеть. Ему хотелось вытащить фонарик с дерева и взять его с собой домой. Мама ничего не рассказывала ему о реке, о деревьях и о фонариках; не говорила, что по улицам Шарлотта проплывают трамваи. Откуда-то с берега реки к нему с добрым словом обратилась лошадь.

Разбудившая Джима тишина показалась громкой, как колокол. Когда он сел, то увидел дядю Эла, стоящего при свете фар, среди темноты всего остального мира. Не было слышно ни звука. Дядя Эл пил кофе и ел бутерброд с ветчиной. За ним простиралась абсолютная тьма, ночь без деревьев, гор и звезд, ничего, что отделяло бы небо от земли. Тьма слилась даже с дорогой за ними. Джим вылез из грузовика и поспешил к свету. Дядя Эл порылся в кармане и, выудив хлеб, протянул его Джиму.

– Где это мы? – спросил Джим.

– Южная Каролина, – ответил дядя Эл. – Не привык к такому, а?

– Нет, сэр.

Воздух был теплый и густой, как пальто, которое невозможно снять. Фары пестрели мошкарой; темноту сотрясало ритмичное стрекотание кузнечиков и цикад.

– А земля здесь хорошая, нечего сказать. Чувствуешь, как она пахнет?

– Да, сэр.

– Я всегда любил запах земли. Хорошую землю я могу отличить по одному запаху. Запахи трав я тоже различаю. Ты знал, что я различаю запахи трав?

– Нет, сэр.

– Травы, долгоносиков, кузнечиков. Все, что угодно. Я могу все узнать по запаху.

– Да, сэр.

– И все-таки мне бы хотелось проснуться. Вот чего мне сейчас хочется.

Дядя Эл снял шляпу и закричал на всю Южную Каролину:

– О, боже! Как бы я хотел проснуться!

Они подождали, но им не ответило даже эхо. Бог спал, была середина ночи. Джим хихикнул.

Дядя Эл опять надел шляпу. Сделал еще один глоток кофе и быстро обернулся к Джиму.

– Ты бы хотел, чтобы у тебя был папа? – спросил он.

Слова укололи Джима, будто они обладали плотью и кровью.

– Мой папа умер, – сказал он.

– Я понимаю, Джим, – ответил Дядя Эл. – Твой папа был хорошим человеком, все бы хотели, чтобы он сейчас был жив. Я имел в виду другое: хотел ли ты когда-нибудь, чтобы у тебя был кто-то еще, как отец?

Никто раньше не задавал Джиму такого вопроса. Мама не позволила бы задавать такой вопрос. Он немного поразмыслил.

– Нет, – в конце концов ответил он. – У меня уже есть три папы.

Дядя Эл внимательно посмотрел на Джима и ничего не ответил. Джим подумал, что он, может, сказал что-нибудь не то, и добавил:

– Ты, дядя Зино и дядя Корэн.

Тишина. Дядя Эл не отвечал. Он даже не постарался изменить выражение лица и не отводил взгляд от Джима. Джим проглотил слюну.

– Знаешь, парень, – сказал дядя Эл, – определенно, в Южной Каролине полно всяких жуков.

Засмеялся он неожиданно – одиночный, резкий звук, похожий на лай.

– Кое-что хочу я тебе сказать, Джим, – заметил он. – Мне не важно, что там говорят. Ты – прав. Ешь же свой хлеб, пока я тебе хвост не накрутил.

Просыпался Джим медленно, поднимаясь под ласковую шумную колыбельную прямо к звезде. Только сейчас он понял, что уже смотрел на нее какое-то время. Гудел мотор грузовика, теплый воздух врывался через окно, скользил по щеке мальчика и со свистом вырывался обратно. Дядя Эл дошел до середины истории, начало которой Джим уже знал. Джим закрыл глаза и стал слушать с того места, где сейчас рассказывал дядя Эл:

– …поэтому Зино сделал так, как попросила Сисси, и не написал Эймосу Глассу. Письмо он отправил ему только после того, как мы похоронили Джима и родился ты. В нем Зино не велел Глассу приезжать, так как Сисси горевала, и со здоровьем у нее было плохо, и она не хотела его видеть. Но Эймос, который, вероятно, никогда в жизни не делал того, о чем его просили, однажды в полдень, после обеда, появился в лавке. Он нанял Робли Джентайна, чтобы тот привез его с горы.

– В тот день мы все трое были в лавке: в то лето не было особенно много работы на ферме. И вот тут входит, ковыляя, Эймос, старый как библейский Мафусаил, вместо посоха у него черенок от старой мотыги, и заявляет: «Я Эймос Гласс. Ведите меня к мальчику».

– Зино говорит ему: «Эймос, я написал вам в письме, что Сисси не хочет, чтобы вы видели мальчика». А Эймос в ответ: «Я не собираюсь повторять два раза!»

– И тогда мы встаем все втроем, и Корэн так свободно открывает ящик с выручкой, потому что мы не знаем, что за этим всем последует, и просто потому, что мы не хотим, чтобы нас еще притесняли на нашей собственной территории, и не только Эймос Гласс, да и кто угодно. Но тут Робли Джентайн, он брат отца твоего папы, поднимается на одну ступеньку и заявляет: «Ребята, постойте, я тут вне игры», – и тут Эймос быстро соображает, на чьей стороне преимущество. Нас-то было трое, а он один – и старый к тому же. Так что он смотрит на нас с минуту, этими его голубыми глазами, и видно, как сам дьявол с ним заодно, но вдруг, совсем неожиданно, Эймос начинает плакать… Вот так просто начинает рыдать прямо посреди магазина и приговаривает: «Моего Джимми больше нет… Моего Джимми больше нет. Пожалуйста, дайте мне посмотреть на мальчика. Пожалуйста, дайте посмотреть на мальчика…»

– И мы не знали тогда, что нам делать. Мы знали, что Сисси убьет нас, если мы приведем в дом Эймоса Гласса, но, с другой стороны, у старика был такой несчастный вид, что сердце разрывалось… И тогда мы попросили Эймоса не падать духом, а подождать минутку, пока мы вернемся и все обсудим… Корэн вспомнил, что Сисси спит – она долгое время после этого много спала днем, и мы решили, что, может, ничего плохого не случится, если мы просто разрешим Эймосу посмотреть через окно.

– И тогда мы привели Эймоса к Зино, взяли у него на крыльце стул. Мы заглянули в окно в комнате Сисси, чтобы убедиться, что она спит. Потом мы все вчетвером – я, Зино, Корэн и Робли Джентайн – поставили Эймоса Гласса на этот стул и держали его, а он смотрел в окно и видел, как ты лежал в кровати рядом с твоей мамой… Это был тот самый единственный раз, когда Эймос тебя видел, и мы слышали, как он шептал: «Джимми, Джимми…»

И Джим улыбнулся, и стал уплывать из рассказа, слушая, как слова уходят все дальше и дальше и опять погружаясь в сон.

Первые яркие солнечные лучи нового дня застали их в опустевшей сельской лавке возле Флоренс. Маленькое, повидавшее виды строение жалось прямо к шоссе, укрываясь под старым дубом, распростершим над ним свои ветви. Одинокая ворона, сидевшая на вершине дерева, улетела, стоило им подъехать на парковку, как будто стремилась сообщить кому-то, что они приехали. Дядя Эл поставил грузовик в тень дерева. Мотор, когда его выключили, тяжело вздохнул в утренней тишине.

Лавка примостилась среди широких полей, заросших репейником, осокой и невысоким можжевельником. Джим знал, появление можжевельника означает, что на земле много лет подряд выращивали хлопок. Теперь земля стала неплодородной, неспособной давать урожай, фермеры, ее обрабатывавшие, ушли, а лавка, в которой они торговали, закрылась. Его дяди никогда не сажали хлопок на одной земле два года подряд и не одобряли фермеров, которые такое допускали.

Дядя Эл снял шляпу и положил ее рядом с собой на сиденье.

– Я собираюсь ненадолго уснуть, – сказал он. – Ты можешь здесь за всем присмотреть, пока я не проснусь?

– Да, сэр.

– В твоих интересах не допустить, чтобы кто-нибудь сюда проник. Если кто-нибудь меня захватит сонного, отвечать придется тебе.

Джим выбрался из грузовика на то место, откуда легче было наблюдать за происходящим. Дверцу грузовика он оставил открытой на всякий случай: вдруг придется быстро запрыгивать обратно. Казалось, что дуб, под которым мальчик стоял, являлся центром хлопковых полей: синяя чаша неба сходилась именно над ним, из-за чего это место обретало особую значимость. Невдалеке к востоку темная линия кустов тянулась вдоль ручья, и не было ни одного предмета, способного привлечь взгляд. Старое строение слегка наклонялось в сторону дуба, будто многое для него зависело от его соседства.

На крыльце лавки Джим обнаружил термометр с рекламой «Ред-Рок Колы», приколоченный, словно записка, в центре двери. Он серьезно его изучил; уже сейчас он показывал восемьдесят пять градусов по Фаренгейту. «Жарко будет», – произнес Джим исключительно для того, чтобы как-то себя приободрить. Насколько он знал, будь то бродяги, грабители или призраки – все они прячутся внутри зданий. Это все из-за депрессии. Мама говорит, что это она делает людей подлыми. Джим встал на цыпочки у единственного в помещении окна, набрал полные легкие, что придало ему мужества, и заглянул через стекло. Внутри был прилавок, сделанный из грубых досок, и несколько покосившегося вида полок. И больше ничего. Пока все идет хорошо, подумал Джим.

За лавкой он нашел выцветший череп маленького зверька. Никаких свидетельств о том, кто его убил, обнаружить не удалось, и Джим решил, что виновницей, скорее всего, была змея. Джим подцепил череп концом палки, потыкал палкой в траве возле лавки, но змея ушла незамеченной от его преследования. Дважды он слышал, как по шоссе приближались машины, и оба раза он подбегал и прятался за грузовиком в полной готовности разбудить дядю Эла. Но оба раза машины проезжали, не сбавляя скорости. Джим следил за машинами, пока те не скрывались из виду, желая убедиться, что водители не хотят его провести.

Во Флоренсе дядя Эл спросил, как проехать к плантации мистера Харви Хартселла. У мистера Хартселла был табун бельгийских ломовых лошадей на продажу. Объявление об их продаже дядя Эл нашел в фермерской газете. Дяди всегда использовали мулов при обработке земли, но недавно у дяди Эла появилось желание приобрести хороший табун лошадей. Он сказал, что устал целыми днями разговаривать с мулами. Эти животные, по словам дяди Эла, не всегда говорят правду. Лошади, конечно, не такие сообразительные, но по крайней мере можно верить тому, что они говорят.

Владения мистера Харви Хартселла найти было нетрудно. Они располагались в конце длинной грунтовой дороги, которая приводила путешественников прямо к его плантации. Дом был из красного кирпича, с высокими белыми колоннами и ведущими к верандам лестницами. Располагался он в конце длинной белой дороги из дробленого ракушечника. Дорогу затеняли ореховые деревья, чьи длинные ветви соединялись наверху, образуя прохладный зеленый тоннель, вдоль которого и ехал дядя Эл. Внезапно Джим почувствовал, что он стыдится своего комбинезона, и этой потной полосы на соломенной шляпе дяди Эла, и тех бутербродов с ветчиной, которые они только что съели. Очевидно, плантация мистера Харви Хартселла была не их местом. Дядя Эл долго стучал в высокую двустворчатую дверь дома. Джим был рад, что им никто не открыл.

Вернувшись на главную дорогу, дядя Эл развернул грузовик и поехал к группе располагавшихся поблизости бытовок и фермерских построек. Бытовки, которые они проезжали по пути к главному помещению, казались наглухо запертыми, хотя на крыльце одного из них спала собака, а во дворике другого висело на веревке выстиранное белье. Дядя Эл остановился подле старого грузовика, припаркованного в тени сарая. Он позвал, но ответа не последовало. Однако когда они зашли за сарай, то обнаружили там старика, опиравшегося на беленые ворота загона. В самом загоне лежали две мертвые лошади. На каждой из них сидело по неподвижно застывшему грифу, казалось, птицы ждали одобрения старика. Джим заткнул нос и не разжимал пальцы. Отвратительные красные головы грифов казались свирепыми и уродливыми.

– Привет! – проговорил дядя Эл, глядя на лошадей.

– Привет! – ответил старик.

– Вы – мистер Харви Хартселл?

Старик рассмеялся, будто услышал не вопрос, а нечто очень смешное. Он подмигнул Джиму. Потом спросил:

– Как по-твоему, я похож на Харви Хартселла?

Старик был совсем беззубый. Каждый раз, когда он говорил, щеки у него впадали. Джим не сомневался, что Харви Хартселл не мог быть беззубым.

– Я не знаю, как выглядит Харви Хартселл, – ответил дядя Эл, – но не считаю это поводом для шуток.

Джим внимательно посмотрел на дядю Эла. Он никогда не слышал, чтобы кто-то из его дядей резко отвечал незнакомцам.

Старик, однако, казалось, ничего не заметил. Он заложил большие пальцы под мышки и захлопал руками как крыльями.

– Харви Хартселл выглядит как закоренелый преступник, – сказал старик. – Он вот здесь застрелил этих лошадей, чтобы они не достались банку. Он расстрелял всех животных прямо на месте, и они его забрали под стражу.

– О, боже! – проговорил дядя Эл.

– Все мне теперь говорят, лучше, мол, тебе не тереться вокруг этого места, где мистер Хартселл живет, но я отвечаю, что это теперь совсем не его место. Разве не так? И что он мне теперь за это может сделать? – Подобная мысль, казалось, была приятна старику. Он поставил ногу на нижнюю балку ворот, будто сам был здесь хозяином. – Раньше я работал на мистера Харви Хартселла, но он обманывал меня, не все выплачивал. А когда я ему на это указывал, прогонял меня. А теперь он в тюрьме.

Джим почувствовал, что он на стороне мистера Харви Хартселла, даже несмотря на то, что тот застрелил лошадей, из-за которых дядя Эл проделал весь этот путь.

– Эти лошади его, – продолжал старик, – бельгийские были.

– Бельгийские, – повторил дядя Эл.

Он нагнулся вперед, перелез через ворота и медленно прошел по загону. Один из грифов захлопал своими огромными крыльями, поднялся в воздух и тяжело полетел над полями. Другой гриф лишь только поднял крылья и зашипел на дядю Эла. Через его перья просвечивало солнце. Джим мог бы согласиться, что крылья были красивы, не будь над ними похожей на голову ящерицы головы грифа. Дядя Эл остановился, вытащил из кармана пистолет и направил его на птицу.

– Ох! – вздохнул старик, – пора идти! – Вцепившись в свою шляпу, он шаркающей негибкой походкой заторопился к углу сарая.

Джим отпустил нос и заткнул пальцами уши. Секунду спустя, получше поразмыслив, он снова зажал пальцами нос. Выстрел оказался не таким громким, как мальчик ожидал; на жаре он прозвучал глухо, нераскатисто. Гриф аккуратно свернул крылья на место и сонно свалился с лошади. Тонкая пелена мух на миг поднялась над лошадью легкой вуалью, которая, как показалось Джиму, сохранила форму лошади, – но тут же опустилась обратно. Дядя Эл вернул пистолет в карман и прошел туда, где лежали лошади. Только увидев дядю Эла рядом с лошадьми, Джим понял, насколько они большие. Это были огромные животные, больше любого мула, которого он когда-либо видел. Казалось, что, если бы дядя Эл смог уговорить их подняться и надеть на них сбрую, они смогли бы весь сарай потянуть за собой. Дядя Эл долго смотрел на мертвых лошадей, не обращая никакого внимания на зловонный запах.

Вместо того чтобы повернуть обратно в Элисвилл, дядя Эл из Флоренса поехал в Миртл-Бич. Он сказал, что никогда не видел океан, и подумал, почему бы теперь не посмотреть. Такое поведение для дяди Эла было необычным, так как дома его ждала работа. Но Джима это изменение планов вполне устраивало: он ведь тоже никогда не видел океан.

Шоссе, на которое они вскоре выехали, вело вниз, в прибрежную низину. По обе стороны дороги во многих местах стояла темная вода. Из нее торчали корявые серые деревья, и мох длинными змеями свисал с их веток. Болота осушали черными речками, чьи воды, казалось, застыли без движения, задыхаясь от коряг. Им долго пришлось ехать по этим местам, и Джим был рад, что они не останавливались. Когда дорога выходила из болота, к ней подступали небольшие селения с полуразвалившимися хижинами. Во дворах бегали цыплята и маленькие, грязные дети. Своры собак всевозможных цветов и размеров свирепо вылетали из-под крыльца и играючи преследовали грузовик, щелкая зубами у его шин. Около каждого такого поселения имелись широкие плантации хлопка или табака. Рабочие в соломенных шляпах или ярких головных повязках, подняв головы от рядов посадок, рассматривали проезжавший мимо необычный грузовик. Время от времени попадались утопающие в деревьях большие белые дома; они стояли гораздо дальше от дороги. Джим подумал, уж не скупил ли банк и эти места. Тогда их обитателям придется разбежаться по сараям и пастбищам, убивая на своем пути все, что попадется на глаза. Впервые с того момента, как они покинули Элисвилл, Джим почувствовал, что его тянет домой. Хорошо, что он не живет в Южной Каролине, подумал он.

В конце концов, они уехали от болот и плантаций и оказались на песчаной равнине, где, за исключением сосен, не на чем было остановить взгляд. Но когда они наконец выбрались и оттуда, перед ними раскинулся океан. Джим поймал ртом воздух, и тот так и остался у него в горле, словно боялся выйти наружу. Несколько раз он пробовал перевести дыхание, но не мог. Ему захотелось, чтобы хоть на какой-то момент, пока он не привыкнет к тому, что увидел, океан бы оставался неподвижным. Но волны поднимались рядами и набегали на широкий белый пляж, как гурьба мальчишек, собравшихся перепрыгнуть канаву. Каждая волна поднималась, делала разбег, потом бросок на прибрежный песок в сторону Южной Каролины. И каждая волна в своем рывке и падении казалась Джиму похожей на разгневанный вздох бога.

– Ну вот, это он, – сказал дядя Эл.

– Это он, – отозвался Джим.

– Атлантический океан.

– Да, сэр.

– Как это удивительно: человек может прожить всю жизнь, вовсе не думая, что есть что-то такое большое.

– Да, сэр.

– Наверное, мы изучали это в школе, но я не запомнил. Не помню, когда я в последний раз думал об океане.

– Да, сэр.

– И вот он перед нами.

– Да, сэр.

Они вышли из грузовика и через дюны направились прямо к пляжу. Дюны были покрыты порослью дубовых деревьев особой разновидности; в их ветвях шумел морской ветер. Дядя Эл остановился и стал их рассматривать. Джим постоял сначала на одной ноге, потом на другой, но дубкам не уделил никакого внимания. Песок обжигал ноги. Когда они дошли до пляжа, песок стал прохладнее, но рев волн казался здесь свирепее, чем в дюнах. Джим ощущал привкус соленой воды, разбивавшейся о берег и пропитавшей воздух. Он подошел ближе к дяде и схватил его за руку.

– Наверно, нам не стоит заходить в воду, – сказал дядя Эл. – Мы совсем ничего о ней не знаем.

– Я и не собираюсь, – ответил Джим.

Они остановились на небольшом расстоянии от темной линии, отмечавшей на песке ту границу, к которой ближе всего подходил океан. Какое-то время они смотрели вдаль, где синее небо и синяя вода сливаются в одно целое. По краю берега туда-сюда бегала маленькая белая птица с длинными ногами. Когда волны наступали, она бежала вверх по склону к дюнам и возвращалась к воде, когда они отступали. Казалось, что в этом опасном месте, куда добирается вода и начинается земля, она что-то ищет и не может найти. Когда они подошли ближе, птица улетела, выкрикивая: «Ки-ки-ки-ки…»

– Джим, сказал дядя Эл. – Я хочу, чтобы ты знал, что мы никому ничем не обязаны. Мы за все платим сразу. Ты это понимаешь?

– Да, сэр.

– Просто я хотел, чтобы ты это знал.

– Да, сэр.

Джим подумал с минуту и указал на океан:

– А наша река – там?

– Где-то там, – ответил дядя Эл. – Но я не хотел бы отправляться на ее поиски.

– Я тоже, – согласился Джим. Он подумал еще немного и спросил:

– А этот океан доходит до Бельгии?

– Думаю, что доходит. Совсем немножко, – ответил дядя Эл.

– Почему ты убил этого грифа?

– Сам не знаю. Просто не мог видеть, как он сидит на лошади.

– Ох, – вздохнул Джим.

– Не нужно было убивать. Я просто не подумал. Он ведь делал то, что грифы и делают.

– Да ничего страшного, дядя Эл.

– Никогда не глумись над несчастьем другого, Джим.

– Я не буду.

– Это ни к чему хорошему не приводит. Бог поставит тебя на место. Если ты пользуешься его благосклонностью и при этом смотришь на других свысока. Это как проклятие. Это все равно что упоминать его имя всуе. Ты это понимаешь?

– Да, сэр.

Дядя Эл снял шляпу и вытер лицо внутренней стороной рукава.

– Длинная у нас получилась поездка. Правда, Джим?

– Да, сэр.

– Я уже готов ехать домой и сидеть дома. А ты не хочешь сначала зайти в воду?

– Нет.

– А я думаю, надо попробовать.

– Мне не хочется.

– Только немного, – сказал дядя Эл. – Я здесь – тебя не унесет. А когда мы вернемся, то можем сказать Зино и Корэну, что мы заходили в Атлантический океан.

Дядя Эл снял туфли и носки и оставил их на песке. Закатав штанины комбинезона, он повел Джима к самому краю, туда, где сначала одна волна, а потом другая заскользили по их ногам. Вода оказалась теплее, чем Джим предполагал. Рыбки, еще крошечнее, чем пробегавшие в голове мысли, плавали у ног; но стоило Джиму пошевелить пальцами, как рыбки мгновенно исчезли. Джим подумал, что в этой воде, наверное, есть часть той самой реки, которая текла по полям его дядей. Может быть, дядя Корэн и дядя Зино смотрели на свою реку в то самое утро. Может, они намочили свои банданы в воде и отерли ими пот с лица. Держась за руку дяди Эла, Джим закрыл глаза и постарался представить себе Бельгию. Он так старался, что закружилась голова, а вода тем временем плескалась у его ног. Но, когда он открыл глаза, перед ним был только океан, вода, мощно вздымавшаяся ввысь.

– Хотелось бы приехать сюда снова, – сказал дядя Эл. – И не откладывать надолго.

– И мне тоже, – согласился Джим.

Книга III. Городские мальчики и ребята с гор

День первый

Утром повеяло школой. Еще вчерашнее утро пахло летом: росой, травой, созревающим на полях урожаем. А это утро уже несло с собой запахи книг, карандашей, белых, как мел, ластиков, обещая конец длинных, медленно текущих дней. Во время завтрака сладкий, пропахший новизной воздух щекотал Джиму ноздри. Все теперь будет двигаться быстрее, он это точно знал. Мальчик выпил последние несколько глотков молока из стакана и отодвинулся от стола.

– Что ж, – сказал он как можно убедительнее, – лучше мне уже пойти в школу.

При этих его словах мама и дяди отодвину стулья от стола и встали.

– Пойду возьму свою шляпу, – заявил дядя Эл.

– А посуду я помою, когда мы вернемся домой, – сказала мама.

– Ничего страшного не случится, если лавка сегодня откроется немного позже, – заметил дядя Корэн.

– Вот и хорошо, – сказал дядя Зино. – Можем отправляться.

– Подождите-ка минутку, – проговорил Джим. – А куда это вы все собираетесь?

Дядя Зино, казалось, смутился.

– Мы собираемся в школу. С тобой.

– Со мной? – гневно проговорил Джим. – Почему это вы со мной идете в школу?

– Хотим познакомиться с твоей учительницей, – объяснил дядя Эл.

– И посмотреть твой класс, – сказала мама.

– И со всеми твоими маленькими друзьями познакомиться, – добавил дядя Корэн.

Джим смотрел на них с ужасом. Даже первоклассники не приходили в школу в сопровождении всей семьи. Он представил, как входит во двор школы, а за ним хвостом идут мама и все дяди, будто свора собак, которая, отказываясь ему повиноваться, не возвращается домой по его приказу. Джим уже слышал, как все ребята в новой школе смеются над ним. Он вспыхнул при одной мысли об этом.

Дядя Зино выглядел очень расстроенным.

– В чем дело, Док? – проговорил он. – Ты не хочешь, чтобы мы пошли с тобой в школу?

Джим, открыв рот, переводил взгляд с одного лица на другое. Мальчик не хотел задеть их чувства, но и идти с ними в школу он тоже не желал. Он в конце концов уже в четвертом классе!

Не успел он что-либо еще сказать, как хихиканье, очень похожее на птичий голосок, вырвалось из маминого рта. А потом и дядя Корэн, который до сего момента, вероятно, едва сдерживался, хрюкнул как поросенок. Ну а когда дядя Зино и дядя Эл затряслись от смеха, Джим понял, что никто и не собирался провожать его в школу. Еще минута, и он затерялся среди дядей, которые роем закружились вокруг стола, торопя его, направляя к двери, и их поддразнивающие голоса и смех слились в единый, неразборчивый шум. Мама вручила ему тетрадь и бейсбольную перчатку, а дяди, подхватив его, перебросили через крыльцо и спустили вниз по ступеням.

Когда Джим дошел до шоссе, он оглянулся назад. Мама и дяди махали ему с крыльца.

– Веди себя хорошо, – прокричал дядя Зино.

– Учись старательно, – добавила мама.

– Будь внимательным, – вступил дядя Эл.

– Не валяй дурака, – заключил дядя Корэн.

– Пока! – прокричал Джим, помахав рукой. – До свидания!

А когда он отвернулся и посмотрел на холм в сторону школы, ему на какой-то момент захотелось не делать больше ни одного шага, чтобы остаться там, где он только что был, и никогда оттуда не уходить.

Никогда в жизни Джим не видел, чтобы в одном месте собралось так много ребят. Ученики из пяти небольших школ, на замену которых построили эту школу, ученики первой ступени средней школы – все окружили его во дворе. Сначала Джим не увидел никого из знакомых. Но вскоре его самого отыскал в толпе четвероклассник из его старой школы Бастер Бернет, а вместе с ним они нашли Крауфорда Уилсона из их старой школы, увидели Ларри Лоутера, кузена Бастера, которого Ларри знал по церкви, и друга Ларри Дэнниса Дина, с ним Ларри ходил в школу в Санни-Вью. Все вместе они уже выглядели внушительной группой, чтобы, не опасаясь старшеклассников, стоять в школьном дворе.

Джим был счастлив, что вокруг него так много мальчишек. В летние дни он почти не встречался с детьми. Было приятно, когда другие мальчики стали спрашивать его, что им делать и куда пойти, как будто они уже тайно здесь встречались и выбрали его главным.

Джим еще раньше знал, что в бейсбол он играет лучше Бастера с Крауфордом и может их обогнать. Он прикинул также, что Ларри Лоутер полноват, а потому нерасторопен, а Деннис Дин маленький, что позволяет ему обойти и этих двоих. И еще он заметил, что стал выше остальных мальчишек. Но Джим не расценивал это как повод задирать и дразнить других. Он был из тех ребят, на которых остальные смотрят с уважением, и относился к такому своему положению очень ответственно. Джим заявил, что, по его мнению, во время перемены нужно попробовать поиграть в бейсбол. Все мальчики по очереди похвалили его перчатку и примерили ее. Они надевали ее на руку и делали движения, как краб клешней, будто ловили невидимый мяч.

В восемь часов ровно новый директор, мистер Данлэп, вышел из дверей главного входа и, подняв руки, как пророк Моисей, утихомирил огромную толпу учеников, снующих у ступеней школы. Начав с учительницы первого класса, приятной женщины по имени мисс Лэтен, он по очереди представил всех учителей и зачитал списки детей по классам. После этого ученики выстроились и проследовали в здание школы за учителями.

Учительницей четвертого класса оказалась низенькая, полная немолодая женщина по имени мисс Нэнни. У нее был аккуратненький округлый животик и кудрявые волосы, которые седыми назвать было нельзя, но и отнести их к какому-либо иному цвету тоже было невозможно. Еще до того, как мистер Данлэп закончил чтение списка учащихся четвертого класса, она, щелкнув пальцами, указала Джиму и его друзьям, чтобы те прекратили смешки в строю, чем вызвала у них еще большее желание посмеяться. Так что, когда они проходили мимо мистера Данлэпа в школу, он строго на них посмотрел.

– Знаешь, старик, – прошептал Джиму на ухо Бастер, – этот год будет самым лучшим!

В классе мисс Нэнни не было потолка, как и во всей недостроенной школе, поэтому возникало ощущение открытого пространства над головой, как в сарае. Однако стены были оштукатуренные, новенькие, покрашенные белой краской. На них красовались большие цветные карты Соединенных Штатов, Конфедерации[6], и Святой земли времен Иисуса Христа. Полы блестели, натертые благоухающим льняным маслом. На доске еще ни разу не писали. Одна стена была практически вся из высоких, от пола до потолка, окон. Комната была светлой, несмотря на тот факт, что электричество еще не было подведено к Элисвиллу. Все это в совокупности произвело на Джима удовлетворительное впечатление.

Первое, что сделала мисс Нэнни, это рассадила Джима и его приятелей как можно дальше друг от друга, чтобы во время урока у них не возникли неприятности. Джима она усадила на первый ряд, что вполне его устраивало. Он любил школу и всегда хотел быть в первых рядах. Мальчик уже жаждал получить задание, чтобы показать мисс Нэнни, как он сообразителен.

– Думаю, вы заметили, что в классе много свободных парт, – сказала мисс Нэнни, закончив с распределением мест.

Мисс Нэнни не была в восторге от объединения школ, она с сожалением ушла из маленькой школы в Хай Шоалз.

– В классе есть свободные места по той причине, что автобус из Линз-Маунтин еще не приехал. И если уж автобус из Линз-Маунтин не может вовремя доехать в сухую погоду в сентябре, то я не могу себе представить, что с ним будет зимой. Но тем не менее я подожду и пока не буду оглашать список.

Джим обернулся и оглядел пустые парты сзади него. Раньше он не замечал, что в классе мисс Нэнни не было ребят из Линз-Маунтин. И хотя до подножия горы, на которой располагался этот город, было недалеко, поездка на ее вершину из-за узких извилистых дорог была делом непростым. Джима интересовало, насколько мальчики с той горы походили на его отца, который, по всем рассказам о нем, был человеком добрым и мягким. А может, они ведут себя как его дед, известный своей непорядочностью. Было интересно, знакомо ли этим новым мальчишкам имя Джим Гласс и не придется ли ему драться с ними в школьном дворе только из-за того, что он родственник человека, которого сам никогда не встречал.

Когда в десять часов наступила перемена, Джим взял биту и мяч, которые мисс Нэнни извлекла из стенного шкафа, и вместе с другими ребятами отправился к огороженной проволокой площадке в конце школьного двора. Они единогласно решили, что приглашать девчонок играть – пустое дело. Девчонки остались около здания школы и прыгали через скакалку. Так как мальчишек было всего пятеро, Джим предложил упрощенный вариант игры вместо обычной бейсбольной.

Однако не успели они начать, как Крауфорд Уилсон заметил, что мисс Нэнни завернула за угол школы, а с ней пятеро мальчиков и четверо девочек. Она остановилась у края игровой площадки и сначала указала на скакавших девочек, а потом, через всю площадку, на игровое поле мальчиков.

– Кто это? – спросил Бастер Бернет о подошедших к ним мальчиках.

– Могу поспорить, что это ребята из Линз-Маунтин, – ответил Джим.

– Деревенщина, – бросил Дэннис Дин, отчего другие неловко усмехнулись. Никто не отметил, что новые мальчики одеты в такие же комбинезоны, как и у них самих.

Создавалось впечатление, что во главе новичков был высокий привлекательный мальчик с иссиня-черными волосами и темными глазами. Он остановился прямо перед Джимом, а остальные новички сгрудились вокруг него. Ростом он был примерно с Джима, может, чуть выше. Джим подумал, что вид у него самодовольный и надменный.

– Я – Пенн Карсон, – сказал новенький Джиму с легким, непривычным акцентом.

– Я – Джим Гласс, – ответил Джим. – А это мои друзья.

Он всех представлял, а новички их внимательно разглядывали. Пенн Карсон кивнул и указал на своих друзей.

– Это Отис Шин, Маки Макдауэлл, Уилли Макби и Хорас Джентайн.

Все друг за другом пробормотали: «Привет».

– Думаю, может так быть, что мы с тобой двоюродные братья, – сказал Джиму Хорас Джентайн.

– Не припомню, чтобы у меня были двоюродные братья, – ответил Джим. Хотя он не знал, есть они у него или нет.

– А я знаю, кто твой дед, – сказал Отис Шин.

Джим изучающе посмотрел на Отиса. Тот был меньше Джима и казался подловатым.

– Меня мало что связывает с дедом, – ответил Джим.

– Твое имя – Пенн? – поинтересовался Бастер Бернет у новичка.

– Я назван в честь Уильяма Пенна, основателя Пенсильвании. Моя мать была представителем миссионеров-квакеров[7] в Филадельфии. Она работала в нашей школе учительницей, пока школу не закрыли.

Пенн разговаривал таким же языком, как говорят учителя в школе, и из-за этого Джим почувствовал себя неловко.

– А что значит – квакер? – спросил Крауфорд Уилсон.

– Это довольно сложно, – ответил Уилли Макби.

– Это направление в христианстве, – ответил Пенн.

– Не баптисты – заметил Ларри Лоутер.

– И не методисты, – сказал Бастер Бернет.

– Эту религию янки придумали, – вставил Дэннис Дин, но никто не рассмеялся.

– Пенн – не янки, – сказал Отис Шин. – И драться он не станет, потому что его религия запрещает.

Пенн поднял руку, будто хотел остановить Отиса.

– Я родился, как и все вы, в Северной Каролине, – объяснил он.

– Мисс Нэнни сказала, что мы будем играть в мяч, – заметил Хорас Джентайн. – Так мы будем играть или разговаривать?

– Давайте вы будете одной командой, а мы другой, – предложил Джим. – Городские против горцев.

Команды подозрительно осмотрели друг друга. Никто не знал, что ответить. В конце концов Пенн кивнул.

– Хорошо, – согласился он.

Городские ребята первыми были атакующими и выиграли двенадцать забегов. Джим дошел до базы три раза: каждый раз, когда ему доставался мяч. Ларри Лоутер, который не только не мог быстро бегать, но и отбивать как следует не умел, получил три аута. Когда вышла команда мальчишек с гор, Джим сразу понял, что теперь городские ребята хлопот не оберутся. Отис Шин, Маки Макдауэлл и Хорас Джентайн заняли базы еще до того, как Пенн вышел на плейт и отправил мяч в центр таким образом, что тот прокатился через всю площадку, прежде чем Бастер Бернет смог его остановить. Пенн ударил снова, когда вышел на плейт, на этот раз на правое поле с двумя бегущими. Между подачами Джим начал посматривать на мисс Нэнни в надежде, что она позовет их до того, как ребята с гор обойдут их окончательно. Но та спокойно стояла в тени здания, всем своим видом показывая, что не торопится возвращаться в класс.

Пенн в третий раз вышел на плейт с двумя аутами и с занятыми домами базами[8]. Джим вновь посмотрел на мисс Нэнни, которая ничем не показывала, что пора закончить поединок. Первую же подачу Джима Пенн отбил длинным прямым ударом на левое поле. Игравший в защите Крауфорд побежал за мячом. Джим побежал на шотстоп[9], а Дэннис в дом – закрыть плейт.

Джим перехватил бросок Крауфорда и повернулся как раз в тот момент, когда Пенн завершал третий этап. Он увидел, что Пенн доберется до дома быстрее, чем брошенный им мяч. Поэтому запустил мяч изо всех сил и попал Пенну между лопаток, сбив его с ног как раз в тот момент, когда тот дотронулся до плейт. Джим и сам не знал, ударил он Пенна намеренно или случайно.

Пенн вскочил и резко повернулся к Джиму. Лицо его пылало гневом, кулаки плотно сжаты. Отбросив перчатку, Джим приготовился к драке.

И городские ребята, и мальчики с гор смотрели на Джима и не верили своим глазам. Они стояли, не шевелясь, и ждали, что будет. Никогда еще Джим не видел, чтобы кто-то злился на него больше, чем сейчас Пенн. И все же Пенн не сдвинулся с места. На другой стороне площадки мисс Нэнни подняла руку, показывая, что перемена закончилась.

– Грязная игра, – сказал Отис Шин.

– Ты это специально сделал? – спросил Пенн.

– Случайно так получилось, – ответил Джим. – Я не хотел.

Пенн разжал кулаки. Отряхнул грязь с комбинезона.

– Горские – тринадцать, городские – двенадцать, – сказал Джим, пытаясь улыбнуться. – Пора нам идти в класс.

Джим поднял перчатку и повернулся в сторону школы. Через весь двор он прошел молча. Даже городские ребята не нашлись, что сказать.

Праздничный день

В ночь перед праздничным днем Джим почти не спал. Сама идея открытия нового здания школы его не очень воодушевляла, а вот то, что предстоит небольшая ярмарка с аттракционами в школьном дворе, приводило его в состояние сильного возбуждения. К семи часам утра он уже был на ногах, оделся и позавтракал, невзирая на субботний день. Джим ходил взад-вперед между крыльцом и кухней, сгорая от нетерпения. Он опасался, что Пенн придет в школу раньше его, боялся, что Пенн раньше его прокатится на карусели.

За три недели с начала четверти Джим и Пенн превратили школьный двор в арену своих собственных сражений. Они гонялись наперегонки по двору, как только начиналась перемена, и устремлялись в класс, когда она заканчивалась. Когда Пенн изъявлял желание помыть доску, Джим бросался мыть тряпку. Пенн помнил больше из Библии, чем Джим, зато Джим стал победителем конкурса по письму. Когда мисс Нэнни дала классу задание нарисовать иллюстрации к библейским сценам, чтобы украсить стены к праздничному дню, Джим и Пенн на пару рисовали Давида, поражающего Голиафа, – а потом оба просили мисс Нэнни рассудить, какая картина лучше.

С крыльца Джиму была видна карусель и колесо обозрения. Дядя Зино заметил из кухни: «Эй, Док! Идти еще рано». И еще с крыльца Джиму было видно тополиное бревно с ободранной корой, которое вкопали в землю для соревнования: кто выше взберется. Мама сказала из кухни: «Джим, ты меня довел до белого каления!»

День праздника начнется в десять часов – мистер Данлэп отопрет двери школы. Казалось, маму совсем не волнует, что машины уже выстроились на дороге к школе. Все направляются к школе в заполненных до отказа грузовиках, прицепах и просто пешком, чтобы посмотреть новое здание, покататься на каруселях. Казалось, маму вовсе не беспокоило, что они сейчас займут все хорошие места в тени, чтобы разложить свои обеды. И уж совсем ее не волновало, что Пенн Карсон может оказаться в очереди на колесо обозрения впереди Джима.

В восемь утра Джим уже не мог себе представить, как можно ждать еще два часа.

В восемь тридцать дядя Зино не выдержал. Он хлопнул себя по ноге «Прогрессивным фермером», который пытался читать.

– Эй, Док, – сказал он, – мы отправляемся на прогулку.

– Я не хочу идти на прогулку, – ответил Джим.

– Твое хотение меня мало интересует, – отозвался дядя Зино.

Дядя Зино широко шагал через поля и пастбища – казалось, что он направляется к какому-то важному месту, а вовсе не от него. Джим следовал на расстоянии, достаточном для того, чтобы продемонстрировать свое неудовольствие, но, с другой стороны, не так далеко, чтобы это могло привести к неприятностям. Он старался не поддаваться приятному ощущению от утреннего солнца, согревающего спину, не замечать сладкий ветерок, овевающий лицо.

По камням они перешли через ручей, миновали ореховую рощицу и оказались на большом кукурузном поле в низине. Та самая кукуруза, которая в июне была по колено дядям и рабочим в поле, сейчас уже выросла до семи-восьми футов[10]. Она была еще зеленой, но узкие коричневые полосы, такие, что бывают на ленточной змее[11], уже темнели у краев ее длинных листьев. Верхушка каждого стебля имела изысканную прическу с бахромой; из каждого тяжелого початка высовывалась шелковистая грива. Джим и дядя Зино шли по полю, а листья шептали им о приближении осени.

Они вышли с другой стороны поля и оказались в полосе смешанного леса, растущего по берегу реки. Узкой тропой они аккуратно прошли мимо ядовитого сумаха. С каждым шагом запахи реки ощущались сильнее; журчание воды, прокладывающей свой путь через гладкие плоские камни, становилось все громче. Тропинка закончилась у широкого плоского камня, с которого дяди любили ловить рыбу. За камнем река неожиданно делала поворот в сторону Южной Каролины, будто собиралась покинуть их места навсегда. Для Джима это была граница их дома; по другую сторону реки все было совсем иным.

Дядя Зино перепрыгнул с берега на камень. Джим последовал за ним и сел около воды. Камень был нагрет солнцем, но от воздуха, поднимавшегося с реки, у Джима появились мурашки на руках. Он посмотрел на зеленую воду, потом лег на спину и уставился в синеву неба. Мальчик думал о том, что сейчас происходит в городе. Теперь он завидовал не только Пенну, но и всем детям, которые придут в школу раньше него.

– У тебя муравьи на штанах. Ты хоть видишь, Док? – спросил дядя Зино.

Джим ничего не ответил. Если бы он был на празднике, то сейчас первый бы стоял в очереди на колесо обозрения.

– Не волнуйся ты, – проговорил дядя Зино. – Ведь этот праздничный день будет длиться целый день!

– А как ты думаешь, сколько людей будет на празднике? – спросил Джим.

– Я даже не знаю, – отозвался дядя Зино. – Погода хорошая. Думаю, несколько сотен.

– Ты думаешь, раньше никогда не собиралось в Элисвилле в одном месте такое количество народа?

– Гм, – задумался дядя Зино. – Даже и не думал об этом. Возможно, что так.

– Больше, чем когда Элис пришла?

Элис была маленькой девочкой, в память о которой город получил свое имя.

– И не знаю. В тот день много было народу в городе.

– Сколько тебе было лет, когда появилась Элис?

– Пять, – сказал дядя Зино. – Ты уверен, что опять хочешь послушать эту историю?

Джим кивнул, и впервые за все это утро начал думать не о праздничном дне, а совсем о другом.

– Ну хорошо, это случилось в прошлом веке, – начал дядя Зино, бросив хитрый взгляд на Джима.

Истории, которые произошли до того, как ему исполнилось семь лет, дядя Зино всегда начинал словами: «Это случилось в прошлом веке».

Малыши Корри и Элли еще не появились на свет, твоей мамы тоже еще не было, и я был единственным парнем на деревне. Тогда у моего дедушки (твоего прадедушки) и у моего папы (твоего дедушки, который умер в 1918 году от гриппа) дела шли довольно хорошо. У них имелось крепкое фермерское хозяйство, хлопкоочистительная установка, лавка и мельница, – бизнес шел в гору. И еще здесь был кожевенный завод, и там работников было немало, и лесопилка, и Авраам со своей компанией жили на холме, так что у всех стало складываться впечатление, что мы живем теперь в настоящем городе. И все же все понимали, что город ненастоящий, и все из-за того, что поезд здесь не останавливался. Конечно, его можно было остановить, помахав флажком. Но если флажок никто не выставлял, поезд проезжал мимо, даже не замедлив ход. Дедушке все это очень не нравилось. Все понимали, что нечего ждать от города, если через него проходит железная дорога, а поезд даже не затормозит.

Поэтому в один прекрасный день мой дед собрал сумку и остановил флажком поезд. Он поехал к суперинтенданту в Халмет и спросил у него, можно ли сделать так, чтобы поезд останавливался. Но тот ответил: «Мои поезда останавливаются только в городах. Вы, как и все, можете останавливать поезда флажками».

Дед вернулся и привез большой железный столб и поставил в центре города. Во всех направлениях он отмерил по полмили от этого столба, чтобы получился круг с милю в диаметре. Тех, кто оказался внутри этого круга, дед попросил подписать петицию. Взяв отчет об этом вместе с петицией, он отправился в Роли[12], и там все это зарегистрировал. Потом приехал в Халмет и сказал: «А теперь смотрите: мы стали городом. У нас есть это положение, мы зарегистрированы и получили статус города».

Но суперинтендант заявляет: «Меня не волнует ваша регистрация и ваш статус. У вас там нет депо, где поезд мог бы останавливаться».

По этой причине дед, разозлившись на этого суперинтенданта, возвращается домой и на свои собственные деньги строит депо, прямо у центрального столба, возле железнодорожных путей, в самом что ни на есть центре города. Потом он заявляется еще раз к этому суперинтенданту и говорит: «Отлично! Я сделал нас городом. Я построил депо. Если вы сделаете остановку поезда, я отдаю это депо железной дороге».

А как ты знаешь, Элисвилл в то время назывался Песчаным Дном. Его всегда так называли. Так вот, суперинтендант, который тоже не на шутку разошелся, заявил: «Меня не волнует, сколько депо ты мне отдашь, но поезд мой не будет останавливаться у места с таким названием как Песчаное Дно.

Дед пришел домой и опять задумался, ведь, возможно, в чем-то суперинтендант был прав. Такое название как Песчаное Дно не очень-то подходит для города. Так что он стал у всех спрашивать, не может ли кто придумать городу имя, но никому ничего хорошего в голову не приходило, по крайней мере ничего такого, из-за чего поезда начали бы здесь останавливаться.

Так вот, машинистом этого поезда в то время был парень по имени Билл Маккинни. Вырос он неподалеку отсюда; по другую сторону реки, и его родственники все жили рядом. Билл был крупным симпатичным парнем c большими напомаженными усами, и он очень гордился поездом. Но единственное, чем он гордился больше, чем поездом, была его маленькая девочка, Элис. И все это знали.

И вот в один воскресный день, бабушка (это твоя прабабушка) была в церкви, и ей пришло в голову, что дедушка говорит не с теми людьми. Она подумала, что, может быть, вместо того чтобы обрабатывать человека, который руководит поездами, но живет при этом совсем далеко в Хамлете, им нужно поговорить с тем, кто водит поезда и проезжает здесь каждый день. Это ведь она придумала имя Элисвиллу.

И тогда дед подумал, что это неплохая идея. И это несмотря на то, что ему раньше она в голову не приходила. Он со всеми поговорил, и все согласились, что это хорошее имя для города. Все любили Билла Маккинни, да и в любом случае новое название лучше, чем Песчаное Дно. Поэтому дед написал красками на табличке: «Элисвилл», залез на лестницу и прибил табличку с одной стороны депо. Это та самая табличка, которая висит там и по сей день.

Ну вот, а Билл Маккинни, когда он услышал от своей родни, что здесь происходит, сам в это не поверил. И в первый же раз после того, как дед повесил эту табличку, он остановился и вылез из своей кабины, чтобы самому посмотреть. И вот этот Билл, такой большой, чуть не расплакался, когда это увидел: настолько он любил свою Элис. И он тогда сказал деду, что больше никакой флаг Элисвиллу не нужен и что касается его, то он будет останавливать поезд каждый день, по пути туда и по пути обратно, и никакой суперинтендант ему не указ.

Так дело и продолжалось какое-то время, поезд останавливался два раза в день, несмотря на то что это было не предусмотрено. И за одним уже последовало и другое: в скором времени суперинтендант сдался и включил остановку в Элисвилле в официальное расписание. Ох, и радостное это было событие! Собрался вместе весь город и решили устроить празднование, потому что теперь Элисвилл официально стал городом, совсем как Шелби, или Нью-Карпентер, или Шарлотт, или Нью-Йорк. Они спросили Билла Маккинни, не сможет ли он привезти Элис.

Празднование назначено было на воскресенье, и поезд в этот день приехал специально. Собрались все из округи и принесли с собой обеды, чтобы остаться на весь день. Были бег наперегонки, гонки мулов, бег в мешках, на трех ногах, погоня за натертыми маслом свиньями и соревнование по залезанию на смазанный жиром столб (я в нем не преуспел – слишком маленький был). И где-то около полудня послышался свисток поезда, мы все посмотрели и увидели дымок вдалеке, и тогда побежали к депо. Поезд подошел к депо и остановился. Он весь сверкал и был увешан флажками и вымпелами. Элис Маккинни, та самая девочка, в честь которой назвали город, была наверху в кабине машиниста, с мамой и папой. Должно быть, ей тогда было лет шесть-семь, она была чуть старше меня.

О боже, я вижу ее как сейчас. На ней было белое платье и маленькая корона, и когда она стояла там, в кабине машиниста и махала всем рукой, я думал, что красивее ее нет никого в мире. Аплодисменты и приветственные возгласы долго не умолкали. Дед перед этим завесил вывеску на депо простыней. Элис сошла с поезда вместе с мамой и папой и потянула за веревку, простыня спала, и все снова зааплодировали. Мне тогда было всего пять лет, и казалось, что это самое грандиозное событие из всех, что когда-либо происходили. Я думал, что Элис Маккинни совсем как королева или принцесса, будто она сошла со страниц книги с картинками, и мне не верилось, что вижу ее. Все были так счастливы! Город казался совсем другим!

Но прошло после этого не так уж много времени, когда поезд подошел, но вел его другой машинист, не Маккинни. Тот машинист его подменял. Он сошел с поезда и сказал нам, что Элис заболела, что у нее коклюш или дифтерия, точно не помню, что именно. И все это время, пока Элис болела, все в городе ждали свистка паровоза, и, когда машинист на подмене подъезжал, люди бросали все свои дела и бежали к депо, чтобы узнать, как себя чувствует Элис. И день за днем он говорил нам, что состояние ее ухудшается и болезнь прогрессирует. Женщины города начали жарить цыплят, делать пирожки и отправляли их с машинистом на подмене.

И вот в один из дней мы услышали свисток поезда задолго до его приближения к городу, задолго до того, как он подошел к переезду. Это был беспрерывный свисток, и он становился все громче и громче и не прекращался. Тогда все побежали к дороге посмотреть, что стряслось. Помню, как и я бежал по улице, держась за мамину руку. В общем, поезд в тот день не остановился. Он проезжал через город так быстро, и свисток его был столь громким, что казалось, будто земля сотрясается. Никогда раньше я не видел, чтобы поезда так быстро ездили. И в тот миг, когда он проносился, мы увидели, что вел его Билл Маккинни. Он смотрел прямо перед собой, ни вправо, ни влево, и выражение лица его было ужасным. Вот так мы узнали, что Элис умерла.

Таким мы в последний раз увидели Билла Маккинни в наших местах. Ему было так больно видеть вывеску на нашем депо, что он вышел из поезда в Нью-Карпентере и отказался вести его обратно. Говорят, что Билл Маккинни весь обратный путь прошел пешком, по другой стороне реки, подальше от Элисвилла. Они с женой собрали чемоданы и уехали отсюда. Потом он устроился на работу и стал водить поезда в Оклахоме или где-то еще; так по крайней мере его родня говорила. И если Билл когда и проезжал через наши места, то я ни разу об этом не слышал.

Все чувствовали себя ужасно, и никто не знал, что делать. Поговаривали о том, чтобы вернуть старое название – Песчаное Дно или поменять на какое-нибудь другое, но это все-таки казалось неправильным. Все беспокоились о том, что же тогда будет чувствовать Билл Маккинни, если они поменяют название: переживали, что это несправедливо по отношения к Элис, а этого уж никто не хотел. И в то же самое время не менять название тоже казалось неправильным, потому что оно напоминало всем о том, что случилось. Поэтому никто ничего не делал, и табличка так и осталась на депо. А через некоторое время люди перестали об этом думать – так уж они устроены.

Но должен я тебе еще кое-что сказать, Джим. Это, конечно, происходит не каждый день, да и не каждую неделю… Но бывают дни, когда, заслышав свисток этого поезда, я вспоминаю, как смотрел на Элис в тот единственный раз. Помню и то ужасное выражение на лице Билла Маккинни. Сейчас мне сорок три года, а все это было тридцать семь – тридцать восемь лет назад, но порой перед моим мысленным взором так ясно возникают картины прошлого, словно события происходили вчера.

Джим лежал на спине на камне, прикрывая лицо рукой, якобы защищаясь от солнца.

– Ну вот, – сказал дядя Зино, похлопывая его по ноге, – все это было давным-давно.

Джим потер глаза тыльной стороной ладоней.

– Сколько лет было бы сейчас Элис, если б она не умерла? – спросил он.

– Не знаю… Сорок четыре, сорок пять… Не старая еще, немного старше меня.

– Как думаешь, ты бы на ней женился?

Дядя Зино в изумлении посмотрел на Джима.

– Что за вопросы ты задаешь? – проговорил он.

– Сам не знаю, – ответил Джим. – Просто мне захотелось узнать, женился бы ты на Элис, если бы она не умерла.

– Я же с ней никогда не встречался. А почему ты об этом подумал?

Джим пожал плечами.

– Просто каждый раз, когда ты рассказываешь эту историю, мне хочется, чтобы ты смог бы на ней жениться.

Дядя Зино посмотрел куда-то в сторону и улыбнулся.

– Знаешь что, Док, – сказал он, – только строго между нами. Мне бы этого тоже хотелось.

– А почему ни ты, ни дядя Корэн, ни дядя Эл не женились?

– Не знаю. Думаю, у нас было слишком много дел, когда подошло время жениться, или просто в округе девушек было немного – всем не досталось. Не успеешь все это понять, как ты уже в плену того, что делаешь, и тебе остается только продолжать начатое. Лучше об этом много не думать. Ну что, идем обратно?

Неожиданный гость

Когда Джим и дядя Зино вошли через боковую дверь, мальчик почувствовал: произошло что-то неприятное. Сначала он подумал, что они слишком долго задержались, но когда мама, нахмурив брови, посмотрела на дядю Зино и наклоном головы указала на дом дяди Эла, Джим понял: к ним это не имеет никакого отношения.

Джим с дядей Зино вышли на переднее крыльцо и обнаружили сидящего на ступеньках дядю Корэна, который чистил ногти перочинным ножичком. Дядя Корэн просвистел в нисходящих тонах – словно снаряды взорвались – и движением головы указал в сторону дяди Эла. Дядя Эл сидел на крыльце с Уайти Уайтсайдом. Дядя Эл и Уайти Уайтсайд посмотрели в их сторону и помахали им руками.

– Что происходит? – спросил Джим.

Создавалось впечатление, что все готовы были рассмеяться над шуткой, которую Джим никак не мог понять.

– Да просто Уайти Уайтсайд собирается пойти вместе с нами на праздник. Только и всего, – пояснил дядя Зино. – Как ты на это смотришь?

Джим не понял, какого ответа от него ждали. Он пожал плечами и посмотрел, как на вершине холма крутится колесо обозрения. Теперь ему совсем не казалось важным, что он сейчас не там. Но почему, Джим объяснить не мог.

– Раз так – пошевеливайтесь! – проговорил дядя Зино.

Наверх к школе Джим шел первым, таща корзину для фруктов с завтраком. При каждом его шаге корзина ударялась о ногу, словно барабан. Следом за ним, между дядей Корэном и дядей Зино шла мама, вцепившись в руки братьев. Замыкали группу шедшие на расстоянии около десяти ярдов дядя Эл и Уайти Уайтсайд. Под мышкой, словно малыша, дядя Эл нес бутыль с чаем.

– Хотелось бы мне знать, – сказала мама приглушенным голосом, – чья это была идея?

– Не понимаю, о чем это ты, – проговорил дядя Корэн.

– Все ты прекрасно понимаешь, Корэн Макбрайд.

– Тихо! – сказал дядя Зино.

Джим оглянулся через плечо и посмотрел на маму. Такого выражения лица он еще никогда у нее не видел. Она выглядела не то чтобы сумасшедшей, но и совсем нормальной тоже не казалась.

– Что-то у тебя шея свернулась набок, Док, – сказал дядя Зино.

– Да нет, сэр, – ответил Джим и устремился вперед, в гору. Красное здание школы выросло перед ними. Широкие двери распахнуты, школьный двор полон народу.

– Нечего делать из меня дурочку, – проговорила мама, – я не собираюсь во всем этом участвовать и унижаться на потеху публике.

– Ох, Сисси, – мягко сказал дядя Корэн, – это совсем не так!

Джим развернулся и, пятясь спиной к школе, посмотрел на сопровождавших. У дядей был мрачный вид. Уайти Уайтсайд казался испуганным. Глаза мамы увлажнились, она часто моргала. Теперь Джиму пришло в голову, что мама расстроена из-за того, что Уайти Уайтсайд идет вместе с ними на праздник. И, как только он задумался над тем, почему это присутствие Уайти Уайтсайда может так расстраивать маму, разные другие вопросы полезли ему в голову как скорые поезда, что прибывают к станции. И только в этих вопросах совсем не было слов, одни лишь пропуски, а затем следовали пустые места вместо ответов, которые должны были бы появиться. Все они пронеслись у него в голове, словно сгустки тумана, как вещи, которые он способен был увидеть, но ухватить которые не мог. В конце концов, огромный вопросище стал расти в его груди и, наполняясь воздухом, принимать форму. Он уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не знал еще в точности, что именно.

Однако перед тем, как он успел что-то сказать, дядя Зино посмотрел на него строгими глазами и указал свободной рукой в сторону школы.

– Лучше тебе развернуться и смотреть, куда ты идешь, Док, – заметил он.

– А вы двое – тихо! – сказал он маме и дяде Корэну. – У зайцев ушки на макушке!

– Мы с Джимом уже здесь побывали, – сказал Уайти Уайтсайд, когда они зашли в школьный двор. – Правда, Джим?

– Правда, Джим? – спросила мама, даже не взглянув на Уайти Уайтсайда.

– На его день рождения, – сказал Уайти. – Разве не так, Джим?

Когда Джим обернулся, чтобы ответить, никто, казалось, не обратил на него внимания. Уайти почувствовал себя неловко, он проглотил слюну. Дядя Зино взял у Джима корзину с обедом. Джим повел всех по ступенькам в здание школы, которое менее чем за месяц обрело уже запах мела и книг, который останется здесь навсегда. В холле было полно народа. Потолка в школе все еще не было, и многие рассматривали несущие балки, над которыми был второй этаж. Эти балки на виду у всех представляли неожиданное и несоответствующее всему остальному зрелище, как кости в поле. Широкие паровые трубы радиаторов проходили через эти балки прямыми рядами и неожиданно заворачивали резкими коленами. Черная проводка в фарфоровой изоляции сновала между трубами в ожидании того дня, когда сюда придет электричество. Арматура для освещения свисала с потолка, как множество незажженных лун. И над этими балками, трубами и проводкой передвигались туда-сюда едва различимые тени: это люди ходили по доскам пола верхнего этажа. В некоторых местах вбитые в пол гвозди, но не попавшие в свою балку злобно выглядывали через гнездо длинных досок.

Рассматривая с мамой и дядями все, что было наверху, Джим испытал чувство неловкости из-за отсутствия в его школе потолка. А ведь раньше его это никогда не смущало, он и не задумывался об этом, да и причин не было.

– Боже, – сказала мама, – надеюсь, они скоро это закончат!

– А по мне, и так все неплохо выглядит, – заметил дядя Корэн, устроивший целое представление из осмотра этажа.

– Мой класс вон там, – сказал Джим, указывая на блестящий коридор.

Мисс Нэнни, как всегда, сидела за столом в своей безупречной позе. Джим посмотрел на нее и подумал, уходит ли она когда-нибудь домой.

– Привет, Джим Гласс, – сказала она мрачно, поглядывая на него поверх очков с таким выражением, будто у них двоих был какой-то секрет, который она готова рассказать.

– Здравствуйте, мисс Нэнни, – сказал Джим, глядя себе под ноги.

Мама и дяди представились мисс Нэнни и обменядись рукопожатиями.

– А это кто? – спросила мисс Нэнни, взглянув на дядю Эла и Уайти Уайтсайда.

– Это Уайти Уайтсайд, – сказал дядя Зино, – друг семьи.

– Друг моих братьев, – вставила мама.

– Понимаю, – сказала мисс Нэнни.

– Я занимаюсь поставками для «Гавенор Фидз», – пояснил Уайти излишне громко.

Дядя Корэн взъерошил Джиму волосы.

– Мисс Нэнни, – сказал он, – расскажите нам вот об этом сорванце.

Раньше дядя Корэн никогда не трепал Джиму волосы. Мальчик скорчил гримасу.

– Джим Гласс, – проговорила мисс Нэнни и сделала драматическую паузу, – довольно хороший мальчик. Однако иногда у меня возникает большое желание надрать ему уши.

– И надирайте, если нужно, – заявил дядя Зино.

– Оба уха! – согласился дядя Эл.

– Как следует надирайте, – подтвердил дядя Корэн.

– Хотя, по большому счету, он достойный гражданин.

– Хороший гражданин – это очень важно, – сказал Уайти Уайтсайд. Но он тут же покраснел, извинился и вышел из класса.

– Так кто он такой? – переспросила мисс Нэнни.

– Наш друг, – ответил дядя Эл.

– Коммивояжер, – сказала мама.

– Мисс Нэнни, – проговорил дядя Зино. – Очень приятно было с вами познакомиться.

Озадаченная мисс Нэнни переводила взгляд с одного лица на другое, силясь понять, чего же она только что не смогла уловить. Она вскочила на ножки, как толстенькая птичка.

– О, как и мне, – сказала она. – И мне тоже, разумеется!

Вести с гор

После обеда на пикнике Джим катался на колесе обозрения пока не надоело, наслушался разговоров дядей с другими мужчинами о политике и погоде, об урожае и собаках. Он устал бегать за мальчишками, что младше его, убегать от тех, которые старше его. Джиму надоело притворяться, что он совсем не хочет показать себя в лучшем свете, когда девчонки смотрят в его сторону.

Оставив праздничное веселье за порогом, Джим по боковой лестнице поднялся в здание школы. Оно казалось прохладным, пустым и тихим. За школой низко опустившееся солнце оставляло отблески на блестящем полу. Тень Джима растянулась почти во всю длину коридора. Он зашел в класс мисс Нэнни и с удивлением обнаружил, что класс пуст. В конце концов, мисс Нэнни не живет же в школе. Он подошел к высоким открытым окнам и посмотрел с холма вниз на дома своих дядюшек, на лавку, на отель, где останавливается Уайти Уайтсайд. Он почувствовал, что всем доволен и хочет спать, стало немного грустно, но эта грусть не была неприятной. Хотелось вот так стоять и, ни о чем не думая, смотреть из окна, пока солнце такое теплое, ветерок мягкий и приятный, а небо такое синее.

Джим услышал шаги у двери и, обернувшись, увидел, что в класс вошел Пенн Карсон с отцом. Рэдфорд Карсон был значительно ниже ростом, чем его дяди, зато более мускулистым. На голове его блестела лысина, а густая черная борода доходила до середины груди. На нем красовались хрустящая белая рубашка и ярко-красный галстук. В руке он держал карнавальную фетровую шляпу. Если не считать бороды, то в остальном Рэдфорд Карсон не выглядел как человек с гор; скорее всего, его внешний вид соответствовал образу мужчины, составившему достойную пару миссионерше и школьной учительнице, маме Пенна.

– Папа, – сказал Пенн, – это Джим Гласс.

По тому, как он это сказал, Джим подумал, что они с отцом раньше о нем уже говорили.

Мистер Карсон прошел через класс уверенной, размашистой походкой. Его внимательно смотрящие на Джима глаза могли бы показаться суровыми, если бы не улыбка, которую Джим заметил и которая пряталась под свирепого вида бородой.

– Джим Гласс, – сказал он, – я знал вашего отца.

Сердце Джима забилось быстрее.

– Вы знали моего отца?

– Он был моим другом. Мы росли вместе. Вдвоем охотились, рыбачили, плавали, бегали по лесам, вместе проказничали.

Джим не заметил, как еще на шаг приблизился к мистеру Карсону. Все что мама и дяди рассказывали ему об отце повторялось так много раз, что с годами его образ становился менее живым. Так бывает с любимой рубашкой, которую долго носят, стирают, вывешивают сохнуть на солнце. Ее ткань, такая гладкая, мягкая и приятная, настолько выцветает, что становится лишь напоминанием о той расцветке, которую она когда-то имела.

– И твоего дедушку я тоже знаю, – продолжил мистер Карсон. – И если то, что я слышал о нем, правда, то ему недолго осталось жить на этой земле.

– Он болен? – спросил Джим.

– Как я понимаю, уже много лет, – подтвердил мистер Карсон. – Но он ведь уже чертовски стар. Если ему нет еще ста, так где-то очень близко к тому.

– Ох, – вздохнул Джим. Он не нашелся, что еще сказать.

В историях, которые мама рассказывала Джиму, дед всегда был злодеем. А теперь вдруг, непонятно почему, Джиму не захотелось, чтобы тот умирал.

– Упрямый он человек, Эймос Гласс, – сказал мистер Карсон. – Он всегда был очень жестким с твоим отцом, особенно когда вышел из тюрьмы и вернулся назад в горы. Да и с бабушкой он был суров. Люди считают, что она умерла из-за него, ведь жить с ним было невозможно. Думаю, говорят это не без оснований.

Джим кивнул, и опять стал меньше жалеть этого больного человека в горах, чем людей, которых хорошо знал по маминым рассказам: его отца, который был хорошим мальчиком, христианином, и маму его отца, прекрасную больную женщину, Аманду Джентайн Гласс. Знал он о тех временах, когда они ждали и молились в горах, а Эймос Гласс, выпущенный из федеральной тюрьмы, налетел на них как ураган.

– Джим Гласс, – снова заговорил мистер Карсон, не отводя глаз от Джима, – вы похожи на вашего отца.

– А каким был мой папа? – спросил Джим.

– Ваш отец был отличным парнем. Делал все как нужно и умел за себя постоять. Ему можно было доверять.

– Он хорошо играл в бейсбол?

– Он был хорошим игроком, но на игру у него особенно не было времени. Когда Эймос сидел в тюрьме, ему приходилось все время работать, чтобы они с матерью не умерли с голода. А когда Эймос вышел, он его никуда не отпускал – держал на привязи.

– Он ходил на рыбалку?

– Знаешь, уж чего-чего – а рыбачить Джим Гласс умел! И охотиться он был мастер. Бывали времена, когда им с матерью нечего было есть кроме того, что он поймает или подстрелит на охоте. И что он еще умел – так это стрелять! Таких стрелков я никогда не встречал.

– Расскажи ему про тот случай, когда вы с ним охотились на белок, – попросил Пенн.

Джим смотрел на Пенна и не мог поверить: Пенн знал истории про отца Джима, которые Джим никогда не слышал.

Мистер Карсон повесил шляпу на спинку стула и облокотился о подоконник. Он подергивал себя за бороду, будто потянув ее, открывал дверь, выпускавшую наружу его воспоминания.

– Как-то раз – это было после того, как старый Эймос вышел из тюрьмы и вернулся в горы, – мы с твоим папой пошли в лес охотиться на белок. И мы вышли как раз к тому месту, где у старика Эймоса был перегонный аппарат. Первое, чем занялся Эймос, когда вернулся из Атланты, – он опять взялся за старое: стал изготавливать спиртное. Твой отец и я, когда учуяли запах готовившегося сусла и поняли, куда мы попали, прокрались через лавровые заросли и посмотрев вниз, увидели старика Эймоса за работой. Его аппарат был внизу, в небольшом заливчике, и он как раз загружал очередную порцию. С минуту мы за ним наблюдали, и следующее, что я запомнил, это как твой папа сказал: «Смотри, что сейчас будет». Он принес винтовку (у нас обоих были винтовки 22-го калибра) и прицелился вниз, в заливчик. Я даже подумал, не хочет ли он застрелить Эймоса, и не могу сказать, что очень-то стал его в этом винить. Но он прицелился не в него, а в перегонный куб. Твой отец никогда спиртного в рот не брал и считал это грехом. Он старательно прицелился, нажал на курок и, ясное дело, прострелил дырку в перегонном кубе, и сусло стало вытекать на землю. Следующее, что я помню, это как старик Эймос схватился за свою винтовку – у него она была 30-го калибра – и открыл стрельбу по лавровым кустам, где мы прятались. И должен сказать тебе, сынок, мы мгновенно оттуда вылетели. Мы не боялись, что старик нас поймает – ему было тогда лет семьдесят пять или восемьдесят, но он, ясное дело, мог нас убить.

После того как мы выбрались оттуда и оказались в таком месте, где твой дед не мог нас поймать или убить, твой отец сказал: «Рэд, дай мне один патрон. Он будет мои пересчитывать». Я ответил: «Ты с ума сошел, Джим. Не будет он пересчитывать твои патроны!» Но Джим настаивал: «Я не сошел с ума. Старик будет пересчитывать все патроны, и, если окажется, что одного не хватает, он меня убьет». Так что я дал ему патрон, и он пошел домой. Именно так и получилось. В ту ночь Эймос взял свечу и поднялся наверх, на чердак, где спал Джим. Приставил пистолет ему под подбородок и сказал: «Парень, ну-ка дай мне твои патроны!» Все точно так, как Джим и предполагал. Эймос знал, что у Джима была новая коробка патронов и их там пятьдесят. Также он помнил о четырех белках, которых Джим принес домой, и был уверен, что сын, как хороший стрелок, не тратит попусту патроны. Эймос вытряхнул на кровать все патроны и пересчитал их. Все это время он держал пистолет у Джима под подбородком. И вот, когда он их все сосчитал, и их оказалось сорок шесть, как и должно было быть, только тогда старик Эймос взял свечу и пистолет и спустился вниз по лестнице. Больше никогда он об этом ничего не говорил.

Цвета победы

Со своего места в ряду с другими четвероклассниками Джиму было плохо видно хрустящую долларовую купюру, прикрепленную к вершине скользкого столба. Она достанется тому мальчику, который сможет залезть на такую высоту и ее забрать. Задача казалась практически невыполнимой по той причине, что столб был из тополя, у которого гладкая древесина и выделяется скользкий сок. Разраставшаяся толпа вплотную окружила место действия и радостно приветствовала каждого мальчика, который боролся за право получить деньги. Однако, несмотря на поддержку зевак, ни один из предпринимавших попытку младших мальчиков – учеников первого и второго классов, не смог подняться выше чем на фут или два от земли.

Джим хотел получить доллар. Но теперь его желание выиграть было совсем не таким, как прежде. Из головы у него не шел яркий рассказ мистера Карсона. Он видел Линз-Маунтин, возвышающуюся в синеве над толпой, знал, что Эймос Гласс все еще живет на этой горе. Этот простой факт придавал рассказу мистера Карсона непосредственность мечты, которая на какой-то момент сошла при всей ее странности в просыпающийся мир. Джим подумал: «Мой отец не боялся» и еще: «Мой отец перехитрил Эймоса Гласса». И по той причине, что Эймос Гласс все еще жил в том месте, которое Джим мог видеть, ему легко было представить отца где-то там, поблизости, который бродит по лесам, охотясь на белок, или ловит рыбу в прозрачной речушке. Такие мысли вызывали в нем острое чувство, вплоть до дрожи в коленях. Он думал о том, смог бы его отец, посмотрев вниз с горных склонов, увидеть Элисвилл, и красную школу на вершине холма, толпу людей, собравшихся в школьном дворе, и мальчишек, ожидающих своей очереди залезть на скользский столб, а также одного мальчика, который, не отрываясь, смотрит в сторону гор и больше всего на свете хочет увидеть своего отца.

Пенн, стоявший в очереди перед Джимом, обернулся назад.

– Думаю, доллар должен достать один из нас, – сказал он. – Мы – первые из старших ребят.

– Похоже, что так, – ответил Джим. – А ты когда-нибудь видел моего дедушку?

Пенн кивнул.

– Он обычно сидел на крыльце. Раньше, до того как заболел.

– Как он выглядит?

Пенн пожал плечами.

– Старый совсем.

– А ты его много раз видел?

– Несколько раз. Его дом совсем недалеко от нашего.

– Так ты видел его дом?

– Да.

Для Джима дом Эймоса Гласса был историческим местом, совсем как в прошлом веке Форт-Самтер в Южной Каролине или Геттисберг в Пенсильвании.

– Там вырос мой отец, – сказал Джим. – Он там жил, пока не переехал сюда.

– Я знаю.

Пенн снова повернулся к скользкому столбу, его очередь почти подошла, но потом снова обернулся к Джиму.

– Удачи тебе, как говорится.

– И тебе тоже, – отозвался Джим.

Когда подошла очередь Пенна, он сначала разбежался и потом запрыгнул на столб – такая тактика позволила ему сразу оказаться на определенной высоте. Никто из мальчиков до него так не делал. Однако он сразу начал соскальзывать вниз. Пенн изо всех сил обхватил столб руками и вжимался в него твердыми краями подошв. Продолжая соскальзывать вниз, он скрежетал зубами и разъяренно набрасывался на столб. Быстрыми движениями мальчик поочередно отталкивался ногами и подтягивался руками, затем снова отталкивался и подтягивался до тех пор, пока – и все это заметили – он остановил спуск и через несколько драгоценных секунд начал дюйм за дюймом подниматься вверх. Толпа одобряюще закричала.

Поверх рева толпы Джим расслышал крик мистера Карсона:

– Давай, Пенн! Давай!

Пенн покорил высоту, до которой он добирался в прыжке на столб, а потом, пиная и толкая его, поднялся немного выше. Но затем его руки, обретя сцепление со столбом на долю секунды, вновь заскользили вниз. Лицо Пенна постепенно багровело, и на нем появилось яростное, почти пугающее выражение. Джиму показалось, что Пенн просто-напросто решил не спускаться на землю, пока не завладеет долларом.

Однако через некоторое время, несмотря на упорство Пенна, энергия его стала иссякать и движения замедлились. Он потерял частичку набранной высоты, удвоил усилия, вернул упущенное, но потом потерял еще больше. Но даже когда мальчик соскальзывал все ниже и ниже, яростное выражение лица его не менялось. Джим видел, что Пенн сдаваться не собирается. И все равно, хоть он и подтянул колени почти до груди, ступни его, в конце концов, были уже почти в нескольких дюймах от земли. И даже тогда, из последних сил, Пенн продолжал сражаться со скользким шестом. Джим почувствовал, что он переживает за своего соперника.

Когда ноги Пенна коснулись земли, он упал на спину и лежал какое-то время с закрытыми глазами. Волосы его были влажны от пота, частые, прерывистые вздохи вырывались из груди. Руки с внутренней стороны были красными и разодранными, комбинезон спереди – блестящим и липким от древесного сока. Мистер Карсон вышел из толпы и помог Пенну встать на ноги. Когда он уводил Пенна, толпа с уважением аплодировала.

– Хорошая попытка, Пенн, – сказал Джим, когда Пенн проходил мимо.

Пенн кивнул, но не поднял глаз.

Толпа на минуту затихла, но когда дядя Корэн проревел: «Сделай это, Джим!» – все стали выкрикивать его имя.

Джим посмотрел на деревянный столб, который вдруг показался ему высоким и неприступным, словно бобовый стебель из сказки про Джека. Он почувствовал, как похолодело у него в груди, как затрепетало сердце, словно замерзшая на веревке рубашонка, продуваемая насквозь зимним ветром. Джим вдруг понял, что не сможет залезть на столб, но не знал, как отказаться от попытки. Он услышал голос дяди Зино отдельно от всего остального шума, услышал, как тот подбадривал его: «Давай, Док! Ты это сделаешь!» Джим почувствовал слабость и головокружение, но ноги его сами пошли к столбу, не считаясь с его желаниями. Внезапно то, что удерживало его, оборвалось где-то в груди, и он резко побежал вперед, будто собираясь прыгнуть с сеновала или с высокой скалы в реку.

Он запрыгнул на столб так же, как и Пенн до него, посадив синяки на голени, и с трудом перевел дух. Мальчик сразу же почувствовал, что скользит вниз. Обхватив столб как можно крепче обеими руками, он впился в него ногами и стал отталкиваться каблуками ботинок. Джим ощутил, что перестал соскальзывать. Он распределил вес на обе ноги и оттолкнулся. Мальчик с удивлением обнаружил, что может подняться на высоту своего роста, пока ноги не соскользнули. Крепко прижавшись к столбу грудью, Джим подтянул вверх ноги. Когда он оттолкнулся ногами, то опять поднялся по столбу вверх. Тот все еще был скользким, и лезть по нему было непросто, но внезапно Джим понял, что он может это сделать.

Таким образом Джим скоро преодолел высоту, до которой добрался Пенн, и продолжил движение вверх. Выше этого места столб был более скользким, но он стал тоньше, что позволяло Джиму обхватить его ногами, а это препятствовало соскальзыванию вниз. Из-за того что столб был скользкий, ему с каждым толчком удавалось продвигаться только на несколько дюймов, но все-таки он продвигался вперед. Джим посмотрел вверх и увидел, что доллар становится все ближе и ближе. Взглянув вниз, он обнаружил, что земля от него на удивительно большом расстоянии. Сердце его готово было вырваться из груди: мальчик понял, что победил.

И вот наконец он добрался до вершины и осторожным движением, достав доллар из крепления, приложил его к столбу. Потом засунул банкноту в карман комбинезона. Зацепившись рукой за вершину столба, мальчик посмотрел вниз на толпу, стараясь разглядеть маму или дядей. Крики донесли до Джима его имя, но, оглядывая лица кричавших, он не находил ни одного из знакомых. Позднее дядя Зино скажет ему, что он был похож на опоссума, улыбающегося им с ветки дерева. И как потом, намного позже, Джим заметит, что добрую половину людей, собравшихся с округи, он воспринимал как единое целое.

Единственный человек, которого разглядел Джим с вершины столба, был Пенн. И, к своему удивлению, он отметил, что Пенн улыбался и хлопал в ладоши, будто был рад, что Джим, а не он сам, добрался до вершины столба и выиграл приз. Пенн помахал Джиму, и в ту же секунду у Джима появилось неприятное чувство из-за того, что он выиграл деньги. Мальчик соскользнул с шеста вниз, где его ждали мама и дяди. Последние так сильно похлопывали его по спине, что она едва не разболелась.

– О, Джим, – сказала мама, – твой отец тобой бы очень гордился.

Дядя Эл подхватил его в охапку и посадил себе на плечо. Куда бы он ни посмотрел, люди везде улыбались ему и хлопали в ладоши. Он чувствовал себя как король, которому аплодирует весь мир. Он проверил карман, чтобы убедиться, что доллар там.

Джим возвращался домой, спускаясь с холма и держа доллар над головой двумя руками, так чтобы мама и дяди лучше его видели.

– Гордишься собой, мальчик? Есть такое дело? – спросил дядя Корэн.

Джим запел:

– А у меня доллар! У меня – доллар!

– Ну и будет, Док, – дяди не любили хвастаться.

А Джим все пел и пел:

– Я победил Пенна Карсона! Я победил Пенна Карсона!

– Джим, – предупреждающе проговорила мама.

– Да, это так! Я победил эту деревенщину!

– Джим! – воскликнула мама.

И она, и дяди остановились и грустно посмотрели на Джима. Дядя Зино опустился на одно колено и подозвал Джима:

– Иди-ка сюда, Док.

Джим опустил руку и засунул доллар назад в карман. Когда он приблизился к дяде Зино, тот схватил его за плечо и посмотрел ему в глаза.

– Ну хорошо, – сказал дядя Зино. – Ты победил Пенна Карсона. А знаешь ли ты – почему?

Джим покачал головой.

– Ты победил, потому что большую часть скользкого сока он собрал на свой комбинезон. И по этой причине столб у тебя был уже не такой скользкий. Ты выиграл, потому что он тебе помог.

– Никто ничего не добивается один, сам по себе, – добавил дядя Эл.

– Это правда, – согласился дядя Корэн.

– Подумай, где бы мы с тобой были сейчас, если бы не дяди, – сказала мама. – У тебя бы ничего не было в этом мире.

– Ты понимаешь? – спросил дядя Зино.

Джим кивнул.

Дядя Зино развернул его и слегка похлопал по заду.

– А теперь идем домой.

И, когда Джим снова двинулся с холма к дому, ему отчасти стало стыдно за прежнее хвастовство и за злорадство по отношению к Пенну, которому, как он сам себе сейчас признался, завидовал. Но, с другой стороны, впечатление о том, что он победил, Пенна было слишком свежим. Каждый раз вспоминая, как он смотрел вниз со столба, а толпа выкрикивала его имя, мальчик заново чувствовал, как кровь быстрее течет в венах при одной мысли о своем триумфе. И, пока он спускался с холма, эти два разных Джима спорили между собой. Один из них хотел быть мальчиком, поведение которого бы одобряли дяди, а другой беззвучно напевал про себя: «У меня – доллар! У меня – доллар!»

Король

Сначала Джим и дядя Зино обогнали старый грузовик, с грохотом катившийся по шоссе в сторону Нью-Карпентера. Авраам помахал им из окна, когда они проезжали мимо. Потом они проехали мимо заключенных. Двое худых белокожих мужчин, обгоревших под солнцем до цвета земли, с рубашками, обвязанными вокруг голов в виде тюрбанов, выкапывали вместе с долговязыми рабочими ямы для столбов. Заключенные были прикованы друг к другу цепями за лодыжки, но Джим не видел это до последней минуты, пока грузовик их не миновал. В этот момент один из заключенных посмотрел на него, и на какой-то миг глаза их встретились. Пока Джим, сидя в грузовике, уезжал все дальше и дальше от заключенных и наблюдавшего за ними сонного охранника, их фигуры уменьшались в заднем стекле. Ему стало немного не по себе. Он подумал, что эти заключенные, которые с каждой новой выкопанной ямой все ближе и ближе подходят к Элисвиллу, скованы цепью лишь друг с другом, только и всего.

После заключенных они миновали конусообразные, равномерно расположенные груды земли, отмечавшие места уже выкопанных заключенными ямок. В каждом углублении будет установлен высокий черный столб, и к нему подведут провода, по которым в Элисвилл пойдет электричество. Эти заключенные, которых дядя Зино прозвал Корэн и Элл, выкапывали ямы все лето, однако ни в одну из них столбы так и не поставили.

Был субботний день бабьего лета, день такой яркий и теплый, что Джиму захотелось поваляться в траве и порезвиться. Они с дядей Зино ехали в Нью-Карпентер с опущенными окнами грузовика. Деревья на дальней стороне поля были золотистыми, желтыми и оранжевыми и, если Джим зажмуривал глаза, походили на огонь в западной прерии. Дядя Зино, как обычно, должен был встретиться с мужчиной по поводу собаки. Джим пообещал дяде Зино, что он поможет ему посадить собаку в грузовик.

За три мили от Нью-Карпентера они, въехав на возвышенность, впервые увидели невдалеке длинную колоннаду из черных столбов, которые, как великаны, надвигались на них. Перекладины, к которым будут крепиться провода, торчали по обе стороны столбов как короткие, негнущиеся руки.

– Вот и хорошо, – сказать дядя Зино, – похоже, они приближаются к нам.

Он притормозил и подъехал к обочине шоссе рядом с кучкой земли, обозначающей последнюю пустую яму перед начинающейся за ней линией столбов. Они с Джимом вышли из кабины и, обойдя грузовик, прошли вперед посмотреть. Столбы казались Джиму живыми, неясная угроза содержалась в их высоте, величественной и тонкой, будто они замерли и стоят тихо только потому, что он смотрит сейчас на них. Джим заметил, что, если сдвинуть голову немного в сторону, все столбы исчезнут из поля зрения и останется только один. Склонив голову на одну сторону, а потом быстро – на другую, можно сделать так, что вся их линия завиляет перед глазами, как хвост. Как только грузовик Авраама подкатил к их грузовику, Джим прекратил свои эксперименты: он не хотел, чтобы Авраам застал его за детскими забавами. Авраам подъехал прямо к дяде Зино и остановился, даже не съехав с шоссе.

– Мистер Макбрайд! – прокричал он, перекрывая шум грузовика. – Вы не сломались? Вам нужна помощь?

– Нет, Эйби, спасибо, – отозвался дядя Зино, указывая на столбы. – Мы просто смотрим.

Авраам кивнул, помахал рукой и уехал. В грузовике у него были две корзины яблок. Джима немного злило, что Авраам будет в Нью-Карпентере в то же время, что и они с дядей Зино. Он втайне все еще не простил Аврааму то, что в день рождения Джима ему досталась хорошая мотыга.

– Думаю, на следующей неделе они поставят столб в эту яму, – сказал дядя Зино, подтолкнув ногой кусок доски, прикрывающий углубление. – Давай-ка проверим, хорошо ли справляются со своей работой эти заключенные.

Он нагнулся и отодвинул доску. Яма в земле была такой глубокой, что Джиму понадобилось время, чтобы присмотреться и разглядеть дно.

– Это хорошая яма, – заключил дядя Зино. Она на дне точно такого же размера, как и наверху. Плохие копатели делают ямы, которые наверху шире, чем внизу. А в такую яму столб не установишь.

Джим внимательнее рассмотрел яму и постарался запомнить сказанное дядей Зино. Он всегда относился к словам дяди Зино с вниманием и старался запоминать все, что тот говорил о работе.

– Похоже, что она глубиной в восемь-девять футов, – сказал дядя Зино, поглядывая на Джима. – Хочешь проверить, какая у нее глубина?

Джим кивнул и огляделся в поисках палочки, которую можно было бы опустить в яму. Но потом он понял, что ширина ямы позволяла ему спуститься туда самому и дядя Зино именно это и имел в виду. Дядя Зино опустился на колени, а Джима взял за запястья. Джим сделал шаг в яму, и дядя Зино опустил его туда.

– Не отпускай меня, – сказал Джим, глядя вверх на дядю Зино, пока солнечный свет не ушел из поля зрения.

– Держись, Док, – сказал дядя Зино.

Внутри ямы сразу ощущался прохладный воздух – дыхание ноября. От земли пахнуло чем-то старым, забытым, и Джиму вспомнились кузнечики, стрекочущие поздно вечером перед заморозками. Когда дядя Зино лег плашмя на живот, Джим все еще не достал ногами дна. Он дрыгал ногами, силясь почувствовать твердую почву под собой, пробовал что-нибудь рассмотреть внизу, но ноги ему все загораживали, и он ничего не мог разглядеть в темноте. Посмотрев наверх, он увидел, что дядя Зино загораживает собой почти весь солнечный свет. Он сжал запястья дяди Зино еще крепче.

– Я так и не достал до дна. Вытаскивай меня назад.

– У меня руки скользят, Док, – сказал дядя Зино.

– Не отпускай меня! – сказал Джим.

– Но я не могу тебя удержать, – ответил дядя Зино.

– Пожалуйста, не отпускай меня! – упрашивал Джим. Он упирался ногами в стены ямы, стараясь вылезти.

Когда дядя Зино разжал руки, он подумал, что будет сейчас долго падать вниз, но ноги его буквально через несколько дюймов коснулись земли. Скорчившись, он сел на дно ямы со сложенными над головой руками. Сердце учащенно билось, рот открыт – он вот-вот закричит. Но как только он осознал, что больше не падает вниз, такая поза показалась ему по-детски глупой. Он опустил руки и понял, что бояться было нечего. Яма просторнее, чем он вначале подумал. Он мог полностью развернуться в одну сторону, а потом – в другую.

– Что ты там делаешь, Док? – раздался сверху голос дяди Зино. Джим подумал, что дядя Зино не просто так спустил его в яму.

– Ничего особенного, – ответил Джим, поглядывая вверх. Голова дяди Зино казалась темной, а над ней светилось нимбом голубое небо.

– Что я теперь скажу твоей маме?

– Скажи ей, что ты посадил меня в яму, – ответил Джим.

Дядя Зино с минуту ничего не отвечал.

– Лучше, если мы ей об этом не будем рассказывать, – заметил он тихо.

В голосе дяди Зино было что-то такое, отчего Джиму представился его отец, будто он сидит на дне вот такой же ямы. Он представил его не веселым и не грустным, а просто вот так сидящим и чего-то ожидающим. И это совсем не значит, что подобное чувство плохое: эта яма не такое уж неприятное место. Здесь просто одиноко. Прямо перед его глазами какой-то камень выступал из земли в стене ямы. Он ткнул в камень пальцем и подумал: «Я единственный человек, который когда-либо видел этот камень. Я и потом останусь единственным человеком, его увидевшим».

– Пора нам доставать тебя оттуда, Док, – сказал дядя Зино, опуская руки в яму.

Джим изучающе осмотрел большие руки дяди Зино, болтающиеся над ним. Он подпрыгнул, и дядя Зино поймал его за запястья. Он быстро вытащим Джима на свет и поставил его на ноги рядом с ямой. Какое-то время знакомый мир показался Джиму совсем иным: ярким, более красивым, запоминающимся. Он был рад, что вернулся.

Дядя Зино засуетился, отряхивая грязь с комбинезона Джима. Джим переживал, что дядя Зино из-за него расстраивается.

– Там было забавно, – сказал он.

– Гм, – пробурчал дядя Зино. – Твоей маме наверняка не понравится, если она узнает, что я спустил тебя в яму. Как считаешь?

– Не понравится, – согласился Джим. – Скорее всего, нет.

Вернувшись на дорогу и проехав немного, они встретили знак, отмечающий границу Нью-Карпентера. Джим всегда с нетерпением ждал того момента, когда они сворачивают с дороги, ведущей в сельскую местность, и заворачивают на небольшую возвышенность, там дорога переходит в Мэйн-стрит. Вот так сразу увидеть весь город, да еще субботним утром, – это все равно что неожиданно увидеть океан. У Джима из-за этого участилось дыхание, но потом картина стала казаться привычной. Карпичные здания выстроились по обе стороны улицы. Люди толпами сновали по магазинам, маневрируя среди грохочущего транспорта. Вдоль Трейд-стрит фермеры со всей округи на четыре квартала выстроили в линию свои грузовики, припарковав их близко друг к другу, и выложили на продажу фрукты, яблоки, арбузы, печеные початки кукурузы. Мошенники, бывалые и начинающие, сновали туда-сюда среди фермеров, надеясь сбыть им ружья, ножи или несчастного вида собак. В дальнем конце города столкнулись друг с другом торговля и правители, город и деревня пересеклись друг с другом на гудящем, пугающем перекрестке, где важно поднималось с большой зеленой лужайки белое здание суда. На лужайке под деревьями собралась молодежь – грубоватого вида заводские рабочие в субботней одежде. Они смеялись, спорили, разглядывали прохожих и время от времени задирали друг друга. За всем этим наблюдал строгий пожилой полицейский по имени Хейг. У него была дубинка, а когда молодежь слишком расходилась, он свистел в свисток. После Нью-Карпентера Элисвилл всегда казался Джиму слишком тихим, почти как церковь. Он был убежден, что дядям следовало бы возить его сюда почаще.

Дядя Зино припарковал грузовик на Трейд-стрит и повернулся к Джиму.

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы следить за часами на здании суда и вернуться сюда к часу дня?

Джим поспешно кивнул. Раньше дяди никогда не отпускали его свободно походить по Карпентеру.

– Тогда хорошо, – сказал дядя Зино. Из накладного кармана комбинезона он достал монетку в десять центов и дал ее Джиму. – Не лезь куда не надо и не рассказывай маме, что я отпустил тебя погулять одного.

– Да, сэр! – проговорил Джим.

Как только Джим вышел на Мэйн-стрит, его радостное возбуждение оттого, что он в городе оказался сам по себе, быстро остыло. Куда бы он ни направлялся, везде находились группы незнакомых местных ребят из Нью-Карпентера, которые демонстративно давали понять, что это их место. Они, как мухи, окружили прилавок магазинчика, где Джим собирался купить мороженое. Четверо угрожающего вида пареньков сидели на корточках у скобяной лавки, рядом с витриной, демонстративно показывая свои ножички. Стайка девочек в мелочной лавке сразу захихикала, стоило Джиму туда войти. Вскоре ему стало казаться, что все дети в городе наблюдают за ним, что им его жаль из-за того, что у него нет здесь друзей. Он разозлился на всех детей Карпентера просто за то, что они здесь живут, и на себя из-за того, что у него не хватает смелости подойти к ним и сказать, кто он такой.

Джим шел в сторону здания суда, как вдруг с другой стороны улицы Пенн Карсон окликнул его по имени. Он был рад, что встретил знакомого. Джим помахал рукой над головой, будто подавал сигнал локомотиву в депо. Он посмотрел на обе стороны улицы, транспорт двигался беспрерывно, и мальчик не видел, где можно перейти на другую сторону.

Тогда Пенн указал на здание суда, и они оба направились к переходу – Джим по одной стороне улицы, Пенн – по другой. На переходе Пенн подождал пока изменится свет светофора и перебежал через Мэйн-стрит на сторону Джима.

– Привет, Джим, – сказал Пенн, будто они были старинными приятелями. – Хочешь, пойдем вместе все обследовать?

– Да! – ответил Джим. Его интерес к Нью-Капентеру вырос в тот же миг с новой силой.

За Пенном он проследовал через Трейд-стрит вверх по лестнице, ведущей к лужайке у здания суда. Строй покуривающих заводских выстроился вдоль тротуара, пересекающего широкий двор. Мама говорила, что заводские носят с собой ножи с выдвижными лезвиями, напиваются пьяными и режут друг друга. Джим боялся даже посмотреть на них.

У входа в здание суда Пенн остановился и украдкой оглянулся проверить, не преследовали ли их. «Идем, – сказал он, – Я знаю тайный проход». Он прошел по ступеням с правой стороны, помахал Джиму, чтобы тот следовал за ним, и нырнул под стену густого самшита, окружающую здание суда. Между самим зданием и самшитом было свободное пространство, по которому мальчики могли идти друг за другом. Они быстро прошли перед зданием суда, невидимые за густо разросшимися кустами. После того как они повернули за угол, Пенн остановил Джима и указал на след мужского ботинка; каблук четко отпечатался на мягкой земле.

– Заключенные, – прошептал Джим. – Мы видели их по дороге сюда. Могу поспорить, что один из них сбежал!

– Так я и подумал! – сказал Пенн.

– Но этого недостаточно, чтобы его выследить.

– Может, что-то есть там внизу, – заключил Пенн, указывая на лестницу, которая вела в подвал здания суда.

– Возможно, – согласился Джим. – Ты когда-нибудь там был?

– Нет, – ответил Пенн, – но если вместе с тобой, то я пойду.

– А неприятностей не будет?

– Надеюсь, что нет.

Они прокрались к лестничной площадке, проползли под перилами и спустились вниз, к двери в подвал. Здесь они присели на корточки, чтобы их не было видно.

– Давай посмотрим, заперта она или нет, – предложил Пенн.

Прохладный, пропахший аммиаком воздух пахнул на Джима, стоило ему открыть дверь. Перед ним был темный коридор, разделенный посредине тонкой полосой света, пробивавшегося через решетку.

– Смотри, – прошептал Джим, – тюремная камера.

– Даже и не знаю… – отозвался Пенн. – Как ты думаешь, можно нам туда заглянуть?

– Если ты согласен, то давай вместе, предложил Джим.

Они прокрались по коридору, прижимаясь спинами к стене, почти по границе высвеченной линии на полу. Джиму было страшно идти дальше. Он смотрел на отбрасываемые решеткой тени, на пылинки, поднимающиеся с пола. Мальчик был готов сказать Пенну, что пора им возвращаться, как тот вытолкнул его на свет. Через дверь камеры Джим увидел фабричного рабочего, сидевшего на скамейке под зарешеченным окном. Он поднял голову и печально посмотрел на Джима. Лицо его было в синяках. Один глаз распух и был почти закрыт. Нижняя губа рассечена, а белая рубашка впереди – в кровавых пятнах. Джим не мог сдвинуться с места, отойти от двери, не мог оторвать глаз от этого человека. Он непрерывно глядел на него, так смотрят на незнакомую собаку, которая рычит на тебя и не дает пройти по дороге. Угол рта мужчины искривился в неприятной улыбке.

– Буууу, – проговорил он, неожиданно рванувшись к двери.

Джим отпрянул назад, а Пенн схватил его за руку.

– Бежим, Джим! – прокричал он.

Они пробежали коридор, вынырнули из дверей, вверх по лестнице, через лужайку и мимо заводских. Трейд-стрит мальчики пересекли, не дожидаясь команды светофора. Они бежали не останавливаясь до середины Мэйн-стрит и только здесь сбавили скорость. Потом, хватая ртом воздух, перешли на ходьбу, держа руки на поясе и стараясь восстановить дыхание. Когда они наконец плюхнулись на скамейку у женской парикмахерской, Джим почувствовал, что руки его дрожат. Но он уже не боялся – просто был очень возбужден. Странное дело, ему захотелось смеяться.

Первым хихикать начал Пенн.

– Ты бы только посмотрел на свое лицо в этот момент, – проговорил он, задыхаясь.

– Зато я не закричал! – заявил Джим.

Мальчики начали смеяться, и им понадобилось много времени, чтобы остановиться. А потом они сидели, прислонившись спиной к скамейке, и несколько минут молчали. Джим подставил лицо солнцу. Он был доволен жизнью.

– Я рад, – заговорил в конце концов Пенн, – что ребята с гор…

– …и городские, – вставил Джим.

– …не с нами.

– Я тоже, – заключил Джим. – Они бы все испортили.

Теперь настал черед Джима выбирать, какое место они будут исследовать. Он повел Пенна по переулку между магазином для женщин и адвокатской конторой. Переулок выходил на улицу без названия, параллельную Мэйн-стрит. Джим прошел несколько шагов вглубь по переулку и указал на кирпичную стену, где кто-то нарисовал мелом череп и кости крест-накрест под ним. Еще ниже, под черепом и костями, было написано слово «КОРОЛЬ».

– Думаешь, кто такой этот КОРОЛЬ, – прошептал Пенн.

Джим наморщил лоб.

– Пиратом он не может быть, – сказал он. – Отсюда до океана добираться целую вечность.

– А тогда почему череп и кости? – спросил Пенн.

– Может, он убийца, – предположил Джим.

Они медленно шли к освещенному солнцем месту в конце переулка, которое приметил Джим. Через каждые несколько шагов они натыкались все на новые и новые предупреждения, одно свирепее другого: «ПРОХОД ЗАКРЫТ КОРОЛЬ», «БЕРЕГИТЕСЬ КОРОЛЬ», «ЕСЛИ ВЫ СДЕСЬ ПРОЙДЕТЕ ВЫ УМРЕТЕ». Джим намеревался обследовать этот переулок, но теперь уверенность в себе ослабла. Он почувствовал, что с трудом переставляет ноги. Переулок становился все темнее и холоднее, будто проходил в каньоне между двух высоких скал. Джим убежал бы обратно на Мэйн-стрит, да не хотел. Тогда Пенн подумает, что он боится.

Пенн подобрал маленький белый камешек и обвел слово СДЕСЬ.

– По крайней мере, имя свое сумел правильно написать, – прошептал он.

Джим прижал руку ко рту, чтобы подавить смешок.

На цыпочках они зашли в маленький дворик, который выходил дальше на узкую грязную улочку. Кругом валялись окурки сигарет и разбитые бутылки. На другой стороне улицы были задворки некрашеной хибары, заросшие кустами ежевики. На стене мелом была нарисована огромная корона. Под ней было написано: «ТЫ УМРЕШЬ КОРОЛЬ».

– Не знаю, Джим, – сказал Пенн. – А что, если этот король настоящий убийца? Что, если это не игра?

Джим прикинул вероятность сказанного.

– Пойдем-ка лучше отсюда, – сказал он.

Когда Джим и Пенн обернулись, чтобы идти обратно тем же путем, что пришли, они увидели, как навстречу им по переулку бегут двое взрослых ребят. Другие двое вбежали во двор со стороны улицы. Мальчики сразу поняли, что окружены. Окружившие были в брюках, не в таких комбинезонах, как у Джима и Пенна. Их круг все сужался и сужался, так что Джим уже чувствовал запах их напомаженных волос, пропахшей сигаретным дымом одежды. Мальчик подумал, что они, должно быть, местные ребята, из Нью-Карпентера, из фабричных, седьмого-восьмого классов. Уйти от них не было никакой возможности. Джиму хотелось сказать Пенну, что, если они не будут драться, эти парни их убьют. Пенн практически прочитал его мысли.

– Я с тобой, Джим, – прошептал он.

Джим почувствовал себя немного лучше, но только немного. Он выбрал парочку менее свирепых на вид ребят, чтобы начать драку с них. При мысли о том, с какими большими мальчишками придется драться и что они сделают с ним и с Пенном, у него все внутри похолодело.

Один из парней был, по всей видимости, лидером. Коренастый, можно даже сказать – полный, а ручищи у него были как у взрослого мужчины. На голове у него была фетровая шапка в форме короны. Он так близко подошел к Джиму и Пенну, что почти касался их. Его крошечные черные глазки выглядывали из-за больших круглых щек.

– Я – Король! – сказал он, указывая на переулок. – Вы что, деревенщины, читать не умеете?

– Получше, чем ты – писать! – ответил Джим.

Король ударом отбросил Джима к стене.

– Я что, дал тебе слово, деревенщина?

Пенн оттолкнул Короля.

– Оставь его в покое!

– Это была твоя самая большая ошибка, – заявил Король, засучивая рукава.

За плечами Короля Джим увидел, что по переулку идет Авраам. Авраам не смотрел на Джима.

– Эй, старик! – сказал Король – Здесь всяким доходягам шляться не положено.

Авраам бросил на него быстрый взгляд и полез в карман комбинезона. Джим услышал щелчок, и внезапно в руке Авраама появился нож.

– Эй-эй, – пробормотал Король, пятясь назад, к улице.

Авраам подошел ближе, лицо его побледнело.

Все четверо нападавших стали медленно отступать назад.

– Эй… – повторил Король.

– Эй! – ответил Авраам.

Нападавшие развернулись и бросились на улицу. Джим слышал, как грязь разлетается в стороны из-под их бегущих ног.

Авраам все еще не смотрел на Джима. Он внимательно осматривал улицу, по которой убежали мальчишки. Он полез в другой карман и достал оттуда яблоко.

– Эй, Авраам! – воскликнул Джим.

– Садитесь, мистер Гласс, – отозвался Авраам. – Вот сюда, к стене.

Джим отошел назад и сел, прислонившись к стене.

– Кто это? – спросил Авраам, указывая ножом на Пенна.

– Это мой друг, – сказал Джим. – Пенн Карсон.

– Садитесь, мистер Карсон.

Пенн послушно сел рядом с Джимом.

– Подвиньтесь немного, – сказал Авраам, показывая ножом, что он хочет, чтобы они сели по отдельности. Он подошел к стене, повернулся и тяжело опустился между Пенном и Джимом. Джим и Пенн, не отрываясь, смотрели на нож. Очень тщательно Авраам начал счищать ножом кожуру с яблока. Джим заметил, что его руки дрожат.

– Авраам? – вопросительно поднял глаза Джим.

– Эти ребята шли за вами через весь город. А я шел за ними. Они нехорошие ребята.

– Я знаю, – сказал Джим.

– Что вы делаете здесь, в этом переулке?

– Мы просто играли, – пояснил Джим.

– Что ж, больше так не играйте.

Джим смотрел на яблоко, на то, как Авраам его чистит, как кожура змейкой опускается на землю. Хоть руки Авраама и дрожали, ему удавалось чистить так, чтобы змейка не порвалась.

– О боже, – проговорил Авраам. – Даже если иду долиной тьмы – не устрашусь зла[13].

Джим вдруг почувствовал, что готов расплакаться.

– Что теперь с нами будет? – спросил он.

– Тссс… Тихо, – сказал Авраам.

Джим услышал, что по переулку идут люди.

– А теперь слушайте, – скомандовал Авраам. – Если я скажу вам уходить – вы уходите. Вы, мистер Карсон, разыскиваете полицейского, а ты, Джим, – своего дядю.

Джим и Пенн начали подниматься.

– Еще не сейчас, – сказал Авраам. – Сначала мы съедим здесь это яблоко.

Во двор вошел полицейский Хейг в сопровождении Короля. В руках полицейского была дубинка. Авраам поднялся и снял шляпу.

– Это он! – закричал Король, выглядывая из-за полицейского. – Этот ниггер пытался меня порезать!

Авраам отрезал кусочек яблока и протянул его Джиму. Джим взял яблоко и съел. Авраам отрезал еще кусок и протянул Пенну.

Какое-то время Хейг их разглядывал.

– …ибо Ты со мной; посох Твой и опора Твоя – они успокоят меня… – прошептал Авраам.

Хейг обернулся и посмотрел на Короля.

– Никто здесь не собирался тебя резать, – сказал он.

– Вот он! – запричитал Король. – Он собирался!

– Ты сумасшедший, – сказал Джим. – Никогда еще я таких глупостей не слышал! Он просто чистил яблоко.

Король угрожающе посмотрел на Джима.

– Тоже мне, придумал! – отозвался Пенн.

– И я пребуду в доме Господнем навеки, – прошептал Авраам.

Хейг указал на противоположную сторону улицы.

– Это ты, сопляк, пишешь всю эту гадость на стенах? – сказал он.

– Что? – проговорил Король, и его глаза от удивления расширились. – Что?

– Убирайся отсюда! – сказал Хейг.

– Но… – начал было оправдываться Король.

Хейг слегка подталкивал Короля, ударяя сзади по ногам дубинкой. Тот подскакивал каждый раз, будто дубинка была горячая.

– Я сказал: убирайся! – повторил Хейг.

Король указал на Джима:

– Я тебе этого не забуду! – сказал он.

– Уж постарайся, – отпарировал Джим.

Авраам протянул Джиму еще один кусок яблока. Джим медленно жевал, не отводя глаз от Короля.

– Не заставляй меня повторять дважды, – сказал Хейг, снова похлопывая Короля дубинкой по ногам.

Король затравленно огляделся и исчез в переулке. Полицейский не отводил глаз от переулка, пока не затихли его шаги. Тогда Хейг обернулся к Аврааму и указал дубинкой в его сторону.

– Никогда больше так не делай. Ты меня понял?

Авраам склонил голову и кивнул.

Хейг указал дубинкой на Джима и Пенна.

– А вам, ребята, – сказал он, – хорошо бы найти своих отцов.

– Да, сэр, – отозвался Пенн.

Джим хотел было сказать Хейгу, что у него нет отца, но, поразмыслив, решил, что лучше этого не делать.

– Ну а теперь, – добавил Хейг, – я собираюсь пройтись по Трейд-стрит. Не хотите ли вы, все втроем, пройтись со мной?

– Да, сэр, – ответил Джим.

– Точно, сэр, – отозвался Пенн.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил Авраам.

Хейг направился в переулок. Джим и Пенн следовали сразу за ним. Замыкал ряд Авраам, отстававший шага на четыре-пять. Когда они дошли до улицы, Джим заметил, что Король с дружками наблюдают за ними с безопасного расстояния. Джим показал им язык – он знал, что, когда бы теперь ни приехал в Нью-Карпентер, ему придется держаться рядом с дядями.

Когда все они вчетвером вышли на Депот-стрит, Джим увидел, что мистер Карсон каким-то чудесным образом припарковался рядом с дядей Зино. Пенн подошел и слегка хлопнул Джима по руке. Джим ответил ему тем же. Авраам, шедший за ними, начал что-то напевать.

Дрозды

Дрозды появляются с северо-запада огромным, стремительным, сверкающим потоком. Когда птицы, летящие в начале стаи, начинают в крючковатом изгибе садиться на орешник в конце поля, конец стаи – так кажется отсюда – еще только переваливает за темный хребет горы. Никогда раньше Сисси не видела ничего подобного. Обратив лицо к небу, она не отрываясь всматривается в сумерки до тех пор, пока последняя птица не пролетает над головой.

Прилетевшая стая преображает дерево, словно лето в полном разгаре – только вместо листьев на ветвях выросли птицы. Она вдруг осознает, что именно этого, такой вот полной картины дерева, ей всегда не хватало, и благодарит за эту иллюзию. День этот не теплый – не прохладный, не осенний – не зимний, для полноты ее ощущения в природе чего-то недостает. Сисси кажется, что поднятый перелетными птицами гомон – это единственный звук, который она слышит сегодня весь день.

Мальчик подбегает и, переведя дух, останавливается подле нее.

– Мам, как ты думаешь, сколько здесь птиц? – спрашивает он.

– Не знаю. Сотни… Тысячи. Очень много. Даже не знаю сколько.

Она видит, как он начинает считать, потом прекращает, поняв безнадежность затеи.

– Если б дядя Зино выстрелил из ружья, как думаешь, скольких бы он подстрелил?

Сисси смотрит вниз на мальчика, потом вверх, на дерево. Оно трепещет в уходящем свете сумерек.

– Джимми, – говорит она, – почему ты задаешь мне такие вопросы? И почему тебе захотелось, чтобы Зино стрелял в птиц?

– Могу поспорить, он сотню может подстрелить, – заявляет мальчик. – А может, и две.

У Сисси на глазах наворачиваются слезы. Она не знает, слышит ли ее мальчик и произнесла ли эти слова вслух. Сисси моргает, чтобы видеть все яснее.

– Что случилось, мама? – спрашивает мальчик.

Сисси отстраняет его, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Развязывает и снимает фартук. Убирает за уши волосы. Делает несколько нерешительных шагов в сторону дерева, потом пускается бегом. Одной рукой она подхватывает юбку и заправляет ее наверх – так удобнее бежать. Удивительно, думает она, как хорошо бежать!

Мальчик семенит рядом, глаза его широко открыты. Никогда раньше он не видел, чтобы мама бегала. За всю его жизнь она ни разу не пробежала и шагу.

– Мама! – говорит он. – Мама, ты куда?

Сисси начинает махать фартуком над головой.

– Кыш! – кричит она. – Улетайте! Прочь!

Когда она оказывается в тридцати ярдах от дерева, стая поднимается как единое целое с резким, пронзительным звуком, словно разрывая воздух. Стая удаляется от дерева, как единое целое, с единой волей. Она распласталась, распростерлась, и, словно ветер, летит над полем, и, как вода, стремится в низину.

Сисси пробегает еще несколько шагов, продолжая махать фартуком, потом замедляет бег и останавливается. Сердце бешено колотится в груди, горячее дыхание обжигает горло. Она смотрит на искривленные ветки орешника, на опустевшее небо. Слышит, как кричат птицы, пролетая вдоль реки над темным лесом. В их крике зло, негодование, обвинение. Утром их уже не будет. Она разворачивается и смотрит вниз, на мальчика. Джим отходит на шаг. Она делает шаг к нему, но он опять отступает. Она показывает на дерево.

– Ну вот, мистер Гласс, – говорит она. – Теперь наступила зима.

Книга IV. Холодные ночи

12 декабря 1934 года

Уважаемый мистер Уайтсайд.

Мои братья объяснили мне, что, отказываясь от повторного брака, я каким-то образом лишаю Джима дружеского общения с мужчиной, столь необходимого для формирования характера мальчика. Я в недоумении. Хотелось бы мне знать, мистер Уайтсайд, как это мой сын может страдать от недостатка дружеского общения и любви со стороны мужчин, когда каждый из моих братьев с радостью готов отдать свою жизнь ради него? Непонятно, что именно могут дать мальчику, оставшемуся без отца, четверо мужчин, а трое – не смогут? И, выйди я замуж за человека, который хочет забрать меня и Джима из нашего дома, разлучить его с любимыми дядями, разве не будет мой сын страдать оттого, что место, занимаемое тремя, будет занято лишь одним человеком? И если уж Джиму так неизмеримо поможет увеличение числа любящих его мужчин, то не будет ли он в равной степени и обделен из-за потерь?

И все же, несмотря на мои протесты, братья сказали мне, что вы желаете официально поговорить со мной и сделать мне предложение. (Что меня чрезвычайно удивляет: разве можно считать, мистер Уайтсайд, что мы с вами действительно знаем друг друга. Я знакома с вами как с человеком, ведущим дело с моими братьями, – и не более того. Да и я для вас всего лишь одна из женщин, вдова. Вы видели меня только сидящей на крыльце или идущей в церковь с сыном и братьями.) Вам, должно быть, приятно, мистер Уайтсайд, что мои братья выбрали вас и поддерживают, так как они замечательные, честные, добрые христиане и порядочные люди. Я уверена, во всем, что бы они ни делали, ни говорили, ни предлагали, они прежде всего пекутся о моих интересах и интересах моего сына. И это единственная причина, заставившая меня написать вам сегодня. Мои братья сказали мне, что это в моих интересах и, что особенно важно, в интересах моего сына Джима. Должно быть, вы понимаете, что я живу только ради него, он проходит через мою тихую жизнь по следам своего отца, который умер всего десять лет назад, и Джим приносит мне радость. По той только причине, что мои братья (которых я люблю и почитаю) полагают, что, если я не встречусь с вами и не выслушаю того, что вы мне скажете, то это будет в ущерб Джиму. Поэтому я выслушаю все, что вы желаете мне сказать.

Но должна предупредить вас, мистер Уайтсайд, я не могу представить себе, что вы можете сказать такого, что изменило бы мое мнение. Не думаю, что вы поймете то, что собираюсь сказать я, но я – замужняя женщина, и это простая истина, с которой я проживаю каждый день. (Прочитав это, вы уже, вероятно, считаете, что я не в своем уме?) Выходя замуж за Джима Гласса, я не допускала вероятности, что выйду замуж за кого-нибудь еще. Поверьте мне, мистер Уайтсайд, никто лучше меня не понимает, что мой муж мертв. Он умер в поле, когда на солнце обрабатывал хлопок, ровно за неделю до того, как родился Джим. И это неоспоримые факты моей жизни. Но так уж получилось, мистер Уайтсайд, хотя муж мой и мертв, я ощущаю себя замужней женщиной. Так как могу я выйти замуж за другого?

И все же мои браться, несмотря на то что понимают мое состояние, вас поддерживают. Они умные, добрые люди, работают во славу божию, хотя и не заявляют об этом во всеуслышание. (А я, не прекращая, молюсь за них и в глубине души считаю, что это так!) По этой причине я встречусь с вами. Встречусь один раз и выслушаю, что вы мне скажете. Пусть это не вселяет в вас надежду, мистер Уайтсайд. Я делаю это только потому, что мои братья считают: я должна это сделать, так будет лучше для Джима, за которого я благодарю господа каждый божий день. Итак, я встречусь с вами. В следующий раз, когда ваши дела коммивояжера приведут вас в наши края, сообщите одному из моих братьев, и он все устроит, ибо это их идея и ответственность лежит на них. Мое дело – только выполнить их просьбу.

При этом остаюсь с лучшими намерениями,

искренне ваша,

Элизабет Макбрайт Гласс

Сочельник

Джим проснулся от испуга, когда кто-то жесткой рукой зажал ему рот. Над ним склонилась темная фигура. «Док, не бойся!» – прошептала фигура.

Это был дядя Зино. Джим почувствовал, как разросшийся было в груди испуг съеживается, становясь все меньше и меньше.

– Обещаешь вести себя тихо?

Джим кивнул.

– Обещаешь не проронить ни слова, пока мы не выйдем из дома?

Джим снова кивнул.

– Хорошо, – прошептал дядя Зино и убрал руку. – Одевайся, пойдем в одно место.

Стоило Джиму отбросить одеяла, как его схватил в свои объятия холод неотапливаемой комнаты, моментально поглотивший все оставшееся от одеял тепло. Он поспешно надел носки, рубашку, комбинезон, а затем и ботинки.

Джим даже не думал, куда они пойдут. Он только недоумевал, как это странно идти куда бы то ни было посреди ночи в канун Рождества. Мальчик просто был возбужден. За ним пришел дядя Зино – так какое имеет значение, куда они пойдут!

Когда Джим застегнул куртку, дядя Зино указал на окно, которое, как Джим только сейчас заметил, было широко распахнуто. Обойдя кровать, он подошел к окну и выглянул наружу. Из двора снизу на него смотрели дядя Корэн и дядя Эл.

– Мы ждем Джима Гласса, – прошептал дядя Корэн.

– Я – Джим Гласс, – так же шепотом ответил Джим.

– Ну тогда, – отозвался дядя Корэн, – тебе лучше выпрыгнуть из окна.

Джим перебросил ноги через подоконник и, оттолкнувшись, спрыгнул прямо в руки дяди Корэна. Дядя Корэн отступил назад и свалился на спину, не выпуская Джима из рук. Смутившись, Джим поднялся на ноги. Дядя Эл, прикрыв рот рукой, указал ему на дядю Корэна. Тот, лежа на земле, трясся от беззвучного смеха.

– Тихо вы! – предупредил дядя Зино из окна. – Черт побери! Вы так можете Сисси разбудить!

Дядя Зино высунул из окна сначала одну длинную ногу, затем другую и повис на руках, держась за подоконник. Через плечо он посмотрел вниз, стараясь увидеть, где земля. В конце концов он отпустил руки и шумно приземлился во дворе.

– А я вижу звезду! – сказал дядя Корэн с земли, указывая вверх.

Джим посмотрел наверх, но увидел тысячи звезд. Как яркая пыль, полоса Млечного пути высвечивалась на небе. Было непонятно, о какой звезде говорит дядя Корэн.

– О, маленькая звездочка Вифлеема, – мягко запел дядя Корэн.

– Городок, – прошептал дядя Эл.

– О, маленький городок Вифлеем, – спел тогда дядя Корэн.

Дядя Зино и дядя Эл схватили дядю Корэна за руки и поставили на ноги.

– Хочешь, чтобы с нас со всех заживо кожу содрали! – заявил дядя Зино.

Все дяди стояли и улыбались Джиму.

– Что это с вами со всеми стряслось? – спросил Джим.

Дядя Корэн посмотрел обиженно:

– Сегодня Рождество! – проговорил он.

– У нас для тебя сюрприз, – добавил дядя Зино.

– Да! – подтвердил дядя Эл. – Сюрприз.

Дяди повели Джима за дом и дальше – на шоссе. Посреди дороги они остановились и развернулись лицом к своим домам.

Джим нервно посматривал на дорогу – то в одном, то в другом направлении.

– Мы на дороге, – сказал он.

– Но никто не едет, – ответил дядя Зино. – Сейчас самая середина ночи.

– И над глубоким сном без сновидений, безмолвные звезды светят… – пропел дядя Корэн.

– Ты поешь на полтона ниже, – заметил дядя Эл. Он гордился своим слухом.

– Нет! – возразил дядя Корэн. – Это ты слышишь на полтона выше.

– Вы что, пьяные? – спросил Джим.

– Почему это? – возразил дядя Зино. – Никакие не пьяные. Что мы, мальчишки, что ли?

– Мы не пьяные – подтвердил дядя Эл.

– И рядом не стояли, – откликнулся дядя Корэн.

– Так почему ж тогда вы так странно себя ведете?

– Мы не странно себя ведем, – ответил дядя Корэн. – Это ты смотришь на нас странно.

– Мы просто хотим тебе кое-что показать, – сказал дядя Зино.

– Посреди дороги? – опять удивился Джим.

– А чем тебе это место не нравится – оно не хуже других, – заметил дядя Эл.

Джим посмотрел на дорогу в одну сторону, потом в другую. Потом посмотрел на школу на холме. Он посмотрел на темные дома своих дядей, на лавку, на депо и на отель. Ничего особенного. Все погружено в темноту, в спокойствие, все холодное и залито звездным светом.

– Так что же именно? – спросил Джим. – Что именно вы хотите, чтобы я увидел?

– Ты это увидишь через одну минуту, – ответил дядя Зино. – Подожди!

Дядя Эл простер в темноту обе руки.

– Да будет свет! – проговорил он.

– Элли! – одернул его дядя Зино.

Дядя Эл снова вытянул руки в темноту ночи:

– Да будет свет! – еще громче сказал он.

– Не богохульствуй, – сказал дядя Зино.

– Какое же это богохульство?

– Потому что только бог может говорить: «Да будет свет!» – и к тому же сейчас Сочельник.

– Я знаю, что сегодня за день, – сказал дядя Эл. – И должен же быть один день в году, когда я могу сказать, что это за день! И я хочу говорить это без чьих-либо указок, будто бы мне не должно этого говорить.

– Иисус родился сегодня вечером или ночью? – спросил дядя Корэн.

– Сегодня вечером, – ответил дядя Зино.

Дядя Корэн почесал затылок.

– Тогда Рождество должно быть сегодня, а не завтра.

– Что? – возмутился дядя Зино.

– Сам подумай, – ответил дядя Корэн. – Если Иисус родился сегодня до полуночи, то это значит, что весь сегодняшний день – Рождество, а вчерашний день – канун Рождества или Сочельник. Но, если он родился после полуночи, тогда Рождество завтра, как оно и предполагается, а сейчас – Сочельник.

– Не понимаю, о чем это вы толкуете! – сказал дядя Зино. – Как Сочельник мог быть вчера, если он сегодня? Каждый знает, когда наступает Сочельник.

– Ну ты даешь, Зи! – возмутился дядя Корэн. – Ты и вовсе меня не слушаешь! Спорим, Джим меня понял! Джим, правда ведь, ты понял, о чем я говорю?

– Нет, сэр, – признался Джим.

– Значит, и ты меня не слушал.

Это замечание обидело Джима.

– Мне вообще холодно, – заявил он.

– Да будет свет! – проговорил дядя Эл.

В этот самый момент, за много миль отсюда, в Карпентере человек посмотрел на часы и включил систему. Электричество побежало по проводам прямо в Элисвилл.

И в домах дядей загорелись огни.

У Джима замерло сердце. Он подумал было, что дома охватило пламя, и непроизвольно отшатнулся. Он открыл от удивления рот.

Дядя Корэн издал долгий, низкий свист.

– Сделай что-нибудь еще, Элли, – попросил он.

Дядя Эл разглядывал собственные руки.

– Нет, уж лучше не надо, – отозвался он.

– Смотрите! – сказал Джим, как только к нему вернулась способность разговаривать.

– Благодарим тебя за чудеса, – сказал дядя Зино.

Все трое опустили глаза.

– Таких больших домов я еще никогда не видел! – проговорил дядя Корэн. – Я никогда и не думал, что живу в таком большом доме.

Дома дядей и вправду выглядели величественно. От одного их вида Джима охватил трепет. Каждое из окон пылало слепящим желтым светом, одно только мамино окно осталось темным.

– Почему же мы маму не разбудили? – спросил Джим.

– Твоей маме нужно отдохнуть, Док, – ответил дядя Зино.

– Ей в любом случае не понравилось бы здесь, на холоде, – заметил дядя Эл. – Она бы нас всех отправила домой.

– Ох, – вздохнул Джим.

– Посмотри! – сказал дядя Корэн. – Посмотри вот туда!

Свет превратил новую школу на вершине холма в светящийся замок. Земля вокруг него тоже была залита светом.

Джим с дядями поднялся на холм. Из-за яркого света, струящегося из пустой школы, здание ее казалось больше по размеру и значительнее, чем днем. Джим инстинктивно протянул руку и зацепился пальцами за петлю для молотка на комбинезоне дяди Зино.

Войдя в школьный двор, они подошли ближе к зданию и остановились на расстоянии вытянутой руки. Дядя Зино вытащил из кармана свои часы и внимательно на них посмотрел.

– Вы только посмотрите, – сказал он. – Сейчас десять минут первого ночи, а мне видно на часах, сколько времени.

Дядя Корэн, дядя Эл и Джим склонились над часами дяди Зино и смотрели на них.

– Да вот, и я вижу: десять минут первого, согласился дядя Корэн.

Джим поднялся по лестнице и посмотрел вниз на Элисвилл, будто он принц, а город – его королевство. Вскоре его, как и положено принцу, охватила тревога. Яркость нескольких горящих в Элисвилле огней только подчеркивала тьму, все еще окружавшую город. Огни домов дядей очертили вокруг себя зыбкие границы. А за этими границами расползлась темнота, которая вдруг показалась ему столь же сильной, как сам бог. Раньше Джим никогда не замечал темноту. Он чувствовал, что оказался у черты, но ему не хотелось знать, что там, за этой чертой. Джим спрыгнул со ступенек, чтобы быть ближе к дядям.

На плечо Джима легла тяжелая рука дяди Зино.

– Теперь дом кажется совсем другим. Скажи, Док? – сказал он.

Джим заставлял себя улыбаться, продолжал смотреть широко открытыми глазами. Он не хотел разочаровывать дядей.

– Да сэр, – сказал он. – Конечно.

По дороге домой дяди уже не казались такими веселыми. Пока они спускались с холма, никто не разговаривал. Внезапно ночь стала казаться холоднее, чем была. Джиму чудилось, что они идут в какой-то странный город – совсем непохожий на тот, который он всегда знал. В таком городе и мальчик должен был жить другой – более умный, сильный и смелый, чем такой, каким представлял себя сам Джим. Он не знал, как ему теперь жить в таком месте. Мир изменился в один миг, а он оставался все таким же. Он посмотрел в мамино темное окно и содрогнулся. Посмотрев на звезды, он уже не нашел их такими яркими, как раньше.

26 декабря

Дорогой мой супруг, самый дорогой мне человек!

Если ты смотришь сейчас на меня (и я в это верю последние десять лет, и если б не эта вера, я не смогла бы каждое утро подниматься и жить без тебя), то что же должен ты обо мне сейчас подумать? Если ты смотришь сейчас на меня с твоей высоты, то знаешь все мои мысли и что у меня на сердце, и, конечно, знаешь, что я согласилась встретиться с другим мужчиной и рассмотреть его предложение. Не разбилось ли от этого сердце твое и не отвернулся ли ты от меня? Или ты действительно полагаешь (это я без конца слышу от многих и многих людей, так что мне уже тошно от того), что мне нужно выйти замуж за другого человека? Действительно ли тебе будет приятно, как все здесь твердят, если я «устрою свою жизнь»? Неужели такое возможно, что ты будешь смотреть на меня с небес и видеть, как я разговариваю с другим мужчиной, как женщина с мужчиной, и не будешь при этом испытывать боли?

Мои братья говорят, что то, что я не выхожу вновь замуж и не даю Джиму нового отца, приносит ему вред. И мне невыносима мысль о том, что я приношу вред Джиму. Точно так же, как и не могу я оставаться с мыслью, что снова и снова причиняю боль тебе. По этой причине я разрываюсь на части и не знаю, что мне делать. Если я снова не выйду замуж, то сделаю плохо твоему сыну; если же я выйду замуж, то будет плохо тебе. Мои братья не понимают одного: хоть ты и умер, сердце мое знает, что это не имеет значения, что мы продолжаем быть мужем и женой, что твоя смерть разлучила нас совсем ненадолго. Я сказала себе, что ты ушел, чтобы подготовить нам дом в другом, лучшем, чем это, месте, и ты пошлешь за мной, когда все будет готово. Я поклялась себе, что именно так проживу свою жизнь, что буду верной тебе и буду твоей женой до того самого времени, пока мы не соединимся вновь. Такова была моя тайная клятва. А сейчас я предаю эту клятву. Не становлюсь ли я самой вероломной из женщин? Разве не сказал нам Иисус, что сам помысел греховный – это уже грех? Сможешь ли ты простить меня за то, что я уже сделала?

Я знаю, что господь оставил меня на этой земле с одним намерением: я должна вырастить нашего сына таким, каким бы ты хотел его видеть, и что все это было ненапрасно. Но что же мне делать, когда мои братья говорят мне, что божья воля иная, а не такая, каковой я ее себе представляю? Неужели господь говорит с ними, а со мной – нет? Или сердце подсказывает мне неправильно? Настаивая на том, чтобы я поговорила с этим человеком, мои братья принуждают меня к таким действиям, которые я считаю неприемлемыми. Мне хочется прокричать им в лицо: Я ЗАМУЖНЯЯ ЖЕНЩИНА! Неужели они не могут отнестись к этому с уважением? Разве не могу я считать, что замужем за тобой, даже если ты мертв? Разве это не священное право?

Я даже не знаю, что делать…

Старый дом

После ужина мама сказала Джиму, что он может пойти посидеть с дядями в лавке. Джим тут же выскочил из-за стола. Лавка была тем местом, где дяди проводили время по вечерам, когда хотели побыть одни. Как правило, они не разрешали Джиму ходить туда с ними.

Снег ярко блестел при свете луны. Джим смотрел, как его тонкая тень скользила впереди, пока он шел, похрустывая, по Депот-стрит. Снег лежал на земле уже почти неделю. Он подмерз, был в ямках и в грязи в тех местах, где по нему ходили или ездили, но под лунным светом казался только что выпавшим. Дяди говорили, что, если снег остается дольше нескольких дней, значит, он поджидает приятеля. И Джим надеялся, что скоро опять пойдет снег. От быстрого дыхания грудь приятно разогрелась. Проходя через облачка, созданные его дыханием, он пробовал ощутить на лице их тепло.

Около лавки Джим присел на корточки и прокрался к окну. Он миновал белый квадрат, который свет из окна нарисовал на снегу. Медленно поднявшись, заглянул внутрь. Дядя Зино и дядя Корэн склонились над шашками. Дядя Эл стоял над ними и с хмурым видом изучал доску. Никто не сдвинулся с места, все молчали. Джим решил, что ему лучше побыть на улице.

Он направился к отелю, раздумывая, не бросить ли ему снежок в окно Уайти Уайтсайда. Уайти как раз был в их городе по очередному делу. Джим старался представить, что скажет Уайти, если он позовет его на улицу. Но этого не удавалось, как он ни старался.

Когда он приблизился к отелю, передняя дверь открылась, и Уайти вышел на крыльцо. Джим замер на месте. Уайти был в костюме, но без куртки и в одной из своих щегольских шляп. Держась за столб, он наклонился вперед и посмотрел вверх, на луну. Вынув из кармана часы, он подставил их к свету. Затем он спустился вниз, во двор, и отправился в сторону поля. Джим решил последовать за ним.

Уайти вышел из города и свернул на еле заметную тропинку, которая вела в сторону леса к старому дому, где мама Джима жила когда-то с его папой. Джим, который следовал за ним ярдах в пятидесяти, остановился на краю леса, недоумевая, что это Уайти собирается делать. Тропинка вела исключительно к старому дому. За домом были одни поля, а за полями – река. Мама, конечно, говорила о старом доме, но так, как говорят о святой земле, а больше никто его не вспоминал. Почему это Уайти туда пошел?

Когда Джим сошел с дороги, он увидел и другую пару следов, ведущих к лесу. Они были меньше следов, оставленных большими ботинками Уайти. Джим немного испугался. Кому принадлежали эти другие следы? А что если Уайти попал в неприятную историю? А может, он ограбил банк и встречается теперь со своей бандой в пустом доме? Джим осторожно пробирался через лес, старательно избегая открытых тропинок. Он не хотел, чтобы потом кто-нибудь увидел его следы. Уайти уже скрылся из виду где-то впереди. Джим делал несколько шагов, останавливался, прислушивался и выглядывал из-за деревьев. Ветви небольших деревьев цеплялись за него, царапались, мешали проходить; опавшие листья, замерзшие под снегом, хрустели под ногами.

Джим вышел на полянку, где стоял старый дом, в тот самый момент, когда Уайти поднялся на крыльцо. Из-под снега торчали небольшие кусты можжевельника. За домом мирно поблескивало гладкое белое поле. Уайти постучал в дверь. Когда заскрипели ржавые петли двери, Джим уже знал почему-то, сам недоумевая, что в доме была мама. Это мамины следы были на снегу. Это она ждала Уайти в старом доме.

Джим понял, что он оказался свидетелем какого-то важного, тайного действа, которое ему видеть не следовало. Как-то раз он подсмотрел в замочную скважину, как мама моется. Ему стало так стыдно, что он не мог после этого смотреть маме в глаза несколько дней. Именно так он себя чувствовал и сейчас, но заставить себя уйти он не мог.

Он сел на корточки и так сидел в лесу, не шевелясь и стараясь дышать как можно тише, как заяц, который ждет, когда пройдет охотник.

Уайти сделал шаг вперед, но не зашел в дом, а остановился перед дверью. Голос его доносился до Джима как низкое бормотание – разобрать слова было невозможно. Он протягивал вперед руки, как будто недоумевая и умоляя, и, как понял Джим, задавал какой-то вопрос. Джим не слышал маминого ответа, но из-за того, что она сказала, Уайти развернулся и отступил на край крыльца.

Так, стоя спиной к двери, Уайти еще долго разговаривал с мамой. Он жестикулировал и время от времени останавливался и слушал. Один раз он посмотрел в небо и покачал головой. В конце концов, он поднял обе руки, призывая маму замолчать. Из нагрудного кармана своего костюма он достал белый носовой платок и, распрямив его, постелил на пол крыльца. Уайти встал на колени, правым коленом на платок. Джим перестал дышать. Он вдруг весь вспотел, несмотря на то что минуту назад ему было холодно.

Уайти делал маме предложение.

Из дома раздался резкий голос мамы – Джим впервые сейчас ее услышал. Уайти быстро встал. Он снял шляпу и вновь надел. Потом опустил руку в карман куртки и достал какой-то небольшой предмет. Он протянул этот предмет маме и попросил взять его. Джим затаил дыхание: сделает ли мама шаг вперед?

Но мама оставалась внутри, в доме. И рука Уайти опустилась: казалось, он держит в ней непомерную тяжесть. Не говоря больше ни слова, он сошел с крыльца и пошел через поляну к лесной тропинке.

После того как Уайти ушел, Джим продолжал тихо стоять: он ждал, когда мама выйдет из дома. Когда она наконец появилась, сердце его так и запрыгало в груди, будто он увидел оленя или привидение. Она старательно закрыла дверь, обернулась и посмотрела на носовой платок, который Уайти оставил на крыльце. Она подняла его, на миг поднесла к лицу, а потом положила в карман пальто.

Мама прошла по полянке всего несколько шагов, как ноги у нее подкосились, будто какая-то тяжесть придавила ее сверху. Она села на снег и подняла руки к лицу. Джим почувствовал, как по его щекам скатились две горячих слезы. Он вытянул руки, сжимая и разжимая пальцы, будто старался подтащить ее к себе, но покинуть место своего укрытия в лесу он не решился.

Наконец мама вытерла глаза рукавом пальто и поднялась. Плотнее запахнув воротник пальто, она, с трудом передвигая ноги, прошла через поляну к тропе. На опушке леса мама обернулась и посмотрела на старый дом. Джим услышал, как она произнесла его имя, но он знал, что разговаривает она не с ним.

Книга V. Спокойные дни

Кто поймает мяч?

В последнюю неделю марта неторопливый холодный дождь лил, не переставая, и в школьном дворе образовалась глубокая лужа. Каждый следующий день на той неделе был дождливее предыдущего, и Джиму стало казаться, что только деревья и здания поддерживают небо, вот-вот готовое спуститься окончательно на землю и накрыть ее своим покрывалом. Дороги так развезло, что автобус от Линз-Маунтин не мог доехать до Элисвилла. Казалось, что без Пенна и мальчиков с гор школа опустела. Хоть и настало время бейсбольного сезона, Джим, отправляясь в школу, даже не брал с собой перчатку.

Не прекратился дождь и в первую неделю апреля. Каждое утро дядя Зино выходил на заднее крыльцо, смотрел на дождь и качал головой. Река покраснела, разбухла и поднялась к самому краю берега. В дни, когда дождь был особенно сильным, она выходила из берегов в низины, где, неторопливо извиваясь, искала углубления на незнакомой земле. В день, когда дождь ослабевал, река уходила с полей обратно, оставляя после себя липкую грязь и широкие озерца, которые издалека казались очень глубокими.

Мама и дяди злились и на погоду, и друг на друга. Дядя Эл никак не мог выйти в поле, чтобы начать посев. Он бродил по дому и по лавке, бросая сердитые взгляды. Однажды он так разозлился, что ушел в свой дом и проспал там всю вторую половину дня. Растолстевшие за зиму на кукурузе, отдохнувшие мулы стояли в стойле в навозе насквозь промокшие, опустив головы, будто пристыженные.

Дядя Зино не мог запустить мукомольню, так как, открой он запруду, поднявшаяся в речке вода затопит мельницу. Он принес в кухню шлифовальное колесо и так наточил ножи и топоры, что мог побрить ими волосы на руке. Мама жаловалась, что дяди не снимают обувь и следят в доме. Еще она жаловалась на шум колеса дяди Зино; она говорила, что лучше бы у нее все ножи были тупые, чем слушать, как оно гудит. Она сказала, что в такую погоду цепляются всякие болезни, и каждый раз, когда Джим входил в комнату, она трогала его лоб, чем разозлила еще и сына.

Один дядя Корэн, казалось, не обращал внимания на дождь. Плохая погода, прогнавшая фермеров с полей, непременно приводила их в лавку. В самые дождливые дни после обеда лавка заполнялась фермерами, которые бродили по ней без дела часов до шести в ожидании, что тучи разойдутся и поля просохнут. И пока огромные синие тучи висели прямо над крышей, они пили кока-колу и покуривали. Но наступали дни, которые дядя Корэн больше всего не любил, когда все уходили на полевые работы. В такие дни он просиживал часами возле хлопкоочистителя или в лавке, а там даже поговорить было не с кем. В противоположность всем остальным дядя Корэн становился тем счастливее, чем дольше шел дождь.

Наконец, во вторую субботу апреля, нерешительное солнце в мутной дымке, цвета старой двадцатипятицентовой монеты, появилось за редеющими облаками. Утром в лавке было полно народу, но, как только небо просветлело, она опустела. После обеда Джим сидел с дядями в опустевшей лавке. Дяди говорили о Рузвельте[14], и Джима клонило в сон. Рузвельт был интересной персоной для разговора, лишь когда рядом появлялись странные республиканцы. Без всякой определенной цели Джим вышел на улицу и стал бросать камни в размытые дождем ямки, что не доставляло ему особого удовольствия. Куда бы он ни вступил, нога проваливалась в грязь, засасывающую ботинок.

Около двух часов он начал прислушиваться, не идет ли «Каролина Мун». Этот поезд был такой гладкий и новый, что Джиму казалось, будто он приезжает из прекрасного будущего, которое Джиму очень хотелось увидеть. Она обычно мчалась стрелой через Элисвилл, почти не замедляя ход. Единственным признанием факта существования города с ее стороны был предостерегающий выкрик свистка на переезде. Джим прислушивался, не идет ли поезд, но единственное, что он мог расслышать на расстоянии, это шум реки, плавно бегущей через лес, полноводной, но уже вернувшейся в свои берега.

Когда же поезд стал приближаться, Джим по звуку сразу определил, что он собирается сделать в городе остановку. Джим забежал на крыльцо лавки и просунул голову в дверь. Дяди подняли головы. «Каролина Мун» останавливается», – сказал Джим. Какой-то миг дяди смотрели на него, не отрываясь, а потом поднялись все вместе, будто перед министром, который попросил их спеть гимн.

Джим выбежал на дорогу как раз вовремя: величественный, элегантный, быстрый как пуля локомотив, с могучим дыханием парового двигателя, проехал станцию и остановился. Последние из его блестящих пассажирских вагонов, подъехав, остановились прямо у станции. Пит вышел на платформу, посмотрел на Джима и важным движением руки дал знак отойти. Двое мужчин в комбинезонах вышли из кабины и залезли под локомотив. У одного из них был ящик с инструментами.

Дяди подошли к Джиму и встали рядом. На блестящих стенках пассажирского вагона появились их искаженные отражения: короткие, коренастые тела и длинные заостренные головы, – Джим улыбнулся. В окнах отражалось только Элисвиллское небо, и из-за этого невозможно было рассмотреть что-либо внутри. Рваные обрывки облаков проплывали от одного окна к другому, к началу поезда, будто отыскивая свободные места, чтобы усесться.

– Эй, Пит! – позвал дядя Зино. – Что это случилось с «Мун»?

– Наехали на корову, – ответил Пит. – Пока можете рассмотреть паровоз – он недолго здесь простоит.

– Слышал, что он может развивать скорость до семидесяти миль в час, – заметил дядя Корэн. – Неужели это правда, Пит?

– Точно не знаю, – отозвался Пит. – Но то, что он доставит тебя туда и обратно, а ты и опомниться не успеешь, – это факт.

– Точно, – сказал дядя Корэн. – Семьдесят пять миль в час.

Открылась дверь одного из вагонов в хвосте поезда, и проводник с толстой золотой цепочкой от часов через весь жилет схватился за перила и соскочил на землю. Не глядя ни на Пита, ни на дядей с Джимом, он прошел в начало состава, не без труда выбирая места с гравием у склона железной дороги, чтобы не попасть в разбухшую от воды землю. На низком грунте рядом с насыпью стояла вода красноватого цвета. Подойдя к локомотиву, проводник нагнулся и осмотрел место между колесами.

– А вот и главный человек появился, – сказал дядя Зино.

Джим услышал, как кто-то подкрадывается к нему и, обернувшись, увидел Пенна. У Пенна светились глаза, его раскрасневшееся лицо блестело, словно после бега. Джим схватил руку Пенна и крепко ее пожал. Пенна не было в школе всю неделю.

– Привет, Пенн! – сказал Джим несколько громче, чем намеревался.

– Привет, Джим! – ответил Пенн. – И мистер Макбридж, и мистер Макбридж, и мистер Макбридж. – В отличие от Джима, Пенн никогда не забывал о вежливости.

– Пенн! – воскликнул дядя Эл.

– Как делишки? – проговорил дядя Корэн.

– Мистер Карсон, – сказал дядя Зино, глядя вниз, на ноги Пенна, словно тестом облепленные густой грязью до самого пояса. – Как вам сегодняшний денек?

– Неплохо, – ответил Пенн. – Хоть я и устал немного. Мы с папой застряли в грязи по дороге сюда, и мне пришлось вылезти и толкать машину. Штаны у меня теперь не гнутся, едва хожу.

– Знаешь, что произошло? – сказал Джим. – «Мун» врезалась в корову!

– Так что ж корова через нее не перепрыгнула? – пошутил Пенн.

Он засмеялся и ударил Джима по руке. Джим ударил его в ответ. Они стояли, потирая руки и улыбались друг другу.

– Слишком сыро было – в мяч не играли, – сказал Джим. – Да и из-за того, что вы застряли в горах, все равно игроков не хватало.

– Жаль, что так получилось, – ответил Пенн. – Может, дорога просохнет и мы сможем сыграть на этой неделе.

У дальнего конца поезда проводник поднялся и пошел к станции. Поравнявшись с Джимом и Пенном, он остановился, посмотрел на них и жестом показал, чтобы они подошли ближе.

– Мне нужно поговорить с вами, джентльмены, – сказал он.

Джим ткнул пальцем себя в грудь:

– С нами?

– С вами, – ответил проводник.

Джим и Пенн переглянулись и медленно пошли навстречу. Они перепрыгнули залитое водой место у насыпи. У Пенна это не совсем хорошо получилось, и он, недопрыгнув до края лужи, разбрызгал воду вокруг. Они торопливо подошли к проводнику, вид которого был очень внушителен. Для Джима он был самой важной персоной из когда-либо им встреченных: ведь он был проводником «Каролины Мун»! Волосы у проводника были седые, а лицо – доброе и веселое. Он жестом подозвал мальчиков еще ближе, нагнулся, опершись руками на колени. Проводник серьезно посмотрел Джиму в лицо, потом на Пенна. Джим подумал, уж не натворили ли они чего-нибудь, но что именно, ему никак не приходило в голову.

– Знаете, кто сидит в этом вагоне, прямо у меня за спиной? – спросил проводник.

– Кто? – поинтересовались Пенн и Джим.

Проводник наклонился ближе и прошептал:

– Тай Кобб[15].

Джим открыл рот от изумления. Пенн сощурился и потер лоб, будто не понял того, что услышал.

– Джорджиа Пич, – добавил проводник. – Я подумал, что вам, ребятам, это интересно.

– Еще бы! – воскликнул Пенн, разводя руками. – Спасибо!

– Спасибо той телке, на которую мы наехали, – сказал проводник, пожимая руку Пенну. Потом он и Джиму пожал руку.

Затем проводник потянул за золотую цепочку и вытянул из кармана жилета часы, такие же большие, как и настольные, и изучающе на них посмотрел. Посмотрев на Пенна и Джима, он подмигнул им и сказал: «Опаздываем, эх, опаздываем!» Проводник опять убрал часы в карман. Потом он взялся за перила у ступенек и слегка покачался. Так, держась за перила, проводник вытянул шею и посмотрел в начало поезда.

Джим перепрыгнул через залитую водой ложбину и подбежал к дядям. К ним присоединился мистер Карсон. Пенн неуверенно постоял у ложбины, прыгнул, но опять не допрыгнул до края.

– Что это он сказал, Джим? – спросил дядя Эл.

Джим открыл было рот, но понял, что не может произнести ни слова. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Единственный голос кричал сейчас в его голове: Тай Кобб, Тай Кобб!

Пенн нетерпеливо подтолкнула Джима:

– Джим! – позвал он.

– Тай Кобб! – произнес наконец Джим. – Он сказал, что Тай Кобб едет в этом поезде!

Дяди так и задрали вверх головы, как будто их дернули за невидимые нити. Тай Кобб, по причине того, что был он из Джорджии, являлся самым их любимым игроком.

– Тай Кобб? – проговорил дядя Зино.

– Вот в этом вагоне, прямо здесь, – сказал Пенн, указывая на вагон.

Дядя Эл присвистнул.

– Ребята, – сказал он. – Ой, ребята!

– Тай Кобб, говоришь? – сказал дядя Корэн. Он подмигнул Джиму и Пенну, кивнул в сторону станции и громко проговорил: Тай Кобб – лучший бейсболист всех времен.

– Гм, – хмыкнул с платформы Пит. – Лучший игрок всех времен – Бейб Рут. – Пит был из Огайо. Он был большим поклонником «Янкиз» и, насколько Джиму было известно, единственным в Элисвилле.

– А знаешь, Бейб Рут родился в Балтиморе, – заметил дядя Корэн.

– Ну и что? – спросил Пит. – О чем это говорит?

– Видишь ли, «Мэриленд» ниже «Мейсон-Диксон» в таблице, – сказал дядя Корэн.

– К тому же «Мэриленд» был штатом рабов, – добавил дядя Эл.

Пит казался озадаченным.

– Вы хотите мне доказать, что Бейб Рут южанин? – спросил он.

– Ясное дело! Ты должен был это понять уже по его удару, – ответил дядя Зино.

Дяди заулыбались. Даже мистер Карсон спрятал усмешку под своей черной бородой.

– Вот и хорошо, – сказал Пит. – Я вижу, куда этот поезд направляется, и, пожалуй, сойду.

Дядя Корэн снова подмигнул.

– Тай Кобб, – повторил дядя Зино, посмотрев на проводника. Он сделал шаг вперед и остановился у ложбины с водой. – Извините, сэр, – обратился он. – Как я понимаю, Тай Кобб едет на этом поезде?

– Да, сэр, так оно и есть, – ответил проводник.

– И куда он направляется?

– С нами он едет до Атланты, – сказал проводник. – А уж куда после этого – не могу вам сказать.

– А не могли бы вы рассказать вот этим двум мальчуганам, какой он из себя, мистер Кобб?

Проводник посмотрел на Джима и Пенна и с минуту постоял раздумывая.

– Мистер Кобб, – сказал он затем, – пассажир, оплативший проезд.

– Гмм, – произнес медленно дядя Зино. Он снял шляпу и почесал затылок. – А не могут ли эти двое мальчуганов на минутку зайти в поезд и, ненароком, повстречаться с мистером Коббом?

– О, пожалуйста! – взмолился Джим.

– Пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста! – поддержал его Пенн.

– Извините, ребята, – ответил проводник. – Этого я не могу позволить.

– Даже на минутку? – спросил Джим.

– Только оплатившим проезд пассажирам разрешено заходить в вагоны.

– Ну хорошо, – сказал дядя Зино, кивая. – Мы поняли. Это разумно. А не могли бы вы попросить у мистера Кобба автограф для этих ребят?

Проводник прикусил нижнюю губу и вновь покачал головой.

– Мистер Кобб производит впечатление джентльмена, который не любит, когда его беспокоят, – сказал он. – Думаю, будет лучше, если мы не будем этого делать.

– Лично я – не удивлен! – заметил с платформы Пит. – Я так всегда и говорил – этот Кобб – чистоплюй.

– Будь я на вашем месте, – заметил проводник, – я бы так громко не высказывался.

Джим смотрел на поезд, на проплывающие по окнам облака. Ему не верилось, что он совсем рядом с мистером Коббом. Кобб всего в десяти ярдах от того места, где он сейчас стоит. Джим чувствовал, как все дрожит у него внутри, как бьется его сердце. Он с беспокойством смотрел в начало поезда. Он понимал, что как только люди из-под локомотива вылезут, «Каролина Мун» уедет, а вместе с ней и Тай Кобб. Она больше никогда не остановится в Элисвилле. Джим уже чувствовал, как опустеет без нее городок.

Вдруг дядя Зино хлопнул в ладоши.

– А знаете что, – сказал он. – Беги Джим домой и принеси мяч и перчатку.

Джим, что было духу, помчался к дому. Вода и грязь разлетались в разные стороны из-под его ног. Он пробежал по Депот-стрит, пересек задний двор у дома дяди Зино, запрыгнул на крыльцо и ворвался в кухню.

Мама сидела за столом.

– Джим! – воскликнула она. – С такими ногами!

Джим, не останавливаясь, влетел в комнату и стрелой – под кровать.

– Извини, – выкрикнул он, освобождая перчатку от промасленной тряпки, в которой она хранилась. Мяч уже уютно примостился у него в кармане. Он надел перчатку и через кухню быстро пробежал обратно. – Тай Кобб сейчас в поезде, – прокричал он на бегу.

– Что? – не поняла мама.

Джим уже соскочил с крыльца во двор. Он только крикнул через плечо:

– Дядя Зино просил меня принести мяч и перчатку!

Когда мама подошла к двери, он уже летел стрелой по Депот-стрит.

Прибежав на станцию, Джим отдал перчатку и мяч дяде Зино. Однако дядя Зино сунул их назад, Джиму.

– Нет, – сказал он. – Вы с Пенном играйте прямо здесь, перед поездом. Давайте. Пусть Тай Кобб увидит, как хорошо вы играете.

– Давай, Пенн, – сказал Джим.

Джим перепрыгнул через залитую водой ложбину. Пенн перешел ее вброд. На узкой полоске земли, между ложбиной и полотном железной дороги Джим на несколько шагов отошел к началу поезда, Пенн прошел к концу. При первом броске Джима мяч пролетел почти у Пенна над головой, но Пенн успел его перехватить.

– Встаньте поудобнее! – сказал дядя Зино.

– Приготовься, – посоветовал дядя Корэн.

Бросок Пена был верным и точным. Мяч с хлопком проскочил в карман перчатки Джима.

– Вперед, ребята! – поддержал мистер Карсон. – Выбрасывай, Пенн!

– А теперь с легкой подкруткой, Джим! – сказал дядя Эл. – С красивой и легкой.

Джим чувствовал себя так, будто он подает мяч на чемпионате мира. Он старательно бросил мяч Пенну. Дяди зааплодировали все втроем.

– Пошел, Джим, – дал команду дядя Зино.

Вновь бросок Пенна был прямым и сильным. На лице у него появилось странное выражение, почти отчаяние.

– Джим, – сказал он, – позволь мне воспользоваться перчаткой.

– Нет, ответил Джим, нахмурившись на этот раз больше обычного.

Ответный бросок Пенна был настолько сильный, что, поймав мяч, Джим почувствовал острую боль в ладони.

– Джим, – попросил Пенн. – Пожалуйста, дай мне перчатку!

– Нет, Пенн! Это моя перчатка.

– Брось ему крученый мяч! – сказал Пит. – Брось крученый мяч, Джим!

– Мне нужно тренироваться с перчаткой! – сказал Пенн. – Я лучше играю в бейсбол, чем ты.

Пенн с такой силой запустил мяч, что Джим испугался, что пропустит его на глазах у Тая Кобба.

– Нет, не лучше, – сказал он.

– Ты сам знаешь, что лучше, Джим. Я лучше, чем ты. Дай мне перчатку!

– Ты не лучше, чем я, – ответил Джим и бросил мяч почти с такой же силой, как Пенн. Он увидел, как исказилось лицо Пенна, когда мяч ударил его по рукам.

– Полегче, ребята, – сказал дядя Зино.

– Пенн! – резко одернул сына мистер Карсон.

– Джим не дает мне поиграть с перчаткой!

– Это его перчатка, – ответил мистер Карсон.

– Но Тай Кобб… – проговорил Пенн. – На нас смотрит Тай Кобб, а у меня нет перчатки!

– Прекрати попрошайничать, Пенн, – оборвал мистер Карсон.

– Дай Пенну перчатку на пару бросков, – сказал дядя Корэн.

– Это моя перчатка, – настаивал Джим.

Джим уже был готов бросить перчатку Пенну, но тут заметил, что Пенн не смотрит на него. Пенн смотрел дальше, он увидел что-то позади Джима, в начале поезда. Джим обернулся. Двое мужчин, те, что раньше залезли под локомотив, вылезали обратно. Один из них выпрямился, держа коробку с инструментами, а другой, вылезая из-под поезда, толкал перед собой что-то длинное и прямое. Когда он распрямился, Джим разглядел, что это была нога коровы, отрезанная ниже плеча. У Джима мурашки пошли по телу от такого зрелища.

– Вот в чем была проблема, – сказал проводник.

Мужчина помахал коровьей ногой над головой, будто то был флаг или факел. Он бросил ее в ложбину рядом с дорогой и залез в локомотив. Проводник помахал ему в ответ.

– Всем – на посадку! – прокричал он.

– Джим! – злобно сказал Пенн. – Дай мне перчатку! Сию минуту!

– Я же сказал – нет! – ответил Джим.

Пенн пронзительно прокричал:

– Эй ты, молокосос! Дай мне перчатку!

– Пенн! – позвал мистер Карсон. – Ну-ка иди сюда ко мне!

– Всё ребята, игра закончена, – сказал дядя Зино.

Проводник, нагнувшись, зашел в свой вагон и закрыл дверь. Джим был в ярости: Пенн назвал его молокососом перед дядями и проводником.

– Молокосос! – кричал он. – Я не молокосос!

Он закрыл глаза и со всей силы бросил мяч в Пенна. Мяч пролетел у Пенна над головой. Ударившись о землю, он отскочил несколько раз от пропитанной влагой почвы и покатился по насыпи прямо в яму с водой.

Пенн посмотрел на Джима с такой ненавистью, что Джиму показалось, что он вот-вот на него нападет. Джим готов был дать отпор. Но Пенн вместо этого развернулся и пошел за мячом. Однако, сделав один шаг, он упал на землю лицом вниз. Джим только услышал, как он сказал: «Ох…» Пенн попытался подняться, опершись на руки, но при попытке встать снова упал. Он перекатился на один бок и смотрел вниз, на ноги. Судя по выражению его лица, он сам не понимал, что происходит. К нему подбежали дяди и мистер Карсон. Пит спрыгнул с платформы. Поезд качнулся, заскрежетал и начал двигаться, Пенн лежал на спине и вопил: то был длинный, звериный звук, из-за которого у Джима внутри что-то оборвалось. Когда Джим закрыл глаза, он почувствовал, что проваливается куда-то все глубже и глубже.

Полуденное солнце

У Пенна был полиомиелит.

Из Нью-Карпентера приехал шериф и повсюду прибил извещения о карантине. Местные жители все-таки останавливались в депо Элисвилла, чтобы отправить или забрать почту, но на поезд никто не садился и мало кто выходил. Занятия в школе прекратились, и ее заперли на лето, хотя был только апрель.

Джим сидел в своей комнате и ждал, когда он умрет. Он сел тогда на корточки и держал Пенна за руку. Пенн с таким выражением смотрел на собственные ноги, будто по ним ползли змеи. А теперь Джим чувствовал, как змеи ползут у него по пальцам, потом по руке: вверх и вниз. Мама постоянно заходила и прикладывала руку к его лбу проверить, не подскочила ли у него температура.

Несмотря на каратнин, погода стояла теплая и солнечная. Дувший с юга легкий ветерок приносил запахи реки, рассказывал, как пахнет просыпающаяся земля. Дяди скоро вернутся в поля. Мама будет готовить им еду и убирать в домах. Джим закрыл глаза. Все это будет происходить уже без него.

Мистер Карсон подхватил тогда Пенна в охапку и побежал к своему грузовику. В спешке он вместо того, чтобы повезти его в больницу в Нью-Карпентере, привез его домой в горы по размытым дорогам. Дяди недоумевали: то ли мистер Карсон просто забыл о том, что есть больница, то ли он доверял исключительно врачу, который жил в горах.

Джим сидел на кухне, на придвинутом к окну стуле, опершись руками о подоконник. Смотреть практически было не на что. Никто не шел по улице ни в ту, ни в другую сторону, не заезжал во двор лавки, не прибывал в гостиницу и не выезжал из нее, равно как и в депо. И все же ждать, когда ты умрешь, было на удивление интересно. Пролетевшая по небу птица уже была событием, которое стоило запомнить. Джим смотрел на трех собак, спящих посреди улицы, и ему казалось, что до этого он никогда собак не видел. Когда собаки поднялись и направились к лавке, он удивился, как это они решили, что им нужно пойти именно туда и встать именно в это время. Он частенько поднимался и разминал колени, выпрыгивал вверх и приседал, будто готовился к большому прыжку.

Единственная мысль, от которой Джиму становилось плохо, была мысль о Пенне. Воспоминание о том, как эгоистично он себя вел в тот день, когда Пенн неожиданно упал, захлестывало его, и ему становилось трудно дышать. А потом он вспоминал, как ударил Пенна мячом по спине, ликовал, когда выиграл соревнование на том скользком столбе, – вспоминал все то плохое, что он когда-либо сказал или подумал о своем друге. Больше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы Пенн смог воспользоваться его перчаткой. Он шептал: «Пожалуйста, пожалуйста… Пожалуйста!» – что одновременно становилось и молитвой за Пенна, и мольбой о том, чтобы эти ужасные воспоминания ушли и оставили его в покое.

Когда Джим открыл глаза, на улице у окна стоял Авраам.

– Привет, Ави, – сказал Джим, привстав со стула.

– Здравствуйте, мистер Гласс, – ответил Авраам, – я не хотел вас будить.

– Я не спал, – сказал Джим, – я просто сидел.

– А я просто проходил мимо, – сказал Авраам.

Джим задумался, почему это Авраам проходил через двор лавки, а не по улице.

Авраам улыбнулся, Джим не понял, чему именно, – потянулся и широко зевнул.

– Я бы и сам не прочь прикорнуть, – заметил он. – Слишком много съел за обедом.

– Ох… – вздохнул Джим.

Авраам полез в карман куртки и вытащил оттуда маленький сверток, завернутый в замасленную коричневую бумагу.

– Вот вспомнил, – сказал он. – Я уж слишком наелся, чтобы съесть еще и этот жареный пирожок с яблоками. Ты не хочешь?

Джим посмотрел на пирожок. Только сейчас он понял, что этот жареный пирожок – именно то, чего ему сейчас хочется. Джим только не знал, что скажет мама, если он его возьмет.

– Придется его выбросить, – добавил Авраам. – Я бы и сам его съел, да уж некуда, наелся под завязку.

Джим вспомнил о своем желании дожидаться, когда придет смерть, и решил, что имеет право съесть последний пирожок.

– Хорошо, – сказал он. – Но это только для того, чтобы ты его не выбросил.

Джим взял сверток и положил его под кровать, намереваясь съесть потом.

– Ну и ладно, – сказал Авраам. – Думаю, мне пора возвращаться. Приятно было с вами поговорить.

– Спасибо за пирожок, – поблагодарил Джим.

Авраам кивнул и сделал шаг назад, но не развернулся и не ушел. Вдруг кожа у него на лбу опустилась ниже, прямо к глазам; под ее тяжестью брови сдвинулись вниз; он нахмурился и как-то сразу показался очень старым.

– Вы в руках божиих, мистер Гласс, – сказал Авраам. – Даже когда вам кажется, что это не так. И мистер Карсон, он тоже в руках божиих.

– Он мой лучший друг, – сказал Джим.

– Так что ж, лучшего места нет, чем быть в руках божиих.

– Но у него полиомиелит.

– Ну и что, – сказал Авраам. – Полиомиелит – дело земное. Для бога дела земные значения не имеют. Постарайтесь это запомнить.

– Постараюсь, – ответил Джим.

– Все будет хорошо, – сказал Авраам.

– Да, – сказал Джим. – Я постараюсь.

Пит нес в бумажном мешке что-то очень тяжелое на вид.

– Привет, Пит, – сказал Джим.

– А, Джим, – сказал Пит.

Что еще сказать, Джим не знал. Его разговоры с Питом Хантом редко заходили дальше приветствий. Пит протянул мешок Джиму.

– Я тут разгребал у угольной кучи на днях и нашел вот это, – сказал он. – У меня и места нет, негде хранить. Если хочешь, оставь себе. У меня полно такого добра.

В мешке был большой плоский кусок угля, весь покрытый тонкими отпечатками листьев. Джим не верил своим глазам. Этот образец Пит хранил в своем письменном столе на станции. Пит отказывался даже за деньги отдать его, и не раз.

– Боже, Пит, – сказал Джим. – Спасибо! Почему ты отдаешь его мне?

– Да я просто подумал, нужно расчистить место. Только и всего. Если не тебе, то пришлось бы сжечь его в печи.

Джим провел пальцем по контурам древних отпечатков.

– Здесь их сорок один. Сорок один листик. Все разные. Я их все сосчитал, – сказал Пит. – Если ты рассмотришь их, то увидишь, что они похожи на папоротники.

Джим кивнул, соглашаясь. В летнее время поросшие лесом берега реки манили прохладой от пышно разросшегося папоротника.

– Его загрузили в поезд в Блюфилде, в Западной Виргинии, а здесь сбросили. Как ни подумаю о нем, так удивляюсь.

– Почему?

– Мы ж можем подержать в руках то, что миллионы лет назад было живым! И какой-то угледобытчик его выкопал в Западной Виргинии, и он оказался здесь, в Северной Каролине, у нас, и мы можем его рассмотреть!

Джим поднес кусок угля ближе к лицу и на какой-то миг увидел эти листья зелеными и яркими, растущими на берегу незнакомой реки.

– Когда думаешь о солнце, что оно вот так заходило и вставало сотни миллионов раз, так начинаешь думать, разве то, что происходит сейчас, так уж важно?

– Думаю, что важно.

– Ясное дело, – ответил Пит. – А все ж ты подумай об этом.

– Хорошо, – ответил Джим.

– Тогда ладно. Я пошел.

Джим не знал, что еще сказать. То, что происходило сегодня, казалось ему очень важным. Он сделал вид, что снова рассматривает ископаемое.

– Как мама? – спросил Пит.

– Нормально, – ответил Джим. Подняв глаза на Пита, он увидел, что тот краснеет.

– Передай ей от меня привет.

– Передам.

– Я о ней очень высокого мнения.

Джим кивнул, потому что не знал, что ответить.

Не глядя на Джима, Пит пошел по двору к выходу.

– И про тебя я тоже думаю. Ты – хороший. Но не очень-то об этом рассказывай.

– Не буду.

– Подумай, что я тебе сказал про уголь, – добавил Пит.

– Я подумаю.

– То, что сегодня происходит, – не так уж важно.

– Хорошо.

– Все уладится.

– Хорошо.

– Не волнуйся из-за этого.

– Не буду.

– И не играй в бейсбол, как Кобб. Он – чистоплюй.

– А вы правда думаете, что Тай Кобб был в поезде? – спросил Джим.

– Не исключено, – отозвался Пит. – Но что теперь из-за этого переживать? Где бы он ни был, сейчас-то его нет.

– Думаю, что так.

– Ни и хорошо. Пока, – сказал Пит.

– Пока, – отозвался Джим.

– Ох, – сказал Уайти, – едва не забыл. Это тебе.

Он протянул Джиму кусочек свинца с желобками на одном конце и бесформенно расплющенный на другом.

– Что это? – спросил Джим.

– Это пуля времен Гражданской войны[16], – сказал Уайти. – Ее достали из ноги моего деда.

Джим смотрел на кусок свинца, лежавший в его руке, и не мог поверить.

– Вашему дедушке попали в ногу?

– В битве при Франклине, – ответил Уайти. – Ногу пришлось отрезать. Вот это плоское место здесь то самое, которым она вошла в кость. Раздробила ее на мелкие части.

– Вашему дедушке отрезали ногу?

– Да, – ответил Уайти. – До войны он был фермером. Но после того, как остался без ноги, стал проповедником.

– Ох…

– Из него получился хороший проповедник и с одной ногой. Он отдал мне эту пулю, когда я был твоего возраста. И я хочу, чтобы теперь она была у тебя.

– Спасибо, – сказал Джим. – Я обещаю ее не потерять.

Уайти снял шляпу, почесал затылок и опять надел шляпу.

– Знаешь, Джим, – сказал он, – может, мы с тобой больше и не увидимся.

– Как это?

– Я остался без работы, пояснил Уайти. – Дела не идут. Корм и семена не очень-то сейчас покупают, поэтому компания дала мне отставку. Больше я не буду ездить по этому маршруту, а значит, и в Элисвилл не попаду.

Джим сглотнул слюну и кивнул.

– Мне самому это очень не нравится, – сказал Уайти. – Я и так разрывался на части, чтоб что-то сделать, но здесь уж ничего не поделаешь…

– Я уверен, что дяди найдут для вас работу.

Уайти еле заметно улыбнулся.

– Мы об этом думали, но решили, что это не самый лучший вариант.

Джим вспомнил про ночь в старом доме. Мама никогда об этом не говорила. И Джим тоже ни словом не обмолвился.

– Думаю, да, – сказал Джим. – А что вы собираетесь делать?

– Не знаю, – признался Уайти. – Возможно, поеду на север, а может – на запад. Где нужны будут коммивояжеры – туда и поеду.

– Хорошая идея, – сказал Джим.

– Я только хотел, чтобы ты знал, что мне было очень приятно быть твоим другом. Я думаю, что ты хороший парень.

Уайти протянул Джиму руку.

– У меня может быть полиомиелит, – сказал Джим.

– Я это учту.

Уайти сжал руку Джима двумя руками.

– Джим Гласс, – сказал он. – Мне очень бы хотелось, чтобы все сложилось по-другому.

– Я знаю, – ответил Джим.

Уайти наклонил голову вперед и поднял брови.

– Я видел в ту ночь, как ты разговаривал с мамой в лесу.

– Правда?

– Да.

– Ну вот, твоя мама говорила, будто боится, что кто-то нас увидит. Теперь ясно, что она была права.

– Вы хотели жениться на маме?

Уайти засмеялся грустным, идущим откуда-то из живота, утробным смехом.

– Я сделал попытку, – сказал он, – но она не согласилась.

– Я понял, – заметил Джим.

– Она сказала, что все еще любит твоего папу.

– Он умер до того, как я родился.

– Я знаю, – сказал Уайти. – Очень жаль.

– Мне тоже.

Уайти склонил голову назад и сцепил пальцы за шеей.

– Но мы все должны смиряться со всем, что бы с нами ни происходило. Ведь правда, Джим?

– Да, сэр.

– Мы должны упорно работать и продолжать идти вперед. И стараться поступать правильно.

– Да, сэр.

– Ты уж позаботься как следует о матери, Джим. Хорошо?

– Да.

– И не разменивайся по мелочам.

Не успел Джим сказать «Я не буду», как Уайти развернулся на каблуках и направился через двор к отелю.

Книга VI. Вид сверху

Наш мальчик

На исходе утра в день рождения Джима, когда ему исполнилось одиннадцать, случилось нечто, подобное чуду: мама разрешила ему подняться с дядями в горы. Когда пора было выходить, она даже проводила их на улицу и сказала: «До свидания». Дядя Корэн и дядя Эл забрались в кузов грузовика и уселись на прямые стулья, которые спинками прислонили к кабине. Мама встала на подножку и, заглянув внутрь, посмотрела на Джима и дядю Зино. Дядя Зино нажал на стартер, мотор затрясся, зарычал и ожил.

– Почему бы тебе не поехать с нами, Сисси? – сказал дядя Зино, гнусавя.

Мама покачала головой.

– Зино, ты же знаешь, я не могу туда ехать, – сказала она. – Не думаю, что я могу это выдержать.

Джим старался не смотреть на маму. Вместо этого он смотрел на бейсбольную перчатку. Когда он поднял глаза, мама взяла его лицо в свои руки и пристально в него всмотрелась.

– Джимми, – сказала она, – пообещай мне только, что ты вернешься.

Смутившись, Джим вспыхнул, заерзал и высвободился из ее ладоней.

– Я вернусь, – пробормотал он.

Мама улыбнулась и сошла с подножки.

– Ну что, поехали, Док, – сказал дядя Зино. – Ты готов?

– Я готов.

– Помаши маме.

– Хорошо.

Линии электропередачи вдоль шоссе поднимались и опускались ритмично набегающими одна за другой петлями. Молодые кукурузные початки помахивали с полей вдоль реки. Молочные коровы паслись на богатых июньских пастбищах, а молоденькие телята семенили рядом и тыкались им в вымя. Когда дядя Зино выехал с шоссе на дорогу, ведущую в Линз-Маунтин, под грузовиком, как бутон, распустилось облако рыжей пыли и уплыло назад, туда, откуда они выехали. Они проехали мимо поворота к мельнице дяди Зино и прогромыхали над Ручьем Пантеры по деревянному мосту. По этому мосту Джим никогда раньше не проезжал, хотя он был недалеко от дома. Просто до сегодняшнего дня не было повода переезжать в этом месте на другую сторону. Невдалеке поднималась Линз-Маунтин; склоны ее Джим видел теперь в несколько ином положении, нежели каждый день из Элисвилла; похоже, что она двигалась к ним по мере того, как они к ней приближались.

– Ну вот она, Док, – сказал дядя Зино.

– Да, сэр, – отозвался Джим.

– Вот здесь живет Пенн. Отец твой из этих мест.

Джим кивнул.

– Когда он ушел из дома старика Эймоса после того, как похоронил свою мать, весь путь до Элисвилла он прошел пешком. Шел целый день.

Джим опять кивнул.

– Никогда еще ты не видел никого таким изголодавшимся, каким он был в первый вечер.

– Но вы дали ему что-нибудь поесть?

Дядя Зино хмыкнул.

– Дали ли мы ему что-нибудь поесть… Да он готов был съесть нас вместе с домом и со всем, что там было. Совсем как ты иногда. Дорога свернула в неглубокую лощину, в зеленую тень вдоль Ручья Пантеры. Гора исчезла из виду, пока они опять не выехали на солнце.

– Поскольку твой отец отсюда родом, то и ты, я думаю, наполовину горец. Как считаешь, Док?

– Никакой не горец, – ответил Джим.

– Да я вижу, – сказал дядя Зино.

Джим не хотел, чтобы ответ его прозвучал грубо. Он посмотрел на дядю Зино и постарался улыбнуться, но почувствовал, что вместо улыбки лицо его сморщилось в какую-то непонятную гримасу.

– Все будет нормально, – заверил его дядя Зино.

– Мы должны встретиться с моим дедушкой? – спросил Джим.

– Не должны. Но если не встретимся, то наступит день, когда ты пожалеешь, что этого не сделал. Поверь уж мне на слово.

Через лобовое стекло Джим смотрел на гору, которая медленно отворачивалась от них по мере того, как дорога на какое-то время отклонялась на восток.

– А что я скажу Пенну? – спросил он.

– Он твой друг, – сказал дядя Зино. – Ты сам поймешь, что нужно сказать, когда придет время.

– Надеюсь, что пойму, – проговорил Джим.

Чем ближе подъезжали они к горе, тем ухабистее становилась дорога. Из красных выступов по обочинам стали появляться обнаженные белые пласты кварца. Дорога то поднималась вверх, то вновь шла вниз по небольшим, но крутым холмам; по сторонам к ней лепились высокогорные фермы. Кукуруза, сладкий картофель, табак и хлопок на маленьких участках – все это росло на располагавшихся террасами полях, в строгом соответствии с контурами холмов. На одной из ферм маленькое каменистое пастбище почти обрывисто спускалось вниз прямо от коровника. Одинокая белая корова рассматривала их с извилистой тропинки. В следующем доме старуха развешивала белье после субботней стирки – комбинезоны и рабочие рубахи, набивные платья и широкие белые простыни. Свора пестрых гончих вылетела из-под крыльца и с тоскливым лаем погналась за грузовиком.

– Твой отец любил поохотиться на енотов, – сказал дядя Зино. – Ему не нравилось просто сидеть у костра и слушать, как лают собаки. Он любил вместе с ними побегать по лесу. Среди деревьев было видно, как его фонарь появляется то здесь, то там, и слышно, как охотник покрикивает. Я, Кори и Эл сидели у костра и ждали, когда собаки прибегут к дереву, потому что именно так всегда делал наш отец. Но твой папа, он всегда бегал вместе с собаками. И появлялся у дерева вслед за ними через некоторое время.

– Так значит, мой папа был хорошим охотником на енотов?

– Да, – подтвердил дядя Зино. – Не сомневайся, в лесу он чувствовал себя как дома. Конечно, он всегда говорил, что охота на енотов там, внизу, где мы жили, не идет ни в какое сравнение с охотой в горах. Он еще говорил, что в горах нужно быть осторожным – остерегаться пантер. Говорил, что во всех этих горных районах раньше жили пантеры. Поэтому и называется эта речушка, что течет с гор, – Ручей Пантеры.

– Ты когда-нибудь видел пантеру? – спросил Джим.

– Нет. Сам я никогда не видел. Но твой отец говорил, что видел одну пантеру.

– Мой папа видел пантеру?

– Именно так он и говорил. Пантеру ли, или что-то еще…

– Что это значит, «что-то еще»?

– Ну, твой папа не был уверен, что именно это было. Он сказал, что, может, это была пантера, а может, – призрак.

– Призрак?

– Ну так твой отец говорил, Док. «Призрак». Он рассказывал, что, когда видел это, был еще маленьким, ненамного старше, чем ты сейчас. Может, лет двенадцати. Эймос тогда еще не вернулся из тюрьмы, но твой отец был уже в таком возрасте, когда мог ходить ночью в лес. Как бы то ни было, однажды он и один из его кузенов из Джентайнов пошли охотиться на енотов. Небо было в тучах, луны не видно и кругом тишина – хорошая ночь для охоты. Не успели твой отец со вторым мальчиком развести костер, как собаки вернулись обратно. И хвосты у них у всех были поджаты. Они жались к огню и, как ни старались твой отец и его родственник, ни за что не хотели уходить от костра. Это само по себе было очень странно: ведь охотничьи собаки больше всего любят охотиться в сырую, тихую погоду.

Твой отец говорил, что они с кузеном старались пинками вытолкать собак в лес, когда раздался пронзительный крик пантеры. Она была где-то рядом, совсем рядом с костром. И он сказал, что крик походил на женский. Сказал еще, что никогда ничего подобного в своей жизни не слышал и не хотел бы услышать снова.

– И что они сделали?

– Ну, когда крик раздался в первый раз, чей бы он ни был, этот второй мальчик нечаянно задел фонарь ногой, и тот разбился. Тогда они пододвинулись к костру как можно ближе. И они видели, как зеленые глаза движутся вокруг костра, по самой кромке света и тьмы. Один миг – и они их видят, еще миг – и ничего нет, но вдруг они появляются снова, и в этот раз у них за спиной или где-то еще. Надо сказать, что ружья они с собой не взяли. Ведь когда собаки преследуют добычу и загоняют ее на дерево, охотникам остается только стрясти ее с дерева, поймать, положить в мешок и принести домой. Мальчики из горцев, как твой папа, никогда ничего не боялись, Док. Кроме, разве что, пантер. Вот так и получилось. Ружья у них не было, а фонарь разбился. И сосновых веток у них было недостаточно, чтобы поддерживать огонь всю ночь, а пантера подкрадывалась и поджидала, когда костер потухнет. А собаки – ведь это были собаки, которые и медведя могли повалить, – так они, напуганные до смерти, ползали у ног мальчишек и скулили.

– И что тогда сделал отец?

– Так вот, когда костер вот-вот уже готов был потухнуть, пронзительный крик пантеры раздался во второй раз. Он был ближе. В этот раз показалось, что она была прямо на том же месте, что и они. И тогда она заговорила.

– Она разговаривала?

– Разговаривала. Она сказала женским голосом: «Помогите мне… Меня убили».

– И что же произошло? – спросил Джим. – Что потом случилось?

– Ты сам-то как думаешь, Док, что потом произошло? Ребята бросились наутек, рванули домой без оглядки. Твой отец говорил, что они бежали через заросли лавра – ветви хлестали их по ногам, били по лицу, и они спотыкались, падали и опять поднимались, натыкались в темноте друг на друга, но старались выбраться изо всех сил. И отец твой говорил, что они слышали, как это, ну что бы оно ни было, – преследовало их, бежало по листве следом за ними и тяжело дышало. Примерно через каждые двенадцать шагов этот крик повторялся. И каждый раз при этом, как отец твой говорил, это непонятное существо – то ли пантера, то ли призрак – готово было запрыгнуть ему на спину, и, если б это произошло, он бы уже не дожил до следующего утра.

– Оно кого-нибудь схватило?

– Нет. Отец твой говорил, что, когда они выбежали на поляну у дома, это существо остановилось у края леса и дальше не последовало. И еще он говорил, что на следующую ночь Робли Джентайн собрал всех мужчин и молодых людей с ружьями и собаками – всех, кого только мог найти в горах. Они обошли весь лес, все те места, где была пантера, но и следа ее не нашли. И никто больше не слышал этого ее крика и никогда ее не видел.

Джим поднял глаза на дядю Зино. Он попробовал было засмеяться, но так и не смог.

– Ты все это придумал? – спросил он.

Дядя Зино покачал головой.

– Нет, Джим, не придумал. Я сам, Корри и Эл – мы все время с недоверием слушали, когда отец твой рассказывал эту историю. Мы думали, как бы сделать, чтобы он уже ее оставил, но он никогда ее не забывал. Отец твой клялся и божился, что это чистая правда, – да и был он не из тех, кто любит приврать о чем бы то ни было.

– А как это получилось, что ты раньше мне никогда это не рассказывал?

– Мама твоя обещала содрать с меня шкуру заживо, если я это сделаю. Она говорит, это слишком страшная история.

На это Джим ничего не сказал.

– И еще Эл. Ему эта история тоже не нравится. Особенно после того, как твой отец умер.

– Почему так?

Дядя Зино проглотил слюну.

– Ну, ты же знаешь, какой у нас Элли, Док. Немного суеверный. И он так посчитал, что это, что-то плохое, преследовало твоего отца в горах в ту ночь. И он думает, что оно, что бы то ни было, не отступило и, в конце концов, выследило его и настигло в тот день на плантации хлопка.

Джим не знал, что должен был он отвечать на это. Мир вдруг показался ему страшным.

– Но это только Элли, – сказал дядя Зино. – Ты же знаешь, какой он. У него кругом знаки да чудеса.

– Почему ты это мне рассказал?

Дядя Зино пожал плечами.

– Наверно, я просто посчитал, что раз ты уже мужчина и готов встретиться с Эймосом Глассом, значит, дорос до того, чтобы послушать и про ту ночь, когда пантера заговорила.

Они подъехали к горам так близко, что в лобовое стекло видны были только их зеленые склоны. Джим нагнулся вперед: ему хотелось видеть очертания гор и привычное синее небо за ними. Горный хребет казался ему живым спящим существом, которое разлеглось на боку под солнцем.

Они пересекли Ручей Пантеры по узкому мостику и оказались в длинной зеленой долине, лежавшей у подножия гор. Она простиралась далеко вперед и была поделена на поля и пастбища. Располагались здесь и фермерские земли. Речушка бежала с одной стороны долины, берега ее поросли ольхой, бамбуком и лавром. По другую ее сторону возвышались горы над распаханными полями и пышной растительностью. Раньше Джим не думал, что можно увидеть такое место, где долина заканчивается и начинаются горы.

Приближаясь к долине, речушка все теснее прижималась к дороге, а потом поднималась резко в горы. А следом за ней тянулась и дорога. Вскоре она совсем не стала видна из окна грузовика, загороженная, как оказалось, стеной деревьев. Джим склонился вперед и смотрел по сторонам, но через лобовое стекло все равно не мог разглядеть линию гор. Пока они проезжали под сенью деревьев, дядя Зино поглядывал на Джима и усмехался.

И вот, к удивлению Джима, дорога плавно завернула в прохладный зеленый лес и, насколько можно было видеть, шла прямо. Широкие стволы деревьев поднимались, словно колонны, у подножия которых росли мох и папоротник, а ветви были на самом верху. Слева от дороги Ручей Пантеры деловито журчал, преодолевая насыпь из маленьких гладких камешков. Перед грузовиком выпорхнула синяя сойка, громко на что-то жалуясь, и исчезла так же быстро, как и появилась.

– А мой отец ходил по этой дороге? – спросил Джим.

– С этой стороны горы это единственная дорога, – сказал дядя Зино. – По ней твой отец пришел в Элисвилл.

Дорога от речушки повернула в лес и стала немного подниматься вверх.

– Любил он эти места, – сказал дядя Зино. – Не думаю, что ему когда-нибудь пришло бы в голову их покинуть. Он ушел только потому, что его вынудили.

Джим перегнулся вперед – ему очень хотелось увидеть места, на которые смотрел его отец. Он подумал: «Мой отец ходил меж этих деревьев. Он сидел вот на этом камне и отдыхал». С каждым поворотом дороги Джим представлял, как встретил бы здесь своего отца, бодро идущего по лесу. Все его вещи находились в небольшом мешке, перекинутом через плечо. Джим Гласс-старший прожил всего шесть лет после того, как совершил это путешествие. Он умер в возрасте двадцати трех лет.

– Ты думаешь, это был призрак? – спросил Джим. – Думаешь, что какая-то нечистая сила преследовала моего отца?

Губы дяди Зино поджались, а лоб нахмурился.

– Нет, – проговорил он наконец. – Я не думаю, что нечто плохое преследовало твоего отца. Думаю, что у него было плохо с сердцем. Видимо, сердце у него остановилось, и он умер. Думаю, что так. О другом я не думаю.

Дорога изобиловала подъемами и спусками. Резкие повороты появлялись один за другим – каждый последующий был более непредсказуем, чем предыдущий. Между тем дорога поднималась еще выше. Дядя Зино вел машину на минимальной скорости. Дядя Корэн и дядя Эл слетели со своих стульев и сидели на полу кузова. Джим почувствовал, что его подташнивает.

Папоротник, из которого тянулись вверх деревья, сменили густые заросли лавра и рододендрона, чьи темные листья перешептывались, как эхо, когда грузовик проезжал мимо. За одним из поворотов маленький ручеек выскочил на дорогу; когда они его переезжали, он посмеялся над ними веселыми брызгами и исчез в зарослях лавра на другой стороне дороги. Через некоторое время, несмотря на густые заросли, которые не давали возможности увидеть горы с определенного расстояния, Джим почувствовал, что небо оказалось теперь под ними.

– Получается, мы поднялись в воздух? – спросил он.

– Мы только поднимаемся, – отозвался дядя Зино.

Наконец они совершили последний, змееобразный поворот и выехали на альпийскую долину, у которой с одной стороны возвышалась вершина Линз-Маунтин, а с другой – низкая горная гряда. Ручей Пантеры, извиваясь, бежал между горной грядой и пиком, как будто проходить у вершины горы было самым естественным делом для ручья. Высоко над долиной среди блестящей зелени деревьев цвели рододендрон и лавр. По склонам горы и горного хребта были разбросаны полянки из лаванды и белых цветов. Дядя Зино снизил скорость и указал на дикое вишневое деревце, выделявшееся своими цветами на склоне горной гряды. Отсюда, снизу, очертания горного хребта не были видны – они скрылись за большой горой, а долина, по которой они ехали, пропала из поля зрения. На горе до сих пор еще была поздняя весна, тогда как у домов в Элисвилле – лето в полном разгаре.

Расщелины со ступенчатыми краями, разделенные острыми выступами, спускались по сторонам горы прямо к долине. Из каждой расщелины вытекал ручеек, стремившийся отыскать ручей побольше; сверху, у каждой расщелины, пролегала узкая тропинка. Джим смотрел, насколько хватало глаз, куда ведет каждая из таких тропинок. Сначала он заметил небольшой бревенчатый дом; его выметенный двор был огражден забором из реек. В дверях стояла женщина с ребенком на руках. На поле рядом с домом высокий мужчина, шедший за парой волов, обрабатывал в поле молодую кукурузу. Джим рассматривал их, вытянувшись из окна и обернувшись назад.

В начале долины, там, где заканчивался горный хребет, на склоне горы над дорогой оказалось свободное от растительности место. Джим перегнулся через дядю Зино, чтобы посмотреть на мир вокруг, но дорога повернула опять, и не успел он многого рассмотреть, как она стала подниматься к вершине.

– Мы сможем здесь остановиться на обратном пути? – спросил он.

– Посмотрим, – ответил дядя Зино.

Они проехали мимо лавки, церкви, небольшой почты и однокомнатной школы, в которую ходили жившие в горах дети, пока она не закрылась. Проехав милю после школы, они повернули и подъехали к лесопилке. Дядя Зино съехал с дороги и остановился. На одной стороне сарая для пиломатериалов были сложены бревна деревьев лиственных пород, а на другой – свеженапиленные доски. Из сарая раздавался рев незатихающей бензопилы – ее лезвия жадно врезались в древесину. Из тени вышел мистер Карсон и через утоптанный земляной двор пошел к ним. На нем был комбинезон и выцветшая холщевая рубашка. Штанины комбинезона заправлены в высокие, покрытые землей зашнурованные ботинки лесорубов.

– Это отец Пенна, – сказал Джим.

– А это его лесопильня, – отозвался дядя Зино.

Мистер Карсон подошел к грузовику, поговорил с дядей Корэном и с дядей Элом и заглянул в окно к Джиму. Стружки повисли орнаментом на его длинной черной бороде. Пахло от него бензином, потом и ароматным мылом.

– Зино, – сказал он.

– Рэдфорд, – проговорил дядя Зино.

Мистер Карсон взял руку Джима и сжал ее, как показалось Джиму, слишком сильно.

– Привет, мистер Карсон, – проговорил Джим, стараясь не моргать.

– Спасибо, что приехал навестить Пенна, – сказал мистер Карсон, как показалось Джиму, хмуро глядя ему в глаза.

Пока Джим с недоумением вглядывался в его лицо, в глазах мистера Карсона появились слезы и тут же выплеснулись наружу. Они побежали по его щекам и исчезли в бороде, будто кто-то их преследовал. А прятавшаяся в черной бороде нижняя губа его задрожала.

– Мой мальчик, – начал он, – Пенн… – Он отвернулся от грузовика, – без конца думает о тебе.

Из заднего кармана он вынул красную бандану и громко высморкался. Джим посмотрел на дядю Зино. Дядя Зино прижал палец к губам. Мистер Карсон опять повернулся лицом к грузовику и покачал головой.

– Черт его знает, – проговорил он. – С тех пор как Пенн заболел, я гроша ломаного не стою.

– Да, с Пенном произошла ужасная вещь, – сказал дядя Зино.

– И главное, против этого нет оружия, – сказал мистер Карсон. – Вот что противнее всего. Эту напасть из ружья не застрелить.

Мистер Карсон встал на подножку грузовика и постучал о дверцу костяшками пальцев.

– Ничего не попишешь… – сказал он. – Ну что ж, поехали.

Дядя Зино выехал со двора лесопилки обратно на дорогу. Они проехали мимо нескольких бревенчатых и щитовых домиков, и после них дядя Зино выехал к большому двухэтажному бревенчатому дому, стоящему на значительном расстоянии от дороги, среди высоких тополей.

Мистер Карсон спрыгнул с подножки грузовика.

– Я скажу Пенну, что ты здесь, – предупредил он.

Он торопливо прошел через двор и прыжками через ступеньку поднялся по лестнице. Рука Джима проскользнула в бейсбольную перчатку. Он чувствовал себя ужасно, внутри все похолодело.

Из кузова выпрыгнули дядя Корэн и дядя Эл. Дядя Зино вышел из кабины и захлопнул дверцу. Дядя Эл потирал зад.

– Зино, дружок, – сказал он, – а получше ты водить не научился?

– По-моему, я вел нормально, по крайней мере для человека, родившегося в последнем столетии.

– Ты вел нормально для человека, который не знает, как водят машину, – ответил дядя Эл.

Из грузовика вылез Джим.

– Кто это? – спросил, указывая на него дядя Корэн.

У Джима не было желания даже произнести свое имя.

– Ребята! – проговорил дядя Зино. – А как насчет того, чтобы немножко поразмять ноги? Давайте пройдемся по дороге и посмотрим лесопилку Рэдфорда.

Дядя Эл опять потер зад.

– Все отсидели, – заметил он.

– Не хотелось бы, чтоб вы уходили… – сказал Джим.

– Ты и глазом не успеешь моргнуть, как мы вернемся, – заверил дядя Корэн.

– Я же не знаю, что говорить, – отозвался Джим. – Что я скажу?

– Сам поймешь, – ответил дядя Зино, развернулся и помахал рукой.

Джим сел на подножку грузовика и в одиночестве стал разглядывать дом Пенна. Несмотря на то что сложен он был из бревен, выглядел значительно больше, чем Джим раньше себе его представлял. Обрамляли его две высокие каменные трубы; крыльцо с перилами из витых веток лавра проходило через весь фасад. Над крыльцом располагались шесть широких окон. Подле крыльца в аккуратно выложенных клумбах цвели красные и желтые цветы, а к самому крыльцу через двор вела дорожка, выложенная большими плоскими камнями.

Джим никогда не спрашивал у Пенна, как выглядит его дом – он представлялся ему в виде небольшой хижины, примостившейся в лесу на крутом склоне горы, дверь которой открывается в опасный мир, готовый уйти у тебя из-под ног. Джим всегда полагал, что дом, в котором он сам живет, больше и красивее, чем дом Пенна. И каждый раз, когда Пенн бросал ему вызов, находил в этом своем представлении тайное утешение. Джим встал и посмотрел на дорогу. Дяди скрылись из виду за поворотом. Он пнул камешек, пошел за ним и пнул его опять. Джим подумал, не наблюдает ли за ним Пенн из дома. Он вообще не знал, хочет ли Пенн его видеть. Джим подбросил мяч в воздух и поймал его. Потом он вынул его из перчатки и стал рассматривать красные стежки на перчатке, будто что-то секретное было там записано.

Передняя дверь дома открылась, и женщина, которая, как Джим понял, была мамой Пенна, спустилась по ступенькам и пошла через двор. Она широко улыбалась и махала рукой. На ней было небесно-голубое платье и белый фартук. Медного цвета ее волосы на затылке собраны в пучок. Джим помахал в ответ. Женщина подошла ближе, и Джим отметил, что, хотя она и не столь миловидна, как его мама, на нее приятно было смотреть. Ее лицо покрывали веснушки. От ее улыбки, хотя и была она с оттенком горечи, Джиму захотелось улыбнуться в ответ. Она взяла в свои руки его правую руку и, удерживая ее, изучающе на него смотрела. Руки у нее были теплые и мягкие. Джим почувствовал, что краснеет.

– Джим Гласс, – сказал она с приятным, хотя и странным акцентом. – Я так рада встрече с тобой. Пенн с такой любовью всегда говорит о тебе.

– Спасибо, мадам, – ответил Джим. – Приятно с вами познакомиться.

Положив руку ему на плечи, женщина повела его через двор к крыльцу. Они вошли в коридор с окрашенными стенами, тянувшийся через весь дом. Через приоткрытую дверь Джим увидел зал со старинной мебелью и пианино; в комнате напротив – высокую кровать под балдахином. На полпути между передней и задней дверью, на стенах коридора напротив друг друга висели две фотографии. На одной из них Пенн и мистер Карсон стояли на ступенях большого каменного здания с колокольней. Пенн был в белой рубашке и галстуке. Здание казалось знакомым.

– Ты знаешь, где это? – спросила миссис Карсон.

– Нет, мадам.

– Это Индепенденс-холл в Филадельфии. Именно там была подписана Декларация независимости. Мы там были прошлым летом.

Джим впился глазами в фотографию и указал на Пенна:

– И Бенджамин Франклин, и Томас Джефферсон поднимались по этим ступеням?

– Несомненно, – улыбнулась миссис Карсон. – Но это было много лет тому назад.

– И вы оттуда?

– Да, я выросла в доме неподалеку. Приехала сюда на год, чтобы поработать в школе, и встретила папу Пенна.

На другой фотографии Пенн и мистер Карсон улыбались друг другу, находясь в месте, которое можно было принять за край света. Только металлические перила отделяли их от зияющей бездны. Бороду мистера Карсона развевал сильный ветер. Пенн напряженно смотрел в сторону бездны. Внизу простирался огромный город, и его дальняя сторона словно растворялась в сером мареве. Джим никогда не представлял, что города бывают такими большими.

– Боже, – сказал он. – Где это?

– Нью-Йорк. Небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, – сказала миссис Карсон. – Я хотела, чтобы Рэдфорд и Пенн увидели остров Манхэттен. Все время, пока мы там были, они так и ходили с разинутыми ртами.

Джим посмотрел на миссис Карсон и отвел взгляд. Ему хотелось сказать ей о чем-то важном, но он не знал, о чем именно. Вдруг он почувствовал себя маленьким и пристыженным.

– А почему вы все здесь живете? – спросил он.

Миссис Карсон с минуту озадаченно смотрела на него.

– Потому что, – потом проговорила она, – это наш дом.

– Ох… – вздохнул Джим.

Он проследовал за ней к задней двери и далее, на заднее крытое крыльцо. Двор покато спускался к небольшому ручью. Лицом к ручью стояли три кресла-качалки, и в одном из них сидел Пенн. Почувствовав неловкость, Джим остановился на верхней ступеньке крыльца.

– Он в порядке? – спросил Джим.

Миссис Карсон наклонила голову набок, будто пожалела Джима.

– Думаю, все хорошо, – сказала она. – Почему ты не подойдешь и сам не посмотришь? Он тебя ждал.

Джим, с трудом переставляя ноги, спустился по ступенькам и пересек двор. Он был зол на весь мир, на дядей, который завезли его сюда, на маму, которая его сюда отпустила. Джим уж было подумал, не пойти ли ему к грузовику и не подождать ли там, пока дяди не вернутся, но ноги сами собой шли по спускающемуся к ручью двору. Пенн ведь был на вершине Эмпайр-стейт-билдинг, Пенн был в Индепенденс-холле! Джим не представлял, что может он сказать мальчику, который видел все то, что видел Пенн. И еще он не представлял, что может сказать мальчику, больному полиомиелитом. Когда Джим проходил мимо кресел-качалок, что-то внутри у него оборвалось, будто он прыгнул вниз с очень большой высоты.

– Привет, Пенн, – сказал он.

– Привет Джим, – ответил Пенн.

Двое мальчиков посмотрели друг на друга и улыбнулись, потом пожали друг другу руки, пожали неловко, будто взрослые заставили их это сделать. Джим, не успев себя остановить, невольно посмотрел на ноги Пенна. Пенн дважды похлопал себя ладонью по правой ноге.

– Вот эта, – сказал он. – Я не могу ей двигать.

– Ох, – вздохнул Джим. – Очень жаль.

Пенн пожал плечами.

– Да ничего, – сказал он. – Бывает намного хуже. – Он резко вытянул левую ногу вперед. – Вот эта – отличная.

– Поначалу там, в городе, говорили, что ты умрешь.

– Они и здесь так говорили.

– Думаешь, ты мог умереть?

– Да нет. Я и не помню.

Пальцем ноги Джим катал палочку, туда-обратно.

– Ты?..

– Может быть… – сказал Пенн.

– Действительно?

– Доктор из Уинстон-Салема сказал, что это может вернуться. Нельзя сказать наверняка.

– Ох.

– Хотя и к этому привыкаешь.

– А что ты чувствуешь?

– Иногда болит. Но по большей части все равно что спит.

Пенн снова похлопал себя по ноге и посмотрел на нее. Джим тоже смотрел на ногу.

– Ну ладно, – сказал Пенн.

– Ну ладно, – повторил Джим.

– Зачем ты принес свою бейсбольную перчатку? – спросил Пенн.

Джим посмотрел на перчатку так, будто она появилась здесь сама, без его ведома. Он пожал плечами и поспешно стянул ее с руки.

– Тебе хочется ее поносить?

Пенн закусил нижнюю губу и задумался.

– Если только на минутку… – проговорил он.

Пенн пощелкал перчаткой открывая и закрывая ее. Он поднес ее к лицу и понюхал. Загнал мяч в карман. Джим встал, отступил назад и вытянул руки. Пенн бросил ему мяч. Джим бросил его назад Пенну. Мяч отскочил от основания перчатки и упал на землю.

– Я подниму, – сказал Джим.

– Я пропустил мяч, – сказал Пенн. – Только и всего.

Не разговаривая, они несколько раз перебрасывали мяч. Больше Пенн не пропускал.

– Все нормально работает, кроме ноги, – сказал он и более мощным броском направил мяч Джиму.

– Помнишь тот день в Элисвилле? – спросил Джим.

Пенн поймал мяч и задержал его в руке. Он опустил глаза вниз и нахмурился.

– Не хочу об этом говорить, – сказал он.

– Раз Тай Кобб находился в поезде, я должен был дать тебе перчатку.

– Да все правильно, – ответил Пенн, не поднимая глаз. – Это твоя перчатка.

– Нет, я не должен быть таким эгоистом! – продолжал Джим. – Если б я себя тогда так не повел, Тай Кобб мог бы увидеть, как мы оба играем в бейсбол.

– Прекрати, Джим, – сказал Пенн.

– Ну я просто хочу извиниться.

Пенн наклонился вперед и закрыл лицо перчаткой. Он глубоко вздохнул, плечи его задрожали.

– Пенн! Что случилось?

– Он видел, как я упал! – причитал, закрывшись перчаткой, Пенн. – Тай Кобб видел, как я упал в грязь!

Джим подбежал и погладил Пенна по спине.

– Нет, не видел, – сказал он. – Тай Кобб не видел, как ты упал. Бьюсь об заклад, это вообще был не Тай Кобб, просто кто-то похожий на него. И даже если это был он сам, мало вероятно, что смотрел в окно.

Пенн оттолкнул руку Джима.

– Он там был! – возразил он. – И ты это знаешь!

Джим почувствовал, как жаркая волна поднимается от шеи к голове. Ему захотелось плакать. Лицо его сложилось в гримасу, но ничего не получилось. Он потер кулаками глаза, но они остались сухими.

– Я всего лишь хочу сказать, что ты лучше меня играешь в бейсбол, – сказал Джим. – Я должен был дать тебе тогда перчатку.

– Я же сказал тебе, что не хочу говорить об этом! Сколько раз я должен это повторять? Ты не слышишь? Совсем тупой?

Джим открыл было рот, чтобы сказать Пенну, что он никакой не тупой, но тут вспомнил, что у Пенна полиомиелит. Он оглянулся на дом, но задняя дверь оставалась закрытой. Джим сел на кресло-качалку рядом с Пенном и стал качаться. Он не мог припомнить ни одного человека в мире, на кого бы сейчас не злился.

Через некоторое время Пенн выпрямился и, тяжело дыша, облокотился на спинку кресла. Лицо его покрылось пятнами и покраснело. Он вытер глаза тыльной стороной правой руки.

– Я извиняюсь, – сказал он.

– За что? – удивился Джим.

– За то, что расплакался.

– Это нормально.

– Нет, ненормально. Я не ребенок.

– А я и не сказал, что ты ребенок.

– Все это потому, что я устал. Я никогда не плачу, если не устал по-настоящему.

– Я тоже устал, – сказал Джим. – Дорога была долгой. – Он демонстративно зевнул, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

– Давай просто немного отдохнем, – сказал Пенн. – А потом сможем еще поговорить.

– Хорошо.

Через несколько минут пальцы руки, которой Пенн бросал мяч, распрямились, мяч выпал и тяжело ударился о землю. Джим поднялся и пошел вниз к ручью. Его песчаное дно пестрело голубыми цветочками. Джим сорвал один лист и бросил его в поток. Тень от листа плыла над цветами как тень от облака. Обернувшись, он увидел за рододендронами на берегу ручья инвалидное кресло. Он рассматривал это кресло, как будто увидел зверя. Потом поспешно вернулся к креслам-качалкам и посмотрел на Пенна.

Хотя лицо Пенна все еще было красным, он спал и мирно улыбался во сне. Пенн дышал спокойно, слегка посвистывая носом на одной ноте. Джим нагнулся и дотронулся пальцем до своей бейсбольной перчатки. Он поднял мяч и перебросил его с руки на руку, как бы примеряясь к его привычному весу, перед тем как опустить его в карман перчатки. Он отошел на цыпочках, обернулся один раз и бросился бегом на холм.

Дядя Зино вывел грузовик обратно на дорогу. Джим навалился на дверцу.

– Ты что, заболел, Док? – спросил дядя Зино.

Джим не открывал глаза.

– Устал. Только и всего.

– Как Пенн?

– Хорошо.

– Где все?

– Они все на заднем дворе, – ответил Джим. – Я там с ними со всеми попрощался.

– Понимаю, – сказал дядя Зино, краем глаза поглядывая на Джима. – Где твоя бейсбольная перчатка? Ты что, забыл ее там?

Джим медленно покачал головой.

– Я отдал ее Пенну, – сказал он.

Лицо дяди Зино резко напряглось. Он убрал ногу с акселератора, но потом вновь прибавил скорость.

– Ох, – сказал он. – Понимаю. Пенну понравилась?

– Да, сэр, – ответил Джим. – Очень и очень.

Джим не знал, отчего он чувствовал себя хуже: то ли оттого, что отдал перчатку Пенну, то ли от предстоящей встречи со своим дедушкой. В его представлении Эймос Гласс всегда был из той же категории, что и другие темные личности, населявшие мамины сказки: призраки, гоблины, убийцы, что бродили по округе в поисках плохих маленьких мальчиков, чтобы поймать их и унести с собой, – всякие фараоны, кровавые скелеты и черные бороды. Раньше мама всегда клялась, что ни за что не допустит, чтобы Эймос Гласс хоть разок взглянул на Джима. Точно так же она уверяла, что если Джим будет хорошим мальчиком, то никто никогда не придет ночью и не утащит его к себе. И вот теперь, когда он был на пути к дому Эймоса Гласса, казалось, что дверь в его собственный дом теперь незаперта. Из всего, что Джим знал, теперь получалось, что, когда в следующий раз он ляжет в кровать, в окне появится ужасное лицо Кровавого Скелета или Пантера будет звать его по имени.

– Из-за чего мой дедушка такой плохой? – спросил он.

– Гм, – задумался дядя Зино. – Трудно сказать. В каждом из нас есть подлость, я так полагаю, но большинство людей не дают ей выходить наружу. Многие из нас сдерживаются и не говорят вещи, которые не следует говорить, и не делают того, чего делать не следует.

– А в тебе подлость есть?

– Есть немного.

– А как ты думаешь, я могу стать подлым?

Дядя Зино сжал кулак и легонько потряс им над Джимом.

– Не станешь, если сам не захочешь попасть в мир бед.

Джим слегка улыбнулся. Он оттолкнул руку дяди Зино.

– Я просто не хочу стать таким, как дедушка, – сказал он.

– А ты знаешь, почему у твоего деда было столько неприятностей?

– Потому что он был самогонщиком?

– Отчасти, – сказал дядя Зино. – А знаешь ли ты, почему самогонщики попадают в беду?

– Потому что это грех?

– А кроме этого?

Джим покачал головой.

– Потому что каждый раз тот, кто производит галлон ликера, должен заплатить государству налог.

– Ох… – вздохнул Джим.

– А если ты не платишь, то приезжает налоговый инспектор, разносит в пух и прах твою установку и сажает тебя в тюрьму. Но в те стародавние времена налоговый инспектор не очень-то обращал внимание на горцев, а потому и горцев мало заботил налоговый инспектор. Слишком хороший был способ убрать с дороги некоторых людей.

Твой дед попал в беду из-за того, что не понимал, когда нужно вовремя остановиться. Эймос изготавливал особый вид самогона «Черри Баунс», и народу так он понравился, что приезжали и из Шарлотта, и из Спартенберга и из Колумбии, – да отовсюду, чтобы прихватить банку-другую. А Эймос был трудяга – этого у него не отнимешь. Как только дикая вишня созревала на Линз-Маунтин – Эймос Гласс был тут как тут. Собирал ее, работая неустанно, делал наливку, и через некоторое время разбогател. С этого момента и началось его падение: разбогатев, он захотел стать еще богаче. Построил здесь, в горах, прямо у всех на виду, через дорогу от своего дома, большую винодельню. Это было большое кирпичное здание с медными дистилляторами, которые сам сюда доставил откуда-то с севера.

Естественно, инспектор услышал, до чего тут Эймос дошел. И поскольку у них не было другого выбора, то они послали сюда за ним парочку лучших сотрудников, чтобы его утихомирить. Но через несколько дней эти ребята вернулись с пустыми руками, до смерти напуганные. Эймос поймал их, связал и сказал, что в горы теперь ходу нет. С ними он послал депешу инспектору, что убьет любого, кого бы тот ни послал. И этим Эймос не удовлетворился: он послал письмо в газеты в Шарлоттвилле, где говорилось, что Линз-Маунтин отделилась от Штатов.

– Это как в войне между штатами?

– Так точно. Эймос верил, что это данное ему богом право производить «Черри Баунс». Он задавал всем вопрос, почему это господь насажал вишневых деревьев в его горах больше всего. Он не хотел, чтобы правительство указывало ему, что он должен делать, и думал, что все так же, как и он, ненавидят правительство. Он думал, что, стоит ему поднять шум, все здесь поднимутся на борьбу, как во времена Конфедерации в 1861-м. Эймос был капитаном у Джейба Стюарта, генерала кавалерийской бригады, и никак не мог отойти от прошлого порядка вещей.

– И что же произошло?

– А произошло то, что никто, кроме самого налогового инспектора, не обратил на Эймоса особого внимания. Народу нравился его ликер, это правда, но он сам их мало интересовал. Они боялись Эймоса, но не любили его – а это не одно и то же. Кроме того, многие люди отсюда были тогда на войне на Севере. Много было и таких, кто думал, что он просто свихнулся. И по этой причине только несколько его старинных приятелей, которые жили на то, что зарабатывали у Эймоса, в основном из Джентайнов, пошли в его маленькую армию, зарядили винтовки, с которыми охотились на белок, и стали поджидать, когда придет инспекция.

– И инспекция пришла?

– Все верно, пришла. То, что Эймос захватил тех ее представителей, да еще написал письмо в газеты, разозлило налоговую полицию, и управляющего, и всех достаточно сильно вывело из себя. Они собрались и послали сюда в горы семьдесят пять федеральных маршалов и пулемет Гатлинга.

– И была война?

– Не сказать, чтобы война, Док. Эймос и его ребята забаррикадировали дорогу и ждали налоговую полицию. Но когда эти самые, из Джентайнов, увидели, какие силы подошли, да еще посмотрели на пулемет Гатлинга, они решили, что совсем не хотят отделяться от Штатов. И все они, друг за другом, исчезли в лесу. Старый Эймос увидел, на чьей стороне перевес, и попытался спрятаться. Да был он уже стар, и никто не стал ему помогать. Через денек или два обнаружили, что он прятался в кукурузном хранилище, и его забрали, приволокли назад к его дому, сожгли винодельню, а его заставили смотреть. Твой отец рассказывал, что самая первая вещь, которую он запомнил, это был тот костер. Было это в 1904 году, и он тогда был совсем маленьким парнишкой. Возможно, именно по этой причине не сожгли тогда и их дом: не хотели оставлять женщину с маленьким ребенком без крова. Эймоса они забрали вниз и пристроили его в тюрьму. А через девять лет его выпустили.

– А когда его выпустили, он остался таким же плохим?

– Может, и еще хуже. Эймос ни капли не изменился в Атланте. Разве что постарел и утратил мастерство изготовления виски. Говорят, что когда он вернулся, то не смог как следует приготовить ни одной партии «Черри Баунс». То ли он недостаточно сильно подогревал напиток, то ли слишком перегревал, но все получалось так, что и в рот не возьмешь. Говорят, что именно по этой причине он так плохо обращался с твоим папой и бабушкой. Он все потерял, кроме своего дурного нрава.

– Один раз папа прострелил дырку в самогонном аппарате Эймоса Гласса, – сказал Джим.

– Твой отец был смелым человеком, Док. Люди поговаривали, что Эймос в свое время убил одного или двоих и не за такие провинности.

Джим представил себе, как его отец сидит на корточках в зарослях лавра и тщательно выбирает точку для прицела на стенке дистиллятора Эймоса. От этого он воспылал смелостью и гордостью за отца.

– Мой отец ничего не боялся, – заявил он.

– А ты боишься Эймоса Гласса? – поинтересовался дядя Зино.

– Нет! – соврал Джим.

– Ну и хорошо. Вот мы уже подъехали.

Джим резко выпрямился и огляделся вокруг. Они ехали через прохладный лес: тсуга, лавр, белые сосны, – но ничего не говорило о том, что здесь кто-то живет. Впереди дорогу пересекал горный ручей. Дядя Зино остановил грузовик посреди брода. Снизу по течению ревел водопад. А с другой стороны ручья разлилось широкое зеленое озерцо, производившее впечатление прекрасного места для плавания и рыбалки. На дальнем конце водоема, на мелководье у берега с цветущим лавром, в грязноватой лужице, время от времени вода возмущалась.

– Это Ручей Пантеры, Док, – сказал дядя Зино. – Берет начало из трех источников, вон там, наверху. А на вид кажется, будто что-то выползает из воды и прячется в зарослях лавра.

– Как ты думаешь, что это было такое? – спросил Джим.

– Не знаю, что и сказать, – ответил дядя Зино.

Они выехали на другой берег ручья.

За следующим поворотом стоял длинный некрашеный дом с анфиладой, фронтон которого выходил на дорогу. Дядя Зино остановил грузовик, не заезжая во двор. Во дворе, заросшем бородачом и песчанкой, примостился заржавевший грузовик. Дом казался нежилым; он скорчился под провисшей жестяной крышей. Высоко над ней поднимались раскрошившиеся каменные трубы. Джим видел дневной свет, пробивающийся сюда над крышей с другого конца двора. Весь дом просел, доски отошли и загибались, как стружка на частично отесанной палке. То был самый длинный, самый смешной дом из всех, что Джиму когда-либо доводилось видеть. Не знай он, кто ждет внутри, – возможно, и рассмеялся бы.

– Это дом твоего деда, – сказал дядя Зино.

– Да, сэр.

– Он сам его построил сразу после войны.

– А почему он такой длинный?

– Знаешь, все здесь говорят, что Эймос знал, как начать строить дом, но не знал, как остановиться.

– Ох…

– Сам Эймос говорил, что дом этот в один этаж в высоту и пять этажей в длину.

– И здесь родился мой папа?

– Да, в этом самом месте. И жил здесь, пока не спустился с гор.

– А дедушка мой сейчас там?

– Думаю, что да. Я слышал, что он серьезно болен. Ты готов?

Не успел Джим ответить, как две длинноногие девочки, лет четырнадцати-пятнадцати, выпрыгнули из кустов лавра и понеслись, как оленята, к дальней части дома.

– Я еще раньше их увидел, – прокричал дядя Корэн из кузова.

– Ну теперь мы знаем, каково купаться в ручье, – сказал дядя Зино.

– Кто они? – спросил Джим.

– Понятия не имею. Но думаю, что скоро мы это выясним.

Дядя Зино заехал во двор и остановился у старого грузовика. Через дверь с проволочной сеткой Джиму был виден весь дом до самого его конца, куда через заднюю дверь проникал яркий треугольник света. В промежутке между этими двумя дверьми дом выглядел зловеще темным. Дядя Зино посигналил, подождал несколько минут, потом вышел и обошел вокруг грузовика. Девчоночье личико выглянуло из-за стены справа от двери с сеткой и исчезло так же быстро, как и появилось. Другое личико, копия первого, показалось из-за стены слева от двери и мгновенно скрылось. Дядя Зино остановился на месте.

– Привет. Кто-нибудь дома? – позвал он.

– Вы – кто? – девчоночий голос прозвучал настойчиво.

– А вы кто?

– Мы первые спросили.

– Я Зино Макбрайд из Элисвилла. Там, в кузове, мои братья, Корэн и Элл. А на переднем сиденье мой племянник – Джим Гласс. Он внук Эймоса.

– У Эймоса нет внуков, – сказал второй голос.

– Это сын его сына Джима, – ответил дядя Зино.

Никакого ответа из дома не последовало.

– Сегодня у него день рождения, – попытался вставить из кабины дядя Корэн.

Где-то внутри дома Джим услышал сердитый шепот. Два личика снова появились в двери, но через минуту исчезли каждое за своей стеной.

– У Эймоса нет денег! – выкрикнула первая девчушка.

– А если у него что-нибудь припрятано, то это он должен нашему папе за то, что мы здесь живем, – сказала вторая.

– А вот это не нужно было им говорить! – прошипела первая.

Дядя Зино снял шляпу, пригладил волосы и посмотрел вверх, как будто задумался перед молитвой. Затем он опять надел шляпу.

– А теперь слушайте меня, – сказал он строго. – Мы приехали сюда не за деньгами. Если бы весь этот двор был усеян деньгами, мы бы не остановились, чтобы их подобрать.

Внутри дома стало тихо. Затем, одновременно, девочки медленно высунули головы. У них были удлиненные миловидные лица, карие глаза и пухлые губки. Между ними было еще больше сходства, чем между дядей Корэном и дядей Элом. Изучая Джима и его дядей, они закусили нижние губки. Джим подумал, что они выглядят немного диковато. Вылезать из грузовика у него желания не было.

– Если вам не нужны деньги, то что же вам здесь нужно? – спросила девочка слева.

– Мы просто хотим, чтобы Джим увидел Эймоса, пока не совсем поздно, – ответил дядя Зино, – Эймос и Джим – последние, в некотором роде. Только и всего.

Девочки с минуту раздумывали, потом повернулись и посмотрели друг на друга. Еще минута – и они опять взглянули во двор.

– Вы сможете его увидеть, но сначала вам придется подождать, – сказала девочка справа.

– Мы все мокрые, – пояснила та, что слева.

– Замолчи же! – прикрикнула та, что справа.

– Ну мы же мокрые!

– Мы подождем здесь, – сказал дядя Зино. – Просто скажите нам, когда будете готовы.

Ядовитый дуб, обвивший стены винодельни, сделал их практически невидимыми из-за окружавших кустов. Джим не разглядел этого строения, пока дядя Зино пальцем не обрисовал его контуры.

– А что это такое? – спросил Джим.

– То, что осталось, – сказал дядя Зино. – Эймос, должно быть, видеть этого не может.

Джим приблизился к руинам так, будто ядовитый дуб мог протянуть ветки и скрутить его. Опутавшие дверь лианы не позволяли ее открыть, однако на месте бывшего окна с низким подоконником между лианами оставалось небольшое пространство. Джим осторожно пролез, выпрямился и обнаружил, что находится внутри помещения, бывшего когда-то длинной, узкой комнатой. Целый лес корявых тополей пробился через искрошившийся цементный пол. Деревца, не доросшие еще до верха стен, тянулись к синему прямоугольнику неба. Внутри на стенах ядовитого дуба не было, хотя его побеги с новыми листиками уже заглядывали, как первопроходцы, свешиваясь сверху со стен, и прокрадывались через окна. Солнце осветило листья лиан, обвивающих окна вдоль северной стены, и они отбрасывали на пол тени с зеленой подсветкой.

Сквозь деревья Джим протиснулся к дальней стене. Он представил пол без проросших через него деревьев, крышу, отделявшую пол от неба, своего деда, склонившегося над бурлящим самогонным аппаратом, налоговых инспекторов с фонарями. Однако он обнаружил, что на картинах, возникавших перед его мысленным взором, были только тени – призрачные и бесцветные, движения которых не имели смысла. Само здание казалось слишком старым, и не более того. Даже слов, которые он сказал сам себе: «Мой папа видел, как сожгли этот дом», – оказалось недостаточно, чтобы Джим представил себе нечто большее, чем старый дом, в котором он сейчас находится.

Дойдя до дальней стены, он похлопал обеими руками по ее кирпичам, как будто дошел до базы в трудной игре. Вокруг его ног на полу валялись остатки угля, осколки стекла и разбитой посуды. Джим подобрал кусочек цемента, нацарапал на стене: «ДЖИМ», затем выбросил его через покрывающий ближайшее окно занавес из ядовитого дуба. Джим сел на корточки и наполнил карманы осколками посуды, будто это были те самые вещи, в поисках которых он проделал весь путь. В пространстве между лианами у противоположной стены комнаты появилось лицо дяди Зино.

– Давай уже, Док, выходи, – сказал он. – Пора.

Девчонки, втиснувшие себя в воскресные платьица для маленьких девочек, стояли босиком на вершине лестницы. Влажные волосы их были зачесаны назад и завязаны огромными бантами.

– Я – Ада, – сказала девочка слева.

– Я – Бет, – проговорила девочка справа.

– Бет – Рехобет, – передразнила Ада.

Бет, разозлившись, обернулась к сестре.

– Это есть в Библии, – сказала она.

– Эй, – сказала Ада, обращаясь к дяде Корэну и дяде Элу. – А вы что, близнецы?

Дядя Корэн и дядя Эл развернулись и посмотрели друг на друга.

– Нет! – заявил дядя Корэн.

На лице Ады промелькнула легкая улыбка. Голова ее медленно склонилась на одну сторону.

– И сколько вам всем лет? – спросила она.

– Как думаешь, сколько нам? – спросил дядя Корэн.

– Не будем уходить далеко от темы, – вступил дядя Зино. – Кто ваш папа?

Дядя Корэн подмигнул Джиму.

– Робли Джентайн, – сказала Бет.

– Получается, что Джим – ваш кузен. Его бабушка Аманда была сестрой Робли.

– А мы знаем, – царственно произнесла Бет, даже не посмотрев на Джима.

– И как это получилось, что вы здесь живете? – спросил дядя Эл.

– Потому что наш папа нас заставляет, – сказала Ада. – Мы едва терпим.

– Ничего подобного.

– А вот и да! Эймос – отвратительный. Нам хочется жить где-то в другом месте.

Ада бросила взгляд на Джима. Он испугался, что она сейчас слетит с крыльца.

– Нам можно увидеть Эймоса? – спросил дядя Зино.

Внутрь вы не можете войти, – заметила Ада.

– Наш папа сказал, никого в дом не пускать, – добавила Бет.

– Можете вон оттуда заглянуть, – сказала Ада, указывая на окно справа от входной двери. – Он лежит на кровати.

Джим оставил дядей и поднялся по ступенькам. Ада и Бет посторонились, и он прошел мимо них на крыльцо. Казалось, что ноги ему не принадлежат – они двигались отдельно от тела. Джим видел, как башмаки его ступают на изъеденные временем доски, а сам он, казалось, летел над ними и видел их с огромной высоты. Мальчик подошел и робко дотронулся кончиками пальцев до проволочной сетки, прикрывающей окно. Когда он склонился к окну ближе, кислый, вонючий запах обдал его и чуть было на вытолкал назад. В горле ощущался вкус этого зловония и ржавой проволоки.

Когда глаза привыкли к свету, он разглядел кровать, придвинутую близко к окну. Посередине кровати лежал старик, абсолютно голый, лишь ниже пояса прикрытый подоткнутой простыней. Его тело, казалось, было составлено из острых палок, накрытых серой бумагой, наподобие осиного гнезда. Пожелтевшие когти на пальцах рук и ног изогнулись. Голова старика лежала на спутанной куче его длинных белых волос. Его белая всклокоченная борода пробивалась и на его впалых щеках. Из темного овала его рта раздавались булькающие и скрежещущие звуки. Джим торопливым круговоротом мыслей пришел к осознанию того, что дед его вот-вот умрет.

Ни рассказы о том времени, когда мама и его дяди знали Джима Гласса старшего и жили с ним, ни все то время, пока Джим воссоздавал образ своего отца по их рассказам, – ничего из этого не сделало отца Джима более реальным для сына, чем биение сердца Эймоса Гласса. Джиму все время казалось, что они с отцом играют в какую-то игру, что тот где-то впереди, просто скрылся из виду и наблюдает за ним. Будто он смотрит, как Джим, разыскивая его, открывает шкаф, заглядывает под кровать. И, хотя мальчик знал, что такого не бывает, все же втайне надеялся, что вот завтра может наступить такой день, когда он найдет следы отца, сможет повстречать его на лесной тропинке, увидеть сидящим на камне возле реки. И только теперь благодаря Эймосу он понял, что это возможно. Когда Эймос умрет, отец Джима станет человеком из Библии, человеком древности, человеком без лица, который уходит все дальше туда, где его уже невозможно будет разглядеть. Как только Эймоса не станет, Джим будет так одинок в этом мире, как никогда еще не был.

Джим подался вперед, так что его нос заерзал по проволочной сетке. Эймос дышал с пугающим отчаянием рыбы, выброшенной на берег реки, отыскивая среди резкого света и непривычного воздуха вещи, которые были ему нужны, но которые он давно оставил позади, в том мире, который знал. Джим увидел, как его молодой отец, с уложенными в походном мешке вещами, выходит на дорогу. Отец посмотрел на Джима и помахал ему рукой. Джим тихо поскреб сетку ногтями. Он почувствовал себя слабым, будто у него не было сил говорить так, чтоб его голос мог пройти за проволочную ограду окна.

– Дедушка? – прошептал он.

Отец его повернулся и пошел вдоль по дороге.

– Дедушка? Это я, Джим.

Когда Эймос открыл глаза, ноги Джима чуть было не унесли его прочь. Глаза у старика были блестящие, свирепо-синие, те самые, о которых Джим слышал много в разных историях. Правда, сейчас их цвет изменился из-за катаракт, напоминал небо, отраженное в воде или увиденное через замутненное стекло.

– Эй, дедушка! – позвал Джим. – Я пришел тебя навестить…

Эймос не ответил, и тогда Джим слегка нагнул голову, стараясь, чтобы его лицо попало в поле зрения старика. Но какое бы положение он ни принимал, взгляд дедушки оставался сфокусированным на чем-то другом, на чем-то далеком-далеком, куда Джим передвинуться не мог. Когда глаза деда вновь закрылись, Джим убрал пальцы с решетки окна и повернулся к Аде и Бет.

– Он не знает, кто я, – сказал Джим.

– Он теперь никого не узнает, – пояснила Ада.

Джим забрался на небольшой валун, находившийся на лысом склоне горы у края долины и стал почти таким же высоким, как и дяди. Казалось, что свет позднего послеполуденного солнца поднимается снизу.

– И как тебе вид отсюда, Док? – поинтересовался дядя Зино.

Джим пожал плечами. Он не знал, куда смотреть, не знал, что ответить. В этих зеленых окрестностях не было ни одной фермы, ни одного рельефа, который был бы ему знаком. Всю свою жизнь он провел в одном месте, глядя вверх на горы, и никогда не задумывался о том, что с вершины горы оно может выглядеть совсем по-другому. Мир, который Джим знал всю свою жизнь, казалось, не соответствовал тому, что он видел сейчас.

– А где наш дом? – спросил он.

Дядя Зино указал на долину внизу.

– Видишь вон там, в середине? Это дорога, по которой мы сюда ехали.

Джим рассмотрел дорогу. Красноватая земля слабовато отсвечивала на солнце. Рядом с дорогой небольшое стадо коров тянуло за собой через пастбище собственные тени.

– А теперь взгляни на другую сторону дороги, – сказал дядя Корэн. – Видишь вон ту полоску кустов? Это Ручей Пантеры.

Сквозь открывшееся меж деревьев пространство Джим увидел поблескивающую на солнце воду. Он кивнул.

– А теперь следуй за ручьем по направлению к реке и найдешь дом, – разъяснил дядя Эл.

Ручей вился вокруг холма, по которому они проезжали сегодня утром. Джим проследил его путь до того момента, пока он был виден, а потом перевел взгляд вперед, на шоссе, тянувшееся по окрестностям. Вдалеке у шоссе он увидел железную дорогу. Последовав далее по шоссе и железной дороге на восток, он увидел поблескивающие на солнце рифленые стенки хлопкоочистителя.

Определившись с хлопкоочистителем, Джим с легкостью нашел лавку, депо и дома дядюшек. Нашел он и школу, и ту площадку с красноватой землей, где городские мальчики и ребята с гор играли в бейсбол. Прошелся взглядом по церкви, отелю, домам, сараям, амбарам, пока наконец не убедился, что все стоит на своем месте. Ему не верилось, что Элисвилл занимает в мире такое небольшое пространство. Он подумал, что, если бы он незаметно пропал, мир не особенно изменился бы. В воображении он попытался нарисовать круг – границы Элисвилла, которые его прадедушка Макбридж обозначил, – но и от этого не почувствовал себя лучше. Он вдруг осознал, что, находясь внутри этого круга, сделать нечто значительное для тех, кто находится за его пределами, он не может.

Когда солнце стало садиться, Джим и его дяди наблюдали, как последний желтый свет дня скрывается за горой и сгущаются сумерки. Когда лучи перестали освещать их лица, они развернулись и стали смотреть, как солнце садится за гору, на вершине которой одинокое дерево величественно пылало перед тем, как окунуться в темноту. Прохладный ветерок налетел непонятно откуда, пересекая открытое место, и захлопал по штанинам комбинезона Джима. Вместе с дядями он повернулся, чтобы перед спуском с гор в последний раз окинуть взглядом это место. Яркость зелени исчезла, оставив себе на смену пятна сдержанных синих красок. Низко стелющийся туман стал просачиваться между деревьями вдоль Ручья Пантеры. Джим спрыгнул с камня и снова посмотрел в сторону дома. Одинокий огонек замерцал у дома дяди Зино.

– Это Сисси, – сказал дядя Корэн. – Она зажгла огонь на крыльце.

– Не нужно было нам оставлять ее одну на все это время, – заметил дядя Эл. – Одному из нас следовало бы остаться дома.

С такого расстояния казалось, что огонек дрожит, будто отстаивает свое право на существование среди огромной пустоты, его окружавшей. Джим закрыл глаза. Мама стоит сейчас на крыльце, смотрит на горы и думает, где же он. А вот она садится в снег перед старым домом. Пальцы Пенна разжимаются, выпускают мяч, и он падает в траву. Его дедушка смотрит мимо него своими молочно-синими глазами. Ада и Рехобет, прикусив нижние губки, идут за дядей Корэном и дядей Элом к грузовику. Уайти отдает ему бейсбольный мяч. Он бросает его, и удар приходится Пенну по спине. Авраам протягивает ему кусочек яблока. Его отец идет прямо к нему через кукурузное поле. Он роняет мотыгу, делает еще шаг и падает на землю…

Когда Джим открыл глаза, он увидел, что в нескольких дюймах от его лица проплывает лицо дяди Зино. Дядя Эл и дядя Корэн склонились над ним с другой стороны.

– Эй, эй! – проговорил дядя Корэн. – Что за дела?

Джим махнул рукой, показывая на мир за горой. Дядя Зино нахмурился и покачал головой.

– Слишком большое! – сказал Джим.

– Что большое?

– Все.

– Я не понимаю, Док.

– Я ведь просто мальчик, – сказал Джим.

Дядя Зино, опершись на пятки, отклонился назад. Он посмотрел на дядю Корэна, потом на дядю Эла и улыбнулся Джиму.

– Мы это знаем, – проговорил он. – Но ты наш мальчик.

Выражение признательности

Автор выражает признательность людям и организациям за различную поддержку, благодаря которой появилась эта книга: Гордону Като, Чарльзу и Ребе Эрли, Дональду и Рут Белл, Тринити-колледжу, Институту Сисайд, Университету Юга и Университету Уандербилта.

Для обсуждения в группах

Мальчик Джим. Роман Тони Эрли.

«Тони Эрли порадовал читателей, подарив им еще одного молодого человека, проживающего в небольшом местечке в те времена, когда все было проще, но слаще. Однако за кажущейся простотой стоит блестящая картина жизни как она есть, написанная тонко и с юмором… Эрли мастер небольших зарисовок, но в них – поворотные, решающие моменты в жизни, нарисованы яркими, выразительными штрихами».

«Филадельфия инквайерер».

Интервью с Тони Эрли.

– Кто и что повлияло на вас как писателя?

– Моя жена отметила, что в нашей семье все знают, как рассказать историю. Очевидно, так бывает не во всех семьях. Поэтому я думаю, что самое раннее и самое значительное влияние на меня оказала именно семья. Тот факт, что я смог писать о периоде Великой депрессии, не проводя особых исследований, объясняется тем, что большая часть истории моей семьи как раз относится к этому времени. Меня не покидает ощущение, что я сам жил в это время. Когда моя бабушка рассказывает о том, как все происходило, мне кажется, что я вижу все воочию. Влияние на меня других писателей проследить труднее. Я прочел тысячи книг и, вероятно, у каждой из них чему-то научился. Но как определить, чему именно? Две мои любимые книги – «Моя Антония» и «Смерть приходит за архиепископом» – написаны Уиллой Кэсер. Не знаю, самое ли большое влияние они оказали на меня, но именно без них я не хотел бы остаться.

– Вы считаете себя писателем Юга? Вы ассоциируете себя в большей степени с великой традицией литературы Юга или с молодыми писателями?

– Я считаю себя писателем Юга, именно потому что здесь родился и о нем пишу. У меня есть и специализация – писатель Северной Каролины. Даже в тех моих рассказах, где действие разворачивается не в Северной Каролине, речь идет все равно о ней. Что же касается следования какой-то традиции, я не склонен загонять себя в узкие рамки. Я многогранен, и каждая из граней соответствует определенной традиции. Конечно, все большие писатели Юга, и старые и новые, бесспорно, оказывают на меня определенное влияние. Однако во всем, что бы я ни сказал и ни сделал, надеюсь, имею свой собственный почерк. Думаю, что самое неприятное слово, которое может услышать писатель о своих произведениях, это «подражание».

– «Гранта» и «Нью-Йоркер» назвали вас одним из лучших молодых писателей нашего времени еще до того, как был опубликован ваш первый роман. Как вы почувствовали себя, получив столь высокое признание уже в начале карьеры?

– Признание со стороны «Нью-Йоркера» меня развеселило. Когда нас снимали, то наняли целый трейлер, чтобы проехать пятьдесят кварталов до места съемок. Для нас организовали угощение и пригласили мастеров макияжа. Я чувствовал себя как рок-звезда, хотя все равно не мог представить себе, что рок-звезда рассказывает о том, как ей понравилась паста или салат. А вот признание «Гранта» чуть было не нанесло мне сокрушительный удар. Как только они заявили, что я один из лучших молодых писателей в стране – а я тогда еще не закончил роман и не знал, смогу ли закончить, – то не почувствовал ничего, кроме давления. В последовавшие за этим полтора года я, каждый раз садясь за компьютер, думал: «Боже! Так что ж теперь?»

– Когда вы в первый раз поняли, что станете писателем?

– Я решил, что стану писателем, когда мне было семь лет, после того как учительница во втором классе сказала, что я должен буду стать писателем, когда вырасту. Я тогда подумал: «Хорошо. Буду писателем». Считаю, что мне чрезвычайно повезло: я никогда не отказывался от своих детских амбиций, в отличие от большинства людей. Все мои друзья хотели стать бейсболистами – но ни один из них не стал. Не представляю себе, что при этом чувствуешь, и благодарен судьбе, что мне не пришлось этого испытать.

– Что в вашей писательской карьере было самым захватывающим моментом?

– На память приходят сразу три эпизода. Когда я вынул из почтового ящика первый экземпляр книги «Здесь мы в раю». Я подержал ее в руках, открыл и понюхал. Это впечатляло. И еще, когда я впервые увидел свое имя напечатанным в «Нью-Йоркере». Но самыми волнующими были те минуты, когда я заканчивал последнее предложение в «Мальчике Джиме». Я откинулся на спинку стула и подумал: «Ну вот, теперь я – беллетрист». А до этого было много трудных лет, когда мне казалось, что этого никогда не случится.

– Есть ли в «Мальчике Джиме» такие герои, к которым вам хотелось бы вернуться в ваших следующих романах? Последует ли за ним «Взрослый Джим»?

– Мне еще далеко до расставания с Джимом, его дядями и мамой. Они мне сами об этом сказали. Иногда мне кажется, что «Мальчик Джим» будет первой книгой в трилогии, что продолжение следует. Две следующие книги будут называться «Джим влюбился» и «Джим возвращается домой». Но потом более амбициозная, заботящаяся о карьере часть моего сознания говорит: «Прекрати! Даже и не думай! Хочешь идти по проторенной колее? Напиши лучше что-нибудь совсем другое».

– Когда вы учите, как писать, какие мудрые слова вы приводите, чтобы вдохновить ваших учеников?

– Я говорю им, что работа – в первую очередь. Сидение в кафе в черном свитере с трагическим выражением лица еще никого не сделало писателем. Неврастеником – возможно, но не писателем. Писать – непросто. Чтобы научиться хорошо писать, нужно потратить на это много времени. Хорошие ученики это сразу понимают. Как обязательную литературу, которую нужно читать и перечитывать, я рекомендую ранние рассказы Хемингуэя. Это потрясающие рассказы, а так как они написаны очень простым языком, по ним легче понять механизм создания рассказа, чтобы потом написать собственный.

Вопросы для обсуждения в группах и темы для дискуссий

1. Какую роль играет каждый из дядей Джима, заменяя ему отца? Являются ли они все вместе заменой отца для Джима? Как вы считаете, когда у матери Джима появился шанс выйти замуж во второй раз, чтобы дать Джиму «настоящего» отца, следовало ли ей это сделать?

2. Почему дядя Зино взял Джима с собой в поездку из городка? Какой опыт приобрел Джим, столкнувшись с убитыми лошадьми, и как повлияла на него первая встреча с океаном?

3. Мать Джима отвергла предложение о замужестве потому, что считала, что она уже встретила свою единственную и вечную любовь, вышла замуж за этого человека раз и навсегда. Вы верите, как она, в идею вечной любви?

4. Почему Джим так остро воспринимал соперничество с Пенном? Что в их прошлом и в прошлом их семей определило их особую связь?

5. Были случаи, когда Джим вел себя как эгоист. Как получилось, что он стал чувствовать ответственность за свои поступки?

6. Пройдет не более года, и как в судьбе Джима, так и в Соединенных Штатах, произойдут огромные перемены. Каким образом Эрли включает развивающееся общество в рассказ о Джиме? Вспомните об образовании, хозяйстве, электричестве, транспорте, расовых взаимоотношениях, полиомиелите. С чем еще из того, что не увидят его мама и дяди, столкнется Джим по мере развития общества? Чем будет отличаться мир взрослого Джима от их мира?

7. Какую роль играет образ Авраама? Какие уроки преподал он Джиму – и в поле и в переулке?

8. Каково значение финальной сцены с дедушкой Джима и его кузинами? Что понял Джим во время этой встречи?

9. Вспомните истории, которые рассказывали Джиму о его отце. Каково представление Джима о его отце как о человеке?

Тони Эрли советует почитать:

Уилла Кэсер. «Смерть приходит за архиепископом»;

Уилла Кэсер. «Моя Антония»;

К.С. Льюис. «Хроники Нарнии»;

И.Б.Уайт. «Паутина Шарлотты»;

Л.И. Уайлдер. «Маленький домик в прериях». Сборник.

Об авторе

Тони Эрли – автор книг «Мальчик Джим», «Здесь мы в раю» и «Вот так и получается семья». Он живет со своей семьей в Нешвилле, Теннесси и работает адъюнкт-профессором английского языка в Университете Уандербилта.

И недавно вышел еще один его роман.

История Джима Гласа продолжается в новом романе Тони Эрли «Синяя звезда», получившем высокую оценку и поступившем сейчас в продажу в виде книги в мягкой обложке от «Бэк-Бэй букс». Предлагаем отрывок из этого романа.

На вершине

Они были старшими и заслужили это право. По этой причине Джим и его друзья стояли на небольшого размера площадке, к которой поднимались ступени у входа в школу, прямо перед двойной красной дверью. Любой ученик, будь то мальчик или девочка, должен был их обойти, чтобы попасть в школу. Ребята притворялись, будто не замечают, что мешают проходу, и отходили в сторону только в том случае, если по ступеням поднимался учитель. С тех пор как они стали главными в школе, прошло менее месяца, но ребята уже более-менее освоились в этом важном положении. В первые несколько дней в школе Джиму иногда казалось, что вот сейчас придут мальчишки постарше и скажут им убираться восвояси. Однако за последовавшие за этим три недели к нему постепенно пришло ощущение, что ребят старше его больше здесь нет. Теперь старшие – он и его друзья.

Школа смотрела на город с вершины холма с крутыми склонами. Немного склонив голову, Джим подставил лицо солнечному свету и с нежностью осмотрел мир, простирающийся внизу. У подножия холма, вокруг небольших запутанных улочек города, были разбросаны дома, сараи и фермы Элисвилла. В центре города плечом к плечу стояли дома трех его дядей. (Джим с мамой и ее старшим братом дядей Зино жили в среднем доме. Дядя Корэн и дядя Эл, близнецы, жили на другой стороне.) За городом, после железнодорожных путей, кукурузные и хлопковые поля дядей тянулись по песчаным низинам на всем их протяжении до самого конца пахотных земель. За тщательно ухоженными рядами полей вставали густые изогнутые перелески, через которые змейкой вилась река. Кукуруза, еще густого зеленого цвета, была ростом с человека, а темные хлопковые поля пестрели ярко-белыми пятнышками. В западной части города виднелся ползущий к небу дымок прибывающего паровоза.

Джиму было не разглядеть ни дядю Зино с дядей Элом в поле, ни дядю Корэна в лавке. Однако он знал, что они сейчас там, точно так же, как и то, что, когда придет время собирать урожай хлопка, они не будут просить его пропускать школу, чтобы им помочь. Только он подумал, что же его мама сейчас делает, как она вышла из передней двери дома дяди Зино с ведерком и ковшиком и начала поливать цветущие хризантемы в горшочках, что стояли на крыльце и ступеньках дома. Мама посмотрела на оранжевый автобус из Линз-Маунтин, который свернул с главного шоссе и проезжал сейчас по ухабистой дороге. Джим был рад, что она не смотрела дальше, через всю дорогу, на его школу. Если б она его разглядела и помахала рукой, он не только смутился бы, но и испытал желание поплакать от какой-то странной, радостной ностальгии. Теплый луч солнца, упавший ему на лицо, казалось, о чем-то ему напомнил. Джим не мог объяснить, о чем именно, но некое смутное и приятное желание наполнило его грудь. Он уже чувствовал, что эти деньки приближаются к концу очень быстро, совсем как почтовый поезд с новостями, которых никак не ждешь.

– Эй, Джим, – сказал Бастер Бернет, – вон твоя мама.

Дэннис Дин, прищурившись, посмотрел вниз:

– Что это она там делает?

– Отстань, Дэннис Дин, – сказал Джим. – Тебе же отсюда ни черта не видно!

– Мне и видеть не нужно, – отозвался Дэннис Дин. – У меня третий глаз.

Все усмехнулись, но никто ничего не сказал. Понимали, о чем идет речь.

Дэннис Дин невинно вытаращил глаза:

– Хочешь узнать, где она сейчас.

– Ни капли не хочу, – покачал головой Джим.

– Трусы! – проговорил Дэннис Дин и повел носом. – Все, как один! – Он прочистил горло. – Итак, на чем я остановился?

– Женские секреты, – подсказал Ларри Лоутер.

– О да! Как я и говорил, я знаю секреты женщин. Я могу сделать так, чтобы любая женщина, какую бы я ни захотел, в меня влюбилась!

– Вранье! – сказал Бастер.

– Помяни мое слово! – заявил Дэннис Дин. Я – Большой Опоссум – король белок.

– Ты всего лишь их орешек, только и всего, – заметил Джим.

– Я – Главный Орех! – заявил Дэннис Дин. – Меня так просто не раскусишь! Попробуйте разочек – и поймете почему.

Автобус, грохоча, остановился у школьной лестницы. Дверцы его открылись, и ученики с Линз-Маунтин вылезли наружу и столпились перед автобусом. Невдалеке, у переезда, поезд заявил о себе длинным резким свистком. Этот поезд привлек внимание Джима, потому что следовал не по расписанию. Как и все жители Элисвилла, Джим знал расписание поездов и отмечал, когда они проходят, даже если спал в это время.

– Вот и докажи, – сказал Ларри. – Что ты там говорил про женщин? – Он указал головой в сторону автобуса. – Как насчет одной из тех девчонок с гор?

– Возьмем вон ту! – сказал Бастер, кивая в сторону новенькой с пронзительным взглядом зеленых глаз. Она уже обошла автобус, крепко прижимая к груди учебники. Несколько мальчиков из третьего и четвертого классов болтали с ней, поднимаясь по ступеням школы. На старшеклассников наверху лестницы девочка даже не смотрела, но Джиму было ясно, что она про себя отметила, что они там стоят.

Дэннис Дин искоса взглянул на нее.

– Кто это? – спросил он. – Как ее зовут?

– Элли, – ответил Бастер. – Какая-то там Элли.

– Хорошо, – сказал Дэннис Дин. – Элли-какая-то-там. – Смотрите и учитесь, мальчики!

Когда девочка дошла до площадки, Дэннис Дин сказал:

– Эй, Элли-какая-то-там! – Когда она посмотрела на него снизу вверх, он закрыл глаза, сморщившись, состроил невероятную гримасу и проговорил: – Поцелуй меня!

Увидев испуганное выражение на лице Элли, Джим заморгал и отступил в сторону, освобождая ей путь к отступлению. Она быстро открыла одну из створок двери и забежала внутрь.

– Не следовало тебе этого делать, Дэннис Дин, – заметил он. Однако, несмотря на свое правильное рассуждение, он посмеялся вместе с остальными.

– Так и знал, что это не сработает, – заявил Бастер.

– Да все сработало, – сказал Дэннис Дин. – Элли-какая-то-там теперь в меня влюблена. Хотя, да будет благословенно ее маленькое сердечко, она никогда, никогда в этом не признается. Слишком уж она робкая.

Отис Шин и Хорас Джентайн поднялись по ступеням и присоединились к группе. Мальчики с гор тоже теперь были старшеклассниками.

– Привет, старики! – проговорил Хорас. – Как живется-можется?

– Попробуй вот на той, – сказал Ларри, кивая в сторону Кристины Степпе.

«Нет, не надо!» – подумал Джим, но ничего не сказал.

Что касается Джима, так для него видеть, как Кристина Степпе поднимается по лестнице, было самым желанным моментом дня. И по той причине, что это было для него так важно, – он никогда ничего не говорил другим ребятам.

– Что на ней попробовать? – спросил Отис. – Я бы ничего не стал на ней пробовать. Это девочка Баки Бакло.

– А мне не важно! Пусть хоть Франклина Рузвельта, – отозвался Дэннис Дин. – Эй, Крисси Степпе! Поцелуй меня!

Он сильно зажмурил глаза и скорчил морду.

Крисси остановилась, ее большие темные глаза медленно заморгали, и она внимательно посмотрела на Дэнниса Дина. Черные волосы доходили ей почти до пояса. Она переложила книги в левую руку. Джим заметил, что ее правая рука сложилась в опасного вида кулак.

– Эй-эй! – сказал он, встав прямо перед ней. – Не надо его бить!

Дэннис Дин вздрогнул.

– Бить меня? – сказал он, не открывая глаз. – Кто-то собирается меня побить?

Плечи Крисси поднимались и опускались – она часто дышала.

– Я всех вас побью в школьном дворе, ничтожные козявки! – сказала она. – Никто не посмеет так со мной разговаривать!

Дэннис Дин закрыл руками голову и запричитал:

– Не бей меня! Ты такая большая и сильная! Девица хоть куда!

– Он ничего плохого не имел в виду, – сказал Джим. – Ну, он просто немного не в себе. Вот и все.

– У меня есть третий глаз, – заявил Дэннис Дин. – Хочешь – покажу!

Крисси отвернулась от Дэнниса Дина и в упор посмотрела на Джима, как ему показалось, с выражением легкого разочарования на лице.

– И ты его друг?

– В некотором роде, да, – сказал он. – Точнее – его страж. Типа того.

Джим уловил легкий запах ванили, и ему захотелось, чтобы она подошла ближе. Он почувствовал, что сам начал улыбаться, и в голове пронеслось: «Мы так близко, что можно поцеловаться»…

Крисси не улыбнулась в ответ, но кулак разжала.

– Хорошо, скажи своему маленькому другу, что любому, кто со мной будет так разговаривать, не поздоровится. Никогда! И скажи ему, что, если он еще раз так со мной заговорит, я выдеру его как сидорову козу.

– Хи-ха! – проговорил Дэннис Дин за спиной у Джима.

– Дэннис Дин, – проговорил Джим через плечо, предупреждая. – Замолчи сейчас же!

– Я сделаю, как сказала, Джим Гласс, – проговорила Крисси.

– Знаю, что сделаешь, – отозвался Джим.

– Объясни ему.

– Да, объясню.

Крисси кивнула, развернулась на каблуках и открыла дверь. И вот она ушла, и никто не смеялся. Хотя Джиму хотелось смеяться. Совершенно неожиданно он почувствовал себя прекрасно, почувствовал, что счастлив.

Дэннис Дин вышел из-за спины Джима и демонстративно поправил воротник рубашки. Подул на ладонь, проверяя дыхание.

– Ну вот, – заявил он. – Она меня любит. Запишите это в большую книгу, мальчики. Она меня любит.

– Она чуть не послала тебя в нокаут, – сказал Ларри.

– Не нужно было ее останавливать, – заметил Джим.

– Не связывайтесь с этой девчонкой, – сказал Отис. – Серьезно вам говорю. Если она вам не надерет зад, то Баки это сделает, когда придет в отлучку.

– Баки Бакло, – усмехнулся Деннис Дин. – И ты думаешь, что я испугаюсь кого-то с таким глупым именем?

Ларри показал с холма вниз, на длинный пассажирский поезд, протянувшийся через городок толстой серебристой лентой.

– Эй, посмотрите-ка вон туда, – сказал он.

Окна вагонов были открыты, и из многих высовывались люди в униформе, с закатанными рукавами рубашек. Солдаты. Они занимали весь поезд. Джиму стало интересно, на что они смотрят, проезжая Элисвилл. Произвело ли на них что-нибудь такое впечатление, которое стоит запомнить? Интересно, куда они едут?

– Поезд с солдатами, – сказал он.

– Что? – спросил Дэннис Дин. – В поезде – солдаты?

Прозвенел звонок. Ребята подхватили свои учебники.

– Ты же слеп, как крот, – сказал Джим.

– А мне и не нужно ничего разглядывать. У меня есть третий глаз.

Урок истории

В начале пятого года учебы Джим уже сидел на уроке истории, когда в дверь вошла Крисси Степпе. Каждый день она садилась за парту прямо перед ним. И это была еще одна, хотя и совершенно иная причина, из-за которой Джим считал, что уроки истории – его любимые. Глядя, как она проходит по классу, Джим двигал свою парту вперед, пока она не стукнулась о спинку стула Крисси. Он открыл учебник истории, мало заботясь, на какой странице, и подтолкнул его вперед таким образом, чтобы он тоже уперся в спинку стула. Когда она подошла, Джим открыл рот, чтобы что-нибудь ей сказать, но она даже не взглянула на него, и он закрыл рот, не успев и придумать, что бы такое произнести.

Опустившись на стул, Крисси наклонилась вперед, завела руки за шею, подхватила снизу волосы и, чтобы не прижать их к стулу, отбросила назад, через верхнюю перекладину, едва не задев Джима по лицу. Они рассыпались на страницах его открытой книги – именно на это он и надеялся. Джим сидел и смотрел на них, разинув рот. Волосы Крисси практически закрыли страницы с рассказами о блокаде Уилмингтона во время Гражданской войны[17].

Мисс Браун, которая учила маму и всех троих дядей и, как подозревал Джим, Моисея и Арона, шаркающей походкой вошла в класс до того, как прозвонил звонок, и начала проверять по списку. Она была высокая, сутулая и худая, как ручка швабры. Сколько бы ученики ни жаловались, мисс Браун никогда не дожидалась звонка, а сразу начинала проверять по списку. Большая часть ее учительской жизни прошла в двух-трех школах, где не было электричества, и она, очевидно, так и не поняла, зачем нужен звонок, или просто-напросто отказывалась принимать во внимание его существование. Когда она дошла до имени Джима, он громким голосом сказал: «Присутствует». Ему нравилось говорить «присутствует» вместо «здесь», ибо это раздражало его дружков, и Дэнниса Дина особенно, – он считал, что так говорят только учительские любимчики.

В этот день темой урока были первые исследования европейцами Америки, но внимание Джима было чрезвычайно рассеянным. Вместо этого он с настойчивостью сосредоточенного на одном предмете школьника изучал проблему отражения света в черных волосах Крисси. За день до этого Джим отметил, что, когда солнце падает на них под определенным углом, они загораются всеми теми насыщенными цветами, которые получаются в призме, висящей на окне в кабинете физики. Сегодня он хотел проверить, не игра ли это его воображения. Джим рассматривал их так близко, что взгляд его расфокусировался, и очертания комнаты на какой-то миг расширились, и все стало огромным. Он вдруг почувствовал себя микроскопически крошечным существом, плывущем в капле воды. Но в этот момент волосы Крисси, казалось, обрели бесконечную глубину, а также теплую и роскошную пространственность, в которую, казалось, можно было упасть и затеряться. Откуда-то издалека донеслось до него произнесенное мисс Браун слово «конкистадор». «Р» у нее всегда вибрировало, а букву «а» в конце слова она так растягивала, что многие ученики подсмеивались над ее произношением. Но Джиму казалось, что это звучит романтично и очень подходит для приключений: в самый раз для тех людей, которые переплывали океаны и бродили по загадочным джунглям в поисках затерянных золотых городов. «Конкистадор» – проговорил Джим шепотом, растягивая «а» на конце слова. Он подался вперед, совсем немного, и слегка склонил голову в направлении солнечного света, падающего из окна.

Вот так. Есть.

Все цвета спектра вспыхнули в волосах Крисси, засветившись надеждой еще не открытых звезд. Джим сидел очень тихо, затаив дыхание, понимая, что попал в волшебное место, где невозможно надолго задержаться. Цвета и огни закружились вокруг него по своим собственным орбитам. Он был уверен, что знает нечто такое о Крисси Степпе, о чем не знает больше никто и, возможно, больше никто во всем мире никогда и не узнает. Джим, конечно же, сомневался, что Баки Бакло, будучи таким простофилей, знал хоть что-нибудь о волосах Крисси. Однако стоило ему подумать о Баки Бакло, как краски в волосах Крисси замигали и исчезли, а размеры комнаты, закружившись, обрели прежнюю величину. Джим снова оказался в Северной Каролине, в Элисвилле, за партой, на уроке истории, где учебник его закрывали волосы девочки, которую он едва знал и которой, возможно, он не нравился. А у мисс Браун тем временем люди Понс де Леона[18] пробирались через болота Флориды, пока в конце концов не провалились, так как легкие их были забиты комарами, не вдыхать которых они не могли. У них не было выбора. Они так и не открыли фонтан молодости[19].

Джим вздохнул.

Он открыл тетрадь и написал: «КОЖ З.СИФ» печатными буквами в верхней части чистого листа. Затем он написал: «КРАСНЫЙ ОРАНЖЕВЫЙ ЖЕЛТЫЙ ЗЕЛЕНЫЙ СИНИЙ ИНДИГО ФИОЛЕТОВЫЙ». Он посмотрел на написанное и понял, что это вряд ли ему поможет подготовиться к тесту по истории. Он заставил себя переключить внимание на мисс Браун, которая от Понс де Леона перешла уже к Эрнандо де Сото[20]. Джим записал «де Сото» в тетради.

– Мы, жители Северной Каролины, – сказала мисс Браун, – говорим с объяснимой гордостью о сэре Уолтере Рэли[21] и о потерянной колонии, о бедной Вирджинии Дэар, родившейся на жестоких берегах Нового Света, о которой потом ничего не было известно. Но о чем мы постоянно умалчиваем, возможно, по той причине, что мы потомки английских переселенцев, – так это об экспедиции великого Эрнандо де Сото в начале сороковых годов пятнадцатого века в то самое место, которое сейчас называется Северная Каролина. Это произошло за годы до того, как наш любимый Рэли был рожден. Вы можете сколько угодно искать в учебнике по истории, что у вас на парте, но не найдете ни одного упоминания об экспедиции де Сото в Тархил-Стейт. Почему так происходит? Дети, я не знаю. Большинство решений, принятых Рэли, кажутся мне не просто нелогичными, а довольно загадочными. Но, повернись история немного по-иному, этот урок сегодня проходил бы полностью на испанском языке. Вы не находите это странным?

Мисс Браун все это казалось забавным. Она положила руку на грудь и фыркнула; лицо ее раскраснелось.

– О, боже! – сказала она. – Muy bueno[22].

Джим написал в тетради «СК» рядом со словом «де Сото». Это по крайней мере был факт, достойный запоминания.

– Позвольте мне рассказать вам одну историю, – продолжила мисс Браун оправившись.

Ну вот, начинается, подумал Джим.

– Моя бабушка по матери выросла недалеко отсюда, под Трионом. Ее семья владела небольшой плантацией, от которой впоследствии благодаря ее потомкам по мужской линии не осталось и следа – все им удалось промотать, до последнего клочка земли. А тогда у семейства моей бабушки были во владении рабы. Немного, полагаю, не более десяти одновременно, так как плантация была небольшая. Но таких плантаций у них имелось несколько. Один из этих рабов, старик по имени Биг Уокер, сказал тогда моей бабушке – маленькой девочке, что в то время, когда он еще был молодым человеком, на соседней плантации плуг его наткнулся на стальной шлем и прекрасный меч. И шлем, и меч были испанского происхождения, а это неоспоримо доказывало, что де Сото проходил не просто на западе Северной Каролины, а через нашу часть запада Северной Каролины. И шлем, и меч Биг Уокер, естественно, передал своему хозяину, в чьей собственности они находились, пока не началась война между штатами. По рассказам моей бабушки, когда этот джентльмен ушел воевать на стороне Конфедерации, он заново закопал шлем и меч, дабы эти артефакты не попали в руки какому-нибудь фуражиру-янки в его отсутствие. Увы! Он никому не сказал, где именно закопал эти сокровища, и откапывать их после войны уже не вернулся. Как я понимаю, они до сих пор спрятаны где-то в Полк-Кантри, ожидая, кто откроет их заново.

Мисс Браун театрально вздохнула.

– Подумать только! – сказала она. – Я знала кого-то, кто знал того, кто держал в руках меч и шлем человека из армии Сото!

Джим держал карандаш над тетрадкой, готовый к записи; брови его нахмурились. Он задумался над тем, не могут ли какие-нибудь испанские артефакты лежать сейчас нераскопанными в полях его дядей. Но вот что ему сейчас записать в тетрадь, он плохо понимал. Мисс Браун действительно редко рассказывала о том, что написано в учебнике истории. После месяца уроков с ней Джим все еще смутно себе представлял, какие вопросы она задаст на экзамене. Она даже консультации с ними пока не проводила. Так что Джим решил все-таки почитать учебник – так, на всякий случай. Он опустил глаза на книгу и задумался о том, как пахнут волосы Крисси.

– Мне всегда хотелось бы знать, – продолжала мисс Браун, – как получилось, что эти меч и шлем были оставлены их владельцем. Не подлежит сомнению, что для солдата, оказавшегося на враждебной земле, нет ничего важнее меча и шлема. Без них он будет беззащитен перед своими врагами. Очевидно, с ним произошла какая-то трагическая история. Единственным правдоподобным ответом на столь трудный вопрос может быть предположение, что он был заколот индейцем из племени чероки, землю предков которого испанцы в те времена объявили принадлежащей испанской короне. Мисс Степпе, у вас наверняка в роду были представители чероки, не правда ли?

Джим увидел, как Крисси замерла.

– Я не знаю, – ответила она.

– Ваш отец разве не чероки? Я слышала об этом. Это объяснило бы происхождение ваших прекрасных волос.

– Я не уверена. Он никогда не говорил.

Джим записал в тетради: «ИНДИАНКА?»

– Возможно, он был лишь отчасти чероки? – продолжала мисс Браун.

– От какой части? – спросил Дэннис Дин под веселое подкашливание и подфыркивание забавлявшегося класса.

Это уж слишком, Дэннис Дин, подумал Джим. Он заерзал на месте, прочистил горло и спросил:

– Мисс Браун, как вы думаете, могло так случиться, что де Сото со своей армией проходили через Элисвилл?

– Интересный вопрос, мистер Гласс, – заметила мисс Браун. В дальнейшем, пожалуйста, дождитесь, пока я разрешу задавать вопросы.

– Да, мадам, – ответил Джим.

– Я отвечу на ваш вопрос, несмотря на грубоватую форму, в которой он был задан. Не исключаю вероятности того, что Сото проходил через Элисвилл, хотя в те времена, это, конечно же был еще не Элисвилл. Если у этого местечка вообще было какое-то имя, то это было индейское имя, и у нас нет надежды его отыскать. И все же река наша проходит мимо Триона, где Биг Уокер нашел испанский шлем и меч. И если Сото проследовал вдоль реки на запад – что, на мой взгляд, является вполне вероятным, – он вполне мог проходить именно здесь. Стоит над этим поразмыслить, как вы думаете?

– Да, мадам, – сказал Джим.

– И в самом деле, возможно, Сото забирался на этот холм, чтобы обозреть окрестности, так как это единственное удобное место на возвышенности. При этом он увидел нашу синюю гору вдалеке и подумал, что именно там он со своими людьми найдет золотые города, которые они здесь разыскивали.

В своей тетради Джим написал слово «золото», затем посмотрел на слово «ИНДИАНКА» и подчеркнул его. Несколько лет назад Джим слышал, что отец Крисси – чероки, но он совсем забыл об этом и вспомнил только сейчас. Крисси ходила в школу в Элисвилле до третьего класса, а потом переехала с папой и мамой далеко в горы к западу от Элисвилла. Оттуда они потом переехали в Оклахому. И хотя он и Крисси учились тогда в одном классе, мальчик мало что о ней помнил. Волосы у нее и тогда были очень длинные, и вела она себя очень тихо. Одно только яркое воспоминание из того времени, которое сохранилось о ней, – случай перед каникулами, как раз перед тем, как она переехала. Это был последний день в старом здании школы, до того, как осенью открылось новое здание (то самое, в котором они сейчас сидят). Джим еще до этого увидел, что Крисси стоит одна во дворе школы. Что-то в том, как она стояла сама по себе, разозлило его, и внезапно его охватил гнев. Сам не зная почему, он вихрем пронесся перед ней, прокричал: «Счастливого пути!» – и толкнул ее. Крисси расцарапала обе коленки и расплакалась, но на него она не пожаловалась. Джима так никогда и не наказали, хоть он и знал, что заслужил. Джим так и не извинился перед ней, хотя и жалел о своем поступке. После этого он не видел Крисси до того самого дня – первого дня в этом школьном году, когда наблюдал, как она обходила автобус с Линз-Маунтин и поднималась потом по лестнице к тому месту, где он стоял. И теперь, сам не зная почему, с того самого момента, он всегда отыскивал ее глазами.

Оставшаяся часть урока тянулась медленно: мисс Браун рассказывала про свою семью со всеми родственниками и об испанском путешественнике. Полдень был жарким и тихим; воздух быстро наполнился запахами подростков, вне зависимости от их воли, запахами, которые ни ванильный экстракт, ни дешевые духи, ни ароматические масла для волос не могли перебить. Некоторые мальчики крепко спали, положив головы на парты. Дэннис Дин, обнаружив что-то на своем подбородке, взял в руку и старался показать сидящей рядом с ним девочке. Но та смотреть не хотела.

Джим отклонился назад и потянулся. Постучал карандашом по тетрадке. Он посмотрел на Норму Гаррис, за которой он раньше ухаживал и с которой порвал летом. Она начинала делать домашнюю работу по математике, что наполнило Джима презрением. Норма была симпатичной, возможно, самой симпатичной девочкой в школе Элисвилла, но она была всезнайкой. Такая хорошая-прехорошая, всезнающая, да еще холодная, как рыба. Ее пшеничного цвета волосы были точно такого же цвета, как у Джима. И по этой причине, да еще оттого, что они оба хорошо учились, все вокруг решили, что в один прекрасный день они должны подружиться.

Так оно и получилось.

Но Норма вечно не хотела, чтобы он ее поцеловал, а если и разрешала, то чуть-чуть, и ему порядком надоело с ней об этом спорить. А залезть на откидное сиденье его машины, чтобы посмотреть на звезды, она и вовсе отказалась. И в тот вечер, когда он с ней окончательно порвал, она сказала: «На звезды, Джим, я могу посмотреть и из своего дома». Это в какой-то степени стало последней соломинкой. Некоторые девчонки слишком религиозны. «Могу посмотреть и из своего дома, Джим!» Конечно, Джиму не нужна была девочка простая, но уж кто-нибудь попроще, чем Норма Гаррис. В спальне у этой девочки висел портрет Авраама Линкольна. Джим, конечно, никогда не заходил в спальню Нормы, но он заметил Линкольна из коридора. Мама все еще расстраивалась из-за того, что Джим порвал с Нормой, но ему до этого не было дела. Как бы там ни было, он решил, что черные волосы ему нравятся больше светлых, особенно, если они длинные.

А почему у Крисси такие длинные волосы?

Джим рассматривал две возможные причины. Может быть, она состояла в Церкви Христа. Женщинам там не позволяется стричь волосы. Однако большинство девочек, посещавших эту церковь, как известно было Джиму, укладывали волосы в замысловатые высокие прически, которые удерживались на месте невероятным количеством заколок и ободков, а порой даже сеточками. В тетради под словом «ИНДИАНКА?» Джим написал «ЦЕРКОВЬ ХРИСТА?», но потом вычеркнул, решив, что это неверно. Девочки, что ходят в Церковь Христа еще строже, чем девочки у баптистов. Девочка из Церкви Христа, возможно, вообще не позволит ее поцеловать, пока ты на ней не женишься. А когда будешь целоваться с ней, она, наверно, скажет тебе, чтобы ты не испортил ей прическу, да еще захочет, чтобы ты находился в церкви по шесть часов каждое воскресенье и по три часа по средам. И, возможно, тебе придется сидеть рядом с ее папой, пока она будет сидеть с женщинами на другой стороне церкви, и размахивать в воздухе руками, и говорить на незнакомых языках. Кроме всего прочего, Крисси совсем не похожа на христианку. Он прочертил еще одну, более темную линию под словами «ЦЕРКОВЬ ХРИСТА?» и поставил еще один вопросительный знак рядом со словом «ИНДИАНКА?» Он знал, что мама закатит скандал, как только узнает, что он встречается с девочкой из Церкви Христа, и сомневался только насчет того, будет ли скандал по поводу его встреч с девочкой чероки.

Крисси немного подвинулась на своем стуле, и ее волосы, лежавшие у Джима на учебнике истории, слегка подвинулись и превратились в маленькое, блестящее животное, свернувшееся калачиком и дремлющее на солнце. Ондатра, подумал Джим. Или норка. Нет, маленькая черная лисичка. Американская лисичка. Интересно, подумал Джим, американская лисичка будет кусаться, если попробовать ее приручить. Он положил левую руку на учебник истории и побарабанил пальцами. Медленно его рука скользила вверх по странице, поднимаясь к волосам Крисси. Крисси снова подвинулась. Лисичка задергалась во сне, мечтая о зеленых полях, богатых мышами. Джим остановился. Он почувствовал, как сердце его замерло. Он вытянул губы и едва слышно произнес: «Шшш». Лисичка оставалась спокойной. По скользкой бумаге он передвигал руку вверх – на одну строчку, на полстрочки зараз, через блокаду Уилмингтона. Только самые смелые капитаны, державшие оборону, под прикрытием темноты могли проносить жизненно необходимые запасы в осажденный порт. Джим поднял средний палец и стал двигать руку вперед, пока палец не остановился над волосами Крисси. Джим сделал глубокий вдох. Он опустил палец, и тот дотронулся до ее волос так нежно, как ни до чего еще не дотрагивался. Джим никогда не трогал ничего столь мягкого.

Примечания

1

По правилам бейсбола, бьющий получает страйк (от англ. strike), если он проигнорирует правильно брошенный (пролетающий в страйк-зоне) мяч. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Если бьющий попадает по мячу, но при этом мяч вылетает за границы поля (линии фола) или падает в поле, но выкатывается за его пределы между домом и первой или третьей базами, то засчитывается фол-бол (от англ. foul ball).

3

В методистской церкви нет таинства крещения. – Здесь и далее примеч. пер.

4

Этим криком поддерживают игроков бейсбольные болельщики.

5

Галлон воды в Америке равен 3,79 литра.

6

Конфедеративные Штаты Америки – в 1862–1865 годы объединение 11 южных рабовладельческих штатов США.

7

Квакеры – одно из направлений протестантизма.

8

Домом называется место на бейсбольном поле, с которого баттер, или отбивающий игрок атакующей команды начинает игру. В него он должен вернуться, чтобы атакующая команда получила очко. Когда бейсболист удачно отбивает мяч битой, а потом поочередно перебегает из дома, или плейта, на 1-ю базу, затем на 2-ю, 3-ю и снова возвращается в дом, его команда получает одно очко.

9

Шотстоп – короткая остановка между второй и третьей базами, куда бежит бейсболист, чтобы остановить мяч.

10

1 фут равен 30,48 см.

11

Наиболее распространенный в Северной Америке безобидный полосатый уж, питается пресноводными.

12

Столица штата Северная Каролина (США).

13

Здесь и далее Авраам цитирует Библию. Псалмы Давида, 23:4, 23:6.

14

Рузвельт Теодор – президент США в 1901–1909 гг., представитель Республиканской партии.

15

Кобб Рэймонд Тай (1886–1961) – американский профессиональный бейсболист; получил прозвище Персик Джорджии.

16

Гражданская война в США между Севером и рабовладельческим Югом в 1861–1865 гг.

17

Политическая, военная и экономическая акция властей Соединенных Штатов Америки против Конфедерации.

18

Хуан Понс де Леон – известный испанский конкистадор, основал первое европейское поселение на Пуэрто-Рико и во время поисков источника вечной молодости открыл в 1513 г. полуостров Флорида.

19

В легенде говорится, что американские аборигены рассказали Понс де Леону о фонтане молодости, способном вернуть молодость каждому, кто попьет из него воды.

20

Эрнандо де Сото – испанский мореплаватель и конкистадор, возглавил первую завоевательную экспедицию европейцев к северу от Мексики, вглубь территории современных Соединенных Штатов.

21

Уолтер Рэли (1554–1618) – английский придворный, государственный деятель, поэт и писатель, историк, моряк, солдат и путешественник, фаворит королевы Елизаветы I.

22

Очень хорошо (исп.).

Content

Тони Эрли
Мальчик Джим

Пролог

Книга I. Мальчик, у которого день рождения

Завтрак

Рабочий день

Неожиданный подарок

Крестины

После ужина

Джим с битой

Книга II. Джим уезжает из дома

Океан

Книга III. Городские мальчики и ребята с гор

День первый

Праздничный день

Неожиданный гость

Вести с гор

Цвета победы

Король

Дрозды

Книга IV. Холодные ночи

12 декабря 1934 года

Сочельник

Старый дом

Книга V. Спокойные дни

Кто поймает мяч?

Полуденное солнце

Книга VI. Вид сверху

Наш мальчик

Выражение признательности

Для обсуждения в группах

Вопросы для обсуждения в группах и темы для дискуссий

На вершине

Урок истории

Примечания