Юкка Бем

Плюшевая девочка

Спасибо одной девочке, самой главной для меня девочке на земле

First published in Finnish with the original title Pehmolelutyttö by Werner Söderström Ltd

(WSOY), Helsinki, Finland.

Published in the Russian language by arrangement with Bonnier

Rights, Helsinki, Finland and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Malmö, Sweden.

© Jukka Behm, 2018

© перевод, О. Дыкова, 2021

© ООО «Яуза-каталог», 2022

I

Послушайте, мои дорогие, мне нужно рассказать вам одну тайну. Я, ваша любимая Эмилия – товар.

Я торгую собой.

Вот я и сказала это вслух.

Когда я так представляю ситуацию, то у вас, наверное, лопаются перепонки в мягких ушках.

Ну я же знаю, понимаете ли вы, милые мои пушистики, хоть что-нибудь в таких делах или хоть в чем-нибудь в принципе.

Дайте-ка я вас всех обниму. Прижму к себе сильно-сильно. Вы же мои очаровательные плюшевые друзья.

Слова мои, конечно, звучат не так, как бы мне хотелось, я не совсем согласна с таким определением, но все же стоит признать, что в некоторой мере это правда.

Лучше-ка представим, что я взяла деньги у нескольких идиотов за то, что позволила им провести время в моем обществе.

Так гораздо лучше.

Гораздо, гораздо лучше.

Я продаю свое время, а оно, конечно, стоит денег.

Я не знаю, что во мне привлекает мужчин. Возможно, моя молодость и невинность – две вещи, идущие рука об руку.

Или то, что я изящна, как куколка, но какая пятнадцатилетка не изящна, кроме, конечно, одной девочки из параллельного класса, которая ничего не ест в школьной столовке при всех. Как будто еда – это самая ужасная штука в мире. Но где-то в другом месте она точно ест, потому что она довольно упитанная, это еще мягко говоря.

У меня светлые волнистые волосы, спокойная и вежливая улыбка, стройные ноги и руки, покрытые нежным пухом. Глаза, как утверждают, большие и прекрасные.

Вот комбинация, которой некоторые не в силах сопротивляться. Я выгляжу обычной домашней девочкой и такая я и есть.

Естественная и чистая.

Я не таскаю с собой гигантскую косметичку. Не выливаю флакон лака на волосы перед тем, как выйти из дома. Я просто завязываю хвост и удобно одеваюсь. Я такая, какая есть, хотя порой мне кажется, как будто я со стороны наблюдаю за собой, как за посторонним человеком, и которому мне иногда хочется прописать хорошего пинка под зад.

Я из тех бесячих типов, которые в классе сидят на первой парте и на уроках тянут руку еще до того, как учитель закончит вопрос.

Ну или была такой. В последнее время я в основном пребываю в каком-то своем мире.

Знаю, что во мне видят соперника.

Я хочу все делать идеально, все держать под контролем, потому что иначе становлюсь неуверенной, а когда я неуверенна, внутри меня образуется пустое пространство, которое нужно срочно чем-нибудь заполнить.

Вы же понимаете, что я имею в виду?

Лучше бы я никогда этого не говорила.

Я ношу клевые обтягивающие штаны и деловые трикотажные рубашки, которые не дают простора для фантазий.

На ноги обуваю девчачьи балетки. Волосы мою цветочным шампунем, очень умеренно использую блеск для губ. Немного туши. Иногда чуточку тональника, чтобы замазать эти тупые прыщи на щеках.

Восьмерка[1] в моем аттестате означала бы полный провал.

Я, вероятно, не единственная, которой поступали всякие предложения, и не единственная, которая соглашалась их выслушивать, но я пошла дальше, я деньги беру и могу сказать, что беру их довольно легко.

Иногда мне, конечно, кажется, что я немного охренела, но это свойственно подросткам.

II

Я живу в маленьком городке рядом с железной дорогой. Хотя не такой уж он и маленький, как мне иногда кажется, потому что когда-то к нему были присоединены соседние поселки. Те, чьи мнения учтены не были, катали гневные обращения в общественный отдел газеты, что вот мол раньше были времена, а теперь…

Я это знаю потому, что мы анализировали новости и раздел писем местной газеты на уроках финского. Мы также упражнялись в составлении этих самых писем, как будто кто-то в здравом уме способен это сделать и отправить в редакцию.

Мой родной город в основном состоит из полей и лесов, но этого не замечаешь, потому что наша семья живет почти в центре.

Так вот, семья. В нее входят мама и папа. И мой брат. Его зовут Йоона. Ему скоро семнадцать, рост 183 см. Из них двенадцать прибавились за последний год. По поводу того, как он двигается, на ум приходит один старый мультик, в котором новорожденный олененок удивляется своим габаритам.

Мы обычная такая семья. У нас двухэтажная квартира в таунхаусе, джип во дворе, на нем ездит только папа. У мамы своя маленькая машинка цвета лайма, которую заправляет, моет и обслуживает папа, потому что маму такие штуки вгоняют в депрессию. Я сомневаюсь, что у папы это выходит лучше.

Наш дом. На заднем дворе участок под навесом со слегка покрытой мхом плиткой. На нем водонепроницаемая мебель из ротанга[2]. Внутри дома стильный интерьер. Никакого барахла с распродаж Сотки[3]. Почти Вепсялайнен[4]. Ну, вы понимаете. Один действительно шикарный торшер не светит нормально, потому что его предназначение – создавать атмосферу.

На стенах – графика из Салмелы[5]. Мама с папой ездят туда каждое лето и с удовольствием поедают селедку и лосося, которых подают на рояле, ибо там реально крутое место. Я-то знаю, я один раз с ними была: набрала полную тарелку отварной картошки, не поддавшись на уговоры попробовать хоть кусочек рыбы, плавающей в вонючем соусе.

Весной моим родителям обычно приходит письмо, в котором их снова приглашают в артцентр. Они оставляют письмо на видном месте, чтобы его заметили гости. Родители чаще всего принимают приглашение и частенько привозят новую картину. Характерную, но довольно неброскую. Не слишком привлекающую внимание сложностью, чтобы у смотрящего не заболела голова.

В нашем доме наборный паркет и белые стены, кое-где обои с рисунком – для контраста.

Двое детей, которые не совсем вписываются в интерьер.

Которые мусорят и неправильно загружают посудомойку. Разбрасывают грязные носки по коврам и диванам, где прислоненные к спинке подушки тщательно подобраны мамой по цвету.

Собаки у нас нет. Конечно, нет. Мама ненавидит собачью шерсть и следы когтей на паркете так же как и то, что я не кладу вещи на свои места.

Нет, ну одна собака есть. Ее зовут Гав. Он живет в моей комнате. Гав – моя личная плюшевая собака, она лучше всех собак в мире. Ее не надо кормить и выгуливать, она не пахнет псиной, на ее лапах нет грязи, поэтому маме нет до нее дела.

Мама как бы любит лабрадора одной своей подруги, но по деланной улыбке и осторожным поглаживаниям я понимаю, что она его ненавидит. Она ненавидит сопение и собачий запах, особенно запах мокрой собаки – мокрых шерстяных носков. Мама использует слово «дворняжка», но так, чтобы подруга не слышала.

Можете представить себе выражение лица моей мамы, когда подруга зашла к нам на стаканчик вина вместе с собакой. Та свободно бегала и вылизывала крошки из каждого угла. Тормозила на паркете и лежала на каждом коврике. Я восхитилась, как мама искусно вышла из положения и предложила вместе пойти погулять, хотя подруга была на каблуках.

После этого дом пылесосили.

И с тех пор мама встречалась с той женщиной только в кафе.

Мой собственный любимый Гав всегда сухой и чистый, он не писает на колеса автомобилей и не делает ничего противоестественного и отвратительного.

Папа – госслужащий в городской администрации, а мама работает в бухгалтерской фирме. Я точно не знаю, чем они занимаются на работе, но это меня и не интересует. Знаю только, что они сидят в кабинетах за компьютерами и ходят на совещания и обед с коллегами, распечатывают документы и получают за вот это все деньги.

Каждый ездит на своей машине, хотя до работы недалеко. Бывает, они едут друг за другом. Первым папа на джипе, за ним мама на машинке, напоминающей цветного жука, которого легко перевернуть на спинку, и он будет там вертеться.

Когда я вырасту, я стану дизайнером интерьеров. Для этого мне нужно поступить в университет Алвара Аалто[6]. И подтянуть математику. Математика – единственный предмет, который создает мне проблемы.

Ну или я стану очень известной и буду светить рожей на каждом ТВ-канале. Буду ходить по кулинарным шоу, опубликую свою книгу рецептов и меня отправят на необитаемый остров со съемочной группой и остальными участниками, а я потом выпущу путеводитель.

Я буду обставлять дома людей, планировать их свадьбы, выиграю вокальный конкурс и запишу успешный диск, в то время как подтвердятся мировые гастроли.

Всегда должен быть план Б, разве нет?

Ну я это не серьезно. Конечно же нет.

III

Тискаю в объятиях Гава. Вернейшего из верных.

Папа привез его много лет назад из Лондона. На его лапе написано Harrods[7], из этого ясно, где его купили. Вероятно, в магазине Harrods в аэропорту прямо перед вылетом, потому что в торговые центры папу ни за какие деньги не заманишь.

В аэропорту он вспомнил, что у него есть семья и надо купить гостинцы.

Маме туалетную воду, мне собаку. Йооне – машинку-конструктор, которую он даже не распаковал.

Брат надулся. Он позавидовал из-за тебя, мой Гав. Он хотел такого же, хотя и не признался.

У меня есть и другие мягкие игрушки. Они часть моей семьи. Когда я забираюсь в постель, кладу их рядом.

Моя стая. Верная стая, которая безмолвно живет на мягком пастбище из завязанного в узел одеяла, смятой простыни и подушек. Они знают обо мне все.

Стая всегда ждет меня, когда я прихожу домой.

Моя стая хочет узнать, что со мной произошло.

И я рассказываю. Конечно, я рассказываю.

Обнимаю Цыпу, видавшую виды птицу, которую мне подарила моя тетя сразу по приезде из роддома.

Когда-то она была желтая и пушистая, но сейчас она почти светло-коричневая. Цыпа много раз бывала в стиральной машине и полиняла. Ну и еще от того, конечно, что я маленькой таскала ее во рту, как какую-нибудь добычу.

Бабушка много раз зашивала ее и спасала от окончательного расползания, но Цыпа после этих больничных процедур все еще в плохом состоянии. На ее шкуре полно стежков и она, в общем-то, выглядит больной. Бабушка всегда обещала, что усыпит пациента перед операцией. Я этому верила. Верила и все равно плакала.

Я говорю сейчас о бабушке, с которой мы время от времени видимся.

Есть и вторая бабушка…

Она иногда звонит, обычно не на трезвую голову. И в ее речах мало толку. Даже когда она трезвая.

Нюхаю своих лисиц. Их зовут Йере, Йюри и Йири. Три оранжево-белых братца с черными кончиками хвостов живут на моей кровати с другими мягкими игрушками.

Они как раз вмещаются в синюю икеевскую сумку. Когда я была поменьше, брала их всех с собой в поездки и думаю, мама с папой не особо радовались лишнему багажу.

Сейчас такой проблемы уже нет, конечно. Мы больше никуда не ездим вместе. Мама с папой меня не тащат даже на выпускные торжества к родственникам и в прочие места, где люди сидят в неудобных костюмах в гостиной и с азартом играют в молчанку. В конце концов, всегда кто-то сдается и открывает рот, сообщая остальным, какая погода сегодня.

Времена хождений по родственникам что называется были и прошли, и мне на самом деле кажется это прекрасным.

IV

Все началось прошлым летом, летом, когда реально жарко было всего несколько дней. В эти дни полгорода спятило и свалило на дачу.

Некоторые пошли на пляж приобретать шоколадный оттенок кожи. Я – нет. Проблема в том, что я не загораю. На солнце я краснею. Как рак, когда его опускают в кипяток. Как-то раз родители устраивали праздник с раками, помню, как папе поплохело, когда ему надо было отправить этих чуваков с клешнями на смерть.

Короче, вести пляжную жизнь я не собиралась, даже не знала, с кем могла бы пойти валяться на солнце, потому что о Лиле ничего не слышала уже долгое время.

Лила…

Она моя лучшая подруга. На самом деле единственная подруга, потому что я редко тусуюсь с другими, у них всегда столько разных планов.

Так вот у Лилы снова был парень. Когда она влюблялась, то переставала во мне нуждаться.

У нее уже было пять мальчиков, но она ни с кем не оставалась долго, быстро надоедало. Она начинала искать нового бойфренда, еще не расставшись со старым, что само по себе практично, так как никто ее не бросал, по крайней мере.

Но я же про лето говорила. Все лето у меня было такое состояние, когда я ничего не могла толком сделать. Даже накраситься.

Я сидела в комнате. Валялась на кровати и торчала в телефоне. Ходила в душ в середине дня и меняла одежду, а когда папа приходил домой, старалась не слушать его замечания по поводу того, что очевидно, кое-кому сложно сделать даже такую простую вещь, как вынести мусор. Но каникулы, по-моему, существуют для того, чтобы отдыхать.

Иногда делала селфи и загружала их в соцсети.

Затем смотрела, комментировал ли их кто-нибудь.

Закрывала страницу, но потом заходила снова.

Естественно, меня настигало разочарование, если кто-то писал глупость. Еще хуже, если никто ничего не писал.

Все одно и то же. Так проходили дни.

Между тем необходимо добавить, что иногда я читала. Всякую чушь про вампиров и фэнтези. Иногда история захватывала и надо было дочитать прям сейчас.

Но только иногда.

Мне довольно быстро надоедало, и я начинала думать о телефоне. Начинала размышлять, что случилось в мире. Мир – с обратной стороны экрана, просто кликни. Хотя он до краев полон всякой тупости, не могу удержаться и не глянуть, что за бред сейчас происходит.

А сколько раз в день я хватаю телефон, чтобы посмотреть видеоклипы, фотки других людей и проверить, какого они обо мне мнения?

Я не хочу знать. Но чем еще заняться?

Я перелистывала страницы, и мне казалось, что я выпадаю из реальности и понятия не имею, что вокруг происходит. Поэтому я и прибегаю к любезной помощи телефона, оставаясь в курсе всего важного и неважного.

В этом отношении я уступаю папе. Он много читает. Он проглатывает книги. Книги, газеты и рекламу. Все, что попадает ему в руки.

Когда приходит почта и газеты, его физиономия пропадает в них сразу после работы. Папа желает быть окруженным словами. Они дарят ему ощущение как бы безопасности. Не знаю, от чего.

V

Дорогой Гав, прекрасные братцы лисы, милая Цыпа. Мой рассказ не продвигается. Вы по-прежнему не знаете, что со мной приключилось за последнее время.

Наверное, мне нужно вам рассказать. Хотя… Может быть, уберечь вас от подробностей…

Ну ладно. Сделаем так: я вас по очереди потискаю и потом все потихоньку расскажу.

В конце лета Лила позвала меня в город. Это было вовремя, потому что мне все надоело.

Я подумала, что часто соглашаюсь чересчур легко. Однако это не касается случаев, когда предложение поступает от какого-либо члена семьи.

Мы встретились у библиотеки, там, где такой жуткий памятник[8]. Высеченная из камня женщина. Как настоящая, просто застыла на месте. Я потрогала ее пальцем просто чтобы удостовериться, что она не живая.

Нас с Лилой объединяет то, что мы учимся в одном классе. Лила ничем не занимается, а я раз в неделю хожу в художественную школу. Это довольно мало. В нашем классе есть пара футболистов, один прыгун с трамплина и лучник, и у них никогда нет свободного времени. Так же, как и у их родителей, наверное, потому что они их возят. Спортсмены ездят только на тренировки, но почти каждый вечер.

Иногда я рисую дома. У меня есть тетрадь, в которой я рисую животных, женские лица и фантастические прически. Непременно рисую комнаты и мебель, и целые дома. Такие, в которых я буду жить, когда уеду из дома.

Животные, которых я рисую, больше похожи на мультяшных, чем на настоящих. Но не диснеевских все-таки, а из манги. Большие головы и глаза, маленькие лапы и туловища.

Лила хотела сначала пойти в кафе на площади. Там часто бывает компания мальчиков из нашей школы, а Лила влюблена в одного из них. В Сантери, которого называют Санте. Несмотря на дурацкое уменьшительное имя, он довольно милый. По крайней мере я не слышала от него ни одной глупости в мой адрес или в адрес других, а это уже неплохо.

Мальчики собрались у столика под навесом. Они пили кофе из бумажных стаканчиков и коротали время за картами. Они пригласили нас к своему столику, мы тоже стали играть, хотя кто-то выразил сомнения в наших способностях.

В этой игре считается, что хорошо быть засранцем. Я не играла в нее долгое время. Нужно было избавляться от карт, разрешалось прибегать ко лжи, на самом деле, нужно было прибегать, потому что иначе становилось скучно.

На самом деле я умела играть хорошо. Была асом и в засранстве, и во лжи.

Мне удавалось называть карты как угодно, не выдавая себя ни выражением лица, ни глупым хихиканьем. У Лилы же, напротив, по глазам было видно, что она кладет на стол не ту карту, которую заявила.

Мы играли довольно долго, в течение многих стаканчиков кофе, до тех пор, пока мальчикам на приспичило идти в другое место. Наверное, на какую-нибудь заправку. Очевидно, дополнительно заправиться кофеином.

Они начали заводить свои мопеды на парковке, дожидаясь рычания моторов и вони выхлопных газов. Если во время этого безобразия они не привлекали осуждающих взглядов, то считали, что их жизнь прошла зря.

У Лилы было дело к Сантери. Все уехали, но Лила стояла перед мопедом Сантери, а тот газовал на месте в знак того, что хотел бы уже оказаться в другом месте. Лила держалась за руль и что-то объясняла. Не знаю что, потому что я стояла поодаль, у фонтана. Я увидела, как быстро Лила села позади Сантери, обвила его руками и затем они исчезли из виду.

Лила уехала, и я осталась одна посреди площади. Такая же популярная как свежая чаячья какашка. Я размышляла, следует ли мне обидеться. Я не очень-то умела дуться. Это как-то по-детски, хотя я видела, что и взрослые увлекаются этим.

Я в совершенстве изучила, когда мама и папа начинают игру в молчанку, хотя они в принципе разговаривают друг с другом довольно мало. В период взаимных оскорблений их лица ничего не выражают, а потом от мамы можно услышать такие слова:

«Эмилия, можешь передать папе, чтобы он купил молоко?»

Сам папа при этом рядом, он, естественно, слышит мамину просьбу, и мне нет необходимости ее передавать.

VI

Я подумала, что Лила скоро вернется, что Сантери прокатит ее только вокруг квартала, но когда они не появились, поняла, что вечер окончен.

Да. И вправду окончен. Лила не вернулась.

Я пошла бродить по городу, и, следует признать, мне было обидно.

Я это достаточно ясно сказала?

Если нет, то скажу сейчас: да бл…ь.

Обычно я не употребляю слово на букву «б», при родителях точно нет. Они наверняка даже не поверят, что я ругаюсь. У нас дома правило – нельзя ругаться, только маме можно, когда она в плохом настроении. Правило также гласит, что ей нельзя делать замечания по этому поводу. Это так же плохо, как ругаться самому.

День клонился к ночи. Во все места набивались люди и доносилась пьяная речь. Болтовня и громкий смех. Мужчины в шортах выше колен и женщины в изящных летних платьях и не очень подходящих вызывающих босоножках.

Жаркая ночь была полна влажных ртов, объятий, дымящихся сигарет и прилипших к коже рубашек.

Гитаристы и гармонисты с инструментами вылезли из своих укрытий на сцену. В стойлах террас их ждала публика, которая не сбежит.

На сцене, установленной на пешеходной улице, распиливали надвое женщину. Из публики вызывался доброволец, его клали на два стула, затем стулья раздвигали, а он не падал.

Фокусники показывали свои штуки, а светловолосая женщина читала мысли людей, ну или утверждала, что читала. Я бы ни за что не захотела узнать, что она найдет в моей голове.

Казалось, что я гуляю где-то заграницей. Люди были везде. Они не сидели дома, как мой папа, который был слишком умный, чтобы веселиться. Он все еще помнил (в качестве предостережения, разумеется), что был замешан в деле, когда его друг в феврале 1981 года украл и пронес между двух молодежных журналов календарь. С тех пор папа всю жизнь избегал опасных ситуаций. По его мнению, было сразу ясно, что он не встанет на скользкую дорожку. К его счастью, он избежал поимки.

Но это не мое дело, дорогие плюшики. Я просто продолжу свой рассказ.

На самом деле, я думаю, не стоит ли вам сейчас закрыть лапками ушки.

Вечер был темный, белые ночи уже прошли. Город экономил электричество и свет горел только в некоторых местах. Весь центр напоминал средневековую деревню, хотя я в такой, естественно, не бывала.

Идущие навстречу прохожие и велосипедисты выглядели как черные силуэты, которые замечаешь уже перед самым носом.

Я села в центральном парке на круглый камень и следила за происходящим вокруг. Мне еще не хотелось идти домой, потому что я сказала, что вернусь позже обычного.

«Значит, в десять домой», – предложил папа, когда мы обсуждали планы на вечер.

«Ты что, с дуба рухнул?» – ответила я на это.

«С дуба», – повторил папа и, возможно, подумал, не перешел ли разговор в область деревообрабатывающей промышленности, а он и не заметил.

Я сказала, что приду в двенадцать.

«Понятненько», – сказала мама и посмотрела в экран компьютера. Ну а как иначе. Обычно ее можно встретить за ноутом или планшетом.

Ну вот и поговорили.

Как я уже сказала, настроение было не очень. Я ощущала себя тупицей. С чего я взяла, что мы с Лилой проведем долгий и веселый вечер?

Я бы могла это предвидеть. Как только Лила находит более интересное общество, она забывает других. В обоих случаях она мастер. В нахождении общества и забывании других.

На соседней террасе кто-то ругался по телефону. На веревках, протянутых над столиками, висели гирлянды маленьких разноцветных лампочек, как на новогодней елке.

Так атмосферно.

А потом это случилось. Для справки – вам необязательно слушать.

Ну правда… это может быть слишком.

Но как пожелаете.

Один прохожий замедлил шаг и остановился возле меня. Песок под его ботинками заскрипел. Сначала я просто увидела, что передо мной стоит высокая фигура, а потом рассмотрела детали.

Мужчина был модно одет. Клетчатые шорты и футболка. Спортивные сандалии. Ну, похожи на спортивные.

Он посмотрел на меня и сделал руку козырьком.

«Кто это тут у нас?» – спросил он. Его голос был ровный и приятный.

Он хотел знать, как у меня дела.

Ответила, что вполне окей.

«То есть совсем окей?»

«Да».

Мужчина не пошел дальше. Мы поболтали о том о сем. В смысле, он поболтал. Затем он задал вопрос. Теперь он говорил тихо, тише, чем раньше. Он хотел знать, не хочу ли я заработать немного денег.

Я не смогла на это ничего ответить.

Мужчина предложил десятку.

Десятку? За что?

Я могла, конечно, просто удрать, но мне стало интересно, что у него на уме.

В нем не было ничего угрожающего. Не больше, чем в флагштоке, который он очень напоминал. Он был высокий и довольно худой, его слегка шатало. Может, он был пьяный, как и многие другие этим вечером.

Я спросила, что мне нужно делать, мужчина ответил, что в принципе ничего. Это звучало странно, потому что, как часто говорит мой папа, деньги не растут на деревьях и не бывает бесплатного сыра в мышеловке.

Мужчина сказал, что достаточно, если я просто буду смотреть на него. Он попросил, чтобы мы отошли в сторону, где потише.

Смотреть? Это типа как? Я не поняла, чего он от меня хотел и почему собирался заплатить за это, но мне было любопытно и немного волнительно. И я злилась на Лилу.

«Ну так как?»

Сказала, что возможно. И добавила: «А если за двадцать…»

Так я и сказала. Сама удивилась, зачем, но именно это я и предложила, хотя подумала, что он не согласится. Мужчина взвешивал мои слова.

Он положил руку на карман. Похлопал по тому месту, где был кошелек. Это была, наверное, такая манера думать, потому что вскоре он кивнул и шагнул с дорожки прямо ко мне, очень близко. Он пошел дальше за дерево и позвал меня.

Он протянул мне банкноту. Я ощутила ее в руке. Она была гладкая. Банкомат проглотил бы ее за секунду.

Меня слегка колбасило. Как будто я приступала к лекции или выходила из-за кулис на весеннем спектакле в школе.

Мужчина попросил меня оставаться на месте, но я и не смогла бы отойти дальше, потому что за спиной у меня были кусты. Он прислонился спиной к дереву и расстегнул молнию.

Рука его двигалась вверх и вниз. И снова вверх и вниз.

Я отвела взгляд.

Мы стояли в темноте, нас не могли увидеть, но темные фигуры скользили мимо нас относительно недалеко, я слышала обрывки разговоров. Они появлялись ниоткуда и потихоньку затихали в такт удаляющимся шагам.

Скоро все кончилось.

Мужчина быстро исчез и только дома я осмыслила, что на самом деле произошло.

Простите меня, если моя история вас смутила, мои плюшевые друзья, но я подумала, что хорошо бы вам быть в курсе.

С этого все и началось.

VII

Мама таращилась в светящийся экран компьютера. Она играла в игру, где надо возделывать огород, и в другую игру, где из синих, красных и желтых шариков нужно выстраивать прямые линии и спасать оставшиеся от лопнувших шариков фрукты.

Я не понимаю, почему ей так нравятся эти шарики, почему она может сидеть и молотить зерно и кукурузу, покупать куриц и свиней, которые в загоне стоят так тесно, что если бы какой-нибудь защитник животных увидел бы это, он бы сразу позвонил куда следует и заявил.

Мама старательно возделывает огород. Если бы она так же ухаживала за домом, у нас бы всегда было очень чисто и стол был бы шикарно накрыт, а нам с Йооной не надо было бы никогда ничего делать.

Я почти уверена, что мама возделывает поля и пасет скотину и на работе. Сидит перед экраном с налитыми кровью глазами, ничего не слышит и не видит, хотя притворяется, что в теме.

Насколько не в теме может быть человек?

Если у мамы что-нибудь спросить, она ответит компьютеру. Когда она в состоянии закрыть крышку, она быстро переодевается и идет встречаться с друзьями или заниматься с инструктором на велотренажере.

Потом она снова возвращается целоваться со своим компом.

Папа в спальне. По крайней мере, там горит свет. У него есть привычка складывать все найденные подушки под голову и приступать к чтению. Когда он засыпает, книга, само собой, падает на живот. Там она поднимается и опускается вместе с дыханием, пока папа не проснется и не положит ее на ночной столик.

Он и его книги. Они утомляют его самого. За чтением он впадает в дремоту на диване или стуле, но всегда утверждает, что не спал, а просто дал отдохнуть глазам. Он никогда не признается, что ему необходим дневной сон.

Что меня больше всего изумляет в папе, так это то, что он недавно выучился готовить. Папа довольно сносный повар, но знакомился со специальностью он так же, как и со всем остальным. Он вырезал из газет рецепты и вклеивал их в тетрадь. На мой взгляд, это довольно мило. По телеку помимо новостей он смотрел кулинарные программы, а после распечатывал рецепты с их сайтов.

На маму в этой области сильно рассчитывать не приходиться. Если случается так, что она идет в магазин, то корзина загружается диетической колой и готовыми овощными и шпинатными супами, потому что она считает, что кого-то еще заинтересует эта еда и ему захочется запихнуть ее в микроволновку.

Папе мешает дрожь в руках. У него, наверное, какая-то болезнь. Я слышала как-то раз, как они с мамой ругались. Ну, то есть мама пыталась ругаться, папа в основном молчал. Мама считала, что папа мог бы частично выйти на пенсию, но папа отказывался это слушать. Он не хотел ничего обсуждать, просто скрылся за книжкой. Он не собирался записываться к врачу, хотя мама и предложила. Это была трата времени, по его мнению, как его, так и врача. Ему казалась неразумной сия напрасная трата рабочего времени двумя высокообразованными мужчинами. Папа сказал, что у кого хочешь руки затрясутся, если он услышит такие немыслимые предложения.

Готовка занимала у папы столько времени, что он успевал углубляться в нее только по выходным. Я иногда готовила еду и просила маму или папу оценить ее, если они были дома. И если они выбирали какой-то другой пункт, кроме как «восхитительно», я поднимала шум. Так же я поступала в том случае, если считала, что они неверно отвечали на вопрос «кто убирает на кухне?»

Потом я приносила оценку учительнице по домоводству и смотрела, как она ставит плюсик в тетрадь.

Это всегда было приятно.

Если верить старым фотографиям, мама и папа когда-то были счастливы. По крайней мере, счастливее, чем сейчас. На фотографиях было видно, как они улыбаются друг другу, а сейчас они по большей части каждый сам по себе, хотя могут быть в одной комнате. Большую часть времени они стараются избегать друг друга. Я избегаю их обоих.

VIII

Я закрылась в своей комнате. Окна и двери были открыты весь день и на ночь они тоже остались открыты. Из-за этого внутрь налетели мухи и какие-то длинноногие и с крыльями, мы таких на биологии не проходили.

Один из них стал биться внутри бумажного абажура. Он сам себя посадил в тюрьму, из которой был выход внизу. Он туда залетел, а обратно вылететь уже не мог. Глупое создание.

Я накрасила глаза. Не слишком ярко. Сфоткала себя и выложила у себя на страничке. На фото я смотрю снизу вверх. Так лицо кажется у́же, шея длиннее и глаза больше. Было отлично, что я не была на себя похожа, а выглядела так, как хотела.

Я некоторое время не выкладывала своих фоток, хотя кое-кто о них спрашивал.

Лучше всего, если получаешь лайки. Если кто-то напишет что-то типа смешное и все-таки грустное, то хочется спрятаться под одеялом до вечера.

Ну или ответить той же монетой. Обычно я так не делаю.

Ожидание. Это почему-то трудно. Надеешься, что кто-нибудь заметит новую фотку как можно быстрее и лайкнет ее, но одновременно нервничаешь по поводу того, что последует за этим.

Если фотография действительно становится популярной, она может попасть в ленту, где видны все предыдущие фотки, получившие лайки. Было бы круто однажды увидеть себя в топе. Хотя я не уверена. Чувствую себя идиоткой, даже когда просто мечтаю об этом, потому что там сотни гораздо более красивых девчонок. А также таких, которые осмеливаются выкладывать много голого тела, а это, безусловно, популярно.

Моя фотография собрала смайлик и сердечки. Получила лайки от Алекси. Это было его настоящее имя. В его нике были цифры и буквы вперемешку, оно ничего не значило.

Я знала Алекси, он и раньше комментировал мои фотки, писал, что я красивая и все такое.

На это нечего возразить, но я и не собиралась.

Я получила от Алекси сообщение, где он спрашивал, как у меня дела.

Я ничего не ответила.

Он написал, что я самая красивая.

Самая красивая.

Я долго смаковала это слово.

Надо было поблагодарить, но я подумала, что он так пишет и всем остальным. Я ему так и сказала об этом, а он практически рассердился. Он сказал, что это серьезно.

Неужели мне нечем было заняться, кроме как бесконечно проверять, что там мне написали, если написали? Очевидно нечем. Так что я продолжила свое занятие и решила, что точно приду в себя.

Уже совсем скоро, дайте мне еще пару минут.

IX

Дай я тебя понюхаю, Цыпа. Цыпа, моя Цыпа.

Цыпленочек. Цыпа-озорница. Ты птичка, у которой много имен. Цыпа со мной с самых моих первых дней.

Засыпая, я сжимала в кулаке ее шею. Я не могла заснуть без Цыпы, поэтому у мамы были проблемы в случае, если та исчезала. Ее отсутствие вызывало страшную истерику. Так мне рассказывали позднее и этому вполне можно верить.

Я слышала, как Цыпа после длительных поисков наконец нашлась между батареей и стеной. Эту историю мне рассказывали много нудных раз.

Иногда по воскресеньям к нам в гости приходят нарядные родители папы, и мы садимся за стол. За столом в основном беседуют о том, что мы с братом делали маленькими. Всегда одно и то же. Как я ходила во сне, а папа ловил меня, слонявшуюся по двору. Как Йоона упал, и острый ивовый пенек чуть не продырявил его ладонь, и надо было срочно ехать в поликлинику, где два санитара и один охранник держали его, чтобы врач мог зашить.

Наверное, я не всех мягких друзей представила.

В мою стаю входит еще зеленый икеевский крокодил (утром он всегда на полу и имени у него нет) и сурикат, зовут его, конечно же, Тимон в соответствие с фильмом[9]. Тискаю их. Это очень приятно. Потом бросаю их в ноги кровати, как использованные тряпки.

Йоона выглядит взрослым, но по отношению к мягким игрушкам от меня не отличается. У него свои звери, которых он отправил на ночлег в мою кровать. А сам ушел к другу.

Мой брат – дядя для моих мягких игрушек. А я для его игрушек тетя. Мы много деремся, но это не мешает нам сидеть иногда в моей кровати рядышком вместе с плюшевыми друзьями и слушать, что они говорят нам.

У каждого из них отдельный голос. Свой голос.

Я могу подражать их голосам гораздо лучше Йооны. Йири скрипучий ворчун, а Гав – всем довольный мямля. И все такое. Конечно, у каждого из них свой голос. Они личности. Каждый из них. Они могут дружелюбно беседовать между собой, но для нас с Йооной это иногда тяжело.

X

Я рассказывала уже, как получила сообщение от мужчины, который представился фотографом? Видимо, нет.

Он увидел мои фотографии и был восхищен. Он написал, что видит во мне модель и хотел бы проверить, как я справляюсь перед камерой.

Ага…

Я изучила его профиль в несколько заходов. Светлые волосы. Сбоку короткие, сзади хвостик. Подбородок и щеки обрамляет художественно небрежная, но все же ухоженная щетина.

Он действительно выглядел тем, кем себя объявил. Чуваком, который работает в области моды. Двадцать восемь лет. Зовут Тони. Просто Тони. Ничего больше я о нем не знала. По его мнению, я бы могла работать моделью, если бы только захотела.

Это никогда не было моей мечтой, но дайте-ка подумать…

Я ответила Тони, что не верю, что из меня может выйти модель. Он искренне стал убеждать меня, что я не должна так думать.

Он был из этой сферы и, конечно, соображал где, когда и какое лицо требуется.

Мои лицевые кости были красивыми. Он так написал. Особенными.

Раньше я об этом не думала. Особенно о том, что мое лицо содержит кости или что кости могут быть особенными по чьему-то мнению. По-хорошему особенными.

Тони спросил, какой у меня рост. Когда я написала, что 166 см, он ответил, что это окей.

«Окей» звучало как разочарование.

Надо было встать на цыпочки и сказать, что 172.

Прошло пару дней, от Тони ничего не было слышно, но затем он написал и предложил поснимать меня в студии в Хельсинки. Конечно, он заплатит. Цена будет зависеть от того, как получатся фотографии и будет ли на них спрос, но можно якобы заработать очень хорошо.

Ну, в принципе, как обычно, разъяснил он.

Я не знала. На самом деле не знала, способна ли я. В принципе и на практике.

И все-таки я знала: я этого хочу. Хочу быть моделью. Моделью и дизайнером интерьеров.

Может, я могла бы быть еще писательницей. Могла бы написать мировой бестселлер и летала бы в Париж и Нью-Йорк, и в другие большие города рекламировать его. А когда по книге сняли бы кино, ходила бы на премьере по красной дорожке вместе с режиссером и актерами. С Брэдом Питтом, Дженнифер Лоуренс и другими, которые бы там снялись.

Я похлопала себя по щекам, чтобы вернуться с небес на землю.

Тони был настойчив. Он прислал мне варианты дней и времени, когда в его студии было свободно. Ответила, что не успеваю или что у меня дела, но он всегда назначал новый день.

«Подумай хорошенько», – писал он. – «Соглашайся, – добавлял он».

XI

Кажется, тогда я и поддалась. Я стояла в прихожей перед большим зеркалом и рассматривала свое бледное и узкое лицо, освещенное желтоватым светом потолочной лампы. На нем еще остались следы детской округлости. Оно смотрело на меня в ответ и ждало одобрения.

Я видела главным образом неровности, грязь и синие сосуды под кожей. Маленькие пятнышки от прыщей, которые настырно вылезали на щеках, хотя я мыла кожу специальным средством по утрам и вечерам.

Я сняла рубашку и штаны и бросила их на пол. Мои руки выглядели как два сырых багета. Тонкие и светлые палочки без формы и мышц.

Колени почти сходились вместе, а ступни казались слишком большими, впрочем, как и голени.

Сто шестьдесят шесть сантиметров.

Сорок девять килограмм.

Некоторые ребра выступили острыми дугами, когда я втянула живот. Родинки там и сям. Как будто какая-нибудь ветрянка. На плечах красные полоски от лифчика.

Две маленьких заостренных собачьих мордочки смотрели на меня. Они прикрепились к моему телу как-то вдруг и без предупреждения, хотя, ясное дело, я могла бы ожидать их появления.

Ждать и бояться. Я придавливала их тесным спортивным топом, потому что хотела спрятать их.

У одной девочки из нашего класса были довольно большие сиськи уже в пятом классе, но с другой стороны, такие же были и у парочки толстых мальчиков.

Нужно сказать, что на собственном теле они выглядели как-то неуместно. Кожа на них была светлее, чем на всем остальном теле. Светлая, тонкая и тугая. Я удивлялась, почему их так много обсуждают и почему мир, похоже, крутится вокруг них. Как будто нет ничего более захватывающего, чем истории про то, мелькнул ли у какой-нибудь звезды во время выступления сосок, или надето ли на ком-нибудь прозрачное платье, или такое платье, где сбоку можно рассмотреть грудь.

Я стояла в трусиках и смотрела на себя, как будто со стороны. Дома больше никого не было. Мама была у подруги, а папа на каком-то собрании. Про Йоону не знаю. Он не говорил мне, куда ходит. И другим тоже.

Он приходил и уходил, ворча при виде меня. Чаще всего его шаги устремлялись к холодильнику. Он открывал дверцу и закрывал, снова открывал, как будто такой маятник мог что-нибудь добавить на полки.

Если папа спрашивал у Йооны как дела, он отвечал, что школьное собрание было вчера в 21.00 и очень жаль, что ни одного из родителей на нем не было.

Я была предоставлена сама себе и могла с изумлением рассматривать человека в зеркале. Свое тело. Мне его выдали, и с ним мне нужно жить. В нем было что-то, что интересовало многих. Когда я его выгуливала или выводила в торговый центр, мужчины оборачивались вслед. Некоторые пытались сделать это тайно, а некоторые даже не скрывали, что пялятся. Хотя шли с подругой или семьей.

Иногда я думаю, что тело – это не часть меня. Что я им просто управляю. Выгуливаю его, как собаку.

Когда моему телу впервые подмигнули в качестве знака внимания, я подумала, что оно предназначено кому-то другому, но рядом никого не оказалось. Мне тогда было двенадцать лет.

Я была такого же роста, но еще худее.

Лила сказала, что подмигнуть могут случайно. Она-то знает. Ей все время подмигивают. По крайней мере, он так утверждает. Я говорю сейчас не только о мальчиках, но и о взрослых мужчинах. Разницы особой нет.

Пялясь на меня, они хотят запечатлеть мое тело в памяти. Так объяснила Лила.

Они фотографируют его глазами. Они так долго на него смотрят, чтобы запомнить детали лица и тела, и мысленно представляют, что у меня спрятано под одеждой. Они как рентгеном меня просвечивают. И сохраняют картинку в памяти.

Это все мне Лила рассказала. Она считала, что в глазах мужчин были камеры, которыми они снимали понравившиеся объекты.

Я взяла телефон. Сняла себя в зеркале. Вспышка скрыла лицо, что было к лучшему, потому что никому не нужно было его видеть.

Фотография сохранилась на телефоне, но я нигде ее не разместила. Не тогда. Не сразу.

XII

Лила пришла в гости. У нее не было привычки спрашивать разрешения, она просто приходила. Это было в ее стиле.

У Лилы мы бывали редко. Если я провожала ее домой, то мы болтали под лестницей на лестничной площадке. Судя по почтовым ящикам, в доме жило много русских.

Кузнецов. Бородин. Жданов.

На ящике Лилы было написано только: «Рекламу не бросать!»

Мама Лилы всегда была дома, поэтому Лила никого не приглашала. Кроме того, у них всегда был бардак. Передвигаться можно было только по тропинкам. Все остальное пространство было забито хламом, потому что маму Лилы не прикалывало убираться. Она не работала ни дома, ни где бы то ни было, потому что уставала. Зато у нее были силы, чтобы смотреть телевизор. Других домашних дел не было. По телеку с утра до вечера шла мирная болтовня.

У Лилы был хомяк и пара крыс. Отличные животные. Правда, я их никогда не видела. Возможно, они заблудились среди всего этого хлама.

Я лежала в кровати, а Лила развалилась на полу на подушках. Мы занимались тем же, чем и всегда – сидели в телефонах.

Я не представила своих мягких друзей Лиле. Как будто их вообще не существовало. Это, вероятно, удивило Гава и остальных, выглядывающих из-за подушек. Может, они раздумывали, не сержусь ли я на них, раз я с ними не разговариваю.

Лила хихикнула. Она увидела что-то веселое, или ей прислали забавное сообщение. Затем она перешла к своей любимой теме. Она начала говорить о Two Dimensions. О Леоне, Найджеле и Харви или как их там всех. Она сказала, что спит под ними. Под их постером, добавила она.

Она смотрела на глянцевые лица парней перед тем, как заснуть, и сразу после пробуждения. Это было хорошей причиной просыпаться, она так считала.

На моей стене была только картина, которую мама подарила мне на день рождения. На ней, на самом деле, ничего не было. Ее можно было повесить хоть вверх ногами, никто бы не заметил разницы.

В моей комнате были обои, и их не разрешалось портить офисным пластилином[10] или скотчем, поэтому постеры входили в список запрещенных вещей.

Все парни из Two Dimensions были сладенькими, по мнению Лилы, особенно Леон. Когда она сказала «сладенькие», то облизнула верхнюю губу.

Лила утверждала, что дала бы Леону хоть сейчас. Остальным тоже, но сначала Леону, а потом Харви. Порядок был важен. Она пару раз раздумывала о том, чтобы изменить его, но все равно вернулась к первому варианту. Сначала я даже не поняла, что она бы им дала, но затем Лила снова провернула трюк с языком. Если бы Леон был не на бумаге на стене, а настоящий и в комнате, если бы они провели ночь вместе, то он бы мог делать с ней все, что угодно. Так мне сказала Лила, и у меня не было причин сомневаться в этом. Их имена подходили друг другу. Леон и Лила. Придумав это, Лила опять начала хихикать. Это не было похоже на настоящий смех. Лила сказала, что хотела бы увидеть их вживую. Она хотела, чтобы мальчики увидели ее тоже.

Она стала поправлять прическу, как будто напудренные пудели Two Dimensions прямо сейчас оценивали ее внешний вид. Волосы у Лилы были как снег. Абсолютно белые. Длинные и прямые, они спадали по обеим сторонам ее лица на манер плетей. Они были ее защитным шлемом. Он должен был быть надет как следует, прежде чем она отправлялась в путь. Каждое утро у нее уходил час на подготовку.

Лила не просто мечтала. У нее был план, который она начала воплощать в жизнь. Она рассказала, что через год, летом, Two Dimensions приедут в тур в Стокгольм и что она туда поедет. И не только она. Она пригласила меня с собой. Она считала, что нам нужно было поехать вместе и заранее прибыть на место, чтобы занять лучшие места в первом ряду.

«Ну не знаю», – пробормотала я, но Лила продолжала строить планы.

Она сказала, что нет ничего невозможного. Нам нужно ловить взгляды парней со сцены и дать понять, что после концерта мы хотим на афте-пати в гримерку. Лила была уверена в нашем успехе. Она расчесывала кончики волос руками. С помощью волос она могла бы попасть куда угодно. Лила немного забегала вперед, потому что я пока не ответила, поедем ли мы вместе. Тем не менее, она уже рассуждала о том, как мы пакуем спальные мешки в рюкзаки и стоим в очереди у концертного зала всю ночь, и как у нас полно еды, чипсов и лимонада. Я же только думала, слушая все это, есть ли там туалеты или мне надо будет терпеть всю ночь и последующий день, прежде чем я смогу пописать.

Я не так фанатела от Two Dimensions, как Лила. И от Леона не фанатела. Но энтузиазм Лилы овладел мной, и я подумала, что почему бы и нет, может и отправиться с ней.

На мой вкус, вот эта темная лохматая голова была лучше всех. Зожак.

У него была симпатичная щетина.

И странное имя.

Я сказала об этом Лиле.

Она пообещала, что Зожак будет моим.

А Леон – ее.

Договорились.

Лила была уверена, что путешествие будет великолепным. Она сообщила, что билеты скоро появятся в продаже и что их надо сразу покупать, чтобы не остаться с носом, потому что все хотят на концерт. Потом Лила поинтересовалась, могу ли я одолжить ей денег, чтобы она купила билеты нам обеим. Она обещала, что оплатит свой билет позже, когда получит немного бабок. Нам надо купить билеты до того, как их распродадут, вещала Лила в таком воодушевлении, что почти подпрыгивала, хотя лежала на полу.

XIII

Я лежала на кровати в наушниках и слушала Ариану Гранде. Иногда я приподнимала наушники, чтобы знать, что происходит в доме, но сразу же надевала их обратно, если казалось, что кто-то подходит к двери.

Меня позвали. Это я по какой-то причине всегда слышу. Вскоре вошел Йоона, хотя на бумажке, приколотой к двери, написано, что имбецилам вход воспрещен, а остальным следует стучать. Я сделала ее давным-давно, потому что у Йооны была такая же, но по каким-то удивительным причинам она до сих пор висела на моей двери. Йоона сказал, что мне надо пойти приготовить еду.

«Чего это я?»

«Потому что твоя очередь», – ответил Йоона.

«Как так?»

«В прошлый раз была моя».

И все такое. Всегда одно и то же. Всегда одни и те же, ни к чему не приводящие переговоры.

Опять же, проблема была в том, что Йоона был голоден, но еда перед ним не появлялась. Вот странно! Он пришел от одного друга и собирался пойти к другому, но перед этим стоял перед холодильником и с надеждой смотрел на его полки. В холодильнике не было ничего готового, кроме маминого диетического коктейля.

Я осталась лежать. Я не была голодна, поэтому проблем у меня не было. Йоона прокричал что-то маме, мама что-то в ответ, и я догадалась, что мне скоро нужно будет вставать и идти, но без борьбы я не сдамся.

Маму расстраивала наша несамостоятельность. Она объявила, что, судя по ее опыту, еда сама себя не приготовит, а ей уже все-таки было сорок три года.

Я ответила, что совершенно согласна и могу приготовить еду, если в животе у меня будет пусто.

Маму не задело мое замечание, она лишь отправила меня наливать воду в кастрюлю, а кастрюлю ставить на плиту. Йоона получил задание накрыть на стол.

«Сейчас же», – сказала мама. Вот не сейчас, а сейчас же.

Я спросила, почему мне нельзя накрыть на стол.

«Потому», – ответила мама.

Йоона состроил рожу, которая меня бесит, и он это знал. Он сунул язык под губу.

Я заявила, что, если Йоона хочет есть, пусть он и готовит.

Мама попросила, чтобы мы оба замолчали.

Я сказала, что замолчала, но заметила, что голос у меня плаксивый и жесткий.

Йоона заметил, что он вообще спокоен и единственный, кто тут орет, так это его сестра. Он принял невинное выражение лица. Святоша.

Вероятно, я начала вопить как резаная. Этого он, конечно, и добивался.

Мама заткнула меня таким воплем, что в ушах у меня как будто море загрохотало, а потом снова стало очень тихо.

Когда вода вскипела, я высыпала туда пачку готовой пасты. Она быстро приготовилась. Я слила воду и положила пасту обратно в пустую кастрюлю, добавив баночку готового томатного соуса. Он не особо пах помидорами, гораздо больше запах напоминал потный носок, но зато еда была сделана быстро.

За столом я завела разговор о Two Dimensions. Мама сначала подумала, что это какой-то магазин одежды и спросила, что мне нужно купить. Она предложила сходить вместе, потому что ей тоже надо было что-нибудь клевое.

Шоппинг был единственным занятием, которым мы занимались вместе. Мама всегда была готова отправиться за покупками.

От папы, с тех пор как он пришел с работы и до этого момента, пару раз было слышно лишь бормотание, но тут он заинтересовался разговором и спросил, что это такое мне якобы опять надо.

Я не люблю слова «якобы» и «опять» из уст папы.

Папа напомнил, что я только ходила за покупками, и заодно прикинул, что у меня и так уже слишком много одежды.

Понятное дело, тут память его не подвела. Обычно она не такая ясная.

«В смысле слишком много?» – парировала я.

Папа ответил, что его утверждение основано на том, что моя одежда не влезает в шкаф, хотя он, по его мнению, довольно вместительный. Мои кофты и штаны, как он считает, лежат под кроватью и на ней, на спинках стульев, даже на книжных полках. Везде. Папа считает, что на полу вполне хватает ковров. Не стоит по ним лишний раз ходить, собирая одежду.

Это была папина манера вмешиваться в дела. Он вполне умел возражать, если кому-то что-то было нужно.

Маме не понравился его тон.

Она заявила, что знает, сколько и какая одежда нужна каждому члену семьи.

Папа состроил мину, подготавливая ответ, но я успела вставить, что не в магазин собираюсь, а на концерт.

Я рассказала, что Two Dimensions – это музыкальная группа, и что Лила летом поедет в Стокгольм на их концерт. Сообщила, что тоже собираюсь поехать.

И пока никто не начал выступать против моего плана, добавила, что Лилина мама тоже едет. Не знаю, откуда это придумала. Я сказала, что мы бы не отправились одни на пароме и в отель одни бы не поселились, потому что мало ли что.

Маме не обязательно было проявлять заботу и анализировать возможные опасности. На самом деле она была довольна, что я уеду и дома станет тише.

Я положила в рот пасту и пожалела о том, что соврала. Вряд ли мама Лилы поехала бы с нами. Она не могла выйти из дома даже на лестничную клетку. Я не знала, можно ли нам вдвоем ехать на пароме или же с нами должен быть взрослый, но все прояснится, и мы что-нибудь придумаем.

Я предполагала, что папа станет объяснять, что билет – это только маленькая часть от стоимости путешествия. Даже если я возьму дешевый, надо же еще есть и ночевать, и платить за все остальное. Еда стоит денег. Отель стоит денег. Такси стоит денег.

Все стоит денег. Нет более страшной судьбы, чем если приходится лишаться денег, с трудом добытых. Папа и его проповеди…

«Езжай», – только и сказал папа.

Я удивилась, почему он не отверг мою идею. Причину же поняла, когда он заметил, что ему все равно, что я делаю на свои деньги. По его мнению, я должна была сама оплатить свое путешествие.

В этот раз папа забыл сказать, что деньги не растут на деревьях. Я произнесла это папиным голосом. Мама попросила, чтобы я не бесила их нарочно. Она сказала, что папа прав.

Вот им надо было прямо сейчас сойтись во мнениях?

Шикарно. Папа прекрасно знал, что я не найду столько бабок, чтобы хватило и на дорогу до Стокгольма, и на концерт и на все остальное, что мне там нужно.

Я поинтересовалась, где же мне взять денег.

Мама предложила поработать.

Я ответила, что для моей возрастной категории не так уж много предложений.

Она парировала, что я уж, конечно, что-нибудь придумаю.

«Например, что?»

«Можешь ухаживать за Венлой, например».

За Венлой? Я не знала никакую Венлу. Мама рассказала, что Венла – это дочка Марии и мне пора бы уже знать, кто такая Мария, но только пояснила, что няньки всегда нужны, а уход за детьми не входит в ту работу, которую можно выполнять исключительно после того, как просидел семь лет на лекциях и защитил кандидатскую и докторскую. Такую работу можно выполнять прям с начальной школы, да хоть с ее середины.

XIV

Я шла по направлению к станции. Без нее не было бы города. Сначала была железная дорога, потом на ней поставили станцию, а уж потом вокруг нее поселились люди. На месте железки раньше был лес и, естественно, река, по которой сплавляли бревна. Основная причина существования города, по которому я сейчас шагала, была нужда в бумаге, а ее стали делать именно здесь. Это было миллион и еще немножко лет назад. Что-то такое рассказывал учитель истории. А я записывала в тетрадь каждое его слово, хотя он обычно раздавал в конце материал, где был собран краткий пересказ его скрипучей лекции.

От дома до станции было недалеко. Нужно было просто спуститься с горы по дороге, вдоль которой выстроились частные дома, мимо зеленых почтовых ящиков и тщательно подстриженных живых изгородей боярышника. После них начиналась улица побольше, затененная высокими деревьями. К ней относился ряд новых многоэтажек. Ну а потом уже почти все, потому что мой родной город, как я уже сказала, довольно маленький.

Я положила в сумку мамины босоножки. Ходила выбирать их в кладовку. Там есть целая полка, битком забитая обувью, которую мама редко носит. Это как дом престарелых для обуви.

Мама не хватится этих босоножек. Я никогда не видела их у нее на ногах. Они были такой высоты, что казалось, будто я иду на цыпочках. У них была ровная пробковая платформа, поэтому я знала, что удержусь. Я тренировалась ходить в них дома, когда никого не было, и, по-моему, весьма преуспела. Я больше не шаталась. Хуже точно не стало.

Я не дошла до пешеходной улицы, а свернула от библиотеки к станции. Прошла вдоль большой парковки, затем по маленькой улочке мимо одного ресторана, оттуда из колонок звучала латиноамериканская музыка.

Несомненно, я нервничала. И сильно.

Я шла попробовать, смогу ли я сделать это.

То, в чем у меня был дар, как утверждал Тони.

Конечно, я никому не рассказала о своих планах. Никому, кроме вас, мои плюшики. Вы же не считаете меня треплом? Есть вещи, о которых нет нужды никому рассказывать, особенно родителям, а еще меньше брату.

На станции я задумалась, что делать. Я никогда не покупала билеты на поезд. Я всегда ездила с папой или мамой – обычно с папой – куда бы мы ни ехали. Лишь однажды, много лет назад, я ехала в поезде с бабушкой, и мы были привязаны к вагону-ресторану, потому что бабушка ужасно хотела пить.

Раздвижная дверь пропускала внутрь, к кассам. Она сама открывалась, когда я двигалась. Я стояла слишком близко к датчику, пока ждала свою очередь. Она все не двигалась. До меня долго доходило, что надо нажать кнопку и взять номерок.

На табло показывали время отправления и прибытия поездов. Я отыскала там свой поезд, уточнила номер пути и осталась довольна собой. У меня оставалось время потренировать речь. Сначала я хотела попросить билет до Хельсинки, но вроде в кассе ничего другого и не продают. «Билет до Хельсинки». Это лучше. Но все-таки я пришла к выводу, что нужно уточнить: «ближайший до Хельсинки».

Когда мой номер высветился над окошком, и я проговорила отрепетированную фразу, мне стали задавать вопросы.

«Учишься?»

«Да».

«Студенческий билет?»

О таком я не слышала. Сказала, что в старших классах.

«Школьница?»

«Да, школьница».

«А когда поедешь обратно?»

По-моему, это ее не касалось. Какое право имеет эта незнакомая женщина с едва различимыми мешками под глазами и морщинистой кожей допрашивать, когда я вернусь.

«Обратный билет будешь брать?»

Нет. Я не взяла. Я не знала, как долго будет идти съемка. Я не профессионал.

Пока нет.

Я нажала кнопку. Дверь туалета в вагоне медленно заскользила. Я вошла внутрь и снова нажала кнопку. Сезам, закройся.

Я села на унитаз и стала переодевать свои ботинки на мамины босоножки.

Надев босоножки, я спустила штаны и стала писать. В унитаз я набросала туалетной бумаги, чтобы мое журчание никого не смутило.

Затем я услышала то же гудение, что и раньше. Дверь начала отъезжать.

«Ой, извините», – сказала женщина маминого возраста. Она стояла в дверях и смотрела на меня.

«Разве дверь не была заперта?»

Могу сказать, что открыть дверь туалет и снова ее закрыть – это очень долгое мероприятие.

Я вышла из туалета выше ростом и увереннее в себе, чем когда я туда заходила. Нужно было только не забывать ставить одну ногу перед другой, а не врастопырку, как делают новички.

XV

Тони сказал, что встретит меня на станции Пасила. Он объяснил мне, как его найти. Все равно я нервничала, потому что боялась, что разочарую его. Я думала, что, когда Тони увидит меня настоящую, а не через камеру, он заметит, что я не модель, как он по почему-то считает. И затем я уеду туда, откуда приехала.

Для модели я слишком низенькая. Они-то вон какие жирафы.

Босоножки, конечно, спасали. В какой-то степени. Хотя я прошла по станции только вдоль нескольких вагонов, ступни болели. Очевидно, это были две разные вещи – сделать пару шагов с напыщенным видом в гостиной и ходить на самом деле.

Но какая разница? Разница была только в том, что мне было немного больно. Гораздо важнее, что я добавила как минимум девять сантиметров к росту.

Я пошла за пассажирами к эскалатору и в толпе людей поднялась в зал ожидания. Я подумала, догадывается ли кто-нибудь из этих спешащих людей с безразличными мутно-серыми лицами, что среди них есть некто, кто едет на профессиональную фотосъемку.

Кому селфи со мной?

Конечно, я ничего такого не выкрикнула. Конечно, нет.

Я пошла мимо Robert’s Coffee, экспресс-ремонта обуви и чайной лавки, увидела вывеску Hesburger и фуд-корт перед ним. За одним из столиков сидела мама с ребенком и коляской. Рядом с дверью был красный автомат с колой, а уже рядом с ним стоял маленький светловолосый мужчина.

Я его сразу узнала. Тони был ниже ростом, чем я думала, ниже меня на каблуках, но модному фотографу и не нужно быть такого же роста, как его модели.

Он осторожно улыбнулся, когда я остановилась перед ним. Поздоровался за руку, как со взрослой.

Я забыла пожать руку как следует. Я поняла это, когда уже убрала руку. Меня папа инструктировал, как важно рукопожатие для первого впечатления. Оно рассказывает о человеке все основное. Я помню, что иногда мы даже тренировались правильно пожимать руки, пока я не начинала переживать за свою, стиснутую в папиной, ругаться на него и дубасить в его живот.

Ремень сумки пережимал рубашку Тони. У него был крошечный холмик на месте живота. Волосы были с боков короткие, сверху длинные, это делало его похожим на сморщенный ананас, если уж придется с чем-то сравнить.

Он утвердительно сообщил, что поезд пришел вовремя.

Я согласилась.

«Тогда пойдем», – сказал он.

«Ага», – ответила я.

Мы пошли на парковку перед станцией, мимо таксистов. Сначала Тони, я позади, ветер в волосах, на лице солнечный свет, в животе бьются бабочки.

У Тони был красный БМВ. Не суперновая модель. И красный был такой, какой уже не в моде, и маме бы не понравилось, если бы я села в такую машину на переднее сиденье.

Но именно так я и сделала. Естественно.

Я сделала именно так, как хотела.

Когда Тони влился в общий трафик, он спросил, часто ли я бываю в Хельсинки.

Я ответила, что иногда.

Он констатировал, что пробки.

Это было так.

Он заявил, что горит красный.

И тут я с ним согласилась.

По мнению Тони, погода была отличная.

Что тут еще можно добавить.

«Отличная, да», – ответила я.

Тони не пристегнулся, но его машина не принялась пиликать, как папина, которая как параноик следила за соблюдением законов внутри нее. Я подумала, не отстегнуться ли и мне тайком. Я не хотела, чтобы Тони посчитал, что я не доверяю его водительскому мастерству.

Тони постукивал по рулю и смотрел вперед. Я смотрела на стоящий рядом трамвай. Яркая наклейка на его боку рекламировала мюзикл.

Нужно было признать, что нам особо не о чем было разговаривать.

Тони изредка что-то спрашивал, я кратко отвечала, затем он напрягался, изобретая новый вопрос. На него я снова отвечала, но видимо не так развернуто, как ему бы хотелось.

Я не могла понять, в какую сторону мы едем. Я в Хельсинки знала только пару мест. Здание парламента и памятник Маннергейму, ясное дело. Stockmann и его пристань, площадь перед ней и чаек размером с собаку. Ли́ннанмяки[11], естественно. Большую белую церковь, перед которой огромная лестница, а на ней всегда много людей. Как будто им больше нечем заняться, кроме того, чтобы быть именно там и оказаться на фотографиях японских туристов. На самом деле, я не могла сказать, где какая достопримечательность находится. Я вообще никогда не была блестящим гидом.

Маршрут Тони не пролегал ни через одно из знакомых мне мест. Я видела только маленькие магазины, каменные дома, машины на светофорах до тех пор, пока мы не оказались на широкой трассе, которая вела через залив.

Я действительно была в Хельсинки. В одной из многих машин, мчащихся в том же направлении и перестраивающихся из полосы в полосу.

Осознание этого опьяняло.

Давало чувство свободы.

Волновало. И многое другое, чего я не могу описать.

Далеко слева была видна оранжевая точка, которая при приближении стала казаться змееподобной. Поезд метро выехал навстречу из-под земли. Я не знаю, почему это было таким захватывающим зрелищем. Может, потому, что я наконец почувствовала себя действительно далеко от дома, посреди приключения, живущую свою жизнь, делающую то, что хочу, никто мне не указывает и не говорит, нет не так, это неразумно, разве ты не понимаешь, нет, ты ничего не понимаешь в жизни.

Я раньше была в Хельсинки только с семьей. Совсем другое дело было быть здесь в одиночестве, никто не решает, в какой музей мы пойдем дальше или в каком ресторане поедим, и купят ли мне мороженое, если я буду хорошо себя вести.

Я была сама по себе. Я была взрослая, по крайней мере почти.

Никто не спрашивал, хочу ли я есть или в туалет, мне не нужно было краснеть, когда папа пытался торговаться в магазинах или когда он рассказывал официантам тупые шутки, а те смущенно улыбались.

Я узнала «Итякескус»[12] еще до того, как Тони сказал, что нам нужно зайти сначала туда. Он заехал на парковку в башню, в которую вел извилистый спуск. Там было очень много уровней, у меня даже голова немного закружилась.

Мы пошли по крытой пешеходной улице в толпе людей. Мы слились с ними, и я знала, вот знала, что никто из знакомых не выйдет навстречу и не удивится, что это я тут делаю, хотя я бы с удовольствием рассказала, что иду в обществе модельного фотографа.

Тони объяснил, что сначала нам нужно купить одежду для съемки. Мы зашли в Gina Trico, а потом в один прикольный магазин, названия я уже не помню, а в конце в Hennes & Mauritz.

Тони шел за мной и позволял мне спокойно выбирать вещи. Я нашла черное платье с узкими бретельками и кружевной каймой. Когда я махнула им в сторону Тони, он одобрительно посмотрел и кивнул.

Сказал, что оно мне подходит.

«Хочешь это?» – спросил он.

Я ответила, что у меня не так много денег на карте. И по правде говоря, я не была большим любителем платьев.

Тони сказал, что заплатит.

Серьезно? Он добавил, что я могу еще что-нибудь классное поискать. Я набрала с рейлингов в охапку такой одежды, которую обычно никогда не выбираю и пошла в примерочную. Тони ждал в коридоре за кабинкой и оценивал, когда я отдергивала занавеску и показывала ему по очереди юбку, пару топов и еще одно платье. Все это казалось странным, потому что я даже толком не знала Тони, но он как будто знал, что мне подходит, а что нет, и это придавало мне уверенности.

«Хорошо», – говорил он. Или «отлично».

А иногда нахмурив брови пояснял: «Это не совсем твое».

«Шикарно». «Не совсем твой цвет». «Не твоя модель».

И все такое.

Это хорошо. Хорошо! Это на самом деле подчеркивает все твои лучшие стороны.

На самом деле? Правда? На платье, которое он нахваливал с таким воодушевлением, поскупились с тканью. (Одна из моих бабушек, та, которая была всегда трезвая, использовала бы именно это выражение.)

Мне раньше не нравились такие короткие платья, и такие прозрачные тоже, но Тони убеждал меня, что у меня длинные и красивые ноги и мне нужно показать их всему миру. Я больше предпочитаю штаны. В них я чувствую себя как дома, но съемка – это совсем другое дело, конечно.

Тони шарил. К нему стоило прислушаться. Я была в обществе профессионала, поэтому должна была доверять ему и впитывать все идеи насчет одежды, а поскольку он обещал оплатить все, что мне было нужно, мне не надо было заморачиваться насчет того, что некоторые вещи я бы никогда не надела.

Но мои босоножки…

Одолженные босоножки.

Если я до этого недостаточно ясно выразилась, то скажу сейчас – ходить на них было одно мучение.

XVI

Гав Хэрродс, почему ты качаешь своей лохматой головой? Твои коричневые уши болтаются и закрывают черные пуговичные глаза, которые как-то с подозрением на меня сейчас смотрят, как будто ты не веришь тому, что только что услышал.

Разве ты бы так не сделал? Разве ты бы не примерил одежду и не взял бы ее, раз платить не надо? Ты бы отказался от съемки, от портфолио, от денег?

То есть отказался бы. Правда? Ты это не серьезно.

Но ты же собака. Вы, собаки, ничего не понимаете в шмотках и моде, да и в остальном тоже. Хотя я слышала, что некоторые твои собраться по породе (такие как дворняга маминой подруги) обожают жрать, что ни попадя, и с аппетитом тащат со всех окрестных деревьев тухлые беличьи туши и какашки других собак.

Нужно признать, что я раздумывала над тем, во что собираюсь впутаться. Но когда я получила пару пакетов, наполненных одеждой за бесплатно, то ощущение было такое, будто я сперла карточку у папы.

Кроме того, Тони начал казаться милым. Он больше не был таким напряженным и молчаливым, как в начале, и мне было на самом деле комфортно в его обществе.

Мы пошли в МакДоналдс заказывать еду. Тони сделал заказ и не стал нудеть из-за того, что я хотела бургер без омерзительного соленого огурца и лука. Могу сказать, что если бы мой папа согласился пойти в такое заведение (что нечасто случается, само собой), он не стал бы делать спецзаказ только потому, что его дочь ненавидит луковое крошево.

Мы остановились на парковке перед высоким зданием. Бесконечное количество окон. Шелушащаяся штукатурка. Балконы со всяким хламом. Наверное, я выглядела удивленной, поэтому Тони пояснил, что студия находится у него дома. Он сказал, что такая же история у многих его знакомых фотографов. Нет смысла снимать отдельную площадь, когда можно работать и дома.

Я прошла за ним по коридору и в лифт, на стенах которого были нацарапаны ключами имена и такие рисунки, которые всегда можно увидеть на стенах лифтов.

Ну вы догадываетесь.

Половые органы, как нам рассказывал учитель по гигиене.

На ум пришел лифт в доме Лилы. Лифты – это пещеры для современных пещерных людей, а маркеры – краски. Я не стала озвучивать свои мысли, и мы в полной тишине поехали на нужный этаж.

На бумажке, прикрепленной к двери Тони, было написано, чтобы в ящик не бросали рекламу.

Внутри воняло так же, как и в коридоре. Табачным дымом и немного чем-то тухлым. Когда я сняла свои каблуки (наконец-то), Тони кивнул в сторону моих ног и сказал, что не надо разуваться. Заодно он заметил, что босоножки классные. Это было так, но я ходила в них весь день ну или почти весь день – очень долго.

Я проследовала за Тони в гостиную. Он предложил мне сесть на диван и спросил, хочу ли я чего-нибудь выпить.

«Все равно».

Ну да. Все равно. Мне не хотелось пить. Выпитая в Макдоналдсе кола все еще вызывала отрыжку. Пытаясь удержать ее, я стала смотреть на линолеум и черные дырочки в нем. Тони принес из кухни две банки сидра и, сев рядом на диван, спросил, сколько мне лет. Он предположил, что семнадцать.

«Не совсем».

«Шестнадцать», – снова рискнул он.

Я ничего на это не ответила. Я испугалась, что, если скажу ему настоящий возраст, он испугается, что я слишком маленькая, и не станет меня снимать.

Тони рассказал, что многие топ-модели начинали свою карьеру в очень юном возрасте. В восемнадцать уже поздно. В двадцать ты старомодный, а в двадцать пять – пенсионер. О тех, кто старше, вообще говорить нечего.

Он спросил, снимали ли меня раньше.

Он спросил это только сейчас, поэтому моя неопытность не могла помешать. Не должна была. Я покачала головой.

Тони включил телевизор и стал листать каналы. Мы по очереди просмотрели клипы, какой-то сериал и пару реалити-шоу. В одном соревновалась толпа поваров, в другом – полные люди, которые старались не есть сладости и делали унылые и неуклюжие движения под руководством тренера-бодибилдера. Я не понимала, почему мы смотрим телек, вместо того, чтобы работать, но Тони угадал мои мысли и сказал, что перед съемкой хорошо немного расслабиться и познакомиться, чтобы потом все прошло хорошо. Это была его фишка в работе.

Холодная алюминиевая банка леденила руку. Однажды я поранилась, когда пыталась открыть банку лимонада, больше мне не хотелось.

Тони взял банку из моих рук и открыл ее. Из отверстия полилась пузырящаяся жидкость. Она была сладкая. Не такая плохая, как я ожидала. Я сделала пару глотков для Тони, так как не хотела, чтобы он подумал, что я ребенок. Если я хочу быть профессионалом, мне нужно научиться всему, потому что в работу топ-модели входят праздники и потягивание напитков, маленькие и дорогие шмотки, и обувь, в которой невозможно ходить.

Мы довольно долго смотрели программу, в которой мускулистые ребята и девочки с накладными ресницами живут на берегу моря и у них все время то праздники, то ссоры, или и то, и другое вместе. Телек занимал, наверное, полстены. Мы наблюдали постоянные истерики, порождаемые ими кризисы и признания на камеру. Время от времени Тони говорил о работе, о том, кого из известных людей он встречал, кого снимал. Казалось, он знает всех, а все знают его. Многие из тех молодых женщин, которых он нашел, работают сейчас профессиональными моделями, он называл их просто по имени, как будто я тоже должна была их знать.

Тони сказал, что у него дар замечать таланты. Он стал критиковать девушек, ревевших в тот момент по телеку, и сказал, что из всех них только у одной есть талант модели. Остальные слишком низенькие или пухлые, лица испорчены филлерами, а волосы накладные или крашеные. У них только пара выражений в активе, с таким выбором ничего не сделаешь, особенно когда губы напоминают раздувшихся дождевых червей.

По мнению Тони, было вполне возможно, что мое имя когда-нибудь станет известным, нужно только хорошенько поработать. Я могу стать успешной, если захочу и буду целеустремленной. В моем лице сила и индивидуальность, что-то загадочное, чего он не может описать лучше.

Я кивнула. Что еще я могла сделать. Я хорошенько запомнила его слова и хотела верить в каждое из них, но это было не очень просто.

Мне показалось, что Тони устал. Он выглядел усталым. Каким-то изможденным. Наверное, в последнее время у него было много работы и он не успевал выспаться.

Он встал с дивана и спросил, не хочу ли я еще выпить, но я еще не допила предыдущую банку. Он тем не менее достал из холодильника пару новых банок и одну поставил передо мной на журнальный столик. Он сделал пару глотков, глядя в телевизор. А потом посмотрел на меня. Он убрал мне волосы за ухо и сказал, что с удовольствием готов приступить к работе и придумывает, как меня снимать.

XVII

Студия Тони была похожа не на студию, а на обычную комнату. Там была не убранная диван-кровать и письменный стол, на котором лежал ноутбук, газеты и обертки от шоколадок. Там валялись бумажки и всякий хлам.

Мне было легко и как-то иначе, чем раньше. Я, наверное, была немного пьяна. Я не привыкла к алкоголю. В одну из семейных поездок я под давлением со стороны мамы попробовала вино из ее бокала. Она считала, что хорошо было бы научиться европейским обычаям. Напиток был таким отвратительным и горьким, что я удивилась, как мама накачивается каждый вечер на террасе и восхищается тем, что вино всегда вкуснее там, где рядом растет виноград.

Тони достал камеру из сумки и попросил меня встать к белой стене. Его камера была меньше, чем я себе навоображала. Я думала, что у фотографов всегда такая длинная труба, которой они прицельно ловят спортсменов на соревнованиях.

Тони захотел, чтобы я приняла естественное положение. Позировать еще не надо. Достаточно, если я буду самой собой. Он сказал, что сначала установит свет или что-то такое. Он присел на край кровати и стал щелкать. Было трудно решить, куда деть руки. И как держать ноги. Было трудно привыкнуть к тому, что меня кто-то снимает. Я сама себя снимала, гримасничала перед камерой телефона, пробовала разные выражения, которые перед другими не рискнула бы принять. Сейчас я, наверное, была слишком серьезная, потому что Тони попросил меня расслабиться.

Он периодически смотрел снимки, потом снова направлял камеру на меня и сказал, что все теперь в порядке.

Он опустил камеру и захотел, чтобы мы вместе подумали, какую одежду мы дальше возьмем. То маленькое платье. Крошечные шорты, которые он мне купил. И затем, конечно, можно было бы…

Но почему он сказал, что мы возьмем?

Я с пакетом закрылась в туалете. Поставила его на стиральную машину, на ней стоял дохлый искусственный цветок в горшке. За занавеской в горошек был душ, над ним на веревках сохли футболки, трусы и носки. Я готова была положить свою одежду на крышку унитаза, но желтые пятна на ней заставили меня передумать. На краю унитаза и на баночках на полках был толстый слой пыли, такой же, как на листах пластиковой пеларгонии. А может, это был какой-то другой цветок.

Моя гримерка была не фонтан. Я надела платье, то, короткое. Посмотрела в зеркало на свое лицо. Я была готова сниматься.

Я позировала. Еще позировала. Еще и еще. Тони попросил меня сесть рядом. Он хотел показать, что получилось.

На экране мелькали мои фотографии. Тони сказал, что я все делаю правильно. Он считал, что у меня отличное сочетание внешности и поз. И что не все люди с красивым лицом умеют фотографироваться. Многим из них чего-то не хватает. Немножко души. Они закрываются и становятся бесчувственными, кажется, будто в глазах у них лишь пустота.

Объясняя это, Тони придвинулся совсем близко. На его лице были рытвины, как маленькие кратеры, но большинство их них было закрыто щетиной.

Он предложил попробовать кое-что другое. Он потер подбородок, помогая себе думать пальцами.

Кое-что сумасшедшее. Шаловливое.

Почему бы и нет. Мне это подходит, особенно раз я уже удачно поработала. И с этой работой справлюсь.

В голове слегка гудело.

Я почувствовала руку Тони на шее. Он касался моих волос. Он предложил уложить волосы по-другому. Можно убрать хвостик и оставить волосы распущенными. Он пах сидром, или это от меня пахло.

Мне не особенно нравилось, как он перемещал свою руку, но и убрать ее я не попросила.

Я сделала, как он просил. Распустила волосы.

Еще фото. Еще позировать. Снова переодеваться. Улыбки, гримасы. Клоунада и глупые шутки.

Тони считал, что дальше нужно было снимать так, что мое тело было лучше видно. Лучше видно? Оно и до этого не было особенно скрыто.

Тони предложил мне остаться только в нижнем белье.

Я не знала, что на это ответить.

Действительно не знала.

Я стала сомневаться, хорошая ли это была идея – фотографироваться.

Тони спросил, листала ли я когда-нибудь каталоги одежды. Там всегда много страниц с фотографиями в купальниках и белье.

Не то что бы, я засомневалась, но Тони ответил, что за такие фото больше платят. Такие просто маст хэв в портфолио.

Было как-то неловко слышать, как взрослый пытается говорить по-молодежному.

Тони положил на стол пятьдесят евро. Я не собиралась соглашаться, но ничего другого тоже не могла придумать. Так что почему бы и нет, деньги всегда нужны.

Я пошла в туалет снимать платье – что само по себе смешно – и вернулась снова к камере, как бы защищаясь руками, но потом осмелела и вела себя, как профи. Когда мы сняли все, что хотел Тони (руки на пояснице, руки запущены в волосы, руки наверху на стене, спина выгнута, губы сомкнуты, лицо злое), у него снова появилось задумчивое выражение. Он спросил, как насчет того, чтобы снять вообще все.

Гав, не волнуйся. Я этого не сделала. По-моему, это было слишком.

Я сказала, что, возможно, когда-нибудь.

Когда-нибудь в другой раз. В какой-нибудь другой жизни.

Тони сказал, что за эти фотографии он заплатит сотню, и я уверена, что он бы так и сделал, но я оделась в свою одежду и сказала, что мой поезд скоро отходит и мне надо успеть на него, хотя у меня даже билета не было.

Я решила, что, если он еще предложит какую-нибудь глупость, я ударю его между ног. Но я не была уверена, что смогу.

XVIII

Вся эта штука кажется странной. Я имею в виду мой возраст. Мне кажется, что произошло какое-то недоразумение.

Я должна быть старше, чем я есть. Пятнадцать. Не совсем соответствует. Я должна была больше прожить.

Возраст – это только цифры. Я это слышала много раз. Так говорят женщины маминого возраста, которые считают себя моложе, чем на самом деле. Они носят леггинсы, примеряют в молодежных магазинах одежду, которая им мала, торчат на Фэйсбуке до ночи, делают селфи, на которых губы уточкой (мама такое делает всегда с одной подругой, когда они, так сказать, развлекаются) и иногда танцуют в ресторанах на столе (мама и это делала, судя по фоткам в телефоне) – и это никого не делает молодым.

Жаль, конечно.

И морщины совсем не сглаживаются, хотя на них наносят все эти дорогущие крема, как тот стоивший почти сотню крем вокруг глаз, которым папа однажды случайно намазал руки после душа и довел маму практически до истерики.

Я уже давно взрослая. Мне было семь, когда я сообщила, что у меня должно быть право голосовать, раз у взрослых оно есть. Я этого сама не помню. Может так оно и было, а может и нет. Мне так рассказывали.

Проблема в том, что все хотят быть теми, кем они не являются.

Молодые хотят быть взрослыми, а взрослые – молодыми. Редко кто доволен тем, какой он в данный момент, и я не исключение.

Возьмем, к примеру, папу. Этот с трудом двигающийся человек весит больше ста килограммов, но он не толстый. Не очень.

Он высокий. Немного живот выпирает, летом его можно втянуть, чтобы пиджак застегнулся. Немного сутуловат. Немного чувства юмора.

Когда я была маленькая, я хохотала над его шутками, хватаясь за живот…

Русые, но все-таки какие-то бесцветные волосы, которые еще, наверное, с младенчества уложены на пробор и за которыми он ухаживает в парикмахерской четко раз в месяц. Выдергивать вылезающие как попало седые волоски он перестал, поэтому на его голове постоянно возникают напоминания о его возрасте. Из ушей наружу выглядывает кучерявая шерсть, что наводит на мысль о лишайнике, который мы искали в лесу на уроках биологии. Неудивительно, что он никогда не слышит, что ему говорят. На самом деле он довольно старый. Старше мамы, которая тоже старая, но пытается казаться другой.

У папы есть большой черный кожаный портфель. Он стоит в прихожей на стуле, когда папа дома, и исчезает, когда папа на работе или совещании.

На своем месте портфель стоит довольно редко.

У папы много ответственных заданий. Мне кажется, что ему не очень хорошо дома, так же, как и в своем неуклюжем теле, но от него особо никуда не денешься.

Поднимаясь по лестнице, он пыхтит, и это одновременно как-то неловко и трогательно.

Папа стал забывать некоторые вещи. Он всегда рассеян, но сейчас больше, чем обычно. Может случиться, что он не сходит в магазин, хотя обещал. Не заплатит вовремя по счетам, и ему приходят напоминания.

Как-то он даже ушел на работу без портфеля.

Если ему напомнить о том, что он чего-то не сделал, он только ворчит и просит, чтобы кто-нибудь уже ему сказал, что нужно сделать, потому что у него нет образования телепата, пока нет, хотя, вероятно, стоило бы получить.

Ну какое-никакое другое образование имеется. И очень много прочитанных книг и отчетов.

Папе не нравится, что мы с Йооной называем его стариком. Поэтому мы, конечно, именно так и делаем.

Йоона на пару лет старше меня и на миллион световых лет инфантильнее. Официально ему семнадцать, по духу – примерно два, раз уж такое дело.

Маленький мальчик с пушком на щеках, который вышагивает так, как будто у него по целому арбузу под каждой подмышкой. Перед зеркалом он закатывает рукава и напрягает жалкие бицепсы и просит, чтобы я ударила его в живот, ибо живет в полной уверенности, что сделан из железа.

Иногда я бью, и тогда он пытается дать сдачи.

Какой идиот!

Но нужно признать, что мы довольно близки.

Несмотря на то, что он меня раздражает всякими рожами и тупыми подколами, которые произносит так тихо, что мама и папа не слышат.

Как только я начинаю орать и с грохотом закрываю дверь в свою комнату, он вслух удивляется, что это опять с его сестрой.

Когда мы вдвоем дома, Йоона не пытается меня злить. Тогда у нас все хорошо. Почти хорошо. Мы на время прекращаем битву, потому что битва требует зрителей.

IX

Начало учебы осенью абсолютно огорошило.

Странно, как быстро прошло лето, хотя дни ползли как улитки и проживать их было энергозатратно.

Как будто лета вообще не существовало. Как будто это был плод воображения, мыльный пузырь, который я выдула через колечко, и он летал по воздуху, пока не лопнул.

Как будто все, что случилось летом, случилось с кем-то еще, не со мной.

Лила и Сантери шли по школьному коридору, держась за руки. Я шла в паре метров позади них.

Когда Лила была с Сантери, она меня не замечала. Но когда Сантери уходил на свои уроки, я снова была с Лилой вдвоем, мы болтали, и все было как раньше до тех пор, пока не начиналась перемена и два пупсика снова обретали друг друга.

Иногда они сидели, обнявшись, на скамейке под вешалками и всем давали понять, что они пара. Когда они нежничали, я не решалась вторгаться в их союз. Мне хотелось блевануть.

У меня аллергия на сахарный сироп.

Нас было трое, но вообще-то двое. Я и они. Они были один, а я тот второй, который лишний.

Больше ничего особенного о начале осени я рассказать не могу. Те же учителя и те же рожи одноклассников. Ничего революционного.

Кроме того, что у меня появился парень. В некотором смысле. Я не совсем уверена.

Тогда я его еще не видела, но мы обменивались сообщениями. Он написал мне, когда нашел мои фотографии, которые я выложила в профиль.

Мы начали переписываться. Как-то так.

Он начал.

А я ответила.

Проблема была в том, что он жил в другом городе. Нам было трудно встретиться, но мы обсудили, что он приедет ко мне или я к нему, хотя я знала, что если друг друга долго не видишь, то из отношений ничего не выйдет.

Его звали Алекси. Это вы знали. Лиле я о нем не рассказывала, и никому другому тоже. Только вам, мои любимые зверята.

Следует признать, что я очень ждала, когда он мне что-нибудь напишет. Я все время проверяла телефон на предмет сообщений от него.

X

Мой первый рабочий день. Не сиделкой, а официанткой на частном мероприятии.

Работодателем была Мария, мамин тренер, с которой она подружилась. Та самая Мария, у которой была маленькая дочка по имени Венла и которой иногда нужна была сиделка, но этим вечером ребенок был у бабушки.

Таким образом, мне предложили что-то кроме работы сиделки, и я особенно не сопротивлялась, когда мама завела об этом разговор. Бабки всегда пригодятся, но чисто из принципа маме нужно сперва сказать «нет», а потом можно и согласиться.

Мама высадила меня перед таунхаусом из белого кирпича. Она помахала Марии, открывшей дверь, и газанула по дороге на своем жучке. Она поехала готовиться к празднику, сидеть в парикмахерской, думать, что надеть, «потому что нет вообще никакой одежды» (так она всегда утверждает). К тому же мама, и это уже известно, приедет к вечеру сюда, и именно по этой причине я бесилась.

Мама собиралась посмотреть, как я работаю, и хотела делать замечания и раздавать инструкции, и быть того мнения, что мне следует все делать аккуратнее и усерднее, как будто она сама была какой-нибудь домоправительницей.

«Милая, шампанское наливай только до половины… Нет-нет, дорогих бокалов больше… Ты заметила, что салфетки кончились… Там уже заждались десерт…»

Я уже прямо слышала ее приказной тон.

День был облачный и хмурый, но это не помешало Марии блистать. Это она делала всегда. В этом не было ничего нового.

Если вы встречали ее, нужно было надевать солнечные очки. Это был самый улыбчивый человек в мире, если не считать хохочущих ведущих с телека, которым вообще-то платят за то, что у них нездоровая ухмылка на лице. Такие программы, наверное, создают хорошую атмосферу дома, хотя я всегда переключаю канал, когда вижу какую-нибудь Ваппу Пимия[13] на экране. Но я на самом деле не особо часто смотрю телек.

Мария поприветствовала меня и обняла, как обычно. Я смутилась и застыла как пень. Ничего страшного, некоторые по слухам любят обниматься с деревьями.

«Чудесно, что ты пришла».

Я что-то пробормотала в ответ.

«У тебя чудесная куртка».

«Чудесный» – это было любимое слово Марии. Наверное, не было такого, чего Мария не находила бы чудесным.

Ее муж Сами сидел в гостиной с пультом в руке. Сами смотрел какой-то футбольный матч, но со мной все-таки поздоровался.

Я его заметила. Его томный взгляд.

Марии исполнялось тридцать пять, и она устроила вечеринку. Она показала мне мое рабочее место, то есть кухню, и объяснила, что мне нужно было делать.

Она говорила быстро. Информации было много, но в голове ничего не осталось, кроме того, что в кофеварку нельзя наливать воду из стеклянного кувшина, только из другой посуды. Этому было какое-то объяснение, которое я не поняла, но больше всего меня беспокоило то, что я никогда не готовила кофе.

«Потом ты нальешь в эти… сахар здесь… это подают в самом конце… Шампанское есть еще внизу в винном шкафу… маршмеллоу положишь в эту миску…»

Потом она вслух стала рассуждать, что бы такое придумать для меня. Она оценивающе посмотрела на меня и сощурилась.

Я не поняла, о чем она говорила.

«Иди-ка сюда».

Я шла за волосами Марии, они были такие же энергичные, как и она. Цвета, пряди, заколотые шпильками волны. Ее прическа была как у идеальных женщин из Беверли-Хиллз, ну, или что-то наподобие.

Мы поднялись на пару ступенек и прошли мимо Сами, загипнотизированного на диване, затем направились в спальню. Дом Марии и Сами был трехэтажный и везде было белое: белые стены, белый пол и белый потолок. Мебель была белая, темно-серая или черная. Местами попадались специально продуманные цветовые пятна, такие как красная керамическая ваза на журнальном столике. Или что-нибудь старое среди нового: к стене был прислонены обшарпанные ставни. Возможно, они были призваны сообщить, что в доме, помимо отшлифованного белого, ценили также традиции и историю.

Грубо говоря, ощущение было такое, как будто я застряла на развороте интерьерного журнала.

Мария открыла шкаф и достала пару черных юбок и белую рубашку, прикинув это на меня.

«Это чудесно. Или это…»

Мария прижала палец к губам и о чем-то крепко задумалась.

«А если…»

Мария объяснила. Поскольку она мой работодатель, она хочет предоставить мне форму.

Это, вероятно, означало, что моя собственная одежда не соответствовала. Естественно, официанты редко носят худи. Мария убедилась, что мы одного размера, по крайней мере в данном случае.

Она засмеялась и подмигнула.

Она была кукольного размера. Маленькая и изящная, но мускулистая. Самыми большими в этом маленьком теле были ляжки, что не было удивительно, потому что она много вечеров в неделю крутила педали во главе группы и вела вперед менее спортивных членов, среди которых была моя мама.

«Что ты об этом скажешь? – спросила Мария. – Довольно симпатично, да? Чудесно».

Большая часть еды была уже приготовлена. В холодильнике стояли тарелки, накрытые фольгой, в них были закуски размером с монету. Их нужно было просто вынести. Мария сказала, как они называются, но я не запомнила. Что-то испанское или итальянское.

Нужно было приготовить только салаты. Я помогала готовить, что означало мыть овощи и зелень. Мария резала помидоры и крошила салатные листья прямо в миску, сверху рвала кусочки моцареллы и в самом конце укладывала вымытые мной под краном оливки.

Потом она побрызгала сверху масло и бальзамический уксус, посолила прямо из мельницы. Мария одновременно болтала о празднике и рассказывала, кто придет и что будет происходить, а я просто слушала и пыталась запомнить инструкции.

Такая эффектная женщина… Такая идеальная.

Ее взгляд вгонял меня в апатию. Возможно, он утомил и ее мужа, который был не в силах заниматься устроением торжества, а просто валялся на диване остекленевший.

В обществе Марии я чувствовала себя овощем, который надо помыть. Я подумала, что в детстве она упала в чан с энергетиком, но потом поразмыслила еще – вряд ли энергетики тогда уже были придуманы.

Как и много чего другое.

XI

Когда стали собираться гости, я стояла в прихожей в черной юбке и белой строгой рубашке с воротничком и пуговицами. И с каким-нибудь изящным названием, типа блуза или сорочка, ну или что-то в этом роде. Я держала поднос с бокалами, наполненными розовым шампанским, и почему-то чувствовала себя дурой.

Мне стало неловко, когда я увидела, как приехала мама, но, к счастью, она ничего мне не сказала. Она поняла, что нужно молчать. На самом деле, она меня даже не заметила и это было досадно. Там было много ее знакомых, с которыми она разговаривала и казалась гораздо веселее, чем обычно была дома.

Мама громко смеялась каждый раз, когда встречала подруг или говорила с ними по телефону.

И никогда не смеялась, когда была с нами.

Я наполнила бокалы для гостей, отметила, что на столе достаточно еды, которую можно брать руками. Я попробовала приготовить еще кофе, но у меня не получилось, поэтому Сами пришел мне помочь.

У него была модная сорочка и джинсы, я заметила, что он был довольно приятный, даже не немой, хотя производил такое впечатление. При Марии он, конечно, ничего не мог сказать. Ничего не выйдет у супругов, если каждый будет постоянно болтать.

Из колонок звучала подборка любимой музыки Марии. Знакомых мне композиций было мало.

Все веселились. На всех трех этажах были маленькие платья, каблуки, сорочки и пиджаки. Война выбритых подбородков и парфюма. Мужчины бегали покурить, разговоры становились все громче, перекрывая музыку. Одна разбитая тарелка. Только одна, и я не виновата.

Веселый треп, голые шеи, тонконогие бокалы и громкий ненатуральный смех.

Это главный опознавательный знак взрослых. Когда умеешь ржать в голос, хотя никто ничего смешного не сказал. В этом плане я не взрослая. Я смеюсь только в тех случаях, когда услышала какую-нибудь действительно хорошую шутку, а это редко бывает.

В конце вечера женщины сбросили каблуки и танцевали в гостиной в колготках, держа туфли в руках. Они, видимо, считали это крутым.

За работу я получала 10 евро в час. За вечер получилось пятьдесят.

Мария суетилась среди гостей и иногда говорила мне что и когда мне нужно сделать. Добавить кексы в миску. Добавить молоко для кофе. Досыпать маршмеллоу.

Сами, должно быть, устал от общения, потому что он появился на кухне и спросил, нужна ли мне помощь. Он прислонился к каменной стене и открыл банку пива. Он не парился по поводу стакана.

Я заметила то, что уже заметила до этого. Я застукала Сами раньше, чем он стал пялиться на меня. Наши взгляды встретились пару раз, но он быстро отводил взгляд и притворялся, что что-то делает.

Но не очень быстро.

Эти быстрые страстные взгляды. Я к ним привыкла. Я не могу сказать, когда это началось. Может быть уже в шестом классе, может, еще раньше.

Но Сами.

Когда время подошло к полуночи, те гости, которые еще оставались, начали планировать афте-пати где-то в другом месте.

Женщины поправляли макияж в ванной, один из мужчин, у которого рубашка вылезла из брюк, заказывал такси. Он уточнил у Сами адрес и пытался убедить такси приехать как можно быстрее. Решая вопрос громким голосом, он был уверен в успехе.

Пока остальные собирались, я загрузила посудомойку и убрала еду в холодильник. Сами, который ослабил галстук и повесил пиджак на спинку стула, пришел вытереть тряпкой стол.

Теперь он был куда разговорчивее. Он спросил, как, по моему мнению, прошел вечер, поинтересовался планами (…ну как какими… кем ты станешь, когда вырастешь или что ты дальше запихнешь в посудомойку…). Он рассуждал, как хорошо прошло торжество и как я блестяще справилась.

Когда он вытер вымытое мной стеклянное блюдо, то заметил на рукаве моей рубашки влажное пятно и стал с интересом его изучать.

Он подумал, что это жир. Если так, то его не просто вывести.

Мы были на кухне вдвоем. Сами тер грязный участок на моей рубашке. Он держал меня за руку и был довольно близко. Я чувствовала запах его лосьона после бритья и теплое, пахнущее алкоголем дыхание, дыхание взрослого мужчины, странное и запретное, недостижимое дыхание, которое отличалось от папиного.

Мы вдвоем на кухне. На мне одежда Марии.

Мы почти как муж и жена.

Я и моя фантазия…

Мне надо было бы ударить себя по щеке, но я думала таким образом: мы хозяева, которые убираются вместе после вечеринки, пока гости уходят, и ждут, что дом опустеет и они останутся наконец вдвоем.

Глупости…

Магия исчезла. Это произошло быстро. Это произошло за пару шагов. Мы оба услышали звук их приближения. Сами отпустил меня, перестав бороться с жирным пятном. Если это было просто невинное занятие, почему он сразу перестал, когда мы больше не были наедине?

Я ощутила облегчение и разочарование одновременно.

Теперь можно спросить, что со мной не так.

Может, я в него немного влюбилась.

Если это можно так назвать. Может, он мне просто понравился. Его запах. Или еще что-то.

Наибольшее значение имело то, что Сами отпустил меня в ту же секунду, когда Мария вошла к нам босиком. Она тоже сняла обувь. Она прыгала, потому что иначе ее черные штанины волочились бы по полу. Они были как раз под каблуки.

«Все хорошо?» – спросила Мария весело. Ее голос был хриплым. Она пела под музыку.

Сами она сказала, что пора бы ехать. Она заплатила мне и поблагодарила за вечер и за то, что я пришла. Она сообщила, что заказала мне такси до дома.

И конечно, она снова меня обняла.

«Чудесно, что ты пришла».

XII

История Сантери и Лилы не увенчалась успехом. В конце концов, они недолго пробыли вместе. Иногда встречались, иногда нет, я не совсем понимала, что у них там происходит.

Их разрыв я заметила потому, что у Лилы снова появилось время на меня. Мы сидели в кафе, шлялись по торговому центру и слушали Two Dimensions, хотя их слащавые песни меня особо не зажигали. Мы все-таки собирались на их концерт, поэтому мне надо было бы выучить слова наизусть.

Лиле надо было срочно пойти поругаться с Сантери, а заодно и со всеми знакомыми парнями (не с Леоном, конечно). Она пришла к выводу, что больше ни один идиот не удостоится ее взгляда до конца жизни, она проведет ее одна, сосредоточенная на себе, она никакому кретину не позволит взять себя за руку.

Так она и раньше говорила. Ее решения длились один или два дня. Их было трудно соблюдать, потому что ей было не очень комфортно с самой собой.

В начале октября мама и папа отправились в Ниццу. Они были женаты ровнехонько двадцать лет и в честь этого события отправились путешествовать вдвоем, без детей – без этих злючек, этих отвлекающих факторов, голодных музейных нытиков, без скучающих в самолете негодников.

Двадцать лет. Вечность.

Они до этого были в Ницце в свадебном путешествии, поэтому выбор пал на этот же город. Я задумалась, какой медовый месяц ожидается в этот раз.

Охо-хо…

Летом мы никуда не ездили. Мы с Йооной стали слишком старыми для этого. По крайней мере, так считает мама.

Мы слишком выросли для того, чтобы наслаждаться видами из арендованной машины с кондиционером, мчащейся по шоссе. Мы больше не попрыгаем бомбочкой в бассейн, не подеремся за матрас или мяч. Не будем нарезать круги по вечерам, когда папа ищет подходящий ресторан (каждое чертово место надо обойти и прочитать выставленное меню перед тем, как родится важное решение), не будем выносить тишину, когда наша семья садится за столик ждать пасту карбонару, колу с ломтиком лимона и отвратно выглядящих морских гадов, но никто не знает, о чем говорить. Мы с Йооной больше не будем участниками игр-головоломок, с помощью которых нас иногда заставляли успокоиться перед едой.

Мы больше не будем позировать у шикарного дома или прибрежного бульвара, если мама хочет сделать фото. А ей хотелось щелкать на каждом углу и в разном свете: утром, днем и вечером.

Она больше нигде не трогала камеру и пальцем. Отпуск был исключением. Карты памяти наполнялись кадрами, которые никогда не печатались.

Мама паковала вещи, папа суетился. Папа переживал по тому поводу, что от него хотели ясности в том, какую одежду он с собой возьмет, а мама переживала, что ей приходится всем заниматься («абсолютно всем», – жаловалась она) и решать, наконец, за папу, что ему упаковать в чемодан.

Папа не cмог даже дезодорант положить в сумку с туалетными принадлежностями, зато погрузился в чтение подтверждений бронирования самолета и отеля, как будто это был приключенческий роман, а также не смог оторваться от путеводителя, взятого в библиотеке, хотя ему было велено принести маме завернутые в пакет сандалии.

Как с маленьким ребенком едешь, ворчала мама вполголоса.

Папа этого не услышал или притворился, что не услышал.

Папа вытащил чемодан из кладовки, после того, как его три раза попросили. Потом он принес еще один, который был более целесообразного размера. Третий, в котором работал замок. И четвертый, который и был тот, который хотела мама.

Он оставил их в гостиной рядом с горой одежды, так и не поняв, что мама хотела от него чего-то большего, чем просто приносить вещи по приказу.

Маме не нужна была обученная обезьяна, да еще и плохо обученная, судя по всему.

Папе нужно было, чтобы никто от него не ждал того, что он должен знать, хотя вслух об этом ему ничего не сообщили.

Кроме того, оказалось, что папе есть над чем поразмышлять. Он стал искать отпускное чтиво. Он застыл у книжной полки на долгое время и никак не мог придумать, какие книги взять с собой. Очевидно, он думал про то, сколько будет весить гора книг и считал, сколько страниц в день он может примерно прочитывать, чтобы не брать слишком много, но и не слишком мало.

Когда папа хочет, он может абсолютно ничего не соображать.

Он никогда не помнит про дни рождения. Когда я говорю никогда, я действительно имею в виду никогда.

Даже про свой.

Не говоря уж о какой-то годовщине свадьбы.

Именины – это вообще сплошное удивление.

Нет, какой-нибудь день памяти Эйно Лейно[14] и народный день ветеранов он назовет только по той причине, что его кто-нибудь спросит, почему флаги опять подняли.

Я задумалась, сколько эти путешественники выдержат смотреть друг на друга целую неделю в одном гостиничном номере. У них не будет никакой возможности сбежать, как дома, разве только что у папы будет с собой книга. Это если он сделает мучительный выбор, которую из них взять с собой, но именно сейчас было видно, что тяжко, очень тяжко. Папа не сдвинулся ни на миллиметр.

Я уже видела, как он бредет в поту на жаре по мощеным улицам вслед за мамой, ждет ее у магазинов с пакетами в руках, изучая фасады и детали архитектуры, хотя ему полагается, конечно, оценивать мамины летние платья в примерочных.

Я почти пожалела папу. Почти.

XIII

Следующим утром они отчалили. Была первая суббота осенних каникул, и я спала до полудня. В это время папа и мама летели через Центральную Европу, и, если я не ошибаюсь, папа погрузился в мир газет, а мама потягивала шампанское и смотрела на облака, бормоча, как же ее хозяйство выдержит время полета, ибо никто не смолотит жито и не даст корма курицам и поросятам.

В прихожей на столике я нашла записку, в которой мне и Йооне желали хорошей недели. За этим следовала просьба, чтобы мы готовили еду, а не только заказывали пиццу.

Плюс чтобы мы выносили мусор, мыли посуду, пропылесосили хотя бы один раз и убеждались, что дверь закрыта, когда уходим.

Плюс, плюс, плюс.

Плюс то и плюс это.

Судя по почерку, писала мама. По совместительству лучшая домоправительница.

Она даже не знала, что у пылесоса есть разные режимы для ковров и паркета, где находится мусорка и каким ключом ее открыть, не говоря уж о том, чтобы воспользоваться сковородками, лопаткой или блендером.

Нам оставили деньги с учетом непредвиденных расходов, если только все не спустить на доставку еды, конфеты и другой мусор.

Я вернулась в постель и стала листать ленту. У меня не было сил думать, чем заняться.

Цель моя была в том, чтобы за каникулы вызубрить английскую грамматику, но как-то пока не задалось.

И потом тоже не задалось.

С другой стороны, упражнения по английскому – не самая большая моя проблема.

Вместо того, чтобы погрузиться в книги, я запустила руку под пижаму и стала себя изучать.

Легкие, маленькие, невинные касания.

Я заметила, что начинаю этим заниматься тогда, когда я недовольна собой, когда не делаю того, что запланировала.

Ну то есть довольно часто.

Я пыталась создать себе хорошее настроение.

А за этим пришло плохое настроение, чувство вины за то, что я занималась чем-то почти преступным, хотя я просто трогала то, что принадлежало мне самой.

Хорошее и плохое идут рука об руку. Если я с одним, то второе тоже рядом, хочу я этого или нет.

Я одновременно награждала себя и наказывала, не знаю, чего больше. Я не хотела заканчивать, я продолжала это прекрасное истязание и уже знала, что скоро приму долгий и теплый душ, и снова почувствую себя чистым и обновленным человеком.

Мы были с Йооной вдвоем дома, но я почти не видела его.

Прошлую ночь он провел у друга. Они играли в какую-то тупую игру на приставке и проводили ночи, убивая врагов на экране.

По их мнению, это было реально круто. Они были самыми отвратными гиками, но сами этого не знали.

Когда Йоона заглядывал домой, он грел замороженную пиццу на обед, вытаскивал оттуда все овощи и вместо них клал кучу сыра и пепперони.

Привет, говорил он, если вообще что-то говорил.

И снова отчаливал.

Я могла быть в покое. Одна.

Слишком одна.

XIV

Вероятно, я тогда была пьяна. Совсем чуть-чуть.

Йюри и Йири! Не смотрите на меня так!

Хорошо, вы получите новые рубашечки. Я обрежу свои полосатые носки и сделаю там дырки, чтобы вы могли просунуть лапы. Договорились.

Обещайте не дразниться! И не таращиться такими обвиняющими глазами!

Если вы будете спокойно слушать, тогда расскажу, что случилось дальше.

Окей, договорились.

Я пошла за бутылкой из маминого и папиного винного шкафа, в ней был липкий светло-коричневый ликер. Он на вкус был далеко не такой плохой, как на вид. Он был как молочный коктейль или шоколадный шейк, не сильно отличался, поэтому я налила себе полный стакан и довольно быстро прикончила его.

Потом я налила еще, совсем чуть-чуть, потому что он был на удивление хорош и еще потому, что я знала – некому будет искать бутылку, хоть бы я ее опустошила. Ну и никто бы не поверил, что это сделала я.

В голове стало тепло. Мне стало смешно, но никто же не ржет в одиночестве. По крайней мере, никто в здравом уме.

Если бы Лила была со мной, я бы, наверное, посмеялась вслух.

Я сделала селфи и загрузила его в альбом, хотя оно получилось так себе. Я там была чокнутая и видно было только половину.

Не прошло и десяти минут, как Алекси отметил его.

Алекси. Мой парень.

Ну, почти мой парень.

Алекси. Такое благопристойное имя. Как будто из детской песенки. Тесто для Алекси. Бабушка иногда ее пела.

Алекси написал, что я прекрасна.

Сердечко, сердечко, сердечко. Много сердечек.

Следом Алекси написал в директ и спросил, когда я загружу новые фотографии. Он сказал, что ждет их, потому что считает меня довольно хорошенькой. На самом деле, я была самая хорошенькая из всех существующих.

Да? Правда?

Он утверждал, что не придумывает.

Я написала, что пила ликер.

Ремеди чоко… шоко… Что-то в этом роде.

Я написала, что пьяна.

Совсем немного…

Алекси не обрадовался. Он прислал скорченные смайлики.

Какой слабоумный еще использует смайлики? По крайней мере такие, как Алекси прислал. Я всегда беспокоилась, когда кто-то из знакомых присылал мне этих улыбчивых колобков.

Алекси написал, что у него есть один вопрос ко мне. Я ответила, что я ему не ask.fm[15].

Он ответил, что все-таки спросит.

Я парировала, что могу и не ответить, хотя именно тогда мне показалось, что я знаю ответы на такие вопросы, которые никто не задавал. Я знала ответы вообще на все вопросы. Я была блестящим вундеркиндом универсума, который просто остался без внимания.

Смайлик. Смайлик. Третий смайлик.

У Алекси, наверное, было трудное детство.

Он писал, что, может, сошел с ума, чтобы такое просить, но ему хотелось бы знать, могу ли я сделать фотографию без футболки. На это я быстро ответила, что может и могу, а может и нет, этого ни он, ни я не знаем. Он попросил снова. И снова, а мне было только смешно.

Затем я подумала, что почему бы и нет, раз у меня хорошее настроение, и я чувствую себя красивой, и непобедимой, и выше всего.

Этого я ему, ясное дело, не написала. Мне от всего было весело и это было из-за того, скорее всего, что я выпила ликер. Я также чувствовала, что хочу сделать что-то отвязное, чего я раньше никогда не делала.

Что-нибудь сумасшедшее и дикое. Совсем безумное.

Яростное…

Разве не нужно каждому немного сумасшествия? Даже десятикласснику.

Алекси снова попросил, чтобы я сняла футболку, а я ответила, что с чего он взял, что футболка все еще на мне.

Смайлики обрушились как ливень, мне бы понадобился зонтик.

Ну ладно, я сделала, как он просил.

Я сделала фото и послала ему, прибавив, что оно не очень хорошее, хотя оно было хорошим.

Я была красива, красива, красива…

Этого я хотела. Конечно, я была красива. Красива.

Алекси поблагодарил за фото и похвалил мою фигуру. Написал большими буквами ОБАЛДЕННО и добавил много восклицательных знаков. У него был еще один вопрос, на который мне не обязательно было отвечать. Но он попросил хотя бы подумать над этим, потому что он чувствовал, что сходит по мне С УМА.

В смысле с ума?

Что за вопрос?

Один только.

Какой?

Он спросил, не могла бы я снять лифчик, потому что теперь, знакомясь со мной, я ему так понравилась, что он просто УМРЕТ, если не увидит меня всю.

СОВСЕМ всю.

Все хотят одного и того же. И тут то же самое.

Они хотят увидеть меня. Увидеть мою кожу, больше кожи.

Во мне было что-то, я не знала точно что, но не все ли равно, в конце концов.

Итак, я сделала, как хотел Алекси. Я расстегнула лифчик и бросила его на пол. Я закрыла грудь руками, но так не получится сделать фотографию, поэтому я прикрылась только одной рукой, хотя она не смогла закрыть все.

Я хотела, чтобы он сказал что-нибудь красивое и похвалил меня, меня без футболки и вообще без ничего. Если бы мои лисята увидели меня в эту секунду, они бы сразу бахнулись в обморок, а самый хладнокровный из них укусил бы меня, возвращая к реальности.

XV

Могу сказать, что на следующий день я раскаивалась. Я снова была самой собой. Немного страшно, что иногда можно стать совсем другим, но хорошо, что можно вернуться, а потом снова поменяться, если захочешь.

Это сложно звучит даже для меня самой, но это так.

Когда я снова посмотрела в телефон, то увидела, что Алекси написал мне множество сообщений. Он хотел встретиться со мной, спрашивал, где я живу, но мне не хотелось отвечать, хотя я, конечно, была немного влюблена в него.

Позже я ответила, что, возможно, это не очень хорошая идея.

Он задавал одни и те же вопросы снова и снова и, должно быть, обиделся, когда я не захотела увидеться с ним.

Я ничего не ответила.

Наверное, это его разозлило, потому что он заявил, что если я собираюсь бросить его, то он выложит фотку в общий доступ.

Он спросил, этого ли я хочу.

Он задавал глупые вопросы. Один учитель однажды сказал, что глупых вопросов не бывает. Передаю привет: бывают.

Я ужасно разозлилась, что вела себя как дура и наглоталась ликера. Меня тошнило от одной мыли об этой шоколадной дряни.

Хотя вообще-то я люблю шоколад.

Не те фитнес-батончики, которые мама покупает и которые на вкус как сухие хлебцы. Она думает, что все, где в название есть «фитнес» – очень полезно и можно запихивать в себя с двух рук. «Фитнес» значит безвкусное. Она и вправду считает, что еще кто-то кладет на хлеб ломоть этого напоминающего стирательную резинку сыра с низким процентом жирности. Он лежит у нас в холодильнике и успевает покрыться плесенью до того, как его съедят.

Бросить меня. Что он имеет в виду?

Если быть точным, так мы и не встречались. Мы не были вместе. Мы даже никогда не виделись.

Мы только смотрели фотографии друг друга, переписывались, только и всего.

Я даже не знала, где Алекси живет. Чем он по жизни занимается. И как такого можно типа выкинуть из жизни?

Какой идиот!

И он, и я.

Я смотрела на фотографию Алекси. В профиле он указал, что ему девятнадцать, и это было похоже на правду, судя по фото. Мне трудно угадать кому двадцать или двадцать восемь. Или тридцать пять.

Как-то в нашей школе учился Понго, который приехал из Конго. (Честно, его имя и родина отлично рифмовались.) На самом деле, Понго была его фамилия, но именем мы не пользовались, потому что оно было таким сложным, что никто не мог его произнести. В его семье было три мальчика и пять девочек. Значит, всего восемь Понго, у которых имена сложнее фамилии. Мальчики были погодками. День рождения у каждого был первого января. Очевидно, это распространенный день рождения в Конго. Как-то в день спортивных соревнований Понго не пришел в школу, зато прислал старшего брата, который выиграл медали в беге и прыжках в длину. Учителя не заметили, что парня подменили. Для них все африканцы были на одно лицо, или они просто не осмелились вскрыть обман, чтобы их не обвинили в расизме.

Я не собиралась тут размышлять о конголезцах[16], а только хотела отметить, что мне трудно оценивать возраст, потому что все, кому больше двадцати пяти лет, для меня старые.

И вообще все равно сорок кому-то лет или шестьдесят. Выглядит одинаково. Двойные подбородки развеваются как паруса. Пузо висит, на лбу траншеи. Мамины глаза как-то раз засияли, когда кто-то дал ей тридцать восемь, хотя ей только исполнилось сорок. Мало нужно взрослым для счастья.

XVI

Бабушка – та, которой сильно хотелось пить – позвонила мне и спросила, где мама. Она пыталась дозвониться, но мама не сняла трубку. Для бабушки это приравнивается к преступлению.

Если она не дозванивается до мамы, она звонит по очереди папе, потом Йооне, и напоследок мне. Она требует объяснений насчет маминых передвижений и того, где вообще все. Как будто я отвечаю за то, что никто не хочет разговаривать с бабушкой.

Во Франции папа тоже не взял трубку, до Йооны бабушка, ясное дело не дозвонилась, он никому не отвечает, поэтому я была последняя на очереди.

«Я звонила маме, но она не ответила».

Это было похоже на вопрос. Никакого другого дела у бабушки не было, или она его забыла. Я ответила, что мама и папа в Ницце празднуют годовщину свадьбы.

Бабушка, казалось, обиделась. Или потому, что мама ей не поведала о своих планах, или потому, что у нее самой не было денег поехать куда-либо, кроме Таллина.

Бабушка ответила, что забыла про годовщину и про Францию.

Вряд ли она вообще знала о поездке, потому что мама не собиралась ей звонить. Когда бабушка нам звонит, она в конце всегда говорит «до связи», но никто никогда не звонит бабушке.

«А папа-па твой тоже-же во Франции?»

Наверняка бабушка нетрезва.

Она редко, когда трезва.

Когда она пьяна, она повторяется и как будто сердится. Ее голос становится простуженным и решительным. Так и сейчас. Я не хочу стать, как бабушка. Я не должна пить ликер и все такое.

Она спросила, в каком я классе. До того, как я успела ответить, она удивилась, почему мы ни разу не приехали летом на дачу. Это был не вопрос, а обвинение. Она сказала, что всегда там одна и что там слишком много работы для нее одной, кроме того, у нее болит спина и она не может заниматься двором и колоть дрова для сауны. Она считает, что дачу надо продать, что от нее одна морока и никто туда не ездит. Я знала, что бабушка жалуется мне про дачу только потому, что я ответила на звонок, но другое дело, дача ли была самой большой ее проблемой или же кое-что другое. Жалобы немного облегчали ее состояние.

На самом деле, поездки на дачу в последние годы не обсуждались. Последний раз мы были там года четыре назад летом и вернулись после первой ночи, хотя собирались пробыть там дольше.

Это была именно дача[17], никакая не вилла. Ветхая изба, состоящая из горницы и ниши для кухни и еще одной ниши, где стояла двухэтажная кровать и лежали пахнущие плесенью одеяла. Посередине был дымящий камин.

На деле там было только одно помещение, ночью на пол клали матрасы. Днем их складывали в кучу, и спальня превращалась в гостиную-столовую. Поскольку электричества не было, самыми темными вечерами атмосфера становилась, конечно, интересной. Летом-то как раз ничего, ночи светлые. Папе приходилось вглядываться в буквы возле окна, чтобы прочитать старые юмористические журналы и желтые газеты, страницы которых скукожились от влаги. Если кто-то входил в дом в момент чтения, папа отбрасывал газету и притворялся, что занят чем-то другим.

Бабушка была там, когда мы последний раз ездили на дачу. Она всегда там. Она проводит на даче почти все лето. В подвале куча полных бутылок с домашним вином, а под крыльцом – пустых.

У бабушки болезнь, из-за которой она кашляет днем и ночью, особенно ночью. Соответственно, никто не может спать. Как будто ты пытаешься переночевать в каком-нибудь санатории.

Горячие простыни, ворочание в кровати, продавленные матрасы, жужжание насекомых и бессонница. Вот что такое дача. Теплое белое вино в эмалированных кружках и почерневшие на гриле дешевые колбаски.

Маме все это не нужно, поэтому она сейчас не предлагает ездить на дачу. Остальные тоже не предлагают. Она тот человек, который придумывает программу, остальные приспосабливаются.

Потеть в парилке всей семьей и нырять с мостков по вечерам – это не ее тема.

Я слушала бабушку и одновременно играла в планшет.

Бла-бла-бла.

Бабушка закончила и попросила меня перезвонить позже.

XVII

Я сидела в телефоне перед входом в Токманни[18] на ступеньках. Холод металла проникал через джинсовую юбку и леггинсы.

Я сама назначила место встречи. Оно было недалеко от дома. Его было также легко найти, если хорошенько не знаешь город.

И, что главное, там было спокойно.

Когда магазин безделушек закрывается, парковка пустеет. За ней только автобусный терминал – не особенно оживленное место. Этим вечером был только один ярко освещенный рейсовый автобус. Когда водитель уехал в гараж, я почувствовала себя единственным человеком на земле.

Я раздумывала, может, он не приедет.

Мы договорились о времени и месте пару дней назад. Может, он все забыл. Может, он передумал и не стал утруждаться, просто забыл сказать мне об этом.

Показались фары. В животе закрутило. Машина направилась на парковку на маленькой скорости, как будто удостоверяясь, в правильном ли она месте, и я поняла, что он приехал.

Я рассматривала приближающееся лицо. Фары были глазами, а решетка радиатора между ними рот. Свет горел только в одном глазу.

У каждой машины свое выражение. Машина может быть веселой, хитрой, скучной, усталой или злой. Машина Тони была самонадеянной. Иногда они бывают пустые. Такие лица встречаются у мамаш в магазинах, когда они нагружают тележки продуктами и пытаются держать детей в узде и себя в порядке. В моих планах было никогда не стать такой.

Папина машина выглядела замкнутой и деловой. Лицо маминой машины сообщало о нарушениях концентрации внимания.

Лицо приближающейся машины было упрямым. Так я себе вообразила. Когда она остановилась у лестницы, я встала и оправила юбку, отряхнула несуществующий мусор и спустилась на парковку.

Окно приоткрылось, и лицо водителя уставилось на меня.

«Привет».

«Привет».

«Садись».

«Окей».

Машина сразу тронулась, как только я села на переднее сиденье. Под ногами валялась пустая банка из-под энергетика. Рядом была свернутая в трубочку газета, в которой были объявления о продаже разных вещей.

Вот я и встретила своего парня, которого я не бросила и которому посылала фотографии.

Алекси молчал, пока ехал в другой конец парковки, а потом поинтересовался, куда мы поедем.

«Поедем в какое-нибудь спокойное место», – предложил он.

Парень. Мой парень.

Он без сомнения хорошо выглядел. Такой же безукоризненный и красивый, как на фото.

Но все было как-то непонятно. Я не знала, что произойдет дальше. Алекси смог меня увидеть, как того и хотел.

Я подумала, что из этого всего ничего не выйдет, и мы оба будем довольны, когда встреча закончится.

Я смотрела на него краем глаза. Девятнадцать? Да ни за что.

Ему было по крайней мере…

А вообще, откуда я знаю. Может, он просто выглядел старше своего возраста.

Я вспомнила, как он писал мне комплименты.

«Ты самая красивая девушка, которую я сегодня видел».

Он свернул на дорогу, ведущую от центра. По обеим ее сторонам был лес. Велодорожка шла параллельно, пустая и извилистая. Кривой дорожный знак предупреждал о ямах. Он стоял там, сколько я себя помню. Через много метров лес сменился многоэтажками, на балконах которых всегда кто-то курил. На обочине был украшенный граффити яйцеобразный киоск, в котором я иногда покупала конфеты.

К счастью, было уже темно.

Если бы навстречу вышел кто-то знакомый, он не увидел бы меня. Машина была чужая, никто бы не догадался, что я внутри.

Алекси был мой тайный парень.

Полный пипец.

Я так не выражаюсь. Вслух. Только мысленно.

Я облокотилась на окно, прикрыла лицо рукой и могла только удивляться себе.

Так. Куда это мы едем? Это мы не обсуждали. У нас не было никакого места.

После К-маркета[19] Алекси повернул налево. Сначала появилась большая песчаная площадка, а патом парковка при стадионе и рампы для скейта. Маленькие мальчики в бейсболках и на досках оккупировали ее, хотя им давно надо было уже спать.

Алекси был недоволен. Он развернулся, и мы вернулись на песчаную площадку. Он остановился между кузовом грузовика и домом на колесах. Он заглушил мотор, одновременно погасли фары, и вот мы здесь.

Я сидела в темноте рядом с мужчиной, которого не знала и который хотел встретиться со мной, и с которым я едва общалась.

«Ну вот, – сказал Алекси. – Вот мы здесь».

«Ага».

«Отличное место».

«Ничего такое».

Сейчас он не сказал ничего красивого. Он смотрел на меня красиво. И немного грустно. Я это видела, хотя было довольно темно.

«Раз мы здесь, то давай…»

Что давай? Я подождала, когда он продолжит.

«…Что если мы…»

Он сказал, что я вряд ли очень взрослая. Он придвинул свое лицо к моему.

Он сказал, что я маленькая.

От него пахло луком и леденцами.

Он пах мужчиной.

Он взял меня за руку.

Так мы и сидели. На улице начало моросить. Капельки заполнили все лобовое стекло и, когда их набралось много, они превратились в ручейки и стекли вниз. Передо мной была картина, которая постоянно менялась, на ней были все время новые картинки, новые моря и реки, которые объединялись и стекали вниз.

Алекси сказал, что у меня теплая рука. Мы держались за руки. Довольно долго.

Затем он положил мою руку себе на брюки. Он попросил, чтобы моя рука была там. Он закрыл глаза.

Я посмотрела на улицу. Дождь усиливался. Лобовое стекло начало запотевать с краев. Я услышала дыхание Алекси. Потом мы закончили. Алекси сказал, что даст мне немного денег, и так он и сделал.

Зачем? Зачем он дал мне денег?

Он высадил меня там же, где мы встретились. Мне хотелось плакать, хотя слезы так и не полились.

XVIII

В школе стали ходить слухи о домашней вечеринке. Кто-то, кто был знаком с кем-то из другой школы, знал девочку, которая устраивала вечеринку, и туда стоило пойти, потому что там будут вообще все, но мне было неинтересно туда идти именно поэтому.

Дом пуст, родители на даче или еще где-то и полагают, что их ребенок смотрит фильмы с лучшим другом и ест попкорн, а самое худшее, что может случиться – это избыток сахара в крови.

Настоящий ангел.

С ангелами все понятно, ангелы – самые отъявленные.

Мне не хотелось участвовать в вечеринке. Я решила остаться дома, но Лила считала, что нельзя пропускать праздник. Она собиралась идти и хотела, чтобы я тоже пошла с ней, потому что она бы не смогла найти нужный дом.

Бла-бла-бла и все такое.

Всякие оправдания.

Я пошла. Естественно. Лила умела уговаривать.

Мы встретились ранним вечером в центре, в парке за заправкой. У Лилы была пол-литровая пластиковая бутылка из-под лимонада. Он намешала туда спрайт и изъятые у мамы напитки.

Она слила понемногу из нескольких бутылок, чтобы не попасться. Виски, водка и что-то еще, названий она не помнила. Добавила немного красного вина из открытой коробки. У нее получилась коричневая жидкость, которая была похожа на краску и ею же пахла.

Мы сели на скамейку возле обмелевшего фонтана. Я надеялась, что никто из друзей родителей не вздумает пойти на вечернюю прогулку именно сюда.

«Привет, Эмилия».

«Ну привет».

«Передавай привет маме».

«Передам».

И за этим следует такое выражение, что типа я-то знаю, что ты здесь делаешь. Вот этого мне совсем не хотелось.

Лила отхлебнула из бутылки, поморщилась и протянула бутылку мне. Я долго держала ее в руках, перед тем, как поднести к губам. Я не смогла бы описать этот вкус.

Я в основном делала вид, что пью эту омерзительную бурду. Лила пила за меня. Ее тело содрогалось после каждого глотка.

«Ужасное дерьмо», – признала она и обняла меня, потому что ей было весело. Вообще не знаю, почему.

Она сделала комплимент моим волосам. Она была уверена, что мне никогда не надо их укладывать, они и так очень хороши. Я не поняла, это был действительно комплимент или сарказм.

Смеркалось. Лила предложила мне выпить еще.

Я много раз приложила бутылку к губам и притворилась, что пью.

Это начинало походить на какую-то игру…

Голос Лилы повысился и стал резче. Она только хихикнула, когда пойло капнуло на ее куртку. Ее смех был заразителен, и казалось, что я сама пьяна. Она стала напевать самый известный хит Two Dimensions.

«Ты купила билеты?» – спросила я, потому что подумала о летнем концерте.

«Конечно, купила».

Фактически я спросила: ты отдашь мне деньги?

«Я бы могла забрать свой билет».

«У меня их еще нет. Они придут по почте».

Лила была в хорошем настроении. Она обняла меня и захотела продолжить путь.

«Свалим из этого скучного парка».

Район частных домов был старый и заспанный, дворы почивали под защитой высоких живых изгородей. Там было мертвенно тихо, но когда мы подошли к нужному адресу, на улицу долетали звуки голосов.

Мы поняли, что на месте, когда увидели мопеды у гаража и завалившиеся велосипеды.

Лила пошла общаться с фонарями у прохода. Они были как воткнутые в землю факелы над дворовой плиткой и заиндевевшей травой.

Под застекленным навесом на садовых стульях и ротанговом диване валялись люди, но я никого из них не знала.

Красные трубки обогревателей пыхтели в стыке стены и крыши и выпускали пар мне в щиколотки, когда мы проходили по террасе в холл.

Перешагнули через гору обуви, которая переползала через порог в прихожую, часть кед продвинулась дальше по коридору.

«Привет. Рада видеть. Супер, что пришли».

«Да. Супер-супер-супер».

Супер то. Супер это. Ага, супер.

Лилу подошла обнять девочка, чья кожа была необыкновенно загорелой. Наверное, она была хозяйкой. Возможно, она использовала в качестве тональника крем для обуви. Натуральная красота. Я не знала ее имени, мне никто не сказал его, но она пригласила меня пройти.

«Сюда, пожалуйста, вот здесь…»

Она оборвала предложение, потому что увидела что-то интересное. Она продолжила двигаться дальше с банкой джин-тоника в руке, провизжала чье-то имя и, шатаясь, пошла прочь.

Мы двинулись на звуки музыки и уступили дорогу большой компании. Народу было действительно много.

В гостиной воздвигнутые на стол колонки напоминали большую круглую батарею. В ее открытый рот был засунут телефон, который указывал, что нужно играть. Lady Gaga и Elastinen. Jukka Poika и James Blunt.

Ни одна композиция не успевала заканчиваться, потому что кто-то все время брал телефон и ставил новую песню, которая была, по его мнению, лучше предыдущей.

«Привет. Привет. Привет».

«Клевая футболка».

«Че, как?».

«Привет. А, и ты тут».

Лила была в запаре. Она здоровалась направо и налево.

Там было множество ее знакомых, но для меня практически все были чужими.

Лила была в таком настроении, что ей нужно было обнимать всех встречных. От Сантери она ускользнула. Она даже не взглянула на бывшего парня, кроме того раза, когда разговаривала с каким-то другим парнем.

Могу сказать, что в этом шуме и гаме я не чувствовала себя как дома. Я оперлась на стену. Попыталась быть естественной. И подумала, сколько же это будет продолжаться.

Ко мне подошел парень, который поинтересовался, есть ли у меня выпить. Над его верхней губой росли светлые и едва заметные волоски. Он принес мне стакан, хотя я покачала головой. Он остался рядом со мной и продолжил монолог.

Возможно, он заметил, что я не слушаю, и спросил, все ли окей.

Не все окей, но я этого не сказала.

Сказала, что окей.

Он ухмыльнулся. Выразил удивление. Оказывается, я умею говорить. Он вылечил мою немоту. О чем не преминул сообщить.

Подозреваю, что он неправильно меня услышал. Я сказала, что я по-прежнему немая, а еще глухая, и дополнительно хотелось бы стать слепой.

Ну, этого я тоже не сказала. Хотя очень хотелось. Я просто ушла и предоставила эту занозу в заднице остальным.

В гостиной играли в карты. Кто проигрывал раунд, должен был снять что-нибудь из одежды. На люстре висел черный лифчик. Кто-то снял его вперед футболки.

Лиле я больше не была нужна, потому что тот парень, который принес мне стакан, сейчас был с ней. Лила вилась вокруг него, мостилась под его подмышки и целовала, но не попадала, и я могла только удивляться, чего она так старается.

Появилась проблема. Хозяйка праздника была в туалете, туалет был заперт. По слухам, она была не в лучшем виде. Кроме этого, она на кого-то разозлилась, но никто не знал на кого и за что. Она уже давно была в туалете и сейчас надо было придумать, как ее оттуда вытащить. Та, кто всем сообщила о ситуации, стала бурно рыдать, барабанить по двери туалета и признаваться в любви той, которая была за этой дверью.

Именно поэтому я бы предпочла остаться дома…

Мне надоело смотреть на всю эту лажу, и я вышла во двор. Кто-то присел на корточки и блевал в кусты, все смеялись.

«Привет».

Голос был знакомым. Ко мне подошел Сантери, и я была уверена, что он спросит, где Лила, но он поинтересовался, как у меня дела.

Я не особо хотела отвечать, по крайней мере правду, но не это было целью игры вопрос-ответ.

«Отлично».

«Супер».

Мы довольно долго болтали. О школе и прочих безопасных вещах. В общем и целом. И ни слова о Лиле. Заявляю, что Сантери не идиот, не полный идиот, хотя Лила поставила ему именно такой диагноз.

Я замерзла. Вернулась внутрь. Мне начинало казаться, что пришло время валить. Я напрасно искала Лилу внутри и подумала, может она ушла, ничего мне не сказав. Это было бы в ее стиле. Она, скорее всего, кого-то нашла и одновременно забыла обо мне.

Я спрашивала о ней, но в ответ получала только пожимание плечами. И все же кто-то кивнул в направлении закрытой двери в спальню.

Ее невозможно было полностью открыть, потому что перед ней толпилась куча народу, но мне удалось протиснуться внутрь.

Я увидела Лилу, лежащую на двуспальной кровати на спине. Ее ноги свешивались на пол, джинсы были спущены до щиколоток. Глаза были закрыты, как будто она спала. Парень, с которым она оставалась на кухне, лежал сейчас рядом с ней, точнее наполовину на ней, и губами впивался в шею Лилы на манер пиявки. Сидевший на полу пацан в худи стащил c Лилы трусики и изучал, что там под ними.

Он обнаружил там волосы. И с удивлением поделился открытием с товарищем.

Товарищ ответил, что обычно они там есть. Даже у девочек.

Тут возникли разногласия.

Товарищ объяснил, что голопопые женщины из интернета их сбривают. А так у них же от природы волосы. Не только у мужчин. У всех.

Пацан в худи стал переваривать информацию.

Он смотрел в одну точку. Движения его, вместе с тем, были медленные.

Я попросила их перестать, но они меня не замечали. Они не обращали на меня внимания, потому что у них было занятие поинтереснее. Они нашли настоящую девушку, которая была из плоти и крови, а не в видео. И сейчас они проводили исследование, такую важную научную работу, которую нельзя прерывать.

Я перегнулась через сидящего на полу и схватила Лилу за руку. Я попыталась поднять ее, но она была вялая, как сдутый резиновый матрас и не хотела никуда идти.

Я пошлепала Лилу по щекам, и она открыла глаза. Всего на секунду.

Она сказала, что здесь супер.

Ей пришлось повторить это пару раз, чтобы я поняла.

Пацан в худи спросил, что меня беспокоит.

Я ответила, что много чего.

Он сказал, чтобы я свалила. Я мешала. Я портила им славные минуты наедине с Лилой, которая потом, скорее всего, ничего не вспомнит и это очень хорошо.

Я попросила Лилу встать. Сказала, что уже много времени, и нам пора бежать. Я насильно стащила ее с кровати, и она осталась стоять и попыталась надеть штаны, но это было непросто, потому что штанины были довольно узкими, а Лила плохо держала равновесие.

Лила спросила, где мы находимся, при этом я выпроводила ее в коридор, хотя это было нелегко, потому что парни хватали ее и пытались привлечь к себе. Они не могли поверить в происходящее, пока я не наорала на них, очень сильно наорала. Я сама удивилась, какими словами я их называла, с другой стороны, у меня всегда был хороший словарный запас, и у меня не было проблем с подбором альтернатив к словам типа м…к и баранья башка.

Я сама испугалась своей решительности.

XIX

Осень прошла как обычно. Долгие дни в школе, все раньше темнело вечерами, домашка на переменах, голые деревья без листвы. Изучение падежей финского, бессонные ночи с грамматикой шведского, одинокие вечера дома, заучивание математических формул, лежание в берлоге под одеялом с телефоном в обнимку, уроки физкультуры, против которых некоторые выступают, выходя из раздевалки в джинсах.

Я снова встречалась с Алекси. Он забрал меня, как и в первый раз, из сумрачного и уединенного места нашей встречи.

Мы долго ехали, и я заметила, что он был разговорчивее, чем в первый раз. Он рассказывал довольно интересные вещи, если бы я знала что-нибудь о моторах, их ремонте и запчастях. Мои познания ограничивались (как я уже вам рассказывала) тем, что у машин разные выражения лиц. Когда я об этом поведала, Алекси засмеялся и посмотрел на меня, как на редкую достопримечательность.

Мы остановились в кармане у лесного массива и снова взялись за руки. Его пальцы были теплыми. Наше дыхание возводило мосты между нами. Иней на стеклах закрывал нас от чужих взглядов.

Я не была уверена, люблю ли я Алекси. Любовь. Это она? Это об этом пишут песни и стихи и снимают фильмы? Это заставляет людей убивать и совершать кровопролитие?

Мы гладили друг друга. Я касалась Алекси.

В этом я была хороша. Я бы могла сделать его счастливым, но не знала, счастлива ли я сама. По-моему, вроде была. Я была как в каком-нибудь спектакле, где не знала реплик и не была в курсе, какая следующая сцена.

Расставаясь, Алекси спросил, встретимся ли мы снова, и я ответила не отрицая, но и не соглашаясь.

«Может быть».

Он сунул мне в руку купюру.

Я не поблагодарила, хотя меня этому учили.

После школы мы с Лилой пошли поесть в Сабвей. Заказывая сэндвич с ветчиной, она заметила, что забыла кошелек, и я оплатила ее еду.

Это меня не очень беспокоило. У меня была наличка. Я никому не рассказывала, и Лиле тоже, откуда я ее взяла. Я не знала, как она отнесется к моему рассказу об Алекси. И вряд ли она вообще поверит, если я расскажу, что мы с ним делаем.

А также я не рассказала ей, что время от времени переписываюсь с Сантери.

Он мне нравится.

Он почти как друг.

Если в нынешнее время мальчик может быть просто другом, но все-таки.

Мы разговаривали о домашней вечеринке, прошедшей пару недель назад, о том, как там было весело, но я не стала осведомлять Лилу о событиях того вечера. Я проводила тогда Лилу до дома, это было довольно долго, потому что Лила останавливалась поблевать в кусты и канавы. Она засовывала пальцы в рот и извергала содержимое желудка на пожухлые, бесцветные листья, выкашливала черную и зеленую жидкость из утробы и зажевывала хвоей, чтобы не ощущать во рту горький вкус и перебить вонь рвоты и алкоголя.

Я думаю, что, если ребенок по приходу домой пахнет хвоей, даже совсем тупой родитель поймет, чем он занимался.

Вряд Лила много помнила о нашем походе. Вначале я вела ее. Мы шли слишком медленно, и я реально заскучала, но мне надо было удостовериться, что она попадет в свой подъезд.

«Было довольно прикольно», – сказала Лила.

«Ага».

Ну да, ну да.

XX

Был вечер. Я тусовалась в своей комнате, где же еще. Лежала на кровати под одеялом, как в дарующем защиту иглу, и смотрела видео на телефоне. В первый раз просмотр казался несколько отвратительным, но я смотрела снова и снова, как будто какая-то внешняя сила меня заставляла. И вот, снова выходило так, что я просматривала страницу, на которую заходила в последнее время частенько. Там была куча видео. Белые мужчины и черные женщины, белые женщины и черные мужчины, старые женщины и молодые мужчины, молодые женщины и старые мужчины, секретари и начальники, женщины в свадебных нарядах, учителя, сантехники, свидания в такси, на улице, в бассейне, на берегу, в лесу, в офисе, в спальне, на диванах, на кухне, в туалете, в ресторане, на теннисном корте, в поездах.

Я смотрела на девушку с хвостиком, которая сделала что-то нехорошее. Мужчина, у которого были седеющие волосы на груди и дряблые грудные мышцы, рассердился на нее, и попросил девушку задрать юбку, потому что она заслужила порку.

Я хотела досмотреть видео до конца, хотя примерно знала, что будет дальше.

Сердце мое билось быстро.

Мне было стыдно смотреть на эту непропорциональную пару, на этих незнакомых людей, говорящих перед камерой на странном языке. Одновременно я боялась, что попадусь, что будет разговор, потому что я явно делала нечто запрещенное.

Я болела. От моей болезни не было лекарств.

Я смотрела вещи, от которых хотелось блевать. Картинки, которые являлись во сне и от которых я просыпалась посреди ночи в поту.

У меня было навязчивое желание делать то, чего я делать не хотела.

Я этого не понимала. Я не понимала себя.

Я ничего не могла с собой поделать. На самом деле не могла. Я расстраивалась за девушку, раздевающуюся на экране, расстраивалась, что ее наказывали, расстраивалась, что я не она, потому что меня никто не мог отстегать.

Я жалела ее и одновременно немного завидовала, как бы странно это ни казалось. Глядя на подобных девушек и взрослых мужиков с их грубыми, жесткими ласками, безумными глазами, розовыми раскрытыми ртами, я прокручивала это в своей голове, ложась спать или пытаясь сосредоточиться на словах учителя в школе.

Еще новое видео. И еще одно.

Я сходила с ума.

Я не могла прекратить.

Когда я смотрела момент, где ученица входит в класс и встречает одетого в пиджак учителя, который недоволен, что девочка не усвоила тему, я заметила, что дышу чаще, как будто я взбиралась на гору. И когда девочка – в полосатых гольфах и, конечно же, с хвостиком – стала объяснять, что хотела бы исправить отметку, а учитель ослабил галстук, обдумывая ответ, я начала ласкать себя пальцами.

Я не могла сопротивляться их плану, я позволяла пальцам скользить между ног. Я не заканчивала то, что начала: я этого хотела. Я досмотрела эпизод, завершившийся на парте, другой, очень похожий, потом видео со стройным, почти лысым мужчиной и невинной няней. Моя рука под одеялом двигалась все более решительно. Это длилось и длилось, я продолжала ласки и в конце была совершенно вспотевшая и как будто приклеенная к простыне.

В наушниках я слышала, как эти миниатюрные девушки стонут, а упитанные потные мужчины пыхтят и сообщают, что они хотели делать дальше. Они обращались с девушками, как с живыми дышащими куклами, поворачивали их и поднимали на стол и к доске, и ставили на колени в молитвенную позу.

Я учила английский. Так я это себе обосновала. Слушала диалоги, стоны и пыхтение.

Когда я выключила телефон и попыталась успокоиться, все, что я видела, показалось очень глупым.

Эта деланая страсть и выпученные глаза.

Это не может быть правдой, но все-таки это так.

Хотя я закрыла глаза, ролики крутились в голове и не давали мне покоя.

XXI

Затем этот день настал. Я получила работу в качестве няньки. Мария, не знаю фамилии, спросила у мамы, не смогу ли я один вечер посидеть с Венлой, потому что ей нужно было провести занятие, и она не нашла никого, кто мог бы приглядеть за ее дочкой в это время.

Я была обязана согласиться. Если бы я отказалась, мама бы удивилась, почему мне не нужны деньги.

Я пришла заранее, потому что Мария хотела, чтобы Венла познакомилась со мной перед тем, как она уйдет в фитнес-центр и оставит дочь на меня. По-моему, это была хорошая идея, потому что я понятия не имею, что делать с маленьким ребенком.

Войдя в прихожую, я сразу получила порцию объятий от Марии, и, хотя я бы могла предвидеть заранее, это заставило меня оцепенеть. Я услышала возглас «чудесно» четыре раза за минуту.

Венла была похожа на маму. Энергичная и громкая. Ее любимой игрушкой был айпад. Она смотрела по нему видео про медвежонка Ти-Ти, про этого простодушного медведя, у которого были вязаные уши и морда и который с нездоровой одержимостью постоянно пел.

Так он еще был настоящий. Помню, ребенком была на концерте, где такой же медведь танцевал на сцене с длинноволосой женщиной и напугал меня так, что я полезла прятаться под стул. Это существо было по меньшей мере два метра ростом, и у него был друг такого же размера, и оба они выглядели голодными и с нарушениями развития.

Мария дала мне инструкции и рассказала, как менять подгузник и где найти детскую еду, хотя вряд ли мне пришлось бы кормить ее, потому что перед уходом Мария уложила дочь, и мне нужно было только караулить ее сон.

Как нефиг делать. Легче, чем я думала.

Сначала я смотрела телевизор. Если бы из детской послышался плач, мне нужно было бы пойти туда, но сейчас все было спокойно.

Мария приготовила мне перекус. Я пошла за хлебом с сыром, соленым огурцом и еще чем-то зеленым сверху. Я выбросила огурцы и зелень. Мне не хотелось есть, но было бы невежливо ничего не съесть.

Я вернулась к телеку и стала листать каналы туда-сюда. Заметила, что накрошила себе на грудь.

Наверное, это было непозволительно, потому что дома у Марии всегда было чисто. Даже игрушки Венлы не валялись на полу, а были сложены в коробку рядом с диваном. Я даже засомневалась немного, можно ли в них играть.

По правде говоря, Мария была похожа на свой дом и наоборот. Я никогда не видела ее без тщательного макияжа. Иногда, когда она заходила к нам вместе с мамой после спорта, то была сразу после душа, но и тогда успевала приводить лицо в порядок.

Глаза, губы и кожа. Все было идеальным. Где же она красила ресницы? В машине по дороге к нам?

Мама даже на праздники никогда не выглядела идеально. Никогда. Ей не хватало терпения довести макияж до блеска.

Эти сотни кабельных каналов…

Сами, ясное дело, нуждался в просмотре телевизора. Сейчас он был на работе. Серьезный и спокойный Сами. Светлые волосы и светлая щетина, которая ни в коем случае не была неряшливой.

Нужно признать, что я хотела бы быть Марией. Хотя бы немного. Совсем чуть-чуть. Я думала, каково это быть на ее месте, в ее жизни, работе, великолепном доме, обставленном в похожем на нее саму стиле.

И я была здесь. Я была почти как она.

Почти.

Я, мои дурацкие мысли и фантазии.

Тем не менее, я не могла не представлять, каково это быть женой Сами, и ощущала подкрадывающуюся ревность, что это невозможно.

Ни сейчас, ни в будущем.

А каково было бы быть Марией? Вероятно, чудесно. Чудесно.

Об этом я время от времени мечтала. Тогда, когда лежала с закрытыми глазами в кровати и гладила живот и бока так же, как Сами гладил Марию (ну или как я себе это представляла) в их постели, подушки на которой были разложены в строгом порядке, и цвета гармонировали друг с другом. Белый и серый. На наволочках были черные фигуры и красивые слова.

Любовь. Гармония. Умиротворение.

Что-то я, кажется, заскучала.

Верно, заскучала.

Я думала о вещах, о которых нельзя думать. Я думала о Сами, как будто он рядом, ласкает мою шею, скользит рукой ниже.

Нет. Это как-то неправильно.

Мне надо подумать о чем-то другом, о чем-то скучном и обыкновенном.

Но тем не менее…

Я стала думать о Венле. Венле было два года. Веселый наборчик, как сказала моя мама. Наверное, она и была такая. Я заметила, что мама любит малышей. Если у кого-то из ее знакомых рождался ребенок, она начинала ходить туда в гости. Когда ребенок подрастал, мама прекращала посещения и находила другую новоиспеченную мать.

О чем это говорит?

О том ли, что мама теряла интерес, как только беспомощный младенец становился самостоятельной личностью и мог мыслить сам?

Я больше не могла листать каналы. Я была слишком обеспокоена, чтобы сосредотачиваться на них.

Я не хотела тратить время впустую.

На меня снова нашло то странное состояние.

Состояние, которое я не в силах описать.

Оно вцеплялось в меня и вело за собой.

Увлекало в путь силой. Властвовало. Заставляло мурашки бегать по телу. И так было сейчас.

Я зашла с телефона на одну из многих страниц, где мужчины ищут женщин, женщины мужчин, мужчины мужчин, а женщины женщин.

Все для всех.

Сотни объявлений с фотографиями и без.

Попадались интересненькие тексты.

Я долго планировала, как можно ответить на некоторые объявления, но пока что мне хватало моих маленьких воображаемых игр о том, что такие встречи с собой несут. Встреча в парке. В отеле. В машине. В атмосферном кафе с кирпичными стенами и свечами. Там была бы я, общалась бы с незнакомцем, который загрузил свое фото без головы. А что дальше? Столько вариантов. Фантазий, которые я испытывала, лежа в кровати, рука под одеялом, в другой руке учебник, типа я читаю – это для того, кто мог вломиться в комнату.

Я не поняла, как так получилось, но я поймала себя в тот момент, когда надо было зарегистрироваться и добавить свое объявление.

Сколько всего я бы могла там написать…

Эта мысль была прекрасной, захватывающей игрой, которая вызывала в моем теле дрожь.

Наверное, я зашла в опасную зону, но все нити были в моих маленьких руках. Потянув за них, я смогу вернуться к точке отправления.

Но перед тем как приступить к действиям, я заполнила свое имя и другую необходимую информацию в пустых графах, написала два раза адрес электронной почты и подтвердила галочкой, что я совершеннолетняя.

Я загрузила фотографию, на которой я была в прихожей. Ту, где не видно лица. Затем выключила телефон и стала слушать биение сердца. Я была в ужасе и воодушевлении. Как будто я была на гребне гигантской волны, которая могла меня швырнуть куда угодно.

Вы вообще понимаете? Я по-другому это не могу описать.

Я надеялась, что кто-то заметит меня и ответит, но, с другой стороны, я подумала, что с таким же успехом все могло пойти коту под хвост.

XXII

Иногда я размышляю о том, кто я. Смотрю на себя со стороны, так, как будто стою рядом с собой и контролирую происходящее.

Сейчас она делает так.

А теперь вот так. Почему именно таким образом… Разве так нельзя…

… но тем не менее.

Время от времени я думаю, что та, которую я контролирую, и со стороны которой по очереди испытываю страх и стыд, вовсе не я, а кто-то другой, капельку (и не всегда капельку) бешеный субъект, которого я не знаю и не хочу знать. Такой, что, если он приблизиться, чтобы поздороваться, я без зазрения совести повернусь спиной.

Девочка, которая очень напоминала меня, прошла в спальню Марии и Сами и открыла платяной шкаф. Она увидела перед собой пахнущие стиральным порошком аккуратно сложенные ряды рубашек и висящие на плечиках платья и брючные костюмы.

Девочка. Незнакомая девочка. Кто-то другой, не я.

Так это должно быть?

Я думала, что так это должно быть.

Я стояла перед шкафом и раньше, когда Мария выбирала мне одежду для торжества, но сейчас я ощупывала висящие ткани в одиночестве. Это было запретно и прекрасно. Это заставляло сердце биться быстрее, руки потеть, и я знала, в самом деле знала, что живая, из плоти и крови, полная пульсации и лихорадочной жажды, посреди бурного потока, который сбивал меня с ног.

Было несложно вычислить любимые цвета Марии. Она любила черный и розовый. К черным вещам примешивалось еще немного серебристого, или белого, или, конечно, розового.

Я сняла с вешалки платье. Я гладила его блестящую и гладкую ткань, нащупывая жесткий декор по краю. Я прикинула его на себя. Подошла к зеркалу и представила, как оно будет на мне.

Я буду выглядеть так же шикарно, как Мария? Надеюсь, что да.

Я желала быть, как она, сияющей и самоуверенной, улыбчивой и до краев полной энергии и радости.

Я действительно этого желала. Я знала, что скоро случится, что я сделаю, я знала это, я все время знала и именно поэтому мое сердце не успокаивалось.

В этом не было никакого смысла, тем не менее…

… тем не менее мне надо было приступать…

Я ничего не могла с собой поделать, если это сойдет за смягчающее обстоятельство.

Я сняла трикотажную тельняшку, вылезла из песочного цвета штанов. Я сняла всю свою одежду, бросила ее на пол и надела на себя платье подруги матери.

Мама и Мария…

Они начали ходить вместе в кафе, хотя ни одна, насколько я знаю, не пила кофе. Мама легко находит друзей. В этом искусстве ей нет равных. Так же, как и в беготне по кафе со знакомыми. Кофе можно с успехом заменить любым другим словом, потому что она его не любит. Она любит диетическую колу со льдом и какао со сливками (противоречиво, не так ли?), еще смузи, если только там не намешаны чересчур экзотические фрукты.

Шаря в шкафу Марии, я нашла на полке с нижним бельем запакованные колготки. Такие я никогда не носила, даже на праздники, но сейчас ситуация была иной. Я задрала платье, присела на край кровати и осторожно просунула ноги в колготки телесного цвета. Мои ноги заблестели. Как будто их внезапно намазали кремом.

На нижней полке стояла обувь. Я выбрала черные нарядные туфли на шпильке с ремешками на лодыжке.

Когда я встала, у меня слегка закружилась голова.

Туфли жали. Естественно. Я не позволила этому помешать мне. Ходить в них по каменному полу в доме Марии было трудно, ноги вихлялись, ну и что с того. Стиль превыше всего.

Ноги болели, я спотыкалась, но не жаловалась, потому что туфли были чудесные, как сказала бы Мария.

Я подошла к зеркалу и стала рассматривать свое отражение. Мне не хватало только загорелой кожи Марии и ее природного сияния, но таких ингредиентов в шкафу не предлагали.

Я была другая Мария. Моложе. Тише и бесцветнее.

Я вообразила, как Сами приходит домой и целует меня в щеку, протягивает букет цветов, которые я ставлю в красивую вазу. Затем мы вместе садимся за стол и едим шикарные блюда, которые я часами готовила на кухне.

Как мило. Как идеально. Как чудесно.

О чем я на самом деле думала? Что молочный коктейль и бисквит стали бы шикарным ужином на двоих. Ничего другого я не умела делать без инструкций.

Посреди своих глупых фантазий и услышала крик и поняла, что проснулась Венла.

Ну вот. Момент одиночества был испорчен. Всему свое время. Его всегда не хватает. Так пишут в газетах, которых набралась уже целая куча на мамином ночном столике.

Я сняла шпильки и поспешила вниз в комнату Венлы, взяла ее на руки и уповала, что смогу прекратить ее рыдания.

Всхлипывания скоро сменились улыбкой. Она не удивилась тому, что на мне было надето, она только повторяла первые слоги моего имени и пыталась схватиться маленькими пальчиками за мой нос. За секунду она стала такой же солнечной, как и ее мама.

Она же никому не расскажет. Она такая маленькая, что не сможет объяснить, что няня немножко одолжила мамино платье.

Затем в нос ударила вонь. Сладкий и липкий запах. Я подняла футболку Венлы и увидела, что темно-коричневая жижа протекла через край подгузника.

Вскоре я поняла, что она протекла и на платье.

Именно так…

Ну конечно же. Как же иначе? Падение сказочной принцессы до мойщицы попы, хотя я понимала, что во мне не было ни той, ни другой.

Я отнесла Венлу в ванную и сначала вытерла ее туалетной бумагой, потом обнаруженными мной влажными салфетками. Я достала новый подгузник и стала прикидывать, как его приладить.

Я справилась достаточно хорошо, учитывая тот факт, что я этого никогда не делала.

Венла была сухая и ее больше ничего не беспокоило. Я поставила ее на пол и осмотрела платье. Прежде всего я почувствовала исходящую от него вонь.

Венла снова принялась плакать. Она успокоилась, когда я отнесла ее наверх и дала свой телефон поиграть. Он утихомиривал ее. Ей нравились телефоны и планшеты, она могла делать с ними, что угодно, они были как безопасные игрушки, рядом с которыми с ней ничего не могло случиться.

Я сняла платье и запихнула его в стиральную машину, пока не поняла, что не умею ей пользоваться, а также то, что на бирке было написано, что его нельзя стирать в машинке. В моем мозгу возникла физиономия учительницы по экономике, когда она рассказывала, что определенные материалы требуют сухой чистки, но сейчас я не могла следовать ее указаниям.

Я набрала в раковину чуть теплой воды и стала полоскать испачканное место в воде, но не могла понять, сошло ли пятно, потому что влажная ткань поменяла цвет. Вонь не исчезла.

Я пошла с платьем в ванную и стала сушить платье феном. Я была безусловно довольна своей сообразительностью.

«Хэллоу!»

Приветствие донеслось с верхнего этажа. Оттуда, где был вход в дом. Это был мужской голос. Голос Сами.

«А мама где? – Сами спрашивал у Венлы, не получая ответа. – С чьим телефоном играет мое золотко?»

Так не должно было произойти. Я была в чужом доме, стирала чужое нарядное платье в чужих колготках (и ничего другого на мне особо не было), а ребенок, за которым я должна была смотреть, был один в гостиной, в то время, как отец семейства, в которого я влюбилась, пришел домой, и в конце концов у меня голова пошла кругом от всего этого.

Влюбилась. Ну разве самую малость.

Я не по правде влюбилась, ни в коем случае.

Любовь это что-то, что я зарезервировала для милых и нежных, немного пластиковых, уставших от интриг женщин из мыльных опер.

Возможно, тот человек, за чьими действиями я время от времени следила со стороны и который теперь заперся в ванной комнате, и был влюблен, но могу сообщить, что именно тогда я подумала, что хотела бы его не знать.

Тот же самый человек заорал через дверь ванной моим голосом: «Марии нет дома. Я смотрю за Венлой».

«Кто я?»

«Эмилия».

«Ты где?».

«Здесь, внизу».

Эмилия. Пятнадцать лет. Эталон примерной ученицы. А также почти модель, если у Тони спросить. Прилежная отличница.

У которой голова как в тумане.

Которая не может совладать с собой.

И которая не имеет возможности сбежать из настоящего места пребывания. Чья собственная одежда валяется на полу спальни Марии и Сами.

Я бы, конечно, могла встать в унитаз и попробовать спустить себя в канализацию, но, скорее всего, тут я бы тоже потерпела поражение.

Я сделала единственное возможное. Запихнула платье в корзину с грязным бельем. Приняла душ и надела халат Марии. В нем максимально естественно пошла наверх.

«Мне нужно было помыться. Венла меня немного испачкала».

Это в некотором смысле была правда.

Лицо Сами не выражало недоумения. У него всегда было одно и то же выражение лица. Он кивнул. Он сел в кресло со спортивной газетой, а Венла продолжала играть с моим телефоном.

Из гостиной была видна спальня. Двухстворчатая дверь был открыта и шпильки, которые я надевала, были на полу спальни, одна лежала, другая стояла.

«Все хорошо?» – спросил Сами.

«Да, все хорошо».

«Это, кстати, твой телефон?».

«Да, мой».

«Тебе пришло много сообщений. Он все время пиликал».

XXIII

Дорогие мои плюшевые друзья. Наверное, мне нужно еще немного рассказать вам, что я сделала, потому что я все равно все вам рассказываю. Рано или поздно. Вот я болтушка. Я говорю, вы преданно слушаете, и никто никогда не перебивает и не возражает. Вы милые и дружелюбные, не то, что некоторые люди.

Вы, понятно, привыкли, что я открываю вам все, что не могу рассказать другим. На самом деле я почти уверена, что вы меня понимаете, даже если я буду молчать и просто вас по очереди обнимать, нюхать вашу мягкую шерстку. Нюхать ваши сонные мордочки так же, как нюхали меня и изучали, насколько я классная штучка.

Ну вы понимаете.

Вы игрушки, но все же намного больше. Вы моя стая. Я доверяю вам, потому что вы никому не расскажете, что я сделала, хотя иногда у меня возникает ощущение, что мне хочется выкрикнуть мою тайну и выплеснуть все, о чем я молчу, потому что иначе я лопну.

Не совсем понимаю, с чего начать. Еще раз.

С того ли, что я получила сегодня 37 сообщений.

Я услышала, что со мной хотели бы сделать, и нужно сказать, что я половину из этих предложений не поняла.

Эти разговоры про дырку…

И про все остальное, что у меня есть и, якобы, требует наполнения.

Что можно подумать о мужчине, который хочет заплатить двадцатку за то, чтобы я подняла футболку и разрешила ему посмотреть на себя. Вторую двадцатку он даст за разрешение потрогать мою грудь, эти маленькие бугорки нулевого размера, которые я обычно держу под защитой тугого лифчика. Их наличие способно заставить ноги заплетаться, а рты говорить глупости.

Заявляю, что я не какая-нибудь тупица. Другие – очень может быть. Многие – очень может быть.

А что вы подумали бы о следующем предложении? Один тип, который отправил за вечер пять сообщений, хотел купить мои трусики.

Ничего такого в этом нет, но это должны были быть трусики, которые я носила целый день.

Дорогие братцы-лисы. Смените это ошарашенное выражение лица. Я знаю, что вы цените чистоту и тщательно вылизываете свои шубки, вычищаете все микробы и нечистоты.

Вам непонятна история про грязные трусы.

Вы думаете, что я вам вру.

Разве нет? Конечно, это правда. Я тоже подумала, что это шутка, плохая шутка, но предложение было сделано на полном серьезе.

Мне нужно было положить труселя в конверт и отправить ему по почте. Что он будет с ними делать? Одарит комплиментами и повесит на стенку? Или ему нравится их стирать с другим бельем?

Мне было бы смешно, если бы это не порождало легкий приступ тошноты.

XXIV

Так вот мое объявление…

Эта история про женщин-мужчинам и мужчин-женщинам. Этот сайт был как многоэтажный торговый центр, в котором можно купить что угодно. В таком голова легко пойдет кругом.

Это огромное количество снятых на мобильник существ с разнообразными телами…

На фотографиях с мужчинами лицо было редкостью. В основном был виден низ живота и промежность.

Как впечатляюще. Почти как искусство. Которое родители вряд ли бы оценили.

Как я себя описала при регистрации? Вопросов было много, разные варианты ответов, из которых я выбирала наиболее подходящие.

Рост: 160–170.

Телосложение: стройное.

(Или нормальное? Я была нормально стройная. Не болезненно худая. Что тут сказать?)

Цвет волос: светлый.

Волосы: длинные (по крайней мере, достаточно длинные).

Цвет глаз: серый.

Возможно, и нет. Голубовато-зеленые. Ну да все равно. Что-то же надо туда написать. С другой стороны, если я ничего не напишу, вряд ли кто-то подумает, что у меня нет глаз. К ним не подобрать цвет. Они просто есть. Кому какое дело до цвета глаз.

Курение: нет.

Статус: свободна.

Образование: хмм…

Финансовый статус: легко пришло – легко ушло.

В качестве псевдонима я выбрала Плюшевая девочка, пол – женский. Отметила родной город. Написала, на каком расстоянии ищу общения и возраст мужчин.

Я, конечно, не хотела получить сообщения от кого-то знакомого. Я не хотела, чтобы мои одноклассники начали мне звонить.

А какого общения я хотела? Тут надо было решать.

Скажем так, мне надо было принять уже готовые варианты.

Первое сообщение пришло через пару минут после того, как я загрузила анкету.

Оно было очень коротким.

В нем говорилось, что автора опозорили и он хочет встретиться со мной.

Вот и все. Зачем еще стихи слагать?

Ему не глубокие беседы со мной были нужны.

Опозорили. Это сильно сказано. Много гласных. Оно звучало интереснее, когда я представила его в виде итальянской фамилии. Мария Опозорили. Это могла бы быть флорентийская оперная певица.

Я закрыла сообщение и стала перерабатывать вызванный им образ. Затем я снова его открыла и посмотрела на предложенную фотографию. Какой-то чувак играл мускулами перед зеркалом без одежды и без упомянутых выше мускул.

За первые пятнадцать минут я получила восемь сообщений.

Я была к этому не готова. Я не верила, что так популярна.

Я закрыла почту. Только вечером осмелилась снова туда заглянуть.

Всего 62 контакта.

Часть из них была с фотографиями. Я посмотрела одну и остальные тоже посмотрела. Мой ящик был полон торчащих писек и самых невообразимых предложений.

Некоторые рассказывали о себе в деталях. Скорее всего, они отправляли такую же анкету и остальным. Некоторые хотели просто встретиться. По-быстрому. В машине. В отеле. У них дома. У меня дома. В магазине одежды. Где угодно.

Многие спрашивали, сколько мне на самом деле лет.

Я получала вопросы о том, нужен ли мне алкоголь, сигареты или деньги.

Я читала, читала и читала сообщения, которые все приходили и смогла узнать, куда меня хотят отвезти и что со мной желают сделать. Когда я погасила свет и попыталась уснуть, из этого ничего не вышло, потому что перед глазами была карусель из волосатых и бритых органов, которые были присланы, чтобы восхитить и произвести на меня впечатление.

XXV

Я получила сообщение от Сантери, которое удивило меня. Он приглашал меня на прогулку, что было исключительно, потому что он пешком никогда не ходил, а ездил на мопеде. Зимой тоже.

Я не особо любила мопеды. Их запах. Их звук. По правде говоря, в них не было ничего интересного, они гоняли с бешеной скоростью и были уродливые, кроме крошек размером с огнетушитель, эти были еще и смешные.

Я же уже говорила, что мы переписывались?

Периодически. Уже какое-то время. Сантери никогда не пишет непристойности, как это очевидно делают некоторые. Его сообщения всегда банальны, сложносоставные слова он пишет в основном раздельно, но я его прощаю.

На наших встречах раньше всегда была Лила. До этого я была третьей лишней, но, если бы мы остались с Сантери вдвоем, я бы не знала, о чем с ним говорить. Я раздумывала, стоит ли мне пригласить Лилу или по крайней мере рассказать ей, что мы собираемся делать.

Я написала Сантери, что давай.

Отлично.

Это он так ответил.

Мы шли по велосипедным дорожкам, которые разрезали частный сектор, заборы, дворы. В это время года там стояла тишина, да и во все остальные времена тоже.

На земле там и сям виднелись пятна снега, но воздух не был особо зимним. Рука Сантери коснулась моей руки. Потом еще раз.

Это была геологическая разведка. Я ответила на это, убрав руку.

Новые касания, новые нарушения границ.

Я не сопротивлялась, совсем нет, так что Сант ери осторожно взял меня за руку, а я сжала его руку. Сначала с опаской. Затем более решительно.

Мы так и шли, не глядя друг на друга, как будто не знали, что наши руки делали там внизу, скрытые от глаз. Мы ничего не говорили, но это лишь слегка раздражало.

Это могло быть из-за того, что я слегка подпрыгивала. Пальцы и пятка отрывались на пару сантиметров от земли, и под ними были уже не велосипедные дорожки, а вата или какой-нибудь газ, который меня поддерживал. Я чувствовала слабость. Немного. В хорошем смысле.

А выглядело, как будто мне по-настоящему плохо.

Это было редкое чувство. Настолько, что мне в голову пришла странная мысль: я делаю что-то не то, и маме не надо меня сейчас видеть.

Наши соединенные руки согрелись (ну или только моя рука, которая к тому же вспотела), но мы не разрывали их, возможно, потому, что оба боялись, что больше руки не найдут друг друга, если сейчас разъединятся. Они еще не успели попрощаться.

При полном взаимопонимании, не говоря ни слова, мы свернули на пустынную площадку и сели на качели. Потом на обледеневшую площадку наверху горки, в маленькую открытую кабинку, которая играла роль башни. Мы разговаривали о том, кто во что играл маленьким, в какие садики мы ходили, при этом мы все еще держали друг друга и это уже начинало казаться смешным. Как будто один из нас намазал ладонь моментальным клеем, но оба стеснялись разобраться с этим делом.

Нам не нужно было прятаться от детей, потому что был вечер, и в парке не было никого, кроме нас. Мимо пробегали спортсмены в блестящих и обтягивающих трико. Некоторые волочили за собой палки.

Мы были предоставлены сами себе. Даже того старого мужчину не было видно, он зимой и летом одиноко сидел на скамейке перед парком и якобы исподтишка лакал пиво. А на самом деле он, наверное, хотел, чтобы кто-нибудь присел рядом и поговорил хотя бы о погоде.

Потом он настал. Момент, которого я имела основания ждать.

Причина, по которой мы были здесь.

Причина для волнения и влажных ладоней.

Сантери справился с собой и спросил, можем ли мы встречаться. Я догадалась, что дойдет до этого.

Я бы разочаровалась, если бы вопроса не последовало.

Ну, я так думала…

И все-таки…

Все-таки я сомневалась. Сказать честно: я в ужасе.

Но на такое нельзя ответить иначе. Нет, конечно.

Я не могла испортить такой момент объяснениями в стиле было бы лучше остаться друзьями, хотя бы еще немного, чтобы получше узнать друг друга.

И бла-бла-бла.

Я к такому не привыкла. Быть с каким-то парнем. Ну то есть просто быть. Я не знала, что будет после, если я соглашусь встречаться.

Что нужно делать? На что я соглашаюсь? Что нужно делать чьей-то девушке? Периодически дарить несвежие трусики? Сидеть на корточках в дверях и быстро надевать штаны, если кто-то идет?

Было столько всего, что я хотела сказать, но все, что я смогла ответить, это да, давай.

Два с трудом высранных слова.

Смиренное согласие.

Наверное, я сказала это недостаточно воодушевленно, но Сантери улыбнулся так, как будто взошел на пьедестал почета. Как победитель. Ну хотя бы серебряный медалист.

Он не сделал ничего идиотского. Не попытался поцеловать, ничего такого. Не предложил мне потрогать ему что-нибудь, не попросил задрать кофту, чтобы посмотреть, что там у меня.

Ничего такого.

Нет. Ничего.

Теперь я его девушка.

Я не была хорошей девушкой. Я не заслужила Сантери. Я была нечистая. Была грязь, которую я не могла смыть водой и мылом, даже всеми этими дорогими средствами, которые мама покупала в аптеке. Их тестировали в лучших лабораториях Европы. Поэтому мне немного хотелось плакать, но я держалась.

Мы продолжили прогулку и замедлили шаг у моего дома. Во дворе был только папин внедорожник. Маминого маленького леденца не было.

У стены стояла лопата. Рядом с кустом была забытая с лета скамеечка и велик Йооны. Он не любил мопеды. Ничто не интересовало его меньше, чем двигатели и замасленные руки.

Уличный фонарь не горел. Хорошо. Жалюзи в гостиной были опущены. Очень хорошо. Сосны на противоположном конце улицы были безмолвны и неподвижны, я различала только их темные силуэты.

Так…

Что дальше…

Слов люди придумали много, но некоторые трудно выговорить.

Я поцеловала Сантери в щеку, чтобы он меня отпустил. Он так и остался стоять как вкопанный, а я юркнула в дверь, быстро открыла ее и закрыла, незаметно пробралась в прихожую и закрылась в ванной. Раздевшись, я влезла в душевую кабинку.

Включила душ. Долго стояла под теплыми струями. Я делала воду все горячее и горячее. Понемногу окно запотело, и я представила, что перед тем, как я поднимусь наверх, папа развернет газету и объявит из-за нее что-то вроде: «Ты, кстати, знаешь, что вода не бесплатная?» Или: «Если тебе так нравится плескаться, я куплю тебе абонемент в бассейн».

XXVI

Папа открыл дверь моей комнаты и собирался войти, но мгновенно остановился, когда я стала рычать. Я это сделала из принципа.

Я не выносила папу и его тупые шутки. Мне нужен был кто-то, на кого можно было поворчать, а папа был подходящим объектом. У него были мирные намерения, и он не собирался объявлять мне войну.

Он стал отступать. Сделал медленный шаг назад. Он двигался как-то с трудом, но это же свойственно динозаврам.

Он вошел сюда для того, чтобы на него накричали, и он сам, несомненно, это знал. Иногда я переживала, чтобы он не испугался меня слишком сильно и не смылся в какое-нибудь убежище дома, как какое-нибудь трусливое животное, которое не хочет, чтобы его кто-то видел.

Он не успел ничего сказать, потому что я опередила его: «Исчезни уже».

И он исчез. Повернулся и осторожно закрыл дверь, хотя не нужно ему было уходить.

Я знала, что он наконец сходил к врачу по настоянию мамы, что его пару раз смотрели, делали снимки. Ему выписали какие-то таблетки, которые должны были помочь от тремора рук, хотя папа считал, что не было никакого тремора.

Я посчитала деньги. Заначка была в пенале в верхнем ящике письменного стола. Там была стопка полтинников, которые я перетянула резинкой для волос.

Их было всего шестнадцать штук. Восемьсот евро. Все это я заработала сама, невероятно, но факт.

Пересчитывая купюры, я слушала удары собственного сердца. Я положила деньги обратно в пенал, пенал в ящик и закрыла ящик на ключ. Ключ я спрятала в маленькую фарфоровую туфельку на верхней книжной полке. Туфельку я купила когда-то на каникулах в поездке.

Я понюхала пальцы. Они пахли деньгами.

Я пошла вымыть руки, затем зарылась в постель. Я сгребла Йере и Йири в объятия и погрузилась с ними глубоко под одеяло. Я гладила мягкую шерсть Гава, ощущала, как простыни ласкают мои голые ступни и наслаждалась тем, что все мои любимые существа рядом.

Моей стае было все равно, в каком я настроении и что слетает с моего языка. Моя стая не боится, если я плачу и кричу, выговариваясь обо всем, что приводит меня в ярость. Никто из них ни разу не сказал: «Попытайся взять себя в руки!»

Разве не так? Вы любите меня такой, какая я есть?

С вами мне не надо притворяться.

Совсем не надо.

XXVII

Яс легкостью получала деньги. Мне ничего особенно не надо было делать. Я встречалась с мужчинами, позволяла им смотреть на меня и трогать, но не больше, только то, что я сама хотела. Они платили за то, чтобы я провела с ними пару минут. Я выбирала, с кем я буду и за какую цену.

Лила давала незнакомцам трогать себя. Я делала то же самое, но за вознаграждение. Я была умная, а она глупая. Вот так просто. Я была успешна, а она неудачница.

Так я думала, но иногда меня наполняли сомнения.

Я могла бы сделать так, чтобы ничего этого не происходило, но я не хотела. У меня были свои правила, и тому, кто со мной играл, приходилось играть по ним.

Однажды, на дискотеке младшей школы мальчишки на танцполе образовали кольцо вокруг меня и зажали в нем, как будто хотели проверить, та ли это девочка, с которой они играли в школьном дворе в футбол, по-прежнему ли она одна из них?

По их мнению, это была игра. Конечно. Я была слишком смущена, чтобы им что-то сказать.

Такого больше не случалось.

Я контролировала ситуацию.

Вместе с тем, я довольно часто думала, что мне нужно заканчивать. Это было не просто. Я воображала, что мое объявление упокоится под грудой более свежих, но получала все новые и новые сообщения, от новых мужчин и от тех, с кем уже встречалась.

Бо́льшую часть я оставляла без ответа. Иногда за этим следовали вспышки злобы, они беспокоили меня.

Дело было в том, что я могла выбирать. Я могла решать, кому отвечать. Я всегда спрашивала, что мы будем делать при встрече, и если чувак производил впечатление чокнутого, я забывала о нем, потому что не имела никакого желания знакомиться с кем-то, кто мне не нравился.

Кроме того, у меня был парень. Он не знал, чем я занимаюсь.

Я не занималась этим так уж часто, на самом деле.

Только иногда. Не много раз за зиму. Не очень много раз.

Разве это не смягчающее обстоятельство?

У меня была тайна, но у кого их нет.

Поразительно, сколько всего я делала без ведома родителей. Никто ни в чем не мог меня заподозрить ни папа, ни мама, ни Лила, ни Сантери, никто.

Нет, конечно, нет. Я была хорошо воспитанная домашняя девочка, отличница, которая на уроках тянет руку, сдает все вовремя и пишет такие длинные работы на контрольных, что нужна дополнительная бумага.

Как раз таких любят учителя.

И как можно заподозрить, что я могу делать что-то, кроме уроков в свободное время?

Только мои плюшевые друзья знают, кто я и какая я, потому что по вечерам я рассказываю им все.

Они знают, что временами я испытываю отвращение к себе и презираю тех, с кем встречалась, с некоторыми больше одного раза, ну и что с того.

Но и они не все знают. Они видят мои руки под одеялом, но не то, чем они там заняты. Они не видят, как мои пальцы оттягивают резинку пижамы, продвигаются ниже, ощупывают гладкую кожу и опускаются вдоль участка, на котором выросли волосы за одну весну, которые я подбриваю по краям маминой бритвой. На этом месте появляются красные пупырышки, как прыщи, но лучше так, чем все эти щекотные волосы.

Я касаюсь себя между ног. Кожа там как два скользких слизняка, охраняющих проход. Давление на них ощущается чем-то прекрасным и плохим, заставляет меня забыть обо всем. Именно этого я хочу, хочу быть в другой реальности, где я больше не ученица, коллекционирующая хорошие оценки. Там я могу быть кем хочу и когда хочу.

Гав, не смотри сюда! Не смотри на меня так пристально. Сейчас я хочу, чтобы меня оставили в покое.

XXVIII

Я надела полосатые гольфы выше колен. Между ними и шотландской юбочкой остался кусок голой кожи.

На улице было не очень морозно, но мне показалось, что я замерзла, как только вышла во двор. Я быстро замерзаю, поэтому куртка и шапка не особо помогали, раз ляжки остались голыми. Холод проникал глубоко под кожу, и я дрожала. Я знала это заранее. Я дрожала, хотя была еще внутри.

Иногда мне кажется, что я похожа на старую бабушку, которая жалуется на холодные конечности и ломоту.

Тот, с кем я собиралась встречаться, любил, когда я одевалась как школьница. Я выглядела как школьница и была школьницей, хотя школьники не одеваются таким образом, а гораздо более прилично.

Я выбрала футболку с коротким рукавом, на ней была хитрая рожа Багза Банни.

Над ней была моя собственная рожа, но такую же улыбку я растянуть не смогла.

Я смотрела на себя в трех экземплярах из трех зеркал, которые висели на стенке в ряд. Как три реки. Каждая из них показывала меня по-разному обрезанной.

Ты горячая штучка. Так мне сказали.

Я не чувствовала себя горячей штучкой. По телеку крутили передачи, в них были такие. Их называли горячими штучками или секси. Бесконечно повторяли эти слова.

Во мне не было ничего такого, что было в них. Ни пушапов, ни выкрашенных в белый цвет волос, ни шоколадной кожи.

Горячие штучки это что-то отдельное…

Но все-таки…

Было трудно поверить, что кто-то считал меня сексуальной. Нет. Этим словом меня никак не обозначить. Извините, уважаемый, вы ошиблись. Вы очень серьезно облажались.

Мне не доставало нарощенных волос и автозагара. Накладных ресниц и отбеленных зубов. Сисек размером с дыни и туфель на шпильках. Всех этих ослепительных вещичек. Длинных ног и восхитительных округлых форм, попы как у Ким[20]. Всего этого не купишь в Tiger[21] и отделе косметики в Токманни.

Я была обычной. Обычной и скучной школьницей в обуви на плоской подошве. Голубушкой.

И все-таки…

Я сфоткала себя и загрузила изображение на свою страницу. Фотка была немного нечеткая. Лица не было видно целиком, одна щека частично отсутствовала. Губки сделала бантиком, как будто целовала камеру.

Прошло немного времени, как я получила первый лайк.

Типа я была шикарной.

Ну да, ну да…

Я была шикарной. Я хотела бы быть. Я хотела слышать это снова и снова. Это всегда звучало здорово и все же немного раздражало, но я без устали слушала комплименты, хотя далеко не всегда им верила.

XXIX

Я лежала в постели, на купленной в Икее железной кровати, и смотрела в потолок. Кровать удлиняли много раз в соответствии с моим ростом. Иногда там был только один матрас, но сейчас было много дополнительных штук. Хорошо, что вокруг были мои товарищи, много лисов и собак, и я посередине, в надежном убежище.

До лета и концерта еще оставалось время. Слишком много времени. Лила еще не вернула мне деньги, ну и что с того. Я не бедствовала.

Я поняла, что жду поездки. Я хотела уехать. Куда угодно. Это была как будто потребность. Обещание чего-то нового. Иного.

Я ждала изменений. Больших изменений. Взрыва, который уничтожил бы все прежнее и помог бы мне пересобраться в новом качестве.

Я болтала и одновременно размышляла. Одинаковая ли кожа на каждом участке тела человека? У каждого человека? Она одинаково теплая и мягкая, независимо от того, черная, белая, красная или что-то среднее?

Наверное, нет разницы, в каком месте я касаюсь кожи другого человека? Или себя? Или где меня трогают?

В коже нет ничего плохого. Не так ли?

Лисички, просыпайтесь! Было бы очень приятно, если бы кто-нибудь из вас мог мне ответить, а не просто оцепенело таращиться стеклянными глазами.

Я размышляла о коже, хотя мне бы надо было размышлять совсем о другом. Я пыталась писать школьное эссе. Вместо этого я грызла карандаш (вдобавок к размышлениям о загадке кожи, об этом я уже много раз сказала). Кончик карандаша уже был расплющен, на нем остались следы от зубов.

Заголовок был такой: «Молодость – наше идеальное время».

Молодость. Ну да. Молодость – это тюрьма, большая часть застрявших в которой планируют побег. И по какой-то причине те, которые начали взрослеть, снова хотят вернуться обратно. Они хотят еще срок, хотя один уже отмотали.

Не знаю. Мысль как-то не шла, поэтому я активно обсасывала карандаш в надежде, что он поможет мне придумать что-нибудь остроумное. Какая, блин, комиссия придумывает эти тупые заголовки?

Вошел брат, присел на край кровати. Йоона ввалился в мою комнату прежде, чем я успела предъявить возражения. Я заметила, что в руках у него был Диего, его кот. Это был вожак его стаи.

Диего пришел встретиться с Гавом. Кот и пес, два босса, два друга, у каждого своя стая, за которой надо было присматривать.

Было бы на самом деле круто знать, что думают звери моего брата, если бы можно было их послушать.

Я сдалась и бросила карандаш. Диего и Гав стали общаться, ну то есть я и Йоона, конечно, но мы говорили голосами игрушек, а не своими.

Хотя мы с Йооной довольно часто ссорились, между нашими животными всегда был мир.

Мой брат был для моих плюшевых друзей дядей, а я для его – тетей. И вот мы снова сидим на кровати, говорим звериными голосами и все как раньше, как тогда, когда мы были маленькими. Тогда, когда дела не были такими запутанными, как сейчас.

Вдруг, неизвестно почему, Йоона съехал с катушек. Он собрался заставить меня потерять остатки нервных клеток. Он схватил Тимона за горло и стал скакать с ним по комнате. Я погналась за ним в порыве клокочущего гнева. (Почему злость возникает так быстро, а любовь – медленно? Вот вопрос, по которому я бы лучше написала эссе, чем про дерьмовую молодость.)

Йоона пронесся в библиотеку, оттуда в папину и мамину спальню и обратно на второй этаж. «Дай сюда!» – заорала я кровожадно. Я хотела вонзить зубы в шкуру Йооны, как когда-то миллион лет назад это сделало чудовище в подгузниках, пришедшее нарушить покой брата, который длился всего пару лет.

«Тимон не хочет быть с тобой», – Йоона говорил голосом Тимона.

«Он так не говорит. Прекрати!»

Я попыталась поймать Йоону, но он только перебегал из комнаты в комнату. Потом он скрылся за кухонным столом и нарезал вокруг него круги, удирая от меня.

«Сраный псих!» – кричала я.

«Псих? Да кто тут псих? В этом доме живет только один псих в своей комнате-психушке».

«Не называй меня психом».

«Псих, псих, псих!»

Я заплакала и посреди плача рассмеялась, как только осознала, какие мы глупые, маленькие дети. Слезы и смех живут по соседству.

Чего я все плачу?

Я подумала, что уже слишком старая для этого.

Я подумала, что ревут только в детском саду и по телеку, когда там крутят реалити-шоу. Ничего этим особо не добьешься. Но почему-то эти шоу таковы, что там у чуваков все время глаза на мокром месте. В нормальной жизни никто беспрестанно не плачет.

Когда Йоона вернул мне наконец мангуста, я сидела совершенно онемевшей от всей этой погони и урагана эмоций, захлестнувшего мою голову.

Я ошибалась, или Йоона выглядел как-то странно? Он смотрел на меня не так, как обычно. Немного обеспокоенно. Озадаченно. Я не смогла его раскусить.

XXX

Как-то раз в субботу…

… вероятно, об этом стоит поговорить.

Тогда случилось нечто такое, что я хотела бы забыть.

Вся семья была в сборе дома. Это было исключение. Это нужно было истолковать как предостерегающее предзнаменование.

«Я пойду к Лиле», – объявила я.

Папа что-то пробормотал. Я не была уверена, услышал ли он, что я сказала.

«Ну пока, – сказала мама. – Телефон с собой?»

Она не посмотрела на меня. Она смотрела в компьютер, как будто я была там внутри. Она смотрела на компьютер так, как некоторые смотрят на огонь, загипнотизированные, не отрывая взгляда.

«С собой».

Все хорошо, пока телефон в кармане. Он защищает от всего плохого. Амулет. Талисман. Расширенная страховка. Личный телохранитель.

Конечно, он со мной. Я и мысли не допускала, что кто-то другой станет там ковыряться и взломает пароль.

«Отвечай тогда, если звонят».

«Конечно».

«Никакого «конечно». Если есть телефон, на него надо отвечать».

Как будто она когда-нибудь звонила.

«Ты голодная?»

«Я поем у Лилы».

Лила была удобной отговоркой, когда мне надо было что-то спокойно сделать. Родители не знали ее маму, даже имени ее не знали или номера, поэтому они никак не смогли бы выяснить, там ли я, где сказала. Они не знали, где Лила живет. Они ничего о ней не знали.

«Приходи домой вовремя», – сказала мама.

«Я всегда прихожу вовремя».

Мужчина предложил оплатить поездку в Хельсинки. Мы договорились, что сходим вместе поесть, потому что ему хотелось общества. За вот это вот я получу двести евро.

Это была отличная цена за один обед.

Это было целое состояние. Даже папа не зарабатывал так много за день, хотя у него была довольно большая зарплата.

У папы иногда брали интервью местные газеты, и он рассказывал о доходах и расходах нашего города. Он властвовал над числами и цифрами. Однажды в газете была фотография, где он стоял в светлом жаккардовом пиджаке на фоне ратуши и выглядел растерянным. На самом деле весьма ехидным, потому что у него вообще-то куча дел поважнее, а какой то-то идиот не понимает этого и заставляет позировать на улице.

Папа был пожилой человек и выглядел на фото пожилым человеком. Пожилым и злым. Он на самом деле не такой. Просто пожилой.

Из разговора между мамой и папой (я слышу удивительно много, хотя большую часть времени у меня в ушах наушники) я заключила примерно следующее: папе надо взять больничный. Он ссорился по этому поводу с мамой, насколько это можно назвать ссорой: папа дулся, мама ругалась, на что папа отвечал еще большим молчанием. Как только на него повышали голос, папа превращался в моллюска и закрывался в ракушке, но я не знаю, была ли там жемчужина.

Папа снова был у врача, и врач назначил ему отдых. Пару дней он выдержал дома, пока не устал от собственного общества и объявил, что он абсолютно здоровый мужчина.

Мужчина, с которым я собиралась встретиться, значился в моем календаре под именем П. Э. Это были первые буквы имени и фамилии. П. Э. пожелал, чтобы я выглядела совершенно обычно. Он попросил меня одеться так, как я обычно одеваюсь. Я все-таки не стала надевать спортивные штаны и кроссовки, а предпочла джинсы и футболку, которые специально для этого купила.

Я снова сидела в поезде до Хельсинки. Сидела, как бывалый путешественник. Как скучающий командированный. Как так вышло? За год я съездила в Хельсинки по своим маленьким делам уже черт знает сколько раз. Час туда и час обратно, между этим быстрое свидание, и могу сказать, что никто из моих не знал о моих поездках.

Мы встречались у главного входа в Стокманн. Я сама предложила, потому что это было для меня знакомое место. К нему можно было пройти от станции прямо по крытому переходу через внутренний дворик.

Снова было то же чувство, как и всегда перед такими встречами. Огромное количество бабочек бились в животе и искали выход.

П. Э. был уже на месте. Он узнал меня сразу, как я пришла, потому что он видел мою фотку. Мы довольно официально поздоровались за руку. На нем были джинсы, пиджак и коричневые, дорогие на вид, кожаные ботинки.

П. Э. был, наверное, папиного возраста, ну или почти папиного возраста, но он был одет стильно и выглядел спортивным.

«Пойдем – сразу сказал он, – я забронировал нам столик».

Ресторан был довольно классный – мрачный и спокойный. На столах белые скатерти и бокалы для вина. Неровные кирпичные стены и атмосферные лампы, висящие над столом. Фоном фортепианная музыка из колонок.

Мне захотелось улыбнуться. Все это выглядело таким банальным. Это было как будто из комедии третьего сорта.

«Что такое?» – спросил П. Э.

«Ничего», – ответила я, пытаясь подавить смех. Обычно я не смеюсь, конечно, но когда все-таки смеюсь, то в очевидно неподходящих местах. Иногда я смеюсь от досады. Это довольно странно.

Когда мы вошли, мне казалось, что на нас все смотрят. Всегда одно и то же – всегда я думаю, что люди смотрят, но на самом деле никто никогда ничего не замечает. Все поглядывают по сторонам в новом месте, вероятно потому, что немного напуганы. Они смотрят на других людей и предполагают, что они там себе думают. А такое делает нас слепыми к окружающим.

Опять мои мысли перескочили на другое.

Такое иногда случается. Я где-то, но не в своем теле.

Мы были как папа и дочка. Мы вместе пришли поесть, может, потому, что в холодильнике не оказалось еды. Хорошая причина для роскоши посреди будней.

Такое невинное свидание. Минута праздника у двух близких людей. Обмен обычными предсказуемыми фразами. Папа спрашивает, как дела в школе. Дочь отвечает, что очень хорошо. Так и должно быть, продолжает папа, одновременно раздумывая над важным совещанием следующим утром.

Официант протянул нам меню и рассказал, какие сегодня предлагаются блюда дня. Он тоже не смог разглядеть в нас ничего необычного. Напрасно было воображать, что кто-то заметит, что рядом происходит что-то запрещенное и неординарное.

Это знали только мы двое. Хотя бы мы.

Я листала меню в кожаной обложке. В нем были блюда, которые я совершенно не хотела видеть на своей тарелке.

«Можем взять какие-нибудь закуски», – предложил мужчина.

«Давай».

«Как насчет улиток с чесноком? Он здесь действительно хороши».

Я не сказала «буэ», хотя именно так подумала.

«Может, что-нибудь другое».

«Здесь есть еще запеченные на гриле баклажаны и тыква. Неплохой вариант. Советую».

Лицо мужчины было слегка загорелым. Слегка красным. Голова не имела признаков залысин. Широкие ладони и сухие пальцы, на левом безымянном золотое кольцо, которое так плотно сидело, что его вряд ли можно было снять.

Я подумала, что возьму только основное блюдо. Но в меню не было ничего, что я захотела бы положить себе в рот.

Утиные грудки. Какая-то странная рыба. Свиная шея…

«Я не голодна. Я бы взяла только десерт».

Квартира П. Э. располагалась в солидном каменном доме в пешей доступности от Маннергейминтие[22]. Я посмотрела на имя на почтовом ящике. Обычное, каким оно могло быть и было. Такое, наверное, имеют тысячи. Оно не начиналось с Э.

П. Э. предложил, чтобы мы зашли к нему, хотя договаривались мы только на обед. Он захотел, чтобы мы еще немного побыли вдвоем и поболтали. Он заплатит дополнительно.

Почему бы и нет?

В квартире была спальня и гостиная, объединенная с кухней. Столешница из камня и встроенная техника, которой вряд ли часто пользовались.

Наверное, П. Э. не часто ест дома. С кем, подумалось мне. А также я подумала, как его зовут на самом деле.

Он начал говорить. Говорил он непрерывно. Ну и что такого. Он платит мне за время, поэтому я способна выслушать его, хотя рассказывает он не особо интересно.

П. Э. рассказал, что его семья живет в маленьком городке на западном побережье, а он сам проводит недели в Хельсинки, потому что тут работа. Он ездит домой на выходные, и там у него дел побольше, чем в будни, потому что нужно возить детей на занятия и все такое.

Он налил вина в два бокала и протянул один из них мне.

«Чин-чин», – сказал П. Э. и чокнулся со мной.

Он принялся рассказывать о работе, а я слушала. Он работал в фирме, которая делала какие-то программы, я не поняла, какие и для кого. Какие-то компьютерные штуки. Он хотел об этом говорить и думал, наверное, что мне очень интересно, поэтому я подавляла зевки.

Я слушала и кивала. П. Э. использовал незнакомые слова. Они, судя по всему, были связаны с его работой. Он почти все время изъяснялся на литературном финском, но периодически пересыпал его словечками вроде «че» или «типа» и другими, которые используют подростки моего возраста. Возможно, он пытался произвести впечатление молодого, современного и вообще такого интересного чувака.

«Ну ты же понимаешь», – произнес он пару раз.

Мне надо было сосредотачиваться, чтобы понимать хоть что-то, о чем он рассуждал.

Вино было темным и вязким, как кровь. Я немного пригубила, но мне не понравилось. Я больше не хотела его пить.

«Садись сюда поближе, – попросил он. – Садись же».

Я придвинулась по дивану ближе.

«Еще чуть-чуть ближе».

П. Э. держал в одной руке бокал, а другой гладил мои волосы. Указательным пальцем он провел по моей щеке.

«Ты милая, – сказал он. – Может, выпьешь еще вина?»

Я не хочу вспоминать, что произошло дальше. Я даже вам не очень хочу это рассказывать, мои дорогие пушистики, потому что это вас, вероятно, расстроит.

Скажу только, что после того, как мы посидели немного рядом, он погладил мои руки и щеки, а потом придвинулся близко к моему лицу и спросил, может ли поцеловать меня.

Я усмехнулась.

А потом он…

Следует ли мне рассказывать?

Вы, звери, вылизываете друг друга. Вы, мои дорогие плюшевые друзья. Выгрызаете блох из шкурок, оказываете дружеские услуги, вылизывая попу товарищу.

Ну вы поняли.

Этот мужчина целовал меня. Сначала в щеку. Я отклонила голову, но это только завело его, и он начал облизывать мне ухо, как какая-нибудь тупая дворняга. (Нет, Гав, не пойми меня неправильно! Ты не тупой. Совсем нет!)

Он поведал, чего он хочет. Он хотел делать со мной то, что делают друг с другом животные.

Штуки, которые вы делаете. Для вас это было бы, конечно же, абсолютно естественно.

В автомате я купила билет на последний поезд. Занавески мятного цвета, синие круги и желтые точки на обивке сидений. Кое-где уставшие путники. У кого-то с собой рюкзак, гитара на верхней полке, одна потрепанная спортивная сумка. Слипающиеся глаза, слюна сонно течет по подбородку.

Счастливые.

Поезд шел сквозь черную ночь и останавливался на маленьких станциях, на которых никто не входил. За окнами темнота. Много темноты.

Внутри у меня был ком, и кузнец железных рельс выковывал его все больше. Ком был там с недавних пор и не соглашался никуда укатываться. Были дни, когда я его совсем не чувствовала, как будто его там и не было, но потом он сам заявлял о своем присутствии – давил изнутри на грудную клетку.

На том месте, где я сидела, была только оболочка. Я была где-то в другом месте. В сущности, я не знала, кто я. Кто-то, кому дали попользоваться телом юной девушки, и кто позволил ей делать, что вздумается, то, чего делать не стоило бы.

Йоона был на кухне и делал бутерброды, когда я пришла домой. Он спросил, где я была. Сказал, что я явилась довольно поздно.

Да так, везде. Так я ответила. Добавив, что с Лилой.

«Ааа», – протянул Йоона.

Когда-то дома было правило, что в кровати надо быть в одиннадцать и соблюдать полную тишину, но, похоже, оно уже утратило свою силу. Может, правила вообще больше не было, а мне не сказали.

Йоона больше ничего не спрашивал, но выглядел подозрительно. Я поняла это по выражению лица и по тому, что он просто задавал мне вопросы, а не пытался разозлить.

XXXI

Дорогие мои пушистики! Вы на своем месте в кровати. А куда же вы денетесь?

Мне не надо вас кормить и выгуливать. Вы не царапаетесь и не лижетесь, если я этого не хочу. И вы ничего от меня не хотите, просто принимаете меня такой, какая я есть.

Я надела Йири рубашечку, которую сделала из рваного шерстяного носка. Зимний костюмчик. Это была простая портновская работа, которую я могла сделать сама. Мне нужно было только обрезать носок и добавить маленькие дырочки для лап.

Я одела также Йере и Йюри.

Потом я расчесала каждого члена своей стаи пальцами. Поболтала с братцами лисами, а они поговорили со мной. Никто, кроме меня, не выслушает их пустяковые печали.

У них произошла ссора (рассказал Йере) по поводу того, кто из них старший (Йири утверждал, что он). Затем они начали мутузить друг друга, лапы вперед (особенно Йюри). Я встала между ними и сказала, чтобы успокоились и оградили друг друга от синяков.

Хотя нет уверенности, что у них бывают синяки.

Я сама, как плюшевая игрушка. Я – маленькая, симпатичная и мягкая. Меня приятно трогать, я слушаю других и не перебиваю, не ругаюсь, не указываю и вообще веду себя прилично.

Со мной можно играть. У меня большие глаза, я невинный товарищ по играм, которого можно нюхать и трогать.

Я разрешаю другим придумывать правила игры и не возражаю.

Так я на самом деле делаю, хотя пытаюсь убедить саму себя, что игра идет по моим правилам и я всего этого очень хочу.

Я крепко обняла братцев и рассказала им о поездке. Я знала, что они умеют держать язык за зубами, хотя и недоверчиво крутят своими мягкими головами.

Иногда я, конечно, хочу, чтобы они разозлились на меня и приказали прийти в себя.

Хочу и не хочу. Фактически, я не знаю, чего хочу. От себя и других.

Периодически я думаю, что схожу с ума, но это, наверное, в силу возраста. Что-то такое объяснял учитель по гигиене, а я послушно записывала. Ну конечно. Я хотела получить самые высокие баллы за контрольную.

Я по очереди подняла всех своих друзей к лицу и понюхала их. Каждый пах по-своему, и я бы отличила каждого по запаху даже с закрытыми глазами.

Я очень хочу, чтобы весна скорее пришла. Мама об этом ноет, наверное, с января. Она поставила на стол лампу для светотерапии и наслаждалась завтраком в ее обществе. Свет улучшал ее настроение.

Мне вообще все равно. Я жду только, чтобы школа закончилась, потому что летом все изменится. Летом я начну новую жизнь.

Так я решила.

Точнее я не могла сказать, что означает новая жизнь.

XXXII

Учительница по финскому остановила меня в коридоре. У нее была юбка в клеточку и яркий блейзер. Ходячая картина. Черный и белый не входили в ее палитру.

У нее была особая походка. Казалось, как будто ее ноги заплетались, как будто она шла по собственным следам, но ей все никак не удавалось упасть, хотя мы все этого очень желали, а некоторые даже держали пари.

«Эмилия».

«Да».

Я повернулась к ней и стала слушать. Я принялась вспоминать, нужно ли было уже сдать рецензию на книгу. Обычно я внимательно следую расписанию.

«Я по поводу твоего эссе. Оно произвело впечатление. Оно глубокое».

«Спасибо».

«Очень выразительное представление ценностей современного общества».

Я стала соображать, о чем это она. Потом я поняла, что причиной этой неожиданной похвалы была «Молодость – наше идеальное время».

Было ощущение, что прошла уже вечность с его написания.

«Я подумала, что ты могла бы держать речь на выпускном».

«Ага».

«Ты могла бы рассказать о том, что написала. У тебя хорошие мысли. Очень зрелые. Или можешь даже прочитать часть эссе».

«Ну, не знаю».

Ох боже мой. Этот текст представлял собой слащавый треп. Просчитанные клише за клише, заимствованные умные высказывания. Именно так получают высокие баллы за эссе.

«Подумай. По-моему, ты лучший выбор в качестве спикера. Как ты помнишь, на празднике обязательно выступает девятиклассник. Я уже поговорила об этом с директором».

Наверное, тогда отказаться нельзя.

Или можно, но я вроде как не собиралась этого делать.

Я обнаружила себя произносящей «угу». Это похоже если не на вдохновленное согласие, то, по крайней мере, на утвердительный кивок.

XXXIII

Мы болтали в кровати у Сантери. Там как раз помещались двое рядышком. Мы лежали на спине и смотрели в потолок, держались за руки и, по правде говоря, все это выглядело смешным, потому что по какой-то причине ни у кого не было к другому никакого дела.

Ничегонеделание длилось долго. Сантери первому это надоело, и он повернулся на бок. Его губы приблизились к моим, и я ощутила, как мое тело напряглось. Я поцеловала его в ответ и быстро отодвинулась.

Этого ему не хватило.

Он снова поцеловал меня. Дольше.

Мне показалось, как будто я задыхаюсь. Сантери вылил на себя некоторое количество дезодоранта и, судя по всему, не только под мышки, но на все тело. Он пах как фруктовый отдел в магазине, только помноженный на десять.

Мы стукнулись зубами, и мне стало смешно.

Когда он положил руку мне на живот, я встала с кровати и сказала, что мне пора домой.

«Может, останешься еще немного?»

Сантери выглядел разочарованным. Он, скорее всего, пытался понять, что сделал не так. Ответ был такой: ничего.

«Нужно идти».

«Уже? Останься еще ненадолго».

«Да нет, просто нужно».

Проблема была во мне и только во мне. Во мне, в Эмилии, которая отправляла незнакомым мужчинам свои фотографии и сидела с ними в машинах, проводила с ними время, но которая испугалась, когда ее парень подошел слишком близко.

Наверное, я была немного больна. Я знала, что это так. И не немного.

Я не могла больше быть с Сантери и не могла объяснить ему, почему.

Просто не могла. Он был слишком хороший для меня.

XXXIV

Почему все (и мама тоже) повторяют, как они ждут весну, чтобы света прибавилось. На мой вкус, свет переоценен.

Темнота гораздо лучше. Только весной видна вся пыль и грязь, ибо солнечные лучи проникают внутрь насильно и обнажают весь бардак.

Я произносила свою речь в гостиной перед тренировочной аудиторией. Я посадила свою стаю на диван, они смотрели на меня.

В глаза светило солнце. Вот еще. Я опустила жалюзи.

«Уважаемый директор, учителя и ученики», начала я и заметила, как листок трясется в моих руках.

«Тебе обязательно там говорить?» – спросил Йоона. Он пришел с горой бутербродов. Он всегда ходит с едой в руках по дому, когда мама не видит и не жалуется на крошки.

«Да. И не перебивай меня все время».

«Я хочу сейчас изложить некоторые мысли о молодости…»

«Дамы и господа», – подсказал Йоона.

«Что?»

«Нужно добавить еще: уважаемые дамы и господа. Не только директор и учителя».

«Конечно, я это скажу. Можешь исчезнуть, пожалуйста!»

«И громким голосом».

«Займись собой».

Я не спала ночью перед торжеством. Эта речь меня здорово нервировала. Болел живот. Болела голова. Даже зубы болели.

Потом настал этот день. В школьной рекреации поставили ряды стульев. Перед ними – микрофоны и колонки. Группа семиклассников выступала с композицией Haloo Helsinki[23], которая была для них чересчур сложной.

С другой стороны земного шара. Пампарирурам и все такое.

Оркестр собрали на уроках музыки. Барабанщик был единственный, который играл до этого. Он как-то держал в узде весь придурковатый коллектив.

Но это было именно как-то.

Девятиклассники класс за классом проходили перед публикой за красными розами. Почти каждый мальчик был одет во взятый напрокат темный костюм и рубашку.

Было странно видеть своих одноклассников, одетых как взрослые мужчины. Они были как толпа испуганных бизнесменов без свисающих животов и широченных плеч. Кроссовки и джинсы сменили костюмы, в которых ребята чувствовали себя неуютно.

Я была одета в белое платье. Прекрасная ткань и квадратный вырез.

Я хотела белые туфли на каблуках, с серебряными кольцами в качестве украшения. На пятке была молния, ногу никак нельзя было всунуть, не расстегнув эту молнию.

Мама считала, что белое платье и туфли подходят только для свадьбы. Она согласилась оплатить половину стоимости платья, но белые туфли ради одного мероприятия – нет. Она не поддержала мою идею выйти замуж в ближайшее время.

Я сказала, что куплю обувь сама. «Такие, какие сама захочу», – заявила я. Мама удивилась на какие деньги. Она подумала, что мне не хватит на туфли, но тут она ошибалась.

У меня были деньги, и поэтому я могла делать все, что хотела. Как я уже сказала, я собиралась в Швецию на концерт вместе с Лилой. Я бы купила в Стокгольме такую одежду, какую хочу, потому что у меня были деньги, и никто не мог мне помешать тратить их. Я бы отлично сходила на шоппинг и поела бы в шикарном месте. Посмотрела бы достопримечательности и жила в крутых отелях.

На самом деле я бы никуда с Лилой не поехала. Я бы поехала одна, потому что Лила наконец сказала, после долгих-долгих моих расспросов, что никаких билетов она не купила.

«Что-то, наверное, пошло не так. Эти билеты мне никто никогда не присылал».

Вот так-так.

«Наверное, они были распроданы», – сказала она и запустила руки в волосы. «Билеты не пришли. Двойная бронь или что-то такое. А я разве не сказала об этом раньше?»

Нет. Не сказала. Ты только повторяла: «Когда мы будем в Швеции… на концерте мы будем делать то и это… Так здорово поехать… бла-бла-бла…»

Что мне было на это ответить?

Ничего.

Вместо этого я показала средний палец и могу сказать, что это чрезвычайно редкий жест в моем исполнении.

Может, я полечу в Лондон. У меня есть на это средства. У меня есть средства на что угодно.

Когда все получили свои розы, я прошла к кафедре в своих новых белых туфлях.

Это один из тех моментов, когда ты слышишь собственные шаги и дыхание, и знаешь, что другие тоже это слышат.

Я посмотрела на аудиторию, она заполнила всю рекреацию. Сотни стульев рядышком.

Гордые родители. Мужчины и женщины смотрят, как их отпрыски преодолели еще один этап в жизни.

Десятки и десятки нормальных семей и отцов семей. Нормальных. Поистине, нормальных. Если бы их жены и дети знали…

Меня начало тошнить. Нужно было собрать волю в кулак. Я это понимала, конечно.

Но все эти благостные рожи. От их взглядов мутило.

Я только раздумывала, какой дрянью заполнены вылизанные у парикмахера и уложенные к празднику головы. У меня была аллергия на приличных отцов семейств и их абсолютно ничего не подозревающих приличных жен.

Я увидела среди толпы своих папу (каким сонным он выглядел) и маму в новехоньком платье и с прической.

Мама, кажется, сидела в телефоне. Ухаживала за фермой, скорее всего.

Я увидела Сантери. Моего парня.

Было как-то не очень смотреть на его улыбающуюся и невинную физиономию. Было ощущение, что я обманула его и многих других.

«Уважаемый директор и учителя. Уважаемые дамы и господа. Уважаемые…»

И как-то я довела свою речь до конца.

XXXV

Я пошла праздновать окончание школы с Сантери и его друзьями. Мы сначала сидели в парке на покрывалах, на газоне, который еле-еле пробивался из-под земли.

У меня были наушники, само собой. Кто-то играл в тарелку, у многих явно были с собой напитки в рюкзаках. Сантери получил от мамы бутылку шампанского, но не знал, как ее открывать.

Потом пошлялись по городу.

Довольно невинно.

И одна домашняя вечеринка, где всем сорвало крышу.

Мама пыталась дозвониться пару раз, но я не ответила. Потом папа звонил. Вот это странно.

Я не смогла сказать Сантери, что нам нужно расстаться, что я не подходящая девушка для него и для всех остальных.

Я пришла домой вовремя, потому что ужасно устала. Я не смогла веселиться. Сантери хотел силой увести меня с собой, и мы поссорились из-за того, что я такая скучная и не хочу тусоваться всю ночь и делать всякое клевое.

Я очень устала. Казалось, что я смогу проспать сутки. Сама речь и ее планирование так вымотали, что я была выжата как лимон.

Я удивилась, что дома что-то происходит, потому что мама и папа сидели на диване с серьезным видом. Почему они еще не спали? Почему мама не возделывала свой огород на компе?

Может, бабушка умерла? Это первое, что пришло мне в голову. Бабушка слегка перепраздновала и затем навернулась.

Мамин компьютер был, естественно, открыт, но она не смотрела в него.

Папа ничего не сказал. Он делегировал все реплики маме. Он сделал это много лет назад. Себе он оставил роль комментатора. Они оба сидели на диване рядышком и были очень обеспокоены.

«Подойди сюда, – попросила мама. Ее голос был серьезным, как у какого-нибудь диктора новостей. – Сядь».

Я осталась стоять у дивана. Я не могла поверить тому, что увидела. Это не могло быть правдой.

На компьютере была открыта страница с моим объявлением.

Мне показалось, будто я упала с высоты. С очень большой высоты.

«Эмилия, будь добра и расскажи нам, что это значит».

«Что именно?»

Эмилия. Мама произнесла это как-то официально.

Слова, которые я пыталась произнести, застряли в горле.

«Ты это видишь? Йоона показал нам эту страницу».

Йоона. Я могла бы задушить его за это. Зарезать и задушить.

В каком угодно порядке.

И я посмотрела. Посмотрела на свое фото. Мой брат нашел меня в интернете и показал родителям. Невинно сообщил: «Очень интересно, что эта девушка похожа немного на Эмилию. И смешно, что фотография сделана в нашей прихожей».

Черт бы его побрал… Я могла бы, например…

Мама повторила вопрос: «Объясни нам, что это значит?»

«Ничего».

Так я ответила. Волны холодного пота накрывали меня.

«Тебе ничего не знакомо на этой фотографии? В этой девушке? В месте, где сделано фото?»

Что тут ответишь. И я молчала.

«Эти фотографии сделаны здесь. У нас дома. И на этих фотографиях…»

Мама перевела дыхание и собралась.

«Господи… ты же только… только ребенок, – сказала мама и запустила руку в волосы со свежим мелированием в честь сегодняшнего праздника. – Что я сделала не так? Что мы сделали не так. Нам нужно рассказать об этом… Нам нужно… мы обязаны…»

Ее голос дрожал. Папа попытался что-то сказать, но не успел, и хорошо. Он протянул руку к маминым плечам, но на всякий случай убрал обратно.

Я больше не могла это слушать.

Папа, мой папа, скорее всего, прочитал мой текст к фото, потому что ни один текст от него не укроется.

Мама увидела мои фотографии, и это было уже слишком, и, наверное, именно поэтому белые стены нашего дома и графика в алюминиевых рамках начали вращаться вокруг меня, хотя я особо ничего не пила.

Я… я не…

Что, скажите на милость, я могла ответить?

XXXVI

Краска стыда начала заливать мои щеки красными пятнами. Я почувствовала это. Жар на щеках. Я побежала в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Нырнула в кровать и забаррикадировалась одеялом вместе со своими игрушками, обнимая их под мышками. Я поняла, что плачу, хотя решила больше никогда не плакать.

Я слышала, как мама громко причитает и говорит про полицию и социальные службы.

Я услышала, как открылась дверь.

Я закричала, что не надо заходить и что оставьте меня в покое, но, дорогие мои плюшевые друзья, вам я могу сказать, чего я на самом деле желала. Я желала, чтобы тот, кто открыл дверь, не испугался моего гнева и не развернулся, а просто сказал, что не надо, перестань, ничего страшного, обойдется, мы придумаем что-нибудь, совсем не надо бояться, мы тебя ни в чем не обвиняем, мама любит тебя так же, как и раньше, и папа тоже любит. Я нуждалась в чем-то таком. Я представляла, представляла, представляла изо всех сил, что сейчас случится, и картинки были все время хорошие, если не выходили из-под контроля, и я больше ничего не понимала и не знала, и было смешно даже, потому что я чувствовала, что это хорошо, то, что происходит, хотя и была в абсолютной панике и прижимала к себе Гава так, что он едва мог дышать.

Я стала ждать того, что должна была выслушать, потому что я, конечно, заметила, как рассердилась мама. От меня ничего не останется после урагана ее крика, и я подумала, что надо зажать уши, чтобы ничего не слышать, ничего о том, как я могла быть такой тупицей, и безмозглой, и сумасшедшей, и глупой, и безответственной, и все остальное неправильное, и как ей за меня стыдно.

Ожидая атаку, я услышала, как заскрипела кровать: кто-то сел рядом. Я почувствовала руку в своих волосах. Эта рука стала тихонько гладить меня по голове.

Примечания

1

В Финляндии 10-ти балльная система оценивания в школах, пятибалльная в вузах (здесь и далее примечания переводчика).

2

Тростник, из которого изготавливают различную мебель и аксессуары для дома.

3

Популярный магазин мебели Sotka.

4

Дорогой магазин дизайнерской мебели различных брендов.

5

Художественный центр в Мянтухарью.

6

Один из лучших университетов в Скандинавии по направлениям компьютерные технологи, изучение природных ресурсов, бизнес и искусство.

7

Самый известный универмаг Лондона. Он считается одним из самых больших и модных универмагов мира.

8

Скорее всего, речь идет о памятнике учительнице Хельви Хонка перед входом в городскую библиотеку города Коуволы. На гранитном постаменте возвышается бронзовая фигура пожилой женщины в скромном платье.

9

Имеется в виду м/ф «Король Лев».

10

Средство для крепления объявлений или иных материалов на стену. Широко применяется в школах, офисах.

11

Linnanmäki – парк развлечений в Хельсинки.

12

Itäkeskus – торговый центр, расположенный в районе Итякескус города Хельсинки у одноименной станции метро.

13

Vappu Marjaana Pimiä – финская радиоведущая и телеведущая.

14

Eino Leino – финский поэт, прозаик, драматург и переводчик, реформатор финского литературного языка.

15

Социальная сеть вопросов и ответов.

16

Население государства Демократическая Республика Конго.

17

Финское mökki переводится как «избушка», «маленький домик».

18

Tokmanni – сеть универмагов-дискаунтеров.

19

K-Market считается одной из крупнейших финских торговых сетей и их магазины есть практически во всех городах страны.

20

Имеется в виду американская модель и звезда реалити-шоу Ким Кардашьян.

21

Датские магазины Flying Tiger.

22

Центральный проспект в Хельсинки.

23

Поп-рок группа из Финляндии. Была основана в Хельсинки в 2006 году. Ее альбомы III и Maailma on tehty meitä varten (2013) стали платиновыми.

Content

Юкка Бем
Плюшевая девочка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

Примечания