М. Л. Рио

Словно мы злодеи

Множеству странных и чудесных лицедеев, которых мне повезло называть своими друзьями (клянусь, это не про вас)

Акт 1

Пролог

Я сижу, прикованный наручниками к столу, и думаю: «Когда бы не запрет / На разглашенье тайн моей темницы, / Поведал бы такое, что любой / Пустяк терзал бы душу»[1]. Охранник стоит у двери, наблюдает за мной, будто ждет, чтобы что-то произошло.

Входит Джозеф Колборн. Он уже начал седеть, ему почти пятьдесят. Раз в несколько недель я с удивлением вижу, насколько он постарел, – а он понемногу стареет, раз в несколько недель, уже десять лет. Он садится напротив меня, скрещивает руки на груди и произносит:

– Оливер.

– Джо.

– Мне сказали, слушания по условно-досрочному прошли в твою пользу. Поздравляю.

– Я бы сказал спасибо, если бы думал, что вы всерьез.

– Ты знаешь, я считаю, что тебе здесь не место.

– Это не значит, что вы считаете меня невиновным.

– Нет.

Он вздыхает, смотрит на часы – все те же, он их носит с тех пор, как мы познакомились, – как будто я ему надоедаю.

– Так почему пришли? – спрашиваю я. – Все с той же подоплекой, дважды в месяц?

Его брови образуют толстую черную линию.

– «Подоплека» – это прям охренеть в твоем духе.

– Ну, можно изъять мальчика из театра, все такое.

Он качает головой со смесью веселья и раздражения.

– И? – говорю я.

– И – что?

– «Виселица – дело благое. Но чем именно? Это благое дело для тех, чье дело зло»[2], – отзываюсь я, решив заслужить его раздражение. – Зачем вы здесь? Пора бы уже понять, что я вам ничего не расскажу.

– Вообще-то, – говорит он, – думаю, на этот раз мне удастся тебя переубедить.

Я выпрямляюсь.

– Как?

– Я ухожу со службы. Продался, нашел работу в частной охране. Детям надо образование оплачивать.

Пару секунд я просто таращусь на него. Мне всегда казалось, что Колборна придется усыпить, как злого старого пса, прежде чем он уйдет с поста шефа.

– И как это должно меня переубедить? – спрашиваю я.

– Все, что ты скажешь, будет не для протокола.

– Тогда зачем суетиться?

Он снова вздыхает, и морщины на его лице становятся глубже.

– Оливер, меня не волнует наказание преступника, уже нет. Кто-то отсидел, а при нашей работе такое удовлетворение не часто получаешь. Но я не хочу уйти в отставку и еще десять лет гадать, что именно произошло десять лет назад.

Сперва я молчу. Эта мысль мне нравится, но доверия не вызывает. Я осматриваю мрачные шлакоблоки, крошечные черные видеокамеры, смотрящие вниз из каждого угла, охранника с неправильным прикусом, выставившего вперед нижнюю челюсть. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и представляю себе весеннюю свежесть Иллинойса, представляю, каково будет шагнуть наружу после того, как треть жизни давился затхлым тюремным воздухом.

Когда я, выдохнув, открываю глаза, Колборн пристально на меня смотрит.

– Не знаю, – говорю я. – Я выйду отсюда, так или иначе. Не хочу рисковать, не хочу сюда вернуться. По-моему, надежнее не будить спящих собак.

Колборн беспокойно барабанит пальцами по столу.

– А скажи-ка мне, – говорит он, – бывает, что ты лежишь в камере, смотришь в потолок, пытаешься понять, как ты здесь оказался, и не можешь уснуть, потому что никак не прогонишь воспоминания о том дне?

– Каждую ночь, – без иронии отвечаю я. – Но вот в чем разница, Джо. Для вас это был всего один день, а дальше все пошло как обычно. А для нас – один день и все последующие.

Я подаюсь вперед, опершись на локти, мое лицо оказывается всего в нескольких дюймах от его лица, так что он слышит каждое слово, когда я понижаю голос:

– Вас, наверное, так и жрет изнутри то, что вы не знаете. Не знаете кто, не знаете как, не знаете почему. Но вы и его не знали.

У него странное лицо, как будто его тошнит, словно я вдруг сделался несказанно мерзким и на меня страшно смотреть.

– Ты все это время хранил тайну, – говорит он. – Кто другой с ума бы сошел. Зачем?

– Хотелось.

– И по-прежнему хочется.

У меня за ребрами веско стучит сердце. Тайны тяжелы, как свинец.

Я откидываюсь назад. Охранник смотрит безразлично, как будто мы – чужие люди, говорящие на чужом языке, о чем-то далеком и незначительном. Я думаю об остальных. В кои-то веки о нас. Мы натворили много зла, но оно было необходимо – или так казалось. Годы спустя, оглядываясь назад, я уже не так уверен, что без него нельзя было обойтись, и теперь я думаю вот о чем: смог бы я объяснить все Колборну, все мелкие извивы и, повороты и финальный эксод? Я разглядываю его открытое, ничего не выражающее лицо, серые глаза – от них теперь расходятся гусиные лапки, но смотрят они так же ясно и твердо.

– Хорошо, – говорю я. – Я расскажу. Но вы должны кое-что понять.

Колборн не шевелится.

– Я слушаю.

– Во-первых, я заговорю, только когда выйду отсюда, не раньше. Во-вторых, все это не вернется ни ко мне, ни к кому-либо еще – никакой двойной ответственности. И, наконец, это не извинение.

Я жду от него какого-то отклика, кивка или слов, но он только моргает, молчаливый и неколебимый, как сфинкс.

– Ну что, Джо? – спрашиваю я. – Вы это выдержите?

Он холодно, коротко усмехается:

– Да, думаю, выдержу.

Сцена 1

Время: сентябрь 1997 года, мой четвертый, выпускной курс в Классической консерватории Деллакера. Место: Бродуотер, Иллинойс, в целом незначительный городок. Осень пока стоит теплая.

Входят исполнители. Тогда нас было семеро, семь юных талантов, которых ждало необъятное бесценное будущее, хотя видели мы не дальше книжек у себя под носом. Нас всегда окружали книги, слова, поэзия, все яростные страсти мира, переплетенные в кожу и коленкор. (В том, что случилось, я отчасти виню именно это.) Библиотека Замка была просторным восьмиугольным залом, заставленным вычурной старинной мебелью; вдоль его стен шли книжные полки, убаюкивающее тепло поддерживал внушительный камин, горевший почти постоянно, независимо от температуры снаружи. Часы на каминной полке пробили двенадцать, и мы один за другим заворочались, как семь оживающих статуй.

– Глухая полночь[3], – произнес Ричард. Он сидел в самом большом кресле, как на троне, вытянув длинные ноги и поставив пятки на каминную решетку. Три года в роли королей и завоевателей научили его сидеть так на любом стуле, на сцене или вне ее. – А к восьми часам нам должно стать бессмертными.

Он со стуком захлопнул книгу.

Мередит, свернувшаяся по-кошачьи в углу дивана (в другом, как пес, развалился я), потеребила прядь длинных темно-рыжих волос и спросила:

– Ты куда?

Ричард: «Устав от дел, спешу скорей в кровать…»[4]

Филиппа: Не начинай.

Ричард: Рано вставать, все дела.

Александр: Можно подумать, он волнуется.

Рен, сидевшая по-турецки на подушке у огня и не замечавшая, что вокруг нее идет перепалка, сказала:

– Все выбрали фрагменты? Я никак не решу.

Я: Может, Изабеллу? Изабелла у тебя безупречная.

Мередит: «Мера» – это комедия, бестолочь. Мы прослушиваемся для «Цезаря».

– Не понимаю, зачем нам вообще прослушивания. – Александр, скрючившийся над столом в темной глубине зала, потянулся к бутылке скотча, которая стояла у его локтя. Налил себе, выпил залпом и сморщился, глядя на нас. – Я бы раскидал всю эту хрень хоть сейчас.

– Как? – спросил я. – Я сроду не знаю, кем окажусь.

– Это потому что тебе дают роль в последнюю очередь, – сказал Ричард. – Что останется, то и дадут.

Мередит цокнула языком:

– Кто мы сегодня? Ричард или Дик собачий?

– Плюнь на него, Оливер, – сказал Джеймс.

Он сидел один, в самом дальнем углу, не желая отрываться от своего блокнота. На нашем курсе он всегда занимался серьезнее всех, что (возможно) объясняло, почему он был среди нас лучшим актером и (без сомнения) почему его никто за это не презирал.

– Вот. – Александр вытащил из кармана несколько свернутых трубочкой десяток и пересчитал их, разложив на столе. – Здесь пятьдесят долларов.

– За что? – спросила Мередит. – Хочешь приватный танец?

– А ты что, тренируешься для будущей карьеры?

– В жопу меня поцелуй.

– Попроси как следует.

– За что пятьдесят долларов? – спросил я, чтобы их перебить.

Из нас семерых Мередит и Александр ругались больше всех, и пересквернословить другого было для них обоих предметом какой-то извращенной гордости. Дай им волю, они всю ночь не остановятся.

Александр постучал по десяткам длинным пальцем.

– Спорю на пятьдесят долларов, что прямо сейчас перечислю распределение и не ошибусь.

Мы впятером с любопытством переглянулись; Рен по-прежнему хмурилась, глядя в камин.

– Ладно, давайте послушаем, – с усталым вздохом произнесла Филиппа, будто ее одолело любопытство.

Александр откинул с лица непослушные черные кудри и начал:

– Ну, Цезарем явно будет Ричард.

– Потому что мы все втайне хотим его убить? – спросил Джеймс.

Ричард поднял бровь.

– Et tu, Bruté?

– Sic semper tyrannis, – ответил Джеймс, чиркнув ручкой по горлу, как кинжалом. Так всегда тиранам.

Александр указал на одного, потом на другого.

– Именно, – сказал он. – Джеймс будет Брутом, потому что он всегда играет хороших, а я – Кассием, потому что всегда играю плохих. Ричард и Рен не могут быть мужем и женой, это был бы изврат, так что она будет Порцией, Мередит – Кальпурнией, а тебе, Пип, опять в травести.

Филиппе, которой роль подобрать было труднее, чем Мередит (femme fatale) или Рен (ingénue), вечно приходилось переодеваться мужчиной, когда у нас кончались годные женские роли – что в шекспировском театре бывает часто.

– Убейте меня, – сказала она.

– Погоди, – вмешался я, наглядно подтверждая гипотезу Ричарда о том, что я в процессе распределения ролей вечно остаюсь невостребованным, – а я тогда кто?

Александр осмотрел меня, прищурившись, провел языком по зубам.

– Скорее всего, Октавий, – постановил он. – Антонием тебя не назначат – не обижайся, но ты просто недостаточно заметен. Им будет этот, невыносимый, с третьего курса, как его?

Филиппа: Ричард Второй?

Ричард: Обхохочешься. Нет, Колин Хайленд.

– Потрясающе. – Я уставился в текст «Перикла», который просматривал, наверное, раз в сотый. Таланта у меня было вдвое меньше, чем у любого из них, и я, казалось, был обречен вечно играть второстепенную роль в чьей-то чужой истории. Сколько раз я спрашивал себя, искусство ли подражает жизни, или все совсем наоборот.

Александр: Пятьдесят баксов на то, что распределение будет именно таким. Забьемся?

Мередит: Нет.

Александр: Почему?

Филиппа: Потому что так все и будет.

Ричард со смешком поднялся из кресла.

– Будем надеяться.

Он направился к двери, по дороге потянулся и ущипнул Джеймса за щеку:

– Покойной ночи, милый принц…

Джеймс отбил руку Ричарда блокнотом и снова нарочито за ним спрятался. Мередит, эхом отозвавшись на смех Ричарда, произнесла:

– Ты, когда в сердцах, горячее всех в Италии![5]

– Чума на оба ваши дома, – пробормотал Джеймс.

Мередит потянулась – с тихим многообещающим стоном – и оторвалась от дивана.

– В постельку? – спросил Ричард.

– Да. После того, что сказал Александр, всякая работа лишена смысла.

Книги она так и оставила разбросанными на низком столике у камина, а рядом с ними пустой винный бокал с полумесяцем помады у ободка.

– Доброй ночи, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – Бог в помощь.

Они вдвоем растворились в коридоре.

Я потер глаза, которые уже горели от многочасового чтения. Рен швырнула книгу за спину, через голову, и я вздрогнул, когда та шлепнулась на диван рядом со мной.

Рен: К черту всё.

Александр: Вот это боевой дух.

Рен: Просто прочту Изабеллу.

Филиппа: Просто иди спать.

Рен медленно встала, промаргивая отпечаток огня на сетчатке.

– Наверное, всю ночь буду лежать и повторять монолог, – сказала она.

– Пойдем покурим? – Александр (опять) допил виски и скручивал на столе косяк. – Может помочь расслабиться.

– Нет, спасибо, – ответила Рен, выходя в коридор. – Спокойной ночи.

– Как хочешь. – Александр зачесал волосы назад, воткнул косяк в угол рта. – Оливер?

– Если я помогу тебе его скурить, завтра проснусь без голоса.

– Пип?

Филиппа подняла очки на темя и мягко откашлялась, пробуя горло.

– Господи, как ты дурно на меня влияешь, – сказала она. – Ладно, давай.

Он кивнул, уже на полпути из зала, руки в карманы. Я посмотрел им вслед, немного завидуя, потом снова привалился к подлокотнику дивана. Я пытался сосредоточиться на тексте, в котором было такое количество пометок, что он почти уже не читался.

Перикл: Прощай, Антиохия! Я узнал,

Что люди, не стыдящиеся дел

Черней, чем ночь, из кожи лезут вон,

Чтоб доступ к ним был свету прегражден.

Виною порождается вина.

Как дым с огнем, кровь с похотью дружна[6].

Я вполголоса пробормотал последние две строки. Я знал их наизусть, знал уже не первый месяц, но меня все равно грыз страх забыть слово или фразу во время прослушивания. Я взглянул на Джеймса, сидевшего в другом конце зала, и спросил:

– Ты никогда не думал, знал ли Шекспир эти монологи так же хорошо, как мы, хоть наполовину?

Он отвлекся от того, что читал, поднял глаза и ответил:

– Все время думаю.

Я изобразил улыбку: меня хоть как-то поддержали.

– Что ж, я сдаюсь. Так ничего и не сделал.

Джеймс посмотрел на часы.

– Я, по-моему, тоже.

Я сполз с дивана и направился за Джеймсом по винтовой лестнице в нашу общую спальню – точно над библиотекой, верхнюю из трех комнат в каменной надстройке, которую обычно называли Башней. Раньше здесь был просто чердак, но в семидесятые паутину и хлам убрали, чтобы освободить место для новых студентов. Двадцать лет спустя здесь поселились мы с Джеймсом: две кровати с синими деллакеровскими покрывалами, два уродских старых шкафа и несколько разномастных книжных полок, слишком неприглядных для библиотеки.

– Думаешь, все выйдет, как говорит Александр? – спросил я.

Джеймс стянул футболку, растрепав волосы.

– По мне, все слишком предсказуемо.

– А когда нас удивляли?

– Фредерик постоянно меня удивляет, – сказал Джеймс. – Но последнее слово будет за Гвендолин, как всегда.

– Дай ей волю, Ричард бы играл всех мужчин и половину женщин.

– А Мередит, таким образом, другую половину. – Он прижал ладони к глазам. – Когда у тебя завтра прослушивание?

– Сразу после Ричарда. А Филиппа после меня.

– А я за ней. Господи, я за нее так переживаю.

– Да, – сказал я. – Удивительно, как она не вылетела.

Джеймс задумчиво нахмурился, выпутываясь из джинсов.

– Ну, она покрепче других. Может, поэтому Гвендолин ее и мучает.

– Просто потому, что она выдержит? – спросил я, сбрасывая одежду кучей на пол. – Жестоко.

Он пожал плечами:

– Это же Гвендолин.

– Если бы решение принимал я, я все сделал бы наоборот, – сказал я. – Александра Цезарем, а Ричарда Кассием.

Джеймс откинул одеяло и спросил:

– А я так и буду Брутом?

– Нет. – Я швырнул в него носок. – Ты – Антоний. В кои-то веки я получу главную роль.

– Ты еще будешь трагическим героем. Просто дождись весны.

Я поднял глаза от ящика комода, в котором копался.

– Фредерик опять делился с тобой секретами?

Джеймс лег и закинул руки за голову.

– Ну, допустим, он упомянул «Троила и Крессиду». Ему пришла в голову фантастическая мысль поставить ее как битву полов. Все троянцы – мужчины, все греки – женщины.

– Безумие.

– Почему? Про секс в пьесе не меньше, чем про войну, – сказал Джеймс. – Гвендолин, конечно, захочет, чтобы Ричард был Гектором, но тогда тебе достается Троил.

– А почему вдруг не ты Троил?

Он поворочался, выгнул спину.

– Ну, допустим, я заметил, что хотел бы внести в свое резюме больше разнообразия.

Я уставился на него, не зная, чувствовать ли себя оскорбленным.

– Не надо так на меня смотреть, – сказал Джеймс с оттенком упрека в голосе. – Он согласился, что нам всем не повредит выйти за привычные рамки. Меня достало играть влюбленных дураков вроде Троила, а тебе, уверен, надоело вечно играть второстепенных персонажей.

Я плюхнулся спиной на кровать.

– Да, наверное, ты прав.

Пару секунд я позволил мыслям поблуждать, потом со смешком выдохнул.

– Что смешного? – спросил Джеймс, потянувшись выключить свет.

– Тебе надо играть Крессиду, – ответил я. – Ты из нас единственный достаточно хорош собой.

Мы лежали в темноте и смеялись, пока не уснули, и спали крепко; откуда нам было знать, что вскоре поднимется занавес нашей собственной драмы.

Сцена 2

Классическая консерватория Деллакера занимала около двадцати акров на восточной окраине Бродуотера, и границы городка и кампуса так часто накладывались друг на друга, что трудно было понять, где кончается один и начинается другой. Первокурсников селили в застроенном кирпичными домами городском квартале, второй и третий курс толклись в Холле, а горстку четверокурсников распихивали по укромным уголкам кампуса – или предоставляли им самим искать жилье. Мы, четверокурсники театрального, обитали на дальнем берегу озера в постройке, носившей причудливое прозвище Замок (не настоящий замок, небольшое кирпичное здание с башней, когда-то там жили смотрители).

Деллакер-Холл, просторный дом из красного кирпича, стоял на крутом холме, отражаясь в темной глади озера. Общежития и танцевальный зал помещались на четвертом и пятом этажах, кабинеты для занятий и преподавателей – на втором и третьем, а первый делили между собой кафетерий, концертный зал, библиотека и зимний сад. С западной стороны к зданию примыкала часовня, а в 1960-е с восточной стороны Холла выстроили для факультета изящных искусств корпус Арчибальда Деллакера (который обычно называли КОФИЙ). С Холлом его соединяли небольшой дворик и сеть мощеных дорожек. В КОФИИ находились Театр Арчибальда Деллакера и репетиционный зал, следовательно, там мы проводили большую часть времени. В восемь утра в первый день занятий там было исключительно тихо.

Мы с Ричардом вышли из Замка вместе, хотя у меня прослушивание было назначено только через полчаса.

– Ты как? – спросил он, когда мы взбирались по крутому склону на лужайку.

– Нервничаю, как всегда.

Неважно, сколько прослушиваний было у меня позади; тревожиться я так и не перестал.

– Повода нет, – сказал Ричард. – Ты никогда не бываешь настолько плох, как думаешь. Просто поменьше переминайся с ноги на ногу. Ты интереснее, когда стоишь неподвижно.

Я нахмурился.

– В смысле?

– В смысле, когда забываешь, что стоишь на сцене, и забываешь нервничать. Ты на самом деле слушаешь других, на самом деле слышишь текст, как в первый раз. Работать с этим замечательно, а смотреть со стороны – наслаждение.

Он покачал головой, увидев мое смятение.

– Не надо было тебе этого говорить. Не робей.

Он хлопнул меня огромной ручищей по плечу, а я так растерялся, что качнулся вперед, коснувшись пальцами росистой травы. Громкий хохот Ричарда гулко отозвался в утреннем воздухе, он поймал меня за руку, помогая удержаться на ногах.

– Видишь? – сказал он. – Стой тверже, и все будет отлично.

– Козлина ты, – сказал я, невольно улыбнувшись. (С Ричардом всегда было так.)

Когда мы дошли до КОФИЯ, Ричард еще раз весело хлопнул меня по спине и скрылся в репетиционном зале. Я принялся мерить шагами переход за задником, прокручивая в голове слова Ричарда и повторяя про себя «Перикла», словно читал «Богородице».

На первых прослушиваниях семестра решалось, какие роли мы будем играть в осеннем спектакле. В тот год ставили «Юлия Цезаря». Трагедии и хроники оставляли за четвертым курсом, третьекурсники ограничивались романтическими пьесами и комедиями, а все эпизодические роли играли второкурсники. Первокурсники работали за сценой, корпели над общими дисциплинами и пытались понять, во что же это они ввязались. (Студентов, чья работа признавалась неудовлетворительной, каждый год отсеивали – иногда почти половину курса. До четвертого курса можно было дожить благодаря или таланту, или тупому везению. В моем случае сработало второе.) Фотографии курсов за последние пятьдесят лет были вывешены двумя аккуратными рядами на стенах перехода. Наша была последней и, без сомнения, самой сексуальной – рекламная фотография прошлогодней постановки «Сна в летнюю ночь». Мы на ней выглядели моложе.

Это Фредерик придумал поставить «Сон» как пижамную вечеринку. Джеймс и я (соответственно Лизандр и Деметрий) в полосатых боксерах и белых майках разъяренно смотрели друг на друга, а Рен (Гермия в коротенькой розовой ночнушке) была зажата между нами. Филиппа-Елена стояла слева от меня, в голубой ночной рубашке подлиннее, сжимая в руках подушку, которой они с Рен лупили друг друга в третьем действии. В середине фото сплетались, как пара змей, Александр и Мередит, он – зловещий соблазнительный Оберон в облегающем шелковом халате, она – роскошная Титания в откровенных черных кружевах. Но дольше всего взгляд задерживался на Ричарде: он стоял среди других грубых мастеровых в клоунской фланелевой пижаме, и из его густых черных волос торчали огромные ослиные уши. Ник Основа в его исполнении был агрессивным, непредсказуемым и полнейшим психом. Он тиранил фей, мучил остальных актеров, до смерти пугал зрителей и – как всегда – перетягивал одеяло на себя.

Мы всемером пережили три ежегодные «чистки», потому что в каком-то смысле каждый в труппе был незаменим. За четыре года мы превратились из сборища, игравшего эпизоды, в небольшой, тщательно вышколенный драматический ансамбль. Некоторые наши театральные активы были очевидны: Ричард, чистая мощь, почти два метра железобетонной формы, пронзительные черные глаза и приводящий в трепет бас, подавлявший все звуки вокруг. Он играл воителей, деспотов и всех, кто должен был произвести на зрителя впечатление и вселить в него страх. Мередит была как никто создана для соблазнения, воплощенная мечта, упругие изгибы и атласная кожа. Но было что-то безжалостное в ее привлекательности – когда она двигалась, ты смотрел на нее, чтобы ни происходило вокруг, хотел ты этого или нет. (Они с Ричардом с весеннего семестра на втором курсе были «вместе» во всех типичных смыслах.) Рен – двоюродная сестра Ричарда, хотя, глядя на них, никто в жизни бы не догадался, – была инженю, соседской девочкой, хрупким созданием с шелковистыми пшеничными волосами и круглыми глазами фарфоровой куклы. Александр служил нашим штатным злодеем, он был тощий и жилистый, с длинными темными кудрями и острыми собачьими зубами, из-за которых, когда улыбался, походил на вампира.

Филиппа и я классификации не особо поддавались. Она была высокой, с оливковой кожей, неуловимо походила на мальчика. Что-то в ней, крутое и хамелеонистое, позволяло ей одинаково убедительно перевоплощаться и в Горацио, и в Эмилию. Я, напротив, был средненьким во всех отношениях: не особенно красив, не особенно талантлив, не особенно хорош ни в чем, но вполне хорош во всем, что оставалось после других. Я был убежден, что прошел отсев на третьем курсе только потому, что без меня Джеймс делался мрачным и раздражительным.

На первом курсе судьба сдала нам удачные карты, когда выяснилось, что Джеймсу и мне предстоит ютиться вместе в крошечной комнатушке на верхнем этаже общежития. Когда я впервые открыл нашу дверь, Джеймс, который разбирал сумку, поднял глаза, вытянул вперед руку и сказал: «А вот и сэр Оливер! Все вам рады[7], надеюсь». Он был из тех актеров, в которых все влюбляются, едва они выйдут на сцену, и я исключением не стал. С первых дней в Деллакере я от всех его ограждал и даже начинал ревновать, если кто-то из друзей подходил слишком близко, угрожая захватить мое место как «лучшее», – случалось такое редко, как метеоритный дождь. Некоторым я казался тем, чью роль мне всегда отводила Гвендолин: всего лишь верный товарищ. Джеймс был по самой своей природе настолько героем, что меня это не волновало. Он был из нас самым красивым (Мередит как-то сравнила его с диснеевским принцем), но еще больше в нем пленяла детская глубина чувства, что на сцене, что в жизни. Три года я наслаждался его безграничной популярностью и неистово им восхищался, без зависти, хотя Фредерик его явно выделял среди прочих, так же как Гвендолин – Ричарда. Конечно, у Джеймса не было ни самомнения Ричарда, ни его норова, его все любили, а Ричарда одинаково яростно ненавидели и обожали.

Мы все обычно оставались на прослушивание того, кто шел за нами (возможность выступить без свидетелей служила компенсацией тому, кого слушали первым), и я беспокойно вышагивал по переходу, желая, чтобы моим зрителем был Джеймс. При Ричарде, даже если он этого не хотел, все робели. Я слышал его голос, доносившийся из репзала, он эхом отдавался от стен:

Подумайте, к чему вы нас толкнете,

Как пробудите спящий меч войны:

Остерегитесь, просим, бога ради.

Когда поспорят две таких державы,

Кровь хлынет бурно; будет в каждой капле

Безвинной горе, горькие упреки

Тому, чьим злом наточены мечи,

Что расточают жизни кратковечность[8].

Я уже дважды видел, как он читает этот монолог, но впечатление не ослабевало.

Ровно в половине девятого дверь в репзал со скрипом открылась. В щель выглянуло знакомое лицо Фредерика, морщинистое и забавное.

– Оливер? Мы готовы тебя выслушать.

– Отлично.

У меня заколотилось сердце – затрепетало, как крылья птички, застрявшей между легкими.

Я вошел в репзал, чувствуя себя пустым местом, как всегда. Он был огромным, с высокими сводчатыми потолками, с большими окнами, выходившими на кампус. На окнах висели синие бархатные шторы, собранные пыльными кучами на дощатом полу.

– Доброе утро, Гвендолин, – сказал я, и мой голос отозвался эхом.

Рыжая, худая, как палка, женщина, сидевшая за режиссерским столом, подняла на меня взгляд; казалось, она занимает в зале слишком много места. Из-за вызывающей розовой помады и повязанного на голове шарфа в огурцах она была похожа на какую-то цыганку. В знак приветствия она помахала пальцами, и у нее на запястье забрякали браслеты. Ричард сидел на стуле слева от стола, скрестив руки на груди, и смотрел на меня со спокойной улыбкой. На Главные Роли я явно не годился, поэтому конкурентом считаться не мог. Я широко ему улыбнулся и постарался про него забыть.

– Оливер, – сказала Гвендолин. – Как приятно тебя видеть. Ты похудел?

– Вообще-то наоборот, – ответил я, чувствуя, как заливаюсь жаром.

Перед летними каникулами она посоветовала мне «подкачаться». Я часами вкалывал в спортзале, каждый день, весь июнь, июль и август, надеясь произвести на Гвендолин впечатление.

– Хм, – произнесла она, медленно скользя взглядом от моей макушки к ногам с холодным вниманием работорговца на рынке. – Ладно. Начнем?

– Конечно.

Я вспомнил совет Ричарда, встал потверже и решил без повода не шевелиться.

Фредерик сел рядом с Гвендолин, снял очки и протер их краем рубашки.

– Что ты нам приготовил? – спросил он.

– «Перикла», – ответил я.

Он сам это предложил в прошлом семестре.

Фредерик слегка кивнул с видом заговорщика.

– Замечательно. Начинай, как будешь готов.

Сцена 3

Остаток дня мы провели в баре – полутемной, обшитой деревом забегаловке, где персонал знал большинство студентов Даллекера по именам, принимал поддельные удостоверения личности и не видел ничего странного в том, что некоторым из нас по три года подряд было двадцать один. У четверокурсников прослушивания закончились к полудню, но Фредерику и Гвендолин надо было отсмотреть еще сорок два студента, и – учитывая перерывы на обед и ужин, а также обсуждение – распределение вряд ли могло быть вывешено до полуночи. Мы вшестером сидели в своем обычном закутке в «Свинской голове» (самая остроумная шутка, на которую был способен Бродуотер), копя на столе пустые бокалы. Мы все пили пиво, кроме Мередит, которая пропускала одну водку с содовой за другой, и Александра, глушившего скотч – чистяком.

Пришла очередь Рен ждать в КОФИИ, когда повесят распределение ролей. Мы все уже отдежурили и, если бы она вернулась ни с чем, пошли бы по второму кругу. Солнце село несколько часов назад, но мы продолжали препарировать свои прослушивания.

– Я все завалила, – произнесла Мередит в десятый, наверное, раз. – Сказала «удавила» вместо «подавила», как последняя идиотка.

– В контексте монолога разницы особо нет, – устало отозвался Александр. – Гвендолин, наверное, и не заметила, а Фредерик, наверное, и плевать хотел.

Прежде чем Мередит ответила, в бар ворвалась Рен, сжимая в руке листок бумаги.

– Вывесили! – крикнула она, и все мы вскочили на ноги.

Ричард подвел Рен к столу, усадил ее и выхватил у нее листок. Она уже видела распределение, поэтому позволила задвинуть себя в уголок, пока мы все склонились над столом. Пара секунд жадного чтения про себя, потом Александр снова выпрямился.

– Что я говорил? – Он хлопнул по списку, ткнул пальцем в Рен и заорал: – Трактирщик, дай мне купить этой даме выпить!

– Александр, сядь, осел ты несуразный, – сказала Филиппа, хватая его за локоть и затаскивая обратно за стол. – Ты не всё угадал!

– Всё.

– Нет, Оливер играет Октавия, но еще и Каску.

– Правда? – Я бросил читать, когда увидел черту, соединявшую мое имя с Октавием, поэтому наклонился посмотреть еще раз.

– Да, а я сразу троих: Деция Брута, Луцилия и Титиния.

Она стоически улыбнулась мне, такой же персоне нон грата.

– Зачем они так? – спросила Мередит, помешивая остатки водки и высасывая последние капли из красной соломинки. – Полно же второкурсников.

– Но третий курс ставит «Укрощение», – сказала Рен. – Им понадобится весь наличный народ.

– Колин с ног собьется, – заметил Джеймс. – Смотрите, они его назначили на Антония и Транио.

– Со мной в прошлом году то же самое проделали, – сказал Ричард, как будто мы не знали. – С вами Ник Основа, а с четвертым Актер-Король. Репетировал по восемь часов в день.

Третьекурсников иногда брали в спектакль четвертого курса на роли, которые нельзя было доверить второкурсникам. Это означало, что с восьми до трех у тебя занятия, потом репетиция одного спектакля до половины седьмого, а потом другого до одиннадцати. В глубине души я не завидовал Ричарду и Колину.

– На этот раз не будешь, – сказал Александр с недоброй усмешкой. – Репетировать будешь только половину недели – ты же умрешь в третьем акте.

– Я за это выпью, – сказала Филиппа.

– О, сколько дураков у ревности в рабах![9] – провозгласил Ричард.

– Ой, заткнись ты, – отозвалась Рен. – Проставься, и, возможно, мы тебя еще какое-то время потерпим.

Ричард поднялся, изрек:

– Всю свою славу отдал бы за кружку эля![10] – И направился к барной стойке.

Филиппа покачала головой и сказала:

– Ах, если бы.

Сцена 4

Мы бросили вещи в Замке и сломя голову понеслись между деревьями, вниз по лестнице с холма, на берег озера. Мы хохотали и орали друг на друга, мы были уверены, что нас не услышат, и слишком навеселе, чтобы об этом беспокоиться. Мостки шли над водой от лодочного сарая, где ржавел набор бесполезных старых инструментов. (Лодки в сарае не держали с тех пор, как Замок превратился в студенческое общежитие.) Много раз теплыми ночами, а бывало, что и холодными, мы сидели на мостках, курили и выпивали, болтая ногами над водой.

Мередит, которая и форму поддерживала лучше, и бегала быстрее всех, летела вперед, ее волосы развевались, как флаг; до мостков она добралась первой. Остановилась, закинула руки за голову, над ее поясом обнажилась полоска бледной кожи.

– Как сладко спит луна на берегу! – Она обернулась и схватила меня за руки, потому что я стоял ближе всех. – Мы сядем здесь и музыке позволим пролиться в уши: как ночной покой касанию гармонии подходит[11].

Я притворно сопротивлялся, пока она тащила меня к концу мостков, а остальные один за другим скатывались по лестнице и присоединялись к нам. Последним, задыхаясь, прибыл Александр.

– Айда купаться голышом! – крикнула Мередит, на ходу сбрасывая туфли. – Я за все лето так и не поплавала.

– Как ни скромна, а лишнее потратишь, – предупредил Джеймс, – показывая красоту луне[12].

– Бога ради, Джеймс, какой ты зануда. – Она шлепнула меня туфлей сзади по бедру. – Оливер, пойдешь со мной в воду?

Ее лукавой улыбке я не верил ни капли, поэтому сказал:

– В прошлый раз, когда мы пошли купаться голышом, я упал на мостки в чем мать родила и до утра пролежал мордой вниз на диване, пока Александр у меня из задницы занозы вытаскивал.

Все долго хохотали надо мной, а Ричард длинно присвистнул.

Мередит: Ну пойдемте, кто-нибудь, поплавайте со мной!

Александр: Ты суток в одежде провести не можешь, да?

Филиппа: Если бы Рик ее радовал, она бы не вела себя как шлюха со всеми нами.

Снова смех и свист. Ричард бросил на Филиппу надменный взгляд и произнес:

– По мне, дама слишком бурно возмущается[13].

Она закатила глаза и села рядом с Александром, который сосредоточенно крошил травку в папиросную бумагу.

Я втянул сладкий, пахнувший деревьями воздух и задержал дыхание, насколько мог. После знойного лета в пригороде в Огайо мне не терпелось вернуться в Деллакер, к озеру. Ночами вода была черной, днем – глубокого голубовато-зеленого цвета, как нефрит. Озеро со всех сторон окружал лес, кроме северного берега, там деревья росли реже, и в лунном свете сверкала алмазной пылью полоска белого песчаного пляжа. Мы у себя на южном берегу были достаточно далеко от похожих на светлячков огней Холла, можно было не опасаться, что нас увидят, тем более – подслушают. В то время нам нравилась наша уединенная жизнь.

Мередит откинулась на мостки, закрыла глаза и умиротворенно напевала про себя. Джеймс и Рен сидели на другом краю мостков, глядя на пляж. Александр свернул косяк, зажег его и протянул Филиппе.

– Дунь. Завтра никаких дел, – сказал он; это было не совсем так.

Нам предстоял первый день занятий и общее собрание вечером. Тем не менее Филиппа взяла косяк и сделала длинную затяжку, прежде чем передать его мне. (Мы все позволяли себе по особым случаям, кроме Александра, тот все время был немножко обкуренным.)

Ричард вздохнул с глубочайшим удовлетворением, звук пророкотал у него в груди, как мурлыканье большой кошки.

– Хороший год будет, – сказал он. – Есть ощущение.

Рен: Может, это из-за того, что ты получил роль, которую хотел?

Джеймс: И вполовину меньше текста, чем мы все?

Ричард: Ну, это справедливо, после прошлого-то года.

Я: Ненавижу тебя.

Ричард: Ненависть – самая искренняя разновидность лести.

Александр: Там про подражание, бестолочь.

Некоторые захихикали, у нас все еще приятно гудело в головах. Перебранки наши были беззлобными и обычно безобидными. Мы, как семеро детей в одной семье, провели вместе столько времени, что видели друг друга и с лучшей стороны, и с худшей, и обе нас давно не впечатляли.

– Вы вообще верите, что это наш последний год? – спросила Рен, когда все отсмеялись и уже довольно давно умолкли.

– Нет, – ответил я. – Отец как будто вчера на меня орал за то, что я впустую трачу свою жизнь.

Александр фыркнул.

– И что он тебе сказал?

– «Ты что, откажешься от стипендии в Кейс-Уэстерне и проведешь четыре года накрасившись, в колготках, объясняясь в любви какой-то девице в окне?»

«Школы искусств» уже хватило бы, чтобы вывести из себя моего непреклонно прагматичного отца, но опасная элитарность Деллакера почти всех заставляла поднимать брови. С чего бы умным талантливым студентам терпеть угрозу насильственного исключения в конце каждого учебного года и выпускаться даже без обычной степени, которая дает возможность выжить? Чего не понимало большинство тех, кто жил за пределами странной области консерваторского образования, так это того, что диплом Деллакера был чем-то вроде золотого билета Вилли Вонки – гарантировал обладателю пропуск в элитарные творческие и филологические сообщества, существовавшие вне академической среды.

Мой отец, возражавший против Деллакера упорнее многих, отказался принимать мое решение потратить университетские годы впустую. Актерство само по себе никуда не годилось, но нечто настолько узкое и старомодное, как Шекспир (в Деллакере мы ничем больше не занимались), казалось ему во много раз хуже. Мне было восемнадцать, я был раним и впервые ощутил ни с чем не сравнимый ужас от того, как утекает сквозь пальцы что-то, чего отчаянно хочешь, поэтому отважился сказать отцу, что пойду в Деллакер – или никуда не пойду. Мать убедила его оплатить мое обучение – после нескольких недель ультиматумов и споров, повторявшихся по кругу, – на том основании, что старшая моя сестра вот-вот должна была вылететь из Университета штата Огайо и только мной теперь можно было похвалиться перед гостями. (Отчего они не возлагали надежд на Лею, младшую и самую многообещающую из нас, осталось загадкой.)

– Хотел бы я, чтобы моя мать так бесновалась, – сказал Александр. – Она так и думает, что я учусь в Индиане.

Мать Александра отдала его на усыновление, когда он был еще совсем маленьким, и едва поддерживала с ним связь. (Все, что она соизволила рассказать ему об отце, это то, что он был то ли из Пуэрто-Рико, то ли из Коста-Рики – она точно не помнила – и понятия не имел о существовании Александра.) Обучение он оплачивал благодаря щедрой стипендии и небольшому состоянию, которое оставил ему покойный дед, просто чтобы позлить свое беспутное дитя.

– Мой отец расстроился, что из меня не вышло поэта, – вступил Джеймс.

Профессор Фэрроу преподавал в Беркли поэтов-романтиков, а его жена, которая была намного моложе мужа (бывшая студентка, такой скандал), сама писала поэзию, пока ее, как Сильвию Плат, не настиг срыв – когда Джеймс учился в выпускном классе. Я познакомился с его родителями позапрошлым летом, когда навещал его в Калифорнии, и мое подозрение, что людьми они были интересными, но родителями незаинтересованными, подтвердилось совершенно недвусмысленно.

– Моим наплевать, – сказала Мередит. – Они заняты ботоксом и уклонением от налогов, а братья заботятся о семейном благосостоянии.

Дарденны жили между Монреалем и Манхэттеном, продавали заоблачно дорогие наручные часы политикам и знаменитостям и относились к единственной дочери скорее как к экзотическому питомцу, чем как к члену семьи.

Филиппа, никогда не говорившая о родителях, промолчала.

– Побольше, чем родня, но вряд ли близок[14], – произнес Александр. – Господи, у нас паршивые семьи.

– Ну, не у всех, – ответил Ричард.

У него и Рен на двоих имелись в родителях три опытных актера и режиссер, жившие в Лондоне и часто появлявшиеся в театрах Вест-Энда. Он пожал плечами:

– Наши классные.

Александр выдохнул струю дыма, отбросил косяк.

– Везунчики вы, – сказал он и спихнул Ричарда с мостков.

Тот рухнул в воду с чудовищным всплеском, обдав нас всех водой. Девочки завизжали, прикрывая руками головы, а мы с Джеймсом завопили от неожиданности. В следующую секунду мы все, мокрые насквозь, хохотали и аплодировали Александру, слишком громко, чтобы услышать, как принялся ругаться Ричард, едва его голова снова показалась на поверхности.

Еще с часок мы болтались у воды, потом один за другим стали медленно взбираться обратно к Замку. Я остался на мостках последним. В Бога я не верил, но попросил то, что меня слушало, что бы это ни было, чтобы Ричард нас не сглазил. Хороший год – это все, чего я хотел.

Сцена 5

В восемь утра встречаться с Гвендолин было рановато.

Мы сидели неровным кругом, скрестив ноги, как индейцы из детской книжки, зевали и сжимали кружки с кофе, принесенные из кафетерия. Пятая студия – логово Гвендолин, украшенное разноцветными ковриками и заставленное ароматическими свечами, – находилась на пятом этаже Холла. Пристойной мебели здесь не было, вместо этого на полу валялось изрядное количество подушек, из-за которых соблазн вытянуться и поспать только усиливался.

Гвендолин прибыла, как всегда, на пятнадцать минут позже («Стильное опоздание», – всегда говорила она нам), закутанная в шаль с блестками, на пальцах у нее сверкали золотые кольца, массивные, как кастет. Она сияла ярче бледного утреннего солнца за окном, и смотреть на нее было почти больно.

– Доброе утро, дружочки, – прощебетала она.

Александр замычал в знак приветствия, остальные промолчали. Гвендолин остановилась, нависла над нами, упершись руками в костлявые бедра.

– Нет, это стыдобища. Первый день занятий – у вас должны глаза гореть, хвост пистолетом!

Мы таращились на нее, пока она не вскинула руки и не скомандовала:

– Подъем! Начали!

Следующие полчаса были посвящены нескольким болезненным позам йоги. Для женщины на седьмом десятке Гвендолин была пугающе гибкой. Когда минутная стрелка подошла к девяти, она распрямилась из позы царя голубей с пылким вздохом, от которого неловко стало, скорее всего, не только мне.

– Разве так не лучше? – спросила она. Александр снова замычал. – Уверена, вы все лето по мне скучали, – продолжила Гвендолин, – но у нас будет куча времени на рассказы после собрания, поэтому сейчас я бы хотела сразу приступить к делу и дать вам понять, что в этом году все будет немного не так, как раньше.

Аудитория (все, кроме Александра) впервые проявила признаки жизни. Мы поерзали, выпрямились и стали слушать всерьез.

– До сих пор вы были в безопасной зоне, – сказала Гвендолин. – И мне кажется, будет честно предупредить вас, что эти дни в прошлом.

Я искоса посмотрел на Джеймса, тот нахмурился. Непонятно было, то ли Гвендолин опять проявляет свою драматическую натуру, то ли и в самом деле собирается что-то изменить.

– Вы меня уже неплохо узнали, – сказала она. – Вы знаете, как я работаю. Фредерик будет вас целыми днями уговаривать и упрашивать, но я – толкач. Я все время вас толкала, но, – она подняла палец, – не слишком сильно.

Я не мог с ней согласиться. Методы преподавания Гвендолин применяла безжалостные, и студенты нередко уходили с ее занятий в слезах. (Актеры как устрицы, объясняла она, когда кто-то хотел понять причину такого жесткого давления. Надо расколоть ракушку и вскрыть их, чтобы извлечь бесценную жемчужину.) Она продолжала:

– Это ваш выпускной курс, и я собираюсь толкать вас со всей силой, какую придется приложить. Я знаю, на что вы способны, и будь я проклята, если не вытащу это из вас до тех пор, пока вы отсюда не уйдете.

Мы снова встревоженно переглянулись, на этот раз с Филиппой.

Гвендолин поправила шаль, пригладила волосы и спросила:

– А теперь кто мне скажет, что больше всего мешает хорошей актерской игре?

– Страх, – ответила Рен.

Это было одной из многих мантр Гвендолин: на сцене надо быть бесстрашным.

– Да. Страх чего?

– Уязвимости, – сказал Ричард.

– Именно, – отозвалась Гвендолин. – Мы всегда играем только пятьдесят процентов персонажа. Остальное – это мы сами, и мы боимся показывать, кто мы на самом деле. Боимся выглядеть глупо, если проявим чувства во всю силу. Но в мире Шекспира перед страстью невозможно устоять, ее не стесняются. Итак! – Она хлопнула в ладоши, и от этого звука мы все вздрогнули. – С этого дня изгоняем страх. Если вы прячетесь, хорошей работы не будет, так что вытащим наружу все уродство. Кто начнет?

Несколько секунд мы сидели в изумленном молчании, потом Мередит сказала:

– Я.

– Прекрасно, – ответила Гвендолин. – Встань.

Пока Мередит поднималась, я смотрел на нее с тяжелым сердцем. Она стояла посреди нашего кружка, переминаясь с ноги на ногу, пока не обрела равновесие, и убирая волосы с лица за уши – она всегда так делала, когда надо было собраться. У нас у всех были свои приемы, но не у многих это выглядело так естественно.

– Мередит, – сказала Гвендолин, с улыбкой глядя на нее. – Наша морская свинка. Дыши.

Мередит закачалась из стороны в сторону, словно под ветерком, закрыв глаза и слегка приоткрыв рот. Наблюдение за ней странным образом расслабляло (и в то же время было странно чувственным переживанием).

– Так, – сказала Гвендолин. – Готова?

Мередит кивнула и открыла глаза.

– Вот и славно. Начнем с чего-нибудь простого. В чем ты сильнее всего как актриса?

Мередит, всегда такая уверенная в себе, колебалась.

Гвендолин: Сильнее всего.

Мередит: Мне кажется…

Гвендолин: Никаких «кажется». В чем ты сильнее всего?

Мередит: Думаю…

Гвендолин: Мне неинтересно, что ты думаешь, я хочу услышать, что ты знаешь. Плевать мне, если это прозвучит самодовольно, мне важно, в чем ты сильна, и ты как актриса должна уметь об этом сказать. В чем ты сильнее всего?

– Я телесная! – сказала Мередит. – Я все чувствую телом и не боюсь этим пользоваться.

– Не боишься пользоваться, но боишься сказать, что на самом деле имеешь в виду!

Гвендолин почти кричала. Я переводил глаза с нее на Мередит и обратно, напуганный тем, как быстро все накалилось.

– Ты ходишь вокруг да около, потому что мы все на тебя пялимся, – сказала Гвендолин. – Давай, выкладывай. Говори.

Небрежное изящество Мередит как ветром сдуло, она стояла, сдвинув ноги и неподвижно держа руки по швам.

– У меня потрясающее тело, – сказала она. – Потому что я на него пашу как проклятая. Мне нравится так выглядеть и нравится, когда на меня смотрят. Это придает мне магнетизм.

– Не поспоришь, придает. – Гвендолин смотрела на нее, улыбаясь, как Чеширский Кот. – Ты красивая девочка. Говоришь как стерва, но знаешь что? Чистую правду. И, что еще важнее, говоришь честно. – Гвендолин ткнула в Мередит пальцем. – Это было честно. Молодец.

Филиппа и Александр заерзали, избегая взгляда Мередит. Ричард глядел на нее, будто хотел прямо здесь сорвать с нее одежду, а я и не знал, куда смотреть. Она кивнула и пошла было на место, но Гвендолин сказала:

– Мы не закончили.

Мередит застыла.

– Ты определила, в чем твоя сила. Теперь я хочу услышать о твоих слабостях. Чего ты больше всего боишься?

Мередит смотрела на Гвендолин тяжелым взглядом, но та, к моему удивлению, не нарушала молчания. Мы все ежились на полу, посматривая на Мередит со смесью сочувствия, восхищения и смущения.

– У всех есть слабости, Мередит, – сказала Гвендолин. – Даже у тебя. Самое сильное, что можно сделать, это признать их. Мы ждем.

Воцарилось мучительное молчание, Мередит стояла совершенно неподвижно, в ее глазах пылало кислотно-зеленое пламя. Она была так обнажена, что один взгляд на нее казался вторжением, извращением, и я давил в себе желание заорать, чтобы она хоть что-нибудь, мать ее, сказала.

– Я боюсь, – очень медленно произнесла она, промолчав, по ощущению, год, – что красоты у меня больше, чем таланта или ума, и что из-за этого меня никто не примет всерьез. Как актрису и как человека.

И снова мертвая тишина. Я заставил себя опустить глаза, оглядел остальных. Рен сидела, зажав рот рукой. Выражение лица Ричарда смягчилось, как никогда прежде. Филиппу, казалось, подташнивало; Александр старался подавить нервную улыбку. Джеймс, сидевший справа от меня, вглядывался в Мередит с острым, оценивающим интересом, как в статую, в скульптуру, во что-то, чему тысячу лет назад придали подобие языческого божества. Разоблачение Мередит вышло жестким, завораживающим и каким-то образом исполненным достоинства.

Как бы дико это ни было, как бы ни сбивало с толку, я понял, что Гвендолин хотела именно этого.

Она так долго смотрела Мередит в глаза, что, казалось, время остановилось. Потом с силой выдохнула и сказала:

– Хорошо. Садись. Вон там.

Колени Мередит механически подломились, и она опустилась в центр круга, с прямой спиной, негнущаяся, как доска в заборе.

– Ладно, – сказала Гвендолин. – Давайте поговорим.

Сцена 6

После часового допроса, который Гвендолин устроила Мередит, выпытывая, что именно той в себе не нравится (список оказался длиннее, чем я мог представить), нас распустили, пообещав, что в ближайшие две недели мы все подвергнемся такому же суровому испытанию.

Когда мы спускались на третий этаж и вокруг нас толклись второкурсники, спешившие в зимний сад, меня нагнал Джеймс.

– Это было бесчеловечно, – вполголоса сказал я.

Мередит шла в паре шагов перед нами, Ричард обнимал ее за плечи, но она этого будто не замечала. Она решительно двигалась вперед, стараясь не встречаться ни с кем глазами.

– Ну, – прошептал Джеймс, – это Гвендолин.

– Не думал, что когда-нибудь это скажу, но жду не дождусь, когда меня на два часа запрут на галерее.

Гвендолин занималась с нами более чувственными составляющими актерского ремесла – голосом и телом, главенством сердца над разумом, – а Фредерик преподавал сокровенные особенности шекспировского текста, всё от стихотворного размера до истории раннего Нового времени. Как существо книжное и зажатое, я безусловно предпочитал занятия Фредерика урокам Гвендолин, но выяснилось, что у меня аллергия на мел, которым он писал на доске, и большую часть времени в галерее я проводил, чихая.

– Пошли, – тихо сказал Джеймс, – пока Мередик не заняли наш стол.

(Филиппа родила это название в конце второго курса, когда наша парочка свежих влюбленных была несноснее всего.) Когда мы проходили мимо них на лестнице, выражение лица у Мередит было по-прежнему отсутствующее. Что бы там ни говорил Ричард, чтобы ее утешить, это не помогло.

Фредерик предпочитал проводить занятия с четверокурсниками в галерее, а не в аудитории, которую приходилось использовать с более многочисленными вторым и третьим курсами. Галерея была узким помещением с высокими потолками; когда-то оно тянулось вдоль всего третьего этажа, но, когда открылась школа, его бесцеремонно поделили на мелкие комнатки и студии. Длинная галерея превратилась в Короткую галерею протяженностью едва ли в двадцать футов, вдоль двух ее стен шли книжные полки и висели портреты давно покойных кузенов и отпрысков семейства Деллакер. Под затейливым лепным потолком стояли друг напротив друга диванчик на двоих и низкая софа, а у окна с ромбовидной раскладкой на южной стороне комнаты, в лучах света, располагались круглый столик и два кресла. Каждый раз, когда мы пили с Фредериком чай (а это случалось дважды в месяц, когда мы учились на третьем курсе, и ежедневно во время занятий на четвертом), Джеймс и я устремлялись к столику. Он стоял дальше всего от зловредной меловой пыли, и из-за него открывался сверкающий вид на озеро и леса вокруг, на коническую крышу Башни, сидевшую на верхушках деревьев, как черная картонная шляпа.

Когда мы вошли, Фредерик был уже на месте, выкатывал доску из дурацкого чуланчика, втиснутого между книжной полкой и безносым бюстом Гомера в дальнем конце Галереи. Я чихнул, а Джеймс сказал:

– Доброе утро, Фредерик.

Фредерик повернулся от доски.

– Джеймс, – сказал он. – Оливер. Как славно, что вы оба вернулись. Довольны распределением?

– Безусловно, – сказал Джеймс, но в его голосе прозвучала печальная нотка, которая меня озадачила.

С чего бы ему расстраиваться, он играет Брута. Потом я вспомнил его слова, сказанные позапрошлой ночью, о том, что ему хотелось бы больше разнообразия в резюме.

– Когда начинаем репетировать? – спросил он.

– В воскресенье, – подмигнул Фредерик. – Мы решили, надо дать вам недельку, чтобы вернуться в колею.

Четвертый курс жил без присмотра в Замке и был печально известен склонностью к излишествам, поэтому предполагалось, что четверокурсники с театрального в начале учебного года должны устроить что-то вроде вечеринки в честь возвращения. Мы наметили ее на пятницу. И Фредерик, и Гвендолин, и, наверное, даже декан Холиншед об этом знали, но делали вид, что и не подозревают.

Ричард и Мередит наконец зашли в Галерею, и мы с Джеймсом поспешили бросить вещи на столик. Я снова чихнул, вытер нос чайной салфеткой и уставился в окно. Кампус был залит солнцем, озеро легко зыбилось под ветром. Ричард и Мередит сели на диванчик, оставив софу Александру и Филиппе. О том, чтобы потесниться и освободить место для Рен, которая (очаровательно, как ребенок, с нетерпением ждущий сказки) предпочитала сидеть на полу, они уже давно не заботились.

Фредерик разливал на буфете чай, и в комнате, как всегда, пахло мелом, лимоном и Цейлоном. Наполнив восемь чашек – чаепитие у Фредерика на занятиях было обязательным; мед поощрялся, молоко и сахар проносились контрабандой, – он повернулся к нам и сказал:

– С возвращением.

Он мерцал над нами, как маленький ученый Санта-Клаус.

– Мне очень понравились ваши вчерашние этюды, и я с нетерпением жду, когда мы снова начнем работать в этом семестре.

Первую чашку он передал Мередит, та передала ее Ричарду, а тот Джеймсу, и так далее, пока она не оказалась в руках у Рен.

– Четвертый курс. Год трагедии, – величественно произнес Фредерик, когда поднос опустел и у всех в руках было по чашке с блюдцем. (Пить чай из кружек, как он часто нам напоминал, все равно что пить прекрасное вино из пластиковых стаканчиков.) – Я воздержусь от призывов относиться к трагедиям серьезнее, чем к комедиям. По сути можно возразить, что комедия должна быть для персонажей смертельно серьезной, иначе зрителю будет не смешно. Но этот разговор мы отложим до лучших времен.

Он взял с подноса свою чашку, изящно отпил и поставил ее обратно. Фредерик никогда не вел занятия за столом или кафедрой, он медленно прохаживался взад-вперед перед доской.

– Этот год мы посвятим трагическим пьесам Шекспира. Как по-вашему, что станет предметом нашего изучения?

Словно отвечая на его вопрос, я чихнул, и все пару мгновений помолчали, прежде чем предлагать темы.

Александр: Источники.

Филиппа: Структура.

Рен: Система образов.

Мередит: Конфликт, внутренний и внешний.

Я: Судьба и свобода воли.

Джеймс: Трагический герой.

Ричард: Трагический злодей.

Фредерик поднял руку, останавливая нас.

– Хорошо. Да, – сказал он. – Все перечисленное. Разумеется, мы коснемся всех пьес, в том числе «Троила и Крессиды» и остальных проблемных пьес, но начнем мы, естественно, с «Юлия Цезаря». Вопрос: почему «Юлий Цезарь» не хроника?

Первым ответил Джеймс, с присущим ему академическим энтузиазмом:

– Хрониками называются только пьесы, посвященные английской истории.

– Именно, – отозвался Фредерик и снова принялся вышагивать перед доской.

Я шмыгнул носом, помешал чай и откинулся на спинку кресла, чтобы слушать.

– В большинстве трагедий есть элементы истории, но к «хроникам», как и сказал Джеймс, принято относить по-настоящему исторические английские пьесы, и все они названы по именам английских монархов. А еще почему? Что в первую очередь делает «Цезаря» трагедией?

Мои однокурсники с любопытством переглянулись, не желая выдвигать первую гипотезу из опасения ошибиться.

– Ну, – отважился я, когда никто так и не заговорил; нос у меня был заложен, голос прозвучал сипло, – к концу пьесы большинство главных героев погибает, но Рим по-прежнему стоит.

Я замолчал, пытаясь сформулировать мысль. – Думаю, пьеса скорее о людях, чем о политике. Она однозначно политическая, но, если сравнить ее, не знаю, с «Генрихом VI», где все просто борются за трон, в «Цезаре» больше личного. Он о персонажах, о том, кто они, а не просто о том, у кого власть.

Я пожал плечами, не уверенный, удалось ли мне хоть отчасти объяснить, что я имел в виду.

– Да, думаю, Оливер что-то нащупал, – сказал Фредерик. – Позвольте мне задать еще один вопрос: что важнее – то, что Цезаря убивают, или то, что его убивают близкие друзья?

Вопрос был не из тех, что нуждаются в ответе, так что все промолчали. Фредерик смотрел на меня, вдруг понял я, с гордым отеческим теплом, какое обычно приберегал для Джеймса, который, когда я взглянул на него поверх стола, едва заметно, но ободряюще мне улыбнулся.

– Вот в чем суть трагедии, – сказал Фредерик.

Он обвел нас взглядом, заложив руки за спину, в его очках сверкал полуденный свет.

– Ну что ж. Начнем?

Он повернулся к доске, взял с подноса кусок мела и начал писать.

– Акт первый, сцена первая. Улица. В начале мы видим трибунов и простолюдинов. Как думаете, что здесь важно? Башмачник состязается в остроумии с Флавием и Маруллом и в ходе дальнейших расспросов представляет нашего заглавного героя-тирана…

Мы полезли в сумки за тетрадями и ручками, Фредерик продолжал, и мы записывали почти каждое его слово. Солнце пекло мне спину, горько-сладкий аромат черного чая поднимался в лицо. Я украдкой посматривал на своих однокурсников, которые писали, слушали и временами задавали вопросы, и поражался, как мне повезло оказаться среди них.

Сцена 7

Общее собрание традиционно проходило в усеянном золотыми блестками музыкальном зале 9 сентября, в день рождения Леопольда Деллакера. (Он переехал к северу от Чикаго и построил дом в 1850-х. В школу его превратили только полвека спустя, когда быстро уменьшавшемуся семейству Деллакеров стало не по карману содержать дом.) Если бы старина Леопольд каким-то образом избежал смерти, ему бы как раз исполнилось сто восемьдесят семь. Наверху, в бальном зале, огромный торт с именно таким количеством свечей ждал, когда его нарежут и раздадут студентам и преподавателям после приветственной речи декана Холиншеда.

Мы сидели слева от прохода, в центре длинного ряда, который занимали студенты второго и третьего курсов. Студенты театрального, всегда больше всех шумевшие и больше прочих склонные смеяться, сидели позади инструменталистов и вокалистов (которые держались обособленно, явно намереваясь поддержать стереотипное представление, что они – самые спокойные и самые неприступные среди семи факультетов Деллакера). Танцоры (собрание недокормленных, похожих на лебедей созданий) сидели за нами. С другой стороны от прохода расположились студенты художественного факультета (которых легко было узнать по нестандартным прическам и вечно заляпанной красками и гипсом одежде), лингвисты (которые говорили между собой – а иногда и с другими людьми тоже – почти исключительно на греческом и латыни) и философы (безусловно, самые странные, но еще и самые забавные, привыкшие воспринимать любой разговор как социальный эксперимент и бросавшиеся словами вроде «гилозоизм» и «сопоставимость», как будто любому они понятны как «доброе утро»). Преподаватели сидели на стульях, выставленных длинным рядом на сцене. Фредерик и Гвендолин примостились рядом, как старая супружеская пара, тихонько переговариваясь с соседями. Общий сбор был одним из тех редких моментов, когда все мы сплавлялись воедино, море народа, одетое в «деллакеровский синий» – у нас было принято говорить именно так, потому что никому не хотелось называть этот цвет «павлиньим». Разумеется, носить цвета школы нас не обязывали, но почти все были одеты в одинаковые синие свитера с вышитым слева на груди гербом. Семейный герб побольше красовался на штандарте за подиумом – белый андреевский крест в синем поле, длинный золотой ключ и острое черное перо, скрещенные на переднем плане, как мечи. Под ними шел девиз: «Per aspera ad astra». Я слышал разные переводы, но больше всего мне нравился «Через тернии к звездам».

Как всегда, именно это почти сразу сказал общему собранию Холиншед:

– Добрый вечер всем. Per aspera ad astra.

Он явился на сцену из сумрака кулис, и, когда прожектор осветил его лицо, все мы замолчали.

– Начало еще одного года. Присутствующим здесь первокурсникам просто скажу: добро пожаловать, мы рады, что вы с нами. Студентам второго, третьего и четвертого курсов – с возвращением; и поздравляю. – Холиншед выглядел странно: высокий, но сутулый, тихий, но энергичный. У него были большой нос крючком, клочковатые медные волосы и маленькие прямоугольные очки, такие толстые, что глаза увеличивались втрое. – Если сегодня вечером вы сидите в этом зале, – сказал он, – значит, вас приняли в почтенную семью Деллакера. Здесь вы обретете множество друзей и, возможно, нескольких врагов. Пусть перспектива последнего вас не пугает – если за всю жизнь у вас не появилось врагов, значит, вы жили слишком осторожно. А именно против этого я и хочу вас предостеречь.

Он помолчал, пару секунд пожевав слова.

– Что-то его понесло, – пробормотал Александр.

– Ну, ему приходится по крайней мере раз в четыре года повторять одни и те же речи, – прошептал я. – Я бы его не винил.

– В Деллакере я призываю вас жить смело, – продолжал Холиншед. – Творить, ошибаться и ни о чем не жалеть. Вы оказались в Деллакере, потому что ценили что-то выше денег, выше общепринятых порядков, выше образования, которое можно измерить в цифрах. Я, ни секунды не сомневаясь, говорю вам, что вы незаурядны. Однако, – его лицо помрачнело, – наши ожидания выстроены с учетом вашего огромного потенциала. Мы ожидаем, что вы будете преданными делу. Целеустремленными. Ожидаем, что вы нас потрясете. И мы не любим, когда нас разочаровывают.

Эти слова прогремели на весь зал и повисли в воздухе, как пахучее испарение, невидимое, но явственно ощутимое. Холиншед слишком долго не нарушал непривычную тишину, потом резко отодвинулся от кафедры и произнес:

– Некоторые из вас присоединились к нам в конце эпохи, и, когда вы выпуститесь, вы шагнете не только в новое десятилетие и новый век, но и в новое тысячелетие. Мы собираемся приложить все усилия, чтобы подготовить вас к этому. Будущее обширно, неистово и исполнено обещания, но еще оно ненадежно. Хватайтесь за любую возможность, которая вам подвернется, и держитесь крепче, чтобы ее не унесло обратно в море.

Взгляд его безошибочно остановился на нас, лицедеях четвертого курса.

– Приливы есть в людских делах – когда / Вода высо́ко, это путь к удаче, – сказал он. – В такое море вышли мы сейчас, / И надо нам ловить теченье, или / Впустую все[15]. Дамы и господа, никогда не упускайте момент.

Холиншед мечтательно улыбнулся, потом взглянул на часы.

– И к вопросу об упущенном: наверху стоит огромный торт, который нужно поглотить. Доброго вечера.

И он покинул сцену, прежде чем зал собрался зааплодировать.

Сцена 8

Прошла неделя, прежде чем случилось еще хоть что-нибудь интересное. После занятия у Фредерика (во время которого все обсуждали тонкую грань между гомосоциальностью и гомоэротизмом в печально известной «сцене в шатре» и балансировали между весельем и смущением), мы вместе спускались по лестнице, жалуясь на голод. В кафетерии – некогда служившем парадной столовой семейства Деллакеров – в полдень было полно народу, но наш всегдашний столик оказался свободен и ждал нас.

– Подыхаю как жрать хочу, – объявил Александр, набрасываясь на свою тарелку, хотя мы еще рассесться не успели. – Мне от этого поганого чая в таких количествах нехорошо.

– Может, если бы ты завтракал, все бы обошлось, – сказала Филиппа, с отвращением следя за тем, как он набивает рот картофельным пюре.

Ричард пришел с опозданием, в руке у него был уже распечатанный конверт.

– Почта пришла, – сказал он и сел к столу с краю, между Мередит и Рен.

– Нам всем? – спросил я.

– Полагаю, да, – ответил он, не поднимая глаз.

– Я схожу, – сказал я, и пара человек, когда я встал, пробурчала себе под нос «спасибо».

Почтовые ящики стояли в конце кафетерия, и я сперва отыскал на стене, составленной из маленьких деревянных ячеек, свое имя. Филиппа была ближе всех ко мне, потом шел Джеймс, а остальные растянулись далеко во все концы алфавита. Во всех ячейках лежали одинаковые прямоугольные конверты, на которых мелким изящным почерком Фредерика были написаны наши имена. Я отнес их к столу и раздал.

– Что это? – спросила Рен.

– Понятия не имею, – ответил я. – Не могут же нам уже раздать задания для промежуточного экзамена по сценречи?

– Нет, – сказала Мередит, уже разорвавшая свой конверт. – Это «Макбет».

Остальные тут же замолчали и принялись вскрывать свои конверты.

В Деллакере каждый год проходило несколько традиционных мероприятий. Пока погода держалась теплая, художники воссоздавали мелками «Звездную ночь» Ван Гога. В декабре лингвисты устраивали чтение «Ночи перед Рождеством» на латыни. Философы каждый январь заново строили свой Корабль Тесея, а в марте проводили симпозиум, вокалисты и инструменталисты давали в День святого Валентина «Дон Жуана», а танцоры в апреле – «Весну священную» Стравинского. Студенты театрального показывали на Хэллоуин сцены из «Макбета», а на рождественской маске – сцены из «Ромео и Джульетты». Первый, второй и третий курс почти не привлекали, так что я понятия не имел, как распределяются роли.

Я сломал печать на своем конверте и вытащил открытку, на которой бисерным почерком Фредерика были начертаны еще пять строк:

Пожалуйста, будьте у начала тропы без четверти двенадцать в Хэллоуин.

Подготовьтесь к сцене 3 акта I и сцене 1 акта IV.

Вы будете играть Банко.

Явитесь в костюмерную в 12:30 18 октября для примерки костюма.

Не обсуждайте это с однокурсниками.

Я растерянно смотрел на открытку, гадая, не случилась ли канцелярская ошибка. Снова проверил конверт, но на нем точно было написано «Оливеру». Поднял глаза на Джеймса, понять, не заметил ли он чего-нибудь необычного, но его лицо ничего не выражало. Я ожидал, что при Ричарде-Макбете Банко будет играть он.

– Что ж, – несколько озадаченно произнес Александр. – Надо понимать, мы не должны об этом говорить.

– Нет, – сказал Ричард. – Такова традиция. На рождественской маске так же, мы не должны знать, кто кого играет, до выхода на сцену.

Я и забыл, что он в прошлом году играл Тибальта.

Я пытался что-то понять по лицам девочек. Филиппа, казалось, не удивилась. Рен выглядела взволнованной. Мередит – немного настороженной.

– А репетировать мы вообще не будем? – спросил Александр.

– Нет, – снова отозвался Ричард. – Завтра у тебя в почтовой ячейке будет лежать пьеса с пометками. Потом просто учишь текст и приходишь. Извините.

Он отодвинулся вместе со стулом и вышел из-за стола, не сказав больше ни слова. Рен и Мередит обменялись недоумевающими взглядами.

Мередит: Что с ним?

Рен: Полчаса назад все было в порядке.

Мередит: Ты пойдешь или мне сходить?

Рен: Флаг тебе в руки.

Мередит со вздохом вышла из-за стола, оставив на тарелке половину пастушьего пирога. Александру, доевшему свой, хватило воспитания, чтобы подождать целых три секунды и лишь потом спросить:

– Как думаете, она вернется доесть?

Джеймс подтолкнул к нему тарелку:

– Ешь, животное.

Я обернулся. Мередит поймала Ричарда в углу, возле кофеварок, и, нахмурившись, слушала его. Она коснулась его руки, что-то сказала, но он отдернул руку и вышел из кафетерия; его глаза, как тень, омрачало смятение. Мередит смотрела ему вслед, потом вернулась к столу и сказала, что у Ричарда мигрень, он пошел обратно в Замок. Того, что ее тарелка исчезла, она явно не заметила и снова села за стол.

Пока тянулось время обеда, я ел и слушал разговоры остальных – они жаловались на то, сколько текста нужно выучить для «Цезаря» до выхода на сцену без книг через неделю. Конверт тяжелым грузом лежал у меня на коленях. Я смотрел поверх стола на Джеймса. Он тоже молчал, не особенно прислушиваясь к беседе. Я перевел взгляд на Мередит, потом на пустой стул Ричарда и невольно ощутил, что баланс власти каким-то образом сместился.

Сцена 9

Занятия по сцендвижению проходили в репетиционном зале после обеда. Мы вытащили из кладовки потертые синие маты, разложили их на полу и принялись лениво делать растяжку в ожидании Камило. Камило – молодой чилиец, из-за темной бороды и золотой серьги в ухе слегка походивший на пирата, – был у нас постановщиком боев, личным тренером и преподавателем движения. Занятия на втором и третьем курсах отводились танцам, пантомиме, этюдам животных и всей базовой гимнастике, которая может понадобиться актеру. Первый семестр четвертого курса был посвящен рукопашному бою, второй – фехтованию.

Камило пришел ровно в час дня и, поскольку был понедельник, построил нас взвешиваться.

– Ты набрал пять фунтов с начала семестра, – сказал он, когда я встал на весы. Он был доволен тем, чего я добился за лето, даже если Гвендолин этого и не оценила. – Ты придерживаешься программы, которую я тебе дал?

– Да, – ответил я; это было в основном правдой.

Предполагалось, что я должен бегать, качаться, хорошо питаться и не слишком много пить. Мы дружно игнорировали продвигаемую Камило политику ответственного употребления алкоголя.

– Хорошо. Продолжай с весами, только не загони себя. – Он склонился ко мне, словно хотел поделиться секретом. – Для Ричарда нормально выглядеть Халком, но у тебя, честно говоря, обмен веществ не тот. Побольше белка, будешь поджарый и опасный.

– Отлично.

Я сошел с весов, освободив место для Александра – он был выше меня, но всегда недобирал, потому что курил без остановки и просыпал завтраки. Я посмотрел на свое отражение в длинных зеркалах напротив окон. Подтянулся я неплохо, но хотелось набрать массы, чуть больше мышц. Делая растяжку, я посмотрел на Джеймса, который был из нас самым маленьким – едва за метр семьдесят пять, стройный, но не худой. В нем было что-то почти кошачье, какая-то первобытная гибкость. (На этюдах животных Камило дал ему леопарда. Он месяц крадучись ходил в темноте по нашей комнате, пока не вошел в роль настолько, что напрыгнул на меня, пока я спал. Следующие полчаса я провел, дожидаясь, когда перестанет колотиться сердце, и заверяя Джеймса, что мой крик ужаса был, да, совершенно искренним.)

– Ричарда сегодня не будет? – спросил Камило, когда Александр сошел с весов.

– Он приболел, – ответила Мередит. – Мигрень.

– Жаль, – сказал Камило. – Что ж, надо продолжать без него.

Он стоял, глядя сверху вниз на нас шестерых, сидевших рядком, как утята, на краю мата.

– На чем мы остановились на прошлой неделе?

Филиппа: На пощечинах.

Камило: Да. Напомните мне правила.

Рен: Убедиться, что стоишь не слишком близко. Смотреть партнеру в глаза. Развернуться, чтобы заслонить место удара-подзвучки.

Камило: И?

Джеймс: Бить только плоской раскрытой ладонью.

Камило: И?

Мередит: Надо продать удар.

Камило: Как?

Я: Убедительнее всего звуковой эффект.

– Отлично, – сказал Камило. – По-моему, мы готовы к чему-то требующему больше силы. Почему бы нам не изучить удар наотмашь?

Он прочистил горло, похрустел костяшками пальцев.

– Удар наотмашь делается кулаком или открытой ладонью, в зависимости от того, что вам нужно, – отличается от прямого, потому что при нем нельзя пересекать корпус.

– Это как? – спросила Мередит.

– Джеймс, можно тебя? – позвал Камило.

– Конечно.

Джеймс поднялся на ноги и позволил Камило поставить себя в нужное положение; они оказались лицом к лицу. Камило вытянул руку, так что кончик его среднего пальца почти коснулся кончика носа Джеймса.

– Когда наносите удар прямой ладонью, рука должна пройти поперек середины корпуса партнера. – Он провел рукой перед лицом Джеймса, как в замедленной съемке, не дотрагиваясь. Джеймс повернул голову в том же направлении. – Но при ударе наотмашь так делать незачем. Вместо этого моя рука пойдет прямо вверх сбоку от него.

Правый кулак Камило двинулся вертикально вверх от левого бедра, мимо макушки Джеймса.

– Видите? Одним длинным движением по прямой. Даже лицо пересекать не стоит, потому что так можно кому-нибудь расквасить нос. Но на этом всё. Ну что, попробуем на полной скорости? Джеймс, подзвучка на тебе.

– Понял.

Они встретились глазами, и Джеймс слегка кивнул Камило. Рука Камило мелькнула между ними, послышался отчетливый удар, когда Джеймс хлопнул самого себя по бедру и отшатнулся. Все произошло так быстро, что невозможно было поверить, что они друг друга не коснулись.

– Безупречно, – сказал Камило. – Давайте поговорим о том, когда и зачем вам может понадобиться это движение. Кто начнет?

Первой ответила Филиппа. (На занятиях у Камило она часто бывала первой.)

– Раз не надо пересекать тело, можно встать ближе друг к другу. – Она склонила голову набок, переводя взгляд с Камило на Джеймса, как будто перематывала и воспроизводила в уме удар. – Так все становится почти интимным и сильнее поражает – именно из-за интимности.

Камило кивнул.

– Примечательно, насколько театр – и особенно Шекспир – способен снизить в нас чувствительность к виду насилия. Но это не просто сценический прием. Когда Макбету отрубают голову, или Лавинии вырезают язык, или заговорщики омывают руки в крови Цезаря, это должно вас задевать независимо от того, жертва вы, агрессор или просто свидетель. Вы когда-нибудь видели настоящую драку? Она уродлива. Она физиологична. А самое главное – она эмоциональна. На сцене мы должны держать все под контролем, чтобы не причинить вред другим актерам, но насилие должно рождаться от сильного чувства, иначе зритель в него не поверит. – Он обвел нас взглядом и остановился на мне. Под его усами обозначилась улыбка. – Оливер, присоединишься к нам?

– Конечно.

Я поднялся и занял место Камило напротив Джеймса.

– Так, – сказал Камило, положив нам руки на плечи, – все знают, что вы двое дружите, правда?

Мы оба ухмыльнулись.

– Джеймс, ты попробуешь ударить Оливера наотмашь. Не говори ничего вслух, но я хочу, чтобы ты представил, что он должен сделать, чтобы ты его ударил. И не шевели ни единой мышцей, пока не почувствуешь позыв.

Улыбка сползла с лица Джеймса, он смотрел на меня пристальным, неуверенным взглядом, сведя брови к переносице.

– Оливер, а ты сделай наоборот, – сказал Камило. – Представь, что спровоцировал нападение, и, когда оно произойдет, дай чувству ударить себя, пусть кулак тебя и не коснется.

Я растерянно заморгал.

– Когда будете готовы, – сказал Камило и отступил назад. – Не спешите.

Мы стояли неподвижно, уставившись друг на друга. Глаза у Джеймса были яркие, пронзительно-серые, но, стоя настолько близко, я видел вокруг зрачков тонкое золотое колечко. Что-то в его мозгу крутилось, работало – напряглись желваки в углах челюсти, нервно подергивалась нижняя губа. Джеймс, насколько я знал, ни разу по-настоящему на меня не злился. Завороженный странностью происходящего, я совершенно забыл свою часть упражнения и просто смотрел, как растет напряжение, как поднимаются плечи Джеймса, как сжимаются у бедер его кулаки. Он едва заметно коротко мне кивнул. Я знал, чего ждать, но какой-то не ко времени проснувшийся рефлекс заставил меня склониться вперед, податься к нему. Его рука взлетела к моей голове, но я не отреагировал, не сделал подзвучку, не развернулся, просто поморщился, когда меня что-то царапнуло по щеке.

В зале стояла странная тишина. Джеймс нахмурился, глядя на меня, чары вражды рассеялись.

– Оливер? Ты не… Ох! – Он взял меня под подбородок и развернул щекой к себе, потом вытер ее. Кровь. – Боже мой, прости.

Я ухватился за его локоть, чтобы удержать равновесие.

– Нет, все в порядке. Серьезная рана?

Камило отодвинул Джеймса с дороги.

– Давай-ка посмотрим, – сказал он. – Нет, просто царапина. Углом часов задел. Ты как?

– Нормально, – ответил я. – Не знаю, что произошло, я просто задумался и подставился.

Я неловко пожал плечами, внезапно осознав, как на меня таращатся Камило и четверо однокурсников, о которых я напрочь забыл.

– Сам виноват. Не был готов.

Джеймс, которого я не забыл – как его забыть? – стоял, глядя на меня с такой тревогой, что я едва не рассмеялся.

– Да правда, – сказал я. – Все нормально.

Но, возвращаясь на место, я едва не споткнулся, у меня кружилась голова, как будто он на самом деле меня ударил.

Сцена 10

Первая репетиция без текста не задалась.

В тот раз мы впервые вышли на площадку. Театр Арчибальда Деллакера вмещал пятьсот зрителей и был украшен со всей умеренностью барочной оперы. Кресла были обиты тем же синим бархатом, что пошел на большой занавес, а люстра производила такое впечатление, что некоторые зрители, сидевшие на балконе, больше смотрели на нее, чем на сцену. За шесть недель до премьеры ни декораций, ни реквизита еще не было, но место под них было размечено скотчем. Казалось, что стоишь посреди огромного пазла.

Я выучил текст Каски, но Октавием всерьез пока не занимался, поскольку он появляется только в четвертом акте. Скорчившись в третьем ряду, я лихорадочно перечитывал предстоявшие мне монологи, пока Александр и Ричард топтались по тому, что мы начали называть Сценой в Шатре, которая к тому времени представляла собой наполовину спор о военной стратегии, наполовину – ссору любовников.

Джеймс:

Я так бы Каю Кассию ответил?

Когда Марк Брут такую скупость явит,

Поганых денег другу пожалев,

Готовьте, боги, молнии – его

Порвите!

Александр: Я тебе не отказал!

Джеймс: Ты отказал!

Александр:

Нет, просто мой ответ

Дурак принес. Брут сердце мне разбил.

Друг должен другу слабости прощать,

А Брут мои нещадно раздувает.

Они так долго в ярости смотрели друг на друга, что я повернулся к столику суфлера раньше, чем Джеймс моргнул и произнес:

– Текст.

Я ощутил укол сочувственной неловкости. Ричард, дожидавшийся в кулисе выхода призраком Цезаря, переступил с ноги на ногу и плотнее скрестил на груди руки.

– Нет, если их не пробовать на мне, – подала реплику Гвендолин, сидевшая в глубине зала.

По тому, как преувеличенно она подчеркнула ритм, я понял, что она начинает уставать от сбоев.

Джеймс: Нет, если их не пробовать на мне.

Александр: Не любишь ты меня.

Джеймс:

Твои пороки

Я не люблю.

Александр: Друг их бы не заметил.

Джеймс:

Льстец не заметил бы – пускай они

С Олимп размером!

Александр:

Приходи, Антоний,

Октавий молодой, сюда! Отмстите

Лишь Кассию – устал от мира Кассий… Текст?

Гвендолин: Любимому не мил…

Александр:

Любимому не мил, противен брату,

Изруган как холоп, все, в чем виновен,

Записано… Черт. Текст?

Гвендолин: …затвержено на память…

Александр:

Точно, простите… Затвержено на память,

Чтоб в зубы ткнуть. О, вся моя душа

Слезами изойдет!

Александр протянул воображаемый кинжал (реквизит нам еще не дали) и рванул ворот рубашки.

– Вот мой кинжал, – воскликнул он. – Вот грудь моя открыта, сердце в ней / Дороже копей… Простите, не то… Копи Плутоса. Так? Да мою же мать. Текст?

Он взглянул на столик суфлера, но прежде, чем Гвендолин успела подать ему реплику, из левой кулисы в рабочий свет шагнул Ричард.

– Прошу прощения, – сказал он, и его низкий голос эхом отозвался в почти пустом зале. – Мы всю ночь на эту сцену убьем? Ясно же, что они текста не знают.

В последовавшей за этим тишине я с открытым ртом уставился на Джеймса, боясь обернуться. Они с Александром смотрели на Ричарда с таким негодованием, будто он сказал что-то непристойное, а Мередит застыла, где сидела, на полу в проходе, разминая ногу, чтобы снять судорогу. Рен и Филиппа вытянули шеи, всматриваясь в темноту поверх моего плеча. Я отважился глянуть назад. Гвендолин поднялась с кресла; Фредерик сидел рядом с ней, сложив руки на груди, и хмуро смотрел в пол.

– Ричард, хватит, – резко произнесла Гвендолин. – Отдохни пять минут и не возвращайся, пока не остынешь.

Сперва Ричард не двинулся, словно не понял, потом резко развернулся и, не сказав ни слова, ушел в левую кулису.

Гвендолин посмотрела на Джеймса и Александра.

– Вы двое тоже передохните, перечитайте текст и возвращайтесь готовыми к работе. Вообще – перерыв для всех. Ступайте.

Никто не двинулся с места, и она замахала руками, выгоняя нас из зала, словно стайку не туда забредших цыплят. Я помедлил, пока мимо меня не пронесся Джеймс, потом пошел за ним на погрузочную площадку. Александр уже был там и уже раскуривал косяк.

– Сукин он сын, – сказал Александр. – У него текста вдвое меньше, чем у нас, и хватает же наглости перебивать нас во время первого прогона? Да пошел он.

Он сел, глубоко затянулся, потом передал косяк Джеймсу, который сделал одну короткую затяжку и вернул косяк.

– Не то чтобы ты был неправ, – сказал Джеймс, выдыхая облачко белого дыма. – Но и он не совсем неправ.

Александр бросил на него возмущенный взгляд.

– Ну и ты тогда тоже иди.

– Не дуйся. Мы должны были тверже знать текст. Ричард нам на это указал, только и всего.

– Да, – сказал я. – Но сделал это как полный мудак.

Уголок рта Джеймса подрагивал с обещанием улыбки.

– И то правда.

Открылась дверь, на пороге появилась Филиппа, обхватившая себя руками от ночного холода.

– Эй. Ребят, вы как?

Александр снова глубоко затянулся и приоткрыл рот, так что дым заструился наружу долгим ленивым потоком.

– Длинный вышел вечер, – без выражения в голосе отозвался Джеймс.

– Если вам от этого станет лучше, Мередит только что оторвала Ричарду башку.

– За что? – спросил я.

– За то, что вел себя как придурок, – ответила она, как будто это и так не было очевидно. – То, что она с ним спит, еще не значит, что она не видит, когда он козлит.

Джеймс: Я запутался. Он придурок – или козел?

Филиппа: Честно говоря, по-моему, Ричард может совмещать.

Я: Ну, по крайней мере, ему какое-то время не дадут.

Александр: Да. Класс. От этого ему сразу захочется стать частью команды.

– Вообще-то он извинился, – сказала Филиппа. – Ну, перед Мередит. Сказал, что повел себя глупо и уже жалеет.

– Правда? – спросил Александр, вокруг головы которого вился дым, словно она сейчас вспыхнет. – То есть он не только придурковатый козлино-мудацкий сукин сын, но и уже извинился? – Он бросил косяк на бетон и раздавил его пяткой. – Это просто замечательно, теперь нам и злиться-то не на что. Нет, правда, пошел он.

Он закончил растирать косяк и поднял на нас глаза. Мы стояли вокруг него неровным кольцом, сжав губы и изо всех сил стараясь удержать лица.

– Что?

Филиппа встретилась со мной глазами, и мы покатились со смеху.

Сцена 11

Время для разных людей идет по-разному[16]. Для нас оно шло иноходью, рысью и галопом весь октябрь. (До утра двадцать второго ноября оно не останавливалось, а с тех пор, казалось – по крайней мере, мне, – по-настоящему так и не пошло.)

Мы уже давно перечислили свои сильные и слабые стороны. За Мередит последовал Александр, с некоторой гордостью заявивший, что умеет пугать людей, но признавшийся, что его тревожит, не стал ли он злодеем в истории своей собственной жизни. Рен выхватила обоюдоострый меч: она была в теснейшем контакте со своими эмоциями, но в результате оказывалась слишком чувствительна для артистической среды с настолько высокой конкуренцией. Ричард рассказал нам то, что мы и так знали, – что он несокрушимо уверен в себе, но из-за его эго с ним трудно работать. Филиппа сделала заявление без тени неловкости. Она была разносторонней, но из-за того, что не попадала в «типаж», ей всю жизнь предстояло играть второстепенные роли. Джеймс – он говорил медленно, погруженный в свои мысли, словно не замечая нас, – объяснил, что полностью вовлекается во всех персонажей, которых играет, но иногда не может оставить их в прошлом и выучиться снова быть собой. К тому времени, как пришла моя очередь, мы настолько потеряли чувствительность к неуверенностям друг друга, что, когда я сказал, что на нашем курсе таланта у меня меньше всех, никто, казалось, не удивился. Сильную сторону я найти не смог, в чем и признался, но Джеймс меня перебил:

– Оливер, каждая сцена, в которой ты участвуешь, получается о других. Ты из нас лучший человек и самый щедрый актер, а это, наверное, куда важнее таланта.

Я тут же заткнулся, я был уверен, что он один так считает. Как ни странно, никто не возразил.

16 октября мы расселись на свои обычные места в галерее. Снаружи стоял идеальный осенний день, воспламенивший деревья вокруг озера. Пылающие цвета – золотисто-рыжий, сернистый желтый, артериальный красный – мерцали на поверхности озера вверх ногами. Джеймс выглянул в окно поверх моего плеча и сказал:

– Гвендолин, судя по всему, приставила художников варить бутафорскую кровь, чтобы полить весь берег.

– То-то будет весело.

Он покачал головой, приподняв уголок рта, и скользнул в пустое кресло напротив меня. Я пододвинул к нему чашку с блюдцем, посмотрел, как он поднес чашку к губам, все еще улыбаясь. Из коридора ввалились остальные, и чары ленивого покоя рассеялись в воздухе, как пар.

Официально мы отложили занятия по «Цезарю», перейдя к «Макбету», но знакомые слова «Цезаря» постоянно вертелись у нас на языке с тем же напряженным покалыванием. Несколько недель тяжелых репетиций и психологических манипуляций Гвендолин сделали нейтралитет невозможным. В тот день простое обсуждение трагической структуры быстро превратилось в спор.

– Нет, я этого не говорил, – сказал Александр посреди занятия, нетерпеливо отбрасывая волосы с лица. – Я сказал, что трагическая структура в «Макбете» буквально в глаза бросается; «Цезарь» по сравнению с ней – телесериал.

Мередит: Это что еще за хрень?

Фредерик: Мередит, пожалуйста, выбирай выражения.

Рен, сидевшая на полу, выпрямилась и поставила чашку на блюдце, которое держала между колен.

– Нет, – сказала она. – Я понимаю.

Ричард: Так объясни всем нам, идет?

Рен: Макбет – классический трагический герой, как по учебнику.

Филиппа: Трагический изъян – честолюбие.

Я (чихаю).

– А леди М – трагический злодей из учебника, – добавил Джеймс, поглядывая на Рен и Филиппу в поисках согласия. – В отличие от Макбета, у нее вообще нет моральных сомнений в убийстве Дункана, и это открывает путь ко всем другим убийствам, которые они совершают.

– Так в чем разница? – спросила Мередит. – В «Цезаре» то же самое. Брут и Кассий убивают Цезаря и тем обрекают себя на катастрофу.

– Но они ведь не злодеи? – спросила Рен. – Кассий еще может быть, но Брут делает то, что делает, ради блага Рима.

– Не потому, что я любил Цезаря меньше, но потому, что больше любил Рим[17], – продекламировал Джеймс.

Ричард нетерпеливо крякнул и спросил:

– В чем суть, Рен?

– В том же, о чем говорю я, – ответил Александр, подавшись вперед и оказавшись на самом краю дивана, так что колени у него поднялись почти к груди. – «Цезарь» – трагедия не той категории, что «Макбет».

Мередит: А в какой он категории?

Александр: Да я хз.

Фредерик: Александр!

Александр: Простите.

– По-моему, ты слишком усложняешь, – сказал Ричард. – В «Цезаре» и «Макбете» одинаковый расклад. Трагический герой: Цезарь. Трагический злодей: Кассий. Середнячок, ни рыба ни мясо: Брут. Наверное, можно сравнить его с Банко.

– Погоди, – сказал я. – А почему Банко…

Но меня перебил Джеймс:

– Ты считаешь, что трагический герой – Цезарь?

Ричард пожал плечами:

– А кто же?

Филиппа указала на Джеймса:

– Ну вот.

– Это должен быть Брут, – сказал Александр. – Из слов Антония в пятой пятого это ясно как день. Твой текст, Оливер, что он говорит?

Я:

Он римлянин достойнейший из них:

Завидовали Цезарю (чихаю) другие

И потому решились – только он,

Заботясь честно о всеобщем благе,

Решился к ним примкнуть[18].

– Нет, – не уступал Ричард. – Брут не может быть трагическим героем.

Джеймс был обескуражен.

– Да почему нет-то?

Ричард едва не рассмеялся, увидев выражение его лица.

– Потому что у него штук четырнадцать трагических изъянов! – сказал он. – А у героя должен быть только один.

– У Цезаря это честолюбие, как у Макбета, – сказала Мередит. – Все просто. Единственный трагический изъян Брута – то, что он достаточно глуп, чтобы послушать Кассия.

– Как Цезарь может быть героем? – спросила Рен, переводя взгляд с Ричарда на Мередит. – Он умирает в третьем акте.

– Да, но пьеса названа его именем, разве нет? – спросил Ричард, в приливе раздражения говоря на выдохе. – Так во всех других трагедиях.

– Да ладно, – ровным голосом отозвалась Филиппа. – Ты собираешься привести в качестве довода название пьесы?

– Я все еще жду, когда мне назовут эти четырнадцать изъянов, – сказал Александр.

– Я не имел в виду, что их ровно четырнадцать, – натянуто ответил Ричард. – Я имел в виду, что невозможно выделить один, который заставляет его зарезаться.

– А нельзя предположить, что трагический изъян Брута – его непреодолимая любовь к Риму? – спросил я, глядя поверх стола на Джеймса, который, прищурившись, смотрел на Ричарда.

Фредерик стоял у доски, поджав губы, и слушал.

– Нет, – ответил Ричард, – потому что еще у него есть гордость, уверенность в своей непогрешимости, тщеславие…

– Это, по сути, одно и то же, тебе ли не знать. – Голос Джеймса врезался в речь Ричарда и заставил нас всех замолчать.

– Это еще что? – спросил Ричард.

Джеймс стиснул зубы, и я понял, что он не собирался произносить это вслух.

– Ты меня слышал.

– Да, твою мать, слышал, – сказал Ричард, и от холодного лязга в его голосе у меня волосы на загривке встали дыбом. – Я даю тебе возможность изменить сказанное.

– Господа. – Я почти забыл, что с нами Фредерик. Он говорил мягко, негромко, и на мгновение я задумался, не лишится ли он чувств от потрясения. – Довольно.

Ричард, подавшийся вперед, как будто вот-вот вскочит с дивана и набросится на Джеймса, откинулся обратно на подушки. Рука Мередит опустилась ему на колено.

Джеймс отвел взгляд.

– Ричард, прости. Зря я это сказал.

Поначалу лицо Ричарда было пустым, но потом злость ушла, и вид у него сделался понурый.

– Наверное, я это заслужил, – сказал он. – Так и не извинился толком за то, как сорвался на прогоне. Мир, Джеймс?

– Да, конечно. – Джеймс снова поднял глаза, а его плечи чуть опустились от облегчения. – Мир.

После немного неловкой паузы, во время которой я обменялся быстрыми взглядами с Филиппой и Александром, Мередит сказала:

– Просто не верится, что тут только что было. Бога ради, это же просто пьеса.

– Ну, – вздохнул Фредерик и, сняв очки, принялся протирать их краем рубашки. – Дуэли случались и из-за меньшего.

Ричард посмотрел на Джеймса, подняв бровь.

– На мечах за кафетерием на рассвете?

Джеймс: Только если Оливер будет моим секундантом.

Я: Надеюсь жить – и умереть готов[19].

Ричард: Хорошо, Мередит может быть моим.

Александр: Спасибо за вотум доверия, Рик.

Ричард засмеялся, судя по всему, все простив. Мы вернулись к обсуждению и продолжали беседу корректно, но я краем глаза наблюдал за Джеймсом. Между нами всегда было некоторое соперничество, но таких проявлений враждебности прежде не случалось. Я глотнул чая и убедил себя, что мы все просто слишком остро отреагировали. Актеры по натуре переменчивы – алхимические создания, сложенные из воспламеняющихся стихий: эмоций, эго и зависти. Нагрей их, перемешай, и иногда получается золото. А иногда катастрофа.

Сцена 12

Хэллоуин приближался, как тигр в ночи, с тихим предупреждающим рокотом. Всю вторую половину октября небо было грозное, цвета синяка, и Гвендолин каждое утро встречала нас словами:

– Что за отвратительно шотландская у нас погода!

Зловещий день подбирался все ближе, и было невозможно подавить гул растущего среди студентов волнения. Утром тридцать первого в кафетерии вокруг нас шептались, пока мы наливали себе кофе. Все хотели знать, что сегодня вечером случится на ветреном берегу. Мы и сами слишком нервничали, чтобы сосредоточиться на занятиях, и Камило отпустил нас пораньше, велев «пойти подготовить свои заклинания». Вернувшись в Замок, мы избегали друг друга, расползлись по углам и бормотали, повторяя текст, как обитатели сумасшедшего дома. Когда настал час колдовства, мы отправились в путь через лес, один за другим.

Ночь стояла тревожно теплая, я с трудом пробирался в темноте по извилистой лесной тропинке, ворсистой, как бархат. Невидимые корни тянулись вверх, чтобы схватить меня за лодыжку, один раз я оступился и упал, и мои ноздри раздулись от сырого запаха надвигающейся бури. Я отряхнулся и пошел дальше осторожнее, сердце у меня билось часто и поверхностно, как у пугливого кролика.

Дойдя до начала тропы, я на мгновение испугался, что опоздал. К моему костюму (штаны, сапоги, рубашка и условно-исторический мундир) не прилагались часы. Я помедлил у края леса, глядя на Холл на вершине холма. Три-четыре окна тускло светились, я подумал, что несколько слишком осторожных студентов не отважились выйти на берег и робко подглядывают из окон. В темноте хрустнула ветка, и я обернулся.

– Кто здесь?

– Оливер? – Голос Джеймса.

– Да, я, – ответил я. – Ты где?

Он появился между двух черных сосен, лицо его в сумраке выглядело белым овалом. Одет он был примерно как я, но на плечах у него поблескивали серебряные эполеты.

– Я надеялся, ты окажешься моим Банко, – сказал он.

– Полагаю, тебя нужно поздравить, Тан Всего.

Мои подозрения подтвердились, и я ощутил легкий укол гордости. Но в то же время зашевелилось нечто пророческое, какая-то неясная тревога. Неудивительно, что Ричард был не рад в день распределения.

Полночь: низкий гул церковных часов прокатился в тихом ночном воздухе, и Джеймс крепко ухватил меня за руку.

– Вот колокол зовет, – произнес он, едва слышно, не дыша от волнения. – Не слышь, Дункан, то по тебе звонят, на небо призывая или в ад[20].

Он выпустил мою руку и исчез в тенях среди подлеска. Я последовал за ним, но держался поодаль, боясь, что снова споткнусь и уроню нас обоих на землю.

Полоса деревьев на северной стороне между берегом и Холлом была густой, но узкой, и вскоре между ветвями стал просачиваться сумрачный оранжевый свет. Джеймс – к тому моменту я уже ясно видел его, по крайней мере его силуэт, – остановился, и я на цыпочках подошел к нему. На берегу толпились сотни людей, одни теснились на стоявших рядами скамьях, другие, сбившись в кучки, сидели на земле, черными тенями вырисовываясь на фоне ярко пылавшего костра. Раскат грома заглушил плеск волн о берег и потрескивание огня. Зрители взволнованно зашептались, когда небо над их головами, окрашенное в зловещий фиолетовый, озарилось белым из-за молнии. Потом на берегу снова смолкли, пока высокий пронзительный голос не выкрикнул:

– Смотрите!

По воде двигалось к берегу нечто черное, длинный округлый купол, вроде горба лох-несского чудовища.

– Что это? – выдохнул я.

– Это ведьмы, – медленно произнес Джеймс; свет костра отражался в его глазах красными искрами.

Подобие зверя подползло ближе, постепенно обретая четкость, и я понял, что это перевернутое каноэ. Судя по тому, насколько корпус возвышался над водой, под ним было достаточно места для воздушного пузыря. Лодка выплыла на мелководье, и на мгновение поверхность озера стала гладкой, как стекло. Потом по ней прошла рябь, содрогание, и из воды поднялись три фигуры. Зрители хором ахнули. Сперва девушки походили скорее на призраки, чем на ведьм, их мокрые волосы гладко липли к лицам, просвечивающие белые платья стекали с рук и ног, вихрями вились за ними. Когда они встали из воды, у них капало с пальцев, а ткань так облепила тела, что я сразу увидел, кто где, хотя они не поднимали лиц. Слева Филиппа, ее длинные ноги и узкие бедра узнавались безошибочно. Справа Рен, маленькая и хрупкая по сравнению с остальными. В середине Мередит, со своими бесстыдными и опасными изгибами под белой сорочкой. У меня в ушах стучала кровь. На какое-то время мы с Джеймсом забыли друг о друге.

Мередит приподняла подбородок, чтобы волосы соскользнули с лица.

– Встретимся когда втроем?[21] – спросила она, и голос ее в душистом воздухе прозвучал низко и сочно. – В бурю или под дождем?

– Как затихнет гром вражды, – с хитрецой ответила Рен. – В час победы и беды.

Голос Филиппы, гортанный и дерзкий:

– На восход ночной звезды.

Откуда-то из глубины леса донесся гулкий стук барабана, и зрители поежились от восторга. Филиппа обернулась на звук, точно к началу тропы, где прятались среди теней мы с Джеймсом.

– Гремит, гремит! Макбет спешит.

Мередит подняла руки, до того висевшие по бокам, и две другие ведьмы шагнули вперед, чтобы взяться с ней за руки.

Все вместе:

Злые сестры, чередой

Над землей и над водой

Мчимся, мчимся круг за кругом,

Трижды каждая из нас:

Трижды по три – девять раз.

Они встали треугольником и вскинули открытые ладони к небу.

– Стой! – произнесла Мередит. – Заклятье свершено.

Внезапно Джеймс вздохнул, словно до сих пор забывал дышать, и сделал шаг на свет.

– Гнусней и лучше дня я не видал, – сказал он, и все повернулись в нашу сторону.

Я подошел к нему поближе, уже не боясь споткнуться.

– Эй, Форрес далеко ли? – сказал я и замер. Три девушки стояли плечом к плечу, глядя на нас. – Это кто? / Безжизненные и так дики с виду, / Что будто и не жители земли, / Хотя на ней.

Мы стали спускаться, уже медленнее. За нами следила тысяча глаз, пятьсот пар легких затаили дыхание.

Я: Живые твари или / Вы духи, коих можно вопрошать? / Мне кажется, вы поняли меня…

Джеймс: Скажите, коль умеете.

Мередит согнулась перед нами в глубоком поклоне.

– Макбета славьте, славься, тан Гламисский!

Рен опустилась рядом с ней на колени.

– Макбета славьте, славься, тан Кавдорский!

Филиппа не двинулась с места, но чистым, звонким голосом произнесла:

– Макбета славьте, королем он станет!

Джеймс отшатнулся. Я поймал его за плечо и сказал:

– Ты вздрогнул? Отчего? Зачем бояться / Того, что сладко слушать?

Он искоса взглянул на меня, и я нехотя его отпустил. Поколебавшись пару мгновений, я обогнул его и, шагнув с последней песчаной ступеньки, оказался среди ведьм.

Я:

Правды ради,

Вы – морок или вы на самом деле

То, чем предстали? Друга моего

Вы встретили по чести, вы сулите

Ему и возвышенье, и надежду

Стать королем – заворожен он. Мне же

Ни слова. Если в семенах времен

Вы видите, что прорастет, что нет,

Скажите. Не прошу и не боюсь

Ни милости я вашей, ни вражды.

Мередит в мгновение вскочила на ноги.

– Будь славен! – произнесла она, и остальные девушки отозвались эхом. Она метнулась вперед, подошла слишком близко, ее лицо оказалось почти вплотную к моему. – Ниже, чем Макбет, и выше.

Рен возникла у меня за спиной, побарабанила пальцами по моим бокам, поглядывая на меня с плутоватой улыбкой.

– Не так счастли́в, зато куда счастливей.

Филиппа так и стояла поодаль.

– Ты не король, но короли твои, – сказала она; тон ее был безразличным, почти скучающим. – Так славьте Банко и Макбета все.

Рен и Мередит продолжали меня оглаживать и похлопывать, перебирая мою одежду, изучая очертания моей шеи и плеч, зачесывая назад волосы. Рука Мередит проследовала до самого моего рта, пальцы обвели нижнюю губу, пока Джеймс – наблюдавший за всем этим и правда в каком-то завороженном отвращении – не вздрогнул и не заговорил. Девушки резко обернулись к нему, и я зашатался, от утраты их внимания у меня подогнулись ноги.

Джеймс:

Постойте! Доскажите про меня.

Я – Гламис, раз отец мой Синел умер,

Но я не Кавдор, ибо тан Кавдорский

Живет и благоденствует; а мне

Стать королем – то вне пределов веры.

Они лишь покачали головами, прижали пальцы к губам и ускользнули обратно в воду. Когда они совсем исчезли в глубине, а к нам по большей части вернулся разум, я обернулся к Джеймсу, в ожидании подняв брови.

– Твои потомки – короли, – сказал он.

– А ты – король.

– И тан Кавдорский. Так ведь было?

– И музыка такая, и слова. – За деревьями послышались шаги, и я вскинул голову. – Кто там?

До конца сцены оставалось немного, и, когда была не моя очередь говорить, я все время посматривал на воду. Она снова лежала гладко, отражая грозовое пурпурное небо. Когда пришло время, я и двое везучих третьекурсников, игравших Росса и Энгуса, ушли вправо, от света костра.

– Мы всё, – шепнул один из них. – Ни пуха.

– К черту.

Я нырнул за сарай на краю песчаного берега. Он был не больше уличного сортира, и, выглянув из-за угла, я видел костер, покоившееся на воде каноэ и полосу песка, на которой теперь стоял в одиночестве Джеймс.

– Что вижу я перед собой, кинжал? И рукоять ко мне. – Он зашарил в пустом воздухе перед собой. – Дай, ухвачу.

Я совершенно не ожидал, что когда-нибудь услышу от Джеймса этот монолог. Он был слишком незапятнан, чтобы говорить о крови и убийстве, как Макбет, но в алом отсвете костра уже не выглядел прежним ангелом. Наоборот, он был красив угрожающей красотой – таким представляешь себе дьявола.

Джеймс:

Надежная и твердая земля,

Не слышь моих шагов, боюсь, иначе

Где и зачем я, камни разболтают

И это время ужаса лишат,

Который с ним согласен. Я грожу —

И он живет, словами я стужу

Жар дела. Так вперед, покончим с этим.

Он еще раз приговорил Дункана, потом прокрался прочь, чтобы встретиться со мной в стороне от света костра, пока зрители, перешептываясь, ждали, когда начнется следующая сцена.

– Что теперь? – спросил я, когда Джеймс подошел достаточно близко.

– По-моему… погоди.

Он отшатнулся, воткнулся в меня.

– Что?

– Геката, – прошипел он.

Прежде чем я даже уловил суть этого слова, из воды вырвался Александр. Пока вокруг него рушилась обратно в озеро вода, зрители повизгивали от изумления. Мокрый насквозь, он был обнажен до пояса, вокруг лица буйно плясали распущенные кудри. Он закинул голову назад и завыл в небо, как волк.

– Воплощенное зло, – сказал я.

Девушки снова появились из воды, но стоило Мередит произнести: «Что ты, Геката, смотришь так сердито?» – Александр сгреб ее за шею сзади, плеща во все стороны водой.

– А нет причины, наглые карги? – прорычал он. – Бесстыжие, как вы посмели / Болтать с Макбетом о путях / И тайнах смерти, не шутя?

Джеймс схватил меня за руку.

– Оливер, – сказал он. – «Банко в крови, с улыбкой».

– Ох. Ох, черт.

Он затащил меня в сарай, дверь за нами предательски скрипнула. Пол сарая был завален веслами и спасательными жилетами, едва оставалось место, где мы могли встать лицом к лицу. На нижней полке нас дожидалось ведро.

– Господи, – сказал я, поспешно расстегивая жакет. – Сколько нам, по их мнению, нужно крови?

– Судя по всему, залиться, – ответил Джеймс, наклонившись, чтобы снять крышку. – А воняет она!..

Сладкий, гнилостный запах заполнил помещение, пока я сбрасывал сапоги.

– Полагаю, надо начислить им очки за правдоподобие.

Рука запуталась в рукаве рубашки.

– Черт, черт, черт, я застрял, да твою мать… Джеймс, помогай!..

– Тише! Давай. – Он распрямился, ухватил мою рубашку за подол и стянул через голову. Я застрял головой в воротнике, ткнулся в Джеймса. – А эти штаны можно кровью поливать? – спросил он, хватая меня за пояс, чтобы я не упал.

– Ну, голышом я не пойду.

Он потянулся за ведром.

– И то. Рот закрой.

Я стиснул губы, зажмурился, и Джеймс вылил мне кровь на голову, что-то вроде извращенного языческого крещения. Когда она полилась по лицу, я заплевался и закашлялся.

– Да что ж это за дрянь такая?

– Не знаю. И не знаю, сколько у тебя времени. – Он схватил меня за голову. – Не шевелись.

Размазал кровь мне по лицу, по груди и по плечам, растрепал пальцами волосы, чтобы они встали дыбом.

– Вот.

Долю секунды Джеймс просто смотрел на меня, и вид у него был пораженный и вместе с тем полный отвращения.

– Как я выгляжу?

– Охрененно, – сказал он, потом толкнул меня к двери. – А теперь иди.

Я, спотыкаясь, вышел из сарая и потрусил между деревьями, ругаясь, когда в мои босые ступни впивались острые камешки и сосновые иголки. Страшновато, конечно, было дожидаться полуночи, понятия не имея, кого встретишь в темноте, но задача и сама по себе была непростая. Я знал только свои сцены, так что никак не мог понять, сколько у меня времени, прежде чем нужно будет выйти окровавленным призраком Банко. Меня хлестнула по лицу ветка, но я не остановился и полез на холм, по корням, камням и ползучим растениям. Еще одна царапина на щеке погоды не сделает, я и так весь в крови. Кожа, остывавшая на свежем ночном воздухе, была липкой на ощупь, сердце снова колотилось – отчасти из-за усилий, требовавшихся, чтобы забраться на тропу, отчасти от боязни, что я пропущу свой второй выход.

Как выяснилось, я добрался до крайних деревьев куда раньше срока. На место я шел медленно и неуклюже, у меня под ногами хрустели прутики, но зрители напряженно следили за вторым разговором Джеймса с ведьмами и не обратили на меня внимания. Я притаился под низкой веткой, и яркий запах сосны прорезался сквозь густой смрад бутафорской крови на моей коже.

Рен:

Что-то пальцы запекло —

Значит, на пороге зло.

Джеймс:

Эй, черные полуночные ведьмы!

Чем заняты?

Девушки танцевали вокруг костра, их распущенные волосы были спутаны, к юбкам прилипли зеленые озерные водоросли. Временами то одна, то другая швыряли в костер горсть сверкающей пыльцы, и из пламени вырывались клубы цветного дыма. Я переминался с ноги на ногу в своем укрытии, дожидаясь выхода. В череде видений я шел последним, но какими явятся остальные? Я поискал в толпе зрителей знакомые лица, но было слишком темно, чтобы различить черты. Слева от дома я заметил белокурую голову Колина, а еще в свете костра мерцали медные кудри, которые, по-моему, могли принадлежать Гвендолин. Я не мог не гадать: куда подевался Ричард?

Нечеловеческий пронзительный смех Рен вернул меня на берег.

Мередит: Скажи!

Рен: Спроси!

Филиппа: Ответ тебе дадим.

Мередит:

Нас выслушаешь – или тех, кому

мы служим?

Джеймс: Пусть являются, зовите.

Голоса девушек слились в высоком нестройном напеве. Джеймс смотрел на них с задумчивым сомнением.

Мередит:

Лейте кровь свиньи, что съела

Девять поросят, все в дело,

И убийцы смертный пот…

Все вместе:

Низший, высший, да придет,

Все расскажет в свой черед!

Филиппа бросила что-то в огонь, и пламя заревело, взметнувшись выше их голов. Над берегом разнесся голос, необъятный и ужасающий, как первобытное божество. Ричарда не узнать было нельзя:

– МАКБЕТ. МАКБЕТ. МАКБЕТ. СТРАШИСЬ МАКДУФА.

Его не было видно, но его голос давил на нас со всех сторон, был таким громким, что рокотал у меня в костях. Джеймс встревожился не меньше моего, он запинался, когда начал говорить:

– Кто б ни был ты, спасибо за совет. / Струну боязни он во мне затронул, но молви…

Ричард оглушительно перебил его:

– Будь дерзок, смел, кровав. Не знай препон.

Никто из тех, кто женщиной рожден,

Не повредит Макбету.

Джеймс: Тогда живи, Макдуф: ты мне не страшен.

Ричард:

Будь горд, как лев, не помышляй о том,

Где строят козни и кто пышет злом:

От всех врагов Макбет храним судьбой,

Пока Бирнамский лес не выйдет в бой

На Дунсинанский холм.

Джеймс:

Не быть тому!

Стволы не сдвинуть с места никому.

Их не наймешь, как войско. Я воскрес!

Спи, бунт, пока стоит Бирнамский лес.

Ликуй, Макбет! В сиянии венца

Земным путем пройдешь ты до конца,

Назначенного смертным. Но одно

Скажите мне, коль все вам знать дано:

Воссядет ли на трон державы нашей

Род Банко?

Ведьмы закричали все вместе: Не стремись узнать об этом!

Джеймс: Я должен знать! Посмейте отказать мне,

И я вас прокляну навек!

Все вместе:

Явитесь!

Сердце честолюбца раньте

И во тьму обратно каньте!

С задних рядов поднялись восемь фигур, закутанных в плащи. Девушка, сидевшая с ними рядом, удивленно взвизгнула. Они скользнули в центральный проход и начали спускаться («Тоже третьекурсники?» – задумался я), а Джеймс смотрел на них расширенными от ужаса глазами.

– Хватит! – произнес он. – Иль эту цепь прервет лишь Страшный суд?

Сердце скакнуло мне в горло. Я второй раз вышел на свет, на моей коже блестела кровь. Джеймс ахнул, подняв на меня глаза, и все зрители разом повернулись. В тишине затрепетали сдавленные крики.

– Ужасный вид, – слабым голосом выговорил Джеймс. Я снова начал спускаться по ступеням, подняв руку, чтобы указать на восемь фигур и присвоить их. – Но это правда: Банко, / В крови, с улыбкой кажет мне на них, / Как на своих.

Я опустил руку, и они исчезли, растворились в тенях, как будто никогда не существовали. Мы с Джеймсом стояли в десяти футах друг от друга перед костром. Я блестел алым, жуткий и окровавленный, как новорожденный младенец, а лицо Джеймса было призрачно-бело.

– Неужели это так? – произнес он, как мне показалось, обращаясь ко мне. Повисла странная набухающая тишина. Мы оба склонились вперед, оставаясь на месте, дожидаясь, чтобы что-то произошло. И тогда между нами шагнула Мередит.

– Да, это так, – сказала она, и Джеймс отвел от меня глаза. – Но почему / Макбет так мрачен, не пойму?

Он позволил увести себя обратно к костру и к соблазнительному вниманию ведьм. Я поднялся по ступеням, остановился наверху и замер, как преследующий его призрак. Его глаза дважды обращались ко мне, но зрители снова смотрели на девушек. Они кружились вокруг костра, гогоча в грозовое небо, а потом опять начали петь. Джеймс в ужасе смотрел на них пару мгновений, развернулся и бежал от костра.

Все вместе:

Больше боли, горе злей,

Варево, кипи в котле —

Кожу змея, волчий зуб,

Мощи ведьмы бросим в суп…

Мередит и Рен продолжали танцевать, движения их были дикими и яростными, а Филиппа подняла котел, который был глубоко закопан в песок. В нем колыхалась зловещая красная жидкость, та же бутафорская кровь, что щипала мне кожу.

Все вместе:

Больше боли, горе злей,

Варево, кипи в котле.

Павианья кровь, студи,

Крепкий заговор клади.

Филиппа перевернула котел. Послышался тошнотворный всплеск, и все погрузилось во тьму. Зрители вскочили на ноги, воя от восторга и смятения. Я помчался обратно в укрытие, под деревья.

Когда у озера зажглись фонари – слабые оранжевые лампочки, загадочно мерцавшие вдоль воды, – берег взорвался криками, смехом и аплодисментами. Я согнулся вдвое в прохладной лесной темноте, упершись ладонями в колени и тяжело дыша. Казалось, я только что взбежал по холму. Единственное, чего мне хотелось, – это найти другого четверокурсника и вместе с ним облегченно выдохнуть.

Но тихо отметить не получилось. В честь Хэллоуина требовалась вечеринка масштабов вакханалии, и она не заставила себя ждать. Стоило уйти преподавателям и робевшим студентам первого и второго курсов, явились кеги, будто сотворенные какой-то остаточной магией, и в колонках, так жутко усиливавших голос Ричарда, заухала музыка. Первым из воды показался Александр, он шел, спотыкаясь, как восставший утопленник. Поклонники и приятели с других факультетов (первых было много, вторых единицы) окружили его, и он принялся развлекать их рассказом о том, как больше часа бродил по воде. Я еще немного подождал под защитой деревьев, прекрасно понимая, что залит кровью и избежать внимания у меня не выйдет. На берег я отважился вернуться, только когда заметил Филиппу.

Едва я вышел на свет, меня стали громко поздравлять, хлопать по спине и ерошить мне волосы – пока не поняли, какой я липкий. Когда я добрался до Филиппы, в руках у меня были всученные кем-то пластиковые стаканчики с пенившимся пивом.

– Держи, – сказал я, протягивая один ей. – С Хэллоуином.

Она перевела взгляд с моего окровавленного лица на грязные босые ноги, потом обратно.

– Удачный костюм.

Я подергал ее за рукав платья, все еще мокрого и просвечивавшего почти везде.

– Мне твой больше нравится.

Она закатила глаза.

– Думаешь, они нас в этом году всех разденут догола?

– Есть же еще рождественская маска.

– Ох, Господи, типун тебе на язык.

– Остальных видела?

– Мередит пошла искать Голос. Где Джеймс и Рен, понятия не имею.

Александр с извинениями покинул своих слушателей и вклинился между нами, обхватив нас обоих за шеи.

– Все прошло наилучшим образом, – сказал он и добавил: – Что за хрень? Оливер, ты засранец.

– Нет, я Банко.

(Он просидел обе мои сцены под лодкой.)

– Пахнешь сырым мясом.

– А ты стоялой водой.

– Туше. – Он ухмыльнулся, потер ладони. – Ну что, начнем вечеринку по-взрослому?

– И как ты предлагаешь это сделать? – спросила Филиппа.

– Бухать, орать, отрываться. – Он нацелил на нее палец. – Если только у тебя нет идеи получше.

Филиппа подняла руки, признавая поражение.

– Веди.

Казалось, Хэллоуин пробуждал в студентах Деллакера какую-то сибаритскую истерию. То, что я о нем помнил по предыдущим трем курсам, быстро забылось, потому что студенты четвертого курса были кем-то вроде знаменитостей. Знакомые, едва знакомые, те, кого я с трудом узнавал, осыпали меня и всех остальных комплиментами, интересовались, сколько мы репетировали, и выражали должное изумление, узнавая, что мы не репетировали вообще. Около часа я принимал предложенные напитки, затягивался косяками и сигаретами, но вскоре начал задыхаться из-за плотной толпы вокруг. Я заозирался в поисках кого-то из своих товарищей, лицедеев четвертого курса. (Александра и Филиппу я потерял, хотя в тот момент не мог вспомнить, когда и как.) Стряхнув с себя отчаянно флиртовавшую второкурсницу под предлогом, что мне нужно еще выпить, я нашел выпивку и побрел к краю освещенного пространства. Дышать стало полегче, меня вполне устраивала перспектива какое-то время наблюдать разгул, не участвуя в нем. Я неторопливо попивал пиво, пока не почувствовал, как кто-то коснулся моей руки.

– Привет.

– Мередит.

Она отделилась от группы художников (которые, скорее всего, уговаривали ее попозировать) и пошла за мной из гущи вечеринки. На ней по-прежнему было ведьминское платье, и в затуманенном состоянии, в котором я пребывал, не пялиться на нее сквозь ткань было невозможно.

– Устал слушать, какой ты потрясающий? – спросила она.

– Они в основном просто хотели потрогать кровь.

Мередит улыбнулась, провела пальцами по моей руке от локтя до плеча.

– Мелкие больные извращенцы. – Она явно хорошо выпила, но пьянела она медленнее нас всех. – С другой стороны, может, они просто хотели потрогать тебя.

Она слизнула бутафорскую кровь с кончика пальца и подмигнула мне, ее густые черные ресницы походили на веера из страусовых перьев. Все это было невыносимо эротично и почему-то меня раздражало.

– Знаешь, – сказала Мередит, – тебе идет вот так, с голым торсом, в крови.

– А тебе без лифчика, завернутой в простыню, – сказал я, не задумываясь, и сарказмом это было лишь наполовину. В голове у меня прокрутилось в замедленной съемке, как Ричард выбивает мне зубы, и я громко добавил: – Где твой парень? По-моему, я его не видел.

– Дуется, пытается не дать мне и всем остальным повеселиться.

Я проследил за ее взглядом до берега, где Ричард в одиночестве сидел на скамейке со стаканом в руке, глядя на праздновавших так, будто находил их тусовку глубоко оскорбительной.

– Что ему опять не так?

– Какая разница. Что-то, как всегда. – Она потянула меня за пальцы. – Идем, тебя Джеймс ищет.

Я отнял руку, но послушно пошел следом, почти допив пиво одним глотком. Ричард смотрел на меня с яростью, я чувствовал его взгляд.

Кто-то снова разжег костер, Джеймс и Рен стояли возле огня, разговаривали и не обращали ни на кого внимания. Пока мы шли к ним, Джеймс предложил Рен свой мундир; она плотно завернулась в него, потом глянула вниз и засмеялась. Подол доходил ей почти до колен.

– Как вы вообще уместились под этим каноэ вчетвером? – спросил Джеймс, когда я подошел поближе и мог их слышать.

– Ну, очень уютно, – ответила Рен. – Я, наверное, раз пять случайно почти поцеловала Александра.

– Как мило. Сейчас он еще выпьет и станет всем рассказывать, как ты по нему сохнешь.

Рен повернулась к нам и ахнула, обеими руками придерживая воротник мундира.

– Оливер, ты меня напугал! Ты по-прежнему жутко выглядишь.

Я: Хотелось бы все это смыть, но вода на вид холодная.

Рен: Да нет, ничего, когда зайдешь по пояс.

Я: Сказала девушка, стоящая у огня в чужом мундире.

– Рен, – вмешалась Мередит, глянув через плечо в сторону скамеек, – пожалуйста, поговори с Ричардом, а? С меня на сегодня хватит.

Рен вымученно улыбнулась нам и произнесла:

– Любезный мой кузен[22].

Джеймс смотрел, как она пробирается сквозь толпу. Мередит заглянула в его полупустой стакан, забрала и потянулась за моим.

– Вы двое, никуда не уходите, – сказала она. – Вернусь, принесу еще выпить.

– Прекрасно, – ответил я. – Жду не дождусь.

Когда она ушла, Джеймс повернулся ко мне и спросил:

– Все хорошо?

– Да, – ответил я. – Отлично.

По его скептической улыбке я понял, что он мне не верит, но он милосердно сменил тему:

– Знаешь, а у тебя правда жуткий вид. Ты меня до полусмерти напугал, когда вышел из-за деревьев.

– Джеймс, ты сам со мной это сделал.

– Да, но в том темном крохотном сарайчике все было по-другому. Когда ты вышел на свет, да еще с таким лицом…

– Ну, – ответил я, – кровь придет за кровью[23].

– Так, я намерен никогда с тобой не ссориться.

– Взаимно, – сказал я. – Из тебя получился на удивление убедительный злодей.

Он пожал плечами.

– Лучше я, чем Ричард. У него такой вид, как будто он убить готов.

Я снова обернулся к скамейкам. Ричард и Рен сидели рядом, склонив друг к другу головы. Он говорил, глядя на собственные руки, и зловеще хмурился, отчего у него омрачалось лицо. Наполовину погребенная тяжесть снова поднялась к поверхности. Я сказал себе, что у меня просто болит живот, что я слишком много выпил, да еще частил.

– Шум и ярость, – сказал я, – не значит ничего[24]. Не обращай внимания.

Прошел еще час, а может, два или три. Небо было таким темным, что понять, сколько прошло времени, было невозможно, если только не измерять его количеством выпитого. Я потерял счет после седьмого стакана, но руки у меня все время были заняты. Студенты помладше удалились в Холл, плутая между деревьями, хохоча и ругаясь, когда спотыкались о выступающие корни и обливались остатками пива. Остались только четверокурсники со всех факультетов и несколько третьекурсников из молодых да ранних. Кто-то решил, что расходиться, пока все насквозь не промокнут, нельзя, и начались шаткие, скользкие бои в воде.

После десятка поединков Александр и Филиппа вышли в чемпионы. Они казались скорее одним существом, чем двумя, длинные ноги Филиппы так плотно обхватывали плечи Александра, что они могли сойти за жутких сиамских близнецов. Он стоял по пояс в воде, почти не качаясь, и крепко держал Филиппу за колени. По нему, в отличие от Мередит, сразу было понятно, что он пьян, но это, казалось, только придавало ему неуязвимости.

– Кто еще? – проорал он. – Непобежденные, вот мы кто!

– Если тебя кто-нибудь победит, согласишься закруглиться? – спросил Джеймс.

Мы все сидели на песке, вытянув босые ноги к воде, руки нам оттягивали забытые стаканы. Воздух для октября был не по сезону теплым, но холодные волны лизали нам пальцы, как предвестие приближающейся зимы.

Александр накренился влево и отпустил ногу Филиппы, указав на нас; она схватилась за другую его руку, чтобы не упасть.

– Точно вы, ребят, – сказал он.

Я покачал головой, глядя на Джеймса. Нас вполне устраивало кричать им советы и подбадривать, пока они разделывались с оставшимися третьекурсниками.

Мередит: Ну, я больше в воду не пойду.

Филиппа: Что такое, Мер? Боишься сыграть по-жесткому?

Около тридцати зрителей завыли и засвистели.

Мередит: Я знаю, что ты делаешь. Ты меня подначиваешь.

Филиппа: Ага. Работает?

Мередит: А то, сучка. Ну, готовься.

Все заухали, а Филиппа широко улыбнулась. Мередит встала, отряхнулась от песка и позвала через плечо:

– Рик, айда проучим этих придурков.

Ричард, который снизошел и спустился к нам на пляж, но сидел в паре метров позади всех, отозвался:

– Нет. Выставляй себя на посмешище, если хочешь. Я собираюсь остаться сухим.

Новый взрыв смеха, на этот раз злого. (Мередит была для всех предметом восхищения, но еще и зависти, и поэтому каждый ее промах хотя бы некоторые ревниво смаковали.)

– Ладно, – холодно произнесла она. – Выставлю.

Она подхватила юбку и завязала ее узлом высоко на бедре. Вошла в воду, обернулась и спросила:

– Идешь, Оливер?

– Кто, я?

– Да, ты. Кто-то же должен мне помочь утопить этих идиотов, а Джеймс точно, сука, не собирается.

– Она права, – жизнерадостно ответил Джеймс. – Я точно, сука, не собираюсь.

(В отличие от всех нас, кого влекло к Мередит в каком-то биологическом неизбежном смысле, Джеймс, казалось, находил ее показную сексуальность несколько отталкивающей.) Он усмехнулся, глядя на меня.

– Развлекайся.

Мы с Мередит пару мгновений смотрели друг на друга, но ярость на ее лице исключала саму возможность отказа. Люди, с которыми я даже не был знаком, кричали мне что-то ободряющее, пока я немного неуклюже не поднялся.

– Дурацкая затея, – сказал я, обращаясь больше к себе самому.

– Не волнуйся. Я заставлю его, – и Рен толкнула Джеймса локтем, – вместе со мной сразиться с победителями.

Джеймс принялся отнекиваться, но я не слышал, что он говорил, потому что Мередит сгребла меня за руку и потащила в воду.

– На колени, – приказала она.

– Она это явно всем мальчикам говорит, – заметил Александр. – Где скромность, где же твой девичий стыд, / Стеснения хоть малость?[25]

Я бросил на него злобный взгляд, присев в воде. Холод едва не вышиб из меня дух, сковал мне живот и грудь, будто льдом.

– Господи, – сказал я. – Давай быстрее, залезай!

– Он это явно всем девочкам говорит, – подмигнув, произнесла Филиппа. – Признаться, я не знала, / Что благородства у тебя так мало![26]

– Ладно, – сказал я Мередит, когда в ушах у меня опять забулькал непристойный смех. – Айда, убьем их.

– Вот это настрой!

Мередит перебросила через мое плечо одну ногу, потом вторую, и я едва не уронил ее в ту же секунду. Весила она немного, но я был пьян и до сих пор не понимал насколько. Она продела ступни мне под мышки, и я медленно выпрямился. Пока я пытался найти равновесие, послышались аплодисменты, а я хотел одного – чтобы вода перестала меня толкать и тянуть. Бутафорскую кровь на мне немножко размыло, она змеилась по животу и впитывалась в пояс штанов.

Колин, наш самоуверенный молодой Антоний, похоже, взял на себя роль рефери. Он сидел верхом на перевернутом каноэ, сжимая в обеих руках пластиковые стаканчики.

– Дамы, держите когти при себе, – сказал он. – Пожалуйста, никаких выцарапанных глаз. Первый, кто собьет девушку в воду, победил.

Я попытался сосредоточить взгляд на Александре, гадая, как его опрокинуть. По обе стороны моего лица блестели мокрые бедра Мередит, собраться было сложно.

– Ну и фальшивка! – радостно произнесла Филиппа. – Кукла, вот ты кто![27]

– А, вот что за игра, – сказала Мередит. – Я, значит, ниже? Ты, майский шест раскрашенный, скажи!

– Как разозлится, удержу ей нет! – ответила Филиппа. – Она была еще и в школе стервой!

Новый взрыв смеха и улюлюканья.

– И вы позволите ей надо мной смеяться? – сказала Мередит. – А ну, пустите к ней![28]

И мы рванулись вперед. Я шатался под Мередит, стараясь удержаться на ногах. Девушки яростно сцепились, бурление воды и дикий оглушительный хохот Александра сбивали с толку. Мередит потеряла равновесие, смещение ее веса резко качнуло меня назад.

Я дернулся в противоположную сторону и врезался в Александра. Филиппа едва не лягнула меня в лицо, все вокруг закружилось, но в ту же секунду у меня родилась мысль. Я снова боднул Александра, а увидев, как мелькнула белая ступня Филиппы, рискнул и отпустил Мередит, чтобы схватить Филиппу за ногу. Нас накренило вбок, но я заорал:

– Мередит, давай!

Я подбросил ступню Филиппы вверх, а Мередит с силой ее толкнула. Филиппа мгновенно завалилась назад, увлекая за собой Александра, на краткий миг они зависли, отчаянно размахивая руками, а потом дружно рухнули в воду. Нас с Мередит повело вправо, я снова ухватил ее свободной рукой за бедро. Зрители хлопали и орали, но я их почти не слышал, потому что Мередит сжала мою голову ногами, вцепившись одной рукой мне в волосы. Все поплыло у меня перед глазами, я развернулся на месте и попытался улыбнуться.

Филиппа и Александр вынырнули, кашляя и отплевываясь.

– Так, – сказал Александр. – Дайте мне выпить, кто-нибудь. Я всё.

– По-моему, мы все – всё, – ответила Филиппа.

– Нет-нет, – к моему ужасу, произнесла Мередит. – Рен сказала, что сыграет с победителями.

Колин ударил по борту каноэ.

– Поддерживаю!

– Я готова, если Джеймс готов, – сказала Рен.

Я вытер воду с глаз и взглянул на Джеймса. Он сидел на песке с робкой полуулыбкой. Внезапно мне захотелось, чтобы он сыграл.

– Давай, Джеймс, – сказал я. – Дай нам выставить тебя дураком, и разойдемся по домам.

– Давайте, отомстите за нас, – подала голос Филиппа, стоявшая на берегу и отжимавшая юбку.

– Ну, – сказал он, – если надо.

Рен поднялась на ноги и протянула руки Джеймсу, чтобы помочь ему встать. Она завязала юбку куда более скромным узлом, чем Мередит, и пошла в воду. Некоторые зрители уже ушли, но человек десять осталось, они ободряюще кричали ей вслед. Мередит у меня на плечах становилась все тяжелее, и я слегка сдвинул ее вперед. Она убрала мне волосы с глаз кончиками пальцев и сказала:

– Ты как там внизу?

– Слишком пьян для всего этого.

– Ты мой герой.

– Всегда об этом мечтал.

Рен добрела до нас и заметила:

– Господи, а холодно-то как!

– Больно бурная ночь, чтоб купаться[29], – поморщился Джеймс, идя следом за Рен. – Давай я тебе помогу.

Он присел, как я, и взял Рен за руку, когда она перебрасывала ногу ему через плечо.

Но прежде чем она забралась верхом на Джеймса, раздался голос, который мы этой ночью почти не слышали:

– Вообще, думаю, пора с этим заканчивать.

Я медленно и осторожно обернулся. Ричард, нахмурившись, стоял у воды.

– Ты не захотел играть, – сказала Мередит. – С чего вдруг тебе высказываться?

– Мы же просто дурака валяем, – добавила Рен.

Она залезла только наполовину и сидела у Джеймса на плече, как попугай. Джеймс не сводил глаз с Ричарда.

– Это все бред собачий, и кто-нибудь покалечится. Слезай.

– Да ладно, Рик, – сказал Александр, растянувшийся на песке с очередным стаканом. – Все с ней будет нормально.

– Заткнись, – ответил Ричард. – Ты напился.

– А ты нет? – спросила Филиппа. – Остынь, это просто игра.

– Иди в жопу, Филиппа, тебя это не касается.

– Ричард! – воскликнула Рен.

Филиппа в ярости уставилась на него; рот у нее был приоткрыт от изумления.

– Так, судя по всему, представление окончено, – сказал Колин, сползая с каноэ. – Давайте, ребят, расходитесь.

Несколько оставшихся зрителей, недовольно бурча, потянулись прочь. Колин помешкал, глядя то на Ричарда, то на нас, как будто спрашивал себя, нужен ли нам еще рефери.

– Может, вы двое уже разлепитесь? – спросил Ричард, и его голос разнесся над водой, словно усилившись по волшебству.

– А, понятно, – сказала Мередит. – Тебе нож острый, что мы тут отрываемся, потому что ты очень занят своими обидками? Потому что в кои-то веки тебе не пришлось выходить на поклон?

Лицо Ричарда побелело – помертвело, – и я стиснул колени Мередит, пытаясь ее предостеречь, чтобы она не сказала лишнего. Она то ли не почувствовала, то ли не поняла, то ли плевать хотела.

– В жопу, – сказала она. – Не всегда всё крутится вокруг тебя.

– Это прям блеск – в исполнении чемпионки мира по выпендрежу.

– Ричард, какого черта?

От прилива ярости у меня вдруг стало горячо в голове. Я непроизвольно крепче ухватил Мередит за ноги. Инстинктивное стремление защитить ее было неожиданным и безосновательным, но я не успел растеряться. Мередит угрожающе молчала.

Ричард начал говорить что-то еще, но его перебил Джеймс.

– Хватит, – сказал он таким ледяным тоном, какого я раньше не слышал. – Пойди проветрись и возвращайся, когда остынешь, ладно?

У Ричарда почернели глаза.

– Убери руки от моей сестры, и я…

– И ты – что? – Рен спрыгнула в воду, но осталась стоять возле Джеймса. – Что с тобой такое? Это просто игра.

– Ну ладно, – сказал Ричард, заходя в воду. – Давайте поиграем. Рен, шевелись, моя очередь.

– Ричард, не будь идиотом. – Мередит сбросила ногу с моего плеча, и я обхватил ее за талию, чтобы помочь спуститься. Освободившись от ее тяжести, я словно наполнился гелием. Я с усилием заморгал, чтобы прояснилось в голове.

– Нет, я хочу играть, – повторил Ричард. Сколько он выпил? Он говорил четко, но двигался развинченно и небрежно. – Рен, уйди с дороги.

– Хватит, Ричард, она ничего не сделала, – сказал я.

Он обернулся ко мне.

– А ты не волнуйся, тобой я займусь через минутку.

Я отшатнулся. Шансы мои, если Ричард был настроен с кем-то подраться, мне совсем не нравились.

– Оставь его в покое, – резко произнес Джеймс. – Он взялся играть только потому, что ты не захотел, просто по доброте.

– Да, мы же все в курсе, какой Оливер добрый. Какой милый.

– Ричард, – вмешалась Мередит. – Не веди себя как мудак.

– А я и не веду, теперь я хочу играть. Давай, я думал, ты хочешь сыграть в последний раз. – Он потянулся за спину Рен и толкнул Джеймса. Тот с тихим всплеском пошатнулся.

– Ричард, остановись! – сказала Рен.

– А что такое? – спросил он. – Еще разок сыграем!

Он снова пихнул Джеймса, и Джеймс оттолкнул его руку.

– Ричард, предупреждаю…

– Что? Я хочу поиграть.

– Я не играю, – произнес Джеймс, напрягшись всем телом. – Больше так не делай.

– То есть с девочками, с Александром и Оливером ты играешь, а со мной нет? – не унимался Ричард. – ДА ЛАДНО!

– Ричард, хватит!

Мы крикнули это хором, но мы слишком долго мешкали. Он снова толкнул Джеймса, вовсе не в шутку. Джеймс тяжело рухнул в озеро, ударив руками по поверхности в попытке удержать равновесие. Едва поднявшись, он бросился на Ричарда, навалился на него всем своим весом, протащил назад. Вода вокруг них заплескалась, но Ричард только хохотал – он был настолько крупнее, что ни о какой честной драке не могло быть и речи. Я рванулся к ним, с трудом переставляя ноги, и тут смех Ричарда перешел в рычанье, и он окунул Джеймса в воду лицом вниз.

– РИЧАРД! – заорал я.

Возможно, он не услышал меня из-за того, как барахтался Джеймс, а возможно, просто сделал вид, что не услышал. Он держал Джеймса под водой, одной рукой обхватив его за шею. Джеймс колотил его кулаком в бок, но я не понимал, отбивается он или просто пытается освободиться. Девушки, Колин и Александр бросились к ним, но я успел первым. Ричард стряхнул меня, мне в лицо ударила холодная вода, заливаясь в рот и в нос. Я снова кинулся на него, вцепился, как паразит.

– ПРЕКРАТИ! ОН ЗАХЛЕБНЕТСЯ…

Он ударил меня плечом в подбородок, и я чуть не откусил себе язык. Откуда-то появился Колин, стал тянуть Ричарда за руку, которой тот держал Джеймса, а я орал:

– ТЫ ЕГО УТОПИШЬ, МУДАК, ПРЕКРАТИ!

Мередит схватила Ричарда за шею, Филиппа повисла у него на локте, и, когда он наконец отпустил Джеймса, мы сплелись в один клубок, а вокруг нас колыхалась ледяная зловещая вода.

Джеймс вынырнул, хватая воздух, и я поймал его, чтобы он снова не ушел под воду.

– Джеймс, – спросил я, – Джеймс, ты как?

Он обхватил меня рукой за шею, задыхаясь, выкашливая воду с желчью, заливая себе грудь.

Мередит била Ричарда в грудь кулаками, кричала, гнала его из воды на берег.

– Ты спятил? Ты его убить мог!

– Да что с тобой? – орала Рен; у нее срывался голос, а по щекам лились слезы.

– Джеймс? – Я, как мог, пытался его поддержать, неуклюже обвив руками его грудную клетку. – Дышать можешь?

Он слабо кивнул, снова закашлялся, его глаза были плотно зажмурены. У меня напряглось горло, натянулось, как тетива.

– Божечки-кошечки, – тихо сказал Колин. – Это что сейчас было?

– Не знаю, – сказала Филиппа, стоявшая между нами; она была совершенно вымотана, ее трясло. – Давайте его из воды выведем.

Мы с Колином помогли Джеймсу выбраться на берег, он осел на песок и повалился набок. Мокрые волосы залепили ему глаза, при дыхании он дрожал всем телом. Я присел рядом с ним, над нами склонилась Филиппа. Александр, казалось, лишился дара речи. Колин был в ужасе. Рен тихо плакала, от всхлипов у нее подергивались плечи. Я никогда не видел Мередит такой злой, щеки у нее пылали даже в слабом свете луны. А Ричард просто стоял в стороне с растерянным видом.

– Ричард, – осторожно произнес Александр, – это был трындец.

– С ним все в порядке, да? Джеймс?

Джеймс смотрел на него снизу вверх, лежа на песке, взгляд у него был ясный и твердый, как сталь. Повисла тишина, и у меня вдруг возникло дурацкое чувство, что и мы, и все вокруг нас стеклянное. Я боялся дышать, боялся двигаться, боялся, что что-то разобьется вдребезги.

– Мы просто играли, – сказал Ричард со смутной улыбкой. – Это просто игра.

Мередит шагнула вперед и встала между Ричардом и всеми нами.

– Уходи, – сказала она. Он открыл рот, собираясь ответить, но она его прервала: – Возвращайся в Замок и ложись, пока не натворил что-то настолько тупое, чтобы тебя исключили.

Она была похожа на фурию, глаза у нее горели, волосы мокрыми спутанными жгутами лежали на плечах.

– Уходи. Сейчас же.

Ричард злобно посмотрел на нее, потом на всех нас, развернулся и пошел вверх по склону. По мне прокатилась волна облегчения, и закружилась голова, будто кровь вернулась в отсиженную конечность.

Когда Ричард скрылся из вида в тени под деревьями, Мередит сдулась.

– Господи. – Она согнулась, прижала основания ладоней к глазам, рот у нее кривился, словно она старалась не заплакать. – Джеймс. Ужас какой.

Он оттолкнулся от песка и сел, скрестив ноги.

– Все хорошо, – сказал он.

– Не хорошо. – Она так и закрывала руками лицо.

– Ты не виновата, Мер, – сказал я.

Мысль о том, что Мередит может заплакать, казалась такой дикой, от нее было так не по себе; я не был уверен, что смогу на это смотреть.

– Ты за него не отвечаешь, – сказала Филиппа.

Она взглянула на Рен; та смотрела в землю, по лицу у нее бежали слезы, собираясь на подбородке, прежде чем упасть на песок.

– Никто из нас не отвечает.

– Ночь бурная случилась[30], – произнес Александр, ставший куда трезвее, чем полчаса назад. – Господи, ну и бардак.

Мередит наконец опустила руки. Глаза у нее были сухие, но губы потрескались и побледнели, казалось, ее сейчас вырвет.

– Не знаю, как вы, а я хочу помыться, лечь и притвориться, что ничего не было, – часов на восемь хотя бы.

– Думаю, поспать никому не повредит, – сказала Филиппа, и все согласно загудели.

– Вы идите, – сказал Джеймс. – Я просто… Я еще минутку посижу.

– Уверен? – спросил Колин.

– Да, все хорошо. Просто посижу.

– Ну ладно.

Мы медленно поплелись прочь с берега. Мередит пошла первой, в последний раз виновато взглянув на Джеймса – и почему-то на меня. За ней, обняв Рен за плечи, шла Филиппа. Колин и Александр вместе побрели по тропинке. Я замешкался, сделав вид, что мне нужно забрать костюм из сарая. Когда я вышел, Джеймс так и сидел там, где мы его оставили, и смотрел на озеро.

– Посидеть с тобой? – спросил я. Я не хотел его оставлять.

– Пожалуйста, – тихо отозвался он. – Я просто не мог с ними, не сейчас.

Я бросил вещи на песок и сел рядом с Джеймсом. Во время праздника незаметно кончилась гроза. Небо было ясным и тихим, звезды с любопытством глядели на нас с просторного темно-синего свода. Вода тоже улеглась, и я подумал, какие же они лжецы, небо и вода. Тихие, спокойные, ясные, будто все хорошо. Хорошо не было, и в общем-то уже никогда не могло стать хорошо.

Несколько упрямых капель воды так и держались у Джеймса на щеках. Что-то в нем изменилось, он не был прежним. Казался таким хрупким, что я боялся к нему прикоснуться. Он что-то хотел сказать – возможно, позвать меня по имени, – но у него вышла только тень звука, и он замолчал, прижав к губам тыльную сторону руки. У меня болело в груди, но боль была глубже мышц и костей, словно что-то острое пробило во мне дыру. Я отважился прикоснуться к Джеймсу. Он судорожно выдохнул, потом задышал свободнее. Мы долго сидели рядом, молча, моя рука лежала у него на плече.

Озеро, обширная темная вода, маячило в глубине каждой сцены, которую мы играли после, – как декорация из когда-то поставленной нами пьесы, сдвинутая вглубь кулис, где о ней быстро забыли бы, если бы нам не приходилось каждый день ходить мимо. Что-то непоправимо изменилось в те несколько мрачных минут, что Джеймс провел под водой, как будто нехватка кислорода заставила все наши молекулы перестроиться.

Акт 2

Пролог

Когда я впервые за десять лет выхожу за ворота учреждения, солнце висит слепящим белым шаром в сером, как помои, небе. Я забыл, какой огромный снаружи мир. Сперва меня парализует его простор, как золотую рыбку, которую неожиданно выплеснули в океан. Потом я вижу Филиппу, прислонившуюся к машине, в ее очках-авиаторах отражается свет. Я едва удерживаюсь, чтобы не броситься к ней бегом.

Мы обнимаемся сурово, по-братски, но я не отпускаю ее дольше, чем брат. Она такая надежная и знакомая: я впервые за слишком долгое время встречаюсь с неравнодушным ко мне человеческим существом. Я зарываюсь лицом в ее волосы. Они пахнут миндалем, я вдыхаю глубоко, как только могу, прижимаю ладони к ее спине, чтобы ощутить, как у нее бьется сердце.

– Оливер.

Она вздыхает и стискивает мой затылок. На одно дикое мгновение мне кажется, что я сейчас расплачусь, но, когда я отпускаю Филиппу, она улыбается. Она совсем не изменилась. Конечно, она приезжала меня повидать каждые две недели с тех пор, как меня посадили. Она и Колборн, больше никто.

– Спасибо, – говорю я.

– За что?

– За то, что ты тут. Сегодня.

– Несчастный пленник мой, – произносит она, прикладывая ладонь к моей щеке. – Я, как и ты, невинна[31]. – Ее улыбка гаснет, она убирает руку. – Ты точно этого хочешь?

Я и правда пару секунд обдумываю, хочу ли. Но с тех пор, как меня в последний раз посетил Колборн, я только этим и занимался, и я все решил.

– Да, точно.

– Хорошо. – Она открывает водительскую дверь. – Садись.

Я забираюсь на пассажирское сиденье, где лежат аккуратно свернутые футболка и мужские джинсы. Пока Филиппа заводит машину, я перекладываю вещи себе на колени.

– Это чье, Мило?

– Он возражать не станет. Я подумала, ты не захочешь вернуться в той же одежде, в которой был.

– Это другая одежда.

– Ты понимаешь, о чем я, – говорит она. – Она тебе мала. Ты, похоже, набрал килограммов десять. Разве в тюрьме большинство не худеет?

– Нет, если хотят выйти целыми и невредимыми, – отвечаю я. – К тому же заняться-то особо нечем.

– То есть ты постоянно тренировался? Говоришь, как Мередит.

Боясь, что покраснею, я стягиваю майку и надеюсь, что Филиппа не заметит. Она, кажется, смотрит на дорогу, но очки у нее зеркальные, так что не поймешь.

– Как она? – спрашиваю я, разворачивая другую майку.

– Ну, явно не бедствует. Мы особо не общаемся. Никто из нас.

– А Александр?

– По-прежнему в Нью-Йорке, – говорит Филиппа, и это не ответ на мой вопрос. – Присоединился к какой-то труппе, которая делает серьезные иммерсивные вещи. Сейчас играет Клеопатру в складском помещении, среди песка и живых змей. Чистый Арто. Потом они ставят «Бурю», но это, возможно, будет его последняя работа.

– Почему?

– Потому что они хотят взять «Цезаря», а он говорит, что ни за что больше в эту пьесу не пойдет. Он считает, что она нас всех поломала. Я ему все повторяю, что он неправ.

– Думаешь, это «Макбет» нас всех поломал?

– Нет. – Она останавливается на светофоре и смотрит на меня. – Думаю, мы все изначально были поломанные.

Машина снова рычит, оживая, переходит на первую передачу, потом на вторую.

– Не знаю, так ли это, – говорю я, но больше мы этой темы не касаемся.

Какое-то время мы едем в молчании, потом Филиппа включает магнитолу. Она слушает аудиокнигу – Айрис Мердок, «Море, море». Я несколько лет назад читал ее в камере. Помимо тренировок и надежды, что тебя не заметят, это всё, что остается в тюрьме шекспироведу-слетку. К середине своего десятилетнего срока я был вознагражден за хорошее (то есть незаметное) поведение работой по расстановке книг на полки вместо чистки картошки.

Я знаю сюжет и поэтому едва слушаю слова. Спрашиваю Филиппу, можно ли опустить окно, и высовываю голову наружу, как собака. Филиппа надо мной смеется, но ничего не говорит. Свежий воздух Иллинойса невесомо и летуче скользит по моему лицу. Я смотрю на мир сквозь ресницы, и меня тревожит, какой он яркий, даже в этот пасмурный день.

Мысли мои бредут в сторону Деллакера, и я гадаю: узнаю ли я его? Может быть, Замок снесли, спилили деревья, чтобы освободить место для настоящего общежития, поставили забор, чтобы не пускать детишек к озеру. Может быть, теперь он похож на детский летний лагерь, такой же стерильный и безопасный. А может быть, он, как Филиппа, вообще не изменился. Я по-прежнему вижу его пышным, зеленым и диким, как будто слегка зачарованным, вроде Оберонова леса или острова Просперо. О таких волшебных местах кое-что не рассказывают – о том, что опасны они настолько же, насколько красивы. С чего бы Деллакеру быть другим?

Проходит два часа, машина припаркована на длинной пустой дорожке перед Холлом. Филиппа выходит первой, я не спеша следую за ней. Сам Холл такой же, как был, но я смотрю за него, на озеро, сверкающее под бескровным солнцем. Окружающий его лес такой же густой и дикий, каким я его помню, деревья яростно вонзаются в небо.

– Ты как, нормально? – спрашивает Филиппа.

Я так и стою возле машины.

– Мир не видал чуднее лабиринта[32].

Возле моего сердца тихо трепещет паника. На мгновение мне снова становится двадцать два, и я смотрю, как ускользает сквозь пальцы моя невинность со смешанными в равных долях увлеченностью и ужасом. Десять лет я пытался объяснить Деллакер во всем его сбившемся с пути великолепии мужчинам в бежевых комбинезонах, которые не учились в колледже, а иногда и школу не окончили, – и понял то, что студентом упрямо не хотел замечать: Деллекер был не столько академическим заведением, сколько сектой. Когда мы впервые вошли в эти двери, мы не знали, что стали частью странной фанатичной религии, в которой прощалось всё, если только оно было приношением на алтарь Муз. Ритуальное безумие, экстаз, человеческие жертвоприношения. Нас околдовали? Промыли нам мозги? Возможно.

– Оливер? – уже мягче спрашивает Филиппа. – Ты готов?

Я не отвечаю. Никогда не был.

– Идем.

Я бреду следом за ней. Я собирался с силами, чтобы пережить потрясение от возвращения в Деллакер, – изменившийся или нет, – но чего я не ждал, так это внезапной боли в груди, похожей на тоску по былой любви. Я скучал по нему, отчаянно.

– Где он? – спрашиваю я, поравнявшись с Филиппой.

– Он хотел подождать в «Свинской голове», но я не была уверена, стоит ли тебе пока туда заходить.

– Почему нет?

– Там половина персонала та же. – Она пожимает плечами. – Я не знала, готов ли ты с ними увидеться.

– Я бы больше волновался о том, что они не готовы видеть меня, – отвечаю я, потому что знаю, что именно это она на самом деле думает.

– Да, – говорит она. – И это тоже.

Она ведет меня через центральный вход – герб Деллекера, Ключ и Перо, неодобрительно смотрит на меня сверху, словно хочет сказать: тебя здесь больше не рады видеть. Я не спросил Филиппу, кто еще знает, что я вернулся. Сейчас лето, студенты разъехались, но преподаватели часто задерживаются. Вдруг я поверну за угол и столкнусь нос к носу с Фредериком? Гвендолин? Боже упаси, с деканом Холиншедом.

В Холле непривычно пусто. Наши шаги эхом отдаются в широких коридорах, обычно так плотно забитых народом, что любой тихий звук просто затаптывают. Я с любопытством заглядываю в музыкальный зал. На окнах висят длинные белые полотнища, свет широкими бледными полосами падает на пустые кресла. Кажется, здесь живут призраки, как в заброшенном соборе.

В кафетерии тоже почти никого. За одним из студенческих столов, обнимая ладонями чашку кофе и явно не на своем месте, сидит Колборн. Он поспешно поднимается, протягивает мне руку. Я пожимаю ее, не колеблясь, я неожиданно рад его видеть.

Я: Шеф.

Колборн: Уже нет. На прошлой неделе сдал значок.

Филиппа: А чего вдруг?

Колборн: Да идея жены, в общем-то. Говорит, если я собираюсь и дальше постоянно рисковать, что меня подстрелят, по крайней мере мне должны за это хорошо платить.

Филиппа: Как трогательно.

Колборн: Вам бы она понравилась.

Филиппа смеется и отвечает:

– Возможно.

– А вы как? – спрашивает он. – По-прежнему здесь?

Он оглядывает пустые столы, лепные карнизы потолка, словно не совсем понимая, где находится.

– Ну, мы живем в Бродуотере, – отвечает Филиппа.

Полагаю, «мы» относится к ней и Мило. Я не знал, что они съехались. Она для меня почти такая же загадка, какой была десять лет назад, но от этого я ее ничуть не меньше люблю. Я лучше многих знаю, что такое истово хранить тайны.

– Летом мы здесь не часто бываем.

Колборн кивает. Интересно, ему по-прежнему с ней неловко? Он знает меня – когда-то он всех нас знал, – но сейчас? Он смотрит на нее и видит подозреваемого? Я пристально за ним наблюдаю, надеясь, что не придется напоминать ему о нашей сделке.

– Да и с чего бы, – довольно дружелюбно произносит он.

– Надо определиться с репертуаром на будущий год, но это можно делать и в городе.

– Есть идеи?

– Думаем про «Двенадцатую ночь» с третьекурсниками. У нас там двое с общей ДНК, впервые после… ну, после Рен и Ричарда. – Повисает краткое неуютное молчание, потом Филиппа продолжает: – А что делать на четвертом, понятия не имеем. Фредерик хочет расширить репертуар и попробовать «Зимнюю сказку», но Гвендолин настаивает на «Отелло».

– Хороший в этом году курс?

– Из лучших. В кои-то веки набрали больше девочек, чем мальчиков.

– Ну, это точно неплохо.

Они обмениваются быстрыми ухмылками, потом Филиппа подчеркнуто смотрит на меня. Едва заметно поднимает брови. Сейчас или никогда.

Я поворачиваюсь к Колборну, воспроизвожу ее выражение лица. Он смотрит на часы.

– Пройдемся?

– Как скажете, – отвечаю я.

– Хорошо, – говорит он мне; потом обращается к Филиппе: – Вы с нами?

Она качает головой, каким-то образом хмурясь и улыбаясь одновременно.

– Мне незачем, – говорит она. – Я там была.

Колборн сощуривает глаза. Филиппу это не смущает, она касается моей руки, произносит:

– Увидимся вечером, – и выходит из кафетерия, а за ее спиной повисают в воздухе незаданные вопросы Колборна.

Он смотрит ей вслед, потом спрашивает:

– Она много знает?

– Всё.

Он хмурится, глаза почти исчезают под густыми бровями.

– Все всегда забывают про Филиппу, – добавляю я. – А потом всегда об этом жалеют.

Он вздыхает, словно у него нет сил по-настоящему разозлиться. Задумчиво смотрит на свой кофе, потом оставляет его на столе.

– Ну, – говорит он, – веди.

– Куда?

– Тебе лучше знать.

Я молча размышляю. Потом сажусь. Можно и здесь.

Колборн нехотя усмехается.

– Кофе хочешь?

– Не откажусь.

Он скрывается в кухне, где стоят в углу две кофеварки. (Они там по меньшей мере четырнадцать лет. Всегда полны, хотя я никогда – даже студентом – не видел, кто их наполняет.) Колборн возвращается с полной кружкой, ставит ее передо мной. Я смотрю в молочный водоворот, пока он садится на тот же стул, что и раньше.

– С чего мне начать? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– С чего считаешь нужным. Понимаешь, Оливер, я хочу знать не только что произошло. Но и как, и почему, и когда. Я хочу разобраться.

Впервые за долгое время небольшой разрыв посреди меня, черный кровоподтек на душе, который я пытался излечить почти десять лет, начинает ныть. Меня медленно заполняют прежние чувства. Горечь и сладость, разлад и смятение.

– Я бы не рассчитывал, – говорю я Колборну. – Десять лет прошло, а я так и не могу ни в чем разобраться.

– Тогда, возможно, нам обоим это пойдет на пользу.

– Может быть.

Я задумчиво отпиваю кофе. Хороший – у него есть вкус, не то что у буроватой жижи, которую мы пили в тюрьме, она и в лучшие дни только походила на кофе. Тепло ненадолго унимает набухающую у меня в груди боль.

– Итак, – начинаю я, когда чувствую, что готов. Кружка греет мне ладони, воспоминания текут сквозь меня, как наркотик – бритвенно-острые, кристально ясные, калейдоскопичные. – Осенний семестр, 1997-й. Я не знаю, помните вы или нет, но в тот год осень была теплая.

Сцена 1

За две недели до премьеры нас фотографировали для рекламы, и в КОФИИ творился совершеннейший дурдом. Для съемки нам нужны были костюмы, все носились взад-вперед, из костюмерной в репзал, меняли галстуки, рубашки и обувь, пока Гвендолин все не устроило. Выборы, прошедшие в прошлом году, вдохновили Фредерика ставить «Цезаря» как президентскую предвыборную гонку, так что мы все были одеты как кандидаты в Белый дом. У меня раньше никогда не было костюма, который бы на мне хорошо сидел, и я не раз удивлялся своему отражению. Я впервые задумался о том, что, если приложить достаточно усилий, могу быть красивым. (До того я думал о своей привлекательности только как о чем-то мимолетном, без последствий – это представление во мне укрепил тот факт, что немногие девушки, с которыми у меня что-то затевалось, в итоге, судя по всему, неизбежно понимали, что на сцене, в роли Антонио или Деметрия, я им нравлюсь больше, чем вне сцены, в роли скромного себя.) Разумеется, среди своих однокурсников я был все равно что невидимкой. Александр походил на мафиози в блестящем графитово-сером, и на груди его мерцала ониксовая булавка для галстука. Джеймс, идеальный в своем чернильно-синем, сошел бы за наследника какой-нибудь небольшой европейской монархии. Но Ричард в светлом перламутрово-сером, с кроваво-красным галстуком, был из нас самой впечатляющей фигурой.

– Мне кажется или он в этом костюме выглядит выше? – спросил я, поглядывая сквозь дверной проем в репзал, где как раз ставили черный экран для фона.

Сначала занялись Ричардом, его «снимком на предвыборный плакат», как это постоянно называла Гвендолин.

– По-моему, он просто из-за эго кажется больше, – сказал Джеймс.

Александр вытянул шею, чтобы заглянуть в зал между нами.

– Может, и так, но нельзя отрицать, что чувак выглядит круто. – Он взглянул на меня и добавил: – И ты бы выглядел, если бы научился как следует завязывать виндзорский узел.

Я: Опять криво?

Александр: А сам не видел?

Я: Просто поправь, ладно?

Александр приподнял мой подбородок и стал поправлять мне галстук, продолжая шептаться с Джеймсом.

– Честно, я рад, что у нас сегодня нет репетиции, хоть один вечер отдохнем. Каждый раз, как надо играть эту Сраную Сцену в Шатре с замечаниями Гвендолин, хочется лечь и сдохнуть.

– Ну, с другой стороны, примерно так ты во время нее и должен себя чувствовать.

– Слушай, после спектакля нормально быть эмоционально выжатым, но она делает эту сцену настолько реальной, что я смотрю на тебя в жизни и никак не решу, чего хочу: поцеловать или убить.

Я захрюкал от смеха, и Александр дернул меня за галстук.

– Прекрати вертеться.

– Извини.

Из женской гримерки к нам вышла Филиппа. (Ей полагалось как минимум три костюма: сейчас она была в полосатой двойке, которая ей не льстила.)

– О чем вы тут? – прошептала она.

Александр: Может, завтра начну сосаться с Джеймсом.

Джеймс: Вот мне поперло.

Филиппа: Могло быть хуже. Помнишь, на «Сне» Оливер меня головой в лицо ударил?

Я: В свою защиту скажу: я пытался тебя по-людски поцеловать, но ничего не видел, потому что Пак брызнул мне своим любовным соком прямо в глаза.

Александр: В этом предложении столько двусмысленности, что я даже не знаю, с чего начать.

На другом конце зала Гвендолин хлопнула в ладоши и объявила:

– Что ж, по-моему, лучше уже не получится. Кто дальше? Пары? Прекрасно. – Она обернулась к нам и крикнула: – Филиппа, найди остальных девочек, хорошо?

– Ну а то зачем же еще я здесь, – пробормотала Филиппа и снова скрылась в гримерке.

– Честное слово, – покачал головой Джеймс, – если ей весной не дадут приличную роль, я буду бойкотировать спектакль.

Когда появились другие девочки, сразу стало ясно, что костюмеры потратили большую часть времени на них. На Рен было элегантное темно-синее платье, а Мередит вышла в чем-то красном, облегавшем ее изгибы, как слой краски, и волосы у нее были уложены со всем возможным объемом, как львиная грива.

– Нам куда? – спросила Мередит.

– На разворот, я так понимаю, – ответил Александр, оглядывая ее с головы до ног. – Тебя в него заливали, что ли?

– Да, – сказала Мередит. – И чтобы меня из него выковырять, понадобятся пятеро.

Казалось, она не хвастается, а злится.

– Ну, – отозвался Джеймс, – уверен, недостатка в желающих не будет.

Он так это сказал, будто хвастаться тут и нечем.

– Джеймс! – рявкнула Гвендолин. – Ты мне нужен здесь, с девочками! Вчера!

Они пошли через зал, Мередит осторожно ступала блестящими лаковыми каблучищами через путаницу проводов.

– Значит, – сказала Филиппа, – я теперь уже и девочкой не считаюсь.

– Не обижайся, – ответил Александр, – но в этом костюме – нет.

– Тишина в зале, пожалуйста! – крикнула Гвендолин, даже не обернувшись.

Филиппа скроила гримаску, будто откусила от гнилого яблока.

– Избави боже, – сказала она. – Пойду покурю.

В подробности Филиппа не вдавалась, но это и не было нужно. Глядя, как Гвендолин и фотограф расставляют Ричарда, Мередит, Джеймса и Рен под прожекторами, невозможно было не замечать беспардонного фаворитизма. Я вздохнул, не особо по этому поводу переживая, и стал смотреть на Джеймса – едва осознающего присутствие камеры, очаровательного без намерения очаровать, – пока Гвендолин придвигала его и Рен поближе друг к другу. Я почти не слушал Александра, когда он склонился к моему уху и спросил:

– Ты видишь то же, что и я?

– Э?..

– Ладно, ты разуй глаза на минутку, а потом скажи мне, видишь или нет.

Сначала я не понимал, о чем он. Но потом и правда кое-что заметил – легкое подергивание в углу рта Мередит, когда рука Ричарда скользнула по ее спине. Они стояли рядом, слегка развернувшись друг к другу, но Мередит не очень-то походила на Кальпурнию, идеальную жену политика, обожающую мужа до исступления. Ее рука плашмя лежала на лацкане Ричарда, но выглядела напряженной и неестественной. Следуя указанию фотографа, Ричард одной рукой обнял ее за талию. Мередит приподняла свою руку, едва заметно, чтобы не соприкасаться с ним локтями.

– В раю что-то не так? – предположил Александр.

После хэллоуинского «происшествия», как я продолжал его про себя называть, мы все вели себя, как будто, в общем, ничего исключительного не случилось, отмахивались от него, как от пьяной игры, которая слишком далеко зашла. Ричард принес Джеймсу дежурные извинения, которые и приняты были с соответствующей неискренностью, и с тех пор они держались с натянутой любезностью. Остальные прилагали похвальные (пусть и обреченные) усилия вернуться к нормальной жизни. Мередит оказалась неожиданным исключением: в первые ноябрьские дни она вообще отказывалась разговаривать с Ричардом.

– Разве они опять не спят в одной комнате? – спросил я.

– Вчера не спали.

– Откуда ты знаешь?

Александр пожал плечами.

– Девочки мне всякое рассказывают.

Я искоса взглянул на него.

– Интересное?

Он бросил на меня быстрый взгляд и ответил:

– Ты даже не представляешь.

Я чувствовал, что он хочет, чтобы я стал расспрашивать, поэтому не стал. Снова заглянул в зал, надеясь окончательно решить, что происходит у Мередик, но меня отвлекло новое мелкое движение. Следуя указанию Гвендолин, Рен склонила голову на плечо Джеймса.

– Ну чем не идеальная американская пара, – заметил Александр.

– Ага.

Полыхнула вспышка камеры. Джеймс рассеянно крутил прядь волос Рен, но сзади, у затылка, где, как я был совершенно уверен, это не заснял бы фотограф. Я нахмурился, прищурился, вглядываясь в происходящее.

– Александр, ты видишь то же, что и я?

Он проследил за моим взглядом, вяло изобразив любопытство. Джеймс продолжал накручивать локон Рен на палец. Я не понимал, осознает ли кто-нибудь из них, что он делает. Рен улыбалась – возможно, на камеру, – как будто у нее есть тайна.

Александр посмотрел на меня со странной печалью.

– Ты только что заметил? – спросил он. – Ох, Оливер. Такой же разиня, как они.

Сцена 2

Назначенная на следующий вечер репетиция в костюмах была нашим первым выходом на площадку с законченной декорацией. На верхней платформе стояли полукругом двенадцать больших тосканских колонн, а вниз вел пролет плоских белых ступеней – они спускались в Чашу, как мы это называли: плоский диск из искусственного мрамора на полу, восемь футов в диаметре, на нем и происходило злодейское убийство. За колоннами мягко светился сетчатый задник, переливавшийся всем спектром небесных цветов, от сумрачного смутного фиолетового до рыжего румянца зари.

С новой декорацией всегда возникают трудности, которых не ждешь в начале репетиций, и все мы вернулись в Замок усталыми и раздраженными. Мы с Джеймсом тут же поднялись в Башню.

– Мне кажется или прогон шел часов десять? – спросил я, валясь на кровать.

Ударился о матрас и застонал. Было за полночь, мы не присели с пяти.

– Ощущение именно такое.

Джеймс сел на край кровати, зачесал волосы рукой. Когда он снова поднял голову, вид у него был взъерошенный, усталый и даже немножко больной. Лицо казалось обесцвеченным.

Я приподнялся на локтях.

– Тебе нехорошо?

– В смысле?

– Вид у тебя, не знаю, совсем вымотанный.

– Я сплю плохо.

– Тебя что-то тревожит?

Он заморгал, глядя на меня, как будто не понял вопроса, потом сказал:

– Нет. Ничего.

Встал и разулся.

– Точно?

Джеймс повернулся ко мне спиной, расстегнул джинсы и уронил их на пол.

– Все со мной в порядке.

Голос его прозвучал фальшиво, неправильно, будто кто-то ударил не по той клавише на пианино. Я поднялся с кровати и медленно прошел на его половину комнаты.

– Джеймс, – сказал я, – не пойми меня неправильно, но я тебе не очень верю.

Он глянул на меня через плечо.

– Ни разу в жизни / Не слышал, чтоб скромней бросали вызов[33]. Ты слишком хорошо меня знаешь.

Он сложил джинсы и бросил их в изножье кровати.

– Так скажи, что случилось.

Он замялся.

– Ты должен мне пообещать, что никому не скажешь.

– Да, конечно.

– А захочется, – предупредил он.

– Джеймс, – не отступался я, – ты о чем?

Он не ответил – просто снял майку и молча стоял в исподнем. Я уставился на него со смущением и необъяснимой тревогой. На языке у меня спутался комком десяток вопросов, прежде чем я сам от неловкости не опустил глаза и не понял, что он пытался мне показать.

– О Господи. – Я схватил его за оба запястья и потянул к себе, забыв о смущении. Внутреннюю сторону его рук до самых локтей яркими пятнами покрывали синяки с кровоподтеками. – Джеймс, это что?

– Следы от пальцев.

Я выпустил его руку, как будто меня ударило током.

– Что?

– Сцена убийства, – сказал он. – Когда я бью его ножом в последний раз, он опускается на колени, хватает меня за руки и… вот.

– Он это видел?

– Нет, конечно.

– Ты должен ему показать, – сказал я. – Он может не понимать, что делает тебе больно.

Джеймс взглянул на меня с раздражением.

– Когда ты в последний раз оставлял на ком-то такую отметину и не понимал, что делаешь?

– Я в жизни ни на ком таких отметин не оставлял.

– Вот именно. Ты бы знал, если бы случалось.

Я осознал, что так и держу его за запястье, и резко отпустил его руку. Он качнулся назад, потеряв равновесие, как будто до этого я тянул его вперед. Провел пальцами по внутренней стороне руки, крепко прикусив нижнюю губу, как будто боялся открыть рот, боялся того, что может вырваться.

Во мне внезапно поднялась ярость, в ушах застучала кровь. Мне хотелось поставить Ричарду десять синяков за каждый синяк Джеймса, но надеяться, что я смогу его ранить, было глупо, так – в жизни не смогу, и собственная бесполезность злила меня сильнее всего.

– Ты должен сказать Фредерику и Гвендолин, что он делает, – сказал я громче, чем собирался.

– Настучать? – спросил Джеймс. – Нет, спасибо.

– Тогда только Фредерику.

– Нет.

– Но ты должен хоть что-то сказать!

Он оттолкнул меня на шаг назад.

– Нет, Оливер! – Отвел глаза, уставился в пустой угол. – Ты мне обещал, что никому не скажешь, вот и не говори.

Я ощутил укол боли, как будто меня что-то ужалило.

– Скажи почему.

– Потому что я не хочу, чтобы он получил свое, – ответил Джеймс. – Если он узнает, как легко может сделать мне больно, что его остановит? – Он снова взглянул мне в лицо, его глаза блеснули серым. Умоляюще и тревожно. – Он перестанет, если решит, что это не работает. Так что обещай мне, что никому не скажешь.

У меня сжались внутренности, будто кто-то ударил в живот. То, что я хотел сказать, ускользало, не давалось, до него было никак не дотянуться. Я схватился за ближайший столбик кровати и прислонился к нему. В голове у меня было тяжело от смятения, ярости и еще какого-то неистового чувства, которое не получалось определить.

– Джеймс, это же трындец.

– Знаю.

– Что будешь делать?

– Ничего. Пока ничего.

Сцена 3

На следующий вечер во время прогона в костюмах я глаз не сводил с Ричарда, но, как оно обычно и бывает, когда он зашел слишком далеко, наблюдал за этим не только я.

Мы только что закончили первую сцену второго акта, во время которой Брут беседует с заговорщиками, потом с Порцией и еще с Лигарием. (Как Джеймс не путался в репликах, понятия не имею.) Рен и Филиппа ушли в правую кулису и с любопытством поглядывали из-за занавеса. Джеймс, Александр и я ушли влево и переминались в ожидании следующего выхода: третий, первая, сцена убийства.

– Как думаете, сколько у меня времени? – хриплым шепотом спросил Александр через плечо.

– На покурить? – сказал я. – Успеешь, если пойдешь прямо сейчас.

– Если опоздаю, тяните время.

– И как я, по-твоему, это сделаю?

– Сделай вид, что текст забыл, или еще что.

– И навлечь на себя гнев Гвендолин? Нет.

Рен на противоположной стороне сцены прижала палец к губам, и Джеймс пихнул Александра локтем.

– Хорош трепаться. Тебя на той стороне слышно.

– Какая там сцена? – спросил Александр, понизив голос.

Ричард уже вышел – без галстука и пиджака – и говорил со слугой, одним из наших неиссякаемых второкурсников.

– Кальпурния, – пробормотал я.

И, словно я каким-то образом ее призвал, между двумя центральными колоннами появилась Мередит, босая, в коротком шелковом халатике, с крепко скрещенными на груди руками.

Александр вполголоса присвистнул.

– Вы гляньте на ее ноги. По-моему, так можно все билеты распродать.

– Знаешь, – сказал Джеймс, – для мальчика, которому нравятся мальчики, ты выдаешь многовато гетеросексуальных замечаний.

Александр: Я мог бы сделать исключение для Мередит, но только если она будет в этом халатике.

Джеймс: Ты мерзкий.

Александр: Я гибкий.

Я: Заткнитесь оба, я хочу послушать.

Джеймс и Александр переглянулись, я не понял, что они имели в виду, и решил не обращать внимания.

– В чем дело, Цезарь? Ты решил идти? – спросила Мередит, когда слуга ушел. – Сегодня дома покидать не нужно[34].

Она стояла, упершись одной рукой в бедро, с мрачным и осуждающим видом. Сцена изменилась с тех пор, как я в прошлый раз ее смотрел; Мередит спускалась в Чашу, и, когда она рассказывала о своем сне, это больше походило на угрозу, чем на предупреждение. Ричарда, судя по его лицу, это не устраивало.

– М-да, – сказал Александр. – Я бы не рассчитывал, что он останется дома.

Снова вышел слуга, которого явно ужасала сама необходимость делить с этими двумя сцену.

Ричард: Что говорят авгуры?

Слуга:

Советуют: не выходи сегодня.

Они, рассекши внутренности жертвы,

Найти в животном сердце не могли.

Ричард обернулся к Мередит.

Ричард:

Тем трусость посрамить хотели боги:

Животное без сердца был бы Цезарь,

Когда б от страха оставался дома!

Не станет Цезарь.

Ричард сгреб Мередит за плечи, и она скрутилась от его хватки.

– Это что, по роли? – спросил я.

Ни Джеймс, ни Александр не ответили.

Ричард:

Знает хорошо

Опасность, что ее опасней Цезарь.

Мы двое львов из одного помета,

И старше я, и я куда страшнее…

Мередит скорчилась и вскрикнула от боли. Мы с Филиппой, стоявшей в противоположной кулисе, встретились глазами, и она едва заметно покачала головой.

– И Цезарь выступит! – проревел Ричард.

Он отбросил Мередит прочь, так грубо, что она потеряла равновесие и упала на ступеньки. Она успела выставить руки, чтобы смягчить падение, и, когда ее локоть ударился о дерево, послышался резкий хруст. Тот же мстительный рефлекс, который я ощутил на Хэллоуин, заставил меня броситься вперед – что я хотел сделать, понятия не имею, – но Александр схватил меня за плечо и прошептал:

– Тише, тигр.

Мередит отвела волосы с лица и взглянула на Ричарда снизу вверх огромными злыми глазами. Зал затих, только слышно было, как гудят прожектора, потом Мередит сказала:

– Прошу прощения, но это что за срань?

– Стоп! – пронзительно выкрикнула Гвендолин из глубины зала.

Мередит с трудом поднялась на ноги и ударила Ричарда в грудь тыльной стороной руки.

– Что это было?

– Что – это? – По какой-то непостижимой причине он, казалось, был разозлен еще больше, чем она.

– Это было не по роли!

– Слушай, это важный момент, я просто увлекся…

– И решил шваркнуть меня к херам об лестницу?

Гвендолин бежала по центральному проходу, крича:

– Прекратите! Сейчас же прекратите!

Ричард схватил Мередит за руку и рывком притянул к себе, так близко, что мог бы ее поцеловать.

– Ты правда собираешься прямо сейчас устроить скандал? – спросил он. – Я бы не стал.

Я проглотил ругательство, сбросил руку Александра со своего плеча и ринулся на сцену, а Джеймс сразу устремился за мной. Но Камило успел первым, выпрыгнув из первого ряда.

– Эй, – сказал он. – Хорош. Давай, остынь.

Он просунул между ними руку и отодвинул Мередит от Ричарда.

– Что тут происходит? – спросила Гвендолин, добравшись до края сцены.

– Ну, Дик решил поэкспериментировать с мизансценой, – ответила Мередит, оттолкнув Камило.

Когда его пальцы задели ее руку, она поморщилась и опустила глаза: из ее рукава вытекла капля крови. Гнев за Джеймса и Мередит – все смешалось и наложилось одно на другое, отчасти я бесновался из-за него, отчасти из-за нее – ревел у меня в груди, и я стиснул зубы, борясь с самоубийственным стремлением спихнуть Ричарда в оркестровую яму.

– У меня кровь идет, – сказала Мередит, рассматривая красные пятна на кончиках пальцев. – Сукин ты сын.

Она развернулась, откинула занавес и ушла сквозь задник, не обращая внимания на Гвендолин, кричавшую ей вслед:

– Мередит, подожди!

Злость Ричарда погасла, как перегоревшая лампочка, видно было, что ему не по себе.

– Перерыв десять минут, – объявила нам Гвендолин. – К черту, пятнадцать. Сделаем антракт. Идите.

Студенты второго и третьего курсов разошлись первыми, попарно, перешептываясь на ходу. Я чувствовал, что за спиной у меня стоит Александр, поэтому глубоко вдохнул, собираясь.

– Камило, проверь, пожалуйста, все ли с ней в порядке? – попросила Гвендолин. Он кивнул и ушел вглубь сцены. Гвендолин повернулась к Ричарду. – Иди извинись перед девочкой, – велела она, – и, боже избави, не выкидывай больше таких штук, а то я отдам твой текст Оливеру, и ты будешь смотреть премьеру из первого ряда.

– Простите.

– Не передо мной извиняться надо, – сказала Гвендолин, но ее гнев уже выдыхался.

Ричард кивнул – почти покорно – и стал смотреть, как она медленно уходит обратно на свое место. Казалось, он понял, что мы пятеро стоим на сцене, злобно глядя на него, только когда обернулся.

– Да расслабьтесь вы, – сказал он. – Ничего страшного я ей не сделал. Она просто злится.

Джеймс, стоявший рядом со мной, так крепко сжал кулаки, что у него дрожали руки. Я переминался с ноги на ногу, не в силах спокойно стоять на месте. Александр подался вперед, словно готов был, если понадобится, броситься между нами двоими и Ричардом.

– Бога ради, – сказал Ричард, когда ему никто не ответил. – Вы же все знаете, какая она истеричка.

– Ричард! – воскликнула Рен.

Он, казалось, раскаялся, но только на мгновение.

– Да ладно, – сказал он, – мне что, и перед вами всеми извиниться?

– Нет, конечно, нет, – отозвалась Филиппа спокойным, ровным голосом, который заставил меня отвлечься от стука крови в ушах. – С чего бы? Ты всего лишь сорвал прогон, похерил мизансцену Гвендолин, заставил Мило разнимать драку, возможно, испортил костюм, а может, и декорацию, поранил нашу подругу – и не в первый раз. Теперь Оливеру, возможно, придется учить твой текст и играть твою роль, чтобы спасти спектакль, когда ты неизбежно опять облажаешься. И у тебя хватает наглости обвинять Мередит в том, что она истеричка? – Ее голубые глаза были ледяными до обморожения. – Знаешь, Рик, со всем твоим дерьмом недолго будут мириться.

Она повернулась к нему спиной, прежде чем он успел ответить, и скрылась за задником. Сказала она именно то, что хотели сказать мы все, и напряжение спало, пусть и немного. Я выдохнул; Джеймс разжал кулаки.

– Просто не начинай, Ричард, – сказала Рен, когда он снова открыл рот. Она покачала головой, на лице у нее было напряженное, зажатое выражение, походившее почти на отвращение. – Не начинай.

И она ушла за Филиппой.

Ричард фыркнул, потом повернулся ко мне, Джеймсу и Александру:

– Еще кто-нибудь выскажется?

– Нет, – ответил Александр. – По-моему, все основное она упомянула.

Он бросил на нас с Джеймсом предостерегающий взгляд и ушел в кулису, уже роясь в карманах в поисках папиросной бумаги.

Мы остались втроем. Джеймс, Ричард и я. Порох, огонь, фитиль.

Ричард и Джеймс какое-то время смотрели друг на друга, как будто меня рядом не было, но ни один не произнес ни слова. Молчание между ними казалось неустойчивым, угрожающим. Я ждал, гадая, в какую сторону оно качнется, и от дурного предчувствия все мои мышцы напряглись под кожей. В конце концов Джеймс едва заметно улыбнулся Ричарду – проблеск пустячного торжества, – развернулся и вышел вслед за Александром.

Взгляд Ричарда остановился на мне, и я подумал, что он сейчас прожжет меня насквозь.

– Ты пока не начинай учить мои монологи, – сказал он.

И оставил меня на сцене одного. Я стоял тихо. Неподвижно. Как я сам это для себя определил, бесполезно. Фитиль без огня и без того, что можно воспламенить.

Сцена 4

Когда мы закончили прогон (к счастью, без происшествий), я не сразу пошел в гримерку. Мотался по фойе, пока не решил, что все уже, наверное, разошлись, и только тогда вернулся в театр. В зале выключили свет, я пробирался между креслами, шаря онемевшими руками и кряхтя, когда подлокотники в темноте били меня по коленным чашечкам.

Светильники в переходе гудели, я зашел в мужскую гримерку и с облегчением увидел, что она пуста. Зеркала вдоль одной стены показали мне мое отражение, к другой была придвинута стойка для костюмов, плотно забитая двумя-тремя переменами для десятка актеров. По всем поверхностям были разбросаны театральные отходы: забытая одежда, расчески и гель для волос, сломанные контурные карандаши.

Я принялся стаскивать костюм, в кои-то веки не тычась локтями в остальных четверых. В обычный день я бы наслаждался роскошью простора, но сейчас еще не оправился после катастрофы во втором акте и испытывал только смутное облегчение от того, что не нужно делить гримерку с Ричардом. Я аккуратно повесил рубашку, пиджак и брюки на одну вешалку, потом убрал под стойку туфли. Моя собственная одежда валялась по всей комнате, ее, скорее всего, хватали и отбрасывали в последовавшем за пятым актом безумии, когда все торопились переодеться и уйти домой. Джинсы я нашел в углу, они лежали комком, майка висела на зеркале. Один носок прятался под столешницей, а второй так и не всплыл. Я тяжело рухнул в кресло и как раз закончил обуваться – к черту носок, – когда дверь скрипнула и открылась.

– Вот ты где, – сказала Мередит. – Мы не знали, куда ты делся.

Она по-прежнему была в халате. Я рискнул взглянуть на нее только разок, а потом весь сосредоточился на завязывании шнурков.

– Мне просто нужно было погулять, – сказал я. – Все в порядке.

Я встал и шагнул к двери, но она стояла у меня на пути, прислонившись к косяку и поджав одну ногу, как фламинго; колено идеально укладывалось в изгиб ее ступни. В ее взгляде была какая-то погруженность в себя и неуверенность, но лицо пылало, как будто злой жар не до конца выветрился.

– Мередит, тебе что-нибудь нужно?

– Может, развлечься. – Она смотрела на меня с полуулыбкой, дожидаясь, когда до меня дойдет.

Понимание заставило меня чуть вздрогнуть, как от удара током, я попятился и отстранился от нее.

– Не думаю, что это удачная мысль.

– Почему нет?

Казалось, она по-настоящему сбита с толку, почти раздражена – мне пришлось напомнить себе, что она прирожденная актриса.

– Потому что это такая игра, в которой людям бывает больно, – сказал я. – Ричард меня сейчас не слишком заботит, но сам я в их число попасть не хочу.

Она моргнула, ее раздражение схлынуло, сменившись чем-то более мягким, не таким самоуверенным.

– Я не сделаю тебе больно, – сказала она.

Осторожно подошла ближе, словно боялась меня спугнуть. Меня парализовало, я смотрел, как шелк струится по ее коже, словно вода. Под ключицей у нее уже наливался синяк, и я невольно подумал о руках Ричарда и о том, сколько вреда они могут причинить.

– У меня есть соображения, кто может, – ответил я.

– Не хочу о нем думать.

В ее голосе было что-то уязвленное, саднящее, и я не сразу понял, что это – стыд.

– Да, ты хочешь, чтобы тебя развлекли.

– Оливер, все не совсем так.

– Правда? А как?

Вопрос был отчаянный. Я не знаю, зачем его задал – чтобы разубедить ее, или соблазнить, или бросить вызов; объявить, что она блефует, заставить раскрыть карты, показать мне. Возможно, все вместе.

Но что у меня точно не вышло, так это разубедить ее. Она по-прежнему смотрела на меня снизу вверх, но так, как не смотрела никогда прежде, в морской глади ее глаз мерцало что-то безрассудное.

– Вот так.

Я почувствовал у себя на груди ее руки, теплые ладони сквозь тонкую ткань майки. Сердце мое от ее прикосновения заикнулось, и я вдруг подумал, есть ли на ней что-нибудь под халатиком. Часть меня хотела его сорвать и выяснить, другая часть – стукнуть Мередит головой о стену и вбить в нее немножко здравого смысла. Она прижалась ко мне, и ощущение ее тела опрокинуло все мои логические возражения. Мои руки двигались автоматически, без моего позволения, они поднялись к изгибу ее талии, разглаживая шелк по коже. Я вдыхал запах ее духов, сладкий, густой и соблазнительный, аромат какого-то экзотического цветка. Ее пальцы с мягкой настойчивостью надавили на мою шею сзади, притянули мое лицо к ее лицу. Кровь с новой силой застучала у меня в ушах, воображение предательски рванулось вперед.

Я резко отвернулся, и кончик моего носа скользнул по щеке Мередит. Если я ее поцелую, что будет потом? Я не верил, что смогу остановиться.

– Мередит, зачем ты это делаешь? – Я не мог взглянуть на нее, чтобы не уставиться на ее губы.

– Хочу.

Моя подавленная злость поднялась и запузырилась, как кислота.

– Хочешь, – сказал я. – Почему? Потому что Джеймс к тебе не притронется, а Александру не нравятся девочки? Потому что хочешь позлить Ричарда, а я – простейший способ это сделать? – Я оттолкнул ее, мы больше не соприкасались. – Ты знаешь, какой он, когда разозлится. Ты хороша, но ты того не стоишь.

Последние слова вылетели у меня изо рта, прежде чем я успел их поймать, даже прежде чем я понял, насколько они чудовищны. Пару мгновений Мередит, не двигаясь, смотрела на меня. Потом повернулась и распахнула дверь.

– Знаешь, наверное, ты прав, – сказала она. – Людям бывает больно.

Когда за ней захлопнулась дверь, я перенесся на два месяца назад, в первый день занятий с Гвендолин. Она была такой красивой, с ума сойти – но разве это делало другую ее часть менее реальной? Я провел рукой по лицу, меня мутило.

– Какой ад, – тихо произнес я.

Это было все, на что я был способен.

Я собрал вещи, вскинул сумку на плечо и вышел из корпуса, злясь уже на нас обоих. Вернувшись в Замок, я на мгновение остановился у двери Мередит по дороге в Башню. В голове у меня промелькнула бродячая строчка: Смелей; не может рана быть серьезной[35].

У меня хватило ума в это не поверить.

Сцена 5

На следующее утро Джеймс вытащил меня из постели в начале восьмого, на пробежку. Синяки у него на руках выцвели до гнилостно-зеленого, но рукава толстовки он опустил до запястий. К тому времени было уже достаточно холодно, чтобы это не выглядело странно.

Мы часто бегали по узким тропинкам, вившимся по лесу на южной стороне озера. Воздух был холодным и резким, утро стояло пасмурное, наше дыхание вырывалось длинными белыми струями. Круг в две мили мы прошли в хорошем темпе, переговариваясь короткими рваными фразами.

– Ты куда вчера делся? – спросил он. – Я не мог тебя найти после занавеса.

– Не хотел сталкиваться в тесноте с Ричардом, так что переждал в фойе.

– Мередит устроила тебе засаду?

Я нахмурился:

– Откуда ты знаешь?

– Подумал, она бы могла.

– Почему?

– Просто она на тебя в последнее время так смотрит.

Я споткнулся о корень и слегка отстал, потом удвоил скорость, чтобы нагнать.

Я: Как она на меня смотрит?

Джеймс: Как будто она акула, а ты – пушистый тюлень-разиня.

Я: Почему все в последнее время именно этим словом меня описывают?

Джеймс: А кто еще называл тебя пушистым тюленем?

Я: Не этим. Ладно, проехали.

Какое-то время я задумчиво смотрел в землю. Тупая боль в левом боку усиливалась, когда я делал вдох. Воздух пах землей, хвоей и приближающейся зимой.

– Так ты не расскажешь, что было? – спросил Джеймс.

– В смысле?

– С Мередит. – Он произнес это легко, слегка поддразнивая, но и настороженность в его голосе тоже слышалась.

От чувства вины лицо у меня загорелось сильнее, чем от тренировки.

– Ничего не было, – сказал я.

– Ничего?

– Ну, ничего такого. Я сказал ей, что мне неинтересно быть следующей боксерской грушей Ричарда, и она ушла.

– Это единственная причина? – По интонации Джеймса я понял, что не убедил его.

– Да я не знаю.

Почти всю ночь я пролежал без сна, прокручивая ту сцену в голове, мучаясь из-за последних своих слов, придумывая тысячу вещей, которые надо было сказать вместо них, сокрушаясь, что все вышло именно так. Я не мог притворяться, что Мередит на меня не действует; я всегда ею восхищался, но, как мне казалось, с безопасной дистанции. Подойдя ближе, она меня сбила с толку. Я не верил, что она на самом деле меня хочет, просто я – самая легкая мишень. Но этого я Джеймсу сказать не мог – потому что мне было неловко и потому что я боялся, что ошибаюсь.

Он смотрел на меня, дожидаясь подробностей.

– Вот как Александр сказал на днях, – произнес я. – Я не мог понять, поцеловать ее хочу или убить.

Мы потрусили дальше в неловком молчании, смягченном щебетанием каких-то полоумных птиц, еще не улетевших на юг. Миновали тропу, ведущую в Замок, и начали взбираться по крутому склону к Холлу. На полпути я спросил:

– Что думаешь?

– Про Мередит?

– Да.

– Ты знаешь, как я к ней отношусь, – произнес он каким-то окончательным тоном, не предполагавшим дальнейших расспросов.

Но на самом деле это не было ответом на мой вопрос – чего-то он не договорил, что-то осталось за его сжатыми зубами. Я хотел знать, о чем он думает, но не знал, как спросить, поэтому остаток пути вверх по холму мы проделали молча.

Когда мы добрались до лужайки за Холлом, согнувшись пополам и тяжело дыша, ноги у меня горели. Наши тела остывали, под одежду просочился ноябрьский холод. Майка прилипла к моей спине, капли пота стекали по вискам из-под волос. Лицо и горло Джеймса блестели лихорадочным красным, но остальная кожа была бледна от бессонницы, и из-за контраста он выглядел явно нездоровым.

– Воды? – сказал я. – Вид у тебя неважный.

Он кивнул:

– Да.

Мы потащились по мокрой траве в кафетерий. В восемь утра в воскресенье там почти никого не было. Несколько преподавателей и ранних пташек тихо читали, перед ними стояли кружки кофе и тарелки с завтраком. За одним столом кучковались танцоры в черном спандексе, вытянувшие длинные ноги. За другим сидела студентка вокального факультета, дыша паром над полной кипятка миской для хлопьев; возможно, она надеялась смягчить воздействие того, что на вид было убийственным похмельем, на свои голосовые связки. У дальней стены, возле почтовых ячеек, собралась небольшая разномастная толпа.

– Как думаешь, по какому поводу? – спросил я.

Джеймс скорчил рожу.

– У меня есть годная догадка.

Я пошел за ним, и народ легко расступился, пропуская нас – возможно, потому что мы были потными и запыхавшимися, но, может быть, и не поэтому.

По центру стены шла длинная пробковая доска для объявлений по кампусу. Обычно ее покрывали флаеры клубов и реклама репетиторов, но в тот день все заслонил огромный предвыборный плакат Ричарда. Он яростно таращился на зрителя, монохромно-красный, его красивые черты казались острее из-за глубоких черных теней. Под безупречным узлом его галстука, над мелким текстом с описанием спектакля, шли прописные буквы, гласившие:

ВСЕ ТОТ ЖЕ ЦЕЗАРЬ

Мы с Джеймсом смотрели на плакат так долго, что большинство тех, кто подошел узнать, в чем дело, утратили интерес и подались прочь.

– Ну, – сказал Джеймс, – это точно привлечет внимание.

Я по-прежнему не сводил глаз с афиши, меня бесило, что Джеймса она не так уж и бесит.

– В жопу, – сказал я. – Не хочу, чтобы он в ближайшие две недели пялился на меня со всех стен, как Большой Брат.

– Расставил ноги, мощно, как Колосс, – заметил Джеймс, – над тесным миром, / Ну а мы, людишки, / Шныряем у его огромных стоп, / Ища себе бесславные могилы[36].

– И это тоже в жопу.

– Как будто с Александром разговариваю.

– Извини, но, по-моему, после вчерашнего шансы, что Ричард оторвет мне голову, возросли процентов на сто.

– Не забывай об этом, когда Мередит в следующий раз на тебя накинется.

– Все было не совсем так, – сказал я и тут же пожалел об этом.

– Осторожнее, Оливер, – сказал Джеймс с таким значением, словно читал мои мысли. – Ты слишком доверчивый. Со мной она это тоже проделала, на первом курсе. Мы вместе занимались на сценречи – дурацкое упражнение, мычать надо было, помнишь?

– Погоди, что она сделала?

– Решила, что хочет меня, и посчитала, что я ее тоже хочу, потому что разве не все ее хотят? Когда я сказал ей «нет», она передумала. Повела себя так, будто ничего не было, и вместо этого нацелилась на Ричарда.

– Ты серьезно?

Вместо ответа он насмешливо на меня взглянул.

– Господи. – Я отвернулся, обвел взглядом кафетерий, гадая, какие тайны хранят все вокруг. Как мало нас занимает внутренняя жизнь других. – Почему ты мне не рассказал?

– Не казалось важным.

Я вспомнил, как он накручивал на палец прядь Рен, и спросил:

– Мне нужно знать что-нибудь еще, раз уж мы подняли тему?

– Нет. Честно.

Он что-то скрывал, по его лицу – расслабленному, ничем не омраченному – ничего было не понять. Возможно, Александр был прав, и мы с Джеймсом оба разини.

Я переменил позу. Ощущение было такое, словно Ричард за мной наблюдает, афиша кричащим красным пятном маячила в поле моего зрения. Я обернулся, вздохнул, глядя на нее, и сказал:

– Надо понимать, хорошая новость в том, что после вчерашней драмы он перестанет пытаться сломать тебе руки в третьем акте.

– Думаешь?

– А ты нет?

Джеймс печально и рассеянно покачал головой.

– Он для этого слишком умен.

– И… что он, по-твоему, сделает?

– Затаится, но только на ближайшие несколько дней. Дождется премьеры. Гвендолин не выбежит на сцену, чтобы остановить спектакль.

Джеймс взглянул на афишу. На какое-то время он, похоже, о ней забыл.

Джеймс:

Прошу, скажи во имя всех богов,

Чем этот Цезарь наш себя кормил,

Что так возрос?

Я помолчал, потом произнес в ответ одну из своих реплик, толком не понимая, откуда она.

Я:

Вот моя рука.

Восстань, чтобы исправить это зло,

И я шагну так далеко, как тот,

Кто дальше всех пойдет.

Джеймс взглянул на меня, и его серые глаза замерцали золотом, когда он произнес: «Ну, значит, сделка заключена»[37]. Было в его улыбке что-то незнакомое, какая-то яростная веселость, от которой я одновременно захотел немедленно что-то делать – и смутно встревожился. Я изо всех сил улыбнулся в ответ, потом пошел за Джеймсом на кухню за стаканом воды. Во рту у меня было невыносимо сухо.

Сцена 6

Лицо Ричарда преследовало меня до конца недели, но не оно одно. Появились афиши с Джеймсом – темно-синие, с лозунгом «Душа Рима». Были еще фотографии Александра; Рен и Мередит; а потом и мои, Колина и нашего Лепида, всех вместе – они появились в фойе КОФИЯ и в консерваторской газете. Кампус опять загудел, предвкушая грядущую премьеру.

На премьере в зале не было ни единого свободного места. О качестве постановок в Деллакере ходили легенды, и возможность увидеть будущего большого актера, художника или исполнителя-виртуоза до того, как слава сделает их недосягаемыми, привлекала не только студентов и преподавателей, чье присутствие было ожидаемо. Театр был забит местными почитателями Барда, студентами из соседних городов и обладателями сезонных абонементов. (Весной лучшие места бронировали для армии агентов, приглашенных из Нью-Йорка смотреть наши постановки.) Включившиеся прожектора осветили кучку волнующихся второкурсников, римских простолюдинов, у которых кружилась голова от того, что они впервые вышли на сцену Деллакера. Мы, более опытные и волновавшиеся вдвое меньше, дожидались в кулисах.

Пьеса набрала высоту, взяв первые два акта, и напряжение так возросло, что, казалось, весь зал задерживает дыхание. Убийство прошло быстро и жестоко, и, как только Джеймс велел заговорщикам разойтись, я, спотыкаясь, покинул сцену со звоном в ушах.

– Твою мать! – Я воткнулся в тяжелый черный занавес левой кулисы.

Кто-то поймал меня за плечи и вывел из-за полотнищ, пока второстепенные заговорщики пробегали мимо, возвращаясь в гримерку. В зале гремел горячий монолог Антония над телом Цезаря.

Колин:

Прости меня, кровоточащий прах,

Что с мясниками я держусь так кротко!

Останки благороднейшего мужа

Из тех, кто жил в течении времен.

Руке, пролившей эту кровь, проклятье!

Я нашаривал в темноте стену, закрыв одной рукой ухо. Все тот же кто-то развернул меня, чтобы я не рухнул ничком на тросы.

– Ты как? – прошептал Александр. – Что случилось?

– Он мне прямо по уху врезал!

– Когда? – голос Джеймса.

– Когда я ударил его ножом, он развернулся и шарахнул меня локтем!

Приступ боли, такой острый, что казался осязаемым, пробил мой череп, как железнодорожный костыль. Я присел на станину, согнулся вперед, к коленям. На шею мне легла теплая рука; я не знал чья.

– Это не по роли, – сказал Александр.

– Разумеется, ни хрена не по ней, – сказал Джеймс. – Оливер, дыши.

Я разжал челюсти и вдохнул. Рука Джеймса скользнула мне на плечо.

– Он опять пытался сломать тебе запястья? – спросил я.

– Ага.

Он взглянул на свет, пробивавшийся между нижними опорами декорации. Колин закончил монолог и говорил со слугой.

– Он что, нарочно эту срань творит? – спросил Александр. – Он мне чуть голову не снес, когда я его ударил ножом, но я думал, просто опять увлекся.

– Ты руки Джеймса видел?

Джеймс шикнул на меня, но расстегнул левую манжету и поддернул рукав. Даже в сумраке кулис на его коже были видны синие и фиолетовые пятна. Александр на одном дыхании выдал цепь ругательств.

Джеймс потряс рукой, опуская рукав.

– Вот именно.

– Джеймс, – сказал я. – Надо что-то делать.

Он обернулся ко мне, свет со сцены делал его лицо болезненным, малярийно-желтым. Скоро антракт.

– Хорошо, – сказал он. – Но Фредерика и Гвендолин не привлекаем.

– Как?

В голосе Александра, когда он заговорил, послышалось рычание:

– Если хочет подраться, давайте устроим ему драку.

Я подергал себя за мочку уха. Мне, как муха, докучал тихий, пронзительный звон.

– Александр, – сказал я, – это самоубийство.

– Не понимаю почему.

– Он больше нас всех.

– Нет, Оливер, дурачок ты. Он больше каждого из нас.

Он взглянул на меня со значением.

Свет на сцене внезапно погас, и зал взорвался аплодисментами. Вокруг сразу забегали. В темноте было невозможно понять кто, но мы знали, что один из них точно Ричард. Александр толкнул меня и Джеймса к тросам, и тяжелые веревки закачались и застонали у нас за спиной, как корабельные снасти. Рука Александра клещами сжимала мое плечо, в ушах у меня гремел зал.

– Слушайте, – сказал Александр, – Ричард не сможет отбиться от нас троих сразу. Завтра, если он что-нибудь выкинет, вместо убийства добродетельно его отметелим.

– Даю вам руку, – произнес Джеймс, поколебавшись долю секунды. – Это стоит сделать.

Я тоже замешкался, чуть дольше:

– Я соглашусь.

Александр сжал мою руку:

– И я, и вот теперь, когда мы, трое, в этом согласились[38], пусть тупой ублюдок делает худшее, на что способен.

Он резко отпустил нас, когда зажегся свет в зале, и зрители по другую сторону занавеса принялись подниматься с кресел. Несколько одетых в черное рабочих сцены из первокурсников уже спешили на сцену, убирать разгром после убийства. Мы трое обменялись мрачными взглядами и больше ничего не сказали, но дружно двинулись в гримерку. Я шел за Джеймсом, и мышцы мне покалывало то же беспокойное чувство, что и на прошлой неделе, – готовность и тревога.

Сцена 7

Если не считать неуместной грубости Ричарда, премьера прошла хорошо, и на следующее утро нам расточали похвалы во всех коридорах. Вокалисты и инструменталисты по-прежнему держались равнодушно, – на них не мог произвести впечатление никто, у кого не хватало самоотречения для вещей столь изысканных, как музыка, – но остальные смотрели на нас круглыми от восхищения глазами. Разве могли мы объяснить, что стоять на сцене и произносить чужие слова, как будто они твои собственные, есть не столько проявление смелости, сколько отчаянное стремление к взаимопониманию? Попытка установить хрупкую связь между исполнителем и публикой и сообщить что-то, хоть что-нибудь, существенное. Высказать это мы были не в силах, поэтому просто с подобающим (в некоторых случаях совершенно напускным) смирением принимали комплименты и поздравления.

Во время занятий мы легко отвлекались. Я едва слушал лекцию Фредерика, и во время одного из упражнений на равновесие, которые нам дал Камило, мои мысли убрели так далеко, что я позволил Филиппе сбить себя с ног. Александр бросил на меня нетерпеливый взгляд, явно говоривший: «Соберись, бестолочь». Как только нас отпустили, я вернулся в Башню с кружкой чая и «Театром зависти» Рене Жирара, надеясь отвлечься от угнетающих предчувствий по поводу грядущего вечера. К тому времени сочувствия к Ричарду во мне не осталось – постоянная, всеобъемлющая враждебность, которую он проявлял последние несколько недель, оставила по себе след более глубокий, чем три года мирного приятельства, – но я знал, что всякое воздаяние с нашей стороны будет наказано. Любой беспристрастный наблюдатель счел бы все это высокопарным желанием поквитаться, но, когда я пытался убедить себя, что так и есть, не больше, голос Фредерика тихонько напоминал мне, что на дуэлях дрались и из-за меньшего.

Наказание за нашу вражду с Ричардом, огромной тенью маячившее впереди, было не единственной тяжестью у меня на сердце. На вечер пятницы была назначена вечеринка у актерского состава; через час после окончания спектакля большая часть студентов театрального факультета Деллакера и самые смелые с других факультетов наводнят первый этаж Замка, чтобы отметить удачное начало и выпить за скорый финал. Мередит и Рен, не появлявшиеся на сцене после третьего акта, любезно согласились после антракта подготовить все к буйному веселью и вернуться на поклон. Нам, остальным, кто придет позже, останется только вознести хвалу Дионису и ни в чем себе не отказывать.

В половине шестого я закрыл книгу и спустился в столовую. Стол и стулья уже убрали, чтобы освободить место для танцев. В углу были составлены колонки, тишком позаимствованные из звуковой рубки, к ближайшим розеткам по полу вились провода. Я вышел из Замка и выдвинулся в сторону КОФИЯ в раздражении и нервозности, которые с каждой минутой все больше и больше начинали походить на страх.

Наверное, когда я открыл дверь в гримерку, все это отражалось на моем лице, потому что Александр сгреб меня за грудки, вытолкнул на погрузочную площадку и воткнул мне в зубы зажженный косяк.

– Не дергайся, – сказал он. – Все будет хорошо.

(Не уверен, ошибался ли кто когда-нибудь сильнее.)

Я послушно затягивался, пока от косяка не осталось полдюйма. Александр забрал его, дотянул до самых пальцев, бросил окурок на землю и увел меня обратно внутрь. От моих дурных предчувствий осталась лишь смутная паранойя где-то в глубине сознания.

Пока я гримировался, одевался и разогревал голос, время шло медленно. Мы с Джеймсом, Александром, Рен и Филиппой прислонились к стене за задником, приложили руки к диафрагме и нараспев заголосили: «О, войте, войте – люди, вы из камня»[39]. Когда появился первокурсник с наушником, сказать, что у нас пять минут до выхода, мое личное замедление времени схлопнулось, и все понеслось, будто на ускоренной перемотке.

Второкурсники покинули гримерки и бежали на места в кулисах, поспешно застегивая рубашки и манжеты, или прыгали по коридору, пытаясь завязать шнурки. Филиппа усадила меня в кресло в гримерке девочек и накинулась на меня с расческой и тюбиком геля для волос, пока загорались прожектора и в динамиках за сценой потрескивали первые реплики пьесы.

Флавий:

Эй вы, лентяи, по домам ступайте:

Неужто праздник нынче?

Филиппа слегка шлепнула меня по лбу:

– Оливер!

– Черт, что?

– Закончили, иди отсюда. – Она глядела на меня сверху вниз, хмурясь и упершись рукой в бедро. – Что с тобой такое?

– Прости, – сказал я, выбираясь из кресла. – Спасибо, Пип.

– Накурился?

– Нет.

– Врешь?

– Да.

Она поджала губы, покачала головой, но отчитывать меня не стала. Я был не вполне трезв, но и совсем укурен не был, и она, скорее всего, знала, что виноват в этом Александр. Я вышел из гримерки девочек и околачивался в переходе, пока мимо не пронесся Ричард, обративший на меня не больше внимания, чем на краску на стенах. Я последовал за ним, шагнул на ослепительный свет и сказал со всей искренностью, на какую был способен:

– Эй, тише! Цезарь будет говорить.

Первый и второй акт прошли как дождливый фронт перед ураганом. Рокотало, грохотало, было чувство надвигающейся беды, но и мы, и зрители знали, что худшее еще впереди. Когда вышла Кальпурния, я смотрел из кулисы. Ричард и Мередит, казалось, преодолели свои трудности или, по крайней мере, поставили их на паузу на время спектакля. Он был с ней резок, но без насилия; она держалась раздраженно, но не провоцировала. Я опомниться не успел, а Джеймс уже тряс меня за плечо и шептал:

– Идем.

Третий акт открывался силуэтом колоннады на фоне задника, горевшего алым, – кровоточащий, опасный рассвет. Ричард стоял между двумя центральными колоннами, мы, все остальные, окружали его кольцом, пока Метелл Цимбр преклонял колени в Чаше, прося за брата. Я стоял ближе всех, так близко, что видел, как стучит крохотный тик на челюсти Ричарда. Александр, с хищным, кошачьим терпением ждавший на другом краю кольца, встретился со мной глазами и приоткрыл пиджак, показывая заткнутый за пояс нож для бумаги. (Они как-то больше вписывались в общий строй, чем кинжалы, но опасны были ничуть не меньше.)

Ричард:

Я тронут был бы, будь таким, как вы.

Умей молить, к мольбе бы мог склониться.

Но я неколебим, звезде подобно

Полярной, что тверда и постоянна,

Не зная в небе равного себе.

Он обвел нас сверкающими глазами, бросая вызов. Мы переминались с ноги на ногу и щупали свои узкие клинки, но хранили молчание.

Ричард:

Бесчисленные искры небо красят —

Во всех огонь, и каждая горит,

Но лишь одна не покидает места.

И в мире так же: он людьми наполнен,

Во всех есть плоть, и кровь, и разуменье;

Но в их числе лишь одного я знаю,

Что сохраняет то же положенье

Незыблемо. И знаю – это я!

Его голос заполнял все углы зала, как грохот, с которым вскрывается земная кора, как гул и дрожь землетрясения. Филиппа, стоявшая справа от меня, едва заметно вскинула подбородок.

Ричард:

И даже в малом я себя явлю;

Был тверд я: Цимбра надлежит изгнать,

И буду тверд: останется в изгнанье.

Цинна начал возражать, но я его не слышал. Я не сводил глаз с Джеймса и Александра. Они зеркально повторяли движения друг друга, слегка поворачиваясь к залу, чтобы зрители увидели, как сверкает у них на поясах сталь. Я облизнул губу. Все казалось слишком близким, слишком настоящим, словно я сидел в первом ряду кинотеатра. Я зажмурился, сжав в кулаке рукоять ножа, впитывая пять роковых слов, которые должны были привести меня в движение.

Ричард: Брут не напрасно преклонил колени?

Я открыл глаза и увидел только Джеймса, преклонившего колено и глядевшего на Ричарда снизу вверх с открытым презрением.

– Так скажут руки! – выкрикнул я и, прыгнув на Ричарда, воткнул клинок ему под дальнюю от зрителя руку. Остальные заговорщики внезапно ожили и зароились вокруг нас, как осы. Ричард вскинул на меня глаза, зубы его были оскалены и крепко стиснуты. Я выдернул нож и попытался отступить, но он схватил меня за воротник, так натянув ткань на горле, что я не мог дышать. Я уронил нож, обеими руками вцепился в его запястье, а его большой палец придавил мне сонную артерию.

Все уже плыло у меня перед глазами, когда Ричард выпустил меня, заревев от боли, – Александр сгреб его за волосы и оттащил прочь. Я тяжело рухнул на копчик, хватаясь ладонью за горло. Кто-то заломил руку Ричарда за спину, еще человек пять заговорщиков бросились на него с ножами, совершенно забыв о плане мизансцены. В сутолоке он яростно махнул рукой и ударил Филиппу точно в живот с такой силой, что она пошатнулась. Она осела на ступени – я поднялся на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как она падает, и в глотке у меня застрял нечленораздельный вопль ярости. Я оттолкнул Цинну и опустился на колени рядом с Филиппой. Она подняла голову, держась за живот, бессмысленно хватая воздух – от удара она задохнулась.

Внезапно безумие стихло, и я оглянулся, по-прежнему стоя на коленях над Филиппой, которая молча ухватилась за мою ногу. Ричард стоял, окруженный тяжело дышащими заговорщиками, его руки были прижаты к телу, кулак Александра так и сжимал его волосы. На расстоянии вытянутой руки от него стоял Джеймс в растерзанном костюме, крепко сжимая в руке нож.

Густым от ненависти голосом Ричард произнес:

– Et tu, Bruté?

Джеймс шагнул вперед и приставил лезвие к его горлу.

Ричард: Пади же, Цезарь.

Лицо Джеймса было настолько бесстрастным, что становилось не по себе. Он резко выдвинул нож – Ричард издал короткий булькающий звук и уронил голову на грудь. Александр и остальные заговорщики один за другим убрали руки, и Ричард повалился на пол. Когда все распрямились, второкурсники и третьекурсники потрясенно переводили взгляд с меня на Джеймса и Александра, мучительно понимая, что на них смотрит зал и что сцена полностью вышла из-под контроля. У одной девочки оставалась реплика, но она, видимо, забыла об этом, потому что никто не произнес ни слова. Александр ждал, сколько мог, потом вступил за нее.

– Свобода! Вольность! Пала тирания! – Он слегка толкнул локтем ближайшего второкурсника. – Бегите и на улицах кричите!

Остальные зашевелились, выдохнули с облегчением. Филиппа судорожно вдохнула, когда воздух снова пошел в ее легкие. Я помог ей сесть, пока Александр продолжал лающим голосом отдавать приказы:

– На площадь кто-нибудь! С трибуны крикнуть: / «Освобождение! Свобода! Воля!»

– Народ, сенаторы, не бойтесь, – обратился к заговорщикам Джеймс, – стойте; / То властолюбия уплачен долг.

Мы с облегчением вернулись в текст, словно не произошло ничего необычного. Но когда мы с Филиппой поднимались на ноги, я невольно взглянул на Ричарда. Он лежал неподвижно, только веки злобно подрагивали и на горле вздувалась и билась жилка.

Сцена 8

Когда сорвался заговор Брута и Кассия, у меня прояснилось в голове. Ричард во время антракта исчез из театра, никто не видел его до четвертого акта, когда он вернулся призраком Цезаря – видение каменно величественное и оттого вдвойне зловещее. Занавес опустили в половине одиннадцатого, и все тело у меня ныло от усталости, но многоуровневая драма сцены убийства и предвкушение вечеринки помогали мне бодрствовать и держали в напряжении. К тому времени, как я умылся, снял костюм и переоделся в свое, большинство студентов второго и третьего курсов успели разойтись. Джеймс и Александр ждали меня в переходе с четырьмя уже скатанными толстыми косяками наготове (по одному нам и один для Филиппы, которая уже ушла в Замок переодеваться). Мы вышли из КОФИЯ и побрели по тропе через лес, засунув руки в карманы. О происшествии в первой третьего мы не говорили, только Александр заметил:

– Надеюсь, он усвоил урок. И всё.

Когда до Замка оставалось всего метров десять, сквозь густую тень деревьев начал просачиваться жаркий свет вечеринки. Мы остановились, чтобы докурить, затоптали окурки во влажные сосновые иголки. Александр повернулся к нам и сказал:

– Неделя была долгая. Я планирую завершить ее долгой ночью, и, если вам двоим к полуночи не дадут, как королям, я займусь тем, чтобы вам таки дали, как королям или как-нибудь еще, к утру. Ясно?

Я: Тебя послушать, похоже на изнасилование на свидании.

Александр: Делайте, что велено, и до этого не дойдет.

Джеймс: Вы оба попадете в ад.

Александр: Прямиком.

Я: Кувырком.

Александр: «Каждый да празднует; кто пляшет, кто жжет костры, все пусть развлекаются и веселятся сообразно своим склонностям»[40]. Идите.

И мы послушно пошли.

Распахнулась входная дверь, и нам навстречу выплеснулась волна шума. Замок был битком, одни пили, другие танцевали, блестя нарядами. (Мальчики не сильно отличались от себя обычных – разве что оделись получше и привели себя в порядок, – но девочек было не узнать. Настала ночь, и с нею явились короткие платья в обтяжку, темная тушь и атласная помада, превращая простых девочек в шабаш завораживающих ночных существ.) Нас накрыло приветственным ревом; потянулись руки, сгребли нас за одежду и, беспомощных, затащили внутрь.

В ванне внизу потели два кега, плотно обложенные льдом, и бутылки с водой. Стопки одноразовых стаканчиков возвышались на кухонном столе, а бутылки по 1,75 с дешевым ромом, водкой и виски были сложены на плите, как кегли в боулинге (оплачены они были большей частью из заоблачного месячного содержания Мередит, мы поучаствовали более скромными вложениями). Пойло качеством повыше было спрятано в комнате Александра. Как только мы вошли, Филиппа улизнула наверх и вернулась со скотчем с содовой для нас обоих. Джеймс и Александр тут же куда-то исчезли, их утянуло в толпу. В кухне собрались почти все студенты театрального, они говорили и смеялись вдвое громче, чем требовалось, все еще давая представление, а за ними наблюдали не такие наглые зрители с художественного, языкового и философского факультетов. Вокалисты и инструменталисты, которым не терпелось покритиковать выбор музыки, и танцоры, которым не терпелось повыделываться, заполнили гостиную, где света было так мало, что они или очень смутно представляли себе, с кем танцуют, – или им было наплевать. Музыка сотрясала полы, каждая басовая нота походила на крохотное землетрясение, на шаги медленно приближающегося динозавра. Жидкость у меня в стакане рябила и колыхалась, пока Филиппа не бросила в нее горсть льда.

– Спасибо, – сказал я. Лицо у Филиппы было отстраненное и рассеянное. – Ты как? Нормально?

– Порядок, – ответила она с какой-то болезненной улыбкой. – У меня жуткий синяк, но там, где никто не увидит.

– По-моему, ты хорошо выглядишь, – неуклюже сказал я.

На ней было что-то синее, короткое, подчеркивавшее ее длинные ноги. К счастью, она не слишком накрасилась, и вид у нее был вполне человеческий.

– Иногда со мной это случается, – отозвалась она, выдыхая и позволяя себе расслабиться. – Где вы были?

– На улице. Александр скрутил тебе косячок, если захочешь.

– Благослови бог этого грязного гедониста. Он где?

– На танцполе, – сказал я, – охотится на первокуров, которые еще не поняли, что они геи.

– Кто б сомневался, – заметила Филиппа и вышла из кухни, ловко просочившись сквозь толпу у стола, боровшуюся за стремительно убывавшие коктейли.

Я отпил большой глоток скотча с содовой, гадая, сколько продлится монтажный переход между треками. Колин и еще несколько третьекурсников остановились по пути во двор – где народ курил, болтал и ждал, когда перестанут гудеть барабанные перепонки, – чтобы поздравить меня с премьерой. Я поблагодарил, и они потянулись к выходу, Колин замешкался на пороге. Я склонился к нему, чтобы расслышать, что он говорит.

– Первая третьего сегодня совсем с катушек слетела, – сказал он. – Все в порядке?

– Думаю, да, – ответил я. – Пип уронили, но она крепкая. Ты Ричарда видел?

– Он наверху, накачивается виски, как будто только тем и жив.

Мы переглянулись; отчасти с презрением, отчасти с тревогой. Оба мы слишком хорошо помнили, что случилось в прошлый раз, когда Ричард перепил.

– А Мередит? – спросил я, размышляя, не внесла ли она свой вклад в мерзкое настроение Ричарда, или винить нужно только Джеймса, Александра и меня.

– Царит в саду, – ответил Колин. – Она там развесила гирлянды. По-моему, присматривает, чтобы их никто не сорвал.

– Не помешает.

Он улыбнулся. (Мы поначалу сравнивали его с Ричардом, но сравнение не прижилось. Он играл те же пафосные роли, но вне сцены его задиристость скорее умиляла, чем бесила.)

– Пойдем покурим? – спросил он.

– Я уже, но найди во дворе Пип.

– Отлично, – сказал он и вышел вслед за своими друзьями.

Я обернулся осмотреть кухню, прикидывая, куда запропастился Джеймс.

Где-то с час, может, дольше я бродил из комнаты в комнату, от разговора к разговору, принимал напитки и поздравления с вежливым равнодушием. Музыка в столовой так грохотала, что я едва слышал, что мне говорили. Тусклый красный свет и постоянный приток и отток тел обострили мое опьянение, и, когда у меня начала кружиться голова, я направился во двор. Как только я вышел, меня засекла та игривая девица с Хэллоуина. Я резко развернулся на сто восемьдесят и бежал за угол в сад.

В саду – не то чтобы это был настоящий сад, просто небольшой, заросший травой пятачок, с трех сторон окруженный деревьями, – народу было немного. Гости стояли группками по три-четыре человека, беседовали и смеялись, смотрели на гирлянды, старательно развешенные между деревьями. Двор мерцал, как будто вечеринку решили посетить несколько сотен услужливых светлячков. Мередит сидела на столе посреди сада, положив ногу на ногу, в одной руке у нее был стакан, в другой – зубочистка, прободавшая две оливки. (Она явно пила мартини, хотя все остальные довольствовались дешевым спиртным и колой.) Я в сомнении остановился у края двора. Мы не обменялись и парой слов после произошедшего в гримерке, и я не был уверен, какие между нами теперь отношения. Вскоре я обнаружил, что пялюсь на ее ноги. Ее икры безупречно сужались к изящным щиколоткам и черным лодочкам на пятнадцатисантиметровых шпильках. Я задумался, не сидит ли она на столе из-за того, что не может стоять на мягкой земле, не проваливаясь.

Осознав мое присутствие, Мередит улыбнулась – казалось, без неприязни. (Мальчик рядом с ней – виолончелист из оркестра, хотя я не знал, на каком он курсе, – продолжал говорить, не замечая, что она отвлеклась.) По мне прокатилась рябь облегчения. Мередит снова повернулась к виолончелисту, но смотрела в свой стакан, помешивая мартини оливками.

Я уже собирался обратно в дом, когда меня обняла за талию чья-то рука.

– Эй, привет, – сказала Рен, ласковая, как котенок; она всегда была такой, когда выпьет. Одета она была во что-то светло-зеленое, струящееся, из-за чего походила на фею Динь-Динь.

Я взъерошил ее волосы.

– Привет. Тебе весело?

– Чудесно, только Ричард ведет себя как жлоб.

– Я поражен.

Рен сморщила нос и нахмурилась. Она так и обнимала меня за талию, и я мимолетно задумался, может ли она самостоятельно устоять на ногах.

– Не знаю, что на него нашло, – сказала она с горечью, какой я раньше не слышал. – Он всегда был свиноват, но сейчас он… Не знаю. Злой.

Слово было такое невинное, что во мне что-то шевельнулось, я почувствовал себя кем-то вроде старшего брата, захотел ее защитить. Я прижал ее к своему боку и сказал:

– Не знаю, достаточно ли тут слова «злой».

– А почему нет?

– Не знаю, это не просто злой – это садист. Он в последнее время лупит нас на сцене. На премьере едва не порвал мне барабанную перепонку, у Филиппы синяк размером с Австралию, а Джеймс… – Я замолчал, запоздало вспомнив, что обещал никому не рассказывать. Мои словесные и зрительные фильтры сбоили.

– Что он сделал с Джеймсом? – спросила Рен с какой-то испуганной неуверенностью. Она пыталась держаться прямо, но виски ей не давал.

– Я обещал никому не рассказывать. Но он тебе скажет, если спросишь.

Я вспомнил, как он покручивал прядь ее волос, и мне пришло в голову, что он сделает почти что угодно, если она его попросит. В груди у меня что-то неприятно сжалось.

Рен снова нахмурилась. Ее руки, обнимавшие меня, обвисли, словно она забыла, где они.

– Знаешь, он меня иногда пугает.

– Джеймс? – озадаченно спросил я.

Она покачала головой.

– Ричард. Я боюсь, что он всерьез навредит кому-то или себе. Он просто… неосторожный, понимаешь?

Я бы выбрал другое слово, но все равно кивнул.

– Ты бы сказала ему. Ты, наверное, единственная, кого он послушает.

– Может быть. Но надо подождать до утра. Сейчас он в дрова.

– Ну, – сказал я, – если он слишком пьян, чтобы встать, вечер еще может кончиться удачно.

И тут у меня возникло странное чувство, будто что-то оборвалось внутри. Ричард, как бы пьян он ни был, никогда полностью не вырубался от алкоголя. Только становился еще, если воспользоваться словом Рен, неосторожнее.

Мередит соскользнула со стола, извинилась перед своими поклонниками (их к тому времени собралось уже четверо). С поразительной уверенностью пересекла двор, склонила голову набок и сказала:

– Ну разве вы двое не прелесть.

Стоя так близко, да еще не в самом ясном уме, я не мог на нее не пялиться. Стильное черное платье-футляр, одно плечо голое, на втором посверкивает нитка крохотных черных бусин. В этих туфлях она была почти одного со мной роста.

– Сад просто потрясающий, Мер, – сказала Рен.

– Да. – Она улыбнулась, глядя на гирлянды. – Не хочу отсюда уходить. Судьба мне потерять / Двоих друзей, которых лучше нет[41].

Она подмигнула. Из-за теней – темных, сливово-фиолетовых – ее глаза почему-то казались еще зеленее.

– Ты куда? – спросила Рен.

– В дом, за выпивкой. – Она подняла пустой бокал. – Вам принести?

Рен икнула.

– По-моему, я все.

– По-моему, тоже, – сказала Мередит, почти без упрека, почти по-сестрински. Она повернулась ко мне. – Оливку, Оливер?

И подняла зубочистку с последней оливкой на конце.

– Оставь себе, – сказал я, не сумев подавить усмешку. – Если я ее съем, получится каннибализм.

Она бросила на меня такой пронизывающий взгляд, что температура у меня поднялась градусов на десять, потом скусила оливку с зубочистки и скрылась в доме. Я смотрел ей вслед и таращился на пустой дверной проем, пока не подала голос Рен:

– Похоже, она не очень-то страдает.

– Что?

– Они с Риком решили «сделать перерыв», – сказала Рен, одной рукой изобразив в воздухе кавычки. – Я думала, ты в курсе.

– Э-э… Нет. Я не знал.

– Это ее идея. Он не слишком рад, но ты же знаешь, какой он, он ни за что извиняться не станет. – Рен состроила гримасу. – Если бы он просто проглотил гордость, она бы, может, и передумала.

– О как.

Рен зевнула, прикрыв рот тыльной стороной руки.

– Сколько времени?

– Не знаю, – ответил я. – Поздно.

У меня у самого слегка отяжелели веки.

– Я пойду узнаю.

– Я не хочу знать.

Она отпустила меня, оттолкнувшись, чтобы встать прямо.

– Ладно, я тебе не скажу.

Похлопала меня по руке, как собаку, потом заплетающимися ногами поднялась по ступенькам, прихватив двумя пальцами юбку.

Пока мы говорили, двор почти опустел. Народ или возвращался в дом, или (надеялся я) расходился по домам. Я вышел на середину нашего садика и закрыл глаза. Ночной воздух был зябким, но меня это не волновало. Он успокоил мою горячую кожу, как бальзам, вымыл из легких дым, изгнал из головы бархатную тень Мередит. Открыв глаза, я с удивлением увидел между темными верхушками деревьев голубой просвет – на меня, ухмыляясь, глядел сверху белый месяц. Внезапно мне захотелось увидеть все небо целиком, и я решил пойти по тропинке к озеру. Но стоило мне шевельнуться, меня пригвоздил к месту голос Джеймса:

– Отлично посвечено, Луна. Поистине Луна светит со всем изяществом[42].

Я обернулся и увидел, что он стоит позади, засунув руки в карманы.

– Ты где был весь вечер?

– Честно?

– Да, честно.

– Какое-то время выпивал, потом меня накрыло, и я смылся наверх почитать.

Я рассмеялся.

– Ну ты ботан! А чего опять спустился?

– Ну, уже за полночь, нельзя же разочаровать Александра.

– Сомневаюсь, что он сейчас вспомнит, что нам говорил.

– Может, и нет. – Джеймс откинул голову, любуясь небом. – Когда его так мало, кажется, что оно от нас дальше.

Какое-то время мы просто стояли, задрав головы, и молчали. Фоном глухо погромыхивал шум в Замке, как звук автомобильного двигателя вдалеке. Где-то тихо ухнула сова. Я вдруг подумал (по-моему, впервые) о том, насколько уединенно мы жили в Замке – без чужих, без вечеринок, когда другие студенты были за полмили в Холле. Только мы – всемером, и деревья, и небо, и озеро, и луна, и, конечно, Шекспир. Он жил с нами, словно восьмой сосед, старший, более мудрый товарищ, вечно вне поля зрения, но вечно в наших мыслях, будто только что вышел из комнаты. Большая мощь в поэзии небесной[43].

Электричество мягко загудело; гирлянды Мередит мигнули и погасли. Я обернулся в сумраке к Замку. Свет на кухне горел, музыку тоже было слышно, так что я предположил, что пробки не вышибло.

– Интересно, что случилось.

Джеймсу было недостаточно интересно, чтобы оторвать взгляд от неба.

– Смотри, – сказал он.

Когда огни погасли, мы увидели звезды, крошечные булавочные уколы белизны, разбросанные вокруг луны и мерцавшие, как пайетки. Одно бесценное мгновение в мире стояла совершенная тишина. Потом раздался грохот, крик, и что-то в доме разбилось. Сперва ни один из нас не шевельнулся. Мы стояли, глядя друг на друга и надеясь – молча, отчаянно, бессмысленно, – что кто-то просто уронил со стола бутылку, или поскользнулся на лестнице, или сделал еще что-то неуклюжее и невинное. Но прежде, чем мы обрели дар речи, в доме завизжали.

– Ричард, – сказал я, чувствуя сердце уже в горле. – Спорю на что угодно.

Мы рванулись обратно к Замку, по прямой, насколько могли.

Дверь была распахнута, но проход загораживали столпившиеся на пороге. Мы с Джеймсом оттолкнули их в сторону, чтобы попасть в кухню, где стояли кольцом вокруг центра комнаты еще человек десять. Джеймс первым прорвался сквозь толпу, отпихнув двух лингвистов-второкурсников. Я был слишком пьян, чтобы оценить расстояние, и врезался в него, когда он остановился, но плотная толпа вокруг позволила нам обоим устоять на ногах.

Виолончелист, который до этого разговаривал с Мередит, сидел на полу, скорчившись и прижав руку к лицу, между пальцами у него капала кровь. Филиппа присела рядом с ним на корточки, держась только на пальцах среди сверкающего битого стекла. Мередит и Рен стояли перед Ричардом, и все трое орали одновременно, их слова накладывались друг на друга, неразличимые, как музыка и смех, доносившиеся из соседней комнаты. Александр маячил в дверях за спиной у Ричарда, но он висел на Колине и был явно не в состоянии вмешаться, так что мы с Джеймсом протолкались вперед, чтобы рассудить спор.

– Что случилось? – прокричал я, чтобы меня было слышно сквозь ор.

– Ричард, – ответила Филиппа, злобно глянув на него через плечо. – Спустился и втащил ему.

– Какого черта? С чего?

– Наблюдал за двором из окна наверху.

– Успокойтесь все! – велел Джеймс.

Рен затихла, но Ричард и Мередит не обратили на него внимания.

– Ты с резьбы слетел! – орала она. – Тебя в смирительную рубашку надо!

– Может, одну на двоих поделим.

– Это не шутки, твою мать! Ты мог ему зубы выбить!

Парнишка на полу застонал и склонился вперед, из угла его рта висела нитка кровавой слюны. Филиппа резко поднялась и сказала:

– По-моему, и выбил. Его в медпункт надо.

– Я его отведу, – сказал Колин.

Он прислонил Александра к дверному косяку и, обойдя Ричарда по широкой дуге, прошел через кухню. Мы с ним и с Филиппой втроем подняли виолончелиста на ноги, положили его руку на плечи Колина. Не успели они выйти, Ричард и Мередит возобновили свой скандальный матч.

Мередит: Теперь ты доволен?

Ричард: А ты?

– Прекратите, оба! – Голос Рен взвился опасно высоко. – Просто прекратите, ладно?

Ричард обернулся к ней, и она опасливо шагнула назад.

– Это тебя не касается, Рен.

– Нет, – резко сказала Филиппа, – благодаря тебе это нас всех касается.

– Не будь сукой, Филиппа…

Мы с Джеймсом оба подались вперед, но Мередит заговорила первой, и Ричард застыл, только мышцы между его плечами вздулись и напряглись.

– Не смей с ней так говорить. Повернись и посмотри на меня, – сказала она. – Прекрати на всех наезжать, как сраный школьник, и посмотри на меня.

Он повернулся и так внезапно качнулся в ее сторону, что все отпрыгнули, но Мередит не шелохнулась – то ли осмелела, то ли спятила.

– Рот закрой… – начал Ричард, но она не дала ему продолжить.

– Или что? И мне зубы выбьешь? – спросила она. – Ну давай. Слабо?

Я решил, что, возможно, «осмелела» и «спятила» – это не взаимоисключающие вещи.

– Мередит, – осторожно произнес я.

Ричард развернулся ко мне, и Джеймс с Филиппой шагнули ближе, смыкая ряды.

– Не искушай, – сказал он. – Тебя в медпункт отправят частями.

– Отойди! – Мередит толкнула его, ударив в грудь обеими руками с глухим стуком; прежде чем она успела отстраниться, он сгреб ее за запястья. – Дело не в нем. Ты делаешь вид, что дело в нем, потому что меня ударить не можешь, а тебе просто невтерпеж кого-нибудь ударить!

– Тебе бы этого хотелось, да? – сказал Ричард, дергая ее к себе.

Она выкручивала руку из его захвата, пока у нее не побелела кожа.

– Чтобы я тебя слегка отделал, чтобы всем было на что посмотреть? Мы же все знаем, как ты любишь, когда на тебя смотрят. Шлюха.

Мы вшестером тысячу раз называли Мередит тем или иным синонимом слова «шлюха», но сейчас все было чудовищно иначе. Казалось, все затихли, несмотря на то что в соседней комнате грохотала музыка.

Ричард ухватил Мередит за подбородок, поднял ее лицо к себе.

– Что ж, какое-то время было весело.

Последняя тонкая ниточка моего сомнения лопнула. Я бросился на него, но Мередит стояла ближе. Все вскрикнули, когда она наотмашь ударила его по лицу – совершенно не как на занятиях у Камило, не точно, не выверенно, дико и яростно, с намерением причинить как можно больше боли. Ричард выругался, но прежде, чем он смог до нее добраться, в него, как пара полузащитников, врезались Джеймс и Александр. Даже их общего веса не хватило, чтобы сбить его с ног, он продолжал матерно реветь, цепляя Мередит за все, до чего мог дотянуться. Я обхватил ее за талию, но Ричард уже сгреб прядь ее волос в кулак, и она закричала от боли, когда он дернул ее к себе. Оторвав Мередит от пола, я развернул ее прочь от Ричарда, уронил себе на грудь и, потеряв равновесие, воткнулся в Филиппу. Ричард, Джеймс и Александр отшатнулись и повалились на шкафчики, и человек пять бросились их ловить, чтобы они не упали на пол.

Ладонью я убрал волосы Мередит со своего лица, крепко обхватив ее рукой и точно не зная, защитить ее хочу, удержать – или и то и другое.

– Мередит… – начал я, но она ударила меня локтем в живот и оттолкнула.

Я пошатнулся, Филиппа схватила меня за рубашку и вцепилась, словно боялась того, что я могу сделать, если она меня отпустит. Мередит смотрела мимо нас, прямо на Ричарда, прижав руки к бокам и тяжело дыша. Он медленно поднялся. Джеймс уже отстранился, а те немногие, кто так и держал Ричарда, поспешно убрали руки. Александр вполголоса ругался, кончиками пальцев касаясь окровавленной губы. Все взгляды были прикованы к Мередит, но это было не то внимание, к которому она привыкла. Все ее чувства были написаны на лице: стыд, ярость, парализующее неверие.

– Ублюдок, – сказала она.

Развернулась и прошла мимо нас с Филиппой, разогнав по дороге к лестнице перепуганных первокурсников.

Мы с Ричардом стояли лицом друг к другу, как фехтовальщики без оружия. Краем глаза я увидел, как Александр потянулся за салфеткой, вытереть рот. Я слышал, как всхлипывает Рен, но этот звук доносился издалека. Джеймс стоял рядом с Ричардом, как тень, глядя на меня глазами контуженного, отчасти со страхом, отчасти с негодованием. Кожа моя топорщилась злостью, пойманной туго натянутой тканью рубашки. Я хотел причинить Ричарду боль, как он – Мередит, Джеймсу, любому из нас, кто дал бы ему хоть полповода. Покосился на Филиппу, потому что не верил, что смогу на него не наброситься, – как и она.

– Я пойду, – напряженно произнес я.

Она кивнула и выпустила мою рубашку, а я не стал мешкать. Толпа расступилась передо мной так же, как перед Мередит. Я свернул в коридор между кухней и столовой, прижался спиной к стене и стал медленно дышать носом, пока не перестала кружиться голова. Я даже не понимал, от чего не в себе: от виски, от травы или от воющей ярости. Глубоко вдохнул последний раз, потом поднырнул под притолоку и вышел к лестнице.

– Мередит, – в третий раз произнес я.

Она была одна, на середине лестничного пролета. За стенами приглушенно гудела музыка. Из кухни сочился теплый розовый свет.

– Оставь меня в покое.

– Эй. – Я поднялся на три ступеньки. – Подожди.

Она остановилась, ее рука на перилах дрожала.

– Чего? Я закончила и с этой гребаной вечеринкой, и со всеми ними внизу. Чего тебе надо?

– Я просто хочу помочь.

– Неужели?

Я посмотрел на нее снизу вверх – платье в беспорядке, руки скрещены на груди, раскрасневшееся лицо – и ощутил тихий болезненный удар в глубине живота. Какая же она упрямая.

– Забей, – сказал я и повернулся, чтобы спуститься.

– Оливер!

Я стиснул зубы, опять повернулся к ней.

– Да?

Сперва она молчала, просто яростно на меня смотрела. Волосы у нее были растрепаны, в них запуталась сережка там, где ее схватил Ричард. Тот маленький разрыв посередине меня приоткрылся шире и начал гореть – кровавый, чувствительный, красный и воспаленный.

– Ты правда хочешь помочь? – спросила она.

Вопросом это было лишь наполовину – и наполовину прощупыванием, настороженной готовностью к ответу.

– Да, – повторил я, слишком горячо, меня задело ее сомнение.

Ее лицо озарилось тем же откровенным бесстрашием, с которым она смотрела на меня в гримерке. Одним порывистым движением она преодолела разделявшие нас три ступеньки и поцеловала меня, поймала, крепко обхватив обеими руками за затылок. Я был ошарашен, но не шелохнулся, забыв обо всем, кроме неожиданного жара ее губ, опалившего мои.

Мы отстранились на дюйм, глядя друг на друга расширенными, обезоруженными глазами. Ничто в ней никогда не казалось простым, но в тот момент она была именно такой. Простой, близкой и красивой. Слегка всклокоченной, немного раненной.

Мы снова поцеловались, уже нетерпеливее. Она раздвинула мои губы, забирая дыхание прямо у меня изо рта, толкнула меня, так что я попятился и налетел на перила. Я стиснул ее зад и прижал к себе, готовый ощутить ее всю.

Плотный шум музыки за стеной прорезал незнакомый голос:

– Ни фига себе.

Мередит разомкнула контакт, оторвалась от меня, и я едва не потерял равновесие от внезапного исчезновения ее тела. Какой-то безымянный первокурсник стоял у подножья лестницы со стаканом в руке. Переводил взгляд с меня на Мередит с тупым расфокусированным удивлением.

– Ни фига себе, – повторил он и, шатаясь, поплелся в кухню.

Мередит потянулась и взяла меня за руку.

– Ко мне, – сказала она.

Я бы пошел за ней куда угодно, и мне было наплевать, кто знает – Ричард (который заслуживал куда худшей кары, чем такое мелкое предательство) или еще кто.

Мы поднялись по лестнице в спешке, неуклюже, нам мешали ее высокие каблуки, то, что я был пьян, и наше дурацкое нежелание оторваться друг от друга. Бегом пронеслись по коридору второго этажа, влетая в стены и снова сливаясь губами, пока не ввалились к ней в спальню. Она захлопнула дверь и защелкнула замок. Мы скорее сшиблись, чем обнялись, всю эту лихорадочную сцену пронизывали вспышки боли: она вцеплялась мне в волосы, прихватывала зубами мою нижнюю губу, передергивалась, когда грубая щетина на моем подбородке царапала ей горло. Басы из столовой внизу бились, сопровождая происходящее, как какой-то дикарский туземный барабан.

– Ты офигенная, – произнес я в ту долю секунды, пока мог говорить, когда Мередит стягивала мою рубашку через голову.

Она отшвырнула рубашку в сторону.

– Да, я знаю.

То, что она знала, каким-то образом заводило больше, чем если бы она притворялась, что не знает. Я нащупал молнию на боку ее платья и сказал:

– Отлично, я на всякий случай.

Остальная одежда была снята и небрежно отброшена, всё, кроме белья и туфель Мередит. Мы целовались, задыхаясь и вцепляясь друг в друга так, словно боялись отпустить. У меня кружилась голова, пол качался и кренился всякий раз, стоило закрыть глаза. Одной рукой я провел от ямочки на затылке Мередит до крестца, кожа ее под моими пальцами полнилась электричеством. От теплого шелковистого прикосновения ее губ к уху я застонал и прижал ее покрепче – опьяненный, подсевший, злой на себя, что притворялся, будто не хочу ее.

Мы были на полпути к постели, когда в дверь ударил кулак, так что она заходила в проеме. Еще удар, потом еще, будто в дверь бился атакующий баран.

– ОТКРОЙ ДВЕРЬ! ОТКРОЙ ДВЕРЬ, ТВОЮ МАТЬ!

– Ричард! – Я отшатнулся, но Мередит быстро обхватила меня за шею.

– Пусть колотит в дверь хоть всю ночь, если хочет.

– Он ее выбьет, – сказал я, и эти слова исчезли между ее губами, прежде чем покинули мои, я забыл свою мысль, не успев ее закончить. Сердце у меня дико колотилось.

– Пусть попытается.

Мередит толкнула меня на кровать спиной вперед, и я не стал возражать.

После этого все распалось и перемешалось. Ричард молотил в дверь, орал, ругался и угрожал, но я его едва слышал, его голос был лишь частью тяжелого ритма: «Я УБЬЮ ВАС, УБЬЮ! КЛЯНУСЬ, Я ВАС ОБОИХ УБЬЮ!» Слушать было совершенно невозможно, когда между ним и мной была Мередит, осязаемая, дурманящая, и одного глотка ее дыхания хватало, чтобы заглушить это буйство. Ричард затих, как финал плохой песни, и я не знал, ушел он или я оглох для всего, кроме Мередит. Голова у меня была такой легкой, что, если бы не вес Мередит на мне, я бы мог улететь. Понемногу, по чуть-чуть мой мозг и тело восстановили связь. Я позволил Мередит еще немного делать, что она хочет, потом перекатил ее на спину и прижал, не желая полностью ей подчиняться.

Когда я свалился рядом с ней на матрас, мышцы у меня под кожей дрожали мелкой дрожью. Нам было слишком жарко, чтобы касаться друг друга, так что мы лежали, перепутавшись только ногами. Наши судорожные вдохи становились длиннее, глубже, а потом сон быстро утянул меня вниз, как гравитация.

Сцена 9

Проспал я недолго, и, точно на плоту, меня качали волны – это больше походило на морскую болезнь, чем на опьянение. Глаза я открыл, прежде чем понял, что проснулся, и уставился в незнакомый потолок. Мередит лежала рядом, положив руку под щеку, а вторую крепко прижав к груди. Между ее бровями залегла легкая морщинка, словно то, что ей снилось, ее тревожило.

Лампа на тумбочке истекала водянистым оранжевым светом. Я осторожно потянулся ее выключить, но замешкался с протянутой рукой. Дыхание Мередит трепетало у меня на тыльной стороне ладони. Я не мог отвести от нее глаз – в кои-то веки не потому, что она была прекрасна, но потому, что темные пятна на ее теле, которые я в пьяной горячке принял за тени и игру света, не пропали. Нежная линия ее запястья была запятнана мелкими фиолетовыми лепестками, как будто у нее на коже распускались фиалки. Отметины более давние сейчас были прозрачны, как акварель, по ним было видно, где ее касалась рука тяжелее моей, где призрачные пальцы сжимали слишком сильно: ямочка на шее, изгиб колена. Она вся была в таких же синяках, как Джеймс. Меня замутило, но тошнота гнездилась в груди, а не в желудке.

Я отважился убрать с ее щеки прядь волос, потом выключил свет. Комната схлопнулась вокруг меня, тьма с готовностью наконец-то захватила все. Я откинул одеяло и спустил ноги на пол. Мне ужасно хотелось пить, чтобы смягчилось пересохшее горло и прояснилось в голове. Посреди комнаты я натянул трусы.

Прежде чем открыть дверь, я прижался к ней ухом. Настолько ли Ричард безумен, чтобы прождать всю ночь, пока кто-то из нас выйдет? Ничего не услышав, я приоткрыл дверь. В обе стороны тянулся пустой темный коридор. Свет и музыку внизу выключили, и здание казалось похожим на скелет, на пустую ракушку, где когда-то жило какое-то мягкое бесхребетное существо. Я прокрался к ванной, гадая, один ли не сплю. Явно нет – дверь Александра была открыта, постель пуста. Я двигался тихо, надеясь никого не потревожить. Какое-то столкновение было неизбежно, это я понимал, но не хотел, чтобы оно случилось раньше, чем придется. Не раньше, чем я смогу себя убедить, что все это произошло на самом деле, – воспоминания о вечеринке у меня были туманные, химерические, как сон. Отчасти мне хотелось верить, что сном все это и было.

Решив, что свет не выключил какой-то пьяный гость, я открыл дверь в ванную без стука. За мгновение, пока мои глаза привыкали к свету, скрючившаяся на полу фигура вскочила на ноги.

– Господи!

– Тише, Оливер, это я!

Джеймс потянулся мне за спину, чтобы закрыть дверь. Его рука скользнула по моему голому животу, и я поежился от того, какой влажной была его кожа. Он шагнул назад, голый и насквозь мокрый. За ним мягко шумел душ.

– Ты что тут делаешь?

Он нажал спуск на унитазе и, когда вода закрутилась воронкой, вытер рот.

– Все просто, блюю, – сказал он.

– Все нормально?

– Да. Просто перепил. А ты чего не спишь?

– Водички захотел, – сказал я, отводя глаза.

Мы три года жили в одной комнате, я видел Джеймса голым и раньше, но сейчас застал его врасплох, и было ощущение, что беспардонно навязался.

– Не будешь возражать, если я залезу обратно? – он коротко махнул в сторону душа. – Мне от себя противно. Ненавижу, когда рвет.

– Давай.

Я проскользнул мимо него к раковине и забросил в рот горсть холодной воды, а он перебрался в ванну. Струи душа с шипением ударились о его кожу, он наполовину задернул занавеску.

– Так, – сказал он слишком небрежным тоном. – Ты только что вышел от Мередит?

– Эм. Да.

– Думаешь, это удачная мысль?

– Не особенно.

Мое отражение было растрепанным и неопрятным. Я украдкой стер из угла рта губную помаду. В зеркале я видел, что Джеймс прислонился к стене душа и с его носа и подбородка капает вода.

– Надо понимать, все в курсе, – сказал я.

Я умылся, надеясь, что кожа остынет.

– Один из первокурсников вернулся с лестницы и, в общем, оповестил всех собравшихся.

– Ненавижу первокурсников. – Я закрыл кран, потом опустил крышку унитаза и сел на нее.

– И? Как прошло?

Я взглянул на него, кожу мне покалывала и жгла тревога.

– Ты же знаешь, Ричард меня убьет.

– Он и правда вроде как собирался.

Джеймс, зажмурившись, подставил лицо воде. Руки и ноги казались мне тяжелыми и бесполезными, словно мышцы и кости растворились и вместо них теперь непромешанный бетон. Я зачесал волосы назад мокрыми пальцами и спросил:

– А где он вообще?

– Понятия не имею. Скрылся в лесу с бутылкой скотча после того, как Пип и Александр не дали ему вынести дверь Мередит.

– Господи.

Я на мгновение повесил голову, потом заставил себя встать, пока еще не слишком отяжелел, чтобы двигаться.

– Ты собираешься вернуться к ней? – спросил Джеймс.

Он стоял ко мне спиной, вода стекала у него между лопаток двумя узкими струйками (на мгновение я позволил себе задуматься, не смоет ли его синяки, как краску).

– Я не хочу просто бросать ее, как будто это одноразовый секс.

– А разве это не он?

Я не помнил, чтобы прежде так злился на Джеймса. Это чувство поднялось во мне неожиданно – огромное, уязвимое, болезненное, как ожог.

– Нет, – слишком громко ответил я.

Он глянул на меня через плечо, в замешательстве нахмурившись.

– Вот как?

– Слушай, я знаю, ты от нее не в восторге, но она не просто какая-то девушка.

Джеймс моргнул.

– Видимо, нет, – сказал он и снова повернулся ко мне спиной.

– Джеймс, – позвал я, понятия не имея, что собираюсь сказать.

Он выключил воду, задержал руку на кране. Несколько капелек, висевших у него на ресницах, сбежали по щекам, как слезы.

– Что? – не сразу отозвался он.

Я пытался сложить слова – чувствовал их очертания, но не вещество, – пока меня не отвлекло пятно у него на щеке.

– Я… у тебя рвота на лице, – выпалил я.

Лицо его ничего не выражало, пока нелепая фраза укладывалась в мозгу, а когда уложилась, Джеймс покраснел до корней волос.

– Ох.

Внезапно мы оба смутились (это казалось абсурдным после пяти минут откровенного разговора и обыденной наготы).

– Прости, это мерзость, – сказал Джеймс.

– Все нормально. – Я наклонился, подобрал с пола его полотенце. – Держи.

Мы оба потянулись к полотенцу и, когда я распрямился, едва не стукнулись головами. Я отстранился, со всей невыносимостью осознавая свое тело и его неуклюжесть. Джеймс выглядел бодрым, почти настороженным. Я почувствовал, как заливаюсь краской.

Пробормотав «спокойной ночи», я сунул ему полотенце и поспешно вышел.

Сцена 10

Где-то через час я снова проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Голос тоже был – женский. Не Ричард. Я приподнялся на локтях, Мередит рядом со мной завозилась. В дверь снова постучали, уже настойчивее.

– Оливер, я знаю, что ты там, – сказала Филиппа. – Вставай.

Голос ее звучал глухо, как плохая запись. Я не хотел, чтобы она разбудила Мередит, поэтому выскользнул из постели и открыл дверь, не потрудившись найти джинсы.

Лицо у Филиппы было бледное и осунувшееся.

– Одевайся, – сказала она. – Оба одевайтесь. И спускайтесь к причалу. Сейчас же.

Она ушла быстрым шагом, склонив голову. Я на мгновение застыл в дверях, удивившись, что она не отпустила какое-нибудь едкое замечание. Что-то было не так – настолько не так, что мое пробуждение déshabillé[44] в комнате Мередит не имело значения. Я снова закрыл дверь и принялся собирать с пола одежду.

– Мередит, – позвал я. – Просыпайся.

Вдвоем мы пошли к мосткам, озадаченные, с затуманенными глазами.

– Какого черта? – спросила Мередит. – Еще даже не рассвело.

– Не знаю, – ответил я. – Вид у Филиппы был расстроенный.

– Из-за чего?

– Не сказала.

Спотыкаясь, мы в сумраке спустились по шатким деревянным ступенькам, врытым в склон холма. Мягкий приглушенный холод, как снежное одеяло, укутал меня и заставил задрожать, хотя я надел свитер и куртку. Ступени были засыпаны камешками и ветками, опасность оступиться была так велика, что я смотрел себе под ноги, пока не шагнул на ровное место, и только тогда поднял глаза. Несколько упрямых звезд все еще смотрели с неба, которое было ничуть не светлее кривых черных ветвей деревьев. Я помедлил, пока глаза не привыкли к лишенному солнца сумрачному миру. Тени сгустились в Джеймса, Александра, Рен и Филиппу – все они стояли на мостках, глядя на воду. За их спинами я не видел, что там, на что они смотрят.

– Что там? – спросил я. – Ребят?

Александр единственный повернулся ко мне и просто покачал головой – едва заметно, с усилием.

– Что происходит? – спросила Мередит.

В ее голосе наконец послышалось беспокойство.

Я протиснулся между Джеймсом и Рен, и передо мной открылось во всю ширь озеро с неясными из-за тумана берегами. Там, где его поверхность должна была казаться гладкой, как стекло, шелестели мелкие волны, окружая жутковатую бледную фигуру, частично ушедшую под воду. Ричард качался на спине, с неестественно вывернутой шеей, с открытым ртом, его лицо застыло греческой маской мучения. Вокруг его головы колыхалась темная липкая кровь, вытекавшая из пролома в тканях и кости, где раньше были глазница и скула – они треснули и разбились, как яичная скорлупа.

Мы стояли на мостках в оцепенении и молчании, и под нами переставала вращаться земля. Страшная тишина захватила шесть наших теплых дышащих тел и Ричарда – неподвижное, неодушевленное ничто – в единый нерушимый плен. Потом послышался звук, тихий стон; Ричард слабо потянул к нам руку, и весь мир сорвался с места. Рен зажала рот ладонями, чтобы не закричать, Джеймс схватил меня за руку.

– О господи! – Он подавился этим словом. – Он еще жив.

Акт 3

Пролог

Мы с Колборном вместе выходим на послеполуденный свет. Такой первобытный, доисторический день, яркое слепящее солнце за тонкой пеленой облаков. Ни у кого из нас нет темных очков, мы морщимся от света, как недовольные новорожденные младенцы.

– Куда теперь? – спрашивает он.

– Я бы хотел пройтись вокруг озера.

Я шагаю на лужайку, Колборн идет за мной следом. Он большей частью молчит, просто слушает. Временами его лицо откликается на что-то, что я говорю: он слегка поднимает брови или угол его рта подрагивает. Задал несколько вопросов, всякие мелочи вроде: «А это когда было?» Последовательность событий у меня в голове четкая, но объяснить ее кому-нибудь – затейливая задача, в теории простая, но на деле требующая усилий, это как выставить длинный ряд костяшек домино. Одно событие неизбежно влечет за собой следующее.

Всю дорогу до леса мы идем молча. Деревья выше, чем я помню, – мне больше не приходится подныривать под ветки. Я задумываюсь, насколько дерево вырастает за десять лет, тянусь потрогать кору, как будто каждый узловатый ствол – дружеское плечо, которого я, не задумываясь, касаюсь на ходу. Хотя нет: у меня нет старых друзей, кроме Филиппы. Что теперь думают обо мне остальные? Я с ними не виделся. Не знаю.

Мы выходим из рощи на берег, который совершенно не изменился. Крупный белый песок, похожий на соль, ряды побитых непогодой скамеек. Сарайчик, где Джеймс на Хэллоуин поливал меня кровью, слегка накренился набок – Пизанская башня в миниатюре.

Колборн прячет руки в карманы, глядя на воду. Отсюда едва-едва виден противоположный берег, смутная линия между деревьями и их отражением. Башня торчит над лесом, как сказочная крепость. Я отсчитываю три окна с краю, чтобы найти то, что было возле моей кровати, узкую черную щель в серой каменной стене.

– В ту ночь было холодно? – спрашивает Колборн. – Не помню.

– Довольно холодно. – Я гадаю, сохранился ли просвет над садом или ветви сплелись и закрыли его. – По крайней мере, мне так кажется. Мы все пили, а мы всегда напивались, как будто от нас это требовалось. Культ излишеств: алкоголь и наркотики, секс и любовь, гордость, зависть и месть. Ни в чем не знали меры.

Колборн качает головой.

– Каждую пятницу я не могу уснуть, думая, каких глупостей натворит какой-нибудь пьяный малец и с чем мне придется разбираться утром.

– Уже нет.

– Да. Теперь буду переживать только из-за своих детей.

– Им сколько?

– Четырнадцать, – отвечает он, как будто сам себе не верит. – Этой осенью пойдут в старшую школу.

– У них все будет хорошо, – говорю ему я.

– Откуда ты знаешь?

– У них родители лучше, чем были у нас.

Он усмехается, не понимая, не дразню ли я его. Потом кивает в сторону Замка:

– Хочешь дойти до южного берега?

– Пока нет. – Я сажусь на песок и смотрю на него снизу. – История длинная. Вы еще многого не знаете.

– Я весь день свободен.

– Собираетесь так и стоять до заката?

Он строит гримасу, но присаживается рядом со мной; с озера тянет ветерком.

– Итак, – произносит он. – Сколько из того, что ты мне рассказал о той ночи, было правдой?

– Всё, – отвечаю я, – так или иначе.

Пауза.

– Будем играть в эту игру?

– Во лжи я честен; ради верности неверен[45], – отвечаю я.

– Я думал, в тюрьме из тебя эту ерунду повыбили.

– Только благодаря этой ерунде я и выжил.

Уверен, одного Колборн никогда не поймет: язык нужен мне, как пища, чтобы жить – лексемы, морфемы и кусочки значения питают меня знанием, что, да, для этого есть слово. Кто-то уже чувствовал это раньше.

– Почему ты просто не расскажешь мне, что случилось? Без спектакля. Без поэтичности.

– Для нас все было спектаклем. – Едва заметная, не предназначенная для посторонних улыбка застает меня врасплох, и я опускаю глаза, надеясь, что он не заметит. – Все поэтично.

Колборн какое-то время молчит, потом произносит:

– Ты победил. Рассказывай по-своему.

Я смотрю через озеро на верхушку Башни. Большая птица – возможно, ястреб – описывает длинные ленивые круги, паря над деревьями, изящный черный бумеранг на фоне серебристого неба.

– Вечеринка началась около одиннадцати. К часу ночи мы все напились, Ричард хуже всех. Разбил стакан, дал одному парнишке в зубы. Началась всякая пакость, все запуталось и слетело с катушек, а к двум я был наверху, в постели с Мередит.

Я чувствую его взгляд у себя на щеке, но не поднимаю глаз.

– Так это правда? – спрашивает он, и я вздыхаю, раздраженный ноткой удивления в его голосе.

– Разве мало было свидетелей?

– Двадцать упившихся подростков на вечеринке, и только один что-то на самом деле видел.

– Ну, он же не слепой.

– Так между вами что-то было.

– Да, – отвечаю я. – Кое-что было.

Я не знаю, что говорить дальше. Разумеется, я был во власти Мередит. Она, как Афродита, требовала восторга и почитания. Но что за слабость у нее была ко мне, такому ручному и несущественному? Непостижимая тайна.

Пока я рассказываю Колборну обо всем, в глубине живота у меня червяком извивается чувство вины. Наши отношения вызывали особый интерес, но Мередит отказалась давать показания на моем суде, упрямо настаивая, что не помнит того, что все хотели знать. Несколько недель ее преследовали журналисты, и такое внимание оказалось чрезмерным даже для нее. Когда мне вынесли приговор, она вернулась в квартиру на Манхэттене и где-то с месяц не выходила. (Ее брат Калеб угодил в новости до того, как она появилась на публике, когда сломал портфелем челюсть папарацци. После этого стервятники потеряли интерес, а я стал думать о Калебе с большим теплом.)

Мередит в итоге все-таки попала на телевидение – сейчас она играет главную роль в каком-то сериале про юристов, снятом по мотивам трилогии о Генрихе VI. В тюрьме его многие смотрели, не из-за шекспировского первоисточника, но из-за того, что она в сериале массу времени валяется в облегающих пеньюарчиках, которые подчеркивают ее фигуру. Она приезжала меня навестить – всего однажды, – и, когда распространились слухи, что у меня с ней вроде как был роман, меня небывало зауважали другие заключенные. Если на меня наседали, требуя подробностей, я рассказывал только то, что можно было найти в интернете, или и без того очевидное: что рыжая она от природы, что у нее на бедре маленькая родинка, что в сексе она раскованная. О правде более сокровенной я помалкивал: что секс у нас был настолько же нежный, насколько и необузданный; что, несмотря на привычку сквернословить, единственное, что она произносила в постели, – это «о боже, Оливер» мне на ухо; что мы, наверное, даже любили друг друга пару минут.

Колборну я сообщаю только самое обыденное.

– Знаешь, она приходила ко мне как-то вечером, – говорит он, упираясь пятками в песок. – Звонила в дверь, пока мы не проснулись, а когда я открыл, стояла на пороге в этом нелепом платье, сверкавшем, как рождественская елка. – Он почти смеется. – Я думал, мне это снится. Ввалилась в дом, сказала, что ей нужно со мной поговорить, что ждать не может, она с вечеринки и только сейчас вы ее не хватитесь.

– Это когда?

– На той неделе, когда мы тебя задержали. В пятницу, по-моему.

– Так вот она куда уходила. – Он бросает на меня взгляд, я пожимаю плечами. – Я ее хватился.

Мы погружаемся в тишину – или почти в тишину, насколько получается с птичьим гомоном вдалеке, с шорохом ветра в сосновых иглах, с едва заметным шелестом волн, лижущих берег. История изменилась; мы оба это ощущаем. Все происходит так же, как десять лет назад: мы находим Ричарда в воде и знаем, что прежней жизнь уже не будет.

Сцена 1

Ричард потянулся к нам и сдернул мир с орбиты. Все накренилось, рванулось вперед. Едва произнеся эти три слова: «Он еще жив!» – Джеймс помчался со всех ног к краю мостков.

– Ричард! – прохрипела Рен, звук вышел невольный и неотменимый, словно кашель.

Ее брат судорожно бился в воде, кровь яркими алыми пузырями выступала на его губах, одна рука, протянутая к нам, хватала воздух.

– Джеймс! – прорезал сумрак голос Александра, резкий и отчаянный. – Оливер, держи его!

Я, споткнувшись, сорвался с места, замолотил ногами по мокрым доскам, охваченный необъяснимым страхом, что Джеймс бросится в воду и позволит Ричарду утянуть себя на дно.

– Джеймс! – Мои пальцы скользнули по спине его куртки, схватив пустоту. – Стой!

Я еще раз наудачу махнул рукой и неуклюже ухватил его поперек живота. Он потерял равновесие, качнулся вперед, удивленно вскрикнул. На одно жуткое мгновение вода рванулась нам навстречу, но, как раз когда я ахнул, готовясь упасть в озеро, Джеймс грудью врезался в мостки, а я свалился на него сверху. Меня пронзило воющей болью, но я не ослабил хватку, надеясь, что моего веса хватит, чтобы удержать Джеймса.

Рен попыталась снова позвать, но закашлялась и осеклась.

– Он нас слышит? – спросил Александр. – Господи, он вообще может нас слышать?

Моя голова свисала над краем мостков, между висками стучало, глаза были широко открыты. Ричард, до которого я почти мог дотянуться, булькал сквозь густую кровяную слизь во рту. Конечности его были вывернуты и согнуты, как сломанные птичьи крылья – птенца слишком рано вытолкнули из гнезда, он не был готов полететь. В памяти у меня заворочался «Гамлет». «Есть особый промысел божий, – говорит он, – в гибели воробья»[46].

– Он не умер! – извивался подо мной Джеймс. – Он не умер, слезь с меня!

– Нет! – резко выкрикнул Александр. – Подожди…

Раздался голос Филиппы, ближе, чем Александра:

– Оливер! – Я почувствовал на плечах ее руки, она оттаскивала меня от края. – Вставай, – сказала она, – уведи его отсюда…

– Джеймс, идем!

Я потянул его назад, рывком поставил на ноги. Он слегка напрягся у меня в руках, и я на мгновение испугался, что переломал ему ребра. У нас за спиной подвывала, стоя на коленях, Рен, а Мередит съежилась рядом с ней, бледная до синевы – на лице у нее отражалась скорее ярость, чем ужас.

– Пусти меня! – сказал Джеймс, вяло пытаясь меня оттолкнуть. – Пусти…

– Нет, если ты собираешься выкинуть что-то безумное, – сказал Александр. – Просто погоди минутку…

– Нельзя ждать, он умирает!..

– И что мы сделаем, прыгнем в воду и спасем его? Вся королевская конница и вся королевская рать? Заткнись и подумай, включи мозги на минутку, твою мать!

– О чем подумать? – спросил я, все еще удерживая Джеймса, но не очень понимая, почему это делаю.

– Как так вообще вышло? – спросил Александр, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ну, он упал, – тут же отозвалась Филиппа. – Наверное.

– Просто упал? – спросил я. – Пип, ты на лицо его посмотри.

– Значит, разбил голову обо что-то, – сказала Мередит. – После того, сколько он выпил, тебя это удивляет?

– Господи, Ричард, – повторила Рен, но теперь она говорила негодующе, сердито вытирая глаза. – Ричард, идиот ты…

– Эй! Прекрати. – Александр подхватил ее и поставил на ноги. – Не оплакивай его, он сам, мудак, виноват.

– Вы все с ума посходили? – спросил Джеймс, переводя взгляд с одного из них на другого. Он перестал брыкаться, и я забыл, что держу его. – Мы должны ему помочь!

– Должны? – Александр резко развернулся и порывисто шагнул к нам. – То есть прям должны, на самом деле?

– Александр, он еще жив.

– Да, именно.

– Что? – произнес я, но ни один из них меня, похоже, не услышал.

– Нельзя просто стоять и спорить, как это произошло, надо что-то делать, – начал Джеймс, но Александр его перебил:

– Слушай, я знаю, у тебя патологическая потребность играть героя, но вот сейчас остановись и спроси себя, будет ли так лучше для всех.

Я в ужасе уставился на него.

– Что ты такое говоришь? – спросил Джеймс слабым голосом, как будто уже знал ответ.

Александр стоял, прижав длинные руки к бокам, его так и подбрасывало от какой-то бешеной потенциальной энергии. Потом глянул через плечо на воду. Ричард перестал биться и лежал пугающе неподвижно, будто притворялся мертвым. Вода теперь была гладкой и темной, как бархат, если не считать легкого трепетания выдыхаемого пара, который выдавал Ричарда. «Если сейчас, – подумал я, – значит, не ждать»[47].

– Я всего-то говорю, давайте ничего не будем делать, пока все не обдумаем, – сказал Александр; на его висках, несмотря на зябкий ноябрь, блестел пот. – То есть вы вообще помните, как он себя вел в последние несколько недель? Метелил нас на сцене, мы все в синяках, едва не утопил тебя на Хэллоуин. А вчера? – Он взглянул на меня. – Вас с Мередит?

Мне в грудь вонзилась острая боль.

– Ричард совершенно слетел с резьбы. Вы бы слышали, как он орал, что с вами сделает, когда доберется. Если бы он сейчас не лежал в воде, там бы, скорее всего, лежал ты.

– Нам пришлось его оттаскивать, чтобы не ломился в дверь, – сказала Филиппа. Я и забыл, как близко она стоит, положив руку мне на спину, пока она не заговорила и я не ощутил вибрацию ее голоса. – Он чуть не пробил Александром стену.

– Да ладно я, а Рен? – сказал Александр, обращаясь к Джеймсу, а не к Филиппе. – Ты там был, ты же сам все видел.

– Что он натворил? – спросила Мередит, когда Джеймс не ответил. Рен зажмурилась. – Что он с ней сделал?

– Она пыталась его остановить, когда он помчался прочь, – сказала Филиппа, понизив голос до шепота, словно Ричард мог услышать. – Он швырнул ее через весь двор. Мог ей все кости переломать.

– Думаешь, это прекратится? – спросил Александр дрогнувшим голосом. – Думаешь, мы вытащим его из воды, и он поправится, и мы опять станем друзьями?

Ответом ему была зыбкая тишина. Если не ждать, значит, сейчас.

Александр нервно сунул руку в карман и вытащил окурок. Вспыхнула его зажигалка, он прикрыл огонь ладонью, как что-то несказанно драгоценное. После первой затяжки он поежился, а когда выдохнул, голос у него стал тише, хоть не совсем выровнялся:

– Не говори вслух, если не хочешь. Но пять минут назад, когда мы думали, что он мертвый, что ты почувствовал?

Филиппа стояла с серым лицом, но прочитать по нему ничего было нельзя. На щеках у Рен блестели серебристые дорожки слез. Возле нее прямо и неподвижно, как статуя, возвышалась Мередит. Джеймс застыл между ней и мной, открыв рот в безнадежном детском ужасе. Вокруг нас топорщились черные тени деревьев, жутковато ровные и тихие, и тянулись по молочному небу тонкие, как дым, облака. Мир уже не был темным; холодный свет прорезался и лежал низко у горизонта, осваивая ничейную землю между ночью и днем. Я заставил себя посмотреть вниз, на Ричарда. Если он и дышал, я не слышал, но даже в этой тишине он скалился, обнажив зубы, окаймленные кровью. На кончике моего языка билось неотвязное желание признаться, что в тот роковой миг, когда я думал, что Ричард умер, я на самом деле чувствовал одно лишь облегчение.

– Так, – сказала Мередит – почему-то казалось, что она говорит за нас всех. Ее теплая живость ушла, в той холодной трезвости и уравновешенности, с которыми она держалась, было нечто, от чего у меня по хребту побежали мурашки. – Что ты нам предлагаешь делать?

Александр пожал плечами, и в этом простом бессмысленном движении было что-то ужасающе судьбоносное.

– Ничего.

Довольно долго никто не произносил ни слова. Никто не возразил. Меня поразило их молчание, потом я понял: я тоже ничего не сказал.

В конце концов в мертвом воздухе колыхнулся голос Джеймса:

– Мы должны ему помочь. Надо.

– Почему, Джеймс? – тихо, с упреком сказала Мередит, как будто он ее каким-то образом предал. – Уж ты-то должен понимать… Мы ничего ему не должны.

Джеймс отвел глаза – возможно, от презрения, возможно, от стыда, – и Мередит обратила свой взгляд горгоны на меня. Близость прошлой ночи во всех подробностях подкралась и захватила меня: ее губы на моей коже, отвратительные следы рук Ричарда на ее теле, одно не убедительнее другого. Я проглотил ком в горле. Если сейчас, значит, не ждать.

Александр мялся, он готов был вмешаться, но промолчал, когда я сдвинулся с места, переступил и встал между Джеймсом и всеми ними. От тяжести моих рук у себя на плечах Джеймс вздрогнул.

– И раз никто не знает, когда его черед уходить, что с того, что уйдешь до срока? – сказал я.

Джеймс смотрел на меня с невыносимым недоверием, как будто я был чужим человеком, кем-то, кого он не узнавал. Я притянул его поближе, всего на дюйм, пытаясь каким-то непостижимым образом сказать ему, что хочу, чтобы он и все остальные не страдали и не боялись, хочу больше, чем сохранить Ричарду жизнь, а и тому и другому вместе больше не бывать.

– Джеймс, пожалуйста. Пусть его.

Он еще мгновение смотрел на меня, потом снова опустил голову.

– Рен? – позвал он, чуть повернувшись, только чтобы видеть ее краем глаза.

Она выглядела невероятно юной; сжалась между Мередит и Александром, руки крепко обвиты вокруг живота, словно не могут распрямиться. Но казалось, она выплакала из холодных карих глаз всю мягкость. Она не заговорила, даже не открыла рот, просто медленно кивнула. Да.

С губ Джеймса сорвалось что-то отчаянно похожее на смех.

– Ладно тогда, – сказал он. – Пусть умрет.

Облегчение, мерзкий опиат, снова побежало по моим венам – острое и ясное, как первый укол, пока все не одеревенело. Я услышал, как кто-то еще, может быть, Филиппа, выдохнул, и понял, что я не один его почувствовал. Негодование, которое мы должны были бы пережить, тихо усыпили, задавили, как неприятный слушок, пока его никто не услышал. Что бы мы ни сделали – или, что важнее, не сделали, – казалось, что, если мы сделали это вместе, наши личные грехи можно отпустить. Нет утешений лучше соучастья.

Александр хотел что-то сказать, но влажный всплеск заставил нас всех повернуться к озеру. Голова Ричарда перекатилась набок, опустившись так низко, что вода качалась возле носа и рта и оставляла темное кроваво-красное облако у лица. Все его тело напряглось, схватилось, мышцы на шее и руках выпирали, как стальные тросы, хотя, казалось, он не мог шевельнуться. Мы смотрели на него, окаменев в параличе. Послышался отдаленный стон, звук был заключен где-то внутри Ричарда, не находил выхода. По его телу прошла последняя судорога, рука, которая так бесплодно тянулась на наши голоса, раскрылась, как цветок. Пальцы согнулись, снова сжались, легли в ладонь. Потом все затихло.

Очень нескоро Александр наконец опустил плечи, и весь дым, который он удерживал в легких, разом вылился наружу.

– Так, – сказал он нам, внезапно сделавшись таким же тихим и спокойным, как лежавшее за его спиной озеро. – Что теперь?

Вопрос был настолько нелепый, и произнес он его так до смешного обыденно, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы подавить истерический смех. Мои однокурсники зашевелились, поворачиваясь друг к другу, спиной к воде. Лица у них были ровные, бесстрастные, паника, минуту назад охватившая всех, ушла. Теперь не было смысла суетиться. Спешить. Я не мог не гадать, какое у меня самого лицо, такое же сдержанное? Может, я оказался лучшим актером, чем всегда себя считал, и никто не заподозрил, что в глотке у меня бьется какой-то больной беззвучный смех?

Филиппа: Нам нужно решить, что сказать полиции. Что случилось.

Александр: С ним? Кто же знает. Я даже не знаю, где сам полночи был.

Мередит: Так говорить нельзя. Тут покойник, а ты не знаешь, где был?

Я: Господи, ну не один же из нас это сделал.

Филиппа: Нет, конечно, нет…

Я: Он напился. Напился так, что дороги не разбирал, и ломанулся в лес.

Рен: Нас спросят, почему никто за ним не пошел.

Александр: Потому что он сраный псих, склонный к насилию, и через двор тебя швырнул?

Мередит: Идиот, ей нельзя об этом говорить – это похоже на мотив.

Джеймс: Тогда тебе тоже лучше не говорить, где ты была.

Он говорил так тихо, что я его едва услышал. Смотрел на ненакрашенную Мередит с лицом белым и неподвижным, как гипсовая маска.

– Извини, – сказала она, – а какой у меня мотив убивать своего парня?

– Ну, я из прошлой ночи помню, как твой парень при всех обозвал тебя шлюхой, а ты бросилась наверх, потрахаться в отместку с Оливером. Или я что-то пропустил?

Он перевел взгляд на меня, и я снова ощутил прежнюю боль в груди, словно он схватил невидимый кинжал и провернул его у меня между ребрами.

– Слушай, он прав, – сказала Филиппа, прежде чем Мередит смогла возразить. – Мы не знаем, что случилось с Ричардом, но никакого смысла нет все себе усложнять. Меньше скажем, быстрее пройдет.

– Согласен, но драку в кухне не обойдешь, там полшколы было, – сказал Александр, потом показал на Мередит, на меня. – И кто-то видел, как эти двое недоумков обжимались на лестнице.

– Он пьяный был, – отрезала Мередит. – Пьянее тебя, а ты сам не знаешь, где был.

Филиппа перебила их:

– Мы все выпили, так что, если не хотите отвечать на какой-то вопрос, говорите, что не помните.

– А остальное? – спросил Джеймс.

– Ты о чем? – спросила Рен. – Что остальное?

– Ну, знаешь. То, что до.

Филиппа, как всегда, поняла быстрее всех.

– Ни слова о Хэллоуине, – сказала она. – И о сцене убийства или о чем угодно еще.

– Так что, – спросил Александр, – до вчерашнего вечера все было просто прекрасно?

Лицо Филиппы совершенно ничего не выражало, я так и представил, как она сидит напротив какого-нибудь полицейского-новичка, с прямой спиной, сомкнув коленки, готовая ответить на любой вопрос, которым он ее озадачит.

– Да, именно, – сказала она. – До вчерашнего вечера все было хорошо.

Рен пошаркала носком ботинка по мосткам, глядя в сторону, чтобы ни с кем не встретиться глазами.

– А сегодня утром? – очень робко спросила она.

– Здесь никто не бывает, кроме нас семерых, – ответил Александр. – Скажем, что просто его нашли.

– А что мы делали до того? – спросил я.

– Спали, – ответила Мередит. – Еще даже солнце не встало.

Но пока она говорила, между деревьями эхом отозвалась пронзительная птичья трель, и мы поняли: осталось недолго. Я глянул вдоль мостков туда, где неподвижно лежал на воде Ричард; я никак не мог отделаться от мыслей о бедном воробье Гамлета. Все дело в готовности.

Александр сказал примерно то же, но выразился попроще:

– Сколько сейчас? Он точно… всё? Мы уверены?

– Нет, – ответила Филиппа. – Но прежде, чем вызывать полицию, надо убедиться.

Снова повисла тишина, и так затянулась, что страх, который мы ненадолго забыли, подполз обратно.

– Я пойду, – сказала Мередит.

Она пальцами зачесала волосы назад, потом опустила руки. Я тысячу раз видел, как она это делает: отводит волосы с лица, собирается и шагает в пятно света. Но смотреть, как она исчезнет в ледяной воде, – этого я вынести не мог.

– Нет, – сказал я. – Я пойду.

Все посмотрели на меня, как будто я спятил, все, кроме Мередит. В ее лице промелькнуло что-то вроде отчаянной благодарности, так быстро, что я едва заметил.

– Хорошо, – сказала она. – Иди.

Я кивнул, больше себе самому. Заговорил я, думая только о ней, а не о том, что мне придется вместо нее сделать. Остальные расступились, оставив для меня узкий проход к концу мостков. Я пару секунд стоял, оцепенев, без движения, потом сделал шаг вперед. Три шага – и все они остались у меня за спиной. Я помедлил, нагнулся, чтобы разуться. Еще три шага. Расстегнул куртку, сбросил ее на мостки, через голову стянул футболку. Холодный воздух обжег мою голую кожу, по голове, по спине, по рукам и ногам побежали мурашки, каждый волосок на теле встал дыбом. Еще три шага.

Озеро никогда не казалось таким огромным, таким темным и таким глубоким. Ричард почти ушел под воду, как упавшая статуя, на поверхность выступали только мраморные части: три полусогнутых пальца, изгиб ключицы, чувственный поворот шеи. Страдание, высеченное в камне. Его кожу покрывала тонкая алая пленка, слишком яркая, слишком броская для этого места, исполненного в туманных серых и вечно-зеленых тонах. Страх безжалостной хваткой сдавил мое сердце, стиснул его в маленький твердый комок вроде вишневой косточки.

Я смотрел на Ричарда, пока не подумал, что у меня застынет кровь, если я не пошевелюсь. Оглянулся на остальных, сказать, что не могу – не могу подойти ближе, не могу прыгнуть в черную воду, не могу щупать его изломанное горло, ища пульс. Но увидел, как они сбились в кучку, словно пятеро детишек, боящихся темноты, как смотрят на меня, ждут какого-то успокоения, – и мой собственный страх показался мне эгоистичным.

Я задержал дыхание, закрыл глаза и шагнул с мостков.

Сцена 2

Два часа спустя я все еще не мог унять дрожь. Мы сидели рядком вдоль стены в коридоре третьего этажа, где было очень даже тепло. Мне дали одеяло и сухие джинсы, но не дали принять душ. Еще хуже неотвязного холода было ощущение, что озерная вода и кровь Ричарда впитались в мою кожу, жгут и разъедают каждый дюйм моего тела. Филиппа, сидящая слева, настолько близко, что делалось не по себе, не глядя положила руку мне на запястье изнутри – так легко, что я ее едва чувствовал. Она, Джеймс, Александр и Рен уже дали показания. Мередит была в кабинете, ее опрашивали, а я, окаменев от тревоги, ждал, когда вызовут меня.

Дверь с тяжелым шорохом открылась, на пороге появилась Мередит. Я безуспешно попытался поймать ее взгляд, потом услышал, как Холиншед говорит:

– Мистер Маркс.

Рука Филиппы соскользнула с моей. Я встал и пошел к двери, двигаясь рывками, механически, как Железный Дровосек. Остановившись на пороге, я еще раз посмотрел на своих однокурсников. Они все сидели, отвернувшись, глядя куда угодно, только не на меня, – кроме Александра, который украдкой едва заметно мне кивнул. Я опустил голову и нырнул в комнату.

Она оказалась больше, чем я ожидал, как галерея, но с низким потолком, не такая светлая. Окна выходили на длинную подъездную дорожку к Холлу, величественные кованые ворота издали казались всего лишь колючими черточками. Когда за мной громко хлопнула дверь, я вздрогнул. В комнате было четверо – в углу у окна стоял Фредерик; к огромному столу с когтистыми лапами на ножках, упершись подбородком в грудь, прислонился Холиншед; за столом, опустив голову на руки, сидела Гвендолин; был еще мужчина помоложе, широкоплечий, с рыжеватыми волосами, в коричневой куртке-бомбере поверх рубашки с галстуком. Я уже мельком видел его в Замке перед тем, как нас пригнали в Холл.

– Доброе утро, Оливер.

Он протянул руку, которую я пожал липкими пальцами, понимая, что, должно быть, выгляжу отчасти смешно в этом молью траченном одеяле, свисающем с плеч, как плащ свергнутого короля.

– Это детектив Колборн, – сказал Холиншед. Он взглянул на меня поверх очков, сурово и безжалостно. – Он задаст вам несколько вопросов о Ричарде.

Гвендолин всхлипнула и зажала рот ладонью.

– Ладно, – сказал я.

Язык у меня был как наждак.

– Не нужно нервничать, – сказал Колборн, и у меня в мозгу эхом отозвался истерический смех двухчасовой давности. – Мне просто нужно, чтобы вы рассказали, что случилось, а если не помните, так и говорите. Лучше совсем никакой информации, чем ложная.

– Хорошо.

– Может, присядете? Так проще.

Он указал на стоявший передо мной стул. Был еще один, развернутый ко мне, перед столом Холиншеда; тоже пустой.

Я опустился на стул, гадая, не исчезнет ли он прежде, чем я сяду, и не упаду ли я на пол. В тот момент ничто не выглядело надежным и прочным – даже мебель. Колборн сел напротив меня, на другой стул, сунул руку в карман. Обратно она появилась с маленьким черным диктофоном, который детектив поставил себе за спину, на край стола Холиншеда. Диктофон был уже включен, в лицо мне светил красный огонек.

– Не возражаете, если я буду записывать на диктофон? – спросил Колборн достаточно вежливо, но я знал, что отказаться нельзя. – Если не писать в блокноте, я смогу сосредоточиться на том, что вы говорите.

Я кивнул и поправил одеяло. Достоинство значения не имело, а я не знал, куда деть руки.

Колборн подался вперед и сказал:

– Итак, Оливер. Можно звать вас Оливер?

– Конечно.

– И вы студент четвертого курса театрального?

Я не знал, ждут ли от меня ответа, поэтому ответил на полсекунды позже, чем было нужно:

– Да.

Колборн, казалось, не заметил, только перешел к следующему не-вопросу.

– Декан Холиншед сказал мне, что вы из Огайо.

– Да, – снова с опозданием сказал я.

– Скучаете вообще по дому? – спросил он, и я ощутил почти облегчение.

– Нет. – Я мог бы ему сказать, что, как по мне, Деллакер и есть дом, но не хотел говорить больше, чем требовалось.

Колборн: Вы из большого города?

Я: Среднего, наверное. Больше, чем Бродуотер.

Колборн: В школе играли в театре?

Я: Да.

Колборн: Нравилось? Как оно было?

Я: Нормально. Не как здесь.

Колборн: Потому что здесь?..

Я: Лучше.

Колборн: У вас близкие отношения? У вас шестерых?

Это прозвучало непривычно. Нас всегда было семеро.

– Как у братьев и сестер, – сказал я и тут же пожалел об этом, не зная, насколько быстро всплывет слово «соперничество».

– Вы живете в одной комнате с Джеймсом Фэрроу, – чуть тише сказал Колборн. – Вы там спали прошлой ночью?

Я кивнул, не слишком веря в себя, чтобы говорить. Мы решили, что Джеймс подтвердит мои слова. То, что какой-то пьяный первокурсник видел меня на лестнице с Мередит, не означало, что мы должны признаться в том, что произошло дальше.

– Во сколько вы легли? – спросил Колборн.

– В два? В половине третьего? Где-то так.

– Хорошо. Расскажите мне, что случилось на вечеринке, как можно подробнее.

Я перевел взгляд с Колборна на Фредерика, потом на Холиншеда. Гвендолин сидела, глядя в столешницу, ее волосы безжизненно висели.

– Плохих ответов нет, – добавил Колборн. В его голосе слышалась легкая хрипотца, из-за чего казалось, что он старше, чем есть.

– Да, хорошо. Извините. – Я покрепче ухватил одеяло, мечтая, чтобы перестали потеть ладони. – Так. Мы с Джеймсом и Александром вышли из КОФИЯ вскоре после половины одиннадцатого, шли не торопясь, так что в Замке были, наверное, часов в одиннадцать. Налили себе выпить, потом потеряли друг друга. Я просто, не знаю, какое-то время бродил. Кто-то мне сказал, что Ричард наверху, пьет в одиночестве.

– Не знаете, почему он не общался со всеми остальными? – спросил Колборн.

– Да нет, – сказал я. – Я решил, что он спустится, когда будет готов.

Он кивнул.

– Продолжайте.

Я взглянул в окно, на долгую извилистую дорогу, что вела прочь от Деллакера, исчезала в серой дали.

– Я вышел во двор. Поболтал с Рен. Поболтал с Джеймсом. Потом мы услышали… услышали шум, вроде бы в доме. И пошли узнать, что там. К тому времени мы с Джеймсом остались вдвоем. Куда пошла Рен, не знаю.

– А вы были во дворе, так?

– Да.

– Когда вы вернулись в дом, что произошло?

Я поерзал на стуле. Два разных воспоминания боролись за главенство: правда и версия, которой мы решили придерживаться.

– Сложно сказать, – ответил я, ощущая какое-то мимолетное утешение в том, что эти два слова честны. – Музыка громкая, все говорят одновременно, но Ричард кого-то ударил – я не помню, как его зовут. Колин повел его в медпункт.

– Алан Бойд, – сказал Холиншед. – Мы с ним тоже побеседуем.

Колборн не обратил внимания на это замечание, сосредоточившись на мне.

– А что было потом?

– Мередик – в смысле Ричард и Мередит – ссорились. Точно не знаю из-за чего.

На самом деле я точно не знал, сколько Мередит им рассказала.

– Остальные говорили, что Алан уделял ей чуть больше внимания, чем хотелось бы Ричарду, – сказал Колборн.

– Может быть. Я не знаю. Ричард был пьян – то есть больше, чем пьян. Буен. Наговорил всякой мерзости. Мередит расстроилась и ушла наверх, не хотела никого видеть. Я пошел за ней, просто удостовериться, что с ней все в порядке. Мы разговаривали у нее в комнате… – В мозгу у меня промелькнуло несколько отчетливых мгновений Мередит: пряди темно-рыжих волос, прилипшие к помаде, шелковистые черные линии по краям ее век, бретелька платья, соскальзывающая с плеча. – Разговаривали у нее в комнате, а Ричард пришел и принялся колотить в дверь, – слишком поспешно добавил я, надеясь, что Колборн не заметит, как загорелось у меня лицо и горло. – Она не хотела с ним говорить, так ему и сказала, через дверь, мы как-то боялись ее открыть, и он в конце концов ушел.

– Во сколько это было?

– Господи, не помню. Поздно. Может, в половине второго?

– Когда Ричард ушел, вы знали, куда он направился?

– Нет, – сказал я, выдыхая уже полегче. Еще один обрывочек правды. – Мы какое-то время не выходили.

– И когда вышли?

– Все уже разошлись. Я поднялся и лег. Джеймс уже лежал, но еще не совсем уснул. – Я попытался представить, как он поворачивается набок, чтобы пошептаться со мной через всю комнату. Но видел только тусклый желтый свет в ванной, пар и горячую воду, искажавшие черты Джеймса в зеркале. – Он мне сказал, что Ричард ушел в лес с бутылкой скотча.

– И больше вы о нем не слышали?

– Пока Александр его не нашел? – Призматические воспоминания прошлой ночи распались, и сквозь меня пополз утренний холод. Я ощущал воду – на коже, в волосах, под ногтями. – Нет.

– Хорошо, – сказал Колборн. Голос его звучал мягко, так говорят с испуганными лошадьми и сумасшедшими. – Простите, что спрашиваю, но мне нужно, чтобы вы рассказали, что увидели сегодня утром.

Это так и стояло у меня перед глазами. Ричард, подвешенный на поверхности жизни, окровавленный, задыхающийся, – а мы просто смотрим, ждем, когда упадет занавес. Трагедию мести, хотелось мне сказать. Сам Шекспир не справился бы лучше.

– Я увидел Ричарда, – ответил я. Не мертвец в полном смысле слова, не то чтобы пловец. – Он просто как будто завис посреди озера. Но весь изломанный, разбитый, все неестественно вывернуто.

– И вы… – Колборн прочистил горло. – Вы спустились в воду.

Он впервые как-то замялся.

– Да.

Я поплотнее закутался в одеяло, будто оно могло меня укрыть, заслонить от ощущения, что вокруг меня смыкается ледяная вода. Сидя в сухом тепле в кабинете Холиншеда, я понимал, что никогда этого не забуду: как сжались легкие, так быстро, что я подумал, они лопнут, и схватил ртом воздух скорее от шока, чем ради кислорода. Лицо Ричарда, слишком близко, белое, как кость. Кислый железистый запах крови. Безумная потребность засмеяться вернулась, неотвязная, как рвотный позыв, и на мучительное мгновение мне показалось, что меня сейчас стошнит на ковер прямо Колборну под ноги. Я снова сглотнул, давясь и с трудом упихивая все это внутрь. Колборн принял мой приступ тошноты за переживание и тактично дал мне время собраться.

В конце концов я смог произнести:

– Кто-то же должен был.

– И он был мертв?

Я мог бы рассказать ему, каково это: потянуться к шее Ричарда и обнаружить, что плоть холодна, что вена, когда-то вздувавшаяся и бившаяся от гнева, опала и наконец унялась. Вместо этого я сказал только:

– Да.

Колборн смотрел на меня холодным взглядом, нарочито без выражения, как плохой игрок в покер. Прежде чем я догадался, что он от меня прячет, он моргнул, откинулся назад.

– Да, это наверняка было нелегко. Сочувствую.

Я кивнул, не понимая, надо ли его поблагодарить или ему по работе полагается выражать соболезнования.

– Еще один вопрос, если вы в силах.

– Раз нужно, давайте.

– Расскажите мне о последних неделях, – сказал он небрежно, как нечто само собой разумеющееся. – Вы все были в огромном напряжении, Ричард, наверное, больше всех. В его поведении не было ничего странного?

Еще одна мозаика воспоминаний сложилась, как витражное окно, из кусочков цвета и света. Белое свечение луны на воде в Хэллоуин, синие следы на руках Джеймса, яркий спелый красный, ползущий из шелкового рукава Мередит. Мои внутренности, мгновение назад завязанные узлом и стиснутые, неожиданно разжались. Пульс замедлился.

– Нет, – сказал я. В голове у меня тихо отозвались эхом слова Филиппы. – До вчерашнего вечера все было хорошо.

Колборн смотрел на меня пристально, с любопытством.

– Думаю, это пока всё, – сказал он после паузы, показавшейся мне слишком долгой. – Я оставлю вам свои контакты. Если что-то придет в голову, пожалуйста, не раздумывая, сообщите мне.

– Конечно, – сказал я. – Так и сделаю.

Но, разумеется, не сделал. Пока не прошло десять лет.

Сцена 3

На пятом этаже Деллакер-Холла на всякий случай тайно держали комнаты, предназначенные для самых выдающихся гостей школы. В этих причудливых апартаментах было три спальни, ванная и большая общая гостиная с камином, комплектом элегантной викторианской мебели и кабинетным роялем. Здесь, в Холсуорт-Хаусе (так апартаменты называли в честь богатых родственников жены Леопольда Деллакера), руководство факультета решило спрятать оставшихся четверокурсников, пока южный берег озера кишел полицейскими.

В тот вечер декана Холиншеда вызвали на срочное собрание в музыкальный зал, но он решил, что нам на нем присутствовать не нужно. Не хотел, как он объяснил, вводить нас или других студентов во искушение посплетничать. Поэтому, когда вся школа сидела в потрясенном молчании четырьмя этажами ниже, Рен, Филиппа, Джеймс, Александр, Мередит и я были заточены возле камина в Холсуорт-Хаусе. Фредерику и Гвендолин не хотелось оставлять нас совсем одних, поэтому за дверью поставили часового, одну из медсестер медпункта, которая сидела, шмыгая в салфеточку, и равнодушно вписывала слова в кроссворд.

Я напряженно вслушивался в удушающую тишину, остро осознавая, что все наши соученики собрались внизу без нас. Изгнание было невыносимо. В нем чувствовалось нечто дамоклово, отложенное осуждение, страх, что нас приговорят присяжные из наших товарищей. (О вещая душа моя.) Наше корыстное облегчение от того, что Ричарда больше нет, быстро скисало. Я уже отыскал тысячи причин для страха. Что, если кто-то из нас невольно о чем-то проболтается? Заговорит во сне? Забудет, что мы условились рассказывать? Или, возможно, мы так и будем ходить на цыпочках до конца своих дней, ожидая, когда порвется ниточка, когда упадет топор.

Александр, должно быть, заразился той же тревогой.

– Думаете, всем расскажут, что мы тут, наверху? – спросил он, напряженно уставившись в ковер, будто внезапно развил в себе рентгеновское зрение и мог увидеть, что происходит внизу.

– Сомневаюсь, – сказала Филиппа. – Наверх никому не позволят пробраться.

По обе стороны ее рта залегли глубокие морщины, словно она состарилась на десять лет за столько же часов. Остальные молчали, бессмысленно прислушиваясь к звукам снизу. Джеймс сидел, крепко сжав колени и обхватив себя руками, словно замерз. Рен вяло обмякла в кресле, ее руки и ноги были согнуты под причудливыми углами, как у брошенной куклы. Мередит рядом с ней на диване скрестила ноги и сжала кулаки, и от напряжения изящные линии ее тела сделались жесткими и угловатыми.

– Как думаете, что будет с «Цезарем»? – спросил Александр, не в силах больше выносить молчание.

– Отменят, – ответила Филиппа. – Неприлично будет просто найти ему замену.

– То есть плевать на «шоу должно продолжаться».

Я попытался – на одно бессмысленное мгновение – представить кого-то, кого угодно в роли Ричарда. Угроза Гвендолин заставить меня выучить его текст и заменить его эхом отозвалась в памяти, и все во мне этому воспротивилось, съежилось от одной мысли.

– Если честно, – сказал я, испугавшись, что придется заорать, если не сделаю что-нибудь с голосом, – вы правда хотите вернуться на сцену без него?

Кто-то покачал головой; все молчали. И тут началось.

– Это только мне кажется, – произнес Александр, – или у всех сегодня самый длинный в жизни день?

– Ну, – сказал Джеймс, – у Ричарда точно нет.

Александр с открытым ртом уставился на него дикими расширенными глазами.

– Джеймс, – сказала Мередит, – что за хрень?

Филиппа со свистом выдохнула, потерла лоб.

– Не будем, – сказала она, потом подняла глаза и посмотрела на нас, на всех по очереди. – Не будем друг с другом цапаться и сраться – не из-за этого. То, что не вылечить, заботить не должно. Что сделано, то сделано[48].

Александр рассмеялся слабым невеселым смехом, который мне совсем не понравился.

– В постель, в постель, в постель! – сказал он. – Господи, как же мне надо покурить. Зачем снаружи посадили медсестру.

Он поднялся на ноги, развернулся на месте, двигаясь быстро и беспокойно, как бывало, когда его что-то расстраивало. Прошелся по комнате бесцельным зигзагом, взял несколько случайных нот на рояле, потом принялся открывать шкафы и рыться на книжных полках.

– Что ты делаешь? – спросила Мередит.

– Бухло ищу, – ответил он. – Здесь должны были что-то припрятать. Последним тут останавливался тот тип, который написал книгу о Ницше, жопу даю на отсечение, он алкаш.

– Как ты вообще можешь сейчас хотеть выпить? – спросил я. – У меня внутренности до сих пор как каша после вчерашнего.

– Подобное подобным. Ага. – Он вынырнул из шкафа в глубине комнаты с бутылкой чего-то янтарного в руке. – Кто хочет бренди?

– Давай, – сказала Филиппа. – Может, отпустит.

Александр зарылся поглубже в шкаф, зазвенели стаканы.

– Кто еще?

Рен промолчала, но, к моему удивлению, Джеймс и Мередит произнесли:

– Да, пожалуйста, – вместе, в один голос.

Александр вернулся с бутылкой в одной руке и четырьмя стаканами, составленными косой стопкой, в другой. Налил себе столько бренди, что хватило бы, чтобы сжечь Холл дотла, передал Филиппе.

– Не знаю, сколько тебе нужно, – сказал он. – Лично я планирую напиться, чтобы уснуть.

– Не уверен, что вообще когда-нибудь еще усну, – сказал я.

Полуразбитое лицо Ричарда – кричаще-яркое, как карнавальная маска, – выскакивало передо мной каждый раз, как я закрывал глаза.

Джеймс, глядевший в огонь и грызший ноготь, произнес:

– Я словно слышал крик: «Не спите больше!»[49]

– Где будем спать? – спросила Мередит, не обращая на него внимания. – Комнат всего три.

– Ну, я и Рен можем лечь в одной, – сказала Филиппа, искоса глянув на нее.

Мередит не дала понять, что услышала.

– Кто хочет ко мне? – спросил Александр. Подождал ответа, но не дождался. – Да не вскакивайте все сразу.

– Я останусь здесь, – сказал я. – Я не против.

– Сколько сейчас? – спросила Мередит.

Она подняла стакан к губам с болезненным выражением лица, будто это простое движение давалось ей мучительно непросто.

Филиппа прищурилась, вглядываясь в часы на стоявшем возле нее столике.

– Четверть десятого.

– Всего-то? – сказал я. – А ощущение такое, что уже полночь.

– Ощущение такое, что Судный день. – Александр сделал большущий глоток бренди, скрежетнул зубами, проглатывая, и снова потянулся за бутылкой. Наполнил стакан почти до краев, встал, твердо сжав его в руке. – Я пошел ложиться, – объявил он. – Если кто решит, что не хочет падать в гостиной, ну, вы все знаете, мне без разницы, с кем спать. Спокойной ночи.

Он вышел из комнаты, деревянно отвесив поклон. Я посмотрел ему вслед и подпер голову рукой, удивившись, какая она тяжелая. По венам вяло струилось изнеможение, увлажнявшее все вокруг. В сырой утренней тьме, наблюдая смерть Ричарда, я скорее чувствовал облегчение, чем отчаяние, а сейчас, когда снова стемнело, – после всего, что мы сделали и сказали за долгие гипнотические часы в промежутке, – я был слишком вымотан для печали или жалости. Возможно, их не было, потому что я до конца так и не поверил. Я почти ждал, что Ричард вломится в дверь, вытирая с лица бутафорскую кровь и жестоко хохоча над тем, как одурачил нас.

Филиппа допила, и звук, с которым она поставила стакан на стол, заставил меня поднять глаза.

– Я тоже пошла в постель, – сказала она, вставая. – Просто хочу какое-то время полежать, даже если не усну. Рен? Почему бы тебе тоже не лечь?

Рен пару секунд не двигалась, потом ожила, выбралась из кресла с затуманенными, рассеянными глазами. Взяла протянутую руку Филиппы и пошла за ней без возражений.

– Ты будешь спать здесь? – спросила Мередит, когда они ушли.

Она говорила, как будто Джеймса рядом не было. Он не отреагировал и не ответил, как будто не услышал ее.

Я кивнул:

– Вторая спальня твоя.

Она выпрямилась – медленно, неуверенно, словно у нее все болело.

– Идешь спать? – спросил я.

– Ага, – ответила она. – Надеюсь никогда не проснуться.

Меня как иглой укололо первым настоящим приступом печали, но это не имело отношения к Ричарду, так получилось. Я хотел сказать что-нибудь, но не мог отыскать ни единого уместного слова, так что сидел на диване молча и неподвижно, пока и она не вышла из комнаты, оставив половину недопитого бренди. Когда за ней закрылась дверь, я сдулся, осел на подушки за спиной и провел руками по лицу.

– Она не всерьез, – сказал Джеймс.

Я нахмурился, не убирая ладони от лица.

– Ты утешить хочешь или покритиковать?

– Ничего я не хочу, – сказал он. – Не злись на меня, Оливер, я сейчас этого не вынесу.

Я выдохнул и отнял руки от лица.

– Прости. Я не злюсь. Я просто… Не знаю. Опустошен.

– Нам надо поспать.

– Ну, можем попытаться.

Мы легли – я на один диван, Джеймс на другой, – не потрудившись найти простыни или нормальные подушки. Я сунул под голову декоративный валик и накинул на ноги плед. Джеймс на другом диване сделал то же самое, задержавшись лишь, чтобы допить свой бренди – и то, что осталось в стакане Мередит. Когда он улегся, я выключил лампу, стоявшую рядом со мной на столике, но комнату по-прежнему освещал огонь в камине. Пламя уменьшилось до мелких желтых бутонов, мерцавших между поленьями.

Я смотрел на черневшее, крошившееся и рассыпавшееся дерево, и у меня сжимались легкие, отказываясь набирать достаточно воздуха. Как быстро, как внезапно все пошло не так. Когда это началось? Не с Мередит и меня, сказал я себе, за месяцы до того: с «Цезаря»? с «Макбета»? Невозможно было определить точку отсчета. Я поежился, не в силах отделаться от мысли, что какая-то огромная невидимая тяжесть давит на меня, как валун. (Тяжеловесный, припавший к земле демон вины. В то время я не был с ним знаком, но в будущем он станет каждую ночь вползать мне на грудь и сидеть там, скалясь, мерзкий ночной кошмар в духе Фюсли.) Огонь прогорел до углей, и его свет медленно погас, вытекая в щели. От недостатка кислорода у меня закружилась голова, я начал впадать в беспамятство, это больше походило на удушье, чем на засыпание.

К жизни меня вернул шепот:

– Оливер.

Я сел и заморгал в темноту, глядя на Джеймса, но говорил не он.

– Оливер.

В черном провале дверного проема бледной тенью явилась Мередит. Ее голова клонилась к дверной раме, как цветочный бутон, отяжелевший от дождя, и на мгновение я задумался, сколько весят ее волосы, чувствует ли она их, когда они висят за спиной.

Я отбросил одеяло и прокрался через комнату, бросив еще один быстрый взгляд на Джеймса. Он лежал на спине, повернув голову набок, затылком ко мне. Я не понял, то ли он крепко спал, то ли изо всех сил пытался притвориться спящим.

– Что такое? – прошептал я, подойдя к Мередит.

– Не могу уснуть.

Моя рука дернулась в ее сторону, но далеко не ушла.

– Скверный был день, – неловко произнес я.

Она выдохнула, слабо кивнула.

– Не зайдешь?

Я отстранился от нее, невольно вспомнив тот вечер в гримерке, когда точно так же отшатнулся. Она могла соблазнить любого, но судьба едва ли была удачной мишенью. Одного мы уже потеряли.

– Мередит, – сказал я, – твой парень умер. Сегодня утром умер.

– Знаю, – ответила она. – Я не о том.

Глаза у нее были стеклянные, ни тени извинения.

– Я просто не хочу спать одна.

Игла печали вошла глубже, тронула меня за живое. Как хорошо меня выучили ей не доверять. Кто? Ричард? Гвендолин? Я снова глянул через плечо на Джеймса. Увидел только копну его волос, торчащую из-за подлокотника дивана.

Я решил, что не имеет значения, где я буду спать. Ничто не имело особого значения после того утра. Души мы двое – если не шестеро – потеряли.

– Ладно, – сказал я.

Она кивнула, всего разок, и вернулась в комнату. Я пошел за ней, закрыл за собой дверь. Одеяла на кровати уже были сбиты, расшвыряны и скомканы. Я лег прямо в джинсах. Буду спать в одежде. Будем. Вот и все.

Мы не притронулись друг к другу, даже не говорили. Она забралась в постель рядом со мной и легла на бок, сунув руку под подушку. Смотрела, как я укладываюсь, как взбиваю подушку повыше. Когда я перестал возиться, она закрыла глаза – но прежде из них вытекли несколько слезинок, проскользнули между ее ресницами. Я пытался не обращать внимания на то, как она дрожит на другой стороне матраса, но это было вроде боя каминных часов в Замке: тихо, настойчиво, невозможно не заметить. Спустя, наверное, целый час я поднял руку, не глядя на Мередит. Она подвинулась поближе, ткнулась головой мне в грудь. Я приобнял ее.

– Господи, Оливер, – сказала она сдавленным голоском, прижимая к губам руку, чтобы его заглушить.

Я пригладил ее волосы, лежавшие на спине.

– Да, – сказал я. – Знаю.

Сцена 4

Всё отменили. Оставшиеся спектакли по «Цезарю» и все наши обычные занятия до Дня благодарения. Мы дважды пили с Фредериком чай в Холлсуорт-Хаусе, однажды с нами обедала Гвендолин, но в последние два дня до каникул мы ни с кем не виделись. Во вторник вернулись в Замок собрать вещи. Смерть Ричарда официально признали несчастным случаем, но это откровение удивительно мало облегчило нашу тревогу. В тот вечер мы должны были посетить поминальную службу, где нам предстояло увидеть остальных студентов – и показаться им – впервые с вечера субботы.

В Замке никого не было, но что-то в окружающих лесах переменилось. В воздухе витал какой-то посторонний запах реактивов и оборудования, резины и пластика, следы присутствия десятка чужаков. Ступеньки к причалу были перегорожены яркой желтой буквой Х из полицейской ленты. Поднявшись в Башню, я вытащил из-под кровати чемодан и стал бездумно укладываться, сваливая рубашки и штаны поверх разрозненной обуви, носков и свернутых шарфов. Я впервые ехал домой ко Дню благодарения. Обычно Филиппа, Александр и я оставались в кампусе, но декан Холиншед известил нас, что школу впервые за двадцать лет закроют на праздники.

Я стащил чемодан по винтовой лестнице на второй этаж, ругаясь и пыхтя, когда прищемил колесиками ногу и воткнулся пальцами в перила. В библиотеку я явился мокрый и раздраженный, волоча чемодан за собой. Остальные уже ушли, все, кроме Филиппы, которая в одиночестве стояла у огня и держала в руке длинную медную кочергу, направив ее в пол, словно меч. Она подняла глаза, когда я с грохотом ввалился и плюхнулся в кресло – намеренно обойдя ближайшее, которое по-прежнему считал каким-то образом принадлежащим Ричарду.

– Огонь что, все время горел? – спросил я.

– Нет, – ответила Филиппа, поднимая кочергу, чтобы потыкать два жалких полешка. – Я его зажгла.

– Зачем?

– Не знаю. Просто казалось, что что-то не так.

– Всё не так, – сказал я.

Она рассеянно кивнула.

– Ты поедешь с нами в аэропорт?

– Да, – сказала она.

Камило предложил отвезти четверокурсников в О’Хейр. Оттуда Мередит полетит в Нью-Йорк, Александр – в Филадельфию, а Джеймс – в Сан-Франциско. Рен должна была ехать с тетей и дядей, а потом лететь с ними в Лондон. (Они приехали накануне, и Холиншед устроил им номер в единственной приличной гостинице Бродуотера, поскольку Холлсуорт-Хаус был занят.) Меня ждал Огайо. Филиппа, если на нее надавить, говорила, что она из Чикаго, но я понятия не имел, есть ли у нее там родня.

– А потом? – спросил я, безуспешно пытаясь говорить как бы между прочим.

Она не ответила, просто смотрела в огонь, ее глаза скрывало отражение пламени в очках.

– Пип, честное слово, я не пытаюсь совать нос…

Она снова ткнула угли кочергой, довольно зло.

– Так не суй.

Я поерзал в кресле. То, что я хотел ей сказать, почему-то казалось важным.

– Слушай, ты же знаешь, что можешь поехать ко мне, если захочешь, правда? – выпалил я. – Я не говорю, что ты хочешь или должна, просто – если тебе нужно куда-то уехать, то есть они все будут с ума сходить, потому что я никогда не привозил домой девушку, и они все совершенно неправильно поймут, но просто – на всякий случай. Вот. Прости. Теперь я заткнусь.

Она отвернулась от огня, и я с облегчением увидел, что она не хмурится. Вместо этого она смотрела на меня с грустным, изменившимся лицом. Мне ни с того ни с сего пришло в голову, что она решает, сказать или не сказать «я тебя люблю». Но разница между нами состояла в том, что Филиппа полагала, что люди просто знают о таком, а я вечно волновался, вдруг не знают.

– Оливер. – Вот и все, что она сказала.

Выдохнула мое имя как что-то теплое и милое, потом прислонилась к каминной полке; возможно, ей слишком тяжело было стоять.

– Я боюсь, – сказала она с кривой улыбкой, словно этого нужно было стыдиться.

– Чего? – спросил я, не потому что бояться было нечего, но потому что столького можно было бояться – только выбирай.

Она пожала плечами:

– Того, что будет дальше.

Мы оба молчали, пока на камине не зазвонили часы. Филиппа подняла глаза.

– Пять.

Поминальная служба была назначена на пять тридцать.

– Господи, – сказал я. – Да. Нам пора.

Я неохотно поднялся из кресла, но Филиппа не шевелилась.

– Идешь? – спросил я.

Она посмотрела на меня озадаченно и рассеянно, точно только что очнулась от сна, который уже не могла вспомнить.

– Иди. – Она подергала свитер, покрытый сажей. – Мне нужно переодеться.

– Хорошо. – Я помялся на пороге. – Пип?

– Что?

– Не бойся.

Это с моей стороны было эгоизмом. Если она потеряет присутствие духа, что станет с остальными, я и представить не мог. Она из нас единственная ни разу не дрогнула.

Она так слабо мне улыбнулась, что мне это могло и померещиться.

– Ладно.

Сцена 5

Наверху, на тропе, я увидел Джеймса: он просто стоял и смотрел вперед, словно не мог заставить себя двинуться дальше. Если он и слышал мои шаги, то не подал виду, и я выжидающе остановился у него за спиной в сумеречной тишине, не понимая, что делать. Где-то в кронах ухнула сова – может быть, та же, что в субботний вечер.

– Не думаешь, что это несколько нездорово? – спросил он без предисловий, даже не обернувшись. – Устраивать службу на пляже.

– Наверное, музыкальный зал слишком… праздничный, – сказал я. – Все это золото.

– Любой бы решил, что ее устроят как можно дальше от озера.

– Да.

Я оглянулся на Холл. Как будто Хэллоуин вернулся – мы с Джеймсом, как тени, таились под деревьями, – но воздух был слишком холодным, он прижимался к моей коже, как плоское стальное лезвие.

– Я ему больше не доверяю.

– Ты о чем?

– Сперва Хэллоуин, потом это, – сказал я, пожимая плечами, чего он не увидел. – Как будто озеро обратилось против нас. Как будто там внутри какая-то наяда, которую мы выбесили. Может быть, Мередит была права, и нам нужно было искупаться голышом в начале семестра.

Я не осознавал, как по-идиотски это звучало, пока не произнес вслух.

– Что-то вроде языческого ритуала? – спросил Джеймс, оборачиваясь, так что я увидел его лицо в профиль, очертания его щеки. – Господи боже, Оливер. Спи с ней, если тебе так надо, но не позволяй ей залезать тебе в голову.

– Я с ней не сплю. – Я видел, что он собирается возразить, и добавил: – То есть, как бы это сказать, не фигурально выражаясь.

– Это неважно, разве нет? – спросил Джеймс и повернулся ко мне – намеренно небрежно, неубедительно.

– Что?

– Фигурально или нет.

– Не понимаю.

Он заговорил громче, так что его голос прорезал лесную тишину, как бритва:

– Нет, судя по всему, нет, потому что я, если честно, не считаю тебя таким уж идиотом.

– Джеймс, – сказал я, слишком озадаченный, чтобы рассердиться, – ты о чем вообще?

Он отвел глаза.

– О тебе, – сказал он, глядя в чащу. – О тебе и о ней. – Он покривился, точно эти слова, сказанные вместе, оставили у него на языке скверный привкус. – Ты не понимаешь, как это выглядит, Оливер? Неважно, спишь ты с ней на самом деле или нет, – выглядит это плохо.

– А тебе какое дело, как это выглядит? – спросил я, усиленно изображая негодование; на самом деле я был скорее обескуражен. Его сарказм оказался едок и непривычен.

– Никакого, – ответил он. – Правда, никакого. Мне есть дело до тебя и до того, что может случиться, если ты так и будешь себя вести.

– Я не…

– Я знаю, ты не понимаешь, ты никогда не понимаешь. Ричард умер.

Я снова оглянулся на Холл – квадратный силуэт на вершине холма.

– Ну вроде не мы его убили.

– Не будь наивным, Оливер, хоть раз в жизни. Он два дня как умер, а его подружка уже каждую ночь проводит у тебя в постели? – Он покачал головой, его мысли валились бездумной, неумолимой лавиной. – Это никому не понравится. Пойдут разговоры. Сплетни, как водится.

Он приставил к уху ладонь и произнес:

– Откройте слух; кто зажимает уши, / Когда вещает звучная Молва?[50]

Голос застрял у меня в горле; оно было сухим, как мел.

– Почему ты говоришь, будто это мы его убили?

Он сгреб меня за грудки, словно хотел придушить.

– Потому, твою мать, что все выглядит так, будто могли. Ты что, считаешь, никто не задумается, не мог ли его кто столкнуть? Спи с Мередит и дальше, и все решат, что это ты.

Я уставился на него в таком изумлении, что не мог пошевелиться. Казалось, нет ничего осязаемого, кроме его руки, средоточия гнева, упершегося мне в грудь в виде кулака.

– Джеймс, полиция… Сказали, что это был несчастный случай. Он головой ударился, – сказал я. – Упал.

Наверное, Джеймс увидел у меня на лице страх, потому что жесткие складки у его глаз и рта пропали, будто кто-то перерезал нужный провод, чтобы обезвредить его прежде, чем он взорвется.

– Да, конечно.

Он опустил глаза, разжал кулак и провел по моей куртке ладонью, чтобы разгладить.

– Прости, Оливер. Все покатилось кувырком.

Я мог только неловко пожать плечами, паралич оторопи меня еще не совсем отпустил.

– Ладно тебе.

– Простишь?

– Да, – сказал я на долю секунды позже, чем было нужно. – Всегда.

Сцена 6

Крохотные огоньки тысячи свечей мерцали на берегу. Половина собравшихся держала тонкие свечки в картонных стаканчиках, а по краям каждого ряда парили, как маленькие призрачные привратники, бумажные фонарики. Четверокурсники с вокального тесно сгрудились на песке и тихо пели, их голоса переливались, отражаясь от воды, словно наши капризные русалки погрузились в траур. Рядом с поющими на песке возвышались старый деревянный помост и накрытый покрывалом мольберт. У их подножия цвели белые лилии, чей шелковистый аромат был слишком тонок, чтобы перебить землистый запах озера.

Мы с Джеймсом проследовали по центральному проходу сквозь чащу шепотков, неохотно расступавшуюся, чтобы дать нам дорогу. Рен, родители Ричарда, Фредерик и Гвендолин сидели на первой скамье справа, Мередит и Александр – слева. Я сел между ними, Джеймс рядом со мной, а когда пришла Филиппа, мы с Александром передвинулись подальше, чтобы освободить для нее место. Зачем, подумал я, нас посадили впереди, чтобы все могли на нас пялиться? Ряды скамей казались галереей зала суда, сотни глаз жгли мне затылок. (Ощущение это в конце концов станет привычным. Особая пытка для актера: безраздельно завладеть вниманием зрителей и от стыда повернуться к ним спиной.)

Я покосился на скамью по ту сторону прохода. Рен сидела рядом с дядей, который был так люто похож на Ричарда, что я не мог на него не таращиться. Те же черные волосы, черные глаза, тот же жесткий рот. Но это знакомое лицо было старше, с морщинами и прокравшимися в бакенбарды серебряными штришками. Таким, я не сомневался, стал бы Ричард лет через двадцать. Теперь этому не бывать.

Наверное, он почувствовал, что я на него смотрю, как я чувствовал, что все смотрят на меня, потому что внезапно повернулся в мою сторону. Я отвел глаза, но недостаточно быстро – на мгновение контакт замкнулся, меня тряхнуло электрическим разрядом изнутри. Я судорожно вдохнул, боковым зрением увидев, как заплясали огоньки свечей. «К чему огни? – подумал я. – К чему блуждают духи?»[51]

– Оливер? – прошептала Филиппа. – Ты как?

– Нормально, – ответил я. – Все хорошо.

Я сам себе не верил, и она не поверила, но прежде, чем она успела сказать еще что-нибудь, хор смолк и на берегу появился декан Холиншед. Он был в черном, за исключением шарфа (деллакеровский синий, с Ключом и Пером, вышитыми на конце), который тряпкой висел у него на шее. Если не считать этой полоски цвета, Холиншед являл собой мрачную величественную фигуру; его крючковатый нос отбрасывал на лицо уродливую тень.

– Добрый вечер. – Голос его прозвучал тускло и устало.

Филиппа переплела пальцы с моими. Я сжал ее руку с благодарностью, что нашлось за что ухватиться.

– Мы собрались, – начал Холиншед, – чтобы почтить память замечательного молодого человека, которого все вы знали.

Он прочистил горло, сложил руки за спиной и на мгновение опустил взгляд в землю.

– Как лучше всего запомнить Ричарда? – спросил он. – Он не из тех, кто скоро выветривается из памяти. Любые рамки в этой жизни ему были тесны. Не думаю, что будет преувеличением считать, что рамки смерти он тоже преодолеет. Кого он вам напоминает? – Он снова помолчал, покусал губу. – Невозможно не думать о Шекспире, когда подумаешь о Ричарде. Он выходил на нашу сцену много раз, во многих ролях. Но у нас не было возможности увидеть, как он сыграл бы одну роль. Те, кто хорошо его знал, скорее всего, согласятся, что из него вышел бы прекрасный Генрих V. Во всяком случае, я чувствую себя обделенным.

Браслеты Гвендолин зазвенели – она поднесла руку к губам. По ее лицу катились слезы, оставлявшие за собой длинные полосы размазанной туши.

– Генрих V – один из самых любимых и самых трудных героев Шекспира, Ричард во многом был для нас таким же. Думаю, о них будут одинаково скорбеть.

Холиншед сунул руку в глубокий карман пальто, что-то ища. И, роясь в кармане, сказал:

– Прежде чем я прочту это, я должен извиниться перед товарищами Ричарда, актерами. Я никогда не делал вид, что обладаю артистическим дарованием, но хочу почтить его память и надеюсь, что с учетом обстоятельств и вы, и он отыщете в сердцах способность простить меня за скверное исполнение.

По рядам пробежал короткий смешок. Холиншед развернул листок бумаги, который вынул из кармана. Я услышал, как зашелестела ткань, и глянул в сторону. Александр взял Филиппу за другую руку. Он смотрел прямо перед собой, выставив челюсть.

Холиншед:

Пусть облекутся черным небеса

И ночи день уступит! Вы, кометы,

Что времена и страны изменяют, —

Хрустальными кудрями потрясите,

Секите взбунтовавшиеся звезды,

Что согласились, чтобы умер Генрих!

Достойней короля мы не теряли[52].

Он нахмурился, скомкал листок и сунул его обратно в карман.

– Деллакер никогда не терял такого студента, – сказал он. – Давайте хорошо запомним Ричарда, как он того хотел бы. Мне выпала честь открыть для вас его портрет, который отныне будет висеть в фойе Театра Арчибальда Деллекера.

Он потянулся и сдернул с мольберта обвисшую черную ткань. Из-под нее показалось лицо Ричарда – портрет для «Цезаря», каким он был до того, как его увеличили и изменили цвет, – и сердце забилось у меня в глотке. Я снова почувствовал, как шагаю с мостков, ныряю в ледяную озерную воду. Он яростно вглядывался в нас через пляж – властный, гневный, в каком-то чудовищном смысле живой. Я так крепко сжал руку Филиппы, что у нее побелели костяшки. Холиншед ошибался: Ричард не хотел, чтобы его запомнили хорошо, – он никогда не был так великодушен. Он хотел уничтожить нас, оставшихся.

– Это все, что я могу сказать от имени Ричарда, – продолжал Холиншед, но я его едва слышал. – Я не имел счастья знать его так же хорошо, как многие из вас. Поэтому теперь я отступлю и позволю кому-то более близкому и любимому сказать о нем пару слов.

На этом он без дальнейшего велеречия закончил и сошел с помоста. Я с тоской глянул вдоль берега, но Мередит не шелохнулась. Она сидела с землисто-бледным лицом, крепко ухватив обеими руками руку Александра, лежавшую у нее на коленях. Теперь мы четверо были соединены, как куколки в бумажной гирлянде. Я почувствовал под пальцами пульс Филиппы и ослабил хватку.

Легкий шорох заставил меня посмотреть в другую сторону. Рен поднялась и пошла к помосту. Когда она на него забралась, ее было едва видно: бледное лицо и тонкие светлые волосы, колыхавшиеся как раз на уровне микрофона.

– У нас с Ричардом не было родных братьев и сестер, поэтому мы были ближе, чем обычно бывают двоюродные, – сказала она. – Декан Холиншед правильно сказал, ему были тесны любые рамки. Но не всем из вас это в нем нравилось. Вообще-то я знаю, что многим из вас он не нравился. – Она подняла голову, но смотрела не на нас. Ее голос звучал тихо и неровно, но глаза были сухими. – Если совсем начистоту, иногда и мне он не нравится… не нравился. Ричард был не из тех, кто легко нравится. Но любить его было легко.

На соседней скамье тихо заплакала миссис Стерлинг, вцепившись одной рукой в ворот пальто. Ее муж сидел, сжав коленями кулаки.

– Господи, – пробормотал Александр. – Не могу.

Мередит впилась ногтями в его запястье. Я прикусил язык, потом так крепко сжал зубы, что подумал: они сейчас треснут.

– Мысль о том, что мне придется его… отпустить до того, как мы постареем и начнем разваливаться, никогда не приходила мне в голову, – продолжала Рен, подбирая слова одно за другим, как ребенок, ступающий с камня на камень через ручей. – Но я не чувствую, что потеряла двоюродного брата. Чувствую, что потеряла часть себя.

Она издала трагический смешок.

Джеймс так внезапно схватил меня за руку, что я вздрогнул, но он, казалось, меня не видел. Он смотрел на Рен с каким-то отчаянием, то и дело сглатывая, словно его в любую секунду могло стошнить. По другую сторону от меня дрожала Филиппа.

– Прошлой ночью я не могла уснуть, поэтому стала перечитывать «Двенадцатую ночь», – сказала Рен. – Мы все знаем, как она заканчивается – счастливо, конечно, – но и печаль там тоже есть. Оливия потеряла брата. И Виола тоже, но они очень по-разному себя ведут. Виола меняет имя, всю свою личность и почти сразу влюбляется. Оливия затворяется от мира и вообще отказывается пускать к себе любовь. Виола отчаянно пытается забыть брата. Оливия, возможно, слишком о нем вспоминает. Так что же делать? Не обращать внимания на скорбь или предаться ей полностью? – Она подняла глаза и, найдя нас, переводила взгляд с одного лица на другое. Мередит, Александр, Филиппа, я и, наконец, Джеймс. – Вы все знаете, что Ричард не выносит, когда на него не обращают внимания, – произнесла она, обращаясь только к нам, ни к кому больше. – Но, возможно, каждый день, когда мы станем пускать к себе скорбь, у нас получится и отпускать ее, по чуть-чуть, и в конце концов мы снова сможем дышать. По крайней мере, так бы эту историю рассказал Шекспир. Гамлет говорит: «От радости на время уклонись»[53]. Но только на время. Представление не окончено. Вот сердце благородное разбилось. Покойной ночи. А нам, оставшимся, нужно жить дальше.

Она умолкла, сошла с помоста. В толпе неуверенно, печально заулыбались, но только не мы. Мы так крепко держались за руки, что уже не чувствовали их. Рен вернулась на свою скамью, ноги плохо ее слушались. Она осела между тетей и дядей, пару мгновений продержалась прямо, потом рухнула дяде на колени. Он склонился, закрывая ее собой, защищая, попытался заслонить руками, и вскоре они оба стали так сотрясаться, что я не мог понять, кто из них рыдает.

Сцена 7

Импровизированные поминки прошли в «Свинской голове». Нам всем отчаянно нужно было выпить, возвращаться в изоляцию в Холлсуорт-Хаус никому не хотелось. За нашим столом была тоскливая пустота. Всегдашнее место Ричарда осталось незанятым (никто даже смотреть не хотел на прогал там, где должен был сидеть он), Рен уже ехала в аэропорт, а остальные в основном подходили лишь для того, чтобы выразить соболезнования и поднять бокал за Ричарда, а потом снова уйти. Мы почти не говорили. Александр заплатил за целую бутылку черного «Джонни Уокера», и теперь она, распечатанная, стояла посреди стола, содержимое ее постепенно убывало, пока жидкости не осталось лишь на дюйм.

Александр: Когда Камило за нами приедет?

Филиппа: Скоро. Кто-нибудь улетает до девяти?

Мы все покачали головами.

Александр: Джеймс, ты когда доберешься?

Джеймс: В четыре утра.

Филиппа: И отец приедет за тобой в такую рань?

Джеймс: Нет. Возьму такси.

Мередит: Александр, а ты вообще куда?

Александр: К приемному брату в Филли. Хз, где мамка. А ты?

Она наклонила бокал, глядя, как водянистые опивки скотча просачиваются между кубиками льда.

– Родители в Монреале с Дэвидом и его женой, – сказала она. – Так что в квартире будем только мы с Калебом, если он когда-нибудь придет с работы.

Я хотел ее как-то утешить, но не смел к ней прикоснуться, не при остальных. Что-то давило мне на грудь, словно ужас и потрясение последних дней надорвали мне сердце.

Я: У нас самые депрессивные в истории планы на праздники.

Джеймс: Думаю, у Рен еще хуже.

Александр: Господи, да иди ты в жопу за одно то, что сказал это вслух.

Джеймс: Просто взглянул с другой точки зрения.

Мередит: Думаете, она вернется после каникул?

На стол обрушилась тишина.

– Что? – громко произнес Александр.

Мередит откинулась назад, взглянула на соседний стол.

– Ну, сами подумайте, – сказала она, раза в четыре тише Александра. – Она поедет домой, похоронит брата, три дня будет горевать, а потом полетит за океан, на экзамены и прослушивания? Такого стресса она может не пережить.

Она пожала плечами.

– Может быть, Рен не вернется. Может, закончит на будущий год или вообще не станет. Не знаю.

– Она тебе что-то сказала? – спросил Джеймс.

– Нет! Она просто… Я бы на ее месте не захотела сразу возвращаться. А вы?

– Боже, – Александр провел ладонями по лицу. – Я об этом даже не думал.

Никто, кроме Мередит, не думал. Мы смотрели в свои бокалы с красными от стыда щеками.

– Она должна вернуться, – сказал Джеймс, переводя взгляд с меня на Мередит, как будто мы могли его как-то успокоить. – Должна.

– Для нее это может быть не лучший вариант, – отозвалась Мередит. – Ей, может быть, нужно передохнуть. Подальше от Деллакера и… от всех нас.

Джеймс на мгновение замер, потом встал и вышел из-за стола, не произнеся ни слова. Александр мрачно смотрел ему вслед.

– И стало их четыре, – сказал он.

Сцена 8

Дом в Огайо, где жила моя семья, я навещать не любил. Один из двенадцати почти одинаковых домов (вагонка, выкрашенная в едва отличающийся от соседского оттенок бежевого) на тихой улице в пригороде. К каждому изначально прилагались черный почтовый ящик, серая подъездная дорожка и изумрудно-зеленая лужайка, по которой были разбросаны круглые кустики самшита – некоторые уже в белых рождественских гирляндах.

Обед на День благодарения (традиционно мероприятие скучнейшее, которое делало чуть повеселее лишь обилие вина и еды), как правило, проходил напряженно. Мои родители сидели на разных концах стола, одетые, как я всегда про себя это называл, «для церкви»: черные слаксы и удручающе похожие свитера цвета зеленого горошка. Сестры толкались локтями на одной стороне, а я в одиночестве сидел на другой, гадая, когда это Кэролайн так похудела и когда, если на то пошло, Лея двинулась в противоположном направлении и обзавелась формами. Обе эти перемены, похоже, стали в мое отсутствие предметом раздора: отец то и дело говорил Кэролайн, чтобы она «перестала играть с обедом и начала его есть», а мать поглядывала на вырез Леи, словно от его глубины ей делалось основательно не по себе.

Не обращая внимания на ее пристальный взгляд, Лея засыпала меня вопросами про Деллакер с тех самых пор, как мы откупорили вино. По какой-то причине она исполнилась глубочайшего интереса к моему альтернативному образованию, в то время как Кэролайн не выказывала ровно никакой заинтересованности. (Я и не думал обижаться. Кэролайн редко интересовалась чем-то, не имеющим отношения к изнуряющим тренировкам или своему помешательству на моде 60-х.)

– Ты уже знаешь, какую пьесу вы возьмете в весеннем семестре? – спросила Лея. – Мы только что читали «Гамлета» по мировой литературе.

– Сомневаюсь, что его, – сказал я. – Он был в прошлом году.

– Хотела бы я увидеть вашего «Макбета», – увлеченно продолжала Лея. – Тут Хэллоуин был до изумления никакой.

– Слишком взрослая, чтобы наряжаться в карнавальный костюм?

– Я была на совершенно кошмарной вечеринке, оделась Амелией Эрхарт. По-моему, единственная из девушек пришла не в белье.

Слово «белье» в ее устах прозвучало немного тревожно. Я не часто бывал дома в последние четыре года и по-прежнему думал о ней как о девочке намного моложе шестнадцати.

– Ну, – сказал я, – это… ну да.

– Лея, – произнесла мать. – Не за обедом.

– Мама, бога ради.

(Когда она начала называть ее «мама», а не «мамочка»? Я взял бокал и торопливо его осушил.)

– У тебя есть фотографии с «Макбета»? – наседала на меня Лея. – Я бы очень хотела посмотреть.

– Не подавай ей идей, пожалуйста, – сказал отец. – Одного актера в семье достаточно.

Про себя я с ним согласился. От мысли о том, что на мою сестру в одной ночной рубашке будут глазеть все мальчишки Деллакера, меня слегка замутило.

– Не волнуйся, – отозвалась Кэролайн, которая сидела, ссутулившись, и тащила из манжеты толстовки длинную нитку. – Лея для этого слишком умная.

Щеки Леи запылали.

– Почему ты всегда меня так называешь, как будто это что-то мерзкое?

– Девочки, – сказала мать, – не сейчас.

Кэролайн хмыкнула и замолчала, размазывая вилкой по тарелке картофельное пюре. Лея отхлебнула вина (ей позволили выпить полбокала, и все), румянец у нее еще не сошел. Отец вздохнул, покачал головой и сказал:

– Оливер, передай подливку.

Мучительных полчаса спустя мать отодвинула стул, чтобы собрать тарелки. Лея и Кэролайн принялись уносить посуду из столовой, но, когда я собрался встать, отец велел мне остаться на месте.

– Нам с матерью нужно с тобой поговорить.

Я выжидающе выпрямился. Но он больше ничего не сказал, просто вернулся к тарелке, стал собирать с нее оставшиеся крошки пирога. Я неуклюже, нервно налил себе четвертый бокал вина. Они каким-то образом узнали про Ричарда? Я провел у почтового ящика два дня и вытащил письмо из Деллакера, как только оно пришло, надеясь избежать именно этого.

Прошло еще пять минут, пока не вернулась мать. Она села рядом с отцом на стул, на котором за обедом сидела Лея, и улыбнулась; верхняя губа у нее нервно подрагивала. Отец вытер рот, положил салфетку на колени и пристально посмотрел на меня.

– Оливер, – сказал он. – У нас к тебе сложный разговор.

– Хорошо, о чем?

Отец повернулся к матери (как всегда, когда нужно было сказать «что-то сложное»):

– Линда?

Она потянулась через стол и взяла меня за руку, я не успел ее убрать. Мне остро захотелось вывернуться из этой хватки.

– Легко об этом сказать не получится, – сказала она; в глазах у нее уже стояли слезы. – И, наверное, это будет для тебя неожиданностью, потому что ты так редко бываешь дома.

Вина поползла у меня по хребту, как паук.

– Твоя сестра… – Она коротко, с усилием, выдохнула. – У твоей сестры дела идут не очень.

– У Кэролайн, – сказал отец, как будто не было ясно, кого она имеет в виду.

– Она в этом семестре не вернется в школу, – продолжала мать. – Она очень старалась сдать экзамены, но врач, похоже, считает, что для здоровья ей лучше сделать перерыв.

Я посмотрел на мать, потом на отца и сказал:

– Ладно. Но что…

– Пожалуйста, не перебивай, – прервал меня отец.

– Хорошо. Извини.

– Понимаешь, милый, Кэролайн не вернется в школу, но и дома она тоже не останется, – объяснила мать. – Врачи думают, что за ней нужен присмотр, которого мы не можем обеспечить, ведь мы целыми днями на работе.

Кэролайн из нас троих была самой бестолковой, но то, что родители говорили о ней, как будто ее нельзя оставлять одну, несколько напрягало.

– Что это значит? – спросил я.

– Это значит, что она… она на какое-то время уедет, туда, где ей смогут помочь.

– Что, в реабилитационную клинику, что ли?

– Мы это так не называем, – отрезал отец, словно я произнес нечто непристойное.

– Ладно, как мы это называем?

Мать деликатно откашлялась.

– Это называется центр восстановления.

Я снова посмотрел на нее, потом на отца, прежде чем спросить:

– И какого черта ей восстанавливаться? От чего?

Отец раздраженно хмыкнул.

– Ты, конечно, заметил, что она не ест, как положено.

Я отнял у матери руку. В голове у меня было пусто, я завис, не в силах обработать эту информацию. Еще раз неуверенно отхлебнул из бокала, потом сложил руки на коленях, чтобы их было не достать.

Я: Понял. Это… кошмар.

Отец: Да. Но теперь нам нужно поговорить о том, что это будет означать для тебя.

Я: Для меня? Не понимаю.

Мать: Ну, я как раз собиралась сказать.

Отец: Пожалуйста, просто выслушай, хорошо?

Я стиснул зубы и посмотрел на мать.

– Этот центр восстановления, он дорогой, – сказала она. – Но мы хотим, чтобы она получила лучшее лечение из возможных. И проблема в том… проблема в том, что мы не можем позволить себе и центр восстановления, и твою школу сразу.

У меня онемело все тело, так быстро, что закружилась голова.

– Что? – сказал я, словно не расслышал.

– Ох, Оливер, мне так жаль! – Из глаз у нее капали слезы, оставлявшие на скатерти темные пятнышки, как от стекающего со свечи воска. – Это было нелегко, но правда в том, что сейчас нам нужно помочь твоей сестре. Ей нехорошо.

– А деньги на ее образование? Вы только что сказали, что она отчислилась… что с ними?

– Их не хватит, – коротко ответил отец.

Я смотрел на него, на мать с открытым ртом, от неверия моя кровь превращалась в слизь. Она стучала и медленно сочилась от сердца к мозгу.

– Мне остался один семестр, – сказал я. – Что мне делать?

– Ну, тебе придется поговорить с руководством школы, – сказал отец. – Подумать о том, чтобы в последнюю минуту взять ссуду, если ты действительно хочешь получить диплом.

– Если хочу… Да с чего мне не хотеть получать диплом?

Он пожал плечами.

– Не думаю, что наличие диплома имеет для актера какое-то значение.

– Я… Что?

– Кен, – в отчаянии произнесла мать. – Пожалуйста, давай просто…

– Давайте начистоту, – ярость, зародившаяся у меня в глубине живота, быстро поглотила росточки неверия. – Вы мне говорите, что я должен бросить Деллакер, потому что Кэролайн нужно, чтобы какой-то знаменитый врач кормил ее с ложечки?

Отец ударил ладонью по столу.

– Я тебе говорю, что тебе нужно начинать обдумывать финансовые альтернативы, потому что здоровье твоей сестры важнее, чем платить двадцать тысяч долларов за то, чтобы ты кривлялся!

Я в тупой злобе пару секунд смотрел на него, потом отпихнул стул и вышел из-за стола.

Сцена 9

На следующий день я провел четыре часа, запершись в отцовском кабинете, говорил по телефону с администрацией Деллакера. Меня отослали к Фредерику, потом к Гвендолин и в итоге к декану Холиншеду. Судя по голосам, все они были без сил, но заверили, что мы что-нибудь придумаем. Шла речь о ссудах, о работе во время обучения и о поздней подаче заявки на стипендию. Повесив наконец трубку, я ушел к себе, лег на кровать и уставился в потолок.

В конце концов мой взгляд упал на стол (заваленный старыми фотографиями со спектаклей и программками), на книжную полку (забитую потрепанными книжками в бумажных обложках, купленными за доллар или четвертак у букинистов и на библиотечных распродажах), на плакаты, развешанные по стене, галерею моих школьных театральных дерзаний. Большей частью это был Шекспир: «Двенадцатая ночь», «Мера за меру», даже сохранившаяся программка дичайшего несуразного «Цимбелина», где действие было перенесено на межвоенный Юг по причине, которую режиссер так и не смог внятно объяснить. Я выдохнул, ощутив странную любовную печаль, и задумался, чем вообще были заняты мои мысли до Шекспира. Мое первое неловкое знакомство с ним в одиннадцать быстро расцвело в полноценное Бардопоклонничество. Я купил на драгоценные карманные деньги полное собрание в одном томе и таскал его с собой везде, счастливо не замечая менее поэтическую действительность окружающего мира. До тех пор я никогда в жизни не испытывал ничего настолько безошибочно волнующего и важного. Без него, без Деллакера, без общества помешанных на стихах однокурсников – что со мной станет?

Я решил – совершенно серьезно, ни секунды не сомневаясь, – что ограблю банк или продам почку, но не допущу этого. Долго задумываться о возможности подобных тягот мне не хотелось, я извлек из сумки «Театр зависти» и продолжил читать.

Вскоре после семи мать постучала в дверь и сказала, что ужин на столе. Я пропустил это мимо ушей и остался на месте, но пожалел об этом два часа спустя, когда у меня заурчало в животе. Лея пошла ложиться и по пути занесла мне сэндвич, набитый остатками еды от Дня благодарения. Она присела на край моего матраса и произнесла:

– Я так понимаю, они тебе сказали.

– Да, – ответил я с полным ртом индейки, хлеба и клюквенного соуса.

– Сочувствую.

– Я как-нибудь найду деньги. Не могу не вернуться в Деллакер.

– Почему? – Она с любопытством уставилась на меня своими голубыми глазами.

– Не знаю. Просто… не хочу быть больше нигде. Джеймс, и Филиппа, и Александр, и Рен, и Мередит, они мне как семья.

Я исключил из перечня Ричарда, само получилось. Хлеб у меня во рту превратился в липкую массу.

– Даже лучше семьи, на самом-то деле, – добавил я, когда получилось проглотить. – Мы все сочетаемся. Не то что здесь.

Она потянула край моего одеяла и сказала:

– Раньше сочетались. Вы с Кэролайн друг другу раньше нравились.

– Нет, не нравились. Просто ты была слишком маленькая, чтобы понять.

Она нахмурилась, и я развил мысль:

– Не волнуйся. Я ее люблю, как и положено. Просто она мне не очень нравится.

Лея погрызла нижнюю губу, задумалась. Она никогда прежде так не напоминала мне Рен; и горе и любовь одновременно неожиданно поднялись во мне до краев. Мне хотелось ее обнять, сжать ее руку, что-нибудь – но в нашей семье такие физические проявления не были приняты, и я побоялся, что ей это покажется странным.

– А я тебе нравлюсь? – спросила она.

– Конечно, нравишься, – удивившись вопросу, ответил я. – Ты единственная в этом доме хоть чего-то стоишь.

– Хорошо. Смотри не забывай. – Она через силу улыбнулась и соскользнула с кровати. – Обещай, что завтра выйдешь из комнаты.

– Только если папы не будет.

Лея закатила глаза.

– Я дам тебе знать, когда небо расчистится. Спи, ботан.

Я указал пальцем на свой глаз, потом на нее.

– Соломинка. Бревно.

Она показала мне язык, прежде чем скрыться в коридоре, и оставила дверь приоткрытой. Может, она еще не слишком выросла.

Я снова лег, чтобы дочитать Жирара, но вскоре несколько слов, оказавшихся неприятным намеком, пробрались через умственный барьер, который я выстроил, чтобы не пускать Ричарда: «Мимесис конфликта означает большую сплоченность между теми, кто может сражаться против одного врага вместе и обещает друг другу это сделать. Ничто так не объединяет людей, как общий враг». На следующей странице меня заставило затормозить имя «Каска» – так внезапно, будто оно было моим собственным, и я захлопнул книгу. Так что, Ричард был нашим врагом? Это казалось чудовищным преувеличением, но как еще мы могли его назвать? Я перелистал страницы, упершись большим пальцем в обрез, удивляясь тому, как мало пришлось нас убеждать, чтобы мы согласились c «ничего», сказанным Александром. За несколько дней, прошедших с того мгновения, ужас мой остыл и заветрился, но я снова спрашивал себя, что заставило меня это сделать. Что-то, что легко оправдать, вроде страха или же мелкая месть, зависть, приспособленчество? Я потрогал края закладки. На обороте ее был стремительными красными чернилами накорябан номер. После поминальной службы в аэропорту я донес одну из сумок Мередит до зоны досмотра, и, когда передавал сумку ей (удостоверившись, что Джеймс и Александр нас не слышат), она предложила приехать, навестить ее в Нью-Йорке перед возвращением в школу. Ричарда больше не было. Что могло меня остановить?

Кожа зудела от вины, как от сыпи. Каждый раз, когда я задевал мыслями Ричарда, она вспыхивала, а когда у меня получалось заставить себя забыть его на час-другой, превращалась в глухое беспокойство. Хуже вины была неуверенность. «Я боюсь, – сказала мне Филиппа, – того, что будет дальше». Теперь, когда я лежал в прошлом, в своей комнате времен школы, будущее казалось как никогда смутным. Я думал обо всем этом в категориях драматической структуры, потому что иначе думать не умел. Смерть Ричарда выглядела не столько dénouement[54], сколько перипетией второго действия, каталитическим событием, которое привело всё в движение. Как сказала Рен, представление не кончилось. Неизвестный финал и приводил меня в ужас.

Я прижал основания ладоней к глазам. Усталость, просочившаяся в мои кости в Холлсуорт-Хаусе, так и осталась со мной, как слабость после того, как спадет сильный жар. Вскоре я уснул поверх одеяла, пробираясь сквозь сон, в котором я и остальные четверокурсники – только мы шестеро – стояли по бедра в туманном, утыканном деревьями болоте, повторяя хором, снова и снова: «Он утонул в ручье; только загляните туда, и вы его увидите»[55].

Где-то через час я, вздрогнув, проснулся. Полосы неба, видные сквозь жалюзи, непроглядно чернели, звезд не было. Я приподнялся на локтях, гадая, что меня разбудило. Глухой стук где-то внизу заставил меня выпрямиться, сесть и прислушаться. Не понимая, слышал ли я вообще что-то, я спустил ноги с кровати и открыл дверь. Пока я спускался в прихожую, глаза не сразу привыкли к полумраку, но опыт шныряния по дому в темноте у меня был огромный, так что споткнуться мне не грозило. Я добрался до подножья лестницы и остановился, навострив уши, держась одной рукой за перила. На веранде что-то шевельнулось, слишком большое для соседской кошки или енота. Новый удар. Кто-то стучал в дверь.

Я прокрался к двери и осторожно выглянул сквозь боковое стекло. И ошарашенно завозился с замком.

– Джеймс!

Он стоял на веранде с дорожной сумкой у ног, его дыхание белым потоком струилось в ледяном ночном воздухе.

– Я не знал, вдруг ты спишь, – сказал он, словно просто опоздал на назначенную встречу, а не появился нежданно-негаданно.

– Что ты тут делаешь? – спросил я, сонно глядя на него и не понимая, наяву это или во сне.

– Прости, – сказал он. – Надо было позвонить.

– Нет, все в порядке – заходи, холодно же.

Я махнул ему, и он быстро вошел в дом, взяв сумку. Я закрыл за ним дверь и снова ее запер.

– Все спят? – спросил он, понизив голос до шепота.

– Да. Поднимайся, поговорим у меня в комнате.

Он пошел за мной по лестнице и по коридору, разглядывая картины на стенах, всякие мелочи на столиках. Он у меня раньше не бывал, и я стеснялся, мне было неловко от всего этого. Я болезненно ясно осознавал, что нам не хватает книг.

В моей комнате нехватка была не такой явной – за годы я отгородился от всего остального дома (остального района, остального Огайо) слоями бумаги, чернил и поэзии, как белка, выстилающая гнездо. Джеймс вошел за мной и остановился, с явным любопытством осматриваясь, пока я закрывал дверь. Комната впервые показалась мне маленькой.

– Давай я ее возьму. – Я потянулся за его сумкой и поставил ее в узкий проход между кроватью и стеной.

– Мне у тебя нравится, – сказал Джеймс. – Обжитой вид.

Комната Джеймса в Калифорнии выглядела взятой целиком из интерьерного журнала для зажиточных библиотекарей.

– Не бог весть что.

Я сел в изножье кровати и стал наблюдать, как он осваивается. Казалось, ему здесь не место, но в этом не было ничего особо неприятного – вроде студента, который зашел не в ту аудиторию и обнаружил, что новый предмет по-настоящему интересен. В то же время я не мог не заметить, насколько он вымотан. Плечи у него были опущены, руки безжизненно висели по бокам. На свитере была целая карта беспорядочных заломов, словно Джеймс в нем спал. Он был небрит, и легкая тень щетины у него на подбородке с непривычки резала глаз.

– Идеально, – сказал он.

– Ну, чувствуй себя как дома. Но – не пойми меня неправильно, ты не представляешь, как я рад тебя видеть, – с чего ты вдруг тут оказался?

Он прислонился к краю моего стола.

– Нужно было свалить от моих, – сказал он. – Днем в одиночку валандался по дому, вечерами на цыпочках обходил родителей – просто не выдержал. В Деллакер вернуться я не мог, так что полетел в Чикаго, но там было так же плохо. Думал сесть на автобус до Бродуотера, но таких не было, так что я приехал сюда.

Он покачал головой.

– Прости, надо было позвонить.

– Не дури.

– Нас ваша дружба освежает[56].

– Не обижайся, но свежим ты не выглядишь, – сказал я ему. – Если честно, вид у тебя потрепанный.

– Ночь была длинная.

– Тогда давай ложиться. Поговорить можем утром.

Он кивнул, усталые глаза благодарно потеплели. Я смотрел на него, и мозг мой на мгновение отключился, остался только бессмысленный вопрос: смотрел ли он на меня так когда-нибудь?

– Где ты меня положишь? – спросил он.

– Что? А. Давай, спи тут, а я упаду на диван внизу.

– Я не собираюсь выгонять тебя из твоей собственной постели.

– Тебе поспать нужнее, чем мне.

– Нет, а почему нам просто… Мы же можем вместе, нет?

У меня снова погасли синапсы. Лицо у Джеймса было отчасти озадаченное, отчасти выжидающее и настолько мальчишеское, что в эту секунду он был похож на самого себя больше, чем в последние недели. Он переступил с ноги на ногу, перевел взгляд на окно, и я осознал, что он ждет ответа.

– Почему бы и нет, – сказал я.

Его губы слегка дернулись, обозначая улыбку.

– Не такие уж мы нежданные соседи по постели.

– Нет.

Я смотрел, как он, нагнувшись, развязывает шнурки, потом сам снял носки и стянул треники. Взглянул на часы на тумбочке. Третий час. Я нахмурился, высчитывая, сколько он провел в автобусе. Пять часов? Шесть?

– Ты с какой стороны любишь? – спросил Джеймс.

– Что?

– Кровати.

Он ткнул пальцем.

– А. Без разницы.

– Ладно.

Он повесил джинсы на спинку моего рабочего стула, потом снял свитер. Его предплечья по-прежнему пятнали зеленым тени синяков.

Я с опаской присел на ближний край кровати и понял, что неожиданно вспомнил то лето, что мы провели в Калифорнии – по очереди садились за руль старого BMW, который когда-то принадлежал отцу Джеймса, доехали вдоль побережья до какого-то серого, неясного в тумане пляжа, напились там белым вином, плавали голышом и уснули на песке.

– Помнишь ту ночь в Дель-Норте, – сказал я, – когда мы отрубились на пляже?..

– А когда проснулись утром, наша одежда пропала?

Он с такой готовностью это сказал, что, наверное, тоже об этом думал. Я едва не засмеялся, обернулся и увидел, что он откидывает одеяло и глаза у него блестят ярче прежнего.

– Я до сих пор гадаю, что случилось, – сказал я. – Думаешь, могло ее унести приливом?

– Скорее, у кого-то с чувством юмора очень легкий шаг, и этому кому-то понравилась мысль заставить нас шагать к машине голышом.

– Чудо, что нас не арестовали.

– В Калифорнии? Этого вряд ли достаточно.

Внезапно старая история – вода, серое утро, замечание Джеймса: «Этого вряд ли достаточно», – зазвучала так знакомо, оказалась так похожа на воспоминания не слишком давние, что мне стало не по себе. Джеймс отвел глаза, и я понял, что мы по-прежнему думаем об одном. Мы забрались в постель, поперекладывали подушки и притворились, что нам удобно в сконфуженной тишине. Я лежал на спине, и меня охватывало отчаяние от того, что пять-шесть дюймов между нами внезапно показались сотней миль. Мои жалкие опасения, пришедшие во время поминальной службы, подтвердились: смерть не мешала Ричарду нас мучить.

– Можно я выключу свет? – спросил Джеймс.

– Конечно, – ответил я, радуясь тому, что наши мысли больше не бредут в одном направлении.

Он потянулся к лампе, и с потолка обрушилась темнота. С ней пришла тихая, бесчувственная паника – я больше не видел Джеймса. Я подавил порыв пошарить по кровати, пока не найду его руку. И заговорил, просто чтобы услышать, как он ответит:

– Знаешь, о чем я все время думаю? Ну, когда думаю о Ричарде.

Ответил он очень не сразу, словно не хотел знать:

– О чем?

– О воробье из «Гамлета».

Я почувствовал, как он шевельнулся.

– Да, ты сказал: «Пусть его».

– Никогда не понимал этот монолог, – сказал я. – То есть я его понимаю, но не вижу в нем смысла. Так долго пытался выровнять счет и восстановить хоть какой-то порядок, и на́ тебе, Гамлет внезапно фаталист.

Матрас под Джеймсом снова качнулся. Наверное, он повернулся лицом ко мне, но было слишком темно.

– По-моему, ты его прекрасно понимаешь. Он тоже не видит ни в чем смысла. Его мир разваливается на куски, и как только он осознает, что не остановит его, не исправит и не изменит, остается только одно.

Мои глаза привыкали к темноте медленно, это бесило.

– И что же?

Тень Джеймса пожала в сумраке плечами.

– Снять с себя ответственность. Винить во всем судьбу.

Сцена 10

На следующее утро я постепенно возвращался в сознание, качаясь на поверхности сна и пока не открывая глаз. Что-то щекотало мне плечо, и я вспомнил: Джеймс. В отличие от нескольких ночей, что я провел, лежа рядом с Мередит в Холлсуорт-Хаусе, я мгновенно, остро осознал его присутствие.

Я открыл один глаз, не понимая, подвинуться или нет, но не хотел будить Джеймса. Ночью он перекатился ко мне, и его голова уткнулась мне в плечо, а дыхание сбегало по моей руке с каждым его выдохом. Неожиданная, странная мысль, что я не хочу двигаться, пронзила меня с удивительной ясностью солнечного луча, упавшего наискосок точно мне в глаза. С теплым сонным весом Джеймса в постели мне было естественно, удобно, comme il faut[57]. Я лежал тихо-тихо, думая, чего жду, и понемногу опять задремал.

Спал я слишком недолго и неглубоко, чтобы мне что-то приснилось. Вскоре – казалось, через несколько секунд – я снова проснулся с неясным ощущением, что рядом кто-то шепчется. Шепот понемногу сгущался, рос и наконец разрешился поспешно подавленным хихиканьем. Я приподнялся на локте; Джеймс заворочался рядом, но до конца не проснулся. Я яростно заморгал и, приноровившись к резкому утреннему свету, злобно уставился на сестер. Они мялись на пороге, обе в пижамах. Лея прикусила нижнюю губу, продолжая беззвучно хихикать. Кэролайн прислонилась к дверному косяку и ухмылялась, глядя на меня; ее худые ноги торчали из огромной толстовки Университета Огайо, как спички.

– Брысь отсюда, обе, – сказал я.

Лея рассмеялась вслух. Джеймс открыл глаза, прищурился, глядя на меня, потом повернулся к двери, проследив мой взгляд.

– Доброе утро? – сказал он.

Кэролайн: Познакомишь нас со своим парнем, Оливер?

Я: Иди в пень, Кэролайн.

Джеймс: Я Джеймс. Рад знакомству с вами обеими.

Лея сочла это уморительно смешным.

Кэролайн: Признаешься маме с папой?

Я: Я серьезно, брысь из моей комнаты.

Кэролайн (Джеймсу): Что ты в нем нашел?

Джеймс: Издеваешься? Оливер мутит с самой горячей девушкой на курсе.

Кэролайн: С рыжей?

Джеймс: С ней самой.

Пауза.

Лея: Да ладно. Я думала, она с Ричардом.

Кэролайн: Да, куда он делся?

Я: Никуда он не делся. Вон отсюда, обе.

Я отбросил одеяло, встал с кровати и вытолкал их обеих в коридор. Лея таращилась на меня, словно видела в первый раз.

– Оливер, – скверным театральным шепотом сказала она, – Оливер, а вы с Мередит что, правда…

– Хорош, я об этом говорить не намерен.

Я подпихнул ее к лестнице, и она нехотя пошла вниз, но Кэролайн задержалась, чтобы сказать:

– Мама хочет знать, тебя и твоего парня ждать к завтраку?

– Может, тебе за нас обоих поесть?

Ее улыбка скисла, обернувшись гримасой. Я тут же пожалел о том, что сказал, но извиняться не стал. Она пробормотала что-то похожее на «козел» и тихонько пошла вниз. Я вернулся в комнату. Джеймс уже встал, рылся в своей сумке.

– Значит, это твои сестры, – сказал он.

Если ему и было неловко, виду он не подал.

– Прости.

– Да ничего, – ответил он. – У меня никого, ни братьев, ни сестер.

– Ну, не трать время, не жалей. – Я покосился на дверь, впервые прикинув, к чему может привести то, что Джеймс здесь.

Мне было плевать, что моя родня подумает о Джеймсе, но не плевать, что подумает о них он. По сравнению с отцом сёстры были еще цветочками.

– Завтракать будешь?

– Не откажусь. Хочу познакомиться со всей твоей семьей.

– Я не отвечаю за то, что они могут тебе наговорить.

– Ты не спустишься?

– Приду, дай мне минутку, – сказал я. – Найдешь дорогу?

Он просунул голову в горловину чистого голубого свитера.

– Справлюсь.

Когда он ушел, я быстро натянул свежую футболку и вчерашние треники. Вынул из «Театра зависти» закладку, сунул ее в карман. Выйдя на площадку, прислушался к голосам, доносившимся снизу. Судя по звуку, Лея забрасывала Джеймса вопросами о Калифорнии. Мать едва могла вставить слово, но, когда ей это удавалось, голос ее звучал одновременно вежливо, озадаченно и с едва уловимым подозрением. С облегчением подумав, что отец, похоже, уже ушел, я прокрался по коридору в его кабинет, проскользнул внутрь и закрыл дверь. Скверная комнатушка, на столе гудит здоровенный монитор, как доисторический зверь в спячке. Я снял трубку телефона, прижал ее ухом к плечу, вытащил из кармана закладку. После катастрофы за праздничным обедом я подумывал на выходные метнуться на Манхэттен. Чистая авантюра, но перспектива встречи с Мередит в пустом пентхаусе – независимо от того, что бы там ни произошло, – была куда привлекательнее, чем затвориться еще на три дня в своей бывшей спальне, прячась от родителей и Кэролайн. Но потом на пороге, как некое божественное вмешательство, объявился Джеймс.

Телефон громко гудел мне в ухо. Я слишком сильно сжал трубку, в глубине души надеясь, что Мередит не ответит.

– Алло?

Возможно, дело было в расстоянии или в качестве связи, но голос у нее был нетвердый, рассеянный, словно она только что проснулась. От одной низкой нотки ее голоса у меня в животе вспыхнули угли. Я взглянул на дверь, убедиться, что она закрыта.

– Мередит, привет. Это… это Оливер, – сказал я. – Слушай, тут вчера ночью Джеймс свалился как снег на голову. Я понятия не имел, что он едет, но не могу же я его тут бросить. Думаю, с Нью-Йорком не получится.

Короткая пустая тишина. Потом Мередит сказала:

– Ну конечно.

Сцена 11

Первый день декабря выдался солнечным, бодрящим и морозным. По расписанию занятия должны были начаться завтра, и, когда мы явились в кампус, нам сообщили, что мы можем снова заселиться в Замок – в четыре часа дня. Александр и Филиппа устроились за нашим всегдашним столом в «Свинской голове», грея ладони о кружки грога на сидре, а Джеймс пил чай с Фредериком. Мередит сидела в Ла-Гуардии, ее рейс задержали. От Рен новостей не было.

Я заволок сумки на третий этаж Холла, меня ненадолго вызвал декан Холиншед. Он предложил решение моей внезапной проблемы со средствами: сочетание ссуд, неистраченных стипендиальных денег и подработки. Я слушал, кивал, бесконечно его благодарил, а когда он меня отпустил, снова взвалил сумку на плечо и направился по тропе через лес. Как пояснил Холиншед, одной из моих обязанностей теперь будет уборка и обслуживание Замка. Я совершенно не счел это унизительным. Я был в таком восторге, что не уезжаю из Деллакера, что отдраил бы все туалеты в Холле, если бы попросили.

В Замке все так и было вверх дном, как до нашего отъезда. Я решил начать с кухни, где кругом валялся мусор, оставшийся после той злополучной вечеринки в честь «Цезаря». Мне сказали, что все необходимое для уборки под раковиной – раньше мне не приходило в голову туда заглядывать. Но сперва я разжег в библиотеке камин. В Замке стоял мучительный холод, словно зима просочилась между камнями и поселилась здесь в наше отсутствие. Я взял из корзины несколько газетных листов, скомкал их, сунул под два свежих полена; старый пепел убирать не стал. Пара минут возни с каминными спичками, и вот уже горит небольшой, но стойкий огонь. Я тер над ним руки, пока снова не начал их чувствовать.

Распрямившись, я услышал, как внизу открылась дверь. Я замер в ожидании. Что, Александр пробрался в дом за три часа до срока? Я про себя его выругал и на цыпочках спустился, надеясь, что удастся не пустить его в кухню, и пытаясь придумать причину, по которой сам уже здесь. (Я не хотел грузить его или остальных своей семейной драмой. У нас своей драмы хватало.)

В двух ступеньках от пола меня остановил незнакомый голос:

– Так зачем мы здесь, напомни?

– Затем, что я хочу осмотреться, пока ребятишки не вселились обратно.

– Как скажешь, Джо.

Я присел на нижней ступеньке и заглянул в дверной проем. В столовой спиной ко мне стояли двое. Я узнал того, что повыше, – вернее, узнал его коричневый бомбер. Колборн. Тот, что пониже, был в синей стеганой куртке и узловатом желтом шарфе, почти наверняка связанном вручную. Из-за копны непослушных пылающе-рыжих волос казалось, что голова у него горит. (Звали его, как я в итоге узнал, Нед Уолтон.) Он перекатился с носка на пятку, осмотрелся.

– Что ищем, шеф?

– Не зови меня шефом, – со вздохом ответил Колборн; было понятно, что он не впервые отдает этот приказ. – Я не шеф. И ничего не трогай.

Уолтон пошел к окну, на ходу стащил перчатки, зубами за кончики пальцев, и сунул их в карман. Я прикинул, видно ли причал оттуда, где он стоит.

Уолтон: У них раньше студенты погибали?

Колборн: Танцовщица с собой покончила, лет десять назад. Узнала, что не прошла на четвертый курс, ушла к себе в комнату и вскрыла вены.

Уолтон: Господи боже.

Колборн: Я ее тут видел. Хорошенькая. Как будто из бумажной салфетки вся. Журналисты бесновались, обвиняли школу, что «доводит студентов до отчаянного состояния».

Уолтон: И с этим парнишкой то же самое?

Колборн развернулся на месте, уперся руками в бока; лицо у него было собранное и задумчивое.

– Нет, он, как я понял, был звездой. Видел в городе здоровенные красные афиши? «Я – Цезарь»?

– Да.

– Так это он.

– Стремный чувак.

Колборн кивнул.

– Ребятишки об этом ни гу-гу, но есть ощущение, что не все его любили.

– Даже так? – спросил Уолтон, подняв рыжую бровь.

– Именно.

Уолтон нахмурился, глядя на Колборна.

– Так мы поэтому здесь? – спросил он. – Я думал, постановление есть – несчастный случай.

– Ага. – По лицу Колборна пробежала тень. – Есть.

– Ладно, – сказал Уолтон с вопросительным подъемом интонации. Он прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. – Введи меня в курс.

Колбор шагнул вперед, глядя на пол.

– Дней десять назад, – сказал он, – четверокурсники и разные другие студенты с театрального были на спектакле в корпусе изящных искусств. – Он махнул рукой в сторону КОФИЯ, на северо-восток.

Я сел на пятки, схватившись одной рукой за стену, чтобы удержать равновесие. Дышал я носом, часто и мелко, холодный воздух жег мне легкие. Колборн все шел, осторожно ставя одну ногу перед другой, обходил комнату по широкой дуге.

– Спектакль закончился где-то в десять тридцать, – продолжал он, – и ребятишки пошли сюда, через лес, тут уже вовсю шла вечеринка. Музыка, танцы, наркота, бухло. Ричард засел в библиотеке с бутылкой скотча.

– Если он звезда, то чего прятался?

– А вот этого мне, похоже, никто и не хочет рассказывать. Он был не в духе, тут все соглашаются, но из-за чего? Один из третьекурсников предположил, что у него были проблемы с девушкой.

– А кто у нас девушка?

– Мередит Дарденн, тоже с четвертого.

– Откуда я знаю эту фамилию?

– Ее семья делает те понтовые часы. Могли бы весь город купить, если бы захотели.

– Думаешь, поэтому никто на нее не указал?

Колборн пожал плечами:

– Не скажу. Но они, судя по всему, разругались и подрались на глазах у всех, а к концу вечера она уже обжималась с другим.

Уолтон тихо, зловеще присвистнул. Я подался вперед, упершись ладонями в колени. Кровь рванулась у меня из конечностей и груди вверх, зашумела в ушах.

Уолтон: И с кем же?

Колборн: Они не хотели говорить, но кто-то шепнул про Оливера Маркса. Он тоже с четвертого. Сказал, что пошел с ней наверх, но, если ему верить, они просто «разговаривали».

Уолтон: Непохоже.

Колборн: Ты еще девочку не видел. Даже не понимаешь, насколько непохоже.

Уолтон хмыкнул.

– А она что об этом говорит?

– Ну, их рассказы совпадают, – ответил Колборн. – Она говорит, что они пошли в ее комнату, разговаривали, а потом Ричард поднялся и попытался выломать дверь. Они его не пустили, и он в конце концов куда-то умчался сам не свой. И вот тут начинается туман.

– Что за туман?

Колборн остановился лицом к Уолтону, нахмурился, как будто его замешательство раздражало его самого.

– Примерно в то же время – а никто толком не может сказать, сколько было времени, – расходятся почти все, кроме четверокурсников. Ричард срывается из-под двери своей девушки – она там, возможно, кувыркается с кем-то из общих друзей, или они просто разговаривают, – хватает бутылку «Гленфиддика» и выходит из дома. Он уже пьян – в пьяном виде он агрессивен, тут тоже все согласны, – и вот он вываливается во двор, где его двоюродная сестра разговаривает с Джеймсом Фэрроу.

Уолтон: Тоже с четвертого?

Колборн: Сосед Маркса по комнате. Они живут наверху, на чердаке.

Уолтон: Так, и что дальше?

– Рен – сестра – пытается урезонить Ричарда, но он ее «отшвыривает». Слова Фэрроу. Когда я его спросил, что это значит, он замолк. Вот я и думаю, не пустил ли Ричард в ход кулаки, раз никто из них за ним не пошел. Как бы то ни было, Фэрроу остается с сестрой, а Ричард скрывается в лесу.

Лицо Колборна помрачнело, густые брови нависли над глазами.

– Никто его больше не видит, пока на следующее утро Александр Васс – тоже с четвертого, последний – не спускается на причал покурить и не находит его в воде. Итого, у нас примерно три часа, когда мы не знаем, где Ричард был и что делал.

Они оба помолчали, глядя в узкое окно. День снаружи заливало жесткое белое солнце, никак не смягчавшее пронизывающий холод.

– А эксперт что говорит? – спросил Уолтон.

– Ну, сильный удар по голове, но она не может сказать, чем именно. Изначально мы предположили, что он и был причиной смерти.

Уолтон наморщил лоб.

– А что, нет?

– Нет.

Колборн тяжело выдохнул, его плечи чуть опустились.

– Он был жив, когда упал в воду. Жив, но или без сознания, или слишком оглушен, чтобы перевернуться. Что бы это ни было, оно его ударило прямо в лицо, травма серьезная, но не смертельная.

– А от чего он тогда умер?

– Утонул, – ответил Колборн. – В каком-то смысле. Захлебнулся собственной кровью.

Я отвернулся от двери, прислонился к стене. Голова у меня кружилась, пульс бился слабо и далеко, и я подумал, каково это: воздуха все меньше, жизнь утекает в воду вокруг тебя, а твоя кровь, густая, как разлившаяся нефть, заползает во все пустоты, пока не поднимается к глазам и весь мир не делается алым. Удушье. Отказ всех систем. Провал в темноту.

Из соседней комнаты донесся резкий, внятный голос Колборна:

– Не складывается. Что-то мы упускаем.

– Бутылку от виски нашли?

– В лесу, примерно в четверти мили от причала. Думали, может, его бутылкой и ударили, но она целая. Пустая, целая, крови нет, отпечатки только его. Так что он, черт возьми, делал с трех утра до шести?

– Это время смерти?

– Точнее эксперт определить не смогла.

Они какое-то время помолчали. Я не смел шелохнуться в своем укрытии.

– Что думаешь? – в конце концов спросил Уолтон.

Колборн негромко раздраженно хмыкнул. Я потихоньку подался вперед, пока снова его не увидел; он качал головой, прикусив язык.

– Молодежь эта, – сказал он. – Четвертый курс. Не верю я им.

– Почему?

– Они же, мать их, актеры, – ответил Колборн. – Могут врать, как дышат, а как поймешь?

– Ох ты ж.

Они опять замолчали.

Потом Уолтон спросил:

– Что будем делать?

– Последим. Подождем, пока кто-нибудь не расколется. – Он обвел взглядом пустую столовую. – Вшестером в этой норе, рядом никого? Долго ждать не придется.

Полы заскрипели – они пошли в кухню.

– Ставлю на сестру, – сказал Уолтон.

– Может, и так, – ответил Колборн. – Посмотрим.

– Куда сейчас?

– Хочу дойти до того места, где нашли бутылку, посмотрю, может, пойму, как Ричард оттуда попал на причал.

– Ладно, а потом?

– Не знаю. Зависит от того, найдем ли мы что.

Уолтон что-то ответил, но его голос уже настолько отдалился, что я не расслышал. Шаркнув, за ними с глухим стуком закрылась дверь. Я сполз на пол, у меня обмякли ноги, словно в них не было костей. Огромная тень Ричарда встала у меня в мозгу, и если бы я мог говорить, то сказал бы ему:

– Был у тебя досуг в свой смертный час / Разглядывать, что скрыто в глубине?

На что он в моем воображении ответил:

– Казалось, был; я часто порывался / Дух испустить, но все поток ревнивый / Не позволял душе моей уйти, / Чтоб отыскать пустой просторный воздух.

– И ты от этой муки не проснулся?[58] – спросил я.

Он наконец бросил Шекспира и просто сказал:

– Нет.

Сцена 12

Первый день занятий прошел удивительно тихо. Рен не появилась, а Мередит приехала в понедельник так поздно, что никто из нас ее не видел, и ей разрешили поспать во вторник. Поскольку пришли только мальчики и Филиппа, преподаватели просто рассказали, что нас ждет в коротком семестре между Днем благодарения и Рождеством: «Ромео и Джульетта», начало занятий фехтованием и отрывки к семестровым экзаменам.

Вечер застал нас в библиотеке Замка (которую я накануне усиленно приводил в порядок). На столах громоздились ручки, карандаши, маркеры, блокноты и винные бокалы. В камине полыхал огонь, озарявший всю комнату, но холод он прогнал не полностью. Мы с Филиппой сидели с ногами на диване, лицом друг к другу, укрывшись толстым шерстяным одеялом. У меня уже час назад начали слипаться глаза, и я наконец позволил им закрыться. Наверное, я бы уснул, если бы не постоянное движение левой ступни Филиппы, качавшейся возле моей ноги, когда Филиппа писала.

Слова нового отрывка катались у меня между ушей, бессвязные и беспорядочные, еще не выстроенные в ряд и не затверженные на память. Мне дали нечто на удивление мощное – пламенную речь Филиппа Бастарда перед боем, из «Короля Иоанна»:

Величества, послушайте меня:

На время подружитесь и совместно

Острейшие направьте злодеянья

На этот город – а его разрушим,

Идите друг на друга в свой черед

И режьте всех, пусть черт их поберет[59].

Сел я, когда раздался голосок:

– Привет. Прошу прощения за опоздание.

– Рен! – Джеймс взлетел из кресла.

Она стояла в дверях, глаза у нее были сонные и усталые, на плече висела дорожная сумка.

– Мы думали, ты не вернешься, – сказал Александр, нехорошо глянув в коридор, в сторону комнаты Мередит.

– Я вас достала? – спросила Рен, пока Джеймс снимал у нее с плеча сумку и ставил ее на пол.

– Нет, конечно. Как ты? – Филиппа поднялась, заранее раскинув руки.

Рен вплыла в объятия и крепко обхватила Филиппу за талию.

– Уже лучше.

Я следом за Филиппой поднялся с дивана и, на мгновение исполнившись глупой нежности, обнял их обеих.

– И нам.

Александр фыркнул.

– Нет, серьезно? – сказал он. – Обнимашки? Мы теперь это практикуем?

– Заткнись, – сказала Рен, прижимаясь щекой к плечу Филиппы. – Не надо все портить.

– Хорошо.

В следующую секунду длинные обезьяньи руки Александра сжали всех нас, а потом подключился и Джеймс. Мы потеряли равновесие, качнулись, попавшая в западню Рен хохотала в сердце нашего живого узла. Этот звук сотряс нас всех, прошел насквозь, от тела к телу, текуче, как дуновение теплого воздуха.

– Это что еще такое?

Я взглянул поверх голов в сторону коридора.

– Мередит.

Она стояла в дверях, босиком, чисто умытая, в легинсах и длинной футболке, которая, я был почти уверен, когда-то принадлежала Ричарду. Волосы у нее были всклокочены, взгляд затуманенный и бестолковый. Я с аэропорта ее не видел, и у меня немножко сбилось дыхание.

Мы расцепились, кучка распалась, каждый отступил на полшага, и из середины показалась Рен. Суровое лицо Мередит смягчилось.

– Рен.

– Я.

Она слабо улыбнулась.

Мередит заморгала, неверными ногами вошла в комнату и воткнулась в Рен. Они обнимались, хохотали, норовя упасть – мы с Филиппой едва успели их поймать, пока они не сшибли кофейный столик.

Когда мы все снова стояли на ногах, чувствуя, как горят ушибленные локти и отдавленные ноги, Мередит отпустила Рен и сказала:

– Ты как раз вовремя. Утешься. Тебе всегда мы рады[60].

Филиппа: Ты, наверное, на ногах не стоишь. Когда ты вылетела из Лондона?

Рен: Вчера утром. Я бы с радостью послушала, как прошел День благодарения, но не хочу никого обидеть, уснув в процессе.

Александр: Не глупи. Ступай в постель; тебе потребен отдых[61].

Джеймс: Где твой чемодан?

Рен: Внизу. Сил пока нет его тащить.

Джеймс: Я принесу.

Рен: Может, не надо?

– Пусть идет, – сказала Мередит, отводя волосы Рен со лба. – Ты посмотри на себя, тебя саму бы кто отнес.

– Идем, – сказала Филиппа. – Я тебе помогу устроиться.

Они вдвоем скрылись в коридоре, а Джеймс исчез на лестнице. Александр сонно улыбнулся и произнес:

– Вся шайка в сборе.

Он лениво перевел взгляд с меня на Мередит, и его улыбка погасла. Казалось, вся мягкость Мередит покинула комнату вместе с Рен, и она стояла, глядя на меня твердо и непоколебимо.

– Ладно, – сказал Александр. – Пойду я, пожалуй, курну на ночь.

Он плотно обернул шею шарфом и вышел, тихонько насвистывая «Тайных любовников». (Я прикинул, не броситься ли за ним и не спихнуть ли его с лестницы.)

Мередит снова стояла в позе фламинго, упершись ступней в колено. Даже это в ее исполнении выглядело изящно. Я не знал, куда деть руки, поэтому сунул их в задние карманы, вышло как-то слишком обыденно.

– Как Нью-Йорк? – спросил я.

– Ну, знаешь, суета, беготня, – сухо ответила она. – Парад был.

– Ясно.

– А как Огайо?

– Отстой, – сказал я. – Как всегда.

То, что я мог приехать в Нью-Йорк и не приехал, так тяжело висело между нами, что упоминать об этом не было нужды.

– Как твои? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответила она. – Всего разок видела Калеба, а остальные все в Канаде.

– А.

Я представил, как она бродит по пустой квартире и нечему ее отвлечь от мыслей о смерти Ричарда. Каникулы у нас, кажется, прошли довольно похоже: часами читали и таращились в потолок, никакой связи с родными, такими незнакомыми, что они могли бы принадлежать к другому биологическому виду. Конечно, мне выпала нежданная удача, приехал Джеймс, а ей повезло меньше. Невозможное извинение приклеило мой язык к нёбу.

Мередит сложила руки на груди:

– Я пошла ложиться, если тебе нечего сказать.

Нечего. Я отчаянно хотел, но в голове было пусто. Поразительно, насколько часто человека, который так любил слова, эти слова и подводили.

Мередит ждала, глядя на меня, а когда я промолчал, маска равнодушия у нее на лице на мгновение треснула, и я увидел под ней тихое разочарование.

– Ладно, – сказала она. – Тогда спокойной ночи.

– Я… Мередит, подожди.

– Что? – устало, без выражения спросила она.

Я переступил с ноги на ногу, неуверенно, нетвердо, проклял свое косноязычие.

– Ты… э-э… хочешь спать одна?

– Не знаю, – ответила она. – Ты хочешь спать со мной или все-таки предпочтешь с Джеймсом?

Я отвел взгляд, надеясь, что она не заметит, как у меня теплеют щеки. Когда я снова посмотрел на Мередит, она качала головой, и один уголок рта у нее был чуть вздернут; что-то среднее между жалостью и презрением. Она не стала ждать ответа – просто развернулась и пошла обратно по коридору. Я смотрел ей вслед, приводы в моем мозгу жужжали и выдавали ничтожные, неуместные ответы, а потом она ушла, и что-либо говорить стало поздно.

Я помыкался у камина, решая, не пойти ли за ней – вломиться к ней в комнату, прижать к стене и целовать, пока она не задохнется до того, что не сможет выговорить всегдашние злые слова, – или просто вернуться в Башню и попытаться уснуть. Для первого я был слишком труслив, для второго – слишком взбудоражен. Выбрать, как поступить, я не смог, поэтому просто взял куртку.

Ночь оказалась такой холодной, что воздух за порогом словно бил по лицу. Я пошел сквозь лес, подняв плечи, чтобы не замерзли уши, высматривая корни и камни, о которые мог споткнуться в темноте. До причала я дошел, почти не понимая, где нахожусь. Ноги сами вынесли меня туда, словно он был тем самым местом, куда логичнее всего пойти. Озеро лежало в ночи, черное и неподвижное, как зеркало, безупречно отражая поверхностью пять сотен звезд. Луны не было – только кружок пустоты в звездном поле, там, где должна быть луна. На мостках в одиночестве сидел Александр, болтая над водой ногами.

Я дошел до конца мостков и остановился у него за спиной. Наверное, он слышал мои шаги, но никак не отреагировал, просто сидел и смотрел на озеро, сжав коленями руки.

– Можно с тобой посидеть? – спросил я, выдохнув облачко слов.

– Конечно.

Я сел рядом, какое-то время мы молчали.

– Дунешь? – в конце концов спросил он.

– Да, не помешает.

Он не глядя сунул руку в карман, потом протянул мне косяк и зашарил в поисках зажигалки. Чиркнул, ожил огонек, я вдохнул глубоко, как только мог, опалив дымом горло.

– Спасибо, – сказал я после второй затяжки и протянул косяк обратно.

Он кивнул, не обернувшись.

– Как прошло?

Я понял, что он о моем разговоре с Мередит.

– Не очень.

Мы довольно долго сидели молча, дым и наше дыхание вились и перемешивались, уплывая прочь над водой. Я пытался выбросить Мередит из головы, но безопасного способа отвлечься не было. Во всех уголках моего мозга жались на четвереньках сомнения и страхи, готовясь прыгнуть и вонзить в меня зубы, стоило дать малейший повод.

– Колборн приходил в Замок, – сказал я, вовсе не собираясь этого говорить.

Я никому не рассказывал, что подслушал, но знание это было опасным, и я не мог себе его доверить.

– Когда? – спросил Александр.

– Вчера.

– Ты с ним говорил?

– Нет, но слышал, как он разговаривал с другим копом. Рыжий такой, помоложе. Раньше его не видел.

Александр глотнул дым, и тот вышел у него из ноздрей отчетливо по-драконьи.

– О чем говорили? – неуверенно спросил он; по интонации можно было предположить, что он на самом деле не хочет этого знать.

– Обо всем… этом. – Я широко махнул рукой, обводя озеро, причал и нас обоих.

– Думаешь, он что-то подозревает? – спросил Александр.

Тот, кто знал его хуже меня, не услышал бы в его голосе страха.

– Он знает, что мы соврали. Просто не знает о чем.

– Черт.

– Ага.

Он затянулся, и кончик косяка вспыхнул оранжевым, единственный яркий уголек в тоскливой иллинойсской глуши. Оставалась только пяточка. Александр протянул окурок мне; я в последний раз затянулся и загасил его.

– Что будем делать?

– Думаю, ничего, – сказал Александр, и это пустое слово «ничего» заставило меня сжать в карманах кулаки. – Придерживаться нашей истории. Пытаться не поехать крышей.

– Надо сказать остальным. Он просто ждет, когда кто-то из нас оступится.

Он покачал головой.

– Если узнают, начнут чудить.

Я погрыз губу, прикидывая, насколько на самом деле велика опасность. Вспомнил, как столкнулся в ванной с Джеймсом в ночь вечеринки. Мы словно заключили без слов какой-то договор и ни с кем об этом не говорили. Так, незначительная мелочь. Но при мысли о том, что, возможно, тайны есть не только у нас, сердце мое заколотилось чуть быстрее. Если мы врем друг другу так же, как врем Колборну… – Я не смог закончить мысль.

– Как думаешь, что с ним случилось? – спросил я. – После того как он ушел из Замка.

– Не знаю, – Александр понял, о ком я. – Не верится, что он просто бродил по лесу.

– А ты сам где был?

Он покосился на меня и спросил:

– А что?

– Просто любопытно. Я не знаю, что было после того, как я, эм, ушел наверх.

– Если я тебе скажу, ты должен пообещать, что не проболтаешься.

– Почему?

– Потому что, в отличие от тебя, – высокопарно произнес он, – я не целуюсь так, чтобы об этом знала вся школа.

Со смесью любопытства и раздражения я сказал:

– С кем ты был, балбес?

Александр отвернулся с довольной улыбочкой.

– С Колином.

– С Колином? Не думал, что ему мальчики нравятся.

Александр улыбнулся шире, показав острые собачьи зубы.

– Он тоже не думал.

Я нехотя рассмеялся – две минуты назад казалось, что это невозможно.

– Зовите самого старшего пристава – мы тут раскрыли опаснейший случай любодейства, каких не знавала общественность![62]

– Кто бы говорил.

– Да иди ты, – сказал я. – Это она начала.

– Само собой. Без обид, Оливер, но начинать что-то – не твоя манера.

Я покачал головой, веселье мое слегка подпорчивала остаточная горечь после разговора с Мередит.

– Вот я дурак.

Александр: Если тебе от этого будет лучше, я бы поступил так же.

Я: Да ты вообще кто?

Александр: В смысле секса я – амфибия.

Я: Большей жести я в жизни не слышал.

Александр: А тебе бы не повредило попробовать.

Я: Спасибо, на этот год катастроф в сексе мне достаточно.

Я вздохнул, взглянул вниз, на свое отражение в воде. Лицо казалось каким-то незнакомым, я прищурился, пытаясь понять, что изменилось. Понимание ударило меня, как прямой в живот: сейчас, когда мои темные волосы были взлохмачены сильнее обычного, а голубые глаза из-за слабого света звезд ушли в тень, я почти напоминал Ричарда. На одно тошнотворное мгновение он уставился на меня со дна озера. Я резко вскинул голову.

– У тебя все нормально? – спросил Александр. – Мне на секунду показалось, что ты собираешься туда броситься.

– Ой. Нет.

– Хорошо. Не надо. – Он поднялся на ноги. – Пошли. Холодина жуткая, а я тебя тут одного не оставлю.

– Ладно.

Я встал, стряхнул с колена пепел.

Александр засунул руки поглубже в карманы и всмотрелся в темноту, покрывавшую противоположный берег.

– Я как раз возвращался от Колина, – сказал он, и казалось, это случайная реплика, пока он не продолжил, – когда нашел его. Спустился сюда покурить… а он там. Я даже не подумал проверить, вдруг он живой, он казался абсолютно мертвым. Наверное, он меня не слышал.

Я не понимал, почему он мне это рассказывает. Возможно, он каждое утро заново переживал то жуткое мгновение, свою находку, так же как я чувствовал, как у меня все обрывается в животе, и оказывался по горло в воспоминаниях почти каждый раз, когда закрывал глаза.

– Но знаешь, что было странно? – сказал Александр.

– Что?

– В воде кровь была, а на мостках не было.

Я посмотрел под ноги. Чистое сухое дерево, выцветшее за годы до костяного оттенка от ветра, солнца и воды. Ни капли красного. Ни единого пятна.

– И что?

– У него лицо было разбито. Если он ударился головой и упал в воду… обо что он ударился?

Окурок нашего косяка тлел на самом краю мостков. Александр спихнул его носком ботинка. От точки падения разбежалась рябь, искажая отражение неба, так что звезды закачались и замигали, то пропадая, то появляясь.

– Я все думаю про птицу. – Я не хотел этого говорить.

Это было что-то вроде тика, непреодолимое побуждение, словно я смогу выбросить этот образ из головы, если слова слетят с моего языка.

Александр непонимающе покосился на меня.

– Какую птицу?

– Из «Гамлета». Он мне ее напомнил.

– А, – отозвался Александр. – Не уверен, что вижу его воробьем. Воробей слишком… хрупкий.

– А какая он тогда птица?

– Не знаю. Такая, которая врезается в окно, пытаясь наброситься на свое отражение.

Теперь была моя очередь странно на него посмотреть, но едва мы встретились глазами, мне захотелось рассмеяться. Я пришел в ужас, потом понял, что Александр тоже едва сдерживается.

– О боже, – сказал я, покачав головой.

Александр наконец перестал задерживать дыхание и тихонько хихикнул.

– Когда мы стали такими чудовищами?

– Может, мы всегда ими были?

Он пожал плечами, посмотрел, как мерцает и тает белое облачко его смеха. Казалось, вместе с облачком исчезло и его хорошее настроение, и когда он снова заговорил, голос у него был напряженный.

– Или, может, у Ричарда научились, – сказал он.

Это испугало меня больше, чем Колборн.

Сцена 13

Неделю спустя мы пришли в кафетерий завтракать и обнаружили, что он гудит от праздничного волнения. За всеми столами распечатывали приглашения, болтали о рождественской маске – которая должна была состояться, как обычно, вопреки недавним событиям. Суета неожиданно освежала после склоненных голов и натянутых, неулыбчивых лиц, которые мы наблюдали несколько недель.

– Кто хочет сходить за почтой? – спросил Александр, со всегдашним упоением зарываясь в груду хашбраунов. (Филиппа угрозами подняла его с постели, утверждая, что если он и дальше не будет регулярно питаться, то просто растворится в воздухе.)

– А толку? – спросил я. – Мы же знаем, что там.

Филиппа подула на свой кофе и сказала:

– Не думаешь, что в этом году может быть несколько иначе?

– Не знаю. Как-то кажется, что все стараются вернуться к нормальной жизни.

– И слава богу, – сказал Александр. – Достало, что все пялятся.

– Могло быть хуже. – Рен гоняла яичницу по тарелке, вместо того чтобы есть. Она выглядела худой и замученной, словно не ела уже несколько дней. – Все так и смотрят в сторону или сквозь меня, как будто меня нет.

Мы немо сидели в тишине, – избегая смотреть в глаза друг другу и на пустой стул Ричарда, – а студенты вокруг продолжали болтать о маске, о том, что наденут и как роскошно будет украшен бальный зал. Заклятие изоляции разрушилось, когда у края нашего стола возник Колин, опустив руку (никто, кроме меня, этого не заметил) на спинку стула Александра.

– Доброе утро, – сказал он и нахмурился. – У вас все в порядке?

– Да. – Александр довольно яростно наколол на вилку сосиску. – Так, подумываем, не устроить ли нам у себя в Замке колонию прокаженных.

– Пялятся, да? – спросил Колин, озираясь, словно не заметил, на каком расстоянии все держатся от нашего стола.

– Вуайеристы недоделанные, – сказал Александр и перекусил сосиску пополам; его зубы лязгнули, как гильотина. – Что привело тебя к нам в изгнание?

Колин показал знакомый конверт, маленький, квадратный, сбрызнутый спереди черным почерком Фредерика.

– Вам прислали распределение на РиДж, – сказал он. – Подумал, что вы захотите узнать.

– Вот как? – Александр развернулся на стуле, чтобы поглядеть в другой конец зала, где стояли наши почтовые ящики.

– Хочешь, принесу?

– Нет, не надо. – Мередит отодвинула стул и бросила салфетку на сиденье. – Мне нужна еще кружка кофе. Я схожу.

Она вышла из-за стола и направилась через зал; все машинально от нее отстранялись, словно боялись, что ее несчастье заразно. Меня кольнуло злостью и волнением (одно без другого я больше ощутить не мог; после смерти Ричарда их трудно было различить), я разорвал ломтик бекона пополам и продолжил крошить его в ничто. Я и не понимал, что ни на кого не обращаю внимания, пока Филиппа громко не произнесла:

– Оливер?

– Что?

– Ты бекон мучаешь.

– Прости, не хочу есть. Увидимся на занятиях.

Я встал и понес тарелку в кухню. Бросил в бак, не потрудившись соскрести объедки, и вышел. Мередит все еще рылась в почтовых ячейках, собирала наши письма. Я в ярости уставился на сидевших за столом неподалеку лингвистов, которые на нее пялились, пока они снова не склонились над своими тарелками, горячо зашептавшись по-гречески.

– Мередит, – сказал я, подойдя так близко, что меня не мог услышать никто, кроме нее.

Она подняла взгляд, равнодушно посмотрела мне в лицо и отвернулась обратно к ячейкам.

– Да?

– Слушай, – без колебаний начал я. Мое раздражение на студентов вокруг каким-то образом сделало меня смелее обычного. – Прости за вчерашнее, прости за День благодарения. Я первый признаю, что не понимаю, что между нами происходит. Но я хочу разобраться.

Она перестала рыться в ячейках, ухватившись за край той, на которой было написано «Стерлинг, Рен». Рядом с ней была ячейка Ричарда, пустая. Его имя не сняли. Я заставил себя отрешиться от этого и смотреть на Мередит. Лицо у нее было непроницаемое, но она по крайней мере меня слушала.

– Может, нам пойти выпить или еще что? – спросил я, склоняясь к ней поближе. – Только мы. У меня мысли путаются, когда все пялятся, как будто мы какое-то реалити-шоу.

Она скрестила руки на груди, скептически произнесла:

– Типа свидание?

Я не знал верного ответа.

– Наверное. Не знаю. Разберемся на месте.

Ее лицо смягчилось, и я в который раз поразился, какая она красивая.

– Ладно. Пойдем выпьем.

Она сунула мне пару конвертов и оставила у почтовых ящиков одного; я смотрел ей вслед, как дурак. Только через пару секунд до меня дошло, что лингвисты в отсутствие Мередит уставились на меня. Я вздохнул, сделал вид, что не замечаю их, и открыл первый конверт. Почерк на нем был размашистым и петлистым, совсем не похожим на тесные наклонные буквы Фредерика. Клапан удерживала синяя шелковая ленточка с восковой печатью, на которой стоял герб Деллакера. Я просунул под нее пальцы и открыл конверт. Записка была короткая, такая же, как в предыдущие три года, только дата другая.

Вас сердечно приглашают на ежегодную

РОЖДЕСТВЕНСКУЮ МАСКУ

Пожалуйста, прибудьте в бальный зал Джозефины Деллакер между 8 и 9 часами вечера в субботу, 20 декабря.

Маска и вечерний туалет обязательны.

Второй конверт был поменьше и без украшений. Я разорвал его, быстро пробежал письмо.

Пожалуйста, будьте в бальном зале в 8:45 вечера 20 декабря.

Подготовьте акт I, сцены 1, 2, 4 и 5; акт II, сцену 1.

Вы играете Бенволио.

Пожалуйста, явитесь в костюмерную в 12:30 15 декабря для примерки.

Пожалуйста, будьте в репзале в 15:00 16 декабря для постановки боя.

Не обсуждайте это с однокурсниками.

Я вышел из кафетерия, не возвращаясь к нашему столу. Мое место занял Колин. Конверты были вскрыты, и все посматривали друг на друга, гадая, что кому написал Фредерик. Я впервые решил, что не так уж хочу знать.

Сцена 14

В зимнем семестре у нас было такое беспорядочное расписание, что мы с Мередит только пять дней спустя улучили минутку, чтобы сбежать из Замка. Джеймс, Рен и Филиппа заперлись по своим комнатам – скорее всего, учили текст; у нас не хватало времени сделать все как надо, – а Александр исчез еще в начале вечера (наверное, подумал я, он с Колином, но оставил эту гипотезу при себе). Из-за РиДж и работы над отрывками к экзамену все мы были непривычно на взводе. Перспектива спокойно посидеть и выпить выглядела волшебно привлекательной, но, придерживая дверь бара для Мередит, я не был уверен, есть ли у нас на это время.

Я ожидал, что в заведении будет почти пусто, учитывая, какой сегодня день (воскресенье) и сколько нам нужно всего сделать до двадцатого (уму непостижимо). Но в «Свинской голове» неожиданно оказалось битком, наш всегдашний стол был занят стайкой философов, которые громко спорили о том, насколько важна привычка Евклида из Мегары переодеваться женщиной.

– Что они все тут делают? – спросил я, пока шел за Мередит к столику в другой части зала. – Им что, ничего не задали на дом?

– Задали, но им не нужно в придачу заучить половину пьесы, – сказала она. – У нас несколько искаженное восприятие.

– Наверное, – ответил я. – Давай принесу нам выпить.

Она села и сделала вид, что изучает коктейльную карту (как будто мы ее не знали наизусть), пока я двинулся к бару, огибая стулья и табуреты. Парень справа – кажется, третьекурсник с хореографического – нехорошо на меня покосился, когда я попросил пинту и водку с содовой и лимоном. Покачал головой, когда я расплачивался, и, не произнеся ни слова, поднес стакан к губам.

– Спасибо, – пробормотал я, обращаясь к бармену, и понес бокалы через зал, стараясь не облиться, пока уклонялся от вытянутых ног, ножек стульев и мокрых пятен на полу.

Мередит с благодарностью приняла водку и высосала половину, прежде чем мы хоть что-то друг другу сказали.

Разговор складывался на удивление неловко. Мы отпускали поверхностные, глупые замечания по поводу своих отрывков и грядущей маски, каждую секунду остро сознавая, что мы на самом деле не одни. Наш столик был третьим в ряду из пяти, и группки, сидевшие по обе стороны от нас, подозрительно притихли, когда мы уселись. (Я заметил, что там были в основном девушки, все из Деллакера. Девушки всегда так шептались? Я не мог понять, это что-то новое или я просто раньше этого не замечал. Надо признать, я никогда не стоил перешептываний.) Мередит допила, и я ухватился за возможность сходить за вторым коктейлем. Пока дожидался, прикидывал, не взять ли себе что-то покрепче. Я невольно гадал, насколько иначе мог бы сложиться вечер, если бы нам удалось на самом деле побыть наедине, и решил, что, если все и дальше пойдет так ужасно, предложу ей допить и вернуться в Замок, где, по крайней мере, можно было запереть дверь или уйти в сад и дышать посвободнее.

Когда я пришел обратно, Мередит улыбнулась мне с явным облегчением.

– Как-то дико сидеть не за нашим столом, – сказал я. – По-моему, я ни разу не сидел в этой части зала.

– Мы давно не заходим, – ответила она. – Наверное, утратили первоочередное право.

Я обернулся взглянуть на философов, которые по-прежнему обсуждали возможную гомоэротическую одержимость Евклида Сократом. (По мне, принимали желаемое за действительное.)

– Могли бы его вернуть, – сказал я. – Если бы собрались здесь все вместе, можно было бы пойти на приступ.

– Нужно будет это устроить, – она снова улыбнулась, но улыбка вышла неуверенная.

Ее рука лежала на столе, и в порыве редкой отваги я потянулся и положил свою поверх. Четыре ее пальца обхватили два моих.

– У тебя все в порядке? – спросил я театральным шепотом. – В смысле на самом деле в порядке.

Она помешала коктейль.

– Я стараюсь. Что бы там ни думали, меня тоже достало, что все пялятся. – Я невольно покосился на соседние столы. – Это прозвучит черство, но мне все равно. Я больше не хочу быть девушкой покойника и только.

Мне немедленно захотелось отпустить ее руку.

– А кем ты хочешь быть? – спросил я, не задумавшись. – Моей девушкой?

Она уставилась на меня, все чувства с ее лица стерло удивление.

– Что?..

– Я не дублер Ричарда, – сказал я. – Я не собираюсь выходить и играть его роль, раз он ушел со сцены. Я этого не хочу.

– Я тоже. Именно этого я как раз и не хочу. Господи, Оливер. – Глаза у нее были жесткие – зеленое бутылочное стекло, хрупкое, с острыми краями. – Мы с Ричардом разошлись. Он был скотиной, он измывался надо мной и над всеми остальными, и я с ним порвала. Теперь, когда его нет, об этом никто не хочет вспоминать, знаю, но ты-то.

Я понизил голос.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Я просто… может, потому что ты – это ты, то есть ты посмотри на себя… и я не понимаю. Почему я? Я никто.

Она отвернулась, крепко закусила нижнюю губу, словно старалась не расплакаться или не закричать. Рука ее под моей была вялой и холодной, словно больше не составляла единого целого с другими частями тела. За столами по обе стороны от нас прекратились вообще все разговоры.

– Знаешь, все говорят, что ты «милый», – медленно произнесла она; лицо у нее было напряженное и задумчивое. – Но это не то слово. Ты хороший. Такой хороший, что даже не понимаешь, какой ты хороший.

Она рассмеялась – грустно и как-то смиренно.

– А еще ты настоящий. Ты единственный из нас не играешь постоянно на публику, не просто исполняешь роль, которую Гвендолин выдала тебе три года назад.

Ее глаза снова встретились с моими, у губ так и держался эхом смех.

– Я не лучше остальных. Относись к девушке как к шлюхе, и она научится вести себя как шлюха. – Ее плечи чуть приподнялись, едва заметное пожатие. – Но ты ко мне относишься не так. А это все, чего я хотела.

Я крепко зажмурился, потом посмотрел в потолок. Единственное, куда можно было смотреть без опаски, единственное, откуда, я знал, на меня не уставятся пять пар чужих глаз.

– Мне очень жаль, – повторил я, жалея, что вообще заговорил, жалея, что мне не хватило ума сидеть с ней, дивиться тому, что она захотела со мной здесь посидеть, и не спрашивать почему.

Это было бы так легко, но легкости между нами нет и не будет. Если она хотела именно этого, мы сыграли ради этого в грязную игру. Из бара, от таращившихся студентов можно было уйти, но неважно, заперта ли дверь, – за нами наблюдает Ричард.

Казалось, Мередит скорее устала, чем сердится.

– Ну, мне тоже жаль.

– И куда это нас приводит? – спросил я, опасаясь вложить в этот вопрос слишком много надежды.

«Смелее, друг, – снова сказал мне Ромео, – не может рана быть серьезной».

– Не знаю. Никуда. – Она отняла руку. – Давай просто вернемся в Замок. Лучше там, чем здесь.

Я встал, в неловком молчании собрал наши пустые бокалы. Помог ей надеть пальто, задержал руку у нее на плече. Она, казалось, этого не почувствовала, но я услышал, как девушка за соседним столом пробормотала, обращаясь к остальным: «Ни стыда, ни совести».

Но когда я вышел вслед за Мередит в декабрьскую тьму, мое лицо и шея горели от стыда. В черном небе танцевали первые снежинки, и я вдруг понял: я надеюсь, что они обрушатся на землю миллионами, быстро схватятся и погребут под собой всё.

Сцена 15

Расписание наших семестровых чтений повесили на доске объявлений за задником в понедельник. Меня поставили первым, на то время, когда мы обычно репетировали, днем в среду; Рен шла за мной. Джеймс и Филиппа должны были читать в то же время в четверг, Александр и Мередит – в пятницу.

С вечера воскресенья до утра вторника шел густой снег: он изо всех сил старался исполнить бездумное желание, которое я загадал, выйдя из бара. Пальцы на руках и ногах у нас все время немели, щеки и носы были розовыми, бальзам для губ внезапно оказался ценным товаром. В среду Фредерик и Гвендолин завели нас в репзал, где гулял сквозняк, мы сбросили шарфы, куртки и перчатки и подверглись неистовым упражнениям на разогрев, которые выбрала Гвендолин.

Я с места в карьер начал читать, а Рен ждала в коридоре. «Я этим клячам роздыху не дал бы, / Пока опустошенье без оград / Их не оставит голыми, как воздух» заставило меня замедлиться, а сила образности позволила уже ровнее пройти до самого «Совет безумный – как он вам, монархи?», – где мне показалось, что нужно снова прибавить темпа. К концу я выдохся, но меня охватил странный подъем, я с облегчением на какое-то время стал кем-то другим, не собой – кем-то, кто скорее начнет войну, чем глянет в лицо своим отвратительным убогим демонам.

Фредерик и Гвендолин улыбались мне, оба – Гвендолин броской чертой своей темной зимней помады, Фредерик морщинистой скобочкой.

– Очень хорошо, Оливер, – сказала Гвендолин. – На подъеме немножко спешил, но очень хорошо вошел.

– На мой взгляд, все было крайне убедительно, – сказал мне Фредерик. – Это довод в пользу того, что ты отлично поработал.

– Спасибо, – сказал я.

– Остальные наши замечания найдешь завтра в почтовом ящике, – продолжала Гвендолин. – Но я бы на твоем месте не волновалась. Садись.

Я еще раз поблагодарил их, сел рядом с их столом и стал жадно пить воду из бутылки, стоявшей под моим стулом, пока ждал Рен. Гвендолин вызвала ее из перехода, и, когда Рен появилась, я встревожился, такой маленькой и хрупкой она казалась.

– Доброе утро, – произнесла она, и ее голос показался в гулком зале всего лишь эхом.

– Доброе утро, – отозвался Фредерик. – Как ты?

– Все в порядке, – ответила Рен, но я ей не поверил. Лицо и руки у нее были бледными, под глазами темные круги. – Немножко тяжело в такую погоду.

– Погода тяжелая, всех придавило, – сказала Гвендолин, подмигивая.

Рен попыталась засмеяться, но вместо этого глубоко закашлялась. Я обеспокоенно покосился на Фредерика, но за блеском его очков ничего не увидел.

– Что ты нам приготовила? – спросил он. – Леди Анну, так?

– Верно.

– Чудесно, – сказала Гвендолин. – Когда будешь готова.

Рен кивнула, встала потверже, в десяти шагах от стола. Я, нахмурившись, смотрел на нее с другой стороны, не понимая, напридумывал я или ее и правда трясет.

Рен:

Дай, Боже, чтобы тесный этот обруч

Из золота, что лоб мне окружит,

Каленым лег железом, выжег мозг!

Пусть миром будет мне смертельный яд,

И пусть умру я прежде, чем успеют

Сказать: «Храни, Всевышний, королеву!»[63]

Ее слова высоко и ясно звенели под сводчатым потолком, но еще они дрожали. Она отважно продолжала, от тяжести боли Анны ее маленькое тело сжалось и стало еще меньше – я не сомневался, что эту боль она чувствует остро, как свою собственную.

Рен:

«Будь проклят, я сказала, молодую

Меня ты сделал древнею вдовой!

Женись – пусть сторожит постель тоска;

И пусть свою жену – когда найдется

Безумная – заставишь ты рыдать,

Что жив, как ты меня рыдать заставил

О том, что господин мой милый умер!»

Ее голос сорвался, слишком резко, чтобы это можно было списать на актерскую игру. Она с силой ударила себя кулаком в грудь, но было это безмолвным выражением скорби или отчаянной попыткой сдвинуть то, что ее душило, я понять не мог. Гвендолин подалась вперед, озабоченно сведя брови. Но не успела она сказать ни слова, как Рен снова подала голос – запинающийся, надломленный и отрывистый. Она согнулась почти пополам, по-прежнему прижимая руку к груди, а вторую крепко вдавливая в живот. Я замер, так вцепившись в края стула, что у меня онемели кончики пальцев.

Рен:

И вот, могу проклятье повторить,

Так скоро сердце женское мое

Его речам медовым в плен сдалось

И на себя проклятье обратило,

Теперь глазам сомкнуться не дает,

Еще ни часа у него в постели…

Она прервалась, умолкла и зашаталась. Заморгала, пробормотала: «…сон». Я понял, что она сейчас упадет, но слишком поздно сорвался со стула, чтобы поймать ее прежде, чем она рухнула на пол.

Сцена 16

В Замок я вернулся спустя час, холод вгрызался мне в кости, даже когда я поднимался по лестнице. Я все еще дрожал (или, возможно, меня трясло, как Рен; симптом, не связанный с температурой на улице), когда вошел в библиотеку. Джеймс и Филиппа сидели на диване, уткнувшись носами в свои роли, пока не услышали мои шаги. На лице у меня, видимо, так и застыло потрясенное выражение, потому что оба они вскочили на ноги.

Филиппа: Оливер!

Джеймс: Что случилось?

Я попытался заговорить, но поначалу не издал ни звука: все заглушал грохот недавних воспоминаний, загромождавших мой мозг.

Джеймс схватил меня за плечи.

– Оливер, посмотри на меня, – сказал он. – Что?

– Рен, – ответил я. – Он просто… упала… посреди монолога.

– Что? – Джеймс говорил так громко, что я отшатнулся. – Что значит «упала»? С ней все хорошо? Где…

– Джеймс, дай ему сказать! – Филиппа оттащила его на шаг и произнесла уже мягче, но с тем же белым лицом: – Что произошло?

Я рассказал, перегружая монолог неловкими заминками и паузами, как Рен свалилась в репзале, как, бросив попытки привести ее в чувство, я подхватил ее с пола и со всех ног помчался в медпункт, а Гвендолин и Фредерик бежали следом, стараясь не отставать.

– Сейчас она стабильна, это все, что мне сказали. Она как раз открывала глаза, когда медсестры меня вытолкали. Остаться мне не разрешили.

Последнее я произнес извиняющимся тоном, обращаясь к Джеймсу.

Он открыл рот, без слов пошевелил губами, как человек, говорящий под водой, потом внезапно сказал:

– Мне нужно идти.

– Нет, подожди…

Я потянулся взять его за руку, но пальцы скользнули по рукаву. До Джеймса было уже не дотянуться, он шел к двери. Он бросил на меня единственный, полный боли взгляд, пытаясь сказать что-то, что я не успел уловить, потом отвернулся и побежал по лестнице. Когда он ушел, весь адреналин сразу улетучился из моего тела, и у меня подкосились ноги. Филиппа довела меня до кресла, но не ближайшего – не до кресла Ричарда.

– Просто посиди немножко спокойно, – сказала она. – Ты уже достаточно сделал.

Я схватил ее за запястья и слишком сильно сжал в необъяснимом приступе отчаяния. Рен посыпалась и ускользнула так быстро, что я не сумел ее поймать, а теперь и Джеймс пропал, выбежал за дверь, в ночь, как вода, утекающая у меня между пальцев. Я не хотел оставаться один и уж тем более не хотел выпускать из поля зрения еще одного друга, словно кто-то из нас мог просто исчезнуть. Филиппа опустилась на пол рядом с моим креслом и положила голову мне на колено; она молчала, просто смотрела на меня, пока моя нужда в ней не прошла.

Минут через десять я ее отпустил, но встать смог, только когда пришли Александр и Мередит. Я рассказал им, что произошло, уже более связно, и мы час просидели у камина, прижавшись друг к другу, почти не разговаривая, в ожидании новостей.

Я: Думаете, маска все-таки состоится?

Филиппа: Теперь ее уже не отменишь. Начнется паника.

Александр: Кому-то придется выучить ее роль. Никто и не узнает, что играть должна была она.

Мередит: Не знаю, как вы, а я до смерти устала от этих тайн.

Мы снова умолкли, глядя в огонь, и стали ждать.

Джеймс вернулся уже после полуночи. Александр повалился на бок на диване и уснул – лицо у него было серое, дышал он часто, – но мы с девочками не спали. Глаза у нас слипались, но мы не находили себе места. Услышав, как открылась входная дверь, мы все выпрямились, прислушиваясь к шагам на лестнице.

– Джеймс? – позвал я.

Он не ответил, но секунду спустя появился на пороге, со снегом в волосах. На щеках у него горели два ярких красных пятна, словно его нарумянила маленькая девочка, не знавшая меры.

– Как она? – спросил я, встав с дивана, чтобы помочь ему снять пальто.

– Меня к ней не пустили.

У него стучали зубы, слова дребезжали и буксовали.

– Что? – сказала Мередит. – Почему?

– Не знаю. Народ ходил туда-сюда, как на вокзале Гранд-Сентрал, а мне велели сидеть в коридоре.

– Кто там был? – спросила Филиппа.

– Холиншед, все медсестры. Привезли врача из Бродуотера. И полицейские были – тот тип, Колборн, и еще один, Уолтон.

Александр проснулся, когда вошел Джеймс, и я посмотрел прямо на него. Его губы сжались в мрачную твердую линию.

– Что они там делали? – спросил он, глядя на меня.

Джеймс тяжело упал в кресло.

– Не знаю. Мне не сказали. Только спросили, не знаю ли я, чем она в последнее время занималась.

– Ну, это переутомление, ведь да? – спросила Мередит. – Усталость. Она прошла через этот жуткий… опыт и вернулась сюда, а все ее обходят по дуге, и, сверх того, надо выучить пятьсот строк текста. Чудо, что мы еще на ногах стоим.

Я слушал вполуха. Слова Уолтона метались у меня в голове, как шарик пинбола: «Ставлю на сестру». Я тихо сел к столу, свернул пальто Джеймса и положил его на колени, надеясь, что на меня никто не обратит внимания. Держать в тайне от них то, что Колборн продолжает расследование, больше не казалось мне честным, и я сомневался, что смогу промолчать, если кто-нибудь спросит меня даже о чем-нибудь самом отвлеченном. Александр следил за мной, как ястреб, и когда я отважился поднять глаза и встретиться с ним взглядом, едва заметно покачал головой.

– Что будем делать? – спросила Филиппа, переводя глаза с Джеймса на Мередит.

– Ничего, – сказал Александр, прежде чем кто-нибудь из них успел заговорить, и мне захотелось спросить: Ты на все так отвечаешь?

Я задумался, сколькими способами он может использовать это слово и будет ли моя душа корчиться и сжиматься всякий раз, как он его произнесет.

– Будем вести себя как обычно, или нам начнут задавать всякие вопросы, на которые мы не хотим отвечать.

– Кто начнет? – спросила Мередит. – Полиция?

– Нет, – тут же ответил Александр. – Школа. Нас будут по одному таскать на сраные беседы, если мы начнем дергаться больше, чем сейчас.

– У нас есть причины дергаться, – сказала она. – Один однокурсник у нас погиб, вторая только что свалилась с каким-то нервным срывом.

– И как, по-твоему, это выглядит? – спросил Александр. – Я понимаю, нельзя делать вид, что нас это не задело, но если мы начнем себя вести, словно мы кого-то убили, все задумаются, а вдруг и правда?

– Мы его не убивали, – внезапно разозлившись, ответила Мередит.

Я опознал рефлекс: чувство вины начало брыкаться в ответ на предположение, слишком похожее на правду.

– Нет, конечно, нет, – сказал Александр, жаля каждым словом. – Мы просто дали ему умереть.

Тогда казалось, что эта разница очень важна. Но за следующие несколько недель, когда мы оправились от временного помешательства того утра, она понемногу становилась все менее и менее существенной. Слова Александра оборвали последнюю ниточку притворства. К тому времени мы уже знали так же хорошо, как и Ричард, что разницы не было никакой.

Александр встал, обвел всех гневным взглядом, хлопая себя по карманам.

– Мне надо покурить. Найдите меня, если будут новости.

Он резко вышел из комнаты, уже сунув в рот сигарету. Джеймс посмотрел ему вслед, потом сгорбился и уронил голову на руки. Филиппа села на подлокотник его кресла, положив ладонь ему на шею, и склонилась поближе, сказать что-то, что я не расслышал. Как только Александр ушел, Мередит взглянула на меня со смесью негодования и растерянности.

– С чего его понесло? – спросила она.

– Понятия не имею.

Сцена 17

Три дня спустя я остался в Башне один, готовился к маске и к нашему урезанному представлению «Ромео и Джульетты». Костюмеры одели нас в стиле, который сами описали как «carnevale кутюр»; насколько я понял, он не относился ни к какому конкретному историческому периоду, но требовал обилия бархата и золотого шитья. Я осмотрел свое отражение в зеркале, повернулся одним боком, потом другим. Походил я на мушкетера, но из самых ярких и обеспеченных. Короткий плащ, который мне выдали, висел на одном плече, поперек груди шла удерживающая его искрящаяся лента. Я смущенно ее подергал.

Джеймс и девочки уже ушли (кроме Рен, которая, насколько мы знали, все еще лежала в медпункте), да и у меня оставалось всего несколько свободных минут. Я попытался натянуть сапоги стоя, но быстро повалился на бок на кровать и завершил процесс уже там. Маска лежала на тумбочке, глядя на меня пустыми глазами. Красивая, прямо-таки волшебная вещь – исчерченная наискосок пересекающимися золотыми линиями, ромбы между которыми были закрашены мерцающим синим, черным и серебряным. (Их сделали для нас по мерке студенты художественного факультета, так что ни на кого другого они бы правильно не сели, и нам сказали, что мы можем оставить их себе.) Я неловкими пальцами завязал шелковую ленту на затылке, вполголоса бормоча свои первые реплики, потом взглянул на себя в последний раз и поспешил вниз по лестнице.

Александр был в библиотеке, но поначалу я его даже не узнал, и он меня так напугал, что я отступил назад. Он поднял голову от тонкой полоски белого порошка на кофейном столике. Его пронзительные глаза смотрели на меня из двух глубоких отверстий в зелено-черной маске, пошире моей и не такой изящной, сужавшейся к концу носа в тонкое дьявольское острие.

– Ты что делаешь? – спросил я громче, чем собирался.

Он покрутил между пальцами трубочку от шариковой ручки и сказал:

– Просто решил немножко кайфануть перед балом. Хочешь присоединиться?

– Что? Нет. Ты серьезно?

– Серьезней, чем обычно, и тебе / Пристало то же[64].

Он склонился к столу и с силой вдохнул. Я отвернулся, не желая смотреть, я был зол на него по какой-то неуловимой, бестолковой причине. Услышав, как он выдохнул, я снова повернулся к нему. Дорожка исчезла, а он сидел, положив руки на колени и откинув голову назад; глаза его были полузакрыты.

– Так, – сказал я. – И давно это продолжается?

– Ты меня отчитывать собрался?

– Основания есть, – ответил я. – Остальные знают?

– Нет. – Он поднял голову и уставился на меня пугающе пристально. – И я жду, что так и останется.

Я взглянул на часы; мысли у меня путались.

– Мы опоздаем, – коротко сказал я.

– Тогда идем.

Я вышел из библиотеки, не глядя, пойдет ли он следом. Уже на тропе, на полпути к Холлу, он наконец догнал меня и пошел со мной рядом.

– Ты весь вечер будешь от меня нос воротить?

Он настолько походя это спросил, что я был уверен: ему наплевать, даже если буду.

– Подумываю об этом, да.

Он снова рассмеялся, но смех прозвучал как-то искусственно. Я нетерпеливо двинулся дальше. Мне хотелось от него уйти, затеряться в толпе, среди людей, которых я не знал, и не думать о случившемся еще несколько часов. Плащ тяжело свисал у меня с плеч, но холод просочился под него и грыз мне кожу сквозь тонкую рубашку и дублет.

– Оливер, – сказал Александр, но я пропустил это мимо ушей.

Он едва мог угнаться за мной, легкие работали на пределе, превращая ледяной воздух во что-то, чем можно было дышать. Под ногами у нас хрустел снег, покрытый хрупкой корочкой льда; внизу лежала плотная пудра.

– Оливер. Оливер! – В третий раз позвав, он схватил меня за руку и развернул к себе лицом. – Ты правда собираешься из-за этого говниться?

– Да.

– Ладно. Слушай. – Он так и держал меня за руку, вцепившись слишком крепко, так что пальцы промяли мышцу, пока не дошли до кости. Я скрежетнул зубами; я был почти уверен в том, что он даже не осознает, что делает, и не хотел признать, что возможен и более пугающий вариант – что он понимает. – Мне просто нужно немножко себя подстегнуть, чтобы сдать экзамены. Когда увидимся в январе, я буду чист.

– Уж постарайся. Ты вообще думал, что будет, если Колборн найдет в Замке эту дрянь? Он только и ждет, когда появится повод заново все вытащить на свет, и, если ты ему такой повод дашь, помяни мое слово, убью.

Он уставился на меня, маской к маске, его взгляд был каким-то настороженным и подозрительным, но я не понял, что он значит.

– Что на тебя нашло? – спросил он. – Говоришь, как будто это и не ты.

– А ты ведешь себя, как будто это не ты. – Я попытался высвободить руку из его хватки, но его пальцы были крепко сомкнуты у меня на бицепсе. – Ты же не настолько тупой. Я больше твои тайны хранить не стану. Отцепись от меня. Пойдем.

Я вырвал руку и, повернувшись к Александру спиной, шагнул вперед, туда, где снег был глубже.

Сцена 18

Александр тенью поднимался за мной все три лестничных пролета. Бальный зал занимал два этажа, четвертый и пятый, вонзаясь стеклянным атриумом в луну; вдоль него шел длинный балкон.

Рождественская маска традиционно бывала очень зрелищной, и зима 1997 года не стала исключением. Мраморные полы натерли до такого блеска, что гости ходили словно по зеркалам. Плакучие смоковницы в глубоких квадратных вазонах по углам были украшены крошечными белыми лампочками и гирляндами из лент и проволоки, от которых по залу разлетались золотые сполохи. Люстры, подвешенные на толстых цепях, шедших от стены к стене на десять футов выше балкона, заливали толпу теплым свечением. На столах, выставленных вдоль западной стены, громоздились чаши пунша и блюда с крошечными закусками, а вокруг них, как мотыльки возле фонаря, вились уже пришедшие студенты. Все облачились в лучшие наряды, но скрыли лица – на всех мальчиках были белые маски-бауты, на девочках – небольшие черные моретты. (По сравнению с ними наши маски выглядели ошеломляюще изысканно, они и должны были выделяться среди моря невыразительных безымянных лиц.) На одной стороне зала собрались студенты музыкального отделения со своими инструментами, на изящных серебристых пюпитрах перед ними стояли ноты. Под сводами разливался вальс, воздушный и прекрасный.

Едва мы вошли, все обернулись к нам. Александр сразу устремился в толпу – высокая заметная фигура в черном и змеино-зеленом с серебром. Я задержался у двери, дожидаясь, чтобы народ перестал таращиться, потом медленно, не привлекая внимания, двинулся вдоль края зала. Я искал проблески цвета, надеясь найти Джеймса, или Филиппу, или Мередит. Как и на Хэллоуин, мы не знали, с чего начнется действие. В зале электрическим током дрожало ожидание. Моя рука лежала на рукояти ножа, висевшего у меня на поясе. Я два часа провел во вторник с Камило, разучивая поединок для первой дуэли пьесы. Кто Тибальт и где он прячется? Я был готов.

Оркестр смолк, и почти сразу с балкона раздался голос:

– Ссора-то промеж нашими господами и мужиками[65].

Две девочки – мне показалось, обе с третьего курса – перевесились через перила балкона на западной стене. Их глаза скрывали простые серебристые полумаски, волосы были гладко зачесаны назад. Одеты они были мужчинами, в бриджи, сапоги и дублеты.

– А это все равно, – ответила вторая. – Я себя покажу тираном: подравшись с мужиками, пущу кровь девкам.

– Девкам кровь пустишь?

– Они ж не бабы; сам понимай.

Они нарочито рассмеялись, грязно, как самцы, и к ним с готовностью присоединились зрители, стоявшие внизу. Но когда в зале появились Эбрахам и Балтазар (такие же третьекурсницы), Грегори и Сэмпсон перекинули ноги через ограждение и стали слезать по ближайшей колонне, крепко хватаясь за увивавшую ее зелень. Едва они коснулись пола, одна присвистнула, и двое слуг из дома Монтекки обернулись. Показ кукиша – сопровождаемый новым взрывом смеха – быстро перешел в спор.

Грегори: Вы подраться хотите?

Эбрахам: Подраться, сударь? Нет, сударь.

Сэмпсон: Если пожелаете, я весь ваш: мой хозяин вашему не уступит.

Эбрахам: Не лучше нашего.

Сэмпсон: Куда лучше, сударь.

Эбрахам: Брешешь!

Все это кончилось неуклюжим поединком двое на двое. Зрители (сгрудившиеся теперь вдоль стен) следили за ним с наслаждением, хохоча и подбадривая своих любимцев. Я ждал, пока не почувствовал, что драка достаточно созрела, чтобы ее прервать, потом ринулся вперед, вытащил кинжал и разнял девочек.

– Эй, дурни, разойдись, – сказал я. – Мечи долой, творите бог весть что.

Они расцепились, тяжело дыша, но из другого конца зала зазвенел новый голос. Тибальт:

– Как, ты связался с малодушной чернью? / Бенволио, на смерть свою взгляни.

Я развернулся. Толпа расступилась вокруг Колина, который стоял, глядя на меня сквозь прорези в черно-красной маске, которая по бокам была круто вырезана назад от скул, угловато, по-рептильи, и напоминала крылья дракона.

Я: Я их мирю, и все. Рапиру спрячь —

Или давай разнимем драку вместе.

Колин:

Клинок в руках, а говорит о мире!

Я ненавижу это слово так же,

Как пекло ада, как Монтекки, всех,

И первого тебя: деремся, трус!

Колин бросился на меня, и мы сшиблись, как пара бойцовских петухов. Мы делали выпады и парировали их, пока четыре девочки не ринулись в драку под крики сотен смотревших на это студентов в масках. Колин в одно мгновение повалил меня и потянулся к моему горлу, но я знал, что Эскал прибудет вовремя, чтобы предотвратить мое удушение. Он – вернее, она – появился на верхней ступени лестницы на балкон с ошеломляющим царственным великолепием.

– Бунтовщики, спокойствия враги, / Пятнающие сталь соседской кровью… Они не слышат?

Но мы, напротив, мгновенно прекратили потасовку. Колин отпустил меня, я перекатился и поднялся на колени, глядя вверх на Мередит в немом изумлении. Она выглядела таким же князем, каким был бы любой из парней: густые рыжие волосы убраны в длинную косу, красивые ноги спрятаны в кожаные сапоги, лицо затенено белой маской, мерцавшей, точно ее окунули в звездную пыль. Длинный, до пола, плащ мел за ней ступени, пока она спускалась по лестнице.

Мередит:

Эй, вы, люди, звери,

Что гасят пламя ярости зловредной

Фонтанами багряными из вен,

Под страхом пытки из кровавых рук

Оружие больное бросьте наземь

И слушайте, что скажет в гневе князь!

Мы послушно побросали кинжалы.

Мередит:

Три схватки, порожденные словами,

Мир наших улиц трижды нарушали,

И граждане почтенные Вероны

Разоблачались из одежд приличных,

Чтоб алебарду старую поднять

Рукою старой, омертвевшей в мире,

И злобу, вас мертвящую, унять.

Она медленно прошла между нами, высоко подняв голову. Колин отступил и поклонился. Я и девочки преклонили колено. Мередит взглянула на меня сверху вниз, подняла затянутой в перчатку рукой мой подбородок.

– Кто впредь на наших улицах дерзнет / Нарушить мир, за то заплатит жизнью. – Она развернулась на месте, подол ее плаща хлестнул меня по лицу. – На этом всё покамест, разойдитесь.

Девочки и Колин, склонившись, стали собирать разбросанное оружие и сорванные части костюмов. Но князь потерял терпение.

– Под страхом смерти, повторяю, прочь!

Мы разбежались прочь из центра зала, который взорвался аплодисментами, пока Мередит возвращалась по лестнице на балкон. Я задержался у края толпы, глядя, как она ставит ноги на ступени, пока она не удалилась, потом повернулся к ближайшему участнику маскарада – парнишке, которого я не узнал; сквозь прорези маски были видны только карие глаза.

– А где Ромео? – и другому зрителю: – Видели его? / Я рад, что столкновенья избежал он.

Именно в это мгновение Ромео вышел из двери в восточной стене, одетый в голубое и серебряное; его маска мягко изгибалась к вискам. Он казался почти мифологическим персонажем, Ганимедом, пойманным в дивный момент юности, – уже не мальчик, еще не мужчина. Я знал, что им будет Джеймс, догадывался, но от этого впечатление не ослабевало.

– Глядите, вот он, – сказал я стоявшей ближе всех девочке, понизив голос.

Меня снова охватила странная собственническая гордость. Все в зале смотрели на Джеймса – как можно было не смотреть? – но я был единственным, кто его по-настоящему знал, до кончиков пальцев.

– Вот он идет. Побудьте в стороне: / Надеюсь, что откроется он мне! / Брат, с добрым утром!

Джеймс поднял взгляд, посмотрел точно на меня. Казалось, он был удивлен, что видит именно меня, хотя я понятия не имел почему. Разве я не был всегда его правой рукой, его товарищем? Банко, Бенволио или Оливер – разницы никакой.

Мы немножко поспорили о его несчастной любви, просто игра, начинавшаяся всякий раз, как я заступал ему дорогу, когда он пытался уйти, чтобы уклониться от моих расспросов. Он охотно соглашался играть, пока в конце концов не сказал тверже:

– Прощай, кузен.

– Постой! – сказал я. – И я с тобой; / Расставшись так со мной, меня обидишь.

– Тс-с… нет меня! Где ты Ромео видишь? / Я потерял себя, Ромео нет.

Он развернулся, чтобы идти, и я бросился снова преградить ему дорогу. Мое желание удержать его в какой-то момент превзошло актерскую мотивацию и линию персонажа. Я отчаянно хотел, чтобы он остался, охваченный несуразной мыслью, что, если он уйдет, я его безвозвратно потеряю.

– Нет, не шутя, скажи: кого ты любишь? – сказал я, выискивая в той части его лица, которую мог видеть, проблеск ответного чувства.

Джеймс:

Вели больному сделать завещанье —

Как будет больно это пожеланье!

Серьезно, брат, я в женщину влюблен.

На мгновение я забыл свою следующую реплику. Мы смотрели друг на друга, и толпа вокруг нас растворилась, обернувшись неясной тенью и декорацией. Вздрогнув, я вспомнил текст, но не тот.

– Меня послушай, – сказал я, перескочив несколько строк. – Думать брось о ней.

Джеймс быстро заморгал под маской, потом отступил назад, отстранился от меня и продолжил. Я стоял неподвижно, наблюдая, как он ходит вокруг: его слова, шаги, жесты – все было исполнено тревоги.

Вышел слуга с новостями о грядущем празднике у Капулетти. Мы посудачили, построили планы, посговаривались, пока наконец не явилась третья маска – Александр.

Первую реплику он подал с края стола, где сидел с пуншем, приобняв двоих ближайших зрительниц – одна безудержно хихикала под маской, вторая отодвинулась от Александра в явном ужасе.

– Нет, милый мой, ты должен танцевать.

Он соскользнул со стола так плавно, будто состоял из жидкости, и приблизился своей размашистой кошачьей походкой. Оттолкнул меня локтем, обошел вокруг Джеймса, держась к нему почти вплотную, останавливаясь, чтобы разглядеть его под всеми интересными углами. Они перебрасывались словами и остротами, легко, ни к чему не обязывающе, пока Джеймс не произнес:

– Любовь нежна? Она груба, жестока / И яростна, и колет как терновник.

Александр издал мурлычущий смех и ухватил Джеймса спереди за дублет.

Александр:

Любовь груба, так будь с любовью груб!

Коли за то, что колет, и осилишь.

Футляр мне дайте, чтоб лицо убрать:

Личина на личину.

Их маски столкнулись лбами, Александр так крепко держал Джеймса, что я услышал, как тот кряхтит от боли. Я направился было к ним, но стоило мне шевельнуться, как Александр пихнул Джеймса назад, точно мне в объятия.

Александр:

Что мне в том,

Что глаз досужий различит уродство?

Вот лоб насупленный, пусть он краснеет.

Я рывком поставил Джеймса на ноги и произнес:

– Давай, стучи и входим; а войдем, / Ног не жалейте.

Александр: Днем с огнем стоим!

Джеймс: Не день давно.

Александр (нетерпеливо):

Точнее говоря,

Огонь перегорит, мы медлим зря.

Пять раз я прав, я то, о чем судил,

По разу каждым чувством подтвердил.

Джеймс:

Мы с легким сердцем собрались на бал,

Но не идти умнее.

Александр: Кто сказал?

Джеймс: Мне сон приснился.

Александр: Надо же, и мне.

Джеймс: Какой?

Александр: Все врут, что видели во сне.

Джеймс: Бывает правдой то, что нам приснилось.

Александр: А, королева Мэб к тебе явилась!

Я отошел на два шага, чтобы посмотреть, как развернется этот особенный монолог. Меркуцио у Александра был остер, как бритва, неуравновешен, едва вменяем. Его острые резцы поблескивали на свету, когда он улыбался, маска плутовато мерцала, пока он танцевал, заигрывая то с одним зрителем, то с другим. И голос его, и движения делались все чувственнее и первобытнее, пока он вовсе не потерял над собой контроль и не ринулся на меня. Я отшатнулся, но недостаточно быстро – он сгреб меня за волосы, оттянул голову назад, к своему плечу, и оскалился у моего уха.

Александр:

Эта ведьма, когда лежат девицы на спине,

Придавливает их и приучает

Нести, как добрым женщинам пристало —

Она такая!

Я боролся с его хваткой, но сила у него была железная, истерическая, и она шла вразрез с невесомым движением пальца, гулявшего по вышивке на моей груди. Джеймс, который наблюдал за нами, застыв на месте, стряхнул с себя оцепенение и оттащил Александра прочь.

– Уймись, уймись, Меркуцио, уймись. – Он обхватил лицо Александра ладонями. – Ты ни о чем болтаешь.

Блуждающий взгляд Александра состыковался со взглядом Джеймса, и Александр заговорил медленнее:

– Да, о снах,

Они – лишь дети праздного ума,

Зачатые фантазией напрасной,

Она бессодержательна, как воздух,

И много переменчивее ветра.

Когда снова пришел мой черед, я заговорил осторожно, гадая, действительно ли Александр больше не опасен. Разговор, состоявшийся между нами незадолго до маски, был слишком близким, слишком недавним, чтобы от него отрешиться, как жжение свежей ссадины у меня на коже.

Я:

Твой ветер нам добра не принесет;

Весь ужин съели, явимся мы поздно.

Джеймс обратил лицо к небу, сощурился на стеклянную пирамиду, которая казалась такой далекой, ища в потоке света от люстр тайну, дальнее мерцание звезды. Я вспомнил, как в ночь вечеринки мы стояли вместе в саду, вглядываясь в небо через неровный прогал в кронах деревьев. Наше последнее уединенное невинное мгновение; спокойствие, предваряющее удары и валы бури.

Джеймс:

Боюсь, что рано: мне смущает ум

То, что пока подвешено меж звезд

И горький свой отсчет начнет сегодня,

С веселья этой ночи, чтоб окончить

Оговоренный срок презренной жизни,

Что у меня в груди заключена —

Изымет всё безвременная смерть.

Он помолчал, глядя вверх с мягким удивлением, в его глазах голубыми каплями стояла печаль. Потом он вздохнул и с улыбкой покачал головой.

Джеймс:

Но Тот, кто мною правит на пути,

Поставь мне паруса! Вперед, гуляки.

Я почти забыл, где мы – и даже кто мы, – но тут снова заиграл оркестр, и реальность спешно вернулась. Новый парящий вальс наполнил атриум, вдохнул жизнь в зрителей, умолкших во время предыдущей сцены. Внезапно бал у Капулетти оказался в самом разгаре.

Александр ухватил ближайшую девушку и силой потащил ее танцевать. Из импровизированных кулис появились другие актеры, сделавшие то же самое, – они выбирали случайных партнеров, заставляя остальных гостей встать ближе друг к другу. Вскоре зал закружился вихрем, удивительно изящно, учитывая количество пар. Я нашел партнершу, ту, что стояла у моего плеча, – она ничем не отличалась от других девушек, кроме черной ленты на шее, – и поклонился ей перед танцем. Мы поворачивали, вращались, меняли место, но мое внимание все время блуждало. Краем глаза я увидел Филиппу в черной с серебром и пурпуром маске; она тоже была одета по-мужски, танцевала с другой девушкой, и я задумался, не Парис ли она. Повернув, я снова потерял ее из виду. Я искал Джеймса, искал Мередит, но не мог их найти.

Мелодия (по-моему) слишком затянулась. Когда она кончилась, я опять поспешно поклонился и сбежал, направившись прямиком к лестнице на балкон. Там было тихо и совсем темно. Несколько парочек уединились и теперь, сняв маски, сливались губами, прижимаясь к стенам. Снова заиграла музыка, на этот раз медленнее. Свет потускнел, сделался синим, остался только яркий белый круг, в котором в одиночестве стоял Джеймс. Когда луч упал на него, окружавшие его танцоры отступили и умолкли.

Джеймс: Кто эта дама? Ей украшен тот,

Кто руку подал ей.

Зрители обернулись посмотреть, на что он уставился. Там, бледная и неосязаемая, точно призрак, стояла Рен. Ее глаза обрамляла бело-голубая маска, но не узнать ее было невозможно. Мои пальцы вцепились в край балюстрады; я перевесился вперед, так далеко, как только мог, не рискуя упасть.

Джеймс:

Любило сердце прежде? Что за вздор!

Я красоты не видел до сих пор.

Снова зазвучала музыка. Рен и ее заемный партнер медленно закружились на месте и разыграли пантомиму прощания. Ноги Джеймса поднесли его ближе к Рен, он не сводил с нее глаз, точно боялся, что она просто исчезнет, если он потеряет ее из виду. Подойдя ближе, он взял ее за руку, и она обернулась посмотреть, кто к ней прикоснулся.

Джеймс:

Когда я осквернил рукою грубой

Алтарь святой, то мы его спасем:

Паломники краснеющие, губы

Загладят поцелуем нежным всё.

Он склонил голову и поцеловал ее ладонь. Когда Рен заговорила, его волосы затрепетали под ее дыханием.

Рен:

Паломник милый, руку, может статься,

Вините зря, и вера в ней тверда.

Есть руки у святых, чтоб их касаться,

С мольбой благочестиво припадать.

Посреди ее речи они вдвоем пришли в движение, стали медленно, рука об руку, поворачиваться. Помедлили, сменили руки, двинулись в обратном направлении.

Джеймс: Есть губы у святых и тех, кто молит?

Рен: Даны, паломник, для молитв они.

Джеймс:

Тогда, святая, за рукой позволь им

Последовать – чтоб веру сохранить.

Они не двигались. Пальцы Джеймса скользнули по ее щеке; он поднял ее лицо к себе и поцеловал ее, так мягко, что она, возможно, даже не ощутила этого.

Джеймс: Вот с губ моих весь грех твоими снят.

Рен: Тогда мои, забрав его, грешны.

Джеймс:

Твои грешны? Нет слаще для меня

Проступка. Грех верни.

Он снова поцеловал ее, на этот раз долго и медленно. Мое лицо под маской было горячим и липким, живот выворачивало наизнанку, он болел, как открытая рана. Я тяжело повис на балюстраде, сотрясаясь под весом двух параллельных правд, на которые до сих пор умудрялся не обращать внимания: Джеймс был влюблен в Рен, а я неистово, слепо ревновал.

Акт 4

Пролог

– Он короче, чем мне помнилось, – говорю я Колборну, когда мы стоим на причале, глядя на воду. – Тогда казалось, что он тянется на мили.

За беседой мы прошли через лес на южный берег озера. Колборн слушает с неизменным терпением, взвешивая и оценивая каждое слово. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

– Сюда теперь вообще не позволяют заходить?

– Ребятишек не удержишь, но, когда они понимают, что это просто причал и смотреть тут не на что, интерес пропадает. Проблема посерьезнее – то, что народ крадет все, что связано с тобой.

Мне это в голову не могло прийти, поэтому я вытаращиваюсь на Колборна:

– Например, что?

Он пожимает плечами:

– Старые книги, части костюмов, фотографию вашего курса из холла за театром. Ее мы вернули, но кто-то успел соскрести твое лицо. – Он замечает мою растерянность и добавляет: – Все не так плохо. Мне по-прежнему пишут, пытаясь убедить, что ты невиновен.

– Да, – говорю я. – Мне тоже.

– И как, убедили?

– Нет. Мне лучше знать.

Я иду к краю причала, Колборн следует за мной на шаг позади. Я знаю, что должен ему новое окончание нашей старой истории, но мне неожиданно трудно продолжить. До Рождества мы могли делать вид, что с нами, в общем, все в порядке – или когда-нибудь наладится.

Я останавливаюсь на краю, смотрю в воду. Скажут, я хорошо выгляжу для своего возраста. Волосы у меня по-прежнему темные, глаза такие же ясные, ярко-голубые, тело крепче и сильнее, чем было до тюрьмы. Теперь мне нужны для чтения очки, но, за исключением этого и пары новых шрамов, я не слишком изменился. Мне тридцать один, но чувствую я себя старше.

Сколько сейчас Колборну? Я не спрашиваю, хотя мог бы. Наши отношения не стесняет ожидание вежливости. Мы стоим на краю мостков, пальцы ног торчат над водой; мы молчим. От воды поднимается такой знакомый зеленый запах, что у меня слегка напрягается задняя стенка горла.

– Мы не часто сюда приходили, когда было холодно, – говорю я без подсказки. – Со Дня благодарения до Рождества мы в основном сидели в Замке, у огня, расписывали декламационные схемы для монологов. Ощущение было почти нормальное, если бы не пустое кресло. Не видел, чтобы кто-нибудь в это кресло садился после того, как он умер. Мы, наверное, были немного суеверны – пьесы, в которых полно ведьм и призраков, могут так повлиять.

Колборн рассеянно кивает. Потом выражение его лица меняется, лоб покрывают морщины.

– Так что, по-твоему, в чем-то из этого виноват Шекспир?

Вопрос настолько нехарактерный, настолько бессмысленный для такого разумного человека, что я не могу удержаться от улыбки.

– Во всем, – говорю я.

Колборн вслед за мной улыбается, хотя у него улыбка выходит робкой, он не уверен, что тут смешного.

– И почему?

– Это сложно облечь в слова. – Я делаю паузу, трачу минуту на то, чтобы собраться с мыслями, потом продолжаю, ничего не собрав: – Мы четыре года – а большинство и несколько лет до того – были погружены в Шекспира. С головой. Здесь мы могли предаться своей коллективной одержимости. Говорили на нем, как на втором языке, беседовали стихами и хотя бы отчасти утратили связь с реальностью.

Я передумываю.

– Так, это все уводит в сторону. Шекспир настоящий, но его герои живут в мире подлинных крайностей. Их бросает из восторга в мучение, из любви в ненависть, из чуда в ужас. Хотя это не мелодрама, они не преувеличивают. Каждый миг – решающий.

Я кошусь на него, не зная, удалось ли мне сказать что-то осмысленное. У него на лице так и держится эта неуверенная улыбка, но он кивает, и я продолжаю:

– Хороший шекспировский актер – на самом деле любой хороший актер – не произносит слова, он их чувствует. Мы чувствовали все страсти персонажей, которых играли, как свои собственные. Но чувства персонажа не отменяют чувств актера – вместо этого чувствуешь все сразу. Представьте, что все ваши мысли и чувства спутаны со всеми мыслями и чувствами совершенно другого человека. Бывает непросто отличить одно от другого.

Я замедляюсь и останавливаюсь, меня выбивает из колеи моя неспособность выразить себя (все усугубляется еще и тем, что десять лет спустя я продолжаю думать о себе как об актере). Колборн пристально, с интересом на меня смотрит. Я облизываю губы и продолжаю осторожнее:

– Сама наша способность чувствовать была так неподъемна, что мы под ней едва могли устоять, как Атлант под весом мира. – Я вздыхаю, и свежесть воздуха ударяет мне в голову. Интересно, сколько уйдет на то, чтобы снова к ней привыкнуть? В груди у меня болит, возможно, из-за непривычной чистоты воздуха, но, возможно, и нет. – С Шекспиром дело в том, что он настолько красноречив… Он проговаривает невыговариваемое. Превращает и скорбь, и торжество, и упоение, и ярость в слова, во что-то, что мы можем понять. Он дает всем тайнам человеческой природы постижимость. – Я останавливаюсь. Пожимаю плечами. – Все можно оправдать, если сделать это достаточно поэтично.

Колборн опускает глаза, смотрит на белый блеск солнца на воде.

– Думаешь, Ричард бы согласился?

– Думаю, Ричард был заворожен Шекспиром в той же степени, что и мы все.

Колборн принимает это без возражений.

– Знаешь, странное дело, – говорит он. – Мне время от времени приходится себе напоминать, что я его на самом деле не знал.

– Вы бы его или полюбили, или возненавидели.

– Почему ты так думаешь?

– Такой уж он был.

– А ты сам? Ты его любил или ненавидел?

– Как правило, и то и другое сразу.

– Ты это имел в виду, когда сказал, что все чувствуешь вдвойне?

– А, – произношу я. – Вижу, вы меня поняли.

Следующая за этим тишина легка, по крайней мере для меня. Я на мгновение забываю, зачем мы здесь, и смотрю, как с дерева срывается лист, как он кувыркается на ветру, потом опускается на воду. Рябь кругами разбегается к берегам озера, но гаснет, прежде чем достигнет их. Я почти вижу, как мы всемером бежим вдоль берега по лесу, срываем одежду, мчимся к воде, готовясь дружно прыгнуть. Третий курс, год комедии. Светлый, славный и далекий. Дни, которые не вернуть.

– Ну, – говорит Колборн, так и не дождавшись, чтобы я опять заговорил. – Что дальше?

– Рождество. – Я отворачиваюсь в сторону леса. Теперь Замок близко, Башня вздымается из крон, ее длинная тень падает на покосившийся лодочный сарай. – Тогда-то все и пошло под откос.

– С чего это началось? – спрашивает он.

– Оно к тому времени уже началось.

– Тогда что изменилось?

– Мы разделились, – сказал я. – Джеймс уехал в Калифорнию, Мередит – в Нью-Йорк, Александр – в Филадельфию, Рен – в Лондон, Филиппа… кто ее знает куда. Я вернулся в Огайо. Наше совместное заточение в Замке, с чувством вины и призраком Ричарда, было по-своему ужасно. Но когда мы оторвались друг от друга, разлетелись по всему миру и остались с этим один на один – вот это оказалось хуже.

– И что случилось? – спрашивает он.

– Мы раскололись, – произношу я, но это звучит как-то неправильно. Не было в этом ничего простого или чистого, как осколок стекла. – Но не разбились, пока не воссоединились.

Сцена 1

Рождество в Огайо было чудовищным.

Я выживал четыре дня до него, поддерживая состояние умеренного опьянения и вступая в разговор, только когда ко мне обращались. Сочельник прошел гладко, но рождественский обед (увлекательный сиквел обеда на День благодарения два месяца назад) обернулся скандалом, когда Кэролайн вышла из-за стола и подозрительно долго отсутствовала, а отец застукал ее в туалете, где она смывала съеденное в унитаз. Три часа спустя она и родители орали друг на друга в столовой. Я сбежал с места происшествия и уже укладывал чемодан, раскрытый посреди неубранной постели. Скатал в комок пяток шарфов и столько же пар носков, бросил их внутрь.

– Оливер! – Лея стояла на пороге, всхлипывая, как и последние десять минут. – Ты не можешь сейчас уехать!

– Иначе никак. – Я сгреб со стола стопку книг и свалил их поверх шарфов. – Я этого не вынесу. Мне нужно отсюда сбежать.

Голос отца грохотал сквозь полы снизу, и Лея заскулила.

– И тебе тоже. – Я оттолкнул ее с дороги, снял куртку с крючка на двери. – Уйди к подружке или еще куда-нибудь.

– Оливер! – взвыла Лея, и я отвернулся, не в силах смотреть на ее сморщенное, как у младенца, блестящее от слез лицо.

Я кинул в чемодан кучу одежды – грязной, чистой, я понятия не имел, и это было неважно – и захлопнул крышку. Молния без труда проехала по его боку, потому что я положил только половину того, что привез. Внизу в две глотки заходились мать и Кэролайн.

Я натянул куртку, сдернул чемодан с кровати, едва не отдавив сестре ногу.

– Ладно, Лея, – сказал я. – Ты должна меня выпустить.

– Ты меня просто бросишь?

Я сжал зубы, борясь с приливом вины, поднявшимся из живота, как желчь.

– Прости, – сказал я, потом отодвинул ее и вышел.

– Оливер! – крикнула она, перевесившись через перила, когда я помчался вниз по лестнице. – Куда ты поедешь?

Я не ответил. Я не знал.

Стащив чемодан по подъездной дорожке, припорошенной снегом, я стал ждать на обочине такси, которое вызвал, прежде чем начать укладываться и думать, что вообще теперь делать. Кампус Деллакера был закрыт на каникулы. Позволить себе снять номер в гостинице Бродуотера или купить билет на самолет до Калифорнии я не мог. Филадельфия была недалеко, но я еще остаточно злился на Александра и не хотел его видеть. Филиппа была бы лучшим вариантом, но я понятия не имел, где она и как с ней связаться. Я доехал на такси до стоянки автобусов, откуда позвонил из автомата Мередит, объяснил, что случилось, и спросил, в силе ли еще ее предложение от Дня благодарения.

В рождественскую ночь автобусов не было, мне пришлось шесть часов сидеть у стоянки, содрогаясь от холода и сомневаясь в своем решении. К утру я так заледенел, что мне стало все равно, насколько неправильно я поступаю, и я немедленно купил билет до терминала в Нью-Йорке. Почти всю дорогу я проспал, прижавшись лицом к грязному стеклу. Когда мы прибыли, я снова позвонил, и Мередит дала мне адрес в Верхнем Ист-Сайде.

Ее родители, старший из двоих братьев и его жена опять уехали в Канаду. Даже когда дома были я, она и Калеб (средний из детей, неженатый, который, вопя и брыкаясь, разменивал третий десяток), квартира казалась пустой и нетронутой, как декорация из сериала. Мебель в ней стояла дорогая, стильная и неудобная, все было оформлено в ослепительно-белых и тусклых графитово-серых тонах. В гостиной эстетику Architectural Digest слегка нарушали вещественные доказательства обитаемости: том «Костров амбиций» с загнутыми углами страниц, полбутылки вина, пальто от Армани, небрежно брошенное на подлокотник дивана. Единственным признаком недавнего праздника была менора с четырьмя сгоревшими наполовину свечами, косо стоявшая на подоконнике («Евреи из нас – отстой», – объяснила Мередит).

Комната Мередит оказалась меньше, чем я ожидал, но из-за высокого наклонного потолка ощущения тесноты в ней не возникало. По сравнению с ее комнатой в Замке тут царил зверский порядок, одежда была рассована по шкафам и ящикам, книги аккуратно расставлены на полках по темам. В первую очередь в глаза мне бросился туалетный столик. Он был завален черными ворсистыми щетками, гладкими патрончиками помады и туши, а за раму зеркала было заткнуто столько фотографий, что использовать его по назначению едва ли было возможно. В верхнем углу торчала одна детская фотография ее с братьями (они и детьми были очень привлекательны, с этими темно-рыжими волосами и зелеными глазами, сидели втроем рядком, как матрешки, на бампере черного «мерседеса»), но на всех остальных были мы. Рен и Ричард, с черно-белым гримом на лицах, занятие по пантомиме на втором курсе. Александр на галерее, делает вид, что курит одну на двоих с Гомером. Мередит и Филиппа в открытых шортах и верхе от бикини, распростертые в мелкой воде у северного берега озера, будто упали с неба и приводнились. Джеймс, улыбающийся, но не в камеру, поднял одну руку, чтобы стеснительно оттолкнуть объектив, второй обнимает меня за шею. Я, не замечая, что меня фотографируют издали, смеюсь, в волосах застрял яркий осенний лист.

Я стоял и смотрел на печальный коллаж, сделанный Мередит, пока у меня в горле не начал сгущаться ком. Оглянувшись через плечо на нетронутое безличие остальной комнаты – гладкое ровное покрывало на кровати, голый дощатый пол, – я вдруг наконец осознал, насколько она одинока. Я не сумел (как всегда) найти слова, чтобы сказать об этом запоздалом понимании, поэтому промолчал.

Три дня мы с Мередит просто ленились – читали, болтали, не прикасаясь друг к другу, – а Калеб приходил и уходил, мое присутствие его не волновало, он редко бывал трезв, вечно говорил с кем-то по телефону. Как и сестра, он был так хорош собой, что это казалось почти несправедливым; их общие черты странным (хотя и не неприятным) образом у него выглядели нежными и женственными. Улыбался он быстрой улыбкой, но взгляд оставался безучастным, словно его мозг все время занимало что-то важное, далекое. Он пообещал – хотя нам было все равно – устроить сногсшибательную вечеринку в честь Нового года. Калеб, несмотря на все свои недостатки, был человеком слова.

К половине десятого 31 декабря квартира заполнилась народом в роскошных нарядах. Я не был знаком ни с кем, Мередит знала лишь несколько человек, Калеб – в лучшем случае четверть. К одиннадцати все напились, включая меня и Мередит, но, когда с кухонной столешницы начали нюхать кокаин, мы незаметно выскользнули, прихватив две бутылки Лоран-Перье.

На Таймс-сквер, как и в квартире, было полно народу, и Мередит ухватила меня под руку, чтобы ее не унесло толпой по тротуару. Мы хохотали, спотыкались и пили розовое шампанское из горла, пока его не конфисковал раздраженный полицейский. Снег падал нам на головы и плечи, как конфетти, запутывался в ресницах Мередит. Она сверкала в ночи, как драгоценный камень, – ярко и безупречно. Я так и сказал ей по пьяни, и в полночь мы поцеловались на углу на Манхэттене, одна из миллиона целующихся одновременно пар.

Мы бродили по городу, пока шампанское не выветрилось, а мы не начали замерзать, потом неуклюже потащились обратно в квартиру. Там было темно и тихо, последние гости улеглись в гостиной, то ли спали, то ли слишком упоролись и уже не могли двигаться. Мы прокрались в комнату Мередит, слой за слоем сняли все мокрое и сжались под одеялом на ее кровати. Поиски тепла медленно, но предсказуемо перешли в новые поцелуи, потом в постепенное раздевание, осторожные касания, а потом в конце концов в секс. После всего я ждал, что придет чувство вины, потребность просить у призрака Ричарда прощения. Но в кои-то веки, когда я думал, что открою глаза и увижу, как он стоит надо мной, он отказался показываться. Вместо этого тень на стене, которую я увидел, необъяснимо оказалась тенью Джеймса – которому нечего было делать в этой комнате и в моих мыслях в то мгновение. Меня обдало изнутри злостью, но прежде, чем она дошла до головы, Мередит пошевелилась, придвинулась ближе и разрушила иллюзию. Я выдохнул, с облегчением подумав, что она пробудила меня от какого-то беспокойного полусна. Кончиками пальцев я провел по верхушке ее плеча, по гладкому прогибу талии, меня успокаивали ее мягкость и женственность. Ее голова лежала у меня на груди, и я задумался, ощущает ли она преходящее спокойствие моей неустойчивой тревожной души.

Следующие три дня прошли примерно одинаково. К вечеру мы напивались так, что еще немного – и было бы слишком, терпели Калеба, потом вместе падали в постель. Днем мы гуляли по Нью-Йорку, тратили время и деньги Дарденнов в книжных магазинах, театрах и кафе, говорили о жизни после Деллакера, наконец-то осознав, что до нее осталось всего несколько месяцев. Наши головы занимало множество других мыслей.

– На весеннем спектакле будут агенты, – как-то днем сказала Мередит, когда мы шли из Стрэнда с пустыми руками, потому что уже были там раньше. – А потом будет показ в мае. Я еще даже не думала, что прочту. – Она ткнула меня локтем. – Нам надо сделать этюд вместе. Можем взять… Не знаю даже. Маргарет и Саффолка. – Она вскинула голову и небрежно спросила: – Ты бы стал носить мое сердце, как украшение в коробочке?

– Не знаю. А ты бы стала носить мою голову в корзине, если бы ее отрубили пираты?

Она взглянула на меня, как будто я спятил, но потом – к моему облегчению и радости – рассмеялась, и смех ее прозвучал буйно и прекрасно, будто раскрылась тигровая лилия. Когда ее веселье улеглось, она оглянулась на прохожих вокруг, ровным потоком двигавшихся к Юнион-сквер.

– Как странно будет, – сказала она уже серьезнее, – когда все здесь соберутся.

– Весело, – сказал я, задумавшись, поселимся ли мы все у нее в ту неделю, когда пройдут показы, станем ли спать на полу, как школьники на пижамной вечеринке. – Как пробный период. Через год мы, наверное, уже все будем тут жить.

– Думаешь?

– Ну, мы должны быть там, где есть Шекспир. Ты останешься в квартире родителей?

– Господи, нет. Мне нужно оттуда выбираться.

– Тогда, видимо, тебе придется перебраться в какую-нибудь трущобу в Квинсе, как и всем нам.

Я склонился к ней, мы стукнулись плечами, и она робко мне улыбнулась.

– Опять будем жить друг у друга на башках, как в Замке?

– Почему нет, не понимаю.

Улыбка Мередит погасла, она покачала головой:

– Как раньше уже не будет.

Я обхватил ее рукой за шею, притянул к себе и поцеловал в висок. Почувствовал, как она вздохнула, и, когда она выдохнула печаль, вдохнул ее. Нет, как раньше не будет. С этим я спорить не мог.

В воскресенье вечером мы вылетели обратно в О’Хэйр, первым классом – подарок Калеба. В Замок мы прибыли первыми, поскольку занятия начинались только в среду. (Я был за это благодарен. Что бы ни происходило между Мередит и мной – мы не говорили об этом с нашего неудачного «свидания» в «Свинской голове», – я не был готов обсуждать это с кем-то еще.) Я оторвал бирку Ла-Гуардии со своего чемодана и поставил его у изножья кровати. На мгновение я замешкался, глядя в тот угол комнаты, который занимал Джеймс. Мои семейные трагедии и то, как всецело я отвлекся на Мередит, позволили мне на неделю-другую выбросить Джеймса из головы. Я говорил себе, что отчаяние ревности, охватившее меня во время рождественской маски, было просто минутным помешательством, побочным эффектом коварной театральной магии. Но, стоя в Башне, ощущая в комнате его тень, я чувствовал, как оно опять медленно подкрадывается ко мне.

Неверными ногами я спустился по лестнице и провел еще одну ночь с Мередит – другого лекарства я придумать не мог.

Сцена 2

В среду с самого утра на доске объявлений вывесили извещение о прослушивании во втором семестре.

Всех студентов четвертого и второго курсов, а также приглашенных студентов третьего курса просят подготовить двухминутные монологи для «Короля Лира».

Ниже висело расписание прослушиваний и репетиций. Первым шел Александр, без зрителей. Потом он должен был посмотреть показ Рен, она – мой, я – Филиппы, та – Джеймса, а он – Мередит.

Следующую неделю мы провели, спешно готовя новые фрагменты к прослушиванию, в полнейшем изумлении от выбора пьесы. За пятьдесят лет в Деллакере никогда не брались за «Лира», скорее всего, потому, что (как отметил Александр) выпускать в главной роли нежного двадцатилетку было совершенным абсурдом. Как Фредерик и Гвендолин собирались решить эту проблему, мы понять не могли.

В восемь вечера в день прослушивания я в одиночестве сидел за нашим столом в «Свинской голове», притягивая нехорошие взгляды компаний, которым был нужен столик. Мередит только что ушла, чтобы подготовиться к своему выходу, а Филиппа, думал я, скоро должна прийти. Я посмотрел ее прослушивание – отличная интерпретация Таморы, – и мне не терпелось обсудить распределение с кем-то, кто уже выступил. (Александра и Рен нигде не было видно.) Я допил пиво, но в бар не пошел: столик бы точно заняли, если бы я встал.

К счастью, Филиппа примчалась всего минут пять спустя. Ее волосы были взлохмачены ветром и спутаны, щеки горели розовым от холодных зарядов снега, летевших вдоль улицы. Когда она села, я спросил:

– Выпьешь?

– Боже, да. Чего-нибудь теплого.

Я выскользнул из-за стола, пока она складывала в углу свои покровы: шарф, шапку, перчатки, пальто. Вернулся я от бара с двумя кружками горячего сидра, и Филиппа подняла свою в безмолвном тосте, прежде чем сделать большой глоток.

– По-моему, там ад замерз, – сказал я, смахивая с лавки снег, нападавший с шапки и шарфа Филиппы.

– Поверю, когда увижу распределение. – Она вытерла с губ липкие капли сидра. – Как думаешь, что будет?

– Мне угадать? Про Лира понятия не имею, но Рен явно будет Корделией. Вы с Мередит Регана и Гонерилья. Я, наверное, Олбени, Джеймс – Эдгар, Александр – Эдмунд.

– По поводу последнего я бы не была так уверена.

– Почему нет?

Она поерзала, взглянула на трех танцоров, потягивавших за соседним столом белое вино из бокалов на высоких ножках. Когда она пригнулась к столу, я инстинктивно повторил ее движение. Мы оказались так близко, что прядь ее волос щекотала мне лоб.

– В общем, я только что смотрела прослушивание Джеймса, – сказала она.

– Что он читал? – спросил я. – Он мне не говорил.

– Ричарда Плантагенета, вторая «Генриха VI». Его заставлю я сложить венец, / По книгам правя, он вредит стране[66].

– Серьезно? Монолог такой… Не знаю, агрессивный. Как-то не в его духе.

– Да. Он дошел до «Настанет день, и Йорк возьмет свое» и сразу будто стал другим человеком. – Она медленно покачала головой. – Ты бы его видел, Оливер. Он меня напугал, честно.

На мгновение я онемел, потом пожал плечами:

– Молодец, чего.

Она бросила на меня такой скептический взгляд, что я едва не рассмеялся.

– Пип, я серьезно, – сказал я. – Он молодец. Он мне в начале года сказал, что устал играть типаж, и у него всегда был подходящий диапазон, ему просто никогда не давали его показать, потому что все такие роли всегда уходили Ричарду. Так чего напрягаться? Теперь у него есть шанс показать что-то новое.

Она вздохнула.

– Наверное, ты прав. Видит бог, я бы хотела получить шанс сделать что-то новое.

– Может, в этот раз все поменяют. Динамика другая.

Я неопределенно кивнул в конец стола, где полтора месяца назад мог бы сидеть Ричард. Он стал постоянным слепым пятном в поле моего – и, как я подозревал, всеобщего – периферического зрения.

– Ну, ты не совсем неправ, – сказала Филиппа, отводя глаза; она смотрела в сторону двери, куда-то в пространство. – В любом случае, я удивлюсь, если Джеймса не назначат на Эдмунда.

Я не принял ее предсказание всерьез (дурак, что делать). Наш разговор двинулся в другом направлении, и два часа прошли спокойно, пока не явилась Мередит, принеся с собой небольшой снежный вихрь.

– Вот распределение, и вы даже не представляете себе какое, – сказала она, шлепнув по столу листом бумаги.

Я даже не успел спросить, где остальные.

Мы с Филиппой едва не сшиблись головами, попытавшись одновременно заглянуть в список; она подавилась и выплюнула сидр через стол.

– Лира будет играть Фредерик?

– Камило – Олбени? – сказал я. – Что за черт?

– Это не все, – отозвалась Мередит, борясь с шарфом. – Читайте до конца, это полное безумие.

Мы снова склонили головы, на этот раз осторожнее. Фредерик и Камило шли первыми, за ними четвертый курс, потом третьекурсники, и второкурсники последними.

Распределение на «Короля Лира» следующее:

Король Лир – Фредерик Тисдейл

Олбени – Камило Варела

Корделия – Рен Стерлинг

Регана – Филиппа Коста

Гонерилья – Мередит Дарденн

Эдмунд – Джеймс Фэрроу

Эдгар – Оливер Маркс

Шут – Александр Васс

Корнуолл – Колин Хайленд

Я бросил читать после Колина и уставился на Мередит с открытым ртом.

– Да что ж они такое творят?

– Хз, – ответила она, продолжая возиться с шарфом, который запутался у нее в волосах. Я машинально вскинул руку помочь, но стукнулся запястьем о столешницу снизу и передумал. – Как будто перетасовали всех парней, а потом решили, что девушек трогать – слишком большой напряг.

Филиппа: Александр обалдеет.

Я: Если на то пошло, я – обалдел.

Мередит: Оливер, честное слово, ты себя ведешь, как будто тебе одолжение сделали. Ты вообще-то это заслужил.

Ее лицо скрылось – она сдалась и, бросив распутывать шарф, стала снимать его через голову. Филиппа взглянула на меня, подняла брови. Я мог бы списать тающее тепло в животе на сидр, но моя кружка давно была пуста.

Мередит вынырнула и швырнула провинившийся шарф поверх вещей Филиппы.

– Тут только вы двое? – спросила она.

– Какое-то время был я один, – ответил я. – Где все?

– Рен после прослушивания вернулась в Замок и сразу легла, – сказала Мередит. – Надо понимать, не хочет довести себя до очередного «приступа», – так мы стали называть обморок Рен во время монолога леди Анны.

Что с ней было, никто, похоже, так и не понял. «Нервное истощение», так это описал врач из Бродуотера, но диагноз Александра, «комплекс вины», казался более правдоподобным.

– А что Джеймс? – спросила Филиппа.

– Сидел на моем прослушивании, но его совсем накрыло, – сказала Мередит. – Психует. Ну ты знаешь. – Это было обращено ко мне, хотя я вообще-то ничего такого не знал. – Я его спросила, придет ли он в бар, и он сказал: нет, хочет прогуляться.

Брови Филиппы поднялись еще выше – так высоко, что почти исчезли в волосах.

– В такую погоду?

– Вот и я говорю. А он сказал, что ему нужно проветрить голову и ему все равно, что там в распределении; завтра утром будет то же самое.

Я перевел взгляд с Мередит на Филиппу и медленно произнес:

– Ладно. А где тогда Александр?

Филиппа: С Колином, наверное.

Я: Но… откуда ты знаешь?

Мередит: Да это вроде все знают.

Я: Он сказал, что никто!

Филиппа: Да ладно. Единственный, кто думает, что никто не знает, это Колин.

Я покачал головой, осмотрел переполненный зал.

Я: А чего мы вообще притворяемся, что тут можно что-то от кого-то утаить?

Мередит: Школа искусств, прошу любить и жаловать. Как говорит Гвендолин: «Когда входите в театр, кое-что нужно оставить за порогом: достоинство, скромность и личное пространство».

Филиппа: Я думала, достоинство, скромность и личную гордость.

Я: Мне она говорила про достоинство, скромность и сомнения в себе.

Мы все замолчали, потом Филиппа сказала:

– Что ж, это многое объясняет.

– Ты думаешь, у нее по три разных наименования для каждого студента? – спросил я.

– Наверное, – ответила Мередит. – Меня просто удивляет, что она считает самой большой моей проблемой личное пространство.

– Может, она хотела подготовить тебя к тому, что тебя будут раздевать глазами, лапать и разве что не насиловать в каждом нашем спектакле? – спросила Филиппа.

– Ха-ха, я – сексуальный объект, очень смешно. – Мередит закатила глаза. – Вот честное слово, могла бы просто в стриптизерши пойти.

Филиппа фыркнула в кружку и сказала:

– Всем нужен запасной план.

– Ага, – ответила Мередит. – Ты всегда можешь поменять пол, окончательно стать мальчиком и называть себя Филипп.

Они надулись друг на друга, и я, попытавшись разрядить обстановку, произнес:

– Надо понимать, мой план Б – экзистенциальный кризис.

– Не так плохо, – сказала Филиппа. – Можешь просто сыграть Гамлета.

Мы выпили еще шесть кружек сидра на троих, безрезультатно дожидаясь кого-нибудь из наших. Раньше распределение никогда не вызывало настолько мало интереса. Мы пили, болтали и вяло смеялись, но невозможно было не думать о том, что у всех поменялись приоритеты. Рен теперь слишком хрупка, чтобы пройти привычный путь от КОФИЯ до бара. Джеймс слишком не в себе. Александр занят другим. Блажь, которой повиновалось руководство Деллакера, тоже невозможно было постичь. С чего они вдруг нарушили полувековой бойкот на «Лира» и воткнули к нам Фредерика и Камило? Надевая в конце вечера куртку и перчатки, я говорил себе, что они просто пытаются закрыть дыру, оставшуюся на месте Ричарда. Но другой неотвязный голос в глубине головы спрашивал, нет ли для этого менее очевидных мотивов. Возможно ли, что они, как и Колборн, нам не доверяют? Может быть, Фредерик и Камило были не просто нашими товарищами по постановочной группе и преподавателями. Может быть, они наконец-то начали понимать, какая опасность нам угрожала.

Сцена 3

Когда мы совершили первую вылазку в трагическую трясину «Короля Лира», прояснилось немногое. Однако кое-что мне стало болезненно ясно: мы серьезно недооценивали всю огромность отсутствия Ричарда. Он был чем-то бо́льшим, чем пустая комната, свободное кресло в библиотеке, стул за столом в кафетерии, где он сидел, как призрак Банко, невидимый для всех, кроме нас. Мне часто казалось, что я вижу его краем глаза, мимолетную тень, ускользающую из вида за углом. Ночами он снова и снова возвращался в мои сны – как партнер по этюдам или молчаливый спутник в баре, – превращая самые будничные сюжеты во что-то темное и зловещее. Я был не единственной жертвой этих ночных мучений; Джеймс начал бормотать и ворочаться во сне, а в те ночи, когда мы с Мередит спали вместе, я иногда просыпался и обнаруживал, что она дрожит. Дважды нас будили крики и плач из комнаты Рен. После смерти он по-прежнему продолжал гнобить нас, великан, оставивший по себе не столько пустое место, сколько черную дыру, огромное давящее ничто, пожиравшее понемногу само обустройство нашей жизни.

Но когда мы с опаской входили в самый короткий месяц календаря, это обустройство легло большей частью на мои плечи.

Помимо учебы, репетиций и домашних заданий, моим основным занятием стала уборка в Замке. Расписания я не придерживался, оно зависело от того, когда у меня выдавался свободный час, а в доме больше никого не было. Такие совпадения случались редко, с большими перерывами, и мне приходилось пользоваться возможностью, едва она представлялась, независимо от того, насколько я устал. На второй день февраля я стоял на четвереньках в библиотеке, наконец-то делая то, что откладывал неделями, – тщательно вычищал камин.

Остатки нескольких поленьев лежали на решетке, как груда почерневших костей. Я осторожно поднял их, опасаясь, что они рассыплются, измазав ковер сажей, и одно за другим сложил в бумажный мешок, который припас как раз для этой цели. Несмотря на упорный зимний холод, с меня лило, со лба падали в камин крупные соленые капли. Надежно убрав поленья в мешок, я взял совок и щетку и принялся за груду пепла, который горой скопился у задней стены дымохода. Выметая пепел, я бормотал про себя текст Эдгара:

Один страдаешь – мучается ум

В неволе несчастливых горьких дум:

Но муку одолеет он, когда

С товарищем разделена беда[67].

Следующую строчку я вспомнить не смог, поэтому остановился и сел на пятки. Что дальше? Я понятия не имел, так что заполз поглубже в камин и начал монолог заново, снова принявшись мести. Самый плотный холмик пепла развалился под щеткой, но, когда я тащил ее к себе, за щетиной что-то потянулось. На дне камина обнаружилось нечто длинное и перекрученное, как змеиная шкура. Ткань.

Просто обрывок, дюймов пять длиной и два шириной, загибавшийся по краям. Один конец был тяжелее, по нему шла двойная строчка – может, воротник рубашки или шов на рукаве. Я склонился над ним и тихонько подул, так что в воздух взвились несколько хлопьев пепла. Ткань, когда-то белая, была сильно опалена и запачкана чем-то темно-красным, густого цвета, как вино. Пару мгновений я в страхе смотрел на нее, потом застыл, как был, на коленях у камина – меня охватил такой ужас, что я не услышал, как внизу открылась дверь. Но шаги на лестнице становились громче, они приближались, так что я, вздрогнув, ожил, сгреб предательский предмет с пола и сунул в карман. Потом схватил совок и щетку и вскочил, держа их наизготовку, как меч и щит.

Я так и стоял, нелепо окоченев, когда в дверях появился Колборн. Его глаза чуть заметно расширились, но он быстро перешел от удивления при виде меня к узнаванию.

– Оливер.

– Детектив Колборн, – неуклюже, ватными губами произнес я.

Он обвел рукой комнату.

– Можно я зайду?

– Если хотите.

Он сунул руки в карманы джинсов. На одном бедре у него поблескивал значок, на другом топорщилась под краем куртки рукоять пистолета. Я положил щетку и совок в ближайшее кресло, дожидаясь, пока он заговорит.

– Разве вы в это время обычно не репетируете? – спросил он, раздвигая занавески, чтобы выглянуть из окна в сторону озера.

– У меня репетиция боя только в пять. – Я порылся в архивах мозга в поисках одного из дыхательных упражнений Гвендолин, надеясь, что от него прояснится в голове.

Он кивнул и загадочно мне улыбнулся.

– А что ты вообще делаешь? Если можно спросить.

– Уборку. – Я отсчитал четыре удара пульса, прежде чем вдохнуть.

У него дернулись губы, точно под поверхностной улыбкой пряталась настоящая.

– Я не думал, что студенты Деллакера из тех, кто сам за собой прибирает.

– Обычно нет. У меня стипендия.

Пять ударов, прежде чем выдохнуть.

Он хмыкнул, точно не совсем в это верил.

– Так тебя приставили тут убираться?

– И это тоже. – Мой пульс начал замедляться. – Я не против.

– Ты ведь из Огайо, да?

– У вас хорошая память. Или вы на меня папочку завели?

– Может, и то и другое.

– Мне волноваться? – спросил я, но волновался уже заметно меньше.

Колборн был более искушенным зрителем, чем те, к кому я привык, но все-таки зрителем.

– Ну, это тебе лучше знать.

Мы смотрели друг на друга. Он так и улыбался двойной улыбкой, и мне пришло в голову, что в других обстоятельствах он бы мне понравился.

– Сложно не волноваться, когда в твоем доме так часто бывает полиция, – сказал я, не подумав.

Он не знал, что я месяц назад подслушал его разговор с Уолтоном. Если он и заметил мой промах, то не подал виду.

– И то. – Он еще раз выглянул из окна, потом пересек комнату и сел на диван передо мной. – Вы много читаете или это просто для красоты?

Он указал на ближайшую полку.

– Читаем.

– Что-нибудь кроме Шекспира читаете?

– Конечно. Шекспир не в вакууме существует.

– Это как?

Я не понимал, ему правда интересно или это какая-то уловка.

– Ну, возьмем «Цезаря», – сказал я, не понимая, какую информацию против нас он надеется из этого извлечь. – На первый взгляд, эта пьеса о падении Римской республики, но еще она о политике Англии раннего Нового времени. В первой сцене трибуны и гуляющие говорят о профессиях и праздниках, как в Лондоне 1599 года, хотя по сюжету должен быть 44-й до нашей эры. Там есть несколько анахронизмов – как часы во втором акте, – но большей частью это работает в обе стороны.

– Умно, – сказал Колборн, подумав. – Знаешь, я помню, как читал «Цезаря» в школе. Нам ничего этого не рассказывали, просто тащили сквозь текст. Мне было лет пятнадцать, и я думал: меня за что-то наказывают.

– Всё может казаться наказанием, если плохо преподавать.

– Это правда. Наверное, мне просто интересно, что заставляет парнишку примерно такого возраста решить, что он хочет всю жизнь посвятить Шекспиру.

– Вы меня спрашиваете?

– Да. Я заинтригован.

– Не знаю, – сказал я. Проще было говорить дальше, чем остановиться. – Я рано попался. Старшеклассники искали мальчика для «Генриха V», мне было лет одиннадцать, и учительница английского отвела меня на прослушивание – она, видимо, думала, что это поможет мне преодолеть застенчивость, – и я каким-то образом оказался на сцене среди всех этих парней с мечами и в доспехах, которые были вдвое выше меня. И вот я выкрикиваю: «Я, может, и юнец, но на этих трех болтунов нагляделся», – просто надеясь, что меня услышат. До премьеры я был в ужасе, но после ничем другим не хотел заниматься. Это вроде зависимости.

Он помолчал, потом спросил:

– Тебя это радует?

– Простите?

– Радует это тебя?

Я открыл рот, чтобы ответить – «да» казалось единственным возможным ответом, – но потом снова его закрыл, усомнившись. Прочистил горло и начал осторожнее:

– Не буду делать вид, что это не трудно. Мы постоянно работаем, мало спим, нам трудно завести друзей вне своей сферы, но оно того стоит уже потому, что нас прет, когда мы стоим на сцене и говорим словами Шекспира. Мы как будто не совсем живем до этого, а тогда все озаряется, и все плохое исчезает, и нам не хочется быть больше нигде.

Колборн сидел нечеловечески тихо, глядя мне в глаза внимательными серыми глазами.

– Ты рисуешь очень хорошую картину зависимости.

Я попытался сдать назад:

– Звучит слишком драматично, но мы так устроены. Мы так все чувствуем.

– Увлекательно.

Колборн следил за мной, его пальцы были переплетены между коленями, поза небрежная, но каждая мышца в теле напряжена в ожидании. Тиканье часов на камине звучало оглушительно громко, било меня точно по перепонкам. Лоскут из камина оттягивал карман, как свинцовый шар.

– Что ж, – продолжил я, спеша сменить тему, увести разговор прочь от того, что только что сказал. – Что вас к нам привело?

Он откинулся назад, расслабляясь.

– Иногда мне становится интересно.

– Что именно?

– Про Ричарда, – сказал он; было мучительно слышать, как он так легко выговаривает имя, которого мы избегали, как ругательства, как скверны куда большей, чем вечная наша нецензурщина и непристойности. – А тебе нет?

– Я в основном пытаюсь об этом не думать.

Взгляд Колборна скользнул от моих ног к лицу и обратно. Оценивающий взгляд. Измеряющий глубину моей честности.

– Я не могу не думать, что же случилось в ту ночь, – сказал он, лениво барабаня пальцами по подлокотнику дивана. – Все, похоже, помнят ее по-разному.

В его голосе слышался едва уловимый, сладкий вызов. Ответь, если посмеешь.

– По-моему, все ее по-разному провели. – Мой голос был холодным и невыразительным, нервы снова улеглись, потому что он дал мне роль, а в подборе актеров он был не изобретательнее Гвендолин. Я был на обочине, в стороне, упрямый свидетель, которого можно и переубедить. – Это как с новостями по телевизору. Когда случается катастрофа, что, все помнят ее одинаково? Мы все видели происходящее с разных точек, под разными углами.

Он медленно кивнул, обдумывая мой отпор.

– Наверное, с этим не поспоришь. – Он поднялся с дивана. Выпрямившись, перекатился на пятках, взглянул в потолок. – Вот в чем проблема, Оливер, – сказал он, обращаясь скорее к люстре, чем ко мне. – Оно все математически не складывается.

Я ждал, что он разовьет мысль. Он не стал, и тогда я сказал:

– В математике я никогда не был силен.

Он нахмурился, но по его лицу пробежало что-то веселое.

– Неожиданно. В конце концов, Шекспир – это же поэзия – ну, большая часть, – а в поэзии есть некая математическая закономерность, правда?

– Можно и так сказать.

– В любом математическом уравнении последовательность известных и неизвестных переменных складывается в заданное решение.

– Примерно это у меня от алгебры и осталось. Найдите Х.

– Именно, – сказал он. – Так вот, у нас есть уравнение с известным результатом – смертью Ричарда. Назовем ее Х. А по другую сторону знака равенства у нас ваши – четвертого курса – рассказы о произошедшем. A, b, с, d, e и f, если хочешь. И еще есть все остальные. Назовем их Y. За девять недель мы установили все переменные, но я до сих пор не могу вычислить Х. Уравновесить две части уравнения. – Он покачал головой, движение было рассчитанным и продуманным. – Что это значит?

Я посмотрел на него. Не ответил.

– Это значит, – продолжил он, – что по крайней мере одна переменная неверна. Понимаешь?

– В какой-то степени. Но, по-моему, исходное положение ошибочно.

– В чем? – спросил он хитро, почти поддразнивая.

Я пожал плечами.

– Нельзя количественно выразить человеческое. Его нельзя измерить – не так, как вы хотите. Люди полны страстей и недостатков, они ненадежны. Они совершают ошибки. Их подводит память. Глаза обманывают. – Я помолчал достаточно долго, чтобы он поверил, что я не планировал, что сказать дальше. – А иногда люди напиваются и падают в озеро.

Колборн моргнул, и на его лице проявилось какое-то глубокое замешательство – как будто он не понимал, не просчитался ли со мной.

– Ты правда думаешь, что так все и было?

– Да, – сказал я. – Конечно, так и было.

Мы твердили это неделями. Да. Он упал. Конечно, упал.

Колборн вздохнул, его дыхание тяжело повисло в прохладном воздухе библиотеки.

– Знаешь, Оливер, ты мне нравишься. В основном против моей воли.

Я нахмурился, сомневаясь, что верно услышал.

– Странные вещи говорите.

– Ну, правда бывает страннее вымысла. Я к тому, что мне хотелось бы тебе верить. Но это слишком серьезный запрос, так что вместо этого я попрошу тебя об одолжении.

Я понял, что он ждет ответа, и сказал:

– Ладно.

– Я так понимаю, ты успеваешь тут все рассмотреть, пока убираешь, – сказал он. – Если найдешь что-то необычное… Ну, скажем, я бы не возражал быть в курсе.

За этим последовала пауза, как прописанный интервал между репликами в пьесе.

– Буду иметь в виду.

Взгляд Колборна еще на мгновение задержался на мне, потом он медленно прошел через комнату к лестнице, где и остановился.

– Ты осторожнее, Оливер, – сказал он. – Я уже говорил, ты мне нравишься. И давай я скажу это так, чтобы ты точно понял: Подгнило что-то в Датском государстве.

С тем он и ушел, слегка улыбаясь, печально и насмешливо одновременно. Я стоял неподвижно, пока под его шагами скрипели ступени, и, только когда услышал, как хлопнула входная дверь, разжал в кармане кулак. Окровавленный лоскут был скомкан и влажен от пота.

Сцена 4

Я дал Колборну пять минут форы, потому что не хотел, чтобы он увидел, как я выйду из Замка. Сложил инвентарь для уборки под кухонную раковину, надел куртку и перчатки и вышел через заднюю дверь. Всю дорогу до КОФИЯ я бежал без остановки, под ногами у меня хрустел иней. Когда я туда добрался, руки и ноги у меня онемели, глаза слезились от резкого февральского воздуха.

Я вошел через боковую дверь и тщательно прислушался. В зале был третий курс, который буксовал во втором акте «Двух веронцев». Надеясь не столкнуться ни с кем слоняющимся за кулисами, я поспешил на лестницу и помчался через две ступеньки в подвал, одной рукой скользя по перилам.

Под Театром Арчибальда Деллакера со всеми его второстепенными коридорами и прихожими скрывался просторный подвал. Обычно в этот слабо освещенный лабиринт с низкими потолками отваживались зайти только технические службы, чтобы извлечь старый реквизит и мебель, которую сочли ненужной и списали на вечное хранение. Я не собирался туда идти, даже не думал об этом, пока не оказался на полпути до КОФИЯ; я отчаянно хотел просто сбежать подальше от Замка. Но, прокравшись по двум-трем полутемным коридорам, заставленным театральным хламом, я понял, что случайно принял блестящее решение. В подвале никто никогда ничего не найдет, даже если точно знать, что ищешь. Вскоре я наткнулся на затянутый паутиной угол, где к стене устало привалилась секция шкафчиков (видимо, когда-то в восьмидесятые выдранная из перехода за задником). Из жаберных щелей на их боках сочилась, как старая кровь, ржавчина, вползавшая на распахнутые дверцы с острыми краями. Лучше места было не найти.

Я отодвинул с дороги потертый столик, потом пробрался через груду мусора. На двери первого шкафчика висел замок, его дужка была покрыта пятнами ржавчины, как гнилой зуб. Я снял замок, с усилием потянул ручку и выругался так громко, как только решился, когда дверца, распахнувшись, ударила меня по лодыжке. Шкафчик был пуст, если не считать щербатой кружки с выцветшим гербом Деллакера и кольцом черного кофейного осадка на дне. Я сунул руку в карман за лоскутом, который вытащил из камина. Сощурился на него в тусклом свете, и зловещее красное пятно взглянуло на меня в ответ. Я даже не был уверен, что это кровь, но моя личная паранойя утащила меня назад, в день смерти Ричарда, когда я застал Филиппу в одиночестве у камина. Эту мысль я с тревогой отбросил. На двери библиотеки не было замков, так что любой из нас мог бы это сделать. Воздух в подвале вдруг стал ледяным. Любой из нас мог бы сделать – что? Меня внезапно замутило, мне не терпелось убрать лоскут с глаз долой, я наклонился и затолкал его в кружку. Если его тут кто-нибудь найдет, подумают, что это просто тряпка – испачканная краской, или гримом, или еще чем-то безобидным. По мне, так оно и было. Я отчитал себя за склонность к переживаниям. Александр прав: если мы не удержим себя в уме, все развалится. Я захлопнул дверцу, потом задумался. Комбинации замка я не знал. Возвращаться сюда я не хотел ни за что, но на всякий случай оставил замок просто висеть на скобке.

Я подвинул столик обратно, на его место перед шкафчиками, надеясь, что больше никому не придет в голову его двигать, что никто даже не узнает, что я здесь был. Отступил назад, постоял, глядя на колесико замка, на крошечную щель между корпусом и дужкой. Как необъятно мучение непринятых решений.

Сцена 5

По дороге из подвала я заблудился и опоздал к началу боя. Джеймс, Камило и трое второкурсников уже собрались.

– Простите, – сказал я. – Простите, забыл про время.

– Ты где был? – спросил Джеймс с каким-то странным каменным лицом.

Меня жгло желание задать ему тот же вопрос, но не при людях.

Вмешался Камило:

– Давайте поговорим потом. У нас полно работы, а времени совсем даже не полно. Вы проходили сцену в выходные?

Я взглянул на Джеймса, который сказал:

– Да.

Я ответить не успел.

Мы прошли сцену всего дважды, потому что большую часть субботы и все воскресенье его не было в Замке.

– Тогда давайте начинать, – сказал Камило. – С вызова Эдгара?

Контуры декорации «Лира» были нанесены на пол синим тканевым скотчем. Решение было интересное: просцениум вытягивался подиумом, уходившим по центральному проходу в зал. Мы называли его Мостом; согласно плану, высотой он был четыре фута.

Я занял свое место в глубине сцены, рапира висела у левого бедра. Джеймс и остальные уже стояли на месте: он на вершине Моста, солдаты на левом крыле, Камило и герольд – на правом. Там должна была быть и Мередит, но ее не вызывали, когда ей по роли полагалось просто смотреть.

Я: Кого сюда прислал граф Глостер Эдмунд?[68]

Джеймс: Он сам пришел. Что у тебя к нему?

Я гневно взглянул на него, сжав кулаки, чтобы побороть бурление в животе. На отработке боя не нужно было никого поражать эмоциями, но я уже был заведен.

Я:

Меч обнажи и, коль слова мои

Для сердца благородного обидны,

Рукой их опровергни. Вот моя.

Я вытащил меч, и Джеймс вскинул брови, словно его это позабавило. Выйдя на авансцену, я подошел к началу Моста.

Я:

Твой меч победоносен, ты удачлив,

И доблестен, и смел – но ты предатель

Перед богами, братом и отцом,

Ты козни против герцога чинил,

И с головы до пыли под ногами

Тебя сквернят измены жабьи пятна.

Где-то к середине моей речи хитрая веселость пропала с лица Джеймса и сменилась холодным, отвратительным выражением. Когда пришла его очередь и он заговорил, я изо всех сил всматривался в него, пытаясь понять, в одной ли актерской игре дело, или мы с ним оба перемалываем зубами какие-то тайны.

Джеймс:

То, что спокойно мог бы отложить я

По праву рыцаря, – брезгливо пну

Обратно. Подавись своей изменой!

Он все равно что плюнул в меня.

Джеймс:

Поганой ложью сердце затопи.

Она тебя пока едва задела,

Но я мечом дорогу ей пробью —

Там упокоится. Трубите к бою!

Мы подняли оружие, поклонились, продолжая смотреть друг другу в глаза. Он атаковал первым; блок я поставил кое-как, и его клинок скользнул до самой гарды по моему, злобно присвистнув. Я отбросил его и неуклюже вернул себе равновесие. Новый удар, новый блок. Я парировал, ударил его в левое плечо. Рапиры стукнулись друг о друга, их тупые края щелкали и гремели, как барабан.

– Тише, – сказал Камило. – Давайте поспокойнее.

Мы выплясывали быстрым вьюном по узкому проходу между двумя длинными полосами скотча. Хореография была такая: я загоняю его на самый конец Моста, и там он падает, держась рукой за живот, а у него между пальцами распускается кровь. (Как все это должно было произойти, костюмеры нам пока не рассказали.) Мы сражались, стоя параллельно, между нами сверкали клинки. Он споткнулся, оступился, но, когда я поднял руку, чтобы нанести смертельный удар, его пальцы плотнее сжали рукоять меча. Навершие и гарда с треском ударили меня в лицо, поле зрения взорвалось раскаленными добела звездами, и меня, как разъяренный баран, боднула боль. Камило и один из солдат хором вскрикнули. Рапира выскользнула у меня из пальцев и грянулась рядом, я упал назад, на локти, и из носа у меня хлынула кровь, словно кто-то открыл кран.

Джеймс уронил рапиру и уставился на меня дикими вытаращенными глазами.

– Это какого черта ты творишь?! – заорал Камило.

Джеймс шагнул назад, как лунатик, – медленно, завороженно. Пальцы его сжались в кулак, костяшки блеснули красным. Я попытался заговорить, но рот был полон железа, по подбородку струилась кровь, заливая рубашку на груди. Двое солдат помогли мне сесть, и моя голова тяжело свесилась вперед, точно все жилы в шее оборвались.

Камило все еще кричал:

– Так нельзя! Что на тебя нашло?

Джеймс оторвал взгляд от меня и посмотрел на Камило.

– Я… – начал он.

– Выметайся, – сказал Камило. – С тобой потом разберусь.

Губы Джеймса беззвучно зашевелились. Его глаза внезапно наполнились водой, он развернулся и выбежал из зала, оставив и куртку, и перчатки, и вообще все.

– Оливер, ты живой? – Камило присел рядом со мной на корточки, поднял за подбородок. – Все зубы целы?

Я сомкнул губы, проглотил кровь, с усилием сглотнув, чтобы подавить рвотный позыв. Камило сперва ткнул пальцем в солдата повыше, потом во второго.

– Ты, поможешь мне доставить его в медпункт. Ты, беги, найди Фредерика, скажи, что они с Гвендолин мне нужны немедленно. Живо.

Когда меня подняли, мир поехал вбок, и я тупо понадеялся, что потеряю сознание и больше никогда не приду в себя.

Сцена 6

Из медпункта меня отпустили только в одиннадцать. У меня был сломан нос, но перелом оказался неосложненный. К спинке носа мне приклеили пластырем шину, чтобы не искривился, а ниже нее под обоими глазами разрастались красно-фиолетовые синяки. Гвендолин и Фредерик заходили, спрашивали, что случилось, бесконечно извинялись, потом попросили, чтобы я никому по возможности ничего не говорил, а если кто-то из студентов спросит, сказал, что произошел несчастный случай. Нам, сказали они, меньше всего сейчас нужны новые сплетни и новые неприятности. К возвращению в Замок я так и не решил, послушаюсь я их или нет.

Я сразу пошел наверх, но не в Башню. Вряд ли Джеймс был там, но рисковать я не хотел. Вместо этого я тихонько поскребся к Александру. Услышал, как задвинули внутри ящик, и через секунду Александр появился на пороге, держась за дверную ручку.

– Твою же мать, Оливер, – сказал он. – Пип мне рассказала, что случилось, но я не думал, что все настолько плохо.

Глаза у него были налиты кровью, губы сухие и потрескавшиеся. Выглядел он ненамного лучше меня.

– Я вообще-то не хочу об этом говорить.

– Можно понять. – Он шмыгнул носом и вытер его рукавом. – Я могу помочь?

– Голова, сука, болит невыносимо, и прямо сейчас я бы не отказался потерять чувствительность от шеи вверх.

Он открыл дверь пошире.

– Доктор вас ждет.

Я не часто заходил к Александру, и меня всегда удивляло, как у него темно. За последние несколько недель он успел завесить окно гобеленом. Кровать его была погребена под грудой книг, которые он собрал и свалил на и без того загроможденный стол. Пол был усеян скомканной папиросной бумагой, сломанными спичками и грязной одеждой. Александр махнул в сторону кровати, и я благодарно плюхнулся на матрас; пульс тяжело стучал у меня между висками.

– Можно спросить, что произошло? – сказал он, роясь в верхнем ящике стола. – Я не буду на тебя наседать с подробностями. Просто хочу знать, не спихнуть ли Джеймса в озеро в следующий раз, как мы с ним увидимся.

Не понимая, было это замечание просто обычной для Александра мрачной шуткой или чем-то более обдуманным, я поерзал на кровати, списал все на свою застарелую паранойю и решил не обращать внимания.

– Ты его в последнее время часто видишь? – спросил я. – У меня такое ощущение, что он вечно не здесь.

– Приходит и уходит. Тебе лучше знать, чем мне.

– Он обычно приходит после того, как я ложусь, а когда встаю, его уже нет.

Александр вынул из пакетика несколько мелких соцветий травы и покрошил их на папиросную бумагу.

– По мне, так он слишком углубился в роль. Метод, вот это все. Уже не понимает, где кончается Эдмунд и начинается он сам.

– Это не очень хорошо.

Александр взглянул на меня и мой разбитый нос.

– Однозначно. – Скривился, словно прикусил язык. – Тебе дали какие-нибудь обезболивающие?

Я вынул из кармана пузырек с мелкими белыми таблетками.

– Шикарно, – сказал он. – Дай две.

Я протянул ему таблетки. Он растолок их через пакетик и посыпал получившимся порошком траву, лежавшую на бумаге. Потом снова залез в ящик и вытащил еще один загадочный пузырек. Открыл, постучал горлышком по ладони. Снова белый порошок, помельче. Он добавил его в косяк, не сказав мне, что это. Я не спрашивал.

– Так что случилось? – спросил он, принимаясь скручивать. – Вы проходили бой из третьей пятого, и он тебе просто взял и вломил?

– В общих чертах.

– Что за хрень?! С чего?

– Поверь, хотел бы я знать.

Он облизнул клейкий край бумаги, потом пригладил его кончиком пальца. Скрутил конец, сделал крохотный завиток и протянул косяк мне.

– Вот, – сказал он. – Скури за раз, и неделю ничего не будешь чувствовать.

– Класс.

Я встал, ухватился за спинку его стула. У меня стучало в голове.

– Ты норм?

– Буду через несколько минут.

Я его, похоже, не убедил.

– Уверен?

– Да, – сказал я. – Все будет хорошо.

Я на ощупь, как слепой, пошел к двери, перехватывая руками мебель, пока не добрался до противоположной стены.

– Оливер, – произнес Александр, когда я открыл дверь.

– Да?

Когда я обернулся, он бросил мне зажигалку, показал на свой нос и грустно улыбнулся. Я потрогал лицо. На верхней губе была свежая кровь.

Как правило, в Замке мы не курили. Я вышел через боковую дверь и встал на дорожке с косяком, сплифом, как его там, крепко зажав его губами. Вдохнул, как два года назад научил меня Александр, глубоко, всеми легкими. Было холодно, даже для февраля, и мое дыхание вместе с дымом вышло изо рта, одной длинной спиралью. Пазухи носа казались тяжелыми и плотными, словно их забило глиной. Я гадал, когда сойдут синяки и будет ли мой нос выглядеть прежним через неделю.

Я прислонился к стене и попытался больше не думать, я был уверен, что иначе доведу себя и спячу. В лесу было тихо, но в то же время он полнился мелкими звуками – далекое уханье совы, сухой шорох листьев, ветер, шелестящий в кронах деревьев. Понемногу мой мозг каким-то образом отделился от остального тела. Я по-прежнему чувствовал боль, по-прежнему корчился в тисках непринятого решения, но между мной, мыслями и чувствами что-то было: легкий туман, задник в контровом, за которым медленно двигались силуэты театра теней. Из-за холода или из-за косяка Александра так вышло, я сказать не мог, но постепенно тело начало неметь.

Открылась и закрылась дверь. Я взглянул на нее без ожидания и без интереса. Мередит. Она секунду помялась на крыльце, потом спустилась. Я не шевельнулся. Она вынула у меня изо рта косяк, бросила его на землю и поцеловала меня, прежде чем я успел заговорить. Тупое биение боли поднялось от моей переносицы в мозг. Ладони Мередит тепло лежали у меня на щеках, губы ее притягивали, как магнит. Она взяла меня за руку, как много недель назад, и повела обратно в дом.

Сцена 7

Почти весь следующий день я проспал, придя в себя лишь на пару секунд, когда Мередит выскользнула из постели, зачесала мне волосы со лба и ушла на занятия. Я что-то ей пробормотал, но слова так толком и не оформились. Сон снова заполз на меня, как ласковый мурлычущий домашний зверь, и следующие восемь часов я не просыпался. А когда проснулся, на кровати рядом со мной сидела, положив ногу на ногу, Филиппа.

Я мутными глазами посмотрел на нее, покопался в путаных воспоминаниях о вчерашнем вечере, не зная, есть на мне что-то под одеялом или нет. Когда я попытался сесть, она толкнула меня обратно.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– А выгляжу как?

– Честно? Ужасно.

– Совпадение? Нет. Сколько времени?

За окнами было уже темно.

– Без четверти девять, – сказала Филиппа, наморщив лоб. – Ты весь день проспал?

Я застонал, заворочался, не желая поднимать голову.

– Почти. Как позанимались?

– Очень тихо.

– Почему?

– Ну, без тебя нас было только четверо.

– А кого еще не было?

– А сам как думаешь?

Я медленно отвернулся от нее, не отрывая голову от подушки, и уставился в стену. От этого движения в пазухах стрельнула боль, которая меня отвлекла – но ненадолго.

– Ты, наверное, ждешь, чтобы я спросил, где он, – сказал я.

Она потянула край одеяла, загнутого поперек моей груди.

– Никто его со вчера не видел. После репетиции он просто исчез.

Я хмыкнул и сказал:

– Там есть «но», я слышу, как оно надвигается.

Она вздохнула, ее плечи чуть поднялись и опустились куда ниже прежнего.

– Но сейчас он вернулся. Он наверху, в Башне.

– В таком случае я останусь здесь, пока Мередит меня не выпнет.

Ее губы сложились в плоскую розовую черту. Глаза за очками – я не знал, почему она в очках, она же ничего не читала, – полнились дремотной океанской синевой, терпеливые, но усталые.

– Ладно тебе, Оливер, – тихо сказала она. – Сходи поговори с ним, это же не больно.

Я показал на свое лицо:

– Как видишь, бывает больно.

– Слушай, мы все тоже на него злимся. По-моему, там, где Мередит стояла, когда он вошел, пол обгорел. Даже Рен с ним не хочет разговаривать.

– Хорошо, – сказал я.

– Оливер.

– Что?

Она подперла щеку рукой и улыбнулась – необъяснимо и неохотно.

– Что? – повторил я, уже с опаской.

– Ты, – сказала она. – Ты знаешь, я бы сюда не пришла, если бы на твоем месте был кто-то другой.

– Что это значит?

– Это значит, что у тебя куда более веская причина злиться, чем у всех нас, но еще ты первый его простишь.

Нехорошее ощущение, что Филиппа видит меня насквозь, заставило меня поглубже вжаться в матрас.

– Да неужели? – сказал я, но это прозвучало слабо и неубедительно даже для меня.

– Ага. – Ее улыбка погасла. – Мы сейчас не можем себе позволить вцепиться друг другу в глотки. Все и так довольно плохо.

Внезапно она показалась очень хрупкой. Тонкой и прозрачной, как больная раком. Невозмутимая Филиппа. Меня охватило диковатое желание просто обнять ее, устыдившись того, что я, хоть и ненадолго, в чем-то ее заподозрил. Мне хотелось затащить ее под одеяло и прижать к себе. Я почти сделал это, потом вспомнил, что я (вероятно) не одет.

– Хорошо, – сказал я. – Я с ним поговорю.

Она кивнула, и мне показалось, что я увидел, как за ее очками блеснула слеза.

– Спасибо. – Она подождала секунду, поняла, что я не шевелюсь, и спросила: – Так, а когда?

– Эм… через минутку.

Она моргнула, всякий след слезы – если она вообще была – пропал.

– Ты голый? – спросила она.

– Не исключено.

Она вышла из комнаты. Я не спеша оделся.

Поднимаясь в Башню, я выяснил, что двигаюсь как в замедленной съемке. Не было ощущения, что я иду наверх увидеться с Джеймсом впервые за пару дней. Ощущение было такое, будто я в последний раз на самом деле виделся с ним, говорил, общался по-настоящему задолго до Рождества. Дверь на верхней площадке была приоткрыта. Я нервно облизнул губы и толкнул ее.

Он сидел на краю кровати, глядя в пол. Но кровать была не его – моя.

– Удобно? – спросил я.

Он быстро встал и сделал два шага вперед.

– Оливер…

Я поднял руку, ладонью к нему, как страж на мосту.

– Нет – просто постой там, минутку.

Он остановился посреди комнаты.

– Ладно. Все, что хочешь.

Пол ходил у меня под ногами ходуном. Я сглотнул, подавляя прилив какой-то странной, отчаянной нежности.

– Я хочу тебя простить, – выпалил я. – Но, Джеймс, сейчас я бы тебя убил, вот правда.

Я потянулся к нему, сжал в кулаке воздух.

– Я хочу… Господи, я даже объяснить это не могу. Ты как птица, знаешь?

Он открыл рот – на языке у него крутился вопрос, какое-то выражение недоумения. Я резко, некрасиво рубанул рукой, останавливая его. Мысли мои сыпались маниакально и хаотично.

– Александр был прав, Ричард не воробей, это ты воробей. Ты… не знаю, вот это хрупкое, ускользающее, и у меня такое чувство, что, если бы я только тебя поймал, я бы мог тебя раздавить.

У него сделалось невыносимое раненое лицо, он не имел на это права, не в тот момент. Полдесятка взаимоисключающих чувств ревели во мне все сразу, я сделал огромный, неуклюжий шаг к Джеймсу.

– Я так смертельно хочу на тебя настолько разозлиться, чтобы у меня получилось это сделать, но не могу, поэтому злюсь на себя. Ты вообще понимаешь, как это несправедливо?

Голос мой звучал высоко и напряженно, как у мальчишки. Он меня бесил, поэтому я громко выругался:

– В жопу! В жопу это все, меня, тебя – твою мать, Джеймс!

Мне хотелось повалить его на пол, побороть – …И что дальше? Жестокость этой мысли встревожила меня, и я, сдавленно зарычав от бешенства, схватил книгу, лежавшую на сундуке у кровати Джеймса, и швырнул в него, бросил ему в ноги. Это был «Лир» в бумажной обложке, мягкий и безобидный, но Джеймс вздрогнул, когда книга ударилась о него. Она с шелестом упала к его ногам, одна страница косо повисла, оторвавшись от корешка. Когда Джеймс поднял глаза, я сразу отвел взгляд.

– Оливер, я…

– Не надо! – Я ткнул в его сторону пальцем, веля замолчать. – Не надо. Просто дай мне… просто… минуту.

Я пальцами зачесал волосы со лба. За переносицей у меня повис твердый шар боли, глаза начинали наполняться слезами.

– Что в тебе такое? – спросил я, и мой голос прозвучал вязко из-за попытки выровнять его. Я всматривался в Джеймса, дожидаясь ответа, который, это я знал, мне не дадут. – Я должен тебя сейчас ненавидеть. И хочу – Господи, еще как хочу! – но этого недостаточно.

Я покачал головой в совершенной растерянности. Что с нами творилось? Я искал в лице Джеймса какой-то намек, подсказку, за которую мог бы ухватиться, но он очень долго молчал, только дышал, и лицо у него кривилось, словно дышать было больно.

– Я ненавижу собственное имя, – сказал он. – За то, мой ангел, что оно – твой враг[69].

Сцена на балконе. Недоверие мешало мне гадать, что это значит, и я сказал:

– Не начинай, Джеймс, пожалуйста, – можем мы сейчас побыть просто собой?

Он присел, поднял покалеченную пьесу.

– Прости, – сказал он. – Сейчас легче быть Ромео, или Макбетом, или Брутом, или Эдмундом. Кем-нибудь другим.

– Джеймс, – повторил я, уже мягче, – у тебя все нормально?

Он покачал головой, не поднимая глаз. Голос его вышел изо рта испуганными, осторожными шажками.

– Нет. Не нормально.

– Ладно. – Я переступил с ноги на ногу. Пол по-прежнему казался недостаточно твердым. – Можешь сказать, что не так?

– Ну… – ответил он со странной, водянистой улыбкой. – Нет. Всё.

– Прости, – сказал я, и это прозвучало как вопрос.

Он сделал шаг вперед, преодолел небольшое расстояние между нами, поднял руку и прикоснулся к синяку, расползшемуся под моим левым глазом. Разряд боли. Я вздрогнул.

– Это я должен прощения просить, – сказал он. Я переводил взгляд с одного его глаза на другой. Серые, как сталь, золотые, как мед. – Я не знаю, что меня заставило так поступить. Я раньше никогда не хотел сделать тебе больно.

Кончики пальцев у него были как лед.

– А теперь? – сказал я. – Почему?

Его рука безжизненно повисла вдоль тела. Он отвернулся и сказал:

– Оливер, я не знаю, что со мной не так. Я хочу сделать больно всему миру.

– Джеймс. – Я взял его за руку, развернул к себе.

Не успев решить, что делать дальше, я ощутил на груди его руку и опустил глаза. Его ладонь была прижата к моей майке, пальцы лежали на ключице. Я ждал, притянет он меня к себе или оттолкнет. Но он просто смотрел себе на руку, как на что-то непривычное, чего прежде не видел.

Сцена 8

Февраль надолго не задержался. Миновала середина месяца, прежде чем я перестал по ошибке ставить на письменных работах «январь». Сдача семестровых этюдов надвигалась все быстрее – и, хотя Фредерик и Гвендолин были необычайно добры при распределении сцен, мы отчаянно пытались не утонуть в море текста, который надо было выучить, книг, которые надо было прочитать, учебников, которые надо просмотреть, и работ, которые надо было сдать к сроку. Как-то воскресным вечером Джеймс, я и девочки собрались в библиотеке, пройти сцены, которые нужно было показать на занятиях на следующей неделе. Джеймсу и Филиппе достались Гамлет и Гертруда; Мередит и Рен – Эмилия и Дездемона; а я ждал Александра, чтобы он читал за Арсита со мной-Паламоном.

– Вот честное слово, – сказала Филиппа, в четвертый раз запнувшись на той же реплике, – они что, умерли бы, если бы дали мне Офелию? При всем богатстве воображения я недостаточно стара, чтобы быть твоей матерью.

– Хотел бы я иного! – сказал Джеймс.

Филиппа тяжело вздохнула.

– Что сделала я, чтобы ты посмел / Язык так грубо распускать со мною?

– То, от чего мутнеет милосердье / И даже краска чистого стыда[70].

Они продолжили тихонько спорить. Я откинулся на спинку дивана и какое-то время смотрел, как Мередит расчесывает волосы Рен. Они были хороши, как картинка: свет огня мягко играл на их лицах, подсвечивая изгибы губ и ресниц.

Рен: Сули тебе весь мир – ты б согласилась?[71]

Мередит:

Мир так огромен, велика цена

За мелкий грех.

Рен: Да ты бы отказалась.

Я снова взялся за блокнот. Текст был исчиркан и подчеркнут четырьмя разными цветами и так беспорядочно исписан пометками, что трудно было отыскать исходные слова. Я забормотал про себя, голоса остальных тихонько покачивались среди шепота и потрескивания огня. Прошло пятнадцать минут, потом двадцать. Я уже начинал нервничать, и тут внизу открылась дверь.

Я выпрямился.

– Наконец-то.

Шаги быстро поднимались по лестнице, и я сказал:

– Пора бы уже, я тебя весь вечер жду, – прежде чем понял, что это не Александр.

– Колин, – сказала Рен, прерывая сцену.

Он кивнул, его руки неловко шевелились в карманах куртки.

– Извините за вторжение.

– В чем дело-то? – спросил я.

– Александра ищу. – Щеки у него порозовели, но я сомневался, что это имеет какое-то отношение к холоду.

Филиппа и Мередит переглянулись, потом Мередит сказала:

– Мы думали, он с тобой.

Колин кивнул, его взгляд метался по комнате, намеренно избегая нас.

– Да, он сказал, что мы встретимся в пять и выпьем, но я его не видел и ничего не слышал. – Он пожал плечами. – Как-то начал волноваться, понимаете?

– Да. – Филиппа уже поднималась из кресла. – Кто-нибудь хочет посмотреть в его комнате? Я гляну в кухне, вдруг он записку оставил.

– Я схожу.

Колин почти выбежал из библиотеки, ему явно не терпелось выйти в коридор, где мы не будем на него таращиться.

Мередит: Как думаете, что там?

Я: Не знаю. Он никому из вас ничего не говорил?

Рен: Нет, но с ним в последнее время что-то не то.

Джеймс: Можно подумать, со всеми нами то.

Рен нахмурилась и посмотрела на меня. Мне было нечего добавить, поэтому я просто пожал плечами. Она открыла рот, но что собиралась сказать, мы так и не узнали, потому что в библиотеку снова ввалился Колин; вся краска с его лица ушла.

– Он у себя – и там нехорошо, там совсем нехорошо!

На последнем слове его голос пресекся, и мы все вскочили на ноги. Уже в коридоре нас догнал раздавшийся из кухни голос Филиппы, звучащий нервно и высоко:

– Ребят? Что там у вас?

Дверь ударилась в стену, когда Колин распахнул ее настежь. Книги, одежда и мятая бумага были разбросаны по всей комнате, точно здесь взорвалась бомба. Александр лежал на полу, его руки и ноги были согнуты под причудливыми углами, голова закинута назад, точно ему сломали шею.

– О господи, – сказал я. – Что делать-то?

Джеймс пронесся мимо меня.

– С дороги уйди. Колин, подними его, сможешь?

Рен ткнула пальцем в дальнюю часть комнаты:

– Это что там?

Пол под кроватью был усеян пузырьками от таблеток и пластиковыми пакетиками, задвинутыми поглубже, так что их было едва видно за низко свисавшим углом одеяла. С некоторых были оторваны аптечные ярлыки, остались только белые бумажные лохмотья.

Джеймс опустился рядом с Александром на колени, сжал его запястье, ища пульс. Колин оторвал его голову от пола – и с губ Александра сорвался какой-то звучок.

– Живой, – сказал я. – Он, наверное, просто…

Голос у Джеймса был тонкий и напряженный:

– Заткнись на секунду, я не могу…

Филиппа появилась у нас за спиной, в дверях комнаты.

– Что происходит?

Александр что-то пробормотал, и Колин склонился к его лицу.

– Не знаю, – сказал я. – Наверное, чем-то передознулся.

– О господи. Что? А на чем он сидел, кто-нибудь знает?

– Пульс у него совсем неровный, – быстро и тихо произнес Джеймс. – Его в больницу надо. Кто-нибудь, идите вниз, звоните в скорую. И, кто-нибудь, соберите всю эту дрянь.

Он кивнул в сторону пузырьков под кроватью.

Колин, баюкавший мокрую от пота голову Александра на коленях, побледнел.

– Нельзя же это все отправить в больницу – ты хочешь, чтобы его исключили?

– А ты предпочтешь, чтобы он умер? – огрызнулся Джеймс.

Колин не успел ответить, тело Александра свело судорогой, зубы сжались, мышцы задергались.

– Делаем, как он сказал, – распорядилась Мередит. – Кто-нибудь, быстро к телефону.

Она присела рядом с Джеймсом и стала выгребать пузырьки из-под кровати. Александр застонал, заскреб рукой по полу. Колин схватил его руку, крепко стиснул, слегка качнулся вперед. Рен забилась в угол и сжалась там, обхватив себя руками; казалось, ее тошнит. Мой желудок пытался выйти через рот.

Филиппа ухватила меня за руку.

– Оливер, можешь…

– Да, я пошел, присмотри за Рен.

Я выскочил из комнаты и помчался вниз по лестнице на негнущихся, не слушающихся меня ногах. Сорвал трубку и набрал 911.

Ответили. Женский голос. Равнодушный. Деловой.

– Девять-один-один, что у вас случилось?

– Я в Замке на территории школы Деллакера, и нам срочно нужна скорая.

– Какого рода происшествие? – такая спокойная, такая холодная. Я боролся с желанием заорать на нее: «Срочно! Вам это что-нибудь говорит?» – Какая-то передозировка, не знаю. Присылайте помощь, быстро.

Я уронил трубку, дал ей выпасть из моей руки, рывком натянуть провод и закачаться на нем, как повешенный на веревке. Я слушал жестяной голос в телефоне, далекие звуки отчаяния и волнения наверху и думал только одно: почему? Почему наркотики, почему передоз, что он наделал что наделал что наделал что наделал? Обратно наверх я пойти не мог, но и на месте стоять не мог, меня ужасало то, что я могу сказать, когда полиция и парамедики начнут задавать вопросы. Я оставил трубку висеть и распахнул дверь, не взяв ни куртку, ни шарф, ни перчатки – ничего.

Идя по дорожке, где гравий, как мелкие льдинки, колол мне ноги сквозь носки, я набрал скорости. Когда я ступил на землю – покрытую грязным одеялом лежалого снега и сосновых иголок, – то уже бежал во всю мочь. Сердце тяжело колотилось на холоде, кровь ломилась по венам, грохотала и шумела в ушах, пока плотину в пазухах не прорвало и кровь снова не полила у меня из носа. Я бежал напрямик через лес, ветки и шипы рвали мне лицо, руки и ноги, но я их едва чувствовал, мелкие уколы боли терялись в рычании и реве паники. Я свернул с тропы, углубляясь в лес, так глубоко, что не знал, смогу ли найти дорогу обратно, настолько глубоко, чтобы меня никто не услышал. Когда мне показалось, что у меня сейчас лопнет сердце или легкие, я упал на четвереньки на заледенелые листья и стал выть на деревья, пока у меня не оборвалось что-то в горле.

Сцена 9

Утром во вторник нас было на занятиях всего четверо: Джеймс, Филиппа, Мередит и я. Александр еще не вернулся из реанимации в Бродуотерской больнице – хотя был стабилен, по крайней мере нам так сказали. Нас всех по одному выдергивали в понедельник с занятий, чтобы провести психологическое освидетельствование. Школьный психолог и врач из Бродуотера по очереди задавали назойливые вопросы о нас, о других, о нашей общей истории злоупотребления веществами. (Уходили мы, снабженные брошюрами об опасности употребления наркотиков, и нам строго напоминали, что посещение грядущего семинара о вреде алкоголя обязательно.) Помимо обычных проблем – стресса и переутомления, – и у Джеймса, и у Рен, насколько я понял из того, что подслушал у дверей кабинета Холиншеда по дороге в туалет, наличествовали признаки посттравматического стрессового расстройства. Рен взяла освобождение от занятий еще на день, чтобы отдохнуть, но, когда я предложил Джеймсу тоже так сделать, он сказал:

– Если я на целый день запрусь один в Замке, то с ума сойду.

Я не стал с ним спорить, но оказалось, что в Пятой студии у него дела шли не лучше.

– Что ж, – сказала Гвендолин, как только мы расселись. – Я не думаю, что сегодня кто-то готов к новому материалу, и к тому же вас слишком мало. Завтра мы это занятие повторим.

Она сочла верным проработать проблемные сцены «Лира», на тщательный разбор которых на репетициях не хватало времени.

Мы с Джеймсом час наблюдали, как Гвендолин впивается когтями в Мередит и Филиппу, ища искорки подлинного сестринского соперничества, чтобы раздуть из них пламя для сцены. Работа была не из легких; Мередит едва знала своих братьев, а Филиппа говорила, что у нее никого нет. (Я до сих пор не знаю, правда ли это.) Гвендолин вывела меня из ступора, спросив о моих сестрах: не та тема, на которую мне тогда – да и вообще когда-либо – хотелось поговорить. Она едва не проболталась, что я – новый уборщик в Замке, и милосердно перешла к другому предмету. Загрузив девочек до закипания мозгов, она дала нам пять минут перерыва и велела Джеймсу и Мередит прийти готовыми ко второй сцене четвертого акта.

Когда мы вернулись, Гвендолин предварила работу над сценой лекцией по поводу того, как уныло они выступили на прошлой неделе.

– Нет, ну правда, – сказала она. – Это одна из самых страстных сцен в пьесе между двумя самыми сильными героями. Ставки высоки, как никогда, так что я не хочу, чтобы у меня складывалось ощущение, что я наблюдаю за неудачным съемом в баре.

Мередит и Джеймс слушали молча и, когда Гвендолин закончила, разошлись по местам, даже не взглянув друг на друга. (С тех пор как Джеймс сломал мне нос, отношение Мередит к нему превратилось из прохладного в ледяное, и это, без сомнения, вносило вклад в то, что на сцене между ними полностью отсутствовала химия.)

Филиппа подала им реплику – не свою, но Гвендолин не было никакого дела, – и они пошли по мизансцене так деревянно, что меня перекосило. Текст они подавали плоско; касались друг друга принужденно и неловко. Филиппа, сидевшая рядом со мной, смотрела, как рушится сцена, с мрачным, болезненным выражением лица, как будто ее пытали.

– Стоп, стоп, стоп, – сказала Гвендолин, замахав Джеймсу и Мередит. – Стоп.

Они благодарно отдалились друг от друга, как однополярные магниты. Мередит сложила руки на груди; Джеймс угрюмо уставился в пол. Гвендолин посмотрела на них обоих по очереди и сказала:

– Да что с вами двоими такое?

Мередит заледенела. Джеймс это почувствовал и тоже напрягся, не глядя на нее. Гвендолин уперлась руками в бока и стала внимательно их рассматривать.

– Я доберусь до сути, в чем бы она ни была, – сказала она, – но сперва давайте обсудим сцену. Что здесь происходит? Мередит?

– Гонерилье нужна помощь Эдмунда, поэтому она его подкупает единственным известным ей способом.

Голос у нее был такой, как будто ей это все смертельно надоело.

– Конечно, – сказала Гвендолин. – Прекрасный ответ, если у тебя парализовано все, что ниже шеи. Джеймс? Давай послушаем тебя. Что происходит с Эдмундом?

– Он видит другой путь получить то, чего хочет, и играет картами, которые она ему сдает, – произнес он монотонным, механическим голосом.

– Интересно. А еще чушь собачья, – сказала Гвендолин, и я изумленно оторвался от созерцания своих коленей. – Этой сцене не хватает чего-то огромного, и оно прямо перед вами, – продолжала она. – Гонерилья не станет убивать мужа, просто чтобы получить нового командующего, а Эдмунд не станет рисковать титулом Реганы, если ему не предложат что-нибудь более весомое. Так почему они это делают?

Все молчали. Гвендолин вихрем развернулась на месте и сказала:

– Да бога же ради! Оливер! – Так громко, что я подпрыгнул. – Я знаю, что ты знаешь. Как дым с огнем, кровь с чем дружна?

Давно знакомая строка из «Перикла» вспыхнула у меня в голове.

– С похотью? – сказал я, опасаясь этого слова, одинаково боясь оказаться правым и ошибиться.

– Похоть! – рявкнула Гвендолин, потрясая кулаком в сторону Джеймса и Мередит. – Страсть! Если играть логику, а не чувства, сцена не работает! – Она снова махнула им. – Ясно, что вы двое этого не чувствуете, так что нужно ситуацию исправить. Как? Для начала встать лицом друг к другу.

Она взяла Джеймса за плечи и резко развернула, так что он и Мередит оказались почти нос к носу.

– Теперь отбросим всю эту чушь про он/она и начнем разговаривать как живые люди. Прекрати говорить «Эдмунд», как будто он – парень, с которым ты на вечеринке познакомилась. Это не про него, это про тебя.

Они оба смотрели на Гвендолин пустыми глазами.

– Нет, – сказала она. – Нет. Не на меня надо смотреть. – Они повернулись и уставились друг на друга, и тогда Гвендолин добавила: – Мы не в гляделки играем.

– Не работает, – отрезала Мередит.

– А почему? – спросила Гвендолин. – Вы сейчас друг другу не нравитесь? Вот беда.

Она остановилась, вздохнула.

– Вот что, детки, – я это знаю, потому что прожила долгую, стыдную жизнь, – с похотью дело такое: вам не обязательно друг другу нравиться. Слышали про секс из ненависти?

Филиппа тихонько подавилась рвотным позывом, а я проглотил нервный смех.

– Продолжайте смотреть друг на друга, но прервите меня, если я не права, – продолжала Гвендолин. – Джеймс, тебе не нравится Мередит. А почему? Она красивая. Умная. Она – огонь. Думаю, ты ее робеешь, а ты робеть не любишь. Но это не все, правда?

Она медленно пошла, обходя их двоих, как подкрадывающаяся дикая кошка.

– Ты смотришь на нее, как будто она тебе отвратительна, но не думаю, что дело в этом. Думаю, она тебя отвлекает, как любого мужчину, у которого прощупывается пульс. Когда ты на нее смотришь, появляются грязные, сексуальные мысли, ты ничего не можешь с этим поделать и тогда становишься сам себе отвратителен.

Висевшие по бокам руки Джеймса сжались в кулаки. Я видел, как осторожно он дышит – его грудь поднималась и опускалась с равномерностью заводной игрушки.

– А тут у нас мисс Мередит, – промурлыкала Гвендолин. – Ты не боишься ни грязи, ни секса, так в чем дело? Ты привыкла, что все, мимо кого ты проходишь, смотрят на тебя как на богиню, и, думаю, тебя задевает, что Джеймс тебе сопротивляется. Он тут единственный парень, которого ты не можешь получить. Насколько мучительно ты его из-за этого хочешь?

В отличие от Джеймса, Мередит, казалось, не дышала вовсе. Она стояла совершенно неподвижно, чуть разомкнув губы, на обеих ее щеках горели розовые пятна. Я знал этот взгляд – это был тот же безрассудный обжигающий взгляд, каким она посмотрела на меня на лестнице во время вечеринки в честь «Цезаря». Что-то заизвивалось у меня в груди.

– Теперь, – распорядилась Гвендолин, – в кои-то веки я хочу, чтобы вы забыли про зрительный контакт и рассмотрели друг друга, дюйм за дюймом. Давайте. Не спешите.

Они повиновались. Они смотрели друг на друга, вглядывались, давали себе волю, и я следил за их взглядами, видел то, что видели они: очертания подбородка Джеймса, треугольник гладкой кожи, видный в V-образном вырезе его воротника. Тыльную сторону его рук, изящные кости, выверенные, как линии, изваянные Микеланджело. И Мередит: мягкий, розовый, как раковина, рот, изгиб ее горла, уклон плеч. Крошечная отметина, которую мои зубы оставили на основании ее ладони. Каждый нерв моего тела искрился от волнения.

– Теперь посмотрели друг другу в глаза, – сказала Гвендолин. – И сделайте все по-настоящему. Филиппа?

Филиппа взглянула в текст, который держала, и произнесла последнюю реплику Освальда:

– Что не любить он должен, то приятно; / А что любить – противно.

Мередит рывком втянула воздух, как тот, кто начинает просыпаться. Ее ладонь легла на грудь Джеймса, прежде чем он успел шевельнуться, удерживая его на расстоянии вытянутой руки.

Мередит:

Значит, дальше

Вы не пойдете. Дух его так грузен,

Что действия боится. Он обиды

Не чует в том, что требует ответа.

О чем дорогой говорили мы —

Возможно, будет.

Она поиграла с воротником его рубашки, наверное, отвлеклась на тепло его кожи под тканью. Он поднял руку к ее запястью, провел кончиками пальцев по кружеву голубых жилок.

Мередит:

К Корнуоллу вернитесь.

Ускорьте сборы и возглавьте войско.

Я дома передам оружье, прялку

Оставив мужу.

Он смотрел на ее губы, пока она говорила, и она согнула локоть, подзывая его поближе, словно забыла, почему его нужно держать на расстоянии.

Мередит:

Верный мой слуга

Гонцом нам будет. Скоро ожидайте

(Коль за себя решитесь выступать)

Приказа госпожи.

Ее рука поднялась к горловине свитера, и его рука потянулась вместе с ней, зависнув на волосок от ее кожи, пока она искала платок и вытаскивала его.

– Носите это, – сказала она. – Не надо слов, / Склонитесь…

Одним внезапным движением он схватил платок и поцеловал ее так крепко, что чуть не сбил с ног. Она обеими руками вцепилась в его рубашку, словно хотела его задушить, и я услышал, как сбилось его дыхание, едва заметный ответный всхлип. Это было жестко, агрессивно, платок и его изящный соблазн были раздавлены и забыты. Будь у них когти, они бы друг друга порвали. Меня обдало жаром, тошнотой, закружилась голова. Я хотел отвернуться, но не мог – как будто наблюдал за автомобильной аварией. Я так крепко стиснул зубы, что у меня поплыло перед глазами.

Мередит оторвалась от Джеймса, оттолкнула его на шаг. Они стояли в четырех футах друг от друга, не сводя друг с друга глаз, растрепанные и задыхающиеся.

Мередит:

Если б этот поцелуй

Мог говорить, твой дух взлетел бы в небо.

Пойми, прощай.

Джеймс: Я твой до смертной дрожи.

Он повернулся, удалился не в ту сторону и просто вышел из комнаты. Как только он скрылся, Мередит отвернулась от того места, где он стоял, и слова ее прозвучали резко и яростно:

– О, разница мужчины и мужчины! / Тебе служить бы женщина должна; / Дурак мой тело захватил мое.

Прозвенел звонок, как раз вовремя. Я выскочил в коридор, от омерзительного чувства, что на меня все смотрят, у меня горела кожа.

Сцена 10

Я взлетел по лестнице, едва не сбросив студента философского через перила, так стремился убежать подальше от Пятой студии. Уронил книгу, но не стал за ней возвращаться – кто-нибудь поднимет; на обложке написано мое имя. Добравшись до галереи, я распахнул дверь без стука, закрыл ее за собой и прислонился к ней спиной. Под шиной на носу начало собираться желание чихнуть, и какое-то время я не смел дышать, боясь, что будет невыносимо больно.

– Оливер? – Фредерик выглянул из-за доски с тряпкой для мела в руке.

– Да, – сказал я, выдохнув сразу все. – Простите, я просто… хотел побыть в тишине.

– Понимаю. Может быть, присядешь, а я налью чаю?

Я кивнул, так отчаянно стараясь не чихнуть, что в глазах у меня стояли слезы, и прошел через комнату к окну. Снаружи все было безрадостным и серым, озеро тускло, без блеска лежало под тонким льдом. Отсюда, издали и с высоты, оно казалось затуманенным зеркалом, и я представил, как Бог тянется вниз, протереть стекло рукавом.

– Мед? – спросил Фредерик. – Лимон?

– Да, пожалуйста, – сказал я; мысли мои были далеко от языка.

В мозгу у меня переплетались и боролись Джеймс и Мередит. Под волосами и между лопаток выступил пот. Я хотел распахнуть окно, дать холодному порыву зимнего ветра притупить струившуюся по мне лихорадку, заморозить меня насквозь, чтобы ничего не чувствовать.

Фредерик принес мне чашку с блюдцем, и я глотнул чая. Он обжег мне язык и нёбо, я не почувствовал вкуса, даже резкой кислоты лимона. Фредерик смотрел на меня в некотором смущении. Я попытался ему улыбнуться, но вышла скорее гримаса, судя по тому, что он постучал себя пальцем по носу и спросил:

– Как он?

– Зудит, – сказал я.

Ответ на уровне коленного рефлекса, но достаточно честный.

Поначалу лицо Фредерика ничего не выражало, потом он рассмеялся.

– Ты, Оливер, – сказал он, – воистину неукротим.

Моя улыбка треснула, как штукатурка.

Он зашаркал обратно к буфету, чтобы продолжить разливать чай. Я сжал кулаки так туго, как только мог, борясь с желанием закричать или, возможно, разразиться наконец тем диким смехом, хотя горло у меня по-прежнему болело и саднило после той ночи, когда у Александра случилась передозировка.

С опозданием прозвенел звонок, и я взглянул на Фредерика, который смотрел на золотые часики у себя на запястье.

– Все остальные задерживаются? – спросил он.

– Я не знаю, – голос у меня был сдавленный, неустойчивый. – Александр в больнице, Рен вернется завтра, но…

– Остальные?

– Не знаю, – повторил я, не в силах сдержать прилив паники. – Все были на занятиях у Гвендолин.

Небольшая рациональная часть моего мозга выплюнула список причин, по которым они могли опаздывать. Скорее всего, были выбиты из колеи последним занятием. Устали. Плохо себя чувствовали. ПТСР.

Фредерик выглянул в коридор, сперва посмотрел в одну сторону, потом в другую, как ребенок, готовящийся перейти улицу. Я взял чашку, надеясь, что чай меня успокоит, но она выскользнула из дрожащей руки. Обжигающе горячая жидкость плеснула мне на кожу – я взвыл от боли, а фарфор вдребезги разбился об пол.

Фредерик пришел в движение быстрее, чем когда-либо на моей памяти, вздрогнув и развернувшись на пороге.

– Оливер, – произнес он с удивлением, почти с упреком.

– Простите! – сказал я. – Простите, она выскользнула, и я…

– Оливер, – повторил Фредерик, закрывая дверь. – Чашка меня не волнует.

Он взял на буфете салфетку, принес мне. Я обсушил руки, как мог, потому что они страшно тряслись; дышал я странно и коротко, словно икая, заглатывал полный меловой пыли воздух, будто он может кончиться. Фредерик опустился в кресло, где обычно сидел Джеймс.

– Пожалуйста, посмотри на меня, Оливер, – сказал он строго, но мягко. Я поднял глаза. – Так. А теперь скажи мне, что случилось.

– Все… – Я покачал головой, разрывая салфетку на кусочки обваренными саднящими пальцами. – Мы разваливаемся.

К тому времени я уже знал, какой будет история. Наша маленькая драма стремительно неслась к кульминационному слому. Что дальше, когда мы достигнем обрыва?

Сперва расплата. Потом падение.

Акт 5

Пролог

На подъем с первого этажа в Башню уходит десятилетие. Я взбираюсь по лестнице медленно, как висельник на эшафот, а Колборн, то и дело останавливаясь, идет следом. Здешний запах – старое дерево и старые книги, слегка присыпанные пылью, – мне бесконечно знаком, хотя я не замечал его десять лет назад, когда жил здесь. Дверь чуть приоткрыта, словно один из нас, двадцати-с-чем-то-летних, не захлопнул ее, торопясь в театр, в Пятую студию, в «Свинскую голову», куда угодно. На мгновение я задумываюсь, не ждет ли меня за ней Джеймс.

Я толкаю дверь, и она медленно открывается – она заржавела не так сильно, как я. Пустая комната зияет, глядя на меня, когда я перешагиваю порог, готовясь к тому, что боль воспоминаний ударит меня, как молния. Вместо нее я слышу только слабый шепот, вздох, похожий на легчайший бриз по ту сторону оконного стекла. Я отваживаюсь пойти дальше.

Здесь все еще живут студенты, по крайней мере ощущение такое. На книжных полках лежит слой пыли глубиной в несколько недель, не лет. С кроватей все снято, они выглядят голыми и скелетоподобными. Моя. Джеймса. Я касаюсь одного из столбиков его кровати; деревянная спираль, гладкая, как стекло. Я выдыхаю – я не заметил, что задержал дыхание. Это просто комната.

Окно между моим шкафом и кроватью Джеймса – узкое, как амбразура, – прищурившись, смотрит на озеро. Если вытянуть шею, я увижу конец причала, выступающий над летней изумрудной водой. Я думаю (впервые, как ни странно), что было бы, если бы я наблюдал за случившимся отсюда, если бы не провел ночь после вечеринки в честь «Цезаря» этажом ниже, в комнате Мередит? Слишком темно было, говорю я себе. Ничего бы я не увидел.

– Тут вы жили? – Колборн стоит у меня за спиной, глядя в потолок, в далекую центральную точку, где сходятся все балки, как спицы колеса. – Ты и Фэрроу?

– Да, Джеймс и я.

Взгляд Колборна медленно опускается и упирается мне в лицо. Он качает головой.

– Вы двое. Никогда не понимал.

– И мы тоже. Так было легче.

Он пару мгновений выбирает слова.

– Кем вы были друг другу? – наконец спрашивает он.

Звучит грубо, но он просто раздражен тем, что не может лучше сформулировать вопрос.

– Много кем. Друзьями, братьями, соучастниками. – У него темнеет лицо, но я не обращаю внимания и продолжаю: – Джеймс был всем, чем я отчаянно хотел быть и никогда не мог: талантливый, умный, общительный. Единственный ребенок в семье, которая ценила искусство выше логики, а страсть выше мира и покоя. Я вцепился в него, как репей, со дня знакомства, надеясь, что часть его блеска перейдет на меня.

– А он? – спрашивает Колборн. – Что его интересовало в тебе?

– Неужели так трудно поверить, что я могу кому-то просто нравиться, Джо?

– Вовсе нет. Я тебе много раз говорил, что ты мне нравишься абсолютно против моей воли.

– Да, – сухо отзываюсь я, – и мне от этого неизменно тепло и уютно.

Он хмыкает.

– Можешь не отвечать на вопрос, но я его не сниму.

– Хорошо. Это, конечно, догадки, но, по-моему, Джеймсу я нравился по причинам, противоположным тем, по которым нравился мне он. Все говорили, что я «милый», но на самом деле имели в виду «наивный». Я был наивным, впечатлительным и шокирующе заурядным. Но достаточно умным, чтобы от него не отставать, и он мне это позволял.

Колборн смотрит на меня подозрительно и оценивающе.

– И больше ничего не было?

– Конечно, было, – отвечаю я. – Мы четыре года были неразлучны. Это не объяснишь за пару минут.

Он хмурится, сует руки в карманы. Мои глаза автоматически ищут на его бедре золотистый блеск полицейского значка, пока я не вспоминаю, что он сменил работу. Я снова смотрю ему в лицо. Он не столько постарел, сколько полинял, как старая собака.

– Сказать, что это было, на мой взгляд? – спрашивает он.

Я заинтригованно вскидываю брови. От меня часто хотели, чтобы я объяснил свои отношения с Джеймсом, и это казалось изначально несправедливым – ждать, что одна часть уравнения ответит за него целиком, – но никто никогда не предлагал свой диагноз.

– По-моему, он был тобой очарован, потому что ты был им так очарован.

(«Очарован». Я замечаю, что он выбрал именно это слово. Мне оно не кажется до конца верным, но сказать, что оно совсем неверно, тоже нельзя.)

– Возможно, – отвечаю я. – Я не спрашивал. Он был моим другом, – честно говоря, гораздо больше, чем другом, – и этого было достаточно. Мне не нужно было знать почему.

Мы стоим, глядя друг на друга, в молчании, неловком только для него. Ему так хочется задать еще один вопрос, но он не станет. Он подбирается как можно ближе, начинает медленно, возможно, надеясь, что я сам брошусь заканчивать мысль за него:

– Когда ты говоришь «больше, чем другом»…

Я жду.

– Да?

Он оставляет попытку:

– Полагаю, это неважно, но не могу не думать.

Я улыбаюсь ему настолько неопределенно, что он, скорее всего, так и будет думать – по крайней мере, об этом – еще довольно долго. Если бы у него хватило духу спросить, я бы ему сказал. Мое увлечение Джеймсом (вот верное слово, забудем «очарован») превосходило любое понятие гендера. Колборн – обычный Джо, счастливо женатый, отец двоих детей, чем-то похожий на моего отца, – не производит на меня впечатления человека, который может это понять. Наверное, никто не может, пока сам это не переживет, и отрицание причастности станет неубедительно.

Так кем мы были друг другу? За десять лет я не нашел подходящего слова, чтобы нас назвать.

Сцена 1

Как только третьекурсники закончили с «Двумя веронцами», декорацию разобрали с бесцеремонной поспешностью. Через три дня сцену заняла декорация «Лира», и мы впервые вошли в преображенное пространство. Вместо фехтования, стоявшего в расписании, мы один за другим проследовали через кулисы, не чувствуя обычного волнения в ожидании новой декорации. (Александр к тому времени вернулся из больницы. Он замыкал строй – скованный и безжизненный, с запавшими глазами, ходячий труп. Он выглядел настолько сломленным, что я пока не набрался готовности – или, возможно, смелости – с ним поговорить, ни о чем вообще.)

– Ну вот, – сказал Камило, включая рабочий свет. – На этот раз они и правда превзошли себя.

На одно бесценное мгновение я забыл усталость и груз постоянной тревоги, обосновавшийся у меня на плечах. Мы словно вошли в страну из сна.

В виде скотча на полу декорация казалась обманчиво простой: пустая сцена с узким Мостом, тянущимся по центральному проходу, как взлетная полоса. Но сценическое решение захватывало воображение, как наркотик. Огромное зеркало закрывало пол до последнего дюйма, отражая глубокие тени в колосниках. Еще одно зеркало поднималось вдоль стены, где должен был располагаться задник; оно было наклонено, так чтобы в нем тоже отражалась только темнота и пустота – не зал. Мередит первой отважилась выйти на сцену, и я подавил нелепое желание схватить ее за руку и вытащить обратно. Ее близнец стоял вверх ногами, отраженный полом.

– Господи, – сказала она. – Как это сделано?

– Зеркальный плексиглас, – объяснил Камило, – так что оно не треснет, и по нему совершенно не опасно ходить. Костюмеры приклеивают к подошвам нашей обуви специальные накладки, чтобы мы не скользили.

Она кивнула, глядя вниз, в прозрачный вертикальный туннель – куда? Филиппа осторожно шагнула на сцену, к ней. Следом пошел Александр, потом Рен, потом Джеймс. Я ждал в кулисах, полный сомнений.

– Ух ты, – произнесла Рен пораженным голоском. – А как оно выглядит, если дать свет?

– Так давайте покажу, – сказал Камило, поворачиваясь к пульту в суфлерском углу. – Voilà.

Когда зажглись прожектора, Рен ахнула. Это был не горячий, душный желтый свет, к которому мы привыкли, но ослепительно-белый. Мы ослепли, заморгали, пока наши глаза не приспособились. А потом Мередит показала вверх:

– Глядите!

Над нами, между задним зеркалом и занавесом (где обычно были только пустые штанкеты и длинные мотки тросов), висел миллион крошечных оптических проводков, горевших ярким голубым, точно звезды. Зеркало под ногами превратилось в бесконечное ночное небо.

– Иди, – сказал мне Камило. – Слово даю, это безопасно.

Я послушно выдвинулся из кулис и опустил ногу, опасаясь, что она просто пройдет сквозь пол и я рухну. Но зеркало никуда не делось, оно было обманчиво твердым. Я осторожно дошел до середины сцены, где тесной группкой стояли мои однокурсники, глядя кто вверх, кто вниз, приоткрыв от изумления рты.

– Они сделали настоящие созвездия, – сказала Филиппа. – Вон Дракон.

Она ткнула пальцем, и Джеймс проследил за ее взглядом. Я посмотрел на мост, над которым с потолка зала свисала еще одна оптическая гирлянда.

– Глючновато, – тихо сказал Александр.

Наши отражения под нами уходили глубоко в звездную бездну. У меня неприятно заворочался желудок.

– Не спешите, – сказал Камило. – Походите. Привыкните двигаться по трехмерному полу.

Все разошлись, их медленно отнесло от меня, как рябь на поверхности озера. Что-то необъяснимое толкнуло меня за солнечным сплетением – я понял, что мне это напоминает: озеро среди зимы, когда оно еще не успело замерзнуть и в нем отражается необъятное черное небо, как портал в другую вселенную. Я закрыл глаза, чувствуя, что меня укачивает.

Последние несколько недель пронеслись стремительным вихрем, время иногда тянулось невыносимо медленно, а иногда мчалось так быстро, что мы не успевали перевести дух. Мы превратились в маленькую колонию страдающих бессонницей. Не считая занятий и репетиций, Рен редко выходила из комнаты, но чаще всего у нее ночью горел свет. Александр, когда его выписали, каждую неделю на два часа уходил к школьному психологу и медсестре и жил под угрозой исключения, в случае если он хотя бы заступит черту. В Замке за ним постоянно присматривали Колин и Филиппа, он мучился в ломке. Они мучились с ним: наблюдали, тревожились, не спали. Я спал урывками, в неурочное время, всегда очень коротко. Когда я проводил ночи внизу у Мередит, она лежала рядом холодно и тихо, но постоянно клала мне руку на спину или на грудь, пока читала (иногда часами не переворачивая страницу), возможно, просто чтобы удостовериться, что я тут. Если у меня не получалось уснуть в одной комнате, я переползал в другую. Джеймс был товарищем непостоянным. Иногда мы лежали в кроватях друг напротив друга в общей тишине. Иногда он метался и бормотал во сне. Бывали ночи, когда он, думая, что я уже уснул, выскальзывал из постели, брал куртку и ботинки и исчезал в темноте. Я никогда не спрашивал, куда он уходит, из боязни, что он не позовет меня с собой.

Я по-прежнему видел Ричарда почти каждую ночь, чаще всего в подвале. Из-под дверцы шкафчика сочилась кровь, а открыв его, я обнаруживал, что внутрь затолкали Ричарда и из его носа, глаз и рта течет красное. Но он больше не был единственным актером моего сновиденческого репертуара; к труппе присоединились Мередит и Джеймс, иногда игравшие моих любовников, иногда моих врагов, а иногда занятые в таких хаотичных сценах, что я не понимал, кто они. Хуже всего было то, что иногда они сталкивались друг с другом и, казалось, вовсе меня не видели. В драмах моего подсознания они, как насилие и близость, стали каким-то образом взаимозаменяемы. Не раз я просыпался, виновато вздрогнув, и не мог вспомнить, в какой я комнате, чье дыхание рядом мягко колышет тишину.

Я открыл глаза, и на меня уставилось мое собственное головокружительное отражение. Щеки у меня были запавшие, кожа в пятнах выцветающих синяков. Я поднял голову, посмотрел по очереди на своих друзей. Александр дошел до конца моста и сидел, глядя в пустой зал. Мередит стояла на самом краю сцены, уставившись в оркестровую яму, как прыгун, обдумывающий самоубийство. Рен в нескольких шагах за ее спиной аккуратно ставила ноги пяткой к носку, раскинув руки, шла по канату. Филиппа отступила в левую кулису; она стояла, подняв лицо к Камило, который склонился к ней и шептал что-то, не нарушая тишины.

Джеймса я обнаружил у задника, он стоял, вытянув руку, соприкасаясь ладонями со своим отражением, и глаза его в космическом свете были аспидно-синими.

Я переступил с ноги на ногу, мои подошвы скрипнули по зеркалу. Джеймс обернулся и встретился со мной взглядом. Но я остался, где стоял, боясь двинуться к нему, боясь, что оступлюсь на ровном месте, оторвусь от якоря, удерживавшего меня, и уплыву в пустоту космоса – бродячей блуждающей луной.

Сцена 2

Первое представление «Лира» прошло довольно гладко. Афиши, выполненные в белом и полночно-синем, появились на всех свободных стенах в кампусе и в городе. На одной из них был Фредерик в белом одеянии, у его ног недвижно осела Рен, а под ними —

НЕ СТОЙ МЕЖДУ ДРАКОНОМ

И ЯРОСТЬЮ ЕГО

На другой Джеймс в одиночестве стоял на мосту с мечом на поясе, яркая точка в темноте. Среди звезд, отраженных под ним, были разбросаны мудрые слова Шута:

НЕ ВЕРЬ ВОЛКУ ПРИРУЧЕННОМУ

На премьере зал был битком. Когда мы вышли на поклон, зрители встали, подхваченные океанским приливом, но аплодисменты не заглушили отзвуки горя, сохранившиеся после трагической финальной сцены. Гвендолин сидела в первом ряду рядом с деканом Холиншедом, на щеках у нее блестели слезы, к носу она прижимала бумажный платочек. Мы вернулись в гримерки в удушающей тишине.

Вечеринку труппы мы запланировали, как всегда, на пятницу, хотя все мы, в этом я не сомневался, были не в настроении праздновать. В то же время мы отчаянно хотели сделать вид, что все в порядке – или что-то вроде того, – и убедить в этом всех вокруг. Колин, умиравший в конце третьего акта, вызвался сбегать в Замок до поклона и подготовить все к нашему возвращению. Вяло изображая, что уважаем недавнее наступление школы на безответственное пьянство, мы купили вдвое меньше бухла, чем обычно, а Филиппа и Колин дали возможным гостям понять, что, если в радиусе мили от Замка – или Александра – обнаружатся какие-то запрещенные вещества, расплата будет жестокой.

После спектакля мы не спеша переоделись, отчасти потому, что костюмы у нас были сложные (нас одели в неоклассическом стиле ампир, в разные оттенки синего, серого и сиреневого), отчасти потому, что мы, поголовно плохо спавшие, слишком устали, чтобы двигаться резвее. Джеймс переоделся быстрее, чем мы с Александром, повесил костюм на стойку и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Когда мы появились за задником, его и след простыл.

– Наверное, уже ушел в Замок.

– Думаешь?

– А куда еще ему идти?

– Кто знает. Я перестал гадать.

Ночь была холодная, с неба порывами налетал безжалостный ветер. Мы поплотнее запахнули куртки и быстро пошли, втянув головы в плечи. Ветер так грохотал, что мы почти дошли до входной двери, прежде чем услышали музыку. В отличие от прошлой вечеринки, снаружи огоньков не было – только тусклый желтоватый свет, сочившийся из кухни. Наверху в одном из окон библиотеки трепетала свеча.

Мы вошли и увидели, что в кухне народу немного. Были открыты только две бутылки, большая часть еды нетронута.

– Сколько сейчас? – спросил я.

– Достаточно поздно, – ответил Александр. – Народу должно бы быть побольше.

Мы выслушали тихие поздравления группки, собравшейся у стойки, потом из столовой вышли Рен и Филиппа. Они переоделись для вечеринки, но выглядели странно бесцветными: Филиппа в текучем серебристо-сером, Рен в бледном холодном розовом.

– Привет, – сказала Филиппа, чуть повысив голос, чтобы ее было слышно поверх грохота и уханья доносившейся из соседней комнаты музыки, которая казалась неуместно бодрой. – Выпить хотите?

Александр: Можно и выпить. Что у нас есть?

Рен: Немного. Наверху припасено чуть-чуть «Столичной».

Я: Меня устроит. Кто-нибудь видел Джеймса?

Они дружно покачали головами.

Филиппа: Мы думали, он вернется с вами.

Я: Да. Мы тоже.

– Может, он опять пошел прогуляться, – предположила Рен. – По-моему, ему нужно немножко времени, чтобы отойти от Эдмунда, понимаешь?

– Да, – сказал я. – Наверное.

Александр оглядел комнату, вытянув шею, чтобы увидеть все головы, потом спросил:

– Где Колин?

– В столовой, – ответила Рен. – Обихаживает гостей, не то что мы.

Филиппа тронула Александра за локоть.

– Идем, – сказала она, – он тебя ждал.

И они вдвоем скрылись в столовой.

Рен посмотрела на меня, слабо улыбнулась. Я неубедительно повторил ее улыбку и спросил:

– Думаю, Мередит ты не видела?

– В саду, по-моему.

– У тебя все будет хорошо, если я тебя оставлю?

Она кивнула:

– Все будет в порядке.

Я неохотно ее покинул и выскользнул наружу.

Мередит опять сидела на столе. Зрелище было бы знакомое, напоминавшее ту, теперь печально известную вечеринку в ноябре, если бы не ощущение пустоты и покинутости при виде двора. Ветер вился вокруг меня, рвался под рубашку и пиджак, запускал волны мурашек по коже. Мередит съежилась на столе, прижав к телу локти и плотно стиснув колени. Одета она опять была в черное, но выглядела так, словно готовится скорее к поминкам, чем к вечеринке. Ее волосы диким рыжим вихрем бились у лица.

Пока я шел через двор, ветки деревьев шелестели и терлись друг о друга, наполняя сумрак тихим свистом и стуком. Музыка в Замке прихрамывала и приплясывала, ее то заглушал ветер, то доносило сквозь деревья, как дымный сладкий запах курений. Я сел рядом с Мередит на стол, и, когда она убирала волосы с лица, они запутались между пальцами. Поначалу в сумраке было плохо видно, но нежная кожа у нее под глазами блестела, а под ресницами размазались мелкие черные кляксы. Тряпичная Энни. Она дышала короткими толчками через нос, больше ни звука. На меня она даже не взглянула с тех пор, как я вышел из дома, и я не знал, утешит ее мое прикосновение или будет неприятно, поэтому ничего не делал.

– Ты нормально? – спросил я, когда ветер на мгновение улегся. Тот же вопрос я задал Джеймсу в Башне месяц назад – тот же, потому что уже знал ответ.

– Ни капельки.

– Я могу помочь? – Я взглянул на свои руки, вяло и бесполезно лежавшие на коленях. – Я все еще… я хочу помочь.

Снова поднялся ветер, бросил несколько прядей ее волос мне в лицо. Они мазнули по моим губам, пощекотали нос. Ее духи уже были мне к тому времени знакомы – амбра и жасмин. Что-то болело у меня глубоко в груди. Шквал пролетел, и волосы Мередит снова упали на плечи. Она ковыряла край своего стаканчика короткими обкусанными ногтями, которые пыталась спрятать под винно-красным лаком.

– Оливер, – произнесла она напряженно и горько, – мне нужно тебе кое-что сказать.

Боль у меня в груди стала острее, шрам на душе грозил открыться.

– Хорошо, – сказал я.

Единственная вылившаяся слеза прочертила по щеке Мередит акварельную дорожку. Я хотел ее стереть, поцеловать Мередит в глаза, взять ее руки и передать ей немножко тепла. Вместо этого я ждал.

Она внезапно подняла голову, вытерла под глазами и покосилась на меня.

– Знаешь, давай завтра поговорим.

– Серьезно? – спросил я. – Я не…

На колено мне легла ее рука.

– Завтра.

– Хорошо. Если ты уверена.

– Я уверена, – сказала она. – Сегодня давай попробуем повеселиться.

Боль уменьшилась до печального, неприятного ощущения и провалилась в живот.

– Конечно. – Я показал на угол собственного глаза. – Может, ты захочешь?..

– Да. Давай, я соберу себя по частям, а потом тебя найду. – Она протянула мне почти пустой стаканчик. – Принесешь мне выпить?

– Поможет?

– Не повредит.

Она соскользнула со стола, задержав руку на моем колене. Я следил за ее силуэтом, пока она шла через двор, снова поднявшийся ветер взбил ее волосы, вытянул их назад. Когда она скрылась в доме, шестеренки и колесики у меня в мозгу начали вращаться, сперва медленно. Что такого ужасного она хотела мне сказать, что плакала из-за этого, она, женщина из мрамора?

Я и раньше терзал себя, спрашивая, не стало ли решающим фактором скорее мое эгоистичное желание безнаказанно за ней приударить, чем страх перед Ричардом, когда я согласился дать ему умереть. Но я никогда не задумывался о том, что Мередит, возможно, виновна в чем-то столь же дурном – или хуже. Последние полгода расщепились на мелкие частицы памяти: огонь камина блестит на зубах Мередит, когда она смеется; песок и вода, и мокрая простыня липнет к ее телу на пляже. Она падает на сцене, из ее рукава выползает струйка крови. Руки, неподвижно прижатые к бокам, когда она кричит на Ричарда в кухне. Его пальцы, вцепившиеся ей в волосы. Окровавленный лоскут в камине. Могла она это сделать? Оставить меня, спящего, в комнате, прокрасться из Замка на причал и убить его, потом раздеться и вернуться ко мне в постель? От одной мысли об этом у меня закружилась голова. Но это было абсурдно, почти невозможно. Я бы точно проснулся.

Новый образ, новая вспышка, полусон-полувоспоминание, незваное, появилось у меня в голове. Пятая студия. Она. Джеймс. Я крепко зажмурился и потряс головой, чтобы разрушить картинку, разметать ее, как рисунок на сухом песке. Пытаясь отвлечься, я поднес стаканчик Мередит к губам – попробовать капли, оставшиеся на дне. Водка. Я слез со стола и вошел в заднюю дверь, как раз когда снова завыл ветер.

В Замке вздымались голоса и музыка, заточенные внутри порывами ветра, мчавшимися мимо дома. В кухне Рен и Колин разговаривали с занятым в «Лире» второкурсником. Филиппы и Александра нигде не было видно, и Мередит тоже уже исчезла. Я проскользнул между двумя первокурсниками, без особого воодушевления обсуждавшими планы на лето, и пошел к лестнице. Рен сказала, что наверху припасена «Столичная», но так и не уточнила, где именно. Не у Александра, чья комната была объявлена зоной, свободной от веществ. Наиболее вероятным местом казалась библиотека. Я нырнул под притолоку и остановился, удивившись, что в библиотеке кто-то есть.

– Джеймс.

Он стоял на столе спиной ко мне, сунув руки в карманы. Он открыл окно, и по комнате гулял ветер, трепавший полы его рубашки, которую он не потрудился застегнуть. Рядом с ним на столе стояла открытая бутылка водки 0,9, но стакана я не увидел.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Все свечи – которые мы, учитывая, сколько в комнате книг, никогда не зажигали – горели и трепетали по воле ветра, отбрасывая гнавшиеся друг за другом тени на полки, пол и потолок. Все выглядело так, будто Джеймс устроил какой-то спиритический сеанс.

– Знаешь, отсюда видно лодочный сарай, если встать повыше.

– Класс, – сказал я. – Может, спустишься? Мне не по себе.

Он повернулся и шагнул с края стола, не вынимая руки из карманов. Приземлился он с неожиданной легкостью для того, кто выпил меньше чем за час пинту водки, потом побрел по комнате, пока не остановился прямо передо мной. После спектакля он не умылся – из-за бледной пудры и размазанного вдоль нижних ресниц карандаша казалось, что его глаза глубоко ушли в череп.

– Брат, на два слова[72], – сказал он, непривычно косо скалясь. – Закройте дверь, милорд, сегодня буря.

– Ладно, но можно сначала закрыть окно?

Я обошел его, плотно захлопнул окно.

– Ты какой-то неадекватный.

– Эта холодная ночь всех нас превратит в дураков и сумасшедших.

– Прекрати. Я тебя не понимаю.

Он вздохнул и сказал:

– Меня секли за то, что говорил правду; ты хочешь меня сечь за то, что я вру; а иногда меня секут за то, что я спокойно себе молчу.

– Что с тобой такое?

– Так дурно мне, так дурно!

– Скорее, ты пьян.

– По принужденному повиновению планетарным влияниям! – настойчиво произнес он. – И на тебе! Вот и он, как развязка в старой комедии.

Он забрался обратно на стол и сел, свесив с края ноги. Таким пьяным я его еще не видел и, не понимая, что делать, решил ему подыграть.

– Что скажешь, брат Эдмунд? – спросил я. – О чем ты так серьезно размышляешь?

– Думаю, брат, о предсказании, которое прочел на днях, – сказал он. – Смерть, голод, распад старинной дружбы, угрозы и злодеяния, изгнание друзей, разрывы супругов, чего только нет.

– И этаким ты забиваешь голову?

Он перепрыгнул на несколько строк вперед:

– Соберешься выходить, захвати оружие.

– Оружие, брат?

– Я тебе желаю добра. Бери оружие. Не зови меня честным человеком.

Я ждал «если», которое должно было идти дальше, но не дождался. Он снова бессмысленно перепрыгнул текст:

– Я сказал тебе, что видел и слышал; но то лишь бледное подобие, куда ему до подлинного образа и ужаса.

Он спрыгнул со стола, подбежал к окну и снова его распахнул.

– Сейчас он явится; в ночи, поспешно! – Он ухватился за подоконник, так что костяшки его пальцев побелели, высунулся наружу, насколько мог, его взгляд метался среди голых, как кости, веток деревьев.

– Там он стоял во тьме, и острый меч при нем.

Я положил руку ему на плечо, опасаясь, что он может выпасть, если слишком высунется, и сказал:

– Но где он?

О ком он говорил? О Ричарде? Он не просто играл – это было видно по тому, как он дышал, как смотрел не мигая.

Он провел рукой по лицу и ахнул:

– Смотрите, сэр, в крови я!

Он выставил чистую ладонь, ткнул ею мне в лицо. Я отпихнул ее, у меня стремительно кончалось терпение.

– Где злодей, Эдмунд? – спросил я.

Он улыбнулся мне, как невменяемый, и эхом отозвался:

– Где злодей, Эдмунд? Там пауза для знака препинания, так? Но не авторского – запятые принадлежат составителям. Где злодей Эдмунд? Здесь, сэр, но вы его не троньте – ума лишился он.

– Ты меня пугаешь, – сказал я. – Прекрати.

Он покачал головой, и его улыбка понемногу исчезла.

– Прошу, уйдите, – произнес он.

– Джеймс, просто поговори со мной!

Он оттолкнул меня на шаг.

– Прошу, скорей! Я в этом деле ваш слуга.

Задев меня плечом, он быстро прошел к двери. Я побежал за ним, поймал его за руку, развернул к себе.

– Джеймс! Стой!

– Стой, стой! Где помощь? Показался враг! – теперь он уже кричал, с силой колотя себя в грудь, так что на ней оставались яркие красные отпечатки. Я попытался удержать его за другое запястье. – Круг завершило колесо; я здесь!

– Джеймс! – Я дернул его за руку. – О чем ты? Что случилось?

– Не менее, чем все, – и много больше. Со временем все станет ясно. – Он вырвал у меня руку, разгладил рубашку, словно пытался начисто вытереть руки. – Кровь, которую я пролил, породит / Молву о яростных моих деяньях.

– Ты пьян. Несешь какой-то бред. – Но я невольно решил верить в обратное. – Просто успокойся, и мы…

Он мрачно покачал головой.

– Видал я пьяниц, / В забаве этой более лихих.

Он шагнул спиной вперед к лестнице.

– Джеймс! – Я снова потянулся к его руке, но он двигался стремительнее.

Одной рукой он сбил с ближайшей полки пару свечей. Я выругался и отпрыгнул.

– Огни, огни! – выкрикнул он. – И потому простимся.

Он бросился к лестнице и исчез. Я еще раз выругался, затоптал свечи. Уголок факсимильного издания фолио на нижней полке успел загореться. Я выдернул его из-под других книг и сбил огонь углом ковра. Когда он погас, я сел на пятки, вытер рукавом лоб, покрывшийся испариной, несмотря на холодный мартовский воздух, который дул в окно.

– Какого черта. Какого черта, – бормотал я, поднимаясь на ноги; они тряслись.

Я подошел к окну, закрыл его, запер, потом повернулся и посмотрел на бутылку водки, стоявшую на столе. Пуста на две трети. Конечно, сколько-то выпили Мередит, и Рен, и Филиппа, но они были в целом трезвы. Джеймс не питал пристрастия к выпивке. Его тошнило после вечеринки в честь «Цезаря», но – но что? Он и половины этого тогда не выпил.

Его бессвязные слова эхом отдавались в комнате. Актерский бред, сказал я себе. Метод, затронутый безумием. Смысла в нем нет. Я поднес бутылку к губам. Водка обожгла мне язык, но я выпил ее одним противным глотком. В горле собралась водянистая слюна, как будто меня самого сейчас стошнит.

Я торопливо задул свечи, потом, сжимая в руке бутылку, пошел вниз; я твердо решил найти Джеймса. Выведу его на воздух взбодриться, и буду там держать, пока он не протрезвеет настолько, чтобы в его словах появился смысл.

У подножья лестницы я едва не врезался в Филиппу.

– Я как раз собиралась наверх за водкой, – сказала она. – Господи, ты что, в одного все это выпил?

Я покачал головой:

– Джеймс. Где он?

– Боже, я не знаю. Вышел через кухню с минуту назад.

– Ясно, – сказал я.

Она ухватила меня за рукав, едва я собрался ее обойти.

– Оливер, что случилось?

– Не знаю. Джеймс почти слетел с резьбы. Я пойду посмотрю, может, получится его отыскать и понять, какого черта он творит. А ты присмотри за остальными.

– Да, – сказала она. – Да, конечно.

Я сунул бутылку ей в руку.

– Спрячь, – сказал я. – С Джеймсом мы явно опоздали и, возможно, с Мередит тоже, но постарайся, если сможешь, не дать напиться Рен и Александру. У меня нехорошее ощущение по поводу этой ночи.

– Хорошо, – ответила она. – Эй. Береги себя.

– От чего?

– От Джеймса. – Она пожала плечами. – Сам сказал, он не в себе. Просто… не забывай, что было в прошлый раз.

Я уставился на нее, потом понял, что она имеет в виду мой сломанный нос.

– Да, – сказал я. – Спасибо, Пип.

Я обогнул ее, дошел по коридору до кухни. Там тусовались только третьекурсники, в основном с театрального. Когда я вошел, они замолчали и обернулись ко мне. Колина среди них не было, так что я обратился ко всем сразу, повысив голос, чтобы меня было слышно сквозь музыку в соседней комнате:

– Джеймса никто не видел?

Девять из десяти покачали головой, но последняя показала на дверь и сказала:

– Туда пошел. В туалет, судя по лицу.

– Спасибо.

Я кивнул ей и направился туда, куда она указала. В прихожей было темно и пусто. О входную дверь бился ветер, в окне над дверью дребезжали стекла. Дверь туалета была закрыта, но из-под нее сочился свет, и я открыл ее, не постучав.

Зрелище оказалось еще более странным и пугающим, чем в библиотеке. Джеймс навис над раковиной, всей тяжестью опираясь на кулаки; костяшки правого были рассечены и кровоточили. Огромная фрактальная трещина тянулась ломаными линиями из одного угла зеркала в другой, а длинный черный след на столешнице вел к щеточке туши, лежавшей отдельно. Патрончик от нее скатился на пол, он блестел у плинтуса, вспыхивал фиолетовым металлом. Тушь Мередит.

– Джеймс, какого черта, – сказал я, ощущая покалывание вдоль хребта. Он дернул головой, словно не слышал, как открылась дверь, не знал, что я вошел. – Это ты зеркало разбил?

Он взглянул на зеркало, потом на меня.

– К несчастью.

– Я не знаю, что происходит, но ты должен со мной поговорить, – сказал я, отвлекаясь на стук пульса в ушах и не совпадавшие с ним глухие басы, ухавшие за стеной – настойчивые, не знающие преграды. – Я просто хочу помочь. Позволь мне помочь, хорошо?

У него дрожали губы, он закусил нижнюю, но руки у него тоже тряслись, как будто не выдерживали его веса. Из-за трещины его лицо в зеркале раскололось на четыре части. Он покачал головой:

– Нет.

– Да ладно. Мне можно сказать. Даже если все плохо, даже если все очень плохо. Мы придумаем, как все исправить. – Я осознал, что умоляю, и тяжело сглотнул. – Джеймс, пожалуйста.

– Нет.

Он попытался меня оттолкнуть и выйти, но я преградил ему дорогу.

– Отпусти меня!

– Джеймс, погоди…

Он бросился на меня всем весом, пьяно и тяжело. Я одной рукой уперся в дверь, второй поймал его за плечи. Почувствовав мою руку, он толкнулся сильнее, и я прижал его к себе, чтобы не дать отбросить меня в сторону или уронить нас обоих на пол.

– Отпусти меня! – сказал он глухо, в сгиб моего локтя.

Он еще пару секунд побрыкался, но я держал его неожиданно крепко, его руки были зажаты между нами, ладонями он бестолково упирался мне в грудь. Внезапно он показался мне таким маленьким. Как легко я мог бы его одолеть.

– Нет, пока ты со мной не поговоришь.

У меня напряглось горло, я боялся, что расплачусь, пока не понял, что Джеймс уже плачет, даже всхлипывает, тяжело и неловко хватая воздух, отчего его плечи под моей рукой трясутся и дергаются. Мы качались в каком-то неожиданном подобии объятия, пока он не поднял голову и его лицо не оказалось слишком близко к моему. Он вывернулся, спотыкаясь, вышел в прихожую и с детской сердитой обидой сказал:

– Не ходи за мной, Оливер.

Но я пошел за ним, слепо, глупо, как во сне, когда какая-то огромная таинственная сила заставляет двигаться вперед. Я потерял его в толпе, танцевавшей в гостиной, в туманных неясных огнях, синих и фиолетовых, среди электрических теней, головокружительно двигавшихся от стены к стене. Пробираясь между танцующими, я искал в людском мареве лицо Джеймса. Заметил, как он вышел в кухню, и пошел за ним следом, едва не упав, так спешил его догнать.

К третьекурсникам присоединились Рен, Колин, Александр и Филиппа. Джеймс обернулся через плечо, увидел меня, сгреб Рен за руку и потащил ее прочь.

– Джеймс! – пискнула она, семеня за ним. – Что ты…

Он уже тащил ее из кухни к лестнице.

– Стой! – сказал я, но он меня перебил.

– Рен, пойдем со мной в постель, пожалуйста.

Она замерла на месте, и мы застыли, глядя на нее. Но она видела только Джеймса. Ее губы беззвучно шевельнулись, потом она, заикнувшись, произнесла:

– Да.

Он взглянул поверх ее головы на меня с каким-то странным горьким и мстительным выражением, но это длилось лишь долю секунды. Потом он ушел, утащив ее за собой. Не веря своим глазам, я шагнул следом, но Александр поймал меня за плечо.

– Оливер, нет, – сказал он. – Не в этот раз.

Он, Филиппа и я стояли, глядя друг на друга, а примолкшие третьекурсники смотрели на нас. За нашей спиной, ни о чем не ведая, грохотала музыка, снаружи ревел ветер. Я, оцепенев, застыл посреди комнаты, смятение не давало мне ни заговорить, ни пошевелиться. Ни для начала заметить, что Мередит исчезла.

Сцена 3

Я проснулся один в комнате Филиппы. После того как Джеймс увел Рен в Башню, я провел ночь, блуждая по Замку в тумане, гадая, куда делась Мередит, и волнуясь намного больше, чем мог кому-нибудь рассказать. К тому времени, как дом опустел и все улеглись, я пришел к тревожному выводу, что она не вернется. В половине третьего я постучался к Филиппе. Она открыла, на ней была огромная фланелевая рубашка и шерстяные носки, натянутые до середины лодыжек.

– Я не могу пойти в Башню, – сказал я ей. – Мередит пропала. Не хочу спать один.

Я наконец-то понял это чувство.

Она распахнула дверь, уложила меня, подоткнула одеяло и калачиком свернулась рядом, не сказав ни слова. Когда я задрожал, она подвинулась ближе, закинула руку мне на бок и заснула, уткнувшись подбородком мне в плечо. Я слушал ее дыхание, чувствовал, как ее сердце стучит мне в спину, и мне удалось себя обмануть, понадеяться на то, что, когда мы проснемся, все, возможно, вернется к нормальной жизни. Но была ли у нас нормальная жизнь, чтобы к ней вернуться?

Утром в доме не было ни души. Я не знал, куда они разошлись, но вернуться они, скорее всего, рассчитывали в вымытый и вычищенный Замок, откуда будут убраны все следы вечеринки. Мне, как наркотик, нужна была возможность отвлечься, чем-то занять и утомить мозг, не дать ему заплутать в воспоминаниях о прошлой ночи. Так что я несколько часов провел на четвереньках, голова у меня кружилась от запаха отбеливателя, руки я, отскребая все вокруг, ободрал. Мне казалось, что Замок толком не убирали годами, и я набросился на грязь, скопившуюся в бороздках между половицами, одержимый мыслью, что я сумею вычистить дом, крестить его, смыть его грехи и дать ему новую жизнь.

Из кухни я перешел в ванную первого этажа, потом в столовую, в прихожую. С разбитым зеркалом я поделать ничего не мог – нужно будет связаться с хозяйственной частью в Холле, – но стер красные пятна крови Джеймса и черный потек туши Мередит. Патрончик так и лежал на полу. Я подобрал его, сунул в карман, задумался, когда смогу его вернуть.

Я вполз наверх по лестнице с тряпкой и полиролью в руках, и, когда добрался до второго этажа, у меня болели колени. Подпаленный ковер в библиотеке я восстановить не мог, поэтому оставил все как есть. Вычистил ванную, помыл пол в коридоре, протер окна в комнатах и прибрался там, где мог это сделать, не трогая чужие вещи. Застелил постель в комнате Филиппы. При виде гладкой постели Рен, в которой никто не спал, мой желудок свернулся в тугой узелок. Я закрыл ее дверь, не решившись войти. У Александра был такой бардак, что я мало что мог. Я заглянул под его кровать, осмотрел ящики стола в поисках всякого наркоманского барахла, но ничего не нашел. (Я надеялся, что он усвоил урок.) Комната Мередит выглядела точно такой же, какой была, когда мы ее покинули, в ней был беспорядок, но не хаос: на столе стопками громоздились книги, на тумбочке стояли пустые бокалы, на полу у изножья кровати валялась одежда. Платья, в котором она была накануне, я не увидел.

Когда я вышел от Мередит, дверь Ричарда, казалось, уставилась на меня из конца коридора. Кто-то закрыл ее после его смерти, и, насколько я знал, никто из нас с тех пор ее не открывал. Я моргнул, не сумев даже толком вспомнить, как выглядела его комната. Сам того не осознавая, я принял решение двинуться вперед и обнаружил, что иду по коридору, потом поворачиваю ручку. Дверь открылась легко, даже не скрипнув. Ранний вечерний свет, тронутый закатным розовым, лился в окно и неприлично красиво падал на кровать. Остальная комната стояла в серо-голубой тени, терпеливо дожидаясь ночи. Здесь осталось так много его вещей: книги в твердых обложках, вынутые из суперов, были расставлены на полке над кроватью, его часы (я, сам того не желая, знал, что их ему подарила на день рождения Мередит на третьем курсе) были брошены на столе. Пара коричневых кожаных боксерских перчаток свисала с двери шкафа, а внутри я увидел ряды плечиков, на которых висели белые майки, которые он так любил, и сорочки, которые и правда могли помяться. Во мне шевельнулось старое, забытое тепло, и я отвернулся, ища что-нибудь, что напомнило бы мне, почему глупо даже минуту жалеть, что его больше нет. На подоконнике, как шеренга солдат, ждавших приказа, выстроились деревянные шахматы. Все они стояли прямо, кроме белых коней, один из которых лежал на боку. Второго на месте не было. Подумав, не упал ли он с доски, я присел, чтобы заглянуть под кровать, и ощутил, как моя совесть сдавленно вскрикнула. Пара ботинок косо валялась там, где Ричард их сбросил, шнурки были распущены и спутаны. Я знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что он никогда бы не бросил ботинки вот так, если бы знал, что не вернется.

Горе охватило меня так внезапно, что я подумал, что сейчас отключусь. Он был здесь, в этой комнате, где мы пытались его запереть, с глаз долой, в обществе всех наших смертных грехов. Шатаясь, я встал, ощупью вышел в коридор и захлопнул за собой дверь.

Я взобрался по лестнице в Башню, не зная, что там обнаружу, но мне отчаянно хотелось оказаться как можно дальше от комнаты Ричарда. На первый взгляд все выглядело как обычно, и пару секунд я, качаясь, медлил на пороге в надежде, что домашняя привычность меня успокоит. Наша комнатка на чердаке, две кровати, две книжные полки, два шкафа. Когда ноги стали держать меня надежнее, я вошел. Свою разобранную постель я застелил тщательнейшим образом, откладывая неизбежный переход на половину Джеймса. Когда расправлять больше было уже нечего, и нечего складывать, и нечего убирать в ящики или прятать в шкаф, я переместился из своего угла в его угол.

Я выровнял стопки книг, выбил пыль из штор, поднял карандаш, скатившийся с полки на пол. Джеймс был аккуратен, как всегда, и мне особо нечем было заняться. В конце концов я взялся за покрывало, расправил его и простыню под ним, пытаясь не думать о Джеймсе и Рен и о том, как появились все эти морщинки и складки.

Угол простыни выбился из-под матраса. Я присел, чтобы заправить его, но остановился, когда мои пальцы наткнулись на что-то неожиданно мягкое. Я поднял руку, с ладони слетела белая пушинка и снова опустилась на пол. Отогнув угол покрывала, я увидел у одной из ножек кровати кучку белого ватного пуха, как будто его постепенно мимоходом сметали сюда ногой. Я завернул одеяло еще выше. Если там клопы или пружина торчит, мне нужно будет вписать новый матрас в перечень, который я составлял для настоящих смотрителей.

Я снял с изножья матраса простыню на резинке. У его края виднелся неровный разрыв, похожий на ухмыляющийся рот дюймов шесть длиной. Я проверил, не торчит ли из пола гвоздь или щепка, но не нашел ничего, что могло бы порвать ткань. Дыра зияла, смеялась надо мной, и я даже не понимал, что наклоняюсь все ближе к ней, пока не увидел на ее краю тонкий красный след, похожий на мазок помады. Пару секунд я сидел, глядя на матрас, как будто меня приварили к месту. Потом сунул в дыру руку.

Я шарил в путанице пружин, ваты и пены, пока не нащупал что-то крайне, несомненно твердое. Его нелегко было извлечь – что-то на конце цеплялось, – но я рванул посильнее и выдернул его, уронив на пол. Лежа на полу, эта вещь выглядела угрожающе неуместной – анахронизм, почти готика, украденная из своего времени, из эпохи более темной. Что-то в глубине моего мозга знало, что это на самом деле такое – старый наконечник багра, загнутый с одной стороны, как коготь, снятый с давно забытой стойки для инструмента у задней стены лодочного сарая. Крюк и основание наспех вытерли, но в неровностях так и осталась кровь, она трескалась и осыпалась, как ржавчина.

Моим легким не хватало воздуха. Я подхватил багор с пола и бежал из комнаты, прижимая ладонь ко рту; я боялся, что выблюю сердце на пол.

Сцена 4

Я рысью промчался через лес в КОФИЙ, так же как несколько недель назад, когда сжимал в кулаке лоскут. Багор я нес, как копье, ноги месили землю в кашу. Когда показалось здание, я осознал свою ошибку – я забыл про время. Народ уже стоял в очереди у входа, театралы в вечернем беседовали и смеялись, держа в руках блестящие программки. Я резко пригнулся и крадучись пошел вдоль подножья холма, низко опустив голову.

Боковая дверь на лестницу открылась со скрипом. Я поймал ее, когда она попыталась за мной захлопнуться, и дал ей закрыться мягче, потом помчался вниз по лестнице с такой скоростью, что едва не упал. Пока я проталкивался по заставленному мебелью подвалу, лицо мне щипал пот. Три мучительные минуты спустя я нашел комнату со шкафчиками, и открытый замок взглянул на меня единственным глазом циклопа. Я снова оттащил в сторону столик, снял замок и распахнул дверцу. Кружка была на месте, ее никто не трогал, обвиняющий лоскут лежал на дне, как скомканная салфетка. Я бросил багор рядом с ней, захлопнул дверцу и пинал ее, пока она не встала ровно, на звук мне было наплевать. Замок царапнул дверцу, когда я пихал его обратно в петли, и я без колебаний защелкнул его. Спотыкаясь, я отошел, пару секунд посмотрел на шкафчик и снова заторопился к лестнице; от подошв моих ног к макушке поднималась горячим пьянящим потоком паника.

Я пробежал два коридора за сценой, слушая просачивавшийся сквозь стены шум и ропот зрительного зала. За задником мимо меня промчались в кулисы двое второкурсников; когда я пронесся дальше, они стали тыкать пальцами и шептаться. Я распахнул дверь гримерки, и все дружно подняли глаза.

– Где ты, твою мать, шляешься? – рявкнул Александр.

– Простите! – сказал я. – Я просто… потом объясню. Где мой костюм?

– Ну, в нем Тимоти, потому что мы не знали, где ты!

Я развернулся и увидел, что Тимоти (второкурсник, обычно игравший мятежного слугу Корнуолла) уже вскочил с зеленым лицом и ролью в руке.

– Черт, прости, – сказал я. – Тим, давай его сюда.

– Слава богу, – сказал он. – Слава сраному богу, я пытался выучить твой текст…

– Извини, тут кое-что случилось…

Я быстро надевал то, что он сбрасывал, борясь с сапогами, перевязью, мундиром. Гул зрительного зала, потрескивавший в динамике у нас над головой, зашуршал и стих. Из зала донесся тихий вздох, и я понял, что дали свет на небесный дворец Лира.

Кент: Я думал, королю герцог Олбени больше по сердцу, чем Корнуолл.

Глостер: Так нам всегда казалось; но теперь, при разделе королевства, не понять, какого из герцогов он ценит выше, потому что равенство столь выверено, что любопытству никак не выбрать из отведенных им частей.

Кент: Ведь это ваш сын, милорд?

Я взглянул на Александра, который стоял на коленях, шнуруя мои сапоги, пока я возился с пуговицами жилета.

– Джеймс уже на сцене? – спросил я.

– Надо полагать. – Он так сильно дернул шнурки, что я едва не потерял равновесие. – Стой смирно, чтоб тебя.

– А Мередит? – Я потянулся за галстуком.

– Полагаю, в кулисе.

– Значит, она здесь, – сказал я.

Он поднялся и принялся вдевать мой ремень в шлевки.

– А где ей быть?

– Не знаю. – Пальцы меня не слушались, тряслись, не в силах завязать знакомый узел. – Прошлой ночью ее не было.

– Потом будешь об этом переживать. Сейчас не время.

Он слишком туго застегнул мне ремень, сгреб со стола мои перчатки. Я взглянул в зеркало. Волосы мои были дико взлохмачены, на щеках блестел пот.

– Жутко выглядишь, – сказал Александр. – Заболел?

– Как будто болен от работы мыслей[73], – произнес я, не сумев удержаться.

– Оливер, какого…

– Не обращай внимания, – сказал я. – Мне пора.

Я выскользнул в переход, прежде чем он успел что-то сказать. Дверь тяжело закрылась за мной, и я остановился, держась за ручку, вынужденный постоять неподвижно из-за чудовищной сосредоточенности, требовавшейся – в то мгновение – просто для того, чтобы дышать. Я закрыл глаза, освободив мозг от всего, кроме вдоха-выдоха, пока меня не вернула к жизни последняя строчка первой сцены. Голос Мередит, низкий и решительный:

– Нам надо что-то делать.

Я направился в кулисы.

Спотыкаясь, я шел вдоль декорации в немилосердной тьме за сценой, пока мои глаза не привыкли к холодноватому свету рабочей лампы в суфлерском углу. Помреж заметил меня и зашипел в гарнитуру:

– Рубка? У нас тут живой Эдгар. Нет, оригинал. Вид потрепанный, но одет и к выходу готов.

Он прикрыл микрофон ладонью, пробормотал:

– Друг, Гвендолин тебе яйца оторвет, – и вернулся к наблюдению за сценой.

Я на мгновение задумался, что бы он сказал, поведай я ему, что Гвендолин меня сейчас волнует меньше всего.

На сцене Джеймс склонил голову в сыновнем почтении.

Глостер: Лучшее наше время в прошлом. Интриги, предательство, лживость и череда гибельных бед не дадут нам покоя до могилы. Отыщи этого злодея, Эдмунд…

Рот Джеймса дернулся, и я вспомнил, что он твердил прошлой ночью и как мне было не по себе. Глостер закончил речь и пошел по усыпанному звездами полу в противоположную кулису.

– Вот, – произнес Джеймс, когда он скрылся, – вот изумительная дурость нашего мира, когда удача от нас отвернется, – часто из-за того, что ведем себя неумеренно, – мы виним в наших бедах солнце, луну и звезды… словно мы злодеи по необходимости; дураки по принуждению небес; плуты, воры и предатели по воле господствующих сфер; пьяницы, лгуны и прелюбодеи по принужденному повиновению планетарным влияниям; и все зло в нас от божественного промысла!

Он взглянул в небо, сжал кулак и погрозил звездам. На его губах расцвел смех, зазвеневший у меня в ушах смело и бессовестно.

– Прелестное оправдание для потаскуна – возложить ответственность за свою козлиную повадку на звезды! – Он поднял палец, ткнул в одно из сотен созвездий и заговорил задумчивее: – Отец сопрягся с моей матушкой под Хвостом Дракона, а уродился я под Большой Медведицей, вследствие чего груб и похотлив. – Он снова рассмеялся, но теперь смех прозвучал горько. – Я стал бы тем, кто есть, мерцай над моим ублюдством целомудреннейшая звезда небесного свода. Эдгар…

Он помедлил, но было причиной того сомнение, что я выйду, или его тяготило что-то большее, я не знал. Я осторожными шагами ступил в наш звездный мир.

– Что скажешь, брат Эдмунд? – спросил я второй раз за восемнадцать часов. – О чем ты так серьезно размышляешь?

Шаг за шагом мы гладко прошли тот же разговор, что поломали прошлой ночью. Вместо лица у Джеймса была маска. Он подавал текст ровно, как всегда, не замечая неверия, испуга и ярости, грозивших разорвать меня пополам всякий раз, как я на него смотрел. Когда я произнес:

– Злодей какой-то мне чинит обиды! – Мои слова прозвучали жестко и весомо.

– Боюсь того же, – медленно выговорил он, но потом соскользнул в прежнюю шелковистую протяжность.

Я забыл мизансцену и стоял неподвижно, отвечая без выражения, на автомате.

Когда он снова договорил, я резко произнес:

– Мне скоро ждать вестей?

– Я в этом деле ваш слуга, – ответил он.

Пришел мой черед уйти со сцены, но я остался. Я ждал, ждал так долго, что ему пришлось взглянуть сквозь Эдгара и увидеть вместо него меня. В его глазах мелькнуло узнавание и вместе с ним искра страха. Я развернулся, чтобы уйти, и, двигаясь в кулису, услышал, как он снова заговорил, немного слабее.

Джеймс:

Достойный брат

Так по природе зло творить не склонен,

Что и не ждет его; так глупо честен,

Что я его взнуздаю и поеду!

Его бахвальство внезапно прозвучало фальшиво. Он знал, что я знаю. Этого пока было достаточно. Представление побредет дальше.

Сцена 5

Сцен десять я впустую просидел в гримерке, дожидаясь, когда туда явится Джеймс. Он не приходил, но у меня хватило ума не пойти искать его в кулисах. Противостояние, которое нас неизбежно ожидало, нельзя было загнать в проулки и проходы за сценой. В антракте у меня были все шансы поймать его, пока он не улизнул. Когда последняя сцена третьего акта близилась к жестокой развязке, я встал и накинул пиджак на голое тело. В лохмотьях безумца я чувствовал себя обнаженным и уязвимым.

За задником было пусто, горел тусклый, осенне-желтый свет. Я шел к черному ходу, когда в другом конце коридора появилась Мередит. Я не видел ее весь вечер и на мгновение застыл. Она походила на греческую царевну – окутанная бледно-голубым шифоном и кисеей, с золотым обручем на лбу, со свободно падавшими на спину кудрями. Я повернулся и пошел прямо на нее, не зная, когда снова застану ее одну и что может принести с собой остаток вечера. Звук моих шагов заставил ее поднять голову, и на ее лице мелькнуло удивление, прежде чем я поймал ее и поцеловал – так крепко, как только посмел.

– Это за что? – спросила она, когда я отстранился.

Она знала, что хороша. Я мог ей этого не говорить.

– Слушай, ты меня до смерти пугаешь, – сказал я, вцепившись в ткань ее платья, чтобы удержать ее поближе.

– Что?

– Не знаю, как будто я смотрю на тебя, и внезапно в сонетах появляется смысл. По крайней мере, в хороших.

Каких бы слов ни ждали от меня она и я сам, это явно были не они. Она покраснела, а во мне ненадолго забилась радость – невероятная, необъяснимая, учитывая все обстоятельства этого вечера. Но потом она погасла, как пламя свечи, задутое сомнением и сгинувшее.

– Где ты была прошлой ночью? – спросил я.

Она отвела глаза.

– Я просто… мне надо было кое-куда сходить.

– Не понимаю.

– Я тебе скажу, – произнесла она, рассеянно водя пальцем по моей ключице. – Сегодня. Попозже.

– Ладно. – Я не мог не задуматься, будет ли попозже время. Что вообще значит это «попозже». – Попозже, – все-таки согласился я.

– Мне надо идти. – Она зачесала мне волосы со лба – ее милый ласковый жест, к тому времени уже хорошо мне знакомый и вечно желанный.

Но от волнения и дурных предчувствий у меня подкашивались ноги.

– Мередит, – сказал я, когда она шла к женской гримерке. Она остановилась у двери. – В тот день, на занятиях… – Я не хотел этого говорить, но остановиться не мог. – Больше так Джеймса не целуй.

Она на мгновение уставилась на меня непонимающими глазами; потом ее лицо стало жестче, и она спросила:

– Кого ты ревнуешь? Его или меня?

Она тихо негодующе фыркнула и скрылась за дверью, прежде чем я успел ответить. У меня сжалось горло. Чего я вообще хотел? Защитить ее, предупредить, что? Я ударил ладонью в стену; это было больно.

Придется подождать. Третий акт шел к концу; я слышал, как Колин задыхается в динамиках.

Колин:

Я рану получил. Идемте, леди.

Безглазого злодея гнать за дверь!

А этого раба – в помойный ров!

Регана, я теряю кровь. Некстати

Случилась эта рана. Дай мне руку.

Я ждал у левой двери на сцену, прислонившись к стене. Свет на сцене погас, зал зааплодировал, сперва робко, а потом горячо, потрясенный изуверским ослеплением Глостера. Второкурсники потекли из кулис, заспешили прочь, не видя меня. Потом Колин. Потом Филиппа. Потом Джеймс.

Я схватил его за локоть и повел прочь от гримерок.

– Оливер! Что ты делаешь?

– Нам надо поговорить.

– Сейчас? – спросил он. – Отпусти, ты делаешь мне больно.

– Да ну? – Я жестко вцепился в его руку – я был крупнее, и мне впервые хотелось, чтобы мы оба это остро осознавали.

Я распахнул дверь в коридор, потащил Джеймса за собой. Сперва я думал о погрузочной площадке, но туда бы точно вышли покурить Александр и кто-нибудь со второго и третьего курсов. Думал я и о подвале, но не хотел там запираться. Джеймс задал еще два или три вопроса – вариации на тему «куда мы идем?», – но я не обратил на них внимания, и он замолчал, а его пульс ускорился под моими пальцами.

Лужайка за Холлом была широкой и плоской, последнее открытое место перед склоном, уходившим к лесу. Над головой стояло огромное настоящее небо, делавшее все наши зеркала и мерцающие лампы просто смешными – обреченная попытка человека подражать богу. Когда мы отошли достаточно далеко от КОФИЯ, чтобы я уверился в том, что нас никто не увидит и тем более не услышит в темноте, я выпустил руку Джеймса и оттолкнул его. Он споткнулся, удержался на ногах, нервно обернулся на крутой склон холма у себя за спиной.

– Оливер, у нас спектакль идет, – сказал он. – В чем дело?

– Я нашел багор. – Внезапно мне захотелось, чтобы сейчас, как вчера ночью, дул дикий воющий ветер. Тишина мира под темным куполом небес душила, была слишком огромной, невыносимой. – Я нашел багор, спрятанный в твоем матрасе.

В резком лунном свете его лицо было бледно, как кость.

– Я все могу объяснить.

– Можешь? – спросил я. – Потому что мне открывать четвертый, так что у тебя пятнадцать минут, чтобы убедить меня, что это не то, что я думаю.

– Оливер… – произнес он и отвернулся.

– Скажи, что ты этого не делал. – Я отважился шагнуть поближе, боясь заговорить громче шепота. – Скажи, что ты не убивал Ричарда.

Он закрыл глаза, сглотнул и сказал:

– Я не хотел.

В груди у меня сжался стальной кулак, выдавливавший воздух. Кровь, казалось, похолодела, она ползла по венам, как морфин.

– Господи, Джеймс, нет. – Мой голос сорвался. Сломался пополам. Звука не осталось.

– Клянусь, я не хотел… ты должен понять. – Он в отчаянии шагнул ко мне. Я неверными ногами отступил на три шага, где он не мог меня достать. – Это был несчастный случай, как мы и сказали, – это был несчастный случай, Оливер, ну пожалуйста!

– Нет! Не приближайся, – сказал я, выкашливая слова, на которые не хватало воздуха. – Держись на расстоянии. Рассказывай, что произошло.

Мир, казалось, остановился на оси, как волчок, в неустойчивом равновесии застывший на острие. Над головой жестоко сверкали звезды, битое стекло, разбросанное по небу. Каждый нерв в моем теле был проводом под током, сжимавшимся от касания холодного мартовского воздуха. Джеймс был еще холоднее, изваяние изо льда, не мой друг, вообще не человек.

– После того как ты ушел наверх с Мередит, с Ричардом что-то случилось, – сказал он. – Как на Хэллоуин, только хуже. Он вывалился из Замка в этом… неудержимом бешенстве. Ты бы его видел. Как взрыв сверхновой. – Он медленно покачал головой, у него на лице мешались благоговение и ужас. – Рен и я, мы сидели за столом. Мы понятия не имели, что происходит, а потом он просто возник с таким лицом, как будто уничтожит все, что встанет у него на пути. Он направлялся в лес – зачем, понятия не имею, – и Рен попыталась его остановить… – Он запнулся, зажмурился, словно воспоминание было слишком близким и слишком болезненным, мучительным. – Господи, Оливер. Он схватил ее, и, клянусь, я подумал, что он ее просто сломает пополам, но он швырнул ее на траву через полдвора. И умчался в лес, бросив ее, а она же плакала. Это был кошмар. Я ее успокоил, как мог, мы с Пип ее уложили. Но она все плакала и повторяла: «Идите за ним, он себе навредит». И я пошел.

Я открыл рот, не веря своим ушам, но он не дал мне вставить ни слова.

– Не надо мне говорить, какой это был идиотизм, – сказал он. – Я знаю. И тогда знал. Но пошел.

– И нашел его. – Я уже видел, как оно разворачивалось. Ссора. Угрозы. Сильный толчок. Чересчур.

– Поначалу нет, – сказал Джеймс. – Таскался впотьмах, как дурак, звал его. Потом мне пришло в голову, что он мог спуститься к причалу. – Он пожал плечами, это движение было таким бессильным и жалким, что я почувствовал, как узел у меня в груди ослаб, хоть и совсем немного. – Я спустился с холма, но не увидел его. Дошел до лодочного сарая, просто чтобы убедиться, что он сдуру не натворил чего-нибудь, в воду там не прыгнул, и, когда я развернулся идти назад, он стоял передо мной. Он все это время ходил за мной по лесу, как в какой-то извращенной игре. – Теперь он говорил быстрее, словно все слова, которые он несколько месяцев держал в себе, сразу вылились наружу. – И я говорю: «Вот ты где. Пойдем обратно, там твоя сестра совсем плоха». А он говорит, ну, ты угадаешь, что он сказал: «О сестре моей не беспокойся». И я тогда: «Ну ладно. Все переживают. Вернись, и мы во всем разберемся». Он опять на меня так посмотрел – господи, Оливер, мне это потом неделями снилось – со всей ненавистью в мире сразу. На тебя так когда-нибудь смотрели?

На мгновение его, казалось, охватил тот же отупляющий страх, но потом он покачал головой и продолжил:

– Тогда-то все и началось. Он толкался. Он… дразнил. – Его голос взвился нервно и высоко, и он потер руки, потопал по земле, словно не мог согреться. – И он никак не хотел останавливаться. Как на Хэллоуин – давай поиграем. Я не повелся, и стало только хуже. Почему ты не дашь мне сдачи? Почему не пачкаешь руки? Давай поиграем, маленький принц, давай поиграем. Для него это была просто игра, но я испугался, и я пытался, я опять сказал, может, просто вернешься в Замок, поговорим с Рен? Поговорим с Мередит, все уладим. И тогда он взял и… он сказал…

Он замолчал, его лицо налилось некрасивой краснотой, словно слова эти были настолько грязны, что он не мог их повторить.

– Джеймс, что он сказал?

Он резко на меня посмотрел, вскинув голову, его рот сжался в жесткую ровную линию, глаза были темны и бездонны. Он был похож на Ричарда; даже голос был тот же, когда он заговорил:

– Почему бы вам с Оливером просто не признать, что вы голубая парочка, и не оставить моих девочек в покое?

Я смотрел на него, горло у меня сжималось, по мне медленно расползался холодным потом страх.

– И я сказал, – продолжал Джеймс, опять своим голосом: – «Не знаю, кто тебя убедил в обратном, но Мередит ты не хозяин, и ты уж точно не хозяин Рен. Допивайся до смерти, если хочешь. Я ухожу». А он меня не пустил.

– То есть как?

– Он хотел подраться. Не хотел меня отпускать без драки. Я попытался его обойти, но он меня сгреб и швырнул в дверь лодочного сарая. Она непрочная, там все старое, так что я просто упал внутрь, свалился на кучу барахла, которая там лежит. Он опять на меня бросился, и я просто схватил то, что попалось под руку, а это оказался багор.

Он замолчал, прижал ладонь к глазам, словно хотел стереть это воспоминание. У него тряслись губы. Он весь трясся.

– И что потом? – Я не хотел спрашивать, не хотел знать, не хотел слышать больше ни слова.

– А потом он засмеялся, – слабо сказал из-под ладони Джеймс. Я почти услышал этот звук, низкий, грозный смех Ричарда, звенящий в темноте. – Он засмеялся и сказал: давай, красавчик, давай, маленький принц, слабо тебе. И снова меня толкнул. Толкал меня до самого края мостков, повторяя: «Слабо тебе, слабо, не сможешь». Я оглянулся, а там уже вода, и я думал только о том, что было на Хэллоуин, и кто ему на этот раз помешает меня утопить? А он не затыкался, так и повторял, ты не сможешь, слабо тебе, слабо, и я… – Его рука соскользнула, прикрыла рот, глаза расширились от ужаса, словно он только сейчас понял, что натворил. – Я не хотел, – тихо застонал он из-под руки. – Не хотел. Но мне было так страшно, и я так злился.

Я увидел, как оно могло произойти. Удар наотмашь и наобум. Болезненный рывок отдачи. Неожиданные горячие брызги крови в лицо. Ричард в замедленной съемке валится в воду. Тошнотворный всплеск и еще более тошнотворная тишина.

– Оливер, я думал, он умер, – сказал он так тихо, что я едва его расслышал. – Клянусь, я думал, он уже мертв. И я не знал, что делать, я просто… побежал. По-моему, я на минуту спятил. Я побежал обратно в лес и мог бы бегать всю ночь, если бы не налетел на Филиппу.

Я оцепенел, пораженно замер в неподвижности.

– Ты – что?

Он рассеянно кивнул, словно толком не помнил, что было дальше.

– Наверное, она заволновалась, что я не вернулся, и вышла меня искать, и я просто на нее налетел. Чудо, что я ее не поранил, я так и держал в руке этот сраный багор – не знаю, что меня заставило его унести.

– Она знала, – сказал я, только это кружилось на повторе у меня в голове. – Она знала?

– Она вела себя так спокойно, как будто ждала этого. Даже не стала ни о чем спрашивать, просто завела меня в дом и наверх, не знаю как. Меня так трясло, что ей пришлось меня раздевать, но как только она ушла, чтобы сжечь все, на чем была кровь, я просто принялся блевать и не мог остановиться, пока…

Он резко замолчал и сделал в мою сторону странный жест, словно я должен был закончить предложение.

– О господи, – сказал я. – Я.

Не до конца проснувшийся, неодетый. Он. Сжавшийся с колотящимся сердцем на полу.

– Ты мне не сказал. – Я этого не понимал, пока не произнес, и это одно было хуже всего остального. – Почему ты мне не сказал?

– Я не хотел, чтобы ты знал, – ответил он. Сделал еще шаг ко мне, и на этот раз я не отступил. – Филиппа – может, она сумасшедшая, не знаю, ее ничем не пробьешь, – но ты? Оливер, ты…

Голос подвел Джеймса, и за его отсутствием он снова сделал жест в мою сторону, но эту мысль я за него закончить не мог.

– Я что, Джеймс? Не понимаю.

Он опустил руку и снова беспомощно, безнадежно пожал плечами:

– Я никогда не хотел, чтобы ты смотрел на меня как сейчас.

Наверное, на лице у меня был и ужас, но не по той причине, о которой думал он. Я смотрел на него в холодном свете луны, такого хрупкого, маленького и напуганного, и тысяча вопросов, которые с Рождества толпились вокруг меня всякий раз, как я на него смотрел, таяла, плавилась и уменьшалась, пока не остался только один.

– Оливер?

– Да? – сказал я, этим единственным словом принимая сразу все.

Я не помнил, когда он начал плакать, но у него на щеках блестели слезы. Он смотрел на меня с недоверием и растерянностью.

– Все хорошо, – сказал я себе в той же степени, что и ему. Оглянулся на КОФИЙ и как-то успокоился, снова услышав в голове Гамлета: Все дело в готовности. – Все будет хорошо, – повторил я, хотя едва ли когда-нибудь был в чем-то уверен меньше. – Мы со всем разберемся, а теперь нам надо возвращаться.

Я понятия не имел, что значило это «все» или какой смысл вкладывал в него Джеймс.

– Нам надо возвращаться и вести себя как ни в чем не бывало. Сегодня надо продержаться, а потом будем беспокоиться. Хорошо?

Что-то – облегчение ли, надежда – наконец согрело его лицо.

– Ты что…

– Да, – сказал я, дав единственный возможный ответ на все, что ему могло захотеться узнать. – Идем.

Я повернулся в сторону КОФИЯ. Джеймс схватил меня за руку.

– Оливер, – произнес он вопросительно.

– Все хорошо, – повторил я. – Потом. Мы со всем разберемся.

Он кивнул, опустил глаза, но я почувствовал, как его пальцы крепче вцепились в мою руку.

– Идем.

Мы побежали обратно в театр, проскользнули в боковую дверь и разделились, когда я пошел в кулисы, а он в другую сторону, к туалету, смыть с лица все следы переживаний. На краткое мгновение я всерьез задумался о том, возможно ли еще какое-то «хорошо» или что-то подобное. Но так разбивает сердце трагедия вроде нашей или «Короля Лира» – заставляя тебя верить, что финал еще может оказаться счастливым, до последней минуты.

Сцена 6

Вторая половина спектакля безудержно летела вперед. Я был безумен и не в себе, как и положено Тому из Бедлама, но Фредерик и Глостер, видимо, уловили перемену, потому что к концу четвертого акта оба подозрительно на меня посматривали. Пятый акт начался с того, что Джеймс отдавал распоряжения войскам. Он говорил с несомненной настойчивой спешкой – наверное, ему так же, как мне, не терпелось доиграть спектакль, уединиться со мной в Башне и решить, что делать дальше. Он отрывисто поговорил с Рен, словно не видя ее, и к Фредерику отнесся с тем же холодным безразличием. Пришел Камило в сопровождении Филиппы и Мередит – которая выглядела такой виноватой, что я поверил: она на самом деле могла кого-то отравить. Я таился в тени у задника, дожидаясь своего выхода и финала.

Филиппе быстро стало нехорошо, она ухватилась за руку Камило, чтобы устоять.

Филиппа: Так дурно мне, так дурно!

Мередит (в сторону): Если нет, я впредь не верю снадобьям.

Джеймс (Камило, бросая перчатку):

Вот мой ответ. Кто в мире ни назвал бы

Меня предателем – он подло лжет.

Он возвысил голос, чтобы вызвать меня из укрытия. Кликнули герольдов, пропели трубы; Филиппа упала, и ее унесла со сцены стайка второкурсников.

Герольд (читает): «Если кто из людей благородного рода и звания, находящихся при войске, утверждает, что Эдмунд, называющий себя графом Глостером, повинен во многих злодействах и изменах, пусть выйдет, тот готов отстоять себя в бою».

Я вдохнул сквозь шарф, повязанный поверх носа и рта, чтобы меня не узнали, и вышел, положив руку на рукоять меча.

Я:

Утратил имя я;

Его измены зубы обглодали.

Но благороден я, как мой противник,

Которого пришел я одолеть.

Камило: И кто же это, кто противник ваш?

Я: Кого сюда прислал граф Глостер, Эдмунд?

Джеймс: Он сам пришел. Что у тебя к нему?

Я зачитал перечень его грехов, который он выслушал с пристальным, очень личным вниманием. Когда он ответил, в его голосе не было обычных злобы и высокомерия. Его слова звучали задумчиво, в смиренном осознании собственной лживости.

Джеймс:

По праву рыцаря – брезгливо пну

Обратно. Подавись своей изменой!

Поганой ложью сердце затопи.

Она тебя пока едва задела,

Но я мечом дорогу ей пробью —

Там упокоится.

Мы вытащили мечи, поклонились друг другу, и начался наш последний поединок. Мы двигались почти как один человек, клинки сверкали и блестели под искусственными звездами. Я начал одолевать, наносить больше ударов, чем получал, тесня Джеймса к узкому устью Моста. На лбу и горле у него блестел пот, ноги двигались все более неуклюже. Я загнал его глубоко во враждебную тьму зрительного зала, дальше ему идти было некуда. Последний удар стали о сталь эхом отозвался у меня в ушах, и я вонзил рапиру ему под руку. Он схватился за мое плечо, задохнулся, его клинок со стуком упал на зеркальный пол Моста. Я тоже уронил меч, подхватил Джеймса под спину, чтобы удержать, и, опустив глаза, увидел, что он смотрит мимо меня, в сумрак левой кулисы. Там на краю освещенного пространства стояла Гвендолин с пустым потрясенным лицом. Бок о бок с ней я увидел декана Холиншеда, а еще рядом был – детектив Колборн, и значок у него на бедре поблескивал под звездами из оптического кабеля.

Пальцы Джеймса впились в мои руки. Я сжал зубы и медленно опустил его на пол. За нашей спиной уводили с авансцены в кулису Мередит. Камило смотрел ей вслед с потемневшим от вопросов лицом.

Мередит: Не спрашивай, что знаю.

Камило: С ней пойдите. В отчаяньи она; смотрите в оба.

Последний второкурсник покинул сцену. Я склонился над Джеймсом. Фиолетовая лента, какие у нас изображали кровь, выпала из расстегнутого ворота его рубашки, и я медленно вытащил ее, пока он говорил.

– То, в чем меня ты обвинил, я сделал, – произнес он. – Не менее, чем все, – и много больше, со временем все станет ясно. – Он задрожал подо мной, и я положил руку ему на грудь, чтобы его унять. – Все ушло, и я уйду. – Его губы сложились в усталую улыбку. – Но кто ты, кто / навлек судьбу на голову мою? / Когда высок ты родом, я прощаю.

– Что ж, отвечаю милостью на милость. – Я стянул с лица шарф. Больше я ничем не мог его утешить. – Я Эдгар, твоему отцу я сын.

Я взглянул в кулису. Мередит стояла рядом с Колборном, что-то шептала ему на ухо. Поняв, что я на нее смотрю, она сомкнула губы и медленно покачала головой. Я снова повернулся к Джеймсу.

– Как справедливы боги, – сказал я, – пороками, что нам приятны, боги / Карают нас.

Джеймс судорожно рассмеялся, и я ощутил, как что-то глубоко у меня между легкими раскололось надвое.

– Ты верно говоришь, – сказал он. – Круг завершило колесо; я здесь.

У нас за спиной заговорил Камило, но я его едва слышал. Следующая моя реплика предназначалась ему, но вместо этого я адресовал ее Джеймсу:

– Достойный принц, я знаю.

Какое-то время он смотрел на меня, потом поднял голову и потянул меня к себе. Поцелуй был почти братский, но не вполне. Слишком хрупкий, слишком болезненный. По залу пронесся шепот удивления и замешательства. У меня колотилось сердце, оно так болело, что я укусил Джеймса за губу. Я почувствовал, как у него сбилось дыхание, и отпустил его, опустил обратно на пол. Повисла слишком долгая тишина. Какая бы реплика ни была у Камило, он ее забыл, поэтому я заговорил вне очереди:

– Все расскажу; и пусть, когда закончу, порвется сердце!

Дальше я не помнил. Да и неважно. Камило прервал мою речь, возможно, чтобы наверстать упущенное, он запинался, голос его был неустойчив. Джеймс неподвижно лежал на полу, будто жизнь Эдмунда покинула его, а того, что осталось от его собственной, не хватало, чтобы пошевелиться.

Камило:

Коль дальше будет все грустней – не надо;

Не то совсем слезами истеку.

Я больше не мог говорить. У меня отняли голос. Одна из второкурсниц, поняв, что ни Джеймс, ни я больше ничего не скажем, метнулась на сцену и разрушила чары, погрузившие всех в оцепенение.

– На помощь!

Я дал Камило с ней поговорить. Смерти были сочтены и учтены. Пришла очередь уносить Джеймса, но ни один из нас не шевельнулся, с болью понимая, что ждет нас по ту сторону занавеса. Слуги и герольды произносили наши реплики робкими неверными голосами. Вышел Фредерик с мертвой Рен на руках. Он тоже осел на пол и, что бы кто ни делал, умер, раздавленный тяжестью горя. Камило – последний бастион нашего рушащегося мира – завершил пьесу, как мог, речью, которую должен был произнести я.

Камило:

Мы, повинуясь горьким временам,

От сердца скажем, не как должно нам.

Со стариками жизнь была жестока —

Не пережить и не прожить нам столько.

Звезды погасли все разом. На мир обрушилась тьма. Зрители медленно, неуверенно перешли к аплодисментам. Я держался за Джеймса, пока свет снова не включился, потом помог ему подняться. Рен и Фредерик ожили, как ходячие мертвецы. Филиппа, и Мередит, и Александр явились из кулис, не поднимая глаз. Мы скованно поклонились в пояс и дождались, чтобы свет снова погас. Когда это произошло, мы единым строем двинулись в кулисы. За нами закрылся занавес, тяжело качнулся бархат, отсекая мягкий человеческий шум зала – там вставали на ноги, приходили в себя.

Впереди ожило рабочее освещение сцены. Студенты первого и второго курсов ежились при виде незнакомого лица Колборна. Он медленно вышел вперед со своего места за линией декорации, глядя на Джеймса, как будто в мире больше никого не было.

– Что ж, – сказал он, – нельзя же вечно притворяться. Ты готов рассказать мне правду?

Джеймс пошатнулся рядом со мной, открыл рот, собираясь заговорить. Но прежде, чем он успел произнести хоть звук, я шагнул вперед, решение уже было принято, принято в то мгновение, едва оно вспыхнуло, рождаясь.

– Да, – сказал я. Колборн обернулся ко мне, не веря своим глазам. – Да, – повторил я. – Готов.

Сцена 7

Огни и сирены. Снаружи, на бессодержательном воздухе, зрители в лучших нарядах, техники в черном, актеры в костюмах смотрели, как Уолтон сажает меня на заднее сиденье машины с надписью «Полицейское управление Бродуотера» на борту. Все шептались, таращились, тыкали пальцами, но я видел только своих однокурсников, прижавшихся друг к другу, как в тот день на причале, всё заново. Лицо Александра было исполнено такой печали, что для удивления места не осталось. На лице у Филиппы было только отчаянное замешательство. У Рен – пустота. У Мередит что-то яростное, для чего у меня не было слов. А на лице у Джеймса – отчаяние. Ричард стоял с ними рядом, такой осязаемый, что казалось чудом, что его больше никто не видит; его глаза горели черным пламенем, он почему-то все еще не был удовлетворен. Я опустил глаза и взглянул на наручники, уже поблескивавшие у меня на запястьях, потом откинулся на потрескавшуюся кожаную спинку сиденья. Колборн захлопнул дверцу, и я остался в тесной тихой темноте, пытаясь дышать.

Следующие сорок восемь часов я провел в допросной, где не было окон, трогая кончиками пальцев стаканчики с тепловатой водой и отвечая на вопросы Колборна, Уолтона и еще двух офицеров, чьи имена я забыл, едва услышал. Я рассказал историю так, как рассказывал Джеймс, с необходимыми различиями. Ричард, пришедший в ярость из-за меня и предательства Мередит. Я, размахивающий багром в приступе ревнивого страха. Они не спрашивали про утро, которое было после.

Дальнейшие спектакли по «Лиру» отменили. По карте, которую я нарисовал в блокноте Уолтона, Колборн провел пятерых полицейских с фонариками в подвал, где они взломали мой шкафчик фомкой и болторезом. Обличающие улики, все в моих отпечатках.

– Теперь, – холодно сказал мне Колборн, – самое время вызвать адвоката.

У меня его не было, конечно, поэтому мне его предоставили. В том, что это убийство, сомнений не было, вопрос был лишь в степени. Лучшее, что мы можем сделать, объяснила мне адвокат, это настаивать на превышении самообороны вместо второй степени. Я кивнул и ничего не сказал. От звонка родным я отказался. Если я с кем и хотел поговорить, то не с ними. Утром в понедельник мне объявили мой новый статус: досудебное заключение, но в тюрьму меня пока не отправили. Я остался в Бродуотере, потому что (согласно Колборну) мой перевод в большое, переполненное учреждение мог бы привести к тому, что до суда я бы не дожил. Более правдоподобно выглядела версия, что он тянул время. Даже после того, как я написал признание, я видел, что он не вполне ему верит. В конце концов он явился в КОФИЙ, собираясь арестовать Джеймса, исходя из информации, сообщенной «анонимным источником». Мередит, как я понял.

Возможно, именно из-за остаточных сомнений он позволял меня так часто навещать. Филиппа и Александр пришли первыми. Сели рядышком на скамью по ту сторону решетки.

– Господи, Оливер, – сказал Александр, увидев меня. – Какого черта ты тут делаешь?

– Просто… жду.

– Я не это имел в виду.

– Мы говорили с твоим адвокатом, – сказала Филиппа. – Она попросила меня выступить в суде для характеристики.

– А меня нет, – добавил Александр с печальным подергиванием улыбки. – Проблемы с наркотиками.

– А. – Я взглянул на Филиппу. – Выступишь?

Она крепко скрестила руки.

– Не знаю. Я еще не простила тебя за это.

Я провел пальцем по одному из прутьев разделявшей нас решетки.

– Прости.

– Ты понятия не имеешь, да? Что ты натворил. – Она покачала головой, глаза у нее были злые и жесткие. Когда она снова заговорила, голос прозвучал так же: – Мой отец в тюрьме с тех пор, как мне было тринадцать. Тебя там живьем съедят.

Я не мог поднять на нее глаза.

– Почему? – спросил Александр. – Почему ты это сделал?

Я знал, что он спрашивает не о том, почему я убил Ричарда. Я поежился на койке, обдумывая вопрос.

– Это как в «Ромео и Джульетте», – в конце концов сказал я.

Филиппа нетерпеливо фыркнула и сказала:

– Ты о чем?

– «Ромео и Джульетта», – повторил я, отважившись посмотреть на них. Александр ссутулился и прислонился к стене. Филиппа злилась. – Вы бы изменили финал, если бы могли? Что, если бы Бенволио вышел вперед и сказал: «Я убил Тибальта. Это я».

Филиппа повесила голову, зачесала волосы пальцами.

– Ты дурак, Оливер, – сказала она.

С этим я спорить не мог.

Они иногда возвращались. Просто поболтать. Рассказать мне, что происходит в Деллакере. Сообщить, когда о случившемся узнали мои родные. Филиппа оказалась единственной, кому хватило смелости поговорить с моей матерью по телефону. Мне самому смелости не хватало. Ни отец, ни Кэролайн со мной не связывались, но я и не ждал. Однажды утром Колборн обнаружил возле участка Лею, она плакала и кидалась в стену камнями. (Она сбежала из Огайо под покровом ночи, как когда-то я.) Он привел ее ко мне, повидаться, но она не стала говорить. Просто сидела на скамье, глядя на меня и до крови кусая нижнюю губу. Я весь день извинялся, все без толку, а вечером Колборн посадил ее на автобус до дома. Уолтон, заверил он меня, позвонил моим родителям и сообщил, где она.

Мередит я до суда не видел, слышал о ней только от Александра и Филиппы, а еще от адвоката. Наверное, мне отчаянно хотелось все ей объяснить, но что бы я сказал? Ответ она уже получила – на последний вопрос, который мне задала. Но я часто о ней думал. Чаще, чем о Фредерике, Гвендолин, Колине или декане Холиншеде. О Рен я думать не мог совсем. Конечно, единственным, кого я на самом деле хотел видеть, был Джеймс.

Он пришел в середине первой недели моего задержания. Я ждал его раньше, но, согласно Александру, это был первый день, когда он вообще смог собрать себя с пола.

Когда он пришел, я спал, лежа на спине на своей узкой койке, в оцепенении, которое так и не прошло с антракта «Лира». Я почувствовал что-то снаружи и медленно сел. Джеймс сидел на полу перед решеткой, бледный и какой-то невещественный, словно его сшили из обрывков света, памяти и иллюзий, как лоскутную куклу.

Я соскользнул с койки – внезапно, неожиданно ослабев – и сел к нему лицом.

– Я не могу тебе это позволить, – сказал он. – Я не приходил, потому что не знал, что делать.

– Нет, – быстро ответил я.

Я ведь сыграл свою роль, правда? Я пошел за Мередит наверх, не подумав, что может случиться, когда Ричард узнает. Я убедил Джеймса оставить Ричарда в воде, когда никому другому это не удавалось. Я совершил свою долю трагических ошибок, и я не желал оправдания.

– Пожалуйста, Джеймс, – сказал я. – Не ломай то, что я сделал.

Его голос прозвучал садняще и болезненно.

– Оливер, я не понимаю, – сказал он. – Почему?

– Ты знаешь почему.

С притворством я покончил.

(Не думаю, что он меня простил. После моего заключения он поначалу часто меня навещал. Каждый раз он просил меня позволить ему все исправить. И каждый раз я отказывался. К тому времени я знал, что выживу в тюрьме, тихо ведя обратный отсчет дням, пока все мои грехи не будут искуплены. Но его душа была мягче и сидела в грехе по рукоять – я не был уверен, что выживет он. Каждый раз мой отказ давался ему все труднее. В последний раз он приезжал шесть лет спустя после моего приговора, я не видел его шесть месяцев. Он выглядел старше, казался больным и истощенным. «Оливер, я тебя умоляю, – сказал он. – Я больше так не могу». Когда я снова отказал, он вытянул мою руку сквозь решетку, поцеловал ее и развернулся к двери. Я спросил, куда он поедет, и он сказал: «В ад. В Дель-Норте. Никуда. Не знаю».)

Суд надо мной был милосердно кратким. Филиппу, Джеймса и Александра таскали на дачу показаний, но Мередит отказывалась сказать хоть слово в мою защиту или наоборот и на каждый вопрос давала один и тот же бессмысленный ответ: «Не помню». Каждый раз, когда я смотрел на нее, моя решимость немножко подавалась. Других родных лиц я избегал. Родителей Рен и Ричарда. Леи и матери, распухших, в пятнах слез, далеких. Когда пришла моя очередь сделать заявление, я зачитал свое письменное признание без эмоций и без прикрас, словно это просто был еще один монолог, который я выучил наизусть. В конце все, казалось, ждали извинений, но мне нечего было им дать. Что я мог сказать? Созданье тьмы я признаю своим[74].

Мы сговорились на убийстве второй степени (с добавленным сроком за препятствование правосудию) прежде, чем присяжные пришли к вердикту. Автобус отвез меня на несколько миль южнее. Я сдал одежду и личные вещи и начал отбывать десятилетний срок в тот же день, когда в Деллекере закончился учебный год.

Лицо Колборна было последним знакомым лицом, которое я увидел.

– Знаешь, еще не поздно, – сказал он. – Если есть другая версия правды и ты захочешь мне ее рассказать.

Я, как ни странно, захотел поблагодарить его за то, что он отказывался мне верить.

– Я сам – человек безупречно честный, – признался я. – Но все же мог бы обвинить себя в таком, что лучше бы мать моя меня не рожала. К чему таким ребятам, как я, ползать между землей и небом? Мы отпетые негодяи, все. Никому из нас не верь[75].

Эпилог

К концу рассказа у меня складывается ощущение, что из меня вытекла вся жизнь, словно я обильно кровоточил последние несколько часов, а не просто говорил.

– Меня не спрашивайте ни о чем, – говорю я Колборну. – Что знаете, то знаете: отныне / Ни слова больше не произнесу[76].

Я отворачиваюсь от окна Башни и, стараясь не смотреть ему в глаза, прохожу мимо него к лестнице. Он следует за мной до библиотеки в уважительной тишине. Филиппа сидит на диване, на коленях у нее открыта «Зимняя сказка». Она поднимает голову, и гаснущий вечерний свет вспыхивает у нее в очках. При виде нее у меня на сердце становится чуть легче.

– Уж скоро утро, – обращается она к Колборну, – и все же вам, должно быть, все поподробнее узнать хотелось[77].

– Ну, Оливера я вряд ли могу просить о чем-то еще, – отвечает он. – Он подтвердил некоторые давние подозрения.

– Вам будет легче на покое, когда одной тайной стало меньше?

– Честно говоря, не знаю. Я думал, какое-то завершение сделает все это более выносимым, но теперь не уверен.

Я перемещаюсь на край комнаты и смотрю на длинную черную подпалину на ковре. Теперь, рассказав Колборну все, я чувствую себя потерянным. У меня больше нет ничего своего, даже тайн.

Кто-то зовет меня по имени, и я вынужден обернуться.

– Оливер, вытерпишь последний вопрос? – спрашивает Колборн.

– Можете спросить, – говорю я. – Ответить не обещаю.

– Справедливо. – Он бросает взгляд на Филиппу, потом снова смотрит на меня. – Что дальше? Мне просто интересно. Что будет теперь?

Ответ настолько очевиден, что я удивлен, как ему это не пришло в голову. Сперва я колеблюсь, мне хочется защитить свое. Но потом встречаюсь глазами с Филиппой и понимаю, что ей тоже интересно.

– Предполагается, что я поеду к сестре – помните Лею? Она на докторате в Чикаго, – говорю я. – Я не стану винить родных, если они не захотят меня видеть. Но больше всего – вы должны это знать, – больше всего на свете мне просто нужно увидеться с Джеймсом.

Происходит что-то странное. Я не вижу на их лицах возмущения, которого ждал. Вместо этого Колборн поворачивается к Филиппе с расширенными в тревоге глазами. Она сидит, выпрямившись, поднимает руку, чтобы он не заговорил.

– Пип? – спрашиваю я. – Что не так?

Она медленно поднимается, разглаживая невидимые морщинки на джинсах.

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я сглатываю, борясь с желанием выбежать из комнаты и никогда не узнать, что она собирается сказать. Но остаюсь на месте, словно приклеенный страхом: не знать еще хуже.

– Я боялась, что, если я тебе скажу, пока ты там, ты не захочешь выходить, – говорит она. – Поэтому ждала.

– Скажешь мне что? – спрашиваю я. – Что скажешь?

– Ох, Оливер, – произносит она, и ее голос звучит как отдаленное эхо самого себя. – Мне так жаль. Джеймса больше нет.

Мир уходит у меня из-под ног. Руки слепо хватаются за полку у меня за спиной, ища что-нибудь, за что можно держаться. Я смотрю на подпалину на ковре, пытаюсь вслушаться в стук собственного сердца и ничего не слышу.

– Когда? – Вот и все, что мне удается выговорить.

– Четыре года назад, – тихо отвечает она. – Уже четыре года.

Колборн склоняет голову. Почему? Ему стыдно, что он вытащил из меня историю и все это время знал, а я нет?

– Как это произошло? – спрашиваю я.

– Медленно. Это все вина, Оливер, – говорит она. – Вина его убивала. Почему, как ты думаешь, он перестал тебя навещать?

В ее голосе слышится отчаяние, но жалости к ней во мне нет. Места нет. И на злость тоже. Только катастрофическое чувство утраты. Филиппа продолжает говорить, но я ее едва слышу:

– Ты же знаешь, какой он был. Если мы всё чувствовали вдвое сильнее, то он – вчетверо.

– Что он сделал? – спрашиваю я.

Голос у нее тихий-тихий. Его еле слышно.

– Утонул, – говорит она. – Утопился. Господи, Оливер, мне так жаль. Я хотела тебе рассказать, когда это произошло, но я так боялась, что ты можешь что-то сделать. – Я вижу, что сейчас она боится не меньше. – Прости.

Мне горько. Я опустошен.

Внезапно мне кажется, что в комнате есть четвертый. Впервые за десять лет я смотрю на кресло, которое всегда было креслом Ричарда, и обнаруживаю, что оно не пустует. Вот он, со своим ленивым, львиным высокомерием. Он смотрит на меня с тонкой, как бритва, улыбкой, и я понимаю, что это оно – dénouement, ответный удар, окончательный финал, которого он ждал. Он задерживается лишь настолько, чтобы я успел увидеть в его полуприкрытых глазах триумфальный блеск; потом исчезает и он.

– Так, – говорю я, набравшись сил. – Теперь я знаю.

Больше я не произношу ни слова до тех пор, пока мы не прощаемся с Колборном в Холле. День окончен, пока мы идем обратно через лес, наступает ночь, чтобы запечатать нас в мире тьмы. Звезд сегодня нет.

– Оливер, – говорит Колборн, когда мы снова оказываемся в тени Холла. – Мне жаль, что сегодняшний день вот так закончился.

– Мне много чего жаль.

– Если я могу для тебя что-то сделать… Ну, ты знаешь, как меня найти. – Он смотрит на меня не так, как всегда, и я понимаю, что он наконец меня простил, теперь, когда знает правду.

Он протягивает руку, и я ее принимаю. Рукопожатие. Потом мы расходимся каждый своим путем.

Филиппа ждет меня у машины.

– Отвезу тебя, куда скажешь, – говорит она. – Только пообещай, что мне не нужно будет волноваться.

– Нет, – отвечаю я. – Не надо. Мы наволновались на всю жизнь, тебе не кажется?

– На десять.

Я прислоняюсь к машине рядом с ней, и мы долго стоим, глядя вверх на Холл. Герб Деллакера смотрит на нас сверху вниз во всем своем обманчивом величии.

– Так все забыто? – спрашиваю я. – И дружба школьная, и детская невинность?[78]

Мне интересно, узнает ли Филиппа реплику. Когда-то это произносила она, в безмятежные времена третьего курса, когда мы все считали себя непобедимыми.

– Мы никогда этого не забудем, – отвечает она. – Это хуже всего.

Я тычу носком ботинка в грязь.

– Кое-чего я все равно пока не понимаю.

– Чего?

– Если ты все время знала, почему не сказала никому?

– Господи. Оливер, разве это не очевидно? – Она пожимает плечами, когда я не отвечаю. – Кроме вас, у меня не было семьи. Я бы сама убила Ричарда, если бы думала, что это убережет вас.

– Понимаю, – говорю я, про себя думая, что, если бы это сделала она, мы бы, скорее всего, отвертелись. И в самом деле, это мог быть любой из нас. – Но я, Пип? Почему ты не сказала мне?

– Я знала тебя лучше, чем ты сам, – отвечает она, и я слышу в ее голосе десять лет печали. – Я до смерти боялась, что ты сделаешь именно то, что ты сделал.

Мое мученичество не было подвигом самоотречения. Я не могу поднять глаза на Филиппу, мне стыдно за все раны, которые я нанес, – как человек с бомбой, примотанной к груди, готовый взорвать себя и не думающий о сопутствующем ущербе.

– Как Фредерик и Гвендолин? – спрашиваю я, хватаясь за тему полегче. – Забыл спросить.

– Гвендолин все такая же, – говорит она с тенью усмешки, которая исчезает, едва появившись. – Только, по-моему, теперь она держит студентов на некотором расстоянии.

Я киваю, без комментариев.

– А Фредерик?

– Он еще преподает, но сдал, – говорит она. – Ему это непросто далось. Всем нам. Но если бы не это, я бы не была им нужна в качестве режиссера, так что, думаю, все не так плохо.

– Наверное, – отзываюсь я. – А Камило?

Я не знаю, с чего все началось, но подозреваю День благодарения на четвертом курсе. Насколько мы были заняты собой, что не заметили.

Она улыбается виноватой улыбочкой.

– Он совсем не изменился. Каждые две недели, когда я возвращаюсь домой, спрашивает про тебя.

Мы ненадолго умолкаем, и я почти прощаю ее. Каждые две недели.

– Ты выйдешь за него? – спрашиваю я. – Времени прошло достаточно много.

– Он то же самое говорит. Ты ведь вернешься на свадьбу? Нужно будет, чтобы меня кто-то выдал.

– Только если церемонию будет вести Холиншед.

Это не настолько твердое обещание, как ей бы хотелось. Но такого она не получит. Джеймса больше нет, и я ни в чем не уверен.

Мы некоторое время молча стоим рядом. Потом она говорит:

– Уже поздно. Куда тебя отвезти? Знаешь, мы тебя с радостью приютим.

– Нет, – отвечаю я. – Спасибо. К автобусу будет в самый раз.

Мы забираемся в машину и едем в молчании.

Я не был в Чикаго десять лет, и у меня уходит довольно много времени на то, чтобы отыскать адрес, который нехотя записала мне Филиппа. Неброский, но элегантный дом, бормочущий о деньгах, успехе и желании, чтобы никто не тревожил. Прежде чем постучать в дверь, я долго стою на тротуаре, глядя на окно спальни, где горит мягкий белый свет. Прошло семь лет с тех пор, как я ее в последний раз видел, в тот единственный раз, когда она приехала, чтобы сказать, что я никого не одурачил. По крайней мере, не ее.

– Рубашка в шкафчике, – сказала она. – Она не твоя, в ту ночь ты был не в ней. Уж я-то знаю.

Я вдыхаю глубоко, как только могу (легкие по-прежнему кажутся маловатыми), и стучу. Стоя на крыльце в теплых летних тенях, я гадаю, не предупредила ли ее Филиппа.

Когда она открывает дверь, глаза у нее уже мокрые. Она наотмашь бьет меня по лицу, и я безропотно принимаю удар. Я заслужил и что-нибудь похуже. Издав тихий клич отомщенной уязвленности, она открывает дверь пошире, чтобы впустить меня.

Мередит совершенна, именно такой я ее и помню. Волосы у нее теперь короче, но ненамного. Одежда посвободнее, но тоже ненамного. Мы наливаем себе вина, но не пьем. Она сидит в кресле в гостиной, а я на диване рядом, и мы разговариваем. Несколько часов. У нас десять лет невысказанного.

– Прости, – говорю я, когда молчание затягивается настолько, что я успеваю набраться смелости. – Знаю, я не имею права спрашивать, но… то, что произошло у вас с Джеймсом на занятиях у Гвендолин, – оно когда-нибудь случалось вне сцены?

Она кивает, не глядя на меня.

– Однажды, сразу после. Мы думали, что каждый движется своим путем, но потом я зашла в музыкальный зал, а он там. Я сразу хотела выйти, но он меня схватил, и мы просто…

Я знаю, что могло произойти, она может мне не рассказывать.

– Не знаю, что нас заставило так поступить. Мне нужно было понять, что у вас, как он так легко тобой вертит. Другого способа я найти не смогла, – говорит она. – Но все кончилось, едва начавшись. Мы услышали, что кто-то идет – Филиппа, разумеется, она, наверное, поняла, что что-то не так, – и вроде как пришли в себя. Просто стояли. И он сказал: «О чем ты думаешь?», а я сказала: «О том же, о чем и ты». Нам даже не нужно было произносить твое имя. – Она хмурится и смотрит в красное озерцо вина. – Просто поцелуй, но, господи, больно было адски.

– Я знаю, – говорю я без негодования. Кто из нас мог бы сказать, что не он грешит, против него грешат? Нами было так легко манипулировать – замешательство сделало из нас шедевр.

– Я думала, тогда все и кончилось, – говорит она неверным напряженным голосом. – Но в ночь, когда была вечеринка в честь «Лира», зашла в ванную поправить макияж и почувствовала, что меня кто-то взял за талию. Сначала я думала, что это ты, но это был он, пьяный, нес какой-то бред. Я его оттолкнула, сказала: «Джеймс, да что с тобой?» А он сказал: «Ты не поверишь, если расскажу». И снова меня сгреб, но так жестко. Больно. Сказал: «Или, возможно, только ты и поймешь, но что возражать? Что сделано, то сделано, и справедливость равною рукой обоим нам». И этого было достаточно – я поняла. Я едва вырвалась. Выбралась из Замка и отправилась к Колборну. Рассказала ему все, что могла. Не про причал, не про то утро, но все остальное. И я хотела тебе сказать, прямо там, за задником, но боялась, что ты сделаешь какую-нибудь глупость, например поможешь ему сбежать в антракте. Я же подумать не могла…

Ее голос сходит на нет.

– Мередит, прости меня, – говорю я. – Я не подумал. Меня не заботило, что со мной будет, но я должен был подумать о том, что будет с тобой.

Она не смотрит на меня, но произносит:

– Мне кое-что нужно знать, прямо сейчас.

– Конечно.

Я перед ней в долгу.

– Мы. Все это время. Это было по-настоящему или ты всю дорогу знал, что мы – это просто спасение от тюрьмы для Джеймса?

Она впивается в меня своими темно-зелеными глазами, и мне становится нехорошо.

– Господи, Мередит, нет. Я понятия не имел, – говорю я ей. – Ты была для меня настоящей. Иногда я думаю, что, кроме тебя, ничего настоящего у меня не было.

Она кивает, словно хочет мне верить, но ей что-то мешает.

Спрашивает:

– Ты был в него влюблен?

– Да, – просто отвечаю я. Мы с Джеймсом подвергли друг друга тем бездумным страстям, о которых как-то говорила Гвендолин: радость, и гнев, и желание, и отчаяние. После всего этого чему удивляться? Меня это больше не сбивает с толку, не поражает и не смущает. – Да, был.

Это не вся правда. Вся правда в том, что я все еще в него влюблен.

– Я знаю. – У нее усталый голос. – И тогда знала, просто делала вид, что не знаю.

– И я. И он. Мне жаль.

Она качает головой, какое-то время смотрит в темное окно.

– Знаешь, мне тоже жаль. Его.

Об этом слишком больно разговаривать. У меня в голове все зубы ноют. Я открываю рот, но вместо слов выходит задыхание, всхлип, и горе, которое шок удерживал на расстоянии, врывается в меня потоком. Я склоняюсь вперед, и тот странный дикий смех, который застрял у меня в глотке десять лет назад, вырывается наружу. Мередит срывается из кресла, сбивая на пол бокал, но не обращает внимания на звук бьющегося стекла. Она повторяет мое имя, говорит что-то еще, чего я почти не слышу.

Ничто так не выматывает, как мучение. Через четверть часа я выжат полностью, горло сорвано и болит, лицо горячее, липкое от слез. Я лежу на полу, не помня, как я тут оказался, а Мередит сидит, обнимая мою голову, словно это нечто хрупкое, драгоценное, что может разбиться в любой момент. Спустя еще полчаса, за которые я не сказал ни слова, она помогает мне встать и ведет в постель.

Мы лежим рядом в печальной тишине. Все, о чем я могу думать, это Макбет – в моем воображении у него лицо Джеймса, – кричащий: «Не спите больше! Макбет зарезал сон, не будет сна!» О бальзам для уязвленного ума. Я отчаянно жажду сна, но не надеюсь, что он ко мне придет.

Однако утром я просыпаюсь, моргая опухшими веками, пока солнце встает и льется через окно. Среди ночи Мередит перекатилась и теперь спит, прижавшись щекой к моему плечу, а волосы веером разбросаны у нее за спиной.

Мы об этом не говорим, но как-то само собой решается, что я останусь у Мередит на неопределенный срок. В профессии вокруг нее вьются толпы, но личную жизнь она ведет одинокую, заполняя долгие часы книгами, словами и вином. Неделю мы разыгрываем заново Рождество в Нью-Йорке, только на этот раз осторожнее. Я сижу на диване с кружкой чая у локтя и книжкой на коленях, иногда читаю, иногда смотрю сквозь страницы. Поначалу она садится напротив. Потом рядом. Потом ложится головой мне на колени, и я глажу ее по волосам.

Когда я объясняю все это Лее, непонятно, что она чувствует: огорчение или облегчение.

Звонит Александр, мы договариваемся встретиться и выпить в следующий раз, когда он будет в городе. Я не надеюсь, что Рен выйдет на связь, – Мередит сказала, что она в Лондоне, пишет пьесы и живет затворницей, боясь внешнего мира. О Джеймсе мы больше не говорим. Я знаю: что бы ни случилось, никогда не станем.

Звонит Филиппа, просит меня. Говорит, что послала кое-что почтой. Два дня спустя оно приходит – простой коричневый конверт, внутри белый, поменьше. От почерка Джеймса на втором у меня на мгновение останавливается сердце. Я прячу его под диванную подушку и решаю открыть, когда Мередит уедет.

На следующей неделе у нее съемки в Лос-Анджелесе. Она кладет на тумбочку новый ключ, целует меня и оставляет спящего в, как я начал думать – возможно, преждевременно, – «нашей» постели. Снова проснувшись, я достаю письмо Джеймса.

Сейчас я уже больше знаю о том, что произошло. Он поехал на машине от квартирки, которую снимал на окраине Беркли, на север и утонул в ледяных водах у островов Сан-Хуан. В брошенной на причале парома машине он оставил ключи, пузырек из-под ксанакса и два почти одинаковых конверта. Первый был не надписан и не запечатан, в нем лежала короткая прощальная записка, ни объяснения, ни признания. (Он, по крайней мере, уважительно отнесся к моей последней просьбе.) На втором конверте он написал всего одно слово:

ОЛИВЕРУ

Я открываю его неловкими пальцами. Посреди листа нацарапаны десять стихотворных строк. Это почерк Джеймса, еще узнаваемый, но неровный, как будто писали в спешке, ручкой, в которой почти кончились чернила. Я узнаю текст – бессвязный, мозаичный монолог, сколоченный из кусков одной из начальных сцен «Перикла»:

Увы, меня о скалы било море,

Носило по волнам – и пощадило,

Чтоб думать мог я лишь о скорой смерти.

Чем был, того не помню, что я есть —

Нужда меня задумываться учит:

Насквозь промерзший человек, в чьих жилах

Остывших жизни хватит лишь на то,

Чтобы согреть язык и попросить

О помощи – откажете, умру я,

Меня как человека схороните.

Я перечитываю его трижды, гадая, почему Джеймс выбрал такой странный, темный фрагмент, чтобы оставить мне, – а потом вспоминаю, что не слышал эти слова с тех пор, как он декламировал их, пьяным лежа на песке какого-то пляжа в Дель-Норте, как будто его выбросило приливом. Я слишком хорошо осознаю собственную отчаянную потребность найти в этом безумии какое-то послание и, когда оно начинает обретать очертания, исполняюсь подозрения, боюсь надеяться. Но то, что подразумевает текст, и его, пусть небольшую, роль в нашей истории невозможно не принимать в расчет, все это слишком существенно для такого скрупулезного исследователя, как Джеймс, чтобы он это упустил.

Не в силах вынести еще хоть мгновение бездействия, я мчусь по лестнице в кабинет, и голова моя полна тем, что было бы последними словами Перикла – если бы он не попросил о помощи.

Компьютер на столе оживает с потрескиванием, когда я касаюсь мыши, и бесконечную минуту спустя я роюсь в интернете, разыскивая все, что могу найти о смерти Джеймса Фэрроу холодной зимой 2004 года. Проглатываю пять, шесть, десять старых статей, во всех говорится одно и то же. Он утопился в последний день декабря, и, несмотря на то что местные власти несколько дней обшаривали ледяную воду на несколько миль вокруг, его тело так и не нашли.

Exeunt omnes[79].

Примечание автора

Я сверялась со столькими изданиями полного собрания Шекспира и отдельных пьес, пока писала эту книгу, что перечислить их все, чтобы библиография не стала длиннее самой истории, было бы невозможно. Однако несколько томов достойны упоминания (и моей вечной благодарности). Собрание Шекспира от «Риверсайда» (издание второе) было моим почти постоянным товарищем не только при написании этой книги, но и во всех шекспировских начинаниях, за которые я бралась с 2010 года, когда оно появилось в моей библиотеке. Позднее, особенно при сложном процессе редактуры, я стала полагаться на двухтомник издательства «Нортон» (третье издание) с его новаторским стремлением сохранить «и чудо, и важность», как сказал Стивен Гринблатт на презентации в октябре 2015 года. Как и «риверсайдовский» Шекспир, он стал для меня незаменим, особенно в движении по текстовому лабиринту, который представляет собой «Король Лир». Еще две книги, которые нельзя не упомянуть, – это «Говорящий Шекспир» Пэтси Роденбург, серьезно повлиявший на театральную философию Гвендолин, и «Театр зависти» Рене Жирара, который мог бы предотвратить большую часть того, что пошло у четверокурсников не так, если бы Оливер прочел его пораньше.

Здесь я должна признаться, что рылась во всех произведениях Шекспира сразу с головокружительным самозабвением. Актеры-четверокурсники говорят на некоем пиджин-инглиш, настолько насыщенном шекспировскими словами, цитатами и оборотами, что его можно было бы назвать новым (и, без сомнения, исключительно претенциозным) диалектом. Феномен это естественный и неуправляемый, поэтому в некоторых случаях цитаты, позаимствованные у Барда, – которые для ясности выделены курсивом независимо от того, стихотворные они или прозаические, – заимствуются не дословно. Такова творческая свобода языка. Конкретно для целей этой истории тексты Шекспира и его соавторов (кем бы они ни были) всегда пропускаются сквозь речь персонажей и/или мысли Оливера, почему и претерпевают небольшие изменения. Превратности ранненовоанглийской орфографии были упорядочены для современного читателя, знаки препинания я расставила наиболее удобным образом для произнесения вслух и исполнения на сцене. Как замечает в пятом акте Джеймс, «запятые принадлежат составителям». Но, несмотря на все незначительные разночтения, каждая строчка в романе «Словно мы злодеи» написана с целью выразить уважение Уильяму Шекспиру – у которого слишком много хулителей, очернителей и отрицателей. (Слабый разум смертным дан[80].)

Благодарности

Я многим обязана Ариэль Датц, которая пошла на очень большой риск с очень юной писательницей, не дала ей наделать ошибок и прошла с ней весь процесс публикации с неизменным терпением и неиссякаемым энтузиазмом. Кристин Коппраш, которая смеялась над самыми ужасными моими шутками и сотворила чудо с моей беспорядочной рукописью, руководствуясь замечательным чутьем и глубоким пониманием искусства рассказчика. Всем в издательстве «Флэтайрон Букс» – их преданность работе, креативность и любовь к хорошим книгам поистине вдохновляют. Крису Пэррис-Лэму, без чьего наставничества эта книга не продвинулась бы дальше сбора материала. Моим товарищам по Кингс-Колледжу, подтвердившим мою уверенность в том, что да, есть люди, настолько одержимые, что могут вести беседу, обмениваясь цитатами из Шекспира. Маргарет, выслушивавшей все мои жалобы. Моим первым читателям (Мэдисон, Крисси и Софи), я подкупала их всех вином и получала от них в ответ бесценное участие. Моим друзьям из Чэппл-Хилла (Бейли, Кэри и семье Симпсонов) за их неколебимую доброжелательность, даже когда меня парализовало из-за тревожности творца. Преподавателям, режиссерам и профессорам (Натали Декл, Брук Линефски, Крегу Кейблу, Рею Дули, Джеффу Корнеллу и Фаре Карим-Купер), которые поощряли и укрепляли мое увлечение Шекспиром. Моей бабушке, с детства воспитывавшей во мне любовь к литературе и позволившей выпить у нее весь чай и большую часть спиртного, пока я работала над рукописью в уголке ее библиотеки. И моим родителям, которые возили меня по бесконечным репетициям, высидели множество по-настоящему чудовищных пьес, прочли стопку столь же ужасающих черновиков и ни разу не осудили меня за непрактичные пристрастия. Смиренно всем им говорю спасибо[81].

Примечания

1

У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 5. – Здесь и далее цитаты из пьес Шекспира даны в переводе Е. Ракитиной, за исключением особо оговоренных случаев.

2

У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 1.

3

У. Шекспир. Мера за меру. Акт IV, сцена 2.

4

У. Шекспир. Сонет 27. Перевод М. А. Финкеля.

5

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт III, сцена 1.

6

У. Шекспир. Перикл. Акт I, сцена 1. Перевод И. Мандельштама.

7

У. Шекспир. Как вам это понравится. Акт III, сцена 3.

8

У. Шекспир. Генрих V. Акт I, сцена 2.

9

У. Шекспир. Комедия ошибок. Акт 2, сцена 1.

10

У. Шекспир. Генрих V. Акт III, сцена 2.

11

У. Шекспир. Венецианский купец. Акт V, сцена 1.

12

У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 3.

13

У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 2.

14

У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 2.

15

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт IV, сцена 3.

16

У. Шекспир. Как вам это понравится. Акт III, сцена 2.

17

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт III, сцена 2.

18

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт V, сцена 5.

19

У. Шекспир. Мера за меру. Акт III, сцена 1. Пер. О. Сороки.

20

У. Шекспир. Макбет. Акт II, сцена 1.

21

Постановка в честь Хэллоуина собрана из фрагментов разных сцен «Макбета».

22

У. Шекспир. Король Генрих IV (часть первая). Акт I, сцена 1.

23

У. Шекспир. Макбет. Акт III, сцена 4.

24

У. Шекспир. Макбет. Акт V, сцена 5.

25

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сцена 2.

26

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт II, сцена 2. Перевод М. Лозинского.

27

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сцена 2.

28

Там же.

29

У. Шекспир. Король Лир. Акт III, сцена 4.

30

У. Шекспир. Макбет. Акт II, сцена 3.

31

У. Шекспир. Зимняя сказка. Акт II, сцена 2.

32

У. Шекспир. Буря. Акт V, сцена 1.

33

У. Шекспир. Генрих IV (часть первая). Акт V, сцена 2.

34

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт II, сцена 2.

35

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт III, сцена 1.

36

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт I, сцена 2.

37

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт I, сцена 3.

38

У. Шекспир. Генрих VI (часть вторая). Акт III, сцена 1.

39

У. Шекспир. Король Лир. Акт V, сцена 3.

40

У. Шекспир. Отелло. Акт II, сцена 2.

41

У. Шекспир. Цимбелин. Акт V, сцена 5.

42

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт V, сцена 1.

43

У. Шекспир. Два веронца. Акт III, сцена 2.

44

Здесь – полуодетым (фр.).

45

У. Шекспир. Цимбелин. Акт IV, сцена 3.

46

У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 2.

47

Там же.

48

У. Шекспир. Макбет. Акт III, сцена 2.

49

У. Шекспир. Макбет. Акт II, сцена 2.

50

У. Шекспир. Генрих IV (часть вторая). Пролог.

51

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт I, сцена 3.

52

У. Шекспир. Генрих VI (часть первая). Акт I, сцена 1.

53

У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сцена 2.

54

Развязкой (фр.).

55

У. Шекспир. Как вам это понравится. Акт III, сцена 2.

56

У. Шекспир. Генрих VI (часть первая). Акт III, сцена 3.

57

Здесь – в значении «как надо» (фр.).

58

У. Шекспир. Ричард III. Акт I, сцена 4.

59

У. Шекспир. Король Иоанн. Акт II, сцена 1.

60

У. Шекспир. Антоний и Клеопатра. Акт III, сцена 6.

61

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт IV, сцена 3.

62

У. Шекспир. Много шума из ничего. Акт III, сцена 3.

63

У. Шекспир. Ричард III. Акт IV, сцена 1.

64

У. Шекспир. Буря. Акт II, сцена 1.

65

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт I, сцена 1.

66

У. Шекспир. Генрих VI (часть вторая). Акт I, сцена 1.

67

У. Шекспир. Король Лир. Акт III, сцена 6.

68

У. Шекспир. Король Лир. Акт V, сцена 3.

69

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт II, сцена 2.

70

У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 4.

71

У. Шекспир. Отелло. Акт IV, сцена 3.

72

Речь Джеймса представляет собой мозаику из реплик разных персонажей «Короля Лира».

73

У. Шекспир. Генрих IV (часть первая). Акт V, сцена 4.

74

У. Шекспир. Буря. Акт V, сцена 1.

75

У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сцена 1.

76

У. Шекспир. Отелло. Акт V, сцена 2.

77

У. Шекспир. Венецианский купец. Акт V, сцена 1.

78

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сцена 2.

79

Все уходят (лат.).

80

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт III, сцена 2. Перевод Михаила Лозинского.

81

У. Шекспир. Генрих VI. Акт III, сцена 3.

Content

М. Л. Рио
Словно мы злодеи

Акт 1

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Сцена 11

Сцена 12

Акт 2

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Акт 3

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Сцена 11

Сцена 12

Сцена 13

Сцена 14

Сцена 15

Сцена 16

Сцена 17

Сцена 18

Акт 4

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Акт 5

Пролог

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Примечания