Иван Торопов

ТРОПИНКА В ЗИМНЕМ ГОРОДЕ

повести

ТЯН

1

По лесной речушке поднималась лодка.

Ладная, с гладкими набоями, расширенная посередке, она ходко шла против течения — потому что плывущие в ней гребли с усердием.

На переднем сиденье легонькими веслами в уключинах греб мальчонка лет четырнадцати, в одной майке, загорелый дочерна. Руки его были жилисты, в них уже угадывалась добрая мужская сила. А седоусый, седобородый старик в ситцевой рубахе правил однолопастным гребком с кормы.

Третий путник сидел в лодке, учащенно дыша, вытянув длинный красный язык и нетерпеливо поглядывал на движущиеся берега, готовый в любую минуту выпрыгнуть вон, — этим третьим путником был черный пес с белой грудью, широкой и могучей; звали его Сюдай.

Стоял конец августа, дышал теплом погожий день, в бездонном синем небе плыли редкие облака, пушистые и легкие, похожие на хлопья чистой пены.

Еще совсем по-летнему припекало клонящееся к закату солнце. Стояла тишь, только по пустошам, вея прохладой, пробегал невесть откуда срывавшийся вдруг ветерок, — и в этом покое ясно слышался каждый звук: жужжание мух, слепней, журчание светлой быстрины в прибрежных корягах, поскрипывание весел в уключинах и тихий плеск их лопастей в прозрачной воде…

Река, виляя, текла меж тесных берегов, как по желобу. Местами нависали густые ельники. Темные деревья, вразнобой торчащие над водой, скрадывали ясный день, и вокруг, казалось, начинал витать иной дух — затхлый и тинный. Но вскоре лодка вновь пробивалась на свет, к узеньким прибрежным лужкам, кое-где поросшим черемухой и рябиной.

Близкая осень уже успела расцветить пышные кусты черемухи желто-красными опалинами, на фоне которых особенно броски гроздья черных, как смоль, ягод; в теплом воздухе разлит крепкий черемуховый настой.

Особенно красивы на лужайках рябины: среди петушиных гребешков листвы ягоды полыхают, как пучки огненных искр, но искры эти тяжелы — от них прогибаются ветки.

Нос лодки с шуршанием въехал в плотно затянутый черемухой омуток, весла запутались в чащобе.

Мальчик в недоумении повертел головой туда-сюда, глянул на рулевого: да ты не дремлешь ли, дед? Не сбился ли с нужного курса?.. А тот рукавом рубахи отер струйки пота, сбегавшие по морщинам, спорить не стал, усмехнулся:

— Давай передохнем тут, Ванюша.

И только тогда парнишка понял смысл дедовой лукавой ухмылки.

— Смородины-то сколько! — воскликнул он. — Сплошь да сплошь…

— Вот мы с тобой тут умоемся да поклюем ягоды. Небось устал шибко?

— Нет, я не устал, запарился чуть… Ну-ка, дедушка, нажми на тормоз!

Мальчик свесился с лодки и до самых плеч окунулся в прохладную воду. А дед тем временем налег на другой борток. Переведя дух, мальчик еще и еще раз бултыхнул голову, потом уселся обратно: его белесые волосы темно и мокро облепили голову, прохладная вода струилась, растекаясь по всему телу.

— У-ух, хорошо! — не сдержал он восторга. — А ты, Сюдай, что не купаешься? — Зачерпнул воды у борта, обрызгал пса; тот незлобиво тявкнул в ответ.

Дед с внуком лакомились смородиной прямо с лодки. Нетревоженные, спелые грозди висели, что твой виноград, — ягоды крупные, с кончик большого пальца, сочные, сладкие и, оттого, что у самой воды, — очень чистые. Лишь вездесущий паук распялил между ними прозрачные нити. Зрелые ягоды уже легко отделялись от грозди, и дед с внуком горстями отправляли их в рот. Смородина остужала, умащивала разгоряченное нутро, утоляла жажду.

Они наполнили и берестяное лукошко. Дед сказал: вечером, мол, к чаю удовольствие, а если сахарным песочком подсластить, то можно и без чая, ложкой…

Сюдай с вожделением следил за пиршеством. Он и сам обнюхал было упавшие в лодку ягоды, а Ваня — тот даже прямо под нос ему ткнул увесистую кисть, — но, видно, не для собачьей радости создала природа такое лакомство.

— А вот медведь, к примеру, всякую ягоду ест, — сказал старик, покосившись на пса.

— Неужто всякую? — удивился Ваня.

— Да, и смородину, и чернику — все-то прибирает Михайло Иванович. И рябину пригнет, достанет… для косолапого — что мясо, что ягода сладкая, все одно, все впрок.

— Оттого, поди, он так и силен, медведь?

— Может, и оттого, — усмехнулся дед.

— Вот, Сюдай, секи, как надо жить. Слушайся старших, учи уроки!

Ваня достал из пестеря ломоть хлеба и косточку, протянул собаке. Та смачно захрумтела привычным угощеньем. Потом долго лакала у борта воду.

Пускать Сюдая на берег без надобности нельзя — начнет носиться по земле да по воде, облаивать лес, еще и заплутаться может, отстать от них, ведь на воде следа не учуешь, не держит его вода.

Они снова двинулись вверх по реке. Грести теперь взялся дедушка, хотя Ваня и пытался возражать: мальчик всерьез считал, что ныне он уже сделался гораздо сильней постаревшего деда, тем более если учесть, что у того с войны рука раненая. Однако сам дед, как видно, думал иначе.

— Рулить-то, братец, тоже надо уметь, — многозначительно заметил он. — Особливо по такой речке: хоть она и мала, а хитра…

Ваня послушно взял гребок с отполированной до блеска ладонями поперечиной на конце, уселся сзади.

Плывут они и плывут. Дед гребет неспешно, взмах его весла неширок, но силен — с каждым гребком продвигается лодка быстрее прежнего, и это замечает Ваня. У деда, хотя он и старый, любое дело получается не только лучше, но — вот что странно — будто бы и с легкостью.

Однако Ваня не углубляется в размышления, а сосредоточенно смотрит вперед: нужно направлять нос лодки на стрежень, обходить коряги, проскакивать через мелководные перекаты. Старается честно подсобить деду, усердствует, чтобы не ударить лицом в грязь, и безмерно доволен тем, что сейчас, сидя повыше и вперед лицом, он видит все окрест: зияющий черным торфом обрывистый берег, изредка выбегающую к воде песчаную косу, залитый солнцем, радостный, словно девичий хоровод, рябинник на нескошенной пожне — и всё, всё.

Усталость еще не сморила его; и к вечеру потянуло на речке прохладой — знай себе греби да греби да вперед гляди.

«Хорошо, что поехал с дедом! — думает мальчик. — Спасибо, что взял он меня…»

Но приятные Ванины думы потревожил выводок рябчиков: они вспорхнули разом совсем близко, с крутого левого берега, — от внезапности Ваня даже подпрыгнул на сиденье.

Сюдай, гавкнув, яро извернулся, добро хоть что привязан был коротким поводком к опруге.

Пяток рябчиков ушмыгнул в глубь леса, а две птицы, отлетев немного, опустились на прибрежный еловый сушняк и начали озираться, заламывая шеи и подергивая головками в нарядной гривке.

Дед взглядом указал Ване: стреляй, мол, — а сам ухватился за корягу возле берега — придержал лодку. Ваня дрожащими руками достал с кормы свое ружье двадцатого калибра и, недолго метясь, бабахнул в того рябчика, что был поближе… От сильного волнения даже не заметил, что сталось потом, во всяком случае на ветке рябчика уже не оказалось и хлопанья крыльев вспорхнувшей птицы тоже не было слышно.

Грохот выстрела всполошил Сюдая, он опять гавкнул — да лишь спугнул второго рябчика.

Дедушка с внуком вышли из лодки. Ваня с ружьем в руке ловко, словно белка, взбежал на обрыв.

Подстреленный рябчик, раскинув крылья, лежал под елью. Ваня опасливо поднял его — руки почему-то еще дрожали — и обернулся к спешащему деду. Серый комок в его руке был еще горяч, мягок — крошечный сеголеток, — и все же это был настоящий рябчик, а не какая-нибудь сорока-ворона. Это была дичь, добытая в лесу охотником!

— Ладно, угодил в цель, молодец! — похвалил дедушка сдержанно. Добавил, оглядевшись: — Только из одной птицы жидковата будет похлебка. Попробуем хотя бы второго достать.

Продираясь в густом ельнике, опять вспугнули рябчика. Дед, чуть присев, зорко проследил за его полетом, прислушался. Через некоторое время беспорядочное хлопанье крыльев донеслось уже издалека.

— Найдешь ли его, идя на звук? — спросил Ваню.

— Как это — на звук?

— А вот на шум крыльев? Где пошумел, там и сел.

Паренек глянул на густой, в перемежку с редкими соснами, еловый лес и повел головой: как, мол, можно найти?

— Дай-ко ружье, — попросил дед и двинулся, мягко ступая в самодельных котах на тонкой подошве, — ни один сучок не треснул под его ногой.

Вскоре раздался выстрел.

Ваня бросился туда, смотрит: дедушка держит в руке рябчика.

— Как же ты углядел его в этакой чаще? — поразился мальчик.

— Признаться, с трудом, — ответил дед со вздохом. — Минула моя пора; глаза того не видят и уши того не слышат, что в молодости. Вот раньше брали мы рябчиков-то: пар триста за осень, бывало, настреляешь, язви тя в корень! Где ни опустится, — на него прямиком и выйдешь. Даже по писку определишь, на каком дереве сидит.

— Неужто?

— А как же. Ты вон сочинения свои в школе на пятерки пишешь. А для нашего брата лесной промысел — все одно что писать-читать.

— Дедуня, а куда же такую уйму рябчиков-то девали? — расспрашивал Ваня, шагая к лодке.

— Купец забирал, увозил в Питер. Царь-то, говорят, рябчиково мясо любил пожевать — по вкусу оно ему было, слаще сахару. Да еще в Париж отправляли, буржуям в усладу… Слыхивал я: до пятисот тысяч пар ловили тогда каждый год в наших краях.

— Пятьсот тысяч да умножить на два — миллион! — поразился Ваня. — Сильны они были жрать, буржуи-то…

Сюдай, сидевший на привязи в лодке, смотрел на них сердито, будто давая понять: ишь, сами промышляете, а мне запрет?..

— Не серчай, старина, — ласково огладив, успокоил его дед: — Много еще впереди тебе будет работы. А рябчиков ты ведь и сам не жалуешь, распугаешь только…

Они поднимались по Черемне-реке.

Взбудораженный охотой Ваня чувствовал в себе прилив мужества и даже ощущал себя повзрослевшим. Ведь вон как — с руки, почти не целясь — уложил он рябчика. Пусть кто-нибудь из мальчишек, его сверстников, попробует эдак… Вечером этих рябчиков они сварят. И смородины вон запасли. Славный пир будет.

Стрекозы носились над водой и вдруг зависали над дедушкиной непокрытой головой, будто норовя состричь своими прозрачными крылышками остатки его седых волос. На неубранных лугах, надрываясь, что-то свое тарантели кузнечики, может, возносили благодарения людям за то, что прекратили они косьбу, перестали тревожить, а на вольной волюшке — благодать.

Красноголовый, черно-белый работяга-дятел долбил почти оголившуюся огромную кондовую сосну, добывая себе пропитание — такому, поди, оно нелегко достается. С тиходола, словно по команде, вспорхнул с шумом выводок чирков — быстрые птицы блеснули многоцветьем на вечернем солнце и мгновенно исчезли за лесом.

— Матушка-утица обучает своих утят перед дальней дорогой, — объяснил дедушка.

— А весной они обратно прилетят на Черемну, ведь правда, дедушка?

— В том-то и дело, Ванюша, что прилетят обязательно. Отзимуют где-то в теплых краях, может, в самых райских кущах, и возвратятся.

— А как дорогу находят?

— Милее места, где родился да вырос, ничего в мире нету — оттого и находят, — с ласковой серьезностью ответил старик, продолжая грести.

А высоко-высоко, у самого облака, похожего на ком чистейшей пены, летал круглохвостый сарыч: распластав огромные крылья, он парит, кружит, — ему вот нет надобности грести, плывет в вышине и тенькает, не переставая.

— Подавись своей тенькой! — кричит сарычу сидящий за рулем Ваня.

Ему-то известно, что если, к примеру, отправляешься по ягоды, и вдруг вот так затенькает сарыч — то наберушка твоя никогда не наполнится. Добро, что у них нынче все уже есть, полное лукошко. Ну, так тем более — незачем тенькать!

2

Когда вечернее солнце стало клониться к зубчатой кромке леса, путники подплыли к открывшейся на берегу поляне.

— Заночуем здесь, — сказал дедушка и направил нос лодки на белеющую под обрывом песчаную отмель.

Ваня выбрался на берег, потянулся, расправил уставшие руки-ноги, осмотрелся.

Чуть выше по течению река приметно бурлила, будто падала с уступа.

— Тут прежде мельница стояла, — сказал дед, уловив вопрос в глазах Вани. — Вон, и бревна мельничной плотины еще целы…

По разбухшим, осклизло заросшим тиной, бревенчатым плахам говорливо скатывалась прозрачная вода.

— Гляди, и жернов сохранился! — пройдя немного вперед, воскликнул мальчик.

Да, в густой траве на берегу тяжело возлежал большой каменный жернов в ржавом железном ободе с квадратной дырой посередке.

Дед отцепил Сюдая от поводка, приблизился к Ване.

— Таких жерновов на мельнице было четыре. Мно-ого муки перемолото ими… — Он легонько поддал жернов носком сапога, вздохнул. — Но об этом мы с тобой иной раз потолкуем. Про эту мельницу есть чего рассказать. Тут ведь не только зерно перемалывалось… Бывало, что и жизни людские…

— Жизни? — Ваня растерянно поднял ясные синие глаза на деда.

— Да, брат, именно… жизни.

— Как так?

— Все бы тебе знать, любопытному, — улыбнулся старик. — Ладно, об этом — попозже, когда спать ляжем. А сейчас давай ужин готовить. Костерок разведем здесь, у воды. А для ночевки наверх переберемся, там избушка стоять должна…

Дед с внуком ощипали лысоватых, еще молодых, рябчиков, опалили их над огнем. Ваня, силясь запомнить, следил, как дед потрошит птицу. Острющим ножом, лезвие которого уже наполовину источилось от долгой службы, дед отхватил когти и клювы, вытащил из глоток зобы. Передавая их мальчику, сказал: загляни, чем рябчик питается. В зобах оказалась сосновая хвоя, жеваная брусника, мелкая галька.

— И с эдакой ерунды получается такое вкусное мясо! — удивился Ваня, которого дед уже и прежде потчевал рябчиковым супом.

— Как видишь, — ухмыльнулся тот. — И возиться с ними не надо: цыпа — цыпа… Ежели лес не разоришь, рябчик сам по себе расплодится да вырастет… а вот эту печеночку мы тоже в котелок положим, только сперва срежем зеленый волдырь, в нем желчь, коли не выбросишь, сильно суп загорчит… Вот этот красный комочек — сердце. Гляди, какусенькое всего — а в нем вся рябчикова скорость. И его в котелок отправим… А это — желудок, его тоже еще потрошить надобно: гляди, вжикнешь острием — мясная прослойка, ее возьмем, а саму утробу, полную камешков, выбросим… Запомни: такая же требуха и у других птиц — что у глухаря, что у утки… — Потроша рябчиков, дед не забывал подкидывать угощенье Сюдаю, тот с удовольствием съедал его и облизывался.

Потом старик занялся костром, а Ваня спустился к реке. Засучив штанины, босыми ногами зашел в воду до колен, чтобы зачерпнуть в котелок воды почище, а шлепая обратно, задержал взгляд на полоске прибрежного песка, крикнул:

— Дедуня, смотри, какой красивый плат расстелен!

Дедушка отвлекся от занявшегося огня, глядит — и впрямь будто кто-то забыл на песке платок. Светло-зеленый полушалок, сотканный из несметных крохотных лепестков…

Ваня хотел было ступить на этот живой платок, осушить ноги, но ему вдруг стало жалко сминать красоту — и он прошел стороной.

А дедушка сказал:

— В природе, Ванюша, в ее лесах-водах, все прекрасно. Умей лишь приметить.

На воткнутые в дерн рогатки повесили котелок, а рядом закопченный чайник. Дед взял топор, направился вверх по тропе.

— Побудь здесь, Ванюша, а я протоплю печку в избушке, чтобы спать нам не в сырости.

Сюдай побежал за дедом.

Куховарит внук, огонь поправляет, чтобы жар, сплотясь, бил прямо в днище. Вскоре в котелке забулькало, поднялась сероватая пена, повалил дразнящий, вкусный дух. Ваня сноровисто очистил несколько молодых тугих картофелин, накрошил в суп, бросил и лаврового листа — зачерпнул ложкой, попробовал, достаточно ли соли, потом убрал котелок с пышущего жара. Тут и чайник затарахтел железной крышкой, вскипел. Ваня заварил, не поскупись, щепотью.

Ай-да внук! Всего четырнадцать годочков, а хорошо ли, плохо ли — уже из ружья стрелять умеет, варить-стряпать мастер, грибы, притаившиеся под рыжей хвоей да прошлогодней листвой, отыщет и сам отличит груздь от боровика, а на рыбалке подъязка с уклейкой не спутает…

Дожидаясь деда, Ваня опять приблизился к жернову, взобрался на него, пробуя, топнул ногой: силен! Раздобыли же тяжесть эдакую, дыру продолбили, и вон в какую даль приволокли…

А солнце уже скрылось за деревьями и пылало в чаще леса, будто жаркий костер. Журчала поблизости падающая вода.

Значит, когда-то воды Черемны-реки ворочали здесь тяжеленные жернова, луща, смалывая зерно в муку, чтобы потом из этой муки люди пекли мягкие шаньги и пышные караваи.

Теперь же ничего тут не осталось: ни мельницы, ни амбаров, ни людей. Лишь река хлещет через старую запруду, бормотливо сказывая Ване о том, что было да быльем поросло.

Этот жернов он и выбрал в качестве стола. Расстелил газету, достал хлеб, кружки-ложки. Сопя от натуги, перекатил комель старого бревна, чтобы сесть на него. К возвращению деда все было готово: Ваня принес с огня котелок с супом, настриг в горячую похлебку зеленого лука, поперчил.

Дед с внуком сели за трапезу.

Мальчик отхлебнул дымящегося супа и даже застонал от удовольствия. Дед тоже крякнул, нахваливая.

Пожалуй, суп был слишком горяч: дома бы мать и не позволила есть такой, но здесь разве можно утерпеть, тем более с целодневной усталости? Тем более — своей стряпни? Ведь это не варево из синюшной курицы, купленной в лавке!..

Котелок был велик, и Ваня сперва подумал, что для такого обильного ужина в животе и места не хватит. Однако мясо рябчика было таким белым и душистым, так аппетитно хрумтели на зубах сочные хрящики, что мальчик и не заметил, как следом за юшкой ушло и все остальное.

— Дед, а ведь у царя губа не дура была! — сыто сказал Ваня, подавая Сюдаю косточку.

— Да-а… — протянул неопределенно дед. Он тоже управился с едой и теперь сидел, притихнув, в предвкушении цигарки перед чаепитием. — До еды вкусной да питья сладкого, Ванюша, люди-то, вишь ли, всегда жадны сверх меры. Иные ради этого готовы даже загрызть себе подобных…

Мальчик понял, что у деда опять дрогнула частица сердца — либо заветная, либо больная, — как и прежде, когда он донимал его расспросами.

— Ты давеча, дедуня, обмолвился, что вместе с хлебом тут и жизни человеческие перемололись…

Старик вытащил из кармана залоснившийся кисет, неторопливо растянул его зев, а из кармашка извлек сложенную гармошкой пачечку бумаги, оторвал листок, деликатно загнул край, насыпал щепоть табаку — все степенно, несуетливо, — послюнявив, свернул цигарку. Так же не спеша достал спичку, точно нацелясь, чиркнул о коробок, зажег. На мгновение лицо старика потерялось в бело-синем дыму, а вокруг разнесся махорочный едкий дух.

И лишь потом заговорил Солдат Иван:

— Видишь ли, владельцы прежние этой мельницы тоже вкусно ели-пили. Хапали ради того без зазрения совести. — Дед затянулся поглубже табачным дымом. — Бисин, Огненный Глаз — его это мельница и всей ихней семейки. Много еще чего у них было…

— А-а, — сообразил Ваня. — И самая большая изба в селе — ну, где нынче больница, — тоже ведь им принадлежала?

— Им, конечно, мироедам. А тут тоже добротная изба стояла, вроде бы заимка. Нынче лишь часть дома сохранилась — та, где батраки ютились. Погоди, вот посидим и поднимемся туда на ночевку. А вон в той стороне большие хлева были, полные скота — и коров, и овец. А рядом кожевня…

— Что за кожевня? — не понял мальчик.

— Там кожу-сыромять выделывали.

— Что — сами?

— Почему сами — работники. Но дело ихнее было… Мяли ту кожу большими деревянными мялами, опять же с помощью водяной плотины — Черемна-река и здесь подсобляла. Коров до тридцати держали, а овец — до двухсот голов. И еще на стороне прикупали. Мясо возили на ярмарку, а шкуры тут выделывали. После даже обувку стали тачать…

— И все это ихним было, дедушка?

— Все было ихним… И луга вдоль Черемны-реки тоже. Какие тут травы стояли! Только нынче все эти пажити изрядно запущены…

— Так, значит, Огненноглазые заправскими помещиками были!

— Ну, может, и не помещики, но хозяева крепкие. Ежели б не революция, то кто знает, как бы они еще разжились. Семейство большое. И в нем каждый по-своему и башковит, и смекалист, и никакого дела не чурался. Что есть — то есть, и того у них не отнимешь, не упрекнешь даже… А от бедняцкой голытьбы они отбоя не знали — многие шли к ним за куском хлеба, горбом заработать… Потом революция тому конец положила.

— Все отобрали? — возрадовался Ванюша, всей душой ненавидевший богатеев.

— Подчистую.

— Так им и надо! Неча кровь из бедняков сосать.

Дед бросил взгляд на внука. Его веки в последние годы пошли в наплыв, утяжелились, тесня глаза, а брови закосматели, — теперь же глаза деда и вовсе были затоплены воспоминаниями.

— А если с ихней кочки взглянуть: ох, и жалко им было терять свое добро. — Старик махнул правой рукой, что была ранена на войне. — Но в молодости я к ним лют был: сам отсюда хозяев вытряхивал…

— Ты мне об этом еще не рассказывал.

— Так ведь и ты для таких рассказов еще не созрел, голубок… Это теперь подрос. Отныне с тобой обо всем рассуждать можно.

Ваня зарделся от радости, а дед продолжал, будто и не заметил:

— Я возвращался с фронта, после ранения…

— Погоди: это когда было? В гражданскую?

— Тогда… Нарочно через Питер путь выбрал. Поглядеть захотелось, как там, в большом городе, живут опосля революции, при народной-то власти. Я сам этой революцией, можно сказать, бурля бурлил, как береза по весне соком. А воротился домой — и диву дался: ничегошеньки не изменилось. Ну, язви тя в корень! Будто и не бывало у нас на селе Советской-то власти. За что только и воевал-то! Бисины эти живут себе по-старому, в свое удовольствие, как ни в чем не бывало. Люди голодают, круче всех — семьи, что без кормильцев остались. А они по-прежнему как сыр в масле катаются… Ну, выбрали меня в комбед. Наган дали — «смит-вессон»… И мы мигом порастрясли Огненноглазых. Новая-то власть за бедняков горой стояла!

— Значит, у богатых все отобрали? — горя глазами, переспросил мальчик.

— Все как есть.

— А с ними что сделали?

— С ними-то?.. — Старик помолчал, глядя на шумливую воду, потом ответил: — Говорил я тебе, что, мол, кой у кого и жизнь перемололась в тех жерновах… Два старших Бисиновых сына подались к белым — немало, думаю, брата нашего покрошили. Потом неизвестно куда подевались: может, сгинули где, может, с англичанами улепетнули… Две их дочери в ту пору учились в Москве либо Вологде и после в наших краях уже не объявлялись… А сам-то старик, главный Бисин, застрелился.

— Сам себя?

— Да, брат, пулей в висок. Видно, в конец отчаялся…

— Значит, никого из них больше и не осталось?

— Знаешь, Ваня, дурную траву не изведешь подчистую — всегда корешок останется… Вот и тут остался один, самый младший.

— Куда девался? — мальчик настороженно подался к деду.

— Он пуще других смекалист оказался. Именно он все тутошнее хозяйство в тугом кулаке держал. И не хуже меня к лесной охотничьей науке способен был: тоже белке попадал промеж глаз малой пулькой из кремневой пищали…

— Значит, в лес удрал?

— Нет, почему же… Мы приехали сюда, чтобы хлеб припрятанный вытряхнуть из его амбаров да подвалов. А он не отдает: сами, говорит, вырастите его, сами смелите, да сами и жуйте. Земля, мол, под солнцем просторная… Но мы в ту пору с такими говорунами не больно-то церемонились. Начали выносить мешки с мукой — да на телеги. Тогда Бисин и замахнулся на меня охотничьим ножом…

— Ну-у?..

— Успел я выдернуть свой «смит-вессон» — кобура загодя была расстегнута. Прошил ему руку, что держала нож.

— Надо было в грудь ему, в самую сердцевину, гаду!

— Да вот не решился… хотя он мне еще и до этого немало злодейства всякого учинил.

— Какого злодейства? Расскажи.

Дед глубоко вздохнул:

— Давай об этом как-нибудь в другой раз потолкуем. Невеселая это сказка… — потом снова умолк и долго смотрел на быстрину реки.

Встревоженный Ваня даже огляделся сторожко: нет ли какой опасности? Ведь все то, о чем шла речь, происходило здесь, на этом самом месте.

— Ну, а после что было? — спросил он, чуть выждав.

— После? — Старик не сразу очнулся от своих дум. — Во время непы Бисин снова было разжился…

— Не непы, а нэпа, — поправил мальчик.

— Так-так… Знаю бы, что так надо говорить, одначе у меня все равно по-своему выходит.

— Опять разбогател, стало быть?

— Опять… Так получилось, что ему вернули тутошние угодья, вот только мельницу нет. А кожевню-то еще раньше спалили… Ну, Бисин женился. Снова много скотины завел, зверя-птицу добывал вволю и продавал. Во время непы разрешалось расширяться да богатеть… — Старик метнул быстрый взгляд на внука, будто желая убедиться: можно ли ему говорить прямо, без околичностей, и решил, что можно: — А в это же время случился такой страх: церковного сторожа зарубили, деньги и всю золотую утварь, что в церкви была, унесли…

— Зарубили? — испугался Ваня.

— Да, насмерть. Осенней темной ночью…

— Кто же?

— Так и не нашли душегубов… Я-то, говоря по совести, на Бисина думал. Уж чересчур быстро разбогател он в пору непы. Да и не было головы отчаянней. Бисин — он и есть Огненный Глаз.

— А после, дедушка?

— После образовались колхозы, все его земли мы забрали в колхоз. Самого Бисина вместе с семьей наладили из наших мест. Больше он тут не появлялся…

— Значит, совсем заглох?

— О смерти его слуха не было. После ссылки, сказывали, в городе прижился. Такой-то нигде не пропадет… — Дедушка опять глубоко вздохнул. — И вот однажды, лет десять тому, наведался я в город и вдруг случайно встретился с ним…

— Неужто? — Ваня был ошарашен.

— Да, нос к носу, посреди дороги. Побаили чуток. Опять жизнью хвалился. Вот, говорил, топтали вы меня да мяли по-всякому, хоть надо — хоть не надо, а я, мол, все равно лучше тебя прежде живал да и нынче лучше живу…

— Во гад! — возмутился всей душой Ваня. — И ненавидит же он тебя, дедушка, небось за прошлое?

— Не без того, конечно… Он и раньше-то не раз грозился: я тебе, коммунару бесштанному, пулю твою еще возверну, что дал ты мне в долг… И за отнятый хлеб расквитаюсь, мол… Но потом, возможно, и затянулась — утихла обида. Иль угомонился с возрастом… Так до старости и дожили мы оба. Он и сам небось побаивался меня, даром что Огненный Глаз. Понимал, что Солдат Иван и за себя и за других постоять сумеет…

— Чего только не повидал ты на своем веку, дедуня! Что только не прошлось по тебе!

— А вот я все живой, язви тя в корень! — заиграв всеми морщинами лица, улыбнулся Солдат Иван. — Ну, давай-ка, внучек, теперь мы с тобой до избушки взберемся, поспим-поотдохием. Завтра у нас путь долгий.

Они взошли на обрыв. Густая трава на обширной поляне была почти не кошена, лишь посередке маячил одинокий стожок. Да еще стояла покосившаяся изба, вернее, пол-избы с маленькими оконцами — напоминание о былом справном хозяйстве Бисина.

В этой избушке и заночевали дедушка с внуком. Прохудившаяся, в трещинах вся, печь после нынешней топки сделала воздух в избушке жилым, а сено, которое настелили на нары, источало вкусный медвяный запах. С устатку да сытного ужина оба быстро заснули.

3

Поутру, напившись чаю со смородиной, они сели в лодку и снова двинулись вверх по Черемне-реке.

Час от часу река сужалась: и с одной, и с другой ее стороны все плотнее напирал лес. Теперь все чаще приходилось пролезать под деревьями, перекинувшимися с берега на берег, иногда даже слезая в воду и переволакивая лодку поверх замшелых тиневатых бревен.

Хотя солнце и пекло порядком, но на воде, в затени было прохладно. И воздух был по-прежнему напоен смородиновым да черемуховым духом, а такой воздух разгоняет усталость, бодрит.

Ваня правил на корме, поглядывая вокруг и ошеломленно чувствуя бескрайность лесных просторов. Временами казалось даже, что взаправдашний мир отодвигается, уходит из поля зрения, оставляя место сказке. Может, вот так и попадают в Дремучее Царство? Окрест ни души — только они с дедушкой. Потом они подплывут к Хрустальному Замку и сама принцесса Мечта выйдет навстречу им: нежная и прекрасная, и ее имя столь же красиво, как и она сама, — Еджыд Юсь, Белая Лебедь. И вот уж она ласково протягивает Ване свою руку: заходи, мальчик, в мои чертоги. А в замке такая же красота и великолепие. Все звери и птицы повинуются Белой Лебеди и, как умеют, голубят ее…

Однако путь к Хрустальному Замку снова преградил валежник: раскидистая ветвистая ель, похоже, упала недавно. Пришлось взять топор и прорубить снизу лаз для лодки.

Еще не раз они попутно поднимали рябчиков, а из-за одного бугра с шумом выпорхнул выводок глухарей. Потерявший терпение Сюдай дернулся так резко, что едва не перевернул лодку. Но его все равно не спустили с поводка.

Ваня заметил, как один глухаренок ушмыгнул на стоящую невдалеке ель — и хлопанье крыльев услышал, когда тот садился на дерево. Сердце юного охотника воспламенилось:

— Дедушка, дай-ка я выйду!

— За тем черным? — понимающе усмехнулся тот. — Заметил, где опустился?

— Конечно.

Мать глухаренка тревожно квохтала на высокой конде, стараясь заманить людей на себя. Но Ваня, с ружьем в руках, подкрадывался неслышно, будто рысь, к цели.

Приблизясь, долго разглядывал зеленую разлапистую ель. Где же этот глухарь, что-то нигде не видать! Да вот же он: сжался, приник к верхушке, будто слился с еловой лапой… У Вани дрожали руки, пришлось даже ствол ружья прислонить к дереву…

Раздался выстрел — глухарь, трепетнув крыльями, шмякнулся на боровой мох. Ваня подбежал к нему, взялся за шею, поднял: ух ты, какой большой да тяжелый!.. Самец. Его первый глухарь!

Ваня шагал к лодке, держа добычу в руке, и никак не мог погасить ликования.

— Удачлив же ты оказался на дичь, — сдержанно похвалил дедушка.

Пестрая глухариха перелетала с дерева на дерево, кружила в отдалении, беспрестанно квохча.

— Теперь ей жалко своих птенцов, — сказал дедушка. — Но скоро она расстанется с ними: гляди, ведь они уже крупнее ее самой стали. Всему-то она их уже научила: как жить-поживать, добывать пропитание, как прятаться…

Ване стало жалко эту обеспокоенно квохчущую глухариху, однако азартный пыл подавлял жалость. Ну, как примирить два эти чувства в душе охотника: любовь к природе, ко всему живому и сущему — и вековечную заботу промысловика: не промахнуться, стреляя!

Когда выходили излучиной на неширокий плес, заметили, как из воды вышли лоси, поднялись к сосновому бору на взгорье. Скрылись в чаще.

— Купались они, что ли? Или просто переходили речку? — спросил Ваня.

— Похоже, купались, — ответил дедушка. — Тут вот, в омуте, на глубыньке… Знаешь, как сильно их слепни донимают да мошка. А хвосты у лосей куцые, отмахнуться нечем, поневоле в воду залезешь…

— За коровами и лошадьми человек присматривает, в хлеву, в конюшне их держит. А лоси сами по себе, и хвостов у них нет… Трудно им, поди, жизнь дается?

Солдату Ивану по сердцу оказался такой вопрос:

— Лесному зверю всегда тяжко приходится. Самому надо добывать пищу. И жить в вечном страхе перед чужими зубами. — Помолчав, добавил: — Но зато они — на воле, сами себе хозяева. А вольно-то жить каждой живой душе любо…

Несколько зайцев промелькнуло перед глазами деда и внука, покуда они плыли.

Утиные стайки — чирки и кряквы — опять вышарахивались с заросших озерец, хлестко разрезая крылами воздух.

А на лохматой сосне рыжая белка шелушит шишки, щелкает семенами — обедает.

— Примечай, внук, — говорил дед, не оставляя весла. — К осенней поре всяк крепко на свои ноги встает — и лось, и заяц. На свои крылья опираются глухарь и утка… И зверя и птицы расплодилось тут предостаточно, оттого что теперь их полошат реже. Так что толковому охотнику есть возможность для промысла, если он меру, конечно, знает…

И опять стар да мал поднимались вверх по реке. Совсем уже сделалась узкой Черемна — так, ручьишко. Наконец дед причалил лодку в ложбине, сбегающей полого к воде.

— Заночуем тут, — сказал он, отирая с лица пот рукавом рубахи. — Тут избушка в старину стояла, не знаю, стоит ли доныне, нет ли? Лодку мы оставим, а сами пеши перейдем лог, выйдем к другой реке, к Тяну. Отсюда, Ванюша, Большой Сырт начинается…

— Сырт?

— Да, — ответил дедушка. — Только давай передохнем сперва…

Старик зажег цигарку, отпустил с поводка Сюдая; утомленный долгой ездой пес выскочил на берег, принялся встряхиваться да потягиваться. А Солдат Иван охотно продолжил речь:

— Сырт — ежели по-другому сказать, это водораздел. Тут как раз и есть его место, где воды делятся. Посередке еще болото да озеро. А вокруг — гулкие боры. Ух, до чего места хороши! В болоте том ручьи нарождаются, катятся с гряды в обе стороны, ширятся, постепенно сливаются с другими ручьями, что в иных болотах родились, обращаются в реки… А вдоль ручьев да речек, вокруг болот боры стаивали, кондовые сосны, все на подбор, будто свечи. А чего им? Воды тут вдосталь, семя падает на плодородную почву, мощные корни вглубь идут, чтобы долго сосна росла, поднимала голову ввысь.

— Значит, Тян-река, на которую мы собрались, течет в другую сторону? — спросил мальчик.

— В другую. Но верховьями с Черемной близки.

Они вынесли на берег поклажу, упрятали понадежней лодку в гуще тростника под ивами.

— А где же эта избушка? — огляделся Ваня. — Покуда не видно.

— Ее еще найти надо, — загадочно ухмыльнулся в ответ дедушка.

Двинулись вдоль ложбины, где сосновый бор, похоже, был вырублен когда-то и порос теперь вразношерстку елями да осиной. Сюдай, принюхиваясь, бежал впереди. Старая тропа едва угадывалась под ногами.

Они спустились к сырому травянистому кочкарнику, перешли ручей, несущий черную воду, и вышли к противоположному склону ложбины.

Тут вдруг Сюдай подал голос: «Гав-гав!» И дед с внуком едва не столкнулись лбами с бревенчатой кладкой, притаившейся под огромными елями. Избушка выглядела еще справно: гладкие бревна прыскали желтоватым смолистым окрасом, года два-три, наверно, всего и стоит-то.

— Ого, как замаскировано! — воскликнул Ваня. — Будто дзот!

А дед ответил, сосредоточась, что-то прикидывая в уме.

— Ежели хозяин, срубивший эту избушку, так хитро маскируется, будь настороже, сынок…

— Но ведь можно было и у реки, в более веселом месте поставить! Отсюда совсем ничего не видно, будто в яме. Уныло больно…

— Значит, хозяину унывать некогда — забот много, — глухо отозвался Солдат Иван, отвечая больше своим мыслям.

От избушки к балке вела стежка, явно проторенная ногами человека. Остатки недавнего костра, зачерневшие в уголь сошки, свидетельствовали о том, что сюда недавно наведывались.

Избушка была сбита прочно, добротно, венцы проложены мхом.

Они открыли тугую, из толстых досок с поперечинами, дверь — в ноздри прянуло спертым банным духом.

— Чуешь, тут кто-то, бывает, еще и парится! — сказал Солдат Иван. — Похоже, что такой же старец, как я, кости свои прогревает.

Ваня заметил в углу черный очаг, узкие нары, стол у подслеповатого оконца.

— Да что же он, старик этот, в такую даль ходит париться? — спросил мальчик.

— Да, брат, далековата у него парилка…

— Дедушка, а ты говорил, что старая, мол, избенка тут, а эта вон какая новая…

— Новая и есть, — согласился дед, оглядываясь. — Да на старом месте.

— А старая не твоя ль была?

— Нет, не моя… — махнул рукой Солдат Иван.

— А чья же? Кого-нибудь из нашей деревни?

Дедушка серьезно поглядел на внука, будто не решаясь сказать правду, но ответил утвердительно:

— Нашего, деревенского.

— Чья же?

— Бисина.

— Бисина?! — Ваню будто током ударило это имя. — Опять Бисин? Огненный Глаз!

— Раньше-то у него охотничьи избушки повсюду натыканы были вокруг водораздела — три либо четыре.

— Но нынче он ведь в городе живет? Сам говорил… Неужто охотиться сюда забредает?

Дед улыбнулся мягко, желая успокоить внука:

— Нет, конечно… От города досюда беда сколько. Даже от нас неблизко.

— Так кто же тогда новую избушку срубил?

Сердце Вани все еще таило напряжение от упоминания о Бисине.

— Не знаю, сынок. Подписи-то своей он не оставил… Может, и добрый человек. Может статься, из соседнего района. Дотуда ведь тоже не шибко далеко… Ничего, Ванюша, заночуем тут. А явится кто, утеснимся как-нибудь, небось не раздеремся, ведь пока еще все тут свои люди.

Они подтопили каменку, ощипали и сварили глухаря, запарили смородинового чая. Вкус у глухариного супа был иной, нежели у вчерашнего, рябчикового: он был приторней, а цветом более темен, кровав, мясо такое же соответственно, — но Ване оно показалось даже душистее и вкуснее.

Тихий вечер мало-помалу опустился на землю, будто бы специально для того, чтобы смирить и утешить Ваню. И давешняя тревога, охватившая было мальчика, ослабила путы. Да и чего ему было бояться каких-то допотопных Огненноглазых? Ведь здесь, рядом с ним, был всевидящий и всеслышащий верный пес Сюдай, а главное — дедушка, бесстрашный солдат и снайпер.

Когда улеглись рядышком в пропахшей смолой и дымом избенке, дед сказал:

— Первого, самого старого из всех, Бисина, сначала сосновый бор обогатил. Тот, где мы давеча проходили, по другой стороне оврага…

— Как же это? — Ваня прилип, как смола, к новому слову.

— А он, вроде бы, являлся доверенным лицом у одного богатого купца… Спешно потребовалось заготовить много жердей. Так вот, пройдоха этот составил договор — рубить жердь — на свое имя. В бумаге записали: пускай, дескать, каждая жердь будет не толще двух с половиной вершков. А в каком именно месте полагается быть такой толщине, не указали. А жердь-то ведь длинная… Бисин-то и смекнул это: приказал свалить в бору самые высокие и стройные деревья, да так, чтобы верхушки не обломились. И чтоб каждая верхушка была двух с половиной вершков — не толще.

— Ну и хитер же, лиса! — поразился Ваня.

— Да-а… А ежели какая верхушка ломалась, обломка не отсекал, а приказывал с бревном вместе спускать к реке и там скреплять их обратно. Вот таким путем он уйму леса вывез по зимнику, да-а… А там ревизор пожаловал: давай, мол, показывай свои жерди. А что ему, показал… Привел на катище, доложил: вот, мол, сколько сказано в договоре — столько и срубил да вывез, ни больше ни меньше. А тот и глаза вылупил. Попробовал перешагнуть через крайнюю жердь — и не одолел, шагу не хватило. Да как завопил: «Ничего себе жердочки у тебя!..»

Ваня залился веселым смехом:

— Правда? Ничего себе жердочки?

— А тот, Бисин, как ни в чем не бывало ответил: «Меряйте, пожалуйста, хоть каждую верхушку — никоторая двух с половиной вершков не больше». Ревизор плюнул и уехал… А возможно, дядька-то и подмазал его: глухарем-рябчиком либо куньими шкурками… А потом он, хитрюга этот, сплавил свои «жерди» в город да и продал втридорога. Завел лавку, избу, что дворца не хуже, отгрохал. Сам купцом сделался…

— Ничего себе жердочки!.. — повторяет Ваня с улыбкой и засыпает под боком у деда.

4

Ваня открыл глаза — деда уже не было рядом. Вышел из охотничьей избушки, видит — тот сидит и покуривает у костра, разогревает остатки вчерашнего супа да чай.

Теперь Ване показалось все окрест незнакомым, огляделся и понял отчего: все было повито туманом, деревья в лесу от корней до вершин тонули в молочном киселе; несло удушливой затхлостью.

— Ни зги не видать, дедушка! Как же в такой сутеми бродить по лесу?

Но тот, вместо прямого ответа, изрек:

— Ну-ка, смекни давай: то ли туман ложится, то ли воспаряется?

— Как же я смекну, коли такая муть?

— Руку протяни: которая сторона захолодает…

Ваня протянул голую кисть, но сперва ничего не заметил и не почувствовал, лишь после показалось, что верх руки, тыльная сторона ладони стынет более, и он сказал обрадованно:

— Опускается, похоже, туман!

— Так и есть, внучек, ложится. Стало быть, опять погожий день настанет, скоро все прояснится.

А Ване не верилось, что такой густой и простертый в дали туман может быстро истаять, исчезнуть: он ведь вон как лес законопатил, деревья только и видны те, что рядом, а неба вовсе нет.

Но за время трапезы и впрямь развиднелось.

— Вот диво-то! — изумился Ваня, ведь дома, разоспавшись по утрам, он не заставал такого.

— Батюшко-солнце когда взойдет и воздух ночной прогреет — туману в нем не удержаться, никнет, — растолковал дед.

— А почему же иногда туман поднимается вверх?

— Это когда облачно — он к ним. Потому, видать, еще сильней разбухают тучи и тогда ливня жди…

Добром, выгруженным из лодки, они туго набили заплечные мешки и двинулись к Тян-реке.

— Пять либо шесть верст напрямик топать, — сказал дед.

Вскоре вышли к веселому гулкому бору. Здесь росли только сосны: высокие, ладные, гладкоствольные: пышные кроны мерных по толщине деревьев соприкасались друг с дружкой, и бор был как под навесом.

Просторно тут и чисто, даже мелкой поросли почти не было и трава негуста, одни лишь желтые, как свечи, молодые сосны высились кругом, и все было крапчато залито солнечным светом, пробивавшимся сквозь кроны.

Было так тихо, что Ване, шагавшему за дедом, даже собственное дыхание било в уши громоподобным рыком, как через усилитель. Мальчик кашлянул нарочно, и звук, отлетев ото рта, мгновенно вздулся, словно пузырь, и, казалось, что это трубно прочистил глотку сам Яг-Морт[1]. Ваня расшалился, крикнул: «Ха!» — и сразу же лес едва не раскололся, эхо заметалось меж стволов, начало биться о них и, постепенно затухая, убежало в глубь леса, снова обретя там немоту и покой.

Старый солдат замедлил шаг, выждал, пока внук его догонит, сказал:

— Утром-то сосновый бор гулок, будто бы храм пустой с высоким куполом…

— Ух и гулко! — восхитился Ваня. — Я такого еще не слыхивал…

Он снова произнес свое «Ха!» — и лес опять захлебнулся, и опять долго не мог прийти в себя.

— Видишь, Ванюша, какие они — леса на сырте, дивные леса…

Восторженная радость внука при виде стройных рядов сосен, источающих тепло, передалась деду, Солдату Ивану.

— Когда-то еще краше были, да вот поваляли их крепко, покорежили, когда сюда узкоколейку тянули. И к этому бору примерялись: не пустить ли и его кубометрами по готовому пути?.. Однако не посмели тронуть, молод он был.

— Да ведь конечно: вон все как на подбор сосны-то, дедушка! — Ваня запрокинул голову. — Будто бы в одночасье сеяны.

— Верно заметил. Природа леса свои сеет чисто, аккуратно, хотя работы у ней повсюду невпроворот…

— А сколько лет этим соснам?

— Им-то? Да лет по восьмидесяти, так полагаю. Когда я мальчонкой первый раз сюда наведался с отцом, они примерно в сажень ростом были, на старом пожарище зачались.

— И теперь все еще растут? Хоть им и восемьдесят?

— Расту-ут… Сосна — она долго растет. Лет эдак в сто сорок ее лучше всего рубить: тогда дерево и телом еще крепко, и в полноту уже вошло — эх, сколько всякого добра из нее можно наделать… Оттого она, сосна, и человеку, и зверю-птице люба.

— Значит, целых сто сорок лет надо ждать после повала? Пока заново вырастет? Сто сорок…

Слишком велик был подобный век для сознания мальчонки. Да и взрослому не объять умом.

— И это, учти, тогда только, если человек сразу за повалом все старательно снова посеет да взрастит… А коли забросит опустошенный лес? Тогда, милок, можно и пятьсот лет дожидаться…

— Полтыщи?! — Ваня даже запнулся на ходу.

— Да. Примерно так… На валеж ведь сперва не сосна приходит, а осина с березой. Да еще ель… Это потом уж, через века, сосняк восстановится.

— Ох-ох-ох…

— Так-то.

Шагают дед с внуком рядом, увлеченно беседуют, а сосновый бор их слушает, затаив дыхание, внемлет благодарно: за то, что сердца их чисты и помыслы добры, стелет им под ноги мягкий росный мох, красит его солнечным веселым узором.

Вдруг дед умолк и начал напряженно осматриваться.

Ваня заметил: на соснах были зарубки старой просеки — зажившие шрамы.

Они пошли дальше по этим зарубкам. Впереди показалось нечто вроде холма: в окружении юного подроста торчала старая користая сосна, на середине ее ствола вздувался нарост, а южная сторона была расщеплена ударом молнии, — но ствол еще прочно и грузно держался на своих выпяченных из земли толстых корнях, усыпанных шишками и ржавым игольем.

— Давай передохнем тут, Ванюша, — сказал дед, голос его при этом чуть изменился. Он прислонил ружье к стволу, тяжело скинул рюкзак. Следом освободился и внук от поклажи.

— Загляни-ка, Ванюша, что там написано?

На кряже сосны была широкая зарубка с округлыми свилеватыми краями, а на ней — резанная острым ножом надпись: «ТВИ 1938». Поверху буквы и цифры густо заплыли желтоватой прозрачной смолой — они читались как сквозь стекло.

По дедушкиному погрустневшему лицу и по тому, как он молча озирался, разыскивая это место, Ваня понял, что это за надпись: ТВИ — Турышев Виль Иванович, дедушкин старший сын, а его дядя, павший на войне в сорок первом, под Москвой, восемнадцати лет. Он был курсантом военного училища.

Ваня знает: Виля деду особенно жалко, из троих сыновей был он самым любимым. Пытливый да смышленый, он хорошо учился, да к тому же страсть имел к лесам и водам, к благодатям живой природы. Двое других — Ванин отец и дядя Паша — не больно-то к лесованью тянулись, а Виль носил в себе этот тян.

Дед, случалось, захмелеет в майский победный праздник, уронит седую голову и долго сидит так, будто окаменев. Потом застонет сквозь стиснутые зубы, махнет бессильно заскорузлой рукой, вскрикнет надрывно: «Ох, ежели бы Вилюшка наш жив остался!..» Начнут тут его утешать, увещевать в его печалях, а он будто застынет в неподвижности и, покуда не протрезвеет, не шелохнется.

— Это дядя Виль отметился? — спрашивает Ваня, нарочно стараясь вложить в слова всю доброту, на какую способен, и хоть немного утешить опять заскорбевшего человека. — Что ж поделаешь, коли нету его, не вернешь теперь, сколь ни горюй.

— Его отметка… — тихо сказал старик, сворачивая цигарку. — Той осенью мы с ним тоже здесь побывали. Виль тогда чуть постарше тебя был… Тоже все выспрашивал: как да отчего? Любознательный был… Вот так же и сидели здесь. Только эта колода не была еще столь замшелой — тогда года два только, как дерево обломилось… Я тогда тоже свернул цигарку, а он взял топор и начал тесать. Я еще заругался: перестань, говорю, дерево портить! А он не слушает, смеется — ничего, мол, не станется с этой громадиной…

— Дедушка, я тоже хочу отметиться… рядом с дядей Вилем, — попросил Ваня.

— Отмечайся, коли охота.

Солдат Иван жадно тянет махорочный дым, следя за стараниями внука: как он, с силой надавливая на острие ножа, вырезает на зарубке свои инициалы.

Глядит, покуривает Солдат Иван — и… видит себя молодым, еще и сорока ему нет. Он сильный и, пожалуй, счастливый. Дом и жизнь собственными руками налажены, три сына растут. За счастливую жизнь своих сыновей отважно воевал и честно трудился Солдат Иван, огни и воды прошел. Лишь бы им хорошо жилось, выучились бы и на широкую дорогу вышли!.. Особые надежды Иван возлагал на старшего сына: такой разумный парень растет, отличник. И по лесу ходить умеет, не знает страха. Такой далеко пойдет…

Пошел — и не вернулся. Война отняла его. Отняла самую главную надежду в жизни Солдата Ивана. Сам он из третьей войны живым вышел, а юный, не познавший жизни и счастья, сложил свою голову. Эх, горе горькое, невозместимое… Конечно, роптать бы грех: два сына еще живут да здравствуют, внук да внучка растут. Но ежели совсем чистосердечно, то к этим сыновьям Солдат Иван не чувствует такого тепла. Вообще-то, и мастеровиты оба — один слесарь, другой тракторист, — но умом неповоротливы, вместо того, чтобы глубоко вникать в смысл жизни, ищут его на донце стакана… Живут абы как, с прохладцей… Даже к лесам и водам — к природе — не тянет их, нету любви.

Одна надежда: что хоть этот парнишка, внук, который почему-то не так похож на своего отца, как на Виля — и лицом, и умом, и нравом, — может, хоть он оправдает надежды. Вот бы радость!.. Но суждено ли ему, Солдату Ивану, дождаться тех лет? Вряд ли. Ушла пора… Сей год он еще осмелился идти к борам Тяна: захотелось показать мальчонке здешние милые сердцу места, научить его той вековечной науке, что передается из рода в род… После-то, поди, уж и заказаны будут для него такие далекие путешествия. Вона, к дурной погоде все старые раны ноют, о себе знать дают. Да и жилы в ногах ослабли. И дыханье спирает от долгой ходьбы — как сейчас…

Думы старика нарушил Сюдай — пес заходился громким лаем, который в тихом лесу катился непрерывным «уав-уав-уав»…

Этот призывный звук бросил кровь в щеки Вани, он прекратил вырезать, обернулся в сторону собачьего лая, потом вопросительно взглянул на деда, который тоже слушал, склонив голову.

— На большого черного глухаря лает, — сказал дед уверенно.

А Ванины глаза уже молили: мол, позволь, дед, я схожу!

— Давай сходи-ка, не то Сюдай осерчает на нас за невнимание. Только патрон бери с крупной дробью…

Ванины ладони взмокли, так сильно сжал он свою «ижевку», и хотя до места, где лаял пес, было не меньше версты, он побежал, сторожко пригнувшись. Лишь мельком поглядывал на землю, чтобы еще издали примечать колоды потолще и быстроногим оленем перепрыгивать через них.

Чуткий лес разрывался от громкого «уав-уав-уав!». Это еще сильней распаляло охотника. Он уже не бежал, а летел, не замечая, как задевает плечом ветки, как, сигая через кокору, едва не застрял ногой в расщелине… Вчера он сшиб некрупную и несмышленую еще птицу. А нынче, может, подстрелит самого матерого во всем лесу глухаря. Вон как зашелся Сюдай, а он не глуп и на пустякового сеголетка не стал бы так яростно лаять… Пес лаял с окраины бора, покрытой мягким мхом, утыканной чахлыми болотными сосенками.

Ваня еще издали приметил глухаря: он сидел на верхушке одинокой мянды, настороженно поводя головой с крючковатым носом и солидной бородкой. Мальчик замер на месте: так велик и красив был этот глухарь. Как он дивно смотрелся на фоне синего, подсвеченного утренним солнцем неба! Как черен! Как важен! И как тяжел — верхушка сосны под ним прогибается. Да он, поди, и есть самый важный «генерал» в глухарином царстве!

Сюдай увидел Ваню и, воспрянув духом, залился еще пуще.

Мальчик огляделся: подойти незамеченным с этой стороны было почти невозможно — сосны чересчур тонки и редки, за их чахлой хвоей не спрячешься. Лишь от болота тянулась лесная полоса погуще. Может, обойти и по ней подобраться поближе к цели? Но для этого придется сделать изрядный крюк, — а как иначе, если все кругом голо? Но станет ли глухарь столько времени ждать? Надоест ему слушать Сюдая — и улетит. А может, такой-то поднаторелый «генерал» и знает уже, что следует обычно за собачьим лаем — выстрел?..

Ваня взвел курок и потихоньку зашагал напрямик, прячась за редкими соснами, хотя болотные сосны — тощие, с голыми стволами и обломленными ветками — не желали давать укрытие юному охотнику. Ваня сжимается в комок, чтобы плечи были поуже, ставит подрагивающие ноги на мягкий мох почти невесомо, как кошка, учуявшая мышь, сдерживает дыхание… «Вон до той сосны доберусь и тогда выстрелю…»

Только успел сказать себе это, как сторонний звук примешался к собачьему лаю: глухарь испуганно встрепенулся. «Увидел, засек…» — боль досады пронзила сердце. Захлопали мощные крылья. Ваня даже не догадался вскинуть ружье, глядит — уже качается пустая верхушка мянды, а сидевший там черный бородатый глухарь летит к болоту.

Сюдай мгновенно устремился следом, а Ваня стоял, оторопев, наблюдая за летящей птицей: не сядет ли где поблизости? Но, покуда глухарь был на виду, не сел: на таких сильных крыльях он улетит куда хочешь, даже к лешему за изгородь… Собаку только умает.

Мальчик сплюнул, обидным словом обругал самого себя. Конечно, кто, как не дурак, мог ломиться к цели вот так, напрямик? Надо было обойти по густо заросшей опушке. Кабы знать наперед… Он чуть не плакал. Эдакую добычу упустить! Может быть, ему уже и вовек такого глухаря не встретить. Да, может, и во всем лесу нет больше другого такого? И что теперь подумает о нем дед? Ведь собака перестала лаять, а выстрела не было.

«И куда это я вечно спешу! — бранил себя безжалостно Ваня. — Сколько раз уж и дедушка предупреждал: умей себя сдерживать… нет, наверное, никогда мне не постичь его науки».

Сюдай не возвращался, а Ваня побрел обратно. Совестно, конечно, да что поделаешь. Теперь еще надо отыскать место привала. Давеча, когда бежал сюда, солнце касалось левого уха, стало быть, теперь должно лизать правое. Не могло ведь оно далеко переместиться за столь короткий срок… А сосняк однообразный, и давеча, когда бежал в заполохе, не удосужился даже засечь в памяти верные знаки.

Может, крикнуть дедушке? На голос надежней идти. Но вроде и неловко аукаться по-девчачьи. Не такая уж даль. Да и какой же он охотник, если солнечным днем заплутаться боится?

Поспешает Ваня, на солнце поглядывает, ищет зорким своим глазом хоть какую-нибудь знакомую отметину в лесу. «А если все-таки заблужусь?» Будто кнутом остегивает Ваню страх, едва удается его отогнать. Он шагает торопливо, цепко сжимая ружейный ремень.

Невдали, в сотне шагов, послышался звонкий гул — удар по дереву, как в колокол, и громкое эхо разнеслось по лесу. Ваня облегченно вздохнул, замедлил шаг. Когда приближался уже, откуда ни возьмись явилась лукавая мысль: «Может, сказать деду, что не глухарь это был, а белка — рыжая, а рыжую бить зачем?».

Дед стоял у большой сосны, широко расставив ноги, в руке — топор: смотрел, запрокинув голову, на ее верхушку. Увидел внука, сказал:

— На звук дерево это — больное уже, хотя с виду крепко. Внутри затрухлявело…

Ваня догадался, зачем понадобилось дедушке колотить по сосне. В сердце затеплилась благодарность, исчез сам помысел обмануть.

— А глухарь-то улетел, дедушка… — сказал юный охотник, пряча глаза.

— Улетел, язви его в корень…

— Ух, и большущий был! — Перед глазами Вани опять возник сидящий на вершине сосны глухарь, и сердце его снова горестно сжалось. — С нашего черного барашка! Сам бородатый…

— Оттого и хитер. Бородатые-то, они завсегда хитромудрые, что человек, что глухарь, — усмехнулся дедушка. — В другой раз, сынок, ты к такому бородачу потише крадись, чтобы и шороха твоего не услышал, и заметить не успел…

Говорит такие слова старик, а про себя размышляет: пожалуй, оно и лучше, что улизнул от внука такой глухарь — впредь пареньку урок на всю жизнь.

Примчался Сюдай — пыхтит, вывалив длинный язык, черная шерсть совсем взмокла. Ни на кого не глядит, сердится, наверно. Если бы умел, то и заругался бы. Ване совестно перед Сюдаем, и, чтобы хоть как-то утешить, он гладит его по спине.

— Не серчай, старик, — сказал и дедушка псу. — Тут тебе и глухари и всякое другое еще найдется, будет на кого лаять… Есть еще живность в наших борах!

А солнце лучится уже совсем высоко. Оно успело обсушить утренние росы с брусничных листьев. Лес перестал быть таким гулким, проснувшийся ветер начал пошумливать среди вершин, в кронах прямых, как свечи, сосен.

Дальше дед с внуком пошли на юго-запад, свернули от старых зарубок визирки. Дедушка впереди, ни тропы, ни метки ему не надобно — идет и идет ровным шагом, необернется даже, придерживает правой рукой ложу ружья, повешенного поперек плеч, за спиной рюкзак, на голове старенький зеленый картуз, который сам же когда-то и сшил, и на ногах собственными руками смастеренные мягкие коты, — шагает и шагает Солдат Иван размеренно к Тян-реке, неведомо где виляющей.

Ваня со своим ружьем да рюкзаком идет следом, но он еще непривычен к такому шагу, иногда поотстает, особенно если попутно наклонится за гроздью брусники, чтобы унять жажду, — а после этого приходится догонять деда. И вскоре он понимает: чтобы не уставать, надо идти равномерно, шагать, как дедушка, а не метаться туда-сюда, по-щенячьи…

Они пересекли бор. На мягком мху ложбины заметили лосиные следы, отпечатки их рассеченных копыт, проторивших уже дорожку.

— Это они к Тян-реке тут ходят, купаться, — сказал дед, кивнув на тропу. — И мы скоро достигнем.

— Они что, тоже всегда одной дорогой ходят? — спрашивает Ваня.

— Каждое семейство, видать, свою тропу прокладывает к облюбованным пастбищам да водопоям. Гляди, есть следы покрупнее, а есть помельче.

Через некоторое время дедушка, шагавший впереди, едва не влез головой в петлю, настороженную под елями. Стал, ухватился за крученую проволоку. Цинк был новым еще, незатемневшим, гибким и тугим, будто сученным из пеньковых нитей.

— Ну, язви тя в корень, тут, оказывается, кто-то крепко промышляет.. — мотнул головой Солдат Иван.

— Может, хозяин избушки? — высказал догадку Ваня, встревоженный видом петли. Вчерашний страх вновь охватил мальчика: новая избушка, а тут, вон, свежая петля…

— Ежели это он, то с размахом дело деет… — Недолго раздумывая, дедушка развязал петлю. — Гм, с какой же, интересно, стороны этот удалец сюда приходит?

По лосиным следам прибежал Сюдай, задержался возле хозяев и помчался дальше.

— Назад! — крикнул собаке дед, но та пренебрегла командой. — Замает ведь себя без надобности, хлопотун старый. — Потом добавил с усмешкой, как бы оправдывая Сюдая: — Тоже, как и я, сильно истосковался по лесу…

— Дедушка, а ведь таким способом, петлей, запрещено ловить? — не мог успокоиться Ваня.

— Запрещено, конечно.

— Сильно, поди, мучается, кто угодит в такую петлю?

— Как же нет… Пробует вырваться, а цинк впивается, душит. Несколько суток страдает животное… Ну, ладно, петлю мы с собой прихватим. Было бы время — подались бы по следу и наверняка еще нашли бы… Но мы это следствие отложим до другого раза. Нам теперь надо прямиком идти, к избушке Тяна, поглядеть — стоит ли на месте. А ежели стоит, разместиться в ней основательней. — Посмотрел в раздумье на лосиные следы, сворачивающие вправо, повторил: — А и правда, с каких бы это краев взялся такой охотник?

Ваня идет за дедом к Тян-реке и не может избавиться от нахлынувшей думы. Зачем лосям по одной и той же тропе ходить? Конечно, они простодушны и не ожидают подвоха. Не знают, как бывает хитер и безжалостен человек. Что есть у него коварная снасть, которая ловит и душит. А сам он при этом сидит в теплой избе на мягкой перине, ни слуху ни духу о нем поблизости… а настороженный цинк уже начеку, уже готов сдавить петлю.

5

Когда вышли к поляне, на которой стояла избушка, Ваня перво-наперво закричал:

— Кедры!

Действительно, на возвышении, под которым смиренно лопотала долгожданная Тян-река, стояли раскидистые кедры, целых три дерева. Они были пугающе громадны, кроны их плотны, тяжелы, как стога сена, тесно прижавшиеся друг к другу.

Ваня, задрав голову, приблизился к деревьям. Ни в своей деревне, ни в лесах окрест нее он не видывал еще такого дива. Только по телевизору как-то показывали: сибирские кедрачи. Да еще, говорят, в верховьях Печоры они растут. Но здесь, южней — ведь и у Севера есть свой юг, — они никогда не встречаются… Как же попали на этот холм? Неужто привез их кто-то сюда и посадил для пущей красы?

Привычный к соснам, все глядит не наглядится Ваня на эти кедры: они ему кажутся даже какими-то неправдоподобными — хвоя длинная, густо-зеленая, а под ногами лежат старые ощеренные шишки величиной с кулак.

А вот и охотничий домик: ужался, совсем в землю врос от древности, хотя и сложен из толстых замшелых бревен, а крыша из широких плах, похоже, сделана позже. Сбоку, на четырех дюжих ногах, стоит лабаз, кажется тоже подновленный: житник коми охотника, место хранения еды, питья и добычи.

А как высок и хорош берег! Река торопливо говорит и говорит что-то Ване: видно, долго его ждала и наконец дождалась. Сразу замечаешь, что Тян-река и бегучей, и шире реки Черемны, пойма ее просторней, светлее: волнами холмов и ложбин просматриваются лесные дали.

— Дедушка, это и есть твоя избушка? Красивое же ты выбрал место!

— До меня его выбрали, Ванюша. Много раньше меня… — Солдату Ивану милы восторги внука, и самого его переполняет радость от того, что снова видит полюбившиеся с детских лет звонкие боры, реку, вот эти кедры.

Старик задержался у древнего кострища. На перекладине, поддерживаемой двумя столбами, висели закопченные таганы. Зола под ними еще не сглажена, не умята.

— Кто-то, гляди, кашеварил тут… — сказал, опять что-то прикидывая в уме.

— Может, тот, что петли ставил? — екнуло Ванино сердце.

— Не знаю… — Старик теребил ус. — Не знаю, милок. Но ежели один человек промышляет столь широко — смекалистая у него голова. И тутошние леса-воды наизусть знает.

— А может, туристы, дедушка? Наловили рыбы, сварили уху… Нынче эти туристы везде бродят.

— Не знаю. Повадки вроде не те. Турист, он ведь вскроет консервную банку, очистит, да тут же и бросит. Ну да ладно. Что мы без толку гадаем? Давай войдем в избу…

Когда подошли, старик отвесил поклон домишку, обратился к нему, как к живому:

— Батюшка-домок, пусти нас еще разок к себе пожить. И ты будь милостив к нам, дедушка Тян…

— Дедушка?.. Ты, что ли, речку так величаешь? — Ване понравились эти почтительные обращения, но и удивили немало.

— Зачем же речку? Я с другим Тяном веду разговор… Тут ведь настоящий, живой Тян когда-то жил.

— Живой Тян? — глаза мальчика округлились, он даже оглянулся, и хотя никого ни рядом, ни поблизости не увидел, но холодок испуга охватил его. Слишком много незнакомого и непонятного происходило вокруг.

Открыли тяжелую тесовую дверь, зашли в сенцы. Небольшое окошко едва освещало помещение. Вдоль стен — лавки из толстых плах. Головою Ваня едва не задел прибитые к венцу ветвистые рога.

— Дедушка, гляди — лосиные?

— Они и есть, угадал. Только это половина рога, одна сторона. Будем сюда свою одежку вешать.

Ваня погладил рог, сказал:

— Будто полированный.

— Еще бы, за столько-то лет… — Дед пристроил рюкзак на лавку. — Как избу поставили, с тех пор он и служит, лет пятьдесят, поди, а то и больше…

— Да-а?

— Тогда в окошках еще и стекол не было: пузыри лосиные натягивали вместо них.

— Пузыри?

— Раньше-то и в деревнях все окна затянуты были тем же манером.

— А сквозь них хоть что-то видно было?

— Не шибко, конечно, — усмехнулся дед. — Но белый свет маленько пропускали, днем изба все ж не в потемках.

В жилой части домика стояла еще целехонькая черная каменка, у окошка был стол, тоже из толстых тесин, а сбоку полок, рассчитанный на несколько человек.

— Ну, язви тя в корень, все цело, — довольно вздохнул дедушка. — Здесь мы и поживем, Ванюша. Тепло и места достаточно.

Дед с внуком присели. Старик достал свой кисет, начал молча крутить цигарку. А Ваня тем временем разглядывал буквы, вырезанные ножом на тесине стола. И опять проступили знакомые: «ТВИ». Но он на сей раз ничего не сказал, чтобы снова не вогнать дела в скорбь.

А тот покуривал, задумавшись. Затхлый воздух нетопленной избы сменился табачным крутым и едким дымом. Потом дед повернулся вполоборота к божнице, внимательно поглядел на прокоптившуюся стену, сказал:

— Все еще, гляди, заметно…

— Что, дедуня? — встрепенулся Ваня. Душа его была по-прежнему натянута, как струна, от стольких неожиданностей.

— Посмотри сам.

Ваня глянул: на широких бревнах сразу же различил изображение какой-то птицы. Умелой рукой она была вырезана на стене. Остроносая голова на длинной шее, быстрое тело с пышным хвостом, длинные ноги, степенно и важно вышагивающие, даже очертания крыльев, прижатых к телу, обозначены.

— Дедушка, здесь кто-то журавля нарисовал!

— Так-так, внучек, журавль и есть, — довольно подтвердил старик.

— Что ли, его дядя Виль вырезал? — не сдержал догадки Ваня.

— Э, нет, пошто же. Не он… Еще мой отец, когда избушку строил, вырезал эту птицу.

— Твой отец? — изумился Ваня. — Значит, мой прадед?

— Да. Это для него было заместо бога. Сам-то он в бога не сильно верил, но журавля-птицу почитал. Говорил: пусть нам в охоте помогает, пусть бережет нас от хворей да увечий.

— А почему именно журавль?

— А что, журавль-то славная птица. Весной, когда журавли возвращаются в наши края, — когда они тянутся длинной вереницей, когда курлычут дружно — и душе возвращается радость. Все оживает после долгой зимы. Глядишь-глядишь, не оторвешься, на их полет в небесной выси… Недаром ведь журавль у наших предков был священным. На него никогда не охотились. В него никто не смел стрелять. К тому же отец мне сказывал, что в старой избушке, которая стояла на месте этой, тоже был вырезан на стене точно такой журавль…

— У дедушки Тяна? — встрепенулся Ваня.

— У него, — с улыбкой ответил старик.

— Дедушка, ты все намеками, намеками о нем, а путем ничего не расскажешь, — не утаил обиды мальчик.

— Погоди пока, не спеши. Вечером расскажу, не короткая это история… А теперь нам еще надо снарядиться к ночи: дровишек припасти, воды наносить, травы нарезать для постели…

Дедушка повалил высохшую сосенку, с оглоблю толщиною, на дрова. А Ваня тем временем в ложбине, под высоким берегом, насек острым ножом травы, вымахавшей вровень с ним ростом. Он, одолев робость, спустился по едва заметному пробору в этих зарослях, держа в памяти бабушкины остережения. «Возле Тян-реки водятся даже змеи, берегись их», — сказала она Ване, провожая. Но как ни вглядывался Ваня, змеиных голов, колец и жгутов нигде не было видно, и он в короткий срок нарезал добрую охапку пырея вперемешку с осокой, поднял наверх, расстелил на солнышке, чтоб подсохла к вечеру.

— Ну, а теперь давай к реке спустимся, половим рыбку, — сказал дед Иван, покончив с дровами. — Тут под вечер щурята хорошо берут… — Сам уж он срубил два хлестких удилища, а прицепить короткие лески да блесны — дело недолгое: на маленькой речке длинная леска ни к чему, только путаться будет.

Дедушка повел внука к заветному омуту, в котором вращалась, будто дюжина буравчиков, темная вода. Сказал негромко:

— Ну-ка, Ванюша, ты первым шлепни — твоя рука, может быть, окажется счастливой…

Объяснять, как удить рыбу, Ване не надо: он и на крючок, и на блесну немало уж всякой лавливал. Крылатая блесна, которую смастерил дед из медного патрона, сверкнув на вечернем солнце, радужной плотвичкой хлюпнулась в воду. Вытянув руку, Ваня повел лесу, не давая блесне лечь на дно и затеряться там. Потом еще раз забросил, хотя ему и не верилось, что тут могут обитать щуки. Однако при третьем забросе, едва блесна успела коснуться воды, как вода забурлила, леска зазвенела, удилище едва не вырвалось из рук.

— Схватила, дедушка! — крикнул Ваня, сердце в груди его встрепенулось, потом замерло, однако он не растерялся: удилище вскинул на себя, дотянулся до лески и начал выбирать ее обеими руками. Сильная рыба упиралась, металась из стороны в сторону, но с тройного якорька не соскочишь, тем более когда якорек этот заглотан в щучьей жадности до самых кишок.

Щукой, с доброе топорище, одарила Тян-река счастливую руку юного рыболова.

А всего до захода солнца дед с внуком поймали в этом омуте восемь щук. Не слишком больших: килограмма на полтора каждая, только Ванина первая щука была увесистей. Но такая, среднего ранжира, рыба всего вкусней: мягкое белое мясо ее клейко тает во рту. Сварили уху и, проголодавшись, ели до изнеможения. А большую часть рыбы присолили в берестяном коробе про запас, плотно прикрыли, чтобы не было доступа мухам.

— Ох, ведь и рыбная наша Тян-река, Ванюша, — говорил Солдат Иван, густо присыпая солью округлые тушки. — Кроме щуки и плотвы, тут еще елец и хариус водятся, даже семужка поднимается сюда на нерест.

— Семга?

— Да, поднимается. Отыскала вот быструю да чистую воду. Ох и высоко она прыгает на мелинах, сам видывал.

Старик, в благодушной сытости, с удовольствием покуривал у огня, ему еще неохота было заходить в избушку. И у Вани, хотя и устал, тоже не было намерения спешить на боковую — еще не унялось волнение счастливой рыбалки, да и к деду у него много вопросов.

Солнце опустилось за дальние холмы. В последние минуты оно уже перестало слепить глаза, сделалось похожим на огромную красную клюквину, — и как будто приблизилось. Так отчетлива стала волнистая линия леса на заалевшем горизонте. Солнце опустилось в яснину: стало быть, завтра снова будет погожий день.

Когда оно скрылось, кто-то разжег звезды в чистом небе, они мерцали все ярче и ярче. Заметно потянуло прохладой. И костер постепенно утихал, гас.

— Зайдем, пожалуй, да ляжем в тепле, — сказал дедушка, вставая.

Каменный очаг, протопленный сухими дровами, хорошо прогрел избу, воздух полегчал, вкусный запах сена щекотал ноздри.

Дед с внуком растянулись на полке: до чего мягко и приятно после трудов тяжких!..

На окошке трепетал огонек свечи, еле высвечивая засмолившиеся прокопченные стены.

— Дедушка, ну давай-ка, расскажи теперь об этом Тяне… — сразу же начал канючить Ваня.

— Спать разве еще не хочешь?

— Нет. Все равно из головы нейдет.

— Ну, слушай, ино…

И вот что рассказал своему внуку Солдат Иван.

6

Было это давным-давно, в прошлом веке еще.

В ту пору в солдатах служили двадцать пять лет. Так вот, из одной коми деревни взяли удалого молодца Киро служить царю. А молодец тот был рослый да сильный, синеглазый и светловолосый, быстроногий, как лось, и умом сметлив. Уйдет, бывало, в лес и добычи оттуда несет видимо-невидимо: другим не попадается, а ему будто сами лешие все это навстречу гонят. Знай только коли острой рогатиной, бери на клинок живое сердце зверя. Но он, Киро, не жаден был: добудет сколь надо для пропитания, а лишнего — нет, не брал.

Великодушен и добр был. Соседу избу срубить поможет, добычей своей с сиротой поделится. А вечером как выйдет хороводы водить с парнями да девушками — голос его далеко слышен. Балалайка, си-гудок тогда называли да и сейчас кое-где так зовут, в резвых руках, будто живая смеется и плачет, то весельем дарит, то слезу выжимает.

Ну и вот, парня этого, Киро, полюбила одна хорошая девушка, Ориной звали. Стройная, как молодая березка, лицом и телом так же чиста и бела, глаза синие, будто цветок василек, сама приветливая, что луговой колокольчик. Парень тоже прикипел сердцем к этакой красавице. Поженились и зажили в любви и согласии.

Но долго жить вместе им не пришлось. В жизни-то всегда отыщется лихая сила, которая нарушит счастье — ждать себя не заставит.

В этом же селе проживал поп, и был у него сын, худосочный да жиденький, к тому же еще винный червь. Попы богатющие были, а в ту пору кто богат — тот и силен, тот и прав. Приметил поп Орину да и замыслил что: как бы этот цветок да к себе в домок, как бы женить на ней сына. Пускай оживит захиревший род, нарожает внуков…

А как цветок пересадишь, ежели он в другом месте уже корешок пустил? Да такой крепкий, что не вырвешь — только резать стебель. Что делать? И поповская эта порода — отец да сын — решили извести Оринина молодца. Наняли троих злодеев, которые сами сильно завидовали удалому парню, и те темной ночью, как волки, набросились на него. Но Киро наш не растерялся: ухватил двоих богатырскими руками да лоб об лоб и тюкнул. А третьего пинком свалил, коленом прижал. После этого до-олго разбойнички эти плевались кровью…

Ничего не вышло из затеи попа.

Цветок чудесный все другому улыбается, избу другого человека украшает.

Тогда решили они взять не силой, а своим богатством. Поп кого надо напоит, кому надо руку подмажет.

И забрили лоб удалому молодцу, взяли в рекруты, хотя на его попечении мать была престарелая и по закону не полагалось. Но закон-то в прежние времена был как дышло: куда повернул, туда и вышло…

Слезы брызнули из глаз Киро, будто тупым ножом резанули по сердцу, когда он в последний раз глянул на свою Орину. Да что поделаешь? С кем тяжбу затевать — с царем? Придется идти служить, воевать за веру, царя и отечество, коли прикажут.

Всякое повидал удалой молодец за двадцать пять лет, побывал не на одной войне и на каждой бился отважно, ровно медведь из пармы. Не раз хотели дать ему чин унтер-офицера за храбрость, но так и не успели — других делов хватало. От долгой рекрутчины, от унижений и обид, а еще от тоски по дому, по Орине, нрав его засуровел, крут сделался. И, бывало, ежели какой прощелыга офицер начнет куражиться, кулак солдату под нос тыкать, он и не выдержит: брякнет в ответ что ни что. Опять провинность, из-за нее не дают ему креста Егория, заслуженного в честном бою, и отпуска лишают.

А уж на самом двадцать пятом году службы молоденький хлыщ поручик, отпрыск богатого графа, нашему бравому солдату съездил беспричинно по уху. Другой бы и стерпел, а этот преподнес в ответ — да так, что графчик после этого на всю жизнь полоумным сделался.

Быть бы солдату под расстрелом, да в ту пору вместо прямого расстрела ввели для пущей муки солдатской битье шприцрутенами: двадцать раз проведут сквозь строй туда да обратно — и дух вон… Но нашелся в суде заступник, с которым вместе наш орел турок бил, он и спас его от шприцрутенов. Заковали солдата в цепи и погнали в Сибирь на каторгу, на двадцать пять лет. Судьи шутили: мол, пускай еще один срок отслужит, коль понравилось.

Всю бескрайнюю Россию, из конца в конец, промерил солдат ногами в железных кандалах. Но выжил. Уже и волосы его поседели, как тронутая осенним инеем пожня, лицо собралось в морщины, что гриб сморчок, а в жилах все еще сила осталась. Ни хворобы, ни немочи. Ежели, конечно, скорби сердечной в расчет не брать… Но по мере того как старел бравый солдат, как убывали его силы, росла и прибывала скорбь. Густело горе, как кровоподтек на ушибе, чернело от тоски по родимой земле. Как вспоминался дом родной, милые сердцу лесные края, он исходил стоном, стиснув зубы, и готов был разнести все вокруг… Уж так хотелось ему перед смертью хоть одним глазком взглянуть на родные реки, на чистые боры пармы, на ставшую уже дивным сном жену — Орину.

…Как-то летним вечером в большое село, протянувшееся вдоль реки, вошел босоногий старец. Одежонка на нем истрепалась вся, запылилась, видно было, что полсвета прошагал человек. Был он еще матер телом, да уже сгорбился; с широкой седой бородой, облысевший, лицо в глубоких бороздах. И ежели б не острые глаза, то можно было б подумать, что этому старцу уже недолго жить на земле. Но оставалась в этих глазах несломленная сила: жизнь хоть и мяла-трепала его, да измочалить совсем не смогла.

Сперва его взору открылась деревенская колокольня. «Новую, гляди-ко, подняли!» — подумал старик и услышал, как сердце сильнее забилось в груди. Память подсказала, что именно в этой церкви разевают адовы глотки поп со своим сыном, а в когтях у них — несчастная Орина… Старик ускорил шаг. Потом вдруг будто споткнулся, прикрыл глаза, словно их ослепила молния. А впереди лишь река сверкала под лучами закатного солнца, виднелись серые избы да сосны стояли на берегу.

Старик опустился на траву и долго глядел на открывшуюся перед ним картину. Потом уже ничего и не видел, потому что глаза его застили слезы, и сколько ни утирал их, не мог осушить.

Не сняв со спины котомки, старик простерся ниц, головою к деревне, и начал целовать сырую луговину, бороздя землю растопыренными пальцами. Потом совсем затих, не шелохнется — будто помер.

Но через некоторое время заворочался, встал, отряхнул замусоренную грудь и колени, вздохнул и направился к деревне.

Деревня эта тянулась одной улицей, дома стояли по обе стороны дороги. Мычали коровы, возвращаясь с пастбищ, бабы бранили ребятишек, с берега доносился дробный, словно били в барабан, стукоток по осиновой лодке. Как милы ему были эти звуки — то ли совсем забылись, то ли помнились как в тумане. От всего увиденного и услышанного голова закружилась, будто от хмеля, и опять взмокли глаза.

Но где же его изба? Ведь здесь, у ручья стояла когда-то… И теперь вроде стоит, да обветшала совсем, по окна в землю ушла, скособочилась, а поветь-то совсем отделилась от избы, расползлась, ребра расщепились.

Встречные не узнавали старика, но и не больно дивились: мало ли нищих странников, калик перехожих, в ту пору бродило по деревням.

Старец подошел к своему крыльцу. Глядит, а там седая старушка кормит хлебными крошками кур, ласково приговаривает: «Угощайтесь, цыпоньки, ешьте…»

Голос-то будто Оринин. А обличье? Кость подбородка торчком, заострилась, губы провалились в беззубый рот. Волосы седые, будто пепел, да редкие. Да это же Оринина бабка — Аграфена!.. Бравый солдат собирался было уж крикнуть: «Бабка Аграфена, а где Орина-то?» — но кончик языка скользнул по деснам, и, вместо вскрика, вырвалось тихим рыданьем:

— Вечер добрый, Орина…

Та с усилием подняла голову, отчего жилы на шее выпятились и натянулись, как два жгута. Приставила ко лбу костлявую руку, чтобы загородить от глаз заходящее солнце, получше разглядеть пришельца.

— Кто ты такой, чтой-то не признаю, — ответила она скорей безразлично, нежели с любопытством.

— Да это же я, Орина! Твой Киро… — растерянно проговорил старец, а самому так хотелось содрать с себя дряхлую кожу, обернуться вновь добрым молодцем.

Древняя бабка будто чуть дрогнула, рука оторвалась ото лба, повисла плетью. Но через минуту вернулось к ней прежнее безразличие.

— Киро-то мой, добрый человек, на войне сгинул. Давно уж, наверно, истлели его белые кости, — произнесла она проникнутые горем слова, а сама смотрела, не мигая, куда-то поверх его головы.

— Да живой ведь я, Оринушка! — весь затрясся перед старухой солдат. Засуетился: — Прибыл вот… Зайдем в избу, расскажу, раскроюсь — что со мною было…

Зашли в избу. Бабка подала путнику поесть, попить квасу пенистого. Начал было он говорить о своем житье-бытье, да старуха перебила:

— Мой-то Киро давно уж, милок, сгинул где-то. Двадцать пять лет я его ждала, а потом еще полгода — на возврат из солдатчины домой полгода ему положила. Но не пришел… Стало быть, уж неживой был. Живой бы непременно явился. Он ведь сильно любил меня. И я его тоже любила… Ни за сына поповского, ни за кого боле не вышла. Как ни сватали. Все ждала своего Киро. Двадцать пять лет и еще полгода… Не пришел. Значит, и неживой уже… А раз Киро нет на свете, то и никто мне больше не нужен.

— Да живой я, Орина! — крикнул бравый солдат, подымаясь из-за стола. — В тюрьме я сидел, на каторге, осудили меня…

— Что ты, что ты, — сказала старая бабка, не меняя голоса. — Мой-то Киро никогда бы не сел в тюрьму. Он по мне сильно тосковал и в тюрьму бы не сунулся. Он бы честно служил, чтобы тем же путем, каким ушел, домой воротиться…

Голова солдата бессильно поникла на грудь. Ничего уж он и не молвит.

А бабка дальше бает:

— Я недавно Киро во сне видела. Пришел будто ко мне, красивый да веселый, как прежде, а сатиновая его рубаха замарана. Глядит он будто на меня и говорит: мол, чего же ты, колокольчик мой, рубаху-то перестала стирать? А я будто ему: так ведь рубахи-портки твои теперя уж и не могу стирать — сил моих нет. Ты, мол, сердешный, не приноси больше.

Спина у солдата захолодела, мурашки побежали по всему телу. Загорчило в горле — ни звука не может вымолвить. Поднялся, горестно глянул на стоящую подле печи, ровно закоптелая кочерга, старуху и с превеликим усилием все же проговорил:

— Прощай, колокольчик мой… И прости меня.

Уже у двери услышал дрогнувший голос, сказанные с расстановкой слова:

— Прощевай покуда, служивый.

Больше на селе никто уж не видывал седобородого старика.

Солдат Иван закончил свой рассказ. Долго, молча, смотрел на желтый язычок свечи — вытянувшееся пламешко вдруг затрепетало… Тот же трепет был и в сердце мальчика, слушавшего рассказ.

Старик потянулся к свече, снял скукожившийся нагар — огонь успокоился, утих.

— Дедушка, а куда же потом тот бравый солдат делся? — сдерживая взволнованное дыхание, спросил Ваня.

Старик глянул прямо на внука, в его округлившихся глазах отражались свечные огоньки:

— После-то он здесь и объявился.

— Зде-есь?! — Ваня испуганно подался ближе к деду.

Тот обнял его, похлопал мягко по плечу, успокаивая:

— А ты не боись. Он ведь хорошим человеком был, солдат этот. А от хороших людей и после смерти — добро. Давеча ты удивлялся кедрам. Он их и сажал: из Сибири орехи-семена привез. Может, у себя в деревне, дома, под окошком, посадить собирался, да не пришлось…

— И потом он до этих мест добрался? Совсем один?..

— Значит, до конца желаешь разузнать о жизни бравого солдата?

— Конечно, дедушка.

— В стародавние времена по берегам этой реки люди наши не промышляли, из-за отдаленности, конечно… Но однажды мой дед возьми да и отправься — как мы с тобой — в дальнюю дорогу: глянуть, что там за леса? Приблизился к этим местам и вдруг услыхал петушиное пение. Вот так диво: откуда же здесь петуху быть, язви тя в корень, посреди дремучего леса? Испугался даже. Ну да будь что будет! Подошел — избушка стоит, лабаз тоже. В небольшом огородишке на грядках лук растет да что. Два здоровых пса бросились к нему, но чей-то окрик тут же остановил их. И вышел навстречу седобородый старик.

Ласковый из себя такой, разговаривает и глядит душевно, только много русских слов, вперемешку с коми, вставляет. Я, говорит, Тян. Тян? Да, Тян я… Так нам после дед наш рассказывал. Но мне сдается, что дедушка наш, не больно-то в русском языке кумекая, что-то перепутал. Я думаю, что старик назвал себя смутьяном — Смутьян, мол, я, деду трудным показалось такое имя, он и укоротил маленько, вышло — Тян.

И поведал старик нашему деду о своем житье-бытье. Когда, мол, расстались с Ориной, едва не преставился с горя. Но оставаться в селе непризнанным и отвергнутым мужиком было совестно. Уйти с родной земли тоже нет мочи. Вот здесь, в лесах глухих, и прижился. Только он сюда не как мы, а с противоположной стороны пришел. А до того, как скрыться от людей, он все же одному старичку, другу молодости своей, поведал, где его убежище, чтобы тот ему хлебушка принашивал иногда. Ну, зверя да птицу промыслить — на то он, Тян, и сам мастер. У него, баил дед, даже лось прирученный был. Позволял седлать себя и смолистую конду-сосну тягал на дрова для хозяина.

— Ну и ну! — подивился Ваня.

— И вот всю осень дед мой охотился с Тяном. Ух, и много добычи взяли, места-то здесь изобильные. А потом, поутру однажды, Тян и говорит деду: друг ты мой сердечный, завтра я отойду на тот свет. Тебе завещание: похорони меня на холме под кедрами, чтобы мне оттуда и утром и вечером видны были сосновые боры на другом берегу… Завещание то мой дедушка выполнил. — Старик вздохнул. Почувствовал, как внук ерзает-прижимается к нему, взялся ласково увещевать его: — Что, напугал я тебя маленько своим рассказом? Да ничего. Будь всегда крепок сердцем. Мне ведь мой дедушка тоже здесь, в этих местах, обо всем поведал, — как и я нынче. Много чего я потом повидал в своей жизни, но этот сказ крепко запомнил. И в самые тяжкие времена, бывало, вспомню о Тяне — и полегчает на душе, будто сам сильнее и бесстрашней становлюсь. Вот пускай и тебе, внучек, старый Тян помогает в трудную пору…

— Дедушка, а если бы Тян жил теперь, в наше время, он бы, может, и героем был? Правда?

— А чего бы нет. Мог и героем стать. Нешто мало у нас, в коми крае, героев?

— Значит, этот домок — Тянов и есть?

— Нет, что ты. Тот уж сгнил давно. А эту избушку мы с отцом срубили.

Ваня вздохнул с облегчением: хотя старый солдат Тян ему и сделался роднее, однако в темной лесной избушке поневоле в душу закрадывались страхи.

Дед с внуком растянулись опять на теплом мягком сене.

— Спокойной ночи, внук. Пусть нам дедушка Тян пошлет добрый сон и веселые сновиденья.

7

— Нынче мы с тобой, Ванюша, для передыху, здесь, вкруг дома, похлопочем, — сказал дедушка за утренним чаем. — Дровишек запасем. Надерем бабушке бересты для коробов и лукошек. А перво-наперво сходим за боровиками: вечор я приметил — появились уже, как после ливней распогодилось.

— А далеко идти надо?

— Недалече. Вдоль берега добрый ягельный лес тянется. Там грибы боровики в первую голову появляются. Ежели есть уже, отборные возьмем — для сушки. Зимою супчик из белых грибов — ох, и вкусен…

После мирного сна на душе у старика легко и спокойно.

И день, к тому же, опять погожий встает.

Вскоре дед с внуком, прихватив из лабаза старые наберушки, уже шагали по едва заметной тропе к верховью Тян-реки. Ружья, как и полагается, были при них. И Сюдай, конечно, домовничать не остался — тоже наладился по грибы.

Прошли полверсты, миновали ручьишко, поднялись на взгорок. Ваня, шагавший впереди, вдруг остолбенел, сердце так и екнуло. Перед ним, на волглом зеленом ягеле, важно восседала пара боровиков.

— Гляди-ка, дедушка, какие молодцы! — радостно воскликнул он и присел на корточки. Срезал не тотчас, а сперва огладил по головкам того и другого, словно малых деток. Боровики были тугими, прохладными, распирали боками ладонь. Ваня острым ножиком срезал ножки толщиною с репку; грибы оказались снежно-белыми внутри и в них не обнаружилось ни единого червячного следа. Здесь в прохладе, да на чистом ягеле, шляпки их сверху были темно-бурыми, как подрумяненный каравай, а снизу будто смазаны густой сметаной либо начинены творогом, ну, хоть клади прямо в рот — таким аппетитным и вкусным было на вид боровое диво.

Чуть в сторонке дедушка тоже срезал белый гриб: радостно, конечно, и ему держать в руке такое добро, но больше всего старый солдат доволен тем, что удача сопутствует внуку.

Они прочесали зеленый мшистый пригорок. Хотя идти в гору тяжелее ногам — что старым, что молодым, — но, собирая грибы, забываешь обо всем. Еще и еще попадались на глаза румяноголовые солдатики. И все они были молоды и крепки, — видно, лишь дня два-три, как взошли. Наберушки постепенно тяжелели от звонких и тугих, как молодой картофель, боровиков.

Они поднялись к сосновому бору, где белый лишайник устилал все вокруг: он был еще сырым, не просох от ночной росы, никем не топтан, упруго проминается под ногами.

И вот из этой мягкой и чистой первозданности вынырнул на глаза Ване темно-серый комочек — белый гриб! Его шляпка была, пожалуй, здесь более серовата, чем на зеленом ягеле. Ваня нагнулся, раздвинул плотный мох: такая же толстая белая ножка, только, может, чуть короче давешних — потому, наверное, что сам белый лишайник тут стелется ниже. Ваня огляделся — еще один, а вон и еще…

Однако на солнце да в суши многие из грибов уже слегка зачервивели, червь-то, видно, тоже не дремлет, знает толк в грибном белом мясе — и, если гриб не достается человеку либо запасливой зверушке, он его живо проест дотла.

Когда собираешь грибы, время бежит незаметно: до слепоты выглядываешь, выискиваешь их в ягеле и обок замшелых колод, под покровом старой хвои и палых листьев. Нагнешься, срежешь — и опять таращишься вокруг. Передохнуть некогда, поясницу расправить. Такой нападает азарт… Но вон, слышно, дедушка окликает:

— Потабашим, Ваня!

Он уже расположился на недавно свалившейся конде, крутит свою горбатую цигарку.

— У тебя, гляжу, уже полна наберушка-то! — порадовался старик.

У него самого было пока меньше.

— Попадаются иногда… — небрежно ответил Ваня, пряча законную гордость.

— А у меня, язви тя в корень, притупились глаза уж… — вздохнул дедушка. — Да и быстро устают, когда напрягаешь их.

Ваня навзничь повалился на мох. Комары не так сильно досаждали в этом лесу, где время уже обозначило близость осени. И солнце с ленивой лаской струилось с безоблачного неба. Дышалось глубоко и сладко. Дедушка рядом. Сюдай растянулся и тоже тихо полеживает… Совсем некого бояться в этом лесу, где уродилось нынче столько боровиков, самых распрекрасных, самых вкусных грибов.

Ваня лежит на чистом ягелевом мху, глядит сквозь верхушки сосен в небо, в бездонную и бескрайнюю синь, и замечает вдруг, как переливается на солнце сосновая хвоя.

— Погляди-ка, дедушка: хвою-то будто маслом смазали, блестит!

— Смола, поди, на солнце-то просачивается… — говорит старик, тоже вскинув голову.

— Большие сосны какие прямые — словно их кто натянул, как струны, верно, дедушка? А мелкие почему-то не так прямы.

— Их, брат, солнце светлое выпрямляет, — с удовольствием ответил старик.

— Солнце? — вскинулся Ваня.

— Да. Они к нему с самого рождения тянутся. Да чтоб не обогнал кто другой, не заслонил им над головой солнца. Будто понимают, что без солнца и теплого дождика — нет жизни. — Посмотрел вокруг и добавил: — Видишь, сколько высохших деревьев стоит. И таких вот, поваленных. тоже немало… — Он похлопал рукой по конде, на которой сидел.

Ваня поглядел вокруг, увидел: да, верхушки этих высохших деревьев заслонены мохнатыми вершинами живых. Подумал и сказал:

— Значит, каждому нужно солнце, тепло нужно.

— Каждому, — вздохнул старик. — Так уж устроен мир: живым нужно тепло, холодом не проживешь. Хоть дереву, хоть грибу, хоть человеку, хоть червячку…

— Значит, эти деревья… они соревнуются, что ли, даже борются друг с другом? Не только люди?

Старик глотнул махорочного дыма, откашлялся, подумал молча: «Взрослеет парень, сам начинает задумываться о таких делах…» Сказал задушевно:

— А ведь без соревнования этого и без борьбы, может, и жизни вообще бы не было! — Запрокинул голову к вершинам сосен, продолжил: — Наверное, сильным да красивым положено обгонять хилых да скрюченных.

Ваня лежит тихо, смотрит на вершины деревьев. Пошумливает бор… Живые высокие сосны, устремленные к солнцу, спокойно покачиваются, их стволы так ровны и так круглы, так прекрасны, что Ване даже не верится, будто все это создалось само по себе, без чьей-либо помощи… все-все: и мачтовые сосны, и чудо-боровики, и хрусткий ягелевый мох, и весь бор, и весь лес… И кто знает что еще!

Все родилось под светлым солнцем. Все разумно и прекрасно сотворено природой. Только с добрыми руками да чистым сердцем пусть приходит сюда человек, в этот вековечный лес, и берет, не причиняя боли, не разрушая. Чтобы рождалось и далее. Чтобы росло снова. Для него самого и для его потомков.

— Знаешь, Ванюша, отчего в этом лесу больше, чем где-либо, белых грибов растет?

— Место, видно, подходящее. Солнца вдосталь. Река близко. Ягель густой.

— Все это так. Но дед мой рассказывал еще вот что: дедушка Тян, дескать, где, бывало, ни увидит боровики, все сюда переносит…

— Как это — переносит?

— Ну, найдет где-нибудь старый трухлявый гриб и целиком, с грибницей вместе, притащит сюда.

— Значит, так же, как кедры, высадил боровики?

— Можно сказать, что и так. Тян не свел грибной корень, а наоборот — приумножил его. И вот, гляди, мы с тобой, по прошествии стольких времен, опять будем лакомиться этим дивом лесным.

Вернувшись в избушку, они нащепали тонких лучинок из сухой конды, гладко обстругали их ножом, нанизали самые отборные грибы — шляпки помельче целенькими, а которые покрупнее да плотные ножки, те нарезали — и развесили на стародавние деревянные колки по внешним стенам избушки и лабаза, на солнечной стороне. Сушись, белый гриб! Ведь еще вкуснее и желаннее будешь ты в пору снежной студеной зимы.

Потом они натушили грибов с молодой картошкой себе на обед. Щекочущий ноздри дух размякших в масле боровиков разнесся вокруг. А попробуешь это лакомство — и не оторвешься: ложка сама проворно забегает меж котелком и ртом.

Когда подскребли со дна, Ваня заявил:

— Хорошо лес кормит. Правда, дедушка?

— Я так же полагаю, — согласился тот. — И это, как оно называется… меню, что ли? Меню он доброе предлагает. Пожалуйста: суп из рябчика либо уха из щуки, тушеные боровики или жаркое из глухаря, на третье вам — из черной смородины ляз[2]… И кроме этого еще чего только нет в лесу! Вот иногда читаешь в книгах: таким, мол, убогим да несчастным был коми охотник прежде… А по мне, язви тя в корень, никогда настоящий-то охотник не бывал жалким. Придет он в раздольный лес, к говорливой реке. Все знакомое, понятное, каждого зверя и птицу он разумеет. Страха ни перед кем не ведает… Поохотится вволю, отведет душу. Ест досыта. Пусть хоть и нелегко ему, пусть хоть и в одиночестве, но чувствует себя уверенно… И вовсе он не страдалец.

— Тогда и Тян не был таким уж несчастным? — подстерег вопросом дедушку Ваня.

— Тян-то?.. Не знаю. Он ведь сюда очень старым пришел… И все же, думаю, так: к концу жизни измученная его душа успокоилась среди этих лесов и вод. Среди непуганых зверей да птиц… Сам он, рассказывают, почти никогда и не стрелял здесь: силками-ловушками поймает бесшумно, сколько ему надо, а одному-то много ли надобно? Звери-птицы при нем тут смирными и кроткими сделались, будто домашними.

Позже дед с внуком ходили драть бересту. Солдат Иван учил Ваню: с каких берез ее лучше снимать, чтобы была она не хрупкой, не ломкой, а прочной и гибкой, как добротно выделанная сыромять.

И еще до захода солнца надо было припасти дров, чтобы уж не беспокоиться об этом каждый вечер.

После ужина, сев на полок в избушке, Ваня разул сапог с левой ноги, а с правой так и не успел… сильнокрылый журавль подхватил его и умчал в сонное царство.

Пришлось дедушке самому стаскивать обувку с правой ноги внука.

Посмотрел он нежно и жалостливо на посапывающего во сне мальчонку, сказал:

— Ну и отдых устроил я парнишке — ноги не держат… Да уж ладно: добрый сон снимет усталость с молодого человека… А вот стариковский устаток не может снять — потому что у стариков и сами сны усталые.

8

И впрямь, как дед сказал — так и вышло: к вечеру, казалось, вконец изнемог Ваня, а проснулся утром — ни следа усталости. Крепкий и сладкий сон, словно бегучая вода, прополоскал все тело.

— Дедушка, а что нынче делать будем? — бодро спросил он за завтраком.

Дед не спеша потянул, причмокивая, горячий чай, ответил вопросом на вопрос:

— А ты, милок, не шибко умаялся?

— Я-то? — даже обиделся Ваня. — Да я… как футбольный мяч, который только что надули. Хоть сейчас меня в дело — гоняй сколь хочешь.

— Ну, коли так, давай сегодня и отправимся, не поспешая, в большой поход. Спустимся вдоль Тян-реки, поглядим, каковы стали тамошние леса. Да как звери-птицы поживают, грибы да ягоды растут ли… После заночуем у костра.

— У костра? — Ваня подпрыгнул, и вправду будто мяч. — Ур-ра!..

— Раньше там хариус водился, порыбалим, попробуем — как теперь…

— Вот здорово!

— Потом придется сделать крюк, — продолжал излагать соблазны дедушка. — Поднимемся по берегу Торопца-ручья, краем Великого бора, выйдем к Черному ручью и, ежели все путем будет, в один день спустимся обратно, сюда, на свою, как говорится, базу.

— Чего только не увидим!

— Повидаем… Нынче, слава богу, эти леса не сильно люди полошат.

— А как же та петля, дедушка, помнишь? И сюда вон кто-то наведывался…

— Это да… — кашлянул старик в раздумье. — Какие-то лешаки похаживают… Ежели не заправски присосались.

Они свернули, уложили в рюкзак охотничьи лазы. Свой-то Солдат Иван сшил собственноручно из домотканого сукна давным-давно, грудь и спина крыты уже залоснившейся от старости кожей, на плечах раскинулись широкие кожаные крылья, чтобы дожди да росы не просочились, а скатывались прочь. А для Вани лаз он справил только в этом году, сшил из магазинного тонкого сукна и покрыл мягкой хромовой кожей.

— Зачем их брать с собой? Не жарко ли нам будет в лазах? — засомневался мальчик.

— Не-ет, не разгар ведь лета… Вечера теперь запрохладнели, а ночи и подавно: пригодятся, да и не велика тяжесть.

Взяли с собой обед: остатки глухаря, щурят, просолившихся уже в лукошке, хлеба, картошки да лука. Не забыли и о целлофановых мешочках: хоть, бывает, и поругивают их, а дед все хвалит тех, кто изобрел, — сложишь, будто ничего и нет, а при надобности развернешь — и сколько всего вместится в пути. Правда, если в недолгое храпение.

Потом они вышли навстречу ясному дню.

Тян-река бежала меж крутых берегов, ее течение прямее Черемны-реки, потому и приветливей ее песня, веселее игра. Берег реки порос молодым сосняком в перемежку с березой да осиной — яркое утреннее солнце сквозь хвою и листву до ряби в глазах разузорило мхи под ногами. Легкий ветерок нежно шелестит в вершинах, птицы заливаются, все поет вокруг.

Ване тоже хочется запеть во весь голос, хочется обогнать деда, обогнать всех — и быструю речку, и озорной ветер, — и совершить что-нибудь такое, необыкновенное, чего еще никто и никогда на белом свете не совершал! А вот что?

Так они спустились в низину, в травный ельник, там была прохлада, воздух густо напоен терпким запахом смородины — этот запах не спутаешь с другим.

По колоде, заволоченной водорослями, они перешли ручей шириною в маховую сажень. Он вился по кочковатой ложбине, вода, утекая из болотной утробы, вела свой тихий тайный разговор.

— Дедушка, погляди, до чего вода в этом ручье черна! — обратил внимание мальчик.

— Черная, брат, и есть, — согласился тот. — Имя-то ручью соответственно и дадено — Черный ручей.

— Не дедушка ли Тян так прозвал его? — спросил Ваня уважительно.

— Да уж он небось.

Остановились, поглядели на тихоголосое черное течение, потом дед сказал:

— А мы ведь с тобой к этому ручью один раз уже близки были.

— Это когда? Где?

— В его верховье…

— А-а! Когда мы только добирались в эти места, — сообразил мальчик. — Это — где мы лосиную петлю разорвали?

— Там, там. Оттуда и течет Черный ручей. — Дед кашлянул в раздумье, добавил: — Вдоль этого ручья лоси охотно селились. Вода, что ли, была для них хороша. Или окрест еды побольше…

Когда взошли на другой берег ручья, Ване бросились в глаза плотные кусты с россыпью красных ягод, будто подоженных солнцем — так яростно полыхали они.

— Здесь и калина растет, дедушка! — воскликнул парнишка.

— Тут много чего есть у солнышка за пазухой, — довольно кивнул Солдат Иван.

— Пособираем?

Ваня подошел к кусту с крупными, в три лопасти, листьями, сорвал не просохшую еще от ночной росы прохладную гроздь — полная ладонь вышла. Отхватил зубами одну ягоду, почмокал. Ягода, с косточкой внутри, показалась горьковатой, она вязала и студила рот.

— Не больно-то вкусно, — скривился Ваня.

— Зато лекарство отменное, — сказал всезнающий дед. — И сердце, и зубы укрепляет. А если будешь пить горячий сок калины — даже лицо будет чище и краше… — Потом добавил с усмешкой: — Только, ясно, что не у такого старого мерина, как я.

— Ну, коли так, давай мы наберем ее побольше: приналяжешь на сок и, может, обратно помолодеешь?

— Наберем, — и улыбнулся в ответ на доброе слово внука. — Не за тридевять земель ведь…

— А может, и домой прихватим саженцы? Посадим под окном: вон как красиво смотрятся, и лекарство, пожалуйста, рядом…

— Можно и прихватить, — сразу же соглашается Солдат Иван, подумывая: что же он сам до сей поры не догадался посадить калину подле дома; черемухи куст да рябина есть, а вот такой красоты, такой пользы нет рядом.

На другом берегу реки, над пармой, в небе с редкими белыми облаками, поднимается солнце — оно, всходя, уменьшается в диске, но становится все горячее. Разгуливается ветерок, унося остатки сонливости. На осклизлых камнях, обегая набрякшие влагой коряжины, беспечно и чисто воркует вода. Прохладно и легко идти по едва приметной в травах старой охотничьей тропе.

— Дедушка, тут, у берега, гляжу, лес смешанный, — говорит шагающий сзади Ваня. — Береза да осина, а сосны совсем мало. И молодой кругом лес — большие сосны только изредка попадаются…

— Правильно видишь… Береговые леса здесь еще до войны вырубили. Тогда лишь пилой лучковой да тягой конской обходились, без моторов. Года два заготавливали сортовку. Сплавляли по Тян-реке. Однако людям не с руки было тут работать — далеко и дороги путной нет. А Тян-река, ведь сказывал уж тебе, течет в другую сторону: по ней ни в Сысолу, ни в Вычегду не попасть, впадает она в реку Юг, а Юг в Двину… Поэтому в ту пору сплавили одни только комли отборные, сосновые, прямые и гладкие, для самолетов — тогда их еще из дерева делали…

— А середины да концы куда девали?

— А вон они, видишь, лежат и поныне…

На продолговатом бугре высотою в человеческий рост буйствовали, густились непроходимыми зарослями бурьян да крапива, стояли свежо, зелено — на тучной почве даже у летнего солнца не хватило пыла выбелить, иссушить эти сорные травы. В их зелени багровели бусины шиповника да крупные ягоды малины.

— Целый лес, что ли, там похоронен? — удивился Ваня.

— Да-а… — вздохнул старик.

Они подошли к бугру. Ваня отодрал с одного бока ломоть замшелого дерна: в отверзшейся, веющей прелью, дыре еще можно было различить плотно спрессовавшиеся трухлявые торцы.

— Ой-ой! — вырвалось у мальчика. — Видно, здоровенный штабель был тут сложен.

— Да. И все прямые, гладкие да звонкие бревна, — подтвердил дед. — Только без комлей… Хотя и собрали было да сложили все это аккуратно, чтобы потом, попозже, пробить дорогу и вывезти отсель. Но дорогу так и не построили — война помешала, — и все досталось короедам на поживу. Да малине с шиповником в унавоз…

Старик сел на край бугра, начал скручивать цигарку. Ваня все еще стоял в ошеломлении. Потом заметил невдалеке подпирающую небеса лохмоголовую сосну. Измерил на глаз толстый темнокорый комель: в длину сажени три-четыре будет, а над ним еще вон на какую высоту взлетает ствол золотистый, круглый, литой и упругий. Пожалуй, метров двадцать еще до вершины… И все это добро истлело здесь.

— Ты, Ванюша, малинкой бы полакомился, пока я курю, — сказал Солдат Иван. Он не мог не заметить, как удручен внук нерачительностью людей.

Ваня нырнул с готовностью в колючие, обжигающие заросли шиповника и крапивы, дотянулся до мясистых, перезрелых уже, тающих во рту ягод, сорвал несколько. Но больше почему-то не захотелось.

— Ну, чего? Не вкусны? — спросил его дед.

— А, зачервивели уже. Найдем в другом месте, — не глядя на деда, отмахнулся Ваня. — Найдем, Сюдайка? — погладил он пса.

— Добро, хоть наиболее приметные деревья на развод оставили. — Дед тоже запрокинул голову на высокую шапку сосны. — Таких вот богатырей. Они и уберегли тут сосновый род от гибели…

Затем дед с внуком долго шагали молча по берегу беззаботно журчащей Тян-реки. Обоим взгрустнулось. Будто наведались они попутно на кладбище, где покоится их родня.

Дальше тропа пересекала мыс, образуемый излучиной: река, словно непоседливая девчушка, убежала куда-то, не видать и не слыхать, — потом все же, через какое-то время, послышался ее щебет.

Вышли опять к такому же, как давеча, светлому смешанному лесу.

Сюдай бегает, лает-тявкает где-то впереди, только звякнуло «ав-ав» в одном месте, а уж слышится в другом.

— Тетеревов полошит, — объяснил дед. — Тут березняк, в нем косачи и расплодились. Гляди, помета сколько…

Ваня и сам заметил кучки загогулин, похожих на ольховые сережки, но его удивило, почему же их так много в одном месте.

— Что же они, тетерева, нарочно сюда для этого дела слетаются?

Солдат Иван даже гыкнул, услыхав столь смешной вопрос.

— Нет, конечно… Видишь, какие ядреные да пышные березы стоят вокруг? Зимой косачи сидят на них, наслаждаются, сережками лакомятся. А на ночь бухаются в снег, на свою лежку. Долгими ночами и складывают эдакие кучки. Может, им от этого и спать теплее…

— Ты, дед, всегда так понятно рассказываешь, — вздохнул Ваня.

— Мне, дорогой, тоже ведь кто-то обо всем этом поведал. В том-то ведь и жизни смысл, чтобы людское знание передавать из колена в колено… — Он посмотрел на внука, согнувшегося над тетеревиным пометом, последил, не брезгует ли он дотронуться пальцами до высохших закорючек, добавил в поучение: — И пускай бы всегда передавалось. Чтобы и в будущих веках люди не забыли грамоты лесной да языка вод… А то ведь нынче как? Сыновья заправских охотников ничего не знают и даже знать не хотят…

Они заметили поодаль черных тетеревов, уже сдутых с берез дыханием надвигающейся осени. Ох, и красивая птица! Голова высоко посажена, хвост раздвоен на два серпа, блестит на солнце, будто смазан черным лаком. Жаль, что издали не видно ни красных бровей, ни синеватой грудки, ни белейшей белизны подхвостья. А вот если бы раскрылась вся эта краса, заиграла всеми цветами радуги — как бывает весной на току, — глаз не отведешь и о выстреле позабудешь, хотя и явился затем, чтобы вкусного мясца добыть…

Но вот под одной из берез оглушительно гавкнул Сюдай, и пяток тетеревов шарахнулся врассыпную.

— Ишь, начали уже сбиваться в стаи, — определил дедушка. — Тетерев-то, он быстро растет и мужает, к середине лета уж покидает гнездо. Умная птица, осторожная: ни человека, ни собаку не подпустит близко…

— А как же тогда ты их лавливал?

— Да много-то я и не ловил тетеревов, хотя пищаль моя далеко достает цель… Весной, бывало, сделаешь несколько выстрелов, когда они на току. А зимою — на тех же лежках.

— На лежках?

— Да… Идешь на лыжах, приметишь, где они сидят. Возьмешь на заметку самые видные березы. А они наедятся сережек, насытятся и бухнутся в снег.

— Прямо с дерева?

— Да, будто снежная шапка с вершины — так и шлепаются.

— Да ведь могут и расшибиться.

— А они, наверно, заранее помягше, попуховей перину выбирают, — ухмыляется дед. — И когда упадут, то еще не сразу затихают, а ползут под снегом, иной раз сажени на две уползают в сторону…

— Для чего?

— А как же иначе, милок! У них ведь врагов-то в лесу много. Куница, скажем, лиса… Надо же как-то их за нос поводить, раз уж осмелился спуститься наземь.

— И если поверху мороз свищет, то поневоле под снег спрячешься, правда?

— Верно, внучек… И вот прибежит, скажем, хитрая лиса, найдет в снегу окоп, забурится в него… А косач тем временем уже пурх-пурх — в другом месте вылетит…

— Мы, дедушка, прошлой зимой утром ранышком ходили на лыжах в заречье… — вспомнилось Ване. — И там прямо из-под носа моего ка-а-ак ширанет! Я даже остолбенел… А потом рядом — шурх, шурх, — и еще, еще… Будто в снегу мины взрываются. Как же успеешь тетерева подстрелить, если он сам летит пулей?

— Успеешь, если ты хороший стрелок. Да еще, если заранее определить: где вмятина от лежки, а где просто с дерева глыба снега сорвалась и ямку оставила…

— Вона, как немного уметь надо, — засмеялся мальчик. — Всего ничего!

— Научишься. Коли душа лежит — всему научишься.

— Неужто тетерев всю зиму одними балаболками с берез и кормится? — не отстает Ваня.

— Ими… Да еще самыми молодыми и нежными побегами.

— Как же с такого немудрящего корма столь красивая и сильная птица получается?

— Стало быть, в березе самой много силы накоплено, на все хватает… А летом тетерев, конечно, больше ягодой промышляет и жучков-червячков подбирает всяких.

— А глухарь, тот зимой, говорят, сосновые иголки ест?

— Да, брат: одну только хвою цельную зиму и молотит. И, гляди-ко, еще крупнее и ядреней, чем тетерев, вырастает!

— Диво, — всей душой откликается Ваня.

— Но, конечно, для того, чтобы умолотить сосновые иглы, ему еще приходится гальку клевать. У него, парень, в зобу целая мельница, да-да! А не найдись ему подходящих жерновов, то и погибнуть может от несварения желудка…

— Снова диво. Диво на диве.

— А жизнь-то, она, коли пораскинуть умом, — вся как есть диво! — Солдат Иван прошагал минуту молча, потом добавил: — Вот ежели бы с толком все эти чуда и дива человек использовал…

Они подошли к березе, с которой только что слетели тетерева. Ваня, запрокинув голову, поглядел вверх:

— Дедушка, а может быть, и нам следовало бы есть березовые сережки. Да хвою сосновую. Чтобы мы свилеватей стали…

— Березовые-то сережки уж и так собирают, сушат ранней весной, как лекарственные травы. А березовый трутник? Гляди, вон черный такой гриб на дереве, видишь?

— Вижу…

— После и нам понадобится, достанем его, сейчас-то пока нельзя нагружаться… Так вот: чай, настоянный на трутнике, для живота очень целебный, сразу боль снимает. И кровь по жилам заставляет быстрей бегать. Только, Ванюша, если в другой раз, без меня уж, будешь брать такой гриб — то от живой березы отколупни его, только от живой!

— Понял.

— Вот ты еще заикнулся о хвое… Разве мало ее нынче мелют, скармливают скоту вместо витамина? А в войну мне на фронте попадался как-то витаминный настой из сосновой хвои. Сколько солдат он спас от болезней! А здоровый солдат — он и воюет здорово!

— Вот тебе и сосна, вот тебе и береза… простое дерево, — восхитился Ваня.

— Да, милок, дерево — не одно лишь бревно. Если начнешь перечислять, сколько с ним, с живым деревом, связано в жизни — волос на голове не хватит, не то что перстов на руках.

— Дедушка, перо! — Ваня нагнулся и с густой травы у подножья берез подобрал большое тетеревиное перо с белой оторочкой. — И еще… Барахтались, что ли, здесь тетерева? Дрались?

— Ну, теперь они до самой весны драться не будут… — Дед, кряхтя, присел на корточки подле широкого, полуистлевшего пня. — А вот и кровь засохшая… Кто-то, кажись, подстрелил — и тетерев упал сюда…

Ваня приблизился: на срезе пня он тоже увидел засохшую багровую пенку.

— А ты, дед, говорил было, что тетерева, мол, не подпускают людей на расстояние выстрела.

— Если с очень большого расстояния — можно и достать. Скажем, малокалиберной, — тозовкой.

— Но ведь малокалиберной теперь запрещено охотиться?

— В том-то и дело, что кому запрет, а кому и нет… А малокалиберной с одной березы десяток тетеревов снять можно: с нижней ветки начинай — и, знай, щелкай по одному, все выше.

Они прошли немного вперед. Вдруг один тетерев — швырк, выскочил чуть ли не из-под самых их ног.

Сюдай, шаставший невесть где, не упредил лаем.

Ваня вздрогнул от неожиданности, застыл, с изумлением следя, как тетерев юркнул бочком и взвился меж стволов. Но дед не зевал: уронил с плеча ружье, трах-бабах — выстрелил.

Летящая птица упала на мох.

— Поди возьми… — сказал Солдат Иван, пряча довольную улыбку.

Ваня поднял птицу за шею — еще горячую, трепещущую. Посмотрел на деда с недоумением: не сразу поверилось ему, что можно вот так, в миг единый успеть подбить внезапно вспорхнувшего неуловимого тетерева.

А дед, закладывая новый патрон, сказал как ни в чем не бывало:

— Вот и готово. Старые руки да старый глаз, оказывается, годны еще…

— Ну, дед, ты и снайпер!

— Когда в птицу на лету стреляешь — целиться надо, чуток опережая. А у меня к тому привычка, даже задумываться не надо — само собой получается.

9

Оба берега реки в этом месте заметно дыбились: тут, похоже, засел поперечно громадный оскол каменной гряды, который продолбила Тян-река. Скальные пласты различной толщины и разного цвета были хорошо видны на береговой круче. Наверно, при этой долбежке немало каменищ свалилось в русло реки, и стремительная вода яростно набрасывается на них.

Век за веком, день и ночь, не прекращаясь, идет тут жестокий бой: бьется о камни прозрачная вода, посверкивает белой молнией гребня, бурлит…

Придя к этому месту, дед с внуком довольно долго глядели с обрыва на пучину. Воздух над лесом был здесь особенно чист и прохладен.

— Видишь, Ваня, как красив и звонок наш Кось! Здесь мы и заночуем, — сказал Солдат Иван, устало освобождаясь от поклажи.

А Ваня раздумчиво протянул:

— Ко-ось… Дедушка, а ведь и впрямь тут кось: вода сражается с камнями…[3]

— Хм… — Солдат Иван поглядел на внука. — Я, брат, об этом никогда не задумывался, сколь живу на свете…

— А название какое у этого переката, дедушка?

— Так просто и называется — перекат. Он ведь, кажется, один на Тян-реке.

— Нехорошо, — убежденно сказал Ваня. Он все еще смотрел на игру воды. — Давай мы назовем его Звонким перекатом.

— А что, подходящее имя. Давай назовем, — согласился Солдат Иван.

— И чтобы люди, которые придут сюда, знали — запишем его имя вот на этом сосновом стволе.

— Можно и пометить…

— Звонкий перекат! — Доволен Ваня, что придумал такое удачное название. Возможно, когда-нибудь и на карте его так обозначат.

Воюя с громадными валунами, вода все же уставала, теряла силы — и падала в омут, затихала там и дальше катилась уже не так бойко.

— А что, глубок за перекатом омут?

— Глубок, — подтвердил дед, топча в явной озадаченности золу старого костра. — Там хариусы, бывает, собираются огромными косяками… Ближе к вечеру попробуем порыбалить.

Прилетел откуда-то черный ворон, сел на верхушку сосны в отдалении и стал следить за людьми, время от времени каркая зловеще.

— Гляди, явился хозяин-то, — кивнул в его сторону Солдат Иван.

— Думаешь, он тут и обитает? — спросил Ваня, глядя на ворона: эта птица растревожила его.

— Живет не живет, а случается, что заворачивает сюда… Гляди-ко, здесь вон люди останавливались на ночлег: консервные банки пустые, стекло бутылочное… А после людей воронам всегда есть чем поживиться: хоть коркой хлебной, хоть птичьей требухой.

— А может, люди хариусов ловить сюда приходили?

— Кто их знает, сынок. Да тут, видишь ли, не только хариус водится. Ты и сам уж кое-что приметил на нашем пути… — Старик не сразу одолел сорвавшийся вдруг кашель, продолжил: — Ну, а ежели о рыбе речь… видишь, как вода в омут падает с плиты?

— Вижу.

— Там, на самом краю, довольно мелко. И вот, на уступ, из ямы, запрыгивает семга — против течения, вверх…

— Семга? — оторопел Ваня. — Прыгает?

— Да, брат. Та, что покрупнее, прямо по воздуху перелетает. Чтобы дальше плыть к месту нереста. По Тян-реке, правда, не так уж много ее поднимается, кое-кто в пути гибнет, но уж сколько-то дойдет непременно. Тут своя родовая стая ходит. Семга-то, она где родится да чуть подрастет — туда и возвращается из моря на нерест: у нее свой тян.

— И в это время можно ее перенять?

— Смекалистому да бессовестному человеку почему нельзя? К примеру, длинной острогою с лодки…

— Значит, те, что у костра побывали… — У Вани сперло дыхание, он сразу все понял. Ведь он уже не раз слыхивал: где появляется рыба семга — драгоценный дар и соблазн природы, — там люди вовсе дуреют от жадности.

Дед усмехнулся недобро и глухо словам мальчика:

— Я ведь не ведун какой, чтобы знать, чему очевидцем не был. Мне точно известно одно: тут изобильно водится хариус. И прыгает семга, идущая в верховья на нерест… Какие-то люди, наверное, тоже знают об этом не хуже меня… И кострище вон недавнее: дня три-четыре, как жгли. Несколько человек тут ночевало. Окурков наляпали — от дорогих сигарет. Коньяк распивали… Дальше что еще? — Солдат Иван собрал в морщины и без того негладкое лицо. — В этот раз лес на берегах Тян-реки показался мне чересчур всполошенным. Глухариные выводки уже раздроблены, мы пару глухарей всего и вспугнули. И рябчиков маловато. А в ягодный-то год должно бы побольше их быть…

— Тогда, надо понимать, какие-то люди здорово здесь пошалили, а, дедушка?

— Кажись, так, Ванюша… Вторглись сюда недобрые люди.

— Тогда нам с ними лучше бы и не встречаться? — сказал Ваня с невольным напряжением в голосе.

Солдат Иван ответил на это басовитым хохотком:

— Ну, прятаться мы ни от кого не станем. И от встреч уклоняться нам не пристало. Мы ведь с тобой — государственные люди. И дело у нас государственной важности: разведать, разузнать, что делается в этих отдаленных лесах. У нас на это и документ имеется, справлен честь по чести, с гербом и печатью…

Вернулся Сюдай: умаялся, трудяга, гоняясь за тетеревами, нюхнул кострище, растянулся возле сосновой коряги.

— Старый уж, а все дурной, — укорил пса Солдат Иван. — Знает ведь, что тетерева осторожны, не подпустят близко, а вот — лишь бы побегать…

Отдыхали они тоже не без забот: ловили жадных слепней, то и дело садящихся на них, и загоняли в пустой спичечный коробок. Дед еще давеча сказал, что для хариуса требуется самая разная наживка — не клюнет на одну, надо предложить другую — перехитрить пройдоху. Черви у них в полотняном мешочке, наполненном землей вперемешку со стебельками травы: так и в жаркую погоду они не задохнутся. А по дороге от избушки Тяна они набрали личинок дровосека. Ваня никогда еще не видывал такого количества этих личинок. В одном месте ураган вырвал с корнем пару древних сосен — давно, лет десять тому. Они присели на разогретую кору отдохнуть, дедушка по обыкновению зажег цигарку, Ване делать нечего — смотрит вокруг да прислушивается. И чудится ему какой-то непривычный шум, будто тонюсенькими пилочками вжикают-пилят поблизости. Спросил деда, а тот нисколько не удивился, ответил:

— Ну-ка, откинь корищу с дерева да погляди, что там творится.

Ваня так и сделал. Да, крупные, с кончик пальца, личинки кишели под корой, пилили, копошились в измолоченной рыжей трухе. Начал собирать, а дед предупредил:

— Вместе-то их сажать нельзя, перегрызут друг друга!

— Неужто такие жадные да злые?

— Да. Одно у них дело: грызть что-ничто… Но для хариусов это — лакомая наживка.

Личинок, вперемешку с этой ржавой мякиной, обернутых в листья осины, насобирали полную банку.

— Ну и пильщики, ну и работнички! — все удивлялся Ваня.

— Это что! — ухмыльнулся дед. — Тут всего-то две сосны… А вот я когда-то набрел в лесу на заброшенный штабель шпальника. Вон там, брат, они пилили! Целая лесопилка. Пир горой. Штабель бревен прямо ходуном ходил, скрипел!.. Не знаю, надолго ли хватило этого штабеля эдакой кишени.

— А что из такого червячка получается?

— Вон, видишь, длинноусый сидит — дровосек называется. Тоже специалист по лесному хозяйству.

— Этот богатырь? — Ваня присел и взял в щепоть длинные, враскид, усы жука. Тот топырился, упирался, цепляясь за кору, никак не желая сойти с места, — едва усы не оторвал. Потом, снова обретя волю, дровосек, сердито жужжа, улетел к вершинам сосен.

— А эти личинки живучие, — продолжал дедушка. — Иной раз среди зимы расколешь заготовленную летом чурку, — а они тут как тут, вгрызлись в самую сердцевину, замуровались мякиной, которую пропускают сквозь себя, и живы-живехоньки, обжоры. В запущенном лесу они быстро все испилят. Но вот здоровое дерево, то не тронут…

— Казалось бы, совсем никчемные твари, — удивился мальчик. — Какой в них прок? А, наверно, тоже зачем-то нужны природе?

— Нужны, конечно. Они, эти червячки, перемелют весь лесоповал, превратят в удобрение, в навоз. А потом туда упадет сосновое семя — и покажется новый росток, лихо пойдет вверх на удобренной почве!

Отдохнув да подкрепившись, они свалили сухую конду, разрубили ее на части, снесли к берегу. Два комлевых обрубка дед припас для костра — нодьи. Потюкал, поклевал лезвием топора, иссек в щепу одну сторону бревен вдоль, как будто взлохматил древесину, чтобы огонь схватил яростней, опрокинул одно бревно на другое этой ершистой стороной, подпер, чтобы верхнее не свалилось.

— Попозже сунем сюда огонь, и эта нодья лучше всякой печки будет греть нас всю ночь, — сказал довольный.

— Неужели как печка будет топиться? — не поверил Ваня.

— Конечно. И гудеть даже будет суховина-то, трубы не надо!

Нарезали удилищ, гладко окорили их, прицепили лесу — четвертый номер, а крючки — пятый, пробковые поплавки привязали, спустились к омуту.

Вода на каменистом ложе была прозрачна, солнце, клонящееся к закату, пронизывало ее до самого дна. Еще не закинув снасти, Ваня глянул в это бучало и тут же отпрянул.

— Сколько их там плавает! — горячо зашептал он дедушке.

— Это хариусы и есть, — улыбнулся тот.

Ваня, как зачарованный, смотрел в стальную чистель воды, не веря своим глазам. Крупные рыбины с черными спинами плавали чинно, юрко сновали, будто скалки, кружили по всему омуту, ныряли вглубь и вдруг — хлюп! — выпрыгивали из воды, и тогда чешуя их серебром и золотом вспыхивала в лучах солнца.

Все это было так неожиданно, так красиво и ошеломляюще, что Ваня совсем было растерялся. Стоит и смотрит, забыл даже крючок наживить.

Дедушка тоже не торопится закидывать удочку, и его заворожило великолепие ослепительно поблескивающей под водой рыбы.

Наконец он распорядился негромко:

— Ну-ка, пробуй первым, внук.

С надеждой в душе, Ваня поплевал на червяка, закинул. Весь спуск от поплавка до крючка с извивающимся червем был виден в прозрачной воде. Два хариуса с большими лучеватыми плавниками подплыли к наживе. К щекам Вани прихлынула кровь. Вспотевшими руками он покрепче сжал тонкое удилище. Ну… интересно, который схватит? Один из хариусов ткнул червяка чешуйчатым носом, потом упруго извернулся и отплыл в сторону. Другой тоже потыкал, как бы с брезгливостью… Да что же это? Парнишка с отчаянием в глазах обернулся к деду. Но тот лишь пожал плечами.

Хариусы приближались к червяку, бойко вьющемуся, будто звавшему — ну, налетай, бери, — однако лишь играли, забавлялись вокруг него. И ни один не пожелал съесть, будто кто-то предупредил их строго-настрого: опасайтесь подвоха, не трогайте эту наживку!

Это озадачило Ваню. Ведь он уж немало переловил рыбы на своем невеликом веку: пескарей и уклеек, ельцов, плотвы, язей… Ну, допустим, один хариус не схватит, другой, но третий-то уж никак не должен удержаться. А тут вон сколько их плавает, и здоровенные все, — хоть бы один осмелился!

— Погоди, я сейчас попробую на личинку, — сказал дедушка, видя такое невеселое дело.

И как только в воду плюхнулась белая пухлая личинка, рыбы устремились к ней. Но — вот диво-то! — опять ни одна не клюнула. Да ведь лакомство какое — сам бы ел… а они лишь обнюхивают. Носы воротят, как привередливые барышни. А еще говорят, что хариус жадно наживку хватает…

Дед с внуком долго стояли, держа в руках удочки, похлопывали ими по воде, водили туда-сюда, но ни одна рыба так и не соблазнилась угощеньем.

Было, конечно, приятно просто смотреть на их игры в прозрачной воде. Но постепенно в сердце копилась досада на этих капризных, своенравных созданий: пусть хоть парочка осознает, что люди настроились на уху…

Закинули третью удочку, наживленную крупным оводом, но хитрецы и к нему подплывали лишь для знакомства.

Наконец дед с внуком решили оставить закинутые удочки, а сами уйти: быть может, хариусы видят рыбаков и стесняются на людях закусывать? Взошли на обрыв, присели на краю, где рос мягкий теплый ягель.

— Кажется, мы с тобой, Ванюша, опоздали на ихний жор, — посочувствовал дед загоревавшему Ване. — Упустили час.

— Что же, они могут и вовсе не клюнуть? — Ване все еще не верилось, что при таком обилии рыбы они останутся ни с чем.

— Может случиться и так. Хариус-то, он такой: ежели не берет, ты ему хоть что пихай в рот — все равно выплюнет.

— И все одинаково сыты?

— А бес их разберет.

— Ну и диво. Будто им приказ дан: есть или нет.

— Возможно, и приказ у них имеется… Много ли мы знаем об их житье-бытье? — Старик охлопал карман, собираясь закурить. — Не попадутся — ну и ладно. Увидели хоть, что в Тян-реке есть еще хариус. Как-нибудь в другой раз поймаем. Прежде-то они и в Черемне водились, иные, бывало, до килограмма тянули. Потом их переловили начисто.

— Как же так? — спросил Ваня, неотрывно глядя на поплавки.

— Правда, не вчера это было — но было, язви тя в корень. Возьмут душегубы поганые в больнице лекарство крепкое, как яд, перемешают с тестом и бросают в воду небольшими катышками. Хариус — хвать, и тут же всплывает белым брюхом кверху.

— Ну и живодеры!

— Да, иной раз человеческая жадность границ не имеет. Долго ли они эдак-то, на лекарство, ловили — не знаю, но хариуса в Черемне извели. К тому же там ведь раньше и острогой немало били. В молодости я и сам, бывало, не раз ходил. Щук брали, верно. А хариуса-то, его не больно и спроворишься зацепить острогой, — он увертлив. А которого все же настигнешь — острога непременно попадет не в спину, а либо возле головы, либо к хвосту ближе.

Покуда они беседовали, с другого берега бесшумно вспорхнула на сосну серая птица с длинным хвостом. Ваня такую-то вроде бы еще и не видывал.

— Кукушка, — шепнул дедушка.

— Ну-у, так вот ты какая? С виду-то невзрачна. Зато голосиста. Леса и воды летние оживляет и жалобит.

Мальчик, конечно, знает, что теперь, на закате лета, кукушка уже не кукует.

— Говорят про нее: щетинками ячменных зерен подавилась, — пояснил дед. — Откуковала.

Заглядевшись на птицу, бесшумно и перевальчиво шаставшую с ветки на ветку, Ваня даже забыл о хариусах.

— Кукушка бесприютная… Это правда, дедушка, что она так никогда и не знает своих деток?

— Правда. Гнезда не вьет, в чужие гнезда свои яйца подкладывает. И вот ведь диво какое: она, сказывают, караулит, когда другие мелкие пташки начнут сооружать себе гнезда. Дня три-четыре кружит около. А тем временем в ее чреве дозревает одно-единственное яйцо. И когда птахи кончат строительство, снесут в гнезде яички — кукушка опять следит, чтобы родительница отлучилась на миг, либо даже сама ее вспугнет. Да еще смахнет из гнезда одно-два яйца, а вместо них положит свое, такое же пестрое…

— Такое же пестрое? — переспрашивает мальчик, позабыв обо всем на свете.

— Да… ведь она уже заранее знает, у какой птицы какого рисунка яйцо.

— А разве ее яйцо не побольше тех, пичужкиных?

— Нет. Все тут породой кукушкиной предусмотрено. Она такое же маленькое яичко кладет, да… А потом кукушонок раньше других вылупится, растет скоро, названых братьев своих опережая, да и выталкивает их из гнезда, остается там за хозяина, язви его в корень!

— Тоже порядочный живоглот, — негодует Ваня.

— А несчастные пташки маются, выбиваются из сил, одного его, прорву, кормят. Заместо любимых дитятей. И до тех пор снабжают, пока он на крылья не встанет да не вылетит из гнезда — все равно уж в нем не умещается.

— Ну и ну! — Ваня во все глаза глядит на переваливающуюся в поклонах птицу. — Дедушка, а может, если бы у нее было свое гнездо да сама бы нянчила детей, то и не умела бы так красиво куковать?

— Может, и не умела бы, — усмехается старик.

— Может быть, оттого она и жалобится, что в вечной разлуке со своими детьми и все зовет, зовет их?..

— Может статься, что и так.

— Тогда не станем ее судить да корить. Пусть живет так, как на роду ей написано.

— И то правда, — соглашается дедушка. — Зато она, кукушка, лес рьяно блюдет и чистит. Мохнатых гусениц, вредителей поганых, которых другие птицы клевать брезгуют, — она съедает. Такая обжора! В один час, говорят, сто гусениц может уничтожить.

— Тогда, дедушка, давай мы ей все грехи простим, бродяжке бездомной.

— Ну, так и быть, давай.

Однако привередливые хариусы все не трогали приманок, хотя рыболовы сидели подле омута до самого захода солнца. А потом — опять же, видно, по чьему-то приказу и повелению — эти хитрецы вдруг вообще исчезли куда-то, будто и не было их.

Невезучим ловцам только и оставалось, что подняться на кручу и развести там костер.

10

Нарезали ножами травы для подстилки, разложили ее у огня, сверху накрыли мягкими пихтовыми лапами. Желанной ухи из хариуса не вышло, пришлось обойтись давешним тетеревом да свежепросоленными щурятами. Отличный ужин — сочная рыба сама во рту тает. И чай, заваренный на воде из Тян-реки, тут, у Звонкого переката, оказался особенно душистым и освежающим.

Отведав дымящегося, в мелких точечках жира, тетеревиного супа, дедушка спросил внука:

— Ванюша, а вот ежели бы ты не знал, из чего мы суп сварили, — догадался бы, что это тетеревиный? А не из глухаря, не из рябчика?

Ваня зачерпнул ложкой, почмокал:

— Чем-то, конечно, отличается. А чем — не пойму. Все одинаково вкусно.

— Я полагаю, что все дело в березовых сережках… Ведь глухари да рябчики больше хвою жуют.

— Дедушка, а ты различишь?

— Я-то? Конечно. Скажем, суп из тетерки больше смахивает на рябчиковый, он вкуснее, чем суп из тетерева. Раньше-то купец за тетерку даже платил дороже, чем за тетерева. Но мы-то не станем для супа одних самочек отстреливать. С нас и самцов довольно. А самкам надобно свое дело знать — множить тетеревиное племя. Чтобы всегда они, тетерева, украшали лес. Эх, до чего любо, когда по весне раздольная лесная тишь наполняется их воркотней…

Смолистые щепки, пылающие с шипением и треском, воткнули меж бревен нодьи, и огонь сразу же схватил взъерошенные насечки, набросился на них, — видать, не такой привереда, как хариусы, — и уже беззвучно лизал обе конды, ширясь и мощнея. Какое же доброе дерево сосна! Ни щелчка, ни зряшного выстрела, ни жарким угольком не метнет в тебя. Спи возле этого огня беззаботно, хоть всю ночь напролет, не просыпаясь, — она тебя не опалит, не прожжет твою одежку, не обидит, в отличие от злобно шипящей ели.

Лес постепенно умолкал. Отходили ко сну притомившиеся за день певчие птицы. Большим раскаленным шаром опускалось на отдых, в самую гущу пармы, солнце. Красив нынче закат! Полыхающие багрянцем перышки облаков, похожие на поздние листья осины, разметались по небосводу… Мало-помалу сгустились сумерки. Багрянец осиновых листьев померк, посерел. В небе проклюнулись звезды: их все больше и больше, они становятся все ярче и ярче и будто приближаются к земле. Потянуло прохладой. Совсем смолк лес.

И только Звонкий перекат никак не желает угомониться: трудится без устали, озорует, плещет — теперь все это даже слышней, чем днем.

А вот и бахромчатый полукруг луны взошел над лесом, сомкнувшимся в сплошной темный тын, — бледным и холодным светом залило окрестность.

Ваня стоит на обрыве, над перекатом: его душа и разум переполнены новью увиденной и услышанной сегодня. Он глядит на подсветленное луной пространство, прислушивается, и ему вдруг начинает казаться, что вода и лес, сонмы звезд в небе — весь этот огромный мир! — хотят вместиться в него, в его сердце. Или же наоборот: сам он, Ваня, хочет раствориться в этом мире, слиться с ним, сделавшись его частью, как вот этот Звонкий перекат или как сосна, громоздящаяся над дымящим костром. Ваня даже немного испуган этим необычным чувством… Повернулся, собираясь возвратиться к деду, мирно покуривающему на хвойной подстилке у нодьи.

Но тут на перекате раздалось непривычное для слуха бултыханье. Глаза мальчика вонзились в темноту, и в тот миг он увидел, как крупнотелая рыба с шумом выпрыгнула из омута и по дуге перелетела каменный порог.

— Дедушка, гляди! — вскрикнул парнишка. — Будто торпеда!..

— Семга это поднимается. Парочка, должно быть, чета.

Хотя старику и не видно, но шум он тоже услыхал, поднялся, направился к Ване.

Долго стояли рядом в ожидании новых всплесков, но их больше не было.

— Ну, язви тя в корень, надо же вот так себя казнить! В эдакие дальние дали подниматься от моря, — вздохнул старик. — И только для того, чтобы сметать икру да молок. И на этом пути ни покормиться, ни отдохнуть — да еще сигай через эдакие уступы…

— Опять же, значит, природа распорядилась так. — Мальчик все еще был во власти раздумий.

— А по дороге ловят-бьют ее всячески. И сетями, и острогой. Даже, веришь ли, из ружья стреляют. А икру ее те же хариусы на нерестилище растаскивают…

— А как она нерестится?

— Самка роет в гальке довольно большую лунку, мечет туда икру, а самец поливает сверху молокой…

— Неужели в это время чья-то рука поднимется, чтобы стрелять?

— У иного стервеца рука его поганая на все поднимется… Я знавал одного мужика, который в верховье Тян-реки, уже на самой мелине почти, отстреливал семгу да хвастался, что одна два пуда потянула.

— Два пуда!.. — выдохнул Ваня. — Почти сорок килограммов.

— Но вообще-то, в нерестовую пору семга уже не столь вкусна, тощает в дальнем переходе без путной еды. И большинство после нереста гибнет, когда скатывается обратно к морю.

— Ну, горемыки! — посочувствовал мальчик.

Они легли к нодье, охваченной огнем уже по всей длине комлей, на прогретый и размякший от тепла лапник, от которого веяло угарной приторью пихтовой смолы. Ваня шмякнулся навзничь, с удовольствием расслабил руки-ноги, прикрыл глаза.

Внизу гудел перекат.

Он опять раскрыл глаза, проследил, как серый дым змеится меж веток лохматой сосны. И чуть не вскрикнул от изумления: прямо на ветвях сидели ярко светящиеся звезды…

— Глянь-ко, дедушка, звезды на сосне уселись! Неужели и они хотят погреться возле костра?

Старик охотно поддержал сказочный зачин внука:

— Ну, конечно, им небось там, в поднебесье, зябко. Вот и спустились… Ты зорче приглядывайся ко всему, сынок. Все видь, все слушай. Полной грудью вбирай в себя красоту и радость. На всю свою жизнь запасай… Чтобы всегда понимать природу, как живую душу, чтобы скучать по ней… — Помолчав, добавил: — А сам я, может, в последний раз любуюсь всем этим… — Дотянулся рукой до внука, погладил его. — И тебе, внучек, спасибо, что разделил и скрасил этот путь.

Пышут широким пламенем конды, отдавая жар, накопленный десятилетиями, занятый у солнца, — и чудится, что огонь тоже ведет свое неторопливое сказание.

— Дедушка, а ты мне еще не рассказал, как сам постиг охотничью науку. Всегда говорил: вот подрастешь, мол, тогда и поведаю обо всем.

— Ну, что же, коли слушать охота, могу и поведать. Все равно не спится.

— Расскажи, расскажи, дедушка! — Ваня даже вспрыгнул на своем ложе от радостного предчувствия.

Старик тоже поднялся, сел степенно. Дотянулся суковатой рогулькой до огня, раскурил самокрутку.

— В старину, Иванушка, коми люди почти все охотниками были. В сказках и песнях до сих пор выше всего восхваляются сметливые да удалые звероловы. Самыми отважными богатырями величает их народ. Я тебе уж сказывал о Пере, помнишь?

— Помню.

— Он, Пера-богатырь этот, бесстрашен был. Землю нашу от злых ворогов защищал, а в награду для себя всего-то и запрашивал что доброе охотничье угодье, хотя чего только не предлагали ему за геройские подвиги… «Батюшко мой, — отвечал он, — нодья-костер, дающий тепло на ночлеге в лесу; мать — мягкая пихтовая постель; а сестрица моя единокровная — вольная охотничья жизнь… А кроме того, мол, ничего мне больше не нужно!» Вот ведь как.

— Здорово! — от души похвалил Ваня Перу-богатыря.

— Или возьми того же Йиркапа — каким охотником был! Какие лыжи себе выстругал!..

— Какие же?

— Разве не рассказывал? Отыщет в раздольных лесах богатырское — как сам он — дерево. Из того цельного дерева вытешет одну лыжу и сделает ей испытание: встанет на нее и понесется — стремительней ветра, едва остановится… Так другую-то лыжу и не посмеет из того же дерева мастерить: из обыкновенной ели сробит, не то — сделай он обе одинаковые, так всю землю мигом объедешь, в один свист… А на таких лыжах-скороходах, сам понимаешь, много всякого зверя да дичи разной наловить в лесу можно…

— Дедушка, вам таких сказок в детстве, поди, много сказывали?

— Ну, а как же нет, милок? Книг-то мы тогда не читали. И телевизоров не было… Вот сказки да песни, бывало, и слушаешь долгими зимними вечерами. О богатырях-охотниках, о бабе-яге, про леших да про водяных. Слушаешь, и сам, конечно, мечтаешь стать сильным да смелым, и все уметь, и все мочь…

— Дедушка, а правда, что раньше охотились всегда в одиночку?

— Только так, в одиночку. Вдвоем-то ведь птицу и зверя сильно всполошишь. Ну, собака-то, конечно, при тебе… Всю осень да еще ползимы живешь, бывало, в лесной избушке, в охотничьей керке, только добычу иногда относишь домой.

— Не тоскливо разве?

— Может, и тоскливо, да тосковать некогда. Целый день ходишь по лесу: стреляешь, вызволяешь слопцы, снова настораживаешь… Вернешься в избушку вечером — давай с белки и куницы шкурки драть, птицу низать и ужин себе готовить, вот, глядишь, и пройдет время… Хлопочешь, а самому любо, что добыча есть. Покуда возишься, о дальнейшем смекаешь: в какую сторону завтра податься; какой, по приметам, день будет — ясный или снегопад. На собаку порадуешься, что удачно выбрал ее из способного да выносливого рода, что обучил хорошо, вон уж сколько добра наловили вместе. А тут вспомнишь, что на твое угодье повадился медведь шастать, — надо бы на него управу найти… К тому же стомишься за день, поужинаешь, да сладко и заснешь.

— И не страшно — в лесу, одному, ночью?

— Нет. Тогда в лесах злые люди не баловали, как нынче. И на твое угодье посторонний-то не смел соваться. Бывало, ружье-пищаль в избушку даже не заносишь, снаружи на крюку и повесишь, не говоря уж о другом, чему невелика цена.

— Дедушка, а когда ты начал из ружья стрелять?

— Я, брат, раненько начал… — улыбается, вспоминая, старик. — Восемь лет всего было… Взял тайком отцовскую пищаль, кликнул собаку и — айда в лес… Думаю: коли все стреляют, то чем я хуже других? Верст за восемь маханул: сам еще никогда так далеко не заходил, однако от отца слыхивал, что там глухарь водится. А чтоб не заплутаться, прихватил с собой матку: ну, компас у нас так называли… Ну и вот. Собака выследит глухаря — я стреляю, а он не падает. «Что за чудеса?» — думаю. Стреляю в другого — опять мимо. Еще разок выстрелил, наметив мишень, — гляжу, тоже не угодил… Оказывается, трахаю в белый свет, как в копеечку, на мушку не глядя. Лишь тогда догадался, для чего на конце ружья пенек этот — мушка… И когда моя собака выследила еще одного глухаря, я целился уже через мушку — и свалил его. Ух, и радости было!.. Но по лесу я кружил неосторожно — и заблудился, конечно. А-а, думаю, ерунда, у меня же матка имеется! Поглядел, а стрелки-то у нее будто одурели: мечутся туда-сюда, а в какую сторону мне идти, не показывают… Какой же, думаю, это компас, если не показывает дороги домой? Едва не разбил его о ствол дерева, лишь вспомня про отцовский гнев, сунул обратно в карман… Долго так бурхал по сугробам, плутал, но все же вышел на пожню — оказалось, что в верстах четырех от дому. До того устал, что дальше и шагу не могу ступить. Влез в стог — и заснул… А собака-то побежала домой, небось скулила-скулила, рассказывала, где хозяин почивает. А дома переполох: нет и нет мальчонки, одна гавка из лесу вернулась… Но собака та была очень смышленая: вывела отца к тому стогу. Увидел он меня, вжикнул пару раз ремешком, но не шибко… — Голос у старика смягчился. — После этого почина он мне собственную пищаль и вручил. И компасом научил пользоваться. С той поры я и охотник…

— С восьми лет?

— Да. Ружья-то у нас тогда вот какие были: с конца ствола зарядишь свинцовой пулькой, шомполом ее загонишь. А свинец — наподобие куска толстой проволоки, бывало, носишь при себе, а когда надобно зарядить — откусишь зубами или ножом отхватишь пульку. И порох тоже с собой, деревянная пороховница на боку висит… Вот тогда-то я и научился стрелять метко. Ведь чтобы единственным зарядом попасть в цель, требуется, брат, уменье. Белке, бывало, меж глаз бьешь, если к тебе в оборот сидит, а если боком — в ухо, чтобы шкурку не попортить да подороже, первым сортом, сбыть. Глухаря стреляешь в грудь либо в подкрылок. Да, научился стрелять тогда. В добрый год одних куниц до трех десятков добывал.

— Дедушка, ты говорил когда-то, что на своем веку двенадцать медведей взял. А самого первого когда?

— Разве не хвалился еще?

— Нет.

— Тогда, помню, прямо возле лесной речушки подстрелил я выдру. Доволен был очень — ценная шкурка попалась. Стал подниматься из-под обрыва, гляжу — елки-моталки! — медведь стоит на двух лапах, рыкает, когтистыми лапами сучит. Всего в десяти метрах от меня… А у меня дробовой заряд в стволе — другое уже ружье имел к тому времени. Что делать? С отчаянья я и выстрелил ему в шею, в самое пикало. И только тогда перепугался до потери сознания, бросился бежать. Не помню, как очутился дома, у самого лицо от страха перекошено. Мать как поглядела на меня — и в слезы. А отец усмехается: «Вот и ладно, справный охотник из парня выйдет…»

— Ну, а медведь? — у Вани в глазах блестели огоньки, отражения костра.

— Медведь-то? Пошли да освежевали с отцом. Оказалось, что я угодил ему точно в пикало, в гортань — и он свалился на месте. После этого случая я перестал бояться медведей. Он первым на человека не набрасывается, хотя и припугнет иногда. Только после выстрела кидается…

— А если бы не попал тогда? Или ранил легко? Мог ведь и подмять…

— Ну, тогда бы мне амба, — улыбнулся старик. — У него ведь, у медведя, как охотники говорят: топор и нож завсегда при себе… Но я попал аккурат в гортань, он на двух ногах, как человек, стоял… После того я ни в медведя, ни в лося никогда издалека не стрелял, а изблизи, метров этак с пятнадцати только — зато уж всякий раз точно, впопад. Да и собаки на медвежьей охоте крепко подсобляли: бывало, так и норовят ухватить его сзади. А он, Михайло-то, ой, как боится, что укусят в ляжку — сядет, ровно коза, на задницу и вертится, отбиваясь передними лапами от собак… Самыми главными считаю тех двух медведей, что у селян коров задирали, — свалил я их.

В разгоряченном воображении парнишки проносятся картины медвежьей охоты.

— А отец твой, мой прадед, тоже справным охотником был?

— О-о, еще каким! — с гордостью сказал старик. — В лесу он был это… как профессор, все знал. И страха не ведал. — Солдат Иван задумчиво поглядел через нодью в сторону Звонкого переката и добавил: — Однажды вот так же, у костра, он рассказал мне об охоте на медведя. Ежели ты не спишь еще…

— Нет-нет, дедушка!

— Так вот, объявился тогда один Михайло, очень ловкий, хитрый да могучий. Все деревни в округе довел до отчаянья: так и дерет, и душит буренок. Сегодня в одном месте, завтра в другом, а там и в третьем… Мужики пробовали напустить на него собак — не тут-то было, всякий раз лучших лаек и недосчитывались… И тогда пошли они с поклоном к моему отцу: выручай, мол. Ежели избавишь от разбойника, соберем тебе с каждого двора по пятиалтынному… Ну, мой отец не стал отказываться: а чего же — всем миром кланяются… Но, думаю, ему и самому небось захотелось потягаться с этим драконом… И вот сговорил он такого же отчаянного, как сам, товарища, и начали они гоняться за медведем, одни, без собак. Дело-то было осенью, уже припорашивало. И — то они преследуют медведя, то — будто он их…

— Как это? — не понял Ваня.

— Говорил уж я, что тот хитрецом оказался: обойдет кружью, оглянуться не успеешь, а он сзади крадется… Целую неделю так вот в кошки-мышки играли. Потом медведь этот, видно, окончательно разъярился. Спрятался за колоду в густом болотном ельнике и, как только преследователи явились туда, выскочил из засады, набросился на идущего впереди напарника — да хвать его за загривок… Отец мой щелк-щелк пистонкой, а выстрела нет: отсырел, что ли, порох… Тогда он выхватил топор из кольца на своем ремне и как с размаху хрястнет медведя по лбине! Хорошо еще, что лузан напарника был крыт толстой кожей, не то бы Михайло разворотил ему спину…

— Ну и как, оба целы остались?

— Почти. У того медведь лишь плечо успел прокусить… Наконец-то в округе люди вздохнули спокойно. Отец сам дивился тогда: такого огромного медведя никто никогда не видывал…

— И что же; сполна получили награду?

— Собиральщика не нашли, — усмехнулся старик. — Перестал ведь медведь скотину драть, сразу пятиалтынных жалко стало. Деньги тогда в цене были, да и откуда их было брать? Каждый грош на счету… А с победителей довольно шкуры да медвежатины.

Разогретый воспоминаниями старик умолк на миг, разжигая новую цигарку.

— Стало быть, вы с отцом много лавливали всего?

— Много, сынок. Теперь только вспоминать и осталось… А тогда — и белку, и куницу промышляли, выдру и горностая, медведя и лося, глухаря и рябчика… В моей молодости в лесах Тяна одних глухарей слопцами да выстрелами за осень, бывало, штук триста добудешь да продашь тем же Бисинам за бесценок. Не разбогатели, вишь, с охотничьего промысла — хотя и лихими молодцами были… А потом, заметь, ведь и войны часто мешали нашему брату. Я, к примеру, и в революции участвовал, и на гражданской сражался. Потом, рассказывал уж, в сельсовете работал. Председателем колхоза был… Столько хлопот да забот, язви тя в корень, что и в лес недосуг сходить. А после еще вон какая война разгорелась, меня на фронт взяли, снайпером… Эх, Ванюша, по войнам-то мыкаясь да странствуя, я и сынов своих толком к лесу не приохотил. Виль, правда, как и ты, имел к тому интерес, но ему война свой срок жизни отмерила. А отец твой да дядя Паша к технике больше тянулись, что для них лес и лесование. И, прости уж, вино пить мастера оказались… Ох, Ванюша, милый внучек, иной раз до того тоскливо и тяжко бывает на сердце… Задумаюсь иногда: был наш род охотничий, славный, а неужто совсем иссякнет? — Глянул на мальчика, отвлекся на миг: — Знаешь, Ванюша, что мне однажды сказал мой покойный отец? Ты, говорит, Иван, вроде бы и обгонять меня стал в охоте! И это для меня было выше любых похвал…

— Нынче, дедушка, такой охоты, как прежде, все равно не будет, — по-взрослому сказал мальчик.

— Это верно, — вздохнул старик. — Сильно нынче леса да воды наши тревожат, негде стало зверю да птице привычно обретаться. А злодеи разные, браконьерское племя, бьют их без разбору, наперебой рвут у природы, кому больше достанется. Эдак мы свои благодати скоро вовсе опустошим.

Старик помолчал, глянул на внука невидящим взором, вздохнул, заговорил с горечью:

— Леса изведем. Ручьи в них высохнут. Захиреют да помутнеют реки… Ох, недолго тут и всей Коми парме облик свой потерять. А тогда угаснут и ее напевы. Даже древний говор наш утратится. А нет своего языка — нет и своего облика…

Ночью, на пихтовой постели у теплой нодьи, Ваня долго видел во сне стародавнего коми охотника Йиркапа.

Будто стоит он перед Ваней — величественный, как исполинская сосна в бору, и приходится смотреть на него, запрокинув голову. Ноги в мягких оленьих тобоках, лаз из лосиной шкуры, льняной куделью вьется ус, светлые кудри текут по плечам. Глядит Йиркап на Ваню синими, как цветок черники, глазами, строго так смотрит и говорит:

— Для тебя, Сын Пармы, я самолично выстругаю лыжи. Из дерева, которое только мне одному известно. И ты будешь летать на них повсюду, не ведая преград, обгоняя ветер. Тебе я передам свое копье со стальным наконечником, свой острый нож. Охоться вволю!.. Но пуще глаза береги леса и воды! Родные наши леса и воды… от всякого зла береги!

Ранним утром, когда кромка леса едва заалела от восходящего солнца, Солдат Иван тихонько поднялся, поглядел на свернувшегося, лицом к тлеющей нодье, посапывающего внука, укрыл его получше, сплотил в костре верхние концы комлей, прорванные огнем, палкой раздробил толстые уголья, подсунул сухих веток — и бойкий огонь сразу же устремился навстречу тихому утру.

Старик спустился к удочкам.

Приманки на крючках были целы, червяки и личинки закоченели, сдохли. Он наживил их заново, поднялся от омута к быстрине. И едва успел там забросить удочку, как кто-то мгновенно вцепился и потянул… Старик подсек — хоп — и вытащил хариуса длиною с веретено. Живо отцепил — пускай попрыгает в траве, — наживил крючок личинкой, закинул снова. И так же жадно — еще на лету — схватил хариус, и с таким же упругим всплеском извлек рыболов его двойника, сверкающего серебром.

«Надо кликнуть парнишку! — обрадовался Солдат Иван. — Покуда еще не кончился жор…»

Прихватив рыбин, он проворно взбежал к костру, разбудил Ваню.

— Айда, внучек. Хариус на стрежне шибко берет… Погляди, какие красавцы.

Ваня начал было с ленцой потягиваться, однако увидел в дедушкиной руке живое серебро, и сна как не бывало.

Схватил свою удочку, наживил крючок жирной личинкой, метнул на быстерь. И сразу же рыба с силой дернула лесу, будто давно уже подкарауливала. Мальчик взмахнул удилищем: почувствовал, что больно тяжело идет из воды добыча — неужто больше дедовых? — но в воздухе затрепыхался точно такой же хариус, как показывал тот, осклизлой прохладой лег в руку.

— Отцепляй скорей, Ваня! — подсказал старик. — Не то вмиг может жор пресечься…

Ваня снова наживил крючок червяком, забыл даже поплевать, а там, в текучей воде, опять уж кто-то стерег его угощение… Ваня вытаскивает, снимает упруго бьющуюся сильную рыбу. Снова наживляет, закидывает, тащит. Даже и наживлять не всякий раз надо: рыба идет и на огрызки червя. А может, и без того схватит, на голый крючок? Будто век не едала… У Вани колотится сердце. Лицо горит, пальцы трясутся. Наживляет, закидывает, тащит. Даже взглянуть толком некогда на добычу. Только ощущение прохлады в руках. Да липкую рыбью слизь время от времени приходится вытирать о траву. Ему по-прежнему кажется, что эти рыбины, которые всего лишь с веретено, слишком тяжело из воды выходят: наверное, они успевают в последний момент раскорячить свои плавники, упираясь, сопротивляются изо всей мочи.

Солнце уже поднялось над лесом. А у них дело все спорилось. Чем быстрее успеешь нанизать приманку, тем чаще вытащишь. На поплавок поглядывать и нужды нет: едва наживка коснется воды, как ее уже сцапали. Видно, там, в пучине, идет жестокое соревнование: кто успеет схватить всех раньше и первым испустить дух…

На примятой траве сверкает уже целая куча рыбы, вся ровненькая, на подбор, будто кто-то ее выпускал по точной мерке. Иная еще бьется, посверкивает серебром, а другая уже притихла, успокоилась, потускнели сероватые продольные полосы… И еще, конечно, несколько рыбин сорвалось на лету, плюхнулось обратно в бегучую воду, унося свои рассеченные губы.

Даже Сюдай стоит подле Вани и, похоже, удивляется: вот ведь как хозяева без моей помощи обходятся…

Наконец старик заявил:

— Довольно, внучек. Ведро хариуса наше — и хватит покуда. На что нам больше? Может протухнуть напрасно. Да и тащить тяжеленько будет…

Но нет сил остановиться — закинуть бы еще, еще раз ощутить на конце лесы ответную силу и тянуть, тянуть! Ваня едва переборол это жгучее желание. Вытер концом рукава мокрое разгоряченное лицо, поглядел на отливающую металлом груду рыбы, сказал:

— Вот так хариус! Ну и шустрая рыба!

— Кто-то, видать, распорядился все же, чтобы ты не остался без вкусной рыбки, — расцвел улыбкой дед. — Чтобы Тян-река сделалась мила твоей душе.

Навесили котелок с водой для ухи. Разделали рыбу, хорошенько просолили в двойном полиэтиленовом мешке. Потом нашли прохладное местечко под обрывом, разрыли, припрятали улов, заложили прибрежными камнями. Ведь нынче им предстоял большой обход по лесу, и незачем было таскать за собою этот груз, лучше в другой раз наведаться сюда прямиком от избушки Тяна.

11

После доброй рыбалки они всласть и позавтракали свежесваренной душистой ухой. Белая филейная мякоть хариуса отличается от мяса всякой другой речной рыбы: она пожирнее и без мелких косточек, жуй, причмокивай — не оторвешься.

Но пора шагать дальше.

Двигаясь против течения ручья Торопца, впадающего в Тян-реку, они дали изрядный крюк.

— Этот ручей зовется Торопец потому, что тороплив очень? — спросил Ваня деда.

— Да, — ответил тот, — он, замечаешь, быстрей Черного ручья. Вот эта сторона берега мысовата, оттого и ручей тут порезвее катится.

Довольно долго шли густым волглым ельником, сумеречным и прохладным. Наконец меж елей открылись просветы, и они вышли к великолепному бору, раскинувшемуся на взгорье. Взошли на холм и застыли на месте как вкопанные.

Перед ними, на самом взлобье горы, красовалась хоромина. Можно было догадаться, что ставлена она не далее как прошлым летом: чисто окоренные бревна на солнцепеке изошли смолой, подрумянились и теперь будто сами излучали тепло. Два окна в наличниках, крашенных белилами, сверкали свежо и ярко. Но это еще что! Сама хоромина была крыта белым шифером. Откуда же здесь, в лесной чаще, взялся шифер?

Солдат Иван перевел дыхание после восхождения в гору, покрутил ус:

— Хм, язви тя в корень… вот оно где главное диво оказалось, Ванюша.

— Терем-теремок! — отозвался мальчик.

Прибежал Сюдай, попутно спугнув в высокой траве ворона: большая черная птица взвилась, пошла кружить в воздухе, с истошным карканьем дурных предзнаменований.

Дед с внуком прошли к тому месту, откуда взлетел ворон, глядят: поперек старого пня, сохраняя еще нарядную узорную чешую, безжизненно свисло змеиное тело, с Ванину руку длиной и толщиной, голова раздроблена, исклевана.

— Змея!.. — отпрянул мальчик.

— Пристрелил, видать, кто-то, язви тя в корень, — определил дедушка.

— Пристрелил? Да небось карга эта и клюнула, — Ваня указал на каркающую во все горло птицу.

— Нет, — без колебания возразил дед и опять взглянул на щеголеватый домик. — Кто-то подстрелил и положил на пень, а ворон уж после приспел…

— Разве и у нас, на Севере, есть змеи, дедушка? — спросил мальчик, пошевеливая траву ногами.

— Возле Тян-реки встречаются, хоть и редко. Ужак это. А кроме как здесь, я нигде больше в коми земле не видал змей. Да ты не бойся, коли такого встретишь: ужак, он зла не причинит, у него и яда-то нет.

— Знаю… — отвечает мальчик, но чует сердцем, что будет побаиваться этих тварей и впредь. Вон как длинен: подстережет в траве, обовьется внезапно вокруг ног… и еще вопрос: есть яд или нету на кончике раздвоенного языка?

Но и трусом выказывать себя не хотелось.

— А кто же тогда пристрелил ужа, если не ворон заклевал? Хозяева этого дома, что ли?

— Может, и так… — ответил Солдат Иван задумчиво.

— Дедушка, а если снести этого ужака в школу, в зоологический кабинет?

— Так ведь без головы он… — засомневался тот. — Из безголового ужа какое чучело?

— Пожалуй, верно, — огорчился мальчик. — Тогда давай мы его закопаем, дедушка.

— А чего его теперь закапывать? — вздохнул старик. — Пускай тому летучему санитару останется, — мотнул головой в сторону птицы, усевшейся на высокой сосне и продолжавшей горланить.

— Санитару? — удивился Ваня. — Ты эту каргу поганую санитаром величаешь?

— Так оно и есть, Ванюша. Ворон-то в лесу всю гниль-падаль подбирает. Чтобы зловонья не было. Чтобы не расходилась зараза.

— Да-а… незавидная пища.

— Ворон — птица упрямая. Если уж взялась за этого змея — не отстанет, покуда не разделается. Бывало, заприметит глухаря в силке, налетит и жрет до одурения. Уж и давится, а все треплет, клюет. Не зря иному обжоре говорят в укор: ах ты, воронья твоя глотка…

— Вот видишь! А ты его защищаешь…

— Так ведь он, опустошая силок, не ведает, что глухаря этого я словил для собственной надобности. Думает, наверно, что он сам подох, замер. А над всею мертвятиной в лесу один хозяин — он, ворон…

Они продолжали эту беседу, дед с внуком, хотя понимали оба, что заботит их вовсе не ворон и не дохлая змея. Их поразил так неожиданно представший сказочный теремок.

Молча зашагали туда. Глядят: пространство перед домом, бывшее когда-то старым затравенелым повалом, теперь застелено плотно пригнанными, будто пол в избе, тесаными плахами, а дальше этого настила трава полегла ничком…

— А-а, — первым догадался Ваня, — сюда, видишь, вертолет садится, как на посадочную площадку!

— Так оно и есть, браток… — согласился дедушка, настороженно вынюхивая воздух, как ищейка.

— Тут, наверное, работает экспедиция, — утверждал Ваня свою догадку. — Ей и принадлежит этот домок.

— Да, вертолетом-то, конечно, сюда и шифер недолго доставить.

— Значит, мы на разведчиков недр натолкнулись, дедушка?

— Может, на разведчиков, а может, и на налетчиков… — пробурчал старик едва слышно.

— Теперь повсюду изыскания ведутся, везде землю бурят, — все больше оживлялся Ваня. — А что, если они уже здесь что-то нашли? Уран или золото!

— Не знаю, не знаю, — вздохнул дед. — Лосиные тропы, во всяком случае, они нашли. И семгу, где она поднимается на нерест, тоже обнаружили. А избушку свою понадежней припрятали, не на самом берегу Тян-реки…

— Наверное, вертолету просто садиться здесь удобней?

— Не знаю, не знаю… Но давай-ка внутрь заглянем.

— А можно ли?

— Отчего же нельзя? Мы ведь не грабить, не пакостничать зайдем, а так, передохнуть. Таежные избушки для того и ставят добрые люди — для добрых людей.

Они отряхнули с сапог налипшую грязь перед тем, как взойти на тесовый настил. Открыли массивную дверь, очутились в сенях. Свет сюда проникал через прорубленное почти под самым потолком окошко — напротив двери. У дышащих смолою светлых бревенчатых стен стояли два шкафа, сработанные из свежих гладких досок. Их дверцы, на металлических петлях, были не заперты, старик открыл одну дверку: на полках была кое-какая непортящаяся снедь — банки с консервами, крупа и мука, сухари.

— Не скупердяйничают, — буркнул он.

Дверь, ведущая из сеней в жилую часть дома, была тоже совсем новая, фабричного производства, заперта всего лишь на задвижку. Открыли, вошли. В комнате светло, в два окна лился яркий свет, низ окон был прикрыт полотняными занавесками. Такие же, как в сенях, теплые, смолисто-румяные стены с красными пятнами сучков радовали глаз. Ваня заметил, что на верхних бревнах сучья были не срублены, а торчали торчком.

— Погляди-ка, дедушка, — показал Ваня, — это вместо гвоздей?

— Так, поди.

Потолочная стлань тоже играла узором сучков, полосами гладко оструганных еловых досок. Глядя на все это, мальчик, может быть, впервые в жизни всею полнотой своего сердца оценил красоту свежего дерева, прошедшего через человеческие руки, его ласкающий запах.

— До чего тут весело да уютно! — сказал он.

— Да, брат, толковые люди поработали, золотые руки…

Вдоль стен были расставлены три несколько подержанных дивана, на каждом — подушка да аккуратно скатанные одеяла. В углу высилась беленая голландская печь с маленькой плитой в углублении, а сбоку, наособицу, была даже небольшая печная лежанка, рассчитанная на двоих, чтобы полежать, погреть косточки.

Посередине комнаты — стол из крепких досок, над ним свисала электрическая лампочка.

— Гляди, дедушка, эти разведчики даже электричество сюда провели, от аккумулятора, что ли? — Ваня бросил взгляд на проводку, уходящую под пол.

— Да-а, тут у них и светло, и тепло — все удобства.

— Эдак-то неплохо жить и работать даже и в лесу дремучем, правда?

— Верно… да только вот никакого инструмента не видать у этих разведчиков.

— Может, завезти еще не успели? Или в лесу спрятан?

— Разве что спрятан…

Старик приметил за печкой в полу закрытый люк голбца, подошел, ступил ногой, однако поднимать не стал.

— Сегодня мы не будем дожидаться хозяев. Раз уж собрались, надо идти… В другой раз наведаемся.

Шли дальше. Солдат Иван старался скрыть от внука, что весьма озабочен и удручен увиденным. Ведь вот какую хоромину кто-то построил у черта на куличках! С шиферной крышей, с печью-лежанкой. И внешне, как поглядишь, ничто не указывает на принадлежность к экспедиции — там ведь свои приметы.

У ручья подал голос Сюдай. Когда приблизились, оказалось, что тявкает он возле слопца, на попавшего туда глухаря. Смотрят: ловушка совсем новая, сооружена нынешним летом.

— Раненько кто-то начал слопцы ставить… — сказал Солдат Иван, вытаскивая из-под плахи задеревеневшего уже черного глухаря.

А Ване невтерпеж разглядеть получше:

— Так вот оно, оказывается, как устроено! Тяжеленная плаха: шмякнет — так уж насмерть. Целое бревно вдоль да пополам расколото… Дедушка, ну-ка давай насторожим снова, научиться хочу, как делается.

— Что ж, давай, поучись… — ответил тот и закопошился, объясняя: — Конец плахи поднимем. А вон, видишь, кольцо из лозы — давай, вдевай, та-ак. Теперь в кольцо просунем вон ту длинную палку и раскорячим о перекладину… та-ак… А теперь конец палки мы подцепим вот этим кальяном и прижмем внизу. Видишь, эти коротенькие колки, самострелы, едва касаются друг друга?

— Вижу.

— Прикроем сверху щепой. Песок в зеве хорошенько пригладим, чтобы глухарь заметил да спустился сюда побарахтаться, почистить перышки да камешки поклевать… Вот он наступит на плашку или просто заденет ее… и кальян тут же соскочит, а плаха и упадет на него.

— До чего просто! — изумился мальчик, вертясь вокруг настороженного слопца. Теперь этот слопец даже показался ему вроде бы одушевленным предметом, который только и караулит, как бы кого жамкнуть всей своей тяжестью. — И пришло же кому-то в голову, — разговаривает Ваня с ловушкой, — придумал кто-то… и что глухарь опускается на песок купаться, тоже приметил.

— Человек-то, вишь, за долгие века все приметил. Голодное брюхо всему научит… — сказал Солдат Иван, теребя ус. — Это истина… как и то, что тут промышляет бывалый охотник! Нынешние-то ловушек уже делать не умеют. Да и работа эта трудоемкая — слопец соорудить: надо плаху расколоть, доски вытесать, зачистить, вколотить… тут неленивый и мастеровитый человек работал. Знаток охотничьих троп.

— Может, он и указал здешние места разведчикам? — опять мелькнула у Вани догадка. — Что-нибудь обнаружил в оползне, жила богатая показалась, или в ручье чего намыл… Привел сюда разведчиков, а теперь, по случаю, угощает рыбой да дичью.

— Чересчур замахнулся, даже если из гостеприимства… — Солдат Иван свернул цигарку. — И слопцы, и лосиные петли… Широко человек работает…

— Считаешь, что это все одного его работа?

— Пошиб-то вроде один и тот же… — ответил дед, выпуская изо рта клуб дыма.

— А ловушку мы так, настороженной, и оставим?

— Нет, не оставим, — заявил дед решительно и строго. — Ловить слопцами еще не сезон. Давай-ка найди, чем метнуть…

Ваня огляделся, увидел наполовину истлевшую трухлявую колоду, вывернул из нее корявый сук, воротился к ловушке и, прицелясь, метнул туда — будто увесистым кистенем — наискосок, на дощечки. И тотчас слопец дрогнул, кальян отомкнулся, длинная палка отлетела вперед, а мощная плаха тяжело упала наземь.

Хитроумная ловушка показала свою работу прямо у Вани на глазах.

— А глухаря куда же? — спросил мальчик.

— Глухаря? Его мы подвесим вон под той елью… — Оказалось, что дедушка уже срезал ножиком гибкую рябиновую вицу и разминает ее руками. — Чужой поймыш нам без надобности.

— Зря только испортится… — засомневался паренек.

— Да ведь человек, который слопец насторожил, небось явится… — Старик опутал, связал глухариные ноги, повесил его на сухой еловый сук.

От дедушкиных слов, сказанных будто бы и мимоходом, что-то напряглось тревожно в Ваниной душе.

— И тогда мы встретимся с ним? Да, дедушка?

— Да. С ним… Либо с ними.

Шагая вверх по течению ручья, они увидели еще несколько ловушек, тоже настороженных, угрожающе раззявленных, будто суливших мальчику: «Вот я сейчас тебя как цапну!..»

Ваня, не в силах пренебречь этой угрозой, опять швырнул в один из слопцов обломок смолистого пня. Свирепая снасть живо подмяла истлевшую угольно-черную пнину.

— А и пусть… — дед лишь усмехнулся. — Все равно не сезон…

По берегам Торопца вольготно жили глухари. Один, неразбредшийся еще выводок — хлоп, хлоп! — поднялся из-под самых их ног и врассыпную. Потом было слышно, как крупные птицы, шебарша крыльями, опускались на ели. Сюдай залаял. Дед и внук приметили, как почти что одновременно с глухарями, молчком, взлетела какая-то другая птица: тоже пестрая, вроде глухариной самки, но с более широкими крыльями и, руля хвостом, во мгновение ока затерялась в деревьях.

— Ястреб! — опознал дедушка. — Не успел ли уж сцапать кого-нибудь?

Внимательно осмотрели все окрест. И правда: на жестких кустиках брусники лежала убитая птица, глухариха. Ваня кинулся к ней, нагнулся, взял в руки: она была еще теплой, но уже недвижимой. Прощупал, оглядел тельце — никакой раны не обнаружил.

— А ястреб просто на нее камнем — и пришиб, — сказал, подойдя, дедушка. — Вот разбойник-то…

— Что же теперь делать с нею? — растерялся Ваня.

— А что — теперь уже ее не воскресишь… Оставим тому, кто убил. Пускай трескает. Не то ведь, язви его в корень, он еще и другую придушит. Пока что свежая, может, и этой обойдется — хотя мы его и спугнули, — а вот если появится душок, ни за что не притронется…

— Ну-у?

— Это тебе не ворон. Ястребу только свежее подавай.

— Ишь какой!

— Все птицы этого ястреба как огня боятся. Он хоть на земле, хоть в воздухе бьет без промаха, Но зря, без надобности, не погубит, а только на прокорм себе да птенцам.

Ваня огляделся: брусничник по берегу ручья был обильно усыпан крупными гроздьями дозревающих ягод. Некоторые гроздья изжеваны, выжаты — тут глухари полдничали. И тут их подстерег когтистый охотник.

Невдалеке сердито залаял Сюдай, призывая: чего вы там застряли, я для вас бегаю — стараюсь, выследил добычу, а вы ноль внимания, зачем тогда в лес меня брали, раз такое дело?.. Пришлось уважить пса: Ваня подобрался, выстрелил, свалил глухаренка, хотя, если честно признаться, жалко было обижать этот выводок после ястребиного разбоя. Однако нельзя обижать и собаку, нарушать ее воспитание и врожденный охотничий инстинкт.

Они перешли ручей, поднялись вдоль старого соснового повала.

— Это и есть Великий бор… бывший, конечно… — сказал старик, и в голосе его Ваня услышал грустное сожаление, будто дедушка помянул навеки почившего доброго и славного человека. — Тут уж после войны навели пустынь.

На всем неоглядном боровом просторе теперь теснились береза с осиной, двадцатилетние, да безудержно лезла высокая, по пояс, трава.

— Вот смотри, шли мы с тобой по берегу, так там семенники оставались, и хоть реденький, но вырос сосняк. А тут эвон что делается! — Старик молча прошагал по границе осинника, продолжил: — Года три-четыре после повала по всему бору брусника шибко сильно родилась, хоть лопатой, бывало, греби… Потом молодой лиственный лес хлынул, трава поперла — и замшевел, заглох брусничник… Сосны нет. Ягод нет. Одна только береза некудышная да осинник.

Они шагали, обходя или переступая пни.

— Я часто даже во сне вижу тот Великий бор, — с тоской произнес Солдат Иван. — Не так уж много радостей отпустила мне жизнь — а тот сосновый бор был моей радостью. Какие сосны стояли!.. И ни конца им, ни края. Мачтовый лес. Одни только сосны… Бывало, заходишь — точно в храм, так чисто и гулко. И величественно… А глухарей-то кишело по опушкам, рябчиков! И всего прочего… Брусники сколько было — крупная, пунцовая, сладкая ягода. Бывало, охотясь по осени, насобираешь ее, ссыплешь в толстую выдолбленную колоду, а после, как сядет зимник, увезешь на санях домой. До следующей осени хватало витамина… Эх, было, да быльем поросло!.. Мне, Ванюша, наверно, и в смертный час последним виденьем будет этот Великий бор…

12

Под вечер, когда дед с внуком пересекли долину Черного ручья, их настиг ветер: уже давно собирался, тужился, раздувался, мощнел, а тут — совсем ураган.

С северо-запада, устилая небо, взгромоздилась черная туча: грузная, плотная, похожая на оскалившееся чудище. Она заслонила солнце. Она гналась за ними, двумя путниками, будто хотела прихлопнуть их, как в слопце, либо упасть с неба камнем — и пришибить…

Небо прочертили молнии, загудел гром. Ветер все крепчал, гнул и трепал ошеломленные деревья. Потом хлынул дождь, плеснул с одного боку, с другого, закрутился со всех сторон.

Старик и парнишка присели, съежась, под большой густохвойной елью. Здесь же укрылся и Сюдай.

— Ну, язви тя в корень, лето уж на исходе, а гляди, до чего разбушевалась улица… — Старик прислушивался и озабоченно поглядывал, запрокинув голову, на помрачневший лес, на грохочущую огнеметную тучу.

У Вани сжалось сердце. Еще недавно он казался себе — тем более рядом с дедушкой и при пищали — полным хозяином природы, а теперь был таким жалким и крошечным перед настигшей стихией, перед грохочущей, брызжущей, воющей Силой.

«Хоть бы с нами не случилось чего! Хоть бы…» — тихонько и молитвенно заклинает про себя эту силу мальчик. Вспомнился родимый дом, где тепло, где крыша над головой всегда укроет от дождя, где даже гроза не кажется такой страшной.

А тут еще вздрогнула, заколебалась под ногами земля, устланная зыбучим мхом. Все чаще слышится скрежет то ли вырванных с корнем, то ли переломленных пополам деревьев. Потом звуки эти слились в сплошное скрежетанье, которое приближалось к ним…

— Валится лес! — выкрикнул Солдат Иван изменившимся голосом.

Дикий ураганный ветер продирался к ним с другой стороны.

— Бежим в сосняк!..

Еле переводя дух, спотыкаясь и вскакивая, они изо всей мочи устремились вверх по взгорью.

Вязкая и липкая от дождя трава цеплялась за ноги, а еловая поросль, плотная и колючая, как пук щетины, будто нарочно загораживала им путь, бросая в лицо пригоршни дождевой воды.

Но дедушка не сбавлял шага, бежал, хлюпая, в глубину бора: да и остановиться-то нельзя — ведь скрежет и буханье за спиной как будто догоняло их, настигало уже, и земля под ногами дрожала все сильнее…

Наконец вбежали в лес, укрывшись от преследования страшной бури. Гул отдалился. Или же сила вихря уже иссякла, разлетелась вдребезги, атакуя гору…

Старик и внук встали под дерево, жидкая хвоя над головой плохо укрывала их от хлещущих потоков дождя.

— Пускай мочит, тут уж ничего не поделаешь. Переждем, покуда утихнет, — сказал дед, убирая с лица мокрую паутину, налипшую, когда продирались сквозь еловую чащу.

Потом огляделся, приметил вблизи высокую березу, добежал до нее и содрал два широких пласта бересты. Они накрылись: береста, свернувшаяся шероховатой стороной внутрь, хорошо защищала от дождя — голова под навесом и юркие холодные капли не лезут за пазуху. К тому же они были в лузанах. И хотя Ваня промок насквозь от ног до пояса, но грудь и спина под лазом, покрытым кожей, оставались совсем сухими. В жару-то парнишка досадовал, что пришлось нацепить эту кольчугу, но теперь был благодарен дедушке за то, что чуть ли не силком заставил его надеть эту издревле чтимую коми охотником защитную одежу.

Дождь, словно по барабанам, бил о берестовины над их головами. Ствол сосны, под которой они укрылись, ощутимо покачивался, и другие сосны гибкими былинками гнулись в разные стороны под натиском бешеного ветра. Неистовые порывы могли бы дожать их и до самой земли, но деревья стояли часто, и своими верхушками как бы поддерживали друг друга.

— Дедушка, может, лучше вон под той толстой сосной встанем? — сказал все еще перепуганный мальчик. — Там понадежнее будет. И дождь не так вымочит…

— Нет, сынок, при молнии нельзя под большим деревом стоять. Она уж если шарахнет — то в самое высокое…

По черному небу сновали яркие зигзаги, все полыхало, гремело так, что даже буйный ветер временами пугался и захлебывался.

Ваня чуть высунул из-под бересты голову. И в ту же секунду — кажется прямо над ними — сверкнуло, ослепило так, что он невольно зажмурился. Острие огненного рога будто бы впилось в него, пригвоздило к земле. Потом снова яростно громыхнуло. И опять Ване показалось, что попало в него, именно в него! Теперь — конец…

Мальчик закричал, обессиленно приник к деду всем телом, едва не теряя сознание. Тот мягко обнял его, похлопал по плечу, что-то ласково приговаривая.

Вдруг потянуло гарью, послышался душераздирающий скрежет: громадная сосна, под которой предлагал укрыться мальчик, разломилась пополам, ее живая белая плоть, прорвав золотистую кору, брызнула щепой, словно лоскутьями; вершина, рухнув, ткнулась острием в дрожащую боровину…

— Ах ты гляди, что творится, язви тя в корень! — сказал Солдат Иван осевшим голосом. — Сколько мощи у молнии… Может, в последний раз сей год сверкает, потому так и бесится. Хорошо, что туда не встали… И впредь запомни, если застанет тебя такая беда, не прячься под высоким деревом… Помню, в детстве, когда мы пасли коров, нас гроза под большую ель загнала — так едва живы остались…

Но если бы Ваня был здесь один, он непременно встал бы под то дерево. Непременно! И значит… Округлившимися глазами смотрел он теперь на опаленный разлом взорванной сосны.

— Может, не надо нам было из ельника подниматься сюда, дедушка? — спросил он, чтобы хоть разговором унять приступ страха.

— Надо было: сам ведь слышал, как за спиной скрежетало.

— Повалило там лес?

— Да. Погоди, вот стихнет — посмотрим, что там. В ельнике короткий дождик лучше, конечно, пересидеть. Но когда вихревая буря — ели запросто выворачивает, потому что корни их ближе к поверхности, чем у сосны.

— И это надо знать, когда идешь в лес, — вздохнул Ваня.

— Обо всем, внучек, обо всем надо знать… Давай-ка прижмись ко мне, чтоб не застыл. Ничего, переможемся… Гром-то, похоже, отходит. Вон уж и посветлее стало — глядишь, и распогодится вскоре. Разведем костер, обсушимся.

— Дедушка, молния в сырую сосну попала, а дым повалил — это как же?

— Добро, что так хлещет, и лес мокрый насквозь. Если б не ливень — не миновать пожара.

— Значит, иногда и от молнии загорается?

— А как же! От непогашенного окурка, случается, бор вспыхивает. А уж от такого огня и подавно… Но ты, гляжу, совсем продрог, парень? Надо бы обогреться… — Старик осмотрелся вокруг. — А чего нам, скажи, дожидаться вёдра? Давай теперь же и разведем костер, вон смолистый пень…

— Как же под таким дождем? Не займется огонь…

Однако нестерпимо хотелось тепла.

И дедушка уже шагнул к пню, доставая топор из кольца на лузане:

— Как же эдакому-то смольняку не загореться? Гляди: и высок, и дыроват, стало быть, дым будет тянуть аккурат как в трубу. И обуглен весь — видать, когда-то, может лет сто назад, тоже молния его спалила, — а через уголь никакая вода не проникнет. Погоди вот, сам увидишь — вспыхнет, как порох…

Старик топором обтесал уголь в изножье пня, и на самом деле — смолистый дух будто вырвался, на волю, разнесся по волглому от дождя лесу. Щепа отставала жирная, тяжелая, желтовато-красная, пропитанная смолой, будто маслом. Дед с внуком склонились над щепками, чтобы прикрыть их от дождя. Дедушка вырубил у корневища выемку, сгреб в нее мелкие щепки и сунул туда зажженную спичку. Смолистые стружки весело затрещали, запылал веселый огонь, начал расти, шириться, жадно обхватил более крупную щепу, а та со стоном и шипеньем покорно отдавалась власти огня, будто давно ждала этой минуты. Вскоре взмокшего лица, его груди коснулось тихое и ласковое тепло. Дыханье, спертое страхом, стало ровнее, и даже взбешенный лес перестал казаться таким страшным.

Огонь костра становился все жарче, он целиком обхватил очищенный от угля пень и — будто не было никакого ливня — полыхал, гудел, вздымая столбом черный дым.

— Горит — и раздувать не надо! — радовался Ваня.

…Когда, переждав непогоду, они спустились обратно в еловую ложбину, то увидели, что натворила стихия: тут словно кто-то прошелся широким покосом. Все до единой ели рухнули наземь, легли головами к бору, вздыбив корни в черных комьях земли. Свалило и те деревья, под которыми они недавно стояли…

— Гляди, Ванюша, как ураган потрудился, — сказал сокрушенно старик.

— Ой-ой! — только и ответил мальчик.

— Когда-то, помню, и мою охотничью тропу вот так же разворотило.

— Дедушка, — Ваня округлившимися глазами смотрел на вывороченный лес, — если б не ты, мне бы сегодня дважды гибели не миновать: и повал, и молния…

— Ну, помирают-то, мил дружок, всего единожды, — усмехнулся тот. — А потом, ведь ежели бы не я, ты б сюда и не пришел. А на другой раз учен будешь.

— Да, такое не позабыть.

Потом они обсудили, что им нынче делать дальше. Буря надолго задержала их, и если спускаться по берегу Черного ручья до избушки Тяна — засветло никак не успеть. Так что надо или заночевать в лесу, или спрямить путь по визирке, которая выведет их к Тян-реке, а там уж и рукой подать до жилья. Проводить вторую ночь в лесу, к тому же изрядно промокнув, не хотелось. И они решили: по визирке.

— Мы в другой раз еще поднимемся по Черному ручью, — сказал дед. — Нам те места надо получше прощупать. Лосиную петлю мы там видели, но еще неизвестно — сколько их всего понаставлено…

Эти попутные речи уже смутно доходили до Ваниных ушей. Теперь ему больше всего на свете хотелось очутиться в тепле да в суши.

Старая визирка, с давних пор известная деду, прорезала восточную часть Великого бора. Смешанный лес здесь был не вырублен. Высокие ели с примесью сосны, береза да осина, травянистое подножье в молодой поросли. Тут не осталось ни малейшего признака тропки, лишь давние, оплывшие уже зарубки едва заметно темнели на деревьях. Солнце не показывалось, небо еще было сплошь затянуто разбухшими от влаги толстыми тучами. Лес сумрачен, только изредка над ним беззвучно посверкивают сполохи.

Дед, шагавший впереди, поначалу заранее стряхивал палкой с молодых деревьев тяжелые капли воды, но толку от этого было мало, а задержка большая, и он отшвырнул свой посох: и так припозднились, мол, ништо нам — не глиняные, не раскиснем.

Сюдай, со слипшейся мокрой шерстью — будто только что из реки вылез, — уныло плелся сзади и уже не отлучался в поисках добычи.

Каждый листок, каждая хвойная лапа на их пути плескались холодной водой, обдавая лица, руки, а о ногах уж и речи нет. Но кожаный лаз опять надежно оберегал спину и грудь.

Быстро темнело, зарубки на деревьях почти не видны. Но с ними была береста, дедушка не велел оставлять ее на месте вынужденного привала. Берестяной лоскут они накрутили на палку, подожгли — разогретая, она ловко свернулась, прижалась к палке, — чем не факел.

Вспыхивали зарницы во мраке — диво, будто в сказке. «Сухая молния», — сказал дедушка про эти сполохи. «А не очутились ли мы в заколдованном темном царстве, — подумалось вдруг Ване, — в преисподней?» Темно и страшно вокруг — лишь берестяной факел мерцает тускло, да много ли от него света? А потом вдруг как сверкнет, как сверкнет! Но бесшумно. Тогда лес высветляется на мгновенье — и гаснет опять, будто проваливаясь куда-то. И снова давит тьма. Ни души; все притихло, попряталось, кто где отыскал сушь и тепло… А они все шагают и шагают, вперед и вперед, в замокревшую насквозь мглу.

Но вдруг слух уловил милый сердцу и показавшийся теперь таким родным, долгожданным шум — играл Тян.

Они вышли к реке. Измученный и продрогший от сырости Ваня обернулся назад и мысленно сказал темному лесу: «Ну, что, лешак, не смог нас загубить? Вырвались мы из твоего слопца…»

А дедушка в эту минуту показался ему и впрямь всемогущим кудесником.

13

Наутро все окрест еще хмурилось.

Они решили никуда не ходить в такую непогодь. Дедушка сказал Ване:

— Дадим себе роздых, а я тем временем научу тебя мастерить наберушки.

Береста была припасена загодя, усохнуть еще не успела, а сделалась только податливей. На берегу они нарезали черемуховых и рябиновых виц, выбирая попрямее да без сучков, толщиною в палец.

— Вот ими мы и прошьем наши лукошки, — объяснял Солдат Иван. — Рябиновая да черемуховая лоза гибки и прочны, обе годятся в дело.

Дед расщепил пополам одну вицу — она лопнула аккурат по красной сердцевине, — очистил от духовитой кожурки, сгладил расщеп.

— Среднюю часть, с вершок, оставим неструганую, потолще, чтоб затянулось покрепче, а концы заострим…

Берестяной лоскут уже готов, края обрезаны, углы закруглены, плоские обточенные гвоздики — сколотни тоже под рукой. Держа обеими руками берестину, дедушка погрел над огнем костра, один угол загнул на нужной высоте, мягко пришлепнул к ободу вровень с краем, проткнул острым концом ножа и в отверстие вставил сколотень, скрепил.

— Все надо делать не спеша, аккуратно, Ванюша, — приговаривал, обращаясь к мальчику, который внимательно следил за каждым движением его рук. — Чтобы береста не лопнула, чтобы все углы были одинаковы, чтоб лукошко не получилось кособоким. — Так же загнул и скрепил другой угол. — А вот теперь прошьем рябиновым прутиком…

Он вытащил один колок, вместо него просунул заостренный конец вицы. Дырки на бересте затягивались, заживали будто сами собой. Потом таким же образом, протыкая ножом, обмотал тремя петельными стежками обод с одной и с другой стороны, концы вичек подпихнул под швы и обрезал, сделав их невидимыми. Точно таким же манером сшил и другую сторону: получилось ровненько, гладко.

— А когда лоза подсыхать начнет, она еще туже все стянет, — сказал дедушка, с удовлетворением вертя в руках коробок.

Для ручки была приготовлена береста двух видов. Сперва дужкой из двойной, фигурно вырезанной толстой берестинки дедушка сжал коробок сверху, по свежим кострижным швам, отчего тот сузился в верхней части — так меньше будет высыпаться содержимое, — а потом обмотал наискосок тонкой берестяной лентой, заранее свернутой в клубок. Ведя в одну сторону, дед обвил ручку берестинкой светлого оттенка, затем, ведя навстречу, перекрестил темной. И опять надежно спрятал конец ленты — нигде охвостьев не видно.

Прямо на глазах коробок превратился в ладное лукошко.

Ваня взял его в руки: крепко, словно из дерева выдолблено, ни криви, ни коси, гладко и складно, ручка по руке — в самую пору. И запах свежей бересты ласкает душу.

— Тебе, дедушка, гляжу, ни иголки, ни нитки не надобно? — восхитился мальчик.

— Удалось, ишь, — тоже радовался старый.

После этого Ваня полдня учился мастерить лукошки сам. И рябиновые, и черемуховые вицы испробовал, а сколько бересты извел! Пальцы устали от резанья да натяжки. Но в конце концов и у него получилось. Конечно, не столь красивое лукошко, как у деда, а чуть перекошенное, вихлявое, но ведь получилось же!.. И так приятно было держать вещь, сработанную своими руками. Только что береста росла на березе, а вот прикоснулись к ней Ванины руки — и пожалте: корзина для ягод.

— В следующий раз научу туесок делать, — пообещал дед. — Ежели с умом, из бересты да дерева можно столько всякой всячины сробить! А тут выгода двойная: во-первых, полезную вещь смастеришь, а во-вторых, самому жить радостней, когда что-то в руках твоих получается…

Однако в ненастный день, без яркого солнышка, и настроение у человека унылое, особенно в глуши, в тайге.

После обеда Ваня долго смотрел на хмурые кедры, осыпанные бусинами росы, и всякие скучные мысли полезли в голову.

Он обратился к молчаливо покуривающему деду:

— Ты мне обещал еще порассказать о своей молодости. И о Бисине этом…

— Не забыл? Или скука напомнила?

— Я, дедушка, люблю слушать о давнем.

— И хорошо, так и надо. Коли не познаешь давнего, не уразумеешь и нового. С худым корнем дерево и в рост не идет, и вянет.

— Ты говорил, у Бисиновой мельницы случалось и такое, о чем тяжко рассказывать…

Старик поперхнулся табачным дымом, свирепый кашель охватил его, на глазах выступили слезы.

— Ты бы курил поменьше, — укорил Ваня, в такие минуты ему было нестерпимо жаль деда.

— Оно-то конечно. И совсем бы надо бросить… — Потом, сплюнув, утешил душу тем же табачным дымом. — Ну, а ежели решил слушать, парень, я и впрямь расскажу. Теперь ведь, коли подрос, тебе обо всем следует узнавать помалу…

Дед с внуком сидят у догорающего костра. Неподалеку от них громоздятся кедры с отяжелевшей и поникшей от дождевой воды хвоей.

— Я жил тогда еще в семье, при отеческом доме. Молодой был… — усмехнулся, не пряча грусти. — А у соседа была дочка — Маша, ровесница моя. Расторопная девчушка, живая да ловкая, как горностаюшка. Выйдет плясать на круг — глаз не оторвешь. И на любой работе — что вихрь. Хоть на покосе, хоть в бору на ягоднике, всюду первая. А голос-то! Вот и сейчас будто слышу, как нежными звуками играет в ушах… не позабыл ты еще, как мы с тобою жаворонка слушали?

— Не забыл, — ответил Ваня. — Его будто к небесам привесили на ниточке. И звенит, звенит там.

— Точно, сынок. Вот и у Маши голосок был такой, слушай — не наслушаешься. Рядом росли мы и всегда были вместе. Потом и на посиделки вместе ходить стали. Она мне кисет вышила красивый. Не этот, нет: тот еще на первой мировой войне, после ранения, куда-то запропастился… А я ей душегрею из куньего меха справил — из своей добычи, конечно, однако тайком.

— Почему тайком? — спросил зачарованный Ваня.

— А чтоб родители не узнали. Семья-то многодетная, никогда в достатке не живали, хоть мужики и считались заправскими охотниками. А куньи шкурки всегда в цене были… Ну, вот. Слушан дальше. Маша тем временем повзрослела, заневестилась, красивой девушкой сделалась. И начали ее родители просватывать.

— За тебя, дедушка?

— Нет, не за меня, — вздохнул Солдат Иван. — Они против нас богаче жили, считали, что я ей не пара.

— А при чем тут родители? Если вы любили друг друга… — Ваня уже читал в книжках о подобных делах и считал себя вправе судить по справедливости.

Дедушка улыбнулся его убежденности.

— В ту пору родители не больно-то спрашивали своих детей, особенно девушек: сами выберут жениха — и отдадут замуж. Конечно, не со зла, а будто бы даже из добрых намерений: пускай, мол, сытнее да теплее живется дочери, да чтоб жених был не из самого завалящего рода.

— А как же любовь?

— Считалось так: стерпится — слюбится. А при такой каторжной работе, дескать, и без любви обойдется…

— Так за кого же просватали Машу?

— За Бисина, — вздохнул старик, он смотрел сейчас куда-то сквозь чащобу кедрача, будто хотел где-то там вдалеке, увидеть свое прошлое, горькое и милое.

— За Бисина?.. — воскликнул негодующе мальчик.

— Да, брат. Бисин послал родителей в Машин дом со сватаньем. А ее родители, понятно, и рады: ведь кроме Маши там еще две девки на выданье, всех надо пристроить… Да и жених-то чем плох? Самый богатый на селе и с виду бравый.

— Ну… и отдали?

— Не торопись: коли уж начал, расскажу все по порядку… Едва Маша узнала об этом, как заголосит, как завоет на всю деревню: не пойду, мол, за Бисина, делайте со мною что хотите! А голос-то ведь у нее — что петь, что реветь — одинаково громок был… Я и сам три полных дня горючими слезами обливался, так Машу жалел, и себе не находил места — то ли головою в омут, то ли в лес дремучий без оглядки, чтоб и не выбраться обратно. — Тут Солдат Иван покачал головой, усмехнулся в усы. — Дак ведь и заплутаться-то, язви тя в корень, негде: сызмальства уж все леса и воды вдоль и поперек знакомы… Настал день Маше с Бисином под венец идти. В то утро она перестала плакать, будто смирилась. А мне, конечно, еще тяжелей сделалось… Вдруг прибегает к нам ее закадычная подруга, шепчет мне: «Ты, мол, Иван, принарядись и тоже иди в церковь». Я говорю: «Не могу, сердце разорвется с горя…» А она: «Делай, как велено. Знаешь, что Маша задумала?» — «Что?» — спрашиваю. «Когда поп при венчании спросит: по своей доброе воле или же нет выходишь замуж? — Маша ответит: нету моей доброй воли, силком выдают… а жених мой суженый не Бисин, а Иванушко».

— Неужели правда это? — у затаившего дыхание Вани навернулись на глаза слезы, так захватил его рассказ.

— Ну, я перепугался изрядно, хотя и не из трусливых был. Про такое мы тогда еще не слыхивали — чтобы из-под самого венца невесту уводить!.. Мне это даже богохульством показалось. «Господь, думаю, покарает нас». Но Маша мне была так дорога и мила, что я решил: чему быть, того не миновать!..

— И пошел?

— Пошел, сынок… А там все так и случилось, как задумала Маша. Когда священник спросил: «По доброй ли воле замуж идешь?» Маша ответила: «Насильно меня выдают, батюшко. Жених-то мой не этот Бисин, а Иван — вон стоит. Позволь, батюшко, мне встать рядом с ним, а с этим Огненноглазым я все равно не смогу жить, руки на себя наложу…»

— Ну и храбрая была эта Маша!

— Храбрая она была… Ежели бы ты видел, Ваня, что после этого сделалось в церкви! Будто при ясном небе — молния в крест угодила. Визги, стоны, крики, ругань… Мои дружки и дружки Бисина сцепились в драке. И мы с ним сами готовы ухватить друг друга за глотки. Батюшка едва утихомирил народ: надо еще спасибо сказать попу этому за то, что он Машину сторону сразу взял. Человек он был властный и своенравный, но тут, видно, и сам оторопел при таком обороте — дивны дела твои, господи…

— А потом что было? — нарушил Ваня наступившее молчание.

— Потом? Да так свадьба и расстроилась. Машины родители сильно на меня осерчали, но мало-помалу смирились. Дело шло к новому венчанью. Однако… Еще до женитьбы война началась. Я и ушел на фронт, а Маша меня ждать обещалась…

— Что же дальше случилось?

— Дальше скверно все вышло. После того Бисин снова начал приставать к ней, замуж тянуть, прямо смолой липнет, а она ни в какую. Да и как жить с ним будешь, если глазам смотреть тошно? И вот однажды Бисин этот, совсем озверев, надругался злодейски над девушкой… А Маша после того от стыда да горя руки на себя наложила.

— До смерти?

— До смерти…

— Что же ты, дедушка, в лоб ему не пальнул, когда хлеб потом забирали?

— Нельзя было, Ванечка. Толком-то о Маше ничего не знали. Она никому про то, что стряслось, не сказывала. Только подозревали, что именно так было, как я тебе рассказал. И сам я так думаю…

Дед с внуком надолго умолкли.

— Значит, наша бабушка — это другая Маша? — неожиданно спросил Ваня.

Старик смешался и ответил не сразу:

— Бабушка-то? Да, она — другая Маша. Как раз та, что когда-то, давным-давно, передала мне наказ идти в церковь к венчанью…

— Правда?

— Ей право. Как раз та и есть. Закадычная подруга той Маши.

— Наша бабушка ведь тоже очень хорошая?

— По мне — так очень. Вон сколько мы в ладу да в согласии прожили с нею. Всю жизнь ворочали вместе. Избу еще смолоду подняли: точеную, как ларец, да теплую, как беличья норка. Бревна из Тянова бора по зимнику спускали, хоть и далек путь — зато гладкие, с тонкой заболонью и нутро смолистое: еще и на твой век хватит избы этой… Хорошо мы прожили с бабушкой, не жалуюсь, хотя она и шумливей меня, вспыльчива, не ровен час закипит, но — сердце-то у нее доброе и ласковое, отходчивое. Руки друг на друга не поднимали, на люди друг без друга не выходили. Троих сыновей вырастили, и ты вот у нас уже есть — внук, эвон какой молодец. И Валюшка еще, внучка…

После обеда развиднелось. Сплошная завесь в небе раздергалась на отдельные тучевые клочья, они расползались, редели. Опять явилось солнце. Омытый мощными струями дождя, лес повеселел, улыбнулся. Легко дышалось воздухом, очищенным грозой.

— Хотя и пуганул нас ураган, и он на что-нибудь сгодился! — сказал, повеселев, дедушка.

— Небось грузди пойдут, — предположил мальчик со знанием дела.

— Верно, должны пойти.

Вдруг откуда-то со стороны обрыва над рекой послышался гул мотора.

Оба насторожились.

— Вроде ероплан?

— Нет, вертолет, — уточнил Ваня. Подождал еще, прислушиваясь, потом спросил изменившимся голосом: — Уж не к тому ли дому приземляется?

— Не знаю… не знаю… — тоже напрягся старый охотник. — Отсюда не видать.

14

Солдат Иван и Ваня зашли в натопленную избушку, легли спать — ну, пусть себе отдыхают.

А мы тем временем наведаемся к Звонкому перекату.

Эге, да тут, оказывается, появились новые люди. В оконечине порога, где вода ниспадает в омут, причалена аккуратная лодка с набоями: в ней два человека. Тоже старик да мальчик. Нос лодки надежно заякорен о подводный камень.

Мальчик, видимо ровесник Ване, сидит на корме, придерживая лодку шестом, чтобы течением ее не прибивало к берегу. А в середине лодки стоит жилистый крепкотелый старик, в одной руке у него острога на длинной жердине, в другой — факел для лучения рыбы: весь напрягся, как коршун, высматривающий добычу, готов в любой миг размахнуться, ударить…

Звонкий перекат шумит, как обычно, говорит сам с собой.

С поднебесья едва освещает покоящийся лес ущербная луна, подмигивают земле яркие звезды, будто истосковавшись по ней за минувшую ночь, когда та была сплошь накрыта тучами.

— Дед, и ты надеешься увидеть их тут? — спросил мальчик.

— Надеюсь — и увижу, — ответил старик. — Они непременно подойдут к порогу. Будут прыгать через него прямо по воздуху…

— И в этот момент ты успеешь подколоть?

— Попробую. Всяко бывает: иногда успеешь, а другой раз — нет…

— Дед, я тоже хочу!

— Потом. Сперва гляди, учись. Да лодку придерживай: чтоб устойчивей было ногам.

На старике был толстый, домашней вязки шерстяной свитер, картуз, ноги обуты в мягкие удобные коты. Одет тепло, но легко, чтобы ничто не стесняло движений. Острога в руке наизготове — семужный ястреб застыл, напружинился, ждет идущую вверх от далекого моря усталую, обремененную икрой рыбу.

В терпеливом молчании караулят ее в лодке. Светящийся циферблат на часах мальчика показывает, что сидят они уже более часа. Ночная прохлада начала пробираться к телу, хотя мальчик тоже одет тепло: поверх шерстяного спортивного костюма натянута еще одежонка из мягкой ткани, вязаная шапочка с помпоном на голове, ноги в кедах с теплыми носками.

А дед стоит — не шевельнется, будто изваяние, будто смолистый пень на старом пожоге.

Примерно около полуночи две небольшие рыбины прошмыгнули мимо глаз, утомленных долгим ожиданием. Старик лишь выматерился глухо. Но вскоре в омуте раздался плеск, и через перекат перемахнуло хорошо видимое тело большой рыбы, потом еще…

Старик изо всей силы ударил, попал. Могучая рыба упруго извернулась, едва не вырвав острогу из рук старика. Лодка закачалась, даже зачерпнула воды, хорошо, что мальчик всей своей тяжестью повис на набое с противоположной стороны. Старик, стоя на полусогнутых, прижимал рыбу к борту лодки. Крикнул:

— Нельзя ее опускать глубже! Иди, помоги придержать. Осторожнее, не то опрокинемся…

Мальчик оставил свой шест и тоже схватился за черенок остроги — и тотчас почувствовал, как на конце ее бьется, стараясь уйти, соскользнуть с трезубца, раненая рыба.

— Держи, сынок! Крепко держи. Сейчас мы ее багром… — Старик схватил правой рукой багор с острым крюком, поддел рыбу снизу. — Вот так. Теперь не сорвется. Теперь она наша…

Рыба помаленьку затихала у борта лодки, а течение уносило прочь окровавленную пену.

От чрезмерного усилия жилы на руках и ногах мальчика судорожно натянулись, удары сердца, казалось, разрывали грудную клетку.

Переводя дух, дед с внуком переглянулись украдкой — довольные оба, — и подняли добычу в лодку. Семга была длиною около метра, но мальчик удивился больше не длине, а толщине ее тела: плотного и округлого, как у хорошо откормленной хрюшки, и вместе с тем, оно было скользким, обтекаемым, юрким.

— Вот это рыбина, дед! — не смог он сдержать восторга. — Вот это экземпляр!

— Пуд потянет… — ответил довольный старик.

Мальчик нагнулся и провел ладонью по некрупной, шершавой чешуе, усеянной множеством красных точек. Зубья остроги вонзились поперек туловища на самой середине, возле верхнего плавника, там из рваных ран сочилась кровь. Потом мальчик заметил, что из нижней части живота, продырявленного багром, медленно течет похожая на красный горох семужья икра. Он отвел глаза в сторону — от этого зрелища ему стало не по себе.

Но старик быстро перевернул рыбу, сказав:

— Этому добру нельзя зря пропадать — дорогое лакомство.

На сегодня они уже сильно устали и продрогли, потому и не решились оставаться на воде — стучать зубами всю ночь. Сошли на берег, мальчик донес рыбу в охапке до костра, снова и снова изумляясь: одним уколом взять эдакую тушу! Почти пуд рыбы, да какой! Стоит того, чтобы и помаяться, и позябнуть…

Тем временем дед надежно припрятал лодку, подошел к костру. Острым ножом вспорол семужье брюхо — в бликах огня живой россыпью вспыхнула крупная алая икра.

— Сейчас мы ее присолим в котелке, и к утру закуска будет готова, — ловко потроша рыбу, приговаривал старик, а по его сухощавому, в морщинах, лицу с усами и гладко выбритым подбородком, по дряблым губам угадывалось, что он уже и теперь предвкушает всю прелесть этого угощения.

— Дед, а если икру пустить в реку? Из нее выведется такая же семга?

— Нет, что ты. Для этого нам пришлось бы еще самца поймать… нет, и не думай… Теперь это уже наша закуска, бог послал… — Старик, по обыкновению, нелепо мешал коми слова с русскими, что забавляло и сердило мальчика. — Вот посолим, приберем рыбу, поднимемся в дом и выспимся хорошенько. А утром из головы да хвоста сварим уху. Попируем с тобой, малыш! Не будешь жалеть, что увязался за мной. Я тебе еще много чего покажу…

— Дед, ты, значит, считаешь, что кто-то побывал здесь накануне, в твоих угодьях? — спросил мальчик, продолжая разговор, начатый еще вечером.

— Да, был кто-то, — голос старика сразу же напрягся. — Не знаю, что за леший, но определенно тут шастал… Видишь, чешуя от хариусов — варили уху. Вон и перья, тетеревов ощипывали. Бывалые, видать, охотники тут ночевали. Как бы слопцы наши не засекли… Если встретимся на узкой тропинке — придется сказать им пару теплых слов, чтобы убирались подобру-поздорову. Окрестных лесов да рек им не хватает, что ли, обязательно надо соваться на чужое угодье? Придется проучить нахалов! — Острые черные глаза старика сверкнули недобрым огнем.

Рыбьи кишки он унес от костра подальше, внимательно оглядел все вокруг, не валяется ли где семужья чешуя. Убрал рыбу в вещмешок. Мальчик взял в руки котелок, плотно закрытый крышкой, который был полон икры.

Они вошли в уже забеленный туманом предрассветный лес.

Звонкий перекат остался и дальше вести свои разговоры.

15

В избушке Тяна в ту ночь тоже долго не могли заснуть.

Мастеря весь день лукошки, Ваня не больно умаялся, потому и сон не одолевал его так сильно, как намедни. Мальчик чувствовал необъяснимую тревогу. Может, причиной тому был гул мотора, услышанный днем?

Чтобы отвлечься, Ваня начал расспрашивать деда: как он воевал на последней войне?

Старый солдат не долго упирался, проявил понимание, что если внук столь горячо интересуется этим, надо рассказать про былые сражения — пусть останется память о них.

— Спросили меня, Ванюша, в военкомате: что, мол, ты, папаша, умеешь делать лучше всего, имея в виду твою далеко не первую молодость? Щи варить? Или лошадей дозирать? Видишь ли, я тогда уже в летах был. Я, говорю, язви вас в корень, охотник! Лучше всего я стрелять умею! Они смеются: ты, мол, батя, отстрелялся уже. Ладно, говорю, поглядим…

Ну, привезли нас в Действующую армию. Стоим в обороне на Карельском фронте. Узенькое продолговатое озеро отделяет нас от финнов: они на одном берегу замаскировались, а мы на другом — сидим по обе стороны в окопах, выдолбленных в каменистой земле, зарылись, будто кроты. А времечко — середина зимы. Праздник рождества Христова на носу. Временами слышно, как финны веселятся, до них ведь всего полверсты было. А рождество-то, ишь, весь крещеный мир празднует. Раньше, до революции, и у нас крепко веселились в эту пору, близко к Новому году… Глядим, на поляне у леса появилось вдруг несколько человек, на белом снегу-то хорошо видны. Похоже, навеселе… Не сильно и таятся, знают, что наши без надобности стрелять не станут, чтобы не обнаруживать себя. На каждый наш выстрел они минометным огнем отвечали. Это ведь у нас поначалу перебои случались с техникой да боеприпасами, а у них такого добра полным-полно было.

Ну, смотрим, один финн насадил на штык круглый ломоть хлеба, а другой поднял в руке здоровую сулею, вино небось, а третий горланит в мегафон:

— Эй, Иваны, топайте к нам рождество отмечать!

А в нас бурлит ненависть: мы-то полуголодные сидим — с кормежкой тоже было неважно, — а под боком Ленинград в блокаде: взяла нас обида. Я говорю ротному: «Товарищ капитан, дай-ка я им обедню испорчу!» — «Нельзя, — отвечает он, — стрелять приказа нет, да и чего дразнить их попусту?» — «Так ведь, — говорю, — я только раз и выстрелю — в сулею с вином». — «А попадешь?» — заинтересовался ротный. «Да я, — хвалюсь, — белке в ухо попадал либо в межглазье, чтобы шкурку не портить, — и это пищалью, а винтовкой и вовсе грех не попасть в эдакую-то бутыль…» Надо сказать, что наш ротный весельчаком был, разбитной малый, молодой еще, лет двадцати пяти. Махнул рукой, разрешил: «Стреляй!» А сам за бинокль, смотрит в сторону финнов. Я прицелился хорошенько и бахнул. «Есть, батя! Сулея-то вдребезги!» — закричал ротный. Гляжу, финны переполошились. Орать начали как оглашенные. Вина-то ведь жалко, они, как рассказывают, вроде нашего брата северянина: от горькой водочки не шарахаются… Вдруг все в один миг куда-то пропали. А потом как забалабонят из леса минометы! А мины эти, Ванюша, такая, доложу тебе, гадость: прямехонько на голову падают, даже в окопе от них схорониться трудно…

— Я знаю, дедушка, в книжках читал, в кино видал.

— Глядим, к нам батальонный командир, пригнувшись, бежит по окопу — лицо перекошено. Мать вашу так, орет, что вы тут затеяли? Кто приказал стрелять? На ротного кричит: под трибунал отдам, в штрафную роту зашлю…

— Ну и заслал? — обеспокоился мальчик.

— Финны скоро пальбу прекратили — это они громыхали, чтобы нас остеречь, чтобы мы не мешали им веселиться по случаю праздника… Ротный доложил комбату, как дело было. Тот, смотрим, смягчился помалу, даже засмеялся. Но не сразу поверил: «На таком расстоянии в сулею попал? Не охотник ли?» — спрашивает. «Да, — говорю, — в восемь лет взял в руки пищаль и с той поры редко когда без нее обходился. Только, — говорю, — на гражданской менял ее на такую же вот винтовку…» Смотрю, комбат еще больше заинтересовался. «Да ведь ты, батя, для нас сущий клад! Не имеем ни одного снайпера. Давно обещают, а не прислали. Снайперы противника прямо одолели нас, но ответить пока нечем. Сейчас же идем к полковнику! Представлю: мол, вот, своего снайпера воспитали…»

— Ну и пошли, дедушка?

— Конечно. Командир полка поговорил со мной. Приказал подыскать для меня помощника из лучших стрелков. И вот мы с напарником начали охоту…

— Охоту?

— Ну да. Выдали мне снайперскую винтовку с оптическим прицелом. Она трофейной была — разведчики раздобыли, — двести патронов к ней, все, что было. Три пули я пустил в мишень, чтобы распознать ее бой. А потом и другая проверка, уже на деле: как только враг высунет голову, так и щелк.

— И попадал, дедушка?

— Попадал, чего же нет. Рука у меня была еще верная, глаз острый, а соображение быстрое — или как теперь говорят: реакция. По движущейся цели бить с опережением, по мгновенной — в лоб… И все же с одним финским снайпером долго пришлось в кошки-мышки играть. Хитромудрый, черт, оказался! Его пуля иногда прямо в окопе настигала нашего солдата.

— Это как же?

— Погоди, расскажу… Окоп роют, чтобы он укрывал человека — чуть выше его роста. А тут — камень… В ином месте сплошная гранитная плита лежит. Глубокой траншеи не получается. Старались мы поднимать бруствер повыше. Но и это не помогало. Кое-где были все же места, в которых нужно было сильно пригибаться, почти ползти. Но солдаты не всегда успевали. Бежит по траншее, чуть зазевался, не успел пригнуться в опасном месте — и тут его — хлоп!

— Ой-ой! — переживает мальчик.

— Приметили мы: кто-то один с финской сторонки работает столь мастерски. Командир мне и говорит: коли уж назвался охотником, давай-ка выследи этого зверя — больно много он наших солдат без боя на тот свет спровадил. «Есть, — отвечаю, — выследим…» Стал я обмозговывать это дело. «Кукушка» вражеская?..

— А что за «кукушка»?

— Ну, так у нас называли вражеских снайперов, которые вели огонь притаившись на деревьях. Сильно пакостничали они, много нашего брата погубили.

— А-а.

— Ну, слушай дальше. Мы с напарником соорудили чучело человека — в шапке, в шинели, все как полагается, — и стали его вроде бы обучать бегать в тех местах, где финский снайпер уже нескольких наших солдат уложил.

— Чучело-то как обучать?

— А привязали к шестам и давай таскать по окопу взад-вперед. И вот, только наш «солдат» голову в одном месте над бруствером чуть больше выставил, тут же и получил в лоб. Интересно, откуда же это стреляют? С такой меткостью!.. На следующий день мой напарник остался в окопе с чучелом, а я еще затемно вскарабкался на разлапистую сосну, загодя высмотрев толстый рогатый сук, удобный для долгосрочного сиденья и загороженный стволом от противника…

— Ну да, ведь и заметить могут, когда шевельнешься, правда? — сообразил мальчик.

— В том-то и дело. Хотя сосна эта стояла не в одиночку, не на пустыре, а была заслонена и другими деревьями… Рассвело. Сижу, одетый тепло, поверх полушубка белый маскировочный халат натянут, завис в густых ветвях, будто снежный ком. И наблюдаю, не отрывая глаз. А что углядишь? Противник — он ведь тоже не глуп, тем более снайпер: головы не кажет, особенно теперь, когда понял, что и мы умеем стрелять. Замаскировался не хуже нас… В поле моего зрения — тишь да гладь: узкое долгое озеро, пустынный берег, лес невдалеке. Все укрыто снегом. И день выдался хмарноватый, снежок сыплется… Сижу вот так, гляжу неотрывно. И временами даже начинает казаться, что никакой войны нету: что находишься ты в своей родной парме, подкарауливаешь медведя возле задранной коровы, туши ее костлявой… Но вот в нашем окопе опять начали водить чучело. Зорко смотрю на тот берег, слежу: не шелохнется ли где что, прицел в ту сторону направлен. И вдруг, слышу, в снежной пустоши щелкнуло, будто бы не столь громко — ведь снег, он заглатывает звуки, гасит, — но чучело наше опять повалилось, а я так и не заметил, откуда стреляли… клацаю зубами от злости, а что делать? И спуститься-то средь бела дня невозможно — тот же снайпер тюкнет, как белку. Пришлось дотемна там припухать.

— Целый день?

— Да, брат. Зимний день, правда, короток, с заячий хвост, но, сидя без движения, я совсем закоченел. Да ведь я, слава богу, к такому делу привычный — сызмальства в лесу…

— А потом что было, дедушка?

— На другое утро я опять на сосну полез. Как же иначе? Дело без конца — кобыла без хвоста. И опять я полный день мытарился зазря.

— Ну, а в чучело стреляли?

— Стреляли. Только теперь в другом месте наш «солдат» раззява появился, голову свою будто невзначай выставил. Это я велел менять места, чтобы финны не почуяли неладное.

— Ты тоже хитер!

— На третий день показалось солнце, с нашей стороны оно всходило. Я сижу среди ветвей, не смыкаю глаз. А чистый снег вокруг играет на солнце искорками. Вдруг мне почудилось, что в одном месте сверкнуло посильнее — будто луч попал на осколок зеркала! Сердце у меня екнуло. Постой-ка, думаю, что же так блестит? Откуда там зеркало? Может, стеклышко, вон ведь как переливается… Пригляделся: между береговиной и лесом лежит дерево, верхушкой в нашу сторону, осыпано снегом. Замечаю, что дерево людской рукою свалено, спилено, без коряги. И еще замечаю, что оно в средней части как бы раздваивается, толстый сук торчит вверх. В том месте и поблескивает… Правда, на снегу вокруг никаких следов не видать — гладкий снег. Что же это может быть такое? И тут меня осенило: оптический прицел, только он! Это его окуляр блестит на солнце… Ну, ясно, прорыли ход под снегом, и на день туда приползает снайпер… Ну, думаю, теперь не медли, Иван, не то солнце передвинется, прицельное стекло погаснет, и опять ты останешься на бобах… Однако и суетиться никак нельзя — засекут. А я к этому времени уже насквозь закоченел — утро было морозное, стужи январские. Но согревало меня, что разгадал я эту хитрую загадку… Винтовка наготове, удобно пристроена на ветках, а через мой оптический прицел его стеклышко будто совсем рядом. Но я выжидаю: может, думаю, там только винтовка оставлена, а снайпера сейчас нету? Может, он винтовку оттуда и не уносит?.. А самому уже невтерпеж. Так и хочется спустить курок. Ведь сколько наших жизней он оборвал, этот вражеский снайпер… Жду, когда опять наши в окопе потащат чучело. Потом наконец выстрел — в тот же миг и я врезал в еще не погасший окуляр…

— Попал, дедушка? Был там снайпер?

— Наверное, был. Во всяком случае, в нашем окопе жить стало спокойней.

— Что же тебе, дедушка, благодарность объявили?

— Бери выше. Орден дали — знаешь, Красная Звезда у меня есть.

— Ну, а дальше что было?

— И дальше то же. «Кукушек» с деревьев снимал, за вражескими офицерами охотился… А потом в полк стали прибывать снайперы, обученные в тылу. Но за два года десять таких снайперов полегло. А я все оставался жив и невредим. Видно, таежный человек, с детства выслеживая зверя, более всего может поднатореть в осторожности и находчивости. И терпения у него больше… Бывало, в дупле дерева спрячешься, а то протиснешься в скальную щель, два-три дня выжидаешь, караулишь, когда противник хитрый попадется. Ведь и у них снайперы неплохие были. Финн — он тоже северный житель, не нам его учить стрелять да на лыжах бегать… Однако заметили они, догадались, что против них работает меткий стрелок, и решили, видно, меня выследить. Ничего не скажешь, Ванюша, лихая охота у нас пошла…

Старик глубоко вздохнул и умолк.

Дедушка еще никогда не рассказывал об этом внуку, и теперь тот был потрясен до глубины души. Ведь они сейчас сами находились в дремучем лесу, в прокопченной избушке загадочного Тяна. И как было мальчику не трепетать, слушая этот рассказ…

— Дедушка, а когда стреляешь в человека, ну… сам-то сильно переживаешь?

Старик понял правомерность вопроса. Помолчал, покрутил ус, потом похлопал рукой по плечу лежащего рядом внука, сказал:

— Сильна была наша злость на фашистов, Ванюша. Они напали, не мы. Столько народу погибло — не счесть… В первый же год лучшие из лучших пали в сражениях — и мой сын, а твой дядя Виль погиб среди них. Конечно, мстил я за него: казалось, будто в зверя стреляю… Нет, честно скажу, не муторило нас от наших пуль. Только уж после, когда война кончилась, и я дома, в тиши, начал вспоминать о прошедшем, тогда только почувствовал беспокойство… Ведь из скольких живых людей собственноручно дух выпустил! А большинство-то из них, думаю, как и я, простые мужики. Может, тоже охотники, лесовики. Либо пахари. Их небось фашисты насильно на войну погнали, натравили на нас… Вот, язви тя в корень, все думаю: люди от века грызутся друг с другом, все что-то делят, будто нельзя им в согласии да мире жить. Вон когда-то и Тян воевал, а потом весь век жил да мучился. Отец мой дрался с японцами в Маньчжурии. Брат старший — в первую мировую, на германском фронте… Вши его почти до костей заели. И на мою долю две войны досталось. Ты хоть верь, хоть нет, Ванюша, с тех пор как воротился домой живым, вот уже лет тридцать тому, никаких кин про войну смотреть не могу.

— Я знаю, дедушка.

Мальчик лежал притихший.

— Гляжу, опять я напугал тебя своими страшными сказками?

Ваня в темноте погладил его шероховатую, присборенную чужой снайперской пулей левую руку: дедушка уже рассказывал ему, что пуля попала меж пальцев, прошла вдоль кости.

— Нет, не напугал. Я просто думаю, дедушка.

— Думай, сынок. Обо всем думай. И об этом тоже. Человек все должен знать…

Разговор постепенно умолк. Стало совсем тихо, и лишь снаружи доносился таинственный шум полуночной пармы. Да незаметно таяла свеча: огонь, упрятанный в тесный сальник, зыблется, слабо освещая закопченные бревна стен.

16

Впереди залаял Сюдай.

Солдат Иван замедлил шаг, обернулся к Ване, шагающему следом, сказал шепотом:

— На крупного зверя лает. Медведь или лось… Давай-ка мы, Ванюша, сменим дробь на пули.

Оба перезарядили ружья. При этом руки Вани слегка задрожали.

Лай близился. Они подбирались к месту тихими перебежками. Но медвежьего ворчания не было слышно, хотя он и должен был сердиться на досаждавшего пса.

Достигли берега Черного ручья, и здесь, на едва заметной охотничьей тропке, по которой они добирались до этих мест, увидели громадную тушу лося — брюхо вздуто, как бочка.

— В петлю угодил! — сказал Солдат Иван, бросившись к несчастному животному. Ваня следом.

Глядят: от неподвижного тела лосихи отделился и едва приподнял головенку детеныш. Он пытался встать на свои длинные ножки, но не мог: ноги подламывались, он падал, а Сюдай, видя живность, с рычанием бросался на него — того и гляди, придушит.

Дед с внуком пинками отогнали собаку, потом Солдат Иван схватил Сюдая за ошейник, а Ваня склонился над бедным лосенком. Приласкал, погладил дрожащую шелковистую шкурку.

Судя по всему, мать давно уж погибла. Голова на вытянутой, растерзанной до крови шее висела в петле. Но малыш, наверное, еще не различал, что живо, а что мертво: он лежал у материнского вымени, в голоде тычась губами и недоумевая, отчего так похолодели сосцы и совсем не стало в них молока…

— Ах ты, бедняга! — Ваня погладил дрожащего лосенка и сам чуть не заплакал. Жалко ему попавшего в беду беспомощного малыша, а еще жальче лосиху: он даже смотреть на нее не может, от одного ее вида темнеет в глазах.

Ваня с трудом приподнял лосенка, перетащил в сторону, уложил на сухой ягель возле сосны.

Солдат Иван тем временем освободил из петли голову лосихи. «Петля точь-в-точь такая же… Стало быть, одни и те же руки шкодят…» — думает он.

— Да чтоб этому душегубу, язви его в корень, самому когда-нибудь вот так удавиться! — говорит вслух.

Подошел к внуку, хлопочущему подле лосенка:

— Он, Ваня, наверно, больше всего жаждой измучен. Спустись-ка к ручью, принеси воды, — и вытащил из лузана кружку.

Ваня вскоре вернулся.

Старик налил воды себе в ладонь, сложенную черпачком, а Ваня, держа голову лосенка обеими руками, начал легонько окунать его рот в воду, но тот еще не умел пить: губами чмокает, а не пьет. Тогда старик велел Ване смочить пальцы в воде и сунуть их бедняге, пускай, мол, сосет будто материно вымя. И это удалось: они споили малышу воду, он чуть оживился, приподнял голову.

— Вот если бы его сгущенным молоком напоить, дедушка, — сказал Ваня. — У нас в избушке две банки осталось.

Старик задумался над словами мальчика. Потом бросил взгляд на тяжелую тушу лосихи, лежащую на опушке: ее ведь следовало освежевать, раз уж загубила петля.

— Давай, брат, сперва мы спустим лосенка к избушке, а потом вернемся.

— А далеко ли мы от избушки? — спросил мальчик.

Дедушка глянул на верхушки сосен.

— Недалече. Думаю, не боле версты.

— Он не очень тяжелый, — сказал Ваня. — Видно, недавно родился — можно на руках унести.

— Обычно-то у лосей детишки родятся в конце июня, а этот припозднился, еще на материнском молоке живет.

— А долго ли сосут они, дедушка?

— Месяца два. У лосихи молоко густое, сытное, лосята подрастают быстро, начинают сами есть свежие листья, молодые побеги сосны. Эдакий всего с полпуда и родится, а к концу осени пяти-шести пудов достигнет…

— Дедушка, нам ведь надо как-то назвать его.

— Назвать, говоришь? — Солдат Иван усмехнулся. — Ну, предлагай.

— Вот мы его на ноги поставим — начнет ходить, бегать. Он ведь быстро будет бегать?

— Еще как!

— Тогда давай мы ему дадим имя: Крылатый чибук![4] — торжественно провозгласил Ваня.

Седые, с желтизной, усы Солдата Ивана опять расплываются в добродушной улыбке.

— Ну, что ж, подходящее имя.

А Крылатый чибук лежит на светлом ягеле: кожа да кости, ни жив ни мертв, лишь впалый бок едва заметно колышет дыхание.

— Страдалец… — вздохнул дедушка. — Он ведь и молоко-то наше не сумеет есть. Видно, придется срезать материн сосок и натянуть на сулею…

— Ой, хорошо ли это? — Ваню покоробило от предложения деда.

— Теперь ей уже все равно, а бедолагу спасем от смерти… Тебя, вишь ли, тоже через коровий сосок вскормили — сам того не знаешь, — и ничего, эвон крепыш какой вырос.

Старик острым ножом отсек закоченевший сосок лосихи, обернул его ягелем, сунул в лузан.

Ваня нагнулся, обхватил чибука обеими руками — под грудью и животом — прикинул: тяжел ли?

— Один сможешь ли донести? — обеспокоился дедушка.

— И двух таких дотащу, — прихвастнул мальчик.

— Ну, тогда спускайся потихоньку. — Солдат Иван почесал в затылке. — Устанешь — передохни… А ты, Сюдай, здесь останешься?

Присмиревший Сюдай смотрел на хозяев смышлеными глазами, слушал их речи, пытался понять — что же такое происходит? Однако, на всякий случай, согласно вильнул хвостом.

— Дедушка, — тихо сказал Ваня, — а если появится тот, который петлю ставил?

Солдат Иван, не пряча глаз, в упор посмотрел на внука:

— Придет — пускай приходит. Мы ведь тут вместе с Сюдаем будем, украдкой нас не застигнешь. Верно, Сюдай? А ружье мое пулей заряжено. За нас не бойся. Давай-ка уж неси своего чибука! — весело заключил дедушка.

Ваня шагал по направлению к Тяновой избушке. Дорога ему была как будто знакома: ведь они совсем недавно шли по ней сюда вдоль Черного ручья. Он ступал осторожно, будто держал в руках что-то бесценное. Ноги лосенка с шишковатыми коленями и раздвоенными копытцами болтались на весу, били по ногам мальчика, мешали ходьбе. Да и тяжеловат все же был этот лосенок, хотя и мал и тощ. Но Ваня держал его крепко, то и дело посматривая под ноги, угадывая старую охотничью тропу, вьющуюся по краю бора: лишь зоркий глаз обнаружит бороздку, теперь уже сильно затравенелую, припорошенную листьями да хвоей. Когда-то дедушка ходил на охоту по этой тропе, и дедушкин дедушка, и дед того дедушки. А еще здесь ходил Тян. Он жил тут совсем один. По дедушкиным рассказам, Тян тоже приручал лосей, наверно для того, чтобы скрасить свою жизнь… Роятся мысли в голове мальчика. А почином был такой же вот сиротка, — мать его, лосиху, медведь задрал или еще какой-нибудь злодей. Тян вырастил лосенка, а потом к нему и другие прибились… И он, Ваня, не даст погибнуть Крылатому чибуку. Напоит сладким сгущенным молоком. Вкусным супом накормит. Мягкими побегами полакомит. Потом привезет в свое село, отведет на школьный двор. Там у них уже есть кое-какая живность. А теперь еще и лосенок будет, Крылатый чибук!..

Поспешая, Ваня всего лишь раз присел передохнуть. А когда добрался до баньки, зашел, схватил с нар охапку сухого сена, вынес на волю, расстелил в самом надежном месте. Осторожно уложил на него тщедушного питомца. Затем вскрыл банку сгущенного молока, окунул пальцы в тягучую жидкость и, придерживая другой рукой поникшую голову лосенка, сунул пальцы, будто соску, в его толстогубый рот. Тот поначалу никак не отозвался. Но вкус сладкой сгущенки все же заставил его шевельнуть языком. Ваня снова и снова опускал пальцы в банку, совал их в оживающий рот малыша и чувствовал, как тельце лосенка постепенно теплеет, видел, как приоткрываются его глаза.

— Ну, ешь, Крылатый, ешь досыта! — просит Ваня. — Это молоко такое же густое и сытное, как молоко твоей мамы-лосихи… Я и сам его очень люблю, вон в какую даль притащил с собой. Но ты не беспокойся, мне и другой еды хватит. А ты давай ешь, ешь…

Половину банки скормил Ваня таким образом обессилевшему малышу. Кормил, пока тот не перестал чмокать, — устал, наверное. Потом мальчик подгреб ему сенце под голову, накрыл лосенка дерюжкой, чтобы не досаждали мухи да осы.

17

Солдат Иван свежевал лосиху, меж делом беседуя с Сюдаем, который вертелся рядом, дожидаясь подачки.

— Ну, чего облизываешься? Погоди, не спеши. Скоро делать — долго переделывать…

Старика, сколь ни бодрился он перед внуком, не оставляло чувство тревоги. А вдруг да и впрямь застанет его за этой работой человек, настороживший петлю? Кто он?.. Что не ангел — ясно. Может и без лишних вопросов садануть медвежьей пулей из густых зарослей. Не следовало ли самому схорониться, подкараулить? Оно бы, конечно, лучше. Но кто знает, когда явится этот злодей. Пьет-гуляет где-нибудь, позабыл о петлях… Или сам уже сгинул в таежных чащобах?

Старик продолжал хлопотать, мысль его работала четко, и сам он был готов ко всему: ружье рядом, заряжено пулей тридцать второго калибра.

— Сюдай, язви тя в корень, ты поменьше зыркай на мясо, а сторожи зорче. Чтоб никто не атаковал нас нежданно… Приказ ясен?

Беседует Солдат Иван с псом, а сам думает о внуке: сейчас он, конечно, уже добрался до избушки. Теперь Ваню не оторвешь от лосенка, накормит, напоит, согреет… И имя ему с ходу придумал — Крылатый чибук… хотя покуда не больно-то на летающего похож. Надо же было так сложиться: хлопот да возни теперь прибудет… Однако, с другой стороны, живое существо спасут от гибели, и такое дело навсегда оставит добрый след в душе мальчика.

Хотелось бы, конечно, показать будущему охотнику, как разделывают лося: чтобы, выросши, все умел сам, собственными руками… Но и удерживать его не стал: даже наоборот, обрадовался, когда Ваня заявил о своем намерении снести лосенка к избушке. «Если что и случится здесь, возле попавшего в петлю лося, — подумал он тогда, — лучше, чтобы мальчика не было рядом. Правда, тогда бы у нас было два ружья — надежней оборона… Нет, нет! Я один, да еще Сюдай. Никого не испугаемся. Рука не дрогнет. Глаз еще зорок. Пусть только кто-нибудь попробует сунуться… А при мальчике могу и сплоховать — испугаюсь за него, а испуг всегда помеха…»

Старый охотник, бывалый снайпер, только сейчас заметил, что если до сего времени ему было приятно и радостно общество смышленого внука, то теперь, когда будто для них самих — на их тропе и на их пути — злодеи расставили коварные петли, чувство радости сменилось страхом за мальчика. А не лучше ли было прийти сюда одному? Стоило ли подвергать любимого внука опасности?

А может быть, это просто старость одолевает его — оттого и волнуется по пустякам, пугает себя нелепыми выдумками?

Но кто же это все-таки промышляет тут, в такой дали? Кто-нибудь из земляков-сельчан или пришельцы из другого района? Или же кто-то и впрямь прилетел сюда вертолетом, то есть совсем издалека? Нет, не может быть, чтобы на столь умной и полезной машине, как вертолет, нарочно пакостничать прилетали, язви их в корень, лосей душить! Небось прав был Ваня, предположив, что на вертолете разведчики ведут здесь поиск… А этим душегубством кто-то другой занимается, рыщет по лесу, аки хищный волк.

Солдат Иван отер руки влажным лишайником, достал кошель для табака, присел на вздыбленный над поверхностью земли толстый корень и свернул цигарку. Обратил внимание: пальцы чуть подрагивали. «Устал, конечно, потому и дрожь, — успокоил сам себя. — Ведь вон какую тушу в одиночку разделал…»

Опять обратился к собаке:

— Ну что, Сюдай? Ведь мы с тобой никого не боимся, да? И никто к нам незамеченным не подойдет: ни медведь, ни хитрая росомаха, не говоря уж о человеке…

Взял в руки ружье, ласково провел ладонью по темной ложе, по исцарапанному металлу ствола. Как же долго он владеет этим верным ружьем, этой сработанной еще мастерами Кажимских плавилен длинноствольной пищалью! Щелкнул затвором, проверил патрон: хорош заряд, сам плавил свинец, сам круглил пулю. Старого снайпера учить не надо.

Потом он встал, принялся рубить топором освежеванную тушу. «Время-то ведь идет! — торопил сам себя. — Ведь надо еще жердей приготовить, приколотить между деревьев, чтобы развесить и провялить мясо, не оставлять же так…»

Вдруг Сюдай, лежавший в сытой дреме, поднял голову, настороженно уставился в сторону ручья, зарычал утробно, оскалясь, вздыбив щетину. Потом взметнулся и, злобно залаяв, бросился в чащу.

Вскоре с той стороны, где надрывался пес, донесся сердитый окрик:

— Эй, есть там кто? Убери свою гавку, не то я пулей заткну ей пасть!

Солдат Иван окликнул Сюдая. Тот, не прекращая яростного лая, примчался к хозяину, потом рванулся было обратно — хозяин едва удержал за ошейник.

Из-за деревьев показался человек: сам в лузане, с ружьем, телом широк, а лицо узкое, усатое — тоже пожилой. Остолбенел на миг, увидев освежеванную тушу. Потом заметил и человека, стоявшего у огромной ели, направился к нему неторопливо и опять встал как вкопанный. Смотрит, смотрит… и рука его все туже стискивает ружейный ремень у плеча.

— Э-э, да не Солдат Иван ли ты? — сказал пришедший с тревогой и изумлением, вонзив взгляд в старика.

Они стояли друг против друга в двадцати шагах, замерев, а между ними на распластанной собственной шкуре глыбилась наполовину изрубленная кровавая туша лося.

— А ты не Бисин ли? Язви тя в корень…

Понятливый пес, слыша мирный разговор людей, перестал рычать, завилял успокоенно хвостом.

— Сильно же ты сдал, Иван — едва и признал тебя, рожа-то сморчок сморчком… — сказал пришелец.

— Да и ты не помолодел, Бисин, — усмехнулся Солдат Иван. — Усы никлые да пеплом запорошенные… А еще покойный отец мой говаривал: когда, мол, чистая белая седина в волосах человека пойдет на пепел, значит, надо на тот свет собираться.

— Ну, я сяк-так еще поживу! — Бисин натянуто засмеялся. — Мышцы мои еще не одрябли, упруги, как у молодого. Да и неохота из такой хорошей жизни уходить…

Они беседовали с нарочитым добродушием. Но все в них было напряжено до предела, до последней жилки, от неожиданности этой встречи. Ведь оба хорошо знали, что встретились по-прежнему врагами. Встретились в таежной глуши. У одного ружье, и у другого ружье… Лучше бы им не встречаться…

— Вот и довелось нам свидеться через столько лет, — сказал Бисин, переминаясь на месте.

— Тут когда-то наша тропа охотничья проходила, — отозвался Солдат Иван невпопад, а в голове с упорством весеннего дятла колотилась мысль: «Каким образом очутился здесь Бисин? И зачем явился?»

— Стало быть, ты на своем старом угодье лосей душишь? — Глубоко сидящие глаза Бисина сверкнули молнией. Совсем как в молодые лета — все еще Огненноглазый.

— Да, душит кто-то, — Солдат Иван кивнул в сторону освежеванной туши. — А кто — вопрос… Ты-то, Бисин, как сюда попал? Был слух, что в городе обитаешь?

— Добрые люди на вертолете подбросили… Дай, думаю, еще разок перед смертью обойду Тяновы боры.

— На вертолете, говоришь? — Солдат Иван насборил морщинистый лоб. — То-то же вчера шум мотора был слышен…

— Уважили молодчики-вертолетчики.

— Значит, ты прибыл слопцы свои проверить, петли? — сказал Солдат Иван, не меняя тона, как бы в раздумье. — Я так и подумал, что тут кто-то из бывалых таежников чинит разбой…

Два старика, будто бойцовые петухи, задиристо уставились друг на друга, жгут взглядом. Только вместо красных гребешков у них седые, пожелтевшие усы, борода.

— Не в том суть, кто и как ловит, — процедил Бисин сквозь зубы, он уже сообразил, что уклончивый разговор ничего не даст, лучше напрямик топать.

— А в чем же, по-твоему? — сдержанно спросил другой.

— А в том, почему ты, сяк-так, обираешь чужие слопцы? Наши коми мужики за это, сам знаешь, как наказывали…

— Стало быть, признаешь, что петля твоя?

— А хоть бы и моя, что с того!

— Ну, коли так, я поймал тебя на месте преступления, Бисин.

— Это мы еще посмотрим, кто кого поймал…

— Меня охотинспекция сюда направила, — строго сказал Солдат Иван. — Выяснить, что за люди браконьерствуют в этих местах. Я — общественный инспектор, могу документ показать.

Бисин рассмеялся нагло:

— Все в общественниках ходишь? Порядок наводишь?

— Да уж приходится, покуда пакостники не перевелись.

— Значит, так и не угомонился на старости лет? У людей нажитое добро отнимаешь?

— У людей? Добро нажитое?.. В сердце кровь закипает, когда вижу, как эти люди кормящих лосих душат. Нерестящуюся семгу бьют. Ради своей ненасытной глотки пустошат наши леса и воды…

— Да плюнь ты на все, Солдат Иван, — примирительно заговорил вдруг Бисин. — Этих лосей в последнее время столько развелось — лес молодой пожирают вчистую, они его пустошат, а не люди. Ведь когда совсем отстрела нет и животные размножаются сверх меры — опять же вред… А коли тебе мясца захотелось, могу поделиться: тем более что заслужил ты честным трудом — освежевал тушу. Мне не жалко, сяк-так. Тайга вон большая, мяса в ней много бегает. Разделим добычу и разойдемся с миром. Что нам воевать на старости лет? Зачем бередить раны? Мы ведь с тобою оба и впрямь одной ногой уже в могиле стоим…

Солдат Иван не ждал таких речей, потому вдруг засомневался. «Да, постарел все же Бисин! — мелькнуло у него в голове. — А что, может быть, укорить его построже — да на этом дело и кончить?» Ведь с ним еще и Ваня, внук. Случись что с Иваном — неизвестно еще, что будет с Ваней. Но если поступить так — значит, показать Бисину свою слабость. Закрыть глаза на злодейство…

— Придется акт составить, — сказал он непреклонно. — А мясо государству сдадим.

— Интересно, как это ты его сдашь? — ожесточился и Бисин. — Как ты вынесешь из леса лосятину? Думаешь, мы тебе для этого вертолет подадим? На-кося, выкуси…

— Вы уж и технику приспособили, чтобы в лесах живодерничать! Кто вам только дает вертолеты эти?..

— Для меня, сяк-так, ничего невозможного нет. Не знаешь разве, Солдат?

— Знаю. Как был бандитом, так им и остался.

— Но-но, попридержи язык! Мы ведь еще за давние долги не сквитались.

Бисин сдернул с плеча ружье.

Солдат Иван тоже схватил свою пищаль.

…Два выстрела прогремели почти одновременно — будто один человек пальнул из обоих стволов двустволки. И чей-то выстрел припоздал лишь на миг, на миг, который нужен молнии, чтобы сверкнуть, который нужен пуле, чтобы долететь от среза ствола до цели.

Бисин и Солдат Иван оба рухнули на мягкий мох лесной опушки.

Растерянный Сюдай, яростно рыча, метнулся к пришельцу, затем бросился назад, к упавшему хозяину, и, охваченный отчаяньем, истошно завыл, вскинув вверх морду.

18

Занятый лосенком, он вдруг услышал выстрелы, громыхнувшие будто над самым ухом. Застыл в страхе, ругая себя за то, что послушался и оставил деда. Потом вдруг сорвался с места, схватил ружье, бросился в сторону выстрелов, но, вспомнив о чибуке, вернулся. Взял его на руки, занес в сенцы избушки, уложил на травяную подстилку и плотно захлопнул дверь, подперев жердинкой, чтобы зверь какой не забрался.

До избушки донесся дикий вой Сюдая, и это еще пуще резануло по сердцу.

— Ох, дедушка, чую, беда там! Зачем я оставил тебя одного?..

Ваня бежал, спотыкался, падал, опять бежал, лишь инстинктивно не забывая поглядывать на ориентиры, которыми в памяти была помечена охотничья тропка.

Вот и огромная рогатая сосна с длинным смолистым швом на стволе. По кочкарнику, по ветровалу прыгал мальчик, как юный олень. Хоть и запарился, и одолевает жажда, но не было времени нагнуться к густо-черной воде ручья, — он с разбега перепрыгнул его. Вот и другой, ложбинный берег. Показалась другая приметная сосна с наростом, похожим на перехваченный посередке мешок. Теперь уж не заплутаться: знай беги вдоль ельника, быстрее, быстрее!.. Может быть, именно в эту минуту дедушке больше всего нужна твоя помощь. Скорей, Ваня! Ты ведь лучший бегун в школе. И ходьбою по лесу достаточно натренирован. Опять же с дедом: чего ни коснись, куда ни глянь, о чем ни вспомни, во всем дедушкина наука — он после матери самый дорогой, самый близкий, даже, признаться, в чем-то милее отца.

Вон и Сюдай — бежит навстречу, жалобно скуля, тявкая, норовя в прыжке лизнуть Ваню в лицо. То устремляется вперед, то вновь возвращается и мечется, мечется под ногами.

Видать, и впрямь стряслось что-то неладное.

Тяжело дыша, Ваня добежал наконец до места, где недавно оставил деда. Вот и освежеванная, наполовину изрубленная туша кровенеет на шкуре… Где же сам дедушка? Где? Да вот же он! Пластом лежит возле дерева. А рядом на траве — выпущенная из рук пищаль…

— Дедушка!.. — крикнул со слезами в голосе и остолбенел. — Что с тобой, дедушка?

Но тот не отозвался. Не шелохнулся даже.

Ваня бросился к нему, наклонился: левая сторона рубахи пропитана кровью. И на губах кровь. Прижался ухом к его груди: бьется ли сердце? Стучит, кажется… Разорвал рубаху, оголил рану: кровь текла, пузырилась…

Ваня попробовал приподнять, усадить дедушку, и тот, от внезапной боли, открыл вдруг глаза, даже, кажется, хотел улыбнуться, но не хватило сил. Лишь прошептал одними губами:

— Но, живой я еще, оказывается, язви тя в корень… — Натужно прокряхтев, продолжил: — Ничего, Ванюша, ты не бойся. В сердце-то, видать, не попал. Не помру еще. Ты, внучек, достань из лаза флягу — знаешь, в которой спирт — обмой рану. Потом сдери тоненькую берестинку, на нее смолы пихтовой собери, привяжи… А еще погляди: жив ли, нет Бисин-то?

— Бисин?! — воскликнул Ваня. — В тебя опять Бисин стрелял, дедушка?

Дед не ответил. Глаза его снова закрылись. Но он дышал, дышал, хотя и потерял сознание… Бисин! Где же он? А, вон где: лежит поодаль, как и дедушка. Ваня в смятении бросился было к нему. И сразу понял: живой. Хрящевитый ястребиный нос, седые усы на узком лице… как коршун!.. Вот где повстречались они с дедушкой снова. Но неужели, если б и Ваня тоже был здесь… это случилось?.. Может, нет?.. Значит, он виноват. Лосенка спас, а дедушку…

Ненависть к Бисину охватила его. Пристрелить! Хлопнуть гада на месте! Не то ведь живой — встанет и опять что-нибудь натворит… Ваня схватил свое ружье, вскинул. Прямо в башку: чтоб никогда уже не поднялся. Пожалуй, верней будет дедушкиным… Подрагивающими руками Ваня вставил новый патрон в ружье деда. Метнулся к Бисину… Так и пальнуть в ястребиный нос! Сколько зла причинил он деду. И другим добрым людям. Пусть теперь платит за свои злодеяния!..

И вдруг губы Бисина дрогнули, будто он пытался что-то сказать или сказал уже, хотя глаза его и закрыты.

Ваня встрепенулся, приходя в себя. «Что же я делаю? В человека стрелять собрался…» И так испугался своего порыва, что едва сам не упал. Попятился к деду, прислонил ружье к сосне и бессильно опустился на мох, сник во внезапном изнеможении.

Сюдай подошел к мальчику, лизнул его руки, лицо, протиснул морду меж его ног, как бы соболезнуя, утешая, не умея сказать. Но Ваня и без слов понял своего четвероногого друга, погладил его в ответ.

«Да что же стою я? Надо как-то спасать, лечить дедушку!»

Прежде всего — остановить кровь. Ваня ринулся к висящему на суку дедушкиному лузану, вытащил флягу, отвинтил трясущимися руками пробку, плеснул чистого спирта на свой носовой платок, склонился над хрипящим в бесчувствии дедом, начал обтирать на груди его рану. «Но пуля-то, верно, прошла насквозь?» — смекнул он, приподнял дедушку, посмотрел, испугался того пуще: действительно, ранение было сквозным, на спине тоже алело пятно.

Ваня осторожно оттащил деда к сосне, привалил к толстой теплой коре. Потом, схватив острый нож, бросился к тонкостволой березе, сделал продольную насечку между сучьев. Береста отошла легко, пахнув запахом свежести и чистоты. У ручья, на склоне, стояла огромная пихта, ее круглый ствол серебрился среди ярко-зеленых лап. С берестой в руках Ваня побежал туда. На плотной коре пихты по всей окружности торчали тугие волдыри — мальчик уже знал, какая от них польза. Он надавливал на волдыри, и тягучая, как мед, смола капала на берестину. Еще, еще… Дедушка и раньше учил, что если зашибешься в лесу и никакого целебного снадобья с собой не окажется, эта смола — лучшее лекарство. Теперь-то с перепугу и растерянности он, может быть, и не вспомнил бы об этом, да хорошо, что дедушка сам надоумил: успел сказать и снова впал в забытье… Но — живой! Пуля прошла насквозь, не задев сердца. «Отчего же кровь на губах? Наверное, легкое зацепило… от дыры в нем дедушка, надо полагать, не умрет!» — утешал себя Ваня. Вон соседа их оперировали в больнице, одно легкое, говорят, совсем удалили — и ничего, живет, работает. А дедушка, несмотря на возраст, еще крепок, силен, вон на какое отважился путешествие… Выдюжит, хватит сил у старого снайпера.

— Не умирай, дедушка! — заклинал Ваня. — Сейчас я тебя перевяжу хорошенько. Всех микробов спиртом выжгу. Вот так… А просмоленная берестинка затянет рану…

Ваня туго перевязал рану, потом сбегал с кружкой к ручью, принес воды. Смоченной тряпицей протер дедушкины губы, лицо. Тот задышал легче, ровнее.

Теперь Ваня надергал мягкого ягеля и кукушкина льна, целую охапку, подпихнул осторожно под деда, поровнее расправил, чтобы рану на спине ничто не тревожило.

«А что делать с Бисином?» — думал Ваня. Ему противно подходить к нему близко. Но ведь и не бросишь так просто… Хоть и дурной, а все ж таки человек… Огненный Глаз… Меткое прозвище. И нос, будто у коршуна, — того и гляди, заклюет.

Немного привыкнув к виду крови, мальчик раздевал, ворочал Бисина. Одежда на нем добротная: зеленая куртка с застежками-молниями, такие же брюки, в подобных костюмах обычно щеголяют туристы. Белая нижняя рубаха теперь в крови…

Осмотрев Бисина, Ваня растерялся — сквозная рана на его груди и спине была почти в том же месте, что и у дедушки. Только на правой стороне.

Вот как встретились два знаменитых охотника. Два снайпера. Два непримиримых врага. Жизнь еще смолоду развела их по разные стороны. И вот повстречались снова средь темного леса…

Но почему дедушка попал Бисину в правую сторону? Неужто промазал?..

Ваня перевязал ему рану, наложив смоченную смолой мягкую берестинку, как и под дедушку, подоткнул под него толстый слой мха. Невольно поймал себя на том, что и смолу-то для Бисина он экономит, и лоскуток бересты взял поменьше, и мох собирал, не особо стараясь, и спирта жалко… Ничего, и так оклемается, — ишь какой гладкий, сразу видно, что живет в свое удовольствие.

Как же дедушка мог промахнуться? Мысль эта была неотвязной, назойливой, хотя Ваня и понимал, что думать так недостойно, нехорошо.

Ополоснул лицо и губы Бисина водой из ручья. Пусть оживает. Пускай поправляется, встает на ноги. Они вместе с дедушкой выведут его из тайги и расскажут всем, что здесь случилось. Пусть люди знают, какой изверг еще по земле ходит… И, наверно, не один он такой… Пусть поправляется. От суда ему не уйти.

19

Перевязав старикам раны, Ваня почувствовал, что страшно устал — прямо с ног валится, до того уходился. Как долог нынешний день. Как много было беготни туда-сюда: с лосенком к избушке, потом обратно. И главное — эта беда…

Он присел, глубоко задумался: что же делать дальше? Надо бы, конечно, хоть немного поесть, чтобы восстановить силы. В дедушкином лузане, он знал, найдется чем заморить червячка, но полезет ли в горло после эдакой маеты и тревоги?

Спустился к ручью, долго мыл лицо и руки. Прохладная вода немного взбодрила. Зачерпнул в кружку, вернулся обратно. Вытащил из лузана хлеб, кусок тушеного глухаря, подрумяненного, источающего такой дух, что слюнки текли. Но даже такое лакомство он ел через силу: взгляд то и дело падал на дедушку. Горькие думы терзали душу…

Оставлять раненого деда, конечно, нельзя, да и этого злодея тоже. Придется заночевать подле них. Лосенок накормлен, напоен, одну-то ночь как-нибудь один скоротает. Утром, когда развиднеется, можно будет сбегать туда, накормить-напоить снова. Так что это не беда, а полбеды…

Главная забота теперь — спасти двоих стариков, не дать им погибнуть. Да вот ночи становятся долгими, темными и холодными — конец августа, почти осень. Не оставишь же их вот так, враскидку, под открытым небом. Надо соорудить шалаш, втащить туда дедушку. А Бисин?.. Ничего не поделаешь, вздыхает Ваня, придется уж вместе их положить, потому что на два шалаша сил не хватит. Значит, в один… А у входа в шалаш он разведет жаркий костер и много дров заготовит. Пускай пылает всю ночь! Яркий огонь отпугнет и медведя, и другого какого зверя, если тот сюда забредет… А вдруг и в самом деле явится косолапый хозяин тайги?

И еще забота у Вани: дедушка начал разделывать тушу лося, половину разрубил на большие куски — надо бы довершить дело, развесить мясо на жердях, пускай вялится на ветру да на солнце. Но все это позже — сперва нужно сделать самое необходимое.

Так уж устроен человек, что когда перед ним стоит ясная и достижимая задача — пускай и наитруднейшая, — ему становится легче, спокойней, ибо он работой пересиливает мрачные думы, отгоняет страх.

Ваня свалил две небольшие пихты для перекрытий шалаша. Стесал пахучие с густой и мягкой хвоей лапы. Слава богу, орудовать топором Ваню учить не надобно. Он знает, как подступиться к дереву: нужно подойти к нему с той стороны, в которую намерен свалить и здесь сделать засечку пониже и поглубже, а с другой — мельче и выше. Этому тоже научил дедушка. Он рассказывал, что в жизни своей здорово топором намахался. Раньше-то сортовой лес лишь топором и валили, но сруб на конце получался даже более гладким, чем от пилы. И на избу, рассказывал он, все бревна только топором насекали: их рубленые торцы меньше впитывали влагу и бревна сохранялись подольше.

Жердину пихты с аккуратно выравненными концами Ваня приколотил меж двух деревьев, чтобы она служила матицей шалаша. Потом к матице прикрепил поперечные слеги, плотно накрыл лапником скаты. Оставшиеся мелкие ветки — те, что помягче, — настелил внутри, на полу. Шалаш был готов. Немного и времени потребовалось на это умелым рукам да острому дедушкиному топору!

Теперь нужно заготовить дрова. Для костра можно было наломать веток и сучьев с давно поваленных сосен — кругом торчат, стволы уже иструхлявели, не годятся в топку, а ветви еще крепки, будто кости. Но сучья — это всего лишь сучья, в жарком огне они сгорят мигом — пых, будто солома, — сколько их понадобится на долгую ночь, чтобы можно было соснуть подле костра, набраться сил для завтрашних дел.

Ваня огляделся: на опушке, совсем недалеко от шалаша, увидел сухую сосну, комель которой обгорел в давнем пожаре: как смогла выстоять на ветрах?.. Мальчик подрубил ствол, толкнул дерево вершиной к шалашу — голая, без ветвей, лесина рухнула наземь. Теперь комель да среднюю часть надо было раскроить на кряжи. И хотя сухая конда тверже сырого дерева, острый топор в умелых руках тоже здорово чешет: при раскряжевке Ваня подсекает чуть наискосок, экономя силы, делает пологие зарубки с одной и с другой стороны. Потом, перекатывая, кантуя, переправляет чурбаки к шалашу. Сам, конечно, запарился, пыхтит на весь лес. Но когда глянул, закончив работу, на гору добротных дров, обрадовался: с таким-то запасом веселее будет ночь коротать.

Прислонился к дереву, перевел дух, хлебнул полной грудью вечерней прохлады.

Теперь предстояло самое ответственное дело: с великой осторожностью, чтоб не разбередить перевязанные раны, Ваня втащил деда в шалаш. Тот, в беспамятстве, тяжело дышал, был весь влажен от пота, на губах опять запеклась кровь — Ваня отер ее влажной тряпицей и, поразмыслив, размешал в пробке от фляги немного спирта с водой, приподняв голову деда, тонкой струйкой влил ему в рот — губы шевельнулись, язык заворочался от согревающего зелья, но в сознание дедушка не пришел.

В шалаш затащил и Бисина. Но уж поить его спиртом Ваня не стал: душа противилась, не позволяла лелеять и пестовать так же, как деда, человека, свершившего зло.

Тем временем багряное вечернее солнце уже опустилось за черту горизонта, стало невидимым, лишь небосвод рдел огненным заревом.

Предстояло еще прибрать лосиную тушу. Не расслабляясь, чтобы вконец не сморила усталость, Ваня насек жердин, вколотил их туго между деревьями. На этих перекладинах надо было развесить крупно нарубленные куски мяса. Но прежде, покуда еще светло, Ваня смастерил из бересты емкий короб, спустился к ручью за водой: там досыта напился сам, чтобы лишнего не таскать, — а запас унес.

В лесу совсем стемнело, и развешивать мясо на жердях пришлось уже при свете зажженного костра. Да и прибрать он успел лишь то, что было нарублено дедом: на остальное уже не хватило сил.

Густо присолил несколько больших кусков мякоти, нанизал их на березовую палочку, навесил над огнем, чтобы испеклось на жару.

Ох, и устал же он. Вот теперь, когда расслабился, во всем теле почувствовал гнетущую тяжесть. Ни рукой, ни ногой шевельнуть нет мочи.

Огонь костра, разгораясь, добавлял истомы, но это ощущение было благодатным. Хорошо, что не поленился свалить и разделать сухую конду — вон как она обдает теплом, как горит охотливо и бесшумно, без треска, не постреливая угольями.

И все же он заставил себя еще раз подняться. Нужно было собрать оружие: дедушкину пищаль и свое ружье занес в шалаш, чтобы были под рукой. Под хвойным настилом припрятал топор, тоже к себе поближе. А ружье Бисина унес и надежно укрыл в сторонке: вдруг злодей очнется и ему опять что-нибудь взбредет в голову.

Лес погрузился в ночной мрак: не видно ни зги — лишь живой, полыхающий желтыми языками, время от времени меняющий облик огонь вырывал из тьмы зыбкий освещенный круг, за которым — со всех сторон — будто стоял глухой черный тын, мрачный и жуткий. И тишина: словно леса и воды тоже оробели перед загадкой всемогущей темноты, затаили дыхание, съежились, приумолкли.

А сверху, сквозь хвойное кружево, мерцали далекие звезды, то ли сочувствуя выбившемуся из сил мальчику, то ли злорадно перемигиваясь, глядя на молодого таежника, угодившего в западню коварной судьбы.

Один, совсем один остался он в темном беспредельном и непонятном мире: даже словом живым перемолвиться не с кем, смягчить стесненную душу. Сюдай? Да ему хоть и скажешь что-нибудь — поймет, а ответить все равно не сумеет. Дедушка глух и нем, распластался в шалаше. Хорошо, если еще живым останется после такого ранения. Жутко Ване одному в ночи. Он и сам не вполне сознает, чего боится, но этот страх не в силах унять даже чрезмерная усталость.

Сюдай, обогревшись, отодвинулся от костра, положил голову на передние лапы, затих. Интересно, о чем он думает, если способен думать: о насущных заботах или, как Ваня, обо всем на свете? Давеча, когда Ваня примчался на выстрелы, пес голосил страшно — перед покойником, как говорят обычно в народе. Значит, думает… Он ведь знает, что после выстрела, после этого грохота, всякая живность обливается кровью и умирает. А тут в самого хозяина вонзилась молния, и кровь обагрила грудь…

Кабы не Сюдай, Ване было бы еще страшней и тоскливей. А теперь самая большая надежда на него, на друга, обладающего верным чутьем и зорким глазом, — даже больше, чем на себя! Ведь сам он, Ваня, может заснуть от усталости, и появись кто тихо — во сне ничего не услышишь. А Сюдай учует, хотя вроде бы и дремлет в тепле, — учует и своевременно подаст сигнал тревоги, разбудит Ваню. Значит, и нечего бояться, если рядом такая умная, смышленая собака. И в пищалях. — заряды.

Мысли бьются в голове мальчика, как трепещущие языки костра.

Хорошо, что человек приручил собаку. Наверное, это сделал первым человек одинокий, вроде Тяна: тоскливо было одному и охотиться трудно. Вот он и начал приманивать к себе волкоподобного зверя. Подкармливал, а потом в пору трескучих морозов впустил в теплую лачугу. Сметливая тварь ответила на добро верностью. Но как, думает Ваня, глядя на Сюдая, они оповещают свое потомство, будущие поколения о том, что отныне им следует жить вместе с человеком, помогать ему во всем, а не глядеть в лес, как тот известный волк, которого сколь ни корми…

Как бы без собаки-то обходились охотники на протяжении многих веков? Ведь сколько людей небось вот так же коротали долгие и темные ночи в лесу наедине с другом-собакой? С тех непамятных времен, как обжита Земля…

Мальчика впервые пронзает мысль о беспредельности мира. Неужто правда, что у него нет ни конца, ни начала? А бытие, жизнь — они, наоборот, замкнуты между началом и концом. Сегодня вот дедушкина жизнь могла оборваться, попади пуля чуть ниже. Смерть подстерегала его совсем рядом. Но если бы дедушка и умер, все остальное вокруг пребывало бы в прежнем виде: безмятежный темный лес и тихо журчащий ручей, Крылатый чибук в сенцах избушки и Сюдай у костра. И сам он, Ваня, остался бы тоже. Пока бы остался, потом, быть может, и его не станет… Неужели — не станет? Все вокруг будет, а его не станет. Как же так? Был, был и вдруг нету… Разве он, Ваня, рожден не навечно?

— Да что за чушь я несу?.. — произнес он сердито вслух и даже тряхнул головой, чтобы отвязаться от докучных и никчемных дум. Потянулся к огню, повернул деревянный вертел, благоухающий запекшимся мясом. Хотелось есть, но еще больше хотелось спать — и, чтобы одолеть сон, опять обратился к псу.

— Слышь, Сюдайка, — говорит Ваня собаке, глядящей на него своими умными глазами. — Хочешь, я тебе перескажу одну книгу, которую читал недавно. Называется — «Борьба за огонь». Ух, интересная! Самым отважным первобытным воином был человек по имени Нао. Огонь тогда хранили в посудине, сплетенной из прутьев и обмазанной глиной. Хранили, как самое ценное сокровище…

Но рассказ Вани прерывается вдруг, веки его смежаются сами собой, голова никнет, щека припадает к разогретой коре.

Теперь уж весь мир оказывается во власти кромешной ночи.

20

Ваню разбудил яростный лай собаки.

«Ав-ав-ав-ав!» — надрывался Сюдай, оглушая непроглядную ночь, рычал, будто намеревался загрызть кого-то.

Ваня в испуге открыл глаза, вскочил на ноги, еще ничего не понимая. Но сразу увидел, что бойкий огонь костра сник, кряжи прогорели и едва-едва тлеют. Стынет темень кругом…

Сюдай, громко лая, устремился в эту тьму. Потом к его лаю примешалось какое-то странное урчанье. Или это лишь кажется до смерти испуганному парнишке? Кто там может быть — в темном лесу?..

Ваня схватил ружье, направил дуло в ту сторону, откуда слышался лай, а ствол так и ходит в руках, дрожит и подпрыгивает, словно Ваню родимчик бьет. А лай Сюдая приближается, приближается к шалашу. Теперь Ваня явственно слышит и чей-то посторонний рык…

Медведь! На запах мяса прет. Сейчас, видно, атакует пса, наседает на него, а Сюдай, конечно, не может одолеть его: где уж собаке преградить путь медведю?

Как быть? У Вани перехватило дыхание. Захотелось сжаться в комок, сделаться крошечным, как муха, как муравей, либо даже совсем исчезнуть…

А дедушка лежит в шалаше без сознания. Не может помочь ничем — даже советом… Что же делать?..

Поборов оцепенение, мальчик наугад выстрелил в темноту. Сюдай мигом поперхнулся, замолк. Недобрая тишина наполнила лес. И тут же под Ванины ноги выскочил пес: щетина дыбом, клыки оскалены, рычит. Посмотрел на Ваню, ткнулся носом ему в колено, будто указывая в сторону темного леса — пойдем, мол, пойдем…

От живого прикосновения собаки Ваня пришел в себя, опомнился. «Огонь надо бы развести пожарче!» Быстро перезарядил ружье заново, дедушкино достал тоже и оба поставил у сосны, чтоб были под рукой. Потом проворно зашуровал в угольях костра: останки кряжин мгновенно вспыхнули, Ваня подкинул сухих веток, и огонь снова ожил, загудел, осветил все вокруг, отогревая оцепенелый дух…

Сейчас Ваня уже пожалел, что стрелял, не видя цели, укорял себя за то, что понапрасну выпустил пулю в кромешную тьму… Но теперь-то, конечно, легко рассуждать, опамятовавшись. К нему возвратилась ясность мысли, он думал уже вполне здраво: «На такой огонь он едва ли осмелится двинуться — медведи, говорят, боятся сильного огня, как лесного пожара…»

А Сюдай все мечется: то опять в темноту ринется, то вернется к Ване — будто зовет и зовет туда человека с ружьем, ведет, тащит. Однако Ваня не решается отойти от костра: куда же в такую тьму, кого там увидишь? Глаза человека ведь не так зорки, как у собаки. А разъяренный, не ведающий страха Сюдай злится на охотника, наскакивает на него, только что не кусает, отчаявшись, — и опять уносится в темноту. Его рычливый лай и медвежье урчание заметно отдаляются вверх по ручью. Но там шум злобной схватки вдруг опять нарастает…

Ваня сжал в руках ружье. Бойкое пламя костра и порядочное расстояние, отделявшее теперь его от медведя, придали отваги. Ему захотелось броситься туда, на поле боя, подсобить Сюдаю, спасти его. Трахнуть бы пулей в лоб непрошеному гостю… До слез жалко пса: ведь вон как отважен, ничуть не струсил, хотя и медведь, хотя и ночь-полночь. И даже рассердился на Ваню за то, что не идет стрелять зверя…

Из мрака по-прежнему доносилась лютая грызня, терзая Ванину душу. Нет, надо непременно спасти Сюдая! Поднять себя в собственных глазах после давешнего малодушия и оправдаться перед четвероногим другом, ведь Сюдай вправе и вовсе запрезирать его, собака умная, все понимает.

Он достал патронташ, рассовал по карманам патроны, ткнул в жаркий огонь смолистую булаву — и с этим полыхающим факелом уже готов был двинуться к месту сражения…

Но прежде заглянул в шалаш — проверить, как там дедушка. Заметил, что тот пошевелил ногой. Обрадованный Ваня склонился над ним. Глаза старика были открыты, он что-то пытался сказать.

— Что, дедушка?

— Не ходи туда… — едва слышно прохрипел Солдат Иван. — Не ходи… нельзя…

— Но медведь-то разорвет Сюдая! — взмолился мальчик в отчаянье.

— Не разорвет… он ни под когти, ни под клыки не сунется — увернется…

— Дедушка, а что же они там на одном месте грызутся, будто застряли?..

— Я туда давеча лосиные кишки отнес… голову да ноги… пускай ест Михал Иваныч. Насытится и уйдет, откуда пришел. А ты не ходи… кликни собаку-то…

Дедушка прикрыл глаза, умолк.

Но и эти скупые слова воодушевили мальчика. Не выпуская из рук пищали, он вернулся к костру и стал у огня, чувствуя прилив новых сил. Спокойным и властным голосом заправского охотника позвал собаку:

— Сюдай, Сюда-а-ай!

Ночной лес отозвался оглушительным эхом: «Сюда-а-а…»

Лай оборвался. Ваня поднял комлеватый сук, изо всей силы заколотил по сосне — частые удары, будто пулеметная очередь, прорезали тишину.

Примчался не ведающий устали бесстрашный Сюдай: запыхался, мокрая шерсть на боках слиплась, то ли от ратного пота, то ли искупался где попутно, хвост калачом. Глядит на Ваню. Тот наклонился, обнял его, чуть придерживая, чтобы в пылу бойцовского азарта не вырвался и не кинулся снова. Ласково увещевал его:

— Сюдайка, ты не сердись на меня. Зачем нам этот медведь? Пускай живет… и кишок лосиных нам тоже не жалко… наестся косолапый вволю и уйдет своей дорогой… Раз он не нападает на нас, зачем его трогать? Дедушка так же считает. Он всё знает, гляди-ко, заранее оттащил требуху подальше…

Сюдай слушает Ваню, кажется, немного смиряется, помахивает хвостом, но уши все еще навострены в сторону ручья: его храброе сердце все не может успокоиться. Он вздыбливает щетину, рычит, оскалясь, обнажая по-волчьи длинные и белые клыки.

Ваня дал Сюдаю кусок запеченного мяса. Тот схватил его, захрумкал с жадностью, кажется и позабыв сразу о недавнем лютом своем враге, медведе.

Что бы еще могло произойти здесь, не будь Сюдая? Особенно в тот момент, когда сам он, Ваня, крепко спал, а костер едва не погас совсем. И вот, проснулся бы он, а над ним — огромный медведь! Ой-ой-ой, да от одного этого зрелища у него могло бы разорваться сердце, хоть бы медведь его и не тронул. А ведь мог бы этот Михайло и по плечу его похлопать своей когтистой рукавицей. Даже представить жутко…

У Сюдая половина левого уха оторвана — но это не медвежьих лап вина: давно, еще в деревне, собаки, выясняя отношения, откусили в потасовке. Да и следы чужих зубов имеются на его теле, тоже не медвежьих. Но из любых побоищ Сюдай выходил победителем. Бывало, что и бранил его Ваня за охоту к драчкам. Как-то даже ремень пришлось пустить в ход. Однако теперь мальчик думает: «А ведь если бы он не был таким отважным, то и не посмел бы в одиночку броситься на медведя!»

Ушел, что ли, косолапый? Понял, что добром, кроме требухи, ничего более стоящего у этих хозяев не возьмешь? Или же, заморив червячка, решил, что с него довольно?

Видать, и вправду ушел. Сюдай улегся подле костра, положил голову на лапы, и только чуткие уши его все еще топырились настороженно.

Все он видит, все слышит, что днем, что ночью, — благодарно думает о собаке Ваня. Ну, конечно же, он, Сюдай, иначе воспринимает природу, леса и воды: не только чует острее и лучше, но и понятней ему эта книга за семью печатями. Только что, гляди, был разъярен до крайности, а теперь, похоже, совсем притих, лежит скромно и достойно, с чувством исполненного долга. Враг с позором бежал, можно и расслабиться… А ведь давеча гневался даже на Ваню: какой, мол, ты охотник, если зверь рядом, а ты ружье держишь, но пойти да выстрелить трусишь?..

— Неважный я покуда охотник, Сюдайка, — Ваня присел рядом с собакой, потеребил и огладил ее густую шерсть. — Кабы мне в лесу быть таким, как дедушка! Он-то все знает, понимает, чует. Наверное, как ты. Или все-таки хуже тебя? А вот Нао, про которого я тебе говорил, ну, тот, что в книжке вел борьбу за огонь, — у него, наверное, слух и обоняние были столь же чутки, как и у зверя. А потом, когда люди привыкли жить в укрытии да в тепле, чутье их притупилось. И понимание природы, всего, что их окружает, тоже ослабло.

— Хоть бы дедушка поправился, — вздохнул Ваня. — Без него я в лесу ничего еще не умею, ничего не знаю. А как хочется уметь! Стать таким же охотником, как дедушка! Чтобы вместе с тобой охотиться, Сюдайка… Да ты уж извини меня, не суди строго, я, конечно, сдрейфил, но ведь там медведь был, а не кутенок. А с медведями мне пока не тягаться — да и дедушка не велел. Тем более — непроглядной ночью. Но ничего, в другой раз я не испугаюсь, уже лучше буду знать, как и что надобно делать. И не думай, что после нынешней тревоги я побоюсь еще раз заночевать в лесу. Не смей обо мне так думать — не такая уж я портянка, — зла на меня не держи, ладно? И, главное, никому не рассказывай лишнего… А теперь давай-ка поспи немного, отдохни. Тебе ведь за ночь больше всех досталось. Как же этот Михал Иваныч не приласкал тебя своей когтистой лапищей?.. Спи, Сюдайка, а я покараулю. — Ваня выпрямился, зорко огляделся. После сна у него самого сил прибавилось, страх миновал, руки уверенно держали ружье. «Буду всех сторожить. И огонь буду хранить до утра! — твердо пообещал Ваня темному лесу и всему окрест. — Буду хранить Великий Огонь! Вы, медведи, знаю, боитесь его. Все звери боятся! А человек, он тем и могуч, что сам научился добывать и хранить огонь».

21

На восходе солнца, когда вершины сосен запылали золотым огнем, когда, перебивая друг друга, запели — защебетали птахи, оба старца — Солдат Иван и Бисин — тоже очнулись, зашевелились, чуть ожили. Видно, солнце каждому в милость — здоровому и хворому, человеку и птице, в каждом оно, ясноликое, зажигает искру и пробуждает дух.

За прошедшие сутки Ваня особенно остро ощутил это: насколько рассветное пенье птиц оживленней, чем на закате. Ведь наступает светлый и радостный день, а вечером что — жди холода, тьмы и тревог, остерегайся хищника, прячься понадежней.

Ваня был готов к пробуждению стариков. В низком котелке он потушил на огне самые лакомые кусочки лосиной грудинки, заварил в кружках чай.

И как только заметил, что у дедушки дрогнули ноздри, а потом открылись глаза, заговорил обрадованно:

— Проснулся, дедушка? Молодец! А я уже есть-пить приготовил…

А дедушка, конечно, был рад своему пробуждению, рад тому, что видит из шалаша наполненный утренним светом лес, видит любимого внука.

— Выпей, дедушка, чаю, ладно?

Тот шевельнул спекшимися губами и согласно поморгал тяжелыми веками.

Ваня присел рядом, обнял левой рукой за шею, осторожно приподнял голову и начал с ложки поить больного. Дедушка, нутро которого, раскаленное тяжелой раной, перегорело и пересохло, жадно потянул целебную жидкость. Когда Ваня споил деду половину кружки, у того заметно пояснели глаза, а на сморщенных, вылинялых, как осиновые палые листья, щеках появился признак румянца. Дедушка сказал:

— Хватит мне, Ванюша. Бисина тоже напои. Пускай уж и тут поровну…

Очнувшийся Бисин услышал эти слова, проговорил ни добро, ни зло:

— Зачем он меня поить станет? За то, что я тебя подстрелить не сумел? Пускай уж лучше пристрелит, — все равно моя песенка спета…

— Поживешь еще, — отозвался Солдат Иван. — Тебя, дьявола огненноглазого, ништо не берет — ни бог, ни черт, ни пуля…

Тот собирался было что-то ответить, однако Ваня обхватил его шею — потуже, чем дедушкину, — и сурово сказал:

— Хочешь пить, так давай пей, дядя Бисин! Если подают еще…

Смочив чаем пересохшие губы, Бисин уже не мог оторваться и с присвистом все тянул и тянул. А его черные как смоль зрачки в глубоко сидящих глазах постепенно загорались непонятным и недобрым огнем.

Потом Ваня накормил их обоих вкусным супом из лосятины, наваристым и жирным.

Сам подкрепился и угостил Сюдая.

А солнце в небе подымалось все выше и выше. Ослепительно яркое, пышущее жаром, солнце.

Будто бы почуяв его лучи, даже костер пригас и утих: мол, моих забот не надобно, теперь я сам отдохну в ожидании новой прохладной и темной ночи.

Пичужки на деревьях согласно заверещали: ну, ладно, отдохни. Ты, Огонь, за ночь хорошо потрудился: Ваню караулил и грел, его собаку Сюдая да старцев, даже горячую пищу им приготовил, спасибо…

Да, денек обещал быть погожим. Ванины печали и заботы тоже поугасли, уступив место жажде деятельности. Теперь уже ночной визит косолапого Михайлы вспоминался как событие потешное, вызывал смех.

— Дедушка, — сказал Ваня, — я сбегаю к нашей избушке, проведаю Крылатого чибука. Вы можете тут одни побыть? Ничего больше не натворите?

— Кончились наши творенья, Ванюша, язви их в корень… — усмехается в ответ дедушка. — Сходи, сходи.

— Ты, Сюдайка, здесь останься, не смей дедушку покидать! Охраняй! — погрозив пальцем, Ваня указал собаке на шалаш.

Сюдай послушно замахал хвостом, показывая, что приказ понял.

Прихватив ружье, Ваня направился по охотничьей тропе вдоль Черного ручья к избушке.

Старики долго лежали молча. Можно было предположить, что после доброй еды и питья они задремали под пение птиц и бодрое стукотенье дятла или опять впали в беспамятство.

Но нет, они не спали. Каждый про себя — размышляли молча. А тем для размышлений, что у одного, что у другого, было достаточно.

Потом Бисин спросил, не открывая глаз:

— Спишь, Солдат?

— Нет, не сплю, Бисин.

— А парнишка-то куда ушел?

— Вчера лосенка к избушке снесли. Живой еще.

— А-а… Видел я следы самки с детенышем.

— Он тоже почти околел под боком задушенной матери. Но теперь Ваня откармливает его сгущенным молоком из банки.

— А Ваня-то этот — кто тебе?

— Внук.

— Крепкий, гляжу, паренек. И мой внучок такой же. Он у меня… — Бисин вдруг осекся и сглотнул слова.

Некоторое время опять лежали молча…

Наконец Бисин заговорил снова:

— А ты постарел, Солдат. И рука, и глаз уж не те.

— Да и ты, Бисин, от меня не шибко отстал.

— Ну что… жизнь, она делает свое дело. Пальни мы друг в друга лет десять назад, теперь бы уж не вели беседу? Последние точки поставили бы, не промахнулись…

— Я-то не имел такого намерения — точку ставить.

— Когда стрелял? Не хотел точку ставить?

— Нет, не хотел, Бисин… Я думал лишь ружье из поганых рук твоих выбить. Но взял чуть пониже — вот и промазал…

— Не ври, Солдат! — Бисин оторопел от такого признания.

— Я не вру, Бисин. Не вру, чего уж мне теперь лукавить… Если бы я пальнул на миг раньше, тогда бы уж не валялся тут чуркой… Веселенькое дело тут у нас с тобой приключилось, язви тя в корень. Видать, курки наши одновременно сошли. Эко дивное диво!

— И впрямь диво… бывает же… Но я, Солдат, скажу тебе честно. Я-то стрелял не для того, чтобы пищаль из рук твоих выбить.

— Знаю.

— И, может быть, теперь обе точки все-таки поставлены… — Бисин помолчал немного. — Еще денек-другой помучаемся, а потом…

— Может, и так.

— Послушай, Солдат, а когда наши грешные души будут расставаться с телом, ты свою ненависть с собой возьмешь или тут оставишь?

— Чего уж мне теперь ненавидеть тебя, Бисин? На тот свет, сказывают, надо почище идти — ножки тут сперва о половичок вытереть…

— Правду говоришь, Солдат?

— Зачем мне неправды сказывать.

— А ведь и у меня ненависть к тебе приугасла…

— Ну и добро, коли так.

— Однако, может быть, ненависть моя убавилась оттого, что в жизни я не дюже перед тобой в долгу остался?

— Если все счесть, то изрядной ценой расплатился.

— И ты не поскупился, Солдат. Ни ты сам, ни твои указчики…

— Какие такие указчики, Бисин? Я не по указке жил, а по совести.

— Будто все делал по своей воле?

— Точно. И думой и делом старался ради людей да лучшей жизни.

— Дураком был — дураком и остался! А жизнь-то своим законам следует. Без вмешательства таких умников, как ты. И всяк из нее берет, сколько умеет и может… А такие доброхоты, как ты, только себя и других путают.

— Слыхивали мы эти басни.

— Эх, Солдат, тебе и во сне не снилась такая сладкая жизнь, что мне выпала. Пожил я в свое удовольствие, ничего не скажешь… Как ни норовили вы меня растоптать, не вышло…

Солдат Иван ничего не ответил на это, лежал молча.

Бисин снова подал голос:

— И все же, хоть убей, не могу я понять тебя, Солдат… Как можно лезть под пулю из-за какого-то паршивого лося? Другое дело, если бы, скажем, защищая свой дом, свое имущество. А тут — тьфу! Не понимаю.

— Ты, Бисин, по иному уставу живешь, — ответил Солдат Иван. — Весь свой век ты за себя лишь бился да злобствовал. Где уж тебе меня понимать?

— Хотелось бы — да не могу, хоть убей.

— Довольно уж об этом, Бисин!

— Ну, ладно-ладно…

— Ты, я чую, еще о чем-то хочешь сказать?

— Чуешь, Солдат? Значит, еще в здравом уме… да-а… Я вот сказал тебе, что и у меня есть внук… Он сейчас тоже здесь, в бору, на Тяне.

— Здесь?.. — поразился Солдат Иван.

— Да. И теперь он потерял меня, — разжалобился Бисин.

— Так где же он, твой внук? Что-то не видать и не слыхать его…

— Он на заимке остался.

— Стало быть, хоромина эта — твоя? Что у ручья — Торопца?

— Наша. А ты уж успел и туда наведаться? Слопцы проверил… Я так и подумал: бывалый охотник, из здешних.

— Ты дворец свой далеко запрятал. Вот только невдомек мне, зачем нужно было среди леса дремучего ставить эдакий терем?..

— Не я один им владею… ох, устал что-то, не могу говорить… Коли жив останусь, давай об этом потом потолкуем, Солдат… А сейчас вот что хочу сказать: может, ты крепче меня и рана в тебе полегче… Пускай твой Ванька сходит на нашу заимку, слышишь?

— Слышу.

— Найдет ведь, коли уж побывал. Пускай скажет парнишке… Пусть приведет сюда…

Старики опять замолчали, слышались только хриплые звуки надрывного от ран дыхания.

Едва разговор умолк, лежавший у костра Сюдай вскочил, сунулся в шалаш, прислушался, но, учуяв, что хозяин жив, успокоился и снова растянулся подле огня, положив голову на вытянутые лапы.

Ваня вынес Крылатого чибука из сенцев избушки на воздух. Тот, по сравнению со вчерашним, заметно окреп и уже пытался встать на свои длинные ноги, похожие на ходули, покачиваясь всем своим узким, будто сплющенным, телом. Сегодня он уже не чурался Вани — голод-то и немудрого смиряет! — с удовольствием тянул сладкое молоко из соска, надетого на сулею, и вряд ли понимал, отчего же из знакомого материнского соска идет совсем другое молоко. Его синие, навыкате, с дымной поволокой глаза повеселели, острые кончики ушей торчали задорно… Ваня накормил его еще и мягкими сосновыми кисточками, щавелем, собранным у берега. Лосенок с видимой охотой подбирал угощение с Ваниной ладони длинными губами и уже совсем без страха поглядывал на своего кормильца. Свободной рукой мальчик гладил чибука: вот уж, право, кожа да кости…

«Да что же я стану делать с ними — сразу с тремя беспомощными? — пронзила Ваню тревожная мысль. — Хоть бы собрать их всех в одном месте, не то, покуда бегаешь взад-вперед, еще что-нибудь может случиться. Лучше бы, конечно, стариков переправить сюда, в избушку… Но как я их перетащу? Ох, Крылатый чибук, был бы ты повзрослей да поздоровей, запряг бы я тебя в волокуши и перевез их сюда. А такого задохлика запряжешь разве?»

22

Когда Ваня вернулся к шалашу, дедушка огорошил его новой вестью: оказывается, тут, в лесах Тяна, обретается и внук Бисина — он сейчас в том теремке, который они обнаружили на холме в чащобе.

Ага, значит, это Бисинов домик! Ну и чудеса.

— Мальчик этот тебе ровесник, — сказал дедушка, — он там совсем один.

«Один… — будто острым крючком поддели Ваню эти слова. — Что же он там делает, один? И что же не побеспокоится о своем деде?»

Дедушка не успел еще как следует наставить ошеломленного Ваню, а сердце парнишки сжалось: надо, немедленно надо пойти туда! Рассказать обо всем тому мальчику и привести его сюда.

Ваня ответил, не колеблясь:

— Иду.

— Иди, сынок… — Дедушкины глаза были полны не только теплом и заботой, но и тревогой. — Вот только найдешь ли один?

— Найду.

— Можно бы, конечно, выйти к реке, спуститься до устья Торопца, а там — вдоль ручья, вверх… но эдак-то крюк велик больно…

— Я напрямки пойду, дедушка. Так, как мы вместе шли.

— Ну-ну. Только слишком-то уж не поспешай, Ванюша, чтоб ненароком с тропы не сбиться.

— Не собьюсь.

— И Сюдая с собой возьми.

— А я хотел его здесь оставить, чтобы вас охранял.

— Не оставляй, тебе он нужнее будет, — велел дедушка.

— Ладно.

— А коли заплутаешься, Ваня, выходи на юг, к реке, на дневное светило. А солнца не будет, по матке к ней направляйся — от реки тебе будет легче найти нас.

— Понимаю.

— Сюдая возьми на поводок, не то спугнет глухаря, погонится — да обо всем и забудет.

Ваня принес из ручья воды в коробе, разлил по кружкам и поставил их возле лежащих: пусть пьют, когда одолеет жажда. Положил им по ломтю хлеба да по куску мяса. И себе на обед сунул в лаз сверток. Прихватил ружье, все еще заряженное пулей, а дедушкину пищаль положил рядом с ним. Тот ласковым кивком поблагодарил внука.

Ваня двинулся вверх по ручью. Прошел шагов десять, и вдруг — словно обухом по голове: да как хоть зовут этого парня? А то ведь, как знать, может и не подпустить близко. Вернулся, спросил Бисина.

— Вадим, — ответил черный старик, задумчиво глядя на Ваню. Добавил: — Найдешь дом, захватите побольше лекарств да бинтов…

Сюдай некоторое время бежал спокойно, но вдруг с силой потянул за поводок — под гору. Оттуда пахнуло навозно-кровяным смрадом. Вот, оказывается, куда утащил дедушка лосиную требуху. Вот где пировал ночью медведь.

— Пошли, Сюдай! — одернул Ваня. — Некогда нам прохлаждаться. Если все обойдется, сегодня же надо вернуться в шалаш. Непременно надо вернуться! Дедушку-то ночью одного не оставишь…

То шагом, то бегом Ваня следовал за собакой, до боли в глазах всматриваясь под ноги, чтобы не потерять едва заметную охотничью тропку на границе сухого бора и волглого ложа ручья. Она заросла травой, затянулась мхом, кустиками брусники, черники — Ваня не сбивается с нее, пожалуй, благодаря тому, что уже знает, в каких местах ее обычно прокладывают таежники.

Да и приметы помогают. Вот — большой муравейник, подле которого они с дедушкой делали привал. Ну и пирамиду соорудили муравьи! Выше Ваниного роста, стенки плотные: он тогда похлопал по ним, и руке почудилось, что домик вылеплен из глины или даже из камней сложен. Сколько живых существ кишит в этом муравейнике — миллион? С виду-то они будто бы и все одинаковы: с тонко перетянутыми туловищами, с дрожащими усиками, и каждый словно отлит из капли блестящей золотистой смолы. Всяк куда-то спешит деловито. Эвон какие дороги проложили они на все четыре стороны от своего городка — в плешь истоптали густомшистую боровину малюсенькими ножками.

Ваня передохнул возле муравьиного города после пробежки. Тут, на сваленной конде, они с дедушкой сидели, вон дедушкин окурок лежит. Хотя мальчик знал о том, что покуда не заблудился — негде еще было плутать, — но, увидев знакомые приметы, почувствовал себя гораздо уверенней.

Он глядел на суетливо кишащий, шелестящий муравейник. Спешат, спешат… Он спешит — и они спешат. Но у него, у Вани, такие важные и неотложные дела нынче! А у них-то что за забота?.. Все одинаковые, будто бы из бусинок темного янтаря. И тоже спешат, торопятся, что-то волокут-тащат. Какая цель ими движет? И как в эдакой кишени они различают друг друга?

Дедушка еще говорил, что один такой муравейник стоит на страже всего окрестного леса, уничтожая вредных жучков.

Вот ведь как получается в жизни: со стороны покажется, что муравьи лишь для своего благополучия стараются-копошатся, а оказывается, что и лесу от того польза, а стало быть, и людям.

Но Ване сейчас некогда ломать над всем этим голову. Надо бежать вперед и вперед, искать мальчика по имени Вадим. Интересно, как он поведет себя, когда узнает, что произошло с его дедом? Или лучше не сообщать сразу? Просто сказать: заболел, мол, не может прийти… Ну да ладно, это пока оставим, сперва еще надо до места добраться.

Погоди-погоди, а почему ложе ручья так резко заломилось влево? Стой-ка, ведь это уже не ручей, а просто овражек…

Ваня осматривается, перекидывает взгляд через ельник, что в низине. Да так оно и есть: за елями виднеются сосны, а добрая сосна в логу не растет. Стало быть, надо перейти через этот овражек, а не топать вдоль. Ваня входит в кочковатую низину, в густые заросли осоки и узорчатых опахал крупнолистого папоротника. Сюдай, бегущий на поводке, не противится — видно, и он понимает, что на привязи ведут его неспроста.

Они пересекают ложбину, поднимаются на опушку бора, и там охотничья тропа обозначается снова, вьется вдоль ручья. Навстречу им попадаются истлевшие, затянутые мхом останки старых слопцов, расставленных когда-то по краю бора — по обычаю охотников — на песчаных да ягодных местах. А рядом ручей. Тут для глухарей и еда, и питье, и камушки-жернова, чтобы молоть грубую пищу, есть и чистый песок для купания.

Ваня рад, что в частых походах с дедом научился читать лесную тропу, понимать все эти премудрости. Он торопливо шагает, а душа, переполняясь заботами, как бы взбухает, всходит, словно живое тесто в квашне. И думы самые разные: о людях, когда-то проложивших этот охотничий путик, о стариках, оставленных в шалаше, о том, что хорошо бы мальчишки из деревни видели его вот таким: самостоятельно идущим по бескрайней парме.

А глаза не забывают следить за тропой, за всем, что вокруг: слева долгие сосны в золотистой коре, справа ели да ярко-зеленая хвоя пихты. Время от времени тропа неожиданно упирается в густую щетину молодого хвойника, сплошь повитого прозрачной, сверкающей на солнце паутиной, так что и войти невозможно, хочешь не хочешь, а приходится обходить стороной — и потом снова искать свою тропу.

Ваня, запрокидывая голову, поглядывает на солнце: хорошо, что оно ярко пылает в бездонном небе, при нем чувствуешь себя уверенней, не боишься заплутаться. Да вот только облака начинают постепенно сгущаться, синие промежутки между ними затягиваются белыми волоконцами — ой, хоть бы они не сплотились все вместе…

Внезапно откуда-то выскочила и быстро юркнула на высокую сосну рыжая белка, Сюдай едва не порвал поводок, залаял. А та — стремглав вверх! Ох и умная бестия: минует лётом один промежуток, замрет, обернется, озорно поглядит и дальше — вверх, будто пушистый, в стоечку, хвост несет ее как крыло. А ножки мелькают так быстро, что кажется, их и вовсе нет. Вот белка уже на длинном суку, прыг-скок, вертится, пощелкивает. И вдруг как перемахнет на верхушку другого дерева, потом дальше. Теперь ее хвост, распушась, плывет сзади, теперь, догадывается Ваня, он и вправду удерживает проворную белку в воздухе, помогает полету.

Сюдай надрывается, лает, тянет к белке, и опять сердится на Ваню за то, что тот не гонится за добычей.

Когда переходили новую ложбину, спугнули глухарей: хлоп-хлоп, шарахнулись они из-под ног, всполошив лес, — много этих глухарей, тетеревов, рябчиков уродилось нынче в тайге, полным-полно. Дедушка говорил: мол, тут уже лет двадцать, как не валят лес, потому природа успокоилась, залечила свои раны. А обитателям пармы только того и надо: им бы тишина да покой…

Но потом они вышли к поваленному когда-то Великому бору, о котором дедушка говорил, что такого леса нигде больше не было по всей Коми земле, и уже, мол, не будет. Вон на краю бора каким-то чудом сохранилось несколько деревьев. Сосны в обхват, гладкие, как свечи, устремлялись метров на тридцать ввысь, и ветви у них только на верхушке. Сияют золотой колоннадой, словно памятник былой красоте…

Теперь на месте вырубленного бора повсюду видны черные, как деготь, пни. Даже из них уже прет осина с березой, а если кое-где и появилась сосенка, то чахлая, низкорослая — ее глушит поросль лиственных деревьев, заслоняя от солнца и света. Дедушка объяснял Ване, почему так случается: семена березы и осины легче сосновых, ветер разносит их на большие пространства, особенно по пустошам да по гладкому весеннему насту. А здесь, на былом широком бору, даже на развод сосновых куртин не оставили, все пригожее смели под гребенку, лишь бы сегодня прибыток. И даже палец о палец не ударили, чтобы возродить сосняк…

Мальчик остановился, прикидывая, как идти дальше? С дедом они пересекли вырубленный бор намного выше, по косе, там, помнится, было все усыпано брусникой… Но ведь тогда им некуда было спешить, можно было и лишних три-четыре версты пройти. А если теперь Ване попробовать отсюда взять наперерез и поскорее выйти к верховью Торопца?.. Он взобрался на высокий пень и посмотрел на синеющий вдали, за повалом, лес. Потом поднял глаза к солнцу: время было за полдень, солнце все чаще и чаще пряталось за облаками, и в душе мелькнула тень беспокойства. Ну да ничего, может быть, до вечера не задождит…

Ваня направился с Сюдаем поперек повала. Едва они вошли в рощицу, замельтешили вокруг молодые деревца, шебарша на ветру крупными, как лопух, сочными листьями. И трава под ногами была так же тучна. Ваня шел, спотыкаясь о некорчеванные пни. Местами земля, исковерканная гусеницами тракторов, будто нарочно препятствовала пути, дыбилась. Он ничегошеньки не видел далее своего носа: кругом лишь сплошная стена говорливого березняка да осинника. Экая маета продираться здесь! Может, не следовало лезть сюда? Может, вернуться обратно?

Но не такой у Вани характер, чтобы идти на попятную. У него, несмотря на молодость, характер особый: если решился на что, то и сделает так, а не иначе, ринется, очертя голову.

Нет, почему — очертя голову? Ведь направление взято верно: солнце все время остается слева. Правда, сейчас оно спряталось за большое облако, но Ваня знает, за какое: вон его края опоясаны огненной лентой… Не тушуйся, Сюдай, уж три-то версты мы как-нибудь одолеем! Лишь бы не сманиться в сторону, не пойти вдоль бора.

Уф, ну и жара! Ванино вспотевшее лицо облепила паутина, только и успевает смахивать. Но ни на минуту не останавливается. По ходу он там и сям замечает сломанные, обглоданные осины: это лоси кормились, тут им сочной еды хватает — хоть какой-то прок от чернолесья.

Однако солнце совсем скрылось, заволоклось непроглядно. Где же оно теперь, хотя бы приблизительно? Уставший Ваня почувствовал, как тревога и сомнение вошли в сердце… Он вынул из кармана компас. Руки слегка подрагивали. Курс вроде бы верный — как взят, так они и идут. Значит, пустяки, не надо зря волноваться. Хотя без солнца, конечно, в такой чащобе немудрено заблудиться. В сосновом бору Ваня, конечно бы, сориентировался быстрее, там сразу различишь, в какой стороне юг: сосновые ветки в сторону жаркого солнца растут гуще, мощнее, кора с южной стороны потолще, да и муравьи свои города обращают парадной стороной к югу… А тут ничего подобного нету: лиственный лес хаосом и круговертью, понять невозможно, да и не разглядишь ничего ни впереди, ни сзади…

Вдруг из-за тучи вырвался яркий луч. Ага, значит, солнце там. На душе словно бы посветлело…

Да что же это? Ну, язви тя в корень, как приговаривает дедушка… Оказывается, если ориентироваться по солнцу, они идут уже в противоположном направлении. Да, точно, в другую сторону топают.

Стало быть, Ванина голова и Ванины ноги пошли кругом в этом злосчастном лесу, когда он, торопясь, спотыкался, падал и вскакивал. Зачем только занесло его сюда?..

Ваня бросился бежать обратно. Сюдай послушно семенит следом.

Долго ли, коротко ли бежали они, как вдруг опять вынырнуло солнце — теперь совсем в другом месте! Сзади! Что за наваждение?.. Ванину спину омыл холодный пот. Он даже головой затряс: уж не случилось ли с ним какой беды, не заболел ли он?

А может быть, исчезнувший с лица земли Великий бор, бывший когда-то веселым и добрым, многие века шумевший здесь, — решил расквитаться с Ваней? Люди порушили его красоту — вот он и мстит…

Солнце спряталось снова, а вскоре опять засветилось где-то за облаком, но — вот чудеса! — и на сей раз в другом месте. Ваня остолбенел, опасаясь лишиться чувств. Хотелось бежать куда глаза глядят, только бы не стоять, только бы уйти подальше от коварного шелеста чернолесья…

Из оцепенения его вывел Сюдай: он тявкнул, лизнул Ванину руку. И тот в ответ погладил собаку. Снова достал компас. Надо идти на запад — вон куда. Но почему же солнце словно играет с ним? Неужто тоже решило запутать Ваню вконец?

«Эх, Ваня, мужик называется… О чем же ты думаешь? Экая глупость! — мысленно бранил себя мальчик. — Дедушка на тебя понадеялся, а ты…»

Наконец Ваня сообразил: временами солнечный луч из-за одной тучи бьет в противоположную, а оттуда, как из зеркала, возвращается солнечный зайчик. Вот и все чудеса…

Ваня рассмеялся, довольный собой, и смело двинулся дальше.

Вскоре чащоба, казавшаяся безбрежной, все же кончилась. Он обернулся, поглядел, устало сказал самому себе: «Ну, в другой раз меня туда не заманишь!»

В какую же сторону теперь податься, чтобы выйти прямо к дому Бисина? Сильно ли он взял вверх невзначай, гоняясь за солнцем, либо наоборот, дал лишку вниз? Где тот поворот, который нужен?

Ваня присел на пень, отстегнул Сюдая от поводка, снял с головы кепку, дал понюхать собаке, потом указал на лес, велел:

— Ну, Сюдай, ищи, где наш поворот!

Собака тявкнула и устремилась налево. Полаяв там некоторое время, примчалась назад к Ване, запрыгала вокруг, пытаясь что-то сказать.

Ваня последовал за Сюдаем и вскоре увидел на краю поляны знакомую исполинскую сосну: от нее спускалась едва заметная дорожка к дому, который — теперь он знал это — принадлежал Бисину.

23

Собака стремглав понеслась вперед, залаяв зло, потом послышался неистовый лай другого пса, — видно, они с ходу набросились друг на друга.

Ваня, схватив палку, заспешил к дому, видит — какой-то долговязый парень с ружьем тоже бежит к дерущимся собакам с другой стороны. А те, равные по росту и силе, то вздыбятся на задние лапы, то, сплетясь в клубок, покатятся по земле, не переставая яриться. Долговязый мальчишка, увидев Ваню, крикнул по-русски:

— Ну-ка, убери своего пса, не то я его пристрелю!

Они почти одновременно подбежали к этому рычащему клубку из клыков, когтей и щетины, однако разнять не смогли. В конке концов длинный парень, вскинув ружье, выстрелил в воздух — лишь тогда псы на мгновение забыли о драке, хозяева оттащили их за ошейники. Те снова рвались на дыбы, скалили белые клыки, глаза их были налиты злобой.

— Хватит, Сюдай, чего ты… — уговаривал Ваня, лаская верного друга.

Второй мальчик — это, наверное, и был Вадим — тоже что-то говорил разъяренному псу, тоже оглаживал его щетину и широкую рыжеватую грудь. Постепенно два драчуна утихомирились, но их, на всякий случай, привязали подальше друг от друга.

— Ты кто? Откуда со своим волком? — спросил мальчик опять по-русски. Ему тоже было лет четырнадцать, смуглый, черноволосый, ростом выше Вани, но в плечах поуже. У Вани мелькнула мысль: «В городе-то деток не больно утруждают, потому и тянутся в рост».

— И твой волк не хуже… — ответил Ваня по-коми, но парень, не поняв, перебил:

— Говори по-русски. Хотя мои предки и коми, я по-ихиему ни бум-бум…

Ваня повторил фразу насчет собаки по-русски, и тот рассмеялся.

— Оба друг друга стоят. Что ж, они охотники — норов бойцовский, не желают сдаваться. Хотя у моего Султана прав больше: ведь мы здесь хозяева, стало быть — к он… — Мальчик вонзил в Ваню взгляд черных, глубоко сидящих глаз, и тот подумал: «Тоже — Бисин… Глаза такие же, как у деда!» — Но ты еще не сказал, как очутился здесь?

— Тебя зовут Вадим? — спросил Ваня вместо ответа.

— Ты знаешь мое имя?.. Откуда?

— Ворон подсказал, который на дереве, — он мудрый, все знает. — На высокой ели действительно сидел прежний ворон и старательно чистил о сук длинный клюв.

— Я ему еще не представлялся, — парень сумел продолжить Ванины окольные речи. Но вдруг на его смуглом лице мелькнула догадка:

— Не от деда ли знаешь? Его со вчерашнего утра нету, пошел проверять силки и пропал… Не случилось ли с ним чего?

— Прихворнул твой дедушка… — осторожно сообщил Ваня.

— Заболел? — испугался Вадим. — Сильно? А где ты нашел его? Прямо в лесу?.. Ты что, один тут охотишься?

— Тоже вдвоем с дедом…

— Значит, мой старик сейчас не один? Не брошен под открытым небом?

— Он в шалаше, у костра. Нам обоим спешить надо. Чтобы добраться засветло.

— Пошли! Спасибо, что сообщил… А самого-то как зовут?

— Ваней.

— Добро. А мое имя ты уже знаешь… Сколько натикало? — взглянул на часы на руке. — Три часа… Ты, наверно, голодный? Я и сам еще не обедал. А идти далеко?

— Не близко.

— Тогда давай пожуем вместе. У меня глухарек сварен… Мы вчера с Султаном здорово поохотились. Четырех глухарят ухлопали, двух рябых и двух черных, целый выводок. Только их мамашу не сумели взять, хитрее нас оказалась. Ну да пусть живет-размножается.

Ваню задело хвастовство Вадима, особенно его «целый выводок», и он сказал:

— Мы с дедушкой рябых самок не трогаем.

— Ну да… — махнул рукой Вадим. — Когда войдешь в азарт, — тут уж не разбираешься… Пошли в дом. Суп у меня в духовке, горячий еще. Деда все ждал…

Ваня вошел следом за ним в дом и снова, как в прошлый раз, изумился — ну, словно в сказке: шел по дремучему лесу, вдруг терем-теремок, вот только впереди не клубок ниток катился, указывая дорогу, а Сюдай привел.

— Вы что, сами такую хоромину подняли? — спросил Ваня у нагнувшегося к духовке Вадима. — Одних кирпичей, поди, сколько понадобилось, да еще в такую даль возить…

— У моего отца знакомых много, — усмехнулся Вадим. — Батя у меня чин имеет — директор комбината… Ему и кирпичи, и все остальное вертолетом сюда подкинули.

— На вертолете? — Ванины глаза округлились.

— Ну да, — подтвердил Вадим, собирая на стол. — Вертолеты, знаешь, теперь широко применяются — и в сельском хозяйстве, и в геологии, и лес патрулируют с воздуха… Отчего же заодно не помочь?.. В этот раз тоже нас с дедом прямо из города на вертолете сюда забросили. Сами дальше полетели, а мы здесь с недельку поохотимся, порыбачим. А на обратном пути они нас прихватят… Конечно, от нашей добычи — им доля по справедливости. Отец с друзьями позже приедут, у них своя компания. Отпуск обычно проводят здесь: охотятся, отдыхают…

Ваня слушал с недоумением: «Ну, и устроились люди!»

Из окошка дома был далеко виден лес, освещенный вновь показавшимся солнцем, окутанная синеватой дымкой бескрайняя парма.

Сели за стол.

— Ты давай ешь смелей, не стесняйся: тут целый глухарь сварен, — угощал Вадим. — Дед говорит, что в этом году и глухарей, и всякой другой дичи в лесу много, можно будет поохотиться вволю. — Поглядел на Ваню с хитрецой, хотел еще чем-то похвастаться, однако пока не решился открываться сполна, добавил лишь: — И рыбы можно будет наловить, сколько душа пожелает…

Ваня вспомнил о хариусах, спрятанных у Звонкого переката, согласился:

— Можно, конечно.

Два мальчика уплетали наваристый суп. Обоим было по четырнадцать, оба уже вытянулись — почти мужики, налились силой. Во время еды уголками глаз посматривали друг на друга. Ваня все не знал, как рассказать о том, что на самом деле случилось с дедом.

Но тот сам опередил вопросом:

— Ты даже не сказал, чем дед заболел?

— Грудь… — неопределенно вздохнул Ваня.

— Грудь?

— Да… в общем… — Ваня не смел поднять взгляд, но все же поднял и увидел в черных глазах Вадима озабоченность, тень недоверия. Добавил тихо: — Они, Вадим, с моим дедом стреляли друг в друга…

— Стреляли?! — Вадим вскочил с места, словно ужаленный. — Как так стреляли? Зачем? Что за чушь?

— Видишь ли, мой дедушка — охотинспектор… — Ваня старался говорить спокойно. — А там, около Черного ручья, лосиха попала в петлю, удавилась. А лосенок возле нее остался, еще живой. Ну, я и понес беднягу к избушке у реки. А дедушка остался… Вот тогда и нагрянул твой дед, петля-то его была. А они с моим — недруги давние. И оба снайперы — ружья вскидывают одновременно…

— Значит, мой дед убит? — кинулся к нему Вадим. — Мертв, да? Говори прямо!

— Будь он мертв, как бы я здесь очутился? Откуда бы узнал твое имя? — Ваня встал против Вадима, который, судя по всему, начинал терять самообладание.

— Н-да… — сразу остыл тот.

— Оба живы. Я их перевязал, как сумел.

— А вы-то откуда взялись? Кто вы такие?

— Мы из Лунгорта, село такое.

— Лунгорт? Мой дед тоже оттуда родом.

— Да. Твоего деда там звали Бисином.

— Бисин? Это, если сказать по-русски… Огненный Глаз, да?

— Да, — подтвердил Ваня. — А моего дедушки прозвище — Солдат Иван.

— Солдат Иван?! — опять распалился Вадим. — Это его лесная избушка стоит возле Тяна?

— Наша, — отчеканил Ваня. — И мы ее не прячем, она у всех на виду.

Но Вадим не расслышал или не понял подковырки.

— Солдат Иван… как же, знаю… мой дед рассказывал о нем.

— Нам с тобою сейчас рассуждать недосуг. Надо, покуда светло, добраться до них.

— Да… — Вадим притих. — Они что — так в лесу и лежат?

— Я для них шалаш сделал.

— Да-да, надо идти… — Вадим начал собирать рюкзачок, искоса посматривая при этом на Ваню: кем его считать — другом или врагом. С одной стороны, вот, пришел же, разыскал его, да и деду оказал помощь. Но если взглянуть на все иначе: петля-то ведь поставлена его дедом, и если они заявят куда следует, могут быть неприятности… Ведь поднял ружье на охотинспектора выживший из ума старик… из-за несчастного лося… а может быть, он уж и умер? — И правда, пойдем поскорее! Стой, погоди: тут у нас аптечка!.. — Он открыл ящичек с красным крестом, торопливо начал рыться в нем. — Стрептоцид — это на рану, анальгин — от боли, аспирин — от жара… Ну и дела! Как снег на голову. Пошли скорее…

— Куртку прихвати, — указал Ваня на висевшую на стене одежку.

— Верно. В лесу по ночам уже холодно.

Собаки на улице все еще глухо рычали друг на дружку.

Мальчики накормили обеих костями да хлебом. Взяли на поводки, зашагали к лесу.

24

Старики долго лежали молча, без звука, хотя обоих грызла тревога за внуков.

Первым заворочался Бисин. Он с трудом дотянулся левой рукой до кружки с водой, сделал несколько глотков, спросил:

— А найдет ли мальчонка Вадима?

— Дом-то уж, во всяком случае, отыщет, — ответил Солдат Иван, ему тоже хотелось хотя бы разговором отвлечься от докучных дум.

— Когда твой расскажет Вадиму, что стряслось, не больно-то будет ему приятно услышать…

— И Ване было не сахар… глядеть на все это.

— Я думаю… — вздохнул Бисин. — Да, Солдат, мы с тобой всю жизнь — враги. А если и нашим внукам это же суждено?

— Значит, тебе твой дорог, коли волнуешься.

— А ты думал, что у Бисина только кулак да патроны в стволе? Совсем, мол, без сердца…

— Мягким ты отродясь не бывал.

— Да ежели хочешь знать, я никого на земле так не любил, как этого парнишку люблю. Ни сына своего, ни дочь. И ни жену, никого, а вот — внука… Он — это будто я сам. Даже себя дороже. Я-то что? Я свое прожил. А он вместо меня на земле останется, мое место займет.

— И мне мой внук столь же дорог. В лесу хожу всегда с ним. Даже сюда привел. Сколько времени на лодке поднимались, водораздел пересекли… Дай, думаю, покажу пареньку Великие боры. Пусть и он полюбит Тян-реку да чистые лесные ручьи… В другой раз, может, я уж и не смогу сюда наведаться. Восьмой десяток землю топчу…

— И я с той же думой привел сюда внука.

— Привел разве? На вертолете домчал.

— На нем, конечно. Быстро долетели, хотя и из самого города.

— Ну-ну. Тогда все ясно. И откудова этот дом, дворец твой, и все остальное… Широко живешь…

— Ты же сам знаешь, Солдат, что в худых избах я сроду не жил. — В голосе Бисина опять появились чванливые нотки. — В селе-то наша хоромина самой заметной была и теперь, говорят, стоит — амбулаторией служит… После того, как ты меня из Лунгорта спровадил, я тоже в большом дому проживал, в казенном, правда… И нынче, в городе, я неплохо устроился — жилой кооператив называется, на свои кровные куплено. Зачем стесняться, коли есть возможность…

— Вертолетом, значит, прибыл? Ну, язви тя в корень… — вконец разбередилось сердце солдата. — Уже с вертолетовой подмогой изводить леса да воды взялись. Покуда все до крохи не загубят…

— А ты что, впервой о том слышишь?

— Слышать-то слышал. А в голове никак не укладывалось.

— Эх, Солдат! Каким ты младенцем наивным был, таким, гляжу, и остался. Дальше собственного носа ничего не видишь… Умные люди нынче только на вертолетах да машинах и охотятся. Да еще на «Буранах» — зимой, по снегу шуруют. Куда хочешь проникнуть можно — и в глубокие чащи, и на озера тундровые… А ты сваришься тут из-за паршивого лося! Мало ли таких лосей прямо с вертолета стреляют?

Солдат Иван все не мог прийти в себя от изумления:

— Ну, Бисин!

— Да, я привык жить на полную катушку. Широко и сытно, — сказал самодовольно.

— Стало быть, жизнь тебя нисколько не переменила?

— Почему-же. Научила кой-чему… Живу, никого не задевая. Ты меня не тронь — и я тебя не трону. Вот, по совести доработал до пенсии… Сын мой в приличных чинах ходит. Чего еще надо?

— А что у тебя внутри, на душе, в мыслях?

— Что внутри — того никому не видать. Если уж толковать откровенно, то нынче многие похожи на шаньги о две щеки: в голос одно бают, а на уме-то иное…

— Но тебе, Бисин, зачем от меня таиться?

— А я и не таюсь. Как на духу исповедуюсь… Я — человек обиженный. Все у меня Советская власть отняла, до последнего колышка. Даже не мною, а отцом-дедом накопленное. И дом, и хозяйство. Скот, деньги… Отец пулю в лоб сам себе закатал. Братья невесть где сгинули. Распался наш род… Потом, при нэпе, послабление маленько вышло, сызнова на ноги встал, ан нет — опять прихлопнули… Разве ж такое забудешь? Тебе, Солдат, не понять. Ты ничего не терял. У тебя ничего не было… Ты сам у людей добро отнимал…

Не сразу ответил Солдат Иван на эти слова. Сколько-то лежал молча, прикрыв глаза. Потом наконец заговорил убежденно:

— Я не для себя отнимал. Тогда, в тяжкое время, не отыми у таких, как ты, — половина народу с голодухи бы вымерла… Революция, она ведь как раз против выжиг, унавоз тебя, и свершилась. Народ свое взял, кровное, в поте лица заработанное. Это такие, как ты, чужим добром в одиночку владели…

— Эх, Солдат, Солдат! Все-то мы с тобой собачились. Делили — не поделили. А какой нам пай в итоге, от дележки этой? Вот, по пуле каждому… А в жизни-то одни опять в довольстве живут, на собственных машинах раскатывают, на государственных вертолетах охотятся. А другие недотепы да пьяницы — концы с концами едва сводят… Один — посмекалистей да посильней, а другой — туп и хил. В волчьей стае — и то есть сильнейший, вожак. Ему и кусок пожирней полагается…

— Да, теперь вижу: не изменился ты, Бисин, — вздохнул Солдат Иван.

— А ты бы хоть в старости глаза-то открыл да вокруг себя огляделся, что и как делается, — злобствовал Бисин. — Иные, навроде тебя, давно поумнели… Местечки теплые заняли, удобные квартиры, дач настроили. И сами раздобрели — не хуже сельских попов-батюшек… А ты как ходил в латаных портках да в лузане, при том и остался! — Бисин умолк, перевел дыхание, потом добавил: — А с другой стороны — хорошо и это: чем больше будет таких дураков, как ты, тем для нас вольготней… Вот, хотел ты разговора начистоту — получай сполна.

— А ты и внука своего склоняешь по тем же правилам жить?

— Он и сам не слеп, не глух. Поди, соображает уже, что к чему.

— Нет, ему своего соображения пока не хватит. Он только от тебя науку перенять может: как лосей душить, как нерестящуюся семгу острогой колоть… Тут без воспитания не обойтись. Не прибедняйся — ты ему душу растлеваешь, ты, Бисин.

— А если… если не мы с ним будем ловить, так другой, третий… Людям палец в рот не клади. К тому же учти, что я не только для себя промышляю. Вкусной рыбицей да свежим мясом подкармливаю кого полагается: чтобы их умные головы получше соображали… в рыбе-то, говорят, есть фосфор, а от фосфора — свет!

Солдат Иван не сдержал мучительного стона. Потом сказал:

— Нет, мне тебя не жалко, Бисин. И умников этих, которые от фосфора светятся, тоже не жалко. Но зачем ты парнишку уродуешь? Волчьим законам учишь?

— Это я уродую? Да я его обычному лесованью учу. И еще: учу быть бесстрашным, быть сильным! Разве я порчу? Это ты своего калечишь, Солдат! Совестливого слабака хочешь в мир выпустить, а мир тот — лес дремучий. Сломают, про совесть не спросят… Ох, как бы он тебя, Солдат, не укорил потом за науку твою! Ладно, коль не услышишь…

— А тебя, говоришь, внук твой любит?

— А как же! Где другого такого наставника сыщешь? Всякое дело знающего да в любом умелого. Такого меткого, как я… Между прочим, ты учти: я тоже воевал. Вот ты, говорят, снайпером был? Так ведь и я тоже — снайперовал, десятерых немцев на счету имею. И орден Славы.

— Язви тя в корень… — вдруг рассмеялся Солдат Иван. — Ну, хоть этим ты ублажил мою душу: что на нашей стороне воевал, на советской.

— Я вот за эти леса, за эту парму сражался, — упрямо повторил Бисин. — Землю не меньше твоего люблю. И не желаю, чтоб кто-нибудь, помимо меня и рода моего, тут хозяйничал… Выходит, что со всех сторон я теперь чист перед властью. И перед законом я чист…

— Это ежели сбросить со счета, что ты намедни на советского гражданина ружье поднял! Не так ли?

— А может, это ты первым поднял? — Бисин внезапно метнул на соседа сверкающий злобой взгляд… — Ну, а я в пределах необходимой самозащиты.

— Как? — оторопел Солдат Иван.

— Да вот так. Ведь было уже однажды, что ты мне в руку из револьвера пальнул…

— Эх, Бисин, дал я тогда маху: не в руку надо бы, а в самое сердце…

— Вот-вот. Значит, было это… пре-цен-дент… И теперь я вполне могу на тебя свалить. И, глядишь, поверят…

— Поверят, как же! — Солдат Иван опять засмеялся. — Это я тебя специально в городе разыскал, чтобы затащить в Тянов бор… то есть на вертолете тебя привез… Поставил над задушенным лосем, как для фотокарточки, и нацелился — ружьем…

— А на лосиной петле моего клейма нету, — тоже улыбнулся Бисин. — Не я один в тайге промышляю.

— Значит, как обычно, сухим из воды хочешь выйти?

— Да ведь сухим-то лучше, нежели мокрым. Никто себе зла не желает…

Потом они долго лежали молча, прислушиваясь, как скрипят на верховом ветру стволы сосен.

— Послушай, Бисин… давно я ношу в своем сердце вопрос, может, теперь ответишь… Тогда… обидел ты Машу?

— Меж нами любовь была, — засмеялся Бисин. — Помню, я вышел из лесу к ниве. С удачной охоты домой возвращался. А Маша рожь серпом жала, одна, на своей полосе. Знаешь, как в песне: «Раз полоску Маша жала, золоты снопы вязала…» А день был солнечный, яркий… Я присел отдохнуть на снопы. Потом и ее притянул понежиться на мягком-то ложе…

— Волк ты, волк!.. — с болью вздохнул Солдат Иван.

— Я и говорил, что есть мне о чем вспомнить перед тем, как в гроб лечь.

— И совесть тебя не гложет после всего, что содеял?

— Совесть — это божье хозяйство, идеализм, а я, видишь ли, ни в бога, ни в черта не верю. Тем более после того, как всю мою прежнюю жизнь в пепел истерли… Что теперь толковать о совести? Брюхо вытрясло — и совесть вынесло…

— Тогда еще спрошу… стало быть, церковного сторожа — тоже ты?

— Я, Солдат, я… Он, сторож-то, шум поднял, а я шуму не люблю.

Наглая откровенность Бисина поразила Солдата.

— Как же тебя, волчья пасть, до сей поры земля носит?

— А я, видишь ли, не сразу таким уродился. Меня жизнь воспитала, развитие обчества. — Бисин засмеялся утробно. — Ну, а саму эту жизнь, это обчество люди придумали…

25

Ваня и Вадим пришли к старикам на закате солнца.

На обратном пути Ваня уже не решился напрямик, обошли там, где раньше проходили с дедушкой, хотя шагать пришлось вдвое больше и прыгать через вывороченные коряжины на болотистом кочкарнике.

От целодневной ходьбы взад-вперед Ваня выбился из сил и судорога уже сводила ягодицы — хоть ложись пластом и лежи. Однако мысль о дедушке подгоняла его.

Даже не отпустив собак — хотя они уже не щетинились друг на друга, — оба мальчика кинулись в шалаш. Старики лежали по-прежнему рядом, глаза их засветились радостью, едва ребята склонились над ними.

— Дед, ты живой?! — воскликнул Вадим, и голос его задрожал, на глаза навернулись слезы.

— Живой, живой… — заморгал Бисин, и Ваня не мог не заметить, что взгляд у него потеплел, повлажнели глаза. — Оттащи Султана да привяжи пока… — попросил Бисин, загораживаясь от собаки, норовящей лизнуть хозяина.

А Ванин дедушка спросил внука:

— Сразу нашел дом? Не плутал?

— Нет, дедушка… — Ваня был доволен, что удалось одному и, в конце концов, благополучно завершить дело, что дедушка не ошибся, поверив в него. — Только когда пересекал широкий повал, немного уклонился — солнце вдруг скрылось…

— Пошел напрямик? Ну, молодец.

Мальчики привязали собак — пока что врозь, — дали им по куску мяса: Ваня угостил Султана, а Вадим Сюдая, пусть знают, что хозяева их дружны, значит, и им, псам, нечего грызться.

Теперь следовало подумать, что же делать дальше.

Лучше всего, конечно, было бы всем перебраться как-то в охотничью избушку Солдата к Тян-реке. Там тепло ночью, и ни медведя, ни кого иного можно не опасаться.

Но для этого надо было сделать носилки и перенести стариков туда по очереди. А солнце уже спряталось, поиграв на вершинах сосен последними лучами вечерней зари. Постепенно смолкали лесные птахи. Вот-вот стемнеет совсем, а в темноте да без дороги как унесешь раненых? Немудрено и запнуться, наскочить на что-нибудь впотьмах, уронить человека…

Значит, придется коротать здесь еще одну ночь. Да и лосятину нельзя оставлять без присмотра: вдруг явится вчерашний медведь.

Ваня хотел уж было сбегать один к избушке, чтобы напоить Крылатого чибука молоком, — но вдруг испугался. Он не решился оставить дедушку одного с двумя Бисинами. Он и утром на всякий случай положил рядом с ним заряженное ружье, а ведь тогда была уверенность, что злодей никак не сможет подняться… Что же это? Значит, он, Ваня, не доверяет Вадиму? Нет, почему же. Но его дед, Бисин, может и заставить внука, а тот подчинится. И пока Ваня будет поить чибука молоком, они тут…

Лучше уж не ходить! Вода там есть, в берестяном коробе, в сенцах поставлена, мягкие сосновые побеги и охапка сена припасены — если уж Крылатый сильно проголодается или его одолеет жажда, он отыщет и еду и питье.

Ване никак нельзя отлучаться, покуда не разберется получше, что за человек — Вадим. А теперь надо готовиться к ночлегу: вместе нарубить дров, принести воды из ручья.

Когда кряжевали мощную конду, Вадим сказал своему напарнику, увлеченному работой:

— Дерево какое твердое, а твой топор в него, будто в масло, входит. Вижу, что ты успел уже топориком намахаться? Ловко у тебя получается…

— А в деревне как обойдешься без этой работы, без топора? — по-взрослому ответил Ваня. — Знаю, что в городе тепло по трубам само в дом идет, и газ течет в печку — вари, жарь, сколь хочешь.

— Это да, — подтвердил Вадим неопределенно.

— А дедушка сказал, что в моих руках уже и теперь достаточно силы, — прихвастнул невзначай Ваня. — Да дед и сам еще крепок…

— И мой был силен и бесстрашен, как тигр, — сказал Вадим, не пряча гордости. Потом добавил: — До вчерашнего дня был таким…

Оба чувствовали, что им хочется поговорить именно о том, что более всего тяготило теперь их души. Но они не знали, как начать такой разговор.

Ваня снова взялся за топор, а Вадим, зажав под мышкой конец бревна, поволок его к костру.

На землю постепенно опустилась ночь — она была еще темней и непроглядней вчерашней, еще таинственней и казалась еще более страшной.

Мальчики развели костер, накормили стариков горячим супом, напоили их крепким чаем. Хотя теперь у них был йод из аптечки, повязок на ранах они не тронули.

Подкормили собак и спустили их с поводков: те уже не рычали друг на друга — тихо растянулись по краям шалаша, каждый ближе к своему хозяину. Султан выглядел даже более спокойным, чем Сюдай. Словом, собаки быстро признали друг друга, заключили между собой мир. А способны ли люди поступить так же?

Сами мальчики ужинали по другую, дальнюю от шалаша сторону костра, ели молча — сказывалась сильная усталость, мучила неопределенность завтрашних забот.

Но потом Вадим, тихо, чтобы не услышали старики в шалаше, заговорил прерывающимся голосом:

— Вань… я весь вечер собираюсь тебя спросить. Вот когда ты пришел сюда и увидел, что дед твой ранен… и когда узнал, кто это сделал, что тогда? — стесненное дыхание приглушало голос Вадима, но черные глаза его горячо поблескивали.

Ваня давно ждал этого вопроса и готов был к нему, но внезапно прихлынула к сердцу кровь и там остановилась, распирая грудь. Он едва не уронил кружку с чаем. Но все же взял себя в руки, ответил:

— Да я тогда чуть не рехнулся. Будто бы в меня самого стреляли… Не знал, что делать, метался, как подранок, от злобы и отчаянья… Готов был сам застрелить твоего деда, да не поднялась рука… в человека… живого…

— Страшно… — выдохнул Вадим и так побледнел, что даже отсвет пламени не оживил его щек. Помолчав, продолжил: — Если бы ты не перевязал его, он истек бы кровью.

— Честно говоря, душа противилась. Вот, думал, — лютый волк, едва не убил моего деда, а я же его и лечи…

— Спасибо тебе, — сказал Вадим. — Что после ни будь, а за это — спасибо.

— Что там, любой бы… — засмущался Ваня, — был бы хоть ты на моем месте… как же иначе, если на твоих глазах человек истекает кровью…

Костер, взбодрясь, будто расправив крылья после дневной дремоты, жадно пожирал кондовые бревна.

Мальчики долго в молчании глядели на огонь. Собаки тоже посматривали на пламя из-под полуприкрытых век. И, наверное, старики, лежавшие в шалаше, тоже видели в створе полыханье костра.

Потом Вадим спросил еще тише:

— Вань, а не знаешь, почему они так сильно ненавидят друг друга? Твой дедушка не рассказывал?..

Ване захотелось ответить: многое, мол, рассказывал! — но он сдержался, пронзенный мыслью об оборотной стороне дела. Ведь если Вадим сейчас узнает правду о своем деде — что тогда станется с парнем? И в чем виноват сам Вадим, чтобы такими откровениями крушить его сердце? И он ответил уклончиво:

— Да многого-то мне дедушка тоже не сказывал… Только о том, что Бисинов род зажиточней других был, богатеи. Но это очень давно, в незапамятные времена… Дом был у них огромный, мельница, кожевенная мастерская…

Вадим ждал продолжения рассказа, но Ваня умолк.

— Ну, если только из-за этого — из-за былых передряг, — заговорил Вадим с некоторым облегчением. — Таких историй было сколько угодно в те, как ты верно сказал, незапамятные времена…

— А больше я ничего не знаю. Надо самих расспросить получше.

Но оба мальчика так вымотались за день, что глаза их закрывались сами собой. Решили дежурить по очереди: Ваня предложил Вадиму спать первым, а я, дескать, отстою свою вахту, потом разбужу тебя. Тот не стал спорить, свернулся в клубок у входа в шалаш, возле ног деда, положил голову на выпирающий корень сосны и мгновенно заснул.

А Ваня не смел ни придвинуться ближе к огню, ни сесть поудобней, потому что знал: если расслабится хоть на минуту, тотчас уснет. Отхлебнул горячего чаю, взял в руки ружье и начал, как часовой на посту, медленно ходить вокруг костра, чутко прислушиваясь.

Взгляд его упал на лицо спящего Вадима, на его густые черные брови, и снова мелькнула мысль: «Каково ему будет, когда узнает правду про своего деда?» Сердцем почуял, что ему самому — ох, не хотелось бы оказаться на месте Вадима. То ли дело его дедушка, Солдат Иван — человек добрый и чистый, из-за которого Ване не надо терзаться душой.

Внезапно в лесу что-то сверкнуло: бледно-синий свет на мгновенье замер над деревьями и как бы захлебнулся, погас. Снова наступила тьма — ни зги не видно. От неожиданности по Ваниному телу пробежала дрожь. Все прежние думы рассеялись, будто их и не было.

«Что же это такое? — гадал Ваня. — Уж не померещилось ли мне? Не сон ли?» Но вот опять вдруг вспыхнуло — лес озарился дрожаще мерцающим, как при электросварке, светом.

И тогда из шалаша донесся голос деда:

— Эки сполохи опять!..

Ваня облегченно вздохнул, подошел к шалашу:

— Что, дедушка?

— Лег бы ты спать, Ванюша.

— Мы с Вадимом договорились дежурить по очереди, — ответил Ваня.

— Ну, коли так…

В непроглядном мраке, во всю ширину леса, засверкало еще сильнее и гуще, словно бы кто-то пытался поджечь чащу, однако тщетно: полыхнет да погаснет, замрет, сияя над вершинами, и снова тьма. И что ужасает больше всего — при этом не слышно ни звука. Кругом — тишина.

Ваня, конечно, понимал, что это зарницы: где-то сверкали молнии, гремел гром, но из-за дальнего расстояния грохот сюда не докатывался, а долетали только эти вспышки, и — в ночь-полночь мертвенный огонь высвечивал лесную чащобу.

После полуночи сон начал одолевать Ваню. Он засыпал стоя и начал валиться с ног, как подрубленная тростина. Пришлось будить Вадима — настал его черед дежурить. Хотя тот и сладко посапывал в глубоком сне, но голову поднял быстро: видимо, ночуя в лесу у костра, он уже приучился не тянуться, как в домашней постели.

— Ну, не явился медведь? — то ли в шутку, то ли всерьез спросил он Ваню, протирая глаза.

— Пока не было.

— Давай ложись. Если сунется — я его жаканом шарахну.

Ваня привалился к деду. Тот не спал: погладил внука, но Ваня даже на слова благодарности в ответ не был способен; мгновенно отключился, будто провалился куда-то, погрузился в покой и тепло.

Вадим подгреб угли, подбросил еще дров, согрелся. Сонливость пропала совсем, после доброго сна он чувствовал себя бодро, силы вернулись к нему, и ему даже немного хотелось, чтобы медведь и впрямь дал знать о себе в это его дежурство. Лосиное мясо вон рядом, на виду, коптится и вялится, испуская вкусный дух. Михал Иванович не может не почуять такого лакомства. Чего бы ему еще раз не наведаться?.. А пускай бы и пришел да потянулся к перекладине, на которой висело мясо, встав на задние лапы, — тогда бы Вадим и всадил ему жакан в грудь либо под лопатку. А то до сих пор на его счету одни только глухари да рябчики, всякие белки-зайцы. Надо же когда-нибудь щелкнуть и настоящего крупного зверя! Дед вон рассказывает, столько медведей добыл на своем веку…

А потом, возвратившись из тайги, он расстелил бы лохматую медвежью шкуру на полу своей комнаты. Пришли бы друзья да девчонки и ахнули: откуда у тебя эта клевая шкура? А он ответил бы равнодушно, как ни в чем не бывало: а, да вот подвернулся в лесу медведь, я и уложил его…

К тому же, если он в одиночку убьет медведя, тогда, может быть, вот эти чужие люди — Солдат Иван и Ваня — подобреют к ним, иначе, другими глазами посмотрят на них с дедом Бисином. А то ведь неизвестно еще, чем все кончится… Ваня этот вроде бы знает больше, чем говорит, скрытничает.

Вадим подошел к шалашу, наклонился, опершись одной рукой о сосновую подпорку, заглянул, спросил шепотом:

— Дед, спишь?

— Не спится мне… — шепотом же ответил тот. — Думы тяжкие одолевают.

Вадим опустился возле него на корточки, и еще тише — на ухо — сказал:

— Что же теперь с нами будет?

— Не знаю, не знаю…

— Тебе могут предъявить обвинение?

— Коли не помру. Коли жив останусь, могут и статью пришить, и опозорить. Уж лучше бы мне околеть…

— Ты что! — испугался внук. — Как же я без тебя?

— Эх, дорогой ты мой, родная кровь… — вздохнул Бисин.

Вадим в испуге и бессильном отчаянье выбрался наружу и зашагал вокруг костра, сжимая свое ружье. Теперь он уже не думал о медведе. Ему хотелось — ах, как хотелось! — расспросить подробней деда о том, почему же они стрелялись с этим другим стариком, как на смертельной дуэли, из-за чего у них такая лютая ненависть. Но он не решался затевать такой разговор, даже шепотом, — вдруг и Солдат этот тоже не спит… хотя глаза как будто закрыты.

Зато Ваня спал, похрапывая. На его открытом, подрумяненном огнем лице играла во сне улыбка. Ему-то что! На них обоих нет никакой вины. Вот спустятся в село, заявят обо всем куда следует.

Сердце Вадима испуганно сжалось, он едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. Деда небось, как только он выздоровеет, судить будут, отцу неприятности… и сам он, Вадим, на всю жизнь опозорен будет… А если еще какие дедовы старые грехи всплывут на суде? Тот же Солдат Иван все и выложит, постарается заварить кашу погуще после такого-то дела… еще, глядишь, и в газете напечатают… Как тогда людям, тем же дружкам школьным, девчонкам на глаза показаться? Придется бежать без оглядки… Дед вон в свое время ушел подальше от родной деревни. Но тогда-то что, тогда можно было и спрятаться, затеряться, а вот теперь попробуй… и радио, и газета повсюду разнесут дурную славу… Так и будешь жить с этим клеймом…

Вадим остановился, затаив дыхание, поглядел на спящего Ваню, на проем шалаша. И вдруг в груди его что-то резко и мучительно встрепенулось…

А что? Если слегка нажать курок… Лес глух и темен… А после дед научит, что и как делать, где что говорить, чтобы не нашлось концов… свидетели где? Да и сам он, если бы стали допрашивать, сумел бы извернуться. Однажды он в школе избил одного парня, да так и не признался, сколько ни держали его в учительской…

Вадим чувствовал, как от этих мыслей начинает лихорадочно стучать сердце, перехватывает дыхание; он не может оторвать от шалаша горящего взгляда…

И в этот миг почти одновременно вскочили собаки, с злобным лаем бросились в чащу леса.

26

Да, это был опять медведь, запах мяса притягивал его. Но два могучих пса на сей раз быстро застращали его и, кажется, даже не позволили поживиться остатками лосиной требухи — их злобное «гав-гав» слышалось совсем недолго, затем взбудораженные псы вернулись обратно к костру.

Косолапый хозяин тайги, конечно, сообразил, что тут к его незваным гостям подошло подкрепление, и, смирясь, решил убраться подобру-поздорову.

Значит, комнате Вадима в городе еще не пришел срок обзавестись таким почетным охотничьим трофеем — шкурой медведя.

А может, все и к лучшему. Ох, вовремя подоспел этот медведь — отогнал и развеял недобрые мысли, которые лезли в голову, сводя с ума.

Даже теперь, когда все улеглось, Вадиму стыдно поднять на Ваню глаза: как будто, если он взглянет, тот сможет прочесть на его лице недавнее сумасбродство.

Светало. Мальчики решили больше не ложиться, потому что новый день предвещал им немало забот.

Прежде всего надо было сделать носилки. Они срубили сухие сосновые жерди, легкие и прочные, не сверленные еще короедом. Настригли рябиновых и черемуховых виц. Вадим, не теряя времени, начал зачищать жерди от сучьев, а Ваня взялся мять лозу. Прижмет ногой к земле комлевый конец, возьмется за другой да и крутит, как бурав. Дело это лишь с виду нехитрое — лоза ведь может легко переломиться там, где сучки да рассошки, — но Ванины руки, благодаря дедовым наукам, уже привычны к этой работе.

Потом они густо оплели прутьями две жерди, захватывая их петлями, сверху настелили мягких пихтовых лап, прикрыли их лазами да куртками, — носилки были готовы.

Но тут Солдат Иван заявил, что, прежде чем они уйдут отсюда, надо все здесь как следует прибрать.

Лосиную шкуру протереть с изнанки солью, хорошенько растянуть, распялить на окоренных шестах, ворсом вниз, в затененном месте. Проверить мясо, развешанное на перекладинах: где плохо провялилось солнцем и дымом костра, где сыровато еще, снова густо протереть солью.

И хотя мальчикам не хотелось задерживаться тут из-за лишней работы, оба они были довольные тем, что сумели все это сделать.

На огне тем временем варился суп, вскипал чай.

Старики ели с большой охотой, и оба, как будто сговорившись, попросили плеснуть им в чай спирта из фляжки.

— Стало быть, дело идет на поправку… — заметил Ваня.

— Ежели не на упокой, — скривился в усмешке Бисин. — Хворый перед смертью, говорят, всегда пищи досыта требует…

— Перестань, Бисин, мальцов стращать, — перебил его Солдат Иван, — им уж и без того досталось. Видать, у смертушки все еще не хватает сил, чтоб с тобою справиться. Ни огонь, ни вода, ни пуля тебя не берут!

После еды ребята осторожно вынесли из шалаша Солдата Ивана, уложили его на носилки.

— Как бы в третий раз на фронте побывал, язви тя в корень… — сказал старый снайпер, обращаясь к санитарам. — Навоевали мы вам хлопот.

— Ничего, дедушка, выдюжим! — успокоил его Ваня. — А если в дороге почуешь боль, ты скажи.

А Вадим обратился к Бисину:

— Ты, дед, пока полежи здесь, мы скоро вернемся за тобой. Султана я привяжу у шалаша.

Бисин подозвал внука поближе, горячо зашептал ему на ухо, когда тот наклонился:

— Как снесете Солдата, возвращайся сюда один. Понял? Что нам с ними артелиться! Мы и вдвоем перебьемся…

— Как же так? — оторопел Вадим.

— Ненавидят они нас. Повадки-то у них прежние: в чужие дела лезть, не за себя заступаться… Подальше бы от них.

Жуткое ночное наваждение на короткий миг вернулось к Вадиму, ослепя глаза и взбудоражив сердце. Но он совладал с собой, сказал:

— Погоди, дед, сначала отнесем Солдата.

С тяжелыми носилками отправились мальчики в путь. Впереди, стараясь ступать как можно мягче, шагал Ваня, он был в одной рубахе, на голове кепка, поперек плеча — ружейный ремень. Сзади шел Вадим, тоже налегке и тоже с ружьем.

Солдат Иван лежал на носилках навзничь, глядя на сосны, стоявшие вдоль охотничьей тропы, на ясное утреннее небо, пронизанное солнечным блеском, и предавался нескончаемым думам.

Сюдай бежал впереди и, временами останавливаясь, смотрел на это странное, досель не виданное им шествие, но опять возвращался к своим собачьим заботам: то сунет острый нос в дыру под корягой, то задерет морду, то вдруг исчезнет где-то, то появится вновь.

Старый снайпер хотя и был сухощав, поджар с виду, но жилист, весу в нем много, и без торной дороги тащить его было не больно легко. Ваниным рукам еще терпимо — натружены деревенской работой, — а вот тонкому, как тростина, Вадиму совсем тяжело, плечевые суставы у него ноют, пальцы, стискивающие концы жердей, так и норовят сорваться. И хотя ему не хочется выказывать себя слабаком, приходится первым просить передышки.

Затем они опять идут вперед, укачивая Солдата Ивана, будто в зыбке.

Он пристально вглядывается в лицо шагающего позади высокого мальчика… Густые черные брови. Нос чуть с горбинкой, выдающийся вперед подбородок… Он и есть, он самый — Бисин, Огненный Глаз! Вон как пронзает взглядом… Что же это? Время повернуло вспять? Может, сам он, Иван, еще и не побывал в солдатах?.. Ну, язви тя в корень… Чолэм тебе, привет, Огненный Глаз! Парень ты хоть и завидный, но Машутка, вишь, ко мне от тебя сбежала, прямо из-под венца… Ох, Маша!.. Ох, Бисин, по твоей вине, злодей, она порешила себя!.. Волк ты, волк… но куда же это меня тащит Огненный Глаз? Опять пищаль нацелит… А моя где? Ой, где же моя пищаль?

Взбудораженный горячечными думами, старик надрывно ойкает вслух. Ваня сразу же останавливается. Мальчики опускают раненого на землю.

— Что, дедушка, больно? Лежать неловко? — спрашивает Ваня, склонясь над ним.

— Ничего, пройдет… — опамятовался дедушка. — Должно, ворохнулся неладно.

Осторожно переходили ложбину Черного ручья, утыканную травянистыми кочками. Сам ручей пришлось гатить, хорошо, что Ваня догадался положить на носилки, к дедушкиным ногам, топорик, обычно крепящийся к лазу, — нарубили веток.

Скоро ли, долго ли, но добрались до Тяновой избушки без особых приключений.

Едва опустили носилки под кедрами, Ваня сразу же бросился отворять дверь в сенцы — ведь чего только не пришлось передумать о заброшенном чибуке. А тот — вот он, живой, как только почуял солнечный свет, сам резво затопотал к улице, и не затем, чтобы сбежать, а наоборот — потерся о Ваню: проголодался небось, просит поесть, как у матери. Ваня погладил мягкую шерстку, сказал ласковое слово. Вадим удивленно смотрел со стороны на лосенка, потом подошел и тоже начал гладить его. Чувствуя под ладонью живое тепло, мальчик смягчился, сердце наполнилось жалостью. Подумал: «А ведь засек бы бегущим по лесу — подстрелил бы, конечно… Азарт сильнее жалости…»

Ваня зашел в сенцы и увидел, что короб, в котором была вода, пуст — не столько выпил, неумеха, сколько разлил. И траву да мягкие хвойные кисточки съел. Брюхо, видать, и впрямь жить научит…

Сюдай тоже приблизился к чибуку, свесив язык, помахивая хвостом, будто прося извинения за вчерашнюю нелюбезность: олан-вылан, как поживаешь, а мы даже соскучились по тебе… Лосенок, совсем не страшась, боднул его горбатым носом, шаля, приглашая играть, не понимает еще, дурашка, какой клыкастый и опасный зверь этот Сюдай.

Старого снайпера внесли в избушку, уложили на нары.

На улице, под кедрами, где, как гласила легенда, покоилось тело древнего коми охотника Тяна, Вадим, переводя возбужденное дыхание, сказал Ване:

— Постой… Теперь давай решим. Надо ли приносить сюда и моего деда?

— А что? — спросил Ваня, хотя догадался сразу, о чем пойдет разговор.

— Вместе — не случится ли худа?

— Не знаю… — Ваня тоже засомневался.

— Вряд ли они помирятся…

— Да-а… А сам ты как думаешь, Вадим?

— Я — опасаюсь. Дед наш резкий очень, заводной. Не привык никому уступать… всякое может случиться… Я думаю: не лучше ли нам с дедом остаться пока в шалаше?

— Вот задача-то, попробуй сам решить либо заглянуть в ответ… — размышлял Ваня. — А знаешь что, давай спросим у дедушки, как быть?

Солдат Иван, не колеблясь, сказал, что Бисина тоже нужно перенести сюда.

Почти полдня ребята снимали старикам повязки, накладывали новые, свежие. Осторожно, смягчая ваткой, смоченной спиртом, они отторгали от закровенелой плоти смазанные пихтовой смолой берестинки. Раны, слава богу, не загноились, а наоборот, даже чуть затянулись, особенно у Ваниного деда. Да и с виду Солдат Иван казался живее и бодрей. Может, Бисин был ранен серьезней — пуля вроде бы угодила пониже и сильней ожгла его легкие. А может, думы его были куда более тяжки и унылы, чем у Ваниного деда, это и мешало выздоровлению, — ведь бывает, что человек и просто от горестных мыслей хиреет, а тут еще рана…

Растолкли таблетки стрептоцида, присыпали смазанные йодом раны, прикрыли ватой, проложенной меж двух бинтов, бинтами же туго перевязали. Все это Вадим достал из аптечки.

Меж делом Вадим рассказал Ване, что мать его — врач, и он часто бывал с нею в больнице, однажды даже проник в морг, пристроившись к группе студентов-практикантов. Иным, сказал он, на вскрытиях в анатомичке случается дурно, а ему, Вадиму, хоть бы что. Поэтому мать настаивает, чтобы и он поступал в медицинский институт. Но ему лень учиться так долго — целых шесть лет. Ему хотелось бы лесованьем заняться, охотничьим промыслом, стать таким же заправским охотником, как его дед.

27

Оставалось ждать вертолета: дня через два он должен был прилететь за добычей. Но ведь сядет он у переката — значит, нужно переместить туда раненых стариков? Можно бы, конечно, использовать лодку Бисина, подняться на ней вверх по течению, по Тян-реке, а там, опять на носилках, перенести к дому. Но такой дальний переход, тряский и полный подвохов, новые перекладывания с носилок да на носилки, был опасен: не открылись бы снова раны…

Нет, кому-то из мальчиков, Ване или Вадиму, придется сбегать к избушке, оставить там, на видном месте, записку: что, мол, хозяин болен, сам передвигаться не может, и нужно сделать посадку в верховьях реки, у домика Тяна.

Но кому идти — Ване или Вадиму? Хотя они как будто уже и привыкли друг к другу, но теперь каждый особенно остро почувствовал, как неохота ему оставлять тут своего деда. Конечно, тягостно это — вот так не доверять друг другу, но что поделаешь?.. Они не могли пересилить себя.

В конце концов решили идти вместе.

Да, все дела и планы нарушились, перепутались — не распутаешь, забот полон рот и печалей невпроворот, но куда от них денешься?.. Только бы вертолета дождаться. Только бы стариков благополучно доставить.

Собак решили не брать, чтобы не отвлекали в пути, посадили обеих на привязь.

Но как оставить рядом двух стариков, недавно стрелявших друг в друга?..

Солдат Иван, заметив сомнения и тревоги ребят, усмехнулся:

— Гляди, Бисин, парни наши боятся, как бы мы с тобой не перегрызлись!

— Мне и с места, пожалуй, не сдвинуться, — прохрипел в ответ Бисин. — Где уж тут грызть…

— Вы идите, идите. Мы больше не станем ругаться, — заверил Солдат Иван.

— Найдется и доброе, что рассказать друг другу, — к примеру, как на войне снайперовали, — поддержал Бисин.

Ваня понял, что старикам даже хочется остаться наедине.

Прихватив ружья, мальчики торопливо зашагали вдоль Тян-реки, знакомой уже дорогой. Не отвлекаясь попутной беготней за зверем да дичью, они быстро добрались до терема. От дома, противно каркая, шарахнулся опять черный ворон, взлетел на верхушку сосны.

— Все за нами подбирает объедки, — сказал Вадим, мотнув головой в сторону птицы. — В чистоте двор содержит.

— В прошлый раз он клевал ужа вон на том пне.

— Ужа?

— Да. Ему кто-то пулей размозжил голову да положил на пень…

— Значит, правда, что тут есть змеи. А я не поверил деду. Вот поймать бы для террариума…

— А того ужа разве не твой дед подстрелил?

— Нет, не он. Вряд ли… Что в пищу не годится, он в лесу не стреляет… Это, наверное, дядя Костя, который с ним приезжал сюда силки ставить…

— Ловушек больно много насторожили. Мы с дедушкой видели, — Ваня пытливо взглянул на товарища. — И петли…

— Поохотиться собирались, — уклончиво сказал Вадим и добавил горестно: — Ну, вот и поохотились…

Вошли в дом, разделись, перевели дух. Вадим, что-то прикидывая, стрельнул в Ваню острым черным глазом, сказал:

— Ты отдохни, а я отлучусь ненадолго…

Оставшись один, Ваня еще раз внимательно оглядел светлую комнату. Неожиданно вспомнились слова из сказки: «Тук-тук, кто в тереме живет?..» Теперь уже было ясно, кто тут живет да что поделывает… Кончилась детская сказка. Взрослая жизненная гроза обрушилась на них… посильнее того лесного урагана… тоже молнии, тоже гром… тоже смертельная опасность… Как там, в избушке Тяна, чувствует себя дедушка наедине с Бисином?.. И что бы сказал древний охотник Тян, кабы увидел все, что тут произошло?

Появился Вадим, его продолговатое лицо с сияющими глазами вроде бы обрело какую-то значительность. Он тяжело шмякнул на стол большую и толстую тушу рыбы, семгу без головы и хвоста, поставил рядом котелок, полный икры.

— Ух, сильна рыбина!.. — Ваня даже рот раскрыл от удивления.

— Из головы и хвоста мы уху сварили, а остальное — вот, засолили и в погреб. Наверно, уже готова.

Вадим достал из двухстворчатого шкафчика хлеб, отрезал от рыбины два толстых, с ладонь, куска — они запылали ало и ярко, были даже на вид нежны и маслянисты. Ваня, конечно, понял, откуда взялось это лакомство, и даже хотел наотрез отказаться от угощенья, ни за что не есть не успевшую отнереститься рыбу, но красные куски в толстой кожуре благоухали так соблазнительно и вкусно, что он не смог удержаться: надкусил, а там и сам не заметил, как умял весь бутерброд.

— Ты ешь, сколько душе угодно, — настойчиво потчевал Вадим, уплетая свой кусок. — А остальное мы пополам поделим.

— Да что ты, мне не нужно, ни к чему… — Ваня сразу остыл к угощению. — Спасибо… что-то больше не лезет в брюхо… кажется, еще плоховато просолилась, сырой дух еще слышен… Спасибо.

— Тогда попробуй икру, — Вадим щедро намазал ложкой на новый ломоть хлеба рдеющую, как засахаренная брусника, икру.

— Я это не ем, икру, — замахал Ваня обеими руками.

— Почему же? Да она ведь вкуснее всего на свете! К тому же свежепросоленная — деликатес…

— А если семужата маленькие захрустят под зубами? — сказал Ваня серьезно и значительно.

— Брось фантазировать, — рассмеялся Вадим. — Не привередничай…

— Семгу-то на Звонком перекате поймали?

— Разве то место называется Звонким перекатом? — переспросил Вадим, аппетитно жуя полным ртом.

— Да… — Ваня воздержался от объяснений, откуда пошло это название.

— Значит, вы тоже там были? Вашей ночевки след? Дед заметил, что кто-то ощипывал тетерева…

— Мы…

— А красная рыба не попадалась вам?

— Мы хариуса ловили.

— Семгу не достали?.. А-а, ведь у вас нет лодки.

— Мой дедушка не ловит нерестящуюся семгу, — сказал Ваня жестко и подчеркнул: — Сам не ловит и другим не велит.

— Да-да… — Вадим приглушил свой восторг. — Он ведь общественный инспектор.

— Не только из-за этого! — горячо возразил Ваня. — Он вообще такой! Никогда не сделает того, от чего лесам и водам ущерб… рыбу нерестящуюся, зверя да птицу, когда они готовятся дать потомство, — не тронет… сердце у него такое, понимаешь?

— А мой дед говорит, что ловля да охота природе ничуть не вредят. Это машины в тайге разруху наводят: когда лес валят, сплавляют его, когда нефть ищут и добывают… И еще он говорит: если не поймаю я, то кто-нибудь другой все равно изловит. Мол, кто-то будет лакомиться семгой, а я, коми человек, извечный здешний житель, стану поститься. Нет, ни за что, покуда силенки еще позволяют охотиться…

Ваня сразу и не нашелся, что на это ответить, лишь сказал:

— Какие они разные люди — твой дед и мой!

— Ладно, Вань, кончай выступать. Теперь не эта забота у нас главная.

— Все теперь главное!..

— Послушай, а если мы дедов наших живыми домой доставим, что будет дальше? Вы как… заявите? — Вадим смотрел прямо и пристально.

— А ты бы чего хотел? — Ваня напрягся, даже ноздри его раздулись.

— Не знаю… Ведь оба они — чокнутые. Выжили из ума старички — за ружья схватились… А свидетелей нет. Неизвестно, кто больше виновен…

— Кто насторожил петли — на том и вина!

— Насторожить петлю, Ваня, — это одна вина, а стрелять в человека — совсем другая…

— Да, большая вина вдобавок к той!

— Мне кажется, что заявлять не стоит — как-нибудь так поладили бы… — сказал Вадим, не поднимая глаз.

— Чтобы все осталось шито-крыто и по-прежнему? — вспыхнул Ваня. — Чтобы вы и дальше душили кормящих лосих? Протыкали семгу, мечущую икру? Чтобы продолжали охотиться на вертолетах? Так, да?.. Чтобы после, вместо своего деда, уже ты начал все истреблять? Стал тем же Бисином, Огненным Глазом?..

— Но-но, ты полегче на поворотах! — взъершился Вадим. — Такого хорошего человека, как мой дед, еще поискать.

— Знаем его хорошести… — пробормотал Ваня.

— Ну, что ты знаешь, говори! — загорячился теперь Вадим.

— Самого расспроси, когда вернемся… А теперь нам идти пора.

Они двинулись в обратный путь. Ваня шел впереди, Вадим, отягощенный мешком, за ним. Черный ворон, сидящий на вершине сосны, недобро каркал им вслед.

По дороге Ваня прихватил из укромы у Звонкого переката оставленных там соленых хариусов, положил в свой рюкзак. И оба мальчика, без лишних разговоров и споров, поспешили к оставленным без присмотра старикам.

А старики, проводив ребят, долго лежали молча. Хотя и много невысказанного рвалось из глубины души — что у одного, что у другого. Но они уже не смели затевать новую беседу, зная, что при столь закоренелой вражде любое неосторожно слетевшее слово может пронзить сердце, как нож. Однако и молчать, лежа рядом, когда мучительные думы бередят душу похуже брани, еще труднее…

Солдат Иван начал осторожно расспрашивать Бисина о его ратных подвигах на последней войне, о снайперских делах. Тот рассказывал охотно. И сам тоже задавал вопросы. Выяснилось, что они — два коми охотника — частенько одними и теми же приемами умели перехитрить фашистов. И эта память о грозовом времени будто несколько примирила их.

Утомленные разговором, они снова умолкли.

Но вместе с тем… их недавний поединок, все, случившееся здесь, продолжало висеть над ними, будто плаха слопца, — едва держась, — готовая в любое мгновенье сорваться со сторожка и прихлопнуть…

Бисин первым высказал это вслух.

— Похоже, Солдат, что все-таки нам тесновато на земле оказалось: вот и надо уйти — обоим…

— Похоже, что так, Бисин.

— Сдохнем… но после нас на земле Коми, уж точно, не будет таких охотников, как мы, а? Никогда уж не будет…

Эта мысль, словно каленым железом, ожгла Солдата Ивана:

— Может, и так… Молодежь вся на «Жигули» пересядет да в города и подастся…

— Стало быть, не только мы с тобой виноваты, что схватились тут, — так уж бог решил, судьба указала, что пора ставить точку…

— Я-то, конечно, мечтал еще внука приохотить к лесной науке.

— Да и у меня, не скрою, было такое желанье, — вздохнул Бисин. Помолчал, спросил опять: — Эй, Солдат… ну, а если мы выживем, то как дальше-то будет?

Солдат Иван, разумеется, ждал такого вопроса — его тоже заботили мысли о том, что делать дальше с Бисином.

— Хотел было в суд на тебя подать… Чтоб там разобрались что да к чему…

— Но прежде-то чем судиться, надо еще на ноги встать! — усмехнулся Бисин.

— В том-то и дело, язви тя в корень.

— Стало быть, изменил ты свое решение?

— Изменил…

— А как, ежели не секрет?

— До возвращения мальцов наших погожу, помолчу. Не тебе, а им расскажу…

— Что? — голос Бисина дрогнул.

— Говорю, не расспрашивай, — отмахнулся Иван.

— Неужто думаешь, что слово твое меня больше ранить может, чем пуля?

— Это как знать… Но обо всей твоей жизни злодейской, Бисин, я расскажу Вадиму.

— Нет, не скажешь. Не сделаешь, не посмеешь… — пробормотал Бисин.

— Посмею. Пусть твой внук тебя судит. Пусть он приговор выносит.

— Лучше убей меня… но мальчонку не трогай! Не говори… — прохрипел Бисин. — Пускай мое со мной уйдет — в могилу…

— Я расскажу, — не отступался Солдат Иван. — Расскажу, коли хватит на то моих сил. Чтобы остеречь его, пока не поздно… Пусть знает…

Солдат Иван вдруг изошел стоном, голова его откинулась, подбородок заострился. Было слышно в тишине избушки, как он скрежещет зубами, пытаясь превозмочь боль.

На улице раздался ликующий лай собак: Сюдай и Султан встречали юных хозяев.

Ребята зашли в избушку, бросились каждый к своему деду.

— Сейчас я вас семужьей икрой накормлю! — весело сообщил Вадим. — В ней столько силы, что разом поставит вас на ноги!

Ваня отер тряпицей взмокший лоб Солдата Ивана, спросил озабоченно:

— Что с тобой, дедушка? Плохо тебе?..

— Воды… дай мне, Ванечка, водицы испить — запеклось что-то в горле…

— Сейчас, — внук метнулся к берестяному коробу с водой, зачерпнул кружкой, вернулся, поднес к синеватым губам. — Нет, не поднимайся, я буду цедить помаленьку…

Капли воды разбегались жемчужинами по заросшим морщинистым щекам. Но все же Солдат Иван почувствовал себя легче.

— Теперь скажи ему, чтоб подошел ко мне ближе… товарищу своему скажи, Вадиму…

— Что он? — удивился Вадим. — Меня зовет?

Бисин беспокойно заерзал, попытался даже опереться ладонями об полок — и это ему удалось — он чуть приподнялся. Откуда только силы взялись?

— Вадим, не подходи к нему… не слушай его! — задыхаясь, быстро заговорил он. — Наверное, у него горячка пошла, у Солдата, — видишь, в бреду он, несет бог весть что, не разумея… кончается он, точно…

— Дедушка!.. — Ваня испуганно приник к его груди. — Тебе плохо? Где болит?.. Мы принесли лекарства — я сейчас… Какое дать — валидол?

Но рука Солдата Ивана, приподнявшись почти невесомо, погладила его по голове:

— Ничего, Ванечка, ничего не надо… И вовсе я не в бреду. Не бойся, не скажу лишнего…

— Не слушай его, не слушай!.. — Бисин, впиваясь ногтями, цеплялся за куртку внука, пытаясь его удержать.

— Но почему, дед? — недоуменно и недовольно спросил мальчик. — Пусть он говорит. Я хочу выслушать. Хочу узнать… Что он может мне сказать о тебе такое, чего мне знать не положено?

— Не слушай, не слушай… Врет он!

Ваня растерялся: с одной стороны, он понимал, что дедушке плохо, и ему ни в коем случае нельзя затевать долгих речей, да что там — лучше и словечка бы не говорить, поберечь силы. Но вместе с тем он настолько доверял своему деду, что знал: если уж тот пытается что-то сказать — то не попусту, значит, так надо.

И еще Ваня знал: коли Бисин так яростно возражает, значит, нужно делать наоборот. Всегда нужно делать поперек того, что желают Бисины!

— Говорите, — Вадим встал и подошел к ним. — Я вас слушаю.

Огненный Глаз, исчерпав в своем порыве последние силы, рухнул, как подрубленный, на жесткий сенник.

— Говори, дедушка… — тихо сказал Ваня. — Говори, если надо. Если ты можешь.

Но дедушка молчал. Веки его были плотно смежены. Губы сжаты.

На улице вдруг истошно заголосил Сюдай.

— Что?.. — спросил Вадим. — Что с ним? Послушай сердце. Или дай я лучше прощупаю пульс — я умею, вот так…

Однако рука Солдата Ивана, шевельнувшись, выпросталась из рук Вадима, чуть приподнялась, и указательный палец дал им понять: слушайте. Значит, глаза старого охотника были прикрыты оттого, что он прислушивался к какому-то звуку, который пока уловило только его ухо.

Нет, не только: вот и Сюдай на улице осекся, умолк.

Ваня и Вадим, разом повернув головы, прислушались к тишине.

Отдаленный рокот, похожий на шум воды, падающей со Звонкого переката, донесся сюда. Но это была не вода, не порог — потому что порог и вода были далеко, а этот рокот явственно нарастал и приближался.

— Вертолет! — воскликнул вдруг, догадавшись первым, Вадим.

— Да, вертолет… — согласился Ваня и тотчас спросил: — Ваш?

— Не знаю. Может быть, и наш, хотя рановато ему за нами. А может быть, просто пожарный летит, патрулирует над тайгой…

— Надо подать ему знак! — Ваня вскочил. — Разожжем костер, пусть увидит — пусть поймет, что беда здесь…

Они опрометью выскочили из избушки.

Грохот мотора теперь был совсем близок.

Мальчики запрокинули головы.

Над вершинами сосен показалась машина с выпуклым брюшком, окрашенным светлее, чем все туловище, над ним сверкал прозрачный нимб мельтешащих лопастей, и на кончике длинного хвоста вращался винт поменьше, похожий на детский ветрячок.

Оглушенный грохотом лес провожал это видение многократным эхом.

— Улетел… — дрогнувшим голосом произнес Ваня и чуть не заплакал.

— Ничего, он вернется, — обнадежил Вадим. — Если это наш — вернется: ведь мы оставили в доме записку…

— А если это патрульный — он вернется на дым. Давай разжигать костер!

ТРОПИНКА В ЗИМНЕМ ГОРОДЕ

1

К ночи похолодало, и улица обезлюдела. Ее жиденько освещали редкие фонари.

Окраина ли это? Ответить трудно. Ведь уже и на окраинах северного города, где еще недавно были пустыри, строили теперь многоэтажные каменные дома.

И ближе к центру поднялись новые кварталы зданий, сияющих россыпью огней, — это были самые высокие, самые красивые дома, на которые, случалось, с почтением оглядывались даже приезжие люди из Москвы и Ленинграда, из других именитых и славных городов.

Но вдруг эти новые кварталы прерывались, расступались, оставляя опушки и просеки: там тянулись цепочки стародавних деревянных домов, огороженных заборами, из-за которых потявкивали дворовые псы, а иногда доносилось и протяжное мычанье коров.

Это были островки прежнего уездного города — каким он был когда-то весь, из конца в конец, — и оставили их, как догадывался Ким Котков, не потому, что позабыли о них, промахнулись невзначай, и не для заповедной памяти, а для того, чтобы впоследствии возвести здесь еще более высокие и смелые строения, может быть даже небоскребы, почему бы и нет?..

Однако сейчас, попадая сюда с ярко освещенных городских улиц, человек вдруг испытывал странное чувство: будто нежданно-негаданно оказался на далекой и неведомой планете, покинутой ее обитателями.

Впрочем, сейчас Кимом владели более приятные и внятные ощущения. Он еще чувствовал прохладу и свежесть губ Эли, тесно прильнувшую грудь, которая даже сквозь заиндевелый мех ее шубы передавала горячечный и пылкий ток крови.

Он все больше привыкал к ней. С тех пор, как впервые проводил ее после уроков в вечерней школе к дому, где она жила, Ким не задумывался, как далеко зайдет у них дело. Ему было хорошо с Элей, девушка влекла его к себе определенно и сильно.

Ну, а если бы, предположим, они не сидели бы за одной партой, если бы рядом с Элей был другой парень, а с ним — другая девушка? Что же, они бы так и не нашли друг друга?

Сегодня преподавательница литературы Нина Михайловна перед всем классом прочла вслух сочинение Кима Коткова. Тема была свободная: «То, что дорого и свято». Пиши, что душе угодно. Нине Михайловне, вероятно, хотелось поближе узнать своих великовозрастных учеников. Сочинение Кима называлось «Тропинка в зимнем лесу». Он, как сумел, постарался изобразить красоту природы, которая не тускнеет даже в студеную зиму. Все сказали: хорошо написал, и с чувством, и складно, будто видишь своими глазами, и вроде без грамматических ошибок — во всяком случае на слух.

Но больше всех торжествовала Эля. Ее глаза сияли гордостью: вот какой у меня сосед по парте, вот каков мой избранник!

Ким шагал размашисто и быстро. Не только настроение было приподнятым, но и весь он, казалось, словно окреп, стал как будто уверенней, сильнее, даже вроде бы еще выше ростом.

«А Генка, наверное, уже спит, если опять не ломает голову над тем самым… да-а, тугой орешек мы взялись расколоть! Это не сочинения писать о зимних тропинках в лесу — это поважней и посерьезней».

В последнее время они с другом по общежитию Генкой ломали голову над одним изобретением. Замочек был весь на виду и насквозь понятен, но вот ключик к нему подобрать пока не удавалось. То есть был и ключик, однако они еще не определили в точности всех зубцов и срезов его бородки — ключ не лез, не поворачивался в хитром замке.

А если выразить идею в общих чертах, то друзья, Ким Котков и Гена Игнатов, решили изобрести прибор, с помощью которого можно было бы определить износ поршневой системы внутри мотора, — определить, не разбирая мотора, в момент работы двигателя, будто заглянув в него сквозь прозрачное стеклышко.

Это позволило бы заранее определить усталость сердца машины, узнать, на что еще можно рассчитывать, сколько времени можно еще спокойно эксплуатировать двигатель. О, сколько пользы это могло бы принести, если бы получилось…

«А если одного фотоэлемента тут еще недостаточно? Если нужен и другой датчик, столь же чувствительный? Скажем, прибор, измеряющий наличие перемолотой железной пыли в смазке, в масле…»

Эта неожиданная мысль подстегнула Кима. Хотелось ринуться в бег, уже не останавливаясь, не переводя дыхания, бежать до самого общежития, ворваться в комнату: «Генка! Вставай, черт, есть идея…»

Впереди, у перекрестка, притормозил встречный ночной автобус, натужно, со скрипом переломил створчатую дверь, высадил одного человека и — вжик — на скорости промчался мимо, обдав бензиновым духом.

И еще не успели исчезнуть его красные огоньки, как в переулке, сбегающем под гору, послышался отчаянный женский крик:

— О-ой!.. Помогите!!!

Ким, вздрогнув от неожиданности, застыл на месте. «Напали на девушку… оравой… хотят… Что же делать? Бежать туда, на крик… или, наоборот, бежать в другую сторону, домой, будто ничего не слышал?»

В груди сильно колотилось сердце.

«Я боюсь, боюсь…» — сверлила душу и холодила лопатки противная, докучная мысль.

«Кто знает, что там за люди, сколько их… что могут сделать, на что решиться…»

— Помогите!.. — снова послышался крик. И оборвался вдруг. Похоже, зажали рот, сдавили горло.

Ким выхватил из кармана куртки кожаные перчатки, натянул на трясущиеся руки. И сразу же почувствовал: кулаки стали тяжелыми, будто литыми.

Он бросился с горы, как в бездонный омут: сердце, только что замершее в минутном страхе, зажглось удалью.

От стены ближайшего дома метнулись две тени — к нему, навстречу.

Ким заорал изо всей мочи:

— Лейтенант, наперерез!

Даже сам изумился, откуда взялись вдруг эти слова.

Потом, как разъяренный медведь, навалился крупным своим телом сразу на двоих: кому-то сунул кулаком в рыло, а кого-то пнул ногой.

«Нет, крик был дальше — эти, вероятно, на стреме».

Не останавливаясь, бросился вперед. Отваги прибавилось, потому что заметил: парнишки еще молодые, не заматерелые бандюги, с этими он, пожалуй, справится.

Частый стук каблуков по дощатым мосткам, очищенным от снега, был слышен впереди. Однако никого не было видно. Ким сбавил прыть. «Ну, кажется, разбежались все…»

И едва успел так подумать, как из-за полуразобранной поленницы слева на него набросились еще двое. Ким снизу вверх поддал переднему в челюсть, и тот, вскрикнув, отлетел в сугроб. Но другой успел врезать Киму по голове чем-то тяжелым. «Кастет! Лишь бы не потерять сознание…»

Ким успел ухватить парня за руки. «Погоди, сейчас перестанешь брыкаться! Только бы дружки твои не подоспели…»

Парень запыхтел, застонал и сразу как-то обмяк.

Ким с трудом поднялся и чуть не рухнул в снег: так сильно кружилась голова. Прислонился к поленнице, сунул вспотевшее лицо в снежную шапку на дровах.

Того, что улетел в сугроб, не было видно, удрал, наверно. «Испугались милиции-то!» — подумал Ким. Порадовался, что сообразил крикнуть: «Лейтенант, наперерез!»

В угорье улицы, освещенном одиноким фонарем, опять послышался стук каблуков, но теперь этот стук приближался.

— Вы кто? — спросил испуганный женский голос.

— Лейтенант Иксов, — ответил Ким, сдерживая надсадное дыхание.

— Спасибо вам, товарищ лейтенант, — с облегчением в голосе сказала она, приблизясь. — Выручили, может быть и спасли… Ой, да у вас лицо в крови! А у меня даже носового платка нет, сумку отняли…

— У меня свой есть, вот.

Киму вдруг захотелось, чтобы эта девушка (а она была совсем еще молоденькой) и вправду прикоснулась к его лицу. Голова все еще кружилась. Волосы взмокли. Наверно, действительно сочилась кровь.

Он носком башмака шевельнул лежащего парня.

— Эй, вояка, вставай! Посмотрим, кто ты такой.

Тот приподнялся.

— Вставай, вставай! — Ким ухватил парня за шиворот и поставил на ноги. Это был юнец лет семнадцати, долговязый, чуть ниже Кима ростом, но более хлипкий. Ким выдернул у него из рук оправленную в резину свинцовую плашку.

— Ну, что теперь будем делать? Ведь за такие подвиги, кажется, не дают ни орденов, ни медалей?

— Отпустите меня… — выдавил парень.

В доме рядом, под окнами которого все произошло, вдруг зажегся свет. И даже на улице стало чуть светлее. Появились двое мужчин в телогрейках, — похоже, что отец с сыном.

— Вот, вышел было на двор по нужде, — сказал пожилой, — слышу: пыхтят, кряхтят. Неладное, думаю, дело… Разбудил Петра, давай-ка выйдем, поглядим, что там творится?

— Складно сочиняете, дядя! — вдруг отозвалась сердито девушка. — Когда на меня напали, в доме еще горел свет. А когда кричать стала, тогда и погас…

— Да что ты, касатка! — возмутился тот, но Ким подумал: врет. — Экую напраслину возводишь… Знай мы, в чем дело, сразу бы кинулись на помощь!

— Ладно, хватит, — оборвала девушка.

Но человек никак не хотел, чтобы о нем думали дурно:

— Хотя, конечно, выйти тоже опасно: улица — что яма, ни одного фонаря поблизости. Тут шпане воля вольная… Неделю назад мужика ножом пырнули. Сперва, говорят, насчет денег обшаривали. Потом вот так же кто-то нагрянул. Тогда эти гады перочинным ножом его в спину — три раза — и скрылись. Легкое продырявили. А за что?.. Может, эти самые и были! — и замахнулся на парня.

— Не я… — прохрипел парень, не поднимая головы.

— Говорю же: раздолье тут всякой шпане. А милиция не больно-то здесь показывается — ей тоже темно… Вот только если кто-то из здешних выпьет лишку да на жену погромче рявкнет…

Киму не хотелось слушать разговорившегося мужика. После вспышки и напряжения тело вдруг обмякло, налилось усталостью. Теперь лечь бы! Теплая постель в этот миг казалась ему пределом мечтаний.

— Вон в том доме есть телефон, позвоните в милицию, — предложил тот, что помоложе. — Пускай приедут и заберут.

От этих слов парень вздрогнул.

— Отпустите меня, — сказал жалобно. Повернулся лицом к Киму и — ему одному — полушепотом: — Не звоните. Отец убьет меня… Давай как-нибудь так уладим.

Ким даже присвистнул в ответ:

— Гляди-ка! Ну и ну… Ладно. Давай документ — и убирайся. Есть паспорт?

Парень молчал, понурив голову. Тогда Ким распахнул его куртку на меховой подкладке, сам сунул руку за пазуху, достал паспорт, сказал не без насмешки:

— Приличный грабитель, документ при себе держит… Не бойся, не потеряю. А если раньше понадоблюсь найдешь на заводе.

— Я знаю тебя, — вздохнул парень.

— Ну?.. Тем лучше. А теперь мотай отсюда, догоняй своих обормотов. И молись, чтоб в моей голове, которую ты проломил, добрые мысли взяли верх над злыми…

Парень, сообразив, что легко отделался, решил и вовсе скинуть вину с плеч. Завернул к поленнице, принес оттуда отнятую у девушки сумку, сказал, не поднимая головы:

— Деньги успели вытащить… но не я…

— Богата ли пожива? — спросил Ким.

— Пять рублей. Кажется, пять…

— И ради той пятерки готовы были человека убить? С кастетом ходишь? Может, еще и нож был — говори, был или нет?

— Не было…

— Кому верите? — опять встрял мужик. — Не отпускайте его — звоните в милицию.

— Ладно, теперь далеко не сбежит: паспорт у меня.

— Отдай обратно, а? — сказал парень, опять полушепотом и как бы намекая, что лучше отдать, а не отдашь — потом раскаешься.

Но Ким будто и не заметил этой тихой угрозы:

— Вместе с дружками придешь за своим паспортом. И за кастетом тоже. Торжественно вручим — на собрании…

— Я работаю в редакции газеты, — сказала вдруг деловым тоном девушка, — если понадоблюсь, спросите Светлану Туробову. Запомнили? Туробова…

Когда парень, понурив голову, сгорбившись, поплелся прочь, она спросила:

— Вам, кажется, плохо?

— Чуть-чуть… — А говоря по правде, Ким еще чувствовал на голове тяжелый ком свинчатки.

— Знаете что? Пойдемте к нам!

— Зачем же… Я лучше к себе домой. Добреду как-нибудь…

— Нет-нет, пойдемте! Здесь совсем близко. Хоть йодом зальем, чтобы не было заражения крови.

— Ну, разве что йодом…

Девушка взяла Кима под руку, напоследок оглянулась на истоптанный снег, сказала грустно:

— А утром люди заметят кровь на снегу. И сразу поймут: опять ночью преступники подстерегли жертву — и опять, наверное, ушли безнаказанно…

— Может, засыпать? — предложил Ким.

— Нет. Пошли.

Шагали молча, потом девушка снова заговорила:

— Я уже назвалась — меня зовут Светой.

— А меня Кимом.

— Ким… Теперь редкое имя. Его наши комсомольские дедушки придумали. Спасибо вам, Ким.

— За что?

— А кто знает, что бы эти мерзавцы сделали, если бы не вы… Вы что, правда — лейтенант?

— Такой же, как вы полковник, — рассмеялся Ким. — Я на механическом заводе работаю.

— Но вы так уверенно командовали…

— Сам не знаю, как получилось. Хотел навести страху.

— Вам это удалось. А вы сами — очень смелый человек.

— Если честно — не уверен… ведь сначала… одним словом, пришлось подхлестнуть себя.

— Вы ведь не могли знать, что тут происходит, кто такие, сколько их…

— Говорю же: сначала сам испугался. Впрочем, это нормально — чувство самосохранения. Просто его иногда нужно преодолеть… А совсем бесстрашным я бываю разве что во хмелю.

— Теперь-то трезвы?

— Трезв. Но слышать равнодушно крик женщины — не могу, нет…

— Вот как! — удивилась Света. — А если бы кричал мужчина?

— Тогда не знаю, — улыбнулся Ким.

— Однако драться вы горазды.

— Умею маленько. Боксером был.

— Таких великанов разве берут в боксеры?

— Берут. Высшая весовая категория.

— Такими ручищами, да еще если надеть боксерские перчатки… пожалуй, и медведя можно свалить.

— Не знаю, не пробовал. А люди иногда валятся, — в нокаут… только перчатки совсем не для этого.

— Вы сказали, что были боксером? А теперь?

— Пришлось оставить ринг. Подвернул как-то палец, травма — всякий раз стал ушибаться.

— Теперь не ушиблись? — В голосе девушки слышалась забота.

— Кажется, нет.

Навстречу им шагал какой-то мужчина.

Ким невольно напрягся опять, готовый к обороне.

— Папа? Это ты? — вдруг радостно воскликнула девушка.

— Света?! — сразу же отозвался встречный.

По голосу его можно было догадаться, что человек уже сильно переволновался, и лишь теперь, увидев дочь живой и здоровой, немного успокоился.

— Ждали, ждали… дай, думаю, хоть до автобусной остановки добегу.

— О, теперь я под надежной охраной! — совсем повеселела Света, и отзвука пережитого испуга уже не было в ее голосе. — Папа, это — Ким. А моего папу зовут Николаем Васильевичем… — Она умолкла, будто соображая, надо ли сразу сообщать о происшедшем.

Но отец и сам почуял неладное. А пожимая руку Кима, наверняка заметил на лице юноши след сочащейся крови.

— Что случилось? — тревожно спросил Николай Васильевич.

Света на ходу рассказала вкратце.

— Вот черт… Развелось шпаны… Света, милая, я же тебя просил: не ходи ты одна в такой поздний час!

— Но, папа, что же мне по вечерам, так и сидеть у телевизора? Еще успею, когда выйду на пенсию… — Голос девушки был по-прежнему весел, и Ким понял, что она и впредь не будет вечерами спешить домой.

А город вокруг спал спокойным сном. В чистом зимнем небе плескались звезды.

Они открыли калитку, взошли на высокое крыльцо, миновали сени.

В просторной комнате, светлой и теплой, их встретила бабка, старенькая, вся в морщинах, но, судя по всему, еще довольно крепкая. Костлявой узловатой рукой подперла щеку, обратилась к Свете с жалобой и укором:

— Совсем извелись, дожидаясь… Уж я и говорю: Коля, выйди-ка, взгляни, не случилось ли чего…

— Что же со мной может случиться, бабуля? — ответила Света, прижимая к груди старушку.

— А молодец этот зачем пожаловал?

— Он с автобуса спрыгнул, поскользнулся и упал. Вот я и привела его… — затараторила Света, делая глазами знак мужчинам, чтобы молчали. Сама же быстро разделась, пошла за аптечкой.

— Эх, милок, чего же ты так скачешь? Не белка ведь… — проворчала бабуля, зорко снизу вглядываясь в окровавленное лицо Кима. Похоже, что она не очень-то верила их словам.

— Мама, ты ложись, мы тут сами разберемся, — сказал Николай Васильевич.

— Ладно, ладно. Ужин на кухне, на столе, — ответила бабка. — Надо же эдак свалиться… Полезу, ино, на печку.

Света вернулась, еще раз осмотрела голову Кима.

— Папа, позвони в «скорую помощь».

Кусочком ваты, смоченной в теплой воде, она снова протерла рану. Руки девушки были мягкие, прохладные и очень нежные. Киму даже захотелось, чтобы она как можно дольше не убирала их от его лица.

Теперь, при ярком освещении, когда девушка сбросила свою искристую черную шубку и белую шапочку, Ким разглядел ее узкое лицо, белизна которого была подчеркнута смолью коротко остриженных волос, — лицо это показалось ему даже как будто знакомым, но он никак не мог вспомнить — где и когда его видел. Он оглядел комнату.

Значит, собственный домик, как и у многих еще в этом городе. Пианино стоит; наверное, Света играет: пальцы у нее длинные, как говорится — музыкальные. Полки с книгами во всю стену.

Кима вдруг охватило непонятное чувство стыда. «Ну, зачем я сюда пришел? Чтобы покрасоваться: глядите, дескать, какой я герой… А они поймут это, нет-нет, пора уходить, сейчас же, немедленно…»

Окошко с улицы пронзил яркий луч фары, послышалось фырканье автомобиля.

— «Скорая» приехала, — сказала Света. — Папа, выйди к ним, а мы сейчас… еще немножко йода…

— Большое спасибо, Света, за ваши заботы, — сказал Ким. Он обрадовался, что приехала «скорая», и появился благовидный предлог уйти. — Только я думаю, после ваших рук врачам уже нечего будет делать. Еще наорут — зачем вызывали…

— Будет и им работа, — ответила серьезно девушка.

На улице, возле машины с красным крестом, она сказала отцу:

— Папа, я тоже поеду — провожу Кима до больницы.

— Может быть, я? А ты ложись, отдыхай…

— Нет. Я все равно не засну… Ты не беспокойся. У них будет еще какой-нибудь вызов — и подбросят. Верно, товарищ шофер? — наклонилась она в окошко к молодому водителю.

Тот, растерявшись, пообещал.

Ким начал было отговаривать Свету от этой поездки — мол, я не ребенок, доберусь один, — однако девушка уже сидела в машине. И хотя ему было неловко перед врачами и водителем, но вместе с тем была и радость, была даже гордость, от того, что едет рядом с такой красавицей.

Иногда их взгляды скрещивались в зеркальце шофера, — но сразу же разбегались в непонятном еще и возникшем вдруг испуге.

Уже в больнице, когда зашивали рану, Ким весело перешучивался с женщинами — врачами: мол, вы там поаккуратней стяните кожу, чтобы лицо мое не перекосилось, ведь когда-нибудь и жениться настанет пора, невесту выбирать, так чтоб и ей — не с горя…

На той же «скорой» его доставили прямо к общежитию.

Прощаясь, Светлана сказала весьма деловито:

— Похоже, что вам еще предстоит встреча с этими типами, которые вчетвером охотятся за пятеркой… Я имею в виду официальную встречу. Так не забудьте позвать и меня. Не только как потерпевшую, но и как журналистку — мне это интересно.

— Ладно. Обязательно приглашу.

— Я работаю в «Юности Севера». Отдел культуры. Спросите Свету Туробову.

Машина умчалась, ее красные огни скрылись за поворотом.

2

Генка спал на кровати одетым, в свитере, положив ноги в ботинках на стул. Едва Ким открыл дверь, он вскочил, сна как ни бывало, сказал сердито:

— Долгонько ты нынче. И не предупредил даже… Что, Элька впилась — не вырвешься?

Но тотчас заметил повязку на лбу друга. И лицо Генки, измятое во сне, заострилось в тревоге.

— Никак дрался?!

— Пришлось выручать одну девицу, которую торэ-йорэ пытались обчистить…

— Какие торэ-йорэ?

— Ну, так у нас шустрых юнцов зовут… — Ким в нескольких словах рассказал о случившемся, швырнул на стол свинчатку.

— Фью-у! — присвистнул Генка Игнатов. — Легко же ты отделался… Такие торэ-йорэ могли и убить. Надо бы найти на них управу!

— Что-нибудь придумаем, — сказал Ким, укладываясь в постель. У него сильно болела голова, будто раскалывалась пополам, особенно левая сторона от скулы и выше.

— Ким, а кто они такие? Ну, эти, сегодняшние… Впервые на такое дело пошли? Или уже привычные к крови, как медведь-шатун?

— Разузнаем. Вот тогда и решим, что с ними делать. — Ким обеими руками сжал виски. — Башку совсем раздирает…

— Может, погреть?

— Давай попробуем.

Гена включил рефлектор: большой сверкающий глаз вскоре заполыхал цветом спелой земляники. Ким подставил голову. Почувствовал жар и жженье. Но боль не утихала, а лишь перемещалась, блуждала.

— Не помогает? — беспокоился Гена.

— Нет… будто сверлит.

— У-у, сволота! — сжав кулак, Генка погрозил невидимым врагам.

— В кармане куртки — лекарство, в больнице снабдили… дай-ка его.

Выпил сразу три таблетки анальгина.

— Ты, Кимка, лишнего не пей, а то заснешь — и не проснешься, привет…

— Проснусь я. Вот заснуть бы.

Вскоре боль оставила висок и, слабея, равномерно разошлась по всей голове. Порой зажимало череп, будто стягивали стороны на болтах, а потом слабили гайки. Снова полегчало.

— Отпускает?

— Да, маленько…

— У тебя, наверное, сотрясение мозга.

— Молодец. Врач такой же диагноз поставил, что и ты.

— На больничный сядешь. Учебу запустишь.

— Догоню.

— В ближайшее время один по городу не ходи: могут выследить — и прижать в темном уголке… Мы тебя будем встречать после уроков и провожать.

— Так ведь я, Ген, не девчонка, не барышня.

— Я лучше соображаю, как надо. А Эля пускай на автобусе ездит.

— Знаешь, Гена, та девушка, за которую я заступился на улице, она в газете работает.

— Да ну! — поразился дружок. — В молодежке?

— Там. Велела позвать ее, когда будут разбираться с этими… впрочем, она — потерпевшая, и так вызовут.

— Интересно! Может, она про все это в газете напишет? И про тебя тоже.

— Не знаю, стоит ли…

— Обязательно надо. Прежде всего, об этих торэ-йорэ: чтобы дать им по рукам, чтобы перестали наш город срамить и людей тревожить… А не испугается она написать?

— Похоже, что не из трусливых.

— Мы ей тоже охрану можем организовать, Кимка, на общественных началах.

— Можно, конечно. Лично я готов.

— Дела-а… Ну, хватит болтать. Будет и завтра день. Тебе сейчас непременно нужно заснуть.

Гена погасил свет, лег, притих.

Надо заснуть. Обязательно надо. Надо отключиться от всяких дум, как бы важны они ни были. Надо совсем перестать шевелиться, расслабить каждую мышцу, вот так. Опять голову пошло сверлить. Все вертится, как водоворот в омуте, дыра перемещается туда-сюда…

Когда Киму было тринадцать лет, они с дружком решили по весне сбежать из дому. Собирались добраться на своем плотике — из реки в реку — до Черного моря, а там наняться юнгами на какой-нибудь корабль, который плавает во все страны мира. Для начала — Гонолулу, Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро… Из нескольких бревнышек соорудили плот, принесли еды и воскресным утром, в самую рань, оттолкнулись, поплыли. Но был паводок, и большая стремительная вода сразу же кинула их в водоворот, раскрутила плотик, будто волчок. А к берегу уже не вернешься — шесты не достают, хоть плачь… Долго же их вертело в той омутине. До сих пор еще, даже с закрытыми глазами, видишь похожие на воронки жуткие темные дыры… Слава богу, плотик сам собой прибился к берегу. Поплакали и перестали. Вместо океана пришлось потом довольствоваться усохшей Сысолой…

«Эля небось седьмой сон уже досматривает… Если б не пошел ее провожать, все иначе бы вышло. Рассказать ли ей об этом ночном происшествии, о Светлане?.. Ох, проклятый водоворот, опять крутит… В школу завтра не пойду. Эля навестит в общежитии… И работать едва ли смогу… А вдруг кто-нибудь подумает, что по пьянке случилось, по голове стукнули?.. Как черны и горячи глаза у этой Светланы. А брови похожи на крылья ласточки, будто взмывают в небеса… Значит, она решила не обращаться в милицию? А могла бы, имеет полное право… Вчера в полдень уже позвякивала капель. Скоро весна… И мои мысли похожи на эту капель: вытекают по капельке из тающего на крыше снега… Надо заснуть, пересилить себя и заснуть. Но легко сказать это, а смоги вот усни… А Генка — тот может, вон как храпит…»

Ким нащупал на столе пакетик, принял еще таблетку анальгина. Лекарство опять притупило боль, но взамен откуда-то сразу же и еще яростней набросились думы.

«Меня когда-нибудь вовсе пристукнут за эту готовность спасать любого и каждого. Долго ли живу в городе, а уже не первый раз мучаюсь по этой причине…»

А как он стремился сюда, в город! Думал: коли силушка есть и разумом бог не обидел — всего достигну. Подучусь, стану большим человеком, а став знатным, известным, много добра сделаю людям… Но город пока не больно-то жалует Кима… С первого дня все и началось. Только приехал сюда из тайги — вдруг страшная боль в животе. Знакомые думали, что он надорвался, стали трясти, вытягивать, править. Но боль обострялась. Вызвали «неотложку», в больницу отправили. Там бултыхнули в ванну и сразу же — на операционный стол. Аппендицит оказался. Доктор потом сказал: «Не попади ты нынче в больницу, все, конец, ничем не помочь…» «Значит, спас меня город! — радовался тогда Ким. — Он бережет меня для больших дел, и потому не дал умереть!» Ким поступил в вечернюю школу, в девятый класс, для этого пришлось сдать два экзамена: много времени прошло после восьмилетки, может, все уж и позабыл начисто… Но сдал хорошо.

Надо было искать работу и жилье. Деньги, заработанные в лесу, таяли. Знакомые уже косо и подозрительно посматривали на него.

А работа по сердцу не находилась. Кое-что предлагали, но нет — не мечта жизни… Слонялся без дела. Иногда заглядывал в ресторан: возьмет кружку пива и сидит над нею весь день. Какие только думы не лезли тогда в голову! Город принял и спас, а теперь не желает знать… Податься обратно в родные места? В село, в тайгу? Конечно, если вернется — опять будет в почете, там его ценят: был ведь комсоргом на лесопункте, у вальщиков леса. Членом райкома комсомола. Собирались даже взять его туда на работу инструктором… Но он решил — в город, только в город. Учиться, приобщаться к культуре. И вот — приобщился…

Тяжело, когда человек чувствует себя одиноким и никому не нужным.

Наконец Ким решился. Пошел наниматься на самый большой в городе завод — механический, где собирали дизели для предприятий лесной промышленности. Марку завода знали по всей стране. Зашел прямо в партком, обратился к секретарю, светловолосому, с пытливым взглядом мужчине:

— Я комсомолец, технику знаю — работал в лесу, в армии служил танкистом. Хочу работать на вашем заводе. Помогите устроиться.

Тот прервал разговор с каким-то узколицым парнем, сидевшим рядом в кресле:

— Во как! А может, вам сперва в отдел кадров заглянуть? По коридору направо…

— Я уж в десяти отделах побывал, — ответил Ким. — И везде один ответ: «Не требуется. Штат укомплектован».

— А что это у тебя за синяк под глазом? — спросил вдруг парторг с хитрецой.

— Сказать, что упал — не поверите… На свадьбе врезали, когда пытался драку разнять…

— Разнимал ли?

— Правду говорю… После больницы силенок было еще маловато, вот и нарвался.

— А кем ты служил в танковых войсках? — спросил молчавший до сей поры худощавый паренек.

— Дизелистом на «пятьдесятчетверке».

— Ну?! — обрадовался тот. И обратился к парторгу: — Виль Николаевич, разрешите, мы подробнее побеседуем…

Так он познакомился с бригадиром Геннадием Игнатовым.

Теперь Ким никак не мог пожаловаться на одиночество.

Вот только голова болит… ну и пускай болит! Анальгина-то вон еще целая пачка… Конечно, если бы не кинулся на этот девичий крик, все было бы в порядке с его головой… Только было бы?.. С головой — может… А с совестью?..

Когда Света вернулась домой, отец еще не спал.

— А парень-то вроде надежный, — сказал Николай Васильевич. — С таким можно идти к медвежьей яме… На заводе, говоришь, работает?

— Так представился.

— Честно говоря, я и сам так сразу подумал. Заводской люд всегда смелее и крепче, чем мы, дряблая канцелярия…

— Отчего же?

Николай Васильевич задумался на миг, пригладил седину на затылке:

— Как бы тебе сказать?.. Я думаю, что заводской рабочий уверенней всех стоит на ногах. И всегда чувствует локоть друга — сколько их рядом. Что ни случись, придут на помощь — у них добрая спайка. А когда человек уверен в поддержке товарищей, он и сам смелее становится, даже в тот момент, когда остается один — как сегодня…

— Но ведь у нас всюду работают сообща, в коллективах.

— Так бы оно так… Только не у всех результат этой работы можно рукой пощупать. Иной за целый день нацарапает бумажонку, а к вечеру, уходя домой, выбросит ее в мусорную корзинку — завтра другую, мол, напишу… Такой работой душа не утешится. Такая работа только гноит сердце. Но зарплата идет…

— Папа, знаешь, я тоже бумажки на работе пишу, и бывает, что тоже приходится бросать в корзину, а завтра начинать все сначала… И зарплата мне тоже идет. Может быть, по твоим раскладкам, и мне нужно оставить свою профессию — журналиста, — идти на завод, тракторы делать? Впрочем, для этого надо еще переучиваться…

— Нет, я не о том… при чем здесь газета? — поспешил сгладить остроту разговора отец. — Газета — дело настоящее, полезное!

Здесь был один секрет. Николай Васильевич работал в народном контроле и, случалось, сам пописывал в газеты: его заметки отличались дотошностью и едкостью, но страдали иногда несовершенством стиля — и тогда дочери приходилось править странички отца, но совсем чуть-чуть: там запятая, а там двоеточие, а там лишь фразу переписать, повернуть ее другим концом… смысл же оставался прежним, а факты неопровержимыми.

Уже в постели Светлана долго думала о происшедшем, о словах отца. Поймала себя на досадливой мысли о том, что она, хотя и считается заправским журналистом, совсем не знает жизни рабочих. Ее всегда тянуло к художникам, писателям, артистам. И, уже работая в газете, она стремилась писать о них — тем более что была сотрудницей отдела культуры. Идти к рабочим побаивалась: они казались ей грубоватыми, да и, если сказать по правде, она не надеялась обнаружить там что-либо интересное. Станки, детали, нормы… все это, разумеется, нужно, очень нужно, однако ни у пишущего, ни у читающего, по ее мнению, не могло затронуть сердце.

А теперь вот, при обстоятельствах столь необычных, ей довелось познакомиться с заводским парнем. Ну, и что же?.. Разве это имеет какую-нибудь связь с ее журналистской работой? Вовсе нет. Тут случай, увы, вполне житейский…

Но Светлана чувствовала, что этот житейский случай, даже теперь, когда миновал испуг, надолго растревожил ее, и едва ли она сумеет все позабыть и успокоиться.

«Кто? Что? Почему? Зачем?» — от этих вопросов ей уже не уйти, как не уйти вообще от любой попытки понять и осмыслить жизнь.

3

«Попался… Что же теперь будет? Вчетвером одного фраера не сумели прижать! — Валера заскрежетал зубами от обиды и злости. Он шагал к своему дому через весь город, к противоположной окраине. — А Габэ — подонок, сразу слинял… Что бы ему, когда этот заводской на меня навалился, не вломить ему сзади, сверху? Все было бы шито-крыто. А теперь?..»

Валера поперхнулся кашлем, но даже кашлять ему было трудно, так саднило грудь. Привалился к забору, чтоб отдышаться.

«Кажется, гад, отшиб что-то… может, сердце сдвинулось с места, левый бок как раз и болит».

Валерий подумал об отце и весь сжался, по телу пошла холодная дрожь. Если узнает отец…

«А если в тюрьму упекут? В колонию, вроде той, где служил отец: бараки за двойной оградой, тын из длинных бревен, а сверху колючая проволока. Он помнил, как люди выглядывают из-за такой ограды — глаза у них тоскливые, жалкие, человек на волю рвется, но до воли далеко…»

Нет, он не хочет туда!

«Может быть, лучше сейчас спуститься к реке да нырнуть головою в прорубь? А что, долго ли? Плюх и — готово, как говорится, концы в воду. Но тогда эти трусы, дружки, все на него свалят: вот, дескать, кто виноват, раз сам в прорубь полез… Но, может, я исчезну бесследно, а они смолчат? Будто ничего и не было? Кто на них покажет?»

Теперь, когда его уже не держала за ворот железная рука заводского парня, он клял себя за то, что отдал ему паспорт. Ведь можно было разорвать, или выманить на миг, или вырвать из рук и удрать!

«А если я утоплюсь, пожалеет ли обо мне хоть одна девчонка? Та же Маро… Как же, пожалеют они, эти стервы! Кто-то другой протянет рюмку, погладит по коленке — и готова. Еще меня же обматерят, мол, бестолочь, лопух — сам влип и других чуть не подвел… Нет. От них ни жалости, ни помощи… Отец, только отец может помочь. Пускай сходит, замолвит словцо, поднажмет, где надо».

Перед глазами Валеры замаячил крупный отцовский кулак.

«Пахан, конечно, изобьет страшно… но ничего… лишь бы от тюрьмы спас».

Во дворе, злобно лая и звякая цепью, рванулся к калитке Портос. Но, узнав хозяина, тотчас умолк. Валерий своим ключом открыл дверь, мягко ступая, прошел к себе. Нажал кнопку настольной лампы. Желтый свет залил угол комнаты. Все на месте: магнитола «Рига», которую отец купил недавно, в день семнадцатилетия. На этажерке — шеренга книг, сплошь фантастика и детективы.

Подошел к шкафу, погляделся в зеркало. Белолиц, красив, с русыми волосами модной стрижки. Глаза невелики, но остры. «Валерка, возле тебя я теряю рассудок…» — так еще вчера говорила ему Маро, из-за которой он, в сущности, так по-дурацки и влип.

Тронул грудь, задержал дыхание — боль там не унималась. «Сильный, гад… искалечил всего», — подумал он горько.

— Ну, какую сегодня кралю так поздно пас? — послышался вдруг голос отца. В нем не было злых ноток: за этот раж к девицам отец не осуждал сына. Наоборот даже: Валерий однажды слышал, как отец, самодовольно посмеиваясь, хвалился перед гостями его подвигами и добавлял, что хорошо, мол, это — не будет торопиться с женитьбой.

Валерий обернулся. Отец стоял в проеме двери, перекрыв его ввысь и вширь, лукаво ухмылялся.

— Опять новый кадр? — повторил Пантелеймон Михайлович и перенес свое большое гладкое тело в комнату, прикрыл за собой дверь.

— Да, — ответил Валерий вяло, но даже и это крошечное усилие отозвалось в груди острой болью.

— Голос сел. Ты что, дрался?

— Да, маленько.

— Опять небось выпил — конечно! Ух бы тебя…

Валера, ничего не ответив, опустился на стул, еще ниже опустил голову.

— Да ты что — онемел совсем? — уже жестче сказал Пантелеймон Михайлович и с силой запрокинул голову сына. Тот застонал. И встревоженное сердце отца не смягчилось, а скорее ожесточилось от этого стона. Он топнул ногой, закричал:

— Говори! Чего молчишь?

«Если сразу все расскажу, может убить сгоряча», — подумал Валерий, отпрянув и проворно вскочив со стула. Встал против отца, затравленно озираясь по сторонам. Заметил на столе молоток с долгой рукоятью и чуть успокоился. Он знал, что хотя отец и страшен в гневе, но в душе — порядочный трус, и если припугнуть самого — присмиреет мгновенно.

— Я, батя, влип…

— Что случилось? — Пантелеймон Михайлович насторожился.

— Мы хотели у одной девицы призанять деньжонок… но нас поймали.

Пантелеймон Михайлович оцепенел от этих слов и будто речи лишился на миг. Потом зашипел растерянно, опять переходя на крик:

— Ну, гаденыш! Вот уж на что решился? Столько денег вымогаешь у меня, у матери, а все еще мало?

На крик прибежала мать: широколицая, с крупными челюстями женщина.

— Бог свят, что же вы на ночь глядя раскричались? Что уж опять стряслось?

— Позор! На мою голову, на всю семью позор — вот что случилось! — орал муж. — Сын на большую дорогу вышел — грабить… Слышишь ты? Наш ненаглядный сынок — ночной грабитель. Засыпался, поймали… — Пантелеймон Михайлович теперь уже сам стонал от сердечной боли. Приник лицом к стене, в отчаянии стукнулся лбом.

— Ой-ой, спаси господь! — вперившись глазами в сына, запричитала мать. — Да ведь поди, неправда это, а, Валер?.. — спросила она с мольбой. — Ты ведь пошутил, нарочно сказал, спьяну, да ведь?

— Правда это, мама.

Мать обеими руками схватилась за грудь и, мгновенно обессилев, опустилась на диван.

— Ой, убил ты меня, Валера, — бормотала она, тяжело дыша. — Ой, умру я сейчас…

— Зверь! Людоед! — вскрикнул отец и со сжатыми кулаками набросился на Валерия.

Но тот отшвырнул его от себя, схватил со стола молоток, сказал сдавленным голосом:

— Если приблизишься хоть на шаг — садану… мне теперь все равно.

Пантелеймон Михайлович, осекшись, бессмысленно и растерянно заморгал.

— Спасибо, дорогой сынок… — в отчаянии пробормотал он. — Спасибо на добром слове. Слышишь, Павла? Слышишь, как разговаривает наш сын со своим родителем?

В душе Валерия вспыхнула вдруг лютая ненависть к ним обоим. Он подумал, что они волнуются и горюют не столько из-за него, сколько из-за себя. Особенно отец. Конечно, ведь если такой слух пойдет — у Кызродева, мол, сын на грабеже попался…

Но он тут же сообразил: «Стоп, вот на этих струнах и нужно играть…»

— Расскажи хоть толком, что и как было? — спросил немного погодя Пантелеймон Михайлович.

— Ничего особенного… Сидели в ресторане, пили… как обычно, чуток не хватило… Карманы у всех опустели. Девчонок оставили там, а сами пошли — сказали, воздухом подышать… Одного мужика облегчили на десятку. Показалось мало… подошли к девице… ну, а та крик подняла… появился откуда-то заводской парень, расшвырял нас, всех четверых…

— Один? — с удивлением переспросил отец.

— Да… Другие-то смылись, бросили меня, гады!

— И этот человек знает тебя?

— Знает… он паспорт мой взял.

— Паспорт взял? — Пантелеймон Михайлович опять застонал. — Ы-ы-ы… — И снова вскипел вдруг: — Хватит! Сейчас же выметайся из моего дома, чтоб ноги твоей больше не было тут… Слышишь, ублюдок?

Кызродев не мог больше сдерживать гнев. Он орал, плевался, топал ногами, вконец перепугав Павлу Васильевну. Жена, превозмогая свой извечный страх перед мужем, подошла к нему:

— Паня, успокойся… надо по-хорошему все обдумать… Так-то вы ведь и убьете друг друга! Паня, Валера…

— Замолчи! Сейчас я его… Ты на меня с молотком, подонок? А если я найду что повернее… Мне теперь терять нечего… разом — его и себя…

У Павлы Васильевны нервно стучали зубы, но она повисла на руке мужа всем своим телом.

— Не дам, не пущу!.. Что же ты делаешь, Паня?

Валерий впервые видел это: чтобы мать, бессловесное существо, смела так перечить мужу, и в его душе зашевелилось неведомое доселе чувство к матери — жалость, что ли? Он сказал отцу твердо:

— Если ударишь мать, дерану вот этим молотком! Так и знай… — И по его глазам Кызродев понял, что тот и вправду сделает это.

Когда наконец все чуть-чуть улеглось, а скорее, выдохся пыл, Валерий заявил глухо:

— Ладно, из дому я уйду. Но, думаете, вам от этого будет легче? Ну, посадят меня. А люди начнут пальцами тыкать: вот, мол, считалось, что порядочная семья. Отец, скажут, шишка, а единственного сына скаредностью своей толкнул на грабеж — копейки отнимать у прохожих…

— Лжешь! — крикнул Пантелеймон Михайлович. — Когда я для тебя чего жалел?

— А людям это до лампочки. Они будут думать так, как им по душе, как им больше нравится, — гнул свое Валерий.

— Что же делать?.. — лепетала мать.

— Что же делать?.. Что же делать… — Пантелеймон Михайлович беспомощно рухнул на стул всем своим грузным телом.

Валерий отбросил молоток, подошел к отцу, упал на колени — немного картинно, но понимая, что так надо:

— Батя, выручи! — Он неподдельно и горько заплакал. — Ведь засудят на срок. А в тюрьме, сам знаешь, не исправлюсь, а совсем задичаю — уголовщина научит… Пап, сходи к той девице, поговори с нею, уладь добром.

— Сходи, Паня! — плакала навзрыд и жена.

У Пантелеймона Михайловича тоже взмокли глаза. И чтобы этого не заметили раньше времени, он рывком встал, отшвырнул стул, вышел из комнаты.

Обессиленный, бросился на кровать, но заснуть не мог. Только дышал тяжело.

Пантелеймон Михайлович представил себе, как эта весть дойдет до его начальства. Некоторые, разумеется, довольно ухмыльнутся — есть такие люди, что всегда рады чужой беде. А иные даже попытаются утверждать, — что давно этого ждали, итог закономерен. Пантелеймон Михайлович знал, что многие сослуживцы недружелюбно сторонятся его, втихомолку говорят о нем гадости. Но вместе с тем — это он тоже знал — боятся его. Боятся по той причине, что он, Кызродев, человек неукоснительный, железно соблюдающий служебную дисциплину, — сам блюдет и с других умеет спросить. О малейшем проступке или упущении с чьей-либо стороны тотчас докладывает более высокому начальству, если не может наказать сам.

А не будь он так принципиален и строг — давно бы уж пришлось выйти в отставку. Он ведь не кончал академий, дело свое изучил, как говорится, на практике, выстрадал опытом.

Может быть, не следовало переезжать в город? Идти в аппарат? Работал бы по-прежнему в колонии — там все понятней и проще… Так бы и дотянул до пенсии.

И ведь вот что подтолкнуло на этот рискованный шаг: подрастал Валера. Кабы не сын, может, он и не переехал бы в город. Но пришло время — и захотелось, чтобы он рос в более культурной среде, чтобы в театры ходил, в библиотеки, чтобы развивался умом, чтобы выучился…

Вот и развился! Вот и выучился! Мог ли он хотя бы предположить, что его сын выйдет на городскую улицу щупать карманы прохожих…

Потом доложат министру… Пантелеймон Михайлович вздрогнул при этой мысли. Он будто услышал голос: «Что же это, майор Кызродев? А мы тебя собирались представить к очередному званию…» А что? Пора бы уж давно присвоить — десять лет в майорах. Его ровесники уже в полковниках ходят… И вот, все может расстроиться — в один момент, непоправимо. Дойдет до министерства — слух или бумага — и конец!

«Только не это! Только не это… — Пантелеймон Михайлович вскочил с кровати, заметался по комнате. — Да, придется найти эту девицу, умолить, дать денег… Чтобы только не заявляли в милицию!»

Подгоняемый этим решением, он ворвался в комнату сына, но замер на пороге.

Валерий сидел на диване без рубашки, а мать длинным полотенцем — старинным, из бабкиного еще приданого — туго перетягивала его грудь.

— Наверное, внутри что-то у него с места стронулось, — сказала с тревогой Павла Васильевна. — Вздохнуть не может парнишка…

— Так ему и надо! — ответил Пантелеймон Михайлович, но уже не столь сердито. И вдруг подумал: «А если сводить его на экспертизу? Получить справку о зверском избиении — и на этом основании поставить вопрос хотя бы о чьем-то необоснованном превышении уровня самообороны… Но эксперты станут допытываться: что, где, когда и как? Значит, это равносильно явке с повинной… Нет, нет!»

— Надо завтра же найти эту девицу! — сказал Пантелеймон Михайлович. — Знаешь ты ее?

— Может, лучше начать с того заводского парня? — робко возразил Валерий. — Его я знаю. И паспорт мой у него…

— Паспорт, паспорт… — Пантелеймон Михайлович опять вскипел. — Главное тут — девушка. Она кто такая?

— В редакции вроде работает…

— Да ты что! Правда, что ли?

— Так, во всяком случае, сказала тому парню… Турышева… Турьева… нет, Туробова.

— Ну и ну. Что ты натворил? Что же ты, идиот, на таких людей бросаешься!

— Разве я знал? В темноте-то все одинаковые.

— Ой, убил, подлец, совсем погубил меня… ну, спасибо, сынок!

На Пантелеймона Михайловича было жалко смотреть: так он страдал и мучился. Да и кто бы мучился меньше, будь на его месте?

Павла Васильевна тоже горевала, но ее боль не выплескивалась наружу, а саднила внутри — и от этого ей, наверное, было еще тяжелее.

4

— Света, к тебе пришли! Какой-то военный. Может, и генерал, похож — очень солидный, — сообщила, пробегая навстречу по коридору, секретарша редакции.

Шагая к своему отделу, Светлана гадала, какому военному и зачем могла она понадобиться — но повода не нашла.

Навстречу ей встал крупный, с полным лицом и обритой наголо блестящей головой майор в милицейской форме. В руках он взволнованно — так показалось ей — вертел фуражку с красным околышем и сверкающим черным лаком козырьком.

— Здравствуйте, — сказала Светлана. — Вы меня спрашивали?

— Вы товарищ Туробова? Светлана Николаевна?

«Стройная, лицо красивое и умное… — сразу оценил Кызродев. — И надо же — на такую девушку напасть! Волки, а не люди…»

— Да, я Туробова. — Светлана еще немного смущалась, когда к ней обращались по имени-отчеству. Покосилась на сидевших за соседними столами и с интересом наблюдавших за этой встречей сотрудников.

— Извините, может быть, я отрываю вас от срочных дел?

— Нет-нет. Слушаю вас.

— Кхы… — кашлянул майор. — Видите ли, у меня к вам такой разговор… если можно, хотелось бы поговорить наедине, — огляделся виновато.

— Почему же нельзя. Давайте перейдем в соседний кабинет — он сейчас свободен.

Когда они сели друг против друга, майор, по-прежнему теребя фуражку, запинаясь, сказал:

— Моя фамилия Кызродев… Пантелеймон Михайлович.

— Рада познакомиться.

— Да… А пришел я к вам… — в этот миг Пантелеймон Михайлович заметил на шее девушки красноватые полоски, и сердце его упало: «Не иначе, шпана проклятая исцарапала…»

— Я слушаю вас, Пантелеймон Михайлович.

— Кхы… Мне очень трудно, Светлана Николаевна. Тяжело и стыдно. Мой сын… мой отпрыск… прошлой ночью, он напал на вас… отнял деньги.

— Ваш сын?! — от изумления Света даже поднялась со стула.

— Да, как это ни удивительно, мой сын, — тяжело вздохнул Кызродев.

— Который же? Их много было…

«Так вот из-за чего, оказывается, он так почтителен со мной и так растерян».

— Валерий… У которого паспорт отобрали.

— Ах, Валерий! Вы что же — не кормите его? Голодным слоняется по улицам, охотится за рублем…

— Что вы, Светлана Николаевна! — даже возмутился такому предположению. — Живет как барин — он у нас единственный. Свой дом, корову все еще держим. Так что и молока, и мяса вдосталь… Ради него и в город переехали жить: чтоб только ему лучше, чтобы культурным человеком вырос…

Свету, начинавшую уже раздражаться, все-таки тронули исповедальные и горькие нотки в речи этого пожилого человека. «Наверно, и глаз не сомкнул всю ночь — утра ждал, чтобы поскорее бежать сюда», — подумала девушка.

— Огорошили вы меня, Пантелеймон Михайлович. Не знаю, что и ответить.

— Больно ушибли они вас?

— При чем здесь… — она невольно дотронулась до шеи. Вдруг вспомнила Кима, бесстрашно бросившегося на четверых.

— Тому, кто пришел ко мне на помощь, сильнее досталось. Но это все пройдет, заживет… А как быть с другим ушибом? Ушибом сердца, представлений о жизни, о людях. Теперь, после разговора с вами, я в еще большем отчаянье. Что же это, Пантелеймон Михайлович: сын заслуженного человека вышел на улицу разбойничать! Как это понять?! Почему так случилось? Разве с этим возможно смириться?

— Значит, в суд подадите, — упавшим голосом сказал майор.

— Да разве дело в суде! — возмутилась Света. — Ведь не в этом, совсем не в этом дело, Пантелеймон Михайлович…

Она внимательно посмотрела в его глаза, с надеждой и мольбой глядящие на нее, и вдруг поняла: «Кажется, в эту минуту все отвлеченные разговоры бесполезны. Его занимает только один вопрос: подам я в суд или нет… Но все же, почему у него такой сын? И как он стал таким?»

— Пантелеймон Михайлович, — оживилась вдруг Светлана. — А что, если я приду к вам? Чтобы лучше познакомиться с вашим сыном, а также и с вами, со всей вашей семьей?..

— Ради бога! — расплылся в улыбке Кызродев. — Хоть сегодня же вечером! Мы так будем рады, Павла Васильевна — мать Валеры — просто счастлива будет… Я так и надеялся, Светлана Николаевна, что вы окажетесь хорошим и добрым человеком.

— А об остальных парнях вы что-нибудь знаете? Не расспросили сына?

— Все расспросил, — ответил он с готовностью. — Сегодня с утра пораньше этим и занимался.

— Ну и что? Такие же юнцы?

— Да-а… один так совсем мальчишка… сынок Софьи Степановны Пунеговой.

— Пунеговой? — Света, не справившись с удивлением, даже подалась в сторону Кызродева. — Я знаю ее.

— Не можете, конечно, не знать… Эх, нынешняя молодежь не жалеет родительской чести… — Он тяжело вздохнул. — Значит, вы на самом деле побываете у нас, Светлана Николаевна?

— Сегодня же вечером и приду, — пообещала она со всей серьезностью. — Если, конечно, позволите.

Когда Пантелеймон Михайлович выходил из здания редакции, лицо его было просветленным, а грудь дышала свободней.

5

Валерий валялся в постели еще часа два после ухода отца. Мысленно прикидывал, не явится ли кто-нибудь из дружков, чтобы обсудить вчерашнее, но никто не спешил к нему. «Гадье, попрятались, как тараканы в щель, будто не найдут!.. Может быть, они думают, что и мне удалось удрать? Вряд ли. Если так, уже кто-нибудь из них наведался бы. А может, считают, что раз я один попался — то один и отвечать буду? Вчера бросили и теперь хотят в стороне остаться… Будто я один был!»

Эта мысль заставила его в ярости вскочить с дивана, но грудь резанула такая боль, что он жалобно застонал и осторожно улегся обратно.

«А эта девица и заводской парень, не иначе, сейчас с моим паспортом толкутся в милиции… Что, если отец не застал Туробову в редакции?»

Он все же поднялся, придерживая рукой спеленутую полотенцем грудь, начал одеваться. Матери в доме не было слышно.

Валерий черкнул записку, что сбегает ненадолго к товарищам.

Вышел на улицу. Была оттепель, даже пылил мелкий дождик, с крыш отставали и рушились прозрачные сосульки.

«Скоро весна, — воспрянул духом Валерий. Но закручинился тотчас: — А что, если на эту весну придется глядеть сквозь зарешеченное окошко?»

А прошлым летом они целой компанией — вшестером, три пары — несколько приятных дней провели в палатках на берегу Вычегды. Эх, сколько вина там было выпито! Сколько песен спето! Как нацеловались всласть на зеленых лужайках… Он и в этом году собирался туда, только теперь поехал бы с Маро. Сильна девка, таких у него еще не было… Интересно, долго ли они вчера их ждали в ресторане? Небось рассердились, фыркнули, ушли… А что сказала бы Маро, если б узнала, как они собирались добыть деньги? А может, догадывалась, только вида не подавала, что знает?

Валерий шагал неторопливо, ступая мягко, чтобы излишне не трясти расшибленное нутро, лицу старался придать такое выражение, чтобы встречные люди думали, будто сегодня он никуда не спешит, что он просто от нечего делать вышел подышать свежим воздухом, полюбоваться оттепельным днем. А если какой-нибудь знакомый спросит: «Почему не в автошколе?» — ответит, что простудился, о-эр-зе, черт его побери. Одна подружка работает в поликлинике медсестрой, денька на три бюллетень ему сделает, это не задача, не печаль.

Возле этого кирпичного дома — он тогда еще только строился, был в лесах — они как-то пощупали одного мужика: тот был уже вдрызг пьян, а еще две посудины вина тащил из магазина. «Отнимем у него вино!» — сказал тогда Габэ.

«Не отнимем, а спасем человека, — поправил Юр Юркин. — Явный же алкаш, еще добавит — может сдохнуть либо натворить чего… Давайте отведем беду: ему польза и нам веселье».

«Артист! — думает теперь Валерий про Юра. — Что-нибудь всегда сочинит…»

Они окружили мужика, и Габэ сказал: либо ты отдашь нам добром обе посудины, либо сейчас же отведем в вытрезвитель… Тот беспрекословно отдал и, хотя был крепко пьян, исчез мгновенно.

Это было прошлой осенью. Валерка впервые участвовал в таком деле и был приятно удивлен, что все так легко и невинно получилось. «А что? — продолжил он тогда мысль Юра. — Может, мы и впрямь доброе дело вершим? Спасаем человечество…»

Но при следующей подобной операции довольно еще молодой парень никак не желал дарить им свою бутылку. Он разбил ее о стену дома и, высвободив руки, одним ударом свалил наземь Габэ. Однако сам поскользнулся и упал. Разъяренная четверка пинала его нещадно. Он еще брыкался, пытался защититься, а потом, обессилев, затих…

Тогда Валерий крепко перетрусил: «А если мы убили? Неужто можно озвереть до такой крайней степени… вдруг — насмерть?»

Недели две они старались не появляться на улицах, прятались дома. И Валерий тогда впервые отдал себе отчет в том, что их промысел — не столь уж невинная игра. Кроме того, он подумал, что если бы тот парень не разбил бутылку об стену, а врезал бы ею кому-нибудь по башке, то от такого удара любой мог бы отправиться на тот свет — видно, он пожалел их…

«В другой раз не будешь жалеть! — зло подумал Валерий о том человеке. — Если хочешь сам выжить на этой земле, нечего других жалеть… Но, значит, и мне теперь нечего ждать милости? Я не жалел других, и меня тоже никто теперь не пожалеет?.. Конечно. Если бы эта трусливая орава не бросила меня одного, если бы они не удрали, как зайцы, то никакой заботы сейчас и не было бы…»

Ему захотелось поскорее увидеться со своими дружками и, пока не угасла ярость, всем троим разворотить морды. Но бежать он все равно не мог. «И в таком-то состоянии разворотишь ли? Заметят, что слаб, — и самого разорвут».

Наконец показался дом, в котором жил Юр. Крупнопанельная пятиэтажка в новом районе, одна в веренице подобных. Юр с бабкой переехали сюда два года назад, когда снесли их полуразвалившийся деревянный домишко.

Юра воспитывала бабка. Мать, по его рассказам, певичка, родила его очень молодой и, оставив на попечение бабушки, уехала на юг развлекать публику и устраивать свою жизнь. «Все бабы одинаковы, — со злостью думает Валерий. — Все они…» Отца своего Юр не знал и не видел. Так и жили вдвоем с бабкой, всю жизнь прослужившей в бухгалтерии, женщиной сердечной, хотя и раздавленной судьбой.

По натуре Юр — фантазер, мастер на выдумки, одно слово — голова[5]. И, вероятно, ночные похождения их шайки кажутся ему увлекательной игрой, фильмом, сценой: дает себя знать артистический талант, унаследованный от матери. Он даже сочинил клятву, которую должен был принести каждый из них: «…и если я когда-нибудь предам своих друзей, оговорю или выдам их, пусть разразит меня гром, и пусть при встрече они плюнут мне в лицо…»

Вот, значит, как? Только сейчас, после всего случившегося, Валерий осознал потаенный смысл этой клятвы: он попался — ему и нести ответ, а остальных должно спасти его молчание.

6

Юр сидел на кровати с зеркальцем в руке и, наверное, уже в сотый раз, изучал разбитую и вспухшую верхнюю губу. Трещина с внутренней стороны, выходя наружу, углублялась. «Когда заживет, губа раздвоится, как у зайца!» — в отчаянии думал Юр, оплакивая изуродованное свое лицо, казавшееся ему самому — и не только ему — красивым.

И еще терзал страх. Бабка накануне отправилась в гости к подружке, с ночевкой, и все не возвращалась, а одиночество угнетало Юра.

Примчавшись в полночь домой, он запер оба внутренних замка, погасил свет повсюду и долго стоял у двери, тяжело дыша, прислушиваясь. По лестнице несколько раз стучали каблуки припозднившихся жильцов — и ему казалось, что это идут за ним…

Юр полагал, что они нарвались на милицейский патруль. В его ушах еще и сейчас звучал повелительный голос: «Лейтенант, наперерез!» А по силе полученного удара он определил, что это был классный самбист или боксер. В тот момент он и подумать ни о чем не успел — сам не заметил, как ноги понесли его прочь…

«Я-то смылся, а других, наверное, схватили?» — мучила безжалостная мысль. Потом явилась другая, столь же тяжкая: «…Ладно, предположим, никого не успели задержать. Но ведь милиция может привести розыскную собаку, и она запросто возьмет след… меня арестуют, начнут допрашивать: „С кем был?“ И я расколюсь…»

Ночью Юра терзали кошмары, он просыпался в холодном поту, мерещилось, что кто-то пытается открыть входную дверь. Одолев страх, подходил на цыпочках к двери, проверял замки.

Утром проснулся, чувствуя, как саднит набрякшая окровавленная губа. Теперь, когда винные пары улетучились, страх окончательно скрутил его — он трепетал, как осенний листок на студеном ветру.

«Ну и жизнь! — сетовал и кручинился Юр. — Правду говорят, что рождается человек на горе и муку…»

Взял с тумбочки альбом, долго и грустно разглядывал фотографию молодой женщины. Она родила его, дала ему здоровое тело, привлекательное лицо. За это спасибо. А что дала еще?.. Юр впивается взглядом в портрет матери. «Какая она красивая!» — не может он скрыть восхищения. И перед глазами встает давняя картина: трап самолета, Юр, совсем еще крошечный, сидит на руках матери, и та целует его исступленно, целует и плачет. Потом самолет улетел, унес куда-то его маму, унес очень далеко, и оттуда она приезжала всего лишь однажды…

После окончания восьмилетки, когда Юру исполнилось пятнадцать лет, он побывал у матери в южных краях. Там с нею жили три маленьких девочки, оказавшихся — кто бы мог думать? — его сестренками, и угрюмый мужчина, отец этих девочек, муж матери. Сестренки обрадовались взрослому братцу, свалившемуся вдруг с неба — щебетали, ластились к нему, но их мрачный папаша косился на явившегося «сыночка» не очень приязненно и не слишком нежно.

А Юр подле бабки привык жить вольготно, в чужих нежностях не нуждался и потому вскоре засобирался обратно. И снова провожанье у трапа, и опять мать заливалась слезами.

— Ты, Юрик, наверное, ненавидишь меня, — говорила, рыдая. — Прости свою никудышную мать. Что поделаешь, если так сложилось? Мне, деточка, тоже несладко. А сестричек твоих надо вырастить, выучить. Ты все-таки мужчина, ты теперь совсем взрослый… Только не сбейся с пути.

«Ну, что ж, и на том спасибо», — думает теперь Юр с горечью. В сердце его нет злости к матери: ему жалко ее точно так же, как и самого себя.

Сумбур его мыслей был прерван трелью дверного звонка. Застыл на месте, мысли заметались в растерянности, испуге: «Пришли!.. Что же делать? Отрицать все? Сказать, что губу расшиб при падении, в гололед поскользнувшись… А если им уже известно обо мне от других? Если кого-нибудь уже схватили?..»

Юр с усилием изобразил на лице подобие улыбки и, стараясь беззаботно насвистывать, подошел к двери. Хотелось спросить: «Кто?» — но открыл, не спросив.

За дверью стоял Валерий, лицо злое. Молча шагнул в квартиру, глядя на Юра из-под насупленных бровей.

— Свистишь, птенчик?

— Пытаюсь… Но ничего не получается — губы в бантик не складываются.

Глаза их встретились: Валеркины темно-карие пылали едва сдерживаемой яростью.

— В бантик, говоришь?! — процедил он сквозь зубы.

— А я сперва подумал — милиция. — Юр попытался улыбнуться.

— Милиция? Тебя что — задержали?

— Меня-то, положим, нет… И тебя, значит, не поймали? — Душу Юра осветила робкая надежда.

— Не пойма-али… — зло передразнил Валерка. — Шмакодявки, трусы — бросили меня одного!

— Но не драться же нам было с милицией?

— Тьфу! — сплюнул Валерий. — Где ты милицию увидел? Это оказался заводской парень, работяга, притом один!

— Один? — Юр присел в изумлении. — Не бреши…

— Гад буду!

— Мамочка родная, — Юр все не мог прийти в себя. Потом его охватила безудержная радость, и вмиг из сердца улетучились все страхи и терзания. — Значит, ты его отделал, как бог черепаху! — восхитился Юр. — Да?

— Ишь какой сообразительный… Надо было не драпать, как заяц, а помочь товарищу — садануть сзади этого верзилу.

— Но я же думал, что на милицию напоролись, что патруль! — Глаза Юра снова округлились. — Кричал же он какому-то лейтенанту…

— А ты лишь себя веселым и находчивым считаешь? Думаешь, один ты умеешь дурачить людей? Вот врежу сейчас… — Валерий скрежетнул зубами. — Ладно, не шарахайся, живи…

— Значит, он одолел тебя? — робко спросил Юр.

— Да! Да! — Заорал Валерка и вдруг мученически согнулся, обеими руками схватился за грудь. Не разгибаясь, глядя на Юра в бессильной злобе, продолжил: — Всю требуху отшиб, сволочь… дышать не могу… к тому же паспорт у меня отобрал.

— Паспорт?! — У Юра тоже перехватило дыхание. Сразу возникло ощущение, что на шею накинули тугую петлю-удавку. — Зачем ты паспорт-то таскаешь с собой? Думаешь, что без его предъявления прохожие откажутся отдавать свои кошельки?

— А-а… я пиджак этот обычно по вечерам не надеваю, а вчера будто кто меня затолкал в него. В кармане — паспорт… — Валерий спохватился, что выглядит перед товарищем дурачком и рохлей, снова ожесточил голос: — А что, если бы не оказалось паспорта? Тогда бы я и не болтал здесь с тобою: ночь-то уже за решеткой пришлось бы кемарить. Так просто не отделался бы. Деваха та, оказывается, в редакции газеты работает…

— Мамочка родная! — только и выдохнул Юр. — Прессы нам и не хватало…

Все теперь прояснилось с предельной и неумолимой очевидностью. Значит, придется сухари сушить?.. Юр изо всех сил пыжился, стараясь не обнаруживать, что пал духом. В памяти всплыли материнские напутствия: «Ты все же мужчина, почти взрослый, сам как-нибудь пробьешь себе дорогу…» «Ах, прости, матушка, кажется меня занесло в сторону, похоже, что я сбился с тропы…» — уныло вздохнул он.

— Валера, а может, пока не поздно, предпринять что-то? Например, припугнуть их хорошенько: мол, если заявите в милицию, пощады не ждите — прижмем в темном углу. Может, им обоим ультиматумы написать? Так и так. Мол, если жизнь дорога, то…

— Нашелся писатель! Только твоего ультиматума и не хватает — подшить его к делу…

— Он же нас не знает. Можно — анонимно, без подписей: череп и кости.

— А обо мне забыл? Думаешь, с горба моего слезут, пока все не выпытают?

— Что же делать… Затаиться и ждать, пока нас всех по одному, как подъязков на крючке, не повытаскивают?.. Или ты решишься всю ответственность взять на себя? Это было бы с твоей стороны…

Валерий Кызродев отнял от груди руки, выпрямился, глаза его стали колючи, как осколки стекла. Спросил, тяжело дыша, еле сдерживая гнев:

— Значит, пили-гуляли вместе, а расплачиваться мне одному? Так?..

— Знаешь, когда корабль тонет в бою, порядочный капитан всегда остается на мостике, даже если команда покидает судно на шлюпках. Ему честь не позволяет поступить иначе! И я, будь я капитаном, тоже поступил бы так же…

— Ты так решил, что если я заявлю, будто работал один, то вы спасены — все будет шито-крыто, а весь удар пускай грохнется на меня?

— Ничего не поделаешь: в жизни часто кто-то должен поступаться своими интересами, жертвовать собой ради других…

— А вот это не хочешь понюхать? — процедил Валерий сквозь зубы, сунув под нос Юру кулак. — Собой не хочешь пожертвовать?

— Значит, продашь? — Юр застонал в бессильном отчаянии, ему было уже не до шуток. — А я, между прочим, подозревал, что ты подонок…

— Но-но! Выбирай слова, не то еще и я тебя разукрашу…

Теперь, когда стало ясно, что они под колпаком, накрыты, ночные страхи Юра улетучились, приобретя суровость факта. «Что ж, этого следовало ожидать… Значит, суд и колония… небо в клеточку, тоска… Но, откровенно говоря, и от этой двойной жизни — то хмельной раж, то холодный страх — давно блевать тянет…»

— Чем меня одного закладывать, давайте попробуем сделать иначе, — серьезно и глухо сказал Валерий. — Явимся с повинной. Скажем, что впервые на такое отважились. И, мол, в ресторане встретились впервые, случайно оказались за одним столом. А там деньжонок не хватило, вот и пришла идея одолжиться на улице… Я, между прочим, отцу так и рассказал.

— Ах, ты уже и отцу рассказал?

— Что же мне оставалось делать? Глядишь, и поможет нам. Его хоть учить не надо, как это делается. С утра пораньше в редакцию потопал…

— Час от часу не легче. Сенсационный материал «На страже общественного порядка» уже сдается в набор…

— Кончай бодягу! И надо сейчас же согласовать: что и как будем говорить, если вызовут — чтоб одинаково, а не кто во что горазд…

— Что-то меня не шибко тянет идти в милицию. Я даже не знаю, где она… не подскажете ли адрес, гражданин?

— Та-ак. Значит, чистеньким решил остаться? Шкуру свою сберечь?

— А чего ее беречь: сапоги-то все равно из нее не сошьешь. И слезы проливать из-за меня некому. А вот у тебя плакальщиков-то дома полно. Гляди, папаша с утра пораньше в редакцию поскакал! А моя бабка разве что похнычет чуток…

— Все же я полагаюсь на тебя, Юр. Надо сообща…

— Еще посмотрим.

— Да ты чего юлишь? Если предашь…

— Иди Сашка запугивай…

— А не сходить ли к нему тебе? И к Габэ тоже. Расскажешь, как и что…

— Не гожусь я для такой почетной миссии.

— А ты, Юр, сегодня что-то сам на себя не похож.

— Наверно, потому, что то же в тебе заметил.

— Гм… Ну ладно, я пошел. Салют!

— Пока! А заводской парень этот кто, может, я его знаю?

— Ким Котков. Он всегда с Генкой ходит — с тем, который судья по вольной борьбе.

— А-а, знаю! Ну, угодили: один — богатырь, а другой судья.

7

Нынче утром, как обычно, Люда Туисова пришла будить своего подшефного засоню Габэ, и опять была готова до боли в руке колотить в дверь. Но на сей раз дверь оказалась незакрытой, а сам Габэ в выходном костюме лежал на кровати в глубокой задумчивости.

Вторая кровать в этой комнате общежития пустовала, ее хозяин, видно, где-то еще догуливал ночь.

— Привет! — сказала Люда. — Ты нынче молодец, сам проснулся?

— Зуб ноет, не до сна… — ответил Габэ смиренно.

Люда тотчас же заметила перемену в парне: вежлив, а ведь, бывает, что по утрам долго выдрючивается, прежде чем открыть ей дверь. Девушка давно бы уж бросила это занятие, будить лодыря — кому охота выслушивать всякие словеса! — но делала она это не по собственной воле, а по поручению комсомольской организации: каждое утро будить Габэ, чтобы он не опаздывал на работу. На бюро так прямо и сказали: это, мол, важное комсомольское поручение, и ты за него, Туисова, отвечаешь головой. И вот Люда каждое утро бежит из общежития девушек-строителей к мужскому корпусу. А Габэ от такой нежной опеки все больше наглеет, все циничней потешается над девушкой и, хуже того, над комсомольским бюро. Люда уже не раз слышала, как он бахвалился перед своими приятелями: «Ну и житуха мне привалила! Поутру одна квочка разбудит, другая клуша, глядишь, тащит билетик в кино, чтоб я культурно развивался, га-га…» А парни ржут бесстыдно.

И вот этот наглый Габэ сегодня вдруг присмирел. Обычно заносчивый, дерзкий, он показался Люде даже каким-то жалким. Видно, и в самом деле досаждает ему больной зуб…

— На работу, значит, не пойдешь? — спросила она.

— Нет, не могу. Надо идти в поликлинику, выдернуть к чертям этот зуб, — ответил Габэ, прикрывая рот широкой ладонью.

— Смотри, чтобы меня опять не винили из-за тебя, — сказала девушка, которой уже не раз попадало из-за Габэ. — Сам ведь знаешь: новый дом обещали сдать до мая, авралим, запарка…

— Говорят тебе, невозможно терпеть, — буркнул Габэ сердито. — Какая тут работа?

После ухода Люды он запер дверь, снова плюхнулся на кровать. Тяжкая дума, которая ночью не давала сомкнуть глаз, снова сдавила голову железным обручем.

«Наверное, поймали Валерку» — вот что это была за дума.

В голове Габэ (а ум его никогда не отличался живостью) заново начали прокручиваться эпизоды вчерашнего. Вот они с Валеркой прячутся за поленницей. «Одалживаться», разумеется, опять придется ему, Габэ. «Эти барчуки все боятся запачкать ручки! — злится он теперь на дружков. — Будто деньги, которые предстояло пропить сообща, не марали бы рук!» Вот он шагнул из темноты к прохожей девушке. Та от неожиданности сперва оцепенела, потом стала кричать, упираться, и сумку из ее рук пришлось выдергивать довольно долго. Потом на этот крик кто-то налетел вихрем… Услыхав обращение к лейтенанту, Габэ сразу хотел смыться, однако Валерка удержал его: «А если это не милиция? Так, доброхот… давай проучим его, чтобы в другой раз не совался, куда не надо!» Вот и проучили: во рту Габэ два зуба раскололись, как семечки, от удара в подбородок, он перелетел через сугроб словно сноп соломы, хотя и весил, пожалуй, килограммов семьдесят. Не будь этот невесть откуда взявшийся спаситель милиционером, вряд ли бы умел так драться. И свою-то голову не подставил бы под удар… хорошо, что он, Габэ, успел улизнуть. А те, что стояли на стреме, небось еще раньше смылись — даже не успели предупредить об опасности…

Что же будет, если и вправду Валерку сцапали? В руке у него была свинчатка, успел ли он садануть? А если саданул, если убил?.. Удар у него страшенный.

Вот тогда ему, Габэ, придется вместе с ним и остальной их компанией идти в тюрьму. Даже если Валерка и не убил, а просто его поймали — все равно дорога им за решетку…

Нет, нет, он не хочет в тюрьму!

У Габэ свои причины трусить. Холодком тюремной камеры на него повеяло давно и весьма ощутимо: трижды судили и сажали старшего брата. Правда, тому хоть бы хны: будто просто завербовался годика на три на лесоповал, а потом продлил срок еще на три года. Но Габэ, чует его сердце, такого не вынести и однажды…

Треснувшие зубы ныли нестерпимо, раскалывая череп. Габэ вскочил и, ухватясь за щеку, начал метаться по узкой комнате. Но боль не отступала, ходила вместе с ним. Тогда он вскипятил чайник, набрал в рот горячей воды — слегка полегчало.

Почувствовал голод. Отщипнул от батона мякиш, сунул в рот. Страшась возвращения боли, накренил голову так, чтобы пища не касалась раненых зубов. Вдруг хлебная крошка попала на треснутый зуб — Габэ взвыл…

«Если посадят, могу в один лагерь с Матвеем попасть, — подумал он неожиданно о старшем брате. — Так-то оно было бы лучше… Лучше?! Да разве может быть лучше то, что хуже всего на свете?»

Вероятно, на их семье лежит какое-то проклятье. Оба брата непутевыми выросли, словно унаследовали от родителей склонность к драчливости и пьянству. Сколько Габэ помнил себя, мать с отцом постоянно пили, скандалили. На селе говорили: «Иду нынче мимо Трофимовой избы, а стекла вдруг как посыпятся наружу, бог свят!.. Стало быть, Трофим с женой опять перепляс затеял. — Ну да, а потом, слышь, сам Трофим как сиганет из окошка, да еще с ружьем! Вот, думаю, сейчас прихлопнет на месте… — И как только у них дети-то, бедняги, живут?»

А так и жили. Когда сыты, когда голодны. Иногда даже пьяны. Ведь родителям, в хмельном их угаре, недосуг было учить да наставлять их. Братья даже семилетки не кончили…

Невеселые думы нарушил внезапный стук в дверь.

— Кто там еще?.. — рассвирепел Габэ.

«Неужели Люда Туисова зачем-то вернулась?»

— Открывай.

Голос был знакомым и требовательным. Пришел Валерка Кызродев.

Габэ повернул ключ.

— Валера, ты? — Габэ опешил и в то же время обрадовался. — Жив-здоров?

— А тебе надо, чтоб я в морге коченел? На то и надеялся, бросив меня?..

— Я тебе сразу сказал, что надо смываться. Ведь сумка уже в наших руках была. И — лататы…

— Лататы… а меня ведь схватили, — сказал Валерий, со злорадством выжидая, как это сообщение отразится на лице Габэ.

— Я уж сам догадался, — найту и почти безразлично ответил тот. И опять подумал: «Если уж посадят — то хорошо бы все-таки к Матвею».

— Ты небось тоже считаешь, что мы на милицию напоролись? — Валерий разгорался все большей неприязнью к Габэ: «Этому тупоголовому кретину, видать, все да феньки! — ругнулся он про себя. — Ну и друзей себе сыскал!»

— А что, разве нет?

— Разве, разве… — зло передразнил Валерий. — От одного человека, скоты, драпанули! Он один был, этот заводской парень… Тьфу! Откровенно говоря, Габэ, от тебя я такого не ожидал…

— Хватит тебе ругаться, у меня два зуба сломаны…

— Вот сейчас возьму и остальные повышибаю трусу! — Валерий для наглядности даже поднес кулак к губам Габэ. — Что станешь говорить, если вызовут на допрос?

— Так ведь не я попался, зачем меня вызывать станут? — на коротконосом лице Габэ наивное изумление. — Если вызовут, буду одно твердить: первый раз, мол, обо всем этом слышу… — Габэ даже обрадовался: — А что, Валер, не влипать же нам скопом? Тебя, допустим, могут и посадить, но лучше сесть одному, чем всем. А мы тебя навещать будем, передачи носить…

— Вот спасибо за вашу доброту, век помнить буду… — Валерий оторопел от такого очевидного и бесстыдного предательства. — Гадина! — прошипел он брезгливо. — Навозный жук…

Габэ внезапно метнулся к кровати, откинул подушку — в руке его блеснул нож. Напружинясь, как рысь, готовая к прыжку, он встал перед гостем.

— Заткнись, пока не поздно! — сказал, поедая Валерия взглядом. — Не то распорю ненароком брюхо…

— Да ты что, очумел?! — отпрянул ошеломленный Валерий. «А ведь и вправду — пырнет, зверь!» — мелькнуло в голове. — Чего пером машешь? На меня-то из-за чего кидаешься?

Но тот, поводя острием синей заточки, угрюмо предупредил:

— Так вот, паря, если меня замешаешь — продырявлю. А сам не смогу, накажу брату — он помастеровитей меня в этих делах… понял?

«Удар ногой в живот — и нож сам вывалится из его рук! — подумал Валерий. — Если сейчас я спасую перед ним, потом не отвяжешься…» Но у Валеры Кызродева дико болела грудь, и он опасался связываться с вооруженным дружком, хотя знал, что сильнее его. Было лишь желание поскорее выбраться из этой комнаты и поскорее очутиться на залитой солнцем улице.

— Ну, ладно, — сказал он неопределенно, чтобы вконец не обозлить Габэ и вместе с тем не унизить себя. Сплюнул, направился к двери.

— Не забудь, о чем предупредил тебя! — напомнил ему вслед Габэ.

Оставшись один, спрятал финку и снова улегся на кровать. Растревоженные беседой зубы заныли еще сильней, боль пронзала до самых пальцев ног. «Вот как, оказывается, может болеть кость! — чертыхнулся он и снова предался размышлениям: — Неужели замешает Валерка, неужели посмеет?»

Он панически боялся угодить за решетку, не раз давал себе клятву — жить смирно, чтобы избежать этого. Но, оклемавшись в свете дня, рассеявшись в многолюдье, скоро все забывал и опять катился дальше в пропасть, будто камень, сорвавшийся с горы.

— Неспроста все это, — мается сейчас Габэ. — Что-то произойдет.

Глаза его, вперенные в потолок, заметили пыльную паутину, в которую, видимо, еще прошлой осенью угодила муха.

И вдруг сердце екнуло от давнего воспоминания.

Тогда ему было одиннадцать лет. Отец с матерью несколько дней подряд пили беспробудно, а дома крошечки хлеба не было. Габэ, изголодавшись до отчаянья, пробрался в соседний дом, где, как он знал, со стола никогда не убиралась еда. Оттуда он вынес полную пазуху мягких шанег и несколько кусочков сахара. И, может быть, впервые в жизни поел вволю. После этого голодное брюхо еще несколько раз заставляло наведываться в чужие избы. А потом его поймали.

Хозяин избы связал пацана веревкой, спустил с него штаны, принес гибких прутьев и принялся хлестать наотмашь. Ну и кричал тогда Габэ. Однако его крик, видимо, только подзадоривал разъяренного мужика: терпи, мол, от мягких виц кости не переломаются, а в другой раз небось не протянешь шкодливых рук…

Вот тогда Габэ и обозлился на людей. На жизнь. И на отца с матерью. Он не забыл своих обид. И когда покинул родное село, унес их с собою в город.

…Но как выпутаться из паутины теперь? Не упокоиться же в ее путах, подобно той высохшей мухе. Габэ вынул из-под подушки финку с узорной плексигласовой ручкой, потрогал лезвие, потом достал из тумбочки ножны, вложил туда финку и начал одеваться.

8

— Сашуня, я пошла! Смотри, поешь хорошенько перед школой: яйца и колбаса в холодильнике, сделаешь яичницу, кусочек торта еще остался со вчерашнего; не то разоспишься, не успеешь позавтракать — голова заболит. Ну, кажется, все, пошла! Да, Сашик, сегодня я задержусь, у меня собрание. Если придешь пораньше, ужинай один.

Все это Софья Степановна говорила сыну, прихорашиваясь перед зеркалом в прихожей. Она поправила на голове пушистую пыжиковую шапку, огляделась вся. Из зеркала за каждым ее движением испытующе и цепко следила румяная круглолицая женщина. Хотя женщине этой было близко к пятидесяти, гладкостью лица и живостью глаз она не уступала двадцатилетним.

Софья Степановна с удовлетворением тряхнула головкой, хмыкнула той, что в зеркале, торопливо вышла из дома.

Эта энергичная женщина работала в облсовпрофе, а также была председателем либо членом нескольких общественных комиссий. Походку имела стремительную, речь быструю и многословную. И где бы, с кем бы она ни общалась, кто бы ни оказался с нею рядом — на ходу или на чинном заседании, — говорившей чаще оказывалась Софья Степановна Пунегова, а прочие довольствовались ролью слушателей.

Сашик был единственным ее сыном. То есть не только ее, но еще и мужа Петра Максимовича — притом долгожданным сыном, родившимся, когда Софье Степановне было за тридцать, и супруги уже отчаялись было иметь потомство. Даже едва не разошлись из-за этого. Петр Максимович целых полгода жил вне дома. Но врозь было невыносимо скучно, и они опять соединились. Ну, а если уж совсем откровенно, то не только и не столько из-за скуки. Тогда Софью Степановну как раз собирались повысить в должности, вызвали в партбюро и намекнули, что не худо бы преодолеть разлад в супружеской жизни, а то, мол, повод языки чесать… И Софья Степановна решительно преодолела разлад, дала окорот чужим языкам — во всяком случае, для посторонних глаз ее семейная жизнь сделалась почти примером. Потом родился Сашик, и это окончательно примирило и спаяло родителей.

В сравнении с женой, Пунегов был человеком совсем иного склада. Если Софья Степановна, благодаря своей энергии и напористости, обошла многих, то супруг ее несколько поотстал на служебном поприще. Он был очень медлителен в движениях, ходил неторопливо, говорил сдержанно, тягуче, шмякая толстыми губами. К тому же в последние годы Петр Максимович сильно сдал здоровьем, весь усох, лицо потемнело, выглядел жалко.

Десять лет разницы в их возрасте когда-то не устрашили Софью Степановну. Солидный и денежный Петр Максимович показался ей завидной партией, и, будучи невестой чуть перезрелой, она выбрала его, впрочем и выбор-то был не ахти как велик.

Отчего же Петр Максимович начал сдавать прежде времени? Он ведь был не так уж и стар. Кто знает. Не только от голода человек сохнет.

Возможно, его все более угнетали сложившиеся супружеские отношения. Будучи от природы человеком неглупым, Петр Максимович не мог не заметить, что год от года Софья Степановна все более пренебрегает им.

Он работал ревизором в системе потребсоюза, часто бывал в командировках и, честно говоря, обычно радовался этим поездкам. Там, наедине с самим собой, он отдыхал от своей активной, как вихрь, и говорливой, как сорока, жены.

Главную роль в семье, бесспорно, играла Софья Степановна.

Сашик учился во вторую смену, по утрам не спешил вставать, успевая выспаться всласть и после ухода родителей на работу. И теперь вот мать уже убежала, отец находился в командировке — и Сашик был сам себе хозяин, делай, что душе угодно, хоть дрыхни, хоть бренчи на гитаре, хоть балдей, включив магнитофон…

Он старался не думать о вчерашнем, отвлечься. Но мысль о происшедшем точила исподволь душу, как вода точит камень. «Нет, меня не выдадут… Да хоть и выдадут, в чем можно меня обвинить? Что я сделал? К тому же мне всего пятнадцать лет — несовершеннолетний…»

Сашик идет на кухню, ставит на газ чайник.

Пробует почистить зубы, но как только щетка с пастой попадает в рот, начинает мутить и приходится оставить эту затею.

Возвращается на кухню. С похмелья жевать неохота. Сашик брезгливо смотрит на яйца, приготовленные матерью для яичницы, и уже подумывает: а не швырнуть ли их в ведро для пищевых отходов — осточертела эта ежедневная яичница… Но вдруг на перилах балкона замечает голубей и расплывается в улыбке: «Подождите-ка, сейчас я поламкомлю вас!» Он варит вкрутую яйца, мелко крошит их вперемешку с кусочками колбасы, открывает форточку и скармливает свой завтрак голубям. Сам же довольствуется чаем с куском торта.

Подкрепившись, Сашик включает магнитофон, но даже бешеный ритм любимой рок-группы не пронимает его.

«Может быть, Валерка и Габэ уже сидят? — внезапно думает он и впервые пугается по-настоящему. — Может, надо было рассказать матери? А вдруг ребята уже проболтались, и матери позвонили из милиции… И если позвонили, что же она? Просто не поверила? „Ах, не может этого быть, чтобы мой сын… Это какая-то ошибка…“»

Сашик со стоном переворачивается на постели лицом вниз и прячет голову под подушкой. Да разве от дум спрячешься? От них избавиться так же трудно, как от муравьиной напасти, когда сдуру наступишь на их кишащий бугор…

«Оторваться надо от этой шайки, рвать когти, пока не поздно! — убивается Сашик. — А если уже поздно?»

До седьмого класса Саша Пунегов был самым сильным в классе не только в смысле учебы, но и в самом прямом смысле — он держал весь класс в подчинении и наслаждался своей безраздельной властью. Однако в начале следующего учебного года в класс пришли два новичка — и они оказались не то чтобы сильней, чем Сашик, но их было двое и они были очень дружны. Новенькие не покорились, как он ни старался, и однажды вечером после школы кинулись на него, повалили и непременно избили бы, не подоспей вдруг помощь, которая явилась в лице долговязого парня, назвавшегося Валерой. Он разнял их, проводил Сашика до дому, внимательно выслушал. Похвалил: «Парень ты, гляжу, смелый! Хочешь дружить? Тогда тебя ни одна собака не посмеет тронуть — тогда недруги за версту будут тебя обегать…» В Сашике бурлила жажда возмездия, и он тотчас ответил: «Да». Валерий познакомил его со своими дружками. Сашик принял клятву, сочиненную Юром, и по вечерам они теперь вместе выходили на улицы города. Как-то вечером ему предложили подойти к пьяному дядьке и отвести в сторонку — прислонить к стене, чтоб не упал, горемыка…

Теперь сердце мальчишки день и ночь трепетало от страха, но вместе с тем он наслаждался своим ухарством, а новые дружки всячески раздували в нем это чувство.

Потом его пригласили, как взрослого, на вечеринку к Юру. Сашик до упаду танцевал с девицей, которую звали Зиной — она была лет на восемь старше его. Крупная, цветущая, Зина призналась, что замужем, муж служит в армии, что есть дочка, оставила ее со своей матерью, а сама вот решила немного развеяться, тошно разменивать молодые годы на пеленки да скуку… Потом случилось так, что они остались одни. Синий ночник едва освещал комнату. Зина прижалась к Сашику пышным горячим телом и зашептала: «А ты, малыш, никогда не пытался расстегнуть пуговки девчачьей блузки, вот здесь, на груди, а, Сашенька?» — «Нет…» — задохнулся он. Руки дрожали и никак не могли справиться с петельками. «Ах, ты, кутенок!» — шептала Зина и жарко целовала, тискала его тонкое, как тростинка, гибкое тело.

После она подняла стыдливо опущенную голову Сашика на свою нагую грудь и, лаская, сказала: «Ну, вот ты и стал мужчиной».

Он готов был от стыда провалиться сквозь землю. Однако другое, доселе не испытанное чувство, было сильнее стыда. И он теперь сполна ощутил себя взрослым, и был тем бесконечно счастлив.

Целую неделю он ходил словно во хмелю. Они каждый вечер встречались с Зиной. Лицо Сашика осунулось, глаза ввалились. В школу брел через силу, ни о чем не хотелось думать, кроме очередного предстоящего свидания.

Даже мать, с головой погруженная в свои дела и заботы, заметила перемену в сыне.

— Уж не заболел ли ты, Сашик? — спросила она как-то утром. — Исхудал, кожа да кости.

— Нет, — успокоил он мать. — Просто мы с одним парнем начали изучать систему йогов, по заграничной книжке, а это очень выматывает…

— Ах ты, мое сокровище! — Софья Степановна почувствовала облегчение. Она всегда радовалась, когда замечала в сыне черты собственного характера: непоседливость, предприимчивость, неиссякаемую жажду деятельности. Она надеялась и верила, что в характере сына природная активность возьмет верх над вялой мешкотностью мужа, и Сашик вырастет таким же решительным и энергичным, как она, то есть очень нужным для общества человеком.

Потому Софья Степановна и не вмешивалась в личную жизнь сына. А когда в кулуарах заседаний возникали разговоры о родительских нелегких заботах, она заявляла, что детей надо приучать к самостоятельности, ни в коем случае не подавлять их желания и волю. Правда, говоря так, она несколько кривила душой, ибо на деле за ее прогрессивной педагогикой скрывалось неумение и нежелание взваливать на себя докучную ношу воспитания.

Лет до одиннадцати растить Сашика помогала мать Софьи Степановны. Это была подвижная и расторопная старушка, управлявшаяся со всем домом Пунеговых. Она бегала по магазинам, стирала белье, варила и пекла, заготавливала впрок грибы и ягоды. — и еще успевала при этом нянчить Сашика. Ведь и сама Софья Степановна подле матери не знала забот, всегда садилась за накрытый стол и вставала из-за него, не думая о том, кто перемоет посуду.

Петр Максимович любил сына, в отсутствие матери часами вел с ним тихие беседы, но был настолько нерешителен и скучен, что однажды Саша даже спросил его:

— Пап, а ты кто?

Петр Максимович замялся и предпочел отделаться шуткой, в которой, однако, сквозила неподдельная горечь:

— Я-то? Я муж своей жены.

Мальчик не понял и начал было допытываться, но отец пресек дальнейшие расспросы, сказав лишь:

— Когда-нибудь ты подрастешь и все поймешь. Дай бог.

Кроме того, отец слишком часто бывал в командировках.

После смерти матери Софья Степановна совсем было растерялась. Она и не подозревала, какой груз безропотно тащила ее мать! И если бы теперь пришлось взвалить все это на себя… то пришлось бы отказаться от службы, от общественных обязанностей. А этого Софья Степановна никак не могла допустить! Она с ужасом представляла себе, какой урон нанесло бы ее отсутствие общественному делу — ведь она искренне верила в свою незаменимость повсюду.

Мужчины в доме почувствовали некоторую свободу, особенно Сашик. Нельзя сказать, чтобы у Софьи Степановны не возникали порой тревоги по поводу этой ничем не стесненной свободы. Но она верила: ее сын не может сделать ничего дурного — ведь это ее сын!

Сашик между тем не походил ни на мать, ни на отца. Он был похож — как сам любил повторять — на самого себя. В школе учился неплохо, поначалу был даже отличником. Но усидчивости и терпения у него явно недоставало. Будучи самонадеянным, за многое хватался: начал было ходить в авиамодельный кружок, записался в шахматную секцию, увлекся музыкой, но из-за лени ничего до конца не доводил, бросал и то, и се…

Известность, которой было окружено имя Софьи Степановны, конечно, льстила его самолюбию, и он не упускал случая похвастаться этим перед сверстниками. Но особой близости между матерью и сыном не было. Возвращаясь домой, как правило, крайне уставшей, Софья Степановна раздражалась по малейшему поводу, всех отчитывала и на нежности ее уже просто не хватало.

Своего замкнутого отца Сашик скорей жалел, чем любил. Быть может, ему, мужчине, претило видеть, как мать изо дня в день попирает отцовское достоинство, не получая никакого отпора.

«И впрямь — муж своей жены», — с легким презрением думал об отце Сашик.

К чему же он стремился в жизни и о чем мечтал? Это для него самого было пока загадкой. Но в угловатом, непомерно вытянувшемся теле уже скопилась порядочная, еще неосознанная сила — и она требовала выхода, влекла к иной, более активной деятельности, чем уроки в школе, звала свершить что-то значительное, способное удивить и потрясти окружающий мир.

Вот в этот момент и встретился Сашик с Валеркой.

По мере того как приближалась пора идти в школу, его страхи усиливались. Начинало казаться, что вся школа уже знает о его похождениях, бурлит слухами, негодует — и он поглубже залез под одеяло. «Нет, не пойду, — думал он. — Нужно дождаться матери, а там…»

Но раньше ее явился Валерка. Ему пришлось несколько минут трезвонить в дверь, прежде чем юный хозяин открыл. Лицо Валерия было угрюмо. Осведомился, один ли он в доме, потом сообщил:

— Кажется, мы попались. Я точно влип…

У Сашика потемнело в глазах, руки-ноги обмякли беспомощно, сами собой взмокли глаза.

— Что же теперь будет?!

— Не знаю, Сашик, — вздохнул Валерий.

По дороге сюда он намеревался успокоить мальчишку, заверить его, что не выдаст и что ему-то уж опасаться нечего. Однако теперь, когда он вспомнил о влиятельной матери этого рассопливившегося юнца, ход его мыслей принял иной оборот:

— Главное — всем держаться одной версии: друг друга не знаем, встретились случайно, малость выпили, решили добавить… Сами не понимаем, как это вышло. В содеянном раскаиваемся и просим о снисхождении, учитывая…

Когда Валерий ушел, Сашик заплакал навзрыд. Ужасала сама необходимость во всем признаться матери: что с нею станет, когда она услышит, узнает… Мелькнула мысль: взять да и повеситься. Но когда представил свое посиневшее, как печеная картофелина, лицо с высунутым языком — его передернуло от отвращения.

Кто-то опять позвонил в дверь. Это был Габэ. Глаза его блуждали в злобе. Глухо спросил:

— Валерка не приходил?

— Приходил…

— Вот сволочь, вот гад… Я его за человека считал, а он — телок безрогий… Сам попался, один, а всех хочет заложить. Ну, пусть только попробует!.. Теперь слушай внимательно. Если Валерка продаст и если тебя вызовут, куда не надо, ты, Сашик, стой на своем: ничего не знаю, ничего не ведаю… Мы все так скажем. Не пойман — не вор! Будем отпираться. Пускай попробуют доказать… Сечешь?

9

В дверь постучали.

— Да, входите! — крикнул Ким с кровати: он читал лежа, сунув в изголовье, под подушку, еще и куртку, чтоб было повыше.

В комнату вошла Светлана.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер… — растерялся Ким. Отбросил книгу, смущенно начал оправлять на себе измятый спортивный костюм. — Пожалуйста, присаживайтесь — вон стул…

Света оглядывала с любопытством комнату общежития. Полка с книгами, на шкафу — черные гантели, болтается ручка эспандера. Аккуратно заправленная белоснежными простынями вторая кровать — не то, что развороченная как попало постель Кима. В углу две пары лыж.

— А у вас здесь хорошо, — сказала Светлана. — Знаете, как говорят: скромненько, но со вкусом.

— Генка, мой сосед, как пригожая молодуха: чистюля и аккуратист, — засмеялся Ким.

— Молодец ваш Гена. Вместе работаете?

— Да, он бригадир, известный человек на заводе.

— Хваля друга, ты хвалишь и себя. Так?

Она впервые, хотя и невзначай, сказала ему «ты». Слегка зарделась, но было очевидно, что ей хотелось скорее преодолеть отчуждение недавнего знакомства: ведь это знакомство было необычным.

— Я не хвалю, а просто рассказываю как есть.

— Читаешь уже? — Девушка озабоченно взглянула на перевязанную голову Кима. — А можно ли тебе читать?

— Делать-то больше нечего… Сходил в поликлинику, там справку выдали: сказали, полежи дня три.

— Еще болит?

— Отпускает помаленьку.

Света подняла отброшенную книгу.

— Джек Лондон? Впервые читаешь?

— Нет, еще в детстве увлекался. А тут Генка принес, на макулатуре талон заработал, — и опять не могу оторваться…

— У вас, гляжу, порядочно книг. Многие парни на заводе интересуются литературой?

— Многие, но смотря какой… Однако, хочешь не хочешь, читать приходится: ведь почти все учатся в вечерней школе или в институтах — заочно.

— А ты?

— Я в десятом. Заканчивать надо и соображать — что дальше.

— Это, наверное, трудно: работать и учиться?

— Если втянуться и если толково организовать свое время — то будто так и надо… А вот когда собьешься, запустишь — тогда бывает, что и пропадет охота. Силком заставляешь себя, и думаешь — а не бросить ли?

— Нет, бросать не надо.

— Знаю, что не надо… А соблазнов-то сколько? Бывает, и переманят. Конь о четырех ногах, и тот спотыкается, — рассмеялся Ким, сверкнув ровным рядом крепких зубов.

«Искренний, — отметила про себя Светлана, — не старается произвести более выгодное впечатление».

— Ты что, нездешний — в общежитии живешь?

— Я леспромхозовский. Родился и рос в маленьком лесном поселке…

— А сюда, на завод, каким образом попал?

— После армии лес валил. А хотелось учиться. Но вечерней школы на лесопункте не было. Начал было заниматься самостоятельно, — Ким усмехнулся, — учебников накупил — ну, берегись, наука! — но ненадолго меня хватило, сбился. «Дай-ка же выберусь в город, пока не поздно!» — подумал. Вот и приехал. Пополнил число покорителей города… — Ким хохотнул.

— Покорителей?

— А что! И мы не лыком шиты.

— Интересно! — засмеялась Света. — Ну и как? Покорил?

— Работой доволен, не жалуюсь. Учусь вот, как и мечтал. Хорошими товарищами обзавелся. Чего еще надо? Улыбнулось, значит, счастье.

— Вот как! — сказала девушка, охваченная чувством умиления и неожиданной зависти: оказывается, вот как определенно и точно очерчен круг всего, что нужно человеку для счастья, в сущности, как доступно это, как достижимо — счастье. — Я тебя совсем замучала расспросами, — продолжила она, чуть отвернувшись, чтобы он не разглядел выражения ее лица. — Небось думаешь: а зачем она явилась сюда, зачем лезет в душу?

— Да что ты… Хорошо, что пришла. Спасибо. Мне уж одному невмоготу было.

— Ладно. Теперь ложись в постель, читай поменьше — дай покой своей голове.

— От мыслей все равно не избавишься…

— Это верно… Послушай, Ким, а как ты считаешь: почему эти вчерашние парни пошли на такое дело? А? Ведь не потому, что порочны от рождения. Значит, от плохого родительского воспитания? И, как говорится, коллектив недоглядел… Все это уже оскомину набило — сама пишу…

— Не знаю, — раздумчиво ответил он. И повторил, уточняя: — Ведь я их совсем не знаю, чтобы судить.

— И я не знаю. Но хочется, очень хочется узнать — нужно! Я ведь, Ким, зашла к тебе попутно: иду в гости к тому парню, у которого ты отобрал паспорт, — иду к Кызродевым, домой.

— Вот как? — удивился Ким. — Выяснение отношений в семейном кругу? А я полагал, что это лучше сделать прилюдно, гласно — скажем, в заводском клубе.

— Это позже. А сегодня я хочу побывать у одного из них дома. Знаешь, отец этого парня явился сегодня в нашу редакцию.

— Сам пришел?

— Ну да! — оживилась Светлана. — Едва я успела прийти на работу, как мне говорят: тебя, мол, какой-то мужчина ждет.

— Серьезный визит. Похоже, что может завариться что-то важное, такое, что всколыхнет общественность… Или же, наоборот, ничего не заварится… Погоди, я сейчас оденусь и пойду с тобой.

— Нет, Ким, я считаю, что тебе пока не следует идти, — решительно остановила его Светлана. — Сегодня я пойду одна.

— А вдруг да что-нибудь?.. — обеспокоился Ким.

— Что?

— Ну, начнут запугивать, жать.

— Вот еще, чудак! Да если хочешь знать, они теперь меня будут привечать, как самую желанную гостью! Ласкать да умасливать, вареньем потчевать…

— Это верно, пожалуй, — Ким почесал затылок.

— А мне только того и надо! — продолжила Света, озорно сверкнув своими черными глазами. — Понимаешь, я должна поглубже вникнуть в жизнь этой семьи, заглянуть в их духовный мир. Попытаться разгадать этот нравственный парадокс: как могло случиться, что сын этого человека пошел по такой скользкой дорожке?

— И потом написать об этом в газете…

— Не знаю. Я к перу не тянусь пока чего-то не осмыслила головой, сердцем… Ну, я пошла. До свидания. Выздоравливай поскорее.

— Погоди минутку. Я еще о чем-то хотел тебя спросить… — Он потер лоб, вспоминая, хотя никаких вопросов у него не было. Просто он выгадывал время, соображая, как сделать так, чтобы это их свидание было не последним.

— А как же я узнаю, чем закончился твой визит в гостеприимный дом Кызродевых?

— Одолевает любопытство? — сощурилась она.

— Любопытство, да… или что другое, — схитрил он.

— Как видишь, меня разыскивать не приходится — я сама умею разыскать кого надо и когда надо. Ведь я — газетчица, а это профессия незастенчивая. Понял?

Она скрылась за дверью, помахав рукой.

Ким лег на кровать, прикрыл глаза. И сразу же встало перед ним ясное белое лицо, четко обрамленное квадратом черных волос. Лицо, в котором как бы состязались друг с другом белизна и густая чернь. Даже в глазах ее не угасал этот спор: белки в них были молочной чистоты, а зрачки сверкали, как горячие капли смолы. Лицо человека, уверенного в себе и, может быть, чуть заносчивого, когда б глаза не излучали столько доброты.

10

Журналист бывает счастлив, когда приходит тема. Когда он чует, что эта тема — если он, конечно, осилит, поднимет ее, — что она взбудоражит многие тысячи людей, кому-то из них поможет в житье-бытье, кого-то образумит, в ком-то разбудит добрые чувства.

Такие минуты в жизни журналиста — самые радостные: пульс взбодрен, как при беге, кровь горячеет в жилах, мысль становится четче, обретает способность звать другую, выстраивать их в цепочку убедительной и ясной логики.

И все же в эти минуты журналист не только самый счастливый, но и самый разнесчастный человек. Он несчастен потому, что уже ни днем, ни ночью ему не найти покоя, не отвязаться от тех же мыслей, не вырваться из их круговерти — и даже во сне они преследуют его.

Все это равным образом касается и старых газетчиков, опытных зубров, и совсем молодых, таких, как Светлана, которые еще только ступают на эту стезю. Пусть голос их еще недостаточно громок, а порою даже пискляв, но им уже очень хочется сказать важное — важное для всех людей — громыхнуть во всю мощь и быть услышанными.

Светлана, конечно, постарается досконально разобраться в материале, повидается со всеми людьми, причастными к этому делу, со всеми переговорит. И лишь потом подступится к очерку. Но его общие черты уже представляются ей достаточно ясно.

Молодежь — это слово звучит обобщенно, неразделимо, оно вполне естественно соединяет людей признаком возраста. Молодежь — это молодежь. Стариков не назовешь молодежью, разве что в шутку… Но почему же, почему? Живут в одном городе, одним воздухом дышат, едят тот же хлеб, а такие они различные — молодежь и молодежь, будто два далеких полюса.

Почему так случается? Какие силы управляют сердцами и судьбами молодых людей?

Именно на этот вопрос она и попытается ответить.

Конечно, ей будет нелегко, опыта еще мало. Но ведь когда наступает пора свершить большое дело, человек ищет и находит в себе самом такие силы, о которых раньше и не подозревал…

…А может быть, вообще не следует об этом писать? Пусть прокуроры, следователи, судьи копаются в проделках и махинациях бесчестных людей. А для них, для журналистов, в жизни и хороших примеров достаточно! Может быть, надо замечать лишь хорошее, воздавать хвалу добрым людям? Тогда и самому жить легче: никто тебя не упрекнет за то, что грязь разгребаешь. И обиженных меньше: зачем же обижаться, когда хвалят?

Она шла мимо сквера и вдруг заметила нечто похожее на обуревавшие ее противоречивые чувства.

Деревья, по-зимнему нагие, были влажны от внезапной оттепели, покрыты каплями росы и будто бы застыли в недоумении: что же это, весна наступает или зима проказы строит? Надо ли им готовиться распускать сережки или лучше погодить?..

Вот и дом Кызродевых.

Светлана замедлила шаг, чтобы еще на подходе, издали, разобраться в его чертах и приметах, которые столь часто выдают лик и нрав хозяев.

Крытая черепицей, с крутыми скатами крыша. На обшитых вагонкой стенах, лоснящихся синей краской, темнеют железные водостоки. Высокий забор с калиткой, за ним горбатится коровий хлев. Все осанисто, солидно.

«А может, это и не их дом? — подумала девушка. Ее сознание никак не могло прийти в согласие с тем, что один из людей, живущих в этом доме, отнял у нее на улице пять рублей… — Да нет же, я, наверное, ошиблась». Достала из сумки блокнот, еще раз глянула на страницу, где был записан адрес. Нет, она не ошиблась. Дом этот.

Приоткрыла калитку и едва ступила во двор, как на нее со злобным лаем бросился громадный пес. И тотчас послышался женский окрик:

— Уймись, Портос! Чего ты на добрых людей лаешь?.. Заходите, ради бога не бойтесь, Светлана Николаевна!

«Жена», — определила Света.

— Входите, входите! А я придержу пока этого зверя…

Хозяйка была в темном платье и в тесноватой вязаной кофте, которая, как сразу же заметила гостья, очень не шла ей, выдавая плоскогрудость, неженственную ее стать. Свете показалось даже, что Кызродева немного старше мужа, а ведь, наверное, это было не так. Лицо женщины с крупными челюстями и небольшими серыми глазами выдавало растерянность, затаенное горе и даже неумение завязать разговор.

— Хозяин-то в лавку побежал, — сказала она. — Вернется скоро.

— Вот как… ну, напрасно столько беспокойств, Павла Васильевна, я ведь по делу, — мягко сказала Света, и от ее цепкого взгляда не скрылось, что женщина будто оттаяла, услышав свое имя-отчество, которое догадалась заранее выспросить у Кызродева гостья. — Хорошо, что Пантелеймон Михайлович помогает вам по хозяйству, в магазины сам ходит за покупками.

— Хи-хи… — откликнулась смешком Павла Васильевна. — Вообще-то не больно помогает. А сегодня — ради вас… Я, может, не то да не так куплю, не больно-то привычна гостей принимать… — сказала так и осеклась, вспомнив наказ мужа: «Чтоб в мое отсутствие не молола языком попусту да невпопад».

— Вижу, дом у вас большой, Павла Васильевна, и хозяйство порядочное. Много труда, наверное, отнимает.

— И не говори, милая! — откликнулась охотно хозяйка. — Что дому, что хлеву — все силы отдаешь. Некоторые вот про меня судачат: дома сидит, нигде не работает… А я ли не работаю? Вздохнуть некогда. Пускай бы сами попробовали, каково это в городе корову держать! Сено-то ставить по реке подниматься надо: даст совхоз в надел какую-нибудь запущенную пожню на неудобьях, вот и чешешь, и чешешь ее косой-горбушей, ползаешь промеж кочек, собираешь крохи… а половину укоса тому же совхозу приходится оставлять — луговой пай. А вывезти оттуда чего стоит! Грузовик-то не собственный! Сколько намаешься, пока шофера найдешь да сговоришь…

— Хорошо еще, что мужики у вас в семье здоровые — помощники хоть куда, — сказала Светлана.

— Что здоровые, то правда, — здоровые, слава богу, — охотно ответила хозяйка, истосковавшаяся, видно, по такой беседе, когда тебя слушают и понимают. — Да только ведь у них времени мало. Работа, ученье. Хозяин-то наш больше топором да пилой любит у дома орудовать. Два лета кряду веранду строил, гляди, как ладно получилось…

— Да, красиво. Значит, муж ваш — мастеровитый человек.

— На это-то мастер, ничего не скажу в укор… А все остальное приходится на себе тянуть… Светлана Николаевна, а хочешь, зайдем, глянешь на мою Сюрань, на коровку? — предложила женщина, просветлев лицом.

— С удовольствием.

Павла Васильевна вытащила из скоб оглоблю, которой было заложено воротце хлева. Густо пахнуло острым духом теплого навоза. Из глубокой темени к ним вышла вперевалку большая белолобая корова, бессмысленно глянула большими, как плошки, кроткими глазами, замычала, вытянув шею.

— Ну, что ты, милая, опять уж голодна?

— Павла Васильевна, а сколько молока дает ваша Сюрань?

— Молочная она, моя матушка, грех жаловаться. Нынче — месяц как отелилась — литров двадцать в день сцеживаем.

— Двадцать литров? Ой, как много. Куда же деваете?

— У-у, голубушка, парное молочко всегда найдет сбыт! Сами едим досыта, а что остается — продаем.

— На рынке?

— Ну, что ты, нет! На базаре торговать зазорно… Покупателей и под боком хватает. Ребятишки у всех, им молочко нужно. А у нашей Сюрани молоко густое, вкусное. Так что желающих хоть отбавляй… Помогает нам жить буренушка. Еще вот теленка продали. Собирались на мясо до осени подержать, но один мужнин знакомый пристал: продайте да продайте, просит, у вас, мол, порода очень хорошая. Ладно, говорю, бери, плати… А себе поросеночка завели.

— Работы у вас, Павла Васильевна, и вправду невпроворот.

— А то как же! И огород на мне. С одной картошкой сколько возни, а я еще помидоры развожу, огурцы… Едва запахнет весной, — вот, как нынче, — так меня и тянет к земле, в огород, будто вся моя радость там.

— Это прекрасно, Павла Васильевна, — поддержала девушка. — Я и сама люблю копаться на грядках, хотя в городе родилась и живу. А вы из деревни родом?

— Конечно, с малых лет на земле.

— А ведь если бы вы и теперь жили в деревне, может быть, стали знатным полеводом, знаменитостью? — обронила Света неожиданно возникшую мысль.

— Да ну, не смейся, девка, — хозяйка махнула рукой. И добавила раздумчиво: — Работы-то, правда, я никогда не чуралась…

Она вздохнула, потом ласково улыбнулась — словно со вздохом отмела нахлынувшую тревогу, продолжила благодушно:

— Мы, Светлана Николаевна, и в городе не хуже других живем.

— Ну, это понятно. Все-таки в городе и кино, и театр, и музей…

— По театрам-то мы не больно бегаем, я уж и запамятовала, когда хозяин наш водил меня туда… Зато телевизор смотрю, когда свободная минутка случится. А многих артистов, даже не глядя, по голосам узнаю… — Она вдруг осеклась, насторожилась. — Все-то я тебе выболтала, чего есть и чего нет… извини уж бабу… мужики наши со мною не больно речисты, а бывает, так хочется поговорить с добрым человеком! — помолчала, глаза ее заскорбели, и она, запинаясь, заговорила о том, что томило душу с первой минуты, да не хватало смелости задать вопрос: — Светлана Николаевна, что же случилось с Валеркой-то нашим? Что он натворил?

«Вот ведь каково материнское сердце! — с острой жалостью подумала Светлана. — Изболелось, настрадалось в тревоге за сына… а тот, наверно, и не вспомнил о ней, идя на лихое дело… Что ей ответить?»

— Сама целый день хожу в растерянности, — сказала Светлана. — Не могу осмыслить происшедшего.

— Чего ему не хватает? — жаловалась несчастная женщина. — Ничего не жалеем, лишь бы одет был не хуже других, сыт, ухожен… и деньги карманные всегда имеет… а вот поди ж ты… Срам-то какой на нашу голову!

— Кроме Валерия детей у вас нет?

— Нету. Когда избу эту поднимали, я, аккурат, тяжелая была — и надорвалась… с тех пор не случалось больше… Ну вот, наконец, хозяин идет…

Пантелеймон Михайлович нес туго набитую хозяйственную сумку. Когда увидел Свету, расплылся в улыбке:

— О, вы уже здесь, Светлана Николаевна? Давно ждете? Извините, пожалуйста… Что ж ты не пригласишь человека в дом, морозишь тут, во дворе?! Прошу, прошу… А отпрыск наш еще не являлся? Когда нужен, его днем с огнем не сыщешь…

Светлану провели в комнату, увешанную и устланную пестрыми коврами. Цветной телевизор, дорогая мебель. На стене две увеличенные фотографии в рамках: миловидная девушка и парень — супруги Кызродевы в молодости. «Никакого сходства с теперешними лицами, — даже удивилась Светлана. — Куда что девается?»

Хозяева удалились, хлопотали на кухне. Светлана понимала, что готовящееся застолье явно излишне, но и уйти сразу, не дождавшись Валерия, значило еще больше испугать и без того близких к отчаянью родителей.

Из открытой двери доносились приглушенные голоса:

— Как ложишь, фефела?! Тебе только для свиней готовить…

Слова эти ожгли лицо девушки, словно бы они предназначались ей. Хотя при чем здесь она?

Появился улыбающийся хозяин, неся тяжелый поднос с закусками и бутылками.

— Это ради меня, Пантелеймон Михайлович? Зачем же… — запротестовала Света.

— В доме гость — отпускать его без угощенья не в моих правилах, — сказал Кызродев, расставляя тарелки и рюмки.

Хозяйка принесла на стол миску с пунцовыми, налитыми соком, благоухающими помидорами.

— Сами растили, сами солили, не откажись, попробуй, Светлана Николаевна.

— Ну, что ж, от этого лакомства не откажусь, — сдалась Светлана, боясь обидеть прежде всего Павлу Васильевну. — Ой, как вкусно!

Пантелеймон Михайлович поднял рюмку с коньяком:

— За нашу гостью!

— Зачем же за меня, — смутилась она, все более теряясь: каков же смысл ее визита в дом Кызродевых? — Ну, если уж налито, давайте выпьем… — она хотела сказать «за хозяйку», но посмотрела на сиротливо примостившуюся на уголке стола Павлу Васильевну, и язык не повернулся выговорить это слово. — За то, чтобы у всех были хорошие и счастливые семьи!

Светлана, пригубив, поставила рюмку.

Потом пили чай с вареньем.

— Черная смородина? — восхитилась Светлана, облизывая по-детски ложечку. — Обожаю. Мы с бабушкой прошлым летом тоже наварили.

— В лесу собирали? — поинтересовалась Павла Васильевна.

— Нет, в собственном палисаднике. У нас ведь тоже свой дом.

— Правда? — оживился Пантелеймон Михайлович. — Стало быть, тоже, как и мы, частные собственники? — и весело рассмеялся.

— Скотину держите? — справилась хозяйка.

— Нет, у нас и огорода путного нету, — улыбнулась Светлана. — Отец увлекается цветами, готов с ними день и ночь возиться…

— А мать?

— Мамы у меня нет. Умерла.

— Ну-у… — тихо посочувствовала Павла Васильевна. — И давно ли?

— Мне тогда шесть лет было.

— Господи, вот она жизнь-то… — небольшие серые глаза Павлы Васильевны заблестели от навернувшихся слез. — И отец не женился снова?

— Нет, — ответила Света. Опять подумала: «Зачем же я им обо всем этом рассказываю? О себе… Ведь я пришла сюда говорить совсем о другом, присмотреться к их житью-бытью…»

Похоже, что Пантелеймон Михайлович угадал эти ее мысли, уловил ее растерянность. Либо просто счел, что уже наступил подходящий момент для иного разговора.

— Светлана Николаевна, что же мы все-таки будем делать с нашим хулиганом?

Она даже обрадовалась вопросу Кызродева, который вмиг все вернул в надлежащее русло.

— Хотелось бы поговорить с самим Валерием, — сказала Светлана. — Я надеялась, что застану вашего сына дома.

— Не явился, подонок, — раздраженно сказал Кызродев. — Небось сидит у своих закадычных дружков. Совещаются, как им быть…

— Подождем еще немного, ведь придет, — кротко попросила Павла Васильевна.

— Ну, как же, будут тут его добрые люди до утра дожидаться! — потеряв сдержанность, распалился Пантелеймон Михайлович. Получилось грубо, он это сам заметил, виновато посмотрел на гостью.

Но жена не упустила этой единственной и редкой возможности выразить свое мнение, с которым, как видно, здесь не считались.

— Чего кричишь? — упрекнула она Кызродева. — Вот всегда так — криком и криком… Будто нельзя по-хорошему да разумом.

Пантелеймон Михайлович, оторопев от неожиданного семейного бунта, тем более в присутствии постороннего человека, к тому же журналистки, одарил супругу свирепым взглядом.

Пожалуй, Светлане оставалось лишь проститься повежливей и уйти, не дожидаясь разгара супружеской ссоры.

Но разговор требовал какого-то завершения.

— Я не желаю зла вашему Валерию, — сказала она. — Хочу лишь, чтобы он и его приятели жили честно, по-людски… Но вместе с тем меня тревожат сомнения: если им на сей раз легко простится — сойдет гладко, будто и не было, — не поймут ли они этого как безнаказанность, как поощрение? И опять — за прежнее…

— Нет, Светлана Николаевна, тут уж доверьтесь мне! — воскликнул Кызродев.

— Доверьтесь, голубушка… — в голосе Павлы Васильевны звучала мольба. Глаза ее были полны слез. — Небось теперь-то, после случившегося, остепенится.

— Как знать… — вздохнула Светлана. — По-моему, он очень эгоистичен и слишком ожесточен. Но почему?

Пантелеймон Михайлович, склонив голову, постукивал донышком чашки о блюдце.

— Строгости мало, — буркнул он. — Строгость нужна! Вот, помню…

Но он тотчас умолк, догадавшись, что в данный момент слова о памятной строгости могут обернуться против его сына, перечеркнут весь этот разговор, близкий уже к благополучному концу.

— Вот вы слово такое сказали — «ожесточен», — продолжила свою тихую речь Павла Васильевна. — Верно, очень верно, Светлана Николаевна… может быть, в этом и есть главное-то… Коль вокруг поглядеть: ожесточились люди, отгородились друг от друга, каждый из нас только и знает, что под себя грести, себе в прибыток, а на ближнего косится — как бы не отнял… А это ведь и на детей переходит, может быть, даже из крови в кровь передается…

— Что ты мелешь? — встрепенулся Пантелеймон Михайлович. — Бросаешь тень, так сказать…

— Нет, вы не перебивайте, пожалуйста, — слегка напрягла голос Светлана. — Я пришла сюда, чтобы понять. И, может быть, именно в словах Павлы Васильевны и есть ключик к этому пониманию. Ведь дело не только в вашем сыне. Нужно проникнуть в суть самого явления… Мы привыкли все беды сваливать на расколотые семьи, на просчеты школьного воспитания, на издержки юного возраста… И при этом упускаем из виду какие-то более распространенные явления в жизни.

Она спохватилась, заметив, что уже не говорит, не спрашивает, а делает выводы, поучает, проповедует. Будто бы пишет свою статью. А между тем она еще совсем не созрела для этого: для статьи, для выводов.

Ведь прошел всего лишь один день. И он даже еще не прошел, не кончился, этот бесконечный день, а только близился к переходу в завтра.

На улице было темно. Похолодало, но в воздухе все еще стоял запах мокрого снега. Тусклым, красноватым светом горели нечастые фонари.

Пройдя несколько шагов, девушка обернулась, почувствовав, что кто-то опять преследует ее по пятам… Сердце Светланы учащенно забилось. Хотелось броситься в бегство, поскорей миновать эти глухие места, добраться до центра, окунуться в его спасительное многолюдье.

Но она сумела сдержать этот порыв, лишь прибавила шагу. Очутившись в тени здания — невидимая для преследования, — она снова обернулась: кто-то по-прежнему шел за ней и тоже ускорил шаг.

Дойдя до перекрестка, Светлана с бьющимся сердцем метнулась в сторону и, отбежав немного, спряталась за каким-то забором. Преследователь догнал, остановился, затоптался на месте, бормоча себе под нос:

— Вот как… будто сквозь землю провалилась. Ну и ну….

На противоположной стороне улицы послышались оживленные и громкие голоса. Это придало ей храбрости, она вышла из-за укрытия.

— Кого вы потеряли? — спросила стоящего перед ней щуплого молодого человека в короткой куртке, явно растерянного. — Не меня ли?

— Да, вас… добрый вечер, — сказал парень. — Я знаю, вас зовут Светланой. А я — Геннадий…

— Какое приятное знакомство, — не сдержала она язвительности. — Тем более совершенно случайное…

— Не то чтобы случайное… я имею поручение друга: проводить вас от того дома, где вы были, к вашему дому — с гарантией от всяких случайностей.

— Вот как! — усмехнулась Светлана, тотчас сообразив, у кого из ее новых знакомых такие надежные друзья. И хотя ей польстила эта забота, сказала с деланной суровостью:

— Передайте вашему другу, что я не президент и в личной охране не нуждаюсь… А что, если бы я до полуночи просидела там? Вы так бы и топтались возле дома?

— Вечер-то вон какой славный, — сказал он, — любо-дорого подышать свежим воздухом после заводского цеха…

— Спасибо вам, Гена. Только напрасно беспокоились. Ничего страшного со мной не случится — я уверена… Спокойной ночи.

11

Юр долго слонялся возле заводского общежития, надеясь увидеть Кима.

Для чего, зачем? Какого-то определенного, до конца продуманного плана у Юра пока не было. Просто хотелось получше разглядеть человека, из-за которого жизнь его со вчерашнего вечера могла покатиться кувырком под горку.

У общежития сновала молодежь. Одни возвращались с работы, другие, уже приодетые, спешили в кино, в театр — словом, развлекаться, а третьи убегали с портфелями… Гулко хлопали двери, из распахнутых форточек доносилась радиомузыка, а там уж кто-то и сам пробовал подражать молодому певцу Леонтьеву, который, между прочим, из этих северных краев родом.

«Да, все эти люди знакомы меж собой, дружны, спаяны, попробуй тронь их…» — думал Юр, провожая унылым взглядом парней богатырского сложения.

Он казался сам себе отощавшим волком, который слоняется вокруг человеческого жилья, высматривая, чего бы промыслить, — да не смея подойти ближе.

Часов в девять Ким все же вышел на улицу малость проветриться. Долго ждал возвращения Генки, которого сам отправил к дому Кызродевых встретить и проводить Светлану, но того все не было. От долгого чтения опять пошла кругом голова, и он решил глотнуть свежего воздуха.

Вечер был тих, после оттепели подмерзло, ноги оскальзывались… «Тут и шлепнуться недолго, последние мозги растрясти…» — подумал он сердито.

Юр сразу догадался, что это и есть Ким Котков. Засек его медлительный, осторожный шаг. «Ого, ему, однако, тоже крепко досталось!..»

Некоторое время Юр неслышно, будто рысь, крался за Кимом. Но когда народу вокруг поубавилось, ускорил шаг, затопал, громыхая подошвами по заледенелому асфальту, стараясь привлечь его внимание, заставить насторожиться в испуге…

«Конечно, сейчас он уже понял, что за ним гонятся, — размышлял на бегу Юр. — Что же он думает в эту минуту? Ведь после вчерашней схватки только дурак не поймет, что с ним решили свести счеты… — Юр облизал расквашенную губу. — Вот сейчас его походка изменится, он обернется, чтобы встретить опасность лицом к лицу…»

Но Ким не оборачивался, не менял шага, даже не посторонился: шел и шел размеренно вперед. И это впечатлило Юра.

Темно-серая меховая куртка Кима была надета поверх спортивного костюма, на голову глубоко натянута, прикрывая повязку на лбу, лыжная шапочка с помпоном.

— Эй, дядя! Ты либо глухой, либо у тебя вместо нервов — железный трос… — сказал, поравнявшись с ним, Юр.

Ким заглянул в лицо возникшего рядом паренька, и его сердце, которое и впрямь стучало тревожно, предчувствуя, что опасность рядом, чуть успокоилось.

— А ты что, психолог-любитель? — невозмутимо откликнулся он. — Видишь людей насквозь? Теперь развелось таких доморощенных умельцев — да ведь жулье, наверно…

— А что, было бы неплохо: уметь отгадывать мысли людей на расстоянии. Ты только подумал, а я уже отгадал…

— Какая тебе нужда в чужих мыслях? — рассмеялся Ким.

— О, тогда бы я всегда знал наперед, что мне делать. И ни разу в жизни не ошибся бы…

— На ошибках учатся, — заметил Ким. — Притом на своих.

— А признайся, дядя, что ты подумал, когда услышал, как тебя преследуют?

— Что подумал?.. — Ему казался забавным этот случайный разговор с симпатичным юнцом. — Я, конечно, услышал. И что это за мной — понял. И, не скрою, насторожился: тем более что вчера вот такие же шустрики, как ты, мне маленько раскроили черепушку. Но я смекнул и другое: «Преследователь один. Что он может со мною сделать? Разве только пырнуть сзади ножом… но шаги слишком явны, откровенны — с ножом, наверное, догоняют иначе…»

— Ну, ты прямо детектив, — просиял Юр, едва удерживаясь от признания, что эта их встреча уже не первая.

— Я такой же детектив, как ты — психолог… художественная самодеятельность.

А что, если пригласить его к себе домой, пойдет ли? Поговорить по душам, откровенно, или даже зачитать ему свою речь, которую сочинил сегодня для вероятного суда… Сумеет ли этот рабочий парень оценить его исповедь, уловить отчаянье, понять, что душа Юра тоже жаждет счастья, хочет интересной жизни, а вот не получается…

Но вдруг горячий стыд обжег его лицо. «Вот так сразу признаться, что я был среди тех, кто раскроил ему черепушку? И он, конечно, решит, что я заискиваю перед ним, молю о пощаде, пытаюсь разговорчиком искупить вину, ползаю, юлю…»

Однако спутник остановился в очевидном намерении повернуть назад.

— Ну, что ж, дядя, желаю успеха: совершенствуй свои способности детектива — может, возьмут в милицию сыщиком… — Юр широко улыбнулся, почувствовал, как расползлась надтреснувшая губа, испуганно прикрыл ее ладонью.

— Желаю и тебе того же, психолог, — может, возьмут в цирк: будешь отгадывать мысли у подсаженных в публику своих ассистентов…

Ким давно уже заметил расквашенную губу юнца и предположил, что он вполне мог быть в числе его вчерашних крестников. Тем более что вел себя этот парнишка довольно странно, и в тоне его за показной бравадой сквозила тоска.

Под окнами дома, где жил Юр, его поджидал Габэ.

— Долгонько гуляешь… — сказал он раздраженно. — И бабка твоя не знает толком, куда умотал… Валерка приходил?

— Приходил.

— Ты понял, что он хочет всех нас заложить? Скурвился, падаль… Будто не знает, что это может только отягчить дело. Пришьют групповой бандитизм, а там статья построже… Что делать, голова?

«Умел воровать — умей и ответ держать!» — беззвучно, в душе, посоветовал Юр. Но самому сделалось вдруг невыносимо горько. И прежде всего, от сознания, что так ничтожны и жалки его друзья. И как, наверное, он сам похож на них… Разве не могли быть у него такие товарищи, как тот заводской парень, с которым они только что вели беседу?

— Что молчишь? — прошипел Габэ, вглядываясь в его лицо. — Или тоже готов расколоться?

— А я уже раскололся. Только что был в милиции, явился с повинной, рассказал обо всем…

— Врешь, гад!.. — Рука Габэ скользнула в карман.

— Да-да, все рассказал! — повторил Юр, чувствуя, как после этой внезапной произвольной выдумки, душа воспрянула, будто с нее свалилась непосильная ноша. — Всех заложил, а тебя первого — назвал вожаком…

— Да ты что, рехнулся? — Габэ остолбенел.

— Ну, давай, вынь, что там у тебя в кармане — нож?.. — быстро говорил Юр, чувствуя непонятную удаль и вместе с тем настороженно следя за каждым движением Габэ. — Я тебе еще спасибо скажу, если пырнешь меня, — осточертело жить в этой тьме, в страхе… Сыт я по горло такой жизнью. Но сперва…

Юр сделал шаг вперед и ударил ребром ладони по руке Габэ в сгибе локтя. Тот вскрикнул, изогнулся. Уже через мгновенье финка с наборной плексигласовой ручкой оказалась у Юра.

— Но без хорошей драки я на тот свет не уйду! — договорил Юр, тяжело дыша.

— Отдай нож… Это не мой…

— Тем более он тебе не нужен. А трофей взят мною в честном бою. Пока, Габэ, до скорого свидания… — крикнул Юр уже из подъезда. — Заскочи в магазин, если еще открыт, запасись сухарями. Завтра нам с тобой подадут «черный ворон»…

— Вот сволочь! Все сволочи… — растерянно бормотал Габэ. — С потрохами продали…

И зашагал торопливо прочь.

«Пожалуй, еще драпанет куда-нибудь с перепугу посреди ночи! — думал Юр, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Габэ. — Вот болван-то, поверил, не усомнился даже… Вот такие дружки: им и в голову не придет, могу ли я так поступить, способен ли на это? Каждый судит о другом по себе самому… и если нам наступят на хвост, мы, как ящерицы, постараемся оторваться от своих хвостов — и дать тягу в разные стороны…»

Поднимаясь по лестнице, Юр подумал: «А может, и надо было зазвать к себе этого парня? Или уж хотя бы открыться ему чистосердечно… Эх, устыдился, дурак, решил, что не так поймет, просто струсил… А если вернуться туда? Показать свою писанину?.. Пусть сажают, если надо. Но чтобы до суда хотя бы один порядочный человек знал, что и во мне жива совесть…»

Он бегом одолел оставшиеся ступеньки, ворвался в квартиру — успокоил бабусю, сказал, что есть неотложное дело, — схватил исписанную днем школьную тетрадку и ринулся обратно на улицу.

Красный уголок общежития был нынче полон, не продохнуть — по телевизору показывали финальный матч мирового хоккейного первенства. Наши играли с канадцами. Страсти были накалены до предела…

Ким, вернувшийся с прогулки, тоже приник к экрану, позабыв обо всем на свете. Богатыри в красных майках с Гербом СССР на груди дружно атаковали ворота «кленовых листьев». И когда решающая шайба влетела в сетку, несметное море людей, заполнивших спортивный зал, всколыхнулось — люди вскочили с мест, запрыгали, заорали что есть мочи — и тут, в красном уголке, было не меньше восторга и шума…

— Ким, тебя там спрашивают, — подойдя, прокричал Генка в самое ухо Кима. — Выйди…

— Погоди, всего пять минут осталось, — недовольно отозвался Ким. — Кто там еще? Пускай сюда идет, досмотрим вместе… Нет? Ну, тогда пусть подождет…

«А вдруг это Светлана заглянула после визита к Кызродевым? — мелькнула мысль. — Хочет рассказать о состоявшемся разговоре…»

Войдя нетерпеливо в свою комнату, он с удивлением увидел юнца, встреченного на прогулке.

— А, это ты… психолог? — сказал Ким, испытав досаду и разочарование. — Ну, давай разгадывай, о чем я думаю в данную минуту, — только поосторожней в выражениях…

— Я хочу тебе кое-что показать, — робко сказал Юр, поднимаясь ему навстречу.

— Послушай, а ты не очень спешишь? Может, досмотрим матч? Всего пара минут осталась до конца игры…

— Мне теперь не интересно, — я начала не видел.

— Ну, тогда подожди меня здесь, ладно? — и, получив согласный кивок, Ким побежал обратно.

Парнишка опустился на стул, теребя в руках шапку.

«А я-то думаю — что за крик, на улице слышно? Неужели и здесь дерутся?.. Оказывается — хоккей, а я обо всем позабыл, от всего отстал», — с горечью подумал Юр.

Оглядел комнату, увидел тяжелые черные гири в углу, вздохнул сокрушенно: «Да, с этими ребятами связываться, конечно, не стоит…»

Ким с Генкой вернулись возбужденные, с озаренными лицами.

— Победа! — крикнул Ким. — Наши опять чемпионы мира!

— Однако надо признать, что шведы, конечно, нам помогли, обыграв чехов… — заметил Гена, пытаясь немного остудить пыл товарища.

— Все равно — победа! — Ким налил из графина стакан воды, осушил разом. И лишь потом обратился к Юру: — Ну, так что ты мне хотел показать? Какой фокус?

— Это не фокус…

Юр, топчась на месте, покосился на Гену. Ким перехватил его взгляд, предупредил:

— У меня от товарища секретов нет.

— Я хочу дать тебе прочесть одно сочинение… Только это не для забавы, не для смеха. Тут, можно сказать, вопрос жизни…

Юр достал из кармана куртки сложенную вдвое тетрадку, протянул Киму.

— Читать про себя или можно вслух? — справился Ким, которого все более удивлял этот странный юнец.

— Можешь вслух, — ответил Юр. — Только без меня, я уйду.

Ему хотелось еще посидеть с этими парнями, но слушать то, что он написал сегодня, было невыносимо.

— До свидания, — сказал он, направляясь к двери.

— Так, почитаем сочинение… — хохотнул Ким, когда шаги в коридоре отдалились. Откинул зеленую обложечку тетрадки. — «Граждане судьи…» Что за бред? — поднял он изумленный взгляд на Геннадия. — Явно не по адресу…

— А ты читай дальше, — рассудительно заметил Гена.

Граждане судьи! Вы прослушали обвинительную речь прокурора, и, вполне естественно, возмущены поступками молодых людей, которые рыщут по городу в поисках жертв и наживы…

Вы также слушали речь адвоката, который старался тронуть ваши души, пробудить жалость и снисхождение, просил минимальной меры наказания, учитывая нашу молодость и то, что мы никогда раньше не привлекались к судебной ответственности.

Каким бы ни был приговор, я хочу рассказать в своем последнем слове, как я очутился здесь, на скамье подсудимых. Может быть, эта история послужит уроком…

— Гляди, а этот юнец речист! — подивился Ким, переворачивая страницу. — Будто бы сам всю жизнь подвизался в адвокатах.

— Это пустяки, просто начитался детективов — усвоил, как и что… Но тут важно другое: видишь, слова-то какие — «скамья подсудимых», «приговор»… Значит, он нисколько не сомневается, что все это будет: и суд, и прокурор, и адвокат… все заранее предрешил сам…

— Конечно, иначе бы и не взялся за эту писанину!

— Ладно, что там дальше?

… Наверное вы согласитесь, если я скажу, что не родился грабителем. В ту пору, когда в родильном доме я впервые увидел свет, когда впервые прижался к материнской груди, я, конечно, никак не помышлял об этом. Не помышлял и позже, когда встал на ноги и огляделся вокруг, пытаясь осмыслить мир…

Но одной из первых мыслей, появившихся в моей голове, была такая — притом горькая: «Почему у других есть и отец, и мать, а у меня их нет? Почему со мной только старенькая бабушка?..»

Эта мысль довольно часто навещала меня в течение всего детства. Она мучила, доводя до слез, когда я узнавал, что один из моих товарищей отправился с отцом на рыбалку, с ночевкой у костра. Приходила и тогда, когда мать моего школьного товарища целовала его за «пятерку», принесенную в дневнике…

Потом, когда подрос, начал задумываться глубже. Почему же в нашей жизни, думал я, которую мы считаем справедливой, прекрасной и чистой, в жизни, о которой мы с гордостью говорим, что в ней человек человеку брат, — почему же в этой жизни бывает и зло, и несправедливость? Внимательней присматриваясь к жизни, я заметил, что люди между собой живут не всегда как добрые братья. Что бывают эгоистичными, озабоченными только собственным благополучием и благополучием своих детей. И ни у кого из них, например, не болело за меня сердце…

— Э-э, да тут не столько защитительная речь, сколько обвинительная! — рассмеялся Ким. — Впрочем, не зря говорят, что лучший способ защиты — нападение.

— А ведь он во многом прав, — сказал глухо Генка. — Есть это, есть — зачем отрицать?

— Та-ак, значит, тебя уже пробрало — молодец, оратор! Но поглядим еще, как воспримут дальнейшее граждане судьи…

…Со временем я стал замечать, что даже некоторые учителя смотрят не на всех одинаково. Так, например, к моему другу Андрюше, отец которого какой-то там начальник, отношение нашей классной руководительницы всегда особо внимательное, а ко мне, сидевшему с ним за одной партой, — пренебрежительное. Поняв это, я перестал слушаться учителей, дерзил, пререкался, уроки делал кое-как. В дневнике моем появились двойки. И тут уж учителя на родительских собраниях сделали меня предметом постоянных обличений — а бабушка слушала и плакала…

Однажды, когда Андрюше совсем уж явно и бессовестно завысили оценку, я на перемене, при всех, высказал ему в лицо все, что думаю об этом, а он полез с кулаками, затеялась драка, я крепко поколотил его. Меня исключили из школы. Но я был даже рад этому — хотелось начать трудовую жизнь, познать мир, в котором законы рабочего товарищества выше и принципиальней. Кроме того, хотелось иметь в руках собственные деньги, тратить их как заблагорассудится, помогая, конечно, и бабушке. Я уже видел себя выходящим в толпе гордых и сильных рабочих из заводских ворот после окончания смены. Я уже предчувствовал, как будет уверен мой шаг, а на моем лице будет играть счастливая улыбка, которую дарит любимое дело…

— Слушай, Кимка, а если он сочинил это не для суда, а для нас с тобой: мол, умаслю душу этим рабочим парням — они меня и пожалеют, избавят от законной кары… — Теперь уже в глазах Геннадия посвечивало холодное недоверие. — Как думаешь?

— Не знаю, — пожал плечами Ким. — Но мне нравится, как он пишет о рабочих людях, в самом чувствуется здоровая жилка… подожди, сейчас дочитаем — тут всего лишь пара страничек осталась…

…У меня появились новые дружки, с которыми уже не связывало ничто — ни школа, ни работа, — а просто развеселая жизнь. Днем вкалываем кто где, а вечер — наш. Хотели — пили, хотели — пели. Случалось, что и спорили — притом не занудно, как на вымученных диспутах, а с полной страстью, выкладывая, что думаем… Однако постепенно вино пересилило все остальное. Пить стали чаще, появились девочки. А, решил я, наплевать, живем-то ведь один раз! Погуляем, пока молоды!.. Но для вина требуются деньги, все больше… а их стало не хватать… И вот…

Когда Ким закончил чтение, в комнате надолго воцарилась тишина, которую нарушало лишь громкое тиканье будильника.

— Как он там подписался? — спросил Геннадий. — Фамилия есть?

Ким еще раз заглянул в конец тетрадки.

— Фамилии нету, написано — «Юр». И сегодняшнее число — значит, весь день сочинял, без продыху.

— Юр… голова, значит? Да, голова у парня есть. И руки есть, — видишь, доброго дела просят, а употребил он их, прямо скажем, не лучшим образом… Ну, гражданин потерпевший, что делать-то будем?

— Будем спать, — решительно заявил Ким и, сунув тетрадь под подушку, осторожно опустил на нее забинтованную голову. — Утро вечера мудренее.

12

Светлана еще в прихожей услышала голос Максима, негромко напевавшего под гитару.

Значит, друзья не остались равнодушными к ее вчерашнему опасному приключению и нынешним хлопотам — этот бесконечный день предстояло завершить в товарищеском теплом кругу.

— Молодым интеллигентам — салют, — шутливо бросила с порога.

Катя вскочила с дивана, бросилась к ней, заключила в пышные свои объятья, затараторила:

— Светка, сколько раз предупреждала: не шляйся по ночам, веди себя, как подобает воспитанным девицам! И нужно иметь постоянных кавалеров, которые не забывают проводить домой… Хорошо, хоть подоспел незнакомый спаситель, малахольный рыцарь, а то бы что?

Максим, небольшого роста, с черными языками бакенбард и тоненьким шнурком усов над губой, долго держал ее руку в своих теплых руках и тоже укоризненно покачивал головой:

— Наконец-то, жива-здорова… а мне, когда рассказали о происшедшем, ей-право, сделалось страшно…

— Хватит ныть, ну вас всех к бесу! — рассмеялась Света. — Неужели я похожа на жертву?

— Нет, ты похожа на героиню! — поспешил подстроиться к ее задорному тону молодой человек в толстых очках, оседлавших курносый нос, Рудольф, спецкор той же «молодежки», где работала Светлана.

Николай Васильевич, развлекавший, как умел, гостей, вопросительно поглядывал на дочь — и, уловив на ее лице выражение уверенности и покоя, просветлел сам.

Тут же суетилась и бабушка, потчевавшая молодежь чаем. Подошла к внучке, взяла ее тонкие пальцы в свои узловатые, морщинистые руки, спросила с хитрецой:

— А как тот парень, что вчера, бедолага, с автобуса свалился? Живой?

— Врачи обещают — будет жить! — шутливо отозвалась и она.

— Ну, Светка, расскажи поскорей, как все было, — сгораем от ужаса и любопытства! — перекричала всех Катя.

— Сперва ей надо поужинать, — вмешался Николай Васильевич.

— Спасибо, папа, я не голодна.

Она оживленно и во всех деталях рассказала о своем визите в дом Кызродевых, как ее там ублажали и потчевали. И лишь потом, нахмурясь, о том, что произошло вчера на глухой и темной улице, — ей уже самой с трудом верилось, что это действительно было.

— Попались, значит, голубчики! — обрадовалась мстительно Катя. — Всех их надо за решетку, всю шайку!

— Ты назвала фамилию — Кызродев. Какой Кызродев? Вроде я о нем слышал. — Рудольф сощурил глаза за толстыми стеклами очков. — Послушай, Туробова, а ведь это — тема, да-да, очень серьезная и своевременная. Такие вещи необходимо делать достоянием самой широкой гласности — милый папаша, не сморкайтесь, мамаша, вы пренебрегли воспитанием своих чад — держите ответ, читайте о себе на газетных страницах…

— Подожди, Рудик, не суетись! — перебил Максим. Его карие глаза смотрели на Светлану внимательно и озабоченно. — Ты собираешься писать об этом? Лучше заяви в милицию обычным порядком и пусть все идет своим чередом.

— Ты работаешь на радио, а у вас критические материалы не в ходу, — вмешался Рудольф.

Светлана прислушивалась к этому спору, испытывая приятное чувство уже от того, что у нее есть друзья, которые принимают близко к сердцу ее дела и напасти, тревожатся за нее, стараются уберечь от неверного шага.

— Я не знаю пока, что буду делать… — ответила с благодарностью во взгляде. — Во всяком случае, хочу получше узнать самих этих людей, их окружение, разобраться, кто они такие, чем живут-дышат… и как они дошли до жизни такой!

— Ну, смотри. В таком деле может оказаться нужным если не советник, то защитник — прошу располагать мной… — Максим, не вставая, щелкнул под столом каблуками.

— Спасибо, Макс, — улыбнулась она. — Только защитников у меня теперь будет вполне достаточно — целый механический завод…

— Что? — переспросил Максим. — Покуда не понял, но постараюсь понять…

— Нет, лично я против всех этих половинчатых мер. Воспитание, профилактика… от этого шпана еще больше распустится! — запротестовала толстушка Катя. — Они безобразничают, а мы их по головке гладим — да еще стараемся, чтоб не против шерстки, — увещеваем: «Духовные ценности… становление личности, трудный возраст…» — передразнила она. — А эти голубчики слушают или в газетах читают все эти прописи — и хохочут… Да не писать о них надо, а за решетку сажать!

— Ай да Катька! — рассмеялся Рудольф, не скрывая восхищения. — Да тебе бы прокурором быть, а ты, дуреха, малых деток в школе учить собираешься…

Катя училась в пединституте на третьем курсе.

— Одной жестокостью тоже не многого достигнешь, — тактично вошел в беседу Николай Васильевич. — Было и такое время, когда не больно нежничали, — однако преступности и преступников, по сравнению с нынешним, было куда больше. Ведь от чрезмерной жестокости наказания человек озлобляется…

— Вас послушать, так надо и всю милицию распустить и тюрьмы отдать под овощехранилища! — не сдавалась Катя, раскрасневшись от возбуждения.

— Ну, зачем же такие крайности? — ответил хозяин дома, не раздражаясь. — Без этого обойтись, увы, пока невозможно. И вместе с тем надо находить какие-то иные пути и средства, чтобы людей делать лучше. Чтобы они становились сердцами чище и добрее. Чтобы уважали друг друга, не старались оттереть плечом, а то и оттолкнуть ближнего…

— Как волка ни корми, он все в лес смотрит!

— А человек, Катюша, не волк. Не волком он на свет рождается. И дом его не в дремучем лесу…

— Все-таки много еще в людях злобы, — не то чтобы пытаясь примирить в споре обе стороны, но просто с грустью вздохнул Максим. — Казалось бы, двадцатый век — век ума, человеческого могущества, век грамотности и культуры, а злобы — нет, не уменьшается.

— Я бы заподозрила тебя в том, что ты просто кокетничаешь своим пессимизмом, если бы не понимала, что это и в самом деле мучит тебя…

— Лично я, Максим, наш двадцатый век не хулю, хотя старики и любят поворчать, — сказал Николай Васильевич. — Дурное в нем, конечно, есть, но зато и хорошего куда больше, чем бывало в другие века. Да, да, больше! Куда ни глянь. Вот, казалось бы, сущий пустяк… — он взял с тарелки крупный золотистый апельсин, сверкающий боками в свете люстры. — Много ли смысла и радости в этой штуке? А радость не в самом апельсине, а в том, что вот он, голубчик, куда забрался — в северные студеные края, где еще сравнительно недавно их никто и за всю жизнь не видывал. Да что там апельсин! Наши северяне и яблок-то не знавали, тем более — зимой. А нынче вон, елки зеленые, всю зиму с фруктами, будто в соседстве с Африкой проживаем. — Николай Васильевич с явным удовольствием проглотил оранжевую дольку. — Но я об этом говорю вовсе не от потребительских восторгов… Двадцатый век — он как бы сблизил континенты, холодные и жаркие края, приблизил друг к другу целые народы, населяющие их. Самолеты, спутники, телевидение… А что? Ведь, не выходя из дому, где только, случается, не побываешь… И смысл я вижу здесь такой: когда сближаются страны и народы, то это неизбежно должно содействовать и сближению отдельных людей, человека с человеком, как же иначе?

Николай Васильевич глянул вопросительно на Максима, будто хотел убедиться, что его слушают, и когда заметил, что молодой человек серьезен и внимателен, продолжил:

— Я, может, образован и меньше вас, но тоже много думаю о времени, о жизни… И знаете, к какому выводу я пришел? В наше время человек обрел новое достоинство, лучше стал понимать свою роль в мире. Уверовал в то, что и его голос будет услышан, что и его мнение будет учтено… притом — повсюду! И правы те люди, которые утверждают, что на это повлияла наша революция, Октябрь. И я горжусь этим!

Максим был немного удивлен пылкой речью Николая Васильевича, так как до сегодняшнего дня не замечал за ним особой охоты поговорить. Но предпочел пойти на мировую.

— Не буду спорить с вами, Николай Васильевич, все это верно. Однако нельзя забывать и о том, что самолеты возят с континента на континент не одни только апельсины — в их грузовых отсеках бывает и другая начинка…

— Знаю. Только нытьем здесь делу не поможешь и людям надежности не прибавишь. А ведь вы все — и ты, Максим, и Катя, и Рудольф, и Светлана моя — вы, уже по своей профессии, как бы обязаны не растравлять души, а просветлять их знанием и правдой…

— Ну, с этим не поспоришь, — быстро согласился Максим, предпочтя, очевидно, на том и закончить диспут.

Когда друзья собрались уходить, Максим задержал руку Светы в своих руках, сказал чуть виновато:

— Извини, что получился не тот разговор. Зашли утешить, поддержать тебя после вчерашнего, а вот опять — заспорили по обыкновению. Да что поделаешь: такие уж мы неугомонные!.. Но впредь я прошу тебя, Светочка, будь, пожалуйста, осторожней: опасайся этих двуногих волков, шастающих ночами по городу. Если припозднишься на работе — позвони, мне ведь только радость проводить тебя…

— Спасибо, Макс.

Уже в постели она подумала с некоторой тревогой: «Что с ним? Он, похоже, начинает терять почву под ногами. Охладел к людям, в глазах — недоверие, печаль. Не надломилось ли в нем что-то?.. Или же он всегда был таким, а я просто не замечала… но почему заметила именно теперь?»

Вспомнилась первая встреча с Максимом.

Тогда она попросилась в командировку к разведчикам нефти. Хотелось собственными глазами увидеть, как из глубоких недр тайги вырывается черная земная кровь. Там, на буровой, и познакомилась с молодым человеком, корреспондентом телерадио, снующим с репортерским магнитофоном на плече.

Сколько интересного и необычного увидела тогда Светлана! При ней перетаскивали с одного места на другое, не разбирая, пятидесятиметровую буровую вышку. И не по гладкой дороге, а по широкой просеке, прорубленной в лесу. Вышка покачивалась при движении, и в эти мгновения от страха у девушки стыла кровь. А Максим шагал рядом невозмутимо…

При них из одной скважины ударил нефтяной фонтан. Буровики черпали ладонями густую и теплую маслянистую жидкость, плескали друг другу в лица, немножко и ей мазнули по щеке…

Вечером они с Максимом долго сидели в жарко натопленном балке. За окном трещал сорокаградусный мороз. Где-то рядом гудела только что укрощенная скважина. А они сидели в сумраке, не зажигая огня, и Максим читал стихи — оказалось, что он знает их великое множество, да и сам пробует сочинять…

Но вполне естественно, что и знакомство с Максимом имело свое продолжение: романтика подобных встреч в суровой тайге обычно связывает людей. Он стал часто бывать у них. Потом обнаружились и общие друзья. Собирались, танцевали, читали стихи, пели… И все чаще Максим задерживал Светину руку в своих руках, а она не спешила высвободить ее.

«…Что же с ним произошло? Сумрачен, вял… А что, если свести его с заводскими парнями, с которыми только что познакомилась и я, сразу ощутив их напористую энергию, молодую целеустремленность. Могут ли они понравиться ему, как понравились мне?.. Но, разумеется, эту встречу надо организовать с умом, чтобы она не была случайной и для этих молодых рабочих — Кима, Гены, — пускай они приходят со своими девушками. Интересно, какие у них подруги? Например, у Кима? Быть может, как раз в эту минуту она гладит его голову, раненную в схватке, где он защищал меня. И говорит какие-то простые, но сердечные слова… Обязательно надо устроить эту встречу, да-да, здесь будет обоюдная польза и несомненный толк».

13

Город вдруг показался опасным и тесным, как западня, — он обступал, захватывал, душил.

Забыв обо всем на свете, Габэ бросился к своему общежитию, задыхаясь на бегу, едва не сбивая с ног прохожих. «Быстрее, быстрее! — торопил он себя. — Взять чемодан, паспорт и — на вокзал. В полночь поезд идет на Москву, уеду на нем… А там подамся в Сибирь. Может, не станут слишком упорно разыскивать — ведь никого не убили, а так, зацепили слегка…»

Но вдруг он остановился, замер, будто конь, наткнувшийся на прясла изгороди. «А что, если милиция уже поджидает меня в общежитии?» И метнулся назад, прочь, дальше, как можно дальше.

Ноги сами несли к вокзалу. Его обогнал автобус, в освещенном салоне сидели и стояли люди, лица их были спокойны и безмятежны, всяк молча думал свою думу. И Габэ до боли в сердце позавидовал этим людям, которым нечего было опасаться. «Может, сесть в автобус?» — подумал парень, но не осмелился.

Когда перебегал дорогу у городского рынка, навстречу попался милиционер в черном дубленом полушубке, перекрещенном ремнями. Душа Габэ сжалась, по спине прокатился холод, ноги сделались будто чужими. «Что же они — уже по всему городу расставили на меня капканы?..» Ему показалось, что блюститель порядка воткнул в него строгий глаз — но нет, не сказав ни слова, прошел мимо.

Вспомнился недавно виденный фильм. Ловили соболя в лесу. Люди и собаки долго преследовали беднягу и, когда круг сузился, обнесли загон тенетами. Соболь не хотел сдаваться добром, прыгал с дерева на дерево, метался по снегу, скаля зубы. Но его поймали…

На следующем перекрестке чуть не сшиб какую-то девицу. Она, едва не упав, заругалась сердито:

— Что ты ломишься, как бульдозер? Дороги не хватает!

Этот голос, сколь ни был он негодующ, ополоснул Габэ теплом, потому что принадлежал он Люде Туисовой.

«Вот кто мне поможет!» — мелькнула первая за этот вечер счастливая мысль.

— Люда! — окликнул Габэ уже отдалившуюся девушку. — Людок! Это я, Гаврюха, Габэ… — Он больше всего боялся, что она не обернется, не остановится, и он останется один на холодных улицах вечернего города. Но Люда остановилась, обернулась, с изумлением уставилась на своего подшефного:

— Ты, что ли? Ну, конечно, ты: всюду одно и то же — мчишься как шальной, людей не замечая…

— Извини, я нечаянно, — ответил Габэ, сдерживая пыхтенье, и голос его удивил девушку: никогда еще подопечный не разговаривал с нею так ласково, мягко.

— Куда это навострил лыжи? — спросила Люда, приблизясь к Габэ. — Опять за вином? Дружки послали? В ресторан?

— Послушай, Люда, я знаю, что ты самая добрая девушка на свете… Так выручи меня!

— А что случилось? — глаза ее расширились от испуга. И не столько оттого, что с этим непутевым Габэ опять что-то приключилось, но и потому, что за это ей могло влететь от комитета комсомола.

— Да вообще-то ничего особенного. — Габэ напряженно придумывал, под каким бы предлогом послать Люду в комнату общежития за своим паспортом. — Знаешь, мне бы надо заглянуть на минуту домой. А там небось меня уже подкарауливают дружки. Опять потащат выпивать, а у меня еще от старого с души воротит… да им разве докажешь? Может, ты зайдешь, Люда? Мне позарез нужен сейчас мой паспорт — принеси, а…

— Для чего тебе ночью-то вдруг паспорт понадобился? Вон, уж скоро десять.

— Нужен, понимаешь, нужен!

— Нет, ты скажи — для чего?

— Людок, не тяни время! Чемодан мой не заперт, а паспорт в левом углу. — Габэ вдруг подумал, что не худо бы захватить с собой и весь чемодан, но решил, что это насторожит девушку. Да и много ли добра в том чемодане?

— Я всегда готова пойти тебе навстречу, а вот ты не слушаешься меня, — укорила Люда.

— Теперь всегда буду слушаться. Только ты давай — побыстрее!

— И чтобы больше никаких прогулов! — настаивала она все строже.

— С этой минуты, Людочка, я стану совсем другим человеком! Беги же, беги — время не ждет…

— А в вечернюю школу поступишь? — Она заметила необычную податливость Габэ и старалась использовать ее максимально.

— Нынче осенью и поступлю! Я уже и учебник один купил, как там его… алгебра, кажись?

— Ну смотри, чтобы завтра не передумал. Иначе я совсем потеряю к тебе уважение… А теперь, мил-дружок, выкладывай начистоту, для чего тебе понадобился паспорт?

Она обрадовалась тому, что нашла наконец способ покорить дерзкого Габэ. Вот небось Беликова, комсорг, удивится! Да еще себе все припишет в заслугу: мол, это я придумала форму шефства — теперь давайте и к другим нарушителям дисциплины прикрепим наших девушек! Прыткая эта Беликова…

— Ну чего ты резину тянешь, Людка! — Габэ нетерпеливо топтался на месте. — Ну, ладно уж, скажу… Понимаешь, я решил совсем уйти из общежития, чтобы подальше от собутыльников. Земляка встретил, а он и предлагает — живи у нас, в новом доме, но переезжай срочно, сейчас же — поможешь с устройством… — плел, запинаясь, Габэ. — Так что завтра я, наверно, и на работу не выйду. Передай бригадиру, что беру отпуск на три дня — за свой счет… — Он старался выиграть запас времени, чтобы не бросились искать сразу и дали возможность удрать подальше. Кстати вдруг вспомнился дядя, проживающий в Молдавии, — вот туда и надо махнуть, проведать, познакомиться наконец с близким родственником… «Точно, махну прямо в Молдавию — тем более что там тепло», — решил Габэ.

Однако ни в комнате общежития, ни даже поблизости никаких дружков Люда не обнаружила.

«Тут что-то не так… — встревожилась девушка. — И Габэ сам какой-то странный, беспокоен, суетлив… паспорт, видите ли, ему понадобился среди ночи!»

В чемодане лежало несколько скомканных грязных рубах и дырявых носков. Неизъяснимая жалость тронула ее сердце: «Что за несчастный парень!.. Неухоженный какой…» Но в уголке чемодана обнаружился катыш свинца. Ее пронзила тревога. Теперь она была почти уверена, что Габэ натворил что-то и собирается скрыться.

«Значит, нашкодил… — испугалась она своей догадки. — Даже домой зайти боится… может, сказать парням из соседней комнаты, чтобы поймали его и приволокли сюда… А вдруг он ни в чем не виноват?.. Что же делать?.. Вот я вынесу ему паспорт — он и сбежит… ну и пускай убегает, отвяжусь хоть, надоело! Ой, что же это я… ведь парень может совсем погибнуть, в тюрьму угодить».

Она сунула паспорт за пазуху, выскочила на улицу. — Ну, принесла? — спросил Габэ, тенью появляясь из-за угла.

— Нет, не принесла. В чемодане паспорта не оказалось. Все вверх дном перевернула, перерыла — нету…

— Как так нету? — он схватил ее за руку. — Давай сейчас же…

— Пусти! — Она с силой разомкнула его пальцы. — Зачем мне обманывать тебя? Хотела бы обмануть — не вышла бы…

— Мне очень нужен паспорт, позарез! — почти умолял, не скрывая отчаянья, Габэ. — Куда же он мог подеваться?

— Ступай поищи сам. Никакие твои дружки там и не маячат — нужен ты им больно…

— И никто не спрашивал обо мне?

— Нет, никто.

— А не врешь?

— Говорю, нет. Если хочешь, пойдем вместе.

— Смотри, обманешь — добра не жди!

Они вошли в комнату Габэ. Парень сразу же бросился к своему чемодану. А Люда тем временем тихонько повернула ключ в двери и положила его себе в карман.

Габэ все-таки услышал — испуганно поднял голову:

— Ты что это?!

Она подошла к сидящему на корточках Габэ, потрепала его волосы, сказала спокойно и ласково:

— Оставь-ка ты свой чемодан, Габэ. Давай хоть раз поговорим по душам. Ну, будто мы с тобою брат и сестра — будто ты мой младший брат…

Оторопевший Габэ сел на кровать, уставился на ее улыбающееся, румяное от постоянной работы на свежем воздухе, скуластенькое лицо — и на этом лице вдруг увидел что-то очень хорошее, чего ни на каком ином лице никогда еще не замечал.

— Габэ, ты никого не убил? — тихо спросила Люда.

Он вскочил испуганно.

— Нет… никого…

— Ну, вот и слава богу, — вздохнула девушка с облегчением.

— Да ты что мелешь?.. С ума сошла? — накинулся было на нее Габэ.

— Да ты сядь, сядь… чего разбушевался? Думаешь, не вижу, что с тобой неладное творится… Не слепая ведь… Всю твою дурость, Габэ, вижу — и удивляюсь. Чего ты мечешься? Что тебе жить мешает? Ты же вон какой взрослый мужик вымахал! Самостоятельный, работаешь, умеешь работать… жил бы себе и жил, как человек… А ты в пьянки да в драки ударился. Кого такое до добра доводило?.. Эдак ведь ты, да еще с нравом твоим буйным, и не заметишь, как в слопец угодишь… Смолоду жизнь свою покалечишь, изломаешь…

Габэ, понурив голову, слушал ее голос, соображая с тоской: «Чего же я тут расселся? Ведь надо спешить… надо бежать… на вокзал…»

Но, странное дело, ему вовсе не хотелось теперь уходить из тепла на темную и стылую улицу. Его охватила дрожь, когда представил себе, что придется, таясь, как волк, бежать неизвестно куда, в неведомые земли, к чужим и незнакомым людям… Но и там жить в постоянном страхе, вздрагивая каждый раз при виде милиционера.

А здесь у него свой теплый угол, есть где приклонить голову, есть работа… и вот глаза девушки смотрят на него с такой теплотой и пониманием… Габэ хочется уткнуться в колени этой девушки и досыта наплакаться, как ребенку…

Он испугался снова: вот сейчас Люда заметит его смятение и тогда возьмет над ним полную власть… Габэ приник лбом к холодной спинке кровати и замер, покусывая губы. А Люда стояла рядом с ним и шершавыми своими ладонями, разъеденными раствором, гладила жесткие, как щетина, коротко остриженные волосы:

— Ох ты, Габэ, Габэ…

14

На повестке дня стоял один вопрос: «О воспитании детей в семье».

Однако на подготовку этого собрания и этого вопроса Софья Степановна Пунегова потратила не один день и не один час. Она провела серьезную предварительную работу. Нашла докладчика из числа сотрудников предпенсионного возраста, о котором было известно, что в его семье выросли и вышли на светлый жизненный путь четверо сыновей и дочерей, — вот и попросила его поделиться опытом воспитания с другими, особенно молодыми родителями.

В школы заранее были направлены активисты для выяснения успеваемости детей сотрудников. То есть дело было поставлено на широкую ногу, как умела проворачивать подобные мероприятия Софья Степановна…

И когда раздался телефонный звонок из редакции «Юность Севера» и молодой женский голос попросил разрешения побывать на этом собрании, Софья Степановна испытала немалое удовольствие и, конечно, пригласила корреспондента со всем радушием и охотой.

Собралось человек восемьдесят. Софья Степановна Пунегова открыла собрание, и ее же выбрали председателем.

Светлана внимательно разглядывала ее, с интересом слушала вступительное слово, думая при этом: «Она, конечно, еще ничего не знает о случившемся… Иначе не была бы столь самоуверенной… и такой приподнято-возбужденной…»

— Дети — наше будущее! — подчеркнула Софья Степановна. — Мы передадим им эстафету в двадцать первый век и должны быть уверены, что эта эстафета окажется в надежных руках, умелых, крепких и чистых…

«Пыла много, речь складна, хотя никаких открытий нет и, по-видимому, не предвидится — все, что она сказала, давным-давно известно любому из присутствующих. Но слушают ее хорошо, внимательно… — думала Светлана. — Важно иное: какое внутреннее побуждение руководит ею? Она действительно хочет, чтобы дети сотрудников были лучше? Или же ей всего-то и нужно гладко провести это собрание, поставить галочку, заслужить одобрение своей кипучей деятельности?» И еще отметила Светлана: «Не слишком ли много в ней самолюбования? Этот назидательный, поучающий тон, эта привычка управлять, решать, вершить… О, господи, — даже испугалась вдруг Светлана, — что же будет, когда она узнает о сыне? И кто ей об этом скажет? Неужели придется — мне…» Она прониклась искренней жалостью к этой женщине, энергичной и, вероятно, по-своему интересной.

Слово для доклада предоставили седовласому экономисту, который сообщил, что старший его сын — ученый, работает в области космических исследований, второй — агрономом совхоза, дочь — учительница, а еще одна учится в медицинском институте…

И лишь одно это перечисление профессий снискало шумные аплодисменты.

А сидящая рядом со Светой худощавая женщина отчего-то вздрогнула скорбно и утерла слезу — может быть, в ее семье все складывалось не столь завидно.

— Трофим Яковлевич, расскажите, пожалуйста, собравшимся, как вам удалось вырастить таких хороших детей! — попросила Софья Степановна.

— Так ведь давно это было — уже и позабылось… — пошутил тот, улыбнувшись растерянно. — Ведь это долгое, очень долгое дело — растить, ставить на ноги, воспитывать… всю жизнь этому надобно отдать… — И, погасив улыбку, продолжил: — Очень трудно выделить какую-то сторону семейного воспитания и сказать о ней — вот это самое главное… Не знаю. Может быть, наша с женой заслуга в том, что мы сумели приохотить детей к книгам — с самого раннего возраста… А может быть, в другом: что не подсказывали главных решений, не навязывали своего мнения, а учили их думать самих — о жизни, о людях — воспитывали в них самостоятельность суждений… Или вот еще что: прививали любовь к природе, не отгораживали от общения с нею… Но самое важное, думаю, вот в чем: нам с женой сызмальства пришлось много трудиться, и, по мере сил, старались мы и детей своих приобщать к труду, сделать их охочими до любой работы… Еще скажу вот о чем: жили мы не в роскоши, скромно жили, непритязательно — и это, я думаю, сыграло решающую роль в воспитании детей… Нет, не хапуг вырастили, не эгоистов, а людей, которые считают своим первейшим долгом служить обществу, нести благо людям…

Трофим Яковлевич сильно волновался, говорил чуть заикаясь, видно, заново переживая всю свою жизнь.

Волнение это передалось залу.

И сердце Светланы тоже всколыхнулось радостным чувством, гордостью за то, что есть такие семьи, такие родители, такие дети — и ведь большинство их, именно они определяют лицо народа… И разве так уж трудно общим усилием большинства устранить, переделать то, что мешает и портит жизнь, что грязным мусором бултыхается в чистом потоке?..

И еще Светлане понравилось, что этот Трофим Яковлевич говорил о воспитании детей, не прибегая к высокопарностям, а подчеркивал самую главную черту этого дела — маету извечного родительского долга, растянутого на многие и многие годы.

Она опять посмотрела на Софью Степановну, лицо ее по-прежнему сияло торжеством по поводу мероприятия, идущего, как было задумано, как по маслу. Но Светлане показалось, что по этому лицу скользнула и тень озабоченности. «Наверное, она сожалеет, что сама не может уделять столько внимания своему сыну из-за этой нескончаемой суеты, поглощенности общественной деятельностью… Но что же будет, когда она узнает? И неужели мне самой придется рассказать ей об этом?»

Эти мысли отвлекли Светлану от речи очередных выступающих, и она очнулась лишь тогда, когда активист месткома начал распекать родителей неуспевающих учеников, а женщина, сидевшая с нею рядом, вскочила и принялась оправдываться.

— Ну что я могу поделать? Ведь хоть убей — за уроки не засадишь… А ведь не скажешь, что лентяйка. По домашним делам трудолюбива: и уборка, и магазины на ней, то и дело спрашивает — что, мол, мама, надо сделать? И все это — лишь бы за книги не садиться…

— Вот-вот, а у нас совсем наоборот, — поднялся высокий мужчина в середине зала. — Наши, как явятся из школы, так и уткнутся носами в книги. А пол вымыть — ремнем не заставишь, мы, говорят, не в уборщицы, не в дворники готовимся.

«Сколько проблем, — подумала Света. — Какая все же это большая и трудная наука — растить детей…»

Светлана еще раз оглядела зал — и вдруг увидела…

Близ окна сидел Пантелеймон Михайлович Кызродев. Он был в штатском, и потому она его не различила сразу среди других… Зачем же он здесь? Вряд ли она могла предположить, что он явился на это собрание специально затем, чтобы высказать и свои суждения по вопросам воспитания подрастающего поколения, нет, конечно… Тогда зачем?

И вдруг Светлана, совсем непроизвольно, ощутила, как у нее немного отлегло от сердца.

Нет-нет, ей не придется брать на себя эту тяжелую миссию — рассказывать Софье Степановне о том, что случилось с ее сыном.

На следующее утро, ровно в девять, требовательно заверещал телефонный звонок. Заведующий отделом Никита Петрович протянул трубку только что возникшей в дверях Светлане:

— Тебя…

— Я слушаю.

— Светлана Николаевна, здравствуйте. Это говорит Пунегова, — послышался в трубке знакомый голос. Но как же он изменился со вчерашнего дня. — Я все уже знаю… — длинные провода, несущие этот голос, нисколько не скрадывали его дрожи и скорби.

— Софья Степановна, я собиралась сама рассказать вам обо всем, но увидела Пантелеймона Михайловича и поняла…

— Да-да. Но что же мне теперь делать, Светлана Николаевна?! Я всю ночь плакала… сердце разрывается на части, никакая работа не идет в руки… Могла ли я хотя бы подумать, что мой Сашик… что он способен…

— Я сочувствую вам, Софья Степановна. Но прошу учесть, что не хочу причинять лишнего зла вашему сыну, а вам — боли…

— Какой позор, какой позор… Сегодня я даже боюсь выходить из своего кабинета. Боюсь смотреть людям в глаза. А теперь еще и вы меня ославите… неужели вы будете писать об этом в газету?

— Но разве дело, Софья Степановна, только в огласке? — она не сумела сдержать возмущения. — Дело прежде всего в случившемся. И еще в том, чтобы постараться вернуть этих юнцов — в том числе вашего сына — на путь праведный. И чтобы этот пример…

— Извините меня, Светлана Николаевна, я понимаю… но от горя я совсем потеряла голову… значит, вы не будете настаивать на судебном разбирательстве?

— Я думаю, что лучшее решение этого дела — общественный суд. Пусть молодежь соберется — например, в клубе механического завода, с участием представителей школ, предприятий, где учатся и работают эти парни, — выслушают их, выскажут свое мнение, обсудят…

— Но разве нельзя избавить Сашика от этого? Он же совсем еще ребенок. Эти бандиты наверняка запугали его, заставили… он теперь так мучается, так страдает… я просто боюсь за него…

— Софья Степановна, неужели вы думаете, что мне самой доставляет удовольствие заниматься этим делом? Или, как теперь говорят, мне больше всех надо?.. Ведь, откровенно говоря, мне проще всего пойти и обычным порядком заявить в милицию… вот, может быть, тогда огласки и впрямь будет меньше — решат, как велит закон… я, конечно, могу понять, что такое израненное материнское сердце. Потому и не сделала этого до сих пор…

Когда она положила трубку, Никита Петрович сказал:

— Послушай, Света, а может, и вправду тебе стоит пойти в милицию? Ведь нельзя без ее участия. Как бы и впрямь не получилось — в обход закона… Ты помнишь, к нам в редакцию приходил полковник? Славный дядька. Вот посоветуйся с ним… Ведь еще и неизвестно, какие подвиги… в кавычках, разумеется… числятся за этой шайкой-лейкой. Ты уверена, что они впервые вышли на такое дело? А вдруг эти ночные волки уже давно рыщут по городу…

— Но ведь они совсем еще мальчишки, Никита Петрович!

— Бывает и так: мал да удал… в кавычках, конечно… Это же групповой разбой… тут будь начеку… Непременно сходи к Михаилу Андреевичу.

15

Геннадий возвратился с работы хмурый. Разделся молча, причесал перед зеркалом волосы, еще влажные после заводского душа, а потом уж спросил у лежащего в кровати Кима:

— Ну как, сегодня никто с покаянными речами не являлся?

Ким заметил, что хотя друг и шутит, но сам чем-то удручен.

— Что случилось, Гена?

В Генкиной душе и впрямь кипела, не находя выхода, злость. И сейчас, после этого вопроса, уже не могла не выплеснуться:

— Этот наш Кузов слишком много стал себе позволять… Задрал нос так, что дождь прямо в ноздри льет!

— А что случилось? — засмеялся Ким. Кузовом рабочие цеха, для краткости, прозвали мастера Кузовкина.

— Представляешь, иду сейчас с завода, встречаю Васю Куликова, а он жалуется: мол, Кузов не велел фельдшеру мне бюллетень выдавать. Вася руку сильно поранил в цехе, пошел в санчасть, а там фельдшер юлит: «Может, обойдешься без больничного? Кузовкин, мастер твой, обещал перевести на другую работу — полегче…» Соображаешь, что к чему? Ведь если Куликову дадут бюллетень — в цехе случай производственного травматизма. И, значит, мастер лишается премии! Фельдшер тоже…

— А если у человека случится заражение? — возмутился Ким.

— В том-то и дело! Я и говорю — зарвался этот Кузов! А ведь когда пришел после института молодым инженером, совсем другим был: и вежлив, и чуток, и к рабочим с уважением…

— Теперь за деньгой погнался. Женился, расходы возросли, жена небось требует то да сё…

— Но ведь нельзя же здоровьем человека рисковать ради премиальных! — не мог успокоиться Генка. — Вот я завтра же, на разнарядке, все ему выскажу напрямик! А не подействует — пойду в партком.

— У него теперь и на меня зуб: тоже ведь бюллетень требуется…

— Мы за тебя всей бригадой отработали, — сказал Гена. И спохватился, вспомнив разговор с Кузовкиным о нем. Мастер сказал Геннадию Игнатову: мол, если поднатужитесь и без Коткова дадите полную выработку, можно будет бюллетень не выписывать, а включить его фамилию в наряд, как работавшего… а то, дескать, бюллетень могут еще и не дать — начнут допытываться, как да что, ушибся ведь не на заводе, не производственная травма, может, подрался по пьянке, тогда — прогул… Генке сперва показалось, что Кузов печется о Киме, проявляет чуткость к человеку, а теперь понял подоплеку этой заботы: не о человеке она, а о премиальных рублях…

— Нда-а, — вздохнул Геннадий. — Прямо на глазах людская совесть протухает, как непросоленная рыба… Неужели из-за женитьбы, из-за жены? Ну, если так, то мы с тобой, Кимка, давай поостережемся жениться, а?

— Идет! — засмеялся Ким. — Да здравствует пролетарий-холостяк! Ему терять нечего, даже собственных семейных уз…

— А то женишься и тоже — голову под крылышко, тоже начнешь кланяться и гнуться там, где надо стоять прямо, как штык! — убежденно заявил Гена и, подумав, добавил: — Нет, я сейчас же побегу, разыщу этого Кузова…

— Почему непременно сейчас? Можно и завтра…

— Нет, завтра пыл поостынет, а нынче еще разогрет мотор — будет ходче на оборотах!

Снова оставшись один, Ким долго и тепло думал о друге. Теперь он с особой остротой понял, как щедра была к нему судьба, когда по приезде в город столкнула именно с этим рабочим парнем. А ведь могла подсунуть в дружки и рвачей вроде Кузова, и пьянчуг да хулиганов вроде этих юнцов, что угостили его свинчаткой…

Как различно живут люди в одних и тех же условиях, как различно действуют при одних и тех же обстоятельствах.

Ким припомнил рассказы Гены Игнатова о его детстве.

Родился Гена в деревне на берегу Вычегды, в большой семье — был седьмым, да еще после него две девочки на белый свет попросились. Отец работал в колхозной кузнице, да и поныне, как говорит Генка, не уступил своего поста у наковальни.

Мальчишки, мелюзга из их семьи, едва вставши на ноги, постоянно толклись в кузнице: то раздували мехи — покачивали, сопя, — то маленькими молоточками ковали гвозди и зубья для бороны. С детских ногтей, конечно, не сходили синие отметины, и кожа частенько бывала в волдырях ожогов, но радость приобщения к труду была выше боли… Отец всячески поощрял ребячье усердие. Сам он, по словам Генки, был трудолюбив и искусен в своем ремесле. Мальчики сызмальства примечали, что люди на селе уважают отца, и каждое слово похвалы такого родителя было для них великой наградой.

Никто из братьев не изменил детскому увлечению, все избрали для себя достойные мужские профессии: двое, как и отец, пошли в кузнецы, двое стали трактористами, один шофер, а Гена с еще одним братаном слесарят. И все работают знатно, четверо уже носят на лацканах ордена и медали, в их числе Генка — с «Трудовой Славой», пока третьей степени.

И во всем остальном передовой парень.

Чья моторная лодка вихрем, обгоняя всех, носится по Вычегде от ледохода до ледостава? Конечно же, Генкина. Это они с Кимом всю зиму совершенствовали моторку. Рулевое управление вынесли в нос, снабдили штурвальным колесом, регулятором подачи газа. После такой реконструкции куда приятней летать по рекам — грохот мотора не лезет в уши, остается за кормой, и меньше опасности напороться на топляк…

Умный парень, ничего не скажешь, на все его хватает.

Иногда Киму кажется, что Генке известен некий секрет — что он с самого детства знает не только плоть, но и душу всякого железа.

Большие дизели, которые собирала бригада Гены Игнатова, шли на вооружение лесной промышленности не только Коми республики, но и других таежных хозяйств, вплоть до Сибири. Его бригада одной из первых начала выдавать продукцию такого качества, что не было ни одного случая рекламации, — и вскоре завод получил право ставить на свои дизели заветный пятиугольный знак.

Поначалу не всем Генкина дотошность пришлась по нраву, — были и в бригаде разговорчики: мы, мол, чистим, лакируем, а другие тяп-ляп работают, однако денежки одинаково идут…

— Да такие деньги жгли бы мне руку, как несмазанный поршень! — отвечал Геннадий ворчунам. — А кому не нравится — вали из бригады…

Но пока не было случая, чтобы кто-нибудь покинул бригаду Игнатова.

На работу самого бригадира любо-дорого было смотреть. Его некрупные, но ловкие руки, казалось, сливались с инструментами, деталями. Когда он выполнял наиболее тонкую работу — скажем, регулировал клапаны, — пальцы прикасались к металлу нежно, они будто беседовали с крошечными деталями, советовали, как им приместиться поудачней.

Гена Игнатов хорошо знал все типы дизелей. Мог сказать безошибочно и не заглядывая в справочники, у какой машины сколько цилиндров, сколько лошадиных сил. Мог любой двигатель разобрать и собрать, первым замечал малейшую неисправность. Он был влюблен в добротную технику, чтил дизельные моторы за то, что мощны, не капризны, не привередливы в выборе горючего — могут лопать не бензин, а солярку…

Пожалуй, и Генке пошла не во вред встреча и дружба с Кимом: он стал больше читать, приохотился к книгам, начал собирать новинки из серии «Жизнь замечательных людей». А Ким, живя и работая бок о бок с Геной Игнатовым, заметно менялся в характере: делался сдержанней, терпеливей в работе, хотя некоторая необузданность и вспыльчивость нрава порой еще давали себя знать.

Увлечения их тоже были различны. Геннадий мог день-деньской сидеть с удочкой, поглядывая на поплавок. А Киму — только бы шастать по лесу с ружьем. Но и тут они многое переняли друг у друга: вместе покачивались в лодке на бездонных омутах верховьев Вычегды, из одного котелка хлебали пахнущую дымком уху и вместе спали у таежной нодьи в ожидании поры тетеревиного токованья…

Вот здесь-то, на рыбалке, прошлым летом и осенила их одна изобретательская идея.

Они уже были в пути — лодка стрелой летела по плесам, — а неотвязные думы преследовали их. Месяц был на исходе, но план завода по выпуску двигателей находился под угрозой: не хватало деталей для поршневых систем дизельных блоков. Даже прохладный встречный ветер не мог развеять Генкиной угрюмости…

Их ночлег был в устье речки Таш. Когда, покончив с ухой, лежали у костра и глядели на спокойную гладь реки, сам собой возник такой разговор.

— Река, видишь, течет себе и течет — не изнашивается небось, как наши поршни, — сказал Геннадий.

— Сама вода, конечно, не изнашивается, зато берега разрушаются…

— Берега, положим, можно укрепить, чтобы их меньше грызло. А вот как быть с поршнями?

— Точно так же! — оживился Ким. — Почему коленчатые валы мы реставрируем, а поршни — нет?

— Ну, сравнил…

— А что, разве это невозможно? — Ким все более загорался блеснувшей идеей. — Сейчас все устаревшие поршни обычно идут в железный лом. Но ведь когда-то туда же выбрасывали и валы… Что, если попробовать?

— Едва ли на это пойдет дирекция. Поставишь такие поршни, а дизель и разлетится в работе. Что тогда?

— Надо сперва подтвердить расчетами, что не разлетится. Убедить дирекцию цифрами.

— Ну и ну, Кимка! А ведь это, действительно, гениальная идея… Неужели вправду можно будет продлить век поршням? Тогда бы… Пожалуй, подсчитать все экономические и производственные выгоды от такого рацпредложения даже трудней, чем сделать самим расчеты по поршням!

Но и по поршням они долго бились над расчетами. Не хватало знаний по сопротивлению материалов, и они обратились за помощью к мастеру Кузовкину. Молодой инженер поначалу недоверчиво отнесся к их идее, но, вникнув, загорелся сам: хорошая придумка!

Сообща они в короткий срок обосновали идею нужными расчетами, в порядке эксперимента обновили несколько поршней и тщательно испытали их. Дирекция завода приняла решение: новшество принять и широко внедрить в производство. Трем авторам объявить благодарность и выдать денежную премию.

Когда дизели, собранные на обновленных поршнях, ушли с завода, их взяли под особый контроль. Но рекламаций не было: двигатели работали отлично, не вызывали нареканий.

Имена молодых рационализаторов сделались известными на заводе.

И эта сообща заслуженная слава еще больше укрепила дружбу Геннадия Игнатова и Кима Коткова.

16

— Бедненький мой, все еще больно?

Маро — маленькая, как котенок, и такая же мягкая, ласковая — оглаживала ладонью перебинтованную грудь Валерия, развалившегося на ее диване.

— Больно. Вот сколько уж дней прошло, а все ноет…

Голос Валерия был жалобен и тих, что случалось до вольно редко, и это вызывало особое сочувствие Маро.

— Ох, и что вы за народ, молодые парни, если так увечите друг друга?

Маро жила на квартире у Зины, они работали в одной парикмахерской, но в разных сменах. Были они еще и землячками, односельчанками.

Юная Маро приехала учиться в город, мечтая поступить в медицинское училище, но экзамены завалила и собралась было возвращаться домой, однако Зина вразумила ее: брось дурить, не вернешься же копаться в навозе… радуйся, что вырвалась. Давай-ка теперь устраивайся в нашу парикмахерскую, походишь некоторое время в ученицах, а потом и сама станешь мастером. Парикмахер — нужная профессия, не будь нас, люди давно бы обратно в обезьян превратились!.. Лучше бы, конечно, в дамские мастера — там деньжонок побольше кладут в кармашек, — но есть смысл и в том, чтобы мужчинам приводить головы в порядок: самую шикарную приберешь к своим рукам… Деревенская девушка не смогла устоять перед такими доводами и соблазнилась.

Теперь Маро сама уже мастер. И ее рукам доверяются не только школьники с вороньими гнездами на головах, но и всякие пижоны, постреливающие в нее, во время стрижки, глазами.

Живя вместе с Зиной, она многому научилась, многое переняла от нее. В первую очередь — науку самой быть красивой. Отрезала льняную косу и выкрасилась — сделалась рыженькой. Научилась густо чернить ресницы и затенять веки, пунцово красить губы. Перестала смущаться и жеманиться, когда предлагали стопку водки либо стакан вина, и вот — захороводилась с парнем. Да кавалер-то еще подвернулся завидный! Сам хорош, и родители — люди с положеньем да с достатком. Войти бы в такую семью — это ли не честь? Валерка, правда, грубоват, отцовской породы, зато мать, Павла Васильевна, простовата и ласкова — сама от деревни отлепилась и к городу не приросла — и к ней, Маро, благоволит.

…С противоположной стены комнаты, из резной рамки, весело улыбаясь, глядит молоденький сержант в фуражке с высокой тульей и со множеством значков на груди.

Валерий под этим взглядом ощущает некоторую неловкость, беспокойство и наконец злость — ведь он-то перед ним ни в чем не виноват! «Улыбайся, улыбайся! — думает он про себя. — Посмотрим, как заулыбаешься, когда вернешься домой и узнаешь, что тут без тебя Зинуля вытворяла…»

Дочь Зины находилась в недельных яслях.

Впрочем, Валерию на все это, в конце концов, наплевать. У него своих забот предостаточно. Еще неизвестно, каков будет прок от отцовских переговоров с девицей из «молодежки» — он что-то хмуро помалкивает. Больше надежд на мамашу Сашика: она кого угодно ублажит и успокоит. А вдруг не сумеет? Во всяком случае, пока до автошколы, где учился Валерий, никакие слухи не просочились, никакие «телеги» не дошли… А что, если и Маро призвать в помощницы?

Пальцы Валерия тонут в мягкой волне девичьих волос.

— С каждым днем я все больше люблю тебя, Валерик, — счастливо шепчет Маро.

— Правда? Значит, ты бы не хотела, чтобы меня упрятали в тюрягу?

— Ой, да что ты меня пугаешь?

— В таком случае, помоги мне маленько. Считай, что наша любовь и наше будущее счастье теперь в твоих руках!

— А что я могу сделать?

— Ну, например, сказать тому рабочему парню несколько слов: мол, подслушала разговоры Валеркиных дружков — а их у него много! — и боюсь, что если ты не отступишься, они устроят тебе «темную»…

— Ой, Валера, не пойдете же вы на такое!

Маро отпрянула от него: серые, густо обведенные тушью глаза округлились в испуге.

— Да я и не собираюсь! Просто надо напугать этого малого, чтобы не наломал дров. Пока не поздно.

— А может, я с ним иначе поговорю? Ласково, душевно. Скажу, Валера мой так переживает! Простите его на первый-то раз!.. И простит: ведь сердце у него не каменное!

— Как бы еще больше не осмелел, поняв, где слабинка, — хмуро пробормотал Валерий.

— Нет, Валер, поверь! Я ему такими словами скажу, такими словами… лед и тот растает!

На ее глаза навернулись слезы.

На следующий день Маро караулила у заводских ворот.

Когда рабочий люд повалил гурьбой из проходной, она справилась у отделившегося от толпы паренька: который тут Ким Котков? Тот оглянулся, показал. Но подойти сразу не осмелилась. Тихо плелась за ним до самого общежития.

«И зачем наши парни затеяли драку с такими верзилами? Разве их запугаешь?..» — подумала девушка.

Она потопталась у общежития и собралась уж было восвояси, как вдруг увидела Кима, который вышел из подъезда с портфелем в руке и отдалялся, набирая шаг, — видно, снова спешил по своим неотложным делам, наверное, в школу.

Маро бросилась следом за парнем, обогнала его, резко обернулась и, поскользнувшись на наледи, вдруг шлепнулась на тротуар.

— Не уверен — не обгоняй! — пошутил Ким, помогая ей подняться на ноги.

— Ой, спасибо!.. — сказала Маро, убирая растрепавшиеся волосы под вязаную шапочку. — Здесь так скользко, а песком не посыпали…

— Не ушиблись? — сочувственно справился он.

— Колено немножко… ничего, пройдет.

— Обопритесь на мою руку, я провожу вас, — предложил Ким.

— Ладно, до автобуса, — не стала она ломаться. — Меня зовут Маро.

— А меня — Ким.

— Вы на заводе работаете?

— Совершенно верно, на механическом.

— Постойте, а ведь я слышала про какого-то Кима с этого завода! От своего двоюродного брата…

— Вот как! А он кто, ваш двоюродный?

— Валерий Кызродев… знаете такого? — Маро и не заметила, как назвала имя Валерия и даже фамилию, позабыв о строжайшем запрете.

— Есть такой. Лично известен, — Ким недоверчиво глянул сверху вниз на модно одетую девушку. — Ну и как обо мне отзывается ваш братец?

— Если бы вы знали, что с ним сейчас происходит! Совсем похудел от горя, нос один на лице остался… Он что, подрался с вами?

— Было дело…

— Наверно, пьяный был… хотя он к вину нечасто прикладывается. И вообще он хороший парень! Мухи не обидит, не то что… он очень мне дорог… и всей нашей семье конечно…

Ким заметил, как вспыхнуло нежностью лицо девушки, и окончательно уверился в своей догадке насчет степени их родства.

— Итак, вас ко мне подослал Валерий Кызродев? — спросил напрямик.

— Да что вы?! — испугалась Маро. — Нет. Я просто от подружки иду. Мы с ней когда-то вместе в медучилище поступали, но она сдала экзамены, а я завалила… Теперь я в парикмахерской работаю. Приходите, постригу! Я уже мастер…

— Спасибо, наведаюсь как-нибудь, — ответил Ким, проникаясь сочувствием к этой бесхитростной девушке.

— Да-да, приходите! — обрадовалась Маро. — Волосы, вижу, у вас хорошие, такую славную стрижечку сделаем… А Валерка мой очень убивается! Он что, опасное натворил?

— Да как бы вам сказать… — Ким не решился на точное определение.

— А вы поверьте мне: он парень неплохой! Может, простите?.. У него же еще молоко на губах не обсохло… находит иногда блажь и дурость…

— И я не злодей, Маро. Постараемся, чтобы вашего братца и его приятелей наказали не слишком строго.

Когда Маро садилась в автобус, личико ее сияло радостью выполненного долга.

«Вот и разберись в этих сложностях жизни! — думал Ким, продолжая свой путь. — Человек совершает грязный поступок, такой, что впору бы от него отшатнуться с омерзением, — но кто-то его любит чисто и преданно, сокрушается душой из-за него. Да и сам он, наверное, умеет найти в себе и доброту, и ласковое слово… Нет, не соскучишься в этой жизни!»

17

Она испытала некоторый трепет, входя в это монументальное, подпираемое массивными колоннами здание. Светлане еще не случалось бывать в управлении милиции. К тому же она направлялась на прием не к какому-нибудь должностному лицу среднего звена, а к самому полковнику.

И, поднимаясь по ступенькам, вдруг засомневалась, стоит ли подобным малозначительным делом досаждать человеку столь высокого положения. Не повернуть ли обратно? А потом позвонить ему по телефону, извиниться и сказать, что редактор неожиданно послал на другое срочное задание… «Нет, долгая дума — лишняя скорбь», — отмела она свои сомнения.

Сквозь тамбур двойных дверей она перешла из приемной в просторный кабинет с высокими окнами. Уже поднаторевшим журналистским взглядом разом охватила и осанистую мебель светлого дерева, и кожаные кресла с высокими спинками, и сейф в углу, и портрет Дзержинского на стене.

Полковник сидел за своим столом и басовитым, раскатистым голосом говорил с кем-то по телефону. Свободной рукой он пригласил Свету садиться поближе, а сам продолжал — в трубку:

— …это настоящий героизм, и нужно, чтобы героев нашей милиции знали все, по именам и в лицо, — знали взрослые и дети. Чтобы люди гордились ими, как гордятся героями ратных сражений. Ведь человек рискует самым дорогим — своей жизнью! — во имя спокойного труда и жизни других людей… Да, именно так.

Он положил трубку на рычаг, досказал Светлане:

— Это дикость, что иногда у нас еще смотрят на милицию как на пугало. Милиционеров готовы уподобить старорежимным городовым… А ведь наши работники, право же, другого отношения стоят — ведь они в вечном бою. Прикиньте: легко ли взять бандита, вооруженного ножом, обрезом, а то и настоящим пистолетом, добытым — опять же — у убитого милиционера?..

Полковник был человеком лет пятидесяти, крепкого сложения: на мощной шее надежно сидела крупная голова, лицо широконосое с тяжелым подбородком — не слишком красивое, но кажущееся привлекательным от того, что выражает мужскую силу.

— Я слушаю вас, Светлана Николаевна, — сказал он, не спеша разглядев редакционное удостоверение.

После звонка Светланы Туробовой полковник заранее прикидывал: какая нужда заставила ее проситься на прием к нему? Что-нибудь личное? Нет, когда личное — голос бывает другой: возмущенный, либо искательный, либо глухой от подавленного отчаянья… а здесь — сама молодая энергия и напористость. Нет, не личное. Так что же?

Светлана торопливо излагала причину, приведшую ее сюда.

И едва сказала о нападении на нее юнцов, как лицо полковника нахмурилось. Она заметила это, и в мыслях снова мелькнуло сожаление по поводу своего визита. Однако полковник просто подосадовал на себя за то, что не отгадал: тут было личное, но что стоит за ним?

Девушка рассказывала уже о своем намерении писать статью и о том, что молодежь завода считает целесообразным сделать это происшествие предметом общественного разбирательства.

— Что ж, это интересно, Светлана Николаевна! И статья может быть интересной, и такой суд может привлечь к себе внимание — и уже тем принести большую пользу…

— Правда? А я, признаться, здорово трусила, идя сюда.

— Ну вот, оказывается, даже на газетчиков мы иногда наводим страх? — Он помолчал, барабаня пальцами по гладкой столешнице, посмотрел на девушку внимательно: — Вы, Светлана Николаевна, наверно, сами еще не понимаете, какое важное дело затеяли. И хорошо, что оно по-настоящему волнует вас. Только ведь и хлопот будет немало? — сказал, то ли спрашивая, то ли предостерегая.

— Мне кажется, что суть не в наказании… то есть не столько в наказании, сколько в представившейся возможности разобраться: что порождает преступность среди подростков, которых принято называть «трудными»? Вообще — преступность в среде молодежи, вполне обеспеченной материально, сытой, образованной, благополучной с виду, а вот… что питает эту среду? — вздохнула Светлана. — Вот и вам, вижу, небезразлична эта проблема.

— Хорошо сделали, что пришли, Светлана Николаевна. Мы действительно заинтересованы и постараемся помочь вам и вашим товарищам. Но хотелось бы еще раз убедиться в прочности вашего решения: вы действительно уверены в том, что общественный суд поможет этим типам встать на путь истинный? Не надо ли пожестче?..

— Товарищ полковник, я не вправе утверждать, что знаю этих ребят достаточно. К тому же они, наверное, очень разные, — покачала головой Света. — Но все же думаю, что эти люди не потеряны для общества.

— Значит, верите, что они сохранили здоровое нутро, не прогнили насквозь? Вот и правильно, что верите, Светлана Николаевна. И мне хочется верить… Милиция отнюдь не заинтересована в том, чтобы лишь карать оступившихся. К тому же нам хорошо известно, что колония — не лучшее место для обретения добродетелей, — увы, это так… Наша задача и забота — профилактика. Но, разумеется, нам не дано право оставлять уже совершенные преступления нераскрытыми, безнаказанными. Тут противоречия нет, скорей — диалектическое единство… Почаще бы к нам вот так заворачивали журналисты и писатели, побольше бы писали об этом — и сколько доброго мы могли бы сделать сообща, скольких людей уберегли бы от кривой и опасной дорожки!

Полковник помолчал немного, переводя дыхание.

— Да, мы вам поможем, Светлана Николаевна. Поможем всячески. И, для начала, в помощь вам я определю одного из лучших сотрудников управления милиции…

— А есть ли в этом необходимость? — растерялась девушка.

— Да, есть. Ведь преступление все-таки совершено! И довольно тяжкое преступление… Мы должны знать все о виновных. А вдруг они вовсе не таковы, как вы себе представляете? А вдруг они еще что-нибудь совершат — похлеще?.. Не беспокойтесь, наш работник — его фамилия Петухов, капитан Петухов — достаточно умный и тактичный человек, ваши «подопечные» ничего не заподозрят. А он в короткий срок проведет необходимое служебное расследование.

Светлана не была готова к такому повороту беседы, не ожидала, что все так обернется. Подумала смятенно: «Может, быть, тогда надо было сказать, что один из провинившихся парней — сын работника милиции? Ведь все равно через день или два или даже сегодня это будет известно…»

Но она заколебалась, боясь непредвиденной нотой — и уже в самом конце — испортить хороший разговор.

Когда она уже вставала с места, полковник, поигрывая снятыми с переносицы очками, вдруг спросил:

— Светлана Николаевна, а этот рабочий парень, который вступился за вас, — наверное, он человек отважный? Не раздумывая, бросился на выручку… И наверное, сильный?

— Да, сильный. Боксером был.

— Еще молодой?

— Не знаю, сколько ему лет… но он говорил, что года два-три назад вернулся из армии.

— Гм… А как с образованием?

— Десятый класс в вечерней школе закончит в этом году. Производит впечатление культурного и начитанного человека.

— А как вы думаете, он не пошел бы работать к нам? — спросил полковник. — Я имею в виду милицию.

— Не знаю, — почему-то засмеялась Света.

— А я не шучу, — сказал он. — Нам очень нужны отважные люди. Думающие, конечно, люди, но и смелые… Работа у нас опасная, подчас геройская. Вы слышали, когда вошли, мой разговор по телефону — знаю, у газетчиков ухо востро. И глаз зорок: вероятно, вы видели в вестибюле нашего управления стенд с фотографиями?

Света кивнула.

— Это — наши герои. И некоторые из них погибли в борьбе с опасными преступниками… — Полковник умолк, опять нахмурился. — Но скрывать не стану: есть у нас в милиции и такие кадры, от которых надо бы избавляться. Люди низкой культуры, которые не прочь и воспользоваться в корыстных целях данной им властью… Вот почему нас интересует молодое и надежное пополнение.

— Я поняла. Но вряд ли Ким Котков — так его зовут — захочет уйти с завода.

В сквере перед зданием управления милиции оседал, подтаивая, снег. И казалось, что ветви берез, отягощенные несметным числом птичьих гнезд, уже расправляются в предчувствии весны.

18

В иные дни ей казалось, что тема уже перебродила в душе, что все обдумано и понято, что, наконец, пришла пора сесть к письменному столу, покусать кончик шариковой ручки, как всегда бывало с нею перед тем, как уверенно и быстро разогнать на бумаге первую строку, — и статья пойдет страница за страницей, будто бы сама собой…

Но вдруг одолевала неуверенность, робость: а достаточно ли она знает людей, о которых собирается писать, возвышая одних, обличая других и поучая на их примере всех остальных — тех, что будут читать ее статью?

Понять человека… Ведь порой и зачастую самого себя и то не можешь понять до конца! Каждый человек — это совершенно особый, замкнутый и вместе с тем беспредельный мир… Что ж, тогда, может быть, и вообще незачем браться за такое дело, ведь никто не неволит? Пускай писатели разбираются в бездонных сложностях психологии, а она — всего лишь журналистка, репортер, рецензент: «Состоялась премьера… открылась выставка…»

Нет, просто надо было повременить, своими глазами увидеть дальнейший ход событий, а главное, еще и еще раз встретиться с героями будущей статьи.

Узнала, что нынче вечером бригада Геннадия Игнатова во главе с ним самим будет патрулировать по городу в составе народной дружины. Напросилась пойти с ними. Это был верный предлог провести несколько часов вместе с рабочими парнями, прислушаться к их разговорам, понять их мысли. К тому же представлялся случай увидеть, как и чем живет вечерний город.

Сбор был назначен в парке. Пришли Ким, Гена, еще двое из их бригады — белобрысый Леша и смуглый Анатолий, верзила, даже повыше Кима. Ну, и Светлана Туробова — сбоку-припеку. Объектом их дежурства был район железнодорожного вокзала и прилегающих к нему улиц.

Воздух, чуть смягчившийся от дневного солнца, теперь делался ощутимо хрустким, стыл. Кашица снега под ногами затвердела, стала скользкой. Сосульки уже не срывались со звоном с крыш. Разбежавшиеся было по склонам улиц ручейки исчезли, будто кто-то загнал их на ночь, как овец.

Постепенно затих, угомонился и город. По улицам все реже проносились автомашины, поредели потоки пешеходов.

Люди, как пчелы, забрались в свои кирпичные и бетонные ульи — каждый в свою ячейку. И в каждой ячейке, конечно же, началась своя, непохожая на другие, либо, наоборот, совершенно схожая жизнь: хотя всяк коротал вечер по-своему, по-своему избавлялся от дневной усталости, не стесняясь чужих глаз и становясь самим собой, — но ведь и способы этого отдыха были наперечет. Одни, поужинав плотно, на весь долгий вечер устраивались перед телевизором; другие уединялись со стопкой книг; а третьи продолжали застолье — уже с другими стопками, их зычные голоса, спорящие, поющие, грохот сдвигаемых стульев легко проникали через звучные бетонные стены квартир в другие похожие ячейки и отсеки…

Еще Светлана, шагая по городу, заметила, что людской поток на улице не только поредел, но вроде бы помолодел. И в этом не было ничего предосудительного, потому что испокон веков так водилось: и деревня, и город по вечерам — во владении молодых. Тем более в предвестии весны, когда воздух начинает пьянить душу, волновать кровь, возбуждает понятные и непонятные желания.

Над крышами, в темно-синем небе, повис молодой серп луны и мерцала золотом Венера — они были так близки друг к другу, будто намеренно отдалились от прочих звезд, чтобы посекретничать наедине.

Залюбовавшись небом, Светлана чуть отстала от группы дружинников, шла с запрокинутой головой — и вдруг почувствовала резкий толчок в плечо, едва не упала.

Два парня — один с гитарой, висевшей на шнуре поперек груди, — как ни в чем не бывало проследовали мимо.

— Эй, вы, трубадуры, нельзя ли поосторожней? — крикнула им вслед.

Ким, обернувшись, в несколько прыжков настиг парней, схватил за ворот того, что был при гитаре:

— Погоди-ка… Ты зачем толкнул девушку? Или, если желаешь, я поставлю вопрос иначе: зачем тебе гитара? Известно ли тебе, что юноши с гитарами еще сотни лет назад распевали под окнами девушек серенады?.. А ты их берешь на таран?

— Я не нарочно…

— В таком случае принеси извинения, — настаивал Ким.

— За что же извиняться, если я ее просто не заметил? — разыгрывал дурачка парень.

— Присмотрись теперь. А мы присмотримся к тебе… Твоя как фамилия? — подоспел Геннадий.

— Ну, Кулаков…

— Работаешь или учишься?

— Учусь, в ГПТУ.

— Ты хоть сам понимаешь, что это невежливо, хуже того, мерзко — толкать девушек? — допытывался Ким. — Эдакому здоровенному лбу… Что, у вас в профтехучилище вы своих девчат тоже с ног сбиваете?

— Да наши девчата сами хоть кого сшибут, — объяснил паренек, моргая. — Извините, пожалуйста…

— Ладно, топайте дальше. Учитесь хорошим манерам и девчат своих тоже учите, — сказал Ким, отпуская гитариста.

Они удалились поспешно.

— Почему у современных молодых людей отсутствует благоговение перед женщиной? — Светлана проводила их невеселым взглядом. — Неужели и впрямь сами мы, женщины, виноваты — огрубели, омужичились?

— Не все одинаковы, — сказал Гена Игнатов после паузы. — Иной парень от благоговения перед девушкой и глаз на нее поднять не смеет, не то что руку…

— А эти — просто щенята, несмышленыши, — сказал Ким. — Почувствовали в себе вдруг мужицкую силу и — все перед ними расступись…

— Но ведь таких много! — вздохнула Света.

— Много. И по вечерам их ни в библиотеке, ни в спортзале не встретишь, нет… Шныряют возле магазинов, толкутся в темных подъездах. Да и наш брат, постарше, еще частенько дурью мается… — добавил Ким. — Привычка не рукавичка — не повесишь на спичку… Прошлым летом мы с одним товарищем были в Москве. Достали билеты в Большой театр. Кругом сверкает позолота, люстры горят, дух захватывает от великолепия. На сцене — «Лебединое озеро», тоже чудо из чудес. Но все это не помешало нам в антрактах бросаться со всех ног в буфет и надуваться там пивом — так, что все последующее представление видели как бы в тумане, словно угоревшие мухи…

Светлана с удивлением слушала это внезапное откровение: «Как изобличительно и как зло — будто не о себе… Нет, наверное, самое большое наше достижение в том, что молодежь научилась оценивать здраво и по достоинству все вокруг, в том числе — самое себя!»

И все же ей почему-то хотелось особо выделить Кима среди других, уловить его непохожесть, убедиться в незаурядности его характера и личности. Но почему же именно Кима? Уж не потому ли, что он заранее и так ладно «вписался» в задуманную статью?..

Улица круто поднималась вверх. И там, на взгорье, где была самая высокая отметка городского рельефа, дружинники остановились, расхватали сигареты из одной пачки и, закурив, обернулись, глядя на раскинувшуюся внизу сверкающую россыпь огней.

Как разросся их северный город — из края в край. Слева будто зависли в небе гроздья ярко-красных огней телевизионной вышки. Справа разноцветные огни скользили по земле и тоже взмывали в небеса — там был аэродром. От рева взлетающих реактивных лайнеров, казалось, сотрясался весь город…

Когда в тридцатые годы здесь закладывали аэродром, никто не мог предположить, что город через несколько десятилетий настолько раздастся вширь, что аэропорт окажется чуть ли не в центре. Но именно так случилось. И громадные стальные махины взлетали и садились будто бы прямо на городском проспекте.

— Говорят, что вот это здание филиала Академии наук раньше тоже стояло на окраине… — сказал Ким, нарушив раздумчивое молчание друзей. — А теперь и вокруг него образовался целый город. Интересно бы там побывать, потолковать с учеными — чем они сейчас занимаются? Ведь в республике, кроме угля и нефти, найдены и другие богатства…

— Значит, ты решил, Ким, сразу податься в академию? — шутливым тоном перебила его Светлана. — А может быть, сначала все-таки туда?.. — Она протянула руку в пестрой варежке к другому островку ярких огней.

— Университет? — откликнулся, поняв, Ким. — Ну, этот вопрос еще надо обмозговать. Не всех прельщает именно университетское образование — я бы предпочел политехнический институт…

— Да-а, университет… а помнишь, Толик, как мы с тобой когда-то на этом месте, где теперь университет, грибы собирали? — спросил Гена Игнатов.

— Грибы-то, правда, здесь неважнецкие росли — больше маслята да свинушки, — откликнулся Анатолий, — а вот картошка тут на огородах водилась знатная… разок я ковырнул для пробы — и целый мешок пришлось на горбу тащить!

Все расхохотались дружно.

— Говорят, что в этом районе теперь проживает большая часть населения города, — сказал Лешка. — Особенно много молодых семей.

— Стало быть, вскоре и ты будешь жить здесь?

— С чего ты взял?

— Так ведь жениться собрался?

— А-а…

— Вот женишься, а потом к тебе и зайти не посмей…

— Ну, что вы, ребята!

— А что, обыкновенное дело. Раиса твоя возьмет под каблук — и прощай старая дружба.

— Ты уж, Лешка, с первых дней сам потуже затяни вожжи, — посоветовал Анатолий, имеющий трехлетний семейный стаж.

«Насколько различны характеры, как неодинаково чувствуют они жизнь, хотя делают одну и ту же работу, — подумала Света, прислушиваясь к этим шуткам. — И в то же время в них есть что-то очень общее… а что именно? Может быть, вот эта открытость души, умение широко и бесстрашно смотреть на мир, на жизнь? Ощущение прочности своих корней? Хотя зло они замечают не меньше, а обостренней, зорче — но оно не пугает их. Они смотрят на него, как на случайный брак в работе — и это не ввергает в отчаянье, не омрачает светлого мироощущения, а просто заставляет быть собранней…»

— Есть предложение: углубиться в квартал новых домов, — сказал Ким. — Пускай наш жених присмотрится к жизни супружеских пар.

— Будете насмехаться — сбегу, — предупредил Лешка, но, судя по его тону, эти разговоры о предстоящей женитьбе были ему даже приятны.

— А может, сперва зайдем в ресторан на вокзале да поужинаем, — предложил Анатолий. — Пока еще не закрылся — что-то есть охота…

Но они уже шагали вдоль совершенно одинаковых, торцами вперед, пятиэтажных домов.

Из-за окон, разномастных от цвета светильников и штор, доносились приглушенные шумы — однако в основном это была стрельба и ратные клики — по телевизору сегодня показывали приключенческий фильм о гражданской войне.

Однако в комнате на первом этаже орали совсем иначе, хотя стрельбы там и не было. Дружинники остановились. Нет, это не телевизор…

Внезапно оконные стекла зазвенели и посыпались осколками. Послышался женский вскрик… Дверь подъезда распахнулась, с крыльца спрыгнула женщина, упала, вскочила, побежала вдоль дома. За нею следом вылетел пьяный мужик и, размахивая короткой детской лыжей, бросился вдогонку…

Лешка, стоявший ближе других, подставил ногу: мужчина с маху распластался на снегу.

Парни навалились на него, а Светлана побежала за женщиной — вернуть.

Пьяный отчаянно брыкался, но вскоре понял, что с этими ребятами не покуражишься, и утих.

Они все вошли в квартиру. Две комнаты, кухня, новая добротная мебель, ковры.

— Коленька, Валюша, где вы? — позвала женщина, сдерживая всхлипы. Ей было лет тридцать, белокура, миловидна, но с большим синяком под глазом.

Щелкнула задвижка, из ванной, пугливо озираясь, вышли мальчик лет семи и его младшая сестренка, у обоих слезы размазаны по лицу. Они испуганно смотрели на незнакомых людей, но, увидев мать, бросились к ней.

— Перепугались, маленькие мои. — Она гладила их по головкам. — Ну, ладно, ладно, успокойтесь…

— Это что, ваш муж? — спросила Света.

— Да…

— Из-за чего же он скандалит?

— Денег требует на выпивку. Еще не насосался досыта… а сам и так приполз, как червяк.

— Увезти его в вытрезвитель? — спросил Гена. — Мы — дружинники, сейчас позвоним, вызовем машину.

— Ну и правильно, забирайте… Все равно глаз не даст сомкнуть ни мне, ни детям — будет ночь напролет куролесить…

— А за драку можно и пятнадцать суток схлопотать, — продолжил Геннадий. — Пусть там посидит, подумает о жизни праведной.

Теперь женщина, похоже, испугалась. Перевела взгляд на своего благоверного, безжизненно повисшего в крепких руках дружинников: он полязгивал зубами, изо рта по заросшему щетиной подбородку текла слюна.

— Ладно уж, оставьте его, — сказала, пряча глаза. — Может, и так оклемается, дома…

— К утру проспится, а вечером все снова здорово? — вмешалась Света, почувствовав вдруг какую-то неприязнь к женщине с синяком.

— Да ведь это не всякий день. Когда трезвый — он не шибко куролесит, тихий… — Женщина явно заступалась за мужа. — А теперь, когда буду напоминать, что являлись дружинники, может, и вовсе присмиреет… А от пятнадцати суток, девушка, тоже невелика польза! Могут попереть с работы… как я тогда прокормлю вот этих?

Женщина набросала на пол какой-то худой одежонки, потом, поразмыслив, принесла еще и подушку.

Парни уложили скандалиста на это ложе, и он тотчас захрапел.

Вышли на улицу.

— Верно сказано: муж да жена — одна сатана, — буркнул Ким.

— А вот Раиса твоя так бы не поступила, верно? — продолжал подтрунивать над Алексеем Гена. — Верно? Она бы тебя, такого, просто в дом не впустила — гуляй…

— И правильно бы сделала! — сказала резко Светлана.

— А что тут правильного! — возразил Анатолий. — Есть у меня мужик знакомый — так он всякий раз, как выпьет, ночует в подъезде. Жена не пускает домой. Разве это дело?

— Пусть не пьет, — упорствовала Света.

— А для чего же тогда ее, родимую-то, будь она проклята, выпускают? Может, с нее — доход государству?..

— От этой водки государству убыток больше, чем доход, я уверен! — сказал Ким.

Решили все же поужинать. Зашли попутно в молодежное кафе.

Здесь в уши, привыкшие к уличной тишине, грянул оглушительный грохот — напряглись барабанные перепонки.

В небольшом удлиненном зале тесно, впритирку, толклись, извивались в танце пары — человек двести. Небольшая рок-группа — все молоденькие парни — наяривала бойкий ритм, а вертлявый усач, мечась по сцене с микрофоном на длинном шнуре, орал, повторяя одно и то же, будто шаманское заклинание:

На танец, на танец, на та-анец,

на танец, на танец, на та-анец…

Чтобы не разлучиться, не потерять друг друга в этой вразнобой вихляющейся толпе, Светлана вцепилась в рукав Кима. Они с трудом пробивались к буфету. Но музыка, помимо воли, будоражила и ее: ноги сами собой начали пританцовывать, задвигались плечи, в какой-то миг ей захотелось забыться, поддаться этой всеобщей очумелой тряске…

Потом Ким спросил буфетчицу:

— Мамаша, а вам эта музыка нравится? Вы предпочитаете шейк или рок?

— Ничего, нравится все подряд, я уж привыкла, — ответила та, не задумываясь.

— Не то интервью, Ким, — сказала Света. — Лучше бы расспросить молодежь, вот этих юнцов и девчонок: нравится ли им?

— Но как спросишь? А впрочем, была не была… — Ким зажегся возможностью попробовать вкус журналистской профессии.

Они подошли к светловолосой девушке, обмахивающейся платочком, и он сказал ей первое, что взбрело на ум:

— Какие красивые волосы, чистый шелк… неужели у нас, на Севере, такие растут?

Та оглянулась бесстрашно, ответила дерзко:

— Растут. А больше ничего хорошего ты во мне не заметил?

— Как же, как же… все первый сорт, фирма. А позволь поинтересоваться: откуда ты, прелестное дитя? Работаешь или учишься?

— Учусь в торговом техникуме. А что?

— Здесь бываешь часто? Нравится тебе тут?

— Нравится, конечно. Только парней маловато, большинство девок… Послушай, а что же ты меня не зовешь танцевать? А-а, вижу, ты не один… Тогда и не кадрись — катись отсюда.

Парень в вельветовых джинсах долго не желал говорить, где работает, и даже когда Света назвалась корреспондентом «Юности Севера», ответил хмуро:

— На заводе.

— Нравится здесь? Не скучно?

— А где веселей?..

— Ну, может быть, есть предложения, пожелания? — допытывалась она.

Парень задумался, почесал затылок:

— Есть. Хорошо бы зал расширить, чтобы народу вмещалось побольше…

Девчушка-десятиклассница в растерянности моргала глазами:

— Я думала, что здесь читают стихи… и это самое — викторина… а здесь, оказывается, одни только танцы… Мы с подругой пришли сюда первый раз. Ну, ладно, мы согласны и потанцевать, но почему-то никто не приглашает…

Усатый метался по сцене, каким-то чудом умудряясь не запутываться ногами в петлях микрофонного шнура.

На танец, на танец, на та-анец,

на танец, на танец, на та-анец…

19

Восьмого марта Ким обещал прийти в гости к Эле. Но надо же случиться такому совпадению: именно в этот выходной и праздничный день Светлана предложила ему покататься вместе на лыжах, и Ким поспешил согласиться…

А сейчас он терзался раздумьями: как совместить оба эти обещания? Было шесть часов утра. В этот ранний час явиться к Эле с поздравлениями — не поймет, да еще удивится: почему с лыжами? Куда собрался? С кем?..

Или отказаться от лыжной прогулки? Обойдется ли Светлана без него? Конечно, обойдется. Она говорила, что там будут и ее друзья — Максим, Рудольф… Но до чего же Киму охота нынче в лес, на чистый воздух, на природу!

Он стал звать с собою и проснувшегося Генку, однако тот отказался, уже обещал пойти к знакомому — ладить верши.

Все друг другу надавали обещаний в этот славный день, никак нельзя нарушить — беда, право.

— Тогда знаешь что, по дороге закинь от меня открыточку Эле — прямо в почтовый ящик, — сказал Ким с показной беспечностью. — Поздравительную, с мимозами, по случаю Восьмого марта…

— Это можно, — кратко ответил Гена. Он, по всей видимости, догадывался о том, что творится в душе друга, но с расспросами не лез.

— И было бы лучше, чтоб тебя самого Эля при этом не видела — чтоб подумала, будто я сам…

— Ну, дела… — покачал головой Геннадий. — Ладно, притворюсь невидимкой.

Ким облачился в синий спортивный костюм, натянул лыжную шапочку. Поразмыслив, опоясался ремнем, а к ремню прицепил охотничий нож в кожаных ножнах: сгодится в лесу.

Поглядел на себя в зеркало, что на дверце гардероба: плечист, статен, тугие мышцы заметно выпирают под эластичной вязкой свитера: ничего парень…

Они сговорились встретиться у вокзала в одиннадцать.

Когда Ким увидел приближающуюся Свету — с лыжами на плече и с футляром фотоаппарата на бедре, в белой шапочке с помпоном, — сердце его забилось учащенно, взвилось, полетело куда-то. Все утренние сомнения исчезли, радость охватила душу.

— С праздником тебя! — сказал он. — С вашим праздником… нет, с твоим праздником!

— Спасибо, Ким.

— А друзья твои, гляжу, припаздывают?

— Максим позвонил с утра пораньше — оправдывался, что не сможет, на что-то ссылался… я так и не поняла, что там у него случилось. Да какая разница? — засмеялась она. — Смотри, день-то какой чудесный! Как на заказ. Будто и в самом деле для праздника — моего, как ты определил…

— Знаешь, я прихватил с собою мазь, — деловито спохватился Ким. — Давай-ка свои лыжи.

Он ловко и сноровисто смазал скользящие поверхности новеньких лыж с четкими желобками.

Они миновали засыпанные шлаком, в бурых потеках мазута, железнодорожные пути и вышли к белому насту, ослепительно искрящемуся на солнце.

— Ого, ты сегодня похож на бывалого охотника — пояс, нож… Зачем ты взял нож? Защищать меня от волков? А откуда здесь взяться волкам?

— Нет, просто хочу срезать несколько можжевеловых тростин — нужны для одной поделки…

— Давай-ка я тебя сфотографирую сейчас — вот таким молодцом, на старте. — Она расстегнула футляр, вскинула камеру. — Позируй, Ким, ну!

— Снимай, какой есть… — польщенно приосанился он.

Впереди и сзади них скользили шумные вереницы лыжников. Молодежь и люди в возрасте, деды и внуки, девушки и парни. Кого только не было здесь! Но Ким приметил с некоторым удивлением, женщин среди них было гораздо больше: по всей вероятности, многие мужчины остались дома отмечать женский праздник.

В глазах рябило от яркости лыжных костюмов: алые с белым, синие с красным, черные с зеленью. Лица полыхают радостью, возбуждением. Один за другим окунаются лыжники в лес. И сам этот лес будто веселеет от оказанного ему почитания — приветливо раскрывает свои объятия людям.

Чем далее углублялись они в чащу, тем мягче, глаже и чище становилась лыжня.

Светлана опередила Кима. Она скользила, как заправская гонщица: чуть подавшись вперед корпусом, играючи отталкиваясь палками, далеко вынося лыжи, под которыми поскрипывал укатанный снег.

— Не отстаешь?.. — обернулась вдруг, притормозила. — Как твоя голова — не кружится? Знаешь, после сотрясенья бывает…

— Малость чувствую. Но ничего, пройдет. Лес эту хворь выправит лучше всяких лекарств…

Молочно-белый снег был исполосован длинными голубыми тенями деревьев. Городские шумы отдалились, сменясь укромными шорохами леса. Разгоряченные тела требовали глубокого дыхания — и молодые люди жадно втягивали в себя прозрачный и чистый, напоенный запахами хвои и смолы, пьянящий воздух.

То и дело им приходилось обходить, обгонять других. И было приятно замечать удивление, легкую зависть во взглядах людей, которые были гораздо старше, — было радостно сознавать, что они молоды, что они, так им казалось, будут молодыми вечно.

И еще одна приятность: обходя других лыжников, Светлана со многими весело здоровалась — журналистская профессия награждает множеством добрых знакомств, — и Киму льстило то, что именно он идет с этой девушкой, он ловил на себе вопросительные, изучающие, внимательные взгляды.

По этим местам Ким прежде не хаживал: больше бегал с ребятами к Красной горке, а еще чаще выезжали на машине в отдаленные леса, и там ползали по сугробам на широких охотничьих лямпах, с двустволками в руках.

А сейчас они вышли из хвойника на пустошь, ниспадающую к ручью — здесь, вероятно, были луга, пашни.

— Пенсионерская горка, — крикнула Света, обернувшись. Лицо ее раскраснелось, шапочка сбилась на затылок и по лбу разметались прядки черных волос.

— А почему пенсионерская? — удивился Ким, прерывисто дыша от быстрого бега.

— А ты приглядись, кто здесь катается…

Горка была пологой и долгой, и на ней, действительно, буквально кишели пожилые любители лыжного спорта — довольно тучные и неповоротливые. А меж ними, с криками и визгом, неслась, лавируя, ребятня.

А дальше лыжня тянулась по визирке, рассекающей высокий ельник. Народу здесь заметно поубавилось, и на лыжне была одна молодежь.

— Можно подумать, что на той пенсионерской горке — ставная сеть, чтобы отлавливать старых да малых, — хохотнул Ким.

— Погоди смеяться — не заметим, как и сами… — отозвалась Света.

Солнце здесь с трудом просачивалось сквозь густую завесу хвои, и тень была даже мрачновата. А лыжня обильно усыпана игольем, шишечками, пылью коры — и скольжение стало похуже.

— Ой, сколько насыпалось! — Света запрокинула голову, посмотрела вверх. — А ведь не заметно, чтобы хвоя пожухла…

— Ель меняет свой мех, — объяснил Ким. — В лесу, как поглядишь, всяк норовит сбросить в срок старую одежду: что осина с березой, что горностай с зайцем. И сама земля тоже перестилает покровы… Видно, природа — леса и воды — не может жить, не обновляясь постоянно…

— Да, но ель-то какова искусница! Кажется, что всегда зелена, всегда одета, а и она сбрасывает свои наряды.

— Только тайком. Стыдливая девица, не дай бог, чтоб ее увидели нагишом… Вообще, ель — замечательное дерево. — Киму хотелось рассказать Светлане все, что он знает о лесах, а знал он многое. — Посмотри, какие все они стройные, как остры их верхушки. А почему елки всегда остроконечны, даже самые древние?

— Почему же?

— Говорят, что ель продолжает расти до последнего своего дня и часа.

— Правда? Вот бы и нам так же! — воскликнула Света. — Чтобы стройности никогда не терять.

— Тебе это пока не грозит, — ответил Ким, задержав взгляд на точеной фигуре девушки. И тотчас ощутил, как загорячилась кровь во всем теле.

Свернули в сторону от визирки и вскоре вышли к долине ручья. Спуск здесь был хорош: лыжи катили сами собой, безо всякого усилия. И место тут веселое, солнечное, раздольное. И кругом ни души — лишь они вдвоем.

Теперь Света шла неторопливо, плавно. Солнце, достигшее зенита, подернулось маревом, тонкой пеленой облаков. И чистый снег уже не слепил, а только посверкивал крошечными, будто стеклянная пыльца, искрами.

Ким нагнулся, набрал горсть, окунул губы, утоляя жажду.

— Не ешь снег — простудишь горло! — остерегла Светлана. — Ведь ты сейчас разгорячен…

— Пить охота — спасу нет…

От дороги к лесу проскакал зайчишка. Снег под елью пестрел золотистой шелухой — ясно, белочка лакомится шишкой. Запрокинув головы, они долго высматривали зверька среди пушистых лап, да разве увидишь!..

— Гляди, гляди! — воскликнула Света. — А здесь кто-то щель специально сделал и шишку в ней пристроил, закрепил — неужели дятел?

— Дятел, конечно.

— Изобретательный товарищ!

Света подняла две еловые шишки. Одна была нетронутая, тугая и гладкая, как большая пуля, а другая растрепанная вся, взъерошенная.

— Славно потрудился! — удивлялась она, разглядывая истерзанную шишку. — Э-э, а два зернышка все же оставил зачем-то…

— Из них у дороги вырастут две ели, — объяснил Ким. — Видишь, даже дятел заботится о лесоразведении. Ну а эту, нетронутую шишку он просто уронил, а искать поленился… Давай передохнем здесь несколько минут: мне нужно нарезать веток можжевельника для ножен, — старые, дедовские еще, разваливаться начали…

— Почему нужен именно можжевельник?

— Это дерево очень крепкое, легкое и без смоляного духа. Мы в детстве из него и луки мастерили для стрельбы. Ох, и баталии случались!

— А почему ты хочешь сделать ножны из дерева? Ведь ты, я знаю, мастер по металлу…

— Те, что по металлу, всегда тайно влюблены в дерево, — усмехнулся он. — Вот я эти планочки опалю огоньком, отполирую осколком стекла, потом насечку сделаю — старинный охотничий орнамент — любо-дорого будет взглянуть.

Ким, свернув с лыжни, запурхал по сугробам. Нашел дерево, постучал по нему рукоятью ножа — годится, — потом срезал мерзлый можжевеловый сук толщиною в руку.

Света, незаметно для него, навела объектив фотоаппарата, нащелкала пяток кадров.

Потом они двинулись дальше. Вышли к просторной поляне.

— Похоже, тут была заимка? — спросил Ким.

— Да, это Гордеев починок, — не упустила случая щегольнуть своими знаниями Светлана: ведь она лучше его знала эти места. — Рассказывают, что жил здесь какой-то Гордей, отшельничал, может…

Пустырь, начинавший затягиваться молодым леском, был, очевидно, высоким берегом лесной речки, потому что за снежной извилистой полосой, в угорье, опять возникал густой лес.

— Красивое место выбрал себе Гордей, — сказал Ким в раздумье: вид нежилого починка навеял на него непонятную грусть. — Предки наши, коми дядья, не дураки были: посреди дремучего леса обживались с умом да толком… Тут, наверно, раньше всего было навалом: и дичи, и грибов, и ягод, и земли, конечно… Но какой же надо было иметь характер суровый, сколько силы и выносливости, чтоб поселиться вот так — в одиночку, среди темного леса…

— И вступить в единоборство с природой — за жизнь! — воскликнула пылко Светлана. Ее воображению представился на миг этот неведомый Гордей, обитавший здесь давным-давно. И почему-то он был похож на Кима, разве что постарше. Но тотчас она сама испытала смущение от своего восклицания: уж очень по-газетному оно прозвучало, и не просто из газеты, а именно из «Юности Севера»… не проговаривает ли она мысленно строки своей ненаписанной статьи?

Вышли на край крутого обрыва. Увидели нескольких парней, отдыхающих то ли перед спуском, то ли после обратного восхождения. В глаза бросилась изгородь, сделанная из обломков лыж, как бы предостерегающая каждого, кто рискнет скатиться здесь: «Подумай, друг, о возвращении домой, прежде чем отважиться!»

— У этой горы, ребята, есть конец? — осведомился у парней Ким.

— Есть, да только далеко — почти в преисподней… — засмеялся в ответ один из них.

Ким оттолкнулся палками, чуть присел, и хорошо смазанные лыжи понесли его по крутизне, все набирая и набирая скорость. В уши хлестнул невесть откуда взявшийся ветер. «Надо было прикрыть их…» — подумал он в досаде. Снежная пыль била в лицо, высекая слезы из глаз. На глубоких выемках его подбрасывало, он взлетал и, пронесясь в воздухе, опускался, пружиня ногами. Казалось, что на спине выросли крылья… Но что там чернеет прямо посредине лыжни? Тень?! Нет, вот задвигался…

— Эй, берегись, раздавлю! — заорал он что есть мочи.

Тот, некто, кубарем перекатился с лыжни на обочину, на миг встретились взгляды — один подернутый завистью, а другой горящий торжеством и удалью… Вперед!.. Стремительней… Палки изредка чиркали по снегу, на ухабах лыжи громко всхлопывали… Извилина! Держись — не то шарахнешься об ель. Наклонись немного вправо… Отлично! Шалый ветер свистит в ушах и вдруг — фьюить — сорвал со взмокшей головы шапчонку… «Надо было поглубже натянуть! Ну да ничего, назад ведь не свернешь… небось не замерзнем!» Девица с парнем, взбирающиеся навстречу «лесенкой», смеются, подбадривая: «Не тушуйся, друг, шапка — лишний вес!»

Но вот гора наконец тоже устает от крутого падения, выдыхается, становится пологой. Лыжи замедляют свой бег. Лишь теперь мышцы на ногах расслабляются, колени начинают подрагивать, в голове проносится залихватское, победное: «Спуск взят!.. Лыжи мои целы — не пойдут на загородку… Но решится ли съехать Света?»

Едва он подумал об этом, а она уже была почти рядом… вот она догоняет его, щеки пылают, глаза блестят, как черные ягоды, окрапленные росой…

— Как здорово! — слышит он ее счастливый крик. — Сейчас взойдем и еще разок скатимся…

— Знаешь, в нашем поселке, — сказал Ким, переводя дыхание, — говорят, жил мужик, и у него была такая прибаутка: «Эх, кабы кажинный день праздник, да чтобы в гости, да не иначе — туда и назад под гору…»

— Толковые мужики в вашем поселке! — рассмеялась девушка.

А с уходящей в самое небо вершины белой горы, со скоростью пули, летели все новые и новые лыжники. Менее удачливые на рытвинах зарывались носами в снег и дальше вниз катились уже кубарем…

Светлана и Ким съехали еще разок. А потом, пройдя вперед по лыжне, взошли на высокий круглый холм, с которого залитый солнцем лес смотрелся бескрайне, беспредельно. Местами он уже сбросил снежные шапки, зелень казалась ярче зимнего иноческого темного одеяния, и хвоя источала весенний родниковый запах.

20

Когда Ким, стараясь не зацепить лыжами притолоку, побрякивая креплениями, ввалился в комнату, Гена сидел за столом и сосредоточенно выстраивал столбик цифр в тетради. Возбужденному, переполненному лесной свежестью Киму стало даже как-то неловко — вот потревожил ученого человека.

— Все колдуешь? — сочувственно справился он.

— Есть маленько. Старик Мусанов подкинул одну идейку насчет поршней, но требуется расчет, без математики не обойтись. Какой только леший ее придумал, эту математику, что всюду она позарез!.. Нет, паря, чую, что придется поступать в институт, грызть сопромат и всякие интегралы-дифференциалы…

— Валяй. Но сегодня все науки — долой, — весело откликнулся Ким. — К семи часам сегодня мы приглашены к Светлане по случаю Восьмого марта… Форма одежды парадная, сапоги со шпорами, при орденах.

— Да ты что, я не пойду! — всполошился Геннадий. — Иди один, раз приглашен.

— Мы с тобою приглашены вместе. Так сказала Света. Значит, если не пойдешь ты, то не пойду и я…

— У них небось своя компания, свои разговоры. Будем там, как вороны, затесавшиеся в стаю чаек. Хотя ты-то, может, и нет…

— Что ты, что я — одного поля ягоды. Собирайся. Да поскорей: ведь надо еще в магазин заскочить — купить подарки, если что осталось на прилавках…

Они явились к семи тридцати. Не то чтобы забыли о назначенном времени или проявили небрежность, а просто сочли неприличным прийти точно в срок, к семи: вдруг да окажутся первыми, ведь гость, явившийся раньше других, всегда чувствует себя неловко, еще заподозрят в жадности.

На их звонок вышел Николай Васильевич, увидел пришедших — лицо его просияло радостью:

— Чолэм — здорово, наконец-то! Молодцы, что пришли… Раздевайтесь, ого, да вы уже не в шапках, а в шляпах — зиму пугаете? Ну, проходите — народ заждался… Как ты себя чувствуешь, Ким? Голова в порядке?

— Ничего! Моей голове еще не так доставалось. Знакомьтесь. Николай Васильевич, это — Гена Игнатов.

— Очень рад.

Подталкивая их к дверям большой комнаты, крикнул с порога:

— Вот, поглядите, каких молодцов я привел!

Молодцы были в добротных темных костюмах, в белоснежных рубашках с не слишком умело повязанными галстуками. Зато штиблеты на ногах сверкали.

Их правда ждали. И теперь разглядывали с нескрываемым интересом, оценивая и как бы сверяя с тем представлением, что было составлено заранее.

А они рядом, вместе — Ким и Геннадий — выглядели довольно внушительно, как бы подтверждая известную мысль о том, что на таких вот людях и держится белый свет, что с ними уверенней чувствуешь себя на земле.

Светлана познакомила их с остальными гостями, представила: Максим, Рудольф, Катя.

Максим протянул руку, будто добрым и старым знакомым, а другой рукой еще и похлопал обоих по плечам. Рудольф тоже держал себя по-свойски, даже укорил дружески за то, что припоздали и заставили глотать слюнки над яствами праздничного стола. Катя улыбалась, как ясное солнышко; и сразу удивила своей подвижностью — будто мячик — нередкое качество девушек, склонных к полноте.

— Давайте уж за стол, — торопила бабушка Светланы, суетливо передвигая на скатерти блюда и салатницы.

Ребята переглянулись, Гена, кашлянув, сказал:

— Мы тут по случаю праздника… для хозяек дома, конечно… маленькие сувениры… примите вот.

Ким развернул магазинный сверток, достал расшитые цветным узором тапки из оленьего меха:

— Это вам, бабушка.

— Да уж мне-то зачем? — ахнула старушка. Но тотчас прижала подарок пушистой опушкой к сухонькой груди, вытерла жилистым запястьем глаза. — Ну, большое спасибо вам, ребятки, что не забыли старую… дай вам бог здоровья! Сейчас пойду надену — и уж до скончания века своего не сниму, радость-то какая, и удобно, и тепло…

— А это вам, Светлана, — Гена открыл небольшую коробочку, вынул из нее прозрачный кулон на тонкой серебряной цепочке.

— Вы что, мальчики? — растерялась она. — К чему такой дорогой подарок! Ведь это янтарь!

— Мы решили, что он вам пойдет, — заверил Гена, однако друзья уже и сами поняли, что Свете нравится их подарок, и были довольны безошибочностью своего вкуса.

— Мало ли что мне идет!..

— Но это и главное, — сказал Ким.

— Пожалуйста, нагните головку, — попросил Гена.

— А что, и нагну… люблю все красивое.

Гена осторожно надел кулон на ее шею. Тоненькая серебряная цепочка мягко коснулась нежной девичьей кожи. Когда Светлана выпрямилась и встала против люстры, янтарь засиял подобно прозрачной капле лиственничной смолы, да ведь он и был этой застывшей смолой.

— Ой, Светка! До чего тебе к лицу… — восхитилась Катя.

Первый тост за столом попросили сказать Максима: вероятно, у него была прочная репутация краснобая.

— В такой день нелегко говорить тосты, — сказал Максим, щурясь на играющее искрами шампанское в бокале, — поэтому я предпочел заранее сочинить — да еще, извините, в стихах…

Много женщин есть на свете.

Месяц март — их торжество…

Но спасибо скажем Свете,

Освещающей его!

— Браво! Ура! — закричали все, вскочив с мест.

Светлана польщенно и счастливо засмеялась.

«Вот ведь что значит — талант, как у него вышло складно!» — подивился Ким.

Николай Васильевич торжественно внес большой супник с ухой из свежего налима — от него истекал умопомрачительный аромат.

— Вот это вещь! — воскликнул Гена. Сам заядлый рыбак, он за долгую зиму соскучился по свежей ухе. — Вы и зимней рыбалкой увлекаетесь, Николай Васильевич?

— Иногда заведу продольничек под лед — что и попадется…

— Ладно скромничать! — упрекнула отца Света. — Круглый год рыбкой нас потчует.

— Николай Васильевич — рыбак упорный: не хочет рыба клевать — он сам в воду залезет и ее за жабры подведет к крючку, — сказал Максим тоном своего человека в доме.

Николай Васильевич и Геннадий завели долгий разговор о хитростях подледного лова.

По правую руку от Кима сидела бабушка. Она пригубила шампанского и чуть захмелела. Неожиданно взяла его руку в свои сухощавые ладони, погладила ласково. Видно, старой холодеющей руке было приятно коснуться молодой и горячей кожи.

— Ты мне больше по нраву, чем этот Макса… — шепнула на ухо Киму, покосившись на Максима. — Он хоть и вальяжен и речист, а душою пуст, уж я знаю…

Ким зарделся, не находя слов. Но в голове мелькнуло: «Не худо бы и внучке твоей послушать такое разумное слово!»

Рюмка коньяка, налитого вслед за шампанским, приятно разморила его: все-таки сказывалась усталость после лыжной прогулки. Он почувствовал себя свободней. Впрочем, никто не заносился, все держались на равных и никто не чурался их, заводских парней, новичков за этим столом. Пили мужчины тоже на равных. Кроме Николая Васильевича, который едва притрагивался губами к своей рюмке. И еще Геннадий, когда разливали по очередной, прикрыл рюмку ладонью:

— Я — пас. Добрый дух, вселившийся в меня, предупреждает, что ему уже хватит — и тебе, мол, тоже, — пошутил он.

— Трезвенником хочешь прослыть? — поддел Рудольф, бывший уже заметно навеселе.

— Почему же прослыть? — удивился Гена. — Правда не хочу.

— Не нажимайте, зря — он у нас парень железный, — сказал Ким о друге, не скрывая гордости.

— Какой же, в таком случае, из тебя рабочий класс, если робеешь хватануть лишнюю рюмку? — задиристо спросил Геннадия Рудольф.

— Нет, правда, ребята, расскажите немного о себе… — Это уже Максим примирительным тоном переводил вопрос в другую плоскость. — Хорошо ли вам живется на свете? Какие мечты, какие жизненные планы? Только честно. Без газетных трафаретов — мы ведь сами газетчики, журналисты…

Пауза настороженности возникла за столом. Те, кто давно знал Максима, понимали, что его вкрадчивый тон даже опасней откровенных задиристых наскоков Рудольфа.

Но и сами ребята поняли, что вот — началась проба сил, выяснение — кто на что гож и кто чем дюж? — и они не торопились с ответом.

— Если говорить обо мне, — сказал наконец Гена, — то я на жизнь не жалуюсь.

— Хм… так бы мог ответить и жеребенок, резвящийся на лугу с сытым брюхом, — усмехнулся Максим.

Света кинула на него быстрый предупреждающий взгляд.

Но Геннадий, вовсе не обидясь, улыбнулся.

— Ясное дело, мог бы, умей он говорить… Но это — если мерить счастье только сытым брюхом. А человеку еще многое требуется кроме этого. Допустим, профессиональное удовлетворение, гордость своим умением — я, правда, бываю счастлив, когда вижу готовый добротный дизель, к которому приложил руку…

— Но ведь каждый день одно и то же! Сегодня — дизель, завтра — дизель…

— А я думаю, что большинство людей на земле изо дня в день делает одно и то же, — ответил Гена, насборив лоб. — Потому и приобретается опыт, мастерство, потому и есть у человека профессия.

— Но не скучно ли каждый день только и знать, что крутить гайки? — настырничал Максим.

— Да почему же только гайки? — пожал плечами Гена. — Дизель, или возьмем полный трактор, разве он из одних гаек да болтов складывается? Чтобы собрать его и сдвинуть с места — и чтобы дальше сам пошел, — нужно многое понимать в технике, тем более — в современной технике.

— И потому удовлетворение от этой работы, я думаю, испытываешь не меньше, чем ваш брат — газетчик! — вмешался Ким с горячностью, которая могла показаться и излишней. — Да ведь мы тоже газеты читаем и радио слушаем, видим, как некоторые из вашей братии статьи катают… работа — грубей, чем точильный брусок, и не слаще каравая из мякины. И людям от такого чтива ни холодно, ни жарко — ни ума, ни души оно не трогает… Развезут, бывает, на целый подвал про то, как тот же Геннадий Игнатов выполняет норму на сто пять процентов. А ему и самому читать такое скучно…

Жестковатой получилась тирада Кима. И он сам это понял, спохватился, но слова уже были сказаны, обратно их не вернешь.

На какое-то время за столом водворилась тишина. Потом Рудольф воскликнул весело:

— А что? Хотя и с пересолом сказано, но — в точку!

— Но ведь я и не утверждаю, Ким, что все газетчики счастливы своим делом, испытывают полное удовлетворение, — заметил рассудительно Максим. — Не каждый с душой относится к своему делу, а уж о творческом горении порой и речи нет… Эх, друг милый, если б ты знал, сколько приходится писать такого, к чему не лежит душа… вот самому неинтересно, а надо… Потому и спросил: интересно ли вам работается, живется?

«Да, зря я атаковал его с такой яростью, — подумал Ким. — Он, оказывается, человек умный, старающийся проникнуть в сердцевину вопроса».

— На этот вопрос двумя словами да с ходу не ответишь, — пришел Геннадий на помощь другу. — Конечно, мы не такие уж мастера до складных речей — нам бы лучше руками чего-нибудь пожмякать… — Он, рассмеявшись, несколько раз сжал и разжал свои некрупные жилистые кулаки. — Да вот начну хотя бы с такой мелочи. Иду я, например, по заводу — а он у нас сильно разросся, народу работает уймища! Иду я — и только успеваю здороваться. Все люди знакомые. И знакомство это не шапочное, привет и уважение — не формальные, а от души — будь то директор, будь то мастер… Подойдут, поговорят, расспросят. А ведь я, казалось бы, простой рабочий, невелика персона — но в том-то и дело, что на заводе простой рабочий — главная фигура. И этим я счастлив… уж поверьте, говорю совершенно искренне, железно говорю!

Николай Васильевич привстал за столом, протянул Геннадию руку, потряс от души:

— Очень ладно сказал, сынок! Очень ладно…

— А тебе, Ким, знакомо это чувство? — продолжал свои обстоятельные расспросы Максим.

— Мне? — Ким запустил пятерню в густые светлые волосы, взлохматил, огладил. Ему хотелось отмолчаться — боялся, вдруг опять что-нибудь не так скажется. Но все смотрели на него, все явно ждали ответа. Поэтому он заговорил осторожно, стараясь держать мысль на поводу: — Я на заводе еще сравнительно недавно. Не успел еще столько сделать, сколько Геннадий, чтобы чувствовать себя наравне с ним. Нет у меня еще такого опыта, как у нашего короля моторов Геннадия Игнатова, — впрочем, он поскромничал малость: ведь не простой рабочий, а бригадир…

— Ты давай о себе, о себе говори, — настаивал Максим.

— А я что? Живу, работаю, не жалуюсь…

— Значит, всем доволен — и ничего больше тебе не надо? Ведь однообразная это работа — сборка моторов, я знаю. Изо дня в день — одно и то же. А ведь даже на самых совершенных конвейерах люди в конце концов тупеют, выматываются от этого однообразия — больше двух-трех лет не выдержишь, — и их даже готовят к другим профессиям… Разве не так?

— Во-первых, у нас не конвейер, монотонности в работе нет: переходишь с операции на операцию, с узла на узел… Но дело даже не в этом. Мы понимаем, что очень скоро нас действительно заменят на этих операциях — и не другие люди, а роботы! — Ким оглядел сидящих за столом, определяя по взглядам, понимают ли его, верят ли его словам. — Да-да, это уже не научная фантастика, и даже не технические мечты, а просто реальная необходимость производства… Значит, скоро моей рабочей специальностью будет командование целой бригадой роботов, наладка их, расчет взаимодействия… Какой же технической грамотностью должен я обладать, чтобы выполнять эту рабочую функцию! Значит, придется учиться. Закончу вечернюю школу — поступлю в институт — на вечернее отделение…

— Не велики ли нагрузки? — спросил, усмехнувшись, Рудольф. — Ведь когда-то нужно и для себя пожить…

— Если попусту не разбазаривать время, можно успеть все, я уверен! На какой бы ты ни был работе — хоть на заводе, хоть в редакции… В сутках-то двадцать четыре часа. На работе из них — всего восемь. Да еще два выходных!.. Стало быть, я, рабочий, могу, как и все другие, пойти в библиотеку, прочесть любую книгу… Могу пойти в театр на любой спектакль, на выставку, в кино… А во время отпуска побывать где хочу — хоть у Черного моря, хоть на Памире… В прошлом году я ездил туристом в Чехословакию. А в будущем, вот подкоплю деньжат — и махну вокруг Европы… А что? — Ким победно улыбнулся.

— Погоди, погоди, — поднял палец Максим. — Все это очень увлекательно и вполне достоверно… Однако в твоих пылких рассуждениях я уловил, Ким, один определенный сбой… Итак, ты собираешься поступать в институт?

— Да, в индустриальный.

— Ну, хорошо, а с какими видами на будущее? Значит, все-таки убегаешь от рабочей профессии, хочешь стать инженером? Директором завода? А может, потом и министром?

— Директор завода и министр — не профессии, а должности, — заметил Гена.

— Я поступлю в институт, прежде всего, затем, чтобы изучить высшую математику, — сказал Ким. — Чтобы самому уметь выполнять все расчеты… Дело вовсе не в том, что я поднимусь до инженера, а в том, что сама рабочая профессия поднимется до уровня инженерной. И никуда от этого не деться: научно-техническая революция…

Максим долгим взглядом посмотрел на Кима, на Гену, произнес потеплевшим голосом:

— А знаете, ребята, мне захотелось поднять эту рюмку за вас… Мастеровитые и крепкие вы люди, в то же время тонко чувствующие жизнь… Да-да, черт возьми, вы ее прекрасно и верно чувствуете! А это, может быть, ценнее всего в человеке… Не скрою, ведь у меня бывали и другие встречи, из которых я не вынес такого же впечатления. Знавал я и таких рабочих, которые ничего не видят и не желают видеть, кроме своей выгоды… За примерами недалеко ходить: два моих соседа… один работает на стройке, и каждый день тащит оттуда что под руку подвернется! И метлахскую плитку, и белила, и краны-смесители. Причем не только, как говорится, для дома, для семьи, а и на сторону продает. Хамовитый, грубый… Да и как ему быть другим, если он за всю свою жизнь ни одной книги до конца не прочитал, а ребятишкам своим ни одной книжки не купил. А другой сосед — эдакий благообразненький, вежливый, тихоня, а когда в лес отправляется на охоту — там зверь зверем. Весной опустошит токовище — даже на развод не оставит. Лосиху кормящую прикончит, не раздумывая… Для меня такие люди омерзительны, хотя здесь и не так уж важно, кто ворует и занимается браконьерством — простой рабочий или дипломированный инженер. Хищники, потребители, нравственные уроды…

Максим, так и не договорив обещанного заздравного тоста, выпил рюмку залпом и до дна.

Светлану, по-видимому, насторожило это:

— Макс, ты знаешь, что таким способом тревоги не развеешь. Да и никогда еще лишняя рюмка не прибавляла тебе веселья…

Пухленькая Катя вскочила с места, тоже запротестовала:

— Да этому диспуту конца не будет, если вас не уймешь… Праздник-то все-таки наш! Хоть бы кто танцевать пригласил. А они заладили — знай спорят…

— Верно, Катюша! — поддержала ее Света, но сама не ударилась в пляс, а наоборот — села к пианино, откинула крышку, пальцы ее разбежались по клавиатуре и собрались вновь, уже нащупав бойкий ритм.

21

Шел еще один, непримиримый, спор: между зимой и весной. Временами они, разъярившись, бросали друг против друга все свои потаенные силы — и тогда земля терялась из виду, все вокруг полнилось завыванием и гулом, ветер старался смести крыши с домов, расщеплял, скрежеща, ветви старых тополей, гудел сиреной в проводах, опутавших улицы. Валил сплошняк снегопада, вьюга завивала его смерчами, — но вдруг откуда ни возьмись проглядывало солнце, гнало, теснило тучи, вьюга захлебывалась, и снежинки начинали посверкивать в воздухе, как вылетевшие до срока бабочки.

Зима, подтянув резервы, снова заставляла весну уйти в оборону: два дня кряду сыпал снег, и поверх грязного наста опять легла чистая белая пелена.

Но однажды утром внезапно пошли в наступление главные силы весны: южный теплый ветер и горячее солнце. Город утонул в ослепительной синеве. Со звоном рушились с крыш тяжелые, будто чугунные, сосульки. А к полудню под ногами захлюпало, разбежались, заговорили ручьи.

Веселая вода, растапливая снег, обычно уносит с собою и весь накопившийся, напластовавшийся за зиму мусор.

Зал заводского клуба был набит битком. В основном пришла молодежь, хотя ее порой силком не затащишь на собрание, а тут — валом валили, протискивались, как могли. Только ли из любопытства к этой, уже известной всем, щекочущей нервы истории? Кто знает. Само собрание должно было дать ответ на этот вопрос. Вообще, человеку свойственно проявлять интерес к событию, которое заставляет задуматься о жизни, о людях, о себе…

В раздевалке Ким увидел Элю. Девушка, явно обрадованная встречей, смотрела на него все же с укором. Но игриво повернулась спиной, чтобы он помог ей снять новое пальто с шелковистым норковым воротником.

— Кажется, ты избегаешь меня, Ким? Или же после того, как тебя поколотили на улице, боишься напрашиваться в провожатые? — Эля даже пыталась напустить печаль на личико, но к ее пышущим румянцем щекам тоска не знала дороги.

— Ну что ты, Эля, разве я избегаю! — оправдывался Ким. — Болел ведь, лежал… — Говорил, а сам любовался девушкой, от которой словно исходили горячие токи, кружившие голову, и он вдруг понял, что соскучился по ней, и неодолимое желание стиснуть ее в объятиях, как прежде, возникло в нем.

— Если так, полежал бы у нас в доме, — журила Эля. — Я бы мигом выходила тебя.

— Спасибо. Не хотелось утруждать заботами… так и провалялся в общежитии.

Они вошли в зал, гудящий, словно быстрина на перекате. Сели поближе к сцене, где были оставлены места, так сказать, для главных действующих лиц.

— Которую же ты спасал, Ким? — негромко спросила Эля, окинув взглядом разместившихся неподалеку представителей прессы.

— А вон та, черненькая, с челкой…

Бровки Эли приподнялись, она сказала со вздохом:

— А-а… — Потом присмотрелась зорче и уточнила: — А тот, кудрявый, как барашек, что к ней прислонился, — он кто же?

«Совсем и не прислонился…» — мысленно заспорил Ким, но ответил:

— Это Максим, тоже журналист, на телестудии работает.

— То-то, смотрю, лицо знакомое — я его по телевизору видела!.. Ничего не скажешь, красивая парочка, гусь да гагарочка… — и внимательно посмотрела на Кима: как он отнесется к ее словам?

— Да, ничего, подходяще… — буркнул он и перевел разговор: — Что-то народу собралось многовато. Перед таким вечем и язык отнимется…

— А ты представляешь, что сейчас на душе у подсудимых? — округлила глаза Эля.

— У каких таких подсудимых? — не сразу понял Ким. Потом сообразил, ответил резко: — Если бы всю шпану судили таким вот судом, они бы в ножки поклонились — мол, премного благодарны…

— А сами-то они где? — не унималась словоохотливая Эля. — Их под стражей содержат?

— Точно: как ты меня в данный момент… — засмеялся Ким. — Просто в зале сидят, с папашами и мамашами, у кого есть, конечно.

— Вот сраму-то родителям!.. А был слух, что сироты.

— Есть один — почти сирота… с бабушкой живет, мать давно оставила его.

— А еще утром в магазине болтали, что одного отец едва до смерти не прибил.

— Сарафанное радио еще и не то сочинить может. Полагаю — брехня…

И опять подумал: сколько же людей проявляет интерес к этому делу — подтверждением не только гудящий зал, но и молва за его стенами.

Следователь милиции капитан Петухов в течение нескольких дней провел огромную работу. Повидался со всеми, с кем требовалось, изучал, выяснял и, наконец, объявил ребятам из комитета комсомола: «Если решили не доводить дело до суда, то мы не против, учитывая, что правонарушители молоды и еще есть надежда повлиять на них силами общественности, вернуть на путь праведный. Но если это не даст благих результатов, если они снова примутся за старое — вступит в силу закон… пока же они под наблюдением органов милиции, так что в любое время будет возможность пресечь… а наша рука несколько жестче!»

Секретарь горкома комсомола посоветовал пригласить молодежь из автошколы, со стройки, со сплавного рейда и из школы, где работают и учатся Валерий, Габэ, Юр и Сашик, а также руководителей предприятий и комсоргов — пусть полюбуются своими подопечными. И чтобы тем стыдно стало перед своими наставниками…

Парторг механического завода Виль Николаевич внес предложение позвать также ветеранов труда, чьи имена известны в городе, попросить их выступить: жизненный опыт этих людей столь же убедителен, как и авторитетное их слово.

Светлана особо пеклась о том, чтобы на собрании были соблюдены мера и такт. Не нужно запугивать виновных — иначе они замкнутся, а лучше, если честно расскажут о себе, и всем присутствующим в зале молодым людям станет понятно, как порой легко скатиться по наклонной… «Наши усилия должны оградить от падения других, таких же юных», — убеждала она.

На сцене появился Гена Игнатов, прошагал к столу, накрытому зеленым сукном. Было заметно, что он волнуется — узкое лицо бледнее, чем обычно. На лацкане костюма поблескивал орден Трудовой Славы, и это как бы еще раз подчеркивало, что здесь не судебное заседание, а совсем иной разговор — о совести, о чести…

Гена, сощурясь, посмотрел на ряды голов в зале, сказал негромко и без лишнего пафоса:

— Ну, что ж, начнем, товарищи…

Зал сразу же притих.

— Что ли, Генка за прокурора? — Эля приблизила пухлые губы к самому уху Кима.

— А что — не гож?

— Нет, почему же, годится. Просто я думала, что будет настоящий, из прокуратуры…

— Товарищи, — повторил Геннадий Игнатов. — Вот сколько нас тут собралось! И ведь пришли мы сюда не развлечься, не людей посмотреть да себя показать… Пришли по сердечной тревоге, по велению души, не желающей мириться со злом, жаждущей всем добра и счастья. А доброе, я думаю, нужно искать сообща, помогая друг другу, защищая друг друга… тогда этот поиск увенчается успехом, это я вам железно говорю! — Голос Геннадия Игнатова обрел уверенность, силу, и зал одобрил это дружными рукоплесканиями.

— Смотри, каким он оратором оказался, — увлеченно хлопала Эля. — А я думала, что он только железки гнуть мастер…

Ким радовался за друга.

— Товарищи, — продолжил деловито Гена, — вы, наверно, знаете, что поводом для этого собрания послужило одно происшествие… Четверо молодых граждан нашего города поздним вечером напали на девушку, отняли у нее деньги. Девушка позвала на помощь — и помощь явилась, поблизости оказался молодой рабочий нашего завода. В неравной схватке он сумел одолеть налетчиков, хотя и ему самому досталось — едва не проломили голову…

В зале заскрипели сиденья, началось покашливание, волнение, раздались возмущенные голоса. Кто-то выкрикнул:

— Да где же эти поганцы?! Дайте хоть взглянуть на них…

— Тише, товарищи! — Гена поднял руку. — Все они здесь. Только давайте соблюдать спокойствие и порядок…

Но шум в зале нарастал. Пришлось пригласить виновных выйти и предстать перед народом.

Первым в проходе появился Юр. Он шел к сцене, опустив голову, слегка пошатываясь под напором сотен глаз. Можно было понять, как тяжел и нескончаемо долог был для него этот путь.

— А симпатичный мальчонка!.. — шепнула Эля, провожая его унылую фигуру сочувственным взглядом.

— Вот этот и есть сирота, — объяснил Ким.

— Правда?.. Да такому сиротке я бы и сама на улице пятерку дала: на, мол, голубок…

Сашик Пунегов шел, улыбаясь беспечно. Его улыбка, и развинченная топочущая походка, и болтающиеся вразнобой, как молотильные цепы, руки — все это будто подсказывало разглядывающим людям: «Видите, какой я еще ребенок, сколько во мне непосредственности и детскости… как можно судить меня строго?»

Валерий шагал к сцене, хмуро сведя густые черные брови, отчего продолговатое его лицо с раздвоенным подбородком казалось непреклонным и твердым. Но выражение это было обманчивым — он трусил. И больше всего он боялся, что вдруг в этом зале, среди такого людского скопления, могут оказаться и те мужики, у которых они отнимали вино и деньги. И если его опознают, положение может отягчиться. Валерию вдруг захотелось стать совсем неузнаваемым, непохожим на себя: вот бы нацепить очки или приклеить усы… мелькнула мысль: «Хорошо хоть, что Маро ничего не знает, не пришла сюда…»

Пантелеймон Михайлович Кызродев, в неприметном костюме, сидел среди незнакомых людей один. Жену не привел — чего доброго, еще завоет на людях… Нет, отец не провожал сына скорбящим взглядом, он смотрел в сторону, но все равно видел свое чадо — только видел не нынешнего Валерия, парня, уже сравнявшегося с ним ростом, а того крохотного малыша, у которого после рождения загноился и долго не заживал пупок. Сколько переживаний было тогда! Пришлось побегать по врачам, даже к знахарям обратиться… И вот теперь из-за этого дитяти приходится сидеть склоня голову, стыдясь взглянуть людям в глаза. «Как же все это случилось? — сокрушается отцовское сердце. — Почему именно с моим сыном произошло такое?..»

Последним на сцену торопливо взбежал Габэ. С замиранием сердца миновал он переполненные ряды, шел, втянув островерхую голову в плечи. Ему казалось, что люди глядят на него с ненавистью, что вот сейчас они схватят, свяжут веревками, начнут дубасить… Эх, зря он все-таки послушался в тот ночной час увещеваний Люды, зря остался, дурак… теперь бы уж был вона где… ищи-свищи!

«Героев» усадили на скамье чуть поодаль от председательского стола, лицом к залу. Трое сидели неподвижно и смирно, вперясь глазами в пол, лишь Сашик ерзал, вертел головой, но и ему, конечно, было неуютно выступать на сцене в подобной роли.

— Гляди-ка, небось смирненькие теперь сидят, что твои овечки… — послышался выкрик в зале.

— Судить бы их надо, обычным судом судить, хоть и молодые, — чтобы другим неповадно было!

— Другие в их возрасте воевали, головы сложили, чтобы народу лучше жилось, а эти вон что творят…

Гена с трудом водворил спокойствие.

— Товарищи, давайте высказываться по одному. Кто первый?

Потянулась рука, встал мужчина средних лет:

— Дай-ка мне слово! — И, получив разрешение, обернулся к валу: — Прошлой осенью приезжал в наш город, в командировку, один мой товарищ — между прочим, уже не первый раз. Ну так вот, рассказывал он… Иду, говорит, не спеша, вечерком, с вокзала к гостинице, любуюсь новыми домами, радуюсь переменам… Но недолго радовался: сзади вдруг шарахнули по голове! Очнулся в темном дворе, в луже крови… Едва дополз до моего подъезда — рядом, по счастью, оказалось. Ни чемодана, ни денег в кармане… Да чего уж там деньги — ведь человек едва не ослеп, так долбанули по голове! Три месяца провалялся на больничной койке… К чему я речь веду? А не эти ли подонки и в тот раз были?

— Нет, не мы! — быстро вскинув голову, сказал Валерий с пылом отчаяния: «Да так на нас всех собак понавешают, что есть в городе!»

Зал гудел возмущенно:

— Вот же зверье… И откуда берутся такие?

— Позвольте и мне сказать? — поднял руку пожилой мужчина с сильно поредевшими волосами, фрезеровщик механического завода Мусанов. Тон его был предельно резким:

— На знакомых ссылаться не буду. Сам побывал в когтях у эдаких орлов… Как дело было? Стою в овощной лавке за картошкой. Очередешка не то чтобы большая, но в основном старики да старушки — как водится нынче, пенсионеры. Да ничего, стоим терпеливо, переговариваемся по-житейски. И вот подходит молодой парень: «Взвесь, Люська, пару соленых огурчиков!» Я возмутился: «Постыдился бы, видишь, люди в возрасте все стоят…» А ему, конечно, хоть бы хны, другая забота: градусы из бутылки поубегают — за закуской ведь примчался… Очередь тоже протестует… А выбрался я с покупкой на улицу, иду домой через дворы, напрямик, ничего худого не ожидая, — вдруг на меня как набросятся из-за угла: один пинком, другой кулаком… Я как могу обороняюсь: «Ах вы, паразиты, говорю, что же вы, скоты, делаете? Изранен я и на финской, и на Отечественной…» А они свалили с ног, колотят. Ну, думаю, тут мне и крышка. Слезы глотаю от обиды… Но тут послышались голоса — и стая эта, волчья, врассыпную…

Сейчас, во время этого рассказа, зал напоминал сплавную запань в половодье: когда мощное течение теснит и жмет бревна, до звона натягивая тросы, когда вокруг скрип и скрежет, вот еще одно усилие реки, — и запань с треском прорвется, тысячи бревен ринутся на затопленные луга…

Этот напор глухой и праведной ненависти почувствовали сидящие на сцене.

«А вдруг сейчас бросятся скопом, растерзают, сомнут!.. — поежился Габэ. — А милиции в зале не видно. Что ли, нету тут? Безобразие, куда же милиция смотрит — ее дело следить за порядком…»

Сашик исподлобья поглядывал в ту сторону, где сидел, нахохлясь, его отец Петр Максимович. Софья Степановна не пришла: ей казалось, что она умрет на месте, если доведется присутствовать при таком позоре… Ведь ее в городе многие знают и, значит, они будут вправе бросить на нее осуждающий или насмешливый взгляд.

Слова старого солдата: «Изранен я и на финской, и на Отечественной… Что же вы, скоты, делаете?» — эти слова ножом острым вонзились в сердце Юра. У него в глазах потемнело, когда подумал, что и он мог быть там… И все его собственное житье-бытье в один миг, как утопающему, представилось с предельной ясностью. Тоска захлестнула душу.

— Нынче вся молодежь одинакова! Ничего в них нету, кроме жестокости! — выкрикнула вдруг какая-то женщина из глубины рядов. Это восклицание всполошило и как будто поделило зал надвое. Одни поддерживали: верно, мол, так оно и есть. Другие же яростно не соглашались, спорили, приводили доводы…

— Товарищи… — Гена Игнатов напряг голос, поняв, что страсти опасно накаляются. — Товарищи, я думаю, что пришла пора выслушать, что могут сказать о себе и в свое оправдание — либо в покаяние — виновники этого, если можно так выразиться, торжества…

Встал Юр. Щеки его пылали горячечным румянцем. Потоптавшись на месте, он неожиданно направился к трибуне, стоявшей сбоку сцены, чем весьма удивил и своих дружков, и людей, сидящих в зале.

— Прошу извинить, если рассказ мой будет чуть длинноват, — начал он вздрагивающим голосом. — Я долго готовился к этому дню, и поэтому накатал целую речь…

— Ре-ечь? — вырвалось у Эли, и это восклицание оплеснуло улыбками многие лица.

— Да вот, речь, — ответил Юр, обращаясь непосредственно к ней. — И я ее сейчас прочитаю, если мне позволят.

— Ну, давай-давай!

— Поглядим, какой из тебя сочинитель!

Юр раскрыл тетрадку:

— Граждане-товарищи, после обвинительных речей, которые вы прослушали с таким вниманием… ну, это я заранее написал, так что извините… в ваших сердцах, конечно, забурлило справедливое негодование… — Он запнулся, чувствуя сам, как напыщенно и чуждо звучат сейчас, при честном народе, эти слова, которые казались ему столь уместными и впечатляющими, когда он их лепил в тетрадке одно к другому.

— Мы очень виноваты… — продолжил он тихо, уже не заглядывая в написанное, а от себя, от души, искренне и горько. — Наверное, мы заслуживаем тяжелого наказания, но если вы учтете, что мы сами сознаем… И еще я хочу предостеречь своих сверстников, чтобы жизнь их не пошла наперекосяк, как моя… Но и взрослых я тоже прошу, чтобы они были чутки к ребятам, у которых детство складывалось трудно, как у меня…

Юр скомкал тетрадь, сунул ее в карман брюк и понуро направился к своему месту. В притихшем зале был особенно отчетлив звук его шагов по гулким доскам сцены.

И сразу, едва он сел, поднялся с места Габэ:

— Юрка сказал все правильно! Про нас иногда говорят: мол, из неблагополучных семей. А все ли представляют, чего стоит это неблагополучие? Думают, что просто пряников нам недостает. А вот мне и хлеба порой не всегда доставалось досыта… Разве это не вызовет озлобления?

Люди в зале начали покашливать, кое-где возникли приглушенные споры.

Руку протянула Светлана:

— Товарищ председатель, разрешите мне задать несколько вопросов Габэ?

— Пожалуйста, — сказал Гена Игнатов и пояснил залу: — Светлана Туробова. Именно у нее и решили «одолжиться» в темном переулке эти дружки…

Она взошла на сцену.

— Ты вот, Габэ, говоришь, что озлоблен, — сказала громко, но спокойно. — А на кого, позволь тебя спросить?

— Хы! На кого… На жизнь. Почему она у меня такая, а у других иная.

— Но ведь никто из окружающих людей не причинил тебе зла намеренно. В наше время любой и каждый имеет возможность жить достойно: учиться, работать, хорошо питаться, одеваться не хуже других, отдыхать с толком. Если, конечно, человек сам не склонен к тунеядству…

— А если у меня так не получается — отдыхать с толком! — буркнул Габэ. — Если мне нужен не ваш тягомотный толк, а нужна веселая компания.

— И непременно с выпивкой, да? И это уже — привычка. Когда же ты успел пристраститься к этому? Неужели — пример родителей…

— А что?.. Пьют — не просыхают.

— Ты уже взрослый человек, Габэ, и мог бы сам попробовать разобраться в этом. Может быть, твоих родителей когда-то ранила жизнь, — продолжала Светлана. — Неудачи надломили — в том числе семейные. Я не оправдываю их — но пытаюсь понять… Нельзя же заживо хоронить себя, тлеть в пьяном смраде!.. Но сейчас речь — о тебе! Ты обязан понимать свою ответственность перед обществом. Перед самим собой, наконец… Вот ты сейчас обвиняешь в своих несчастьях родителей, а ведь будут у тебя и свои дети. Представляешь, какая жизнь будет у них, какими они вырастут при таком отце? Они ведь когда-нибудь тебя тоже проклянут. И так из рода в род?..

Габэ озирался растерянно.

Света спустилась в зал, села на свое место. Максим поспешил пожать ей руку, выражая горячее одобрение.

— А теперь попросим выступить Кима Коткова, который защитил в тот вечер девушку, — сказал Геннадий. — Это парень с нашего завода, передовик, да вы его знаете…

В зале зааплодировали.

Ким появился на трибуне, отвел пятерней упавшие на глаза волосы, заговорил:

— Да, сиротское детство — не сладость. Знаем мы и о неблагополучных семьях. А еще знаем, что и в самых благополучных семьях — таких, что любят по телевизору показывать: справа книжная полка, а слева дорогой ковер, — и в таких семьях, случается, неправильное воспитание порождает моральных уродов… Нет, уж извините, я не сторонник этих оглядок, поисков оправданий и причин. Я считаю, что каждый молодой человек должен вполне сознательно взвешивать свои поступки и отвечать за них! Нужно почаще задавать самому себе прямой и жесткий вопрос: «Как мне следует жить на этом свете, коли я родился человеком?» И чем раньше поставишь перед собой этот вопрос, тем лучше… Ссылаться на различные причины, по-моему, просто легче: не так меня растили-воспитывали… обидели… не вовремя поднесли тарелку… Но если каждый будет вот так ныть да плакаться, а под это дело шкодить, тогда, выходит, что угодно можно объяснить и оправдать? Нет, я не за жестокость наказания, а за то, чтобы человек был требовательней и строже к самому себе…

Он усовестился своего назидательного тона, своей горячности. Махнул рукой, оторвался от трибуны и, минуя лесенку, спрыгнул со сцены.

Однако в зале гудели одобрительно, все поняв из того, что он сказал и что хотел сказать.

Неугомонный фрезеровщик Мусанов снова подал голос:

— А что, разве они все без родителей, несчастные сиротки? Вот ты, например, в бархатных штанах?

— Я? — вскинулся Сашик. — Я — нет! У меня родители есть. Мама — Софья Степановна Пунегова…

— Пунегова? Знакомое имя. Уж не та ли, что в облсовпрофе? Тогда, может быть, твоя мама расскажет нам о своем сыне — как он дошел до жизни такой?..

Из соседнего ряда поднялся Петр Максимович Пунегов. Лицо его было темно, он произнес подавленно:

— Софья Степановна не смогла тут быть… а я — отец Саши.

Все с шумом повернулись в его сторону.

— Мне, как вы сами понимаете, стыдно сидеть здесь и все это слушать… — начал он, глядя поверх голов, даже поверх сцены. — Вы, конечно, хотите знать: отчего сын обеспеченных родителей, в чьем доме полный достаток, вышел на улицу… отнимать у девушки пятерку… Я и сам ломаю над этим голову. Значит, есть прорехи и в укладе нашей семьи. Может быть, главная беда в том, что нет согласия: каждый член семьи больше всего оберегает свою независимость, не терпит вмешательства… а это пагубно — сами видите, к чему приводит… — Его лицо, испещренное морщинами, все больше старила скорбь.

— Саша, а что сам ты скажешь? — спросил Геннадий Игнатов. — Тебе что же, не жаль своих родителей? За что ты их мучаешь?

— Я ведь не нарочно…

— Ну, а все же, как ты пристал к этой компании?

— С ними весело.

— Пьянство да грабеж — разве это веселье?

— В школе скука. И дома тоже… Хороших товарищей не было у меня.

— Ты живешь в новом квартале, там много твоих сверстников. Чем они занимаются по вечерам?

— А кто во что горазд…

— Разве с ними не ведется никакая работа?

— Работа? — удивился Сашик. — Ну, ведется. Если кто провинится — вызывают в детскую комнату милиции…

— Всяк самим собой занят, — добавил помалкивающий до сей поры Валерий. — О себе только печется.

— Значит, вы ничего хорошего, что есть в жизни, даже и не замечаете? — спросила из зала Светлана. — Героика будней — не ваша стихия?

— Не моя. Да и никакой особой героики не вижу, — дерзко ответил Валерий. — Люди работают, чтобы заработать, чтобы есть, пить да детей плодить…

По залу прокатился гневный шум. Гена Игнатов с трудом утихомирил всполошившихся людей:

— Тише, товарищи! Мы ведь сюда для того и пришли, чтобы поговорить начистоту, откровенно… а откровенность, бывает, и режет, и оскорбляет слух, что поделаешь… Теперь просит слова товарищ со сплавного рейда, где работает Юркин — один из провинившихся.

Грузный мужчина с резко очерченным лицом заявил непререкаемо:

— Мы завтра же и уволим его. Нам работники нужны, а не шпана… и не сочинители речей!

— Да как же можно увольнять его сейчас? — сказала сидевшая по-прежнему рядом с Кимом Эля. — А что с человеком дальше станется?

— Об этом ему следовало думать раньше. Не младенец… У нас и без того хватает нарушителей дисциплины. Где кого уволят, тот к нам и стучится…

Затем выступал представитель автошколы, порывистый цыгановатый человек лет тридцати пяти:

— А я вот надеялся сделать из Валерия Кызродева первоклассного шофера. У него есть способности. И машину понимает, и за рулем — молодец… Кстати, он еще и фотографирует хорошо, оборудовал в нашей школе стенд… — вздохнул горестно, добавил: — Жалко, что с таких вот юных лет некоторые люди как оборотни — поди знай, которое лицо у них настоящее…

О Габэ говорила секретарь комитета комсомола стройки — подвижная, как трясогузка, полнокровная девушка:

— Мы и прежде замечали за ним всякое, — сыпала она, — поэтому решили заняться индивидуальным воспитанием. Прикрепили для шефства над ним Людмилу Туисову, активистку, лучшего штукатура. Но товарищ Туисова, видимо, к поручению комсомола отнеслась формально, на своего подопечного не сумела воздействовать… за это понесет наказание!

— Кто понесет наказание? — спросил Гена Игнатов.

— Как — кто? Туисова, конечно! А вместо нее назначим нового шефа…

В зале рассмеялись.

— Да как же одна девушка, хоть бы и активистка, может перевоспитать такого охламона?! — опять вскочил Мусанов. — Вы соображаете, что говорите? Такого охламона всем коллективом обрабатывать, точить ежедневно — и то неизвестно, что выточишь… А вы взвалили на одну несчастную девчушку!

Выступила пожилая школьная учительница, у которой занимался Сашик. Но почему-то она предпочла говорить не столько о своем непутевом ученике, сколько о его почтенной мамаше:

— Мне никак, ну, никак не верится, что на этой скамье сидит сын Софьи Степановны Пунеговой! Она член родительского комитета, постоянно поддерживает связь со школой… Что же теперь нам, педагогам, остается думать? Если даже в такой семье, как Пунеговы, воспитание не достигает цели… Что же тогда говорить о родителях, подобных родителям Габэ?.. Значит, одна только школа обязана заниматься этим? Но мы не в силах, мы не можем уследить, чем занимаются наши ученики, выйдя за школьный порог…

Валерий, слушая всю эту тягомотину, посматривал опасливо на отца. Кызродев сидел в зале, понурив голову, широкие плечи его сникли.

«Сейчас заставят отчитываться отца… — от этой мысли кровь холодела в жилах. — А что он может сказать? Да и нельзя ему говорить, появляться перед людьми в таком жалком виде… Уж лучше я сам скажу! Надо брать весь позор на себя — ничего, выдержу, — лишь бы отвести удар от него, обезопасить его карьеру, а он отблагодарить сумеет…»

Валерий попросил слова.

— Простите нас, если это возможно… — Губы дрожали, но выговаривали слова достаточно четко. — Мы начали с озорства, с мальчишества, и вот до чего докатились. Только сейчас я понял, перед какой бездной нас остановили… бездной, откуда уже не выбраться…

В эту минуту, подстегнутый ражем покаянья, Валерий даже сам верил, что теперь его жизнь повернется круто, станет другой — праведной и чистой.

— Верьте не верьте, а я сейчас будто прошел через чистилище. И вышел новым человеком. Вовек не забуду этого дня… И всем вам спасибо за это…

Валерий сел, прерывисто дыша, но краем глаз заметил, что отец кивнул одобрительно.

— А ты что скажешь, Габэ? — спросил Гена Игнатов.

— Я? — вздрогнул тот. — Ежели не посадите, работать буду изо всех сил… я это могу… И будить меня по утрам не придется. Твердо обещаю.

Сашик Пунегов несколько удивил собравшихся в зале своим выступлением — ведь заговорил он совсем не о том:

— Летом я хочу поехать в военно-спортивный лагерь и там научиться прыгать с парашютом…

— Ты что, надеешься, что там, наверху, из тебя ветром выдует всю полову? — переспросил Игнатов.

— А что, может, и выдует…

И совсем уж неожиданным оказалось выступление Юра.

Он обращался не ко всему залу, а лично к Геннадию Игнатову:

— Вы только что слышали, что меня со сплавного рейда обещали турнуть… и турнут, конечно, имеют полное право… И вот я обращаюсь к вам, товарищ Игнатов, — не как к председателю этого собрания, а как к лучшему бригадиру механического завода, — возьмите меня к себе в бригаду, пока учеником, а потом, если оправдаю доверие…

Юр посмотрел в первый ряд, нашел там Кима, повторил:

— И тебя тоже, то есть, извините, вас… тоже прошу: возьмите меня в свою бригаду… перед всем этим залом обещаю, честное слово…

По залу прокатилось сочувственное оживление.

Эля затормошила плечо Кима, шепча горячо:

— А что? И вправду возьмите, мальчишка-то на вид славный, глядишь — человеком станет…

Председательствующий явно не был готов к ответу на эту внезапную просьбу, и потому, солидно кашлянув, объявил:

— Представители общественных организаций удаляются на совещание… решение объявим минут через двадцать. А пока, в перерыве, будет показан короткометражный фильм «Печорские Альпы»…

Ни у кого уже не оставалось сомнений, что на сей раз, учитывая молодость виновных, а также их чистосердечное раскаяние, общественный приговор будет милостивым.

22

Еще предстояли танцы — ни одно мероприятие в клубе не обходилось без них, не обошлось и это, но что в том дурного? Кто не желает танцевать — иди домой. В фойе к Киму и Эле подошла Света, с нею был Максим. Румяные щеки Эли почему-то враз побледнели. А Света, приласкав Элю долгим взглядом, подала руку:

— Светлана Туробова. Очень рада.

Сама подумала: «Наверно, это от нее шел Ким той ночью… а она ничего, как говаривали предки, ранет, яблочко… нет-нет: груздь — хоть сейчас в лукошко, вот это уж точное определение…»

— Все очень здорово получилось, Ким! — сказала вслух. — Много впечатлений, в голове от мыслей тесно, нужно еще разобраться… Но вы — молодцы!

— Нужно садиться и писать, — уверенно сказал Максим, втайне радуясь тому, что обнаружили Кима вдвоем с этой бойкой толстушкой. «А детишки-то у них будут чудо-богатыри!» — определил, сосватав.

— Писать рано, — возразила Светлана. — Ведь нужно очень тщательно отобрать материал: чтобы пощадить людей, если уж они покаялись, а тем более — родителей, близких… но вместе с тем нельзя разводить сиропчик — ведь это должно остеречь других, заставить взяться за ум… — Опять присмотрелась к Эле. — Вы, наверное, учитесь вместе с Кимом?

— Мы с ним второй уж год за одной партой сидим, — ответила та с улыбкой.

— Ну и славно, что так… — Однако можно было уловить, что Светлану раздосадовала эта школьная идиллия. — Да, Ким, чуть не забыла: папа просил напомнить тебе, что ты обещал ему показать какую-то стародедовскую охотничью реликвию, обещал занести…

— Обещал, верно.

— Так не забудь, он ждет…

Повернулась, взяла Максима под руку.

Когда за ними захлопнулась дверь, Эля передразнила:

— Па-апа ждет… реликвия… Знаем мы этих пап. Знаем эти реликвии. Сама, поди, ждешь не дождешься! Чего она к тебе липнет?

— Ты что несешь? — рассердился Ким. — Язычок у тебя чересчур бойкий…

— Ладно, не кипятись. Пойдем лучше танцевать, — примирительно засмеялась Эля.

Светлана и Максим неторопливо шагали по вечернему городу, с удовольствием вдыхая прохладный воздух после духоты клубного зала.

Максим, придя в хорошее настроение, что-то напевал себе под нос.

— Умоляю, Макс, не вой! — сказала Света. — Речи, речи, а тут еще твое нытье… тишины хочется.

— Что с тобой? Я думал, после этого мероприятия — оно ведь тобой и задумано — ты будешь чувствовать себя на вершине блаженства и удачи.

— А я не чувствую.

— Почему же? Откуда такая перемена настроения? Ну да, впрочем… Спасла от суда четырех жуликов, а завтра четыре новых появятся! Либо те же самые… И ты опять кинешься обращать их к добродетели? Не лень копаться в грязи?

— Золото, Макс, вымывают из грязной породы. В склизкой плоти раковин таится жемчуг. На навозе взращивают цветы… Ты все это должен знать.

— Знаю. Но в какой мере эти образы подходят к случаю? Меня все чаще посещает мысль о зряшности наших усилий, наших копаний — ни цветов, ни плодов… Ты уверена, что наши статьи, передачи действительно влияют на умы людей?

— А не потому ли, что статьи наши зачастую пресны, едва теплы, как болотная водичка? Они иногда только раздражают людей, вместо того чтобы увлечь, зажечь, заставить мыслить.

— Да для иного читателя хоть кровью сердца пиши, все выжми из себя, а ничего с его ленивой и порочной душонкой не поделаешь. Пробежит глазами столбцы, ухмыльнется да спать завалится.

— Кто-то так и поступит, а кто-то и нет. Кто-то задумается! — возразила Света.

— Человек непостижим, Света… сколько тысячелетий учат его добру… какие умы брались за это… А он все бродит с финкой по темным улицам…

— Но ведь отдельный человек живет на земле не тысячелетия! Он каждый раз заново познает мир, жизнь… Ты видел, сколько молодежи пришло сегодня? Как же не помочь им добрым словом, если имеешь для этого хоть малейшую возможность!

— И мне хотелось бы помочь, очень… Но я представляю себе человека, который целый день прокорпел в какой-нибудь конторе. По пути домой он выстоит несколько очередей, осатанеет и купит заодно бутылку… Думаешь, он послушается, если подойду к нему и скажу: «Не покупай. Купи лучше билет художественной лотереи…» Черта с два! А после он развалится на диване у телевизора, да там и заснет. И назавтра тоже… Годы минуют, а то, главное, ради чего он, может быть, и рожден на свет, — все откладывается…

— Погоди, Максим, о ком это ты? Слишком много искреннего страдания в твоем тоне… Уж не о себе ли? — Светлана внимательно заглянула сбоку в его лицо.

— Ну, зачем же так… — усмехнулся Максим. — Мы, журналисты, о себе не пишем, мы специалисты по психологии других людей, притом — желательно стандартной.

Этот поворот беседы охладил торжество Светланы, которое она испытала после собрания. Придя домой, все не могла отделаться от скепсиса и мрачных вещаний Максима.

А если и вправду заботы журналиста тщетны? Все равно что воду в решете носить… Только зряшный перевод бумаги?

Вот она, Светлана Туробова, ест хлеб, выращенный чьими-то руками, носит платья из ткани, сотканной чьим-то трудом… А сама что дает взамен? Неужели и впрямь ту болотную водичку, которой не утолить ничьей жажды?

Что же тогда?! Как быть, чтобы давать людям столь же насущное, как одежда и хлеб. Как достичь этого, если уж ты родилась человеком. Да, хорошо сказал сегодня Ким: если родился человеком, отвечай за себя…

И все же работа ее нужна, нужна! Напрасно Максим брюзжит, берет под сомнение и свою, и ее работу. А может быть, он нарочно старается умерить, охладить ее пыл с тем расчетом, чтобы Светлана не витала в заоблачных высях, не думала, что жизнь — это веселый праздник, чтобы она, начинающий журналист, всегда подходила к теме серьезно и старалась копнуть пласты поглубже… Но ведь она тоже стремится к этому — к серьезному и глубокому постижению явлений жизни. Она готова вложить в эту работу весь жар, всю боль и всю радость своей души, чтобы ее слово могло тронуть, растормошить, зажечь, увлечь людей, особенно молодых.

И еще очень хочется, чтобы люди, о которых она пишет, не являлись на бумаге условными фигурами, скользящими тенями, а обретали под ее пером лицо и характер, плоть и дух — чтобы их пример помогал воспитывать других… А как этого добиться? Прежде всего, конечно, надо самой разобраться в человеке, о котором пишешь, — понять, чем именно он тебя привлек, заинтересовал.

Ну вот, конкретная задача, как бы она изобразила Кима Коткова, если бы взялась писать о нем?

Его взрослый ум по-настоящему только разворачивается, однако происходит это быстро. Он уже понял, что без серьезных знаний ничего не достигнешь. Он целеустремлен и упорен, отважен, уверен в себе — быть может, даже слишком. Однако в его натуре, еще не сформировавшейся окончательно, угадываются порой и дурные задатки — вспыльчивость, резкость, — всегда ли ему удается совладать с собой, пересилить эти качества… А вообще, он удивительно славный и добрый парень.

Да, кстати: а что собой представляет та девушка, которая была с ним в клубе? Тугой молоденький груздочек, не то что я, вобла сушеная, — впрочем, сейчас полнота не в моде, и барышни предпочитают не пить, не есть, лишь бы выглядеть спортивней или, в крайнем случае, субтильней… Да зачем она-то мне понадобилась? Кажется, ее зовут Эля. Ведь я не собираюсь писать о ней…

Вернемся же к героям нынешнего собрания: хорошим и плохим. У каждого из них собственное лицо, своя походка, свой жест. Вот это очень важно — жест, руки. Иногда руки могут рассказать о человеке даже больше, чем лицо. Например, тонкие пальцы рук Максима очень нервные, изменчивые в настроении, как и он сам. Плотный кулак Кима, будто бы созданный для удара, для отпора — но его же пальцы могут разжаться и нанести тончайший узор на деревянных ножнах…

Руки Валерия, не приученные пока к труду, которые тянутся за чужой пятеркой.

Мягкие руки Эли, которые, вполне вероятно, сейчас гладят волосы Кима… ну вот, опять.

А еще есть самые любимые на свете руки: руки ее отца. Сильные, ласковые, надежные. Когда Света была маленькой, эти руки и умывали, и одевали ее, заплетали косички… Чего только не умели делать эти руки! Они с одинаковой ловкостью кололи сучковатые чурки и пестовали нежные цветы, мастерили парник и плели сеть, писали деловые бумаги и бережно листали ветхие архивные листы.

Особенно любила Света отцовские руки осенью, когда поспевали дары лесов и вод, — руки отца как бы пропитывались всеми запахами северной земли: свербящим запахом соленых грибов и квасным духом смородинового листа, горечью чеснока и ароматом глухариного мяса…

Жалко, что девочка, подрастая, отдаляется от отца: даже испытывает неловкость, если отец погладит по голове. Стесняется поделиться с ним своими тревогами и сердечной болью, как бывало раньше. А поделиться-то ох как надо… ведь больше не с кем.

И все это вместе называется — жизнь.

23

Петр Максимович Пунегов опять встретился с учительницей своего сына — на этот раз совсем случайно, на улице.

— Побывать бы вам в школе, — сказала она, горестно покачивая головой.

— А что за необходимость? Тот вопрос улажен как будто…

— «Двойки» в четверти — это разве не необходимость? — глаза учительницы стали строже.

— Какие «двойки»? — У него даже голос сел. — Я просматривал дневник сына, мать расписалась. Не сплошные «пятерки», конечно, но «двоек» там не было…

— «Двойки» занесены в дневник.

— Ну и ну…

Домой Петр Максимович чуть ли не бежал, ничего не замечая вокруг, тяжело дыша, чувствуя, что вот-вот разорвется сердце. Не укладывалось в сознании, что после всего происшедшего — после того собрания, после прилюдного срама — сын мог еще что-нибудь натворить. Это было бы окончательным падением. И потому в душе Петра Максимовича зрела решимость: больше прощения не будет.

Отпирая дверь ключом, он услышал истошные крики певца с магнитофонной ленты, и это удвоило ярость.

Сашик сидел в своей комнате: в одной руке держал книгу, другой набивал чем-то рот, а тело его вихлялось из стороны в сторону, ноги притопывали в такт музыке.

Кулаки Петра Максимовича сжались, затяжелели сами собой, он рявкнул:

— Ты что это схимичил в дневнике, поганое отродье?!

Сашик сжался от испуга, попытался что-то ответить, объяснить:

— Папа, видишь ли…

Но отец уже ничего не слышал: гнев и сердечная боль залепили ему уши, будто вязкой смолой. Он, почти в беспамятстве, молотил сына кулаками, бил куда попало. И лишь отпустив с десяток порядочных тумаков, Петр Максимович очнулся. С изумлением глянул приходящими в разум глазами на распростертое тело плачущего сына — застонал сам, уткнул лицо в ладони, побрел в свою комнату.

Безнадзорный магнитофон как ни в чем не бывало орал:

На танец, на танец, на та-анец,

На танец, на танец, на та-анец…

Сашик поднялся с полу, выключил звук, подошел к двери отцовской комнаты. Постоял молча, еще содрогаясь от всхлипов, решился все же.

Отец сидел за письменным столом, уронив голову, бессмысленно водя пальцами по столешнице.

— Папа, эти «двойки» мне вывели еще за старое, — сказал Сашик. — Понимаешь, я сильно отстал тогда… И мне просто не хотелось причинять вам новые огорчения. Подчистил, переправил… Решил, что в последней четверти исправлю… Поверь мне! Я распрощался с прошлым. Я постараюсь учиться лучше, вот посмотришь…

Петр Максимович с трудом поднялся, молча прижал голову сына к груди.

— Но ты, пожалуйста, ничего не говори маме…

— Как же так? Ты сам лжешь — и еще меня настраиваешь на ложь…

— Не говори ей, папа!

— Она и без меня узнает, — вздохнул Петр Максимович. — Может, знает уже…

К ночи Сашик домой не явился.

Несчастная Софья Степановна металась по комнатам, полная безысходного материнского горя.

Когда муж все-таки признался, что отлупил Сашика, она схватилась за голову:

— Ты что натворил, истукан, старый идиот? — причитала она. — Разве битьем можно воспитывать ребенка? У него еще не зажила травма от этого дурацкого собрания… Сынок! А вдруг он что-нибудь сделает с собой в отчаянье?.. Отправляйся, ищи его — и гляди, один не возвращайся…

Петр Максимович, сам изрядно напуганный, не возражая, отправился на поиски. Зашел к однокласснику Сашика, побывал на вокзале и в аэропорту, даже облазил с фонариком чердак, — но сына нигде не было.

Вернулся домой, только развел руками в ответ на взгляд жены, устремленный на него с мольбой и надеждой…

— Ах ты, старый коршун, до смерти заклевал дитя! — зарыдала мать, глядя на съежившегося мужа с ненавистью и брезгливостью.

Бросилась к телефону, подняла трубку — вероятно, хотела позвонить в милицию, — но передумала отчего-то, бессильно опустила трубку.

— Соня, возьми себя в руки, — сказал Петр Максимович. — Ну, заночевал у какого-нибудь дружка. Завтра явится… Ведь понимает, что за такие проделки — подчистки в дневнике, а это официальный документ, — за такое по головке не гладят…

— Замолчи ты, чурбан бездушный! Неудачник, письмоводитель… Ты не только ребенка погубил, но и мою жизнь искалечил! Ведь я могла… нашла себе муженька!.. Уйди с глаз, постылый, ты мне противен! Понимаешь, про-ти-вен…

Софья Степановна дышала открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Всегда и во всем почему-то виноват я, — пытался унять истерику своим смирением Петр Максимович. — Когда-то я не был тебе противен… В ту пору, когда тебя еще не вознесли, когда ты не была еще профсоюзной дамочкой и не банкетовалась с высоким начальством…

— Прочь с глаз! — Софья Степановна топнула ногой.

— Хорошо, я уйду… — сказал Петр Максимович, повернулся и скрылся в своей комнате.

Там он постоял, оглядывая комнату, увидел за шкафом охотничью двустволку, которую уже лет пять не брал в руки. «Наверно, сильно проржавела, — подумал он почти безразлично, припоминая, где лежат патроны. — Если сунуть конец ствола в рот — верное дело…»

— Петя, что ты тут делаешь? — послышался испуганный голос Софьи Степановны, вошедшей в комнату. — Мне страшно одной… Ты прости, пожалуйста… я сама не соображаю, что говорю, что делаю. Прости…

Петр Максимович растерялся: в голосе жены была не только безмерная тревога отчаявшегося человека, но и что-то другое, давно забытое им: тепло той близости, которая соединяет людей, много лет проживших бок о бок.

— Не надо так переживать, Соня, — сказал он. — Ведь ничего с ним не случилось. И наверняка не случится, кроме того, что уже есть…

Софья Степановна, бросившись к нему, уткнулась лицом в плечо, опять затряслась в рыдании.

А Сашик явился назавтра, счастливо избежав новой взбучки. Какая уж там взбучка — живой, невредимый, и за то ему великое спасибо.

24

Ким застал Николая Васильевича во дворе дома. В одной рубахе с распахнутым воротом, уже по-весеннему без шапки, копошился он под дровяным навесом, ладил впрок садовый инвентарь.

— Честь труду! — крикнул Ким через забор.

Тот быстро обернулся, лицо его засветилось радостью.

— А, Ким! Чолэм — здорово! Входи-входи…

— Вот, принес обещанное, — сказал Ким, когда они уже обменялись крепким рукопожатием и можно было объяснить цель визита, хотя Николай Васильевич и не спрашивал его об этом. — Те самые древние ножны, о которых был разговор.

— Ножны? Ну, спасибо, сынок!.. — просиял хозяин, будто Ким принес не полуистлевшие ножны, а слиток золота. — Пошли в дом, хватит с меня на сегодняшний день трудовой терапии, — сказал он, отирая потный лоб тыльной стороной ладони. Оглядел пространство двора, еще в нестаявших завалах снега. — Погоди вот, придешь как-нибудь летом — увидишь, какие тут будут райские кущи…

— Много сил отнимает эта работа, — посочувствовал Ким, — и ведь каждый год начинать снова здорово…

— Мой труд — не главный. Это земля трудится во всю свою мощь, родит, растит! Земля да солнышко. А я как бы посредничаю в меру своих стариковских возможностей. И радуюсь, когда все, что посажено, оживает, проклевывается из-под земли, является на свет многоцветьем! Откуда что берется: из одного зернышка — белое, как снег, из другого — алое, в глаза полыхает. Не только ведь плод или семя родит земля, но и красоту несказанную…

А когда поднимались по ступенькам крыльца, спросил усмешливо:

— Значит, устроили мирской суд этим мазурикам? Света рассказывала… Но как думаешь, проймет ли их это?

— Во всяком случае, распинались да каялись крепко. А там кто их знает.

— Света у нас оптимистка, а верней сказать — доверчива, как дитя. Считает, что после того, как с них сняли стружку, они как бы заново на свет родились. Хорошо бы так. Да не знаю, не знаю… Ведь натуру человека трудно изменить — она устойчива, и бывает, что в дурном закосневает скорей, чем в добре…

— Это верно, — согласился Ким.

— И вот что особенно важно: если парни останутся предоставленными самим себе — вряд ли можно ожидать благих всходов. Так на дурости и будут просаживать юный пыл.

— Мы одного из них взяли в свою бригаду.

— Вот это — деловое решение! — от сердца похвалил Николай Васильевич. — Возле вас, работяг, комсомольцев, он выправится. Ведь знаешь поговорку: с кем поведешься…

Бабушка Светы долго трясла руку Кима:

— Входи, входи, милок, давненько не заглядывал. — Указала вниз, себе на ноги, пошаркала тапками из оленьего меха: — Ну и славные чуни вы мне подарили, очень впору пришлись…

Николай Васильевич внимательно рассмотрел охотничьи ножны. Для кого другого, может быть, они и показались бы никчемным старьем, ветошью, хоть сдавай в утиль. Но опытный глаз знатока сразу понял, что цены им нет: сработанные из кожи особой выделки, они за весь срок службы, за сто лет, а то и гораздо больше, отполировались до блеска. Однако рисунок — изображение охотника, закалывающего копьем медведя, — все еще был отчетлив.

— Славный мастер соорудил эту вещицу, — говорил, любуясь, Николай Васильевич. — Сейчас мы определим этому экспонату подходящее место.

В кабинете хозяина вдоль стен стояли застекленные шкафы, похоже сработанные им самим. И чего только не было за этими стеклами!

Глаза Кима сразу же нашли поблескивающую грудку черного антрацита с оттиском древнего папоротника на сколе, а рядом — соляной камень цвета белого дыма. Пальчатый олений рог, несколько берестяных туесков, чучело пышнохвостого тетерева…

— Да у вас тут, Николай Васильевич, краеведческий музей! — воскликнул гость, с удивлением перебрасывая взгляд то на хозяина, то на его шкафы.

— Музей не музей, а кое-что имеется. Я ведь с давних пор коллекционирую такие вещи. Вот, к примеру, новинка…

Николай Васильевич отодвинул стекло, достал ноздреватый серый камень, испятнанный черными потеками и вместе с тем посверкивающий будто бы тысячью острых игл.

— Как думаешь, что это?

— Вроде бы песчаник… но что за пятна, откуда металлический блеск?

— Все заметил верно, загадки природы увидел, хотя еще и не нашел отгадок… А это кусок нефтеносного пласта, разрабатываемого шахтным способом, — так называемая «тяжелая нефть», которая сама не фонтанирует, вот и приходится людям врубаться самим в глубину, брать ее в штреках, бурить горизонтально, отогревать паром… но в том-то и диковина, что этот нефтеносный песчаник, кроме нефти, содержит еще и богатейшие вкрапления титана металла будущего, впрочем не будущего, а уже нынешнего дня, — металл эпохи освоения космоса…

В первые минуты, когда Ким очутился в этой комнате, у него мелькнула мысль о том, что Николай Васильевич принадлежит к роду потешных старых чудаков, одержимых манией собирательства, пытающихся скрасить пустоту стариковских лет каким-нибудь коллекционированием. Теперь же он понял, здесь совсем другое — не придурь, не «хобби», а серьезное и важное дело, горячая и полезная увлеченность идеей: собрать воедино и представить людям богатства земли, соединить древность и новь.

Бабушка заглянула в кабинет, приглашая к столу.

— А и впрямь, — сказал хозяин, — пойдем-ка выпьем чайку.

— Спасибо, Николай Васильевич. Но, может быть, лучше дождаться Светы?

— Ох, да, я совсем забыл тебе сказать — ну вот, и за меня склероз принялся! Она ведь сегодня в командировку уехала. В лесопункт, дня на три, ей поручили написать заметку о культурном обслуживании молодых механизаторов… Так что придется чаевничать без нее.

— Все-таки нелегкая работа у журналиста — нынче сюда, завтра туда, успевает только вертеться… — покачал головой Ким. — Легко ли для девушки?

— Тяжело, конечно, хотя и интересно, — откликнулся Николай Васильевич. — Уедет вот так, внезапно, куда-нибудь, а я тут извожусь думами — не случилось бы чего… она ведь у нас дотошная, в самые непролазные места суется: то в леса, то в тундру… — Он отхлебнул глоток из большой чайной кружки, сощурился, вспоминая: — Она и в детстве-то бойка была, как мальчишка. Да и водилась все больше с пацанами: наверное, сказалось отцовское воспитание. А вернется из командировки — ночь напролет будет сидеть и писать. Со стороны глянешь: на лице то радость, то злость, а то и боль… Иногда хочется подойти, сказать: зачем, дескать, себя мучишь? Но не смею говорить так, потому что догадываюсь: может, для нее эти минуты и часы — самые счастливые!.. Она еще в школе мечтала стать журналисткой. Теперь ведь рано задумываются над профессией — хотя и не все, некоторые, знаешь, до самой пенсии не находят дела по душе… Но, вообще, мне нравится нынешняя молодежь: многое знают, ищут не видимости, а сути, избегают громких слов, а хотят настоящего дела… И, наверное, удивляются, когда замечают несложившиеся судьбы старших: что, мол, помешало осуществить мечту жизни? Вот погодите, я вырасту…

— А вырастем, становимся взрослыми, — подхватил Ким, — и те же проблемы, по новому кругу…

— Да, бывает, что самые светлые помыслы с возрастом развеиваются по ветру, — вздохнул Николай Васильевич.

— Но о Свете этого не скажешь, — уверенно заключил Ким.

— Не знаю, что ей предстоит — жизнь еще впереди… Я старался достойно воспитать свою дочь. Растил, учил. Да не знаю — все ли сумел, как надо… Конечно, если бы ее мать была жива, она бы сумела больше для нее сделать. И лучше. Да вот — мало ей было отпущено дней на этой земле…

— Николай Васильевич, а вы так и не захотели снова жениться?

Он ответил не сразу, будто бы что-то проверял в самых потаенных уголках души.

— Нет. Было время, чего уж скрывать, даже совсем собрался. И женщина вроде хорошей показалась… но однажды подумал: ведь если у Светланы с мачехой отношения не заладятся, то уж и ко мне с ее стороны полного доверия никогда не будет — найду вторую жену, а потеряю единственную дочь… и на том, как говорится, закрыл вопрос.

Николай Васильевич кашлянул, обветренное его лицо вдруг смягчилось лукавой улыбкой:

— Впрочем… Может, мне теперь жениться? А что? Светлана выросла, выучилась, скоро своей семьей придет пора обзаводиться, и не до меня ей будет… Верно, Ким? Самое время мне опять женихаться!

25

Эля написала что-то на тетрадном листке, придвинула соседу по парте: «Ким, давай на переменке удерем с уроков. Все равно ничего не лезет в голову. Хочется побыть вдвоем. Сегодня вечером у нас никого дома нет. Ладно?»

Ким вспыхнул помимо своей воли. Глаза девушки, обращенные к нему, были гораздо красноречивей слов в записке. Заколебался на мгновение, чувствуя, что идти и хочется, и нет — какая-то сила удерживала, старалась образумить. Но как скажешь об этом Эле?

Он кивнул в ответ.

Поехали на автобусе. Эля заявила, что незачем тратить драгоценное время на пешие прогулки. А Ким всю дорогу терзался сомнениями, понимая, однако, что сомневаться поздно.

Эля жила в двухэтажном доме той самой окраины города, откуда не раз доводилось ему возвращаться домой в ночь-полночь, а одно такое возвращение оставило на его темени зажившую, но еще прощупываемую отметину.

Эля втолкнула его в комнату:

— Располагайся, включи пока телевизор, а я мигом…

Ким опустился в кресло. В этой комнате все ему было знакомо: голубые обои на стенах, шторы на окне, поверх капроновой воздушной кисеи разрисованные диковинными кувшинами, торшер о трех рожках и едва уловимый запах «Лесного ландыша» — Эля всем духам предпочитала эти.

По-прежнему со стены, с увеличенной фотографии в овальной рамке, улыбалась девушка: короткая летящая стрижка, пухлые отворенные губы, светлые и ласковые глаза.

А вот явился и оригинал — Эля успела переодеться, открытое платье пестрит бубновыми ромбиками и не скрывает ладных ножек девушки.

Все по-прежнему… Только вот в нем самом, в Киме, обнаружились какие-то перемены. Раньше, когда он оказывался в этой комнате наедине с Элей, радость распирала его подобно весенним бурным и нетерпеливым потокам… Неужто половодье совсем сошло с этой заверти?

— Давай немножко выпьем, — предложила Эля.

— Ну, разве что немножко.

Оставалось надеяться, что вино подстегнет настроение и сердце, сметет прочь то отчуждение, которое лишь сейчас он обнаружил в себе, в давно налаженных отношениях с этой девушкой. И опять-таки ему хотелось этого — он ощущал со всей силой, — но что-то удерживало, вразумляло, расхолаживало.

Эля поставила на журнальный столик пузатую бутылку коньяка.

— Ого! Армянский… — усмехнулся, разглядев наклейку, Ким. — Крепкое зелье.

— Припасла еще к Восьмому марта… ведь ждала тебя, а получила всего-то открытку: «Поздравляю… желаю…» — Она бросила на Кима пытливый взгляд, от которого он еще более смешался и ответил по возможности непринужденней:

— Ну, что ж, где винцо — там и праздник. — Вышиб пробку, разлил в рюмки. — Прими еще раз мои запоздалые, но искренние поздравления!

— Спасибо, — ответила Эля, опустив ресницы. — Ким, а ведь ты… ты изменился очень ко мне. Думаешь, не вижу?.. С тобой творится что-то, хотя и не пойму что. Холодом от тебя так и веет… Неужели я тебе надоела?

— Ну, скажешь тоже! Ты самая милая и самая славная девушка на свете. Я пью за тебя, за твое здоровье! Только, гляжу, сама-то ты и не пригубила…

— Ничего, ты на меня не равняйся. Пей, наливай еще. Ты ведь мужчина, а я…

Было совершенно ясно, что сейчас один поцелуй избавил бы их обоих от долгих разговоров и тягостных объяснений, но вот с поцелуем-то Ким и не спешил. Предпочитал вести все тот же шутливый разговор, но и он иссяк — водворилось неловкое и тягостное молчание.

Наконец Эля прервала его:

— Ким, скажи прямо… ты о ней думаешь?

Спросила едва слышно — настолько невыносимо было для нее произнести эти слова, но и не высказать их уже не могла.

— О ком это ты?

— О той, из редакции…

Ким смешался, набрался было духу снова отшутиться, однако ответил серьезно, не подымая глаз:

— Не знаю, Элечка… Я сам не понимаю, что со мной происходит.

Эля, хотя, наверное, уже и подготовила себя к любому ответу, не смогла сдержать накопившихся чувств:

— Дурак!.. Как говорили в старину: с суконным рылом — в калашный ряд… Разве ты не видел, какой у нее жених? Сам из себя красавец, даже по телевизору его показывают, к тому же говорит как складно… А от тебя железом да смазкой несет за полверсты! Как же, очень ты нужен этой фифе, разве что описать твои трудовые подвиги — и то лишь чтоб отблагодарить за чудесное свое спасение от этих шакалов… Дурак ты и дурак!

— Может, ты и права, Эля, — сумел сдержаться Ким. — Но я ничего не могу поделать с собой.

— Нашел тоже красавицу, цаплю длинноногую! А глазищи на лице, как у совы!.. — Теперь она кричала зло и нервно, мечась по комнате, не отдавая себе отчета, что делает самую непоправимую глупость: бранит соперницу.

— Успокойся, — попросил Ким уныло, уже понимая, что ее не уймешь ничем.

— Не успокоюсь! Я ведь не из-за себя, а из-за тебя воюю… — Она подбежала, горячими руками запрокинула его голову. — Все равно у тебя с ней ничего не получится! Зря только изведешь себя, а после будешь каяться…

— Может, и буду…

— А я-то, дурища, планы строила: будем вместе, квартира есть, все есть… и мама к тебе хорошо относится… Неужто не надоело тебе в общежитии?

— Я тоже этого хотел, Эля. Честно тебе говорю… а теперь вот все рухнуло…

— Да чем я хуже ее? Чего во мне недостает? — Эля даже обвела себя изумленным взглядом.

— Я и сейчас могу повторить, что ты чудесная девушка, каких мало, или даже вовсе нету… Мне с тобою было очень хорошо. И рядом с тобою — это я тоже знаю, — я бы твердо стоял на ногах…

— Но я же не изменилась, хуже не стала! Что же ты отрекаешься от меня?

— Понимаешь, просто стоять на ногах — этого, наверно, еще недостаточно. Надо мечтать, пускай даже о самом недостижимом, пытаться взлететь…

— Гляди, взлетишь орлом, а сядешь курицей!

— Вполне возможно. Вот с этим я спорить не стану.

— Ну, правильно. Большого риска нету — ведь ниже земли все равно не упадешь. Только попомни, Ким, мои слова: эта земля будет для тебя уж не мягкой, цветущей, а мерзлой и твердой, как камень! — Эля не заметила, как в ревности и гневе заговорила высокопарно, подражая Киму.

— Запомню твои слова, обдумаю. Но вся беда в том, что я ни о чем сейчас не могу спокойно думать… И давай, Эля, прекратим этот разговор, покуда вдрызг не рассорились… извини, но мне, наверно, лучше уйти.

— Не уходи, Ким!

— Мне надо побыть одному… разобраться в себе.

— Не отпущу! — разрыдалась Эля, бросаясь Киму на шею, спрятала мокрое лицо на его груди.

Ким, почти машинально, гладил волосы, плечи девушки, убеждаясь с отчаяньем, что даже это не доставляет ему удовольствия.

26

Заглянув в отцовский шкаф, Валерий увидел книжку в сером переплете. «Следственная практика» — прочел на обложке. Взял в руки, полистал, на одной из страниц обнаружил описание того, как было раскрыто загадочное убийство… ого, как интересно, не оторвешься, как в кинодетективе… пришлось подтянуть стул и устроиться поудобней.

На соседних страницах были изображены типы человеческих лиц — очень разные, но в большинстве своем мрачные и отталкивающие, будто на уличном стенде «Их разыскивает милиция». «Каких только рож не бывает на свете!» — брезгливо подумал Валерий.

Но, оказывается, эти типы, приметы лиц были помещены здесь для того, чтобы научить методике составления устного портрета со слов очевидца: какие встречаются формы головы, затылка, лба, носа, глаз, губ, даже ушей… еще особые приметы.

«Интересно, а какие у меня особые приметы — чем характерно мое лицо? Наверно, брови — густые, черные. А ведь брови всегда можно убавить, подбрить… Но вот ложбинку на подбородке не спрячешь… кстати, об этом здесь тоже сказано: „… подбородок крупный, выдающийся вперед, с поперечной выемкой“». Будто именно о нем написано.

Валерий обиделся, отшвырнул книгу, взял другую. «Уголовный кодекс РСФСР». Тоже перелистал несколько страниц, углубился в текст… его вдруг бросило в пот: потому что несколько статей так или иначе можно было, при желании, примерить и к нему самому. И за них полагалась соответствующая кара… впрочем, оказалось, что человека можно закатать в тюрьму и за такие малозначительные, на его взгляд, проступки, о которых он даже не подозревал, что они преступны: за вовлечение в пьянку несовершеннолетних, за ношение холодного оружия, за угрозу другому человеку, за распространение непристойных фотографий… Вот тебе и шалости!..

Третья книга называлась «100 приемов борьбы самбо». Вот это уж было совсем увлекательно — и как он раньше не догадался заглянуть в этот шкаф!

Валерий встал на ковер в исходную позицию, и, сверяясь время от времени с рисунками и текстом, начал прыгать и взмахивать руками. Жалко, что в качестве рук соперника пришлось обходиться собственными — то одной, то другой.

Пушистый сибирский кот Митрофан с удивлением щурился на эти пляски, недовольно поводя хвостом.

За этим занятием Валерия и застала Маро.

— О, вот хорошо, что ты явилась! — воскликнул он.

Пока девушка стаскивала с себя высокие сапожки из красной замши и модную японскую стеганую куртку, сбегал на кухню, принес деревянный пест, которым мать обычно толкла картошку, протянул Маро.

— Зачем? — удивилась она. — Хочешь, чтобы я тебе этим по шее съездила? Охотно…

— Вот-вот, — обрадовался он ее догадливости. — Сейчас и съездишь. Я как раз изучаю приемы самбо — самооборона без оружия… Смотри: вот, предположим, ты вооруженный преступник — у тебя в руке нож, и ты заносишь его надо мной… Ну!

Маро с усмешкой замахнулась пестом. Валерий, мгновенно выбросив левую руку вперед, перехватил ее взмах, а правой ухватил запястье и вывернул руку за спину. Маро громко ойкнула, пест выпал из ее руки, грохнулся на пол.

— Видела? — осклабился довольный Валерка.

— Медведь косолапый… да ведь больно! — Девушка чуть не плакала. — Что я тебе — пень с глазами, чучело, чтобы меня крутить? Да я после этого и ножниц-то не смогу удержать в руке…

— А ну-ка, попробуй теперь ударить снизу, — потребовал Валерий, не обращая внимания на ее охи.

— Ну тебя к лешему! Рука и без того отнялась совсем… — Потом по ее лицу прошла тень озабоченности: — Постой, а что это ты опять задумал? Для чего тебе понадобилось это самбо-мамбо?

— Не догадываешься, дурочка? А вот представь себе, что мы идем с тобой по темной улице поздним вечером — и вдруг на нас нападают какие-то типы. Скажем, хотят увести тебя. Как же я, не умеючи, стану тебя защищать?..

Маро задумалась.

— А ты бы стал защищать меня? — Она ласково потерлась щекой о его плечо.

— Учусь, как видишь…

— Но я ужасно боюсь всяких драк, — сказала Маро вполне искренне. — Давай лучше не будем гулять так поздно. Зачем нам бродить — полуночничать. Кино посмотрим или зайдем потанцевать — и домой… Кто же на нас нападет посреди города, если будем вести себя чинно-благородно?

«Ого! — ухмыльнулся про себя Валерий. — Это милое создание уже, не иначе, воображает нас супружеской парой!»

И он был недалек от истины в своей догадке. Маро действительно надеялась, что сумеет привязать к себе Валерия, женить, а там уж она, будьте уверены, остепенит его, сделает совсем шелковым… Особенно утвердилась она в этом после разговора с Павлой Васильевной. Тогда несчастная женщина, пребывая в растерянности и горе из-за похождений сына, сказала ей: «Мариша, давай хоть ты Валерку нашего обуздай… может, хоть тебя он послушается… если хотите — свадебку справим и живите у нас. Мне спокойней будет. А родится внучек, буду нянчить его…»

И сейчас Маро не на шутку встревожилась. Вот и обуздывай… а он опять за старое: драться учится!

— Учти, в другой раз, если попадешься за драку, я плакаться не пойду, никого умолять не стану… Так что выбрось из головы эту затею!

Но теперь и Валерий досадовал на то, что тогда, будучи в отчаянии, посылал Маро к Киму, что эта девушка стала свидетельницей его малодушия и унижения.

— Я тебя попросил, как человека — больше того, как самого близкого человека, — а ты меня еще и попрекаешь этим?

— Нет-нет, Валера, я не попрекаю! — заволновалась она, вцепилась в руку парня, ласково заглянула ему в глаза. — Мне только хочется, чтобы ты жил тихо, жил мирно! Я просто жалею тебя…

— Ах ты, лапушка моя… — Валерий прижал к себе маленькую Маро, уткнулся носом в пышные волосы девушки. — Ну-ка, иди сюда, на ковер… нет, не бойся, это уже не самбо… да ты не жеманься, мы одни в доме…

Когда, проводив Маро, он вернулся домой, мать полушепотом остерегла:

— Отец ругался, что книжки его по полу разбросаны, а книжки-то эти служебные… ты уж как-нибудь оправдайся…

— Ну, это мы запросто, — отмахнулся Валерий и смело направился в отцовскую комнату.

— Знаешь, батя, я решил записаться в спортивную секцию, — оживленно сказал он. — Надо же подготовиться к службе в армии, чтобы не прийти туда слабаком. Хочу изучить приемы самбо: вот сегодня тренировался по твоим книжкам…

— Ты бы что поумней читал — на этих приемах далеко не уедешь… Хочешь прожить по принципу: сила есть — ума не надо?.. Учти, армии требуются люди образованные, культурные, разбирающиеся в современной технике… а этого мало: выворачивай руку, кидай через себя…

Валерия задел поучающий и высокомерный тон отца:

— Извини, батя, но поумнее книг я в твоем шкафу не нашел — только преступные рожи и приемчики самбо. Умные книги, наверное, в других семьях держат. Так там и живут покультурней, не то что здесь…

— Валер, да ты что несешь? — ахнула Павла Васильевна, поднеся ладони к щекам. — Зачем отца оскорбляешь, родную семью срамишь? И в кого же ты такой уродился — грубый, дерзкий, буйный…

— Да уж известно в кого! — еще более озлился Валерий. — Сами-то каковы? Вот ты, отец… ведь сколько я себя помню, ты матери доброго слова не сказал! Вечно рычишь или цедишь сквозь зубы… А ведь когда-то, слыхал я, она тебе была мила и люба — это когда брат ее, мой дядя, в районных начальниках ходил и пристроил тебя в милицию…

— Замолчи, Валерка! — испуганно вскрикнула мать. — О, господи, да что же это он придумывает…

Пухлая и бледная рука Пантелеймона Михайловича медленно опустилась на грудь, туда, где сердце — кольнуло, должно быть, — но разошедшийся сын не заметил этого жеста или пренебрег им:

— А, что, разве не так? Свое-то вы позабыли, а с меня права качаете? Из рода в род — тот же урод. От яблони яблочко, от ели — шишка… Я ведь знаю, что и на работе тебя, отец, не больно-то жалуют. Одни лишь побаиваются, а перед другими ты сам на задних лапках пляшешь… А я не желаю, ни перед кем…

Кызродев, судорожно глотая воздух, грузно опустился на стул.

— Да что же он эдак с родителями разговаривает? — едва не плакала Павла Васильевна. — Паня, ну что ты молчишь? Скажи что-нибудь… А лучше влепи ему по уху, чтобы в чувство пришел… У-у, зенки бесстыжие! Вырастили сына… Всю душу на него положили, ничего не жалели, дом и добро для него припасали — да мы же еще и виноваты… Отца коришь за то, что культуры у него маловато? А ведь отец твой, если хочешь знать, одиннадцати лет в тайгу подался — бревна тягать, мерзлую деревину грызть. Да до двадцати лет не вылезал оттуда! Где же ему было к книгам-то приохотиться! И то весь свой век и учился, и работал заодно… А ты с одной своей автошколой никак не совладаешь!

Вряд ли эти слова смягчили душу Валерия — он по-прежнему стоял набычась и глядел исподлобья.

Но самого Пантелеймона Михайловича речи жены тронули до слез: закусив губу, он поспешил выйти на кухню.

27

Под вечер, когда Ким возвращался со смены, его окликнул знакомый голос:

— Привет авангарду рабочего класса!

Это был Рудольф Надуткин, коллега Светланы по «Юности Севера», с которым Ким встречался в доме Туробовых.

— Здравствуй, Рудольф, рад тебя видеть.

— Погодка-то! Бр-р… — он оглядел свой черный плащ, с которого струйками стекала вода.

Погода и впрямь была неважная: мокрый тяжелый снег падал с волглого неба, пятная мокрядью оштукатуренные стены зданий, слякотью ложась на асфальт, на землю.

— Да-а, в такую бы погодку засесть, сам знаешь где… как по-коми говорится, «юан лун» — день для питья… — покачал головой Рудольф. — Вполне располагает… К тому же и настроение соответствующее…

— Так за чем же дело стало? — откликнулся Ким. — Можно и согреться.

Эти несколько дней, после тяжкого объяснения с Элей, Ким сильно терзался душой. Встревожило и то, что она перестала появляться в классе вечерней школы.

— Видишь ли, у меня после свадьбы некоторые финансовые затруднения — пролетел вчистую… — вздохнул Рудольф. — Ведь мы только что поженились с Катей — ты ее знаешь, — принимаю, между прочим, поздравления!

— А я как раз сегодня премию получил за рацпредложение…

— О, и это грех не отметить!

— Ну, так что — в ресторан? — предложил Ким.

— Далеко и дорого, — возразил Рудольф. — Давай заглянем лучше к Клеопатре, — нет, не к той, что в «Египетских ночах», а к той, что торгует в стекляшке «Соки — воды».

Ким, больше ни о чем не расспрашивая, послушно двинулся за Рудольфом. Он понял, у журналиста что-то случилось. Может, неприятности на работе, может, еще что…

Они зашли в павильон, где чернобровая пышная тетя с ярко напомаженными губами встретила их радушной улыбкой.

— Царице вод и богине соков — наше нижайшее… — приветствовал Рудольф буфетчицу, как старую знакомую. — Пустите погреться калик перехожих, погода нынче зело скверна…

— Милости просим, — весело ответила буфетчица, измерив Кима долгим взглядом.

В стекляшке кроме них пока никого не было.

— Для начала — по стакану фирменного, «Кровавой Мэри», — привычно распорядился Рудольф.

Клеопатра извлекла из-под стойки бутылку водки, налила в два граненых стакана, потом закрасила томатным соком из конуса с краником.

На закуску взяли конфет и яблок. Встали за круглый столик подальше от стеклянной стенки, обрызганной мокрыми хлопьями, Рудольф, явно оживившись, произнес тост:

— Будем живы — не помрем, а также за все прочие приятные события… Поехали!

А потом, отогревшись, продолжил:

— Я ведь помню, как ты тогда, у Светы, честил нашего брата журналиста катальщиком-валяльщиком, намолачивающим строку…

— Ну, что ты… может, в разгаре спора и сказал нечаянно, — немного смутился Ким.

— А я не обиделся! — рассмеялся Рудольф. — Я и сам знаю, что это верно. И если хочешь знать, даже горжусь этим! Что, удивлен? А ты думаешь, это под силу каждому? Нет, брат. Для этого требуется энергия недюжинная, и журналистская хватка, и, если на то пошло, разумная доза нахальства. А лопухам, — он потрепал ладонью свое ухо, — а лопухам таких качеств взять негде. Лопух, он целую неделю будет рыскать за одной заметкой в сто строк да еще неделю — сидеть, вымучивать текст… Разве это журналист? Да если бы все газетчики были таковы, ни газеты, ни журналы бы вообще не выходили! И радио с телевидением молчали… Нет, я не из таких! Я как работаю? Дают мне, к примеру, задание: написать о том-то. Ясно! К редактору у меня всего лишь два вопроса: когда и сколько?

— Не понял… — признался Ким.

— А очень просто! «Когда» — это к какому сроку требуется материал, а «сколько» — каков должен быть объем.

— А тема?

— На любую тему. — Рудольф рубанул воздух рукой, снял очки и приблизил уже пьяновато сияющие глаза вплотную к лицу Кима. — На любую! Сегодня пишу наставления дояркам, а завтра выдам на-гора статью о шахтерах, послезавтра прославляю хирурга… И так далее.

— Н-да, — прореагировал сдержанно Ким.

С одной стороны, его покоробило это бахвальство, с другой же — он не мог не верить ему: ведь не раз читывал живые очерки Рудольфа Надуткина. Действительно — зубр. Но хорошо ли это: быть настолько всеядным? Ким еще не знал, похвалы или осуждения достойно это.

— А Максим? — пытаясь найти истину в сравнении, спросил он после паузы.

— Максим? — Рудольф усмехнулся, приглушил голос. — Он — натура поэтическая. Хорошо пишет только об искусстве. Ведь сочинять о доярках ему претит. В коровьем хлеву, видишь ли, запах немного специфический…

Ким рассмеялся. И продолжил свои расспросы с той же целью — сравнить, понять:

— Ну, а Света?

— Света? — Рудольф уставился на Кима. — Это, брат, другой коленкор… У нее еще опыта маловато. И пишет она трудно, зато сердцем… — Рудольф помрачнел. — Ежели по чести, то лишь таких, как Светлана Туробова, и надо держать на журналистской работе. Тех, которые каждую строку пишут кровью сердца. Света — да… А мы что? Максим эстетствует. Наш брат, катальщик-валяльщик, гонит строку… — усмехнулся с горечью. — Ты не думай, что я кичусь этим. Может быть, я всех больше переживаю… И завидую другим.

— Ну пошел ястреб синицей тенькать, — заметил Ким.

— Нет, правда — завидую. Даже Максиму завидую. Он — хоть талантлив, счастливчик. В сорочке, как говорится, родился. И поклонницы вокруг него вьются, как мотыльки у огня. Притом девушки стоящие, умные, как Света… Кстати, они опять вместе в командировку поехали, на одной машине.

— Что?.. — щеки Кима полыхнули жаром.

Дыхание сперло, промелькнула мысль: «А ведь Николай Васильевич не сказал мне об этом. Битый час хвалился своим музеем, а об этом ни гугу. Просто, мол, в командировку — и все… Да знал ли он сам об этом — что они вдвоем? И если рассуждать объективно, то почему он обязан был ставить меня об этом в известность?»

И все-таки обида проняла до глубины души.

«Ну, и поделом тебе, Ким Котков… выискался женишок!»

Павильон постепенно заполнялся любителями витаминных соков — скорей всего такими, как они. Забренчали, чокаясь, стаканы. Забубнили возбужденные голоса. Клеопатра, царица египетская, едва поспевала вертеться за своей стойкой.

— А что, Рудик, может, еще по одной? — спросил Ким.

— Ты — великий человек, — восхитился Надуткин. — Мало того что авангард и гегемон, но еще и отзывчивая, нежная душа.

«Надо бы остановиться», — мелькнуло в голове Кима, образумливая, но это была хилая удержь. Обида охватила его и настойчиво звала в кураж: чем еще можно подавить ее, кроме забубенной удали?

Захмелев, он вдруг спросил Рудольфа, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличней:

— Послушай, а если Максим уже вернулся из командировки? Не присоединится ли к нам?

Рудольф то ли не заметил встревоженности собеседника, то ли намеренно решил подлить масла в огонь.

— А мы это сейчас проверим. Я самый близкий друг Максима, даже имею ключ от его квартиры и могу там бывать, когда мне вздумается: с друзьями либо с дамами… впрочем, нет, теперь баста, я женатый человек… Но за это я обязан во время его отсутствия поливать кактусы на подоконнике. Так что, дорогой Ким, пойдем, окропим влагой эти экзотические колючки.

Максима дома не было.

Это несколько отрезвило Кима. Он понял, до чего довело его внезапно охватившее чувство ревности, ярость к сопернику.

Квартира удивила его тем, что здесь каждая стена была выкрашена в другой цвет: красный, желтый, голубой, зеленый, а двери и рамы окон были черными — и все это лезло в глаза, как бы стараясь перекричать друг друга. Пораженный, он даже и не мог определить, хорошо это или плохо.

Книжный шкаф, письменный стол, заваленный бумагами, два стула и еще одно посадочное место — крупная березовая чурка, отесанная в форме человеческой головы. Ким присел было на эту голову, но почувствовал неловкость и поднялся. На стенах развешаны фотографии, шутливые рисунки. На одном из них был изображен сам хозяин квартиры: с развевающимися кудрями и длинной, как копье, ручкой в руке, он летел на крылатом коне. Ким знал — это Пегас. На колченогой тахте, прикрытой клетчатым пледом, почему-то стояла радиола. В комнате витал неистребимый табачный дух.

— Гляди, холостому человеку — отдельную квартиру предоставили, — не скрыл удивления Ким. — Или это — кооперативная?

— Не совсем так, — снова усмехнулся Рудольф. — Он был женат почти два года. Но жена — ее звали Аленой — не поняла и не оценила поэтической натуры супруга, ушла обратно к мамочке… И теперь он снова свободен, как птица, окружен сочувствием, восхищением и бережной любовью, как редкий дар природы, занесенный в «Красную книгу»…

«А не Света ли была причиной того, что Максим разошелся с женой?» — вновь охватили Кима недавние терзания.

Этот ненастный вечер, как на грех, слишком соответствовал тому, что коми называют «юан лун».

Неожиданно заявился общий друг Максима и Рудольфа — тоже зашел узнать, не вернулся ли тот из командировки. У товарища, как выяснилось, был день рождения. И Киму с Рудольфом пришлось отправиться в ближайший «Гастроном».

Ким встал в длинный хвост у кассы. Уже был час перед самым закрытием магазина, покупатели суетливы и взвинчены, то и дело возникали перебранки, споры — «а ты тут не стоял!.. Куда лезешь без очереди?»

Рудольф сцепился с каким-то мужиком, позвал на помощь Кима.

Ким мягко, однако уверенно оттеснил от кассы настырного дядьку. Еще и сказал ему в назидание:

— Лезть без очереди — неуважение к обществу.

Этим дяденькой был Пантелеймон Михайлович Кызродев. Он, в отличие от Кима, тотчас узнал его. Мгновенно вспомнились душевная боль и стыд, испытанные на собрании в заводском клубе, даже пришли на память слова, произнесенные этим молодцем: «Если родился человеком, почаще спрашивай себя, как надо жить…»

И вот сейчас именно этот парень — из тех, которых называют «правильными» и ставят в пример остальным, — именно он, нагло оттолкнул его от кассы.

С трудом подавляя бешенство, клокочущее в душе, но уже предчувствуя возможность мести, Кызродев вышел на улицу и стал дожидаться, когда появятся Ким и его приятель.

«Вот, бутылку купили, праведники… — думал он. — Вряд ли подвернется лучший случай».

Оказавшись снова на улице, парни громко разговаривали, смеялись. Особенно был весел и словоохотлив тот, что поменьше ростом, в очках.

Кызродев обогнал их, преградил путь, сказал непререкаемым и строгим тоном:

— А ну, гуляки, пошли со мной!

— Куда это с тобой? Решил на троих сообразить? — расхохотался Рудольф. Он даже не опознал в Кызродеве того дядьку, с которым вышла стычка у кассы. — Нам, папаша, тебя не надо. Третий нас дома ждет…

— Я — сотрудник милиции. Вы шумите, нарушаете порядок, задеваете граждан. Прошу следовать за мной.

Пантелеймон Михайлович решительно подхватил их обоих под руки и потащил в сторону.

— Куда за вами? Нам до дому — два шага… Пустите!

— Конечно, два шага — до ближайшей подворотни: там и разопьете бутылку, что из кармана торчит… а это категорически запрещено: распивать спиртные напитки на улице и в общественных местах!

— Кончайте свои басни! — рванулся Рудольф к Пантелеймону Михайловичу. — Я вас узнал: это вы лезли в кассу без очереди, а мы вас за ушко! Сами-то что покупать собирались — шоколадку? Проваливай, папаша, и не дури…

— Хватит разговоров! — прикрикнул Кызродев. — Шагом марш за мной, не то хуже будет…

— Никуда не пойдем, — Ким встал как вкопанный.

— Пойдешь! — взорвался Пантелеймон Михайлович и вцепился в рукав Кима, потащил.

Тот резко дернул плечом, вырываясь, — Кызродев поскользнулся, упал на колено, но по-прежнему мертвой хваткой держал его рукав.

Рудольф вдруг повернулся и кинулся наутек, стремясь поскорее укрыться в темноте.

Кызродев закричал: «На помощь!» Встал, попытался заломить руку Кима за спину, но тот опять резко выдернул, мимоходом задев губу Пантелеймона Михайловича, — тот охнул от боли и злости, вытер рукавом кровь. Ответил оплеухой.

На крик уже прибежали два милиционера и, как ни упирался Ким, поволокли его за угол…

У Пантелеймона Михайловича ныло колено, из лопнувшей губы сочилась кровь.

— Негодяй! — в ярости бранился он. — Ты на кого бросаешься? На представителей власти? Ну, погоди, голубок… А вы проследите, чтобы прежде всего у него отобрали документы, установили личность. И протокол о задержании не забудьте оформить.

Уже войдя в свой дом, Кызродев обнаружил на плаще, под мышкой, изрядную прореху. «Вот и еще улика! — подумал злорадно. — Ну, теперь ты узнаешь, где раки зимуют, добрый молодец!»

— О господи… — воскликнула Павла Васильевна при виде мужа. — И ты уж с кем-то подрался? Еще этого не хватало…

— Не твоего ума дело, — оборвал он, справился: — Валерий дома?

— Сидит. Он теперь по вечерам-то, слава богу, не больно шастает…

Пантелеймон Михайлович, не раздеваясь и не отерев с лица кровь, шумно вторгся в комнату сына. Валерий лежал на диване, прибаюкав у самого уха «Спидолу». Но, увидев отца, вскочил на ноги:

— Что случилось, батя?!

— Ничего отделали, а?.. Прямо волчья стая… Знаешь, кто это сделал? Дружок твой…

— Какой еще дружок? — оторопел Валерий. — Нет у меня никаких дружков. Я завязал с этим.

— А помнишь того, с механического завода, что помял тебе ребра…

У Валерия округлились глаза:

— Не может быть…

— Говорят тебе — он!

— Ким Котков? Да разве он знает тебя? Ты же тогда не выступал в клубе…

— Вот и хорошо, что не выступал и что он меня в лицо не знает. Когда нападают на знакомого человека — в этом хоть есть мотив, пахнет сведением счетов. А вот когда бросаются на первого попавшегося, как на меня, — это уже злостное хулиганство, это преступление посерьезней…

Сейчас Пантелеймону Михайловичу казалось, что все именно так и произошло в действительности, как он повествовал: что заводской парень не заупрямился, когда его потащили, а сам намеренно и злостно кинулся на него, пытаясь изувечить.

— Ну, и что же… что ты собираешься предпринять? — тихо спросил Валерий.

— Я ему, сукину сыну, покажу! Я его посажу за высокий забор с колючкой…

— Ох, боюсь, не дело ты затеваешь, Паня… — подала голос с порога Павла Васильевна.

— Тебя забыл спросить!

— Они ведь, парни эти с завода и девушка, что к нам приходила, из газеты… они-то ведь с Валерой обошлись по-доброму, милостиво, а могли тоже…

— Сказано тебе — не вмешивайся! — вскипел супруг. — Знай свое — ступай приготовь поесть. У меня со злости всегда аппетит разыгрывается, не знаю почему…

Когда мать вышла, Валерий спросил:

— А и впрямь, батя, что ты задумал?

— Я завтра же доложу начальству: так, мол, и так… Это тебе не шуточки — нападение, сопротивление. Потом передам дело в прокуратуру.

Про себя же еще подумал: «Может, хоть этот случай сдвинет с точки вопрос о присвоении мне звания подполковника…»

— Послушай, отец, а не смахивает ли это на месть?

— Что? Всякий бросается на представителя власти, а мы будем лялькаться? Какой же тогда авторитет будет у нашей милиции? Эдак преступники сядут нам на голову…

— Но Ким Котков, этот парень с механического… он вроде не похож на преступника. Ты не подумай, что я его защищаю — у меня на него свой зуб, но если разобраться справедливо…

— Разберемся. Вчера не был преступником, а сегодня им стал!

Пантелеймону Михайловичу понравилась эта формулировка, и ею он закончил разговор.

28

Ким не сразу понял, где находится, а потом лихорадочно и с усилием напрягал память, стараясь вспомнить случайную стычку с мужиком у кассы, продолжение ссоры на улице, милиционеров…

Что же теперь скажут о нем на заводе, что подумают друзья и знакомые? А Света? Как он посмотрит ей в глаза? Эта мысль ожгла, причинив нестерпимую боль.

Ему вернули все документы, кроме паспорта, и деньги, которые были при нем, — сто тридцать рублей.

Мелькнула надежда: «Кажется, сразу отпустят. Может быть, ничего страшного и не произошло…»

Но его отпустили не сразу, а повели в комнату дежурного по отделению милиции и велели посидеть, обождать, пока старший лейтенант освободится. Ким глянул на циферблат — три часа ночи.

Дежурный дотошно разбирался с виновниками ночных происшествий: это были заросший щетиной мужик с кровоточащей раной повыше виска; вокзальный воришка, пойманный с чужим чемоданом; мужчина и женщина, видимо супруги или сожители, — неряшливые, плюгавые, потемневшие, как головешки, от беспробудного пьянства.

«И ведь все это — люди!.. — подумал он с тоской. — Все родились когда-то для светлой жизни, для счастья… эта ночь собрала их вместе, как нечистоты в канаве… И я с ними вместе, эхма!»

Наконец дежурный обратился к нему:

— Ну что, насмотрелись на наших постояльцев?

— Досыта…

— Ну и как впечатление?

— Откровенно говоря, неважное.

— Вот как? Но ведь и вы, кажется, ступили на тот же путь…

— А не торопитесь ли вы с выводами? — вспыхнул Ким.

— Ну, ладно… — сказал дежурный сдержанно. — Сейчас можете идти домой, отдыхайте, а к десяти утра вернетесь за паспортом.

Ким натянул берет и вышел в предутреннюю мглу. Оглянулся на здание милиции, чтобы не забыть, в какую дверь следовало зайти снова.

На улице было безлюдье. Лишь милицейские патрульные машины с синими мигалками на крышах то и дело отъезжали и подъезжали к этим бессонным дверям.

Генка тоже не спал, еще и не ложился. Рассказал Киму, как искал его повсюду, нашел даже квартиру Максима, где Рудольф спал без задних ног, разбудил его, задал один-два вопроса — и все понял…

Было стыдно перед Генкой. Распространяться на эту тему не хотелось — да тот и не торопил с объяснениями. Ким улегся лицом к стенке, подумал:

«Всякое уже со мной случалось в жизни… но сегодня, наверно, случилось самое страшное…»

За ночь небо выплеснуло на землю всю мокрую хмарь и заголубело чисто; сияло солнце, прохладный ветерок овевал лицо. Хотелось распахнуть грудь и шагать, шагать, не останавливаясь, навстречу этой свежести…

А идти в милицию — ну, никак не хотелось. До десяти еще оставалось время, и он свернул в парк.

Деревья там были облеплены вороньём, горласто хлопочущим у гнезд. Берега Сысолы уже освободились от снега, однако сама река еще была скована толстым панцирем льда. А осенью будет наоборот: берега скроются под снегом, а река будет течь еще свободно. Природа мудра: всему отмерен свой срок и указан свой черед.

Над головой послышался громовой раскат. Гроза? Так рано?.. Ким запрокинул голову: в бездонное синее небо вонзался реактивный самолет, оставляя за собой четырехполосную белую гриву. Ким от души позавидовал пилотам этой машины: вот сидеть бы сейчас в их кабине, мчаться в голубую чистую бездну…

Вообще, в это утро он завидовал всем, у кого не было причин нести на душе ту тяжесть, которую нес он.

Может, наведаться в парикмахерскую — постричься, побриться, освежиться одеколоном и таким способом занять еще полчаса так медленно тянущегося времени?

Он попал в кресло к молоденькой и разбитной парикмахерше, которую соседка называла Зиной. Ее мягкие и теплые руки коснулись шеи Кима. Она сказала:

— Волосы у тебя ершистые, упрямые… неужто и характером таков?

— Иные считают, что такой.

— Ну ничего. Волосы мы сейчас усмирим, уложим, пригладим… А с характером как быть — не знаю, это уж не по моей специальности. А скулу где зашиб, красавчик? Или ты — спортсмен, боксер?

— Балуюсь иногда, сюда явился прямо с ринга…

— Оно и видно, — рассмеялась Зина.

Ровно в десять Ким был в отделении милиции. Дежурный отвел его в дальний кабинет, велел ждать.

Он сидел и терзался: «Паспорт сразу не вернули… ну, конечно… небось с той же целью у себя оставили, что и я Валеркин…»

В кабинет вошел мужчина в милицейской форме, бритоголовый, крупный, лет пятидесяти.

Ким взглянул — и обомлел: это был вчерашний дядька из очереди в «Гастрономе», с которым повздорили на улице, который позвал милиционеров, а те отвели его в вытрезвитель. Он посмотрел на парня строго, сказал натянуто:

— Что, герой, жив-здоров? Ну, так вот, познакомимся еще раз: я — майор милиции, следователь. Вчера ты совершил на меня нападение, избил — видишь, губа рассечена… и ногу я ушиб, когда падал…

В голосе майора было торжество, и глаза выдавали нетерпеливую радость от того, что преступник теперь никуда не денется от справедливого возмездия.

«Но ведь мне велели прийти за паспортом…» — горько недоумевал Ким.

Майор снял трубку телефона, набрал номер:

— Это партком механического завода? Здравствуйте, звонят из горотдела милиции. Тут вот сидит у меня один ваш товарищ — фамилия Котков…

Он долго и подробно рассказывал о вчерашнем происшествии, перевирая все так, что Ким не верил своим ушам.

Потом, положив трубку на рычаг, опять обратился к нему:

— О твоем деле я уже доложил своему начальству. Шутка ли — нападение на сотрудника милиции! Такое случается оч-чень редко, да…

— В таких случаях, кажется, говорят, что несколько сгущены краски… но я скажу прямее: вы все врете! И по телефону, и сейчас… — ответил Ким. — Никто на вас не нападал и не набрасывался. Вы не были при исполнении служебных обязанностей, были в штатском, сами нарушали порядок — лезли без очереди… Еще вопрос: кого следовало доставить в милицию?

— Можешь плести что угодно, — прихмурился майор. — Но мы к делу подошьем еще и клевету на работника милиции, намеренное оскорбление… запротоколируем и это!

— Мне лично милиция никогда и никакого зла не причиняла, — сказал Ким, стараясь быть предельно спокойным и собранным. — С какой стати я стану нападать на нее? Клеветать?.. Нет, я пока что в здравом уме.

— Об уме надо было помнить вчера, — отрезал Пантелеймон Михайлович Кызродев. — Мы отпускаем тебя. Но учти: дело уже возбуждено…

Киму вернули паспорт, а также виновницу всех бед — бутылку.

Принес ее домой, поставил на стол.

Генка, прибежавший в обеденный перерыв узнать, что там и как с милицией, — ни слова не говоря, взял эту бутылку, вынес во двор и разбил о край мусорного контейнера.

Голову Кима сверлили мысли — одна мучительней другой. «Может, сходить в горком комсомола? Объясниться, сказать: поверьте, товарищи, ничего, мол, такого я не совершил, а вот грозятся тюрьмой… Нет, никуда не пойду… Что скажет Света, когда обо всем узнает?.. что подумают обо мне родители, если им сообщат? Особенно младший брат, который служит на границе. Ведь они верят в меня, в мою честность и совестливость… Может, напрасно я приехал в город? Родился в лесу — в лесу бы мне и жить…»

Стыдно было идти на работу: ведь наверняка там все уже знали о случившемся. Вот ведь какая странность: ты остался таким же человеком, что и раньше, но с тобой произошло нечто нелепое, непредвиденное — и уже люди смотрят на тебя совсем другими глазами… Особенно мучил стыд перед Юром: вот тебе и наставник…

До начала смены Ким рассказал своим товарищам обо всем, что стряслось.

— Вот вам честное слово, за которым моя рабочая честь: с моей стороны не было никакого хулиганства, но не мог я стерпеть, что делают из меня без вины виноватого, тащат в милицию ни за что ни про что…

— Ну, положим, выпивши ты был, а это уже… — вздохнул Анатолий. — Вот, братцы, что творит с нами эта злодейка с наклейкой!

Юр был растерян до крайности, но смотрел на Кима преданно и открыто.

— Так, подведем предварительные итоги… — сказал Геннадий Игнатов. — Совершенно ясно, что поведение нашего товарища, Кима Коткова, вряд ли заслуживает похвалы. Это факт…. Однако есть достаточные основания подозревать, что и с ним обошлись не по справедливости, кому-то понадобилось непременно его ошельмовать, замарать напраслиной, клеветой… Ну, нет, мы не позволим топить своего товарища! Разберемся.

Потом началась смена, пошла работа, и было уже не до разговоров.

А возвращаясь с обеда, Ким встретился в цеховом переходе с Вилем Николаевичем, секретарем парткома завода. Тот не прошел мимо, остановился, подал руку.

— Как же ты так — угодил в историю, а, Котков? Ведь мы тебя в партию собирались рекомендовать. Помнишь наш разговор?

— Помню. И даже то помню, что сомневался тогда: не рано ли мне еще…

Парторг потер ладонью лоб в явном огорчении, вздохнул:

— Да, ситуация… не ожидал… ну, будь здоров. — И повторил то же, что и Гена Игнатов: — Разберемся.

Он слыл человеком душевным, секретарь парткома, да было ли у него достаточно времени, чтобы разбираться с каждым — ведь рабочих на заводе много.

«Все пошло прахом… — думал Ким, пока руки его были заняты привычным делом. — Как теперь с вечерней школой? Ведь уже и экзамены на носу… А мечта об институте? Прости-прощай?.. Вот так: один злосчастный вечер — и все планы спутаны, вся жизнь пошла наперекосяк…»

Нестерпимо длинным показался Киму этот день. Горькие мысли, словно изжога, терзали душу. Едва дождался конца смены, постоял, зажмурив глаза, под горячим душем и, никого не дожидаясь в попутчики, ушмыгнул домой — спрятаться от разговоров, от глаз людских, остаться наедине со своей бедой.

Но не тут-то было.

В дверь постучали коротко. Он отозвался, поспешно натягивая через голову спортивную фуфайку.

Вошла Светлана. Кивнула ему, села на стул в дальнем углу.

Признаться, именно ее, Светлану Туробову — сколь бы ни была она ему теперь дорога, — меньше всего хотелось видеть Киму. У него было ощущение, что он обманул ее — и не по какой-нибудь малости, а обманул в самом большом и главном.

— Ну, братцы-кролики, с вами, я погляжу, не соскучишься! — сказала она с нарочитым оживлением. — Преподнесли сюрприз…

Почему-то она употребляла множественное число, будто не о нем конкретно и лично шла речь, а о некоем собирательном явлении.

— А что?.. Разве не находка для журналиста?.. — Ким одарил ее жалкой, вымученной улыбкой. — Жизненный конфликт во всей своей остроте. Ничего не надо выдумывать, высасывать из пальца: бери бумагу и излагай, как есть — молодым читателям в поучение… Хорошо хоть, что ты не успела еще написать ту статью, эта будет занятней… а что, если обе вместе — с продолжением?

— Вот я сейчас возьму эту штуку, — Светлана тронула висящий на стене эспандер, — и отхлещу тебя пониже пояса… Потому что другого способа изъявить свои мысли и чувства пока не нахожу! — она прикусила губу, в глазах появились слезы.

— Отхлестать бы надо… — вздохнул Ким.

— Когда мне Максим рассказал об этом по телефону, я в ужас пришла. Ты хоть понимаешь, что натворил?!

— Я-то понимаю. Вот только не знаю, найдется ли человек, который захочет понять всю подоплеку этой истории, разобраться в ней без ахов и охов, а по существу… Я сам знаю, в чем виноват. Но ведь меня тянут к ответу за вину, которой на мне нет!

— Да кто же теперь поверит тебе. Водку в стекляшке дули? Дули…

— А вот ты… ты тоже мне не поверишь? — пылко и требовательно спросил Ким.

Взгляды их встретились, и был в их скрещении какой-то разряд, после которого голос девушки изменился:

— Что толку в моей вере…

— А мне больше ничего и не надо! Остальное — приложится…

На минутку воцарилось молчание, потом Светлана сказала:

— Да, послушай… ты что же, не узнал этого человека на улице?

— А откуда мне его знать?

— Но ведь это же Кызродев, Пантелеймон Михайлович Кызродев — отец Валерия Кызродева.

— Не может быть!.. — только и выдохнул Ким. — Час от часу не легче.

— Как ты мог не узнать его, не понять всей опасности этой встречи…

— Я с ним не был знаком, а тогда, на собрании, он не выступал — предпочел не высовываться.

— Пожалуй… Ну, и как ты теперь считаешь — может ли повлиять на дальнейший ход событий то обстоятельство, что это был именно Кызродев? Это облегчит ситуацию… или наоборот?

— Пока не знаю, — ответил глухо Ким. — Пока мне даже безразлично — облегчает или отягчает. Зато я теперь хоть сам что-то начал понимать. Не терплю явлений беспричинных — от них в душе какая-то противная покорность рождается… А тут причина наконец-то проглянулась. Ну, нет, мы еще повоюем!.. — Он поднял глаза, в которых мутная унылость сменилась вдруг металлическим жестким блеском. — А ты… почему ты опять плачешь? Светлана, да куда же ты… постой…

29

Когда она выбежала из комнаты общежития, единственным желанием было: скорее добраться домой и там наплакаться всласть. А еще — плюнуть на эту неблагодарную и тяжкую профессию газетчика, может быть и вообще расстаться со специальностью словесника — что ж, бывают ошибки в выборе! — и наняться на какую-нибудь работу, которая приносит только пользу и дарит безусловную радость: скажем, пойти работать в питомник, выращивать цветы, ягодники, стелющиеся северные яблоньки — и умиротворенно радоваться плодам своих рук.

«Вот напасть! — злилась и горевала Светлана. — И кто меня уверил, что я в состоянии разбираться в загадках человеческой души, в сложностях общественных отношений? Сумку попытались отнять — вот и творческий импульс… А какого молодца выбрала в герои! Спаситель — благодетель, светлая личность… а он-то и смешал мне все карты. Весь сюжет очерка перевернул шиворот-навыворот… Ох уж эти мужчины, ненадежный и каверзный народец!»

Но, вопреки намерениям, она пошла не к себе домой, а к Рудольфу и Кате. Сказав несколько утешительных слов расстроенной подруге, уединилась с коллегой, потребовала подробных объяснений.

— Да-а, — почесал тот в затылке, — здорово же мы обмыли рацпредложение Кима…

— Здорово, куда здоровее… Но почему вместе с Кимом не попал в вытрезвитель и ты? — спросила напрямик она. — Не то чтобы я тебе зла хотела, но все же… почему ты бросил товарища одного?

— Не помню, Светочка, ей-богу… — старался разжалобить ее Рудольф.

— Значит, ничего не помнишь? Но дать деру все-таки сообразил!

— В таких случаях не голова, а ноги соображают, куда им лучше нестись…

— Но попробуй восстановить в памяти, как было дело: если бы ты не убежал, тебя тоже забрали бы в милицию? За что именно?

Рудольф задумался, потом сказал:

— Понимаешь ли, Светик, у меня сложилось впечатление, что этот разъяренный мужик вязался не к нам обоим, а именно к Киму — будто на него зуб имел… Собственно, я потому и пустился наутек, что понял: ко мне у него никаких особых претензий… Сознаю и раскаиваюсь, что поступок малодушный, но это я теперь сознаю, а тогда не сознавал — ноги сами думали…

— Хорош гусь!

Утром она направилась в горотдел милиции.

Капитан Петухов, участвовавший в разборе дела о несовершеннолетних хулиганах, уже знал о случившемся. Причем знал он об этом со слов Пантелеймона Михайловича Кызродева.

— А вы не допускаете, что эта версия может оказаться… ну, несколько пристрастной? — спросила она.

— Видите ли, протокол составлен по всей форме. Дело доложено начальству. Есть распоряжение передать его в прокуратуру.

— И по этому делу человека могут посадить?

— Могут, — подтвердил, отведя взгляд, Петухов.

— Я бы хотела поговорить с вашим начальником, полковником… Михаилом Андреевичем. Он меня знает, мы беседовали недавно…

— Полковник только завтра вернется из служебной командировки.

— Значит, завтра… Ну, а вы сами, Григорий Николаевич, верите в то, что произошло? Точней — у вас нет никаких сомнений по поводу того, что для Кызродева столь быстро представился удобный случай расправиться с рабочим парнем, схватившим его кровного сына на ночном разбое?

— Не скрою: несколько озадачен… и сам нахожусь в ситуации довольно сложной, поскольку давал о Коткове очень лестную характеристику, когда мы готовились к общественному суду…

— И не согрешили против истины, уверяю вас.

— Любопытно было бы узнать, как относятся на заводе к случившемуся с Котковым, — сказал Петухов, в тоне его была крайняя осторожность, скорей намек, чем совет.

— Я обязательно пойду на завод. Мне очень горько, что затея с моим очерком продолжилась так неожиданно и нелепо… но тем более я теперь чувствую себя в ответе за все и за всех его героев! — твердо сказала Светлана. — Григорий Николаевич, извините, но я позволю себе еще один вопрос… а есть ли какие-нибудь причины, ну, скажем, инструкции, которые не позволяют… короче говоря я бы хотела, чтобы вы побывали на заводе вместе со мной. Это возможно?

— Да. Поскольку я сам улавливаю в случае с Котковым продолжение того дела, которым мы занимались прежде вместе с вами. Знаете, вообще, наша милицейская работа характерна тем, что почти никогда не позволяет поставить на деле последнюю точку: ведь жизнь продолжается, и судьба любого человека тоже имеет продолжение — хорошее или плохое…

— Мне очень приятно слышать то, что вы говорите, Григорий Николаевич. Знаете, я так и представляла себе вашу работу — на уровне человековедения. Нет, я не шучу, иначе и не обращалась бы в милицию… ну, тогда. И теперь тоже. — Она помолчала, нахмурив брови. — Но все ли из ваших сослуживцев так же, как вы, уважают свою профессию?

— Не знаю, за всех отвечать не берусь, — капитан, несомненно, догадался, кого имеет в виду посетительница, и намеренно ушел от прямого ответа.

Прежде всего следовало зайти к секретарю парткома механического завода, с которым Света уже была знакома.

Этот коренастый, чуть полноватый, но подвижный светловолосый человек, говорили, раньше работал в обкоме партии. На завод попросился сам. При первой встрече Светлана, пользуясь правом журналиста, задала вопрос Вилю Николаевичу: почему он это сделал? «Люблю, когда вокруг бурлит народ. Привык, наверное, еще с тех пор, когда сам работал на производстве, был комсомольским заводилой…» — ответил он, широко улыбаясь.

Сегодня предстояло задавать совсем другие вопросы, которые ни ей, ни собеседнику, ни капитану Петухову не могли доставить радости.

— Знаю, знаю… — сказал Виль Николаевич, едва посетители заикнулись о причине визита. — Мне уже звонили из милиции. Поверите ли, будто током дернуло… Чтобы Ким Котков натворил такое! Ведь мы его собирались в партию принимать… Да если уж на то пошло, мне просто дорог этот парень — я искренне любил его!

— Интересно — за что? — ухватилась Светлана за это признание.

— За что?.. Да хотя бы за то, что человек он окрыленный. Не зарывается носом в землю, в мелочные интересы и заботы, как некоторые, а тянется вверх, к свету! Ну, как бы получше вам объяснить… Он всем своим складом человек ясный, солнечный! Сердце его жаждет настоящей жизни — деятельной, страстной. Еще с комсомола верю в таких… К тому же — и руки у него золотые, — Виль Николаевич не скрывал волнения. — Или возьмите недавние события: разве человек, живущий, как крот, решился бы, не задумываясь, броситься на защиту девушки от целой оравы хулиганья — вас защищать, Светлана Николаевна? И парнишку вон этого, Юра, взял в свою бригаду, чтобы уберечь его от дурной компании. Мастер сперва и близко подпускать не хотел Юркина — мне, мол, план выполнять надо, а не шпану нянчить. Так они — Ким и Геннадий Игнатов — ко мне пришли: «Это дело государственной важности — такого паренька поставить на ноги…»

— Я не знала, что пришлось обращаться к вам по этому поводу, — удивилась Света.

— В том-то и дело, что пришлось! Работает теперь парнишка.

— Виль Николаевич, — подал голос молчавший пока Петухов, — если бы вы были народным судьей и вам, предположим, выпал долг принимать решение по делу Коткова, — каков был бы этот приговор?

— Приговор? — парторг задумался. — Я бы сбегал в ближний лесок, срезал там гибкую смородиновую хворостину — да и жучил бы его, дурака, пока та хворостина не измочалилась… Вот бы каков был мой приговор!

— М-да… но я что-то не припомню подобного казуса в нашей судебной практике, — усмехнулся капитан.

В цехе, где работал Ким, Света бывала и раньше. И когда попала сюда впервые, испугалась даже, словно очутилась вдруг в чреве гигантского мотора, полного скрежета и гула, — и сама себе показалась совсем маленькой и беспомощной.

Это было огромное помещение, где царил металл. Он холодно сверкал гладкими щеками поршней и крутыми изломами коленчатых валов; он плелся кружевом распределительных систем, нависал тяжестью блоков и кранов; он издавал звон и даже пел, перемещаясь со станка на станок, из одних рук в другие, покуда не оборачивался наконец мощным тракторным двигателем…

С одним из людей, владеющих этим металлом, неожиданно скрестились ее пути. И вот забота об этом человеке вновь привела ее сюда, в цех…

Вместе с капитаном Петуховым они подошли к пожилому слесарю, назвавшемуся коротко Петровичем — меня, мол, все так зовут. Спросили, что думает о Киме.

— Котков?! — вскипел он, не дождавшись даже конца вопроса. — Да вы хоть знаете, что он натворил? Позор! Гнать надо таких, гнать в шею… Когда меня самого разбирали в цехе за прогул, он из себя праведника корчил — принципиальный больно! В чужом глазу, как говорится, соринку видит, а в своем…

Заслышав эту речь, подошла девушка, сама представилась: Роза Ладанова, комсорг.

— А сильно тебя, Петрович, проняла критика! На дольше бы хватило… — сказала она. — А что касается Кима Коткова… когда я думаю о нем, мне вспоминается диспут в заводском клубе на тему «Герой нашего времени», проводили мы зимой, а комсомольцы до сих пор обсуждают и спорят об этом. Доклад поручили Киму — ждали, ну вот, как обычно, перепишет страничку оттуда, страничку отсюда… а он — всё будто из самого сердца! Сразу видно стало, что человек и сам задумывается — каким нужно быть. Кто вправе нынче считаться героем своего времени? И не то что он себя выставлял в такие герои, предлагал свою кандидатуру — нет, за такое бахвальство у нас бы на смех подняли, заклевали шуточками… А тут слушали, замерев: потому что поняли — он всерьез думает над этим, мыслит… Правильный парень. В обиду его не дадим.

Молодая лаборантка со смазливым личиком только фыркнула сердито, заслышав имя.

— Котков? Знаю, как не знать… Больно высоко себя ставит, никого вокруг не замечает… Проштрафился? Ну, и поделом, если накажут, собьют спесь…

— Видите, Светлана Николаевна, и среди чувствительного пола встречаются жестокие сердца, — рассмеялся, отойдя, капитан Петухов. — Крепко же он досадил этой красавице…

— Вы так думаете? — насторожилась она.

Следующий разговор был со старым фрезеровщиком Мусановым. Пригладив на темени поредевшие волосы, он сказал:

— Раньше я Коткова близко не знал, только по работе. Но после того случая… ну, когда вышла схватка с хулиганами, которых обсуждали в клубе, — тут он для меня по-новому открылся. И хоть здесь, хоть где в ином месте заявлю одно: не может совершить дурного поступка такой смелый, такой чуткий к чужой беде человек. Не может — и все!

— Ну, не скажи, — возразил мастер Кузовкин, возникший вдруг рядом. — Этого следовало ожидать. Они с бригадиром Игнатовым вечно лезут в спор с руководящим звеном — например, со мной. То одно их не устраивает, то другое… Что же это за дисциплина? Вот и пожалуйста: сперва с мастером пререкается, а потом с милицией… Нету дыма без огня!

Светлана и Петухов хотели подойти и к ребятам из бригады Игнатова. Но потом решили, что не надо — уж те наперед ясно, что скажут.

Лишь издали понаблюдали, как сноровисто работали парни подле двух сияющих гладким металлом и свежей смазкой двигателей. Лешка, Анатолий и Юр — все в одинаковых комбинезонах и беретах — скрепляли крупными болтами картер и блоки. А Гена с Кимом колдовали над газораспределительной системой, соединяли топливный насос. Двигатели были огромны, в человеческий рост, и даже с виду неимоверно тяжелы.

Однако в многолюдной толпе, повалившей из заводских ворот после конца смены, Светлана и Петухов случайно оказались невдалеке от идущих рядом Геннадия Игнатова и Кима Коткова. Глаза Кима, встретясь с ее глазами, дрогнули в смущенном удивлении, а потом на его лице появилась улыбка — горькая и тусклая. Он прибавил шагу, вырвался вперед, а Гена прибился к ним, пошел рядом:

— Ну, вот что. Если Кима оторвут от нас… я имею в виду бригаду… пользы от этого не будет никому — ни бригаде, ни ему лично, ни обществу — железно говорю… — Было ясно, что человек высказывает мнение, уже давно выношенное. — Я многих людей на заводе знаю, уважаю, считаю своими друзьями… Но если бы мне довелось выбирать, с кем идти в разведку, я, не раздумывая, выбрал бы Кима. Ясно?..

Он умолк, захлебнувшись порывом встречного ветра.

Светлана вспомнила, как утром отец предрекал, что именно этот, сегодняшний, напористый ветер сломит на реках лед и откроет воды.

30

Давно уже Юр не участвовал в праздничных майских демонстрациях — со времени учебы в школе. Да что говорить: в последние годы из его сердца вообще стало исчезать какое-либо ощущение праздника…

А вот нынче с новой силой захлестнуло душу это кипучее весеннее торжество. Он шагал в осененной кумачовыми полотнищами, ярко разукрашенной заводской колонне, держа в руках древко с большим красным маком, сделанным так искусно — ну, как живой. Колонна поравнялась с трибуной на площади, оттуда в мегафон раздался приветственный клич:

— Слава советскому рабочему классу!

И, вместе со всеми, Юр кричал в ответ «Ура-а!..»

Потом, когда возвращался домой, его не покидало это радостное возбуждение. Ему захотелось тотчас сесть за стол, взять конверт и бумагу, поделиться впечатлениями своей обновленной жизни с матерью, написать ей, что работает теперь на заводе, где делают могучие дизели, что у него появились новые и надежные друзья; что бригадир Геннадий Игнатов и его личный наставник Ким Котков — головастые ребята, рационализаторы, почти изобретатели… Но тут настроение Юра омрачилось: опять вспомнил все, что стряслось с Кимом, беспокойство овладело им.

— Эй, Юрка, салют! Никак ты с демонстрации топаешь? — Валерий Кызродев кивнул на бумажный мак, который Юр решил отнести в подарок своей бабке. — Надо же — и тебя допустили в ряды… Ну, дела!

Рядом с Валеркой переминался с ноги на ногу и другой приятель былых времен — Габэ, который намекнул:

— А праздник не мешало бы и отметить! Заодно — такую приятную встречу, ведь давненько не виделись… — Из внутреннего кармана его куртки торчало горлышко бутылки. — Пошли к тебе, Юрка?

Юр заколебался, но в голове его вдруг мгновенно сложился некий план — и он согласился, охотно и решительно.

Дома притащил на стол большой черинянь, пирог с рыбой.

— Вот, прошу отведать, дорогие гости… Бабуля моя нарыбачила в «Гастрономе», испекла к празднику… Жаль самой нет дома, ушла к подружке. Ну, да ладно, обойдемся как-нибудь своими силами.

Выпили по случаю праздника, закусили рыбником. Сами же позыркивали друг на друга в некоторой настороженности: будто проверяя, цела ли еще былая дружба, остались ли меж ними те нити, которые прочно связывали их раньше.

— Значит, вкалываешь на заводе? Гайки крутишь? — спросил Валерий.

— Делаю, что укажут: и гайки кручу, и болты верчу…

— Ну и как — нравится?

— А что, подходяще. Между прочим, при моем непосредственном участии уже пять дизелей собрали…

— Ты так сияешь, что можно подумать: тебе и вправду эта работа — сплошное удовольствие, кайф…

— Работа — это прежде всего работа, а не удовольствие, — солидно изрек Юр. — Но она мне определенно по сердцу, врать не буду.

— Ничего, скоро надоест! — усмехнулся Валерий. — Я-то тебя знаю. Ведь в цеху — не на сплавном рейде — тут каждая минута на учете. Не хватит у тебя пороху тянуть лямку, терпелки перетрутся, захочется воли…

Губы Юра сжались упрямо:

— Захочется или нет, но работать буду честно. — И с удовольствием повторил любимое присловие своего бригадира: — Железно говорю.

— Не зарекайся… Вон один такой же передовик-ударник краснобайствовал с трибуны, учил, как жить, а сам-то и попался на уголовщине… — Валерий старался посильней уколоть Юра, попасть, как говорят знатоки каратэ и джиу-джитсу, в болевой узел.

Юр сразу подобрался: осуществление плана началось даже не по его инициативе — бывший приятель сам завел разговор на эту тему.

— Кого имеешь в виду — понял… Но учти, Валерка, в деле этом слишком много тумана. Подозрительного много…

— Какого еще тумана? Вот упекут твоего наставника в тюрьму — и весь туман рассеется, все будет яснее ясного… И тебе тоже, между прочим, станет понятней, с кем водиться, а кого сторониться.

— Я не верю, что Ким Котков в чем-нибудь виноват. Голову даю на отсечение…

— Уж не хочешь ли ты сказать, хмырь болотный, что мой отец возводит на него напраслину? Сажает журавля на дерево?

— Журавля не журавля, а утку — это точно!

— Вот я тебе сейчас смажу по уху, так сам закрякаешь вроде утки… — вскочил Валерий.

— Ну-ну, не лезь как тесто из квашни! — остерег Юр.

Глаза их встретились — давно знакомые и будто вовсе незнакомые.

— Ты лучше сам прикинь… — миролюбиво продолжил Юр. — Если бы на месте Кима оказался кто-то другой, разве стал бы твой папаша затевать базар на всю округу? Не-ет, предпочел бы не вязаться, чтобы самому не влипнуть в уличный скандал… Но он засек, что перед ним парень, по вине которого пришлось коротать не одну бессонную ночь. Ему старая обида захлестнула глаза, всполошила душу. Он даже забыл о личной осторожности. И вот, пожалуйста, устроил кино, детектив, четыре серии… да вот только неясно еще, что в последней серии будет — кто окажется прав, а кто виноват?

— Ты что болтаешь! Мой батя — честный человек. Он исполняет свой долг…

— Долг, говоришь? Притом с каким рвением… Ну, а что же он тогда, зимою, не посадил нас всех, когда мы сами накололись? Ведь на пару статей вполне потянуло бы…

— Я, между прочим, милицию не трогал! — крикнул Валерий.

— Да подвернись только случай — ты бы для того, чтоб спасти свою шкуру, кого угодно пришил, не только что дружинника или милицию…

— Ладно вам петушиться, — вмешался в спор Габэ. — Ведь праздник…

— А ты, Габэ, веришь в эти сказки? — тотчас переключился на него Юр.

— Я? Нет, не верю ни черта… — осклабился Габэ. — И больше того: я уверен, что Валеркин отец нарочно состряпал дельце… Ну, а нам-то что за печаль? Пускай сажает. Пускай этот Котков других арестантов поучит моральному кодексу — а они его быстро загонят в парашу…

— Так что же, выходит, вас даже не тронет, что человека посадят безвинно? — На лице Юра от гнева и омерзения не осталось и кровинки. — И это после того, что он нас же спас от решетки… Да где же ваша совесть?

— Мы что? Нас не спросят… — махнул рукой Габэ.

— А если не ждать, покуда спросят, — самим сказать? — загорячился Юр. — Давайте будем людьми — отплатим добром за добро. Пойдем все вместе к Валеркиному отцу, попросим его! Или сходим в милицию к начальству повыше — докажем, что напраслина…

— Ополоумел ты, что ли? — окрысился Габэ. — Да какой же дурак по своей воле станет соваться в милицию… Я лично не стану.

— И я не стану. Чего я там не видел? — Валерий притворно нахмурил свои густые брови, радуясь, что Габэ так удачно положил конец зряшному разговору.

У Юра на глазах выступили слезы негодования:

— Эх вы… еще людьми называетесь! Да никакие вы не люди, а нелюди, отребье, подонки… Ну-ка, сейчас же выметайтесь из моего дома! И чтоб я ваших поганых рож никогда тут больше не видел…

Но Валерий и Габэ не торопились выполнять наказ хозяина. Переглянувшись, они вскочили рывком и набросились на Юра с двух сторон.

Он отбивался, как мог. Но двое одолели одного — сшибли на пол, начали пинать ногами. Юр лишь успел ткнуться ничком, прикрыть голову руками. А бывшие дружки зверели все больше…

Это было посреди бела дня, в весенний и светлый праздник 1-го Мая.

Внезапно раздался звонок. Габэ и Валерий заметались по комнате. Рванули балконную дверь, сорвав шпингалеты — она распахнулась, ветер загулял по квартире. Но тут был четвертый этаж, не сиганешь во двор, своей жизни жалко, это на чужую наплевать…

А звонок становился все требовательней, все тревожней.

Валерий Кызродев и Габэ на цыпочках подошли к двери, затаились, неслышно повернули колесико замка, рванули на себя и эту дверь — выскочили стремглав, загрохотали вниз по ступенькам лестницы, локтями загораживая лица, чтобы никто потом не опознал, ежели что…

Пришедшим был Гена Игнатов.

Он оторопел от неожиданности, потом, учуяв неладное, хотел погнаться за беглецами. Но тут услышал слабый стон в квартире и кинулся туда.

Лицо Юра было в крови.

— Вовремя поспел… — Он шевельнулся на полу и даже улыбнулся через силу. — Еще бы пару минут — и все…

— Что тут произошло? — Геннадий поднял парнишку с пола, усадил, осмотрел ссадины. Вынул платок из кармана. — Йод у вас найдется? Или хотя бы одеколон?

— В ванной, кажется, есть…

— Вот оказия! — присвистнул бригадир, возвращаясь и протирая лицо Юра влажным обжигающим платком. — Но я все же этих гавриков узнал… Зачем ты опять с ними водишься, зачем позвал в дом?

— Я высказал им все, что о них думаю, — ответил Юр.

— А им это не понравилось? Вижу, вижу… Ну, поганцы, ну, волки… — сцепив зубы, прошипел Игнатов. — Ладно. Теперь придется с ними поговорить иначе, коли добрых слов не понимают…

— Хорошо, что ты подоспел, — снова сказал Юр. И только тут сообразил, что, наверное, визит бригадира имел какую-то цель: не мог же он предвидеть, что тут случится вскоре после демонстрации. — А ты зачем пришел, Гена?

— Хотел позвать тебя на лодке покататься — открыть, так сказать, навигацию… Ну да ладно, в другой раз успеем. Мы еще поднимемся с тобою вверх по Вычегде, распрекрасные там есть места.

31

Для всех праздник, отдых, гулянье, семейный уютный сбор — для всех, и все же не для всех. Для милиции это время напряженной и будничной работы.

В конце дня полковник выслушал доклад о происшествиях в городе, просмотрел бумаги, подошел к широкому окну кабинета. Долго стоял, глядя сквозь затейливую вязь деревьев на широко разлившуюся Сысолу.

Вчера наведался к нему приезжий друг, когдатошний одноклассник в сельской школе. Теперь он — доктор технических наук, лауреат. Изобрел новый тепловоз для вывозки леса. И, кажется, полон удовлетворения и радости: дело жизни сделано.

А в его, полковника, жизни никаких счастливых изобретений не случилось и теперь наверняка уже не случится. Вся жизнь ушла на охоту за преступниками, на разгребание всяческой грязи, на распутывание узлов, которые горазд вязать порок…

Раздался стук в дверь, вошел капитан Петухов.

— О, и ты нынче дежуришь, Григорий Николаевич? — спросил полковник, пожимая ему руку. — У тебя что ко мне?

— Товарищ полковник… — Петухов провел ладонью по коротко стриженным волосам. — Помните, к вам приходила журналистка Туробова из «Юности Севера»?

— Ну как же, помню, — оживился полковник. — Ведь это я порекомендовал тебя ей в помощь, надеюсь, нет претензий ни с той, ни с другой стороны?

— Михаил Андреевич, там теперь такое заварилось… вы были в командировке и, наверное, еще не в курсе…

Капитан Петухов доложил о столкновении Пантелеймона Михайловича Кызродева с рабочим механическою завода Кимом Котковым.

Полковник, слушая, мрачнел. Потом сказал, барабаня пальцами по краешку стола:

— Ну, дела! Непостижимая последовательность, поразительное совпадение событий — прямо игра судьбы… А как же на это отреагировала журналистка?

— Признаться, она в отчаянии. Не до статьи ей теперь. Бегает, хлопочет за парня…

— А парень стоит ли этого?

— Пожалуй, да. Горяч, правда, не всегда умеет сдержать себя. Но на заводе его хвалят. И, если помните, мы даже размышляли, а не предложить ли ему перейти на службу в органы милиции…

— Совсем неожиданный поворот. А что, майор Кызродев настроен решительно?

— Да. Дело уже в прокуратуре.

— Вот даже как, — вздохнул полковник и отвел глаза к окну.

— И это еще не все, Михаил Андреевич. Нам стало известно, что сегодня сын Кызродева со своим дружком избили паренька, прежде водившегося с их шайкой. Того, которого заводская бригада взяла под свое шефство, — и наставником у мальчонки Ким Котков. Избили основательно…

— Майор Кызродев знает об этом?

— Наверное, еще нет. Вряд ли сынок похвастался своим очередным подвигом.

— Хорош отпрыск… Вот как бывает: наказываем всяких оболтусов, а собственных детей иногда воспитать прилично не успеваем или не умеем… У тебя все, Григорий Николаевич? Тогда не смею задерживать, иди… Я займусь этим делом после праздника.

Майор Кызродев вошел, прищелкнул каблуками:

— Товарищ полковник, по вашему вызову явился!

Полковник поднялся ему навстречу, вышел из-за стола, протянул руку.

— Здравствуй, Пантелеймон Михайлович. Присядь…

Майор опустился в кресло, стрельнул взглядом, стараясь угадать, зачем зван.

— Как живется-работается?

— Спасибо, товарищ полковник, вроде бы все нормально.

— Супруга, Павла Васильевна, не хворает?

«Что-то уж очень издалека повел…» — душа Кызродева заворочалась в недобром предчувствии.

— Здорова, что ей сделается — двужильная баба. Бабы — они покрепче нас, да…

Михаил Андреевич покосился на массивного майора. Да, тоже не былинка… Сколько же лет он знает Кызродева? Давно, еще с тех пор, когда тот работал в колонии — однажды довелось инспектировать. С грехом пополам осилил программу вечерней школы — пришлось, конечно, попыхтеть, но понимал, что без образования теперь далеко не шагнешь по служебной лестнице. А иной специальности — кроме следственной практики — у него не было и нет. Трудный случай, хотя и не единственный в своем роде.

— Доложили мне, Пантелеймон Михайлович, что на тебя было совершено нападение — будто бы прямо на улице, так? Верно говорят: улица полна неожиданностей… И кто бы мог подумать, что молодой парень, да еще комсомолец, решится напасть среди бела дня на работника милиции?

— Да-да. Совсем распустились. Оберегаешь их покой, воспитываешь, работаешь, не зная продыху ни днем, ни ночью, а они… Поднять руку на милицию! На человека в майорских погонах!

— Значит ты был в форме, Пантелеймон Михайлович?

— Да… то есть, я сейчас не помню… это уже вечером было, после работы. Завернул я в магазин, подошел к кассе…

— Говорят, ты потеснил очередь, предъявил какие-то особые права. Ну, конечно, милицейская форма производит впечатление…

— Нет же! — замахал руками Кызродев. — Теперь я точно вспомнил, что уже побывал дома, переоделся в штатское, а потом отправился в «Гастроном». Зачем же выставляться в служебном…

— Погоди, майор. Тут пока возникает неувязочка с твоим рапортом и с теми бумагами, которые ушли в прокуратуру. Там везде указано, что гражданин Котков совершил на тебя нападение, зная о том, что ты — работник милиции. Откуда же ему было знать?

— Может быть, запомнил по собранию в заводском клубе? Хотя, правда, я и там был в штатском…

— А ты что — выступал на этом собрании?

— Я? Нет… Это он, Котков, выступал там с высокой трибуны, красивые слова говорил… Как же, помню… только слова у него разошлись с делом, с личным поведением.

— Снова неувязочка, Пантелеймон Михайлович. — Полковник откинулся к спинке стула. — Теперь получается, что не он тебя узнал, а ты его… Может быть, парень и вовсе тебя не мог узнать — ни в форме, ни без формы, потому что ни разу тебя не видел?

— Это уже предположения и частности, — насупился Кызродев. — А раз преступление совершено — надо держать ответ. По закону.

— Значит, судить будем Коткова?

— Непременно. И — как суд решит… Может, отбудет наказание — поумнеет, начнет соображать, на кого лезть, а перед кем в сторонку отойти…

— Вот ты сказал: «отбудет наказание», — полковник быстро наклонился к собеседнику. — А почему же ты, майор, опережаешь решение суда? А что, если суд не сочтет его виновным? Или дело даже не дойдет до суда: прокуратура завернет нам его ввиду зыбкости материала, неосновательности улик, противоречий… Ты вот сам посуди, Пантелеймон Михайлович, сколько мы сейчас в коротком разговоре обнаружили неточностей: ты был не в форме, Котков тебя в лицо не знает, о том, что ты работник милиции, не имел понятия… А ведь в прокуратуре и суде со всем этим дотошней разберутся, чем мы с тобой… И тогда возникнет вопрос: а был ли сам факт нападения?

— Товарищ полковник, выходит, вы берете под сомнение меня… мое…

Лицо Кызродева багровело от обиды и негодования, пухлые пальцы бегали по поручням кресла, будто бы не находя, за что зацепиться, на что опереться.

— Это не я беру под сомнение, Пантелеймон Михайлович, — полковник смотрел на него прямо и пристально. — Это я пытаюсь представить себе, какие сомнения могут возникнуть в прокуратуре и у состава суда. Меня не может не беспокоить перспектива возвращения дела, как необоснованного. Или того хуже: ведь прокуратура имеет право возбудить ответный иск — о необоснованном задержании, о попытке оклеветать честного человека, о попытке воспользоваться служебным положением и свести с ним счеты…

Теперь щеки Пантелеймона Михайловича заливала нездоровая бледность. Он набычился, едва выговорил:

— Это как же понимать, товарищ полковник? Какие могут быть у меня счеты с этим парнем…

— Но ведь я опять отталкиваюсь от твоих же речей, Пантелеймон Михайлович, которые только что слышал. Вот ты мне рассказывал, как Котков красовался на трибуне в заводском клубе, витийствовал, красивые слова говорил… Но что тебя лично привело в этот зал? Пустое любопытство? Обывательский интерес?.. Не-ет, оказывается, в этом клубе шел общественный суд над шайкой юнцов, повадившихся грабить прохожих в ночных закоулках. И среди этих юнцов был некий Валерий Кызродев… однофамилец твой, что ли?

«Капитан Петухов… этот петух чертов… обо всем успел доложить!» — пронеслась догадка в голове Пантелеймона Михайловича. Вслух же он произнес как можно спокойней и официальней:

— Товарищ полковник, я не вижу никакой конкретной связи между одним делом и другим. Всему свой черед, всему свой ход…

Полковник с интересом вглядывался в лицо собеседника. «Неужели играет? Или искренне убежден в том, что никто не поймет его затеи?»

— Да, чуть было не запамятовал.. — сказал он. — Мне только что доложили о зверском избиении молодого рабочего Юркина из той же бригады, где наставником числился Ким Котков… в избиении участвовал некий Кызродев. Еще один однофамилец?

В кабинете воцарилась томительная пауза.

Потом Пантелеймон Михайлович тяжело поднялся, вытянул руки по швам, спросил глухо:

— Разрешите быть свободным, товарищ полковник?

— Свободны.

Кызродев долго сидел за своим письменным столом, опустив голову на сцепленные кулаки.

Потом вынул из ящика чистый лист бумаги, написал на нем крупным почерком: «РАПОРТ. В связи с достижением служебной выслуги, прошу…»

Но дальше рука замялась в нерешительности, строка потеряла разгон.

А так ли уж бесповоротно и безнадежно складываются обстоятельства? Да, теперь наверняка прокуратура вернет обратно дело Коткова, скорей всего сам горотдел отзовет его. Но что, если та же прокуратура предъявит встречный иск? Не зря ведь полковник сказал, что и такая возможность не исключена. Того и гляди, придется самому нести ответ. И тогда, значит, прости-прощай заработанная столькими годами службы пенсия? Нет уж, лучше самому уйти вовремя…

Пантелеймон Михайлович опять склонился над заявлением: «…в связи с достижением… прошу…»

Но весь его крутой нрав восставал против этого. Положишь такую бумагу на стол начальству — вернется уже с резолюцией, отказа в его просьбе наверняка не будет. Зачем же спешить? Авось пронесет. Вдруг еще раз повернется дело столь же неожиданно, однако уже в его, Кызродева, пользу?.. Жизнь — мудрая штука, она петляет извилисто и прихотливо, как лесная тропинка: того и гляди, собьешься с пути, заблудишься… Но и в городе, хоть тут и асфальт, заплутаться недолго. Вон как занесло в один ненастный день этого самого краснобая с механического завода, Кима Коткова, и еще вопрос, удастся ли ему вырваться из чащобы?.. А теперь лесной морок тянет куда-то в дебри, откуда и возврата нет, собственного сына, единственного наследника — и хоть он порядочный негодяй, лоботряс, а выручать надо: родная кровь…

Пантелеймон Михайлович скомкал заявление и бросил его в корзину.

32

Лодка неслась по бурой, как глина, воде Сысолы, обгоняя заблудшие пласты льда. Рокотал мотор «Москва», нос лодки разбрасывал буруны. Далеко позади осталась сквозная завесь тополей прибрежного парка, остались городские строения.

Николай Васильевич, сидевший за рулем, был возбужден и весел.

— Интересно, что подумывают сейчас утки? — спросил он. — Знают ли, какая напасть движется к ним?

— Поди уж, завещания строчат, — усмехнулся Ким.

Он глянул на ружья, сложенные вдоль борта — пять стволов зияли в ожидании работы. Потом его глаза коснулись блестящих резиновых сапог Светы. А поднять взгляд и не смел, соображая удрученно: «Если б знал, что и Света отправится на охоту, ни за что бы не поехал…»

Лучше бы, конечно, в этот выходной погожий день было выйти на реку с Генкой. Тогда не ощущал бы он скованности, незачем было бы следить за каждым своим движением, каждым вздохом.

Но, принеся Николаю Васильевичу старинные ножны, он пообещал составить ему компанию в первой весенней охоте — и теперь приходилось держать слово, как бы давно оно ни было сказано.

Вот и кончилась Сысола. Здесь, на подступах к городу, завершает она свой пятисоткилометровый путь, бросается в крепкие объятия другой реки, Вычегды, — и перестает быть Сысолой, утрачивает свое имя, как девушка меняет фамилию, выходя замуж.

Всякий раз, проплывая здесь, Ким испытывал волнение: он как бы оказывался свидетелем таинства этого слияния, соединения… А еще, быть может, оттого, что Сысола была его родной рекой. Далеко-далеко, в верховьях, в таежном поселке родился — и с тех пор, как помнил себя, знал и прохладные прозрачные воды Сысолы.

Река была уже свободна от льда. И за ее устьем, в вычегодских водах, левая сторона тоже была чистой, но справа — в излучине — еще плавали, грудились льдины.

Света сидела рядом с Кимом и, отвернувшись, молча смотрела на эти последыши бурного ледохода: обтерханные по краям, зеленоватые льдины, большие и крохотные, то остроконечные, как лемех плуга, то круглые наподобие крышек, которыми покрывают кадки. И чего только не несли они с собой, на себе! Бесхозные незачаленные лодки, сырые черные кострища, пустые ящики, коряги, следы санных полозьев… А на одной из льдин она увидела обглоданный голый череп, увенчанный ветвистыми рогами сохатого.

У Белого бора Николай Васильевич сбавил обороты мотора. Он решил пристать к берегу у избушки бакенщика, в том месте, где давно пересохшая старица образует тихое озеро — тыколу.

Но причалить оказалось не так уж просто. Льдины с визгливым скрипом царапали железные борта лодки, шуршали меж лопастей винта.

Едва успели заглушить мотор в покойной заводи и выйти из лодки, разминая затекшие ноги, как увидели вдруг: на середине реки, прямо в ледяную купель бултыхнулась утка.

— Ух, какая… — восхитилась Света и нагнулась к ружьям. — Давай-ка подберемся к ней вон на том челноке… — сказала заговорщицки Киму.

— Далековато, — засомневался он, хотя и сам уже загорелся азартом. — Все же ледоход еще не кончился…

— Трусишь? — напрямик спросила девушка.

Ким вспыхнул и, ни слова не говоря, схватил весло.

Светлана, вооружась двустволкой, шагнула в лодчонку, улеглась на носу, выставив дуло вперед. Ким сел на кормовое сиденье, начал медленно, но с силой грести.

— Осторожней, вы, молодежь! — крикнул Николай Васильевич им вслед, но удерживать не стал.

Утиная головка торчала среди ледяного крошева в сотне метров от берега. Птица, видимо, еще не приметила лодку и тихо скользила вниз, по течению. Потому Ким предпочел дать крюк, проплыть ниже по реке и там, затаившись, дождаться, когда она приблизится…

Весенней разбойной силой кипела Вычегда: противоположный берег едва виднелся в густеющих сумерках и был очень далек — не меньше километра. Холодела спина при виде бурлящего простора. А ведь им надо было добраться едва ли не до середины реки на этой жалкой посудине.

«А вдруг опрокинемся? Стукнет льдина потолще — и…» Было неодолимое желание повернуть назад либо крикнуть в голос, вспугнуть птицу, чтобы улетела куда подальше. Чтобы одолеть наваждение, слепую страсть охоты…

Кажется, удаль Светланы тоже несколько поостыла, когда ледяная глыба ударила в борт лодки и та качнулась, зачерпнула воды левой набоей. «Утонем!..» — перехватило дыхание, она хотела обернуться, чтобы найти поддержку во взгляде Кима, но опасалась шевельнуться, так как утлая лодчонка отзывалась вихляньем на малейшее движение… К тому же Света боялась потерять из виду плывущую уже встречь утку.

А та теперь беспечно кружилась по чистой воде, может быть приняв их лодку за плывущую по течению коряжину.

Стволы ружья неотступно следовали за нею. Девушка уже каким-то особым чутьем уверилась, что попадет непременно. Ей даже чудилось, что каждая зернина дроби в патроне незримой нитью связана с целью и промаха быть не может.

Она выстрелила. И сразу же услышала возглас Кима:

— Ну, молодец! Только теперь не двигайся, лежи спокойно.

Подгребли, достали добычу. Это оказался крупный селезень. Но любоваться им было некогда. Следовало побыстрее прибиться к берегу. Лед на реке пошел гуще, и тьма вокруг плотнела. Лесистые берега как будто отдалялись, утопая в сумраке.

Они услышали, как где-то вдали Николай Васильевич пытался завести моторку, а двигатель, как назло, тотчас глох…

Ким напряг мышцы и зрение. Руки гребли беспрерывно, но при каждом взмахе весла на колени плескалась ледяная вода. Сперва он даже не замечал этого, а когда спохватился — был уже мокрым по пояс. Вытянутые ноги озябли, задубели, их охватывала судорога.

Чтобы подбодрить себя и спутницу, сказал усмешливо:

— А ты, оказывается, хорошо стреляешь! Значит, коми девушка даже с высшим образованием остается охотницей — это у нее в крови, от предков…

— Ну, кто промажет с такого близкого расстояния? — зубы Светы отчетливо постукивали. — Это ты молодец, что так ловко подобрался…

«Вон как замерзла, а хоть бы слово жалобы…» — подумал он.

Наконец в глухой непрогляди затарахтел мотор. Света и Ким закричали наперебой:

— Эге-ге!

— Па-а-па!..

Через несколько минут Николай Васильевич принял на борт окоченевших охотников.

— Вот удачная поездка — с первых же шагов приключение! — бодрилась Света, кутая плечи теплой отцовской тужуркой.

— Из-за вашего приключения я чуть инфаркт не заработал… — ворчал Николай Васильевич, руля к берегу.

Время было позднее, поужинали в спешке, бутербродами, вскипятив на костре чайник. Надо было часок-другой поспать, чтобы поспеть к заревой лётке уток. Подняли из моторной лодки в избушку бакенщика весь скарб, постелились на полу и, не раздеваясь, улеглись в ряд.

— И чтоб никакой болтовни! — предупредил Туробов. — Спать…

Ким думал, что от усталости и после недавних страхов заснет как убитый. Но сон не являлся. Теперь, когда под ним был твердый пол, он снова и снова холодел, вспоминая этот сумасбродный выход во льды на утлой скорлупке. Теперь казалось чудом, что они благополучно вернулись да еще и принесли добытую утку.

Он почувствовал на шее горячее дыхание Светланы: во сне она повернулась к нему. Ощутил совсем близко ее ровно дышащую грудь. Его охватила сладкая истома. Лежал, боясь шелохнуться, чтобы не потревожить, не спугнуть…

А совсем рядом, за стеной избушки, по-прежнему ухала река, тараня берега заблудшими поздними льдами.

Когда он открыл глаза, через крохотное оконце в избушку сочился утренний свет.

Николая Васильевича уже не было на месте. А Света еще спала сладким сном, раскрасневшись, губы ее были чуть приоткрыты. Возникло неодолимое желание коснуться этих губ своими, сомкнуть их. Но как посметь…

На дворе, привалясь к бревенчатым венцам стены, сидел бакенщик, задумчиво глядел на реку. Он был, вероятно, не слишком стар, однако забородател, обомшел, словно вековой бор: лишь глазки поблескивали в волосяных дебрях да торчал задранный кверху нос.

— Чолэм… — приветствовал его Ким. — Что не спите?

— Да вот не спится, сынок… — тихо ответил бакенщик. — Река-то какая нынче, а? Ну и могуча! Верно сказано: огонь — властитель, вода — владычица…

— Избушку бы вашу половодьем не унесло… — Ким опять прислушался, как ледяные глыбы тычутся в обрыв. — И не заметите, как уплывете.

— Вполне может быть такое, — спокойно согласился тот.

«Хорошо этому бакенщику. Вот уж счастливчик!.. — позавидовал ненароком Ким. — Устранился, отошел прочь от жизненной суеты, от коловращения, от всякого ненужного хлама… Вместе с солнышком просыпается, слушает, как щебечут в радости пичуги, любуется, сколь душе угодно, бескрайним лесом и раздольной рекой… Хорошо».

— А Николай Васильевич где? — спросил уже вслух.

— У костра. И вам пора: на восходе утиная лётка шибчей…

На жарком костре закипал чай. Николай Васильевич с осунувшимся от недосыпа лицом, но весьма оживленный, извлекал из рюкзака кружки-ложки.

— Выспался? — спросил он Кима.

— Вздремнул малость.

— Вот и добро: значит, восстановил силы. Сейчас хлебнем по глотку чаю — и вовсе отлично будет… Я считаю, что вам со Светой следует пойти вдоль большой тыколы. А я тут утоплю сеть, покружу окрест. Может, рыбки на уху добуду… Обед приготовлю к вашему возвращению.

Ким не знал, радоваться ли ему, что снова окажется наедине со Светланой. Ему-то, конечно, хотелось этого. Да как распорядится она сама?

Спустя некоторое время Светлана вышла из избушки с полотенцем через плечо. Он видел, как она спустилась к курье, умылась, фыркая от холода. Достала зеркальце, пристроила на сосновом суку и кончиком черного карандаша обвела веки.

«Для кого басится? Для лешаков, что ли?» — подивился Ким.

Старая тыкола вминалась в лес огромной подковой, километров пять длиною. На правом, высоком ее берегу стоял сосновый бор. Наверное, Вычегда текла когда-то именно здесь, и крутояр был ее берегом, а потом река почему-то выбрала себе путь левее, оставив озеро в утеху рыбакам да охотникам. Действительно, лучшего места и не сыскать: здесь можно было, прячась за соснами, подойти почти к самой воде.

Оставив спутницу в сосняке, Ким спустился к озеру, вгляделся. И сразу же увидел уток, безмятежно снующих по тихой глади.

Вернулся, рассказал. Черные глаза девушки загорелись:

— Ой, Ким, ты ведь такой добрый парень — уступи мне первый выстрел!

— Конечно… — пробормотал он, зная, что ради этих глаз будет всю жизнь готов к любым жертвам, к любым потачкам.

Пригнувшись, девушка заспешила к берегу. Но вместо выстрела он вдруг услышал всполошенное хлопанье крыльев — птицы всей стаей поднялись в воздух.

Когда подошел, Света стояла растерянная и едва не плакала от обиды. Попыталась оправдаться.

— А одна из них, оказывается, плавала у самого берега — я ее и не заметила. Она — порх, и всех остальных подняла за собою…

— Поспешишь — людей насмешишь, — напомнил Ким, усмехнувшись. Он-то знал, что если б пошел сам, то из эдакой стаи парочку никак бы не упустил.

Над бором вставало большое красное солнце.

Какое-то время они молча шли вдоль тропы, затвердевшей от ночной прохлады.

— Как же все-таки хорош сосновый лес! — не сумел он превозмочь восхищения, глядя на пронизанный лучами плотный тын стволов. — Самое доброе дерево — сосна. Без нее и лес не лес…

— А береза чем хуже? — заспорила Светлана. — Вот подожди, появятся листочки, обсыплют все зеленью — по белому, по черни… Какое чудо!

Где-то заворковали тетерева.

— Слышишь? — Света кивнула в сторону тех звуков. — Может, наведаемся туда?

— Теперь поздно. Нынче они оттоковали. К тому же, когда погонишься за двумя зайцами — ни одного не поймаешь…

— На тетеревином току охотиться веселей, чем утятничать, — со знанием дела сказала она.

— Но там из-за невест идет жестокая драка! — улыбнулся Ким.

— Ой, о драках лучше бы не вспоминать! — замахала руками она.

Ким смущенно умолк. Разговор не получался.

Тени молодых деревьев плетнем ложились на дорогу, разрисовывали полосами Свету, шагавшую впереди. На ней была теплая куртка, отороченная мехом. Патронташ оттягивал книзу ремень, будто бы нарочно подчеркивая, как тонка и изящна ее талия. Да и все в ней было ладно — походка, напоминающая легкий шаг олененка, черные волосы, выбивающиеся из-под шапочки, даже ружье, которое она держала на плече, казалось очень кстати.

На широкой поляне стояла небольшая, почерневшая от времени избушка, насупленно глядя слепыми оконницами на вычегодский простор. Из оконной дыры свисал лоскут поблекших обоев, уныло шурша на ветру. Как давно он трепещет так?

При виде покинутого гнезда у Кима засаднило сердце… Ведь и здесь когда-то жили люди, растили, наверное, детей, добывали хлеб насущный, радовались, горевали, а вот — ничего и нету, пустота. А тут, сразу видно, был огород: из лета в лето, из года в год мотыжили, лопатили эту землю, поливали своим потом. А нынче все затянуло ржавым бурьяном.

Ким, заглянув в окошко, увидел широкое деревянное ложе, на котором в давние времена, вероятно, спала рядком детвора, мальчишки. Этот бор, эта поляна были для них самым любимым уголком земли… Где же теперь эти мальчонки, куда разметала их заверть жизни? Вспоминают ли родимое гнездо?

Внезапно раздался свист. Уж не явился ли один из мальчишек проведать свой старый дом? Ким повертел головой. Чуть погодя свист повторился.

— Да ты вон куда посмотри! — засмеялась Света. — На дереве, видишь, этот свистун…

Им оказался иссиня-черный скворец с подрезанным гребешком. Он самозабвенно трясся на сосновой ветке, выпятив грудь навстречу солнцу, и пел-насвистывал для своей возлюбленной, которая деловито порхала вокруг скворечника с высокими скатами: то нырнет в темнее отверстие, то вынырнет обратно — наверное, носила хвою.

— Ишь, какой у них лад! — порадовался Ким. — Как довольны, что гнездышко их уцелело.

— Да-а… Им для счастья не много нужно, не то что людям, — задумчиво ответила Светлана.

— Интересно, как давно прилетает сюда эта пара? Может быть, они еще помнят мальчишек, смастеривших этот скворечник?.. Как ты думаешь, куда они перебрались?

Они поглядели вдаль.

На противоположном, гористом берегу Вычегды — будто льдины, вставшие на попа, громоздящиеся друг на дружку, — поднялись белоснежные корпуса построенного недавно города-спутника.

— Они, наверное, там теперь живут, — сказал он. — А чем плохо? У той же реки, у тех же лесов, зато получше…

Ему хотелось, чтобы это было именно так.

На сужении тыколы первой заметила уток именно Света. Вдруг замерла на ходу, вглядываясь сквозь мелколесье. Шепнула:

— Сидят!..

Ким тоже увидел птиц и сказал тоном, не допускающим возражения:

— Теперь пойду я! А ты останься здесь, подожди — иначе вернемся вообще без добычи…

Перекинув ружье на руку, он прошел вперед, прячась за прибрежными холмами, подполз к самой воде.

Близ тальниковых зарослей, залитых половодьем, спокойно кормились две кряквы. Сердце Кима охватило предчувствие удачи. Он неторопливо изготовился к выстрелу. Но почему-то медлил…

Особенно красив был селезень. Крупный, почти вдвое больше утицы, величавый, гордый. Под лучами утреннего солнца его оперение переливалось всеми цветами: белым, как снег, и черным, как смоль, темно-синим и пепельным, розовым и светло-зеленым, а капельки воды, приставшие к перьям, сверкали будто искры.

Рядом с эдаким щеголем самочка выглядела куда скромней, темненькая пеструшка в редких желтоватых пятнах.

Тем не менее красавец селезень ретиво обхаживал подругу, проявляя знаки любви и преданности. То, приосанясь, плавал вокруг нее, то ласково клал голову ей на спину, то подносил гостинец — ожившую ивовую сережку.

В сердце Кима шевельнулась жалость. Вот сейчас он спустит курок, прогремит выстрел — и высокая гордая голова птицы сникнет. Так и не успеет она допеть свою ласковую песню, хотя, может быть, запела ее вот так вдохновенно впервые в своей жизни.

Так что же — не стрелять? Вспугнуть нарочно? И это после того, как только что посмеивался над Светой, корил ее за неудачу… Нет уж, надо стрелять. Вот приклад прижался к плечу, мушка, венчающая желобок меж стволов, покрыла селезня…

И в этот миг на шею Кима легла сзади мягкая ладонь. Послышался горячий шепот.

— Не стреляй…

Он вздрогнул от неожиданности, откинулся на локоть, обернулся.

В блестящих, как растопленная смола, глазах девушки было что-то такое, отчего ошеломленный Ким сразу же позабыл и об утках, и обо всем на свете…

— Не стреляй! — снова шепнула она.

Ким отбросил ружье и обеими руками притянул к себе девушку, вздрагивающими губами начал искать ее рот.

Ох, весна-красна! Что же ты делаешь с нашим — братом!

На высокой березе, средь голых еще ветвей, чернел живой комочек, красивым чистым голосом выводил взахлеб: «Тут я! Тут я! Я тут, тут!..»

Света, притихшая на груди Кима, счастливо засмеялась и сказала, указав на черную точку:

— Вот бесстыдница! Ведь как зовет-призывает…

— А если это парень?

— Нет, я слышу по голосу, что она. И ведь найдет свою пару, своего парня, эдакая-то певунья! Непременно найдет…

Над песчаной косой хороводились две пенко-белые чайки… Они, радостно тивкая, носились пространными кругами, кувыркались в воздухе, стрелами падали на гладкую поверхность воды и так же быстро вздымались в синее небо. У этих все печали, кажется, были уже позади.

— А ты не простынешь на сырой земле? — забеспокоилась Света.

— Ну, что ты! Сейчас во мне так полыхает, что, боюсь, и этот сухой ягель загорится…

Их губы вновь соединились.

— А знаешь, — вдруг сказала Света, убирая с лица рассыпавшиеся волосы, — в этой последней командировке Максим сделал мне предложение…

Ким едва не вскочил на ноги, но сдержался, как подобает мужчине.

— Что же ты ему ответила?

— Много будешь знать — скоро состаришься… — подразнила она.

— Но я должен знать. Теперь — должен!

— Я ответила ему, что пока вообще не собираюсь замуж.

— Вот как? Значит, все-таки оставила человеку надежду — ему. Ну, а мне что же?

— А вот тебе я и не нашла, что ответить… дура несчастная.

Он опять притянул ее к себе, заговорил жарко:

— Нет, это я, наверное, дурак. В народе говорят: дураку — счастье… и вот оно — мое!

— Ох, и лют же ты, оказывается, до поцелуев, Ким Котков!

— А я до всего лютый. Делать так уж делать… — успел пошутить он.

На озере было тихо.

Кряквы, оставшиеся в добром здравии, давно скрылись в зарослях тальника. И лишь пичуга на березе, не теряя надежды, взывала страстно: «Тут я, тут я! Тут, тут, тут я!»

А вдали отсюда, у избушки бакенщика, подмываемой вычегодской весенней водой, сидел над костром Николай Васильевич Туробов, подбрасывая хворост в огонь: уже трижды закипала и опять остывала душистая уха, а тех, для кого он ее спроворил, все нет и нет… известное дело — молодежь!

Примечания

1

Яг-Морт — леший в коми фольклоре.

2

Ляз — сладкое блюдо из толченых ягод.

3

Слово «кось» на коми языке обозначает одновременно «перекат» и «борьбу», «бой».

4

Чибук — лошадка, конек.

5

Юр — по коми «голова».

Content

Иван Торопов
ТРОПИНКА В ЗИМНЕМ ГОРОДЕ
повести

ТЯН

ТРОПИНКА В ЗИМНЕМ ГОРОДЕ

Примечания