Марта Яскол

Код доступа

Оформление серии А. Дурасова

Редактор серии В. Горюнова

При участии «Антон Чиж Book Producing Agency»

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

****

Все персонажи, место действия и события, кроме общеизвестных, вымышлены, любые возможные совпадения случайны.

…Марусе удалось разобрать доски достаточно, чтобы понять, что они скрывали большую, выложенную изнутри кирпичом яму, похожую на колодец. Луч фонарика выхватил из темноты уходящие вниз деревянные ступени. Дно колодца тонуло в полумраке. Разглядеть удалось только, что оно завалено мусором. Там, внизу, вполне мог располагаться лаз в подземный ход, куда-то же вели эти ступени?

Маруся спрятала фонарик в карман и, держась руками за край ямы, осторожно поставила ногу на ступеньку. Выдержит? Постояла, выжидая. Глаза привыкли к темноте, которую разжижал только свет висящей высоко в ночном небе полной луны, и начали различать контуры окружающих предметов. Переместилась на ступеньку ниже. Чтобы спуститься еще ниже, придется отпустить руки, которыми она держалась за край ямы. Эх, была не была, как говорится, бог не выдаст, свинья не съест. Отпустив руки, Маруся начала нащупывать ногой следующую опору. Ступенька затрещала, Маруся взмахнула руками в отчаянной попытке как-то устоять, однако не удержалась и рухнула на самое дно ямы, оказавшейся глубже, чем показалось вначале.

Когда шок от падения миновал, Маруся попыталась оценить, во что влипла на этот раз. Вот тебе и «свинья не съест»! Влипла, точнее, угодила она в грязное крошево из дерева, кирпича и мусора и при этом, похоже, повредила ногу. Ноги в зимних ботинках оказались по щиколотку в воде. От верхнего края ямы ее отделяли метра четыре, если не больше, и несколько полусгнивших ступенек. Шанс выбраться с их помощью был мизерный, но Маруся им все же воспользовалась. Подвели и нижняя ступенька, которая сломалась, как только она попыталась на нее наступить, и ушибленная нога. Теперь следующая, пока еще целая, хоть и весьма хлипкая на вид, ступенька располагалась на такой высоте, что до нее не допрыгнуть, как ни исхитряйся. Маруся провела ладонями по выложенным кирпичом стенкам ямы – уцепиться не за что.

Она посмотрела вверх: чернота, ни единого проблеска.

– Лю-ю-юди! Кто-нибудь! Помогите-е-е! – прокричала Маруся, запрокинув голову.

Ответом ей стала тишина. Да и откуда здесь взяться людям? Кричи не кричи – никто не услышит и не придет на помощь.

Часть первая

1

Снечаянно задетой еловой ветки на Марусю обрушился ледяной водопад. Б-р-р! Хорошо, до дома рукой подать, можно будет развесить на просушку пальто, согреться горячим чаем и вздремнуть после ночного дежурства…

На вопрос, какой месяц в году самый противный, Маруся ответила бы не раздумывая. Ноябрь. Золотая осень позади, а до начала весны – подснежников на проталинках, голубизны неба и вкусного весеннего воздуха – еще надо дожить. Доживем, куда денемся! Но пока голые ветви деревьев, низкое серое небо и клочки грязного снега под ногами навевают лишь грусть-тоску. Хотя, возможно, просто сказываются усталость и недосып.

К счастью, через два дня начинается зима, а это уже совсем другое дело. Декабрь, особенно его вторая половина, – это предпраздничная суета, беготня по магазинам в поисках подарков, блеск елочных игрушек и таинственное мерцание дождика, запах хвои и мандаринов… А двадцать первого декабря еще и зимнее солнцестояние, после которого день начинает потихоньку, по минутке, прирастать, а ночь, напротив, убывать. По словам Марусиной бабушки, именно с этого момента «дело идет к лету». Несмотря на то, что впереди еще минимум два стылых и вьюжных зимних месяца.

Весной, в марте, будет ровно год, как Маруся Левкова приехала в Чкаловск и приступила к работе вольнонаемным врачом в гарнизонном госпитале. До того она работала в окружном госпитале в Киеве – осталась там после прохождения интернатуры. К решению кардинально сменить обстановку подтолкнула личная драма, о которой Маруся вспоминать не любила.

Приехала в марте, а в конце лета волей-неволей оказалась в водовороте событий, которые надолго запомнились жителям Чкаловска, небольшого городка в Калининградской области.

Зато теперь и на работе, и на личном фронте у Маруси полный штиль. Ну, или почти полный…

С работы Маруся всегда ходила через городской парк. Летом она с удовольствием прогуливалась по обрамленным ожерельями фонарей дорожкам и наблюдала за утками, плавающими в ухоженном прудике. Именно в этом парке произошли некоторые из тех самых драматических событий, которые Маруся не забудет, наверное, до конца жизни. Однако парк от этого не потерял для нее своей притягательности.

Зимой на парковых аллеях не увидишь праздно гуляющих, лишь редкие прохожие спешат по своим делам. Никто не любуется замерзшим прудиком, не отдыхает на скамейках… А вот и нет, на дальней скамейке, кажется, кто-то сидит. И как ему не холодно?

Поравнявшись с единственной занятой скамейкой, Маруся бросила быстрый взгляд на сидящего. Пожилой мужчина, одет прилично – в темное добротное пальто и нутриевую шапку, шея обмотана темно-синим шарфом ручной вязки. Сидит как-то странно – боком, привалившись к спинке скамейки. С ним все в порядке?

– Пить надо меньше, – проворчала идущая навстречу Марусе женщина, по глаза укутанная пуховым платком. – Вот бесстыжие, с утра уже зенки заливают. Пьянь подзаборная!

Осуждающе махнув рукой в варежке, женщина заторопилась прочь.

На пьянь подзаборную мужчина в синем шарфе был совершенно не похож. Маруся осторожно приблизилась. Да и не пахнет от него ничем, кроме одеколона «Шипр», – знакомый запах, сосед по квартире Коля Шведов пользуется таким же…

Лицо мужчины было серым, лоб покрыт испариной.

– Товарищ, – Маруся коснулась плеча мужчины, – вы плохо себя чувствуете? Где у вас болит?

– Здесь ж… жжет, – прижимая руку к груди, слабым голосом ответил тот, – и дышать… нечем…

– Э, да у нас тут, видимо, сердечный приступ, – пробормотала Маруся. – Первый раз с вами такое?

– П-первый, – одними губами ответил мужчина.

– Так, без паники, я мигом, – нарочито бодрым тоном произнесла Маруся, оглядываясь по сторонам.

На счастье, по соседней аллейке шли, держась за руки, парень и девушка. Они, казалось, не замечали не только мороза, но и вообще ничего и никого вокруг.

– Ребята, тут человеку плохо! – крикнула им Маруся. – Нужно «скорую» вызвать, телефонная будка там! За углом! Прошу вас, быстрее!

– Мы сейчас! – Парочка резко развернулась и припустила в указанном направлении.

Маруся склонилась над мужчиной. Помогла ему сесть удобнее, ослабила намотанный на шею шарф. Достала из сумки пачку аспирина и пузырек с нитроглицерином.

– Это разжевать и проглотить. – Маруся сунула мужчине в рот таблетку аспирина и подождала, пока он послушно ее разжует. – Нитроглицерин под язык. И дышите, дышите глубже!

Прошла уже, наверное, целая вечность, а «скорая» все не ехала. Вдруг мужчина закрыл глаза и стал заваливаться набок. Его лицо, начавшее было розоветь, снова посерело.

– Стоп, мы так не договаривались. – Маруся не без труда уложила мужчину на скамейку, подложив ему под плечи его шарф, свернутый валиком. – Я же просила вас дышать, что ж вы не дышите-то!

Она глубоко вздохнула и начала делать ему искусственное дыхание. Проделывать это в парке, на морозе, ей еще не приходилось. Впрочем, холода она уже не чувствовала. «Все будет хорошо. Я его вытащу», – пронеслось в голове. Откуда она это знала? Откуда-то знала. И вместе с воздухом вдыхала в незнакомца свою уверенность. Между вдохами Маруся прижала пальцы к ледяному запястью мужчины. Пульс не прощупывался. Она расстегнула верхние пуговицы его пальто и деловито приступила к непрямому массажу сердца.

– Раз, два, три, четыре… – громко считала Маруся.

Пять толчков – пауза. Еще пять толчков – снова пауза. Пятнадцать толчков – два вдоха. Снова массаж. И сердце незнакомца откликнулось – застучало ровнее. Лицо из землисто-серого превратилось просто в бледное, короткие белесые ресницы дрогнули.

– С возвращением, – прошептала Маруся.

Спустя секунду раздался самый прекрасный для нее в тот момент звук на земле – вой сирены «скорой помощи»…

Маруся попросила врача «скорой» отвезти незнакомца в госпиталь: во-первых, мол, она там работает, а во-вторых, госпиталь от места происшествия гораздо ближе, чем городская больница, до которой человека с инфарктом есть риск не довезти. Через пятнадцать минут она уже вбегала вслед за каталкой в приемное отделение.

– Инфаркт, похоже, везите его скорее в реанимацию! – крикнула Маруся заметавшимся медсестрам. – Кто сейчас дежурный врач?

На пороге реанимационного блока она столкнулась с начальником госпиталя майором Вороновым, облаченным в белый халат. Каталку завезли в блок.

– Маруся? – удивленно поднял брови Воронов. – А разве твое дежурство еще не закончилось? Я же видел, как ты уходила…

– Ты снова за мной шпионил? – вспылила Маруся. И после паузы добавила: – Да, пришлось вернуться.

– А кого это ты привезла? – не унимался Воронов. – Что с ним? И где ты его нашла?

– На улице. В парке на скамейке. Сердце схватило, думаю, инфаркт. Дай мне пройти, я должна убедиться, что там все сделают как нужно!

– Незачем тебе туда идти, с ним все будет в порядке! Я разберусь. – Воронов успокаивающе положил руку Марусе на плечо. – Ты у нас и мертвого поднимешь… с парковой скамейки. Иди-ка лучше домой отдыхать, всю ночь и все утро на ногах же ж.

В его зеленых в крапинку глазах – ну что за странный цвет! – прыгали чертики.

– А вам, товарищ майор, лишь бы ерничать. – Она дернула плечом, сбрасывая его руку. – Я и без вас знаю, куда мне идти! Вот возьму и пойду… домой!

Резко развернувшись, Маруся вскинула голову и пошла по коридору. Она представляла, как выглядит со стороны: румянец во всю щеку, изящная – благодаря высоким каблукам сапог – походка, полы длинного фиолетового пальто с отороченным пушистым мехом капюшоном эффектно развеваются… Совокупность всего этого призвана была произвести на начальника госпиталя глубокое впечатление. Промаршировав до конца коридора, Маруся споткнулась и чуть не подвернула ногу. Чертовы каблуки! Модные, да, но неудобные же ужасно!

Если б она оглянулась, то увидела бы, как глубоко впечатленный Воронов с досады махнул рукой и сокрушенно покачал головой…

2

На следующий день, придя на работу, Маруся первым делом навестила своего нового пациента.

Откровенно говоря, под громким названием «реанимационный блок» в госпитале подразумевалась небольшая палата, предназначенная для самых тяжелых больных. Для тех, кого приходилось практически вытаскивать с того света. От обычных палат эта отличалась наличием аппарата для ИВЛ – искусственной вентиляции легких, двух дефибрилляторов и особой гордости начгоспиталя Воронова – кардиомониторной системы, не новой, но еще вполне рабочей.

В реанимационном блоке стояли всего две койки. Одна из них, аккуратно застланная, пустовала. На другой лежал под капельницей одетый в полосатую пижаму мужчина с щедро посеребренной сединой шевелюрой и легкой седой щетиной на впалых щеках. Выглядел он уже получше, чем накануне в парке. Едва переступив порог, Маруся почувствовала на себе его внимательный взгляд.

– Здравствуйте. – Она пододвинула к койке стул и села. – Левкова Мария Васильевна, ваш лечащий врач. Как вы себя сегодня чувствуете?

– Полевой Иван Трофимович, полковник МВД в отставке, – пациент попытался приподняться.

– Лежите, лежите!.. Знаю, – кивнула Маруся, – видела ваше удостоверение. Приятно познакомиться.

– И я очень рад нашей вчерашней встрече, – взгляд Полевого потеплел, – для меня, можно сказать, судьбоносной. Спасибо вам, Мария Васильевна. Если б не вы, я бы, наверное, сегодня себя уже никак не чувствовал.

– Вы шутите, и это хорошо, – улыбнулась Маруся.

– Сестричка мне все рассказала. Если б не вы… – повторил Полевой. – Благодарность вам и от меня, и от супруги моей, Клавдии Матвеевны…

– Ну, что вы, Иван Трофимович, – смутилась Маруся, – это же моя работа. Кроме того, наша Катя любит сгущать краски. Давайте-ка лучше я вас осмотрю, давление померяем. А потом вы расскажете мне, что же с вами вчера такое приключилось…

По словам бывшего следователя, а ныне пенсионера Ивана Трофимовича Полевого, сердечный приступ у него случился, вероятно, по причине переживаний – из-за смерти друга и сослуживца Семена Захарова, приехавшего к нему в Чкаловск на несколько дней погостить. Неделю назад на Семена напали с ножом в темной подворотне. Видимо, с целью ограбления – забрали небольшую сумму денег, наручные часы и дорогой наградной портсигар. Друг Ивана Трофимовича был еще жив, когда прохожие вызвали «скорую», но вчера утром в больнице скончался.

Переживал Иван Трофимович, конечно, страшно. Вот сердце и не выдержало.

– Я все понимаю, – с горечью произнес Полевой. – Напали, пырнули ножом, ограбили… Сам в свое время не одно такое преступление расследовал. Но в этом деле есть одна странность. Перед смертью Семен ненадолго пришел в себя и выговорил странную фразу. Ее санитарка, которая возле него дежурила, запомнила, а потом на всякий случай записала. Он сказал буквально следующее: «Сурок проснулся, рыжий кот…»

– Сурок? Какой сурок? – удивилась Маруся.

– Вот и я думаю – какой? Где он мог этого самого сурка увидеть? Никаких сурков ни у Семена, ни у нас в хозяйстве отродясь не водилось. Зоопарка в Чкаловске тоже нет, да и какой зимой зоопарк?..

– А кот? Кот у вас есть? – уточнила Маруся.

– Кот есть, – сознался Иван Трофимович. – Барсик. Красавец, сам черно-белый, глаза голубые, шерсть длинная… Умнющий! Знатный котяра. Моя Клавдия Матвеевна души в нем не чает. А он в ней. Но с чего бы Семен стал перед смертью нашего Барсика поминать? Да и не рыжий он. Не понимаю!

– А в милиции что говорят? – спросила Маруся.

– Завели, как водится, дело. Говорят, ищут убийцу. Найдут ли? По своему опыту знаю, что такое дело имеет много шансов превратиться в висяк. И меня, как назло, угораздило свалиться, лежу тут бревном, не могу ничего сделать, ничем помочь!

Полевой в отчаянии хлопнул ладонью по одеялу. Вид у него был крайне расстроенный.

– Иван Трофимович, вы очень поможете всем, и в первую очередь вашей Клавдии Матвеевне, если быстрее подниметесь на ноги. А для этого вам нужно перестать нервничать, – наставительно сказала Маруся. И неожиданно для самой себя добавила: – Я… подумаю, что можно сделать. Даю вам слово.

В палате было тепло, но Маруся почувствовала озноб. Она хорошо помнила, что уже ощущала нечто подобное, когда занималась своим первым делом. Делом о четырех убийствах[1], как она его называла… В рассказе Полевого была загадка, над которой действительно стоило поразмыслить. Но желательно в свободное от работы время, иначе нагоняев от начальника госпиталя ей не избежать…

3

Отношения с майором Вороновым у Маруси складывались непросто со дня их знакомства – ее первого дня работы в чкаловском госпитале. Вначале ей казалось, что Андрей Воронов не доверяет ей как профессионалу. Потом информированные люди сообщили Марусе, что майор Воронов не так давно развелся с женой, которая то ли ему изменила, то ли подсунула свинью, то ли и то, и другое разом. Поэтому какое-то время Маруся считала отношение к ней начальника госпиталя проявлением его недоверия к женщинам вообще. Она, конечно, была против подобных обобщений, но не запретишь же человеку заблуждаться!

С другой стороны, Маруся сама пережила предательство. Чуть ли не накануне свадьбы застала жениха Вадика в постели со своей лучшей подругой. Лишившись в одночасье и жениха, и лучшей подруги, Маруся решила перевернуть ту страницу своей жизни, так она и оказалась в Чкаловске.

То есть Воронова она понимала и в какой-то степени ему сочувствовала. Однако вскоре Маруся заподозрила, что дело не в недоверии к женщинам вообще или к ней как к молодому специалисту в частности, а в чем-то другом. Она дала себе слово разгадать эту загадку. Месяц-другой выжидала, предоставив событиям развиваться своим чередом. За это время душевная рана затянулась, видимо, она была не столь глубока, как полагала несостоявшаяся невеста. А может, исцелению действительно способствовала смена обстановки.

Вскоре Маруся в спорах с самой собой устала отрицать, что Воронов, несмотря на некоторые, мягко говоря, странности в его поведении, ей небезразличен. Почему-то казалось, что и она ему тоже…

Странности в поведении Воронова получили совершенно неожиданное для Маруси объяснение: начальник госпиталя, видите ли, подозревал ее в том, что она его подсиживает и стучит на него вышестоящему руководству! Маруся сильно на него обиделась, не помогло даже признание Воронова в том, что она ему очень нравится. Дескать, познакомившись с ней поближе, он убедился в ее открытости и искренности. Потом события уже не просто развивались, а понеслись кувырком: Марусю чуть не зарезал хладнокровный убийца, Воронов сделал ей операцию и спас жизнь. Маруся тогда думала, что счастье близко и возможно…

Беда пришла откуда не ждали: в лице нового физиотерапевта Маргариты Колышкиной, переведенной в Чкаловск из Забайкалья. Колышкина сразу попросила коллег называть ее Марго, вероятно, воображала себя героиней книги Дюма «Королева Марго». Книги, к слову, весьма популярной и дефицитной: чтобы ее приобрести, отечественным библиофилам нужно было собрать целых двадцать килограмм макулатуры!

У Марго были густо накрашенные тушью «Ленинградская» ресницы, выщипанные в ниточку брови, алые губы и ногти, рыжие локоны и пышный бюст. Да уж, у Маруси был другой, по выражению ее мамы, типаж…

Марго моментально положила на начальника госпиталя глаз, провела рекогносцировку, смекнула, кто стоит на ее пути к его сердцу, и стала прилагать недюжинные усилия, чтобы привлечь внимание Воронова, а заодно поссорить его с Марусей. То пирожки домашние подсунет: «Сегодня утром испекла, с картошкой, как вы любите, Андрей Владимирович!» То совета по работе попросит: «Редко встретишь такого профессионала, как вы, Андрей Владимирович!» То как бы невзначай настучит начальнику госпиталя на Марусю: «Знаете, Андрей Владимирович, Чекменев из третьей палаты на процедурах сам не свой был. Говорил, Левкова назвала его жалобы капризами и вообще была с ним груба…»

С Марусей Колышкина разговаривала подчеркнуто вежливо, но смотрела при этом вызывающе. Змея, словом. Откуда только такие берутся?!

Маруся делала вид, что выпады Марго ее нисколько не задевают, и надеялась, что Андрей доносам не верит. Но капля ведь и камень точит…

Чашу Марусиного терпения переполнила сцена в кабинете у начальника госпиталя, невольным свидетелем которой Маруся стала неделю назад. Она легонько постучала и, не дожидаясь ответа, вошла в кабинет. Воронов стоял к двери спиной, а на кушетке, не спеша застегивая блузку, сидела Марго.

– Мария Васильевна, вас стучаться, входя в кабинет к начальству, не учили? – с плохо скрываемой радостью спросила она.

– Я стучала, – ответила Маруся, изо всех сил борясь с желанием закатить жуткий скандал, – но у кого-то, видимо, проблемы со слухом. И с совестью.

У Маруси возникло ощущение дежавю. Сцена в кабинете начальника госпиталя была не такой откровенной, как та, которую Маруся застала год назад в комнате жениха Вадика в аспирантском общежитии. Однако и эта диспозиция истолковывалась, по ее мнению, совершенно однозначно.

«Спокойно, спокойно, – уговаривала она себя, – я не стану унижаться перед этой крашеной с-су… кикиморой. Не дождется, королева макулатурная! Я не доставлю ей такого удовольствия!»

– Что ж, Андрей Владимирович, вижу, вы оч-чень заняты, – как ни в чем ни бывало резюмировала Маруся. – Зайду позже. Возможно.

Выходя, она хлопнула дверью так, не специально, ни в коем случае, всему виной сквозняк, что в кабинете у начгоспиталя зазвенели стекла, а в стеклянном шкафу с лекарствами, кажется, что-то упало и разбилось. Маруся не сделала и пяти шагов, как дверь снова хлопнула, и из кабинета вылетел Воронов. Он догнал Марусю и схватил ее за руку.

– Маруся, ты чего? Ты все неправильно поняла!

– Андрей, меня тошнит от этих банальных пошлостей! – Маруся попыталась вырвать руку, но он не отпускал. – Успокойся, ты мне в любви и верности не клялся, я к тебе претензий не имею!

– Да послушай ты меня! – с досадой выговорил Воронов. – Марго пожаловалась, что у нее болит спина. Сказала, что подозревает смещение дисков, попросила посмотреть. Ну, я и… Это была всего лишь консультация, слышишь – кон-суль-та-ци-я! Человек нуждался в медицинской помощи! А я врач! И это, в конце концов, моя специализация!

– Как это трогательно! – умилилась Маруся. – Марго поманила, и ты по первому ее зову… Я так и поняла, что ваша, Андрей Владимирович, специализация – новенькие сотрудницы! А перед крашеными в рыжий цвет с-су… сотрудницами с красным маникюром вы просто не можете устоять! И с еще кое-чем… на чем кофточка трещит!

– Маруся, ну что за детский сад! Да, она снимала кофточку, но я-то был полностью одет!

– Да что вы? Простите, не успела разглядеть. Но это, конечно, аргумент! – саркастически усмехнулась Маруся. – Все, я не желаю больше об этом говорить. И у меня дел по горло, а вы, Андрей Владимирович, возвращайтесь в свой кабинет. Вас там, наверное, ждут не дождутся… нуждающиеся в помощи!

За неделю, прошедшую после той размолвки, Маруся, конечно, не раз задалась вопросом: а может, Андрей говорил правду и это действительно была всего лишь консультация? По крайней мере, с его стороны, в том, что со стороны Марго это была провокация, Маруся не сомневалась. Но обида еще не утихла, по-прежнему клубком шевелилась в груди. Выходит, обида может быть сильнее любви? Или любовь должна быть все-таки сильнее?..

4

Говорят, человек счастлив, если утром с удовольствием идет на работу, а вечером с неменьшим удовольствием возвращается домой. Если это правда, то Марусю, пожалуй, можно было назвать счастливым человеком.

Чкаловск, небольшой и уютный, сохранивший обаяние старинного немецкого городка, ей очень нравился. В гарнизоне размещались несколько воинских частей, самой крупной из которых был авиационный истребительный полк. Должность начальника гарнизона Чкаловска занимал командир авиаполка, полковник Дремов, давний друг и сослуживец Марусиного отца.

В Чкаловске Марусе дали комнату в трехкомнатной коммунальной квартире на втором этаже старинного двухэтажного дома неподалеку от исторического центра городка.

Другую комнату в Марусиной коммуналке занимали прапорщик Николай Шведов с женой Татьяной, в третьей еще недавно обитал заместитель начальника гарнизона подполковник Савчук с супругой Адой Борисовной. Однако около двух месяцев назад Савчуки съехали в полагавшуюся им отдельную квартиру, наконец-то отремонтированную. А в коммуналке появились новые обитатели – семья Кузнецовых: Иван, Светлана и двенадцатилетний Митька.

С Митькой и его мамой Маруся познакомилась, можно сказать, при чрезвычайных обстоятельствах. Было хмурое октябрьское утро, она пришла домой с ночного дежурства. Переобуваясь в домашние тапочки, заметила на полу прихожей неровную цепочку красных пятнышек, напоминающих кровь. Замерев на месте, Маруся поискала глазами что-нибудь тяжелое, но нашла только швабру. Вооружившись шваброй и стараясь как можно тише дышать, она на цыпочках – тапочки так и остались стоять под вешалкой – двинулась вдоль кровавой цепочки.

Следы вели вглубь квартиры и обрывались возле двери комнаты, в которой еще недавно жили супруги Савчуки. Дверь оказалась приоткрытой. Маруся прислушалась.

– У-у-у-йю!.. Ой-йо-йо-ой!.. У-у-у!.. – доносилось из комнаты.

Маруся прислушалась. Всхлипывания стали громче. Держа швабру на всякий случай перед собой, она рывком распахнула дверь и заглянула внутрь.

На табуретке возле стола, стоявшего посреди комнаты, сидел худенький мальчишка лет двенадцати. Светлые взлохмаченные волосы, сопливый нос, в больших серых глазах – испуг и боль. Мальчишка раскачивался из стороны в сторону и подвывал. Правой рукой он поддерживал левую, из которой на свежевымытый пол капала кровь. Сквозь дыру в рукаве фланелевой клетчатой рубашки виднелась довольно большая рваная рана.

– Ты кто? – спросила Маруся, отставляя швабру в сторону.

– Ми-и-итька, – ответил сероглазый, морщась от боли, – а ты кто?

– А я Маруся. Ты, что ли, наш новый сосед? А с рукой что? Как это тебя угораздило?

– Череж жабор леж, а там гвождь торчал, – сквозь стиснутые зубы выговорил Митька и вытер нос уцелевшим правым рукавом.

– Еще и ржавый гвоздь, наверное? – уточнила Маруся. – Так, сиди здесь, никуда не уходи, я быстро!

Она сбегала к себе в комнату за перекисью, бинтами и зеленкой. Вернувшись, промыла Митькину рану перекисью, обработала ее края йодом, закрыла рану стерильной марлевой салфеткой и начала перебинтовывать.

– Череж жабор леж, – передразнила Митьку Маруся. – А ходить, как все нормальные люди, не пробовал? Что тебе там, за чужими заборами, медом мазано?

– Не люблю мед, – скривился Митька. – Ай, больно!

– Терпи, казак! – Маруся завязала концы бинта узелком, еще и аккуратным бантиком, и полюбовалась результатом. – Мед он не любит! А варенье? Приглашаю тебя в гости на чай с вареньем, заодно отметим наше знакомство. У меня есть вишневое и абрикосовое, бабушка варила. Вкуснотища! Какое будешь?

– Вишневое, – поразмыслив, ответил Митька. – И абрикосовое.

Вскоре он уже сидел за столом в Марусиной комнате, держа в здоровой руке булку, намазанную маслом и вареньем. С аппетитом откусывая от булки и прихлебывая чай, Митька рассказал, что его отец, Иван Антонович, – штурман эскадрильи, а мама, Светлана Николаевна, – повар. Раньше они жили в Белгороде, и там у него было много друзей и в школе, и во дворе. Потом отца перевели в Чкаловск, а в Чкаловске у Митьки друзей пока нет. Да и откуда им взяться, если он здесь всего только второй день?

– Ничего, обзаведешься, – улыбнулась Маруся, – ты, как я погляжу, парень компанейский…

Говорить о школьных предметах Митька отказался наотрез, беседу о книжках поддерживал вяло, сказал, правда, что ему нравятся «Два капитана», что он тоже хочет летать, как отец и как главный герой «Двух капитанов» Саня Григорьев. Зато рассказывая о любимой игре «казаки-разбойники», Митька оживился и явно почувствовал себя свободнее, к тому же Маруся проявила к тонкостям игры неподдельный интерес.

Когда гость допивал вторую кружку чая, в комнату, постучавшись, вошла молодая миловидная женщина с такими же, как у Митьки, серыми глазами и светлой косой, обернутой вокруг головы.

– Здравствуйте, я Кузнецова Светлана, можно просто Света, – протягивая Марусе ладонь, сказала женщина. – Так вот вы какая! Нам товарищ полковник, начальник гарнизона, говорил: замечательная, мол, у вас соседка будет!

– Спасибо товарищу полковнику, – смущенно пробормотала Маруся. – Да вы проходите, присаживайтесь. Чаю хотите? Мы тут с вашим сыном чаевничаем…

– Я так и поняла, что мой сорванец у вас, – кивнула Светлана, садясь на краешек стула. – Ой, Митя, а это что? Куда ты снова влез?

– Ничего страшного, даже швы не пришлось накладывать, – поспешила успокоить Митькину маму Маруся. – Но в следующий раз лучше быть осторожнее… Прививку от столбняка давно делали?

– Недавно, – вздохнула Светлана, – когда он с крыши сарая с простыней вместо парашюта спрыгнул и на кучу железяк приземлился… Это ж не ребенок, а кузнечик! Скачет и скачет, минуты на месте не усидит!

– Никакой я не ребенок! – возразил Митька. – Взрослый я уже!..

Через час Марусе казалось, что Светлану и Митьку она знает давным-давно. Маруся была рада, что в их квартиру поселили именно Кузнецовых, ей бы не хотелось делить жилплощадь с какими-нибудь снобами или скандалистами.

В тот же день она познакомилась с главой семейства – Иваном Кузнецовым, и он ей тоже сразу понравился. «Бывают же такие мужчины! – думала она. – Серьезные, надежные… не то что некоторые!»

Вскоре знакомство Маруси с Митькой переросло в дружбу – такую, какая может быть между старшей сестрой и младшим братом. Марусе всегда хотелось иметь младшего брата или сестренку. И Митька к ней тянулся, даже доверял некоторые свои мальчишеские секреты. Правда, Маруся подозревала, что самыми страшными тайнами он даже с ней делиться не спешил…

5

По дороге с работы Маруся обдумывала рассказ Ивана Трофимовича Полевого об убийстве его друга. Заходя в квартиру, она все еще размышляла, что бы означали странные слова, произнесенные другом Полевого перед смертью. «Сурок проснулся, рыжий кот…» Если о котах Маруся имела более-менее полное представление, мало того – наблюдала многих представителей кошачьего рода вблизи, то о повадках сурков она не знала почти ничего. Кроме того, что на зиму они вроде бы впадают в спячку. Но какому-то отщепенцу почему-то не спится. Почему? Чепуха какая-то…

От раздумий ее отвлек голос Митьки.

– Маруся, привет! – воскликнул он. – А что ты такая невеселая? Тебя кто-то обидел? Ты только скажи, я ему ка-а-к дам!

– Лучше скажи, ты уроки сделал, защитник? – всовывая ноги в тапочки, откликнулась Маруся.

– Успею! – махнул рукой Митька. – Мы с пацанами договорились вечером на старых развалинах полазить. Вадька Дымов говорит, там недавно призрака видели. У-у-у-у!

Митька сделал страшные глаза и поднял руки с растопыренными пальцами, изображая привидение.

– Ну вы и выдумщики! Какие еще призраки? – покачала головой Маруся. И тут же вспомнила случай, который произошел несколько месяцев назад.

В госпиталь доставили с дальних складов с боеприпасами караульного со сложным переломом ноги. Солдатик был без сознания, у него усиливался жар, начинался бред. Прапорщик, который его привез, рассказал Марусе странную историю. По его словам, часовой вроде бы увидел кого-то, проникшего на объект, сделал предупредительный выстрел, погнался за нарушителем, продолжая стрелять, но провалился в заброшенный каменный колодец. Часовой с соседнего поста слышал выстрелы и крики, но никого не видел. Следов проникновения на объект не обнаружили. Ненадолго приходивший в сознание боец успел сказать начальнику караула, что нарушитель «был белый, летучий и улетел в сторону леса».

ЧП с часовым расследовала военная прокуратура. Марусю начгоспиталя Воронов назначил военным дознавателем. Она побывала на месте происшествия, опросила свидетелей и дала чрезвычайному происшествию логичное, а главное – вполне реальное объяснение. Выяснилось, что часовой, который заступил на пост с плохим самочувствием и температурой, надышался паров бензина, хранившегося в бочках, рядом с которыми он присел отдохнуть. Пары бензина вызывают опьянение, за которым может наступить фаза галлюцинаций. В таком состоянии можно не только летающих призраков увидеть.

– Митя, я тебя очень прошу, будь осторожен! – попросила Маруся. – И ребятам передай, чтоб на рожон не лезли. Я бы вам посоветовала вообще не ходить на развалины, но разве ж вы послушаетесь?

– Не-а, не послушаемся, – заверил Митька. – Марусь, не переживай, ниче с нами не случится! Чуть не забыл: мамка пирожков наварганила, велела тебя угостить. Пирожки в кастрюльке, кастрюлька в полотенце замотана, полотенце в кухне на столе. Угощайся, а я погнал!..

Ох уж эти призраки, не оставляют они людей в покое, думала Маруся, жуя еще теплый пирожок с капустой. Многовековая история Чкаловска, до Второй мировой войны носившего название Хайлишен, породила множество загадок и тайн. Местные жители обожали легенды о привидениях и прочих летучих существах, якобы обитавших в многочисленных прусских замках. Эти легенды периодически подтверждались очевидцами. То кто-то встретил Белую Даму – женщину, погибшую страшной смертью, а затем поселившуюся в родных стенах в виде призрака. То подростки, играя в войнушку, видели летевшее по воздуху странное светящееся существо, которое, когда к нему попытались приблизиться, полетело в сторону железной дороги и скрылось в проложенном через гору туннеле…

У Чкаловска имелся и собственный призрак. Правда, он не летал, а как раз наоборот – рыскал в средневековых подземельях, лишь иногда выбираясь на поверхность. Считалось, что сеть этих подземных ходов берет свое начало в замке Норденбург, построенном рыцарями Тевтонского ордена в четырнадцатом веке. Однако Норденбург располагался на холме за городской чертой, а развалины, по которым намеревался лазить Митька с друзьями, неподалеку от парка, окружающего Марусин госпиталь. Как туда добрался призрак из замка?..

6

Мама и бабушка давно просили Марусю сфотографироваться в ателье и прислать им свою фотографию, чтобы они могли поставить ее на сервант и любоваться, пока Маруся ездит по своим гарнизонам.

Последний раз Маруся снималась в фотоателье на первом курсе мединститута, и та давнишняя фотография ей самой не очень-то нравилась. По настоянию мамы она тогда нарядилась в темную кофту с белым кружевным воротничком. Полтавский старичок-фотограф усадил Марусю в банальную, по ее мнению, позу: заставил подпереть рукой подбородок и неудобно наклонить голову. В итоге получилось, как говорится, то, что получилось: портрет напряженной старомодно одетой школьницы с испуганным взглядом.

– Через несколько лет ты себе на этой фотографии будешь казаться красавицей! – утешала расстроенную Марусю мама. – Как правило, люди по прошествии времени переоценивают свои старые фото…

Однако то ли с тех пор прошло еще недостаточно времени, то ли эта Марусина фотография стала исключением из выведенных мамой жизненных правил, но Марусе она по-прежнему не нравилась.

С учетом имеющегося неудачного опыта в этот раз Маруся решила подойти к делу ответственно. Для похода в ателье выбрала кремовую блузку с бантом, сшитую по выкройке из журнала «Бурда», и плиссированную юбку. Заранее договорилась со знакомой парикмахершей Валентиной Семеновной – чтобы попасть в фотоателье сразу после стрижки и укладки, то есть с минимальным риском для прически. Благо парикмахерская, в которой работала ее знакомая, находилась недалеко от фотоателье.

С этой парикмахерской, к слову, у Маруси были связаны особые воспоминания, здесь она познакомилась с Эльзой, позже ставшей четвертой жертвой хитрого и безжалостного убийцы. Пятой его жертвой едва не стала сама Маруся, она и вычислила преступника, мало того, рискуя жизнью, участвовала в его поимке…

Эльза сделала тогда Марусе замечательную стрижку «Сэссон», прекрасно смотревшуюся на Марусиных слегка вьющихся волосах. Маруся искала альтернативу конскому хвосту, в который стягивала непослушные кудряшки, и результат стараний Эльзы ей очень понравился. Настолько, что она оставалась верна этой прическе до сих пор, хотя и немного отпустила волосы, теперь ее прическа выглядела еще более воздушной…

Фотоателье Маруся тоже заприметила давно – в глубине городского парка прятался старинный двухэтажный особнячок в готическом стиле. Внимание прохожих привлекали огромное наклонное окно с северной стороны здания и витрина под вывеской у главного входа, в которой красовались несколько увеличенных портретов и пейзажей. Во всех фото чувствовалась рука мастера.

Марусе почему-то казалось, что в этом сказочном домике просто не могут делать плохие фотографии. Ателье в парке порекомендовал ей и начальник Дома офицеров Артемьев: по словам Юрия, там работает его знакомый, ветеран войны и опытный фотограф.

– В районной службе быта Ионыч считается лучшим, – авторитетно заявил Юрий и попросил передать фотографу привет.

В день, на который Маруся наметила свое мероприятие, с утра падал крупными хлопьями снег. Зимний парк, укутанный пушистым белоснежным покрывалом, выглядел невероятно красиво. Но Марусе снегопад оказался очень некстати: ей пришлось накинуть поверх свежей укладки газовый шарфик и вприпрыжку бежать от парикмахерской к фотоателье, чтобы часовые труды Валентины Семеновны за две минуты не пошли прахом.

На крыльце Маруся смахнула снег с меховой оторочки капюшона пальто, сняла косынку и толкнула дверь.

Негромко звякнул колокольчик, и она очутилась в просторном фойе с колоннами и высоким потолком. Оформленное в стиле барокко помещение – с пилястрами, лепниной, большой люстрой, тяжелыми бархатными гардинами на окнах и развешенными по стенам фотографиями в массивных рамах – показалось Марусе слишком уж вычурным. Из боковой двери на звук колокольчика вышла невысокая сухонькая старушка со стянутыми в узел блеклыми волосами и в накинутой на плечи теплой шали.

– Здравствуйте, вы хотите сфотографироваться? – Старушка оценивающе посмотрела на посетительницу. По-видимому, это была приемщица заказов.

– Вы угадали, – улыбнулась Маруся, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу на пороге.

– Проходите, раздевайтесь, здесь тепло. Нужно немного подождать, фотограф проявляет пленку, освободится минут через десять. Вы как раз успеете подготовиться, – старушка величественным жестом указала на зеркало, такое же старинное, как и весь здешний интерьер. – Можете также полистать альбомы, выбрать образ. Вы уже знаете, как хотите сфотографироваться?

– Хотелось бы портрет и фотографию в полный рост, это возможно? – снова улыбнулась Маруся.

В этом ателье даже приемщица гораздо больше походила на учительницу музыки из института благородных девиц. По крайней мере, Маруся, окончившая обычную советскую школу, считала, что учительницы музыки из дореволюционных пансионов выглядели именно так.

– У нас возможно все, – старушка гордо вскинула подбородок, а затем бросила на Марусю критический взгляд. – И нужно, чтобы ваше лицо отошло от мороза. Меня можете называть Любовь Павловной. Пойдемте, покажу вам павильоны, быть может, выберете какой-нибудь фон.

Она с неожиданной грацией повернулась и пошла впереди Маруси, по пути щелкнув выключателем.

– Вот павильон для ростовой съемки, здесь есть разные задники – море, горы, старинный замок… Есть красивые кресла, столики, бутафорские колонны, скульптура Аполлона и Венеры…

Маруся с удивлением оглядывала павильон, уставленный огромными софитами и экранами – белыми и серебристыми. «Кажется, такие экраны называются отражателями», – мимоходом подумала она. Прожекторы свисали даже с потолка. Посреди зала возвышалась монументальная деревянная фотокамера с кожаными мехами, водруженная на тележку с колесиками, рядом притулилась камера поменьше на деревянной треноге.

На задней стене красовался морской пейзаж с парусником на горизонте.

Вдруг Любовь Павловна остановилась и прислушалась. Где-то приглушенно мяукал кот.

– Извините, мне надо впустить Бисмарка. – Любовь Павловна отодвинула занавес у задней стены, за которым обнаружилась небольшая дверь. Щелкнула щеколда, и с улицы степенно вошел большой пушистый котяра цвета кофе с молоком, припорошенный крупными снежинками. Он недовольно глянул на Любовь Павловну, что-то мявкнул в адрес Маруси и гордо прошествовал в одному ему известном направлении.

– Иди-иди, Бася, покушай, – заискивающим голосом произнесла Любовь Павловна, ежась от хлынувшего в открывшийся проем морозного воздуха, и заперла дверь.

– Бисмарк – наш любимец, – известила она Марусю, – спасает нас от нашествия крыс и мышей, без него мы бы с ними не справились… Однако я отвлеклась, пойдемте на второй этаж, там у нас еще один съемочный павильон и комната ожидания.

Зал наверху – со множеством зеркал, мягкими креслами и вешалками – впечатлил Марусю не меньше. Массивная гардина скрывала вход во второй съемочный павильон, еще просторнее первого и с огромным, во всю стену, наклонным окном. Вероятно, тут можно было делать групповые снимки.

– Здорово тут у вас, – восхитилась Маруся, – можно весь наш танцевальный ансамбль сфотографировать в костюмах…

Со стороны лестницы послышались тяжелые шаги и скрип рассохшихся деревянных ступенек. В павильон вошел худощавый седой мужчина лет шестидесяти, в светлой рубашке, синем матерчатом фартуке и такого же цвета нарукавниках. В руках он нес огромные деревянные кассеты от павильонной фотокамеры.

– О, у нас клиентка? – приветливо улыбнулся мужчина. – Любовь Павловна, вы уже ознакомили девушку с нашими павильонами? Разрешите представиться, Василий Ионович Гвоздарев, фотограф. – Он сунул кассеты под мышку и протянул руку, которую Маруся пожала. – Я смотрю, вы неплохо подготовились, как называется ваша прическа? Прелэстно, прелэстно… Любовь Павловна, поставьте, будьте любезны, чайник, согреемся немного и приступим к фотографированию.

Маруся попыталась было от чая отказаться, но оба – и Василий Ионович, и Любовь Павловна – так яростно замахали руками, что она рассмеялась и, поблагодарив, согласилась.

Чай сели пить в небольшой комнатке на первом этаже, отгороженной от зала расписной складной ширмой. Василий Ионович снял фартук, надел толстый вязаный джемпер и сразу стал похож на уютного домашнего дедушку.

– Чем богаты, тем и рады, – он поставил на журнальный столик коробку конфет. – Итак, вы Маруся, верно? Мне товарищ Артемьев о вас рассказывал. По-моему, он от вас просто бэз ума. А еще он говорил, что вы замечательно танцуете.

– А мне он рассказывал, что вы замечательный портретист, – зарделась Маруся.

– Ну, что есть, то есть. – Василий Ионович помешал ложечкой в стакане с мельхиоровым подстаканником. – Я, видите ли, поклонник творчества известного фотографа Свищева-Паоло и даже был лично знаком с Николаем Ивановичем. А он, вообразите, снимал портреты Есенина, Лемешева, Качалова! Не менее известен, чем Карл Карлович Булла – портрэтист и мастер документальной фотографии из Санкт-Петербурга, а позднее – Ленинграда… Портрэт, как мне представляется, самый сложный жанр в фотографии. Надо уловить самую внутреннюю суть человека, заглянуть в душу, я бы сказал. Тогда есть шанс на успех. А у нас сейчас как? Прибежали, быстренько сели – щелкните нас! Разве это портрэт? Сплошное ремесленничество! – Гвоздарев с досадой махнул рукой. – Хотя я люблю снимать и пейзажи – природу и архитектуру… Кто сказал, что архитектура – это застывшая музыка?

– Гёте? – предположила Маруся.

– Браво! – одобрительно кивнул Гвоздарев. – Вы нравитесь мне все больше и больше! А вы заметили, что в нашем городе очень много таких «звучащих» зданий?

– Угощайтесь, Маруся, – Любовь Павловна пододвинула Марусе коробку с конфетами, – Василий Ионович у нас любитель поговорить, но, надо сказать, и дело свое знает отменно. Видели в фойе фотографии? Это его работы. Талантливо, не правда ли?

Маруся выразила горячее согласие.

Бисмарк, соизволивший осчастливить общество своим присутствием, бесшумно запрыгнул на свободный стул и чинно уселся, светя огромными круглыми глазами. Бисмарк живо напомнил Марусе Мурека, кота ее покойной подруги Дануты. От этого воспоминания у нее защемило сердце…

Сама съемка растянулась часа на два. Любовь Павловна помогла Марусе припудриться и накрасить губы специальной зеленой помадой. Оказывается, на черно-белой фотографии красный цвет получается просто серым, зато зеленый создает эффект ярко накрашенных губ. Этим приемом, по словам Любови Павловны, пользовались еще во времена немого кино.

Василий Ионович усадил Марусю на стул с резными подлокотниками, долго возился с лампами и софитами, выставляя свет, а затем, спрятавшись под черным покрывалом, целился в Марусю огромным глазом объектива деревянной камеры с мехами-гармошкой.

Все это время он беспрерывно говорил – рассказывал об истории фотографии, читал стихи, смешил анекдотами, добиваясь от Маруси нужного ему настроения. Добившись, вскрикивал:

– Внимание, замерли! Не дышим! – снимал крышку с объектива, делал круговое движение рукой и водружал крышку на место. Потом менял кассеты, и все повторялось сначала.

В завершение вечера Василий Ионович, узнав, что Марусин папа увлекается фотографией, а Маруся иногда помогала ему проявлять пленки и печатать снимки, пригласил ее заглянуть в его святая святых – фотолабораторию, где он священнодействовал с химикатами и растворами. Посреди лаборатории, залитой таинственным красным светом, возвышался большой фотоувеличитель со штурвалами, напоминавшими корабельные. В углу стоял барабанный глянцеватель для сушки фотографий, на столе – наполненные растворами ванночки и весы для взвешивания реактивов. На полочках теснились бесчисленные баночки и колбочки…

Провожая гостью, Василий Ионович и Любовь Павловна сообщили Марусе, что ждут ее через неделю, к этому времени ее фотографии, мол, будут готовы.

После этого удивительного дня Марусю еще долго не покидало ощущение, что она побывала в необычном и загадочном мире. Оставалось только набраться терпения, чтобы дождаться фотографий. Ох, и трудная же это задача!..

7

Чему работающий человек посвящает свой выходной день? Уборке, стирке, глажке… А еще? Правильно, своему увлечению. У кого оно, разумеется, есть.

Маруся с детства увлекалась танцами. В Чкаловске она стала участницей танцевального ансамбля при Доме офицеров. Слава ансамбля «Калинка», как и женского хора, в котором пели все жены офицеров и прапорщиков и такие же, как Маруся, вольнонаемные, гремела на весь Прибалтийский военный округ. Хотя другие коллективы Дома офицеров, возглавляемого капитаном Юрием Артемьевым, тоже пользовались популярностью – и цирковая студия, и оркестр народных инструментов… Капитан Артемьев был неплохим организатором и творческим человеком. Справедливости ради следует заметить, что некоторые его «художества» начальство осуждало, сослуживцы не одобряли, а жена Зоя сходила с ума от ревности и устраивала скандалы. Из-за того, что Артемьев редкую юбку пропускал мимо внимания, он даже умудрился попасть в число тех, кого Маруся подозревала, расследуя свое первое дело! К счастью, все разъяснилось, а Юрий после той истории даже слегка остепенился. Правда, ненадолго…

Для подготовки к встрече Нового года Артемьев создал инициативную группу, в которую вошли Маруся, ее подруга Антонина, солистка хора и глава женсовета гарнизона, и еще несколько энтузиастов, в том числе библиотекарь Дома офицеров Серафима Панина. Планы организаторы праздника строили грандиозные: программа включала концертные номера, новогодние лотерею и почту, конкурсы с призами и, конечно же, дискотеку. Из актового зала решили вынести ряды кресел и поставить столики – как в телевизионных «Голубых огоньках». Зал предполагалось празднично украсить, а везде, где получится, поставить небольшие наряженные елочки.

Вести праздничный вечер должны были Дед Мороз и Снегурочка, а помогать им, точнее, мешать – Баба-яга. Деда Мороза собирался играть сам Артемьев, а вот со Снегурочкой и Бабой-ягой вышла заминка. На роль Снегурочки объявилось сразу пять претенденток, тогда как на роль Бабы-яги – ни одной.

Маруся подоспела как раз к очередной дискуссии по этому поводу.

– Бабу-ягу со стороны брать не будем. Воспитаем в своем коллективе! – со смешком процитировал Артемьев персонажа «Карнавальной ночи» Огурцова. В последнее время начальник Дома офицеров буквально сыпал цитатами из этого фильма.

– Уже воспитали, и не одну, – буркнула Антонина, – сознаваться только почему-то никто не хочет.

– Сима, мне кажется, из вас получится прекрасная Баба-яга! – Юрий с надеждой посмотрел на библиотекаршу Серафиму.

– Почему я? – гневно сверкнула глазами из-за очков Серафима. Похоже, обычно безотказная библиотекарша на этот раз решила не сдаваться. – По-вашему, в Снегурочки я не гожусь?

– Разумеется, годитесь, – дал задний ход Артемьев, – но… как бы вам объяснить…

Серафима сняла очки и часто заморгала, ее близорукие глаза, обрамленные короткими белесыми ресницами, подозрительно заблестели. Маруся почувствовала, что ситуация накалилась до предела.

– Я буду Бабой-ягой! – вмешалась она. – С детства обожаю отрицательные роли. Ну что хорошего в Снегурочке? Ходи хвостиком за Дедом Морозом и улыбайся. То ли дело Баба-яга. Баба-яга – это характер, эмоции, страсть, экспрессия! Бабу-ягу можно сыграть так, что на Снегурочку вообще никто смотреть не станет!

– Ты так считаешь? – задумчиво произнесла Серафима. – Пожалуй, я…

– Сима, если ты не хочешь, я могу сыграть Бабу-ягу, – вклинилась Татьяна Шведова, Марусина соседка по квартире. Татьяна тоже претендовала на роль Снегурочки, хотя с ее могучей комплекцией больше пристало бы играть Снеговика или, например, одну из лошадок Дедушки Мороза.

– И я могу! – подала голос еще одна потенциальная снегурочка.

– И я! И я! – зазвучали голоса.

Маруся поняла, что с рекламой Бабы-яги немного переборщила.

– О, женщины, вам имя – вероломство! – схватился за голову Артемьев. – Теперь у нас ни одной Снегурочки, но целых пять Баб-яг… Бабов-ягов?

– Бабей-ягей, – пискнула Маруся. Поймав на себе негодующий взгляд Артемьева, она спряталась за широкую спину Татьяны Шведовой.

– Юрий, ты должен принять волевое решение, – заявила Антонина.

– Девочки, а может, вы сами разберетесь? – стушевался Артемьев.

В итоге вопрос с Бабой-ягой оставили открытым до завтра. Зато никто, включая библиотекаря Симу, не ушел с совещания инициативной группы обиженным, а это уже хорошо!

Маруся была знакома с Серафимой и раньше, записалась в библиотеку почти сразу по приезде в Чкаловск. Но сблизила девушек как раз совместная работа над сценарием праздника. Симе Паниной Маруся симпатизировала. Да, Сима не отличалась яркой внешностью, однако обладала множеством других достоинств – трудолюбием, ответственностью, эрудицией, начитанностью, готовностью браться за любую общественную работу… Хорошо отзывалась о Серафиме и медсестра Катя, которая снимала у Паниной комнату, а уж Катерина-то в людях разбиралась.

С точки зрения Маруси, у Симы имелся только один пунктик – впрочем, для девушки чуть за тридцать вполне простительный, – желание во что бы то ни стало выйти замуж.

Недавно у Серафимы появился поклонник – молодой человек пижонистого вида с бегающими глазками и прилизанными волосами. Род занятий пижона Маруся, видевшая его всего один раз и то мельком, определить затруднялась, но нужды в деньгах он явно не испытывал. Сима же, вместо того чтобы хвастаться новым воздыхателем, от ответов на вопросы о нем почему-то уклонялась. Всезнающая Антонина полагала, что дело там нечисто.

– Серафима сболтнула, что они чуть ли не каждый вечер ужинают в ресторане, – поведала Антонина Марусе. – В «Балтике». Ты знаешь, какие в «Балтике» цены? Салат – три рубля порция, горячее – пять! Пять рублей за недожаренный кусок мяса! А ты видела, какие у него джинсы? А куртка? Он фарцовщик, я тебе точно говорю! Спекулянт. В Калининграде таких ловкачей пруд пруди.

– Если даже и фарцовщик, то что? Разве у нас за это сажают? – пожала плечами Маруся. – И потом, он же никого не заставляет покупать у него втридорога дефицитные вещи. Сами берут, еще и благодарят.

– Кое за что сажают, – хмыкнула Антонина. – За валютные операции, к примеру. А за приставание к иностранцам штрафуют. Я Серафиму предупреждала, но она и ухом не ведет!

Спорить с Антониной было бесполезно. Главе женсовета гарнизона положено заботиться о своих, скажем так, подопечных, в том числе и об их моральном облике. Оставалось надеяться, что Сима Панина в тридцать с хвостиком уже достаточно взрослая девочка, чтобы не наделать глупостей, о которых ей потом придется сожалеть…

8

На следующий день после работы Маруся забежала в библиотеку, чтобы поменять книги и поболтать с Серафимой. Библиотека располагалась на втором этаже Дома офицеров, непосредственно над актовым залом.

Сима, перебирая книжные формуляры, любезничала с каким-то мужчиной, который стоял к Марусе спиной.

– Здравствуй, Марусь! Как хорошо, что ты зашла! – воскликнула Серафима. – Хочу тебя познакомить с нашим активистом, моим добровольным помощником и в высшей степени творческим человеком Василием Ионовичем Гвоздаревым. Василий Ионович, это Маруся Левкова. Она врач-терапевт, работает в госпитале, а еще… ой, а о Марусе ведь можно сказать то же самое, – рассмеялась Сима. – Наша активистка и тоже человек в высшей степени творческий!

– А мы как раз недавно познакомились, – улыбнулась Маруся, протягивая Гвоздареву руку.

– Да-да, я уже имел честь и удовольствие познакомиться с товарищем Левковой, – закивал Гвоздарев, – и полагаю, что о ней можно сказать гораздо больше добрых слов, чем о вашем покорном слуге. Например, что Мария… простите, не знаю вашего отчества, чрезвычайно фотогенична. Как, к слову, и вы, Симочка, хотя вы у нас и известная скромница.

Сима порозовела и потупилась.

– Кстати, Марусенька, ваши фото уже готовы! Как я и предполагал, они получились просто прелэстно! Если бы я знал, что вас встречу, непременно захватил бы их с собой.

– Ничего страшного, я с удовольствием забегу к вам в ателье, – заверила Гвоздарева Маруся, – а пока передайте от меня наилучшие пожелания Любови Павловне. И Бисмарку. А вы тоже читатель нашей библиотеки?

– Василий Ионович – фронтовик, он помогает мне оформлять экспозицию в комнате боевой славы, – сообщила Марусе справившаяся со стеснением Сима, – и тратит на это уйму собственного времени! Он уже стал здесь у нас буквально своим! Мне ужасно неудобно злоупотреблять его добротой, и я просила Юрия изыскать какую-нибудь возможность… Но, представь, Василий Ионович отказался наотрез и заявил, что будет работать исключительно на общественных началах!

Серафима Панина, кроме библиотеки и художественной самодеятельности, занималась ведением документации созданного при Доме офицеров Совета ветеранов войны, обновлением наглядной агитации и тому подобными важными вещами. К годовщине Великой Победы решено было подготовить выставку «Они сражались за Родину» с портретами и биографиями жителей Чкаловска – участников Великой Отечественной войны. Серафима скрупулезно собирала необходимую информацию, что сейчас, почти через тридцать два года после окончания войны, оказалось не таким уж и легким делом.

– Что вы, Симочка, ни о каком вознаграждении не может быть и речи! – замахал руками Гвоздарев. – Буду счастлив, если мой скромный вклад послужит нашему общему делу. Наш, не побоюсь этого слова, гражданский долг – сберечь память о подвиге наших героев. Прекрасно, что не только мы, старики, но и наша замечательная молодежь это понимает. А лучшая награда для меня – ваша, Симочка, очаровательная улыбка.

Гвоздарев взял руку Серафимы в свои и поцеловал. Сима снова покраснела – сказывалась ее неизбалованность комплиментами.

– За сим, милые девушки, разрешите откланяться, – фотограф приложил руку к груди и наклонил голову. – Серафима Иннокентьевна, задачу я понял, разрешите выполнять? Все будет сделано в срок. Желаю здравствовать!

– Прелесть, скажи? – произнесла Сима, когда за Василием Ионовичем закрылась дверь библиотеки. – Интеллигентнейший человек! А он ведь тоже воевал. И тоже геройски. Представляешь, в годы войны на него подавались наградные документы за подвиг, но орден он так и не получил, потому что был ранен, попал в госпиталь, долго лечился и документы потерялись. Вот ведь незадача, правда?

– Да, обидно, – подтвердила Маруся. – А ты откуда об этом знаешь?

– Василий Ионович сам мне рассказал. А я сказала, что можно послать запрос в Министерство обороны СССР. Нужно же восстановить справедливость! Так он сразу запротестовал: зачем, мол, тратить время и силы. Ну, ты же видишь, какой он скромный!.. Послушай, а ты никуда не торопишься? Может, чайку попьем? С сушками. Я сегодня позавтракать забыла, а пообедать не успела. Читателей нет, и вряд ли сегодня еще кто-то придет…

Маруся никуда не торопилась, поэтому против чая не возражала. «Все-таки хорошо быть свободной женщиной и самой распоряжаться своим временем, – подумала она то ли о Серафиме, то ли о себе. – Хорошо ведь?»

Чаевничать собрались в небольшой комнатке без окон, дверь в которую маскировали стеллажи с книгами. Здесь же был рукомойник, на полочке возле которого примостилась мыльница с кусочком «Земляничного» мыла.

Сима достала из тумбочки банку с заваркой, чашки, коробочку с рафинадом, тарелочку с сушками и поставила на накрытый клеенкой столик. Затем открутила кран и набрала воды в старенький электрочайник.

– Тут розетка не работает, придется воткнуть в зале, – объяснила она. – Сколько раз просила Юрия прислать электрика, чтоб починил! Как об стенку горох!

– Ай! – донеслось до Маруси через минуту из-за стеллажей.

Перед тем, как Маруся успела броситься на помощь, Сима вернулась, дуя на кончики пальцев.

– Странно, розетка и там, оказывается, хлипкая. Искрит, чуть током не стукнуло, – пожаловалась она. – У меня дома тоже без мужской руки электричество и прочая техника в упадок пришли. При папе все содержалось в полном порядке, у него руки были золотые. А как его не стало… Увы, я в этих делах совершенно беспомощна. Спасибо Катюше, квартирантке моей, нашла мастера, он подремонтировал.

– Да, Катерина пропасть не даст, – согласилась Маруся.

«Быть свободной женщиной, может, и хорошо, но в том, что тебя дома никто не ждет, хорошего мало, – подумалось Марусе. – Как же мне повезло, что у меня есть и папа, и мама, и бабушка! Пусть они сейчас далеко, но любят меня и думают обо мне. Тысячу раз права мама, когда говорит, что главное, чтоб все были живы и здоровы, остальное приложится…»

В ожидании, пока закипит чайник, Маруся и Сима обсудили погоду, перемыли косточки Артемьеву и сгрызли половину сушек.

– Вчера у нас в Доме офицеров фильм для солдатиков показывали, так в библиотеке был аншлаг. Вешалка тяжести их шинелей не выдержала, рухнула! – пожаловалась Сима. – Они, чтоб не ждать на улице, пока в зал запустят, приходят сюда журналы полистать. Нет, я их прекрасно понимаю, холодно же на дворе… Только зачем из библиотечных журналов картинки для дембельских альбомов вырезать?! Хорошо, я вовремя пресекла эти попытки. Еще и кучу фантиков от конфет после таких горе-читателей из столов выгребла…

– Да, культуру в массы нести непросто, – сочувственно вздохнула Маруся.

Чайник закипел, Серафима щедро сыпанула в заварочный чайничек из черной с красным жестянки с надписью «Чай грузинский экстра». Чуть позже разлила заварку и кипяток по чашкам. Марусе налила в белую с васильками, себе – в свою любимую, красную в крупный белый горох. Разговор перешел на книжные новинки, недавно поступившие в библиотеку.

– Очень рекомендую почитать «Эру милосердия» братьев Вайнеров. Тебе должно понравиться, там же о сотрудниках уголовного розыска, о том, как они преступления раскрывали, – сообщила Сима. – Я этот роман еще в журнальном варианте читала, в «Смене» публиковали с продолжением, только под другим названием – «Место встречи изменить нельзя» назывался. А сейчас Воениздат напечатал книгу. Захватывающая вещь! И переживательная, и задуматься есть над чем. Люблю такое книги… Еще чайку?

Увлекшаяся беседой Серафима не забыла об обязанностях хозяйки и сбегала снова включить чайник.

– Так вот, – продолжила она, вернувшись, – я, например, не могу понять, Глеб Жеглов – какой герой? Шарапов – однозначно положительный. А Жеглов? С одной стороны, вроде бы тоже положительный. Но с другой… Вот ты почитаешь, скажешь мне, что по этому поводу думаешь.

– Обязательно. Вообще-то, – Маруся хотела сказать что-то умное о неоднозначности некоторых литературных героев, но повела носом и сказала другое, – я думаю, что почему-то пахнет дымом…

Тянуло, причем весьма ощутимо, из зала библиотеки. Тоненькая струйка дыма уже просочилась через приоткрытую дверь в комнатку, где сидели девушки.

– Горим? Пожар?! – Сима вскочила, заметалась по комнатке, сграбастала со столика пухлую папку и бросилась к старому скособоченному шкафу, куда обычно вешала пальто. В этот момент в зале раздался хлопок, затем треск. Погас свет, похоже, произошло короткое замыкание. Темнота настала почти кромешная.

Маруся нащупала Симу, вцепилась в нее и потащила за собой прочь из тесной темной комнатки.

В просторном зале было не так уж и задымлено. В большие окна лился свет от уличных фонарей, освещая зал библиотеки. Сизая струйка дыма поднималась от обугленного провода возле розетки, куда был включен чайник.

– Розетка закоротила! Где у тебя огнетушитель? – мгновенно оценив обстановку, спросила Маруся.

– На щите в конце коридора, – пролепетала Сима, – но я не уверена, что он работает…

– Твою дивизию! – воскликнула Маруся, озираясь в поисках подручных средств пожаротушения и хватая висевшее на спинке стула вафельное полотенце.

Воняло сгоревшей пластмассой, тлели, вспыхивая красными огоньками, кусок отклеившихся обоев и висевший на стене плакат «Любите книгу – источник знаний!» Маруся сбила огоньки полотенцем, благо оно оказалось влажным. Еще немного – и могли загореться шторы, тогда последствия были бы более плачевны…

– Уф-ф… – Она опустилась на табуретку. Опасность миновала, однако сердце все еще колотилось.

Сима, видимо, перепугалась сильнее. Она переводила взгляд с Маруси на злосчастный чайник, прижимая к груди папку и большой целлофановый пакет с надписями на иностранном языке и портретом Пола Маккартни. Причем пакет был не стиранный и заклеенный изолентой, а новенький и хрустящий. Знающие люди говорили, что такие пакеты без портретов фарцовщики продают по пять рублей штука, а с портретами – в десять раз дороже. Уму непостижимо, конечно, но мода порой требует и не таких жертв.

Маруся открыла крышку чайника и заглянула – пусто.

– Вода вся выкипела, – она отложила грязное полотенце и локтем вытерла со лба пот. – К счастью, мы вовремя спохватились. Давай-ка окно откроем, проветрим. А что это у тебя за пакет?

– Да так, кое-какие вещи, ничего особенного, – промямлила Сима, заталкивая пакет с Полом Маккартни под рабочий стол и кидаясь помогать Марусе открывать окно, заклеенное на зиму. – Какая ты молодец, Марусь, не растерялась! А я от страха совсем соображать перестала. Страшно подумать, что было бы, случись в библиотеке настоящий пожар!

Отворачиваясь от дунувшего ей в лицо холодного ветра, Маруся вспомнила, как летом на лестничной площадке возле их коммунальной квартиры загорелись деревянные ступеньки. Загорелись по вине мужа Татьяны Шведовой Николая, который поставил ведро с предназначенным для утреннего растапливания плиты тлеющим угольным брикетом не на сложенные специально для этой цели кирпичи, а прямо на ступеньки. Ночной пожар соседи гасили сообща, и закончилось все благополучно. Только ступеньки и балясины обуглились да стены закоптились. Но Коля Шведов со товарищи к утру ликвидировал последствия рукотворного бедствия. Кстати, вычислила виновника происшествия методом дедукции именно Маруся.

Библиотека, к счастью, от нынешнего пожара почти не пострадала, да и расследовать здесь нечего, и так все ясно. Разве что не забыть поскандалить с начальником Дома офицеров Юркой Артемьевым из-за хлипких розеток и неработающего огнетушителя…

В коридоре послышались торопливые шаги, дверь библиотеки открылась и на пороге обрисовалась темная мужская фигура. По стенам скользнул луч фонарика. Марусино сердце снова учащенно забилось и ухнуло в пятки.

– Девчата, чего тут у вас? – раздался голос дежурного по Дому офицеров. – Весь этаж обесточили! Гарью пахнет… пожар, что ли? Пожарных вызывать? Да что случилось-то?!

– О, явился, не прошло и года, – пробормотала Серафима. – Не надо никого вызывать, Гриша, потушили уже все, справились своими силами, – громко добавила она. – Но не забудь доложить начальству, что у нас короткое замыкание произошло из-за неисправных розеток. Если оно, начальство, не хочет понести большой урон в материальных средствах и, возможно, в живой силе, пусть немедленно починит!

– Я-то передам, – пообещал дежурный, – а вы давайте это… разбегайтесь по домам, пока еще чего-нибудь не спалили!

– Пойдем, Марусь, – сказала Сима, закрывая окно, – сейчас, в темноте, тут даже порядок не наведешь. Утро вечера мудренее. К тому же завтра – санитарный день, а в санитарный день мне в помощь всегда солдатиков присылают. Они и пол моют, и пыль с книг вытирают… Будет шанс отыграться на них за фантики в столах!

На самом деле Серафима была человеком добрейшей души, поэтому степень своего коварства сильно преувеличила. Не иначе как уже начала вживаться в роль Бабы-яги…

9

Иван Трофимович Полевой, едва оправившись от инфаркта, заболел двухсторонним воспалением легких, посиделки в мороз на парковой скамейке не прошли бесследно. Полевой упрашивал начальника госпиталя Воронова выписать его из больницы и отдать на поруки супруге Клавдии Матвеевне, но Воронов и слышать об этом не хотел. Вместо этого он велел Марусе, как лечащему врачу Полевого, окружить пациента удвоенной заботой и вниманием.

– О состоянии его здоровья и ходе лечения будете докладывать мне лично дважды в день, утром и вечером, – официальным тоном распорядился Воронов. – Приказ понятен?

– Так точно, товарищ майор, – отчеканила Маруся. И, не удержавшись, добавила: – Хотя ваш… осведомитель и так вам докладывает о каждом моем шаге. И слове.

Воронов обязал ее регулярно докладывать о здоровье Полевого для того, чтобы иметь весомый повод чаще видеться, ведь в последнее время Маруся старалась его избегать. Она все еще злилась на Андрея за ту сцену в его кабинете. В глубине души Маруся признавала: несмотря на то что подозреваемый, можно сказать, был застигнут на месте преступления, оснований для обвинительного заключения у нее маловато. Но сменить гнев на милость означало бы, по ее мнению, дать слабину. А давать слабину она не хотела. И как теперь, спрашивается, выходить из этого положения?

– Какой еще осведомитель? – встревожился Воронов. – Ах, ты о… Марусь, ну хватит дуться! Говорю тебе, у меня с Марго ничего не было! И нет! И не будет! Что ж вы, женщины, за люди такие, виноват – проси прощения, не виноват – все равно проси! Ну, ладно, хорошо, прости меня!

«То-то же, – подумала Маруся, – давно бы так!»

Окно, возле которого они с Андреем стояли, выходило на окруженную стрижеными кустами лужайку. Чкаловский военный госпиталь располагался в старинном двухэтажном особняке с мраморными лестницами, садом и высоким чугунным забором. Летом из окна своего кабинета Маруся могла наблюдать, как больные в пижамах, усевшись на скамейки, читают газеты, играют в шахматы или шашки и даже тайком от медперсонала затягиваются папироской. Поздней осенью желающих перед обедом подышать воздухом находилось гораздо меньше, вокруг уснувшей под снегом цветочной клумбы бродил всего один мужичок в шапке-ушанке и телогрейке, из-под которой торчали широкие пижамные штаны. Присмотревшись, Маруся узнала Чекменева из третьей палаты – того больного, который якобы жаловался на ее грубость. Марго Колышкина, ябедничая об этом Воронову, разумеется, беззастенчиво лгала: Маруся никогда не грубила своим больным. Напротив, относилась к ним с пониманием и сочувствием, хотя и осознавала: на то, чтобы сопереживать всем пациентам, врача просто физически не хватит. Да и пациенты бывают разные…

За госпитальной оградой в одну сторону простирался городской парк, в другую – те самые развалины, где, по словам кого-то из товарищей Митьки Кузнецова, видели призрака. Кстати, нужно спросить у Митьки, чем закончилась его вылазка. Судя по тишине и спокойствию в их квартире, в этот раз обошлось без членовредительства…

– Марусь, ты меня слышишь? Не молчи, скажи хоть что-нибудь, – вывел ее из созерцательного настроения голос Воронова. – Скажи, что больше не сердишься. Ну пожалуйста!

В этот миг тучки, которые с утра заволокли низкое небо, расступились и в образовавшийся голубой просвет выглянуло солнышко. Унылая природа сразу воспрянула духом, даже вплотную подступившие к ограде вековые деревья, казалось, приободрились. На душе у Маруси тоже стало легче. Похоже, дерзкий солнечный лучик растопил и холодок, который чувствовался между нею и Андреем в начале разговора. Она уже открыла рот, чтобы сказать: «Так и быть, что с тобой поделаешь, прощаю!» И тут…

– Андрей Владимирович, я вас везде ищу, а вы вот где! – возле них, откуда ни возьмись, нарисовалась Марго. В руке она держала тарелочку, накрытую салфеткой. – Пирожки с яблоками, свеженькие, с пылу с жару! Можно сказать, по спецзаказу. Угощайтесь!

Марго изящным, как она, наверное, думала, движением сдернула салфетку и застыла в соблазнительной позе. Ей бы еще кружевную наколку и накрахмаленный фартучек, и сходство с официанткой из вокзальной пивной оказалось бы полным.

На Воронова было страшно смотреть. Он скрипнул зубами, покраснел, потом побелел, сжал кулаки и начал хватать ртом воздух, подбирая, очевидно, слова, за которые ему не будет мучительно стыдно перед Марусей…

Маруся критически осмотрела колышкинские пирожки, выбрала один, осторожно надкусила, пожевала…

– Фу-у! – она скривилась, по выражению ее бабушки, «как середа на пятницу». – Гадость какая! Тесто склизкое, горчит, начинка с запашком… Андрюша, радость моя, не рекомендую тебе это есть, – Маруся ткнула пальчиком в тарелку, которую по-прежнему держала ошарашенная Марго. – Чревато последствиями. Расстройство желудка практически гарантировано. Понадобятся процедуры – и отнюдь не физиотерапевтические. Промывание, возможно, клизма… Оно тебе надо? Ты подумай, а я, пожалуй, пойду, меня пациенты ждут. Я ведь, в отличие от некоторых, еще не переквалифицировалась в пекари…

Маруся не оглядывалась, поэтому не знала, какой эффект возымело ее маленькое представление. Она, собственно, ни на что особо и не рассчитывала – так, порезвилась малость. Не только же Колышкиной провокации устраивать. По сравнению с расстегнутой в кабинете у Воронова колышкинской кофточкой Марусин экспромт – вообще невинная шалость. А кто сказал Марго, что будет легко?..

С вечерним докладом Маруся к Воронову не пошла. Не потому, что посмела нарушить приказ, а потому, что он куда-то уехал, распорядившись его не ждать.

Осенний день короток, домой она возвращалась в темноте и в расстроенных чувствах. Если б не эта беспардонная зараза Колышкина, они с Андреем помирились бы и сейчас, возможно, были бы вместе. Не говоря уже о том, что если б не Марго, то они и не поссорились бы… наверное. Маруся почувствовала, что снова начинает злиться на Воронова: хотел бы – давно уже послал бы Колышкину куда подальше. Ему достаточно один раз гаркнуть на нее так, как он умеет, чтобы она боялась лишний раз к нему подойти ближе, чем на пушечный выстрел. А раз не послал – значит… О том, что это значит, Марусе думать не хотелось. Неужели придется признать, что Андрей не выдержал испытания Колышкиной?

Однако даже если и так, Маруся, как девушка здравомыслящая, постарается не делать из этого вселенскую трагедию. В конце концов, главное, как говорила Марусина мама, чтоб все были живы и здоровы. Воронов здоров как бык, а то, что сейчас не с ней… Даже если змее Марго удастся его охмурить, пусть это будет в ее, Марусиной, жизни самая большая потеря. Ей не привыкать к мужскому коварству, такая уж, видно, ее судьба…

Так, стоп! Еще немного – и она начнет себя жалеть, а это в ее ближайшие планы не входило. Нужно срочно «принять лекарство». Самой эффективной пилюлей от уныния для Маруси всегда было что-нибудь вкусненькое. Конфеты «Белочка» кончились еще позавчера, к чему в немалой степени приложил руку – во всех смыслах – сосед Митька. Но песочное пирожное, купленное в булочной, которую Маруся облюбовала едва ли не в первые дни пребывания в Чкаловске, тоже сгодится. А если еще вспомнить, что ее давно ждет моток мягчайшей пряжи цвета бордо и образцы узоров для нового свитера… В предвкушении тихого спокойного вечера Маруся пошла на кухню ставить чайник.

Напившись чаю с пирожным, она устроилась под любимым оранжевым торшером со спицами и схемами вязания.

Вязать Маруся любила по нескольким причинам. Во-первых, во времена дефицита это давало возможность шагать в ногу с модой и регулярно красоваться в обновках, приобрести хорошую одежду в магазине было трудно, а обращаться к фарцовщикам, как это делали некоторые ее подруги, Маруся не хотела.

Во-вторых, вязание помогало думать. Правда, не всем. К примеру, Марусина мама с этим тезисом категорически не соглашалась и периодически его опровергала.

– Кто сказал, что вязание успокаивает нервы?! – возмущалась она, запутавшись в сложной схеме и в сердцах бросая спицы с перекосившимся узором на диван. – Мои нервы оно только расшатывает!

А вот Марусе этот кропотливый, казалось бы, процесс помогал осмыслять факты и намечать план действий. Размышляя над перипетиями своего первого дела, она вязала прехорошенький сиреневый пуловерчик, который закончила почти одновременно с расследованием. Да, своеобразная у нее осталась память об успешном завершении дела о четырех убийствах. Не считая, конечно, модной стрижки, которую ей сделала бедняжка Эльза… Интересно, о чем будет напоминать бордовый свитер, для которого она только что набрала петли?

Несмотря на то что рассказ Ивана Трофимовича Полевого о гибели его друга вот уже несколько дней не выходил у Маруси из головы, она пока не знала, что думать по этому поводу. На первый взгляд, обычное, как бы цинично это ни звучало, убийство с целью ограбления. Если б друг Полевого перед смертью не упомянул о каких-то загадочных сурке и коте, вообще было бы не за что зацепиться. Хотя можно ли считать эти слова зацепками? Быть может, они были сказаны в бреду или в беспамятстве…

В уютном свете торшера поблескивали спицы, на стене умиротворяюще тикали ходики. Время бежало незаметно. Было уже за полночь, когда в коридоре зазвонил телефон. Кто-то из соседей снял трубку. Спустя секунду в дверь Марусиной комнаты просунулась голова сонной Татьяны Шведовой.

– Марусь, там тебе звонят, – зевая, сообщила Татьяна. – Катерина твоя заполошная. У нее случилось что-то, я спросонок не поняла что…

Маруся отложила вязанье и поторопилась к телефону.

– Алло! Кать, это ты? Что случилось? Не поняла… Да говори ж ты толком!

– Марусь, как хорошо, что я тебя застала! – почти кричала в трубку медсестра Катя. – Я домой забежала, а тут такое! Беда у нас тут! Серафима угорела!..

Часть вторая

10

– То есть как угорела? – растерянно переспросила Маруся, до которой почему-то никак не доходил смысл Катиных слов. – Насмерть?

В ответ в трубке зачастили короткие гудки.

Маруся секунды три стояла, недоуменно глядя на трубку, потом торопливо пристроила ее на рычаги телефонного аппарата и бросилась к дверям. Натянула сапоги, всунула руки в рукава пальто и стремглав выскочила из квартиры.

Серафима Панина обитала в частном секторе, примыкавшем к старой части города. Вроде бы не так уж и далеко от центра Чкаловска и ДОСа[2], в котором жила Маруся. Но когда на счету каждая минута… Пытаясь поймать попутную машину, Маруся с отчаянием вспомнила, что кошелек остался в сумке, сумка – дома. Однако ей несказанно повезло: рядом тормознули видавшие виды «Жигули», за рулем которых сидел ее друг и коллега – прапорщик Саша Будаев.

– Товарищ военврач, вот так встреча! – весело воскликнул Саша, распахивая перед ней дверцу «Жигулей». – Куда это ты на ночь глядя, а, Маруся Васильевна?

– Чернышевского, двенадцать, частные дома. Где наша Катерина живет, знаешь? – ответила Маруся, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье. – И побыстрей, Саш, как ты можешь! С библиотекаршей Симой, у которой Катя квартирует, стряслось что-то…

– Не дрейфь, красавица, вырулим! – Будаев с явным удовольствием произнес их, можно сказать, кодовую фразу. – Домчу в лучшем виде, спасем твою библиотекаршу! А чего не спрашиваешь, где я эту машинку раздобыл? Не угнал, не бойся! Брат дал покататься. Алдар, помнишь его?

– Конечно, помню. Привет ему от меня…

Прапорщик Будаев водил – и водил, надо отметить, виртуозно – санитарный уазик, в народе именуемый «буханкой». Александр не раз выручал Марусю и по работе, и в ее первом расследовании. Однажды Маруся, Саша и молодой чкаловский следователь Янис Петраускас пустились на будаевской «буханке» в погоню за подозреваемым в убийстве Марусиной подруги Дануты и даже сумели настигнуть беглеца…

А с Сашиным двоюродным братом Алдаром Маруся познакомилась на полигоне, куда начгоспиталя Воронов отправил их с Будаевым обеспечивать в составе санитарного автомобиля стрельбы. Это было четыре месяца назад, а кажется, что в одной из предыдущих жизней…

На улицу Чернышевского Будаев домчал Марусю, как и обещал, в лучшем виде. И лишних вопросов, видя ее состояние, не задавал. Но, увидев отъезжающую от дома Симы «скорую», Маруся поняла, что в любом случае опоздала. Если Сима жива, первую помощь ей уже оказали. А если нет…

– Марусь, может, тебя подождать? – спросил Саша. – А хочешь, с тобой пойду?

– Спасибо, Саш. Но, думаю, мы с Катей сами справимся. Поздно уже, а тебе завтра рано утром на службу. Поэтому поезжай-ка домой.

– Слушаюсь, товарищ военврач! – козырнул Будаев.

Дверь дома, в котором жила Сима, оказалась распахнутой настежь. Как и все смотревшие на улицу окна. Маруся прошла через сени и очутилась в ярко освещенной комнате, которая, видимо, служила гостиной. По комнате гулял сквозняк. На диване, укрытая клетчатым пледом так, что торчал только заострившийся нос, лежала с закрытыми глазами Серафима. Возле нее, кутаясь в пуховый платок, сидела Катя.

– Как она? – с тревогой спросила Маруся.

– Пришла в себя! – успокоила ее Катерина. – Фельдшер «скорой» сказал, что легко отделалась. Легким испугом, как говорится. Хотя испугом отделалась скорее я, причем не таким уж и легким… Тут уже, по-моему, выстудилось все, можешь окошки позакрывать?

– А что вообще случилось? Катюш, по порядку можешь рассказать? – попросила Маруся, закрывая окна.

– У меня сегодня, как тебе известно, ночное дежурство, – поправляя на Симе плед, начала Катя. – Разнесла больным таблетки, работы особо не было, ну, я и решила книжку почитать. Полезла в сумку, а книжки-то и нету! Дома забыла. Ах, память моя девичья!

– Кать, а ближе к делу можно? – нетерпеливо перебила Маруся.

– Ты просила рассказывать по порядку, я по порядку и рассказываю! Решила я, значит, быстренько сбегать домой за книжкой. В дом зашла и сразу почувствовала неладное. В комнате дымка сизая плавает, с мороза сразу в нос шибануло. Вижу, Симка на диване лежит, бледная как стенка. Я к ней, давай будить, а она не просыпается! Я нашатырь ей под нос сунула. Она очнулась, закашлялась, за грудь схватилась, слова сказать не может… Признаки отравления угарным газом налицо!

– Кошмар… И что ты?

– Закутала Симку в плед, вытащила на крыльцо, она еле-еле ноги волочила. Вызвала «скорую», потом тебе позвонила, хорошо еще, что у Симы телефон проведен. Если б к автомату пришлось бежать, даже не знаю, как бы я успела… Потом окна-двери пооткрывала. А, еще позвонила в госпиталь, попросила меня подменить, какое уж тут дежурство! Кстати, в «скорой» сказали, что я все сделала правильно, – похвалилась Катя, – и что если б не я, то все могло закончиться гораздо печальнее.

– Конечно, правильно, Катюш, ты же у нас профессионал, – поддакнула Маруся.

– Каюсь, зря я тебя дернула, ты уж прости, Марусь, – повинилась Катерина. – Сдуру побоялась не справиться одна…

– Ты все сделала правильно, – повторила Маруся. – Но как Сима могла угореть? У тебя есть предположения?

– Печку видишь? – Катя кивком указала на голландскую печь, занимавшую угол комнаты. – Думаю, Сима задвижку печки закрыла раньше времени, когда дрова еще не прогорели. Или дымоход забился. Хотя дымоход чистили недавно…

– А раньше у нее такое случалось? – понизив на всякий случай голос, уточнила Маруся.

– Да кто ж ее знает, горемычную? – пожала плечами Катя. – На моей памяти она первый раз угорела.

– Не случалось такого еще ни разу, – подала из-под пледа слабый голос Серафима. – Я умею с печкой обращаться, с какого перепугу я стану шибер закрывать, пока дрова не прогорели?

– Симочка, ты как себя чувствуешь? – заботливо спросила Катя. – Тебе принести чего-нибудь? Чайку сладенького и горяченького хочешь?

– Сима, тебе лучше? – склонилась над пострадавшей Маруся. – Ты права, Катюш, надо напоить ее чаем. Сделаешь? Сима, приподняться можешь? Еще одну подушку подмощу, тебе так удобней будет чай пить.

Серафима, держа обеими руками кружку и прихлебывая пахнущий жасмином чай, рассказала, что пришла с работы, затопила голландку, поужинала. Затем села шить себе к новогодним праздникам платье, на столике у окна действительно стояла старенькая швейная машинка, вокруг которой были разложены разного размера и формы лоскуты голубого крепдешина. На точно таком же «Зингере» шили Марусины бабушка и мама, пыталась шить и сама Маруся – пока после нескольких не очень удачных проб и огромного количества ошибок не предпочла швейной машинке спицы и крючок…

От шитья Серафиму оторвал телефонный звонок. Дежурный из Дома офицеров сообщил, что в библиотеке, по-видимому, прорвало трубу, заливает первый этаж, а она, Сима, уходя, забыла сдать ключ.

– Я, конечно, в ужасе все бросила, дом заперла и помчалась туда. Бегу и представляю, что в библиотеке уже, наверное, по колено воды, а в воде раскрытые книжки плавают и страницами шевелят, словно плавниками, – Сима всхлипнула, Катя погладила ее по плечу. – Оказалось, что там не трубу прорвало, а в рукомойнике засорилось сливное отверстие, а кран почему-то открученным остался. То есть я могу предположить, почему… Сегодня в том крыле, где библиотека, полдня не было воды, и, когда я уходила, все еще не было. Я несколько раз проверяла, не появилась ли. Но каждый раз кран тщательно закручивала. Перед уходом с работы тоже проверила – и кран закрутила, честно! И печную задвижку я всегда вовремя закрываю, я же не безголовая какая-нибудь!..

– А с ключом что? Ключ ты почему забыла сдать? – допытывалась Маруся.

– С ключом вообще какая-то ерунда вышла. Я прибежала в Дом офицеров – и давай у себя в сумочке ключ искать. А его нет! Я говорю дежурному: посмотри, мол, повнимательнее, может, ты его просто не на тот крючочек повесил. Так уже было. Он глянул – точно! Висит мой ключик на крючочке от кладовой! Смотреть надо хорошенько, прежде чем на невинного человека наговаривать! Сам перепутал крючочки, а меня обвинил в том, что ключ не сдала-а-а-а!..

Опасаясь, как бы Сима не ударилась в рев, Маруся попыталась удержать ее в конструктивном русле.

– А потом, Сим? Потом что было?

– Вернулась домой, уставшая, расстроенная, присела на диван и задремала, видимо… А что было дальше, вы уже знаете… Что ж такое делается в последнее время?! – вдруг заголосила Сима. – Кругом одни неприятности! То пожар, то потоп, то угарный газ! Правду говорят, я не женщина, а тридцать три несчастья!

Маруся и Катя переглянулись, Катя за спиной у Симы состроила гримаску и развела руками: дескать, что есть, то есть, трудно отрицать очевидное. Но Маруся все же попробовала:

– Ну что ты, Сима! Это всего лишь стечение обстоятельств. С каждым может случиться. И кто тебе сказал про тридцать три несчастья? Лично я не слышала, чтобы тебя кто-нибудь так называл.

– Леня называл, – прошептала Сима.

– А Леня – это…

– Мой парень, – еще тише добавила Сима.

– Надеюсь, твой Леня тебя не только критикует, но и поддерживает, – дипломатично заметила Катя.

– Он поддерживает, – заверила Серафима, – Леня говорит, что намерения у него самые серьезные. Он мне недавно очень красивый гарнитур подарил…

– Какой гарнитур? Белье? Импортное?! – не удержалась Катя.

– Нет, что ты, – бледные щеки Симы порозовели, – сережки и колечко. Только для сережек у меня уши не проколоты, а колечко великовато оказалось. Я его в ювелирную мастерскую отдала, пообещали уменьшить… Думаю, Леня собирается мне предложение сделать. Возможно, как раз в новогоднюю ночь…

Последние слова Сима выговорила совсем тихо, почти шепотом. Марусе показалось, что она хотела еще чем-то поделиться, но, видимо, решила, что и так сказала слишком много.

– Поздно уже, – сменила тему Маруся. – Точнее, для ночи уже слишком поздно, а для утра еще слишком рано. Пойду-ка я домой. Девушки, вы как, можно вас вдвоем оставить? Лимит приключений на сегодня-завтра исчерпан?

– Надеюсь, исчерпан, – вздохнула Катя. – Но тебя, Марусь, мы никуда не отпустим. Ночью по нашему городу только призраки шляются! Переночуешь у нас, места всем хватит. Постелю тебе здесь, в зале, на софе.

– Конечно, Марусь, оставайся! – поддержала ее Сима. – И спасибо тебе большое! Ты настоящий друг!

Когда Катерина перед сном проверяла, надежно ли заперты окна и двери, Маруся вспомнила, о чем намеревалась спросить, да так и не спросила.

– А где у вас эта самая печная задвижка, которую, по твоей версии, Сима слишком рано закрыла? Здесь, в зале?

– Нет, в сенях. Там она, – махнула рукой Катя.

«Это всего лишь стечение обстоятельств, – думала Маруся, ворочаясь на не очень-то удобной софе. – Стечение обстоятельств, которое едва не обернулось трагедией. Что это еще может быть?»

В глубине души, правда, шевелился червячок сомнения, но мало ли что померещится в пятом часу утра после бессонной ночи.

Засыпая, она все же успела беззвучно произнести: «На новом месте приснись жених невесте». Этой забавной детской присказке научила Марусю бабушка. Как правило, на новом месте Марусе снилось много чего, но бабушкино заклинание не подействовало, увы, еще ни разу…

11

Иван Трофимович Полевой медленно, но уверенно шел на поправку. Когда у Маруси выдавалась свободная минутка, она забегала в палату к Полевому, чтобы поговорить с ним за жизнь: Иван Трофимович оказался очень интересным собеседником. Маруся в первую очередь интересовалась, продвигается ли расследование убийства друга Ивана Трофимовича, однако новостей пока было немного.

Зато Полевой с удовольствием рассказывал ей о своей работе следователем и о преступлениях, которые ему приходилось раскрывать. А дел всяких было немало.

В годы войны Иван Трофимович служил в СМЕРШе, а после Победы – в отделе по борьбе с бандитизмом Каунасского управления госбезопасности, занимался поимкой коллаборационистов-полицаев, принимавших участие в убийствах мирных жителей. Во время одной из операций по задержанию «лесных братьев» Полевого тяжело ранили…

В 1960 году он окончил Высшую школу МВД в Москве, после чего попал в Чкаловск, где от оперуполномоченного дослужился до начальника отделения уголовного розыска РОВД Чкаловска. Ушел на пенсию пять лет назад, в семьдесят первом, в звании полковника.

Маруся, у которой уже имелся собственный, пусть и небольшой, опыт распутывания преступлений, слушала Полевого, как сказала бы ее бабушка, «в оба уха». Некоторые случаи они даже разбирали, как, например, историю об убийстве пожилой учительницы.

– Труп восьмидесятилетней пенсионерки, бывшей учительницы, обнаружила ее родственница, обеспокоенная тем, что пенсионерка два дня не отвечала на звонки, – вспоминал Полевой. – В доме все вверх дном, тело лежало на полу в луже крови. Судебно-медицинская экспертиза заключила, что смерть наступила в результате проникающего сквозного огнестрельного ранения головы. По всем признакам – убийство с целью… как думаете, с какой?

– В доме все перевернуто? Видимо, что-то искали… Ограбление? – предположила Маруся. – Но странно, что в хозяйку дома стреляли. Нетипичные какие-то грабители, нет?

– Зрите в корень, Марусенька! – кивнул Иван Трофимович. – Пожилых женщин чаще душат – подушкой или, скажем, поясом. Могут также ударить по голове тяжелым тупым предметом. Стреляют редко, то есть это уже зацепка. Идем дальше. По словам близких, убитая не держала дома ни больших денег, ни ценностей. Да, она получала переводы от сына, который работал на Севере, но все средства клала на сберкнижку. Но убийца обшарил весь дом, значит, что-то искал. Следовательно, он…

– Был не из ее окружения, – подхватила Маруся, – иначе бы знал, что в доме искать бессмысленно.

– Вот именно! Мы начали проверять знакомых пенсионерки и постепенно сужать круг подозреваемых. Эта рутинная работа заняла немало времени, ведь в записной книжке убитой было несколько сотен телефонов – преимущественно бывших учеников. Мы с коллегами пересмотрели десятки выпускных альбомов! Криминалисты по изъятой с места происшествия пуле установили, что в женщину стреляли из револьвера системы «Наган». И что убийца тщательно стер все отпечатки. Кроме одного, о котором, наверное, попросту забыл… А потом сын убитой вспомнил, как незадолго до смерти мама рассказывала ему по телефону, что к ней якобы приходил один из ее учеников – просить прощения за шалость, которую она ему давно простила. Она назвала имя и фамилию. Странность была в том, что этот человек никак не мог навещать свою бывшую учительницу, он несколько лет назад погиб в автокатастрофе!

– К ней приходил кто-то очень похожий? – вздрогнув, спросила Маруся.

– Мы тоже так подумали! – снова кивнул Полевой. – Попросили художника по фотографии погибшего ученика нарисовать его повзрослевший портрет и стали этот рисунок показывать другим ученикам убитой. Сорок человек никого не узнали, но сорок первый сказал: «По-моему, это брат Лены Кравцовой…» Елена Кравцова, к слову, работала на почте…

– Подождите, Иван Трофимович, – Маруся заерзала от нетерпения, – можно я угадаю? Брат Елены от нее узнал, что старенькая учительница получает на почте большие денежные переводы от сына, и решил, что у нее в доме найдется чем поживиться?

– Верно! – воскликнул Полевой. – Этот братец тот еще фрукт оказался. При задержании устроил стрельбу, ранил нашего сотрудника. Но группа захвата быстро привела его в чувство… Экспертиза подтвердила, что именно из его револьвера была убита учительница. А второй убойной, прошу простить меня за такой каламбур, уликой стал отпечаток пальца, который он забыл стереть.

– Вы так и не сказали, где он его оставил…

– А вы угадайте. Сдаетесь? Не тушуйтесь, Марусенька, вы меня уже и так поразили своими дедуктивными способностями. Убийца оставил отпечаток на кнопке звонка у входной калитки. Такие вот ошибки преступников и помогают нам выводить их на чистую воду…

Гораздо менее охотно Полевой делился с Марусей воспоминаниями о войне, службе в СМЕРШе, противостоянии с немецкой разведкой и ловле вражеских шпионов и диверсантов.

– Разоблачение шпионов, добыча секретной информации – дело, как вы, Марусенька, понимаете, трудоемкое, – вздохнул Иван Трофимович. – Но и в таком деле случаются приятные неожиданности. Как-то, это было уже на подступах к Кенигсбергу, ехали мы по проселочной дороге на полуторке, и вдруг нам навстречу – немцы на легковушке. Мы открыли огонь по колесам, чтобы их остановить. Резина – в клочья, машину занесло, она чуть не перевернулась вверх тормашками. Дверцы пулями буквально изрешетило, а в лобовом стекле – всего две пробоины, водитель и оба пассажира целы и невредимы.

Кричим: «Хенде хох!» Немцы вылезли, двое подняли обе руки, а третий – только одну, а в другой – пухлый кожаный портфель. Выяснилось, что штабисты везли в бункер коменданта Кенигсберга подробные карты с системой обороны города. Эти карты нам очень пригодились…

Иван Трофимович помолчал и с усмешкой продолжил:

– Меня внуки часто спрашивали, какие трофеи я привез с войны. А я ничего особо и не привез. Немецкие спецотряды, отступая, минировали все, вплоть до каминных часов, велосипедов… Каждая вещь, которая могла привлечь внимание наших солдат, таила в себе угрозу здоровью, а то и жизни. Попадались даже авторучки-убийцы – с установленными внутри миниатюрными взрывными устройствами. Минировали и дверные ручки: берешься – а она взрывается. Нас учили распознавать такие ловушки. Помню, выдавали каждому по двадцать метров веревки и специальные крюки – открывать подозрительные двери…

В палату вошла Катя.

– Иван Трофимович, пора укольчик делать! – с улыбкой объявила она.

– Иван Трофимович, я пойду, – Маруся поднялась, – а вам нужно отдохнуть, утомили вас мои расспросы.

– Нисколько не утомили! – запротестовал Полевой. – Я же вам еще не рассказал о Семене, вечная ему память. Он воевал, был ранен, попал в плен, но сумел сбежать в 1945 году при бомбардировке Хайлишена, нынешнего Чкаловска. Его побег – отдельная история, причем совершенно потрясающая!

– С удовольствием послушаю, – заверила Маруся, – но в следующий раз. Отдыхайте!..

На следующий день, заглянув к Полевому, Маруся застала у него в палате незнакомого мужчину в наброшенном поверх кожаной тужурки белом халате. Посетитель чинно сидел на стуле, держа на коленях дерматиновую папку на молнии.

– Марусенька, это Коля… Николай Малышев, следователь, Чкаловское ГОВД, в прошлом – мой ученик, – пояснил Иван Трофимович. – Занимается делом об убийстве Семена. А я, стало быть, прохожу по этому делу свидетелем. Вот еще раз рассказал Николаю все, что знаю сам… Коля, это Мария Васильевна, моя спасительница и мой лечащий врач.

– Капитан Малышев, – буркнул следователь, пожимая Марусе руку.

– Очень приятно, товарищ капитан, Левкова Мария, – ответила Маруся. Статус ученика Полевого, пусть даже и в прошлом, сразу расположил ее к новому знакомому. Вот только непохоже, чтобы эта симпатия была взаимной… – И как продвигается дело? Известно уже что-нибудь?

– Это конфиденциальная информация, – сухо выговорил Малышев. – Мы не делимся ею со всеми любопытными. Вам известно, что такое тайна следствия?

Порывшись в кармане, он выудил оттуда большой носовой платок и промокнул высокий, с глубокими залысинами, лоб. При этом в палате отнюдь не было душно.

– Разумеется, известно, – смутилась Маруся, не ожидавшая такого отпора. – Извините, я вовсе не покушалась на вашу тайну… то есть не вашу, а следствия. Я только в том смысле, что если вдруг вам понадобится моя помощь, то…

– Спасибо, обойдемся без дилетантов, – отрубил Малышев. – Иван Трофимович, на сегодня мы с вами закончили. Поправляйтесь быстрее! Клавдии Матвеевне от меня поклон. Мария… э-э-э…

– Мария Васильевна я, – подсказала Маруся.

– Мария Васильевна, вы меня не проводите?

Стоило Марусе выйти вслед за ним из палаты, Малышев крепко взял ее за локоть и, приблизив губы к ее уху, тихо, но отчетливо произнес:

– Послушайте, доктор, – слово «доктор» из его уст прозвучало как-то пренебрежительно. – Я наслышан о ваших подвигах. О деле, которое вел Петраускас, в котором вы… отличились, до сих пор говорит весь город. Но я вам не мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло. Запомните хорошенько: я вам совать свой нос куда не следует не позволю. И путаться у меня под ногами тоже. Вы, кажется, врач? Вот и лечите! А не в свое дело, в прямом и в переносном смысле слова, не лезьте. Надеюсь, вы меня поняли.

– А то что? – миролюбиво осведомилась Маруся.

– А то… увидите.

Он отпустил Марусин локоть, поправил сползающий с плеч халат, перехватил поудобнее свою папку и тяжело зашагал по коридору.

Маруся хмыкнула и пожала плечами.

– Напугал ежика голой попой, – вслед неприятному визитеру задумчиво сказала она.

12

«Ах, Янис, Янис! Как не вовремя ты уехал на свои курсы! – сетовала Маруся, заполняя у себя в кабинете медкарты пациентов. – Квалификацию повышать нужно, кто спорит? Но знал бы ты, как мне сейчас тебя не хватает!..»

Если б тот, о ком думала Маруся, услышал эти ее мысли, то, вероятнее всего, истолковал бы их неправильно. И, быть может, обрадовался бы… Сама Маруся считала свои отношения с Янисом исключительно деловыми. Ну, и отчасти дружескими.

Янис Петраускас, толковый следователь и весьма симпатичный молодой человек, вел дело о четырех убийствах, расследовать которое помогала Маруся. Они познакомились при драматических обстоятельствах и вначале не доверяли друг другу, мало того, Маруся даже попала у Яниса в число подозреваемых! Общий язык в итоге нашли, хотя Янис долго относился к Марусиным идеям скептически. Но все-таки оценил ее проницательность, умение замечать важные детали, сопоставлять факты и находить правильные решения.

Месяц назад Яниса отправили в область на курсы повышения квалификации. Если бы убийство друга Полевого расследовал Петраускас, он ни за что не стал бы требовать от Маруси не путаться у него под ногами и не совать нос не в свое дело.

Нет, но каков грубиян этот Малышев, даром что ученик Ивана Трофимовича! Какая-то прямо немотивированная агрессия, еще и угрожает. «Не лезьте не в свое дело, а то!..» Почему убийство друга Полевого – не ее дело? А кто спас Ивана Трофимовича в парке? Теперь она считает своим долгом помочь найти и наказать убийцу. Это и ее дело тоже! И никто, включая всяких хамов из Чкаловского ГОВД, не вправе запрещать ей заниматься этим делом. Малышеву, прежде чем что-либо Марусе запрещать, следовало бы знать, что любые запреты лишь разжигают Марусин аппетит и усиливают свойственный ей дух противоречия.

Итак, контакт со следствием наладить, увы, не получится. Интересно, все-таки чем Маруся ему так насолила, что он на нее бросается чуть ли не с кулаками? Ну, ему же хуже. Следствию, в смысле. Однако Полевого, своего наставника и по совместительству свидетеля по данному делу, Малышев наверняка будет держать в курсе. А Полевой никакой тайной следствия не связан… К тому же беседы с Марусей на профессиональные, так сказать, темы явно доставляют Полевому удовольствие. И не только на профессиональные. От Ивана Трофимовича Маруся узнала много интересного о том, что происходило под Кенигсбергом весной 1945 года.

К концу Второй мировой войны немцы свозили в Восточную Пруссию огромное количество произведений искусства, художественных, научных и прочих ценностей и раритетов, награбленных во дворцах, в музеях, архивах, библиотеках, картинных галереях, церквях оккупированных стран. Свозили и прятали в надежде впоследствии вывезти в западную часть Германии. В Кенигсберге и окрестностях с их старинными прусскими замками-крепостями прятать было где, подземные туннели и склады, которые в случае опасности могли быть затоплены, простирались на десятки километров. Многие ценности до сих пор лежат у жителей области и в том числе Чкаловска, можно сказать, под ногами.

– Слыхали о знаменитой Янтарной комнате, Марусенька? – спросил Полевой.

– Ее, кажется, вывезли из Царского Села, – неуверенно ответила Маруся.

– Именно. И даже выставили на всеобщее обозрение в Королевском замке Кенигсберга. Но в апреле сорок пятого обнаружилось, что Янтарная комната бесследно исчезла. И не только она, но и другие сокровища, как захваченные за пределами Германии, так и немецкие. Например, Серебряная библиотека герцога Альбрехта.

– Серебряная библиотека… как красиво! О Серебряной библиотеке не слыхала, – созналась Маруся.

– Трудно даже представить, какие еще тайны хранит здешняя земля, – покачал головой Иван Трофимович. – Хранит и, по-видимому, не собирается нам отдавать. Как там у Мичурина? «Взять их – наша задача»?

Припомнил Полевой и слухи насчет секретной лаборатории, в которой немецкие ученые якобы изучали гипноз, магию, астрологию, оккультные науки и разрабатывали концепцию психотронного оружия.

– Говорили, что большая лаборатория, в которой занимались подобными вещами, размещалась в Кенигсбергском королевском замке, – поведал он Марусе. – А в Хайлишене работал ее филиал. Можно себе представить, какой толщины бронированные двери с кодовыми замками и сверхсекретными кодами доступа отделяли эти лаборатории от внешнего мира! После войны архивы мистических лабораторий исчезли так же бесследно, как и другие ценности. Возможно, перед отступлением сотрудники лаборатории успели их спрятать или затопить…

По словам Ивана Трофимовича, его друг Семен Захаров был среди военнопленных, которых заставили закапывать ящики с неизвестным содержимым. Во время бомбежки он сбежал и таким образом спасся от неминуемого расстрела. Рассказанная Марусе Полевым история его спасения оказалась и впрямь чудесной.

Пасмурным апрельским днем 1945 года Семена и еще троих пленных повели на работу на новый объект. Сопровождали группу двое эсэсовцев с автоматами. Через полчаса четверо пленных и двое охранников вошли во двор костела Святой Анны. Интересно, что спустя три дня этот костел был разрушен, прямо в него якобы угодила бомба. Хотя в тот день, когда он рухнул, воздушная тревога в городе не объявлялась… С тех пор на его месте – одни развалины. Надо сказать, что в целом Чкаловск и его исторический центр в годы войны пострадал гораздо меньше других городов и поселков Калининградской области.

Но в те дни костел еще был целехонек, а в его дворе кипела работа: гудел электрогенератор, солдаты разгружали грузовик с досками и деревянными брусьями. Пленным выдали кирки и лопаты и приказали разобрать брусчатку, которой была вымощена улица перед костелом, поднять плиты тротуара и выкопать глубокую траншею.

Приказы отдавали и руководили работами несколько немцев в серых шинелях. Им помогали два человека в штатском. Они одинаково хорошо говорили и по-немецки, и по-русски. Семен заподозрил в них соотечественников, хотя предатели Родины не заслуживали, по его мнению, чтобы их называли соотечественниками. Один из них смотрел как бы сквозь пленных, видимо, считая их всего лишь расходным материалом. Другой, напротив, сверлил взглядом холодных светлых глаз, презрительно кривя тонкие губы.

Мерзлая земля плохо поддавалась лопате, к вечеру яма достигала в глубину не более полутора метров. Дело пошло быстрее, когда к пленным присоединились с десяток немецких солдат. К полуночи глубина траншеи, которую освещали аккумуляторные лампы, намного превышала человеческий рост.

В конце траншеи, примыкавшей к фундаменту костела, Семен увидел проход, который вел в подземелье. Оттуда веяло холодом как из могильного склепа. Вскоре по отблескам света и доносившимся из подземелья голосам Семен понял, что там тоже идет работа – перетаскивается и перекладывается что-то тяжелое…

Утром смертельно уставших пленных отвели в боковой придел костела, где дали по кружке кипятка и по охапке гнилой соломы. После кратковременного отдыха они продолжили работу: укрепляли земляные стены досками и сооружали перекрытия из брусьев. На дне траншеи, выложенном деревянными щитами, уже стояли большие ящики, обитые железом. На одном из них Семен успел разглядеть кодовый замок. Ящики требовалось засыпать землей. Затем пленным велели вернуть на прежнее место разобранные ранее брусчатку и тротуар. Справившись и с этим, они отнесли кирки и лопаты во двор костела. Из разговора конвоиров Семен, немного понимавший по-немецки, понял, что на обратном пути в лагерь их расстреляют.

Авианалет начался неожиданно. Бомбардировщики летели над самой землей, их гул перекрывал залпы зениток. Завыли сирены воздушной тревоги, идущие навстречу люди заметались в поисках укрытия.

Воспользовавшись всеобщей паникой, Семен нырнул в ближайшую подворотню и что было духу побежал, то и дело сворачивая в узкие переулки. Когда силы оставили его окончательно, он прижался к стене какого-то дома, пытаясь отдышаться и осмотреться…

В подвале того самого дома он отсиживался до дня освобождения Хайлишена. Потом Семен и сам не раз удивлялся, что не умер тогда от жажды и истощения. Как выяснилось позже, из четырех пленных, которые копали траншею возле костела, в живых остался он один…

– Невероятно, – выдохнула Маруся, когда Иван Трофимович закончил рассказ. – Думаю, ваш друг все правильно понял: нежелательных свидетелей обустройства сверхсекретного тайника хотели убить… Выходит, тогда, в апреле сорок пятого, Семен сумел спастись от верной гибели, а спустя три десятилетия на тех же, можно сказать, улицах погиб от руки какого-то бандита! Ой, простите, Иван Трофимович, я снова разбередила вам душу…

– Ничего, Марусенька! – вздохнул Полевой. – Семена не воскресить, а мне надо как-то с этим жить. Об одном мечтаю, чтобы его убийцу нашли и наказали по всей строгости.

– А я вот еще о чем подумала… Те ящики, которые тогда закапывали пленные, нашли?

– Нет, не нашли.

– И за тридцать лет их никто не искал?

– Почему не искали? Искали, и не раз… Последняя по времени поисковая экспедиция приезжала лет пять-шесть назад. Насколько мне известно, их поиски особым успехом не увенчались. Костел Святой Анны превращен в руины, поросшие сорняками в человеческий рост. Прошли годы – где там что было, теперь и не разберешь. Говорю же, здешняя земля не спешит раскрывать перед людьми свои тайны…

13

Из всех домашних дел Маруся больше всего любила мыть посуду. Во-первых, вид отмытых до скрипа тарелок доставлял ей эстетическое удовольствие, а во-вторых, мытье посуды, как и вязание, давало возможность беспрепятственно предаваться собственным мыслям и чувствам. Вот и сейчас, ополаскивая чашку, она обдумывала недавний разговор с Полевым. История побега его друга Семена из плена настолько впечатлила Марусю, что перед ее глазами снова и снова прокручивались леденящие душу кадры: вот изможденные до предела люди долбят кирками мерзлую землю, греют руки о железную кружку с кипятком, сидя на гнилой соломе, бредут по улице, с тревогой прислушиваясь к вою сирены… А вот один из них из последних сил бежит по кривому узкому переулку, спасаясь от ожидаемой погони, и его сердце бешено колотится, вырываясь из груди…

В этот момент кто-то сзади взял Марусю за плечи. Оглушительно взвизгнув, она схватилась за стоявшую рядом на плите сковородку.

– Митька! Напугал, чертенок! А если б я тебя с перепугу сковородкой огрела?!

– Сама бы потом и лечила, – хихикнул довольный произведенным эффектом Митька Кузнецов. – Марусь, а ты здорова визжать! Любой из девчонок в нашем классе сто очков вперед дашь!

– Сомнительное достоинство, – хмыкнула Маруся, – но ты лучше судьбу, то есть мою выдержку, не испытывай, ладно?

– Ага, – подозрительно легко согласился Митька.

– Ну, рассказывай, как дела, что нового? Что мнешься? Двоек много нахватал?

– Не-а, – видно было, что Митьке очень хочется что-то ей рассказать, но он по каким-то причинам колебался. Наконец желание поделиться победило. – Марусь, а ты никому не скажешь?

– Могила! – торжественно пообещала Маруся.

– Я видел его…

– Кого?

– Призрака. Ну, на развалинах, – пояснил Митька в ответ на непонимающий Марусин взгляд.

– Призрака? И… как он выглядит? – Маруся закрутила кран и вытерла руки полотенчиком.

– Ну как… обыкновенно, – пожал плечами Митька. – В форме этой, как ее… в немецкой.

Можно было подумать, что он в своей жизни перевидал уже тьму-тьмущую призраков. Одним больше, одним меньше, делов-то!

– Призрак в немецкой форме? Мить, хорош сочинять!

– Ничего я не сочиняю! – обиделся Митька. – Вадька говорит, его бабка, когда еще жива была, рассказывала, что по ночам из подземелий выбирается наружу убитый немецкий офицер. И бродит, бродит… Его тридцать лет назад там, в подземелье, лопатой зарубили, вот ему с тех пор под землей и не сидится!

– Ужас, – сказала Маруся.

– Та не, он не такой уж и страшный, – заверил Митька. – Мы с пацанами, правда, издали его видели, близко не подходили…

– Какая каша у тебя в голове, Митя! Немецкий офицер, убитый лопатой, надо же! Выбирается из подземелья! И где, интересно, вы его видели?

– Так на развалинах же! На развалинах за парком, недалеко от госпиталя твоего! Пацаны рассказали, что еще летом засаду на призрака устраивали, но летом там в засаде не высидишь.

– Это еще почему?

– Пацаны жаловались, что там комарья много, и злющие такие, только сунься – до смерти закусают!.. Так, ладно, я пошел, мне еще надо это… уроки доделать, вот! Смотри, о призраке никому не рассказывай, ты слово дала!..

Ох, Митька, Митька. Митькин секрет, невзирая на всю его завиральность, Марусю озадачил. Она, конечно, знала место, о котором он говорил. К слову, это были развалины того самого костела Святой Анны, около которого, как следовало из рассказа Полевого, в последние месяцы войны закапывали какие-то тяжелые ящики. А если допустить, что эти развалины действительно связаны с какой-то тайной?

Хорошо, но откуда там взяться… комарам?

Утерянные архивы, тайные лаборатории, в которых изучались магия и оккультизм, зарытые в землю несметные сокровища, сверхсекретные коды доступа… Ивану Трофимовичу нужно романы писать – на таком-то богатейшем материале! Или мемуары. Или и то, и другое. Надо ему посоветовать, думала Маруся, сидя вечером со спицами и клубком пряжи под любимым оранжевым торшером. Перед тем, как взять в руки вязание, она долго любовалась разложенными на диване фотографиями, которые наконец-то забрала из фотоателье. Фотограф Василий Ионович Гвоздарев не преувеличивал, Маруся на его фото получилась превосходно. Взгляд, улыбка… Глаз не оторвать! Самой Марусе казалось, что лучше, чем в жизни. Несколько снимков оказались не черно-белыми, а с коричневым оттенком – кажется, этот цвет называется «сепия». Папа как-то учил Марусю тонировать фотографии: они строго по рецепту из справочника смешивали реактивы, делали раствор и вымачивали в нем готовые отпечатки, добиваясь нужного оттенка… Тонированные фотографии понравились Марусе даже больше: сепия придавала снимкам особый шарм. Папа и мама с бабушкой наверняка будут очень довольны.

Процесс вязания бордового свитера продвигался, но медленнее, чем хотелось бы, пока связана лишь половина спинки. С другой стороны, зима еще только началась, поэтому торопиться особо некуда: похвастать обновкой Маруся точно успеет.

Рассказ Ивана Трофимовича о его друге по-прежнему не выходил у нее из головы. Какого все же чрезвычайного напряжения сил и духа требовала от людей война! Чем больше об этом думаешь, тем больше ценишь собственную спокойную мирную жизнь, тем лучше понимаешь, почему бабушка к маминому «главное, чтоб все были живы и здоровы» часто прибавляет «и чтоб не было войны». В годы Великой Отечественной Марусин папа был подростком, мама – ребенком, бабушка пережила эвакуацию, другая бабушка умерла в блокадном Ленинграде. Оба дедушки погибли на фронте – один под Сталинградом, другой под Прагой. По семьям всех без исключения Марусиных друзей и знакомых война тоже прошлась катком. Слушая скупые рассказы родных о военном лихолетье, Маруся часто задумывалась: «А я смогла бы все это выдержать?» Трудный вопрос…

Люди такое пережили и выстояли! Поставили на ноги детей, не растеряли оптимизма и вкуса к жизни. А может, потому и не растеряли, что им есть с чем сравнивать. А Марусины сверстники? Им бы жить да радоваться! Так нет же, суетятся из-за ерунды, гоняются за химерами, вечно чем-то недовольны, портят друг другу настроение мелочными придирками…

Марусины мысли, описав большой круг, снова вернулись к Воронову, чтоб ему долго икалось! Тут не то что к секретной лаборатории – к человеку ключик никак не подберешь. Уже, казалось бы, подобрала, приоткрылась дверка – ан нет! Захлопнулась снова. И на все попытки один ответ: нет доступа, нет доступа… Сказать, что ли, завтра Андрею, что она на него уже не сердится и хочет, чтоб все было как раньше? А получится ли «как раньше»? Сегодня Колышкина, завтра еще какая-нибудь… Андрей никогда не останется без женского внимания. А она, Маруся, каждый раз, когда на горизонте замаячит очередная Марго, будет терзаться и мучиться. Оно ей надо?

Распереживавшись, Маруся сбилась со счета петель. Ну вот, теперь последний ряд мягкого и приятного на ощупь бордового полотнища придется переделывать. Ей вдруг пришло в голову, что схема вязания – тоже своего рода код. Определенная последовательность символов – крестиков, кружочков, треугольников, то есть лицевых петель, изнаночных, накидов… Перепутаешь их порядок, наберешь не тот код – исказится узор, нарушится гармония и выйдет черт-те что с бантиком сбоку.

Пожалуй, сегодня она уже устала бороться с самой собой и с обстоятельствами. Особенно с теми, которые, как говорится, непреодолимой силы. Пора ложиться спать. Завтра снова будет вечный бой, когда покой нам только снится…

14

– Ну как, Иван Трофимович, есть новости от вашего Малышева?

Задавая уже ставший привычным вопрос, Маруся едва удержалась, чтобы не прибавить к фамилии следователя эпитет «противного». Она полагала, что услышит привычное «пока нет…» Однако ответ Полевого ее удивил.

– Представьте, есть. Найден портсигар Семена! Портсигар кто-то отнес в ломбард, сдавшего уже задержали. Задержанный клянется, что нашел дорогую вещь на улице, в снегу. Но Борис не верит и считает убийство практически раскрытым.

– Ого! А вы? Вы тоже так считаете?

Полевой задумался.

– Как вам сказать, Марусенька… – произнес он наконец. – Получается, преступник, зная, что портсигар может проходить по мокрому делу, понес его в ближайший ломбард. Мне это кажется странным. Обычно так не делают.

– А товарища Малышева это не смущает? – не без ехидства спросила Маруся. – Даже такому дилетанту, как я, понятно, что настоящий убийца вряд ли будет светиться в ломбарде. А этот… задержанный – он кто?

– Некто Панюшкин Игнат Савельевич, сорока семи лет. Работает в котельной кочегаром. Женат. По словам соседей, злоупотребляет спиртным, часто просит денег в долг. А его жена слезно умоляет ему не давать: мол, сколько ни одолжит – все пропивает. Борис решил, что он по этой причине и на ограбление мог пойти, и даже на убийство… И портсигар снес в ломбард потому, что ему на бутылку не хватало. Выпивохи, мол, когда трубы горят, обо всем на свете забывают – и уж тем более о возможном риске.

– Да, неприглядная картина, – вздохнула Маруся. – И все-таки я не понимаю. Допустим, напал, чтобы ограбить. Но хладнокровно убить человека способен далеко не каждый пьяница, согласны? Тем более зарезать… Если б этот Панюшкин был рецидивистом каким-нибудь, тогда другое дело. Или я ошибаюсь?

– Бывают еще убийства по неосторожности, – сказал Полевой. – Но, думаю, это не наш случай.

– В том-то и дело!

Маруся поймала себя на мысли, что ей жаль этого неприкаянного пьянчужку Панюшкина. Ну разве может человек с такой фамилией быть жестоким убийцей? Хотя фамилия, ясное дело, не аргумент. И в том, что он дошел до жизни такой, виноват в первую очередь он сам. И все же…

– А если допустить, что этот Панюшкин говорит правду? – начала она размышлять вслух. – Если он не имеет отношения к убийству, а портсигар действительно нашел? Тогда что?

– Что тогда? – в глазах Полевого вспыхнул живой интерес.

– Тогда получается, что кто-то этот портсигар выбросил. Кто?

– Настоящий убийца? – предположил Полевой.

Оба даже не заметили, что, разбирая очередную задачу, «экзаменатор» и «экзаменуемый» поменялись местами.

– А если настоящий убийца портсигар, единственную вещь, которая представляла ценность, выбросил, значит, убийство совершено не с целью ограбления, – продолжила Маруся. – А с какой?

– С какой? – эхом отозвался Иван Трофимович, словно завороженный полетом Марусиной мысли.

– Это нам предстоит выяснить! – Маруся вскочила со стула и начала мерить шагами палату. – Иван Трофимович, вы можете разузнать у Малышева подробности? Что именно этот Панюшкин рассказывал ему о портсигаре: где он его нашел, когда, при каких обстоятельствах?

– Постараюсь, – улыбнулся Полевой. – Он как раз сегодня собирался меня навестить.

– Прекрасно, – кивнула Маруся. – А когда мы это узнаем, мы с вами составим план дальнейших действий… Идет?

– Так точно, товарищ военврач!..

Полевой подошел к поставленной перед ним Марусей задаче ответственно и разузнал больше, чем обещал. К тому же в уголовном розыске, кроме Малышева, работали и другие его ученики. Вот что значит настоящий сыщик, который не теряет навыков, ни выйдя на пенсию, ни даже лежа на больничной койке!

– Вот здесь Панюшкин, если, конечно, ему верить, нашел портсигар Семена, – Иван Трофимович воодушевленно тыкал пальцем в разложенную поверх его одеяла карту Чкаловска. – А вот здесь лежал раненый Семен, которого обнаружила пожилая супружеская пара.

– А как он оказался на той улице, что там делал? Гулял? Навещал кого-то?

– Трудно сказать, – пожал плечами Полевой, – насколько я знаю, в Чкаловске у Семена, кроме меня, знакомых не было.

– Иван Трофимович, – вдруг спросила Маруся, – а откуда приехал ваш друг?

– Из Воронежа.

– А там у него не мог возникнуть какой-нибудь конфликт? Может, поссорился с кем-то… Иными словами, может, кто-нибудь в Воронеже желал Семену зла?

– Если б что-то такое имело место, Семен обязательно мне рассказал бы, – подумав, ответил Иван Трофимович. – Посоветовался бы. Но ничего такого он не говорил. Был в хорошем настроении, бодрый… Возможно, конечно, всякое, но все-таки не думаю, что убийца Семена приехал за ним сюда через полстраны. Смысл? В своем городе осуществить такое преступление гораздо проще.

Доводы Полевого показались Марусе вполне убедительными. Оба снова уткнулись в карту.

– Кстати, эти две точки, где обнаружили самого Семена и где найден его портсигар, довольно далеко одна от другой, – отметила Маруся. – По-моему, это вообще разные районы города.

– Было бы странно, если бы преступник выбросил портсигар неподалеку от места преступления, – не отрывая глаз от карты, сказал Полевой. – Он ведь, по нашей версии, взял его, чтобы имитировать убийство с целью ограбления. Значит, был не заинтересован в том, чтобы портсигар сразу нашли…

– К слову, вашего Николая преступнику удалось-таки ввести в заблуждение, – вставила Маруся, не упускавшая случая кинуть камень в огород Малышева, пусть и заочно. – Моя бабушка в таких случаях говорила: «А он и пошел, будто телок на веревочке…»

– Эх, Марусенька, теперь я знаю, в кого вы такая острая на язычок! – улыбнулся Полевой. – В бабушку! Передавайте ей от меня привет и наилучшие пожелания… Но мы отвлеклись. Итак, убийца был не заинтересован в том, чтобы портсигар сразу нашли. Однако долго носиться с такой важной уликой он тоже не мог, поэтому при первой же возможности избавился от нее. Выбросил в сугроб.

– В сугроб? – удивилась Маруся. – Почему не в урну или мусорный ящик?

– Думаю, потому что в урне портсигар могли найти гораздо быстрее, их ведь периодически опорожняют. А в сугробе у портсигара был шанс пролежать до весны.

– Если бы не Панюшкин?

– Если бы не товарищ Случай, – снова улыбнулся Иван Трофимович, – который на самом деле помогает нам, сыщикам, чаще, чем принято думать. Кажется, я вам уже об этом говорил… По словам Панюшкина, портсигар нашел по большому счету даже не он.

– Стоп! Что-то я совсем запуталась, – потрясла головой Маруся. – Не он? А кто?

– Собака. Как звали собаку, какой она была породы, история, к сожалению, умалчивает. На глазах у Панюшкина собака разрыла сугроб – возможно, что-то унюхала – и побежала догонять ушедшего вперед хозяина. Хозяин ничего не заметил, зато Панюшкин увидел, как в снегу что-то блеснуло. Поднял, обтер от снега и очень обрадовался неожиданной находке.

– Если б он знал, что эта находка приведет его за решетку, так не радовался бы, – философски заметила Маруся.

– Это да, – согласился Полевой. И вдруг хлопнул себя по лбу. – Чуть не забыл! Вот чем я еще разжился.

Он вытащил откуда-то из-под подушки и протянул Марусе клочок бумаги, на котором было нацарапано несколько слов.

– Адрес семейной пары, которая обнаружила Семена и вызвала «скорую». Они, правда, уже дали показания оперативным сотрудникам…

– А вдруг они с тех пор еще что-то вспомнили? – встрепенулась Маруся. – Знаете, память ведь очень сложная штука. Память похожа на… на библиотеку, на стеллажах которой чего только ни напихано! Разумеется, человек не может держать в голове весь, скажем так, каталог – на какой полке что лежит. Некоторые исследователи утверждают, что человеческая память способна вместить в разы больше информации, чем думали до сих пор. Многие механизмы запоминания еще не изучены – и в обозримом будущем вряд ли будут изучены до конца… Так вот, иногда человек утверждает, что чего-то не помнит, а задашь ему правильные вопросы – и вспоминает как миленький! Я уже не говорю о гипнозе…

– Марусенька, вы же не собираетесь гипнотизировать свидетелей? – слегка испуганно спросил Полевой. – Боюсь, Коле это, мягко говоря, не понравится.

– Пока нет, – помотала головой Маруся, – это на меня, наверное, ваши рассказы о секретных лабораториях так подействовали. Нет, гипнотизировать не собираюсь, да и не владею я в такой мере гипнозом, хотя и подумываю над тем, чтобы… А вот просто побеседовать с этими супругами, мне кажется, не помешало бы. Как считаете?

– Ну-у… Если у вас, Марусенька, есть время и желание…

Похоже, Полевой уже понял, что если Маруся чего-то хочет, то время она найдет, и отговаривать ее не стоит и пытаться.

– Иван Трофимович, хотела еще кое о чем вас спросить, – Маруся замялась. – Вы заметили, что ваш Коля-Николай меня, мягко говоря, недолюбливает? Случайно не знаете, почему?

– Заметил, – вздохнул Полевой. – Сам он не говорит, но до меня дошли слухи, что начальник отдела однажды при всех Колю песочил за проволочку с каким-то делом: мол, у нас в городе девчонка-медичка – простите, Марусенька! – лучше преступления раскрывает, чем сотрудники УГРО… Еще и премии лишил. Вот Николай, наверное, и вообразил, что вы – причина его проблем. Прошу вас, не сердитесь на него, он толковый и работящий, ему только… как бы это сказать… гибкости, что ли, не хватает…

– Угу, гибкости, – пробурчала Маруся. – Товарищ прямо-таки железобетонный, какая уж тут гибкость!..

15

Супруги Синицыны, в гости к которым Маруся отправилась в тот же вечер, оказались милейшими людьми. Поднимаясь на третий этаж хрущевки, в которой жили Синицыны, Маруся думала, как объяснить им, кто она такая, почему интересуется делом об убийстве совершенно незнакомого ей человека и имеет наглость вторгаться в жилище мирных граждан и мешать им смотреть программу «Время».

Однако долго объясняться не пришлось: супруги, казалось, обрадовались приходу гостьи, сразу после церемонии знакомства усадили ее за стол и стали поить чаем с изумительным крыжовенным вареньем.

Михаил Львович и Ольга Валерьевна Синицыны были похожи как близнецы – оба невысокие, худенькие, седенькие, с по-детски наивными и добрыми глазами. Рассказ о событиях того злосчастного вечера они приправляли сочувственными вздохами и восклицаниями.

– Все произошло буквально в нескольких сотнях метров от нашего дома, – сообщил Марусе Михаил Львович. – Дело в том, что у Лялечки остеохондроз. Вы, Мария Васильевна, как медицинский работник, наверное, знаете, что такое остеохондроз. Доктора рекомендовали Лялечке побольше ходить – каждый день минимум по сорок минут. В любую погоду – в жару, в дождь, в снегопад… Вот мы с Лялечкой и ходим. В тот вечер погода тоже оставляла желать лучшего. Мы шли по улице и вдруг услышали тихий стон…

– Ах, это было ужасно, ужасно, – всплеснула руками Ольга Валерьевна, – мы прислушались и предположили, что стон донесся из подворотни, там такая темная подворотня, через нее можно попасть во двор, а из него – выйти на соседнюю улицу. Я говорю: «Мишенька, мы не можем идти дальше, как будто ничего не случилось! Мы должны пойти посмотреть, что там такое!» А Мишенька говорит…

– А я говорю: «Конечно, Лялечка, возможно, там кому-то нужна наша помощь!» – подхватил Михаил Львович. – В подворотне мы увидели мужчину, он лежал прямо на снегу. И уже не стонал. Мы с Лялечкой, грешным делом, подумали, что товарищ, возможно, выпил лишнего и не в состоянии самостоятельно добраться домой. Мы его окликнули, но он не отозвался. А потом мы подошли поближе и увидели на снегу…

– И увидели на снегу кровь! – вступила Ольга Валерьевна. – То есть мы сначала не поняли, что это кровь, там ведь было почти темно… Но потом догадались! Мы с Мишенькой пришли в ужас и решили, что необходимо немедленно вызвать «скорую помощь». Я осталась на месте, а Мишенька побежал к телефону-автомату, который висит на соседнем с нашим доме. Мы были бы рады еще чем-нибудь помочь этому несчастному, но понятия не имели, чем именно!

– «Скорая» приехала очень быстро, – продолжил Михаил Львович. – Они сказали, что у пострадавшего тяжелое ножевое ранение, он потерял много крови. Еще они сказали, что сообщат обо всем в милицию, и попросили нас оставить наш адрес, чтобы милиция смогла нас найти. А что нас искать, мы с Лялечкой если не на прогулке и не в гастрономе за углом, то преимущественно дома…

– Молодой человек, который приходил к нам из милиции, вероятно, очень торопился, – заметила его супруга, – отказался от чая, быстренько записал наши, как он выразился, показания и тут же умчался. А мы с Мишенькой до сих пор не можем успокоиться, правда, Мишенька? Мы знаем, что тот мужчина умер, и нам очень, очень жаль! Это ужасно, просто ужасно!

– Ольга Валерьевна, Михаил Львович, припомните, пожалуйста, быть может, тот мужчина все же что-то успел вам сказать? – спросила Маруся.

– Увы, нет, – развела руками Ольга Валерьевна, – когда мы подошли поближе, он уже даже не стонал. Вероятно, потерял сознание.

– А вы там поблизости никого не видели? Кроме него. До того, как услышали стон, или после? Возможно, кто-то прошел вам навстречу, выбежал или, напротив, забежал в подворотню?

Супруги синхронно отрицательно покачали головами.

– В тот вечер, как я уже говорил, была неважнецкая погода, – заметил Михаил Львович, – в такую погоду даже собачников с их питомцами нечасто встретишь. Поэтому на улицах практически не было прохожих. Мы бы тоже, наверное, не решились выйти, если б наши прогулки не превратились для Лялечки в жизненную необходимость…

За беседой время летело незаметно. Только взглянув на наручные часики, Маруся поняла, что засиделась.

– Спасибо вам большое, – прощаясь с дружелюбными и разговорчивыми супругами, сказала она. – И за теплый прием, и за ваше неравнодушие. Можете быть спокойны, вы сделали для друга моего пациента все от вас зависящее и даже больше. К сожалению, он получил ранение, несовместимое с жизнью… Будьте здоровы и берегите друг друга!

Растроганные Синицыны в ответ заявили Марусе, что всегда будут рады ее видеть, и пожелали здоровья ей и всем-всем ее пациентам.

Выйдя из синицынской хрущевки, Маруся решила собственными глазами взглянуть на место, где супруги нашли раненого Семена. Ту самую подворотню она, следуя их подробным указаниям, нашла быстро. Прохожих, несмотря на вполне сносную для начала декабря погоду, в этот поздний вечер тоже было немного. Нырнув в подворотню, Маруся очутилась в безлюдном дворе, со всех сторон окруженном темными коробками хрущевок. Казалось, что за каждым ее шагом пристально следят десятки светящихся глаз-окон. Маруся поежилась и уткнула нос в шарф.

Пройдя через двор, она, как и говорили Синицыны, через такую же арку вышла на соседнюю улицу, еще более пустынную. Посмотрела направо, потом налево. Улица граничила с заброшенным пустырем, по которому мела поземка. На всю улицу – один фонарь, и тот еле-еле светит. Странное дело, за без малого год жизни в Чкаловске Маруся неплохо изучила небольшой в общем-то город, но в этом его конце оказалась впервые.

Понятно одно: шансы найти здесь следы человека, который ранил Семена, стремятся к нулю. Придется возвращаться несолоно хлебавши.

Возвращаться Маруся намеревалась таким же образом, каким попала на эту незнакомую ей улицу, – через двор. Однако на ее пути возникло неожиданное препятствие. Вход в арку перегораживала большая собака. Худая, без ошейника – явно бездомная. Стоило Марусе сделать шаг, как собака глухо заворчала, обнажив большие клыки.

Маруся любила собак, и маленьких, и больших, и никогда их не боялась. До этого момента.

– Тихо, тихо, – заискивающим тоном произнесла она, чувствуя, как внезапно взмокла спина, – хорошая собачка, хорошая… Я не сделаю тебе ничего плохого, просто пойду своей дорогой. Ты же дашь мне пройти, правда?

Собака всем видом показала, что на месте Маруси на это не рассчитывала бы. Не сводя с потенциальной жертвы глаз, она медленно двинулась в ее сторону.

Маруся невольно попятилась. По спине потек противный холодный ручеек. Надеяться на чью-либо помощь не было смысла, улица словно вымерла.

Однажды Маруся уже попадала в похожую ситуацию: по пустынной улице за ней по пятам шла опасность. Но там, по крайней мере, не было враждебно настроенной и абсолютно непредсказуемой собаки.

Собака теснила Марусю к пустырю. Ну ладно, сейчас главное – отделаться от этого назойливого преследователя. Возможно, на пустыре он отвлечется на что-нибудь и отстанет. Идти через пустырь, конечно, не хочется, – кто знает, что там дальше? Может, там вообще уже заканчивается город и начинается лес? Но если не будет другого выхода…

Свет единственного на всю улицу фонаря до пустыря не доставал, но вместо него местность освещала луна, тучи разошлись, и ночь обещала быть морозной и ясной.

Медленно отступая, Маруся не заметила, как из-за кустов, голые ветки которых сливались с чернильным ночным небом, вышла еще одна собака. Поменьше первой, черная и лохматая. За ней – еще одна. И еще… Сзади приблизились еще несколько. Маруся не успела оглянуться, как ее окружила целая разномастная и разнокалиберная стая, намерения у которой были отнюдь не добрые.

Нет, Маруся, разумеется, догадывалась, что далеко не каждая собака признает себя другом человека. Но услышанные где-то истории о том, как на кого-то напала свора одичавших собак, считала чем-то бесконечно далеким, чем-то таким, чего с ней самой никогда не случится. И вот, кажется, случилось.

Закричать, позвать на помощь? Можно, а толку? До ближайших домов около трехсот метров, их жильцы уже легли спать, окна на зиму наглухо законопачены, ее никто не услышит.

Надо же было так глупо попасться! С другой стороны, чтобы не попадаться, нужно по вечерам сидеть дома под любимым оранжевым торшером, а не шляться где попало и не впутываться в разного рода расследования. И ведь предупреждал же ее товарищ Малышев! Но положа руку на сердце спросим себя: долго бы она там высидела, под торшером? То-то и оно…

Маруся поискала глазами камень или что-нибудь тяжелое, чем можно было бы напугать собак – или, уж в самом крайнем случае, отбиться от них… Однако ничего не увидела. За кустами просматривалась большая мусорная свалка, вот там точно можно было бы подобрать что-нибудь подходящее. Но от свалки Марусю отделяло кольцо, в которое ее взяли собаки. Они, казалось, ждали только какого-то сигнала к нападению. Таким сигналом, очевидно, могло стать любое ее резкое движение, поэтому Маруся стояла, не шевелясь и затаив дыхание.

Сколько длилось это противостояние – минуту, пять минут, десять? Маруся потеряла счет времени. Вдруг со стороны мусорной свалки донесся какой-то шум. На самом деле, наверное, шорох, но обостренные до предела чувства и натянутые нервы восприняли эти звуки как едва ли не гром с ясного неба. Из валявшейся на самом верху кучи мусора картонной коробки вылезла… кошка. Возможно, она залезла туда еще днем, пригрелась и уснула, а рычанье и само присутствие собак нарушили ее сон. Кошка потянулась, выгнула спину, мгновенно, в отличие от Маруси, сориентировалась в ситуации, скатилась с мусорной кучи и стрелой полетела прочь. Стая собак, переключившись с одной жертвы на другую, с громким многоголосым лаем ринулась за кошкой. Маруся, очнувшись от забытья, помчалась в противоположную сторону. Подальше от пустыря – поближе к цивилизации, к домам, в которых, несмотря на позднее время, кое-где еще приветливо светились окна… Она влетела в знакомую арку, пробежала через двор, выскочила на улицу, где жили Синицыны, и остановилась, чтобы отдышаться, только когда почувствовала себя уже в относительной безопасности.

Оставалось надеяться, что ее отважная быстроногая спасительница вовремя забралась на дерево и тоже осталась цела и невредима…

– К сожалению, Иван Трофимович, беседа с супругами Синицыными оказалась безрезультатной, – со вздохом констатировала Маруся.

О своих вчерашних приключениях на пустыре и о том, как уносила оттуда ноги, она Полевому рассказывать не стала. Не нужны ему дополнительные переживания.

– Ну почему же? Во-первых, в нашей сыщицкой практике отсутствие результата – тоже результат, – возразил Иван Трофимович. – Он означает, что нам нужно искать другие способы решения проблемы. А во-вторых, знакомство с такими симпатичными людьми – само по себе удача. Я очень рад, Марусенька, что вы лично поблагодарили их за попытку спасти Семена. Спасибо вам.

– Ну что вы, Иван Трофимович, – смутилась Маруся, – мне-то за что? Давайте лучше подумаем, что нам делать дальше. Я тут поразмыслила… Помните, вы мне рассказывали, как револьвер, из которого застрелили старенькую учительницу, стал одной из зацепок, с помощью которых вы в итоге вычислили убийцу? А что известно о ноже, которым ранили Семена? Его ведь ножом ранили?

– Не знаю, Марусенька, в какой мере вы владеете гипнозом, но мысли читать вы, похоже, умеете, – улыбнулся Полевой. – Мои, во всяком случае. Я как раз хотел рассказать вам об очень, на мой взгляд, любопытных результатах судмедэкспертизы. Ножа на месте преступления не нашли, возможно, напавший на Семена унес его с собой. Но вот сам удар… По мнению судмедэксперта, его нанес профессионал.

– То есть? Какой еще профессионал? – не поняла Маруся.

– Специально обученный наносить такие удары. Обученный убивать. То, что Семен не умер на месте, можно назвать чудом.

Минут пять Маруся осмысливала услышанное.

– Ужас, – наконец проговорила она. – И… где искать такого профессионала?

– Есть кое-какие предположения, – задумчиво произнес Полевой, – однако я хотел бы еще немного подумать.

Озабоченное лицо Маруси вдруг просияло.

– Иван Трофимович, но ведь эти результаты судмедэкспертизы подтверждают мою версию о непричастности Панюшкина к нападению на Семена, разве нет? Какой из Панюшкина… профессиональный убийца?

– А это неизвестно, Марусенька, – возразил Полевой. – Да, сейчас Панюшкин – кочегар в котельной, пьющий и жалкий. А о его прошлом вы что-то знаете? Повоевать он, вероятнее всего, не успел, слишком был молод. А в армии служил? Где? Где и кем потом работал? Знаете? И я не знаю. А надо узнать, чтобы выводы сделать. Чтобы одну версию исключить, а другую, наоборот, построить. Помните, я рассказывал, сколько рутинной работы мы с ребятами переделали, прежде чем вышли на убийцу учительницы? Ну вот. Многие ошибаются, думая, что профессия следователя или оперативного сотрудника – это погони, засады, стрельба и прочая романтика. Я тоже, признаться, в юности так думал. На самом деле это в первую очередь кропотливый труд. Скучное, я бы сказал, занятие.

Иван Трофимович улыбнулся и подмигнул Марусе, намекая на то, что к его словам о скучном занятии следует относиться с определенной долей иронии.

– Прекрасно понимаю. В работе врача рутины тоже хватает, – вздохнула Маруся, – одной писанины сколько! Коллеги иногда грустно шутят: писать приходится так много, что на лечение больных времени уже не остается… Кстати, Иван Трофимович, я вам назначила новый препарат, надеюсь, он ускорит положительную динамику. Но выписывать вас еще рано. Ра-но! Спорить не советую, я, конечно, не так строга, как наш начальник госпиталя Воронов, но в том, что касается здоровья моих пациентов, непокобе… непоколебима!

16

После новостей и впечатлений последних дней Маруся нуждалась в отдушине. Репетиция в Доме офицеров пришлась очень кстати.

Подготовка к встрече Нового года шла полным ходом. Из репетиционных комнат доносилась какофония настраиваемых инструментов, в костюмерной стрекотала швейная машинка: подгонялись карнавальные костюмы. В углу актового зала участницы литературного кружка, которым руководила Серафима Панина, вырезали из папиросной бумаги снежинки: их планировалось клеить на оконные стекла. Идейная вдохновительница процесса – сама Панина – почему-то отсутствовала.

В другом углу зала глава женсовета Антонина, рискуя свалиться с высоченной стремянки, давала электрику Феде указания, где и как развешивать гирлянды цветных лампочек. На все Федины возражения Антонина отвечала крылатой фразой из кинокомедии «Операция «Ы» и другие приключения Шурика»: «Надо, Федя! Надо!..»

Не успела Маруся окунуться в предпраздничную круговерть, как за ее спиной кто-то громко захлопал в ладоши. Оглянувшись, она увидела начальника Дома офицеров Юрия Артемьева.

– Внимание, внимание! Инициативной группе собраться возле сцены! Обсуждаем сценарий! Товарищи, активнее, активнее! Раньше соберемся – раньше разойдемся… Люба, я тебя просил с учетом нашей предыдущей дискуссии внести в сценарий коррективы. Готово?

– А то как же, – ответила Люба, протягивая Артемьеву тоненькую стопку листков бумаги с отпечатанным на пишущей машинке текстом.

Люба Марчук, высокая, стройная и голубоглазая блондинка, словно сошедшая с картинки модного журнала, вместе с Марусей танцевала в ансамбле «Калинка». Но этим таланты Любы не ограничивались: она также посещала литературный кружок и писала неплохие стихи и прозу. Девушка с такой внешностью, разумеется, не могла не попасть в поле зрения ловеласа Артемьева. Однако Юрий вел себя с Любой подчеркнуто вежливо и соблюдал, как говорится, дистанцию. На то была веская причина. Причина звалась Петром Марчуком – командиром отдельного батальона охраны и чемпионом гарнизона по боксу. Спортивные успехи и крутой нрав мужа окружали Любу невидимым защитным коконом, практически непроницаемым для потенциальных ухажеров…

Антонина, к радости электрика Феди, слезла со стремянки и вместе с Марусей присоединилась к сбившейся в кучку группе товарищей.

– Так, посмотрим, – Артемьев пробежал глазами по машинописным строчкам, перевернул страницу… Его брови удивленно поползли вверх. – Люба, это что?

– А на что похоже? – кокетливо спросила Люба.

– Хм. Краткое содержание, – откашлявшись, начал читать вслух Артемьев. – Бабки-ежки устраивают между собой конкурс на лучшую Снегурочку, а настоящую Снегурочку заколдовывают, превращают в снежную бабу, дают в руки метлу и отправляют мести двор нашего Дома офицеров. Конкурсантки стараются изо всех сил, но ни одна из них не может угодить привередливому Деду Морозу…

Юрий, сам себя назначивший на роль Деда Мороза, выразительно посмотрел на Любу и продолжил читать.

– Действующие лица: Дед Мороз, Снегурочка, Первая Баба-яга, Вторая Баба-яга, Третья Баба-яга, Четвертая Баба-яга… Снежинки – четыре штуки, зайцы – три штуки… Какая Четвертая Баба-яга, Люба?! Что за извращение?

– Я так и знала, товарищ капитан, что первые три не вызовут у вас возражений, – невозмутимо ответила Люба. – И никакое не извращение. Сначала у нас все хотели быть Снегурочками, но никто не хотел быть Бабой-ягой, правильно? Зато потом все захотели быть Бабками-ежками. Вот я и решила, что их должно быть не одна, а четыре. Но если мало, то не проблема добавить пятую и шестую. Чтоб никому не было обидно. Бабки-ежки могут и конкурсы проводить, и сами в них участвовать… Будет очень весело!

– Вот только не надо меня запугивать! Ну… допустим, – сдался под натиском Любиных аргументов Артемьев. – А здесь что написано? Зайцы – три штуки!

– А что надо было написать, товарищ капитан? Зайцы – три человека?!

Если раньше Маруся, Антонина и другие присутствующие давились смешками, то сейчас хохотали едва ли не в голос.

– Дело не в этом, – из последних сил пытался оставаться серьезным Юрий. – Где я возьму столько зайцев?

– Ага, значит, зайками всех подряд девушек называть вы, товарищ капитан, можете, – парировала Люба, – а найти трех исполнителей ролей зайцев не можете?

Артемьев хихикнул, но как-то нервно.

– Вы, товарищ капитан, дальше почитайте, – попросила Люба, – может, возникнут еще какие возражения, замечания, пожелания…

Юрий снова хмыкнул и стал читать дальше.

– Сцена первая. Избушка в лесу. Над избушкой украшенный дождиком транспарант «С Новым 1977 годом!» Перед избушкой нервно ходит Первая Баба-яга. Она поглядывает за сцену, как будто кого-то высматривает. Первая Баба-яга: «Летят, наконец-то! Сюда, сюда! Заходи на посадку!» Машет руками и свистит. Из-за сцены доносится гул самолетов, затем скрежет тормозов. Появляются и прыжками передвигаются по сцене в ступах Вторая и Третья Бабки-ежки. У одной на ступе написано «МиГ-21», у другой – «Як-38». Бабки-ежки останавливаются, вылезают из ступ и ставят их возле избушки…

– Слушайте, по-моему, в этом что-то есть, – сказала Маруся. – Смешно, злободневно… Лично мне нравится. Молодец, Люба!

– И мне нравится! И мне! Предлагаю принять в первом чтении и в целом! – зазвучали голоса. – Кто за? Кто против? Воздержался? Почти единогласно – при одном воздержавшемся.

Польщенная Люба порозовела от удовольствия.

– Ну-у-у… даже не знаю, – нерешительно протянул воздержавшийся Артемьев. – А что скажет наш главный знаток и любитель словесности? Серафима, тебе нравится? А где, собственно, Серафима?

Юрий окинул взглядом актовый зал, но Симы Паниной, как и следовало ожидать, нигде не увидел.

– Куда она запропастилась? Просил же всех собраться возле сцены, – проворчал он. – Кто-то видел недавно Серафиму?

– Я Симу час назад встретила на лестнице, она к себе в библиотеку поднималась, – ответила одна из девушек. – Сказала, что быстренько пообедает и спустится.

– Ничего себе – быстренько! – съехидничал Юрий. – Она что, в ресторане обедает? Ребята, сбегайте кто-нибудь за Серафимой, пожалуйста.

– Я сбегаю! – вызвалась Антонина.

У Антонины, главы женсовета гарнизона, образцовой жены и матери десятилетней Ксюши – отличницы, умницы и маминой помощницы – имелась давняя сердечная тайна. Давняя, а потому весьма запущенная. Свою тайну Антонина открыла лишь однажды – Марусе как лучшей подруге. Антонина была влюблена в начальника Дома офицеров. Влюблена, к счастью, безответно. К счастью – потому что иначе, по твердому убеждению Маруси, Юрка непременно испортил бы Антонине жизнь, а ее супругу Олегу, зампотеху ОБАТО (Отдельного батальона аэродромно-технического обслуживания), карьеру. Любовные треугольники в гарнизоне были чреваты последствиями для всех сторон, поэтому, по возможности, разрушались еще на стадии их возникновения… Но Юрий, похоже, вообще ни о чем не догадывался.

Маруся тайну хранила свято и Антонине сочувствовала, хоть и не оставляла попыток убедить подругу в бесперспективности ее чувств. Антонине хватало благоразумия ничем свои чувства не проявлять, разве что она старалась почаще попадаться Артемьеву на глаза и быть ему полезной. Вот и сейчас готова была по мановению его руки мчаться разыскивать куда-то запропастившуюся библиотекаршу.

– Премного благодарен, – кивнул Юрий, – а я пока еще полистаю этот… образчик сценарного искусства.

Антонина умчалась. Вернулась она минут через пять. Ворвалась в зал, не добежав двух метров до сцены, остановилась и схватилась за сердце. Ее лицо, обрамленное темными гладкими волосами, стянутыми на затылке в тяжелый узел, поразило Марусю бледностью.

– Ты одна? А где Серафима? Она идет или нет? Долго мы еще будем ждать? – раздраженно спросил Артемьев.

Антонина, тяжело дыша, молчала, только смотрела перед собой широко раскрытыми глазами.

– Да что с вами со всеми такое сегодня? – воскликнул Юрий. – Ни от кого не могу ничего добиться! Как работать в таких условиях творческому человеку?!

– Сима не придет, – наконец выговорила Антонина. – Она там, у себя в библиотеке… мертвая лежит.

Часть третья

17

– Ты что несешь, Антонина? – строго спросил Артемьев. – Что за глупые шутки?

– Это не шутки, – тихо ответила Антонина. – Не дышит она. «Скорая» уже ничем не поможет… Или все равно нужно вызвать?

Юрий зачем-то посмотрел на наручные часы.

– Всем оставаться на местах, панику не поднимать, – скомандовал он и быстрым шагом направился к двери, – Маруся, Антонина, за мной.

По лестнице поднимались молча, в затылок Марусе тяжело дышала Антонина.

В читальном зале было пусто.

– Там, – сказала Антонина, показывая в сторону комнатки за стеллажами.

Серафима лежала на полу. Глаза ее были закрыты, руки прижаты к животу, на лице, которое удивило Марусю желтизной, застыло страдальческое выражение. Маруся, присев, нащупала на шее Симы сонную артерию. Подняла глаза на Артемьева, в ответ на его немой вопрос отрицательно покачала головой.

– Ч-черт! – скрипнул зубами Юрий. – Причину можешь определить? Какой-то приступ? Сердце?

– Такая молодая… – всхлипнула Антонина.

Маруся проверила зрачки Симы. Расширены. Встав на колени, легонько надавила на грудную клетку и склонилась над телом. Запах изо рта. Едва уловимый, странный… неприятный.

Снова покачала головой.

– Не сердце, нет. Я не судмедэксперт, но похоже на… Юр, надо милицию вызывать.

Антонина охнула и прижала ладошку к губам.

– Ч-черт, – повторил Юрий. – Вызову из своего кабинета. Сюда никого не пускайте. И тут ничего не трогайте.

– Понимаем, не маленькие, – кивнула Антонина.

Маруся окинула комнатку взглядом. За несколько суток, прошедших с того памятного вечера, когда они с Серафимой пили чай с сушками, а потом тушили пожар, здесь ничего не изменилось. На застеленном клеенкой столике стояли пустая бутылка из-под кефира и любимая Симина чашка – красная в крупный белый горох. Рядом на блюдце лежала недоеденная булочка. Заглянув в мусорную корзинку, Маруся увидела там только смятую темно-зеленую крышечку из фольги – от пустой бутылки. Сима часто обедала кефиром, который покупала в ближайшем гастрономе. При виде надкусанной булочки у Маруси защемило в груди и защипало в носу… Что же здесь произошло?

Следственно-оперативная группа приехала быстро. Возглавлял ее все тот же неприятный Николай Малышев. Артемьев проводил прибывших в комнатку, где лежала Сима.

Увидев Марусю, Малышев крякнул и сморщился, как будто у него внезапно заболел зуб.

– И вы здесь, Мария… э-э-э…

– Васильевна я. Здесь, как видите, – сухо подтвердила Маруся.

– Почему-то я не удивлен, – хмыкнул Малышев. – Очевидно, у нас в городе без вас ни одно происшествие не обходится… Попрошу посторонних освободить помещение! – громко распорядился он. – Передайте там, чтобы никто никуда не расходился, после осмотра места происшествия будем опрашивать свидетелей.

– Перед тем, как вы начнете опрашивать свидетелей, я хотела бы вам кое-что сказать, – волнуясь, начала Маруся. – Мне кажется, что…

– Что вам кажется, скажете, когда я вас спрошу, – довольно резко оборвал ее Малышев.

Маруся обиженно умолкла.

Они с Антониной спустились в актовый зал. Там уж все знали о случившемся. Парни и девушки побросали свои занятия и сидели с мрачными лицами, лишь изредка вполголоса переговариваясь. Девушки из литкружка вытирали слезы.

– Марусь, как же это, а? – растерянно бормотала Антонина. – Чего это с ней, а? Что-то я никак в толк не возьму. Как это случилось-то?

– И я пока в толк не возьму, Тонь, – вздохнула Маруся. В носу снова защипало. – Может, товарищ следователь что-то выяснит и нам расскажет…

Однако пока товарищ следователь предпочитал не рассказывать, а слушать. Участников художественной самодеятельности по одному вызывали в кабинет Артемьева, который следственная группа превратила во временный опорный пункт. Каждого спрашивали, близко ли он был знаком с Серафимой Паниной, когда видел ее в последний раз, при каких обстоятельствах и в каком настроении, ладила ли Панина с начальством и коллегами…

Антонину Малышев позвал первой, зато Марусю оставил, по-видимому, на закуску. Наконец очередь дошла и до нее.

– Ну и? Ваш эксперт подтвердил отравление? – с порога требовательно спросила Маруся.

– Возможно, возможно, – Малышев побарабанил пальцами по столу.

Затем он задал ей почти те же вопросы, что и другим свидетелям. Выслушав – невнимательно, как ей показалось – ответы, снова забарабанил по столу.

– А вот поведайте нам, товарищ Левкова, не заметили ли вы в последнее время в поведении пострадавшей чего-нибудь особенного? – с непонятной ухмылкой спросил Малышев.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, возможно, она была чем-то сильно расстроена. Переживала по какому-нибудь поводу. Может, наблюдались какие-нибудь… хм… отклонения, депрессия. Вы же врач, вам виднее. У Паниной ведь не было родни, верно? То есть в случае чего обратиться за помощью ей было не к кому…

– Почему же не к кому? У нас, как вам известно, человек человеку – друг, товарищ и брат, – отчеканила Маруся, – тем более наш гарнизон не такой уж и большой, все друг друга знают, в помощи никто никогда не откажет. Поводы переживать у Серафимы, конечно, были, но никаких таких отклонений я в ее поведении не замечала. Совершенно нормально Сима себя вела.

«А вот к чему ведет товарищ следователь, непонятно», – подумала Маруся. И тут ее осенило.

– Погодите-ка, – насторожилась она. – Вы намекаете, что Сима могла… сама с собой что-нибудь сделать?! Я понимаю, что версия о самоубийстве для вас, наверное, более предпочтительна, чем об уби… чем какая-либо другая…

– Но-но, гражданочка! Попрошу не перегибать палку! – Малышев привстал из-за стола, грозно сверля Марусю глазами. – Следствие само решит, что для него предпочтительнее.

– Простите, если я что-то перегнула, но, по-моему, это не может быть самоубийство, – не унималась «гражданочка». – Сима не из тех, кто в порыве отчаяния способен лишить себя жизни. Вы нашли что-нибудь, что подтверждало бы версию о самоубийстве? И потом – как, по-вашему, она это с собой сотворила? Чем отравилась?

– Как и чем – вскрытие покажет, – хохотнул Малышев.

Марусю его цинизм покоробил до глубины души. Малышев, вероятно, это заметил, потому что сразу посерьезнел.

– И судмедэкспертиза, – добавил он. – Послушайте, Мария… Васильевна, а почему вы так уверены, что вашу библиотекаршу убили? А? Может, вы располагаете какой-то информацией и пытаетесь утаить ее от следствия? Выкладывайте!

– Да нечего мне выкладывать! – выпалила Маруся. – Я бы и рада вам помочь, но, во-первых, вы давеча от моей помощи категорически отказались, а во-вторых, мне самой пока ничего не ясно. Я знаю только, что Сима шила к Новому году платье, репетировала роль в нашей постановке и… ждала от своего молодого человека предложения руки и сердца. Объясните мне, с чего ей было самоубиваться?!

– Мало ли с чего! – досадливо поморщился Малышев. – Обещать, как известно, не значит жениться. Молодой человек раздумал. А впечатлительная девушка с горя вместо того, чтобы с головой уйти в общественную работу, решила наложить на себя руки. Так, увы, бывает.

– Сима и так была с головой в общественной работе, – пробормотала Маруся. – То есть вы мне не верите…

– Я голословным заявлениям не верю, верю только неопровержимым фактам. Работа у меня такая, – развел руками Малышев. – А вот ваше, Мария Васильевна, упрямство выглядит крайне подозрительно. Еще немного – и я начну вас саму подозревать. Как минимум в лжесвидетельствовании, а то и в убийстве подруги. А что? Вы врач, в лекарственных средствах разбираетесь, в том числе во всяких там ядах…

«Где-то я это уже слышала, – подумала Маруся. – Ходить в подозреваемых мне не привыкать. Что ж эти следователи все такие одинаково предсказуемые?»

– Вот только не надо меня запугивать… Значит, это действительно отравление, – сказала она вслух. – А теперь подумайте: будь я причастна, разве стала бы опровергать вашу версию о самоубийстве? Мне ведь она как раз была бы выгодна! Не говоря уже о том, что у меня не имелось ни малейшей причины сживать со света Серафиму. Мы с ней дружили, и нам абсолютно нечего и некого было делить!

– А у кого были причины? Кто мог желать товарищу Паниной зла? – Малышев, который секунду назад сидел квашня квашней, мгновенно собрался как тигр перед прыжком.

Маруся никогда, к счастью, не встречала в дикой природе тигра перед прыжком, но приблизительно так его себе и представляла.

– Да ни у кого не было! – ответила она. – К ней все тепло относились. Наша Сима очень хорошая! Была…

В голосе Маруси зазвенели слезы. Чтобы они не пролились ручьями, она подняла глаза к потолку и часто заморгала. Тут же мысленно обругала себя за то, что расчувствовалась перед этим… чурбаном. «Поплачу потом, – пообещала себе, – когда можно будет».

– Вы путаетесь в показаниях, товарищ Левкова, – с ехидцей произнес Малышев, – сначала настаиваете на том, что смерть Паниной – не самоубийство, а потом утверждаете, что ровным счетом ни у кого не было причин сводить с ней счеты.

– Надеюсь, вы не рассчитываете, что я, не сходя с места, раскрою это преступление? – вкрадчиво поинтересовалась Маруся. – Мне кажется, это ваша работа. Или я что-то путаю? – не удержавшись, добавила: – Надеюсь, когда вы установите, чем именно Симу отравили, у нас появятся какие-нибудь зацепки.

– У нас? – Малышев хмыкнул и покачал головой. – Ох, и несговорчивая вы девушка, Мария… Васильевна. Только не вздумайте набиваться мне в напарники, я этого, как вы, вероятно, догадываетесь, не потерплю. И самодеятельностью антихудожественной вам заниматься по-прежнему запрещаю. Расследования всякие любительские устраивать и прочее. Уяснили? Тогда… тогда можете быть свободны… пока.

18

В Доме офицеров все ходили как пришибленные. Подготовку к новогоднему спектаклю приостановили, однако репетиции «Калинки» продолжались: участия ансамбля в городских праздничных концертах никто не отменял. Перед очередной репетицией Маруся наткнулась в коридоре на растерянного Гвоздарева.

– Василий Ионович, рада вас видеть! Ищете кого-то?

– Взаимно, Маруся! Пришел к Артемьеву, но не застал. Хотел выразить соболезнования в связи со смертью Симочки… А заодно спросить, что теперь делать с фотографиями для выставки ко Дню Победы, нужно ли их доделывать? Мне совсем немного осталось.

– Конечно, нужно, Василий Ионович! Выставку непременно подготовим, – заверила Гвоздарева Маруся. – У меня вообще на вас большие планы. Мечтаю у вас сделать красивые фото нашей «Калинки», благо в вашем съемочном павильоне мы все сможем разместиться. Да и доску почета в госпитале неплохо бы обновить, наш начальник уже заговаривал об этом. Только не сейчас, немного позже, хорошо? После Нового года, например.

– Как скажете, Маруся, – улыбнулся Гвоздарев. – Согласен подождать, как говорится, до лучших времен…

По факту смерти Серафимы Паниной возбудили уголовное дело. Артемьев рассказал Марусе, что отравляющее вещество обнаружили в остатках кефира на дне чашки. Юрий узнал об этом от Малышева. Какое именно вещество, не уточнили, судмедэксперт сказал только, что Серафима умерла не мгновенно, но быстро.

По мнению Юрия, следствие склонялось-таки к версии о самоубийстве. Маруся по-прежнему считала иначе. Она в десятый раз мысленно прокручивала разговор с Малышевым, свои возражения и его контраргументы. «Вы же врач, вам виднее», – сказал он. Вот именно! Она врач, она знает, как выглядят и ведут себя люди, потерявшие интерес к жизни. Марусе приходилось иметь дело с пациентами, чье душевное состояние вызывало тревогу. Серафима ни капельки на них не походила. Несмотря на то что в последнее время Сима, едва выбравшись из одной передряги, попадала в другую, она, как стойкий оловянный солдатик из сказки Андерсена, не теряла присутствия духа. Разумеется, и у нее случались минуты слабости, как, например, той ночью, когда она чуть не угорела в собственном доме, но не до такой степени, чтоб руки на себя накладывать.

Марусе вдруг почудилось, что ее вот-вот озарит какая-то догадка, однако дельная мысль унеслась прежде, чем она успела ее поймать.

Одно было понятно: отраву в кефире, в отличие от предыдущего инцидента с печкой у Симы в доме, на несчастный случай списать трудно. Практически невозможно. Хотя Малышев, наверное, сумел бы, с досадой подумала Маруся. Яд не мог оказаться в Симиной чашке случайно.

А вот подсыпать его туда особого труда, как бы цинично это ни звучало, не составляло. Достаточно было пробраться в комнатку за стеллажами, которая, как все знали, никогда не запиралась, и подмешать отраву в любимую Симину чашку. Красную в крупный белый горох. Она все пила из этой чашки: и чай, и молоко, и кефир, – и никто, кроме нее, к этой чашке не прикасался. И об этом тоже всем было известно. Иными словами, попадание стопроцентное.

Другой вопрос – зачем все это делать? И вот на него у Маруси пока не было ответа. Кому насолила тихая скромная библиотекарша? Отругала за несвоевременно возвращенную книгу? Или за оставленные в столе читального зала фантики от конфет?

Интересно, а в бутылке из-под кефира тоже был яд? Или только в чашке? А чьи отпечатки обнаружены на бутылке? Впрочем, за эту злосчастную бутылку до Симы мог хвататься кто угодно, поэтому по отпечаткам вряд ли удастся что-либо определить.

Маруся решительно не знала, с какого конца браться за это дело. Так ничего и не придумав, она решила посоветоваться с Полевым.

Жизнь, словно строгая и требовательная учительница, задает задачку за задачкой. И где взять учебник, в конце которого можно подсмотреть правильный ответ?..

Следующим утром, до работы, Маруся встретилась с начальником гарнизона Дремовым.

Она познакомилась с полковником вскоре по приезде в Чкаловск, когда лечила его жену Ларису, заболевшую фолликулярной ангиной. Дремову Марусю порекомендовал его заместитель и ее на то время сосед по квартире подполковник Савчук – вначале как толкового врача, а затем и как «отличницу боевой и политической подготовки, человека с недюжинными аналитическими способностями». В первом же разговоре выяснилось, что полковник Дремов и Марусин отец, Василий Федорович Левков, вместе служили на Дальнем Востоке. Мало того, Василий Левков был у тогда еще младшего лейтенанта Дремова командиром эскадрильи. «Надо же, какие фигуры пилотажа жизнь иногда выписывает!» – воскликнул растроганный полковник. С тех пор он при каждом удобном случае передавал своему сослуживцу и всему Марусиному семейству горячие приветы.

Вскоре Дремову пригодились и Марусины «недюжинные аналитические способности». Одного из военнослужащих гарнизона милиция заподозрила в убийстве. Если бы его вина подтвердилась, это, по выражению Дремова, стало бы ударом по репутации всего Прибалтийского округа. У Маруси, помимо желания спасти репутацию Прибалтийского округа, был в том деле и личный интерес. С ее помощью дело удалось распутать, истинный виновник не ушел от наказания…

Поэтому звонок самого Дремова с просьбой о встрече не стал для Маруси неожиданностью. Она была почти уверена, что начальник гарнизона хочет поговорить с ней о смерти Симы. В прошлый раз они с полковником беседовали в неофициальной обстановке – гуляя в скверике за Домом офицеров. Сейчас время для прогулок было не самое подходящее, поэтому полковник пригласил Марусю к себе кабинет.

Предчувствия ее не обманули.

– Пей чай, Мария Васильевна, и бутербродом закусывай, не стесняйся, – радушно угощал гостью Дремов. – Небось не завтракала еще? Или ты по утрам кофе предпочитаешь?

– Что есть, то и пью, Борис Евгеньич, спасибо, – ответила Маруся.

– И то верно, – кивнул полковник, – как по мне, так от чаю вреда меньше, а удовольствия больше…

Откусив от бутерброда, Маруся скользнула взглядом по просторному кабинету, уставленному добротной мебелью. Ее внимание привлек придвинутый к стене большой сейф. Черный, весом наверняка с полтонны, если не больше. Сверху на дверце, которую и дверцей-то назвать язык не поворачивается, скорее дверищей, надпись позолоченными когда-то буквами: «В. МЕЛЛЕРЪ». Ниже – кодовый замок, еще и замочная скважина. Сейф явно старинный, но неплохо сохранившийся. Где, интересно, Дремов такой откопал?

– Теперь к делу, – сказал Дремов, отодвигая от себя стакан в массивном мельхиоровом подстаканнике. – Мария Васильевна, ты, наверное, догадываешься, об чем речь. Не нравится мне это, ох, не нравится! Репутационные потери – само собой, ну да шут с ними, это сейчас не главное. Девушку жалко! Что ж это она? А ты ведь знала ее, Панину-то? Савчук говорил, вы с ней приятельницами вроде как были…

– Алексей Палыч и тут поспел, – констатировала Маруся.

– Ну а как иначе? Он мой зам, у него работа такая – держать, как говорится, руку на пульсе, а меня в курсе, – усмехнулся Дремов. – Ну так что ты об этом думаешь?

– Боюсь, Борис Евгеньич, что все еще хуже, чем вам кажется, – сказала Маруся. – Да, мы с Симой были приятельницами, я неплохо ее знала. Именно поэтому подозреваю, что она не добровольно ушла из жизни, ей кто-то помог.

– Да что ты?! Убийство? Прямо в нашем Доме офицеров?! – ахнул Дремов. – Этого только нам не хватало! А ты не обозналась ли, а, Мария Васильевна?

– Может, и обозналась, Борис Евгеньич. Я уже прямо потерялась в догадках, – честно созналась Маруся. – Думаю, думаю… Кто? И за что? Ума не приложу!

Внезапно она вздрогнула и схватилась обеими руками за край стола.

– Борис Евгеньич! А ведь это кто-то из своих!

– Что значит – из своих? – с тревогой посмотрел на Марусю Дремов. – Ты, Мария Васильевна, об чем?

– Сами подумайте, у кого была возможность беспрепятственно подняться на второй этаж и, улучив момент, подбросить в Симину чашку отраву? В Дом офицеров с улицы так просто не зайдешь. Там на входе охрана стоит, они всех сотрудников и участников самодеятельности в лицо знают. Кого не знают – документы спрашивают и в журнал прихода-ухода фамилию посетителя и время его входа-выхода записывают. В библиотеку и ту пускают по читательским билетам.

– Погоди-ка, но ты ведь сама говоришь, что и чужой может зайти, только должен документ предъявить.

– Верно! – Лицо Маруси просветлело. Она поняла, с чего нужно начать поиски убийцы Серафимы. – А это значит что? Что нужно узнать, кто там позавчера дежурил, и поговорить с ним. А вдруг выяснится что-нибудь интересное?

– Другой разговор! – Дремов придвинул к себе стакан с остывшим чаем, отхлебнул из него и поморщился. – Узнаю нашу неутомимую и неугомонную Марию Васильевну. А то что-то совсем ты, дочка, приуныла. Действуй! Моя помощь и поддержка тебе, ты знаешь, обеспечена. Я в тебя верю! Милиции с прокуратурами – это хорошо, они пускай работают, долг свой исполняют. Но острый глаз и ум… ни в каком деле не помеха, правда же?

Полковник заговорщически подмигнул, допил-таки остатки чая и со стуком поставил тяжелый подстаканник на стол – словно печать на невидимый документ.

«Острый глаз и ум своего человека», – вероятно, хотел сказать Дремов, но посчитал, что это и так понятно.

В глубине души Маруся даже немножечко возгордилась: сам начальник гарнизона ей доверяет и просит помочь с расследованием очередного странного дела! Есть, есть люди, способные по достоинству оценить Марусины дедуктивные способности! Слышал бы сейчас Дремова Малышев, запретивший ей заниматься «антихудожественной самодеятельностью» и «устраивать любительские расследования». Может, пересмотрел бы свое к ней скептическое отношение.

Впрочем, шут с ним, по выражению начгарнизона, с Малышевым. Очень ей нужно его расположение! Она хочет не доказать что-либо Малышеву, а найти того, кто цинично и нагло расправился с несчастной Серафимой…

– Я попробую, Борис Евгеньич, – сказала Маруся, – ничего не обещаю, сами понимаете. Но попробую…

После разговора с Дремовым она побежала в госпиталь. Под дверью с табличкой «Терапевт» уже сидело несколько пациентов. Влетев в кабинет, Маруся сразу заметила красные глаза и распухший нос медсестры Кати. В углу кабинета стоял черный потертый чемодан.

– Катюш, тебя выселили из Симиного дома? – доставая из шкафа халат, спросила Маруся.

– Нет, – помотала головой Катя. – У Симы обнаружилась какая-то очень дальняя родня, разрешили мне пожить, пока… пока они все не оформят. Но я… не могу там, понимаешь? Мне там все о Симке напоминает, я плачу все время. Мы с ней крепко подружились. И одна я быть не могу… На работу вот сегодня притащилась ни свет ни заря, на людях все-таки легче. Марусь, можно я у тебя поживу, пока новое жилье не найду?

Голос Кати дрогнул, глаза снова налились слезами.

– Конечно, можно! Живи, сколько хочешь. А когда надоест, мы тебе комнату в коммуналке или место в общежитии организуем. Я попрошу Андрю… – Маруся запнулась, – товарища Воронова, он похлопочет.

Катя, позабыв, что собиралась плакать, внимательно посмотрела на Марусю. Догадавшись, видимо, о чем-то, вздохнула.

– Что ж нам с тобой так не везет, а, Марусь?

– Все перемелется, – нарочито бодро сказала Маруся.

На самом деле она не была в этом уверена, но неуверенность – не причина раскисать.

– Давай-ка, Катюш, начинать прием, – встряхнув головой, чтобы отогнать мрачные мысли, сказала Маруся. – А то наши пациенты начнут бузить, еще и могут пожаловаться начальнику госпиталя. Тогда к нашим с тобой проблемам прибавятся еще и неприятности на работе. Зови, кто там первый в очереди.

– Зову, – Катерина поспешила к двери.

Уже взявшись за дверную ручку, она на миг замерла.

– Марусь, ты ведь разберешься? В том, что случилось с Симой… Знаешь, я не верю, что она сама, – жарко и быстро зашептала Катя. – А если и сама, то ее наверняка кто-то до этого довел… Так разберешься? Ты можешь, я знаю! А я тебе помогать буду. Что ни скажешь – все сделаю!

Количество добровольных помощников обнадеживает, подумала Маруся. А вслух почти дословно повторила то, что сказала Дремову:

– Попробую, Катюш…

Дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась чья-то взлохмаченная голова.

– Доктор, прием сегодня будет, нет? – жалобно спросила голова. – Долго нам еще ждать?

– Заходите! – хором ответили Маруся и Катя.

19

Убийство Семена Захарова, друга Ивана Трофимовича, странное «самоубийство» Серафимы… И там, и там очень хочется докопаться до истины, но в обоих делах пока нет никаких подвижек. Ну, или почти нет. Видимо, Маруся переоценила-таки свои сыщицкие таланты. Еще и людям наобещала с три короба – Полевому, Дремову, Кате…

Погруженная в раздумья, она преодолевала привычный маршрут от госпиталя до дома, как говорится, на автопилоте. Дойдя до пешеходного перехода, повертела головой влево-вправо и ступила на плохо различимую зебру.

Стремительно приближавшийся темный «Москвич» Маруся заметила в последний момент. Точнее, в предпоследний, который вполне мог стать и последним: машина, похоже, даже не думала тормозить и неслась прямо на нее. Вместо того чтобы отскочить, Маруся приросла к месту и зажмурилась от ужаса. Страшный удар, казалось, был неотвратим. Когда до него оставались доли секунды, она ощутила сильный толчок и отлетела в сторону. В обнимку с тем, кто ее толкнул, Маруся угодила прямиком в сугроб, высившийся на обочине. «Москвич» со свистом пронесся мимо…

Они лежали неподвижно еще несколько секунд, а потом одновременно забарахтались в снегу. Маруся приоткрыла один глаз и увидела очень близко от своего лица лицо подмявшего ее под себя мужчины. Его глаза… В них не было ни капельки испуга – только живой интерес и… Одним словом, нахальные глаза.

– Чего лежим, кого ждем? – спросила Маруся. – Слезьте с меня немедленно.

– Вы куда-то торопитесь? Вообще-то я только что спас вам жизнь, – ответил незнакомец, – не хотите сказать спасибо? Или вы предпочли бы погибнуть под колесами?

– Спасибо, – безуспешно пытаясь высвободиться, буркнула Маруся, – но, мне кажется, нам пора вставать. Так и простудиться недолго…

– Пожалуй, вы правы, – сдался незнакомец, – тем более желание женщины для меня закон. Особенно такой симпатичной…

Он ловко встал и помог подняться Марусе.

– Вы как, целы? Ничего не болит? – поинтересовался Марусин спаситель, галантно стряхивая снег с ее пальто. – Что ж вы так неаккуратно через дорогу переходите? А если б меня рядом с вами не оказалось?

– Задумалась, – пожала плечами Маруся. – Со мной все в порядке, не беспокойтесь.

Она сделала несколько шагов, но покачнулась и вынуждена была опереться о руку незнакомца.

– Э-э-э, так не пойдет, – обеспокоенно заявил он. – Может, в больницу? А вдруг у вас сотрясение? Или еще какие-нибудь… последствия?

– Не надо в больницу, я только что оттуда, – запротестовала Маруся. – Я сама врач, иду с работы, – объяснила она. – Нет у меня никакого сотрясения и никаких последствий, просто представила, что могло случиться… Тогда не успела испугаться, а сейчас вот дошло…

– Ну, если не в больницу, то я, как порядочный человек, после всего, что между нами было, должен проводить вас до дома.

– Что же такое между нами было? Ну, кроме того, что вы спасли мне жизнь, – смутилась Маруся.

– Как это что? А несколько минут тесного общения? Я бы даже сказал, чрезвычайно тесного… Прошу заметить – счастливейших для меня минут! Кстати, позвольте представиться. Павел Пожарский.

Коренастый, румяный и улыбчивый Павел лучился здоровьем и жизнерадостностью. Под застегнутой на одну пуговицу короткой светло-коричневой дубленкой виднелся толстый бежевый свитер явно ручной вязки, на голове – лихо нахлобученная пыжиковая шапка.

– Мария Левкова, – назвалась Маруся. – А коллеги по фамилии Минин у вас нет?

– Минина нет, – широко улыбнулся Павел, – приходится мне одному Москву спасать. Шучу. Одному это не под силу… А вы, значит, спасаете людей от хворей и прочих напастей?

– От болезней – да, по мере сил спасаю. А вот от прочих напастей спасти удается, увы, не всегда, – невесело улыбнулась в ответ Маруся. – Ну что ж, спаситель, пойдемте, мой дом тут неподалеку…

По дороге Павел беспрестанно балагурил, расспрашивая Марусю о ее работе и о Чкаловске, куда он, по его словам, приехал из столицы всего три дня назад.

– Ну а вы чем занимаетесь в свободное от спасения Москвы и незнакомых девушек время? – поинтересовалась Маруся.

– Я археолог, – ответил Павел, – а в ваш город прибыл как начальник поисковой экспедиции, на рекогносцировку.

– В самом деле? Как интересно! – Маруся даже остановилась. – И что же ваша экспедиция здесь намеревается искать, если не секрет?

– Кое-что тайное, что должно стать явным…

– Снова шутите?

– Никак нет, на этот раз – чистая правда, – Павел прижал левую руку к сердцу. Правой он всю дорогу бережно поддерживал Марусю под локоть. – Приехал вот осмотреться, сориентироваться на местности…

– Неплохо, как я погляжу, ориентируетесь. По крайней мере, реакция у вас отменная… А мы пришли. Здесь я живу.

– Это ваш дом? Жаль. Я предпочел бы, чтоб вы жили на другом конце города… В том смысле, что я готов был провожать вас, Мария, даже на край света! – Павел явно всеми силами оттягивал момент прощания.

– Не слишком ли вы торопитесь, товарищ Пожарский? Знакомы со мной всего ничего и уже готовы на край света?

– Что вы, я совершенно не тороплюсь! Сегодня вечером свободен как ветер, могу хоть на край света, хоть на околоземную орбиту! – Павел, широко улыбаясь, развел руками. – А в вашем городе я, кроме вас, еще даже не успел ни с кем познакомиться, по работе только…

Марусе стало стыдно. Человек спас ее от верной гибели, а ей трудно налить ему чашку чая? Тем более что у него отлично получается отвлекать ее своими шутками от грустных мыслей.

– Ну, если у вас нет других планов… – все еще колеблясь, произнесла она, – может, зайдете к нам?..

На шум в прихожей из кухни вышла, вытирая руки о Марусин передник, Катя. Она, надо заметить, быстро освоилась в коммуналке и взяла на себя половину Марусиных домашних хлопот.

– Ой, а у нас гости? – заулыбалась Катя, увидев Павла, который, сняв дубленку и шапку, приглаживал ладонью волосы. – Очень вовремя, я как раз блинчиков нажарила. С вареньем будет вкуснотища!

– Катюш, познакомься, это Павел. Он археолог и по совместительству спасатель. Вытащил меня из-под колес какого-то обезумевшего гонщика на «Москвиче». Павел в Чкаловске совсем недавно, еще никого не знает, вот я и… пригласила его к нам.

– И правильно сделала! Только что значит – вытащил из-под колес? – всплеснула руками Катерина. – Марусь, ты под машину попала?! Ой, горюшко мое! Проходите, проходите в комнату, – повернулась она к Павлу, – сейчас сядем за стол, и вы мне все-все расскажете!..

За спиной у Павла Катя округлила глаза и подняла большой палец. Маруся, улыбнувшись, махнула рукой.

За столом Павел в красках живописал их с Марусей приключение.

– Симпатичную задумчивую девушку я заметил за пять минут до нашего ДТП. Уже придумывал предлог познакомиться. Вдруг вижу – прямо на нас несется машина! И понимаю, что водитель даже не собирается тормозить, а мы ведь на пешеходном переходе! Как только такому безголовому водительские права выдали! В гастрономе он, что ли, их купил? Мария, а вы номер машины случайно не разглядели? – он взглянул на Марусю.

– Я и саму машину не успела толком разглядеть, не то что ее номер, – покачала головой Маруся, – заметила только, что это «Москвич», а не «Волга»…

– Марусь, ты снова так задумалась, что ничего вокруг не замечала? – укорила подругу Катя, которая, похоже, решила всерьез заняться Марусиным воспитанием. – Нет, я все понимаю, я сама тебя просила, но ты со своими расследованиями совсем голову потеряла! Так-то нельзя же!

– Какими расследованиями? – Павел удивленно посмотрел на Марусю.

– Да это Катюша о нашем, о девичьем, не берите в голову, – отшутилась Маруся.

Дальше вечер покатился как по рельсам: Павел уплетал за обе щеки блины, без устали их нахваливал, рассказывал смешные анекдоты и байки из жизни археологов и в итоге совершенно очаровал обеих хозяек. Когда гость засобирался уходить, Катя заявила, что ей срочно нужно помыть посуду, а Марусю отправила в прихожую провожать гостя. Павел не упустил возможности взять с Маруси слово, что в ближайший свой выходной она покажет ему город.

Заперев за ним дверь, Маруся направилась на кухню. Катя концом перекинутого через плечо полотенца вытирала тарелки и ставила их стопочкой в стенной шкафчик.

– И как прикажешь это понимать? Уж не сводничеством ли ты промышляешь, дорогая моя Катерина? – скрестив руки на груди и пристально глядя на подозреваемую, спросила Маруся.

– А если и так, что в этом плохого? – не стала отпираться Катя. – Парень видный, веселый, при деле… Очень советую присмотреться. Не все ж тебе по Воронову сохнуть!

– Во-первых, я ни по кому не сохну, – соврала Маруся. – Во-вторых, если Павел произвел на тебя такое впечатление, может, ты к нему и присмотришься?

– Ну, во-первых, он не с меня, а с тебя весь вечер глаз не сводил, – в тон ей ответила Катя. – Во-вторых, не до того мне сейчас. Совсем не до того!..

– А мне, можно подумать, до того, – пробормотала Маруся.

Однако с Катей больше не спорила.

Поздним вечером она поймала себя на том, что вспоминает шутки Павла и улыбается. Ей действительно давно ни с кем не было так весело и уютно! Почему только ее не покидает ощущение, будто она что-то делает не так?..

20

Разговор с прапорщиком, дежурившим в Доме офицеров в тот злосчастный день, когда Серафиму Панину нашли мертвой, не дал ровным счетом ничего. По утверждению дежурного, никто из посторонних в тот день в здание через пост не заходил. А не через пост? Дежурный поклялся, что ключи от запасного выхода все это время были на месте, а взломать замок никто не пытался. Ниточка оборвалась раньше, чем ее удалось вытянуть из клубка.

Маруся, как и собиралась, рассказала о загадочной смерти Симы Ивану Трофимовичу.

– Вот и еще одна трудная задачка из жизни, – посетовала она. – И как ее решать?

– Полагаю, Марусенька, что и здесь не обойтись без рутинной работы, – сказал Полевой. – Итак, вы уверены, что смерть библиотекаря Дома офицеров – никакое не самоубийство. Случайной, судя по описанным вами обстоятельствам, ее тоже не назовешь. Значит, нужно думать, у кого могли быть причины отравить вашу Серафиму…

– Я уже думала. Ни у кого не было!

– На первый взгляд, возможно, ни у кого, – кивнул Полевой. – А на второй? А если попробовать собрать информацию о том, чем ваша Серафима в последнее время занималась, где бывала, с кем водила знакомства? «Иногда человек утверждает, что чего-то не помнит, а задашь ему правильные вопросы – и вспоминает как миленький!» – ваши слова? Так примените этот прием! Начните с себя – подумайте, быть может, Серафима сказала или сделала что-нибудь, что вас удивило? Или с ней недавно случилось что-нибудь необычное? Из ряда вон выходящее?

– Пожар, потоп и отравление угарным газом можно считать из ряда вон выходящим? – хмуро спросила Маруся. – Правда, до сих пор мы считали это стечением обстоятельств…

– Может, и стечение, – снова кивнул Иван Трофимович. – Но я бы все же присмотрелся. И прислушался. Поговорите с вашими общими подругами, Марусенька. Интересно все, включая слухи. Авось что полезное и всплывет…

План действий Маруся обдумывала, естественно, вечером, с вязанием в руках под любимым оранжевым торшером. Катя ушла на ночное дежурство, нарушать тишину в комнате, а заодно и ход Марусиных мыслей было некому.

«Подумайте, быть может, Серафима сказала или сделала что-нибудь, что вас удивило?» – вспомнила она совет Полевого.

Пожалуй, больше всего в Симе Марусю удивляло присутствие в ее жизни ухажера-фарцовщика, о котором Марусе рассказала всезнающая глава женсовета Антонина. Серафима – умная, начитанная, вся такая правильная – и спекулянт джинсами, мужскими туфлями на платформе, пластинками и прочим дефицитом! Оксюморон какой-то! Что у них могло быть общего? О чем они, интересно, разговаривали? Мало того, Сима ведь надеялась выйти за него замуж! Любовь зла, полюбишь и спекулянта? Или у Маруси превратное представление о фарцовщиках, и на самом деле они все поголовно – интеллигенты с двумя высшими образованиями?

Маруся вдруг вспомнила пакет с портретом Пола Маккартни, с которым Серафима носилась во время пожара в библиотеке. Сима тогда схватила папку с документами и вытащила из шкафа тот самый пакет. Во время пожара или другого бедствия люди в первую очередь спасают самое ценное. Документы – понятно, а пакет? Там было что-то важное? А может, в пакете лежали вещи не Симы, а ее жениха? Он отдал их ей на хранение, велел беречь как зеницу ока… В каморке за стеллажами библиотеки Дома офицеров очень удобно держать дефицит, предназначенный для спекуляции, кто станет его там искать? Возникает вопрос, знала ли Сима, что в пакете? Вряд ли она со своей правильностью добровольно согласилась бы стать пособницей спекулянта. Возможно, жених использовал ее, как говорится, втемную.

В Марусином воображении живо нарисовалась картина: Сима каким-то образом узнала о махинациях возлюбленного. Пелена спала с ее глаз, и она потребовала от жениха прекратить фарцевать и начать чтить моральный кодекс строителя коммунизма и зарабатывать на жизнь честным трудом. Дескать, если он немедленно не встанет на путь исправления, она его бросит, еще и сообщит куда следует. Ну, или только бросит. Или только сообщит – и готова ждать из мест не столь отдаленных, если его туда упекут… Слова у Симы никогда не расходились с делами, поэтому в том, что она приведет свою угрозу в исполнение, можно было не сомневаться. Разумеется, такая перспектива ухажера-фарцовщика вряд ли обрадовала.

Мог ли он, оказавшись на грани разоблачения, решиться на убийство?

Да ну, чушь какая-то.

Или не чушь?

Мотив мог быть и банальным, как бы цинично это ни выглядело: Сима сообщила любимому, что ждет ребенка, а в его планы жениться не входило. Или входило, но не на Симе. Ну и что, что обещал? Обещал с корыстной целью – чтобы привязать Симу к себе и заставить ее делать то, что ему было нужно. К слову, была ли Серафима беременна, следствию уже, наверное, известно…

У Маруси снова перехватило горло. Бедная Сима! Говорят, те, кто по работе часто сталкивается со смертью, относятся к ней иначе, чем обычные граждане. Легче, равнодушнее… Может, кто-то и легче. Но она, Маруся, никогда к этому не привыкнет. Вдвойне тяжело терять людей, хорошо знакомых, с которыми съел если не пуд соли, то два-три килограмма сахара точно…

Так, надо собраться. Думай, Маруся, думай!..

Если с наличием мотива у ухажера-фарцовщика пока не все понятно, возможность отравить Серафиму у него, вероятнее всего, имелась. Он наверняка не раз бывал в Доме офицеров, заходил в библиотеку, знал, из какой чашки Сима пьет чай…

Значит, нужно… нужно найти подход к этому субчику и прощупать его на предмет причастности к смерти Симы. Антонина не откажется помочь. Завтра же они этим и займутся.

Ухажера Серафимы звали Леня Зябликов – или просто Зяблик. Среди чкаловской молодежи он оказался личностью популярной, Антонина без труда раздобыла телефон, по которому с ним можно было связаться. Ей так хотелось похвастаться своим вкладом в расследование, что она вечером, после работы, забежала к Марусе домой.

– Вот, – Тоня сунула Марусе под нос клочок бумаги с накорябанными на нем цифрами и припиской: «с 7 до 9 вечера». Сейчас как раз полвосьмого. Можно звонить.

– И что говорить? – растерялась Маруся.

– Как что? Что ты хочешь купить… ну, например, джинсы.

– Джинсы? Какие?

– Фирменные, конечно. Чтобы отдать товар и взять у тебя деньги, он тебе назначит встречу. Наверное, где-нибудь на улице, на нейтральной территории. Но ты не соглашайся, скажи, что боишься не угадать с размером, поэтому хочешь хорошенько рассмотреть, примерить… Поняла? Предложи ему подъехать к тебе домой. А хочешь – ко мне. Мой будет на службе, Ксюша – в школе, нам никто не помешает.

– Можно и сюда, я завтра только до обеда работаю, – Маруся, сверяясь с цифрами на бумажке, начала набирать номер. – Если он вообще согласится…

– А ты сделай так, чтобы согласился, – с нажимом посоветовала Антонина.

– Алло, здравствуйте, это Леня? Леня, меня зовут Маша, – прощебетала Маруся. – Друзья сказали, что вы можете решить мою проблему… Нет, плащ-болонья мне не нужен. То есть плащ, может, и нужен, но к весне, а сейчас хотелось бы джинсы… Какие? А вы что посоветуете? Польские? А сколько они стоят?

Антонина постучала ребром одной ладони по ребру другой и энергично замотала головой из стороны в сторону.

– Пожалуй, польские не хочу, – капризно протянула Маруся, – хочу настоящие… Да-да, врангель подходит. Кто? «Вранглер», а не врангель? А, ну да, конечно же, «Вранглер», это я оговорилась, извините… А он сколько стоит? Сколько?! Да это же… Н-не-е…

Антонина сунула Марусе под нос кулак и грозно сдвинула брови.

– …не-е-малые деньги, конечно, но чего не сделаешь, чтобы хорошо выглядеть. Как приятно, что вы меня понимаете, Леня!.. Размер? Наш сорок второй. В крайнем случае – сорок четвертый. Понимаете, с размером тоже проблема, фигура у меня нестандартная, одежду ну очень трудно подбирать! – теперь уже Маруся показала кулак давящейся смехом Антонине. – Поэтому я нуждаюсь в основательной примерке, такой, знаете ли, с чувством, с толком, с расстановкой… Где? На рынок подскочите? А примерять джинсы я, по-вашему, где буду – среди мясных туш и мешков с картошкой? Нет, Леня, это несерьезно, а друзья мне вас рекомендовали как человека солидного… А почему бы вам не подскочить ко мне домой? Спокойную обстановку и полную конфиденциальность гарантирую. Согласны? Вот и чудесненько! Значит, завтра в пять? Договорились. Записывайте адрес!..

Под конец ответственных переговоров Маруся, лукаво глянув на Тоню, скороговоркой выпалила:

– И знаете что? Польские тоже прихватите!

И быстренько повесила трубку.

– Ну а как? – сказала она, упреждая упреки Антонины. – Этот его врангель, тьфу, «Вранглер» стоит мою месячную зарплату. Платье от Кристиана Диора или, на худой конец, Вячеслава Зайцева, я еще понимаю. Это хотя бы шикарно! Но брезентовые штаны с заклепками! «Вранглер» я точно не потяну, а у польских еще есть шанс.

– Эти, как ты выражаешься, брезентовые штаны достать не легче, чем платье от Диора, – буркнула Тоня.

– И хорошо! А представь, если б они продавались в универмагах, еще и по доступной цене? Все купили бы, нарядились и ходили бы как… как в униформе! Все человечество – в одинаковых брезентовых штанах. Бр-р-р… Кошмар! Эта картина оскорбляет мои эстетические чувства.

– Скажешь тоже, в универмагах, еще и по доступной цене, – мечтательно протянула Антонина. – Ты не только эстетка, но и фантазерка… – Тоня глянула на часы и подскочила. – Заболтались мы с тобой, а меня же дома ждут! Уже в розыск, наверное, подали… Все, побежала. Завтра в пять я у тебя. Будем примерять брезентовые штаны!

21

Леня Зябликов явился точно в назначенное время. На нем была короткая кожаная куртка с меховым воротником и фасонистые туфли на толстой подошве. В руках он держал черный портфель-дипломат – с красивой ручкой и блестящими замочками, явно импортный, а не изготовленный кустарным способом.

Щуплый востроносый Зябликов полностью оправдывал свои фамилию и прозвище. Зяблик пристроил куртку на вешалку, послушно переобулся в предложенные Марусей тапочки и прошлепал в комнату. Там он положил портфель на стул, лихо щелкнув замочками, открыл его и достал с полдесятка пакетов – похожих на тот, который прятала в шкафу Сима. Вынув из каждого пакета по паре джинсов, Леня начал методично раскладывать их на тахте.

– Товар весь качественный, – заученно тараторил он, – куплен в Калининграде, эти, подешевле, на «талоне», эти в «Балатоне», ну и цена соответственно…

– Стоп, стоп! – перебила его Маруся. – «Талон», «Балатон»… это считалка, что ли, такая?

– «Талоном» называют калининградскую барахолку, «Балатоном» – валютный магазин, – вмешалась Антонина. – Не обращайте внимания, Леня, она у нас сама не местная, не так давно в Чкаловск приехала.

– Вот, подруга в курсах, – одобрительно заметил Зяблик, – так что, какие брать будешь? Я бы посоветовал вот эти. Не «бэлы», конечно, скорее бананы, пока в диковинку, но лично я думаю, что за бананами будущее!

– За бананами? – пролепетала Маруся, беспомощно глядя на Антонину. – А я думала, что будущее за… Впрочем, к нашему делу это отношения не имеет…

– «Бэлы» – это, в переводе на человеческий язык, расклешенные джинсы, – пояснила Тоня. – А что такое «бананы», я тоже без понятия.

– «Бананы» – это когда в талии узко, здесь широко, – Зяблик похлопал себя по бедрам, – а дальше тоже широко, но к низу сужается.

– Хм, – кашлянула Маруся, – понятнее не стало… Давайте, что ли, начнем примерку. Отвернитесь! Так, эти сидят мешковато… Эти получше, но…

Она примерила три пары из пяти, принесенных Зябликом, но все три были, по ее словам, как-то не очень.

– Ладно, уговорили, попробую ваши хваленые бананы… Как все-таки замечательно, когда мужчина профессионально в моде разбирается! – заявила Маруся, вертясь перед зеркалом. – Ваша девушка, наверное, одета с головы до ног в самое-самое модное, да?

Зяблик ответил не сразу. Он стоял к Марусе спиной, поэтому его лицо она видеть не могла. Но в его голосе прозвучала горечь.

– Моя девушка… Нет у меня больше девушки. Погибла она.

Маруся и Тоня переглянулись.

– Примите наши соболезнования, – мягко сказала Маруся, – а… что же случилось?

– В милиции сказали – отравилась, – угрюмо ответил Зяблик, – а что, как… не говорят толком. Говорят, устанавливают. Устанавливают они. А мне что делать? Думать что? Жить как?

– И что вы по этому поводу думаете? – спросила Маруся.

Антонина сделала ей страшные глаза – мол, что ж ты так в лоб? Но Зяблик ничего не заподозрил. Возможно, потому что до сих пор ему некому было выговориться, а тут подвернулись такие понимающие и участливые покупательницы…

– Не знаю, что и думать. В милиции меня тоже спрашивали, какая могла быть причина… Не было у нее причины! У нас с ней все было хорошо, пожениться собирались. Она, Сима моя, знаете, какая была? Добрая, душевная… Настоящая, не то что некоторые… Невезучая только. Да вы, может, знали ее. Сима, библиотекарша в Доме офицеров. Ее в Чкаловске многие знали.

– Да, мы знали Симу. Очень ее жаль, – вздохнула Антонина.

– А с вами мы раньше не встречались? – поинтересовалась Маруся. – Вы ведь, наверное, часто бывали у Симы на работе…

– Всего-то один раз, – пожал плечами Зяблик, – чего мне к ней туда ходить было, у меня своей работы полно. Да и незачем лишний раз лицом торговать, моя клиентура меня и так найдет… Так что, джинсы берешь? Тебе идут.

– Понимаете, Леня… – начала было Маруся, но Антонина ее перебила.

– Берем, – твердо сказала она, доставая из висевшей на спинке стула сумки кошелек и отсчитывая деньги. – Спасибо.

– Носите на здоровье. Если что будет нужно, как меня найти, знаете, – Леня аккуратно рассовал оставшийся невостребованным товар по пакетам, пакеты сложил в портфель и потопал в прихожую.

Проводив Зяблика, Маруся и Тоня вернулись в комнату.

– Тонь, ты с ума сошла! Такие деньжищи отвалила! Где ты взяла столько?

– Со сберкнижки сняла. На всякий случай.

– Так нам надо было не мне, а тебе джинсы купить!

– Да ну, где я, а где джинсы! Тем более мой Олежка вряд ли оценил бы. Еще, чего доброго, на смех бы поднял… А тебе и в самом деле идет. Вон красотка какая. Все мужики твои будут.

– Скажешь тоже, все! – махнула рукой Маруся. – Да все мне и не нужны… Спасибо, Тонечка, я тебе всю сумму отдам, не сомневайся!

– Мне не к спеху, – успокоила ее Антонина. – Мы с Олежкой на новый холодильник записались, старый уже еле-еле морозит. Но раньше весны очередь все равно не подойдет… Носи на здоровье! Скажи лучше, как тебе Зябликов?

– Как ты думаешь, что Сима в нем нашла? – вопросом на вопрос ответила Маруся.

– Говорят, противоположности притягиваются…

– А как же – рыбак рыбака видит издалека?.. А если серьезно, то я разочарована. Нет, не джинсами, как ни странно, я в них себе действительно нравлюсь. Разочарована тем, что Зяблик ничего такого, что подтвердило бы нашу версию о его причастности к смерти Симы, не сказал и не сделал.

– Одно из двух: либо непричастен, либо умело врет, – изрекла Антонина.

– Знаешь, мне показалось, он искренне горюет о Симе. С другой стороны, если наши подозрения не подтвердятся, я буду только рада. Значит, любовь не всегда зла, бывает и милостива…

Уже натягивая в прихожей сапоги, Тоня вдруг сделала строгое лицо и погрозила Марусе пальцем.

– И чтоб завтра на работу пошла в новых джинсах! Пусть твой Воронов, дурень этакий, локти себе искусает!

Упоминание о Воронове Марусю расстроило.

– Ага, искусает он! Сделает вид, что ничего не заметил…

«Зато я знаю, кто засыплет меня комплиментами», – подумала она, но вслух не сказала.

22

Павел Пожарский развил в отношении Маруси бурную деятельность. Со дня их драматичного знакомства прошло всего ничего, а они уже дважды вместе гуляли по городу. Вначале – по историческому центру, а затем добрались и до живописных развалин Норденбурга, старинного прусского замка, расположенного за городской чертой. Пожарский знал об истории здешних мест меньше Полевого, но слушать его тоже было очень интересно.

Маруся не успокоилась, пока не выпытала, что собирается искать экспедиция, которую предстоит возглавить Пожарскому. Оказалось – архивы и ценности, спрятанные в Чкаловске в конце войны.

– Случайно не на территории разрушенного костела Святой Анны? – как бы невзначай уточнила Маруся.

– И там тоже, – кивнул Павел. И удивленно посмотрел на нее. – А вы и об этом знаете?

– Не знала бы, если б не один мой пациент, – созналась она. – Он так рассказывает о тайнах, которые хранит эта земля, что заслушаться можно.

– Ого! – воскликнул Пожарский. – Кажется, я начинаю ревновать вас, Мария, к этому вашему пациенту! Познакомите меня с таким замечательным рассказчиком?

– Возможно. Однако не раньше, чем он выздоровеет…

Встречалась Маруся с Павлом не каждый день, зато звонил он ей ежедневно – желал доброго утра или спокойной ночи.

Вел себя Павел прилично, однако по его глазам она видела, что те самые «несколько минут чрезвычайно тесного общения» он не забыл и не упустит удобного случая их повторить – или, по крайней мере, попытаться. Вопреки Марусиным опасениям, ее это не тяготило. С Павлом она чувствовала себя точь-в-точь, как толстовская Кити с Левиным – «совершенно простою и ясною». Несмотря на его красноречивые взгляды, Маруся полагала, что их отношения не выйдут за рамки дружеских. К тому же эти отношения, какими бы они ни были, лишены перспектив: отработает Пожарский в Чкаловске, уедет, и все закончится. А когда нет, так сказать, дальнего прицела, нет и необходимости выбирать слова и выражения лица, тщательно обдумывать каждый шаг… Как в песне на стихи Цветаевой из фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!»:

Мне нравится, что можно быть смешной —

Распущенной – и не играть словами…

Распущенной Марусю не назвал бы никто, а вот играть словами она была мастерица…

Во время их с Пожарским совместных экскурсий по городу и окрестностям Марусе даже в голову не приходило, что в госпитале могут об этом узнать и истолковать не в ее пользу. Однако именно так и вышло.

Накануне вечером Павел по телефону пригласил Марусю в кино.

– Мария, вы «Частный детектив» с Бельмондо в главной роли смотрели? Нет? Вот и хорошо, я взял на себя смелость купить билеты. Вам должно понравиться!

«Частный детектив», еще и с Бельмондо? Почему бы и нет?

Договорились встретиться в восемь вечера у кинотеатра.

Каково же было удивление Маруси, когда, спускаясь по широкой мраморной лестнице, госпиталь располагался в особняке, построенном в середине девятнадцатого века, она увидела в вестибюле Пожарского с букетом красных роз. Павел не проявлял никаких признаков нетерпения и с интересом осматривался по сторонам. Заметив Марусю, он просиял и бросился ей навстречу.

– Мария! Простите, не утерпел, примчался прямо сюда в надежде, что вы тоже будете рады меня видеть! Это вам. Только не говорите, что терпеть не можете розы, я не переживу.

– Прекрасно переживете! Но я не скажу, – улыбнулась Маруся, принимая букет. Она поднесла цветы к лицу и вдохнула их тонкий, едва уловимый аромат. – Спасибо, они замечательные. Розы зимой, еще и такие роскошные… И где только достали? Подозреваю, что не в местном цветочном магазине.

– Пусть это будет моей маленькой тайной, – хохотнул Пожарский. – Вы же любите разные загадки? Вот и я тоже.

– Я, пожалуй, больше люблю разгадки, – пробормотала Маруся.

И вдруг услышала раздавшийся сверху голос:

– Уже уходите, Мария Васильевна? Понимаю, молодой человек, наверное, заждался…

Подняв голову, она увидела того, кого меньше всего в этот момент хотела бы увидеть – Марго, со злорадной ухмылкой облокотившуюся о мраморные перила.

– Ухожу. Всего доброго, – сдержанно ответила Маруся.

– И вам прекрасного вечерка! – сладким голоском пропела Марго. – Надеюсь, ваш кавалер приложит все усилия…

Можно было не сомневаться, что о «кавалере» и розах не сегодня-завтра станет известно Воронову. Марго наверняка приврет и о том, чего не было, еще и снабдит рассказ соответствующими комментариями. Дескать, а я говорила, что ваша драгоценная Левкова – вертихвостка? Вот вам доказательство, получите и распишитесь!..

«А и пусть! – подумала Маруся. – Катя права, не все же мне по нему сохнуть… Свет клином, что ли, сошелся? А если и сошелся, то клин, как известно, клином выбивают…»

Фильм Марусю увлек. Ей вообще нравились французские ленты, особенно остросюжетные. Некрасивый, но необыкновенно обаятельный Жан Поль Бельмондо гонялся за гангстером и серийным убийцей, оказывался за решеткой, бежал из тюрьмы, сражался с бандой головорезов… В итоге хорошие ребята расправились с плохими, добро победило зло. Законы жанра соблюдены. Вуаля! Вот если бы и в жизни все всегда так заканчивалось…

На следующий день первым, кого она встретила, придя в госпиталь, был Воронов. У Маруси сложилось впечатление, что он ее специально подкарауливал, чтобы в нужный момент выскочить, словно чертик из табакерки.

– С добрым утром, товарищ Левкова! Какое завидное рвение! После весело проведенного вечера прийти на работу на двадцать минут раньше! Весьма похвально. Вы ведь весело провели вчерашний вечер, не так ли?

– Так ли, – ответила Маруся, – весьма весело. А вы, товарищ майор, с какой целью интересуетесь? С общественной или… с личной?

– Чуткое начальство всегда интересуется душевным состоянием и настроением своих подчиненных, – проникновенно произнес Воронов. – Благоприятный моральный климат в коллективе является немаловажной составляющей эффективного решения поставленных задач…

– Осмелюсь вам напомнить, товарищ майор, что мы с вами не на политинформации, – вставила Маруся. – Моральный климат, ага. Ваши старания по улучшению настроения подчиненных не остаются незамеченными. Особенно тех подчиненных, у кого рыжие волосы и бюст четвертого размера…

– Да что ты прицепилась к этому бюсту?!

– Я прицепилась?! Это вы от него никак оторваться не можете!

– Ну, хватит! – вспылил начальник госпиталя. – Хватит разыгрывать трагикомедию! Меня ты попрекала Марго, а сама? Быстро нашла, чем утешиться! Розочки, гулянья под луной… А еще говорила, что подснежники любишь!

– Я люблю подснежники… И под какой такой луной?!

– Тебе лучше знать, под какой! – Воронов перешел на свистящий шепот. – Хоть бы здесь с этим пижоном не встречалась, у меня… у всех на глазах! Что молчишь? Нечего возразить?

– Есть! Павел не пижон! – пискнула слегка ошарашенная его напором Маруся.

– У-у-у, как ты его защищаешь! Значит, его зовут Павел. Так-так-так… Говорят, приезжий, из Москвы. Интересно, что ему здесь нужно? Мы разберемся, что за фрукт, – грозно пообещал Воронов, потирая руки. – Нет, ну а ты-то! Расфуфырилась, джинсы фирменные прикупила, чтоб москвичу понравиться… Сработало, как я понимаю!.. Да, растет, растет благосостояние советских медработников! И уровень сознания, по всей видимости, тоже!

«Заметил все-таки мою обновку, – подумала Маруся, – похоже, действительно сработало. Знала, что он ревнивый, но чтоб настолько…»

По-хорошему, нужно было в этот момент остановиться, глубоко вздохнуть, досчитать до десяти и попытаться разрядить обстановку вместо того, чтобы ее нагнетать. Потому как дальнейшее нагнетание никому ничего хорошего не сулило. Краешком сознания Маруся это осознавала. Но ее уже понесло.

– Нормальный у меня уровень… сознания. По какому праву ты так со мной разговариваешь? – перешла она в наступление. – Да, знакомый мужчина подарил мне цветы. И что тут такого? Существуют мужчины понимающие, в отличие от тебя, что женщинам это приятно! Да, я твоя подчиненная, но не твоя собственность, чтоб ты указывал, где и с кем мне проводить время. Указывай Марго, она все равно тебе в рот смотрит и на цыпочках вокруг тебя ходит. А я сама себе хозяйка. Понятно? А теперь, поскольку я все еще имею несчастье работать под твоим началом и меня ждут пациенты, я, с вашего, товарищ майор, позволения, приступлю к выполнению своих непосредственных обязанностей. Разрешите идти?

Не дожидаясь его разрешения, она резко развернулась и быстро пошла, почти побежала, по коридору.

Маруся не видела, как Андрей со злостью ударил кулаком в стену, поморщился, затряс рукой и выругался сквозь зубы. Сбитые костяшки саднили, но душа саднила гораздо сильнее. Он посмотрел вслед Марусе и, так же резко развернувшись, пошел в противоположную сторону. К себе в кабинет – залечивать вновь приобретенные травмы.

23

Маруся проснулась среди ночи. Будто от толчка. Проснулась, абсолютно уверенная в том, что чрезвычайное происшествие в доме у Серафимы незадолго до ее смерти – не случайность. А пожар, а затем и потоп в библиотеке? Вероятнее всего, тоже.

Откуда взялась эта уверенность? Всплыла из подсознания? Приснилась? Внушена какими-то сверхъестественными силами? Волей-неволей поверишь, что идеи и в самом деле носятся в воздухе – словно кометы с пылающими хвостами…

А может, это и есть та самая догадка, которая уже вспыхивала, но погасла, не успев оформиться?

«Подумайте, возможно, с Серафимой недавно случилось что-нибудь необычное, из ряда вон выходящее», – советовал Полевой. Маруся тогда еще сказала, что случились пожар, потоп и отравление угарным газом. Но до сих пор они считали это стечением обстоятельств. И Сима считала, и Катя, и сама Маруся тоже так думала.

Вот балда! Марусино первое расследование показало, что таких совпадений не бывает. Если животное выглядит как кошка, ведет себя как кошка и мяукает как кошка, то это почти наверняка кошка и есть. Если у человека на работе произошел пожар, потом потоп, а потом он у себя дома надышался угарным газом, значит, кому-то так было нужно. Значит, этот кто-то определил жертву и начал охоту… Черт, почему же она раньше не додумалась связать все три происшествия в одну цепочку? Нет, не три. Четыре. Четвертое – гибель Симы. Очередная попытка убить Симу, на этот раз, как бы цинично это ни звучало, удачная.

Следовательно, нужно разузнать все об обстоятельствах пожара, потопа и отравления газом. Задача немного упрощается тем, что непосредственной свидетельницей пожара в библиотеке была сама Маруся. «Иногда человек утверждает, что чего-то не помнит, а задашь ему правильные вопросы – и вспоминает как миленький!» – процитировал ее же собственный тезис Иван Трофимович. И порекомендовал применить этот прием к себе же. Что ж, начнем с себя. А потом перейдем к другим свидетелям…

Пожар в библиотеке, который Маруся собственноручно тушила мокрым полотенцем, начался из-за неисправной розетки. Точнее, двух розеток – в комнатке за стеллажами и в читальном зале. Если о неисправности розетки в комнатке за стеллажами Серафима знала и неоднократно, по ее словам, просила начальника Дома офицеров Артемьева прислать электрика, то хлипкость розетки в читальном зале стала для нее неожиданностью. Вероятно, вторая розетка вышла из строя буквально накануне их с Симой чаепития. Вышла? Или вывели? Зачем? Чтобы устроить в библиотеке короткое замыкание и пожар? А пожар зачем? Чтобы Сима погибла? Ну, при таком пожаре вероятность ее гибели была не так уж и велика. С другой стороны, если б они его вовремя не погасили, последствия могли быть гораздо тяжелее. Еще бы и часть библиотечного фонда сгорела.

Может, злоумышленник этого и хотел – уничтожить что-то, имеющееся в библиотеке? Какие-то книги или бумаги? Увы, гадать, какие именно, бесполезно, все равно не угадаешь…

Нет, пожалуй, с конкретными книгами или документами можно было расправиться более легким способом – просто умыкнуть их из библиотеки. Равно как и любой другой предмет. Выходит, целью преступника все же была сама Серафима.

Ладно, отложим пока пожар, возьмемся за потоп. Допустим, он, как и короткое замыкание, тоже подстроен. Утопить библиотекаршу в планы злоумышленника вряд ли входило, она к тому времени уже ушла домой. Туда ей позвонил дежурный из Дома офицеров и сообщил, что в библиотеке прорвало трубу и заливает первый этаж, а она, мол, уходя, не сдала ключ. Хотя, как выяснилось, ключ Сима сдала, просто дежурный повесил его не на тот крючок. Позже обнаружилось, что не трубу прорвало, а в рукомойнике забился слив, при этом кран остался открученным. Сима утверждала, что его закрутила. И что печную задвижку она тоже всегда вовремя закрывала…

Стоп! Кран – задвижка, задвижка – кран… Маруся уселась на постели поудобнее, привалившись к висевшему на стене возле кровати коврику с оленями и подоткнув под себя одеяло. Сна – ни в одном глазу. В ночной тишине слышались только тиканье часов да мирное посапывание Кати, которая спала на диване.

Сима не помнила, когда закрыла печную задвижку. Мало того, она не помнила, чтоб вообще ее закрывала. Бегая между домом и работой, немудрено и забыть. А если допустить, что она ее действительно не закрывала? Что это сделал кто-то другой? Проник в дом, пока Сима побежала в Дом офицеров, и… воспользовался, так сказать, шансом. Воспользовался? А если он же этот шанс и создал? В смысле – устроил потоп? Заткнул сливное отверстие в рукомойнике, перевесил ключ, вынудив тем самым дежурного вызвать Серафиму на работу… Выждал возле Симиного дома, когда хозяйка помчится на работу, забрался в дом, закрыл печную задвижку и стал преспокойно дожидаться результатов.

Одного он не смог предвидеть, что квартирантка Серафимы Катя заскучает на спокойном ночном дежурстве и решит сбегать домой за книжкой. Симу спасли, и незваному гостю пришлось действовать внаглую – подбрасывать ей отраву. Впрочем, он, гад, и раньше вел себя довольно вызывающе…

Маруся шепотом выругалась, однако получилось, видимо, громче, чем она рассчитывала, потому что Катя заворочалась и открыла глаза.

– Ты чего не спишь, полуночница? – спросила она и потянулась за будильником, стоявшим на тумбочке. – О, какая там полночь, уже почти утро! Скоро светать начнет…

– Кать, скажи, мог кто-нибудь в ваше с Симой отсутствие пробраться к вам в дом? – спросила Маруся. – Вспомни, пожалуйста, в тот вечер, когда Сима чуть не угорела, ты случайно не заметила признаков того, что в доме побывал кто-то чужой? Может, какие-то предметы лежали или стояли не на привычных местах?

– Ничего себе вопросик, – Катя потрясла головой, отгоняя сон. – Я на мелочи не обращала внимания, не до того было… Вроде все стояло на своих местах. А ты думаешь, что… Ой!

Приподнявшись на локте, Катерина уставилась на Марусю круглыми от испуга глазами.

– Я этого не исключаю, – уклончиво ответила Маруся. – У Симы в доме много людей бывало?

– Люди бывали, – кивнула Катя, – бирючкой Симка точно не была. Соседи заглядывали, девчонки из ее кружка литературного посиделки устраивали, общественники разные захаживали. Недавно три ветерана приходили – такие бравые, в военной форме, с орденами! Тортик принесли. У одного из них еще фамилия такая смешная… Пуцик? Пащин? Нет, сейчас не вспомню… Мы все вместе чай пили, они о войне вспоминали, Сима записывала. Она же еще делами Совета ветеранов занималась.

– А ты можешь набросать список тех, кто приходил чаще других? Соседей и девчонок из литкружка можно не включать.

– Ну-у… Попробую, – согласилась Катя. И сладко зевнула. – Время – полседьмого утра, ложиться досыпать смысла нет. Чур, в ванную я первая!

Пока Катя плескалась в ванной, Маруся думала о том, что первым делом надо узнать, кто дежурил в Доме офицеров в день потопа в библиотеке, и хорошенько его расспросить. Второе – составить список тех, кто был вхож в комнатку за стеллажами, и сравнить его со списком, который напишет Катя. Должны обнаружиться пересечения. Эти пересечения и нужно будет прорабатывать…

«Цель поставлена, задачи определены! За работу, товарищи!» – подбодрила сама себя Маруся, вылезая из постели.

Ну и где Катя, почему так долго не возвращается из ванной? Уснула она там, что ли?..

24

Марусе не составило труда выяснить, что и в день пожара в библиотеке, и в день потопа, и в день смерти Симы в Доме офицеров дежурил один и тот же человек – прапорщик Гриша Шевчук. Она уже говорила с ним, но ее надежд, пусть и слабых, он тогда не оправдал. Не оправдал он их и в этот раз. «Никого постороннего не видел, ничего особенного не заметил», – бубнил Гриша. Объяснить казус с ключом, который в итоге обнаружился не на том крючке, он тоже не смог.

– Не было ключа! Я везде смотрел! – твердил дежурный.

– Но потом ты же его нашел? – резонно заметила Маруся. – Откуда же он потом взялся? Не призрак же его брал, попользовался и вернул?

– Без понятия, – разводил руками Гриша. Юмор о призраке он не оценил.

Досадуя на Гришу, а заодно и на себя, Маруся побежала на работу. Метод «задай человеку правильные вопросы, и он все вспомнит» снова дал осечку. А может, кое-кто просто разучился его применять?

Они с Катей быстро приняли пациентов – всего-то двоих, и Маруся уже собралась было подняться на второй этаж, в палату к Полевому, когда у нее на столе зазвонил телефон.

– Здравствуй, Мария Васильевна! Извини, что отрываю от работы, но ты мне очень нужна, – услышала она голос полковника Дремова. – Разговор не телефонный, потому через полчаса жду тебя в моем кабинете. Начальству своему, если спросит, скажи, что у меня к тебе особое поручение.

– Поняла, Борис Евгеньич, буду!

Марусе очень хотелось попасться на глаза Воронову и сообщить ему, что ее срочно хочет видеть начальник гарнизона. Пусть лишний раз осознает, какой она нужный, да что там – незаменимый человек! Но ее желание, к сожалению, не осуществилось. Вот с ним всегда так! Когда не надо, он тут как тут, а когда надо – ищи-свищи…

Когда Маруся вошла в кабинет, Дремов нервно мерил его шагами. Выглядел он еще более встревоженным, чем во время их предыдущей встречи. Завидев Марусю, бросился ей навстречу.

– Мария Васильевна, у меня чепэ. Сейф видишь? Бронемашина, а не сейф!

– Вижу, – слегка недоумевая, ответила Маруся. – Я еще в прошлый раз обратила на него внимание. С ним что-нибудь случилось?

– Со мной случится, если я не… Я ключ от него потерял. Тут хитрый такой кодовый замок – надо код набрать и ключ три раза повернуть. Так код я помню, хоть ночью разбуди. А ключ потерял. Послезавтра еще и комиссия из округа приезжает. Если узнают, что я не устерег ключ от сейфа с важными документами, мало мне не покажется.

– Вы хотите, чтоб я помогла вам найти ключ, – констатировала Маруся.

– Попробуй, дочка, а? На улице я не мог его обронить. Дома тоже, хотя там Лариса, супружница моя, на всякий случай все обыскала. Он должен быть где-то здесь. Но его нет! – в отчаянии воскликнул Дремов.

– А где вы его обычно держите?

– Вот здесь, под бумагами, – Дремов выдвинул ящик массивного письменного стола, пошелестел чем-то и снова задвинул.

– Кто об этом знает?

– Никто, кроме меня… ну и тебя теперь, – Дремов дрожащими руками налил из графина в стакан воды и залпом выпил. – Я не только в этом, но и в других ящиках все по листочку перебрал. Нету!.. Водички хочешь?

– Не хочу, спасибо.

Маруся бегло осмотрела кабинет – ключа, разумеется, не увидела. Иногда свежий взгляд помогает обнаружить пропажу, но, видимо, не в данном случае.

– То есть вы считаете, что украсть его у вас не могли, правильно я понимаю? – продолжила она опрос пострадавшего. – А если все-таки украли? Может, вы в последнее время положили в сейф что-нибудь ценное, что представляет интерес… для потенциального похитителя?

– Нет, – покачал головой начгарнизона. – Что лежало, то и лежит.

– Запасных ключей, полагаю, нет.

Дремов обреченно покачал головой.

– Так-так-так… – Маруся задумалась. – Борис Евгеньич, прежде всего вы должны перестать паниковать и успокоиться. Сделайте несколько глубоких вздохов… Делайте, делайте! Катастрофы пока никакой нет, войны тоже, все живы и здоровы. Пропал всего лишь ключ, он непременно найдется. В крайнем случае можно будет вызвать медвежатника.

– Медвежатника ко мне в кабинет? Скажи еще – живого медведя!

– Надеюсь, до этого не дойдет… Говорите, карманы, ящики, полки осмотрели и прощупали?

– Так точно.

– Есть такой способ, – неуверенно начала Маруся, – возможно, он покажется вам немножко странным, но… Если нужно отыскать какой-то предмет, следует как бы поставить себя на его место и подумать, где бы он… то есть вы… мог… то есть могли лежать? В смысле – находиться? Психологи говорят, что таким образом подсознание подсказывает…

Дремов посмотрел на нее так, что она тут же прикусила язык.

– Хорошо, поняла, это не наш метод. Пойдем другим путем. Попробуем восстановить ход событий. Когда вы в последний раз держали ключ в руках? Что делали сразу после этого, с кем разговаривали?

– Вчера днем и держал, – Дремов наморщил лоб. – Открыл сейф, достал документы, закрыл сейф, положил ключ на… на стол, кажется… Не помню! Упомнишь тут, если эти ба… женщины мне всю плешь проели!

Пришел черед Маруси удивляться.

– Какие женщины?

– С детьми! Делегация ко мне вчера заявилась от женсовета. Аккурат в то время, как я в сейф лазил и с документами работал. Антонина, предводительница ихняя, Зоя Артемьева, которая беременная, и Лида Зайцева со своим сорванцом. Ввалились, затрещали как сороки, опомниться мне не дали. Пришли просить содействия в расширении Артемьевым жилплощади – ввиду грядущего пополнения в семействе, а Зайцева жаловалась, что в детсаду, куда ее мальчонка ходит, топят плохо, дети, мол, простужаются и болеют… Мальчонка у Зайцевых смышленый, но такой башибузук – страсть! Машинку свою заводную из рук не выпускал, то по полу, то по столу катал и бибикал все время!

Маруся так живо представила себе эту картину, словно видела ее собственными глазами.

– Заводную машинку? – переспросила она.

– Ну да, – подтвердил Дремов.

– С ключиком?

– Ну! Погоди-ка. Ты хочешь сказать…

– Нужно срочно попросить Лиду Зайцеву проверить игрушки и карманы ее сорванца. Дети – они такие… дети! Младший Зайцев вполне мог попробовать завести вашим ключом, который он цапнул со стола, свою машинку. А потом положить его в карман. Если и у него ключа от сейфа не окажется, будем думать дальше…

25

Вернувшись в госпиталь, Маруся сразу поднялась к Полевому. Иван Трофимович чувствовал себя уже неплохо, дело шло к выписке. Маруся была очень этому рада. В то же время она осознавала, что будет скучать по его рассказам и их беседам, от которых ей, кроме удовольствия, была еще и большая польза. Ну, и дело об убийстве друга Полевого до сих пор же не расследовано!

– Иван Трофимович, вы ведь наверняка знаете. Трудно взломать старинный сейф? – задумчиво спросила Маруся после того, как измерила пациенту давление и проверила, в точности ли выполняются ее назначения.

– Вы собрались взламывать чей-то сейф, Марусенька? – оживился Полевой.

– Возможно, придется, – вздохнула Маруся, – но, может, и обойдется.

– Так зачем же самой? Давайте обратимся к специалистам!

– У вас есть знакомый медвежатник?

– Есть. И не просто знакомый, а друг!

Маруся не смогла скрыть удивления, поэтому Полевой весело рассмеялся.

– Человек воистину уникальный. Из тех замков, с которыми ему за много лет приходилось иметь дело, перед ним ни один не устоял! А случаи были не просто тяжелые – тяжелейшие!.. Успокойтесь, Марусенька, этот мой друг – майор милиции, теперь уже в отставке. Кристальной, как говорится, души человек. А к открыванию замков у него просто талант. Нет, не просто талант – талантище! Работает самыми обычными инструментами: отвертками, щипчиками, пинцетом, парой отмычек собственного изготовления. Но результаты потрясающие. Кто только к нему ни обращался – от коллег-милиционеров до ответственных партработников! Даже в соседние республики приглашали!

– А старинные сейфы ваш друг вскрывал?

– Конечно. По его словам, старинные как раз самые надежные. Однажды он двое суток вскрывал немецкий сейф – пятитонный, бронированный, 1812 года выпуска. Говорил, что бронзовые пружины в том сейфе прослужат еще несколько столетий. Представляете? Еще один интересный экземпляр обнаружился, кстати, в Калининграде. К замку – три ключа, все три – у разных людей. Допустим, у владельца сейфа и его домочадцев. А суть в том, что сейф открывался исключительно в определенное время – двенадцать часов, три часа или шесть. Причем замок еще и узнавал, каким ключом и в котором часу его открывают! Не фантастика ли?

– Фантастика, – согласилась Маруся.

Тема так захватила обоих, что ее обсуждали еще с полчаса. Полевой припомнил, как его друг хвалил сейфы фабрики Маевского, работавшей до революции в Киеве. Не сейфы, дескать, а настоящие головоломки! Оказывается, в девятнадцатом веке промышленники и банкиры соревновались, чей сейф надежнее и безопаснее. Даже для проверки специально нанимали медвежатников. А вот некоторые старинные немецкие – трофейные – сейфы могли при попытке их вскрыть взорваться, содержимое при этом, разумеется, уничтожалось. Автогеном такой не разрежешь, нужно подходить с особой осторожностью.

«Хорошо, что у Дремова не такой! – подумала Маруся. – Только взрыва в кабинете начальника гарнизона нам не хватало…»

– Запомните, Марусенька, замков или сейфов, которые нельзя было бы взломать, не существует в природе, – резюмировал Полевой. – Каким бы сложным ни был код доступа, опытный мастер рано или поздно его подберет. Как говорится, дело времени…

Дверь распахнулась, и в палату влетела запыхавшаяся Катя.

– Маруся, вот ты где! Я так и знала, что тебя можно будет найти у Ивана Трофимовича, – выпалила она. – Тебя к телефону Дремов требует, уже третий раз звонит! Неймется ему, просил сбегать, тебя поискать!

– Иван Трофимович, я к вам сегодня еще непременно загляну, – пообещала Маруся.

– Ох, дурья моя башка, я же вам главного не рассказал! – спохватился Полевой. – Ну, бегите, Марусенька, полчаса эта новость подождет, мы ее ждали дольше…

Бегом спустившись вслед за Катей на первый этаж в свой кабинет, Маруся обеими руками схватила лежавшую на столе рядом с аппаратом трубку.

– Слушаю, товарищ полковник!

– Мария Васильевна, знаешь, кто ты у нас?

– Кто? – осторожно спросила Маруся, пытаясь по интонации Дремова определить, хвалить он ее будет или, наоборот, ругать.

– Ты у нас гений этой самой, как ее… дедукции, вот! – торжествующе заявил начальник гарнизона. – Все вышло в точности так, как ты обрисовала. Нашлась пропажа! В машинке заводной у сынишки Зайцевой, он ключ туда засунул. Ну, спасибо тебе, дочка! Спасла меня, разиню! Что б я без тебя делал? И батюшке с матушкой своим передай от меня низкий поклон за то, что вырастили такую умницу-разумницу! А сама проси у меня что хочешь, все для тебя сделаю!

– Товарищ полковник, спасибо, конечно, но вы сильно преувеличиваете, – смутилась Маруся. – Моя заслуга лишь в свежем, так сказать, взгляде, вы, понятное дело, были уже на нервах. Капельку логики, чуточку психологии, и дело в шляпе, то есть ключик у вас в кармане. А вот в причинах смерти Серафимы Паниной я до сих пор не разобралась…

– Разберешься! – бодро заявил Дремов. – Обязательно разберешься. Помни, я в тебя верю! А сейчас, Мария Васильевна, извини, дела. Надеюсь, сегодня я тебя уж больше не потревожу…

По голосу начальника гарнизона можно было догадаться, что он улыбается.

Маруся аккуратно положила трубку на рычажки и посмотрела на Катю, которая, казалось, вся обратилась в слух. Катя надула щеки, сделала круглые глаза и подняла большой палец.

– Да ну тебя! – рассмеявшись, махнула рукой Маруся.

В предвкушении долгожданной, по словам Полевого, новости, она снова вернулась к нему в палату.

– Эксперты установили, чем отравили Серафиму Панину! – выпалил Иван Трофимович, как только Маруся переступила порог. – Синильной кислотой.

– Я подозревала, – кивнула Маруся. – Синильная кислота, или гидроцианид, оказывает действие на нервную систему, дыхательную, сердечно-сосудистую… Гипоксия, одышка, давление падает, пульс учащается, развивается острая сердечно-сосудистая недостаточность, остановка сердца, смерть… Когда Серафиму нашли в библиотеке, я почувствовала запах горького миндаля, это стопроцентный показатель.

– Интересно, откуда у убийцы синильная кислота? – задумался Полевой. – Из шпионского арсенала?

– Необязательно. При определенной сноровке яд можно получить и из подручных реактивов, которые применяют люди вполне мирных профессий, – Маруся наморщила лоб, вспоминая институтский курс лекций по отравлениям. – Нам рассказывали о случае отравления известного ювелира, который занимался в мастерской гальванопластикой, нарушил технику безопасности и погиб. Если мне память не изменяет, он смешивал красную кровяную соль с кислотой. При этом выделяется цианистый водород, проще говоря – синильная кислота. По-моему, ее также используют то ли при покраске, то ли… Надо справочник посмотреть.

– Ну вот! – Иван Трофимович поднял указательный палец. – Ювелиров, кстати, в Чкаловске не так много.

– Ювелиров? Да, Иван Трофимович, ювелиров проверить не помешает…

«Леня мне недавно очень красивый гарнитур подарил, – вспомнила Маруся слова Симы. – сережки и колечко. Только для сережек у меня уши не проколоты, а колечко великовато оказалось. Я его в ювелирную мастерскую отдала, пообещали уменьшить…»

Надо попытаться узнать, в какую мастерскую Серафима отнесла свое колечко. С другой стороны, зачем какому-то ювелиру убивать Симу, еще и предпринимая одну за другой несколько попыток? Не из-за кольца же, пусть и дорогого?

Пожалуй, зря Маруся думала, что стоит узнать, чем именно отравили Симу, и в деле появится зацепка. Ну, узнала, и что? Только еще больше запуталась…

На следующий день, в свой очередной выходной, Маруся сидела, подобрав ноги, на диване под оранжевым торшером и вяло перебирала спицами. За последнюю неделю длина левого рукава бордового свитера увеличилась всего на четыре сантиметра. Если так пойдет и дальше, свитер будет готов не раньше следующей зимы. А то и… Ну, или ей придется надеть его с недовязанными рукавами – как одному из братьев Элизы, героини любимой Марусиной сказки Андерсена «Дикие лебеди». Элиза, чтобы расколдовать братьев, которых злая мачеха превратила в лебедей, плела им рубашки из крапивы и не перестала плести даже перед угрозой смертной казни. Разумеется, и в этой сказке добро восторжествовало, злодеи были наказаны.

Марусе вспомнилась шутка из тех, в которых только доля шутки, остальное – правда: «Как жизнь? Как в сказке: чем дальше, тем страшнее…» Борьба добра со злом в жизни Марусю как раз и занимала. Похвала Дремова ей была, конечно, приятна. Но огорчало то, что два ее главных сейчас дела, если и продвигались, то микроскопическими шажками. Время идет, усилия прилагаются, а толку – чуть… Официальное следствие по делу об убийстве друга Ивана Трофимовича тоже застопорилось, дело, возможно, превратится в висяк. А смерть Симы Малышев спишет на самоубийство…

«Не-ет, мы еще поборемся!» – решила Маруся. Вначале нужно сделать все от нее зависящее, исчерпать все возможности, а тогда уж… А тогда придумать новый план. «Запомните, Марусенька, замков или сейфов, которые нельзя было бы взломать, не существует в природе, – вспомнила она слова Полевого. – Каким бы сложным ни был код доступа, опытный мастер рано или поздно его подберет». Ключевые слова – опытный мастер. Ее и врачом-то опытным еще нельзя назвать, а уж сыщиком и подавно. Малышев так вообще дилетанткой обозвал…

Громко хлопнула входная дверь. Маруся прислушалась. Митька Кузнецов уже давно дома, его родители придут еще не скоро, Татьяна Шведова тоже на работе, Николай Шведов уехал в командировку. Катя? Она вроде говорила, что сегодня вернется поздно…

Катя, румяная с мороза, вошла в комнату и, не раздеваясь, присела на краешек дивана.

– Катюш, чего так рано? А почему странная такая? Еще что-то случилось?

– Случилось, Марусь. Как бы тебе сказать… Павел, он… Понимаешь, он ходил смотреть место будущих раскопок…

– Павел ходил смотреть место будущих раскопок, это я поняла, Катюш, – нетерпеливо повторила Маруся, откладывая вязание. – Ну и? Ты его встретила? Он просил что-то мне передать?

Катя замотала головой.

– А что тогда? Кать, да говори же!

– Там… растяжка была, наверное, еще со времен войны осталась, – через силу выговорила Катя. – И Павел… подорвался.

Она еще что-то говорила, Маруся слышала голос подруги и видела ее участливые глаза, однако вдруг лицо Кати стало терять четкие контуры, расплываться, а звук пропал, как будто его выключили. А потом выключили и свет.

Часть четвертая

26

Маруся пришла в себя быстрее, чем Катя успела сунуть ей под нос ватку с нашатырем.

– Жив? – спросила она.

– Жив, но состояние тяжелое, – сказала Катя. – Минно-взрывная травма, множественные осколочные ранения головы, туловища и нижних конечностей. Сама понимаешь…

– Он в нашем госпитале, да? Мне нужно туда, – Маруся попыталась встать с дивана, но Катя ее удержала.

– Хочешь снова в обморок хлопнуться? Там справятся и без тебя. А тебе нужно полежать и отдохнуть.

Маруся и сама чувствовала себя не в силах ни пререкаться с Катей, ни тем более стремглав куда-то бежать.

– Как же это я поплыла, – виновато протянула она, потирая кончиками пальцев висок, – давно со мной такого не случалось…

– Неудивительно, столько переживаний в последнее время, – покачала головой Катя. Вдруг она замерла и уставилась на Марусю широко открытыми глазами. – Слушай, а ты часом не того? Не беременна?

– Спорим, сейчас ты спросишь, кто отец, – слабо улыбнулась Маруся. – Нет, не беременна. Наверное, действительно перенервничала…

– Вот и я говорю, надо отдохнуть, – Катя, казалось, была слегка разочарована. Наверное, в мечтах уже укачивала пухлого розовощекого младенца, как две капли воды похожего на… Марусю, кого же еще? – Сейчас чайку заварю, Света Кузнецова грозилась нас ватрушками угостить. Если, конечно, Митька сам все не слопал. Ватрушки с чаем – это же какая вкуснотища!.. Марусь, пока Павел жив, жива и надежда. Хуже, когда уже ничего нельзя исправить…

– Кать, как это произошло? – спросила Маруся. – И где, на развалинах костела Святой Анны? Что за растяжка? Как он мог подорваться?

– Да, на развалинах костела, – снова кивнула Катя. – Подробностей не знаю, что услышала, то и пересказываю. В госпиталь товарищи из органов приезжали, сказали, что растяжка на развалинах была установлена, возможно, с военных времен.

– А кто вызвал «скорую» и милицию?

– Помощник Павла.

– Когда война закончилась, Павел еще пешком, как говорится, под стол ходил, – с горечью выговорила Маруся. – А вот поди ж ты, настигла и его… Ой, что же это! – внезапно воскликнула она. – Там же, на развалинах костела, Митька с друзьями все время лазал! Выходит, и он, и другие мальчишки тоже в любой момент могли… Я ему говорила, чтоб были осторожнее, но разве ж они послушают! Ой, мамочки, ужас какой!

– Следователь говорил, что Павел обследовал место будущих раскопок уже не первый раз. То есть и раньше жизнью рисковал…

– Только бы он остался жив, – подняв глаза к потолку, прошептала Маруся, – только б он остался жив…

Полежать Марусе пришлось дольше, чем она собиралась, к вечеру у нее поднялась температура, которая держалась три дня. За это время Катя не единожды убедилась в справедливости утверждения, что врачи сами болеть не только не любят, но и не умеют…

Выйдя после болезни на работу, Маруся Павла в госпитале уже не застала. Когда состояние Пожарского стабилизировалось, его отправили военно-транспортным самолетом в Москву.

Но главную новость, потрясшую Марусю до глубины души, сообщил ей Полевой. Малышев намекнул ему, а кто-то из бывших коллег подтвердил, что растяжку, на которой подорвался Павел, установили не тридцать с гаком лет назад, а за несколько дней до взрыва, буквально на днях.

– То есть как на днях? – Маруся потрясла головой, пытаясь упорядочить хаотически заметавшиеся мысли. Попытка оказалась тщетной. – На развалинах костела Святой Анны кто-то недавно установил растяжку? Зачем?! Нет, это какая-то ошибка…

– Вероятность ошибки никогда нельзя исключать, но в данном случае эксперты не сомневаются, – задумчиво произнес Иван Трофимович. – Они тщательно исследовали место взрыва, еще и погода подсобила. Три дня назад был, если помните, сильный снегопад, так вот растяжку установили уже после того, как выпал снег.

– Допустим, – сдалась Маруся, – спорить с криминалистами мне трудно, да и бессмысленно. Тем более их вывод объясняет, почему раньше не пострадал никто из мальчишек, которые лазили по развалинам костела. Счастье, что в эти три дня они туда не совались! Но тогда… получается, что растяжку на развалинах установили… в расчете на Павла?!

– Боюсь, именно так и получается, – кивнул Полевой.

– То есть и он пострадал не случайно… Иван Трофимович, вы не находите, что за последнее время произошло слишком много неслучайных случайностей? Вам не кажется это странным? Так, ладно, об этом я подумаю чуть позже. Вернемся к Павлу. Он приехал в Чкаловск осмотреть места, где будет работать его поисковая экспедиция. В том числе то самое место, где, как рассказывал ваш друг Семен, в апреле сорок пятого немцы прятали тяжелые деревянные ящики с кодовыми замками и таинственным содержимым. Которые потом оказались погребены под развалинами костела Святой Анны. И вот на том самом месте кто-то буквально на днях устанавливает растяжку. И что все это означает?

Полевой открыл рот, чтобы ответить, но Маруся его опередила.

– Что этот кто-то хотел помешать Павлу обследовать место будущих раскопок. И добился своего. Кто, черт побери, это сделал? И почему?

– Марусенька, это уже следующий вопрос, – вклинился-таки Полевой, – но мне кажется, что мы с вами думаем в нужную сторону. Вы заметили, что минуту назад озвучили, как связаны мой Семен и ваш Па… хм… и товарищ Пожарский? Один закапывал загадочные ящики, другой собирался их искать. Возможно, между убийством Семена и неудавшимся убийством Пожарского тоже есть связь.

– Я чувствую, что связь есть! – воскликнула Маруся. – Вернее, связующее звено. Но как к нему подобраться, пока не знаю…

– Нужно еще раз обдумать всю информацию, которой мы располагаем, и посмотреть, чего не хватает, – сказал Полевой. – Как обидно, что я ничем, кроме разговоров, не могу вам помочь! Вот если б меня выписали из больницы…

– Иван Трофимович, миленький, потерпите всего несколько дней! – утешила нетерпеливого пациента Маруся. – А наши разговоры мне очень помогают, вы даже не представляете, насколько… Посмотреть, чего не хватает, говорите? Вот завтра мы этим и займемся!

27

Однако начать следующий рабочий день с приятных встреч и умных разговоров Марусе не удалось. Первой, кого она встретила, переступив порог госпиталя, оказалась Марго.

– Смотрю, вы не очень-то торопитесь на службу, Мария Васильевна! – с плохо скрываемым ехидством произнесла Колышкина, кивая куда-то вглубь вестибюля. – Такого мужчину заставляете себя ждать! Серьезный, внимательный, вежливый…

Маруся вспомнила, как совсем недавно в вестибюле госпиталя ее ждал Павел с букетом алых роз, а Марго так же ехидно желала им «хорошего вечерка»…

– Марго, что ж вы все время лезете в чужие дела? – с усмешкой поинтересовалась она. – Может, в кои-то веки займетесь своими? Вы, если мне не изменяет память, у нас числитесь физиотерапевтом? Вот и идите в… кабинет физиотерапии!

Марго скорчила кислую мину и, выразительно покачивая бедрами и бюстом, удалилась. От стены отделился и вразвалочку двинулся навстречу Марусе следователь Малышев.

– Какие люди! – не сдержалась Маруся. – Пришли навестить Ивана Трофимовича? Что ж вы к нему не поднимаетесь?

– Пришел поговорить с вами, – сообщил Малышев.

– Со мной? – Маруся сделала вид, что удивилась. – Как с врачом? Нуждаетесь в медицинской помощи?

– Как со свидетелем, – проигнорировал ее иронический тон Малышев, – как с одной из немногих чкаловских знакомых пострадавшего Пожарского Павла Анатольевича, проживающего в городе Москва. Как вы думаете, Мария… Васильевна, кто и по какой причине мог совершить покушение на товарища Пожарского?

Маруся мысленно возликовала: наконец-то этот человек задал ей правильный вопрос! Она даже почувствовала к противному Малышеву что-то вроде симпатии. И выложила ему все: и о тяжелых деревянных ящиках с неизвестным содержимым, закапывать которые немцы заставляли советских военнопленных за несколько дней до освобождения Чкаловска, и о том, что одним из этих военнопленных был друг Полевого Семен, дело об убийстве которого, между прочим, до сих пор не раскрыто. И о том, что Павел Пожарский возглавлял экспедицию, которая собиралась искать в Чкаловске спрятанные в последние дни войны документы и ценности. Рассказала даже о том, что ее сосед по квартире, шестиклассник Митя, и его друзья, такие же сорванцы, видели на развалинах костела призрак убитого немца, хотя Митьке Кузнецову слово дала никому об этом не говорить. Но если б Митька знал, что речь идет о человеческих жизнях, то наверняка разрешил бы нарушить данное ею слово.

– Вывод очевиден: кто-то не хотел, чтобы Пожарский начал копать на территории костела! – воскликнула Маруся, воодушевленная тем, что Малышев ни разу ее не перебил и слушал, казалось, очень внимательно. – Этот кто-то и поставил растяжку. И, возможно, Семена, друга Ивана Трофимовича, убил тоже он… Понимаете?

Малышев многозначительно молчал, а Маруся с замиранием сердца ждала, что же он скажет.

– Вынужден признать, Мария… Васильевна, я в вас ошибался, – наконец вздохнул следователь. – Ошибался насчет границ вашей фантазии. Она у вас воистину безгранична. Я прямо заслушался. Вам бы книжки писать! Приключенческие, для подростков – таких, как этот ваш сосед, о котором вы упомянули, Митька, кажется. Не пробовали? Попробуйте, у вас должно получиться. Призраки убитых немцев, тайные клады… Надо же! Вы сами себя слышите? Не наигрались, что ли, в детстве в «казаки-разбойники»? Ох уж эти мне самодеятельные детективы! Шерлок Холмс в белом халате – или кем вы там себя воображаете?

– Никем я себя не воображаю! – с досадой сказала Маруся, горько раскаиваясь в содеянном. Точнее – в сказанном.

Какой же он все-таки ту… непробиваемый, этот Малышев! Не видит очевидного. Или только делает вид, что не видит? И зачем, спрашивается, она перед ним распиналась? На что надеялась? Увы, слово – не воробей, вылетит – обратно не приманишь…

Малышев, очевидно, решил, что свидетельница пристыжена достаточно, и продолжил допрос.

– А может, все проще? – Он сузил глаза и в упор уставился на Марусю. Сейчас следователь походил не на тигра перед прыжком, а на удава, который взглядом гипнотизирует жертву. – Может, вы тут сочиняете мне сказки об одном вашем любовнике, чтобы выгородить другого?

«Что он несет? Что за чушь, какие любовники?! – промелькнуло в голове у Маруси. И тут же возникла догадка. – Он Павла считает моим любовником! А второй тогда кто? А, ну понятно… Интересно, что еще ему Марго обо мне наплела? Болтун – находка для шпиона, а сплетница – для следственных органов. Особенно таких ту… непробиваемых органов, как Малышев».

– Ну, знаете ли, – она задохнулась от возмущения, – это уже слишком! Вы свечку не держали. Имеете право не верить в мою версию, но оскорблять меня права не имеете. Или это такой метод давления на свидетеля? Разве в нашей советской милиции разрешено применять подобные методы?

Малышев, по-видимому, уже и сам понял, что переборщил.

– Извините, – буркнул он. – Так, значит, других соображений по поводу того, кто мог перейти дорогу Павлу Пожарскому, у вас нет…

– Других нет, – отрезала Маруся.

– Если вдруг появятся, настоятельно рекомендую сообщить мне об этом…

Двумя часами позже Маруся от Кати узнала, что Малышев, кроме нее, беседовал еще и с Вороновым.

– Зачем? – удивилась она. – До того, как Павел попал в наш госпиталь, Андрей даже не был с ним знаком. Разве что Малышева интересовало, как прошла операция, так мог документы посмотреть…

– Зачем, не знаю, – пожала плечами Катерина, – знаю только, что наш начгоспиталя после этой беседы вышел мрачнее тучи.

«Может, вы тут сочиняете мне сказки об одном вашем любовнике, чтобы выгородить другого?» – вдруг вспомнила Маруся. А что значит – выгородить? В тот момент она, возмущенная грубым вмешательством следователя в ее личную жизнь, не обратила на слово «выгородить» должного внимания. Что же, черт возьми, он имел ввиду?

– Думаю, скоро что-то прояснится, – сказала Маруся, стараясь не поддаться панике. – Боюсь только, то, что мы узнаем, нам не понравится…

28

На следующий день работу госпиталя буквально парализовало известие об аресте майора Воронова. Его задержали по подозрению в покушении на Павла Пожарского.

Маруся, узнав об этом, испытала шок. Впрочем, шок – еще мягко сказано. У Кати был выходной, Маруся сидела в кабинете одна и понимала, что если посидит так еще с полчаса, то просто сойдет с ума.

Полевой – вот кто ее спасет! А заодно, быть может, хоть что-нибудь разъяснит.

– У меня это в голове не укладывается! Андрея обвинить в покушении на Павла! – от возмущения Маруся не смогла усидеть на месте, вскочила и забегала по палате. – Андрей людей лечит, а не калечит! Он Павла оперировал, буквально с того света вытащил! Операция шла пять часов! То есть они считают, что Воронов сначала покусился на Пожарского, а потом у себя в госпитале пять часов боролся за его жизнь. Железная логика, нечего сказать!

– Марусенька, не переживайте, следствие во всем разберется! – безуспешно пытался ее утешить Полевой. – Если товарищ майор ни в чем не виноват, все подозрения снимут!

– Ой, не смешите меня, Иван Трофимович! – саркастически воскликнула Маруся, которой на самом деле было, разумеется, вовсе не до смеха. – Следствие, говорите, разберется? Я вижу, как оно во всем разбирается! Хватают первого попавшегося… Почему они вообще к Андрею прицепились?!

– Марусенька, мне не очень удобно вам об этом говорить, – Полевой смущенно кашлянул, – но вы ведь все равно узнаете. Один из моих источников шепнул, что следствие, изучив контакты Пожарского в Чкаловске, начало отрабатывать версию убийства из ревности. Товарищ майор попал под подозрение первым…

Марусю будто ледяной водой окатили. А ведь она чувствовала! Она еще вчера заподозрила, что разговор о ее «любовниках» Малышев завел неспроста. О нет, он не тигр. И не удав. Он… во сто крат хуже!

– Но при чем же тут Андрей? – упрямо повторила она. – Он не мог! Он врач, блестящий хирург, а не… диверсант какой-нибудь.

– Марусенька, только не подумайте, что я вас в чем-то переубеждаю, никоим образом. Но, судя по послужному списку товарища майора, у него имеются и боевой опыт, и боевые же заслуги. Вы, как дочь военного, прекрасно знаете, что такое возможно и в наше мирное, казалось бы, время. Иными словами, товарищ майор ловко управляется не только со скальпелем. То есть теоретически он вполне мог поставить растяжку…

У Андрея имеется боевой опыт? Ничего себе! Он ей об этом ничего не рассказывал… А какие еще сюрпризы таит этот «сейф», к которому ей никак не подобрать ключик?

Маруся вспомнила, с каким злым лицом Андрей расспрашивал ее о Пожарском. «Значит, его зовут Павел. Так-так-так… Говорят, приезжий, из Москвы. Интересно, что ему здесь нужно? Мы разберемся, что за фрукт!..»

Нет! Андрей не мог. Что бы кто ни говорил, какие бы аргументы ни приводил…

«А ведь в том, что Андрея задержали, виновата я, – в отчаянии подумала Маруся. – Снова все из-за меня! Сколько же можно! Еще немного – и я поверю, что приношу несчастье людям, с которыми сближаюсь…»

Не заведи она дружбу с Павлом, версия об убийстве из ревности не возникла бы. Зачем она только встречалась с Пожарским! В глубине души чувствовала же, что это добром не кончится…

«Не вешай нос, дочушка! Будем преодолевать трудности по мере их возникновения», – говаривал в непростых жизненных ситуациях Марусин папа. А что делать, если трудности возникают гораздо быстрее, чем успеваешь их преодолевать?

«Заварила кашу – нужно расхлебывать», – решила Маруся.

– Иван Трофимович, я сегодня другое собиралась с вами обсудить, – со вздохом сказала она, направляясь к двери. – И мы обязательно об этом поговорим, хорошо? Но сначала мне нужно встретиться с вашим Колей Малышевым. У меня к нему срочное дело…

«Если Магомет не идет к горе, горе приходится идти к Магомету», – думала Маруся, входя в приземистое здание Чкаловского ГОВД.

Малышев, к счастью, оказался на месте. При виде Маруси он не смог скрыть удивления.

– Чем обязан, Мария Васильевна? Присаживайтесь, в ногах правды нет.

– Нет ее и выше, – пробормотала Маруся, присаживаясь на краешек стула.

– Что вы сказали? – насторожился Малышев.

– Пушкина цитирую, – пояснила Маруся, – Александра Сергеича. Любите Пушкина?

– Вы о стихах пришли со мной побеседовать? – осведомился следователь.

– Разумеется, нет. Вы просили, если я что-нибудь вспомню, незамедлительно сообщить, – глядя на своего визави самыми честными в мире глазами, сказала Маруся.

– Вспомнили?

– Я, собственно, и не забывала… Поостыла немного и решила рассказать вам все как на духу.

– Похвально, Мария Васильевна, похвально. Я весь внимание, – усмехнулся следователь.

«Посмотрим, как ты будешь усмехаться, когда услышишь то, что я собираюсь тебе сказать», – подумала Маруся.

– Отдаю должное вашей проницательности, Николай… ой, а вас как по батюшке? – сказала она вслух.

– Антонович, – буркнул Малышев, – можно просто товарищ капитан.

– Тогда и вы меня называйте, пожалуйста, просто Марией… вы все равно мое отчество никак запомнить не можете, – хихикнула Маруся. – Так вот, товарищ капитан Николай Антонович, вы были недалеки от истины, когда намекали на, скажем так, особые отношения между мной и начальником нашего госпиталя Андреем Вороновым. Вы только слово выбрали неподходящее – любовник… Андрей – не любовник, он мой жених.

У Малышева на лице отразилась усиленная работа мысли, очевидно, следователь пытался понять, к чему она клонит.

– И что? – наконец спросил он.

– А то, что всю предыдущую неделю Воронов с утра до вечера был в госпитале, это вам кто угодно подтвердит из медперсонала. А с вечера до утра – со мной. Точнее, я с ним – в его квартире. То есть я практически не спускала с него глаз. С него попробуй спусти – сразу уведут! Он у нас в госпитале мужчина нарасхват… Следовательно, у Воронова не было возможности установить на развалинах растяжку. А это, если не ошибаюсь, алиби, согласны?

Малышева заявление Маруси явно озадачило.

– К сожалению, соседи Андрея то, что мы проводили вместе ночи, подтвердить вряд ли смогут: у него отдельная квартира, поэтому с кем он уходит, с кем приходит, они не видят, – продолжила напирать Маруся. – А мы им, как вы понимаете, не докладываем. Да и вообще не трубим на всех углах о том, что… что спим вместе. Однако следователю же нужно говорить правду, так ведь? Как и врачу – в этом плане мы с вами в некотором роде коллеги… С вашего разрешения, продолжу. У Воронова не было и мотива совершить это, без преувеличения, гнусное злодеяние. Я не давала ему ни малейшего повода для ревности! У нас с ним все хорошо, просто замечательно. Дело шло, не побоюсь этого слова, к свадьбе.

– А вот у меня другие сведения, – сдвинул брови Малышев, – у меня сведения, что Павел Пожарский за вами ухаживал, а вы отвечали ему взаимностью…

– Кого вы слушаете, товарищ Николай Антонович! Да, я была знакома с Пожарским, но мало ли с кем я знакома! А скольких я лечила!.. С точно таким же успехом меня можно к половине мужского населения Чкаловска ревновать. А вот та, которая это сказала, как раз из ревности и наговорила вам на меня кучу гадостей. Злится, что Воронов устоял перед ее чарами. Уж она и так, и этак, со словами и без слов. А он – ноль внимания, фунт презрения. Даже ухом не повел. Кремень! Вот она и…

– Что ж, спасибо за откровенность, товарищ Левкова, – поразмыслив, сказал Малышев. – Ваш рассказ поможет следствию… Наверное. Давайте-ка оформим его, так сказать, документально. Не возражаете?

«Ложь во благо – не ложь, а всего лишь одна из версий реальности, – подумала Маруся. – Если бы мы с Андреем не поссорились из-за этой… «макулатурной королевы», возможно, все было бы именно так, как я только что рассказала. А главное, что мотив покушения на Павла – вовсе не глупая ревность, в этом-то я уверена на девяносто девять процентов. И-и-эх, пропадай моя телега, все четыре колеса!»

– Не возражаю, – со вздохом ответила она.

– Ты откуда такая взбудораженная? – спросила Катя, когда Маруся, запыхавшись, влетела в кабинет и плюхнулась на свой стул.

– В милицию ходила, – Маруся уставилась в окно, как будто надеясь высмотреть там какой-нибудь дельный совет. Однако за окном было только заснеженное дерево, на ветке которого сидела взъерошенная ворона. – Сказала Малышеву, что Андрей не мог по ночам устанавливать растяжки на развалинах костелов, потому что ночи проводил со мной.

Катя с минуту переваривала полученную информацию.

– А это правда? – наконец спросила она.

– Катя! Ладно Малышев поверил, но ты-то! Ты-то прекрасно знаешь, с кем я на самом деле проводила все эти ночи!

– Со мной? – неуверенно уточнила Катерина. – В смысле не со мной, а рядом со мной, то есть в одной комнате…

– В смысле, в смысле… в коромысле! – с улыбкой передразнила ее Маруся. – Работать сегодня будем? Или в отсутствие начальства пойдем вразнос? Кот из дома – мыши в пляс?

– Марусь, а Воронов вернется? Его ведь выпустят? – спросила Катя. – А вы помиритесь? Слушай, ты, наверное, думаешь, что я чумная какая-то – то за Воронова тебя сватаю, то за Пожарского, то снова за Воронова… Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Ты этого заслуживаешь!

– Ох, Катя, Катя! – Маруся посмотрела в окно. Там, где недавно сидела ворона, лишь покачивалась, стряхивая пушистый снег, ветка. – Видишь, что творится? Один жених в коме, другой за решеткой. То еще счастье…

Пригорюнившаяся Катя тяжело вздохнула.

– Андрей, надеюсь, вернется, – по-прежнему глядя в окно, произнесла Маруся. – А помиримся ли мы с ним? Спроси что-нибудь полегче…

29

Марусю всегда удивляла скорость распространения слухов: порой что-то еще даже не произошло, а об этом уже шепчутся во всех углах. До конца рабочего дня она ходила по госпиталю, опасаясь услышать за спиной такие вот шепотки. Не то чтобы Маруся сильно переживала за свою репутацию, она ничью семью не разбивала, отца у малолетних детей не отнимала… Согласно легенде, придуманной ею для Малышева, она, напротив, как порядочная девушка собиралась замуж за любимого мужчину! С точки зрения общественной морали, в таком намерении не было ничего предосудительного. Ну, или почти ничего.

С другой стороны, афишировать подробности подобных отношений как-то не принято, они же не на загнивающем Западе с его сомнительными моральными ценностями! К тому же неизвестно, как к их с Андреем «служебному роману» отнесется начальство Воронова. Для него, начальства, своенравный начгоспиталя – и без того постоянный раздражитель. А вдруг оно только и ждет повода для его отстранения? И не преминет им воспользоваться?

Именно по этой причине Маруся и колебалась, прежде чем сделать над собой усилие и пойти к Малышеву. Однако потом решила, что сейчас важнее отвести от Воронова подозрения, а другого способа она не придумала…

Хуже всего было то, что Маруся не знала, где на самом деле был Андрей в ту ночь, когда на развалинах костела поставили растяжку. И терзалась сомнениями. Раньше для нее невыносимой была мысль о том, что Андрей и вправду мог изменить ей со змеей Марго. Но теперь она думала иначе: пускай в постели со змеей, лишь бы не на месте преступления. Правду говорят, что все познается в сравнении…

В итоге Маруся именно на то, чего опасалась, и напоролась. Намереваясь повернуть за угол, за которым располагался физиотерапевтический кабинет, она услыхала визгливый голос Маргариты, громко чем-то или кем-то возмущавшейся. Впрочем, понятно, кем – разумеется, Марусей.

– А я говорила, что эта ваша Левкова – та еще штучка! С виду скромница, а на деле… Дни она с одним проводит, ночи, как выяснилось, с другим, а корчит из себя при этом… королевишну!

Маруся сделала шаг, чтобы выйти из-за угла и дать Маргарите надлежащий отпор, но за нее это сделала, судя по голосу, санитарка Шурочка.

– Да ты просто Марусе завидуешь! Смириться не можешь, что Воронов по ней сохнет, а твоя неземная красота ему до лампочки!

– Моя красота до лампочки?! – задохнулась Марго.

– Твоя, твоя! – раздался хрипловатый голос медсестры Гали. – Маруське ты не соперница. Она девка хорошая, правильная, лично я таких уважаю. А тебе советую придержать язык. Ты у нас человек сравнительно новый, хочешь вписаться в коллектив – веди себя как положено. В чужой монастырь со своим уставом, как известно, не ходят. А здесь, хоть и не монастырь, но устав очень даже строгий…

Испугавшись, что ее обнаружат, Маруся тихонько попятилась, повернулась и пошла в противоположную сторону. Легкая улыбка еще долго не сходила с ее лица.

Алиби – вещь упрямая. Особенно такое, которое трудно опровергнуть.

Маруся и Катя уже собирались домой, когда в дверь их кабинета постучали.

– Ну что ты будешь делать? Ни днем ни ночью от этих больных покоя нет, – пробурчала Катя. – Входите! – не очень приветливо крикнула она.

В кабинет как-то странно, бочком, протиснулся… Воронов. Вид у него был виноватый, а за спиной он прятал что-то шуршащее.

– Товарищ майор! – взвизгнула Катерина. – Вас уже выпустили? Какая неожиданная радость!

– То есть вы меня уже и не ждали? – смущенно улыбнулся Воронов.

– Конечно, ждали! – заверила его Катя. – Ждали и надеялись. И я ждала, и вот Маруся тоже… очень. Словом, всем госпиталем ждали. Ой а чего же это я сижу? Надо же побежать девчонок обрадовать! Не шалите тут без меня!

Катя состроила лукавую гримаску и погрозила Воронову и Марусе пальчиком.

– Обязательно будем шалить, – пообещал Андрей перед тем, как за ней закрылась дверь.

Затем вытащил из-за спины завернутый в целлофан букет красных гвоздик и протянул его Марусе.

– Подснежников не нашел, – он снова смущенно улыбнулся, – придется ждать весны. Роз в магазине не было, а эти… были только такие.

– Я тронута, – Маруся взяла цветы и принялась с преувеличенным вниманием их рассматривать. – Особенно тем фактом, что ты искал подснежники. В лесу, надеюсь? Не заблудился? И когда только успел?

– Марусь, не ершись. И… спасибо большое. Думаешь, я не способен оценить то, что ты для меня сделала? Очень даже способен. Ты… необыкновенная девушка. И настоящий друг.

– Друг? – переспросила Маруся.

– Гораздо больше, чем просто друг, – поправился Воронов. – Не цепляйся к словам. Ты же и сама все прекрасно знаешь. Я очень по тебе соскучился…

– За двое суток, которые провел в СИЗО? – уточнила Маруся, пристраивая освобожденные от целлофана гвоздички в бутылку с водой.

– За месяц, который мы провели в ссоре, – сказал Андрей. – Давай мириться, а? Черт, заготовил речь, пока шел – помнил. А пришел, тебя увидел и сразу все забыл. Ну, такой уж я у тебя бестолковый…

Марусе захотелось обхватить Андрея руками и прижаться к нему. Но что-то ее удерживало.

– Скажи, а я ведь права? Это ведь не ты… Павла? – с тревогой спросила она.

– Ну что ты, маленькая моя, конечно, не я…

Андрей потянулся обнять Марусю, но та отстранилась.

– Хорошо, если так. А то я, оказывается, многого о тебе не знаю…

Воронов положил Марусе руки на плечи и притянул ее к себе.

– Я тебе когда-нибудь все-все расскажу, – прошептал он ей на ухо, – а сейчас, может, пойдем ко мне?

– Куда к тебе?

– Ко мне домой. В мою отдельную квартиру, – хохотнул Воронов. – Предлагаю привести твои показания в соответствие с действительностью. Чтобы никто не сказал, что ты ввела следствие в заблуждение…

– Погоди-ка, – Маруся вывернулась из его объятий и отодвинулась. – А мои слова о том, что мы с тобой собираемся пожениться, ты тоже предлагаешь привести в соответствие?

– Ну-у-у, – Андрей замялся, – почему бы и нет? Но… такие решения с бухты-барахты не принимаются, правда же? Как-нибудь потом сядем, обсудим… и все решим.

– С бухты-барахты, значит, – Маруся, склонив голову к плечу, посмотрела на него изучающе. – Понятно. А знаешь что? В твою отдельную квартиру мы пойдем тоже… как-нибудь потом. Впрочем, тебе ведь не составит труда найти мне замену? Могу подсказать вполне подходящую кандидатуру. Возможно, она окажется сговорчивей. А может, даже мечтает о подобном предложении… Все, я тебя больше не задерживаю. Вы свободны, товарищ майор. Цветочки можете забрать и отнести по другому адресу!

Воронов хотел что-то сказать, несколько раз открыл рот, словно вытащенная из воды на сушу рыба, сделал шаг к двери, вернулся, переступил с ноги на ногу, ожесточенно рубанул рукой воздух и пулей вылетел из Марусиного кабинета.

– Уж замуж невтерпеж, – пробормотала Маруся. – На конце наречий после шипящих пишется мягкий знак. Всех наречий, кроме этих трех. Исключение из правила, которое знает каждая девочка. Не бывает правил без исключений.

Она поправила гвоздички в бутылке, понюхала их и пожала плечами.

– Кому замуж невтерпеж, мне? – спросила у гвоздичек. – Чушь какая! Та самая, отнюдь не наречие и с мягким знаком на конце… Зачем замуж, если и так все устраивает? Главное, никто не отвлекает от срочных дел, которые ждут не дождутся, чтобы я их переделала… Вот переделаю, тогда…

Что будет, когда она переделает все срочные дела, Маруся загадывать не стала. Она всунула руки в рукава пальто, подхватила сумку, почему-то на цыпочках вышла в коридор и аккуратно закрыла за собой дверь.

30

Расшатанные нервы настойчиво требовали успокоить их вязанием. Для длинного зимнего вечера лучше занятия не придумаешь: за окном темно, хоть глаз выколи, стылый ветер с воем швыряется снежной крупой, а ты сидишь в тепле и уюте, закусываешь чай конфетами, шевелишь спицами… И размышляешь, разумеется. А поразмыслить есть над чем.

Марусю не покидало странное чувство, что связаны между собой не только гибель фронтового друга Полевого и покушение на Пожарского. Смерть библиотекарши Серафимы Паниной тоже имеет к ним какое-то отношение: не зря же все три трагедии произошли за сравнительно короткий отрезок времени! Чкаловск – городок небольшой. Значительная часть населения – военные и их семьи, обстановка здесь гораздо более спокойная, чем, например, в Калининграде. Предыдущая вспышка, если так можно сказать, криминогенной активности наблюдалась в конце лета – начале осени: тогда в городе одно за другим произошли те самые четыре убийства, в расследовании которых Маруся волей судьбы приняла самое непосредственное участие… Иными словами, вероятность случайного совпадения невысока.

Но что общего может быть у Симы с другом Ивана Трофимовича и Павлом Пожарским? Молодая девушка, поисками захороненных во время войны ценностей не занималась…

У Маруси возникло ощущение, что перед ней – закрытый сейф. Если она его откроет – разгадает тайну. Но она не знает кода… Код – это то или тот, что или кто объединяет все три преступления. Причем сама Маруся на роль связующего звена не подходит: если в прошлый раз она была знакома со всеми жертвами, то сейчас – лишь с двумя из трех…

Так, попытаемся рассуждать логически. В Марусином первом деле, как она его не без гордости называла, правда, только мысленно, хвастаться в ее привычку не входило, причина убийств, совершенных в наше время, обнаружилась в прошлом. Этим второе дело Маруси похоже на первое.

Друг Ивана Трофимовича погиб в городе, где тридцать лет назад под дулами немецких автоматов закапывал большие ящики с загадочным содержимым. Павлу Пожарскому кто-то хотел помешать проводить на том самом месте раскопки, то есть раскрывать тайны тридцатилетней давности. А Сима… Постойте-ка. Сима же тоже живо интересовалась прошлым!

Серафима Панина вела документацию Совета ветеранов войны и занималась подготовкой выставки «Они сражались за Родину» с портретами и биографиями местных жителей, участвовавших в Великой Отечественной. Работа оказалась кропотливой, часть данных отсутствовала, чтобы их разыскать, Сима рассылала запросы едва ли не по всему Союзу. Вот и запрос о затерявшейся награде фотографа Василия Ионовича хотела послать. Не успела… Наверняка в ее документах остались и другие неотправленные важные письма. Надо бы посмотреть: во-первых, кому-то нужно закончить начатое Симой большое дело – экспозицию ко Дню победы, а во-вторых, есть надежда, что удастся ухватиться за ниточку, которая поможет распутать клубок…

Маруся вдруг вспомнила летевший прямо на нее «Москвич», от которого ее спас Павел. Случайно ли та машина появилась в нужное время в нужном месте? А если не случайно, и водитель «Москвича» вовсе не разгильдяй, купивший права в гастрономе, а прекрасно знал, что делал? Интересно, кого в этом случае он хотел сбить – Павла или… Марусю? Павел тогда еще спросил, не заметила ли она номер, а она ответила, что и «Москвич» толком не рассмотрела, не то что цифры на нем. Почему Павел заговаривал об этом? Уже тогда что-то подозревал? Жаль, его не спросишь… Впрочем, если и та случайность на самом деле была подстроена, на проверку всех «Москвичей» в городе уйдет слишком много времени. Не говоря уже о том, что нужная машина может быть уже очень далеко от Чкаловска…

Маруся вспомнила также, о чем хотела расспросить Полевого, но не расспросила, потому что переключилась на вызволение Воронова. Завтра она непременно наверстает упущенное.

А вот еще один вопрос, мучающий ее буквально с первых дней этого расследования: что же это за сурок с котом, о которых перед смертью упоминал друг Ивана Трофимовича? Почему он вообще говорил о животных?

– Иван Трофимович, а как вы познакомились с Семеном Захаровым? Вы так рассказывали мне о его чудесном спасении из плена, как будто видели все это собственными глазами…

Маруся уселась поудобнее и приготовилась слушать еще одну захватывающую историю.

– Тогда и познакомился, – ответил Полевой, – в апреле сорок пятого. Я его допрашивал – через несколько дней после того, как наши войска освободили Хайлишен. Я же вам, Марусенька, говорил, что служил в СМЕРШе. Мы с Семеном проговорили немало часов, мне было важно понять, что у него за душой и в душе… Семен вспоминал, как попал в плен, в разгар боя получил ранение, потерял сознание, очнулся под дулом немецкого автомата. И о том, что делал в плену, и как бежал. Рассказывал очень искренне, с горечью, как человек, много переживший, но не сломленный. Под конец мне стало казаться, что я знаком с ним не несколько суток, а минимум полжизни… Снова встретились мы с ним в Будапеште, после войны в Каунасе вместе ловили «лесных братьев», потом Семен вернулся в родной Воронеж, тоже, как и я, работал в милиции. Мы переписывались, ездили друг к другу в гости. Хотелось бы, конечно, видеться чаще, но уж как получалось. Семьей он так и не обзавелся, мне повезло больше – я встретил свою ненаглядную Клавдию Матвеевну…

Лицо Ивана Трофимовича осветила улыбка. Но он тут же посерьезнел.

– Семен и на первом допросе, и позже рассказал мне много интересного, – продолжил Полевой. – Кое-что мы и раньше знали, но показания Семена дополнили картину. Немцы ведь не только ценности, которые вывезти не успели, прятали. Они еще и своих людей здесь оставляли. Секретных агентов. Для проведения разведывательно-диверсионной деятельности. Вернуться, видимо, рассчитывали, гады! – Иван Трофимович погрозил невидимому противнику кулаком. – Вот вам!.. Обучали этих агентов в специальных школах, готовили очень серьезно. Кандидатов в агенты набирали в том числе и среди военнопленных. Им внушали, что Родина не простит им пребывания в плену, зато с новыми документами и биографией они заживут припеваючи. Если будут время от времени выполнять задания новых хозяев.

– Неужели кто-то верил и соглашался? – ахнула Маруся.

– По словам Семена, соглашались. Некоторых из тех, кто согласился, Семен даже знал. Ему тоже предлагали, но он наотрез отказался. Говорил, что, как бы ни сложилась судьба, предателем не стал бы… Судя по всему, таких секретных агентов на территории СССР осталось немало. Когда я служил в Каунасе, мы не одного такого вычислили и поймали. Кто-то действовал активнее, другие десятилетиями никак себя не проявляли, а потом вдруг… Их называли спящими агентами или… запамятовал… как грызунов, как же их? Сусликами? Хорьками?

– Может, сурками? – тихонько, чтобы не спугнуть догадку, спросила Маруся.

Иван Трофимович замер и в изумлении воззрился на нее.

– Марусенька, вы хотите сказать, что… Ах я старый дурак! – Полевой хлопнул руками по одеялу. – Какой же я идиот! Как я мог забыть?! Если б я здесь у вас лежал с сотрясением мозга, мне было бы хоть какое-то оправдание, так ведь нет! Позор на мою седую глупую голову!

Маруся невольно улыбнулась.

– Иван Трофимович, не корите себя. Вы столько лет занимались совершенно другими делами, неудивительно, что запамятовали. Главное, что все-таки вспомнили.

– Сурок проснулся, рыжий кот… – прошептал Полевой. – Теперь понятно, что хотел сказать Семен перед смертью. И о чем он хотел предупредить. «Сурок проснулся», то есть активизировался спящий немецкий агент. И Семену это каким-то образом стало известно. Каким? Да самым простым! Он встретил мерзавца здесь, в Чкаловске, и узнал. Но и «сурок», по-видимому, узнал Семена. И сначала выследил его, а потом пытался убить.

– А кот? Кот тогда кто? Еще и рыжий?

– А если не кто, а что? Думаю, кот – это на самом деле слово «код», – заявил Иван Трофимович. – А рыжий… Возможно, Семен сказал не «рыжий кот», а «красный код», а пожилая нянечка просто не расслышала или перепутала, когда записывала. Красный код означает высшую степень опасности. А может, Семен дал понять, что «сурок» связан с тайнами, скрытыми за кодовыми замками… Полагаю, он имел в виду те самые ящики, спрятанные, а потом погребенные под развалинами костела Святой Анны. Или секретную лабораторию, филиал которой, по слухам, работал в тогдашнем Хайлишене. Семен, к слову, был уверен, что лаборатория существовала на самом деле. Помните вход в подземелье, который он заметил, когда закапывал ящики?

– Конечно, помню! На меня сейчас как будто сыростью повеяло, – созналась Маруся, – даже мурашки по коже побежали!

– А помните нож, которым ранили Семена? Точнее, удар, который нанес убийца? Я тогда еще сказал, что так ударить мог только человек, специально обученный убивать…

– Помню, Иван Трофимович. Вы говорили, что хотите сначала подумать над этим, а потом уж озвучивать.

– Я тогда сомневался, но теперь уверен. Таким специфическим приемам обучали в годы войны немецких диверсантов. А растяжка? Это ведь тоже их методы!.. Марусенька, похоже, мы с вами наконец-то вышли на след! – с охотничьим азартом воскликнул Полевой. И сразу сник. – Но каким же должен быть наш следующий шаг? Что-то я не соображу…

Маруся поделилась с ним соображениями о связи между убийством Семена, покушением на Пожарского и отравлением Серафимы.

– Хочу посмотреть, какую информацию собирала Сима, какие письма писала… Надеюсь найти что-нибудь, что натолкнет нас на дельные мысли.

– Одобряю, – кивнул Полевой, – и жду результатов вашего, Марусенька, поиска.

31

Библиотека со дня смерти Серафимы была закрыта, но начальник Дома офицеров Артемьев разрешил Марусе взять ключ. Юрий не стал допытываться, зачем ей это нужно, понял, что для дела, а не из праздного любопытства.

Первые минут десять-пятнадцать Маруся боролась с нахлынувшими чувствами, но затем взяла себя в руки и углубилась в изучение той самой пухлой дерматиновой папки, которую Сима спасала во время пожара.

В папке оказалась документация Совета ветеранов, которую Серафима содержала в идеальном порядке. В отдельной тонкой картонной папочке лежали копии запросов в Министерство обороны, которые отправляла Сима, и полученные ею ответы. И запросы, и ответы были стандартные, в глаза ничего не бросалось.

Маруся уже хотела отложить эту папочку в сторону, когда спохватилась, что не увидела в ней никаких следов письма по поводу затерявшейся награды фотографа Василия Ионовича Гвоздарева. Пропустила, наверное. Перелистала еще раз. Странно. Может, она неправильно поняла Симу и та только собиралась написать такой запрос? На всякий случай можно спросить у Кати, вдруг та в курсе… Если письмо не отыщется, придется написать его самой, благо образцов достаточно. Награда должна в итоге найти героя!

Перед тем, как сложить все документы обратно в дерматиновую папку, Маруся взяла лист бумаги и выписала все фамилии, имена и отчества, фигурировавшие в запросах Серафимы. В самом низу перечня, который получился не таким уж и длинным, приписала: «Гвоздарев Василий Ионович».

«Почитаю на досуге, – подумала она, – вдруг найду что-нибудь любопытное…»

На досуге – если, конечно, можно назвать досугом вечер после напряженного рабочего дня – Маруся положила перед собой три списка и начала их изучать.

Первый список – те, кто бывал у Серафимы в доме, второй – те, кто заглядывал к ней в комнатку за библиотечными стеллажами. Третий – те, по поводу кого Сима Панина писала запросы в Минобороны. В первом списке нашлось немало пересечений со вторым и почти столько же – с третьим. У второго с третьим пересечений обнаружилось меньше. У всех трех списков – только два. Одним из них стал Василий Ионович Гвоздарев, что было вполне объяснимо, фотограф в последнее время тесно общался с Серафимой и помогал ей в оформлении экспозиции. Еще одним человеком, чье имя значилось во всех трех списках, оказался некто Степан Андреевич Пищик, шестидесятилетний житель Чкаловска. Фамилия показалась Марусе смутно знакомой. В любом случае о Степане Пищике нужно было навести справки. А заодно узнать, не является ли он владельцем «Москвича»…

Запрос о затерявшейся награде Гвоздарева так и не нашелся: если он, разумеется, вообще существовал. Поэтому Маруся написала новый. Да, у нее и без того хватало дел, и возню с письмом можно было, наверное, отложить на потом. Но она считала своим долгом доделать незавершенное Симой, к тому же речь шла об интересах симпатичного Марусе человека Василия Ионовича.

Марусе хотелось исполнить свой долг как можно быстрее, поэтому она попросила начальника гарнизона Дремова ей посодействовать.

– Борис Евгеньич, простите, что беспокою по пустякам, но вы не могли бы от своего имени… поторопить там кого надо? А то ведь отложат в долгий ящик, и мы не только к девятому мая не успеем, но, чего доброго, и к следующему новому году…

– Отставить извиняться! В таком важном деле, как увековечивание подвига наших ветеранов, пустяков быть не может. Не беспокойся, Мария Васильевна, у меня в архиве Минобороны есть кое-какие связи, люди отзывчивые, должны помочь…

Два следующих дня Маруся была с раннего утра до позднего вечера занята в госпитале: сезонная волна заболеваемости гриппом и ОРВИ практически достигла пика, медперсоналу, и в первую очередь терапевтам, приходилось держать удар.

Тем временем она вспомнила, где слышала фамилию Пищик, мало того – видела самого ее обладателя. Степан Андреевич, в годы войны – артиллерист, в мирной жизни – мастер на молокозаводе, а ныне – пенсионер, усердно посещал литкружок Дома офицеров. Он писал юморески и даже выступал с ними на концертах художественной самодеятельности. Внешность Пищика категорически не соответствовала его фамилии: Степан Андреевич был крупным мужчиной с серо-голубыми, слегка навыкате, глазами и густыми пшеничного цвета усами. Его творчество имело у публики успех, зрители от души смеялись и аплодировали, Пищик мило смущался и промокал носовым платком обрамленную ореолом седых кудряшек блестящую лысину.

Идея подозревать Пищика в чем-либо, а тем более в том, что он – «сурок», секретный немецкий агент, вначале показалась Марусе абсурдной. С другой стороны, она прекрасно знала, что по виду ни о чем судить нельзя, преступником может оказаться человек с самой безобидной и располагающей внешностью.

Маруся уже почти придумала способ узнать, где находился и чем занимался Пищик в дни убийства Семена и смерти Симы, когда ей позвонил Дремов и сообщил, что получил из архива Минобороны телефонограмму – ответ на их запрос. Голос у начальника гарнизона был какой-то странный.

– И… что там? – осторожно спросила Маруся.

– Думаю, тебе, Мария Васильевна, надо самой увидеть. Слышал, что у вас там запарка сейчас. Я сегодня тоже допоздна работаю, если сможешь часикам к девяти-десяти вечера вырваться, будет в самый раз.

В девять Маруся уже сидела в кабинете у Дремова. Верхний свет был приглушен, зато массивный письменный стол и часть придвинутого к нему буквой «Т» стола для совещаний ярко освещала настольная лампа с зеленым абажуром. Полковник поставил перед ней стакан чаю в узорчатом подстаканнике и пододвинул вазочку с печеньем.

– Угощайся, дочка, ты, наверное, оголодала за день на работе-то? Печеньице домашнее, Лариса моя испекла. Выпечка ей удается!

– Борис Евгеньич, не тяните быка за рога! – взмолилась Маруся. – Что там за телефонограмма?

– Вот, читай, – Дремов протянул ей бланк с напечатанным на нем текстом.

– В ответ на ваш запрос от… декабря 1976 года, входящий номер… та-та-та… на основании… та-та-та-та… сообщаем, – начала вслух читать Маруся, – что Гвоздарев Василий Ионович такого-то года рождения… та-та-та-та… Ох уж эти крючкотворы, когда они доберутся до сути? Ага, есть… сентября 1944 года награжден орденом Боевого Красного Знамени… Ну вот! – обрадовалась Маруся. – Что и требовалось доказать!

– Читай дальше, дочка, – тем самым странным голосом произнес Дремов.

– Такого-то апреля 1944 года награжден орденом Боевого Красного Знамени посмертно… Посмертно?!

Немая сцена длилась секунд сорок. Затем Маруся поднесла телефонограмму к настольной лампе и еще раз, шевеля губами, перечитала напечатанные на пишущей машинке строчки. Их смысл от этого, увы, не изменился.

– И что это значит? – обескураженно произнесла она.

– Ты меня спрашиваешь? – крякнул Дремов.

– Борис Евгеньич, а в архиве могли напутать? – с надеждой спросила Маруся. – Там же тоже люди сидят, людям свойственно ошибаться. Правда, фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, время награждения – все совпадает. Но Василий Ионович Гвоздарев не погиб в сентябре сорок четвертого, он жив! Не может же быть двух совершенно одинаковых Гвоздаревых, один из которых погиб, а второй выжил? Или может? Нет, два однофамильца и ровесника вполне могли быть, но так, чтобы все данные как под копирку?!

– Напутать в архиве вряд ли могли, – подал голос Дремов, – не тот случай. Тем более я просил все очень тщательно проверить. Выходит, твой Гвоздарев – не Гвоздарев. Не тот Гвоздарев, за которого себя выдает.

– А кто он тогда? – растерянно спросила Маруся.

Пожалуй, она могла бы сама себе ответить на этот вопрос. Но как же не хотелось! И все еще до конца не верилось… Впрочем, окончательные выводы делать рано. Да, как правило, таких совпадений не бывает. Или все-таки бывают? Нет правил без исключений, это вам скажет любой школьник…

– Борис Евгеньич, мне надо хорошенько подумать, – сказала Маруся, – и посоветоваться с одним знающим человеком, Полевым Иваном Трофимовичем.

– Иван Трофимович – мой давний знакомый, – кивнул Дремов. – Как его здоровье? Скоро на выписку?

– Со дня на день. А вы, кстати, не хотите его навестить? Сможете завтра выкроить полчасика? Думаю, втроем мы придумаем, что делать дальше…

– А что, это мысль! – Дремов по-мальчишески бросил в рот печеньице, съел его и зажмурился от удовольствия. – М-м-м!.. На том и порешим. Значит, завтра свидимся. А теперь пойдем, дочка, подвезу тебя домой на служебной «Волге». Мой водитель уже, наверное, извелся…

32

Бордовый свитер был почти готов, оставалось довязать воротник-хомут, а затем отпарить и сшить все детали воедино.

Очередное Марусино расследование тоже вышло на финишную прямую. Впрочем, с учетом количества добровольных помощников, принимавших в нем участие, назвать его своим у Маруси не повернулся бы язык. Вот и сейчас, пока она, сидя под оранжевым торшером, предается одному из своих любимых занятий, Полевой и Дремов раздобывают в архиве документы, которые могут пролить дополнительный свет на события как тридцатилетней давности, так и совсем недавние. Иван Трофимович, правда, предположил, что с части этих документов до сих пор не снят гриф секретности. Но есть надежда, что их версия все же найдет подтверждение…

Маруся вязала и думала о том, что два убийства: друга Ивана Трофимовича Семена и библиотекарши Симы и попытка убить Павла Пожарского все-таки сложились в один узор, хотя в нем и не все еще понятно. Зато понятно, что ювелир, которому Серафима отдала уменьшить подаренное Леней Зябликовым колечко, тут ни при чем. Правда, нескольких кусочков в мозаике не хватает, а некоторые кажутся лишними, хотя на самом деле, возможно, таковыми не являются…

Маруся рвалась действовать, но Полевой и Дремов посоветовали ей, пока они занимаются документами, перевести дух.

– Не нравится мне, Мария Васильевна, как ты выглядишь, – сказал Дремов. – Совсем с лица спала. Что сказал бы Василий Федорыч, если б тебя сейчас увидел? Что я его дочку совсем загонял? По-хорошему, надо бы тебя в отпуск отправить. Но пока хотя бы просто отдохни. Сиди дома и жди, а мы с Трофимычем помозгуем. Уяснила?

Она, конечно, сказала, что уяснила.

Но дома, как ни старалась, не усидела. Не зря Катя говорила, что у подруги шило в одном месте. Промучившись часа два и довязав воротник свитера, Маруся решила проверить одну догадку и быстренько вернуться домой. Она была почти уверена, что знает, где искать вход в то самое хранилище больших деревянных ящиков с таинственным содержимым, в закапывании которых принимал участие Семен Захаров. А вдруг это и был филиал кенигсбергской секретной лаборатории? Развалины костела Святой Анны – совсем рядом с госпиталем, то есть все это время тайна была у Маруси, можно сказать, под боком. Пробил час приоткрыть завесу. Как здорово будет найти хранилище и снова всем показать, на что она способна! А заодно и утереть кое-кому нос. К примеру, тому же Малышеву…

Экипировку Маруся продумала заранее: лыжные штаны, свитер и одолженная у соседки Татьяны Шведовой телогрейка. Татьяне телогрейка была тесновата, Марусе, несмотря на толстый свитер, великовата, зато не стесняла движений. На ноги Маруся надела зимние ботинки на толстой подошве, на голову – собственноручно связанную шапочку с помпоном. Получилось, может, и не очень элегантно, но главное – тепло и удобно. В карман телогрейки поместился электрический фонарик.

Беспрепятственно добравшись до развалин, Маруся прежде всего попыталась сориентироваться на местности. Перед ней предстали остатки некогда величественных кирпичных стен костела. Уцелевшие фрагменты стен зияли черными дырами оконных проемов. Все вокруг было усеяно битым кирпичом и обломками досок, припорошенными снегом. Перекрытия не сохранились, сводом бывшему костелу служило угрюмое ночное небо, на котором не виднелось ни единой звездочки.

Маруся вспомнила рассказ Семена Полевому о том, как военнопленных пригнали на объект, завели во двор… Вероятно, это было здесь. В том углу двора солдаты разгружали грузовик с досками и брусьями, у той стены, тогда еще совершенно целой, гудел электрогенератор. В боковом приделе костела – там? Нет, вероятнее всего, там Семен сидел, привалившись к холодному кирпичу, на охапке гнилой соломы. Маруся вздрогнула: она как будто перенеслась на тридцать с лишним лет назад и собственными глазами увидела молодого изможденного мужчину в грубой робе, греющего руки о кружку с кипятком…

А вон там, за воротами, от которых осталась лишь пара полуразрушенных кирпичных столбиков, пленные разбирали брусчатку и тротуарные плиты и копали траншею. Вход в подземелье Семен заметил в конце траншеи, примыкавшей к фундаменту костела. Примыкавшей, возможно, во-о-н в том конце двора. Маруся измерила взглядом расстояние. Значит, нужно войти в разрушенный костел и посмотреть, что внутри.

Внутри царил еще больший хаос. Маруся сразу увидела место, где сработала растяжка: ямку со следами крови возле стены. В стене зияло небольшое отверстие, из которого тянуло сыростью. Возможно, именно этот проем пытался исследовать Павел.

Если она правильно определила, где вход в подземелье, то само подземелье должно начинаться здесь, под… как же в костеле это называется? Сложное такое название, похоже на «амбулатория», только наоборот. Вспомнила: деамбулаторий. Маруся узнала об этом от экскурсовода в Вильнюсе, где костелы встречались едва ли не на каждом шагу…

Ладно, а куда тогда тянется подвал? Да куда угодно он может тянуться…

Возле места подрыва растяжки высилась куча досок. Снега здесь почти не было. Обойдя вокруг, Маруся взялась руками за конец одной из досок и попробовала оттащить ее в сторону. Доска поддалась легко.

Минут за сорок Марусе удалось разобрать доски достаточно, чтобы понять, что они скрывали довольно большую, выложенную изнутри кирпичом яму, похожую на колодец. Маруся посветила фонариком и увидела уходящие вниз деревянные ступени. Не очень глубокое, как ей показалось, дно колодца тонуло в полумраке. Разглядеть удалось только, что оно завалено мусором. Там, внизу, вполне мог располагаться лаз в подземный ход, куда-то же вели эти ступени?

Маруся спрятала фонарик в карман и, держась руками за край ямы, осторожно поставила ногу на ступеньку. Выдержит? Постояла, выжидая. Глаза привыкли к темноте, которую разжижал только свет висящей высоко в ночном небе полной луны, и начали различать контуры окружающих предметов. Переместилась на ступеньку ниже. Чтобы спуститься еще ниже, придется отпустить руки, которыми она держалась за край ямы. Эх, была не была, как говорится, бог не выдаст, свинья не съест. Отпустив руки, Маруся начала нащупывать ногой следующую опору. Ступенька затрещала, Маруся взмахнула руками в отчаянной попытке как-то устоять, однако не удержалась и рухнула на самое дно ямы, оказавшейся глубже, чем показалось вначале.

Когда шок от падения миновал, Маруся попыталась оценить, во что она влипла на этот раз. Вот тебе и «свинья не съест»! Влипла – точнее, угодила она в грязное крошево из дерева, кирпича и мусора и при этом, похоже, повредила ногу. Ноги в зимних ботинках оказались по щиколотку в воде. От верхнего края ямы ее отделяли метра четыре, если не больше, и несколько полусгнивших ступенек. Шанс выбраться с их помощью был мизерный, но Маруся им все же воспользовалась. Подвели и нижняя ступенька, которая сломалась, как только Маруся попыталась на нее наступить, и ушибленная нога. Теперь следующая, пока еще целая, хоть и весьма хлипкая на вид, ступенька располагалась на такой высоте, что до нее не допрыгнуть, как ни исхитряйся. Маруся провела ладонями по выложенным кирпичом стенкам ямы – уцепиться не за что.

Она посмотрела вверх: чернота, ни единого проблеска.

– Лю-ю-юди! Кто-нибудь! Помогите-е-е! – прокричала Маруся, запрокинув голову.

Ответом ей стала тишина. Да и откуда здесь взяться людям? Кричи не кричи – никто не услышит и не придет на помощь.

Так, стоп. Отставить панику! Нужно взять себя в руки и подумать, что делать. Она посветила вокруг фонариком. Вон сколько деревяшек валяется: можно попробовать сложить пирамиду и с ее помощью добраться до ступеньки. Что будет, если и эта ступенька обрушится, думать не хотелось. Сейчас главное – заняться делом.

Маруся занялась делом, и ей, несмотря на ноющую боль в колене, стало немного легче. Правда, ненадолго. Руки заняла, а с головой как быть? Мрачные мысли куда девать?

Когда она была маленькой, папа часто рассказывал ей притчу о двух лягушках, свалившихся в кувшин с молоком. Одна лягушка решила, что сопротивляться судьбе бесполезно. Есть такая украинская присказка: «Нэ тратьтэ, кумэ, сылы, спускайтэся на дно». Вот она и… А ее подружка барахталась, пока не сбила лапками комок масла, оттолкнувшись от которого и выпрыгнула из кувшина. Шестилетняя Маруся способность лягушки сбить лапками масло подвергала сомнению, но смысл притчи поняла и запомнила. Однако ей и в страшном сне не могло присниться, что когда-нибудь и она окажется в роли лягушки в кувшине…

Пока Маруся размышляла о лягушках, возводимая ею пирамида заметно подросла. Маруся добавила к ней еще одну деревяшку, когда почувствовала, что под ногами уже не просто чавкает. В яму откуда-то набиралась вода. Маруся вспомнила рассказ Полевого о том, что немцы часто затапливали подземелья, в которых прятали ценности. Возможно, из-за подрыва растяжки произошел мини-тектонический сдвиг и разрушилась какая-то преграда, которая не позволяла воде из затопленного подземелья проникать в колодец. Вода, сырость… Так вот откуда здесь взялись злющие комары, которых опасались друзья Митьки Кузнецова! Ей бы раньше догадаться! С другой стороны, догадалась бы, и что? Когда ее что останавливало?

Фонарик погас, очевидно, сдохла батарейка. Воды в яме уже выше щиколотки, хорошо хоть ноги в прочных ботинках пока еще остаются сухими. Пока… Когда вода поднимется выше, ботинки ее не спасут. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, с горькой усмешкой подумала Маруся.

Вода прибывала неумолимо, хоть и медленно. Как будто понимала, что угодившая в каменную ловушку жертва никуда не денется. Если бы Маруся не вскарабкалась на построенную ею из кусков кирпича и дерева пирамиду, вода, наверное, доходила бы ей уже до колена. Того самого, которое ныло и, кажется, начало опухать. Только бы связки остались целы!

Даже с верхушки пирамиды до ближайшей ступеньки Маруся не доставала. Она уже подумывала о том, чтобы спуститься в воду, пусть и ледяную, и продолжить собирать и складывать деревяшки, но почувствовала, что сооруженная ею пирамида проседает. Маруся лихорадочно шарила по каменным стенам ямы в надежде найти хотя бы какой-нибудь выступ или, наоборот, выемку, уцепившись за которую можно было бы подтянуться на руках и достать до ступеньки…

– Помоги-и-ите! – снова крикнула она, обессиленно привалившись спиной к стене.

В романах русских и зарубежных классиков герои, попадая в трудные жизненные ситуации, начинали молиться. Стыдно, наверное, комсомолке о таком думать, но Маруся и сама была не прочь прочесть молитву, если б знала хоть одну. Бабушка, которая помнила только «Отче наш», как-то пробовала обучить ему и внучку, но папа рассердился на бабушку и решительно пресек эти поползновения. По-видимому, зря…

Одно хорошо: что на месте Маруси не оказался Митька или какой-нибудь другой мальчишка. Пусть уж лучше она, взрослая и мужественная… Ладно, не такая уж и мужественная, но бороться все равно не перестанет, даже когда осознает, что бесполезно… Перед ней, как живая, нарисовалась Митькина чумазая рожица: он испуганно смотрел на нее огромными глазищами. Интересно, почему ей в такую минуту привиделся именно Митька, а не кто-нибудь из родных? Или, скажем, Андрей? Какое странное видение! Так вот, оказывается, как чувствует себя человек, когда бредит! Она много раз помогала таким больным, а себе помочь не может…

Внезапно Марусе показалось, что у края ямы происходит какое-то движение. Она запрокинула голову: в колодец заглядывало темное чудище с большими, торчащими в разные стороны ушами. Чудище зашевелилось и ослепило Марусю ярким лучом света.

– Марусь, ты? Ты как туда попала? – громко спросило оно. – Я сам тебя не вытащу, глубоко. Говори, что делать-то, Марусь! Бежать и звать кого?

Митька! И это не бред и не привидение! Господи, спасибо тебе, даже если тебя нет!

– Я, Мить. Беги в госпиталь, это тут рядом! Найди там начальника, Воронова. Ну, или кого-нибудь… Быстрее, прошу тебя!

– Я мигом! – крикнул Митька.

Его голова исчезла.

Маруся потеряла счет времени и не знала, сколько минут прошло с тех пор, как Митька побежал за помощью. Десять? Двадцать? Сорок? Пирамида, на которой она стояла, уже полностью скрылась под водой. Похоже, яма наполнялась быстрее, чем раньше. Маруся держалась на ногах исключительно усилием воли. То ли от холода, то ли от страха ее то и дело прошибал озноб: а вдруг с Митькой по дороге что-нибудь случилось, он ведь такой сорвиголова! Вдруг он никому ничего не сказал, и она ждет напрасно?

Она уже решила, что Митька ей таки померещился, когда сверху послышался голос Воронова:

– Маруся, ау! Слышишь меня? Не бойся, сейчас мы с Будаевым тебя вытащим. Я брошу тебе конец веревки, обвяжись ею и затяни узел как можно крепче! Бросаю!.. Есть?

– Есть! – отозвалась Маруся.

Окоченевшие пальцы не слушались, но ей все-таки удалось сделать так, как велел Андрей.

– Мы будем тянуть, а ты упирайся ногами в стену, как делают альпинисты. Поняла? Поехали!

Колено болело немилосердно, в голове стучал отбойный молоток, перед глазами плавали красные, синие и фиолетовые круги. Несмотря ни на что Маруся, старательно выполняя все указания Воронова, рывками продвигалась вверх. Голос Андрея не умолкал ни на секунду – утешал, подсказывал, подбадривал…

В тот момент, когда она перевалилась через край ямы, силы оставили ее окончательно. Андрей, стоя на коленях, дрожащими руками отвязал веревку, схватил Марусю в охапку и прижал к себе. Возле них топтались, шумно радуясь счастливому спасению Маруси, Митька и Саша Будаев.

– Спасибо, Саша, ты снова меня выручил, – слабо улыбнулась Маруся. – Митька, ты молодчина! А почему у тебя такие большие уши?

– Уши? Так это ж шапка моя! Шапка с ушами! – засмеялся Митька.

– Надо же, шапка, а я-то думала… Андрей! Андрюша…

Воронов порывисто поднялся и подхватил ее на руки. И только тогда Маруся разрешила себе потерять сознание.

33

– Ты куда? Ишь, шустрая какая! Ни на минуту нельзя одну оставить! Сейчас же прими положение лежа! Твоей ноге нагрузки категорически противопоказаны, это я тебе как врач говорю! Или я для тебя не авторитет?

Прибежавший из кухни Воронов погрозил Марусе половником. В Марусином цветастом фартуке и с закатанными до локтя рукавами рубашки он выглядел, по мнению Маруси, неотразимо.

– Конечно, авторитет, Андрюша! Я же только на минуточку! – попыталась оправдаться Маруся. – Все в порядке с моей ногой, через пару дней снова смогу танцевать!

– Не полезла бы в подземелье, могла бы уже сейчас, – проворчал Воронов. – Заметь, я такой добрый и терпеливый, что не ругаю тебя и даже не спрашиваю, зачем ты это сделала!

– Ты меня не спрашиваешь об этом каждые полчаса! – вяло огрызнулась Маруся.

– Хорошо еще, что этот пацаненок, Митька, поблизости оказался, – не унимался Андрей. – Примчался ко мне перепуганный, кричит, мол, Маруся под землю провалилась! А я как раз с Будаевым разговаривал… Пока мы втроем бежали обратно, Митька рассказал, что выслеживал на развалинах какого-то призрака, услышал твои крики… Ох уж эти призраки, не доведут они вас до добра!

– Угу… Да, Митька молодец, спасибо ему большущее, – кивнула Маруся. – Андрюш, хватит меня ругать! Лучше скажи, как у нас с едой. Кажется, у твоей пациентки просыпается аппетит. К слову, тоже один из признаков выздоровления, это я тебе как врач говорю!

– Я борщ разогрел, скоро будем обедать, – пообещал Воронов. – Катерина наварила и, уходя на дежурство, велела все съесть.

– Звучит угрожающе, – пробормотала Маруся, садясь обратно на диван и пристраивая туда же перебинтованную ногу.

– А там кастрюля размером с выварку, нам такое за три дня не осилить, – констатировал Андрей.

– Ничего, гости помогут, – улыбнулась Маруся.

– Какие еще гости? – удивленно поднял брови Андрей.

– Увидишь, – загадочно пообещала она. Словно по мановению волшебной палочки, в коридоре раздался звонок. Он прозвенел еще дважды, значит, пришли не к соседям, а к Марусе. – А вот, похоже, и они! Андрюша, открой, пожалуйста!

Андрей ушел открывать и вскоре вернулся с Полевым и… Малышевым. Иван Трофимович, широко улыбаясь, бросился к Марусе и сжал ее руки в своих.

– Марусенька, спасительница моя! Вот оно как бывает, сначала вы меня, старика, навещали, а теперь пришла моя очередь. Уже два дня как выписался, счастлив, что дома, но вот по вам соскучился! Не хватает наших с вами разговоров. Ничего, сейчас мы этот голод утолим, – подмигнул Полевой.

– И не только этот, – вставил Воронов, – вы как раз вовремя. Товарищ капитан, – обратился он к Малышеву, – поможете накрыть на стол?

– Так точно, товарищ майор, – переминаясь с ноги на ногу у двери, кивнул Малышев.

– А мы к вам не с пустыми руками, с гостинцами! – радостно заявил Иван Трофимович, выгружая из принесенного с собой пухлого портфеля какие-то кульки. – Мандарины… пирожки, Клавдия Матвеевна специально испекла, когда узнала, что я собираюсь проведывать Марусеньку… тут варенье малиновое – лучшее средство от простуды, надеюсь, товарищи медики не станут спорить… А Коля купил тортик к чаю. Коля, что ты там мнешься, неси сюда тортик!

– Проходите, товарищ капитан. – Маруся широким жестом показала Малышеву, куда именно проходить. – Не бойтесь, не укушу…

Ее совесть была чиста: теперь Малышев увидит, что у них с Андреем на самом деле все хорошо, следовательно ее тогдашние показания не расходились с действительностью. Ну, или почти не расходились… А вот за то, что обозвал ее «Шерлоком Холмсом в белом халате», он еще ответит!

Малышев, убедившись, что Маруся не настроена оттачивать на нем свой и без того острый язычок, осмелел, вручил ей тортик и вместе с Вороновым засуетился вокруг стола.

Стол придвинули к дивану так, чтобы Марусе было удобно. Мужчины окружили ее заботой и вниманием. Маруся чувствовала себя героиней дня, одновременно испытывая неловкость. Следует признать, что ее никто не уполномочивал лезть в подземелье и тем более – свалиться с трухлявой лестницы. Но как же приятно, когда за тобой ухаживают сразу трое мужчин, двое из которых тебе симпатичны, а третий… А третьему надо, пожалуй, дать шанс исправиться.

Гости и хозяева отдали должное Катиному борщу и пирожкам Клавдии Матвеевны: и то, и другое дружно нахваливали. После чая с тортом приступили к главному – «совещанию в Филях», по выражению Полевого. Иван Трофимович рассказал, что почерпнул из раздобытых Дремовым архивных документов. Маруся слушала и кивала, новые кусочки мозаики вполне укладывались в картину, которую она уже сложила.

– Согласен, выглядит убедительно, – сказал Малышев, когда Полевой закончил доклад, а Маруся рассказала участникам «совещания в Филях», к каким выводам она в итоге пришла. – Но прямых улик у нас против него покамест нет. Задержать можно разве что по подозрению – на трое суток. А потом, чего доброго, еще отпускать придется…

– А если он сам признается в содеянном? – спросила Маруся. – Для тех, кто не в курсе, замечу, что однажды нечто подобное нам уже удалось.

– Я в курсе, – хмыкнул Малышев.

– Я тоже в курсе и поэтому против! Категорически! – вскинулся Воронов. – Ты забыла, что в тот раз тебя чуть не зарезали? Три дня назад едва в подземелье не погибла… А что будет, если ты сунешься к этому… хорьку, мне даже представить страшно!

– Сурку, а не хорьку, – поправила Маруся. – Ну, кидаться на меня с ножом он вряд ли станет, – она пожала плечами. – Во-первых, если я правильно определила его психотип, он, когда почует опасность, скорее попытается скрыться. Во-вторых, мне разговорить его будет проще: он меня знает и поначалу ничего не заподозрит. Есть шанс застать его врасплох, спровоцировать на признание, хотя бы частичное, и тут же взять. Если мы грамотно организуем операцию, риски, на мой взгляд, не так уж и велики…

– Одну я тебя не отпущу, – заупрямился Воронов, – пойдем вместе. Скажем, что пришли договариваться о свадебной фотографии…

– А что? Прекрасная легенда! – с воодушевлением воскликнул Полевой.

Андрей, похоже, хотел что-то возразить, но покраснел, что ему было несвойственно, и промолчал.

– Ладно, пойдем вместе, – не стала спорить Маруся. – Так как, товарищ капитан, вы к операции «Сурок» готовы?

– Раз вы готовы, то и я готов. Попахивает, конечно, авантюрой, – крякнул Малышев, – но лично мне терять нечего. Если дела вашего, Иван Трофимович, друга, Серафимы Паниной и Пожарского не будут раскрыты, начальство мне точно секир-башку устроит. А если наша затея выгорит, то, может, и не устроит… Чуть не забыл: у вашего Пищика Степана Андреевича железное алиби, он уже полтора месяца гостит у сына в Чите, с внуками нянчится.

– Понятно, спасибо. Ну, что ж… Иван Трофимович у нас назначается идейным руководителем операции. Возражения есть? Возражений нет, – резюмировала Маруся. – Тогда давайте обсудим детали…

34

На звук колокольчика, как и в прошлый раз, вышла приемщица заказов.

– Здравствуйте, Любовь Павловна, помните меня? – спросила Маруся. – А это Андрей, мой… жених.

Андрей перехватил поудобнее пухлый портфель, который держал под мышкой, и изобразил улыбку.

– Как же, милочка, помню. Добрый день, молодые люди, – кивнула Любовь Павловна, кутаясь в теплую шаль. – Василий Ионович сейчас выйдет.

Андрей завертел головой, рассматривая украшавшие фойе колонны, пилястры и лепнину, которые сильно впечатлили Марусю в ее первое посещение фотоателье.

– Ба, кто к нам пришел! – раздался голос Гвоздарева. – Маруся, рад снова вас видеть. Хотите сделать еще одно фото? Предыдущие не понравились?

– Что вы, очень понравились. Так понравились, что мы с женихом, – Маруся легонько ткнула локтем Андрея, – хотим у вас сфотографироваться вместе.

– Прелэстно, прелэстно, – Гвоздарев потер руки, – одобряю ваш выбор!

Какой именно Марусин выбор он одобряет – жениха или места для фотосъемки будущих молодоженов, Гвоздарев не уточнил.

– Что ж, пойдемте, определим, так сказать, диспозицию, – фотограф жестом пригласил их пройти в съемочный павильон.

– Юноша, может, портфельчик на пол поставите? – предложил Гвоздарев, усаживая Марусю и Андрея в кресла на фоне статуй Аполлона и Венеры.

– Благодарю вас, он мне нисколько не мешает, – ответил Воронов.

– Да, решение двух любящих сердец связать себя узами брака достойно восхищения, – изрек Василий Ионович, наклоняя голову то к правому, то к левому плечу, – не всем удается обрести семейное счастье…

– Не всем, – согласилась Маруся. – Вот наша с вами хорошая знакомая Сима Панина тоже хотела быть счастливой, собиралась… связать себя узами и обрести… Но не успела. Ее убили. Отравили. И знаете чем? Синильной кислотой. Ее можно получить, смешав с кислотой красную кровяную соль. Красная кровяная соль – ужасное название, правда? Да-да, та самая, которую применяют в том числе и фотографы – для окрашивания и тонирования снимков. Например, в оттенки сепии. Я уверена, что в вашей замечательной лаборатории, которую вы мне показывали, тоже есть красная кровяная соль. Ведь есть, Василий Ионович? Вы же не всю ее израсходовали?

Марусе показалось, что в лице Гвоздарева что-то дрогнуло. Или не показалось?

– Возможно, – невозмутимо ответил он, – Маруся, подбородок поднимите, пожалуйста. Вот так хорошо.

– Интересно не только то, чем отравили Симу, но и то, из-за чего, – продолжила Маруся. – Думаю, убийца побоялся, что она узнает: он не тот, за кого себя выдает… А знаете, Сима стала не первой жертвой преступника, который опасался разоблачения. Впрочем, нужно, наверное, наконец объяснить, почему он боялся, что его разоблачат. Этот человек – «сурок», «спящий» агент немецкой разведки, причастный к военным преступлениям. В 1945 году он руководил командой, которая занималась эвакуацией документов и ценностей, в том числе прятала в подземелье в Чкаловске архив со списками агентуры одной из разведшкол абвера.

– Чрезвычайно увлекательная история, – Гвоздарев отошел к большой деревянной фотокамере с кожаными мехами, укрепленной на тележке с колесиками, и посмотрел на клиентов через ее объектив, – но зачем вы мне ее рассказываете? Какое она имеет ко мне отношение?

– Полагаю, самое прямое, Василий Ионович, – сказала Маруся. – Кстати, ничего, что я вас так называю? Ваше настоящее имя другое, не так ли? Хотя за тридцать с лишним лет вы, по-видимому, уже привыкли и к этому…

Гвоздарев явно занервничал.

– Так вот, – Маруся облизала пересохшие губы. – Меньше месяца назад этот человек случайно встретил на улице в Чкаловске бывшего военнопленного Семена Захарова. Семен был среди тех пленных, которых заставляли закапывать ящики с архивами на территории костела Святой Анны. Прошло тридцать лет, но «сурок» узнал Семена. И Семен узнал его. За что и поплатился. «Сурок» выследил его или специально выманил в незнакомую Захарову часть города, а потом ударил ножом. Такому удару обучали в немецкой диверсионной школе…

Третьей жертвой «сурка» стал начальник поисковой экспедиции, слишком близко подобравшийся к спрятанным глубоко в земле архивам, которые «сурок», храня верность немецким хозяевам, стерег все эти годы…

– Мне кажется, вы пришли не фотографироваться, а морочить мне голову, – надтреснутым голосом сказал Гвоздарев. – Вынужден просить вас уйти, мне некогда выслушивать подобные инсинуации…

– Неужели вам не хочется узнать, где вы ошиблись, Василий Ионович? – спросила Маруся. – Вы, наверное, убеждены, что все просчитали, не оставили никаких следов и никто ничего не докажет? Но на самом деле вы наследили. Ваши отпечатки обнаружены и на ноже, которым ранили Семена, и на чашке, из которой отравили Симу, и на…

– Бред! – взорвался Гвоздарев. – Вы всерьез полагаете, что человек с моей выучкой и опытом может так ошибиться?! Я не мог наследить, потому что работал в перчатках! Тоже мне пинкертоны! Да что вы знаете, молодежь зеленая?! Вы думаете, все эти годы мне было легко?! Но у меня была миссия! Миссия, понимаете? Да что вы можете понять…

Маруся сама не ожидала, что ее простенький и банальный прием возымеет такой эффект.

– Если ошибусь я, поправьте меня, – предложила она. – Отравление Симы угарным газом – тоже дело ваших рук. Как потоп в читальном зале и манипуляции с ключом от библиотеки. Вы подстроили потоп в библиотеке, чтобы выманить Симу из дома, а самому пробраться туда и закрыть печную задвижку, верно? И короткое замыкание вкупе с пожаром тоже вы организовали…

– О нет, мне чужие грехи ни к чему, своих хватает, – возразил Гвоздарев. – В этом бардаке розетки и без того на соплях держатся. Так что пожар – это, пардон за каламбур, чистой воды совпадение. А Сима ваша сама виновата: если б не ее дурацкая затея с запросами, была бы сейчас жива-здорова. А я ведь ее просил не посылать никакие запросы! Так нет же, ей же нужно было «восстановить справедливость»! Восстановила?

– Эх вы, – тихо сказала Маруся, – так красиво рассказывали о жанре портрета, о внутренней сути человека, о застывшей музыке… Я думала, вы – художник с большой буквы, а вы – хладнокровный убийца. На вашем счету наверняка больше, чем три жертвы. Ничего, следствие разберется. А миссию свою вы все равно не выполнили. Мы теперь знаем, где находится архив.

– Он затоплен, до документов вам никогда не добраться!

– Не переживайте, обязательно доберемся, – вмешался все это время молчавший Воронов.

Гвоздарев, как будто опомнившись, бросил быстрый взгляд по сторонам, руками сильно толкнул тяжелую фотокамеру на колесиках на Марусю и Андрея и бросился к занавеси, за которой скрывалась потайная дверь. Стукнула щеколда, из-за занавеси повеяло холодом.

– Я за ним, – Андрей сунул Марусе в руки портфель и кинулся следом.

Маруся на секунду застыла посреди павильона, прижимая к себе портфель. Затем ее внимание привлек странный скрип, доносившийся из соседней комнаты. Заглянув туда, она увидела Любовь Павловну, сидевшую в кресле-качалке с котом по имени Бисмарк на коленях. Любовь Павловна смотрела невидящим взглядом в огромное наклонное окно.

– Вы знали? – спросила Маруся.

– Догадывалась, – поглаживая кота, ответила Любовь Павловна, – я много лет уже с ним рядом. Не раз хотела пойти и рассказать… Не смогла. Я ведь любила его, сильно любила. Любовь, милочка, зла… Бася, подожди немного, сейчас пойдем, дам тебе покушать.

Маруся с наслаждением вдыхала морозный воздух на крыльце фотоателье, когда к ней подбежал взбудораженный Малышев.

– Все в порядке, взяли. Хорошо, что ты предупредила о потайной двери, иначе упустили бы… Как думаешь, запись получилась? – он кивнул на портфель, который Маруся держала в руках.

– Леня Зяблик клялся, что это лучший кассетник, который сейчас можно достать, – пожала плечами Маруся. – Импортный, называется «Филипп». Или «Филиппус», я вечно эти иностранные названия путаю…

35

Встреча нового, 1977 года в гарнизонном Доме офицеров была в полном разгаре. Маруся отыграла в спектакле, оттанцевала с «Калинкой», переоделась в кремовую блузку с бантом и плиссированную юбку и спустилась из-за кулис в зал, переполненный веселящимся народом. Она весь вечер высматривала Воронова, но он в Дом офицеров не пришел. И это после всего, что между ними было! Вот и верь после этого в любовь. Разве что в злую…

Зато Маруся, перемещаясь по залу и присоединяясь то к одной, то к другой группке знакомых, столкнулась с Иваном Трофимовичем и его Клавдией Матвеевной. Посыпались взаимные поздравления, пожелания, приглашения в гости… Когда Маруся уже собиралась отойти, Иван Трофимович ее остановил.

– Марусенька, постойте. Хотел сказать вам еще кое-что.

– Что, Иван Трофимович?

– Я… пошел бы с вами в разведку. Не колеблясь.

– Спасибо, – улыбнулась Маруся, – и я с вами пошла бы. Так что, если соберетесь в разведку, зовите…

Началась дискотека. На медленный танец Марусю пригласил Юрий Артемьев, и она уже положила руку ему на плечо, когда сквозь толпу прижимающихся друг к дружке парочек к ней пробилась Катя.

– Марусь, там тебя зовут, – с очень загадочным видом сообщила Катерина.

– Кто?

– Иди, сама увидишь…

Маруся извинилась перед Юрием, который тут же подхватил за талию Катю, и выбежала в вестибюль.

В вестибюле ее ждал Андрей. Вид у него был запыхавшийся, глаза блестели, в руках он держал корзинку с цветами.

– Марусь, прости за опоздание! Встречал передачу с юга, задержался и чуть не пропустил встречу Нового года!

Накопившаяся за вечер обида на Андрея улетучилась в одно мгновение.

– Не верю своим глазам! Это же подснежники! Настоящие! Где ты их раздобыл?!

– Мой друг в Крыму договорился в Никитском ботаническом саду, они там наловчились среди зимы подснежники выращивать… Без лишней скромности замечу, что операцию мы с другом провернули непростую! Операцию «Подснежник»… Прибыли полчаса назад военно-транспортным бортом. Нравятся?

– Еще бы!

Маруся взяла корзинку обеими руками и осторожно, чтобы не помять ни один лепесток, сунула в нее нос. Запах тонкий, едва уловимый. Запах весны! Подснежники пахли весной, которая пока еще далеко, но скоро непременно наступит…

– Чудо просто… Чувствую себя героиней сказки «Двенадцать месяцев», – счастливо улыбаясь, сказала Маруся.

– Я рад, – загадочно улыбнулся Андрей. – Ну, раз у тебя сейчас такое сказочное настроение, есть надежда, что ты благосклонно отнесешься к моему предложению.

– И какому же?

– Выходи за меня замуж!

Маруся подняла на него удивленные глаза.

– Замуж? Вот так, с бухты-барахты?

– Маруська, отставить вредничать! Немедленно отвечай: «Так точно!» – обнимая ее, потребовал Воронов.

– Не могу. Мне надо подумать, – заупрямилась Маруся.

– Подумать? – хмыкнул Андрей. – Это настораживает. Твое «надо подумать» чревато, как всем известно, сногсшибательными, во всех смыслах этого слова, последствиями. Ладно, я сегодня добрый. Думай. Даю тебе ровно шестьдесят секунд. Время пошло. Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь, пятьдесят шесть…

Примечания

1

Подробности дела можно узнать в романе Марты Яскол «Поправка на ветер». – Прим. ред.

2

ДОС – дом офицерского состава.

Content

Марта Яскол
Код доступа

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть четвертая

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Примечания