Элиссон Вуд

Быть Лолитой

Слово за словом за словом – в этом и заключается сила.

Маргарет Этвуд

Alisson Wood BEING LOLITA

Copyright © 2020 by Alisson Wood. All rights reserved.

Перевод с английского Дарьи Кандалинцевой

В коллаже на переплете использованы иллюстрации: © Oksana Lysak, skopva / Shutterstock.com; В оформлении авантитула использована иллюстрация: © Podessto / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Кандалинцева Д., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Когда он впервые поцеловал меня, то поцеловал не в губы. Тогда я еще не читала книгу. Он сказал, это красивая история о любви.

Мы встречались в круглосуточной закусочной у трассы, ведущей в соседний городок. Я знала, во сколько нужно прийти к нашему столику в углу зала, потому что посреди урока, прямо у всех на виду, он смотрел мне в глаза и писал цифру на доске – восемь или девять, или десять, – а потом стирал ее другой рукой. Он был моим учителем английского языка в школе. Рукава его рубашек всегда были испачканы мелом. Ему двадцать шесть. Мне, когда мы впервые встретились, семнадцать.

Я говорила родителям, что иду к друзьям или делать уроки. На самом же деле сидела часами напротив него. На стене над его головой висела картина греческих руин; он выставлял оценки за сочинения, а я иногда учила латинский. Но обычно я писала ему, а он забирал мои записи домой или же читал прямо там, под круглосуточной флуоресцентной лампой, и писал ответ – на салфетках, бумажных клеенках, клочках школьных бумаг. Наверное, мы исписали своими буквами сотни страниц, но у меня остались всего несколько, которые я спрятала от него, украла и сохранила. Прежде чем уйти, он собирал бумаги и салфетки, рвал их и складывал в наши стаканы с водой, а я наблюдала, как растекаются чернила и теряют свою форму буквы. Мне нельзя было хранить их. Мне не следовало обращаться к нему на «вы», когда мы были вдвоем, я должна была просто называть его по имени. Однако я не могла называть его по имени в школе. Никаких телефонных звонков, никаких электронных писем, никаких прикосновений. Он установил правила.

Эти правила нарушались в той самой закусочной за нашим столиком. Стоял май, почти что наступило лето, в каждом классе обсуждали выпускной, в коридорах висели цветастые плакаты и блестящие от клея баннеры. Всюду считали дни. От этого было не убежать.

Он пытался научить меня великой литературе, подготовить к тому, что ждало меня в колледже всего через несколько месяцев.

– Тебе определенно следует изучать английский, – сказал он мне, откинувшись на спинку и раскинув руки, занимая столько места напротив меня, сколько возможно. Именно эта поза, если бы мы сидели одни в темном кинотеатре, означала бы, что дальше он положит руку мне на плечо. Он бы не стал притворно кашлять, а просто сделал бы, что хотел. Я в этом уверена.

За нашим столиком из бежевого пластика и потускневшего серебра он читал мне произведения великих: Эдгар По, Диккенс, Готорн, Кэрролл. Его это вдохновляло, он подражал разным голосам, читая «Алису в Стране чудес», смеялся над литературными шутками, которые мне полагалось понимать, и поэтому я тоже смеялась. Я поддакивала, думая, как мне повезло заполучить такого личного учителя.

В ту ночь он читал мне «Лолиту» с самого начала. Разговаривал со мной набоковскими цитатами, смеясь: «Свет моей жизни, огонь моих чресел». Мне казалось, ничего не может быть романтичнее. Но я все портила – постоянно терла лодыжки друг о друга, пытаясь почесать комариный укус. Ребенок, который не может сидеть спокойно.

Он начал водить большим пальцем по странице, нажимая все сильнее и сильнее, оставляя крошечные прорехи на бумаге, а его голос становился громче.

– Комар укусил? – спросил он наконец.

– Да, – сказала я, сидя прямо, будто к моей спине приставили невидимую линейку.

– У тебя нет каламинового лосьона?

– С собой нет, – сказала я.

– Знаешь, – сказал он, – слюна помогает от зуда.

Он посмотрел на меня. У него зеленые глаза. Мои ноги в шлепанцах лежали на потрескавшейся красной коже диванчика рядом с ним, мои коленки были словно соединительным мостом между нашими сиденьями. Я его не касалась, не нарушала правила.

Он склонился над моей ногой и прислонил губы к порозовевшей опухшей лодыжке. Я ощутила его дыхание на своей коже.

В тот момент будто враз распахнулись все шкафчики в школьном коридоре, металл поцеловал бетонные стены. Именно так я себя ощущала.

Часть 1

Нимфа

1

– Я думал, она умерла, – шепнул кто-то. Я не знала, кто сказал это, но знала, что говорили обо мне.

Помню коридоры школы в первый день выпускного года. Помню шкафчики, зеленые, как мухи, и темно-коричневые, как болезнь.

«Слышала, ее забрали в психиатрическую больницу, там она и была весь прошлый год. Какая же она шлюха. Видели шрамы у нее на руках?»

Помню, я проснулась рано в то утро, волнуясь перед предстоящим днем, долго выбирая, что надеть. Мама пыталась заплести мне косу, но выглядело неидеально, поэтому я распустила волосы. Помню, поняла, что забыла почистить зубы, только когда уже зашла в школу и подбирала код к шкафчику.

«Ее выгнали. Она бросила всех друзей. Слышал, она пыталась покончить с собой».

Помню, я шла одна.

Об одиночестве написано много литературы. Об одиночестве как о предпосылках любви. Будто ты не можешь по-настоящему полюбить кого-то, пока не окажешься в одиночестве и без любви на какое-то время. По крайней мере, если ты женщина. Будто период затянувшегося одиночества является очищением, делает девочку достойной мужской любви. Вспомните греческие мифы: «Одиссей» – Калипсо и ее колдовской танец на острове в полном одиночестве, Пенелопа и ее двадцатилетнее ожидание, пока не вернется странствующий муж. Вспомните наши сказки и истории, которые мы рассказываем дочерям перед сном: Золушка, трудящаяся в грязи, пока не примерила туфельку; Рапунцель, живущая в башне, где единственной компанией ей были ее длинные волосы. А потом появляется принц, который ее спасает.

Набоков писал, что все хорошие истории – сказки. В семнадцать я не могла дождаться, когда стану чьей-нибудь принцессой.

2

Все началось не случайно. Середина сентября: я ходила на уроки писательского мастерства, а еще на английский, в театральный кружок, в студию искусств, на курсы математики и латинского. Ненавидела алгебру, обожала латинский. Но больше всего мне нравилось писать. Моя учительница по писательскому мастерству, мисс Кроикс, была новенькой. Она ничего обо мне не знала, лишь видела записи школьного социального работника. На уроке она предложила мне написать на пустых страницах все, что я захочу.

Фиолетовыми чернилами она выводила комментарии в моей тетради для сочинений с обложкой в черно-белую крапинку: что-то вроде «Какая фраза!» или «Как точно!», или «Вау!» с кучей восклицательных знаков. В семнадцать я заполняла тетради быстрее потока воды.

В тот понедельник она написала в моей тетради в конце выполненного задания своими витиеватыми буквами: «Зайдешь пообщаться после уроков?» Этот вопрос меня напугал: она узнала о моем прошлом? Поговорила с кем-то? Теперь она тоже считает меня сумасшедшей? Остаток дня я провела с тяжелым сердцем, и все внутри у меня дрожало.

Открыв дверь ее кабинета, я была уверена, что будут проблемы, что я снова разочаровала кого-то из взрослых. Она оказалась не одна. Из-за большого количества предметов учителям приходилось делить кабинеты друг с другом, и мне показалось, я узнала мужчину, сидящего рядом с ней – еще один новый учительанглийского. Я видела его до этого в коридорах.

Мисс Кроикс жестом подозвала меня к своему большому деревянному столу. Другой учитель был высоким, широкоплечим, сидел, склонившись над столом.

– А вот и юная леди, о которой я говорила. Элиссон, – сказала она ему. – Элиссон, это мистер Норт.

Точно. Он. Когда ты мало разговариваешь, то много чего слышишь – девчонки считали его горячим. Его темные волосы достаточно длинные, чтобы убрать за уши, однако достаточно короткие, чтобы быть приемлемой длиной для взрослого. У него настоящая щетина, не каждый старшеклассник мог похвастаться таковой, и он презирал правило, согласно которому учителя должны носить галстуки. Я заметила, что на боковом кармане его рубашки вышит крошечный лось – он одевался в Abercrombie&Fitch[1], как студенты. Смешанные сигналы взрослого мужчины и молодого парня наполняли пространство, делая все вокруг густым, тихим и мягким. Мы встретились взглядом, и я почувствовала себя олененком, пойманным врасплох на лугу. Дыхание сперло, и внутри все сжалось. Он был той самой практически идеальной смесью дозволенного и запретного, идеальный подростковый леденец.

Мистер Норт протянул мне руку. Я моргнула, выдохнула и пожала его руку крепко, как меня учила мать. Когда наши ладони соприкоснулись, меня наполнило необычное чувство, словно электрический ток замкнулся в цепи, все во мне внезапно ожило.

– О, – сказал он, впечатленный или удивленный моим рукопожатием, или по крайней мере притворяющийся таковым.

На моем лице по-прежнему читался немой вопрос. Мисс Кроикс объяснила ему:

– Элиссон очень одаренная в писательстве, и я подумала, ей не помешает помощь помимо моих занятий. – Затем она обратилась ко мне: – Мистер Норт тоже пишет, он согласился заниматься с тобой после уроков.

Учитель начал рассказывать о своем прошлом – университеты Колумбии и Корнелла – и о том, что мы можем встретиться здесь же завтра после уроков, мне нужно лишь принести новую тетрадь, для нас двоих. Он продолжал улыбаться. Но я не могла перестать прокручивать слова мисс Кроикс в своей голове – она назвала меня одаренной. Она считала меня талантливой. Достаточно талантливой, чтобы я заслуживала что-то – заслуживала мистера Норта в качестве подарка. Я заметила, что смотрю на мистера Норта, пока он смотрит на меня, и что-то во мне медленно расцветает.

Мистер Норт положил руку мне на плечо. Приду ли я завтра встретиться с ним? Он хотел со мной встретиться. Я услышала, как говорю: «Да».

3

Проблема принцесс в том, что они редко занимают активную позицию в своей собственной жизни. Что-то случается с принцессой, а она просто говорит «да». Иногда ей даже не приходится ничего говорить, ее принц просто появляется и готов действовать. Он знает, что ей нужно, может, даже лучше, чем она сама.

Пассивных принцесс в сказках огромное множество – они всегда попадают в неприятности и встречают на своем пути мужчину, который должен потрудиться, чтобы их спасти. Самый типичный пример – Спящая Красавица: прекрасная девушка, оказавшаяся в ловушке во сне, и чтобы разбудить ее, требуется поцелуй истинной любви. И конечно, нельзя забывать другую классическую героиню Диснея, Белоснежку, которую также спасают от смертельного сна губы ее принца.

У меня были собственные проблемы со сном.

Моя бессонница вела себя хитро. Иногда случалось так: я просто читала и продолжала читать. Начинала рисовать новую картину, использовала водные краски и лак для ногтей на канве, которую купила в ремесленном магазинчике, где подрабатывала по выходным. Или начинала вырезать что-нибудь из журналов Seventeen или Sassy, задумав новую идею для коллажа, и продолжала вырезать, перекладывая детали, размазывать фиолетовый клей и наблюдать, как тот становится прозрачным на ватмане, а потом слышала, как начинают щебетать птицы. Такое происходило случайно. Худшими, однако, были ночи, когда я лежала в кровати, в темноте, и просто не могла уснуть до рассвета.

У меня была маленькая комната: односпальная кровать, деревянный письменный стол моего дедушки, собственный телефон с автоответчиком и книжный шкаф, забитый доверху книгами. Стены я обклеила словами и картинками, которые вырезала. В углу гудела батарея лавандового цвета. Мой будильник редко мне помогал. Иногда мама звонила, когда приезжала на работу, около девяти или десяти утра, чтобы проверить, проснулась ли я, и повторяла мое имя на автоответчике, пока я не возьму трубку: «Эли? Эли? Это твоя мамуля…» Эта странная песня просачивалась в мои сны. Чаще всего я просыпалась в пустом доме.

Так было и тем утром в начале учебного года. Почти всегда я опаздывала в школу. Входные двери автоматически закрывались после звонка, и тогда приходилось разговаривать с женщинами на вахте, чтобы получить разрешение попасть на урок. Обычно в 7:20 утра меня не было в классе, и учитель отмечал меня как отсутствующую. Однако прошло всего несколько недель, и секретарь в учительской начала закатывать глаза при виде меня, выпрашивающей ручку, чтобы добавить свое имя в список опоздавших, даже если я опаздывала всего на несколько минут. И особенно, если я приходила ближе к обеду.

На тот момент мне казалось, все уже смирились с этим. Мои родители устали разочаровываться и тратить на меня свои эмоции, которые не получали добродушных ответов, и единственное, что у меня осталось, это своего рода смиренность в этой ситуации. Приду я в школу или не приду. Мне уже семнадцать. Это мои проблемы. Меня уже не нужно подвозить. У меня был автомобиль, такого же возраста, как и я. Я накопила шестьсот долларов, чтобы купить его, складывая деньги, заработанные тем, что резала ткань в ремесленном магазине и подрабатывала няней летом. Бензин обычно стоил всего один доллар за галлон[2], и я должна была возить домой младшую сестру Лорен после ее дневных занятий в бассейне. Мои провалы и неудачи были моей заботой.

У меня сложились необычные отношения с большинством учителей в том году. Помимо мисс Кроикс и мистера Норта, остальные учителя в школе Хант Хай обо мне были невысокого мнения. В моем личном деле указывалось о моей психологической нестабильности и систематичных опозданиях, часто в моем табеле успеваемости мелькали двойки, в рекомендациях по обучению детально расписывалось, что мне нужно особое внимание, а также исключения и исключения – все это предоставляли учителям еще до того, как я успевала зайти в класс. Не самое приятное знакомство. Вспоминая все сейчас, я понимаю, что такое отношение было создано, чтобы помочь мне. Учителя не стремились к тому, чтобы я чувствовала себя никчемной. Но в итоге я лишь опускала голову, входя и выходя из класса, чувствуя себя изгоем с каждым шагом.

Другие ученики продолжали говорить гадости обо мне, не всегда утруждаясь понизить голос до шепота или передавая записки с моим именем, которые «случайно» оказывались у меня на парте и у меня в руках. Ребята становились жестокими.

«Думаешь, она придет завтра? Напиши “да” или “нет”».

«Да она просто сбежала из дома в прошлом году».

«Она психованная».

«Она и с этим парнем спала???»

Слухи искажали правду: я спала со всеми тремя парнями, с которыми у меня были серьезные отношения в школе. Я резала вены. Постоянно ходила по разным психологам и пила кучу психотропных таблеток еще со времен средних классов. А еще я была на электросудорожной терапии, ЭСТ, одним летом, когда несколько месяцев провела практически не выходя из дома. Вряд ли можно назвать ее магией, но это сработало. Я одевалась и выходила на солнечный свет. Больше не была в ловушке сна. И этого оказалось достаточно.

Однажды я и правда сбежала из дома, всего на одну ночь. Не помню, из-за чего так поссорилась с родителями, что спонтанно решила убежать и провести целую ночь, катаясь в машине какого-то парня. Не помню даже его имени. Мне было шестнадцать, стояла зима; спать в машине было слишком холодно, поэтому мы ездили и ездили. Альбом Mellon Collie and the Infinite Sadness группы The Smashing Pumpkins был нашим саундтреком в темноте, фары автомобиля – единственным светом.

И еще правда то, что я исчезла из школы на девятом году обучения. После начальных и средних классов, которые я с трудом преодолела, руководство школы посоветовало мне не возвращаться на следующий год, а сдать экзамены в вечерней школе. Моя мать уже не так вежливо посоветовала им в ответ перечитать законы, касающиеся учеников с нарушениями здоровья (к восьмому классу у меня уже диагностировали депрессию, склонность к самоповреждениям и подростковую бессонницу). В итоге было решено, что я буду посещать Пайнкрест, маленькую терапевтическую школу, которую мама нашла и за которую вынудила платить школьный округ.

В конце девятого класса в Пайнкресте мой терапевт, классный руководитель и заместитель директора школы собрались вместе с моей матерью за огромным столом, который, видимо, стоял специально для подобных встреч. Такие собрания были обычным делом в моей жизни. Заместитель директора открыл мое личное дело – тонкое, почти что пустое – и меня поставили перед выбором: в одном случае я могла остаться в Пайнкресте и окончить школу по их программе. Я была образцовой ученицей. У меня были отличные оценки по всем предметам. Я даже могла учить французский.

После обеда продолжалась групповая терапия. Однажды я увидела там мальчика, которого связали трое сотрудников, потому что у него случился нервный срыв и он начал кричать всякие гадости в коридоре. Что касается меня, я просто не понимала, почему не могу почувствовать себя счастливой и приходить в школу вовремя. К тому моменту я уже почти перестала себя резать. По стандартам Пайнкреста я была историей успеха. В моем аттестате все равно было бы написано «Школа Хант Хай», где я и должна была учиться, и по закону в заявлениях на поступление в колледж не должно было быть никакого упоминания о моих психологических проблемах. Никто не узнал бы правду.

В другом случае я могла вернуться в школу Хант. Тогда у меня был бы еще один шанс вести нормальную подростковую жизнь, я смогла бы стать нормальной девочкой-подростком, обычной, скучной. Как же я хотела быть скучной. Что угодно казалось лучше, чем драмы, связанные с моей депрессией и резкими перепадами настроения.

– Я хочу обратно в Хант, – сказала я и сделала этот выбор, сама не осознавая, что вскоре встречусь с тем самым учителем.

Мне бы хотелось вернуться в прошлое и поменять решение. Иногда я задумываюсь, существует ли судьба на самом деле, предопределено ли что-то заранее, суждено ли женщинам страдать.

Иногда мы сами делаем подобный выбор – Пандора сама открыла ящик, в котором заточены смерть и невзгоды; несмотря на то, что это была ловушка, несмотря на то, что она не знала, что произойдет, именно ее руки вскрыли замок. Как и в «Русалочке» (в оригинальной версии, а не в диснеевской сказке), та сама приняла решение выпить зелье морской ведьмы, которое подарило ей ноги, позволило танцевать и заполучить принца вместо волн, однако каждый ее шаг причинял такую боль, словно острый нож каждый раз впивался в ее тело. В оригинальной истории все то время, пока морская нимфа влюблялась, ее ноги истекали кровью от невидимых магических кинжалов. Даже принятие самого зелья причинило ей боль, сравнимую с пронзающим тело мечом. Тем не менее, это ее выбор. Она так захотела. Каждый шаг сделан по ее воле.

Кажется, неважно, активно ли или пассивно ведет себя девушка, она обречена.

До того как вернуться в школу Хант Хай и встретить мистера Норта, я никогда не читала Набокова. Лишь вскользь слышала о «Лолите» – сексуальная девочка, которая охмуряет мужчин и расплачивается за это. Я не знала, что Набокова считают классиком, что он писал научные труды и вел лекции на сложные темы, затрагивающие старину и уроки, которые каждый из нас должен усвоить. Не знала, что мифы, которым более тысячи лет, были переработаны в его произведениях, и не знала, как все это необратимым образом изменит мою жизнь. Я ничего не знала об этом в свои семнадцать. Знала лишь, что хочу проснуться и забыть о годах, проведенных в грусти и одиночестве, стать нормальной. Хотела вернуться в свою школу.

4

В выпускном классе школу Хант Хай обязали принять меня обратно. Мне полагалось видеться со школьным психологом, миссис Миллер, каждую неделю. У нее были короткие седые волосы, которые сочетались с ее серыми костюмами, и она всегда вспоминается мне в черно-белом цвете. Ее кабинет находится в отдельном крыле школы, далеко от учительской. Я честно посещала ее по крайней мере раз в неделю, как и должна, в отведенное на самостоятельную работу время.

Стоял конец сентября. Я виделась с мистером Нортом уже некоторое время, раз или два в неделю после школы. Пока еще я не писала ему, а только для него. Неважно, высыпалась я или нет, но все равно обязательно приходила в школу, чтобы увидеться с ним, а затем чтобы отвезти свою младшую сестру домой после тренировки. Однако моя посещаемость все равно была далека от совершенства.

Он никогда не делал замечания по поводу моих опозданий. Не задавал вопросы. Просто сидел рядом со мной за своим столом, и мы вместе писали. Затем менялись тетрадями, подчеркивали и обводили фразы, которые нравятся нам больше всего. Однажды, пока он ждал, когда я закончу читать (он писал быстрее и куда больше меня), он вытащил белую коробку с красно-белой лентой пекарни. Начал есть итальянское печенье, и сладкий сахарный аромат наполнил кабинет. Я отложила карандаш.

– Можно мне одно?

– Ты закончила? – его взгляд скользнул к бумагам у меня под рукой.

Я поджала губы и вздохнула, снова взявшись за дело. Услышала, как он смеется. Затем он положил руку на мое запястье, осторожно, точно держит что-то хрупкое. Он не взглянул на меня, а лишь обернул ленту вокруг моего запястья и завязал. Я наблюдала за его пальцами, волосы на его руке светились в лучах полуденного солнца. Входная дверь распахнулась…

– Привет, сестренка. Мы можем поехать домой сейчас? – Лорен вошла в кабинет. Было поздно, я потеряла счет времени. Я схватила свое сочинение, сунула его в сумку и поспешила на выход, на бегу попрощавшись с мистером Нортом.

Сидя в машине, Лорен барабанила пальцами по двери, спокойный дневной бриз задувал сквозь открытые окна.

– Он клевый, Эли, – она не глядела на меня. Я почувствовала, как заливаюсь румянцем.

Держа руль одной рукой, другой я поправила волосы, перекинув несколько прядей через плечо, чтобы скрыть от нее лицо. Посмотрела на свой новый браслет.

– Ага, точно, – сказала я и включила радио. – Как прошла тренировка по теннису? – тему об учителе мы опустили, и день продолжился как ни в чем не бывало.

* * *

Несколько дней спустя миссис Миллер прямо посреди урока попросила меня зайти к ней. Наши встречи, как правило, проводились по пятницам после занятий, когда неделя пролетала, как говорила она. Однако это не была стандартная встреча. Я сидела напротив нее за еще одним огромным деревянным столом. Большое окно без штор за ее спиной выходило на школьную парковку.

– Мы со всем разберемся, Элиссон, – она всегда была позитивной. Даже не принесла мое досье на нашу встречу, что приятно. – Что мешает тебе приходить на уроки с утра? Мистер Уиллиамс не обрадовался, что ты пропустила латинский.

В школе был лишь один учитель латинского языка. Когда я была новенькой, мистер Уиллиамс симпатизировал мне. Я посещала курсы латинского и этимологии во время летней подготовительной программы в прошлом году и с легкостью научилась спрягать сложные глаголы. Он ставил меня в пары с учениками, которым это давалось с трудом, и в такие моменты я чувствовала себя его союзником, а не заучкой. Мне нравилось, как изменяются глаголы, нравились мифы и картины древности, нравилось, как предзнаменования богов переплетались с повседневной жизнью. Если смотреть достаточно пристально, можно найти ответ по небесным очертаниям или увидеть, как звезда падает с ночного неба прямо в руки. Мне хотелось достичь подобного озарения. Хотелось много чего, о чем мечтают девочки в подростковом возрасте.

Однако вот как прошел урок латинского в первый день моего возвращения в школу несколькими неделями ранее.

Я заняла парту на заднем ряду, когда прозвенел звонок, оповещающий о начале урока. Узнала некоторых учеников, но все проходили мимо. Кое-кто глядел на меня невидящим взглядом и продолжал общаться со своими друзьями.

Мистер Уиллиамс поднялся из-за стола и начал стандартное приветствие, как только третий, финальный, звонок прозвенел. Его имя было написано на доске, он поприветствовал нас на латинском: «Salve, Seniors!» В ответ на что ученики заворчали, вспомнив, что в школе полагается учиться. Он начал называть наши имена по одному из списка, рассаживая всех в случайном, казалось бы, порядке, а не по алфавиту, как делало большинство учителей. Я освободила свою парту, так как она оказалась занята, и встала в конце кабинета, ожидая, пока прозвучит мое имя.

Он предупредил, чтобы мы запомнили свои места до конца учебного года, также на латинском: «Caveat!»[3], – а затем начал писать номера страниц на доске.

Я оказалась за партой у батареи рядом с окном. Батарея была отключена, так как стоял август. Но дело было не в этом. Я подняла руку, обратившись к нему с конца класса:

– Мистер Уиллиамс? – сказала я. – Думаю, вы меня пропустили.

Он обернулся и посмотрел на меня, задумчиво нахмурившись.

– Нет, Элиссон, думаю, нам для начала стоит посмотреть, как пойдет год, – сказал он. Он меня помнил. – А пока можешь сесть на заднем ряду.

Класс, полный подростков, затих. Более двадцати пар глаз устремились на меня, но никто ничего не сказал, когда я села за заднюю парту. Я слышала, как тикают часы на стене. Он начал занятие. Я вытащила только заточенный карандаш и старательно записала почти все, что он рассказывал следующие сорок четыре минуты. Наконец звонок прозвенел снова, урок закончился. Более двадцати подростков поспешили в коридор. Я перелистала тетрадь, открыв первую страницу, и на внутренней стороне обложки написала аккуратными буквами: «Этот год будет другим. Я докажу ему. Докажу всем».

Та тетрадь лежала в моем рюкзаке, когда миссис Миллер спросила опять:

– Что не так?

Я перевела взгляд на автомобили за окном у нее за спиной, в тот день шел дождь, тумана или чего-то подобного не было, но все выглядело как-то смазанно. Цвета казались тусклыми, а не такими, как бывает во время весеннего дождя. Стояла осень. Коричневые, желтые и красные оттенки, даже дождь был таким. Повсюду мокрые листья. Мистер Уиллиамс едва ли меня замечал, даже когда я приходила в класс и занимала не закрепленное за мной место вовремя. Секретари по посещаемости вздыхали, когда видели меня в учительской. Обычно я пропускала обед и просто бродила по коридорам, потому что мне не с кем было сидеть и не хотелось привлекать внимания больше, чем привлекало мое существование как таковое.

И вдруг я начала рыдать. Ненавидела рыдать перед людьми. Я плакала так часто и так долго, что уже устала от своих слез и от того, как люди просто таращатся в такие моменты или начинают слишком быстро говорить, и всегда – пытаются прикоснуться, будто именно мое плечо вызывает боль. Но я не могла ничего с собой поделать все те годы, когда мне постоянно хотелось умереть, не могла ничего с собой поделать и в тот день.

Миссис Миллер не стала задавать вопросы быстрее, не стала вторгаться в мое личное печальное пространство. Она поставила передо мной упаковку салфеток Kleenex и поднялась из-за стола, чтобы заглянуть в одну из своих книг на полке, оставив меня наедине с салфетками. Когда я проплакалась и сидела, просто шмыгая носом, она вернулась к столу. Спросила, готова ли я продолжить разговор. Я рассказала ей о секретарях в учительской, о том, что не понимаю, что делаю не так на уроках латинского (ведь выполняла все домашние задания и всегда хорошо отвечала на вопросы тестов), рассказала о том, что считаю обеденный перерыв глупым. Она кивала и что-то записывала в свой желтый блокнот, который лежал на столе.

– Хорошо, Элиссон. Давай посмотрим, что мы можем сделать.

В течение следующей недели у меня появилась новая привычка по утрам: мне больше не нужно было забегать в учительскую, если я опаздывала. Вместо этого я подходила к окну миссис Миллер и трижды стучала. Встав на цыпочки, я как раз доставала костяшками пальцев до стекла. Она стучала в ответ. Затем она встречала меня у бокового входа ее крыла и впускала меня и сама докладывала о моих опозданиях секретарям. Если она была на встрече или занята чем-то и не могла постучать в ответ, мне просто нужно было постучать в соседнее окно, все школьные консультанты знали, в чем дело. Я здоровалась, рассказывала, как спала или не спала, и мне выписывали справку, чтобы я могла пойти на уроки. Теперь официально все было официально.

У меня появилась закрепленная за мной парта на уроках латинского. По-прежнему в конце класса, но зато моя.

На той же неделе мистер Норт впервые увидел меня, бродившую по коридорам. Махнул рукой, спросил справку, которой у меня не было, но вместо того, чтобы отправлять к директору, просто отшутился. Затем мы встретились на следующий день. И на следующий, и тогда он уже спросил меня, где мне полагается быть.

– На обеде, – сказала я, перевешивая рюкзак с одного плеча на другое.

– Разве ты не голодна? – спросил он, и я прислонилась плечом к шкафчикам, пока мы разговаривали. Пыталась не смотреть ему в глаза.

– Единственное съедобное там блюдо, – я наморщила нос, – это картошка фри.

Он засмеялся. Его рука коснулась моего плеча, мои глаза тут же скользнули к месту этого прикосновения, и тот же оживляющий электрический разряд пронесся по моему телу. Он предложил встретиться позже в столовой (следил за порядком там на четвертой перемене), ведь нам все равно нужно было обсудить стихотворение, которое я дала ему вчера.

– Будешь ли ты так любезна составить мне компанию? – он сделал театральный поклон, коснувшись невидимой шляпы, и я улыбнулась впервые в тот день. Он сказал, что просто хочет, чтобы я съела свой картофель фри. Ну а чего еще мог он хотеть?

5

Мне всегда хотелось быть кем-то другим. Кем угодно. Я ненавидела себя и свою жизнь, иногда смотрела на своего кота и мечтала стать им. Мечтала дремать всю свою жизнь, а не зарываться головой в подушку, когда звенит будильник, мечтала об усах и когтях вместо шрамов и секретов. Поэтому, неудивительно, я хотела стать актрисой. Где весь смысл заключался в том, чтобы быть совершенно другим человеком.

С тех самых пор, как я сыграла свою дебютную роль говорящего жевуна в постановке «Волшебника страны Оз» в начальной школе и добилась ошеломительного успеха, если такую роль можно вообще назвать успехом, я знала, что у меня есть все, что нужно, чтобы выступать на сцене. Я несколько раз играла в шекспировских пьесах в средних классах, блистала в роли второй ведьмы в «Макбете» и в роли Гермии в «Сне в летнюю ночь», а также радовалась роли безымянных девиц в разных романтических комедиях времен королевы Елизаветы. Поэтому, когда в школе Хант анонсировали осеннюю пьесу, я записалась на прослушивание одной из первых. Как и раньше, я знала, что учителя помогают с постановкой.

Мистер Норт очень заинтересовался моим интересом к пьесе. Он предложил помочь с подготовкой к прослушиванию неделей раньше, а это значило немало, ведь он был помощником режиссера. Если раньше мы встречались, чтобы вместе писать или, скорее, просто общаться, то теперь я проводила время, заучивая слова, а он подсказывал мне, как выражать свои чувства с помощью рук. Наши полуденные встречи превратились в занятия «верю – не верю».

Он объяснил мне, что больше не уделяет никому из учеников такого внимания. Просто я хотела получить роль, а он хотел помочь. Мне повезло.

Я решила подготовить для прослушивания монолог Эмили из пьесы «Наш городок», где речь шла о прощании с миром, печальных взглядах и местечке под названием Гроверс-Корнерс. Он наблюдал, как я выступаю в его классе для одного зрителя, уже выучив все как профессионал. Все это время он писал, то поднимая, то опуская взгляд на тетрадь. Под конец монолога у меня на глазах выступили настоящие слезы.

– Ну как? – спросила я.

Он кашлянул и протянул мне то, что писал – такого никогда не было прежде. Я никогда до этого не читала то, что он написал. Я была воодушевлена и взволнованна, а потом начала читать. Он полностью поменял мое выступление, написал целых две страницы замечаний:

Больше искренности, на все… указать на себя на «посмотри на меня»… Подсолнухи – пантомима, нюхать цветок, «О, земля» – зачерпнуть горсть, высыпать – обращаться к аудитории.

Я знала, что он разбирается лучше меня. Поэтому сделала все, чтобы заглушить свои инстинкты. Его заметки были детальными, а я все делала неправильно. Тогда, в те дни в его кабинете, мне казалось, он режиссирует меня, а не Эмили Уэбб.

На выдохе [сценическая ремарка]

Собраться

Встать

Отмахнуться

Выглядеть уверенно

Казалось, ему хочется видеть меня такой не только на сцене. Как будто это были указания для моей жизни: «Тебе нелегко, но ты можешь встать, собраться и выглядеть уверенной в своих действиях». Никто в моей жизни не верил, что я на такое способна.

В последнюю нашу репетицию он встал и похлопал мне.

– Это было прекрасно, Эли, – он стал называть меня Эли. – Ты справилась.

– Спасибо, – сказала я, заламывая руки. – Считаете, мистеру Улману понравится?

Мистер Улман был не только режиссером школьной постановки, но и преподавателем сценического мастерства, а также моим любимым учителем английского. Иногда, когда я импровизировала на уроках, он поворачивался к аудитории и говорил, какие правильные решения я принимаю на сцене. Я знала, это значит, я ему нравлюсь. Иногда на уроках английского, когда он спрашивал меня, я понимала, что ответила правильно, потому что его кивок и едва заметная улыбка подсказывали мне это. Однако если я опаздывала на какой-то из уроков, он вздыхал достаточно громко, чтобы я услышала. Если я пропускала урок совсем, мистер Улман смотрел мне между глаз, когда я спрашивала домашнее задание, и говорил, не останавливаясь, пока я пыталась все записать.

– Я буду бороться за тебя. Ты этого заслужила, – заверил меня мистер Норт. – Он мне доверяет. Я ни разу его не подводил. – Мистер Улман был и его преподавателем сценического мастерства и учителем английского десять лет назад, когда мистер Норт сам еще учился в Хант. Он развлекал меня историями о своей звездной роли Иисуса в постановке «Иисус Христос – суперзвезда» и о том, как отлично он сыграл. Я не сомневалась.

Я повторила свой монолог вслух еще раз, пока ехала домой. Лорен следила по тексту и поправляла меня, если я ошибалась.

На следующий день состоялось грандиозное прослушивание. А затем второй этап, где были я и другая девушка, Кристина – она была более молода, но не менее талантлива, и я это знала. На этот раз мы должны были прочесть монологи сценария «Пожнешь бурю». Там лишь одна женская роль, Рейчел. Учитель шепнул мне, когда я заходила в актовый зал, намекая на предысторию моей героини и ее мотивацию:

– Ею легко манипулировать. – Я кивнула в ответ.

Я пыталась придумать, как показать способы манипуляции при чтении всего нескольких строк – стоит заплакать? А затем перестать? Притвориться, что не знаю, куда деть руки? – но так ничего и не придумала.

Кристина выступила. Моя очередь. Я решила попробовать заплакать и посмотреть, поможет ли мне получить роль выдуманное страдание. Заплакать на сцене легко – мне и так хотелось плакать почти что всегда, так что нужно лишь выплакать норму за день, показав это всем. От вымышленной боли, однако, легче не становилось. Просто другим сложнее игнорировать слезы.

На следующий день на школьной доске объявлений появился список артистов: я получила роль. Я взвизгнула и побежала искать учителя, чтобы сообщить ему – вон он, ждет меня.

– Хотел сам тебе рассказать, – произнес он. – Я убедил мистера Урмана, что ты справишься. Он протянул руку и коснулся моей руки. Наша кожа соприкоснулась. Я широко распахнула глаза, уставившись на него.

Меня внезапно поглотило желание поцеловать его. Будто молния в мыслях – картинка в голове, как я тянусь, вставая на цыпочки, и прижимаюсь своими губами к его губам. Сердце застучало в горле. Я слегка тряхнула головой, кашлянула и поблагодарила его. Неожиданно стало жарко, и я покрылась мурашками. Я знала, что получила роль благодаря ему, потому что он поручился за меня, рискнув ради меня. Кажется, давно никто не делал ничего подобного. Кажется, появился мой принц.

6

События развивались быстро. К концу октября мы с мистером Нортом проводили время наедине почти каждый день после школы: либо сразу после занятий, либо поздно вечером. Иногда и то и другое. У него теперь не всегда было время, чтобы читать мои тексты после уроков, так как шли репетиции пьесы, поэтому мы стали встречаться поздно вечером в закусочной и обсуждать мое творчество. Он читал мои дневные записи, пока я по кусочку ела картофель фри и пила теплый кофе.

Иногда, собираясь на встречу с ним, я говорила родителям, что работаю вечером и, придя домой, тут же уходила, часами бесцельно катаясь на машине, прежде чем отправиться в закусочную. Мать все равно не знала мое расписание. Иногда я говорила, что встречаюсь с друзьями, с кем-то, с кем на самом деле не общалась уже несколько месяцев. Или же говорила, что отправляюсь куда-нибудь, чтобы сделать домашнее задание. Не думаю, что умела хорошо врать. Но не спрашивала, почему ко мне нет вопросов. Была рада уйти из дома.

* * *

Я начала писать мистеру Норту напрямую, используя местоимение «ты» на страницах своей тетради. Он сказал мне, что второе лицо делает записи личными, даже интимными. В конце концов, разве я пишу не ему, когда мы вместе? Встречи тоже становились более частыми – он разрешал мне заходить в его класс, даже когда у него были уроки, таким образом он мог быть уверен, что я полностью посвящаю себя писательству. Ему.

Даже на уроках мисс Кроикс в своей официальной тетради для сочинений, которую она проверяла каждые выходные и где мне приходилось быть вдумчивой и предусмотрительной, я, сама не замечая того, писала о нем.

Для данного в классе задания я написала:

Восьмое октября, «Десять пунктов, которые делают меня счастливой»:

1. Мои коты – Сампсон, Джордж и Лилли.

2. Роль, которую мечтала получить в постановке.

3. Отправиться на ужин и провести там время.

Я ничего не могла с этим поделать – он делал меня счастливой. Какой я не была уже очень давно.

Наши внешкольные встречи начались случайно, мы столкнулись друг с другом в местной кофейне. Сидели за соседними столиками. Тогда, во время подготовки к пьесе, встречи в закусочной были вполне уместными. План появился во время одной из бесед, когда он начал складывать свои записные книжки в портфель в пустом кабинете.

– Ну что ж, мы много чего обсудили относительно монолога сегодня, но не успели поговорить о твоем писательстве. – Еще одна книжка погрузилась в портфель. – Скорее всего, вечером я захочу картофель фри с сыром, – сказал он, и я знала, это означает, он пойдет в закусочную.

Пока мы шли по пустому коридору, похоже, оставшись вдвоем во всей школе, он продолжил:

– Мне не нравится закусочная «Блю Скай», там полно подростков. Ты бывала в «Олимпии»?

Я ответила, что да. Вернулась домой, поправила макияж, поужинала с мамой и сестрой и снова ушла, прихватив тетрадь. Уже стоя на пороге, крикнула на прощание, что пошла позаниматься с кем-то.

Пришла туда к семи вечера. Заняла столик в углу напротив двери. Заказала кофе. Еще один. И еще. У меня дрожали руки, когда я прихлебывала свой горячий горький напиток. А потом он пришел и направился прямо ко мне.

– Какое совпадение, верно? – сказал он, когда наши глаза встретились. Какая неожиданность.

Затем он начал приглашать меня на настоящие встречи. На уроках, когда ученики должны были что-то читать, он писал следующее задание на доске. Сказал мне заранее, что как только заканчивает звенеть звонок, оповещающий о начале урока, я должна быть внимательной. Он встречал мой взгляд, писал цифру девять на доске, обводил и стирал. Концентрация, с которой я смотрела на него, вызывала у меня дрожь, я наблюдала и ждала, когда появятся знаки. Знала его язык.

Я всегда, всегда приходила вовремя. Но иногда он приходил позже, чем планировал, или ему приходилось приносить с собой тетради для проверки, и нам не удавалось особо пообщаться. Порой я помогала ему оценивать работы, читала сочинения учеников и говорила, какую оценку они, по моему мнению, заслуживают. Обычно он соглашался.

– Однажды ты станешь отличным учителем, Эли, – улыбался он.

Мы обменивались записками через стол, будто бы сидели в чужом классе. Иногда мы вместе писали стихи, по очереди строчку за строчкой. Он обводил фразы, которые ему нравились, я переписывала их в свою тетрадь, так как знала, что не могу оставить себе что-либо, что мы написали. «Тайна делает все особенным», – написал он на салфетке, синие чернила растеклись в том месте, где он почеркнул слово «особенным». Я кивала, потому что знала, чем он рискует ради меня: своей работой. Я начала писать в своей тетради для творчества, снова и снова: «Я не стану причиной его увольнения. Я не стану причиной его увольнения».

Мисс Кроикс продолжала собирать тетради каждые несколько недель на своих уроках до конца года. Не знаю, что она подумала, увидев это или увидев что-то еще из того, что я писала. Не знаю, что бы я ответила, если бы она спросила. У меня остались лишь мои воспоминания и мои тетради, чтобы узнать, о чем я тогда думала: «Я не стану причиной его увольнения». Иногда даже подчеркивала. Я была уверена в этом.

7

Я не знала об этом эпизоде:

Ходила на терапию каждую неделю, ехать было почти час. Обычно мама отвозила меня. Мы играли в «Ударь Жука»[4] по дороге, как раз недавно вышла обновленная версия автомобиля «Фольксваген Жук», и именно такая была у матери. Наш счет велся на сотни, и я обычно выигрывала. Кажется, я замечала яркие цвета быстрее.

Я не рассказывала психологу об учителе. Если и упоминала его, только так же, как и в разговорах с миссис Миллер в школе: он хороший, проводит со мной время, я считаю его умным. Может, порой я краснела, но никогда не рассказывала, что происходило на самом деле. Во время сеансов я ковыряла лак на ногтях, предпочитала черный или блестящий синий, наблюдая, как кусочки падают на ковер у края дивана. Наверное, она собирала их каждый раз, когда я уходила. В то время я об этом не задумывалась. Мне просто нужно было занять чем-то руки.

После моего пятидесятиминутного сеанса мама заходила в кабинет и несколько минут общалась с психологом. Не нарушала конфиденциальность наших бесед, лишь узнавала, все ли хорошо. Иногда я тоже присутствовала в такие моменты.

Однажды, ранней осенью, во время такой беседы после моего сеанса мать упомянула, что я допоздна гуляю и скрываю о том, с кем провожу время, и что она не знает, что с этим делать. В конце концов, я ведь просыпаюсь, чтобы прийти в школу. У меня больше нет суицидальных наклонностей. Все, кажется, становится лучше.

Я легко могу представить, как мой психолог снимает очки и потирает переносицу. Так она часто делала перед тем, как заговорить после выслушивания долгой речи.

– Дженис, просто позволь ей быть подростком. Думаешь, ей что-то угрожает?

Мать сказала, что не думает так. И они согласились оставить этот вопрос в покое. Если появится реальная проблема, они с этим разберутся. Сейчас же, сказала она моей матери, дай ей передышку.

8

В старших классах я была красивой. Не знаю, почему в этом сложно признаться, но это так.

Признание в том, что я была привлекательной, будучи подростком, кажется постыдным, самый страшный секрет, что-то, что никогда нельзя признавать вслух. Тем не менее, любой, кто смотрел на фотографию меня семнадцатилетней, говорил то, что я говорю сейчас – чистая светлая кожа; большие голубые глаза; длинные, темные волосы; фигура в форме песочных часов. Если я нравилась парню, то, делая мне комплименты, он обязательно говорил, что я похожа на диснеевскую принцессу. (И это и правда было так, если бы принцессы носили джинсы и красили ногти в черный цвет.) Я смотрю на фотографии двадцатилетней давности, и мне все очевидно: я была симпатичной.

Быть симпатичной нелегко. Отрицать это – все равно что скрывать ложь, умалчивать что-то важное. Однако красота не делала меня более и менее уязвимой. Красота не спасла меня от суицидальных мыслей, когда мне было пятнадцать или шестнадцать, не уберегла меня от неправильных решений, связанных с тем, кому можно и нельзя доверять. Она не сделала меня более легкой добычей. Но возможно, она привлекала ко мне внимание.

В семнадцать я была жутко не уверенной в себе и считала, что меня невозможно полюбить, а также что лишь мое тело может быть источником моей силы. Я крепко держалась за эти два убеждения, по одному в каждой руке. Одно не умаляло другого. Я знала, что моим единственным шансом получить то, чего я хочу больше всего – быть замеченной, контролировать хоть какую-то часть своей жизни – посредством моей красоты.

Стояли ранние нулевые. Бритни Спирс уже спела One more time, Кристина Агилера разделась на канате MTV, даже Фиона Эппл красовалась в нижнем белье в своих клипах. Магазины вроде Abercrombie&Fitch тысячами продавали короткие юбки в пригородных торговых центрах, таких, по одному из которых ходила я. Джинсы были с настолько низкой посадкой, что делать эпиляцию зоны бикини считалось необходимым, а бюстгальтеры с пуш-апом заполонили стенды Victoria’s Secret. Обычная, закрывающая все, поношенная одежда – рубашки оверсайз, рваные джинсы, длинные юбки-клеш – больше не считались крутыми. Чтобы быть привлекательной, нужно было приложить усилия, но при этом скрывать их – подводка для век, блеск для губ, солярий – нельзя было показывать, что стараешься. Иначе выглядишь дрянной, смешной. Я никогда не хотела казаться такой.

Я знала, что учитель считает меня симпатичной. Знала. Знала, потому что видела, как он смотрит на меня после уроков, когда я сижу бок о бок с ним, но никогда не касаясь его, на углу его большого стола. Такая типичная школьная мебель, которая выглядит тяжелой и твердой, неподъемной. Я начала замечать, как его тело реагирует на мои жесты, словно магнит, работающий неправильно. Своего рода притяжение.

Он говорил комплименты по поводу моих нарядов, особенно если я надевала что-то из Abercrombie, а не большеватую рубашку, как обычно. Облегающие футболки выделяют мои «формы», говорил он. Меня бросало в дрожь, когда он говорил подобное, и я старалась следить за осанкой, чтобы казаться чуть выше, вытянуть шею и опустить плечи, чтобы мое тело выглядело как можно более женственно.

– Ты сегодня в хорошей форме, – шептал его голос, когда я входила в класс. На бумаге он продолжал говорить о том, как ему хочется узнать все эти формы, что ему следует повторить уроки геометрии, чтобы научиться. «И какую бы оценку ты получил, думаешь?» – отвечала я. Писал в ответ: «Я был отличником. Сходи, загляни в мое личное дело», – и подмигивал мне, протягивая мне записку.

Учитель делал комплименты по поводу моих духов, парфюм под названием «Египетская богиня», который я наносила за уши каждое утро.

– Приятно, Эли.

Если рядом был кто-то еще, то он называл меня мисс Вуд. Но наедине я была Эли. Иногда Алиса, как «Алиса в Стране чудес». Он удивлялся тому, что я не читала книгу, а лишь смотрела диснеевский мультфильм, что как следует не знала, в честь кого меня назвали.

– Не думаю, что родители назвали меня в честь Алисы в Стране чудес, – сказала я ему. Он не согласился, объяснив, как образуются современные имена и что все они связаны со старыми английскими именами. Так что, намеренно или нет, мои родители все-таки назвали меня в честь Алисы. Точно так же, как его родители назвали его в честь католического святого Ника. Так я начала называть его Ником, когда мы были наедине.

– О, – я крутила прядку волос и поджимала губы, смачивая свой блеск для губ. Я понятия не имела обо всех этих вещах. Думала, просто выбирают имя, которое нравится. Не задумывалась об их силе.

9

Я не знала, чем станет для меня колледж. Окончание школы все еще казалось чем-то далеким и неопределенным – планирование же следующего шага казалось просто фантазией. Как девчонка, я клеила знамена Гарвардского и Колумбийского университетов на стены своей спальни, раздумывала над преимуществами Школы искусств Тиш и Джульярдской школы искусств в Нью-Йорке. Провела лето, репетируя Шекспира для театральных прослушиваний, запоминая слова песен мюзиклов, повторяя шаги танцев на заднем дворе снова и снова, чтобы сделать все верно на сцене. Мечтала стать актрисой или адвокатом, чтобы заниматься благотворительностью и помогать детям, или писать романы, которые завоевывают много наград. Теперь я понимаю, что эти мечты не могли воплотиться в жизнь в ближайшее время. Мне просто хотелось пережить школу.

Я всегда хотела отправиться в колледж в Нью-Йорк. Жила достаточно близко, могла добраться на электричке до Бродвея, настоящих музеев и всех тех мест, где обитали артисты. Мои родители разрешили мне одной, без присмотра, посетить день открытых дверей в Школе изобразительных искусств на Манхэттене. Вместе с моим одноклассником по курсу писательского мастерства Дэвидом мы отправились в это маленькое путешествие. Прежде я бывала в Нью-Йорке не раз, но в тот день все ощущалось иначе, когда мы вышли из Центрального вокзала Нью-Йорка, рассматривая нарисованные на потолке вестибюля звезды, сели в метро, доехали до района Флэтайрон и отправились по улицам города. Купили кофе в маленькой кофейне под названием Insomniac. Большинство посетителей этого заведения было во фланелевых рубашках, в очках с темными оправами, и у каждого, возможно, на коленях книга и блокнот на столе.

Во время дня открытых дверей консультант показал несколько слайдов с примерами удачных и неудачных заявок на поступление – чем больше странности, тем лучше; мы с Дэвидом перешептывались, обсуждая линии и цвета, и что все они могут означать. Каково это, постоянно быть креативным. Женщина, администратор мероприятия, была в черном платье, черных колготках и черных ботинках, но в очках с черепаховой оправой и голубым лаком на ногтях. Цвет ее волос сочетался с цветом ногтей. Все ее слушали, записывая. Мне хотелось быть похожей на нее.

Мы вернулись воодушевленные – школу не особо волновали оценки, хотя они и имели значение, но главную роль все же играл потенциал человека как артиста, как творческой личности. В то время я состояла из чистого потенциала, и хотя рисование не было моей сильной чертой, я всегда делала много коллажей и раскрашивала. Те примеры, которые также показала на слайдах администратор, выглядели не так уж и хорошо – далеко не Рембрандт, но смысл заключался в том, чтобы что-то рассказать. Это я могла. Мне было что рассказать.

Я раздумывала, как могло бы выглядеть мое портфолио, как я могла бы проиллюстрировать некоторые свои стихи, добавив тем самым в них цвет. И продолжала следить, когда в школах Джульярд и Тиш будут прослушивания; может, я окажусь достаточно хороша, чтобы стать настоящей актрисой. Я знала, что мне нужно что-то новое, может, мне просто хотелось самой составлять свое расписание, поступить в один из тех колледжей, где нет специальностей и оценок. Думая об этом, я подала заявление в колледж Беннингтон и записалась на ночной тур. А также, подстраховавшись, подала заявку в Манхэттенвилл, пригородный маленький колледж, который скорее всего возьмет меня, несмотря на мою пеструю выписку от психологов, с моими высокими результатами экзаменов SAT[5] (по крайней мере, по английскому) и вполне хорошим сочинением. В нем я написала о том, как справлялась с депрессией, написала и про электросудорожную терапию, и о том, что понимаю, что мои последние несколько лет не самые удачные, но теперь мне лучше, и я твердо намерена поменять свою жизнь, стать той, кем моя будущая альма-матер может гордиться.

Я рассказала мистеру Норту о своих планах. Он просто кивнул и предложил проверять мое сочинение.

– А ты думала про Итака? – спросил он. Начал рассказывать о своей учебе в университете Корнелла, находящемся в северной части Итака, в штате Нью-Йорк. Как там все красиво, как изменилась его жизнь, как ему посчастливилось отправиться в Оксфорд и изучать Чарльза Диккенса и что это было лучшим периодом в его жизни.

– Если честно, я не думаю, что смогу поступить в Корнелл, – сказала я. Рисовала бесконечные звездочки в своей тетради, пока разговаривала с ним. Накануне мы обсуждали произведения Шекспира и его влюбленных, чьи встречи были предначертаны звездами.

– Да, но, может, ты поступишь в колледж Итака, – предположил он. Сказал, что все самые красивые девушки Итака учатся там, что так все устроено: парни из Корнелла встречаются с девушками из Итака. – Я подумываю вернуться туда на следующий год, чтобы получить докторскую степень.

Моя ручка замерла. Я медленно встретила его взгляд.

– Да? – спросила я.

– Да, хочется чего-то большего, знаешь ли. Я не собираюсь вечно оставаться учителем.

Я прикусила губы изнутри. Должна была встретиться с миссис Миллер и уже почти что опаздывала, вот-вот должен был прозвенеть второй звонок.

– Ясно, – сказала я как можно более обыденно, собирая вещи в свой черный рюкзак. – Что ж, увидимся позже, – улыбнулась я ему, он махнул рукой.

Я отправилась в кабинет миссис Миллер, который находился по соседству с директорской, обходным путем. Там висели цветные буклеты разных университетов со всей страны, от пола и почти до самого потолка стену украшали имена с фотографиями улыбающихся студентов и красивых видов. Я нашла колледж Итака. Взяла брошюру, проверила срок приема заявок. Еще успеваю.

10

«Лолита» появилась в моей жизни до первого снегопада. На деревьях еще висели листья, которые отчаянно сопротивлялись смене сезона года. Я была идеальной. Я была катастрофой. Позже он сказал, что я звала его. Была одной из песен Аннабель Эдгара По, одним из испытаний Одиссея, печальной, поющей, ищущей кого-то. Нуждающейся в том, чтобы кто-то, кто понимает, мне помог. Теперь я знаю это, вижу юную себя сквозь призму пространства и времени.

Теперь при мысли о тех временах и учителе мне вспоминается одно стихотворение, написанное Маргарет Этвуд. Когда мне было семнадцать, я никогда не слышала о Маргарет Этвуд. Только читала Сильвию Плат снова и снова, ее строки отзывались в моей жизни всюду.

Маргарет Этвуд написала: «Это одна из песен, которую каждый хочет послушать: песне этой невозможно противиться»[6]. Я была жадной в своей нужде, в своем одиночестве. Мне нужно было это, нужен был он. Я умоляла. Хотела научиться. Но все равно я честна в своей будущей печали по своему детскому телу. Мое тело непрестанно предавало меня: бедрами, менструацией, растяжками на груди, точно нарисованными фиолетовым фломастером, – все те атрибуты, которые влияли на мужчин, глядящих в мою сторону. Если в этом и была сила, не уверена, что она стоила того. Мне хотелось безопасности, что присуща детству, и силы, что присуща женскому полу. Мне хотелось всего сразу и в своей жизни, и в своем теле.

Учитель дал мне книгу на парковке закусочной «Олимпия» в конце октября – «Лолиту». На обложке черно-белая фотография девичьих ног, кружащихся в двухцветных кожаных туфлях и юбке. Никто не смотрел на нас на парковке, смотреть было некому. Было поздно и темно, а если я вернусь домой поздно, родители заметят. Мне следовало быть дома. Наши машины припаркованы рядом, но я еще не сидела в его автомобиле – арендованном новеньком «Фольксвагене Джетта» синего цвета. Он выглядел таким крутым по сравнению с моим старым коричневым «Саабом» (цвета грецкого ореха, если сказать красиво). В стереосистеме мистера Норта играла песня Джона Майера.

Он сказал, что Набоков перевернет мой мир, что я никогда не стану прежней после прочтения. Он прочитал мне начало, пока машины неслись по автостраде позади нас. Я оперлась бедром о дверь своего авто, глядя на звезды и уличные фонари в боковом зеркале. Оно было запачканным и мутным. «В моих объятиях она всегда была Лолита». Он коснулся моей руки тыльной стороной пальцев. Всего на секунду, но все внутри меня ожило, и я точно знала. Знала, чего хочу.

11

Череда школьных звонков стала нашей песней – первый означал, что я могу идти к нему; второй, что я почти пришла, предупреждение, что если не потороплюсь, меня остановят в коридоре и отправят после уроков; третий, что я в безопасности в его кабинете, сигнал безопасности. Он выписывал мне справки, чтобы учителя не винили меня за опоздания, за отсутствие на уроках, помечая графу «Освобождена от урока» и указывая «Причина: дополнительная помощь в писательстве». Или помечал: «Допустить к уроку» или «Простить отсутствие». У учителей был свой код. Дата, время, номер кабинета. «11/11, A105, 11:27».

Он размашисто выводил свое имя на бланках, всегда зелеными чернилами, удивляя меня своей ручкой. Иногда использовал псевдонимы учителей. «Для: Джососа» вместо мистера Джозефа. Однажды я спросила его, почему – сжимая большие пальцы внутри кулаков, переводя взгляд с часов на него и обратно на часы. Сумка была тяжелой. Я жутко опаздывала.

– Учителя не всегда мистер и мисс, знаешь ли, – он надел колпачок на свою перьевую ручку, точно пытаясь научить меня чему-то. – У них есть свои имена. Они не только учителя.

Я снова взглянула на него и вышла из класса.

* * *

Другие учителя, должно быть, замечали, что во всех моих справках об опозданиях и пропуске уроков расписывается мистер Норт, но никого не интересовало что-то помимо этих клочков бумаги. Мне даже в коридорах не задавали вопросы, на которые справка не могла ответить.

Однажды я сидела в его классе, солнечные лучи еще проникали через окно, но пол был уже холодным. Стоял ноябрь, но снег еще не выпал. Мне полагалось быть в каком-то другом месте. Наша стандартная ситуация в его прямоугольном кабинете: он, объясняющий что-то у доски; ученики за партами, сидящие лицом к доске; я, устроившаяся рядом с книжным стеллажом у задней стены; мои учебники и тетради разложены на полу между стеной и партой. Никто из учеников никогда не спрашивал, почему сзади сидит девчонка. Не уверена даже, что меня всегда замечали – нужно было бы встать, повернуться и наклониться под определенным углом над своим местом, чтобы меня заметить. Однако учитель, глядя на своих учеников, мог смотреть прямо на меня. Шел урок английского в десятом классе. Никто не знал моего имени, всем было все равно.

Я читала книгу Набокова, «единственную убедительную историю любви нашего столетия», как гласила цитата журнала Vanity Fair на обложке. Это был учительский экземпляр, с его пометками, в которых я должна была разобраться. Я не сразу заметила, что он написал своими зелеными чернилами для меня:

Для Элиссон,

Эта книга о страсти, жажде и профессиональных рисках. Удар молнией.

Наслаждайся.

– Н. Н.

Я продолжила читать, уже добравшись до одиннадцатой главы, где шла речь о записной книжечке Гумберта Гумберта, в которой он отмечал свои наблюдения за нимфеткой. Сначала я не знала, что означает это слово – что-то связанное с нимфой, мифическим существом? Спросила мистера Норта, и он посоветовал мне заглянуть в Oxford English Dictionary[7]. На самом деле он сказал O.E.D., но, спросив в библиотеке, я узнала, что там есть только словарь Webster’s. Я узнала, что слово происходит от греческого и латинского (nympha), но смысл мне все равно остался не до конца понятен. Помимо мифологического толкования, также упоминались незрелые насекомые. Бабочки-подростки. Я понимала, что это что-то сексуальное, соседние слова делали это очевидным, но что сексуального в создании подросткового возраста? На стадии между личинкой и взрослой особью, между младенцем и взрослым. Как тот, кто находится как раз на этой стадии, я сочла это отстойным. Но когда учитель упоминал слово в беседах со мной или разговорах относительно меня, я лишь улыбалась и соглашалась.

В одиннадцатой главе «Лолиты» говорится про календарь Гумберта, в котором он отмечал наблюдения за своей нимфеткой. «Воскресенье… Полоска золотистой кожи между белой майкой и белыми трусиками. Перегнувшись…»

Вид со спины, как говорил Гумберт, как подчеркнул мистер Норт. Сначала я подумала, что речь идет о каком-то морском создании, может, дельфине? И только когда я нашла слово опять, в старом надежном экземпляре словаря, я покраснела.

Мистер Норт выписал еще один отзыв набоковского романа, который был на обложке, словно напоминая мне, что я читаю: «Снобистский порнографический мусор». Однажды за ужином он сказал мне:

– Красота в том, как здесь переплетаются порнография и история любви, – пока жевал картофель фри.

Я тряхнула головой, не совсем понимая, и записала слова на салфетке. А затем наблюдала, как они растворяются в воде перед тем, как мы ушли. Но записав, я запомнила.

В тот ноябрьский день я следила за его руками, измазанными мелом. Ждала, когда он напишет заветную цифру на доске, означающую наш последующий ужин. Пока не написал. Глянула на часы – всего минута до первого звонка, начало конца урока. В предыдущей главе «Лолиты» я подчеркнула:

«А вот среди них – она, потерянная в их толпе, сосущая карандаш, ненавидимая наставницами, съедаемая глазами всех мальчишек, направленными на ее волосы и шею, моя Лолита».

Мне казалось, никто не замечает меня на полу в классе. Ни ученики, ни остальные учителя, ни даже мистер Норт. Я подумала о его руках. Представила, как сжимаю одну и вытираю мел с его руки о свою юбку, представила, как целую кончик его большого пальца, где у него была мозоль от игры на гитаре. Он сказал мне, что писал песню о том, что влюбился недавно, я надеялась, что это обо мне. Подумала, что бы сделала Лолита.

«Полоска золотистой кожи».

Я обернулась.

К тому моменту я забилась почти что в угол за его столом. В легкую тень между столом и синей стеной из шлакоблока, знала, что никто из учеников меня не видит. Больше не смотрела на учителя. Склонилась над книгой, повернувшись теперь лицом к окну, а к нему спиной, сидя на коленях. Я знала, что пока вчитываюсь в страницы, что он мне преподнес, в такой позе, верхний край моих черных кружевных трусиков, купленных папиной кредиткой, будет торчать из-под джинсов с низкой посадкой, и что когда мистер Норт обернется поговорить с учениками, он увидит полоску моей кожи.

Однажды за ужином в закусочной он написал о моем возрасте, о том, как неправильно все это и что нам не следует быть вместе: «Девушки, которым всего восемнадцать, красуются в журнале Playboy, и нам говорят смотреть на них, а потом появляешься ты…» Он не закончил мысль даже на бумаге. Но показал ее мне. В тот момент в классе я поняла, как магия Лолиты действовала на Гумберта.

«Вот, должно быть, как работает сила».

Прозвенел первый звонок. Началась возня, шум двигающихся стульев, застегивающихся рюкзаков, шелест бумаг, ручек, – все готовились уходить. Я услышала его голос, сообщающий домашнее задание, которое он не станет никому повторять дважды. Слышала, как посторонний шум стихает, как приближаются его шаги, затем замирают. Я выгнула спину, медленно села ровно и откинула свои длинные темные волосы. Крутя локон одной рукой, а в другой все еще держа Набокова. «Полоска золотистой кожи». Мне казалось, тишина растягивается на несколько часов, пока я ждала, что он заговорит, не просто на бумаге и с помощью мела. Я взглянула на него через плечо, и он склонился надо мной. Мы никогда еще не были так близко друг к другу. Я ощущала тепло его крови своей щекой.

– Какая же ты сексуальная, – сказал он. Я встретила его взгляд. Прозвенел второй звонок.

12

В какой момент мужчина превращается в волка? В сказках и мифах он преображается моментально. Злая ведьма указывает на него пальцем, бог кивает головой. Бум. Может, появятся дым и сера. Или мы просто понимаем, что все изменилось. Мужчина стал кем-то опасным.

Мне казалось, в этой истории я сильный персонаж. Блеск для губ и низкие джинсы, достаточно низкие, чтобы было видно мой животик, когда я тянусь взять что-то. Мне казалось, я та, кто устанавливает правила.

Пожалуйста, входите, машу я. Мой дом пустует, я рада хорошей компании. Облизываю губы. Дверь закрывается за нами двумя.

В реальном мире трансформация происходит так медленно, так спокойно, что ее почти не замечаешь. Как зреет фрукт, превращаясь в нечто съедобное из семечка в холодной лунке, перемена во взгляде, когда кто-то смотрит на тебя. Но точно, как в сказках и мифах, все внезапно необратимо меняется.

Двадцатого ноября учитель спросил, какого размера бюстгальтеры я ношу. Во время самостоятельной работы в классе мастерской мы передавали друг другу записки.

«Знаешь, ты очень красивая». Я наморщила нос и посмотрела на него. Нас окружал запах дерева. Даже сегодня я могу учуять свежие опилки, и как я сижу среди них, мне семнадцать, дневной свет просачивается сквозь окно на задней стене кабинета. На моих ладонях остается пыль, если я прижимаю их к скамейке.

«Правда, – написал он. – Классические песочные часы. Узенькая талия».

Я сдержала улыбку, но почувствовала, как краснеет моя кожа.

«Какого размера твой бюстгальтер? Могу поспорить, твердая С».

Все внутри меня сжалось, никогда прежде мое сердце не билось так быстро. «Что, прости?» – написала в ответ я.

«Да ладно тебе. Со мной не нужно стесняться».

Я лишь покачала головой, слишком резко, возражая слишком яро.

«Предлагаю обмен».

«На что?»

«Ты скажешь мне свой размер, я скажу тебе свой». – Он посмотрел прямо на меня, когда вложил листок в мою руку.

Никогда прежде мое сердце не билось так быстро. Я была уверена, что он это слышит, что это слышит весь класс.

«Меняемся? – написал он. – Я ведь все равно узнаю. Не заставляй меня ждать».

Я протянула свою розовую ладонь. Он положил свою поверх моей и пожал мне руку.

«32C[8]».

«7 ¾[9]».

Я поняла, что не знаю, что означает на самом деле число. «Это много для пениса?» – спросила я у себя. Уже не была девственницей, но никогда не мерила с линейкой во время секса. Однако, если он говорит мне, значит, это должно быть много.

«Ого!» – написала в ответ я. Подчеркнула дважды.

Он улыбнулся мне. «Да, – и нарисовал смайлик. – Не могу тебя дождаться».

Я нарисовала смайлик в ответ. Звонок прозвенел, и он разорвал листок, на котором мы переписывались. На мелкие кусочки, как снежинки, которые он ссыпал в мусорное ведро, стоящее рядом со сломанным куском древесины. Я медленно собирала вещи под гул звонка, заставляющий меня чувствовать себя маленькой. Опять опаздывала. Он знал и выписал мне справку, «11/20/12:35», для урока по писательскому мастерству. Я прижала учебники к груди, выходя из класса, хихикая, как школьница, которая знает какой-то секрет. Не могла поверить, что он доверил мне что-то настолько личное.

В какой момент девочка становится жертвой?

13

Дорогой читатель, если тебе кажется, что все развивается ужасно быстро, это потому что все именно так. Всего за несколько недель я прошла путь от чувства полного одиночества до обладателя главной роли в школьной пьесе; мое писательство не просто поощрялось, а восхвалялось; у меня появился человек, к которому, я знала, могу обратиться, человек, рядом с которым чувствовала себя в безопасности даже в коридорах школы. И все это благодаря ему. Мой учитель, мой рыцарь в сверкающих доспехах, мой тайный поклонник. Мистер Норт. Ник. Теперь я беспечно гуляла по школе в любое время, потому что в выписываемых справках была моя власть. Этот маленький листик бумаги не только защищал меня от неприятностей, но еще и постоянно напоминал о мистере Норте, это было что-то, что я могу держать, на чем красовались мое и его имена. Вместе. Настоящее подтверждение того, что учитель мной дорожит, обо мне заботится. Так он меня защищает. «В тайне и в безопасности», – он мне говорил, мне писал, шептал, прежде чем я выходила из класса. Никогда раньше я не чувствовала себя так в школе. Мне всегда казалось, за мной следят, на меня охотятся. Теперь мне казалось, никто не может меня достать. Мне казалось, я наконец в безопасности.

14

Выходные в «Rhapsody in Brew», местном кафе. Когда у учителя были выступления в городе, где он играл на гитаре, пел свои песни и каверы других, я всегда приходила. Иногда приходила первой. Пыталась выглядеть крутой, пила кофе у барной стойки, улыбалась кассиру, поправляя прическу. Однако учитель не замечал. Я там была не единственной девчонкой.

Хотя после обеда в школе и вечером в закусочной мы были вдвоем, на его концерты приходили толпы других школьников. Девчонки, по большей части, но и парни бывали. Девочки считали его «таким клевым», мальчики «таким крутым». Темные волосы и легкая улыбка, бывший квотербек футбольной команды Хант. Каждый находил в нем что-то, что нравится.

Почти все мои школьные парни играли на гитарах. Я знала, что мы влюбились друг в друга, потому что парень писал для меня песню или просто пел одну из песен альбома Crush группы Dave Matthews Band, песню I’ll Be Эдвина МакКейна или Glycerine группы Bush, глядя мне в глаза, пока мы сидели наедине в его спальне. Парни сочиняли что-то сами, упоминая детали нашего первого свидания или вкладывая в смысл слов наш общий секрет. Так я понимала, это по-настоящему.

Учитель пока на писал для меня песен. Но иногда, когда пел и его руки скользили по гитаре, он смотрел прямо на меня, в мои глаза, и мне казалось, мы снова вдвоем. Все мое тело покрывалось мурашками и расслаблялось, когда он так делал.

После выступлений, которые обычно состояли из нескольких песен, он убирал гитару и садился, позволяя кому-нибудь купить ему кофе, рассказывал о песнях, которые пел, о том, что в них заключались страстные метафоры. Слово «экстаз» даже частично не описывает то состояние, в котором я находилась, когда он так делал.

Когда мы виделись в следующий раз, я начинала расхваливать его выступление, мне приходилось сдерживать себя изо всех сил, потому что от одного лишь воспоминания меня бросало в жар. Он скромничал, говорил:

– Да что ты, я просто дурачился, – но всегда был рад, что я прихожу. Хотя я никогда не разговаривала с ним во время его выступлений, потому что на них присутствовало как минимум еще двадцать школьников, и казалось, все они были куда важнее в такие моменты, чем я. Однажды я спросила, почему он буквально игнорирует меня там, и он сказал, что тогда всем станет очевидно, как много я для него значу.

– Нужно хранить все это в тайне, помнишь?

Я понимала, поэтому всегда говорила, что все в порядке.

– Да, определенно.

Но каждый раз, глядя, как он разговаривает с другой девушкой, я не могла ничего с собой поделать, во мне все горело и напрягалось, я тут же представляла, как он встречается с ней в другой закусочной по вечерам, когда не встречался со мной, тут же думала, что он пишет для нее. В такие моменты я закрывала глаза, делала вдох, выдох и говорила себе снова и снова: «У него только я. Только я. Только я». И все, что происходит, происходит потому, что я одна уникальна, что он ни за что бы не стал так рисковать своей работой ради другой девушки. Что я была его единственной. Верила ему. Пройдет несколько лет, прежде чем я узнаю, что это не так.

15

До сих пор это история о взглядах. Все это: долгое совращение, непересеченные границы, соблазн, фантазии, подражание набоковской «Лолите». Эта часть истории о глазах, о том, как я ощущала себя, глядя на кого-то, кто глядел на меня в ответ, о том, чтобы замечать и быть замеченной. Я лишь хотела, чтобы меня замечали. Знали, понимали. Чувствовать ту самую связь, когда встречаются взгляды, то общение в такие моменты, где слова не нужны.

А еще это история о границах. Об отражении в зеркале, о зазеркалье – ты протягиваешь руку и понимаешь, что есть нечто, разделяющее тебя и то, что по ту сторону. Ты в ловушке на своей стороне. Другую ты можешь лишь наблюдать. И то, за чем ты наблюдаешь, даже не всегда правда.

16

На уроках латинского нас вызывали к доске склонять слова. Парты стояли идеально ровно, как послушные дети, мистер Уиллиамс был всегда непреклонен, но все равно добр в своих попытках приучить нас здороваться, говоря: «Salve». Все еще стоял ноябрь, мы проходили третье склонение, он перестал игнорировать меня в классе (теперь я посещала уроки уже два месяца). Он вспомнил, кем я была, и продолжал искать во мне ту ученицу. У него были короткие седые волосы, и он всегда ходил в галстуке-бабочке. Одно из его эссе было о том, что латинский является «закруглением» в углу дверной рамы, и публиковалось в журнале New York Times. Он вызвал меня.

– Элиссон! Dolor!

Я поднялась и начала с именительного падежа слова, обозначающего боль и печаль:

– Dolor, dolores, doloris, dolorum… – уверенно продолжила звательным падежом, в единственном и множественном числах. У меня было много проблем, но латинский никогда не был в их числе. Даже спустя год изучения французского, пока я ходила в терапевтическую школу, латинский остался в моей памяти и отскакивал от зубов.

Он кивнул, я села обратно и начала скучать, рисуя слова в своей тетради: dolor, dolores, боль. Что-то внутри меня звенело. Я начертила сердечко и переписала слово dolores письменными буквами, затем еще раз. Звенит. «Dolores. Dolores! Настоящее имя Лолиты – Долорес!» – я подумала, смогу удивить мистера Норта своим открытием. Буквально представила:

– Итак, настоящее имя Лолиты происходит от латинского слова, означающего «страдание». Разве это, типа, не потрясающе? – прыжок, разделяющий Долорес и Лолиту, печаль и секс. Но что-то продолжало звенеть.

Я знала, что такое печаль. К тому моменту рассталась с достаточным количеством парней, и изнутри тоже бывала разбита. У меня бывали плохие оценки, мне не доставались роли в спектаклях, о которых я мечтала, я терпела неудачи во многом. Однако помимо ежедневных невзгод, я знала кое о чем похуже.

Я провела в депрессии немало времени, годами посещала психотерапевтов и психиатров. У одного из моих любимых психотерапевтов на столе стояла банка с лимонными дольками в сахаре. Еще один психиатр носил костюмы на два размера больше, чем нужно, и его шея качалась из стороны в сторону, окруженная огромным воротничком, пока он обсуждал с моей матерью новые таблетки. За прошедшие годы мне назначали более двадцати разных лекарств, от Прозака до Лития. Когда я ходила на ЭСТ, то ненавидела сам факт того, что подвергаюсь шоковой терапии, так сильно, что он перевешивал тот факт, что это и впрямь помогало. Я составляла списки известных людей и писателей, у которых была депрессия и которые проходили через ЭСТ, и клеила на стены: Кэрри Фишер, Вивьен Ли, Джуди Гарленд, Вирджиния Вулф, Сильвия Плат. Когда я читала «Под стеклянным колпаком», мне казалось, я смотрю в собственный дневник, который не могла написать, потому что все давалось слишком тяжело. Я чувствовала родство с писателями, как Плат. Она тоже утопала в своей грусти.

«Имя Лолиты означает грусть». Какая-то мысль, связанная с этим, вертелась у меня в голове, в груди, точно в клетке, но пройдет много лет, прежде чем я дам этому объяснение. Пройдет много лет, прежде чем я пойму, как связаны Лолита, боль и я.

17

Хотя мистер Норт с легкостью прочел уже сотню исписанных мною тетрадных страниц (в своих тетрадях я обращалась напрямую к нему, как было сказано; к тому же он прочел другие исписанные мною тетради, которые я вела для себя, для мисс Кроикс и вообще писала бесконечно), мы никогда подробно не обсуждали мое прошлое. Я упоминала кое-что в своих записях, писала о тьме и беспокойствах и носила рубашки с короткими рукавами, так что на солнце были видны мои шрамы на руках, мои безмолвные напоминания о том, что я резала себя. Но все же. Мы это не обсуждали.

Я сидела одна в классе мистера Норта, ждала, когда он вернется откуда-то, писала, как послушная ученица, какой и являлась.

Услышала, как входная дверь распахнулась, и внезапно он уже стоял рядом со мной, положил листок бумаги на стол передо мной, спросив, что это такое и почему там нет моего имени. Это был избирательный бюллетень, который заполняли учителя, с номинациями за «Лучшие наряды», «Будущего президента», «Самого популярного в школе» и так далее для школьного альбома, где считали голоса. Я нигде не упоминалась.

Я пожала плечами, но перестала писать.

– А на что это похоже?

Он снова спросил, почему я не подаю свою кандидатуру в номинацию «Самые красивые глаза» или «Будущий успех», или еще что-нибудь. Он по-прежнему почти ничего не знал обо мне, несмотря на все то, что я писала и он читал. Я не знала, как писать о таких вещах, о докторах и лекарствах и всем подобном.

– Ты самая симпатичная девочка здесь, а еще ты умнее их всех. – Он верил в то, что сказал, я это видела. Я прикусила щеку изнутри и не ответила.

– Зачем они будут номинировать меня, если не знают, останусь ли я здесь до Рождества? – я отодвинула листок обратно к нему, а затем он очутился передо мной, встал на колени, и его лицо оказалось напротив моего. Его правая рука лежала на его брюках цвета хакки, и он был в клетчатой рубашке темно-малинового цвета.

– А почему не останешься? Куда-то собираешься уезжать в следующие пару недель?

Я притворилась, что он меня не видит. Чувствовала себя подавленной.

Закатила глаза. Чувствовала, как кровь циркулирует по моему телу. Как глупо. Уставилась на линолеум на полу, слышала, как он поднимается и уходит. Слышала, как входная дверь закрывается. Подняла глаза, ожидая увидеть пустой класс. Но он был все еще здесь. Смотрел прямо на меня.

– Эй, – сказал он. Я смотрела, как глупая слеза падает на мои штаны и появляется крошечное темное пятнышко.

– Эй, Эли. Я здесь. – Его лицо теперь было прямо напротив моего, и я была уверена, что мой макияж уже размазался, я была красной и страшной и не понимала, почему он до сих пор не ушел. Лишь мои волосы прикрывали это месиво. А затем почувствовала, как его рука откидывает волосы с моего лица. Сделала глубокий вдох.

И я просто рассказала ему. Все. Про врачей и свой диагноз: депрессия, нервное расстройство, бессонница. Рассказала, что иногда не могла спать по несколько дней и постоянно пропускала уроки, рассказала про сеансы психотерапии и о том, как просто хотела умереть, по-настоящему умереть, про лекарства и терапевтическую школу, где провела целый учебный год, потому что меня в буквальном смысле выгнали из моей школы после окончания средних классов. Про то, как моя мать ссорилась с заместителем директора, про то, что «закон обязывает делать исключения для людей с нарушениями здоровья», про то, как на меня пялятся остальные ученики, про слухи, – все. Про свои руки, про свои шрамы. Рассказала больше, чем рассказывала кому-либо за раз. А он просто присел на одно колено, слушая, пока я глотала ртом воздух. Как предложение без вопроса.

– А теперь я здесь, и все ужасно, – закончила я, судорожно пытаясь вытереть лицо.

– Эй, – сказал он. Я ждала худшего, самого худшего, что его лицо позеленеет от отвращения и презрения, когда я взгляну на него, или от страха, как смотрят на сумасшедшего, прежде чем уйти. Знаю тот взгляд. Я снова почувствовала его руку, но теперь на моем колене – подняла глаза, и он оказался там. Я затаила дыхание.

– Я очень рад, что ты здесь, – сказал он. – И ты никуда не уйдешь. Не уйдешь, если я могу помочь. – Он улыбнулся мне. Он верил своим словам. И эти слова отозвались в моем сердце сильнее, чем когда-либо. Вот он, герой-завоеватель, который пришел спасти меня.

Спустя много лет Этвуд опишет этот момент для меня: «Это одна из песен, которую каждый хочет послушать: песне этой невозможно противиться». Урок заключается именно в том, почему ей невозможно противиться. В тот момент, когда учитель положил руку мне на колено, чтобы меня утешить, я ощутила всем телом, поняла все – чтобы быть привлекательной, неотразимой, стоящей того, чтобы тебя заметили, нужно быть как красивой, так и открыто нуждаться в чем-то, быть сломленной. Идеальное искусство красоты и боли. Набоков писал, что красота в комплекте с жалостью – самое приближенное к пониманию искусства, какое мы можем получить. Мне нужен был взгляд учителя, чтобы чувствовать себя красивой.

18

Я уже читала вторую часть «Лолиты». Она мне казалась довольно скучной. Постоянные поездки на автомобиле, мелькающие за окном дороги, страницы, описывающие карту, пейзажи, отели и мотели. «И это романтика?» А затем я дошла до тринадцатой главы, где Долорес (Лолита) влюбилась в театр. «О, – подумала я. – Она точно как я».

Впервые я нашла что-то общее между собой и Лолитой. Хоть я постоянно и хотела быть как она – такой же желанной, сильной и обворожительной, – знала, что являюсь всего лишь скучной подделкой. Я наблюдала за Лолитой сквозь призму набоковского повествования и восхищалась. Мне хотелось подражать ей во всем, так как она действительно решала, на что тратить свое время. Она получала, что хотела. Об этом я тоже мечтала. Мечтала быть как Лолита.

Репетиции пьесы проходили быстро, приближались те самые выходные, когда должна была состояться премьера. Я впервые играла главную роль. У меня начинало болеть сердце, и ядовитое волнение жгло желудок, подкатывая к горлу. Я очень сильно старалась сделать все хорошо.

Учитель сказал, что нам нужно поговорить. Без цифр, без записок – шепнул мне на ухо в актовом зале, когда я убирала в сумки сценарий после репетиции.

– Сегодня, – сказал он, задержав пальцы на моем свитере на спине.

Кисловатый привкус из желудка наполнил мой рот. Должно быть, я плохо справляюсь. Ему за меня стыдно. Накинув пальто, я поплелась на улицу, оказалась на парковке последней, уткнулась носом в руль и разревелась над приборной панелью, уверенная в том, что меня снимут с роли. Сегодня окажется, что не только у меня больше нет сцены, но и он сообщит, что встретил другую девушку, это будет разговор в стиле: «Прости, ты недостаточно хороша». По крайней мере, он хочет сказать все наедине. Я проглотила слезы, поправила макияж и отправилась в закусочную дожидаться его.

Мистер Норт пришел, когда я размешивала сахар в своей второй чашке кофе. Он размотал шарф, скинул пальто и заказал себе чай, кивнув официантке. Я уставилась на свою чашку.

– Итак, – сказал он, наливая горячий чай. – Как, на твой взгляд, идут репетиции?

Я медленно подняла на него глаза.

– Не знаю. А как идут репетиции, на твой взгляд?

Он рассмеялся, будто знал какую-то тайну.

– Ты замечательная, Эли.

– Что? – я чуть не подавилась.

– Я думаю, ты играешь отлично. Прогресс очевиден. Все это замечают. – Он выдавил дольку лимона в чай. – А ты так не думаешь?

Я посмотрела на свой кофе, ища ответ.

– Наверное.

Он продолжил рассказывать о моих уверенных актерских решениях, о том, как меняется атмосфера во время репетиций, когда я появляюсь на сцене, о том, что мистер Улман, преподаватель актерского мастерства, впечатлен моим талантом.

– Твоя кандидатура определенно должна быть в числе номинантов на премию театрального искусства в этом году, – добавил он между глотками.

– О, ого, – прошептала я в ответ. Раньше мне с трудом удавалось пережить целый учебный год, что уж говорить о премиях, учитывая всех подающих надежды, вкладывающих все силы в дело учеников-артистов в школе.

– Но я думаю, ты можешь даже лучше. – Он наклонил голову. – А ты?

– Э… да, точно.

– Знаешь, одними из лучших являются актеры, которые играют по методу. Ты ведь знаешь, что такое метод актерского мастерства?

Что-то смутно всплыло в моей памяти.

– Конечно.

– Я хочу сказать, ты можешь стать новой Мэрилин Монро или Анджелиной Джоли. Ты смотрела фильм «Джиа», верно?

Смотрела. Анджелина Джоли сыграла там просто потрясающе, а еще в этом фильме очень много постельных сцен. По большей части с другими женщинами. Я смотрела фильм больше одного раза.

– И еще, знаешь, люди начинают что-то подозревать, а этого нельзя допускать. Никто не должен знать о моих чувствах к тебе. Это все испортит. – Он протянул руку через стол к моей. – Тебе ведь нравится проводить со мной время, так?

Я затаила дыхание, когда его ладонь оказалась поверх моей.

– Да.

Я знала, что ходят слухи. Казалось, что разговоры обо мне утихли на какое-то время, что я все больше и больше вливаюсь в коллектив, особенно после начала репетиций пьесы, и я уже не была источником интересных сплетен. Смеялась вместе с другими учениками на сцене. Мой давний друг из начальной школы, Ричи, играл в пьесе вместе со мной. Мы вместе ездили в театральный лагерь, и он всегда относился ко мне по-доброму и с улыбкой. Я никогда не слышала своего имени, когда проходила мимо него, если только это не были ситуации вроде: «Э-эй, Элиссон!» – когда меня звали, чтобы рассказать какую-нибудь шутку или обсудить мюзикл. Он тоже был популярен, да еще играл в футбольной команде, так что дружба с ним имела вес.

Однако другие замечали, сколько внимания мистер Норт уделяет мне на репетициях и что я «постоянно нахожусь рядом с ним», одна девчонка, участвующая в пьесе, жуя жвачку во время перерыва на лестнице у актового зала, задала вопрос. У нее даже не было слов по роли.

– Вы двое, типа, вместе?

– Эм, нет, типа, фу. Он такой старый. – Я закатила глаза для пущей убедительности.

– Ага, – сказала она, выдувая пузырь. Я фыркнула с отвращением, вложив все свои эмоции. Ее розовый пузырь лопнул.

Я рассказала об этом мистеру Норту на следующий вечер, и он опустил голову, закрыв лицо руками, откинув свои темные волосы с лица. Долго молчал. Когда подошла официантка и предложила подлить кофе, я покачала головой.

– Ты не понимаешь, что сделала? – все еще не поднял головы, но я поняла все по голосу.

– А что я сделала? – я не делала ничего, сказала ей «нет», что мы точно не вместе. В чем моя вина?

– Мне нужно идти, – он быстро накинул пальто и засунул салфетки в стакан с водой.

– Что? Но…

– Эли. Я рискую всем ради тебя. Всем. – Он ушел, оставив меня платить за ужин.

* * *

Это было неделю назад. Я по-прежнему приходила к нему на уроки в мастерскую, но он не писал мне. Я останавливалась у его стола, глядела на него, а он лишь говорил:

– Да, мисс Вуд?

Когда такое случилось впервые, я выбежала из мастерской, закрылась в туалете, хлопнув дверью, и рыдала в кабинке, выкрашенной в бледно-розовый цвет. Во второй раз я просто села за парту в классе и начала рисовать звездочки на слое пыли из опилок. Смотрела в окно. Читала сценарий. Затем, во время репетиции, он подозвал меня прочитать реплики и спросил, не голодна ли я, может, люблю картошку фри? И вот мы здесь.

Позже он объяснил, что нам нужно было создать убедительную видимость, иначе бы мы не смогли видеться вовсе, потому что слишком рискованно. Я что, хочу, чтобы он потерял работу?

– Нет, нет, ты же знаешь, я бы ни за что…

Он поднял руку, заставив меня замолчать.

– Знаю. Поэтому мне нужно, чтобы ты начала с кем-нибудь встречаться, – сказал он, помешивая свой кофе. – Не по-настоящему, разумеется, а просто чтобы отвлечь внимание от нас. Как метод актерского мастерства. Практика ведет к совершенству, понимаешь?

– Верно.

– Знаешь, я встречаюсь кое с кем.

Я знала. Иногда он о ней говорил, о том, какая она симпатичная, какой отличный у них секс. Она была блондинкой. Я не знала ее имени.

– Ты должна понять, Эли, пока что все это невозможно. У меня есть нужды, – объяснял он. – Я имею в виду, что еще девять месяцев до того, как…

Мы пока даже не говорили об этом. Но я знала – мы будет вместе. Нам просто надо подождать. Очевидно. И меня все вполне устраивало.

– Ты хочешь, чтобы я страдал все это время? – спросил он. Я заверила его, что не хочу, что понимаю. Но эту тревогу я хранила внутри себя, не могла даже написать ему об этом, зная, что он прочтет. Я должна понимать. Ничего не требовать. Что угодно, но не требовать.

Он допил свой чай и сказал мне принести список потенциальных парней, с кем я могла бы встречаться, завтра в его мастерскую и что он будет помогать мне все то время, пока я буду встречаться с парнем, даже будет давать мне советы.

– Я хочу видеть, что ты вкладываешься в эту роль, Эли, – он похлопал по столу, поднимаясь. – Покажи, на что ты способна.

Я уставилась на картонную подставку под своей чашкой кофе и блюдцем, начала выписывать свои реплики из сценария. Уже знала, с кем могла бы встречаться. С парнем, с которым ходила на курсы писательского мастерства, Дэвидом. С ним я ездила на день открытых дверей в Школу изобразительных искусств в Нью-Йорке. Мы были незнакомы до этого года, и он знал лишь положительную мою сторону. Был забавным и, кажется, курил травку, любил кататься на скейтборде и сноуборде. Его лучшего друга звали Джон, тот был чуть старше и уже должен был учиться в колледже, но не учился. Мы познакомились, когда гуляли с Дэвидом по выходным, просто катались по округе, постоянно покупая холодный кофе Dunkin Donuts и болтая, даже зимой. Сначала мы проводили время в кофейне, делали домашнее задание по писательскому мастерству, а потом начали видеться и ничего не делать. Он спросил меня, хочу ли я холодный кофе после школы, в день, когда у меня не было репетиции, и подвез меня. Моим любимым был холодный кофе со вкусом черники. Я нравилась его лучшему другу.

Джон казался мне прикольным. У него были темные волосы, он высокий и очень похож на Дэвида: добрый, смешной и тоже покуривал травку. Мне всегда нравилось проводить с ними время, я никогда не чувствовала себя странно, не чувствовала, будто меня осуждают. Я знала, что нравлюсь Джону, потому что он пытался поцеловать меня несколько недель назад, когда подвозил меня до дома, по радио играла группа Incubus. Его любимая группа. Мне нравилась их песня Wish You Were Here. Я отвернулась от него и улыбнулась на прощание, зная, что поступаю правильно, ведь мое сердце принадлежало другому.

* * *

Я поняла, что учитель был полностью прав: все становилось слишком очевидно. «Ага», – сказала я сама себе и своей пустой кофейной чашке. И как я сама не догадалась?

19

Почти сразу у меня появился парень. Он поцеловал меня легко, наклонившись через рычаг переключения передач в своей машине, вечером в выходной, не слишком поздно, до комендантского часа. Мама поощряла, она познакомилась с ним за день до этого.

– Он хороший, – сказала она, когда я толкала тележку в продуктовом. Она изучала коробки со спагетти. – Милый. Еще раз, сколько ему?

* * *

Почти сразу я поняла, что встречаться с Джоном было ошибкой. Я ему правда нравилась. То есть правда нравилась. Я это видела. Он расслаблялся рядом со мной, и рядом с ним я чувствовала себя в безопасности, чувствовала, что это может стать началом любви, тем периодом, когда ты не уверен, все ли по-настоящему для тебя, поэтому не торопишься и не напираешь. Он никогда не приставал ко мне, лишь держал меня за руку. Ему нравилось смотреть на меня, хотя я была одета. Легко смеялся и считал классным, что я хочу стать актрисой или, может, художницей, а когда я рассказала ему, что в прошлом году завалила учебу и хотела покончить с собой, он просто обнял меня крепко-крепко, и мне показалось, он может заплакать.

Но он совсем не был тем, о ком я мечтала.

«Думаю, у меня не получится», – написала я учителю во время урока в мастерской.

Мистер Норт не поднял голову, лишь передал мне листок обратно: «Разве ты не хочешь, чтобы мы были вместе?»

«ХОЧУ! – я подчеркнула. – Но чувствую себя скверно». – Нарисовала грустный смайлик.

«Я бы чувствовал себя скверно, если бы потерял тебя», – написал он. Еще один грустный смайлик. Его со слезой.

Я закатила глаза.

– Ты серьезно, что ли, – одними губами ответила я.

«Никто не должен знать о нас. Сейчас слишком рискованно. Если все в тайне, мы в безопасности. Все зависит от тебя, Эли. Чего бы ты ни хотела, я счастлив. Если ты хочешь встречаться с другим, встречайся. Или нет, все равно. Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива».

«Я счастлива с ТОБОЙ», – написала я в ответ.

«Тогда покажи, какая хорошая из тебя актриса».

«Покажу».

«Докажи. Мне нужно знать, что ты относишься к этому – к НАМ – серьезно. Пообещай».

«ОК!!! ОБЕЩАЮ».

– Хорошо, – сказал он, улыбаясь мне. – Тебе пора на урок. – Он выписал мне свою справку, и его рука коснулась моей на секунду.

Я махнула мистеру Норту и поправила свой рюкзак. Но мысль о том, как Джон смотрит на меня, не выходила из головы. Заставляла ощущать себя жестокой, какой я быть совсем не хотела. Мне нужно было поговорить с кем-то обо всем, но я знала, что не могу. Кому я могу рассказать подобное? Я сдружилась с остальными ребятами на репетициях, с некоторыми одноклассниками даже, и у меня всегда была миссис Миллер. Я покачала головой, шагая по пустому коридору. Должна была сдержать обещание. «Тайна в безопасности».

20

На той неделе, когда состоялась премьера пьесы, учитель спросил, хочу ли я замуж. Я чуть не подавилась своим Snapple[10].

На его уроке по английскому в тот день обсуждали «Великого Гэтсби», которого я уже прочла. «Скукота». Он написал что-то и обронил записку передо мной, когда шел в начало кабинета, чтобы начать урок.

Я уставилась на листок, затем на него, остановившегося у доски. «Это случилось». В моей голове закружились мысли о белых платьях, красных розах и свечах, я заставила себя сделать вдох. «Держи себя в руках, Элиссон».

Написала в ответ: «Кто спрашивает?» – уклончиво, но заигрывающе. Идеально. Сложила бумажку обратно и подбросила ему на стол.

Я крутила на пальце кольцо, раздумывая, каково это, иметь такое же, но с бриллиантом. У меня не было настоящих драгоценностей, все, что носила, это бижутерия из магазинчиков Contempo Casuals и Claire’s. Мне казалось, это будет похоже на магию из сказок: принц надевает девушке на палец кольцо и – бум! – она счастлива. Она принцесса. Или становится могущественной чародейкой, или кем-то вроде того. Я лишь знала, что что-то должно измениться в такой момент, даже в реальном мире.

Кажется, он вел урок целую вечность. О зеленом цвете, о котором написал на доске и обвел. Я умирала от нетерпения, пока ждала, когда он наконец вернется к своему столу. Наконец он сказал ученикам читать в тишине до конца урока.

Сел, развернул записку. Улыбнулся, написал что-то, откинул с лица свои темные волосы. До звонка оставались считанные секунды, и он медленно, очень медленно, подвинул записку к краю стола, чтобы я могла дотянуться.

Зазвенел звонок, и я схватила записку. Поднялся шум двигаемых стульев и открываемых сумок.

– У меня много работы сегодня, мисс Вуд. Мне определенно понадобится чашечка чая вечером после репетиции.

Я развернула записку и прочитала: «Просто интересно. Значит, да?»

«Да, – написала в ответ. – А ты?»

Он чиркнул: «Зависит от девушки. Верность важна».

Мне хотелось разорвать бумажку на мелкие кусочки и швырнуть ему в лицо, словно конфетти. Я встречалась с Джоном ради него, это буквально была его идея. Но вместе этого свернула записку обратно.

– Ха, – ответила я вслух.

– Отдай, – попросил он, вынимая ее из моих рук. И добавил тихо: – Тайны и все такое.

– Ага, – сказала я, отдав. – Что ж, мне пора на урок рисования.

– Нужна справка?

– Нет, спасибо. – Я знала, что он наблюдает за мной. Пыталась идти сексуально, покачиваясь, как Джессика Рэббит. Откинула волосы за плечи, когда перешагнула через порог. Зазвенел второй звонок, резонируя где-то внутри меня.

* * *

На репетиции я игнорировала его, как только могла. Что было невозможно, потому что иногда он подсказывал мне, что делать. После я заметила, что он смотрит на меня, пока я собираюсь, но не подошла к нему, как делала обычно. Ушла, не попрощавшись, наверно, впервые за все время. Я устала, что он играет со мной. «Для него это просто игра», – думала я, захлопывая за собой дверь автомобиля, прибавляя и прибавляя громкость на CD с песнями Фионы Эппл. А потом оказалась на парковке закусочной.

Даже не планируя этого, я приехала к закусочной по привычке. Закрыла лицо руками, мне хотелось кричать, но вместо этого взяла свою сумку, лежавшую на пассажирском сиденье, и села за наш столик. Заказала кофе и картофель фри. Открыла тетрадь. И написала, зная, что он прочитает если не сегодня, то завтра или послезавтра:

Третье декабря,

Сегодня у меня спросили, хочу ли я замуж.

Мне никогда не задавали вопрос так непринужденно и невозмутимо. Спросили, и я сказала «да». Только не уверена, кому же я в тот момент ответила. Это заставило меня задуматься…

Я начала бесцельно рисовать на салфетке и услышала, как звякнула входная дверь. И вот, он уже шел ко мне. Мистер Норт.

«Я знала, что он придет».

21

Я знала, что премьера прошла успешно, и написала об этом в своей тетради: «Я знаю слова, знаю сцены, справлюсь отлично, как и должна». Однако на самом деле я помню мало. Вот что помню:

День представления. Перед началом все фотографировались на свои пленочные камеры, эти оранжево-черные пластиковые коробушки валялись в гримерке повсюду. Я оставила цветы, которые подарил мне Джон в честь премьеры, на столике, за которым наносила макияж. Обернутые целлофаном розовые гвоздики послушно ждали, пока я закончу. Другая девчонка пыталась заплести мне косу, но мои волосы не слушались. Макияж и наряд были уже готовы, в моих волосах торчали шпильки. Мистер Норт подошел.

– Здравствуйте, мисс Вуд. Улыбнитесь, – сказал он, когда другой парень взял мою камеру. Кнопка камеры щелкнула в тот момент, когда он готовился сделать снимок. Я прикусила губы, пытаясь сделать так, чтобы они казались пухлее, пытаясь изобразить на лице сексуальность, выражение «иди ко мне», принять лолитовскую позу – большие глаза, алые губы, страсть. Смотрела точно на учителя в момент съемки.

* * *

Антракт. Пошел снег. Я вышла на улицу в своем костюме – летнем, бело-голубом платье, с голыми ногами – и увидела учителя прямо перед собой, он стоял на углу и курил. Мне показался таким крутым тот факт, что он курит. Мы оказались одни рядом с парковкой, напротив нас окна театральной студии, которую использовали как гримерку, и я знала, что другим ученикам достаточно выглянуть в окно, чтобы нас заметить.

Я чувствовала себя снежной королевой, мне даже не было холодно, будто какая-то магия защищала меня от мороза. Хотела его поцеловать. Он видел, как я подхожу. Раскинул руки и обнял меня, почти что поцеловав в щеку.

– Ни пуха ни пера, – сказал он, уткнувшись в мои волосы. Я подняла глаза, все еще будучи в его объятиях, пытаясь сказать взглядом: «Поцелуй меня, просто поцелуй, пожалуйста, поцелуй», – стоя под мерцающим снегом, но он лишь обнял меня крепче и отпустил. Отправился обратно к актовому залу, делая последнюю затяжку, а я так и стояла. У меня была главная роль в школьной пьесе, и это после того как меня не было целый год, все считали, что я умерла или сижу в психбольнице. Я проводила часы напролет с другими учениками, мы вместе работали, создавали что-то на сцене. Я запоминала слова, репетировала, смеялась, играла в театральные игры, оставалась допоздна. Я знаю, все это было правдой. И не помню из этого ничего – лишь его.

22

Я считала себя поэтессой. Писала уже несколько лет, заполнила десятки тетрадей, пытаясь понять свои чувства через слова, разложенные перед собой, пытаясь отделить их от себя. Как полагается девочке, у меня был дневник с замком. Как полагается подростку, я прятала свои дневники в комоде.

Я встречалась с другими поэтами прежде. Мой самый первый настоящий парень на первом курсе писал мне стихи от руки на листках бумаги, которые я клеила на свою стену вместе с остальными заметками, которые были важны в моей жизни. Это было очень романтично. Я чувствовала себя особенной настолько, что не могу передать словами, меня будоражила сама мысль о том, что кто-то думает обо мне так много, что считает необходимым написать об этом, чтобы это могли понять другие. Чувства, которые испытывает кто-то другой ко мне. От этого останавливается дыхание, и щеки краснеют как розы.

Стихи я писала постоянно. Мне хотелось стать новой Сильвией Плат, поглощать мужчин, словно воздух, и хвастаться об этом в лирике на страницах. Однако писательство – одинокое искусство. Нельзя вступить в группу, найти пару для танца на сцене, хор для пения. Ты просто сидишь и пишешь, лишь ты и ручка для письма. Поэтому когда учитель упомянул, что собирается открыть кружок поэзии в сентябре в школе, мое сердце расцвело как бутон. И теперь, когда пьеса была позади, это наконец случилось. Появилась еще одна причина видеться с ним каждый день.

По сути, у нас собралась команда чтецов поэзии. Нас было четверо, включая одну девушку, Сару, десятиклассницу, которая выиграла какую-то модную поэтическую премию прошлым летом, так что идея создать кружок принадлежала ей и другому учителю английского языка. Она казалась достаточно милой, однако знала, что обладает талантом, и делала все возможное, чтобы остальные тоже узнали. На нашей «практике», или встречах после школы, мы некоторое время писали, а затем пытались прочесть написанное вслух перед всеми. Так как кружок подразумевал чтение, выступлений было много. Учитель договорился о соревновании с другой школой в конце января, так что у нас было предостаточно мотивации, чтобы постараться не опозориться. Может, даже достаточно, чтобы победить.

Мы совершенствовались. Нам нужно было репетировать и репетировать перед зрителями. Поэтому, несмотря на то, что наша команда была маленькой, класс обычно заполняли ученики, которые приходили посмотреть, в основном девочки. Вокруг мистера Норта в школе всегда сновали девчонки.

Одна из них, тоже участвовавшая в пьесе, Кристина, постоянно крутилась поблизости. Я ее ненавидела. Именно так, как ненавидят друг друга девочки-подростки, соревнуясь за что-то эфемерное и несуществующее. Хотя главную роль получила я, а не она, ей досталась роль поменьше, но каким-то образом у нее всегда были вопросы, на которые только помощник режиссера, мистер Норт, мог ответить. На вечеринке актерского состава она обняла мистера Норта на прощание, и я видела, как он поцеловал ее в щеку в темноте дверного проема. Она развернулась, увидела меня и улыбнулась.

Мне было стыдно, но я спросила у него о ней под светом флуоресцентных ламп. Он сказал, что все это ничего не значит, что нет никого, кто важен ему, как я. Уж что-что, а это может быть только в плюс, потому что отвлечет внимание от нас, сказал он. Поэтому на следующий день, когда он следил за дисциплиной в коридоре, я встала у шкафчиков и посмотрела на мистера Эдвардса, еще одного молодого учителя английского языка, класс которого находился поблизости, смеялась и крутила волосы, пока мы разговаривали. Прозвенел звонок, я попросила у мистера Эдвардса справку и получила. Легкой походкой пошла на следующий урок мимо открытой двери кабинета и раскрытого рта мистера Норта, вертя справку в своих руках перед ним.

Это сработало. Даже слишком хорошо. Мистер Норт был в ярости и продинамил меня два раза подряд. Я написала: «Прости меня за Эдвардса – он правда ничего для меня не значит, он хороший… Отчасти мне была интересна твоя реакция, и теперь я знаю и больше так не поступлю». Я отдала раскрытую тетрадь ему во время самостоятельной работы. Губами произнесла: «Пожалуйста». Он простил.

Однако теперь в поэтической команде была и Сара, девчонка, из-за которой все началось и которая, как предполагалось, была очень талантливой. Она вечно липла к нему. А он в открытую ей позволял. Я не могла этого вытерпеть. Он всегда говорил мне вести себя скромно, а не делать все очевидным. «Тайны в безопасности». Но в то же время позволял Саре просто сидеть рядом с ним и хлопать глазами? «Ну и черт с ним».

В тот день я особенно негодовала. Увидела, как он пишет что-то в ее тетради, а она смеется в ответ. То, как он улыбался и глядел на ее губы – о, я видела этот взгляд прежде.

Я ушла, не сказав ни слова, и избегала его на следующий день. Однако после обеда у нас была поэтическая репетиция, и я не могла позволить ему все испортить. Я слонялась по коридорам, стараясь не прийти раньше. Учитель ждал у двери своего кабинета и увидел, как я поворачиваю за угол.

– Мисс Вуд? – позвал он.

Я стиснула зубы и тяжело выдохнула.

– Мне нужно поговорить с вами кое о чем, – продолжил он. Я медленно подошла к нему и внезапно оказалась среди остальных членов нашей команды и нескольких других учеников, которым тоже было интересно, в чем дело, все были взволнованы и пришли раньше. Я протиснулась сквозь толпу, заходя в кабинет. Села и пыталась смотреть в окно, пока ни с кем не разговаривала или не репетировала. Ближе к концу, когда всем полагалось писать что-то свое и придумывать стихотворения, он сунул свернутый листок бумаги под мою тетрадь.

«Ты сегодня какая-то отстраненная. Как будто злишься на что-то. Все в порядке? Пожалуйста, не ври. Не видел тебя вчера и немного волновался. Нужна помощь?»

Я подняла на него глаза. Он стоял у доски, лицом к нам, следил за большими часами, которые висели над дверью. Он повернулся, взял мел в одну руку и губку для стирания в другую, написал «10» и стер. Я знала, чего он хочет. Знала, что приду в закусочную в тот вечер и буду ждать, закажу картошку фри с колой и буду его слушать, слушать что угодно, что он говорит. Что он скажет, ему хочется знать, что я думаю, но у меня, как обычно, не окажется слов. Я снова уставилась на свою тетрадь.

В тот вечер, когда я пришла, он был уже на месте. Я села напротив него. Уже решила, что не стану говорить первая, что он сам должен исправлять ситуацию. Он посмотрел на меня в ответ.

Я слушала, как звенят тарелки и кружки, которые разносят по столикам. Какая-то безобидная поп-песня из восьмидесятых играла в колонках. Я скрестила на груди руки.

Он сделал глоток своего чая и подвинул ко мне сложенную страницу из журнала. Обложка старого выпуска Rolling Stone из девяностых, Джими Хендрикс, который уже давно умер, на голубом фоне, с адресом школы Хант Хай.

– Я не понимаю.

– Разверни. Эли.

Я развернула.

– О.

Там была реклама какого-то дорогого модного бренда. Белокожий парень в черной кожаной куртке прижимается всем телом к беленькой девушке с длинными каштановыми волосами. Она была полностью обнаженной. С ракурса фотографа ее голые ягодицы занимали больше половины страницы.

Я посмотрела на фотографию, на моем лице отразились удивление, надежда и смущение.

Он отставил чашку и понизил голос:

– Вот как я представлял тебя после школы. Когда ты читала свои стихи. Для всех. Однако знал, что читаешь на самом деле для меня.

Я поняла, что заливаюсь румянцем на лице, шее и даже груди. Поняла, что выгляжу покрасневшей и покрываюсь пятнами. Попыталась улыбнуться в ответ.

Он задавал вопросы о моем нижнем белье много раз, разговаривал о порнографии, но никогда раньше не говорил, что представлял меня голой. Мы обсуждали страсть и связь, говорили о том, что наша встреча предначертана звездами и никому не дано понять нашу любовь. Но то были лишь слова, записи на салфетках, цифры, написанные белым мелом на доске. То были формы, линии и вещи, за которыми я могла наблюдать, могла понять. Даже мои прежние парни не говорили ничего подобного, всегда рассказывали, как сильно любят меня и хотят это доказать, как хотят держать меня – не только мою руку, но всю. Романтика и нежность. И в тот момент я поняла, что он не такой, как остальные мои парни. В тот момент я поняла, как сильно должна повзрослеть до окончания школы, всего за несколько месяцев, прежде чем мы сможем быть вместе. Я поняла, что подобного я никогда не делала прежде.

23

Почти наступило Рождество. Поздний вечер в нашей закусочной, за окном валит снег, варежки, шапки и все атрибуты зимы в Новой Англии. Он спросил у меня, какой подарок я хочу получить от Санты.

– Не знаю, подарочный сертификат в Sam&Goody на покупку CD-дисков?

Он посмеялся надо мной.

– Давайте посмотрим, придумаете ли вы что-то получше, мисс Вуд. – Извлек пустой листок бумаги из стопки сочинений своих учеников и начал писать. РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СПИСОК ЭЛЛИССОН.

– Эм-м, мое имя пишется по-другому, – я внимательно разглядывала свою ложку.

Он зачеркнул одну «л». Писал печатными буквами, а не своим обычным витиеватым почерком.

1. Записная книжка.

2. Перьевая ручка.

3. Одежда от Urban.

Очень крутой магазин Urban Outfitters, который был только в городе и где все стоило жутко дорого, но все девушки из колледжа одевались там. Поэтому я тоже старалась, даже если могла позволить себе лишь футболку.

4. Учитель английского.

Он поднял на меня глаза и улыбнулся.

– Верно?

– Ну, наверное, – я пыталась вести себя застенчиво и была рада, что нанесла блеск на губы, глядя в автомобильное зеркало, прежде чем пришла.

Он посмеялся и продолжил писать.

5. Зеленая краска.

Это была личная шутка, потому что зеленый цвет означает страстное желание, так он рассказал мне про Дэйзи на причале, символику сцены в «Великом Гэтсби». Я не обратила на это внимание, пока он мне не сказал. Так очевидно, что я почувствовала себя глупой, но вздохнула, как будто уже знала.

6. Подарочные сертификаты:

– «Rhapsody in Brew».

– Куда угодно, где не продаются лифчики для старушек. Не понимаю фишку с «прозрачной» хренью.

Он стал начинать наши разговоры в закусочной с вопроса о том, какое на мне нижнее белье, дразня меня, чтобы я показала бретельки бюстгальтера, говоря мне, что все остальное, помимо черных кружев, для детишек.

7. Роза.

8. Что-нибудь (что угодно), чтобы заменить игральные кубики.

Он ненавидел красные кубики, которые висели у меня на зеркале заднего вида. Мне они казались прикольными.

– Ну а что насчет того, что хочу я? – сказала я, понимая, что ною.

– Хорошо. Что ты хочешь?

9. Туфли.

10. Рыжая краска для волос.

– Хочешь покраситься в рыжий?

– Да, а что? Каштановый цвет скучный, – я тряхнула своим пучком на затылке. Мне хотелось выглядеть как Ариэль из «Русалочки», но я не осмелилась сказать это вслух. Что взрослого в том, чтобы хотеть быть диснеевским персонажем?

– Нет, – он вычеркнул пункт. – Твои волосы такие сексуальные. Не смей их менять.

– О, – сказала я. – Хорошо. Тогда я хочу еще один блеск для губ.

11. Блеск для губ.

– Так и что же ты мне подаришь? – спросила у него я. Он посмотрел на меня и засмеялся.

12. Hershey’s Kisses[11].

– Считаешь, ты была достаточно хорошей девочкой, чтобы заслужить все это? – спросил он и улыбнулся.

– Ага.

– Ну что ж, продолжай мечтать, Эли, – сказал он и смял листок.

– Эй, погоди… – сказала я и выхватила листок до того, как он начал его рвать.

– Нет, это ты эй! Ты не можешь ничего забирать домой.

– Но это даже не твой почерк, никто не поймет, – заметила я, сжимая в кулаке листок и прижимая к груди, глядя на него круглыми умоляющими глазами.

Он сел обратно и задумался. Наклонился вперед.

– Я могу тебе доверять? – спросил он серьезно.

– Да, ты меня знаешь, – кивнула я.

– Клянешься на мизинчике? – он протянул руку через стол.

Я выставила мизинец, и он пожал своим мой, а затем дернул мою руку, стиснул ладонь полностью и шепнул:

– Я доверяю тебе, Эли.

Я пожала его ладонь в ответ.

– Я тоже доверяю тебе, Ник. – Наши ладони соприкоснулись, именно так я хотела, чтобы поцеловались наши губы.

24

Джон сказал, он уверен, что любит меня. Я записала это в тетрадь, зная, что Ник тоже прочтет: «Второе января. Джон сказал, что любит меня и что это не изменится, и он меня любит. Боже, у меня звенит в ушах. Что теперь?» Я хотела, чтобы Ник сказал мне, что делать.

Когда я показала ему это, Ник написал на листке тетради и вырвал: «Думаешь, ты могла бы в меня влюбиться?» Чернила писали тонко на белой бумаге, он пользовался своей любимой перьевой ручкой, той, которую не давал мне. Сказал, я погну острие и испорчу ее своим почерком. Я продолжала разглаживать листок, снова и снова, как будто могла почувствовать слова пальцем, если надавлю достаточно сильно. Словно это какое-то заклинание, повторяла вопрос снова и снова у себя в голове. Как будто, если заговорю, чары разрушатся.

Я кивнула ему.

– Я не хочу, чтобы ты что-то упускала, – сказал он мне. Я хотела, чтобы он взял меня за руку. Мне казалось, я вот-вот расплачусь. Он убеждал меня, что мне не стоит беспокоиться по поводу лета, что мы даже не заметим, как оно наступит. Просто сейчас такой момент.

Я снова кивнула. Он сказал, что ему нужно идти, выставлять оценки ученикам.

Он уже поднимался. Оставил меня одну и пять долларов на столе. Я почувствовала себя жутко печальной и глупой. Печальной, что хочу, глупой, что сомневаюсь в нем, в нас. И может, глупой, потому что в то же время верю ему.

Все равно я продолжала писать в тетради, зная, что Ник прочтет: «Могу думать только об Н. Это ужасно. Если бы только Джон был подонком или Н. сказал, что не хочет меня. Что угодно».

В тот день я ждала, когда Джон заедет за мной. Мы шли вечером на концерт. Учитель стоял рядом со мной на углу парковки, курил. Группа девчонок вертелась поблизости. Я увидела, как подъезжает машина Джона.

– Повесели-и-и-ись, – пропела мне девочка. Она считала Джона прикольным. Я улыбнулась, закидывая рюкзак на плечо.

– Мисс Вуд? Можно вас на пару слов?

Он положил руку мне на плечо, опустил голову и шепнул:

– Не трахай его.

Внутри меня все вспыхнуло.

– Почему нет? – спросила я.

– Потому что я буду ревновать.

Я не смогла придумать ответ достаточно быстро. Учитель уже шагал обратно в сторону хихикающих школьниц, и сигаретный дым вился следом за ним.

Я хлопнула дверью автомобиля, садясь, обняла Джона, наклонившись через рычаг переключения скоростей, и поцеловала его с языком, запустив пальцы в его волосы. Хотела, чтобы учитель видел. Хотела, чтобы учитель почувствовал что-то ко мне.

– Ну, привет тебе, – мягко сказал Джон.

– Давай перекусим где-нибудь, – сказала я, пристегиваясь. Уезжая, я снова посмотрела на Ника. Он уже смотрел на меня.

25

Ник не забыл про мой день рождения. Преподнес мне подарок на неделю раньше, в свой собственный день рождения. Мы встретились в темноте на парковке, и его кожа коснулась моей, когда он вручил мне подарок.

04.01.02 для 13.01.02

Элиссон;

Письмо, написанное перьевой ручкой, чтобы подарить другую ручку. Надеюсь, чернила будут литься из твоей души так же хорошо, как льются из этой ручки фирмы Bic. Пусть она нарисует много звездочек на полях и поможет тебе стать тоже звездой… Без сомнений, ты станешь.

Может, однажды эта ручка напишет те самые слова, которые приведут тебя к золотому стикеру, на котором будет написано «Пулитцер[12]» или, что даже важнее, проложит дорогу чувствам, слезам, стиснутым зубам, сверкающим улыбкам и заботе. Я желаю тебе идеального года совершеннолетия, украшенного несовершенствами, ибо именно они делают нас настоящими. Перьевые ручки истекают кровью, как и мы, пропускают слова, как и мы, заканчиваются, как и мы, и их можно перезаправить, как и нас. И все это тоже делает нас настоящими. Дыши, люби, пробуй жизнь на вкус, а потом…

Записывай все это.

С днем рождения, Элиссон.

От другого настоящего писателя, который ждет, когда недосягаемые звезды упадут в его зеленое сердце.

И записывающего все это.

За все свои восемнадцать лет в этом мире я не читала ничего настолько романтичного. После того как прочитала открытку в свете уличных фонарей, он забрал ее и сказал, что вернет, когда я окончу школу. И это еще не весь подарок, но я должна подождать. Но ручка осталась у меня.

26

Прошла неделя.

– Ну а что насчет моего подарка? – спросил Ник, помешивая чай.

– Что ты имеешь в виду? Ты сказал, никаких подарков.

– И нарушил правила. – Он затянул веревочку вокруг чайного пакетика, и темный чай разбавил молочные полосы. – Ради тебя.

Я была ошеломлена.

– Не то чтобы я забыла о твоем дне рождения…

– Знаю, Эли. Просто чувствую себя немного глупо из-за того, что так напрягался для тебя, – пожал плечами он, попивая чай. – Ничего страшного.

Мне казалось, я уменьшаюсь, точно как Алиса на чаепитии. Все шло неправильно и по моей вине.

– Ну а что ты хочешь? – как только спросила, тут же захотела залепить себе пощечину. Так очевидно призналась, что у меня нет подарка. Не могла даже вести себя по-взрослому рядом с ним.

– Ты знаешь, чего я хочу, – он смотрел на чай.

Я чувствовала себя идиоткой. Не знала.

– Я рискую всем ради тебя, Эли. Ты же знаешь, меня могут за это уволить.

– Да, знаю…

– Ну, а чем же рискуете вы, мисс Вуд? Что вы можете потерять? – он отодвинул кружку, разговаривая со мной так, будто мы опять в школе.

– Боже мой, Ник, я бы ни за что…

– Да, знаю, ты не станешь причиной моего увольнения, – достал бумажник и положил деньги на стол. – Но сейчас ты можешь пойти к директору, и меня уволят в следующую же минуту. – Он щелкнул пальцами для пущей убедительности. – Твое слово против моего.

Именно из-за таких вот бесед мне казалось, что власть в наших отношениях у меня, что я не просто семнадцатилетняя девчонка, которой манипулирует ее двадцатишестилетний учитель. И может, у меня и правда была какая-то власть. Может. Но я не знаю, поверили бы мне, если бы я пришла к директору, или поверили бы другому взрослому. В конце концов, мистер Норт был прав – его слово против моего. Что я сделала, чтобы стать внушающим доверие рассказчиком?

Я пробубнила что-то в свои руки, извиняясь, говоря, что он прав. Мне хотелось спрятаться под столом, но пол выглядел отвратительно.

– Я рискую всем ради тебя, Эли, – сказал он. – Обнажаю свою гребаную душу перед тобой. А что ты показала мне?

Я поджала губы и кивнула, пытаясь усвоить урок. Хотела как-нибудь доказать свою преданность.

* * *

Я вернулась домой поздно и уселась на пол, тихо включила Пи Джей Харви в своем CD-проигрывателе, чтобы не разбудить Лорен в соседней комнате. Он прав. Чем я рискую? Я должна доказать, как важно все это для меня, как много он для меня значит, как сильно я ему доверяю.

Достала фотографию, где была изображена я, которую мой бывший парень сделал в прошлом году и которую я засунула потом под календарь на столе. Боковой ракурс, топлес, но смотреть было особо не на что, помимо скромной полуулыбки нижней части моей груди, прикрытой моими скрещенными руками. Волосы растрепаны вокруг моего лица, и другая полуулыбка на моем лице. Фото было сделано в его комнате в общежитии, на выходных, когда мои родители разрешили мне навестить его. У меня осталась пленка.

На полу у меня лежал пустой холст. И я начала складывать на него вещи: фотография, пара чулок в сеточку, пожертвованных ради этого, обмотала вокруг рамки серебристую леску. Поняла, что сначала нужно ее покрасить. В зеленый. Цвет нестерпимого желания, как в «Великом Гэтсби». Как чернила перьевой ручки учителя.

Краска высохла за ночь, и потом я приклеила все вещи в каком-то жутком художественном порядке, пока бледный утренний свет просачивался через окно, и использовала краску из баллончика для завершения картины. Между сеткой чулок и намотанной леской едва было видно мое тело, но, даже приглядевшись, мало что можно было рассмотреть. Будет ли этого достаточно?

* * *

Я завернула картину в газету и обмотала лентой. Отдала ему на парковке закусочной, и когда он открыл мой подарок, он просиял.

– Ого, – все, что он сказал. Я видела, он хочет меня поцеловать. И я хотела, чтобы он поцеловал. Сильно. Подняла на него глаза в предвкушении.

– Это прекрасно, Эли, – сказала он, раскинув руки. Обнял меня быстро, но чувства меня захлестнули, мы были одни, никто нас не видел, его руки были куда больше всех тех, к которым я привыкла, и я почувствовала его эрекцию своим бедром.

«Ох», – у меня сперло дыхание, будто бы я испугалась. Но в моей голове появилась картинка из черно-белого кино и томный голос роковой женщины: «У тебя что-то в кармане или ты просто так рад меня видеть?» Я стиснула челюсти, чтобы промолчать. «Повзрослей», – мысленно сказала себе.

* * *

Я пнула снег, отстраняясь.

– Да ничего особенного, – заверила его. Теперь сияла я. Доказала ему, что способна создать страсть, что могу, что не просто какая-то глупая, ничего не понимающая девчонка. У меня тоже была власть в этом деле, здесь мы равны. Мы оба хотели.

27

Поэтический конкурс проходил в «Rhapsody in Brew». В кафе было не протолкнуться, собрались ученики из обеих школ, так как в нашей команде был популярный парень, который играл в футбол. Та девчонка, Сара, прочитала свое стихотворение, которое заработало премию, и получила высокий балл. Затем мы менялись и читали стихи по очереди с учениками другой школы. Парень-футболист выступал следующим, он прочел свое стихотворение энергично и храбро, все хлопали. Затем поэт из другой школы. Затем я. Я выступала последней.

Когда начались наши поэтические уроки, я стала писать стихи гораздо быстрее. Я очень хотела быть в команде. Хотела снова стать частью чего-то. Хотя учительские правки моих стихотворений не были для меня чем-то новым, его замечания стали более резкими: «Больше таких моментов», «Почему именно это слово?» Я следовала всем его указаниям, показывала ему новые версии каждый раз, когда мы встречались, создавая все больше и больше строф, рифм и чувств. Украдкой записывая строчки в своих тетрадях, точно как Гумберт в «Лолите». Мне хотелось впечатлить мистера Норта на этом конкурсе. Хотелось, чтобы он гордился мной, гордился тем, кем я стала в его заботливых руках. Я решила, что прочту новое стихотворение, то, которого он еще не видел.

Конечно же, оно было о любви. «Для Н.». Н. мог быть кто угодно, не обязательно учитель Ник Норт. Двойная согласная, точно как Гумберт Гумберт в «Лолите», как заметил он однажды. Есть куча имен, которые начинаются с «н». Но я сделала все, чтобы это звучало, как цифры на меловой доске, как тайный шифр между Ником и мной.

Я начала читать свое стихотворение перед всеми. Там были фразы, которые я позаимствовала из наших с ним переписок: «медь и четвертаки», «как моя губная помада», повторялось слово «держать» в последней строфе, – но кто мог об этом знать? Хотя иногда мне удавалось сохранить справки для уроков, записки из закусочной уберечь было куда сложнее, держать в руках дольше, чем несколько часов, что мы проводили вместе. Их рвали на части. Чернила и салфетки расплывались в стаканах с водой. Их сворачивали и прятали в карман. Но иногда, именно в мой.

Я закончила читать, одной рукой держала микрофон, а другую драматично вытянула, как и хотела. Толпа кричала и хлопала, как и всем. Я прижала тыльные стороны ладоней к щекам и села, была уверена, что краснею. Мне казалось, все таращатся на меня. Но может, впервые все таращатся с восхищением.

Пришло время судьям объявить результаты. Среди них были помощники из разных школ и выбранные случайным образом зрители, шкала от одного до ста. Футболист стиснул мою ладонь, потому что от моих баллов зависело, выиграем мы или нет. Все так стихли, будто мы погрузились под лед, тот самый момент, когда что-то должно произойти.

Судьи объявили, что приняли решение. Они поднимали листы бумаги с написанными на них маркером цифрами – один за другим. Я пыталась высчитать баллы в уме. Последний, а затем финальный счет. Зал взорвался от аплодисментов – мы не только выиграли, но и у меня был самый высокий балл в тот день. Все, казалось, хотят меня обнять, мое одиночество внезапно было нарушено кучей теплых тел сразу. Я расплакалась, но горячими слезами радости, и даже Сара со своей модной премией протиснулась, чтобы меня обнять и крикнуть мне на ухо, как хорошо я выступила. Я искала глазами учителя. Ждала, что он вот-вот подойдет, его руки сожмут меня, а его глаза скажут все то, что он хочет сказать: как он горд за меня, как чудесно я выступила. Однако он разговаривал с другими руководителями, смеялся и пожимал руки. Ушел, даже не попрощавшись со мной.

О поэтической команде «Спикизи[13]» (мы придумали название сами) написали в школьной газете «Еженедельник Хант». Мистера Норта, как одного из руководителей, спросили, что он думает по поводу конкурса. Он сказал, что мы превзошли его ожидания. «Я был приятно удивлен», – цитировали его.

Превзошли ожидания? У меня свело желудок. Он гордился мной лишь потому, что считал, я проиграю.

Я была в ужасном настроении весь остаток дня, воспользовавшись творческим уроком в качестве предлога, рвала бумагу, работая над фоном для нового задания. Мяла и расправляла листки снова и снова, якобы разглядывая текстуры, весь урок.

Что бы я ни делала, это было недостаточно хорошо, я это понимала. Лишь разочаровывала его. Внутри у меня все бушевало, металось между гневом и стыдом, я считала себя плохой уже за то, что допускала мысль о том, что могу быть хорошей. «Какая самовлюбленность». Считала, что он плохой за то, что не поддерживает. «Эгоистичный придурок». Записала одновременно обе мысли в своей тетради, даже на одной и той же странице. Надеялась, что он в конце концов прочтет. Он уже не читал мои записи так часто. Кто знает, узнает ли он вообще когда-нибудь, что я чувствовала.

28

Через несколько дней после конкурса и моего нескрываемого недовольства Ник выписал слова песни Джона Майера Love Soon. Сказал:

– Вот что я чувствую к тебе. Только к тебе.

Я повторяла губами слова, пока читала песню, все про желание, тайны и любовь. Я вздохнула медленно и глубоко, и мы все забыли.

Все равно он говорил мне, что все зашло слишком далеко. Много чего происходило, но ничего на самом деле не произошло. Несмотря на то, что никаких границ мы пока не нарушили – не целовались, не созванивались, никому ничего не рассказывали – он настаивал, что все зашло слишком далеко. Я уже знала о другой похожей ситуации, за чашкой кофе Ник потребовал, чтобы я поклялась сохранить секрет – о том, что учитель математики встречается с девушкой из команды по софтболу, однако, как объяснил Ник, у того учителя есть разрешение, ее родители что-то подписали, и поэтому все в порядке. Секрет, но дозволенный.

Ник сказал, что мы не можем дальше так продолжать, если я тоже кое-что не подпишу. Мне уже исполнилось восемнадцать, напомнил он мне, мне не нужно разрешение родителей. Я не понимала, почему нам внезапно нужны все эти формальности, не знала, что изменилось в нем, что он оказался так огорчен. В тот вечер он принес мне контракт, и в нем было написано:

Я, Элиссон Вуд, торжественно клянусь не забирать себе какие-либо вещи после наших встреч вне класса и что-либо, не связанное напрямую со школой. Я отдам все написанное Нику Норту на хранение и/или уничтожу. Этим я подтверждаю, что все, что я пишу, является ложью и полностью выдумано. Я выдумываю что-то постоянно, и мне нельзя доверять. Не верьте ничему, что я говорю.

Подпись: _________ Дата: 7 февраля, 2002

Он сказал мне, что, если я не подпишу, мы больше не сможем общаться. Что для него это слишком рискованно. Что я должна его защитить, если действительно люблю его.

Однако он никогда не говорил, что любит меня. И теперь я даже не знаю, была ли история об учителе математики и другой ученице правдой – я ее не знала и ни разу не слышала никаких сплетен. Но я не могу утверждать что-либо и о том, что говорили или не говорили о моих отношениях с мистером Нортом; подростковые сплетни не самый надежный источник. Если то, что учитель математики спит с ученицей, и было правдой, разве не кажется странной сама мысль о том, что ее родители дали согласие и подписали некое официальное разрешение на то, чтобы отказаться от каких-либо обвинений в изнасиловании несовершеннолетней? Она была младше меня, училась в средних классах. Это казалось слишком нереалистичным, даже в той кроличьей норе, где находились наши отношения. Я чувствовала себя Алисой в Стране чудес, будто все перевернулось с ног на голову, и я ничего не узнаю, все как прежде, но не имеет смысла. И мы оба в ловушке.

Учителю нравилось, когда я делала отсылки к Льюису Кэрроллу. Моим вторым подарком на день рождения стала книга «Алиса в Зазеркалье» в твердом переплете, которую он подписал для меня. Набоков сказал бы, «Льюис Кэрролл Кэрролл» (так он его называл) был «первым Гумбертом Гумбертом». В «Лолите» Гумберт пишет, что у идеальной нимфетки «волосы Алисы в Стране чудес». В эту игру играл со мной учитель, он использовал поэзию Набокова, Кэрролла и Эдгара Аллана По, чтобы показать, какими обыкновенными и в то же время особенными являются наши отношения, какими романтичными, в традициях других великих писателей. Как Гумберт составлял список имен влиятельных, образованных и творческих мужчин, которые тоже влюблялись в юных девушек, чтобы одновременно романтизировать и назвать нормой эту извращенную склонность.

Однако в тот день мистер Норт протянул ручку мне. «Разве ты не любишь меня?» Я подписала контракт и больше никогда его не видела.

Позже мне это напомнит дневник Гумберта, слова, которые стали причиной смерти матери Лолиты. Как она наткнулась на них и рассердилась, выбежала из дома, крича, что он никогда больше не увидит Лолиту, письма были у нее в руке, она хотела предупредить остальных, что Гумберт – хищник. А потом произошел несчастный случай. Она попала под машину. Письма разлетелись по асфальту. Гумберт говорит нам, что это было неслыханной удачей. Критичный читатель может усомниться в рассказчике – учитывая мотивы Гумберта, будет честным задаться вопросом о его надежности как очевидца событий: а был ли это и правда несчастный случай, если для Гумберта на кону было все, он мог все потерять – свою Лолиту – если бы все узнали правду.

В моей жизни не подвернулось такой удачи. Никто не наткнулся на мои или его записки. Никто не зашел в закусочную поздно вечером и не спросил, что ученица делает за столиком со своим учителем. Никто никогда не видел наш контракт. Но я иногда задумываюсь: что бы случилось, если бы увидели?

29

Всего неделю спустя мы ссорились во время самостоятельной работы в классе его мастерской, повсюду валялись инструменты и лежала древесная стружка, за окном валил снег. На уроке было всего несколько учеников, все новички, никто не знал обо мне ничего, кроме того, что я была «той девчонкой, которая постоянно рядом с мистером Нортом».

Мы ссорились на бумаге. Я порвала его аргументы перед его носом и выбросила в мусорное ведро. Посмотрела на него сердито, захлопнулась, как морская ракушка, отказываясь писать в ответ. Закинула рюкзак на плечо, почти что вслух рыкнула и промаршировала к выходу, без справки о пропуске вышла в пустой коридор посреди урока. Пройдя полкоридора, услышала, как он кричит мое имя:

– Мисс Вуд! Я вас не отпускал!

К этому времени он называл меня так, только когда был зол. Или же чтобы показать власть между учеником и учителем, когда рядом были другие учителя. В любом случае это было лишь ради эффекта.

Другой школьник повернул из-за угла и увидел меня. Я чувствовала себя ущемленной, остановилась. Встретилась взглядом с другим учеником, который тут мне посочувствовал, когда услышал, как кричит мистер Норт; как сочувствуют все в школе – никто не любит, когда на них кричат учителя.

Я заставила мистера Норта пройти весь коридор и подойти ко мне, уставилась на него сердито, когда он зашипел на меня, спрашивая, почему «я не имею права вести себя с ним так сейчас» и «почему мы не можем просто поговорить позже». Он был недоволен из-за моего парня. Парня, с которым я уже встречалась несколько месяцев, как и просил меня мистер Норт. Делала именно то, что он сказал мне делать, поэтому не понимала, чем ему так внезапно не угодил Джон.

Прошлым вечером, в закусочной, я рассказала ему о своем свидании с Джоном, о том, что мы ходили в кино и гуляли, а затем катались на машине, слушая радио, что он держал меня за руку. Ник начал тут же писать что-то на салфетке и не показывал мне что именно. Захлебнул остатки своего чая и смял записку, а затем бросил в стакан с водой, выйдя из закусочной и не попрощавшись. Я вытащила и попыталась разгладить, но большая часть слов превратилась в мокрые слезы, я смогла разобрать лишь: «как будто», «маленькая шлюха» и «любовь». Вылила остатки воды на салфетку, пока официантка не видела. Мне казалось, я осталась в закусочной одна, совсем одна.

На следующий день я пришла в школу вовремя, будучи уверенной, что буду игнорировать мистера Норта остаток учебного года, потому что он просто придурок, который не понимает ничего и который не дал мне ни одного настоящего обещания или вообще чего-либо, во что я могла верить. Лишь слова на бумаге, которые он уничтожал, и я была убеждена, что мисс Кроикс согласится заниматься со мной после уроков, если я попрошу, поэтому я не нуждалась в нем. В конце концов, у меня был парень, кое-кто, кто по-настоящему заботился обо мне. Как будто мне нужен учитель. Никогда больше не буду с ним разговаривать.

* * *

На пятом уроке я прибежала в класс мистера Норта с круглыми глазами и извинениями. Я прижимала нашу записную книжку к груди и шепотом клялась, что не спала с Джоном и очень сожалею обо всем. Что мне плевать на этого парня и что все это просто глупость. Записала все это на желтом разлинованном листке, свернула и передала ему. Стояла рядом, пока он читал. Он вытащил свою зеленую ручку и написал в ответ: «Ок, но ты с ним расстанешься?» Как Гумберт клялся в «Лолите», что делает все возможное, чтобы «решить проблему с мальчиками».

Я наморщилась. «Нет, – написала в ответ, – ты не расстался с той блондинкой». Я не слышала о ней несколько месяцев, но она приходила в школу как-то неделей раньше, и он поцеловал ее на моих глазах в своем классе. Я убежала в парк рядом с парковкой и зажала руками рот. На следующий вечер в закусочной он сказал мне: «Элиссон, она ничего не значит. Но взрослым полагается быть во взрослых отношениях. Ты не будешь взрослой еще шесть месяцев…»

В классе мастерской он начал со злостью писать мне «абсолютно запрещено» и я со злостью писала «какая разница», он написал «проститутка», и тогда я отказалась читать дальше. А затем выбежала из класса.

Теперь, в коридоре, он шепотом кричал на меня, напомнил мне про контракт, что я подписала, и о том, что все должно оставаться между нами, и, в конце концов, я просто кивнула, согласившись поговорить позже. В школе я могла лишь играть с властью, а он мог отправить меня к директору. В школе я была той, кем делал меня мистер Норт.

Он привел меня обратно в свой класс, я не читала, не писала и не смотрела на него. Смотрела на парковку за окном, тусклый свет зимнего полудня, свою машину, припаркованную на углу, я успела занять удачное место, потому что приехала рано. Я дождалась безопасного звонка и вышла. Ничего не сказала. Но позже в тот же день зашла в закусочную и села за угловой столик, заказала чай с лимоном и ждала, когда он придет. Опоздал. И слушала, как он в очередной раз мне все объясняет.

30

Он сказал, что нам нужно сделать перерыв. Это произошло после того, как он несколько раз не явился на наши встречи в закусочную и так и не прочел записи в моей тетради, которыми я заполняла страницу за страницей, пока ждала его. Он не произнес этого вслух, а написал. На клочке бежевой бумаги для заметок. «Занят. Может, на следующей неделе, но не сейчас». Я все поняла.

Он по-прежнему встречался с блондинкой. Я рассталась с Джоном. Не могла больше носить в себе чувство вины. Несмотря на то, что мы с учителем не виделись так же часто, как раньше, несмотря на то, что теперь все стало иначе, я просто знала, что не смогу полюбить Джона так, как он любит меня. Внутри меня была пустота.

Я все еще ходила на уроки к мистеру Норту, но теперь сидела тихо, писала все меньше и меньше. Вокруг все менялось и трансформировалось. А я словно застыла.

Будто я возвращалась в тишину и темноту. Однако теперь у меня вроде бы были друзья. Другие школьники, с которыми я могла отправиться перекусить, пить бесконечный кофе и вместе смеяться. Никого слишком близкого, кто мог бы предать. Порой другие упоминали о том, что я провожу много времени с учителем, но помимо «о да, он о-о-очень клевый» и румянца на щеках при упоминании его имени, я ничего не говорила. Девчонки спрашивали, есть ли между нами что-то, и я возражала: «Хотелось бы! Если бы! В моих мечтах!»

Но оставаясь одна, я чувствовала себя покинутой. Недели шли, и мы практически не разговаривали. Я мало что писала в своих дневниках. Зачем? Это глупо.

Так продолжалось несколько месяцев. А потом – весна. Все изменилось.

День в классе его мастерской. Запах опилок. Он пытался уговорить меня, чтобы я писала в ответ, упоминал кофе, картофель фри с сыром, но мне надоело быть брошенной, так что я так и сказала. Мне все это уже не нужно. Мы переписывались в моем крошечном блокноте, такими, пожалуй, пользуются официантки, потому что блокнот отлично помещается в ладони.

Он вырвал листок и написал:

Неважно, что я думал, что это все совсем неправильно… Неважно, как мы злили друг друга порой… (и даже когда ты не в лучшем настроении) твои глаза улыбаются мне. Я слышу твои мысли, меня пугает идея о том, чтобы делать это или думать об этом, или быть этим человеком, или (ужас) знать это, но когда твои глаза и твои мысли говорят о том, что твои губы уже сказали, я знаю, что

Я

ЛЮБЛЮ

ТЕБЯ.

ПРАВДА.

УПС.

Протянул записку мне. Ждал. Наблюдал за моей реакцией.

Я сказала ему, что люблю его, лишь однажды, зимой, когда все это происходило, мы стояли поздно ночью между нашими автомобилями, припаркованными у закусочной, и я моментально пожалела о своих словах, мне хотелось поймать их в воздухе. Он просто улыбнулся мне и пожелал спокойной ночи. Я знала, что потеряла власть своим дурацким, подростковым, сентиментальным признанием в любви.

Это было несколько недель, месяцев назад. И он помнит! И тоже меня любит! Видит мою любовь к нему вопреки моему негодованию и недовольству. Вокруг нас словно сменилась погода, все, что было зарыто, вернулось вновь.

Мне хотелось прильнуть к его губам прямо в тот момент, наплевав на всех остальных учеников. Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня, как в кино, когда вы танцуете, он наклоняет тебя и опускает голову, чтобы поцеловать. Но теперь я знала, как играть в эту игру.

Я подняла на него глаза. Встретила его взгляд. Медленно произнесла одними губами: «Ага».

Он забрал записку из моих рук, смял и выкинул в мусорное ведро, каким-то образом уже зазвенел звонок, и мне пора было идти. Он выписал мне справку, даже ничего не спросив, я знала, что все начинается сначала, что он никогда не перестанет обо мне думать, и все это лишь иллюзия, чтобы нас обезопасить. Знала, что он все еще наблюдает, я вытащила из мусорного ведра записку. Со справкой в одной руке и смятой запиской в другой, я отправилась на следующий урок, даже не думая об учебе. Знала, что он наблюдает. Обернулась и улыбнулась. Мы посмотрели друг на друга. И я точно знала. Это настоящая любовь.

31

В конце у меня появился выбор. К удивлению каждого, особенно меня, я поступила в несколько колледжей: Беннингтон, колледж Итака, государственную школу и Манхэттенвилл. Даже с моими сомнительными рекомендациями я оказалась нужна.

Манхэттенвилл предлагал оплатить большую часть обучения и был ближе всего к Нью-Йорку. Я не подала документы в колледжи города, все они казались слишком серьезными и недосягаемыми. Манхэттенвилл представлялся второй лучшей возможностью. Он был маленьким и недалеко от дома на случай, если у меня опять будут эмоциональные и психологические проблемы. Безопасным.

Беннингтон был колледжем, о котором я мечтала. Там не ставят оценки и не нужно выбирать специальность, студентов поощряют в создании собственного академического пути, и они получают лишь текстовое оценивание своей работы от преподавателей. Это маленький колледж в Вермонте, где много творческих людей. Мне казалось, именно такое место может меня вдохновить, но в то же время поддерживать настолько, что я буду чувствовать себя защищенной. Мне казалось, именно в таком месте меня заметят. И помогут. Я не знала, что хочу изучать – все? У меня было ощущение, что я потратила все свои школьные годы на лечение, депрессию и попытки прийти в норму. Не хотела продолжать упускать все.

Ник знал, что верным решением для меня был колледж Итака. Он среднего размера, с традиционным обучением, сильной и свободной школой искусств. Там есть театральная программа, и это один из немногих колледжей, предлагающих в качестве специальности писательское мастерство, не просто как дополнение, для новичков. Все это есть в Итака. Где проведет свой следующий год он. Где, как он сам сказал мне, мы можем быть вместе. На прошлых выходных он снова выступал и за день до этого сказал мне, что вторая его песня будет посвящена мне, кавер на Джона Майера Love Soon. «Он сыграл нашу песню». Я сошла с ума.

Мы никогда не целовались, но я знала, чего хотела. Я поставила галочку: «Принять предложение о поступлении», – и отправила свой выбор в Итака.

32

Я не была девственницей. Он знал об этом. Уже заставил меня написать обо всем этом. Не по годам развитый ребенок, согласный на все учитель. Но теперь мне исполнилось восемнадцать. И я тоже была согласна на все.

Он уже знал о моих школьных парнях, разбитом сердце и первом разе. Сказал, что он рад, ревнует, но рад, потому что, если бы он стал у меня первым, это было бы неправильно. Нежелание морально портить ребенка, как говорил Гумберт. Однако Долорес Гейз, его маленькая Ло, Лолита, не была ребенком. Она призналась Гумберту в своей прошлой сексуальной связи с мальчиком, который был лишь чуть старше нее в летнем лагере, так же как я призналась мистеру Норту о своих связях с парнями из школы, которые все были чуть старше меня. Нет, я похвасталась. Преувеличила. Я позволила словам раздуваться на странице, потому что нестерпимо хотела, чтобы он видел во мне женщину, того, кого можно желать. Хотела, чтобы мистер Норт, Ник, хотел меня.

И я не понимала, почему мы все равно должны ждать; когда мне исполнилось восемнадцать, я не понимала – ведь он уже знает, я способна хранить секрет. Я не выдам его, не стану причиной его увольнения. Ни за что не поступлю так, и он это знает.

– Только когда ты окончишь школу, Дина, – сказал он. Стал называть меня Диной, как кошку из «Алисы в Стране чудес», в последнюю неделю учебы в школе. Кошка Алисы. Еще одна из его любимых книг.

Мы оба знали, что будет дальше, и от этого меня бросало в дрожь. Но в то же время я чувствовала себя счастливой. Он считал меня сексуальной. Все было совсем не так, как с моими прежними парнями. Они были лишь на пару лет старше меня, никому из них не было больше девятнадцати. Я волновалась, что не готова к разнице между телом юного парня и взрослого мужчины. Однако должна была быть готова.

Впервые сделала эпиляцию в зоне бикини. Не знаю зачем, удалять было мало что, но я убедила себя, что боль – это наказание за все то, что было до Ника Норта, что воск и муслин – мое покаяние. Я пыталась слушать, когда он рассуждал о религии. Знала, что он женится на мне, только если я пройду таинство причастия, отведаю плоть и кровь. Он хотел жениться на католической девушке, хорошей девушке. Я не была таковой. Пыталась, даже ходила на Эммаус[14], но безрезультатно. Я знала, что он разочарован.

Я считала ожог от жидкого воска своего рода таинством причащения. Я не могла запереться в башне и звать его, не могла отравиться яблоком и ожидать, что он найдет меня. Но могла сделать глубокую эпиляцию. И гордилась собой за то, что ни разу не закричала от боли. Даже не взвизгнула. Я уже не ребенок.

Перед этим я заказала онлайн кружевное белье, оплатив его папиной кредиткой (сейчас думаю: что, по его мнению, я покупала?), заплатила дороже за ускоренную доставку, чтобы посылка точно пришла к моему выпускному. Коробка от Victoria’s Secret с розово-черными лентами пришла за два дня до выпускного, и я примерила свою покупку, пока родители были на работе, а Лорен на тренировке по теннису. Была дома одна. Разорвала полиэтилен, в который был запакован каждый предмет одежды. Я выбрала светло-голубой полупрозрачный бюстгальтер, стринги и юбочку с сеточкой и черными лентами и бантиками. Примерила все, вещь за вещью. С крошечными крючочками и завязками. Уставилась на свое отражение в зеркале. Что-то выглядело неправильно. Полупрозрачная ткань каким-то образом одновременно выпячивала и скрывала, но в основном выпячивала. Я ненавидела свое тело. Растяжки на груди и бедрах наконец начинали бледнеть, и теперь были скорее лавандового цвета, но были видны шрамы на руках, крошечные светлые полоски, оставленные еще год назад, но все равно заметные. Видно.

Я никогда не позволяла парням смотреть на свое тело при свете. Никогда. Свет в их комнатах всегда был отключен, а на заднем сиденье автомобиля всегда была поздняя ночь. Как будто ничего бы не произошло, если бы они видели мою кожу. Однако я знала, что на этот раз у меня не получится спрятаться – он, вероятно, уже видел немало женщин и писал снова и снова о том, что не может дождаться, когда увидит меня «в чем-нибудь сексуальном». Поэтому я купила то, что, как мне казалось, ему понравится. Юбка скроет мои бедра, и может быть, он даже не станет снимать ее с меня в процессе, тогда и не увидит всего на самом деле.

Однако тогда в тусклом солнечном свете в коридоре я выглядела как ребенок в неподобающем наряде. На моем лице недостаточно макияжа, вот в чем дело. Я нанесла самые темные тени и помаду, растрепала руками волосы, надула губы и взглянула на себя вновь. Не работает. Стала выглядеть только моложе. Просто казалась глупой. Все это глупо. Я размазала ладонью помаду и босиком забежала в ванную, смывая косметику. Внезапно ко мне пришла мысль: «Это и правда может произойти. Он не захочет меня, потому что я ребенок. Я даже еще не уехала в колледж. Он, вероятно, спал с кучей красивых женщин. Я выставлю себя дурочкой. Я ничего не знаю. Я всего лишь какая-то сумасшедшая девчонка, он посмеется надо мной, он увидит перед собой маленькую девочку в нелепом наряде. Как я могла подумать, что такой мужчина, как он, может меня полюбить». Все эти мысли заполнили мою голову и отказывались ее покидать.

Я потерла глаза – пальцы стали черными от туши и подводки для глаз. Услышала, как машина подъезжает к дому. Мама. Забежала в свою комнату и быстро переоделась обратно в шорты и майку на лямках, черные хлопковые трусики с какой-то ярко-розовой надписью сзади. Услышала свое имя, крикнула в ответ, что наверху. Запихнула кружевное белье обратно в упаковку и сунула под матрас своей двуспальной кровати.

33

Все уже было решено – как только я окончу школу, мы будем вместе. «По-настоящему». Мы снова виделись с Ником почти каждый вечер, передавали друг другу записки в классах и даже в коридоре. С приближением окончания учебы, витающей в школе, все казалось свободнее.

Выпускной был единственным делом, которое я сделала без Ника. Но я не хотела туда идти. Я ходила на все школьные танцы за годы, проведенные в Хант, и, несмотря на то, что сейчас у меня были друзья (спасибо тайным заговорам учителя, устроенным для того, чтобы вернуть меня в социальную жизнь школы), я по-прежнему чувствовала себя лишней. Я никому не доверяла. До сих пор никому не призналась о своих будущих отношениях с Ником.

– Я не хочу, чтобы ты что-то упускала, – говорил он мне снова и снова. Выпускной нужен, это важный рубеж, кое-что, что будешь помнить всю оставшуюся жизнь.

Поэтому я пригласила парня, с которым ходила на уроки химии, Шона. Знала его со средних классов. Купила платье из голубого атласа с перемычкой вокруг шеи и карманами. Обожала карманы. Подобрала подходящие туфли. Подобрала нам цветы. Сделала прическу в салоне красоты. И маникюр. Сходила в солярий за неделю до этого, так как у меня кожа бледнее, чем у Шона, и Лорен утверждала, что рядом с ним я буду выглядеть как привидение. Она пошла в солярий со мной. По пути обратно домой нас окружал запах кокоса и гари, смешивающийся с теплым воздухом в автомобиле.

Шон зашел за мной, нарядившись в арендованный смокинг. Он одолжил машину у своей матери, которая была гораздо лучше его собственной. Купил мне букетик на запястье. Мы сфотографировались на фоне моего камина. Мама вздыхала, а сестра сказала, что мы смотримся мило вместе. Я скорчила гримасу. Все было совсем не так. Шону, кажется, было плевать на выпускной, как и мне. В конце концов, мне ведь самой пришлось приглашать его.

Затем мы фотографировались в парке на другом конце города в розовом саду с другими выпускниками. Позировали для официальных снимков, когда приехали в бальный зал отеля. Он встал позади меня, обняв за талию, положил свою влажную ладонь на мою. «Улыбочка!»

Всю ночь мы танцевали под разноцветными огнями. В зале висел диско-шар. Если бы мои туфли были стеклянными, они бы разбились. Я веселилась. Мы ели резиновую курицу, бесконечно пили газировку и смеялись с нашими друзьями, некоторых из них я знала почти десять лет. В какие-то моменты я забывала, кто я и что ношу в себе, и если бы вы наблюдали за мной со стороны, то увидели бы нормальную девочку-подростка, наслаждающуюся выпускным. Как и все. Кружащуюся в танце в объятиях парня.

В тот вечер не было иллюзорных дедлайнов. Я не превратилась в тыкву в полночь, и никакое проклятие не подстерегало меня. Выпускной завершился медленным танцем, песней It’s So Hard to Say Goodbye to Yesterday группы Boyz II Men’s, в восемнадцатилетних руках Шона.

С Шоном я чувствовала себя в безопасности. Мы учились вместе со средних классов и, не считая двух дней в восьмом классе, никогда не встречались. Да и тогда «встречаться» подразумевало разговоры по телефону часы напролет, пока вы вместе смотрите телевизор, и звонки другим девчонкам и мальчишкам из нашего класса, чтобы поболтать втроем. Когда он «бросил» меня неделей позже, я бросила трубку так яро, что телефон слегка звякнул, точно сыграв финальную печальную ноту.

Еще через неделю я уже встречалась с его лучшим другом, который разрешил мне поносить свой серебряный браслет, что означало, между нами все серьезно. В конце концов, это была средняя школа. И мы с Шоном снова стали друзьями. Иногда общались по телефону, иногда встречались у соседей, чтобы поиграть в видеоигры или записать музыку на CD-диск фирмы Napster. Он не был одним из тех, в кого, я думала, могу влюбиться. Шон никогда не пытался со мной флиртовать, и я тоже с ним не флиртовала. Он не был тем, кого я хотела.

В течение всего вечера на выпускном я постоянно смотрела по сторонам, ища Ника. Он был сопровождающим? Он так и не ответил мне на этот вопрос. Я не видела его.

Мы с Шоном вернулись к автомобилю его матери, незаколдованной карете, и тогда я увидела Ника, курящего сигарету, на краю парковки. Я не знаю, пришел ли он к концу вечера или был там все это время. Я знала, он меня видел. Мне хотелось подойти к нему, но Шон дернул меня за руку – нам нужно вернуться домой и переодеться, а затем пойти на вечеринку, организованную родителями, очевидно, чтобы все не катались просто по городу ночью и не занимались сексом. Ни за что я не стала бы заниматься сексом с Шоном. Я смотрела на Ника, пока мы отъезжали, в какой-то момент машина оказалась так близко, что я была точно уверена, он разглядел мое лицо сквозь окно, и задумалась, что же он видел и что обо мне подумал.

Несмотря на то, что я пошла на выпускной и повеселилась, несмотря на все, пока Шон вез меня под звездами домой, я мечтала о том, чтобы провести это время с учителем.

34

Он сделал запись в моем выпускном альбоме, заполнив целых две страницы, больше, чем кто-либо из моих друзей:

26 июня, 2002

Что ж, это был замечательный год для тебя. Ты нашла свой творческий путь и, самое главное: научилась доверять, любить и верить в себя. Теперь ты отправишься в колледж в Нью-Йорке (и отличный колледж), ты готова отправиться туда… так что взрослей…

Я уважаю твой пыл, восхищаюсь твоей уверенностью и боготворю твои таланты. Пожалуйста, не растрачивай все это понапрасну и никогда не критикуй себя, даже если все кажется плохо. Станет лучше. Я благодарю тебя за то, что доверила мне прочесть свое творчество, которое порой было очень личным и требовало огромного доверия. Я благодарю тебя за твою улыбку и сияющее лицо (особенно, когда оно приходило в школу вовремя)… порой мне было этого достаточно, чтобы пережить день. Надеюсь, что дал жизненный совет или два, о которых ты не знала раньше. В общем, я надеюсь, что смог помочь тебе в этом году.

Пусть тебе сопутствует удача в колледже. Знаю, у тебя все получится. Надеюсь, увидимся скоро вновь. Я был рад узнать тебя лучше в этом году. И я уж точно буду скучать по твоему энтузиазму и энергии в школе. Если тебе что-нибудь нужно, просто найди меня. Удачи.

Его размашистая подпись, зеленые чернила и страстное желание.

35

У меня есть фотографии, сделанные в день вручения аттестатов в школе, с загаром (что, зная меня, вовсе и не загар, а его остатки после выпускного бала) в белой шапочке и мантии, с широкой улыбкой рядом с младшей блондинистой сестрой. Июнь был жарким, огромную металлическую сцену поставили на краю футбольного стадиона. На трибунах сидели четыре сотни выпускников в том году, имя каждого прочли вслух одно за другим под безоблачным полуденным небом, иногда все заливались аплодисментами и выпускали в небо шарики, но чаще всего просто монотонно хлопали. Еще фотографии с семьей и друзьями из начальной школы, чьи родители помнили нас в детстве и заставили позировать; десятки фотографий и однотипных улыбок. Уверена, мы обнимались с миссис Миллер, мисс Кроикс, мистером Улманом и даже мистером Уиллиамсом. Уверена, мой отец жал им руки, а мать говорила что-то вроде: «Что насчет нашей Эли?» Каким-то чудом я получила аттестат с отличием. Заслужила маленькую стипендию на осень в колледже. Не помню ничего из этого, хотя могу взять снимки в руки.

Помню, как учитель подошел ко мне и обнял, крепко сжав. Помню, что он пах сандаловым деревом и солью и как шепнул мне на ухо: «Позвони мне вечером», – когда сунул крошечную записку мне в руку. Она до сих пор у меня осталась, записка с номером телефона, в шкатулке в другой шкатулке.

У меня нет фотографий нас с ним. Ни одной, ни вместе. Позже он сфотографирует меня в нижнем белье, меня в его машине, меня в лесу. Будет много пленок с фотографией меня, затем него, затем снова меня; будут серии кадров с последовательными снимками; мое лицо, наблюдающее за ним. Все, о чем я могла думать в тот день в белой шапочке и мантии – как же мне хочется, чтобы это время настало, время с учителем. Я хотела лишь этого. Я понятия не имела, что оно будет значить.

36

Вечером после вручения аттестатов я отправилась в его квартиру, дорога заняла полчаса. Я была в платье и голубом нижнем белье под ним. Чувствовала себя некомфортно, постоянно поправляя край нижнего белья, пока ехала в такси.

– Почему вы, парни, так любите стринги? – ни у кого я не спросила.

Дом, где жил Ник, стоял у воды, и запах океана наполнял ночной воздух. Мне пришлось пройти по деревянному мостику, чтобы добраться до его двери, дерево было серым и слишком мягким, чтобы получить занозу. Я будто шла по доске, и волны шумели позади. Я вдохнула вместе с приливом.

Я точно знала, что произойдет: он откроет дверь еще до того, как я постучу, будет играть песня Джона Майера, и он закружит меня, поцелует по-настоящему впервые и пригласит войти. Он обнимет меня, прижав к груди, и этот момент настанет: поцелуй истинной любви. Там будут свечи, он нежно займется со мной любовью и скажет, что любит меня, и эти слова будут правдой. И я усну в его объятиях в доме без всяких родителей, без кого-либо, кто может нас застукать. Я соврала родителям насчет того, куда иду. Я к этому готова.

А вот что произошло: я постучала в дверь и ждала. Вместо поцелуя он дернул меня внутрь, прошипев: «Кто-нибудь может тебя увидеть». Джон Майер играл в колонках, ароматизированные свечи пахли чересчур насыщенно. Я стояла посреди его гостиной и терла колено о колено, моя кожа была гладкой, потому что я только что побрила ноги и намазалась лосьоном – Juniper Breeze от Bath&Body Works.

Он спросил, что я хочу выпить. Я понятия не имела. Делала лишь пару глотков пива на вечеринках, когда не было наблюдателей или у чьего-нибудь подъезда, запах несвежего пива всегда будет ассоциироваться у меня с грязью и соснами. Он ждал. Я уже его разочаровала. В моей голове внезапно появилось изображение Сары Джессики Паркер с бокалом розового мартини. Я не смотрела «Секс в большом городе», потому что мне было бы стыдно, если бы родители зашли в комнату во время сцены секса и я бы умерла, просто умерла, но я видела рекламу.

– «Космо», – сказала я, как будто знаю, чего хочу.

Села на его коричневый диван и оглядела комнату. Старенький железный кофейный столик на кухне, книжный шкаф у стены со стеклянными створками, в котором, как я узнаю позже, хранятся антикварные книги. Плакаты с картинами Альфонса Мухи в рамах, изображающие масляными красками девушек с бледной кожей, длинными, светлыми волосами и сияющими оттенками, рекламирующие сигареты.

Он посмеялся, когда я сделала первый глоток, и заверил, что будет лучше, если я больше выпью. Поэтому я пила, стараясь не отставать от него и его Джинанаса, напитка Гумберта из «Лолиты», как он мне напомнил. Я до сих пор не дочитала книгу. Он сказал мне, что пьет этот напиток специально, в честь меня и него, и нас. Эта будет одна из последних фраз, которые я отчетливо слышала, прежде чем «Космополитен» сработает и ударит мне в голову, он будет держать свой стакан в руке и стукнет по краю моего бокала. «За нас», – и скажет, чтобы я сделала еще глоток. Он продолжал делать мне «Космо», а потом в какой‑то момент я уже была без одежды, и лишь мое шикарное нижнее белье спасало меня от моего страха. Он, кажется, не был впечатлен моей покупкой из Victoria’s Secret. В какой-то момент между напитками я забыла, как все началось, и забыла наш первый поцелуй.

Он спросил, хочу ли пойти в его спальню. Я сказала, что буду через минуту, и зашла в ванную. Села на край ванны, ощущая холодный кафель босыми ступнями (куда делись мои туфли?) и пытаясь сдержать рвоту. Все шло совсем не так, как должно было, совсем не походило на романтический вечер. Очевидно, это моя вина. Я открыла окно над ванной, вдыхая соленую ночь. Я все еще могу все исправить. Уставилась на себя в полупрозрачном нижнем белье в зеркале.

Я знала, чего ожидать; он сказал мне, заставил меня сказать ему несколько месяцев назад. Написал все в записке во время урока, передал мне ее через стол. Сказал, какого размера его член. «Ты с этим справишься?» Я сделала глубокий вдох.

Я зашла в его спальню, он сидел на кровати, из-под одеяла виднелась его волосатая грудь. Он писал что-то в записной книжке, но увидев меня, отложил ручку. Почти год спустя я найду этот клочок бумаги и все остальное в его коробке, где он хранил, я знала, все наши письма и вещественные доказательства того, что все случилось на самом деле, и оставлю свой ключ на его прикроватной тумбочке. Листы тетрадей, строчки о «страстном желании» и «ожидании нашего навсегда», как мое нижнее белье было подарком и что он «не может дождаться, когда увидит, что под упаковкой».

Я ни разу до этого не лежала в полноразмерной кровати с кем-то. Это оказалось совсем иначе – парни, с которыми я спала прежде, были тощими, одинаково мягкими, без волос на груди и всегда спрашивали, все ли в порядке, не больно ли мне: «Ты уверена? Все хорошо?» Всегда темнота, всегда момент, в углу подвала их мачехи. Они были мальчишками, я была девчонкой. Их руки крепко сжимали мои, они говорили, как сильно любят меня, когда извинялись, что все произошло слишком быстро. Они никогда не напирали на меня.

С учителем секс оказался иным. В пьяном тумане он дергал меня, и я издавала сдавленные звуки, будто мне было больно, а мне и правда было, но он не спрашивал и не знал. Я позволила ему причинять мне боль. Во мне было столько напускной храбрости перед этим, я говорила ему, что знаю, что делаю. Но теперь я была пьяной. Ни разу в жизни не напивалась так. Развернулась. Легла как тряпичная кукла, а он раздвинул мои ноги шире. А потом все закончилось. Он был в поту, надо мной, поцеловал меня в щеку и в шею, запустив руку мне в волосы. Слез с меня, положил руку на мою голую грудь и сказал, что любит меня. А потом захрапел. Я лежала рядом с ним, долго не засыпая. И даже когда не двигалась, комната качалась. Я не знала, где мое нижнее белье. Не знала, что в ту ночь было все, чем будут наши отношения и чем не будут. Не понимала, что произошло, думала, что все будет совсем иначе. Так сильно и долго мечтала об этом.

Я должна была смириться с фактом: это, со всеми отличиями от моей фантазии, и было тем, чего я хотела.

Часть 2

Плен

Если бы это была волшебная сказка, на этом бы моя история закончилась. Я не только нашла своего принца, учителя, но он и спас меня, защитил от себя самой и моего одиночества. За последний учебный год я доказала, что особенная, что достойна его заботы. Я, теперь восемнадцатилетняя, была достойна риска, на который он пошел (риск потерять работу), чтобы любить меня. Под пером другого писателя, может, Льюиса Кэрролла, братьев Гримм или даже Набокова, в этой части было бы красивое описание того, чем все заканчивается, медленное угасание в темноту, где темнота стала бы метафорой. (Чего? Мира, который изменился от любви к мужчине? Любви настолько сильной, что она затмевает всякий свет?) На этом должен был быть мой счастливый конец.

Оглядываясь назад, я вижу, что здесь повествование обрывается. Это часть моей истории, где, будучи взрослым человеком, я вижу, как ненужная, одержимая влюбленность школьной девчонки превратилась в нечто куда более темное и куда более опасное. Это часть, где все пошло настолько неправильно, что я, как девочка, не могла такого предвидеть. Это часть истории, которую даже спустя двадцать лет я ненавижу. Здесь нет волшебства.

1

Я проснулась одна в кровати учителя. Впервые увидела его комнату при дневном свете. Его черная, пушистая кошка, с подобающим ей именем Герцогиня, спала, свернувшись клубком на его подушке. Я учуяла запах кофе. Но пахло чем-то еще – кленовым сиропом? Учитель готовит мне завтрак?

Кошка недовольно глянула на меня, когда я села. Никогда раньше не просыпалась голой. Нигде. Ни разу. Видела такое по телевизору, девушка всегда прикрывалась простыней, будто Ариэль из «Русалочки». Я потянула за край простыни, и ее величество на меня зашипела. Однако я заполучила свой наряд. Простыня тащилась по полу позади, когда я зашла в ванную и проверила макияж перед зеркалом (все размазалось, я была точно енот, поэтому нанесла побольше тонального крема и блеска для губ), расчесала пальцами волосы, почистила зубы. Я хотела выглядеть растрепанной, но все равно вызывающей желание трахнуть. Как будто все просто. Как будто я не прикладывала усилий. Да-да, каждое утро просыпаюсь такой красивой, могу подтвердить. В этом вся я. Каждый день я…

Учитель открыл дверь ванной, столкнувшись со мной.

– Привет, – я попыталась похлопать ресницами. Подол моего платья из простыни сморщился между дверью и шкафчиком. – Как спалось? – попыталась мурлыкать и протянула руку, которая не сжимала простыню вокруг талии, но он поймал мою ладонь на полпути.

С опозданием я поняла, что он сделал это не с добротой.

– Какого черта ты сделала с простыней? – прошипел он, сжав мою руку достаточно сильно, чтобы мне стало больно. Я уставилась на свое импровизированное платье.

– Я не знаю, где вся моя одежда, так что…

– Не с этой, – он завел меня обратно в спальню, – а этой! – и указал на кровать.

Отпустил меня, и я подошла ближе к кровати. Следы черной туши для ресниц в двух местах, примерно на том же расстоянии, что и мои глаза, красовались на белой наволочке. Но хуже оказалось то, что на белоснежной простыне, примерно на расстоянии посередине между моей головой и ногами, виднелось маленькое, но яркое красное пятно. «Твою мать».

– О, – все, что я смогла из себя выдавить, кутаясь в чистую простыню, подбирая тянущийся за мной край и пытаясь осмыслить свою ошибку. – Я все исправлю, нужно только мыло и холодная вода и…

Он снова схватил меня за руку.

– Ты сказала, что не девственница, Элиссон.

– Нет, я рассказывала тебе про…

– Тогда почему у тебя шла кровь? – он притянул меня к себе, но совсем не так как прошлой ночью. Это не был момент радости, мы были не в Древней Греции, где почитали девственниц весталок и поклонялись богине Гестии за ее непорочность, здесь все совсем по-другому.

Лишь годы спустя я пойму, что та боль во время секса не имела отношения к неопытности, а была по причине жестокости партнера. У меня шла кровь после секса с учителем, потому что я была ребенком. Я с трудом дотягивала до ста десяти фунтов[15], до этого была лишь с юными парнями, все мы были детьми. Мне восемнадцать, но это не имеет значения, я все еще во всех смыслах подросток. Учитель же явно нет. Со стороны Ника не исходило ни страха, ни нежности, в его отношении ко мне не было осторожности, к которой я привыкла. До этого секс всегда граничил со страхом – быть пойманным, причинить боль, как эмоциональную, так и физическую, страхом последствий или сожалений. Но мое тело просто оказалось не готово к такой силе, к агрессии взрослого секса. В восемнадцать я не понимала свое тело. Я стыдилась его. Не осознавала, что оно ведет себя именно так, как должно, выглядит именно так, как должно, что меня можно и нужно принимать такой, какая я есть. В восемнадцать я не понимала ничего из этого.

В тот момент я пыталась как-то все осмыслить, и единственное объяснение, к которому пришла, было в том, что иногда после секса бывает немного крови, что иногда это немножко больно и что я сожалею об этом – но он только больше злился. Он согнал Герцогиню и сдернул простыню с кровати. Я стояла посреди его комнаты, широко раскрыв глаза, наблюдая за его гневом, как будто меня заколдовали и я стала немой, однако я поклялась ему, что говорю правду, стоя в простыне, сказала, что не врала, что я точно, точно, несколько раз не девственница, что это правда, он читал об этом сам, но все равно он злился.

Размахивая белой простыней, точно флагом, учитель начал кричать о том, что Чарли занимался растлением, а вовсе не Гумберт, который занимался растением, и что он не должен был стать моим первым любовником, пока я стояла и слушала. Я знала, что он кричит что-то из «Лолиты», но не могла быстро сообразить. «Он ругается из-за «Лолиты» сейчас?»

Вот что я не вспомнила тогда: сцена, где Гумберт насилует Долорес. После того как он забирает ее из летнего лагеря, они едут по стране, что выглядит как романтичное дорожное путешествие, и Гумберт понимает, что она спала с другим мальчиком тем летом, тоже из лагеря, по имени Чарли. Долорес скромно и заигрывающе говорит о своем флирте с Чарли, пересказывая все Гумберту, и даже предлагает показать, чему она научилась. Она еще не знает о том, что ее мать мертва. Не знает, что в их путешествии нет конечной цели, помимо бесконечных отельных номеров. Гумберт впадает в ярость, когда узнает, что Долорес занималась сексом с кем-то другим, и его ревность вырывается наружу (как и всегда) в игре слов. В его мыслях Чарли, мальчишка того же возраста, что и она, который «испортил» ее, сексуальный психопат; однако он, Гумберт, который теперь является законным опекуном, который приводит ее в отель и совращает, занимается не растлением, а растением. Потому что, трахая ее, он ей помогает, ее обучает.

Учитель зациклился на том, что я не должна быть девственницей – это неправильно, если он «сорвет мой цветок», как сказал он. Но если я точно не девственница, что он портит? Мы обсуждали мою сексуальную жизнь, словно это яблоко, которое можно кидать из рук в руки. С его точки зрения, кто-то уже откусил. Испробовать плод первым было бы неправильно, но ведь фрукт уже гниет. Что плохого в том, что он тоже откусит разок?

Он продолжал говорить о «Лолите». Бросил наволочку со следами моей крови в раковину и открыл горячую воду, сделал то же самое с простыней под краном ванны, и тогда я поняла, что он не знает, что делать, нужна моя помощь.

– Подожди, так будет только хуже…

Он повернулся ко мне, только теперь я заметила, во что он одет: темно-синие трусы боксеры с лосем, белая футболка, и я ни разу не видела его в этом свете прежде, утреннем, злом.

– Что?

Я снова попыталась объяснить, что под горячей водой пятна крови только въедаются в ткань, и нужна холодная вода. Он потерял свой грозный вид, его ноги подкосились, и он рухнул на пол, закрыв лицо руками, точно как я видела такое в кино. Он умолк, лишь горячая вода шумела в двух кранах. Я перешагнула через него и выключила горячую воду в ванной, открыла холодную, сунула место с пятном прямо под струю воды.

– Видишь? Уже стало меньше, – заверила я его с той уверенностью, которую позаимствовала у матери, наблюдая, как она делает стирку годы напролет, зная, что делать, после того как во время месячных мои трусы или пижама не раз случайно оказывались запачканы кровью. – Все будет в порядке, дорогой, – я снова потерла пятно на простыне под струей воды.

Я не понимаю, почему он вспылил: из-за того, что знала, что нужно делать, или потому что назвала его дорогой, но он начал кричать. На меня. Так резко, что я попыталась отстраниться, запнулась о свое платье-простыню и упала в ванну. Все простыни теперь оказались холодными и мокрыми, и я наполовину промокла, но цела. Схватилась за подставку для мыла, крепившуюся к стене, так что почти не ударилась головой, а он начал кричать о том, что его родители прикончат его, и во всем этом моя вина.

«Родители?»

Он выбежал из крошечной ванной, пока вода все еще лилась, оставив меня мокнуть. Я слышала, как захлопнулась дверь. И потом остался лишь шум воды. Я досчитала до десяти. Не слышала больше ничего, кроме крана. Сначала выключила воду в ванной. Оставила обе простыни мокнуть, и они заткнули слив, так что вода набралась на несколько сантиметров. Завернулась в полотенце (не белое). Все еще без одежды. Выключила кран в раковине.

Его родители прикончат его?

Я не слышала, как распахнулась другая дверь. Его не было в гостиной. Но там лежала моя одежда. Я вытерлась полотенцем, осторожно протерев между ног, убедившись, что у меня не начался внезапно цикл, и надела то, в чем пришла вчера. До сих пор не знала, почему пахнет кленовым сиропом. Вытащила из сумочки другие трусики. Как раз надевала их, когда он снова вошел.

– Э… мне уйти? – спросила я, сжимая кружева.

Его лицо все еще было красным. Но узнаваемым. Волосы растрепаны. Он выглядел уставшим.

– Эй? – спросила снова, на этот раз выпрямившись. Он по-прежнему не разговаривал со мной, поэтому я подошла и протянула ему руку. – Прости, мне правда очень жаль. Я все постираю, обещаю. Не думаю, что останутся пятна, нет.

Тишина. Он не пожал мою руку.

– А почему твои родители тебя прикончат? Твоя мама, типа, все еще занимается твоей стиркой? – пробовала пошутить. Ему почти тридцать. Такого не может быть. Но все оказалось хуже.

– Это их простыни, – он объяснил, что это на самом деле не его дом, а его родителей. Прошлой ночью мы занимались сексом в кровати его родителей. Они переехали во Флориду и оставили дом ему. Так что дом его, без сомнений, но он не может портить вещи и их роскошные простыни, не может выбрасывать на ветер пятьдесят баксов ради новой простыни каждый раз, когда мы трахаемся, так что ты, Элиссон, должна что-то придумать, но все это нелепо потому, что это вообще за секс? Он напомнил о размере своего члена, что тот, должно быть, куда больше, чем у других, и поэтому у меня шла кровь.

– Да, конечно, ага, – я обняла его, пытаясь утихомирить его злость. – Все позади, – уткнулась носом в его руку. Хлопала ресницами, извинялась и извинялась, пока извинения не превратились в поцелуи, и мы снова не занялись сексом прямо там, в гостиной его родителей, мне опять было больно во время всего процесса, так сильно, что я стонала, но не сказала ему остановиться, поэтому позже убеждала себя, что это моя вина, что он не прекратил. А когда все закончилось, снова появилась кровь. Я не хотела просить его быть нежнее, потому что не хотела, чтобы он подумал, что я ребенок, который не знает, что и как делать для моего же блага. Считала, что он учит меня тому, что я уже должна была знать о сексе, о своем теле и о мужском теле. Без понимания того, каким должен быть настоящий, правильный секс, я решила, что то, что происходит между мной и учителем, боль и ложь про боль, это именно то, каким секс должен быть, что все в порядке, потому что на этот раз он подложил под меня полотенце.

А потом, когда он готовил блинчики, а я надела одну из его футболок и шорты, он заставил меня составить список, перечень тех трех пенисов согласно размеру относительно его собственного, где он на первом месте.

Так что, заверяю тебя, дорогой читатель, он вовсе не сорвал мой цветок.

2

Тем летом он сказал мне, что я не могу больше писать. Я сделала заметку в своем дневнике: «Утро пятницы, 28 июня, мне нельзя писать. Он сказал, я не могу, ни за что, совсем».

– Это слишком опасно, Эли, – он говорил мне, что с этого момента будет хранить все в своем доме, иначе мои родители могут случайно узнать.

Он сказал мне это утром, когда солнечный свет освещал его зеленые глаза. В школе я никогда не видела его глаза так близко. Глаза с вкраплениями золотого и всеми оттенками зеленого, какие я только могу представить. Зеленые, как страстное желание. Он поправил прядь моих волос за ухом, его голос звучал едва ли громче шепота, хотя мы были в доме одни. Привычка, с которой он разговаривал со мной в коридорах, в классах; именно таким голосом, который всегда закрадывался в мои мысли, он говорил, когда сообщал что-то важное. Что-то личное.

Однако на этот раз я вслух посмеялась над ним – резко села на кровати, и мой раскрытый рот мелькнул мимо его руки. Не могла перестать смеяться. Это ведь просто неслыханно. Теперь я официально окончила школу, мне официально восемнадцать, зачем родителям внезапно начинать читать мой дневник? Искать вообще какие-то тайны в моей жизни?

Он не видел ничего смешного.

Встал с кровати и натянул трусы, резинка ударила по его мягкому, волосатому животику. Мне его живот казался милым, как, в каком-то странном смысле, уязвимость.

– Ты не понимаешь! – кричал он на стену, повернувшись ко мне спиной. – Не видишь, чем я рискую ради тебя? Неужели не можешь хотя бы на секундочку подумать о ком-то, кроме себя? Это не какая-то гребаная шутка.

Не помню, когда последний раз смеялась так сильно, что на глазах выступили слезы, но я позвала его обратно в кровать. Протянула руку, зная, что мои волосы рассыпались по плечам, едва прикрывая грудь. Знала, что ему нравится, когда я так выгляжу.

Не сработало. Он провел рукой по волосам и ушел, я слышала, как он швыряет вещи в соседней комнате. Надела одну из его футболок, натянула трусики и босиком покралась за ним.

Слушала, как он объясняет: новые правила. Теперь мы должны быть даже осторожнее. Раньше, если кто-то видел нас вместе, всегда можно было объяснить это тем, что он «помогает мне с монологом» или «редактирует стихотворение», а теперь у нас нет причин быть вместе. Кроме очевидной. Учитель трахает свою ученицу всего несколько часов спустя после выпускного.

– Пусть все останется в тайне, пусть все останется между нами, – закончил он. Я кивала, попивая кофе из его кружки.

Но даже так следующим утром, прежде чем он проснулся, я вытащила дневник из своего рюкзака и написала эти строчки: «Мне нельзя писать». Я настолько увлеклась, рассматривая небо за окном, сидя на кровати, что до сих пор не верила в то, что все это происходит со мной и как мне могло так повезти. Посмотрела на него и написала последнюю строчку: «Хочу, чтобы все было хорошо. Хочу, чтобы он сейчас проснулся», – все еще надеясь, что однажды он все это прочитает. Я ждала свою историю любви, как в книгах, ту, которую мне обещали в том году в школе.

3

Я думала, все станет проще, когда я окончу школу. В течение всего прошлого года снова и снова я отмечала в своих дневниках время до того момента, когда мы сможем быть вместе – месяцы превращались в недели, которые превращались в дни – и в своих мыслях я надеялась, мы сможем гулять, держась за руки, этим летом, есть мороженое и сидеть в беседке неподалеку от моего дома, что он познакомится с моими родителями, представившись моим парнем. «Она стоила того, чтобы ждать», – скажет он. Я думала, мой мир станет больше от его любви.

Все оказалось не так. Каким-то образом мой мир стал только меньше. На той последней странице в своем летнем дневнике я написала: «Он делает меня счастливой, единственная плохая вещь в том, что никто не может об этом знать… Мне приходится много врать. Где я. С кем я. Но это стоит того… Пусть все останется в тайне, пусть все останется между нами. Просто я ненавижу врать». Остальной дневник остался пустым. Я следовала правилам.

Так как мы больше не виделись каждый день и так как мои родители по-прежнему платили за мой телефон, пока я еще жила на втором этаже дома своего детства, и могли в буквальном смысле увидеть, кто мне звонит, мы с Ником могли общаться только по AOL[16]. Его ник – Ichabod77, мой – Alissonwondrland. Мы пытались строить планы и постоянно переписывались, обсуждая детали – как далеко друг от друга нам приходится ходить за кофе, чтобы не беспокоиться, что кто-то увидит нас вместе, какой кинотеатр находится не по соседству со мной, но и не там, куда любят ходить подростки. Мы сходили на новые «Звездные войны» и целовались весь фильм, как влюбленные подростки. Но он заставил меня купить себе попкорн и ждал меня в зале через несколько рядов. Пересел ко мне только в темноте, когда начался фильм.

Наше первое свидание в кино превратилось в ссору, так как он не мог отвезти меня к себе на своей машине – я должна была дождаться, пока он уйдет из кинотеатра, подождать, а затем уйти хотя бы на десять минут позже и встретиться с ним. Я дулась и ворчала, когда закончился фильм. Решила, что он передумает.

– Кто-нибудь может нас увидеть, – сказал он. Ущипнул меня за плечо, уходя. В тот вечер я впервые повысила на него голос.

Количество секретов и тайных планов вскоре стало невыносимым. Поэтому было решено: мы должны уехать. Дома и рядом с домом слишком рискованно. Единственная возможность нам быть в безопасности, где он действительно может показать мне, как сильно любит меня, открыто, заключается в том, чтобы уехать подальше от всех, кто может знать что-либо о нас.

Он прочел мне в кровати слова из книги Набокова, начало второй части «Лолиты»: «Тогда-то начались наши долгие странствия…» Я поняла, как романтично все это будет. Как сильно все на самом деле похоже на «Лолиту».

4

Он всегда сидел за рулем. На моих коленях лежала карта, которую я никогда не могла сложить правильно. Однако у нас был конечный пункт, точно под его пальцем, обведенный зелеными чернилами: Итака, Нью-Йорк, набоковское путешествие и путешествие в колледж одновременно.

Корнелл, или Итака, был «тем же университетом, где читал лекции Владимир Набоков, – терпеливо объяснил Ник, – где он был знаменитым лепидоптерологом».

Я решила, что это что-то пошлое, и попыталась изобразить инженю[17].

– Собиратель бабочек, – пояснил он.

– А-а, – сказала я разочарованно. Кому какое дело до бабочек?

Всего через несколько месяцев я отправлюсь в колледж Итака на другой стороне города Корнелл. Но пока что мы оба живем в домах своих родителей. Несмотря на то, что школа позади, Ник все еще может потерять свою работу, если кто-то узнает о нас двоих. И казалось, все это лето мы провели в поездке.

Дорога от его дома до Итака занимала почти полдня. Но сначала мне нужно было добраться до его дома, что отнимало у меня полчаса, припарковаться в соседнем дворе, позвонить в звонок. Я опаздывала, как почти что всегда, и он сердился.

– Я ждал под дверью, знаешь ли.

Приезжать и уезжать, и ждать, – вот где я и правда рисковала быть замеченной кем-то. Но я знала, как только мои сумки в его багажнике, радио включено, а его рука на моей ноге, он забудет обо всем. Я могла выбирать музыку и высовывать руки в открытое окно, наслаждаясь воздухом. Представляла, как мы будем гулять и его рука будет меня обнимать. Мне это нравилось, все это.

Тем летом было жарко, и, несмотря на то, что в его машине, в отличие от моей, был кондиционер, он не закрывал окна, мои волосы растрепывались вокруг лица, а юбка взмывала вверх, так что он мог видеть мои трусики, а на моих коленях играли солнечные зайчики. Он надевал бейсболку, когда сидел за рулем, потому что не любил солнечные очки.

Я всегда носила короткие шорты и юбки, потому что знала, ему нравятся мои голые ноги. Он ворковал, когда мы были наедине: «Ты такая сексуальная, у тебя такая мягкая кожа, как мне могло так повезти?» Простые комплименты, которые казались чем-то новым из уст взрослого мужчины, будто в них заключались какие-то знания. Я знала, что они что-то значат, потому что он сравнивал меня со своими бывшими девушками, с другими ногами. В отношениях с моими прежними парнями всегда был элемент удивления или восхищения, которые, кажется, никогда не менялись; как будто они не могли поверить (прикоснуться к девушке, поверить, что рядом с ними реальное теплое тело другого человека), что это и правда происходит, поэтому их комплименты казались чем-то вроде осколков на песке – блестящие фрагменты, но ничего не стоящие. Он уже рассказал мне о своих бывших девушках, о том, как хорош был секс с той, с кем он встречался во время учебы. Мне было интересно, сравнивает ли он нас. Интересно, как выглядели ее ноги.

По пути в Итака мы ехали по одной за другой автострадам, пока наконец не оказались на тех узких дорожках, которые все же еще носили гордое название автострад, «Северная трасса 17», по которой проехали много миль и часов. В северной части штата наш автомобиль был единственным, который можно увидеть, мы ехали мимо скал, где асфальт усеян галькой всех оттенков серого. Все остальное зеленое, зеленое, зеленое, деревья и трава, и его перьевая ручка. Я тоже взяла с собой ручку, ту самую, которую он мне подарил.

На полпути мы остановились в закусочной у трассы, чтобы выпить кофе. Roscoe Diner. Она стала нашей во всех возможных смыслах – розовый неоновый свет на потолке, бесконечные повторные порции кофе, меню, которое всегда одинаковое, и совсем не нужно его читать, чтобы знать, что заказать, все точно, как «наша» закусочная дома – но с важным отличием: нас никто не знает.

Мы держались за руки через стол, пока ждали картофель фри. К концу лета официантки начали нас узнавать. Они единственные, кто узнал о наших отношениях тем летом, однажды мы остались в отеле, может, дважды, и я не могла никому рассказать, неважно, как сильно была влюблена. И не рассказала.

Впервые мы оказались в закусочной во время обеда, не могли уехать до полудня, потому что я вернулась из лагеря, где консультировала четвероклассников. Он хотел успеть добраться до отеля до того, как станет совсем поздно, а я устала. Заказала томатный суп, а он жареный сыр, который мы разделили. Он говорил с поддельным британским акцентом и рассказывал мне, как я красиво и вкусно выгляжу, спрашивал, пойду ли я с ним, графом сырных сэндвичей, на свидание? И каким-то образом у Ника за шиворотом оказался сыр, а у меня на носу томатный суп, и мы вытирали друг друга салфетками.

Когда подошла официантка, мы все еще смеялись, и она сказала:

– Оставайтесь влюбленными, сладкая парочка, – обведя счет в чеке. И я посмотрела на Ника, затаила дыхание с широко распахнутыми глазами. С благоговением и страхом: «Нас кто-то увидел». Но Ник лишь сжал мою руку крепче. В Итака тем летом никто так и не узнал.

5

Тем летом я притворялась, что прочла книгу, хотя на самом деле лишь пролистала. Когда Долорес сбежала посреди второй части, я потеряла интерес. Пропустила весь отрывок. Уже устала от бесконечных дорожных путешествий и пейзажей. Все напряжение из повествования исчезло, когда они оказались вместе. Зачем читать дальше?

Ник продолжал обсуждать книгу, и я просто кивала, что не так уж и отличалось от того, когда я действительно читала. Очевидно, я пропустила важный момент – какой романтичной, какой сложной была задача Гумберта в попытке игнорировать очарование Лолиты, прежде чем они наконец смогли вступить в связь, и что Лолита все это время контролировала ситуацию. Во время наших походов в закусочную за чашечкой кофе поздно вечером дома, в единственном общественном месте, где мы могли поговорить, он брал книгу из моих рук и держал ее, обложка зависала над нашими тарелками с картофелем фри, пока он читал вслух. Он объяснял то, что я не понимала.

Когда мы были дома, мне казалось, я по-прежнему в школе, мне казалось, он по-прежнему мистер Норт. Я делала заметки на салфетках, иногда рисовала звездочки, будто забывая о его голосе, но знала, что не смогу их сохранить. Мне хотелось иметь дневник в кожаном переплете, чернила, еще одну татуировку. Хотелось чего-нибудь постоянного, чем можно отметить то, что происходило, так, чтобы это невозможно было стереть. Все, что я писала, он уничтожал.

* * *

То лето было полно подарков. Мне казалось, каждая наша встреча была моим праздником, нашим праздником. Всегда были напитки. Коробочки с лентами из кондитерской, что-то с конфетами или трусики, которые, он считал, мне понравятся, или блеск для губ, или взрослые духи. Он сказал, я не должна больше пахнуть как школьница.

Однажды вечером он сел на диван рядом со мной и вручил мне тонкий пакет. Завернутый в газетную бумагу и украшенный красно-белой лентой от кондитерской.

– Что это? – подарок был легким, как листок бумаги.

– Открой.

Я развязала ленту, развернула упаковку. Книга, почти что. Коричневая папка размером с половину тетрадного листа.

– Открой правильно. – Я держала задом наперед.

– О! – там был заголовок. Revised Evidence: Vladimir Nabokov’s Collection of Inscriptions, Annotations, Corrections, and Butterfly Descriptions[18]. Это была книга марок. Он, должно быть, помнил из одной из наших поздних бесед, что я собирала марки, когда была маленькой. Это было специальное издание, наверняка дорогое. На марках бабочки, черно-белые фотографии самого автора, целая страница с разными обложками «Лолиты».

Я прижала книгу к груди, поблагодарив его поцелуем, пока кошка спала на другом конце дивана.

– Знал, что тебе понравится, – сказал он, улыбаясь мне всего в нескольких сантиметрах от моих губ.

– Конечно, – снова поцеловала его. – Ты знаешь, я люблю книги так же сильно, как тебя.

– Ты моя Лолита, – сказал он.

6

Не помню, как врала своей матери, но знаю, что врала. Думаю, ложь звучала как типичные подростковые недомолвки: «Переночую у подруги», «Пойду гулять с тем-то и тем-то», «Мам, я просто иду с другого конца города, приду поздно». Не могу объяснить, как я могла уехать на целые выходные. Никто не мог мне позвонить. Сотовыми тогда пользовались лишь в чрезвычайных ситуациях, моя огромная пластиковая трубка лежала в бардачке на случай необходимости. За звонки платили поминутно, и моя машина вечно оставалась на парковке Ника. Каким-то образом я ни разу не попалась. Меня никогда не наказывали за то, что я не отзванивалась, поздно возвращалась или не возвращалась вообще. А из-за природной опасности нашей ситуации я следила за тем, чтобы никому не проговориться, потому что обсудить все мне было не с кем. Никто обо мне не беспокоился.

Я уезжала с Ником на выходные как минимум полдесятка раз, покидая безопасный родной городок, детскую спальню и отправляясь куда-то – в дом Ника, в номер отеля, в Итака. В новый мир, где мне хотелось быть.

В одной из версий мифа о Персефоне ее не похищают. Она отправляется в подземное царство добровольно и становится супругой Плутона без принуждения. В других версиях ее похищают, и ее плач разносится эхом в городе Элефсис. И в каждой версии, мать Деметра ищет ее, не прекращая поиски, пока дочь не возвращается в целости и сохранности.

Не знаю, о чем догадывалась моя мама тем летом. Не знаю, о чем она подозревала, задумывалась ли обо всем, видела ли правду за моей неумелой ложью. Даже сейчас, когда я спрашиваю, она уклоняется от ответа: «Я не помню. Это было давно. Не помню, Эли». Ответа нет.

Этот миф не история о горе отца, потерявшем дочь. Зевс не принимает участие и вмешивается, только когда больше не может игнорировать горе жены. Тем летом мои родители собирались разводиться, но мы все еще жили вместе – одной из причин стало то, что отец не принимал активного участия в наших жизнях. О многом в нашем доме не говорили. Может, он запомнил те времена иначе. Я никогда не спрашивала у него, догадывался ли он о чем-либо в том году, потому что разве он мог – мне никогда не нужно было врать ему. Он просто не спрашивал. Он никогда не был той рекой, которую мне нужно переплыть, чтобы уйти из дома. Рекой была мама.

Персефону описывают как прекрасную девушку, собирающую цветы, когда Плутон крадет ее из-под солнца в подземное царство. Ее архетип подразумевает женскую невинность, девушку, оказавшуюся в ловушке между детской и взрослой жизнью. Я не хочу сказать, что была девственницей, собирающей цветы на поляне в день, когда учитель меня нашел. Но я была в том неуловимом состоянии «между», в моменте, когда одновременно хочешь и не знаешь, как отпустить то или другое. «Почему я не могу иметь все и сразу?»

В конце Персефона проводит полгода со своим мужем, полгода с матерью. Все, кажется, довольны. Но этот сказочный конец наступает лишь, когда ее мать заставляет Зевса вернуть дочь – мешает урожаю всходить и погружает мир в вечную зиму, пока Персефона не возвращается к ней. Тогда я радовалась тому, что хожу точно призрак, покидаю и возвращаюсь домой, когда пожелаю. Думаю, мама не догадывалась, что я пропадаю где-то. Теперь мы обе сожалеем об этом.

7

Я думала, он на мне женится. Однажды ночью в отеле он сказал мне, что уже придумал, как сделает предложение и что это произойдет здесь, в Итака. Он привел меня в ювелирный салон Tiffany’s в Нью-Йорке в самый жаркий день лета в июле, я не помню точной даты, потому что перестала считать дни. Перестала писать, как он и хотел.

Никогда раньше не была в Tiffany’s. Только видела фильм с Одри Хепберн и представляла себя в жизни, похожей на светский вечер, в черном коктейльном платье и бриллиантах. Через несколько месяцев, осенью, он пришлет мне сборник произведений Трумена Капоте, и я буду рассуждать о том, что фильм куда лучше повести. Но мне всегда нравились рыжие голливудские коты. Теперь благодаря Нику, я смогла увидеть блестящую витрину, а не просто представлять ее или глядеть сквозь экран.

Он сам привез нас в город, хотя мы могли отправиться на электричке.

– Кто-нибудь может нас увидеть, – сказал он. Как будто я не знала. Мне не нужна причина. Я рада прятаться.

Мы пришли в огромный салон на Пятой авеню. Мои щеки и плечи порозовели от прогулки по тротуару под солнцем. Tiffany’s одновременно был и не был таким, каким я представляла. Там оказалось много людей и много красивых вещей, я никогда раньше не была внутри салона дорогих украшений, в таком, где стоят настоящие вооруженные охранники в темных костюмах, а не просто смотрители, как в торговом центре. Но все не казалось таким уж утонченным, потому что вокруг толпились туристы, и новые ощущения, которые я хотела испытать, затмил запах чужого пота.

Но все же. Я внезапно поняла, что мой рот наполнился слюнями. Ник взял меня за руку и подвел прямо к прилавку, указав на что-то под стеклом – толстенное круглое серебряное кольцо, которое блестело, покоясь в центре. Он спросил, можно ли посмотреть и могу ли я примерить, и я была уверена – момент настал, он сделает мне предложение посреди дня, перед толпой всех этих незнакомцев, которые захлопают, поздравляя его, и не уволят его. Я потянула руку к продавщице через стекло прилавка и тогда – Ник шлепнул меня по руке, смеясь.

– Нет, не та, – сказал он и дернул мою правую руку, потянув ее к продавщице. Девушка улыбнулась мне губами, но не глазами. Я была ошеломлена его скромным проявлением силы и не понимала, что сделала не так.

Девушка взяла мою горячую правую руку, спокойно разговаривая с Ником, и надела серебряное кольцо на мой безымянный палец, рассказывая, сколько карат в бриллианте, а затем слегка наклонила мою ладонь, точно дверную ручку, чтобы свет упал на драгоценный камень. Бриллиант плавно переходил в серебро, я провела большим пальцем по холодному металлу и едва уловила границу между материалами. Все-таки это оказалось не помолвочное кольцо.

Мне тут же показалось, я покраснела еще больше. Из-за всего: этой ситуации и своей неправильной интерпретации. Мне стало сложно дышать, точно в спортивном зале зимой. Ник продолжал общаться с продавщицей, продолжал держать мою руку с крошечным бриллиантом. Я даже не обращала внимания, перед глазами замелькали белые пятна, может, я вот-вот могла упасть в обморок. Затем Ник внезапно шепнул мне на ухо:

– Нравится? – и взял меня за подбородок.

– Да, конечно, очень, – сказала я, наклоняясь к нему, делая вдох. Он обнял меня левой рукой – он был высоким, поэтому, когда так делал, моя голова не доставала даже до его плеча – поднес мою правую руку к своим глазам и повел нас к кассе. Хотя в таких роскошных местах, как Tiffany’s, кассы, наверно, называют иначе.

– Мы помолвились помолвиться, – сказал он и сжал мою руку. Вокруг нас были голубые брендовые эмблемы Tiffany’s. И я не могу не думать, что именно этот оттенок является цветом юности, как пасхальные яйца, цвет глаз у маленьких светловолосых детей и парни в школе, которые говорят вещи вроде «помолвились помолвиться».

Даже после всего этого, после того, как все, связанное с нами было забыто и сожжено, я сохранила голубую коробочку Tiffany’s. И кольцо. Раз это не помолвочное кольцо, я не обязана его возвращать.

8

Еще одно путешествие в Итака неделю спустя. Мы сидели на ступеньках какого-то здания в студгородке Корнелла и ели суши из супермаркета (суши от Wegman’s, как уточнял он, что, очевидно, означает, это не просто суши из супермаркета), когда я поняла, что за все выходные, проведенные в Итака, мы не видели ни одного человека в студгородке колледжа, там, где я окажусь уже несколько недель спустя.

– Итака – наш дом, – сказал мне Ник несколько раз. – Здесь Набоков написал «Лолиту», и здесь мы напишем свою историю.

Спустя годы я сделаю пометку, что среди всех этих драматичных прочтений романа он никогда не читал фрагмент, где читатель узнает о смерти Лолиты. Конечно, не читал. Но тогда он читал мне с таким величием и энтузиазмом, что я начинала аплодировать после каждой главы. Не замечала то, что он упускает.

Тогда в Итака мы могли открыто показывать свои чувства, и поначалу мне это казалось сладким сиропом, покрывающим все, что причиняет боль: секс, его слова порой, секретность во всем. Соль боли делала все остальное сладким на вкус. Он водил меня по Корнеллу снова и снова: «Здесь я учил сравнительное литературоведение и читал Вашингтона Ирвинга, здесь читал Диккенса, а это мой студенческий клуб», – хвастался, что до сих пор может пожать руку каким-то потерянным студентам, которые остались в университете на лето. Ник ходил по коридорам учебных корпусов так же, как по общежитиям, – расправив плечи и гордо разговаривая, указывая на все: «Это мое». Несмотря на то, что прошло почти десять лет, все до сих пор было его. Так и я всегда буду его, говорил он.

9

– Ты не понимаешь, что такое близость, – сказал мне Ник. Выходные в середине лета, мы в кровати утром. Мои волосы растрепаны, мы только что занимались сексом, мне нужно было в туалет. Я не хотела снова обсуждать это.

Вздохнула в подушку. Вопрос из-за дверей. Ему не нравилось, что я закрываю дверь в ванную. Таким тоном он говорил, когда считал меня глупой.

– Как я должен любить тебя, если мы не делимся всем? – настаивал он.

Я не понимала, как тот факт, что у меня есть немного личного пространства, мешает ему меня любить. Собиралась это сказать, но он оборвал:

– Да и как ты могла все узнать?

Я кинула в него подушку, поднимаясь с кровати, ворча, чтобы он заткнулся. Я знала много чего! Собиралась захлопнуть за собой дверь в ванную, когда он оказался рядом и толкнул дверь, открывая.

– Уйди! – уперлась в дверь двумя руками, но не помогло. Он оттолкнул меня и вошел в ванную. Я посмотрела на него так сердито, как никогда прежде не делала. Досчитала до десяти.

– Мне нужно побыть одной, – процедила сквозь зубы.

– Нет. – Он уперся плечом в закрытую дверь. Щелкнул замком. – Между нами нет секретов.

С каких пор тот факт, что я хожу в туалет, стал секретом?

– Не так строятся взрослые отношения, Элиссон. Как я могу тебе доверять, когда ты уедешь через несколько недель, если ты даже не можешь поссать передо мной?

Я сжала ноги, сев на крышку унитаза, холодную, но мое лицо горело, мне не нужно было глядеть в зеркало, чтобы знать, что я покраснела. О боже, о боже.

– Наблюдать за тем, как я принимаю душ, недостаточно? Я думала, тебе это нравится.

Он покачал головой.

– Пожалуйста, уйди. Мне нужно остаться одной.

Снова покачал головой. Прислонился к закрытой двери, скрестил на груди руки.

– Не уйду, пока ты не поссышь передо мной.

Я уставилась на него, ни один из нас не сдавался. Затем я кинулась к двери, попыталась оттолкнуть его, но бесполезно, он схватил меня, когда я толкнула его и закричала, чтобы он отпустил. Он заорал в ответ, чтобы я «заткнулась», и стянул с меня свои шорты, в которых я спала, и я оказалась без трусов, и он усадил меня на унитаз. На этот раз подняв крышку. Он держал меня за плечи, бросив шорты в ванну. Мне хотелось плюнуть на него, но я не могла разжать рот.

– Вот, – он толкнул меня в плечо. – Я ждал прежде, подожду и сейчас.

Я закрыла лицо руками, и мои волосы торчали во все стороны, уверена. Чувствуя жар кожей, могла сказать, что мое лицо покрылось пятнами, и я не знала, куда делась моя резинка для волос. Я держалась долго, как могла. Сначала говорила сама с собой, пока мы молчали: «Могу сидеть так вечно. Я мраморная статуя на фарфоре. У него нет надо мной власти».

Но затем, в конце концов, природа берет верх даже над самой суровой волей, и я сдалась. Звук того, как я писаю перед ним, оказался громче, чем когда я делаю это в одиночестве. Я не понимала, в чем здесь романтика. Он протянул мне шорты обратно и поцеловал в макушку.

– Больше никаких секретов, Элиссон.

10

– Давай посмотрим «Лолиту».

– Что? – я предложила посмотреть «Колдовство» за день до этого, фильм, который он никогда не видел, а я обожала. Даже взяла видеокассету напрокат в Blockbuster по дороге к нему.

– Да. Ты же не смотрела, верно?

Я знала, что это ловушка. Он сказал мне посмотреть фильм той весной, до того, как мы начали встречаться, в перерыве между соблазнениями, так как по-прежнему не мог ко мне прикоснуться тогда. Я пошла в магазин и бродила там, пока не наткнулась на классическую черно-белую версию Стэнли Кубрика. Оказалась лицом к лицу со Сью Лайон в роли Лолиты в солнечных очках в форме сердец, сосущей леденец на обложке коробки. Взяла напрокат, но так и не посмотрела. Лишь заплатила штраф за то, что вернула кассету на неделю позже.

Спустя годы я замечу, что Лолита ни разу не описывалась в очках в форме сердец, лишь в «темных очках», говоря словами Набокова, а Кубрик дал Лолите овальные солнечные очки. Однако постеры фильма Кубрика всегда вспоминаются в нашем сознании, и с тех пор красные очки в форме сердец ассоциируются со скандалом и сексом.

– Какую версию? – подыграла я. Знала, что есть и более новая с Джереми Айронсом и Мелани Гриффит. Моя мама смотрела ее по каналу Showtime, сначала ее посчитали чересчур непристойной для показа в американских кинотеатрах, но мама сочла ее хорошей. Я надеялась на эту версию, потому что никогда не обещала посмотреть другую.

– Эдриана Лайна. Она невероятная.

Я выдохнула. Проведу ночь с Джереми Айронсом и Мелани Гриффит.

– Хорошо, я сделаю в микроволновке попкорн.

Мы сели перед мягко мерцающим экраном его телевизора. Казалось, фильм лишь слегка окрашен в цвет, иногда казалось, он снят в сепии. Мелани Гриффит была в равной степени пошлой и беззащитной. Джереми Айронс лихой и чуткий. А Доминик Суэйн в главной роли была… юной. И правда выглядела юной. Ее светлые волосы заплетены в косы большую часть фильма, она ходит в коротких шортах, комбинезонах и двухцветных кожаных туфлях. Красная помада часто размазана.

– Ей было всего четырнадцать, когда начали съемки, – шепнул он мне, его дыхание соленое и теплое.

Когда фильм закончился, Ник начал гладить меня по бедрам.

– У меня до сих пор все болит после вчерашнего, – сказала я, собирая масленую кукурузу, упавшую на ковер. – Давай просто ляжем спать? Мне работать с утра.

Фильм крутился в моей голове всю ночь. По ощущениям что-то казалось не так, но я не понимала, что и почему. Утром Ник спросил, понравился ли мне фильм.

– Очень красивое произведение. Хорошо снято.

– И актерская игра на высоте, верно? – хлюпал он чаем.

– Абсолютно, – кивнула я в свою кружку. – Очень чуткая. И убедительная.

– Не понимаю, о чем так беспокоятся люди. Лолита играла с ним все время.

Горячий чай обжег мне язык. Я не сглотнула.

Ник продолжал:

– Он так сильно ее любил. Когда он умолял ее уйти с ним, она просто сумасшедшая, что отказалась.

Я прополоскала рот теплым напитком и проглотила.

– Ага, сумасшедшая. То есть в этом же нет смысла. – Кружка звякнула, опустившись на блюдце. – Мне ехать далеко. Позже увидимся? – я поцеловала его в щеку, закинув рюкзак на плечо, и ушла.

Пока ехала, не включала музыку. Передо мной тянулась дорога, забитая другими автомобилями, в которых я видела теплые тела других людей, у всех какие-то намерения, какие-то цели. Сидела в пробке, поглядывая на часы, пытаясь высчитать, как сильно опоздаю. Зачем я вообще ночевала у него на неделе? Получасовая поездка домой превращалась в часовую поездку до работы в детском лагере. Я ненавидела водить. А Ник никогда не возил меня, хотя ему и нечем было больше заняться – другой учитель школы Хант был руководителем лагеря. Нику достаточно было быть замеченным на парковке всего раз, и катастрофы не избежать.

Я думала о том, как Лолита бросила Гумберта. Как она предпочла отправиться вместо этого с Куильти и сбежать. Это был плохой выбор по многим причинам, но она бросила Гумберта.

Если бы мистер Улман узнал обо всем, между мной и Ником было бы все кончено. Я думала, что бы мистер Улман сделал, если бы я все ему рассказала, что бы он ответил. Пыталась представить его лицо. Был бы он удивлен? Решил бы, что я вру? Или он знал с самого начала, как учителя знают все друг о друге? Ему было плевать?

Пробка начала рассасываться. Я мягко надавила на газ. Сжала губы и выдохнула, сожалея, что мы не сварили кофе с утра вместо кипяченой воды. Голова гудела. До сих пор все болело. Я пыталась сесть поудобнее на липком кожаном сиденье, но это не помогало. Я была в ловушке в своем автомобиле, в пробке, в выборе, который сделала сама. Никогда так и не узнаю, как бы отреагировал мистер Улман.

11

Он злился на меня, если я не кончала. Наше новое занятие: он делал «Джинанас» и «Космо», развязывал свой подарок (снимал с меня одежду), еще один «Космо», полупрозрачный бюстгальтер и сочетающиеся стринги были его любимыми, еще по напитку, ему не нравились кружева, он предпочитал снимать что-нибудь шелковое, темное полотенце наготове, он всегда сверху. Мне по-прежнему было больно. Я не просила его остановиться. Но теперь кровь шла лишь иногда.

Он знал, что я принимаю таблетки и что раньше спала только с другими девственниками, всегда с презервативом, потому что беременность меня ужасала. Я понятия не имела, со сколькими женщинами спал он. Спросила однажды, а он просто рассмеялся. Я решила, это значит, что со многими.

Я сомневалась, что он понимал причины моих стонов – этот вздох означал «продолжай», этот «остановись», вдох значит «пожалуйста», ногти говорят «правда, пожалуйста, остановись» – я знала, чему подражать, благодаря той сцене из фильма «Когда Гарри встретил Салли», где Мег Райан имитирует оргазм и шокирует Билли Кристала. Ник никогда не задавался вопросом, а «приятно ли и мне тоже». В какой момент в то лето я поняла, что мое удовольствие зависит от меня. Я прочла «Космополитен», с особым вниманием изучила раздел о сексе. Я должна «сказать своему мужчине, чего хочу, иначе как я могу получить оргазм? Мужчины не умеют читать мысли!» – сообщил мне редактор журнала. В следующую пятницу за ужином я выпила еще один «Космо» и, захлебнув остатки, натянуто улыбнулась и начала беседу.

– Я думаю, тебе следует иногда делать мне куни.

Я тут же пожалела, что мой напиток закончился.

Он чуть не подавился курицей, засмеявшись.

– Ты мне никогда не разрешаешь.

Это правда. Я никогда не позволяла ему целовать меня ниже моей татуировки на бедре, звездочки, всегда тянула его наверх. У меня были определенные разочарованные иллюзии по поводу собственного тела; я никогда, по сути, не видела другой полностью обнаженной девушки, не считая порно во время ночевки в восьмом классе по платному телевидению, поэтому без причины боялась, что у меня между ног может быть что-то не так. У меня не было реальных причин считать так, я была на приеме гинеколога и делала глубокую эпиляцию у профессионала несколько раз к тому моменту. Комментарии каждого были максимум такими:

– Ваша матка чуть наклонена! Ничего страшного.

– Ну, особо удалять и нечего. Но посмотрим, что можно сделать.

– У вас здоровый розовый цвет. Вам нужен новый рецепт?

Не было никаких причин для моих страхов, но все равно я убеждала себя, что со мной может быть что-то не так. Почему еще у меня иногда будет идти кровь иногда во время секса? Почему еще это так больно? Разве весь процесс не должен приносить удовольствие? Даже на секунду я не допускала мысли, что, может, наш секс с учителем был слишком жестким, слишком грубым, что я не готова к нему во всех смыслах этого слова и из-за этого вместо наслаждения – кровь и боль. Эта мысль даже не зарождалась.

Потому той ночью я особенно напилась, и когда он уложил меня на пол и его поцелуи начали опускаться ниже, я зажмурилась и приготовилась, будучи уверенной, что он испытает отвращение ко мне. Меня тошнило от стресса и водки. Я закрыла глаза руками и ждала, когда что-нибудь произойдет. Его рот был теплым, руки на моих бедрах, но внутри меня ничего не происходило. «Разве не должно что-то произойти? – думала я, вспоминая остальную статью, что прочитала. – Не должна сейчас испытать оргазм?» Наш секс никогда не был таким тихим. Звучало ужасно. Мой рот начал наполняться слюнями, и я начала что-то чувствовать, но это была возможность того, что меня вот-вот вырвет.

– О боже, остановись! – я села и глотнула ртом воздух, схватилась за ковер, но комната по-прежнему качалась.

– Что за херня, Элиссон? – Его голос звучал слишком громко, я тут же поняла это. Даже в своем туманном состоянии я поняла, он говорит слишком громко для этого позднего часа и раскрытого окна. Иногда мы слышали шепот телевизора у соседей снизу. И те же соседи наверняка могли услышать, как Ник кричит.

– Я просто…. Я не… – я пыталась сдержаться. Сглотнула слюну обратно, мысленно приказав содержимому желудка оставаться внутри. Он опять заорал, на этот раз точно достаточно громко, чтобы соседи услышали:

– Я лизал твою жопу!

Невозможно забраться в собственных мыслях так далеко, чтобы сбежать от этих слов.

Мало того что все это не принесло мне никакого удовольствия, так еще совсем не было тем, чего я хотела. «Это и есть оральный секс? – подумала я. – Таким и должен быть оральный секс? Мне должно было это понравиться? Что со мной не так?» Все внутри меня закружилось. Сейчас, сейчас произойдет – опухлость, давящее чувство в груди, я задыхалась собственным воздухом, не могла взять себя в руки. Теперь я понимаю, то была паническая атака. Но в тот момент я думала, что умираю. В комнате темно, только свечи, и я видела, как он стоит надо мной, выдергивает одеяло и свою одежду, топает туда-обратно и уходит в спальню, а затем я осталась одна, без трусов, в одном бюстгальтере на его полу.

Он захлебнул остаток моего коктейля, наорал на меня из-за ковра и швырнул стакан в стену. Сотни осколков заблестели в полумраке комнаты. Я зажала рот руками, надеясь, что если буду достаточно неподвижна, то стану невидимой.

Он все еще был частично одет, и я слышала, как входная дверь захлопнулась за ним. Но не могла разглядеть осколки в темноте, была босиком и голая. Я просто икнула и уставилась на луну.

В какой-то момент он вернулся. Я все еще сидела там, где он меня оставил. Теперь он был в шлепанцах.

– Я хочу домой, – сказала я.

Он подошел, поднял меня, и я начала тихо плакать, а он унес меня в спальню. Откинул волосы с моего лица, поцеловал в шею рядом с ухом и прошептал на одном дыхании:

– Я так сильно люблю тебя, я так в тебя влюблен, я никогда не причиню тебе боль, – и все начало плыть и смешиваться, и я знала, он подразумевает то, что говорит. И мы занялись сексом очень нежно. А в свете раннего утра я нашла все осколки и собрала в бумажный пакет, и уже знала, где пылесос. Губкой стерла следы коктейля со стены, намылила пятна на ковре и оставила отмокать. К восьми утра все было точно так, как до моей глупой идеи.

Когда он вышел из спальни, у него было письмо на шесть страниц для меня. Он вскипятил воду и оставил меня в гостиной читать. Там было написано: «Мне кажется, ты не понимаешь, чем вызвана моя реакция прошлой ночью, поэтому я попробую объяснить. Я могу описывать детали слишком ярко и грубо, но по-другому не объяснить… Когда ты остановила меня, мне казалось, я делаю это плохо, что тебе не нравится или что я причиняю тебе боль, или что тебе со мной некомфортно, или сразу несколько из тех причин… Меня приводит в замешательство то, что ты намеренно наказываешь себя… И это полная чушь, потому что в итоге ты наказываешь меня. Ты лишаешь меня моего наслаждения, и (прости, что говорю это) весь мой труд оказывается напрасным… Прошлой ночью я знал, что у тебя все немного болит, поэтому был очень аккуратен… а потом ты разозлилась и нагрубила, и все… Я не сделал ничего плохого и так что, будучи послушным щенком, я не извинился, потому что лишь пытался порадовать тебя и тем самым порадовать себя, а ты забрала эту возможность и швырнула мне в лицо… Я все еще недоволен, потому что мы испортили очень хороший вечер. Нам все еще нужно обсудить открыто вопросы секса и сделать это поскорее, чтобы такая потенциально приятная вещь не испортила наши с тобой отношения… Твой любимый, Ник».

В следующие выходные я уехала в колледж.

12

Не всегда было так. Бывало, мы не спали всю ночь, считая звездочки, которые нарисовали на бумаге, а затем которые были на небе, придумывая собственные созвездия. Или он играл песню, сидя на полу с гитарой на коленях, придумывая слова, говоря, что песня будет обо мне. Он научил меня варить куриный суп своей бабушки, секрет был в том, чтобы добавить щепотку карри для цвета, а потом кормил меня с ложечки. Он говорил, что я красивее, чем кто-либо прежде. Что я стоила того, чтобы ждать. Снова и снова. Были ночи, когда его голос был единственным звуком, он читал мне свои любимые произведения Диккенса. Его пальцы скользили по моим локонам Алисы в Стране чудес, он называл меня Дина между поцелуями. Или мы фантазировали, каким будет наше совместное будущее – в следующем году, он будет в Корнелле, мы будем вместе. Двое влюбленных студентов. Там он сможет целовать меня где угодно, где я пожелаю, на улице, в кофейне, в кинотеатре. Те моменты были такими милыми и такими искренними, они казались настоящими. За такие моменты я любила его. И поэтому никогда не сомневалась, когда он говорил, что любит меня.

13

Первое, что я сделала, когда приехала в колледж – переспала с незнакомцем. Ознакомительная неделя, занятия в понедельник, предвкушение витает в воздухе. Летом, когда я оставалась допоздна в лагере с остальными вожатыми и ждала, пока занятые родители или забывчивые няни придут за детьми, все юные вожатые вроде меня, кто уже окончил школу, но еще не был в колледже, слушали хвастливые рассказы старших о том, как здорово в колледже.

– Ты можешь делать, что пожелаешь, прикинь, – один парень постарше, Шейн, сказал мне, проверяя список своих смен, чтобы ничего не перепутать. – Никаких родителей, никаких правил.

– А разве там нет, типа, смотрителей в коридорах и все такое? – спрашивала я.

– Студенческие советники, – поправил он. – Они твои друзья. Или нет. Какая разница. Все равно они не твоя мама. Они старшекурсники и настучат на тебя, если поймают с пивом или сигаретами. Хотя некоторым плевать.

– А преподаватели? Им, должно быть, не все равно, – сказала я, складывая мелки в их желтые картонные домики.

Шейн пожал плечами.

– Есть курсы, где преподаватели даже не знают моего имени, классы огромные. Лекции.

Я потрясла коробку, чтобы засунуть еще один мелок.

– А знаешь, что лучшее из всего этого?

– Что? – спросила с надеждой я.

– Секс.

Я кисло уставилась на него, внезапно подумав, что он клеится ко мне. Он был прикольным, но не настолько.

– Нет, правда, я просто имею в виду, что не нужно никуда бегать тайком. Нет, типа… – он сделал паузу, подбирая слово. – Осуждения. Никто не судит. Нет такого, что если ты ребенок и спишь с кем-то, то обязательно собираешься жениться. Можешь заниматься сексом с кем хочешь, и в этом нет ничего такого. Презервативы раздают как конфеты.

– Ха-х, – я засунула мелки в коробку.

– В колледже можно быть только без пары, – подвел итог он. – Те парни, кто пытается поддерживать отношения с девушками на расстоянии, просто посмешище. Это никогда не работает. Они вечно вялые и пропускают занятия, а все потому, что понимают, что они упускают.

Я запустила руку в волосы и поправила пучок на затылке.

– Как хорошо в таком случае, что у меня никого нет, а?

– Ага, Эли. У тебя никого нет, – сказал он с насмешкой в голосе.

Я прочистила горло.

– То есть?

– Очевидно же, что у тебя есть парень или кто-то еще. Ты игнорируешь тут всех парней. – Должно быть, он видел, что я смутилась. – Ой, не переживай, никого это особо не волнует.

Он перегнулся через столик для пикников, деревянная столешница которого посерела от солнца и дождя.

– Могу сохранить все в тайне, если хочешь.

Я посмотрела на него пристально.

– У меня нет парня.

Он засмеялся, выставив руки и тряся ими.

– О’кей, Эли. О’кей. Но по-честному, – внезапно посерьезнел и немного погрустнел, точно все понимал. – Это не сработает. Ты будешь ощущать, что упускаешь что-то.

* * *

Через неделю я была в общежитии в окружении незнакомцев. Девчонки на моем этаже шумели и не вынимали из рук свою подводку для глаз, и хотя все были новичками, каким-то неведомым образом всегда можно было найти пиво. Дешевое, иногда отвратительно теплое, но пиво имелось. Пьешь пиво, пока наносишь макияж, пьешь пиво, пока спускаешься на лифте с одиннадцатого этажа, пьешь пиво, как только заходишь куда угодно.

Я познакомилась с парнем на вечеринке в честь новоселья, на которую пришла со своими соседками. Никогда раньше не была на подобных вечеринках. Громкая музыка, бочонки с пивом, крики и возгласы. Как будто все вечеринки, на которых я была в школе, сдерживали себя, сохраняли пристойный вид. В колледже ты играешь по-крупному или уезжаешь домой. Его звали Тайлер.

– О, он такой прикольный! – моя новая соседка подбодрила меня, когда уже сама подцепила какого-то парня. – Иди за ним!

* * *

Всего за несколько дней до этого, прежде чем уехать из дома, я ночевала у Ника, и он снова сказал мне:

– Я не хочу, чтобы ты что-то упускала.

Было темно, я пыталась не заснуть всю ночь, но все равно клевала носом. Собрать вещи оказалось невозможно. Как можно уместить всю свою жизнь в комнату общежития? В коробки, что помещаются в кузов маминого легкового автомобиля?

– Знаю, – шепнула я в ответ, сжав его руку. Уткнулась лицом в подушку. – Знаю.

Он тряхнул меня.

– Эли, это важно. Колледж – это очень важно, ты достойна его, как никто другой. Ты заслужила. – Теперь он сидел. – Я не хочу стоять у тебя на пути.

Я провела рукой по его щетине на щеке.

– Я люблю тебя, – сказала я.

– Я тоже тебя люблю. Ты уверена, что это то, чего ты хочешь?

– О боже, да, да, сколько раз мы должны обсуждать это? – я взяла подушку и на этот раз закрыла свое лицо и закричала в нее: – Мне нужно поспать.

– Хорошо, хорошо. Тогда ложись спать.

– Спасибо, – я отвернулась от него, на стене уже красовались полоски солнечного света.

– Просто я не хочу, чтобы ты упускала что-то, – были последние слова, которые сказал его голос.

* * *

Тайлер спросил, какое пиво я хочу.

– Без разницы! – заорала я ему на ухо, перекрикивая музыку. Я не знала, чего хочу, но была уверена, что хочу пиво. Как и все. Я хотела быть как все, и это был мой шанс. Не хотела больше ничего пропускать.

Спустя три красных пластиковых стаканчика пива я поцеловала Тайлера, и когда он взял меня за руку, я пошла за ним прочь с вечеринки, мы пересекли двор и зашли в его пустую комнату. Тайлер не церемонился, не было всяких «я тебя люблю», только «ого», когда он положил руку на мою правую грудь, тихое «ты такая красивая», когда он поцеловал меня в шею. Несмотря на то что свет был выключен, луны оказалось достаточно, чтобы освещать наши тела.

Секс был быстрым, но нежным. Мне не пришлось терпеть. Он не держал меня крепко, его руки были ласковыми. Точно как с моими школьными парнями. Я скучала по этому. Наблюдала за медленно плывущими по небу за окном звездами. Точно напилась. Зажмурилась, когда он кончил и тут же извинился.

В тот момент я подумала про Ника, рука Тайлера обнимала меня, его нога лежала между моими, чтобы мы могли уместиться на односпальной кровати. Я поняла, что мне не больно. Осознание этого заставило меня на миг сфокусировать зрение, звезды перестали плыть.

Я проснулась на рассвете, прижатая к холодной решетке системы отопления на стене. Тайлер спал, лежа на животе рядом со мной. Меня тошнило. Я подхватила его футболку с пола и босиком поспешила в мужской туалет. После этого оделась в собственную одежду, нашла шнурок с ключом от своей комнаты, слава богу, рядом с упаковкой от презерватива. На секунду подумала поцеловать его на прощание, но тошнота подкатила опять.

Я не понимала, что я сделала, только знала, что ни за что не могу рассказывать об этом Нику.

* * *

Позже тем же утром остальные девчонки на моем этаже, которые как-то быстро стали лучшими подругами, были безумно рады тому, что я ушла с Тайлером.

– О божечки, он такой КЛЕВЫЙ! – восклицали они, пока мы ели блинчики в холле. Некоторые девушки были до сих пор одеты как на вечеринке прошлой ночью, и присоединялись к нам, выходя из чьих-то комнат. Они не знали про Ника.

Я нарисовала звездочки кленовым сиропом на тарелке.

– Ага, – согласилась я. – И он очень милый.

Девчонки заворковали.

– Но сомневаюсь, что у нас что-то получится, – сказала я, откусив блинчик. – Типа, он не в моем вкусе.

Вокруг стола закивали.

– К тому же, – добавила одна девчонка, – это только первая неделя! Здесь так много клевых парней, незачем все упускать и держаться за первого встречного. Может, ты познакомишься с кем-нибудь на занятиях.

– Точно, – кивнула я в ответ.

С этого момента мы с Тайлером будем махать друг другу и обмениваться короткими фразами при каждой встрече: «Как команда? О, отлично. Какой ужасный снегопад был вчера! Да!» Как только Facebook стал популярен, мы добавили друг друга в друзья. Но на этом все. Я не понимала, что классного в том, чтобы разок переспать с кем-то.

Я поняла, что в моей голове снова и снова звучит голос Ника в те дни: «Я не хочу, чтобы ты что-то упускала». Он имел в виду, что хочет, чтобы я ему изменила? Да, точно. Он уже звонил каждый день, задавал кучу вопросов о том, как я провожу свое время, где я, «о, расскажи мне о нем», если я упоминала имя, которое звучало мужским.

Но если он и правда имел это в виду, говоря, что не хочет, чтобы я что-то упускала, то это означало, что мы расстаемся, не так ли? Мне не хотелось ни с кем встречаться в колледже или хотя бы спать с кем-то еще. Факт того, что это случилось, что я изменила своему парню, жег меня изнутри, как раскаленный металл. Я знала, что если скажу ему, он разозлится. Знала, что будет кричать. Может, даже бросит меня. Я такого не вынесу. Поэтому я ему не сказала. Никогда не заводила эту беседу, не рассказывала о том, что сделала, и не спрашивала, что он на самом деле имел в виду. «Я не хочу, чтобы тебе чего-то не хватало». Но чего мне действительно не хватало, так это его.

14

В первый семестр учебы в колледже Итака я намеренно ни с кем не общалась – помимо той первой ночи не знакомилась с парнями. Или девушками. Я встречалась с учителем из своей школы, и это был не тот секрет, которым я могла поделиться, или сплетня, которую могла рассказать. Ник выразился предельно ясно, снова и снова говоря о том, что ему конец, если кто-то узнает, что он не только потеряет работу, но и не сможет никогда устроиться учителем снова, что «никто не может нас понять». А в колледже было несколько ребят из моей школы, включая моего друга по театральному кружку Ричи, так что важно, чтобы никто в колледже не узнал. Несмотря на то что теперь нас разделала дорога, которая занимала пять часов.

У меня до сих пор была справка о плохом состоянии здоровья из-за моей бессонницы, так что получить отдельную комнату без соседок мне не составило труда. Не приходилось никому объяснять, почему я жду звонка у телефона каждый вечер. Однако не могла позвонить Нику сама. Мои родители платили за телефон, так что могли увидеть, какие номера я набираю. Но они не видели, кто звонит мне. Так что я ждала.

Каждую неделю в четверг, пятницу и субботу вечером девчонки на моем этаже вместе собирались на вечеринки. Всей дюжиной, всегда. Я присоединялась, когда они наряжались, подпирала дверь своей комнаты учебником и слушала диалоги из очередной серии «Секс в большом городе» по телевизору в комнате соседки, пока перебирала вещи в шкафу.

– Как насчет этой? – спросила я у Келли, брюнетки из Лонг-Айленда, показывая короткую футболку от Abercombie&Fitch с какой-то надписью о «чиках», которую Ник купил мне.

– Нет, – сказала она, зашла в мою комнату и начала изучать мой шкаф с завидной уверенностью, с которой знают, что нравится парням в колледже. Вытащила топ на лямках. – Вот.

Я стояла с толпой девчонок в ванной, вся косметика высыпана в раковину, голубые и коричневые тени и глиттеры оседали пылью на белом кафеле. Я умела наносить макияж после лет, проведенных в театральных постановках, но девчонки на моем этаже умели даже лучше. Кроме одной по имени Хизер. Хизер редко пользовалась даже гигиенической помадой. Поэтому мы начали помогать ей с подводкой: «Посмотри наверх!» – говорила я, используя три оттенка теней, чтобы сделать ее взгляд выразительнее. У нее были большие карие глаза и хорошая кожа, если нанести немного пудры, чтобы нос не блестел. Она всегда говорила спасибо и обещала купить мне выпивку позже на вечеринке в качестве благодарности.

Другая девчонка, Тиффани, нас фотографировала, сталкивая в группки посреди коридора прямо у лифта. Я узнала, что у нее нет матки, когда однажды постучалась к ней в дверь, чтобы попросить тампон.

– О, у меня нет матки! – объяснила она. Вместо того, чтобы просто сказать «нет». Я не привыкла к такому уровню честности и принятия себя. Просто «у меня такое тело! И в этом нет ничего плохого!» У меня все было точно наоборот. Однажды, несколько месяцев спустя, мы обсуждали, что когда-нибудь станем матерями, и она сказала мне, что просто всегда знала, еще за годы до того, как узнала, что у нее нет матки, что ей суждено взять детей из детского дома. Я завидовала тому, что кто-то может быть настолько уверен в чем-то столь серьезном.

Ник сказал, что должен пройти еще хотя бы год, прежде чем мы сможем рассказать все своим родным или друзьям дома, даже после того, как он вернулся в Корнелл. Сколько еще мне придется ждать? Как мы можем пожениться и завести детей, если даже не можем держаться за руки в общественных местах? Я уже устала от лжи.

Мы с девчонками проводили часы напролет, буквально часы, в нашей общей ванной, переодеваясь, делая прически, рассуждая и обсуждая, на какую вечеринку пойдем и какие парни там будут, фотографировались на пленочные камеры до самого момента прибытия такси. Хорошие вечеринки всегда проходили вне общежития.

А затем, когда такси только подъезжало, я говорила, что у меня болит голова или что я забыла сделать доклад, но срочно должна начать, или просто внезапно устала. Девчонки меня обнимали и уезжали, обещая рассказать все на следующий день, а я двигала учебник по математике, что стоял в дверном проеме, и распахивала настежь дверь. И при макияже, с прической, в бюстгальтере с пуш-апом и в короткой юбке я ждала, когда позвонит Ник, лежа в кровати и крутя на пальце завитки провода от телефона.

По-прежнему не писала, но ведь все равно всем плевать. Колледж куда больше школы Хант, целый студгородок с дворами, которые надо обходить. Но было кое-что привычное: никто не замечал, где я. Никто меня не ждал. Никто не видел меня, кажется. Даже моим соседкам было все равно, когда я не ходила с ними на вечеринки. «Легче утрамбовываться в машину», – наверняка думали они. Этого мне не хватало? Внимания? От этой мысли мне становилось нехорошо.

Я представляла, что Нику в школе так же одиноко, как и мне. Может, ему тоже не хватает меня. «Я не хочу, чтобы ты что-то упускала». Сначала, когда он сказал это, мне его слова показались милыми, нежными, даже великодушными. Теперь они будто преследовали меня, как змея, вьющаяся у ног. Теперь мне казалось, что это было предупреждение.

У меня паранойя, убеждала я себя, чувствуя вину из-за Тайлера. В такие моменты я не скучала по Нику. Мне не нужны вечеринки, я не просто какая-то там студентка, которой хочется напиваться, говорила я себе, у меня есть парень, который любит меня и ждет меня. Я должна быть благодарна. Я ничего не упускаю. Если Ник и правда хотел, чтобы моя студенческая жизнь была как у всех, мы бы расстались. Он лучше меня знает, мне нужно ему доверять.

Так я убеждала себя день за днем, что его слова говорили о любви, не о контроле.

15

Только на первые длинные выходные семестра в честь Дня Колумба Ник наконец приехал в Итака в пятницу. Мы не виделись целый месяц. Летом мы составили много планов – придумали кучу дел, которыми будем заниматься на выходных: посетим акустический концерт, сходим на открытие художественной выставки, будем ходить в разные заведения на ужин. Все лето я собирала разноцветные буклеты мест, где мы были, мысленно составляла список будущих занятий, радуясь разнообразию возможностей. Но как только начался учебный год, планы откладывались и откладывались. У Ника оказалось больше работы, чем он предполагал, затем его родители приехали в город, потом он просто устал и так далее. Первокурсникам не разрешалось иметь автомобили, поэтому все зависело от него.

Все еще беспокоясь о том, чтобы нас не заметили, мы смогли обняться, только когда дверь моей комнаты захлопнулась за нами.

– Я так сильно скучал по тебе, Эли, – шепнул он мне в волосы. – Так сильно. – Его руки тут же потянулись к пуговице на моих джинсах.

– Да, – я схватила его руки, – я тоже скучала по тебе. – Замолчала и подняла на него глаза. Повисла пауза. Он выглядел по-прежнему. – Мы можем сначала поговорить?

– Эли, мы постоянно разговариваем.

– Да, но всегда поздно, и тебе нужно в школу с утра, так что… Не знаю, – сжала руку за спиной. – Мне просто хочется… близости?

– О, разве есть лучший способ сблизиться, чем… – и он снова потянулся к моим джинсам, смеясь. Я отдернула его руку от своей пуговицы. Сделала сердитый вдох и начала говорить, прежде чем он успел обдумать мысль.

– Я серьезно. Ты через раз не звонишь, хотя обещаешь, а когда звонишь, то чаще всего ворчишь и просто хочешь, чтобы я послушала, как ты всех материшь. Это не отношения. – Я слышала, но не узнавала собственный голос. Видела, как он меняется в лице и как суровеет его взгляд.

– Да ты издеваешься. Я потратил на дорогу пять часов, чтобы тебя увидеть. – Он вскинул руки, и его рюкзак упал на пол. – Боже, иногда ты такая незрелая.

Я почувствовала, как внутри у меня все сжимается. Я зарыдала, не говоря ни слова, уставившись на что-то перед собой, но ничего не замечая. Он продолжал кричать что-то, но смысл его слов до меня не доходил, затем ушел, оставив свой рюкзак на полу. В повисшей тишине я опустилась на кровать. Надеялась, может, он вернется с цветами, мы будем сидеть на кровати и разговаривать несколько часов напролет, он расскажет мне про школу, а я расскажу, как ненавижу пары итальянского и скучаю по своим котам.

На улице уже было достаточно холодно, чтобы видеть собственное дыхание ночью. Снег еще не выпал, но все знали, вот-вот пойдет. В тапочках я спустилась вниз на лифте и обнаружила его, стоящего у своей машины и курящего. Такая знакомая картина, хотя и при других обстоятельствах. Я уткнулась в него, его руки по привычке обняли меня.

– Я забыла пальто, – пробормотала я.

– Ага, – сказал он, выдыхая. – Знаю.

* * *

Мы спали в моей узкой кровати той ночью. Не умещались. Тайлера это, кажется, не смущало, тот хотя бы пытался уступить мне место. Он же казался слишком большим, хоть я и была маленькой и устроилась у него под рукой. Он жаловался, что ему никогда не приходилось сталкиваться с подобными проблемами, так как он жил в общежитии братства и спал на полноразмерной кровати.

– Ага, – напомнила я ему. – Я знаю.

Утром мы купили на завтрак бейглы в городе и поехали в его апартаменты. Я соврала своим родителям, сказала что-то невразумительное о большом количестве домашней работы и необходимости учиться, из-за чего остаюсь в общежитии. Все неловкости прошлой ночи были забыты. Мы ехали, и мне было легко и весело, точно как летом. Подпевали песням по радио, остановились в закусочной Roscoe Diner пообедать, он держал меня за руку, пока вел машину. Мой парень был сексуальным, умным, и у него была настоящая жизнь – работа, машина, апартаменты, кошка. И он обожал меня. Целый день не прекращал говорить мне, что любит.

Я взяла его любимое нижнее белье, в котором, как он говорил, выглядела очень сексуально. Малиновый блеск для губ был его любимым. Снова побрила ноги с утра в общей ванной общежития, прежде чем мы уехали. Сделала все, что, знала, он любит.

Мы приехали домой, к нему домой, он заказал пиццу и начал делать напитки. «Космо». Купил еще одну бутылку розовой смеси специально для меня.

– Розовый для Лолиты, – сказал он, протянув мне стакан. С тех пор как бокал для мартини разбился, он отдавал мне коктейль в обычном стакане безо льда. С чем были связаны изменения, я не знаю.

Мы чокнулись. Выпили коктейли. Он сделал еще по одному. Привезли пиццу. Я продолжала пить. Еще по коктейлю. Я продолжала пить. Он снял с меня платье. Ему понравилось выбранное мною белье. Мне казалось, мы танцуем в гостиной, но без музыки. Я упала на колени, выпила больше, чем обычно, а с тех пор как уехала в колледж, мой желудок не привык к чему-либо, помимо пива. Меня тошнило. Он сказал, что хочет минет. Сказала, что не сейчас, мне плохо. Мы больше не танцевали, но комната по-прежнему кружилась. Он поднял меня как ребенка, занес в спальню, осторожно уложил в кровать.

Он взял подушку и положил на пол рядом с кроватью.

– Не можешь сдержать внутри ликер, дорогая? – снова подхватил меня, посадил на пол, облокотив о кровать, мои колени оказались на подушке. – Тебе нужно научиться пить, как леди.

На дверце шкафа было зеркало, прямо передо мной, рядом с кроватью. Если бы я наклонилась, то могла бы дотянуться до зеркала кончиками пальцев. Но наклоняться в тот момент было опасно. Я видела, как замерла в отражении. Казалось, все вокруг движется, кроме меня. Свет над головой отключен, но горела лампа у кровати. Комната светилась, погружаясь в темноту и выныривая из нее. Я видела, как он снимает штаны. Он разговаривал все это время, рассказывая мне, что он делает, шаг за шагом, говоря, чтобы я запомнила на следующий раз, что у меня не очень хорошо получается, и он меня научит. Что мне нужно научиться. Такого я не делала с ним прежде. Я пыталась объяснить, но слова не помогали. Он присел на секунду, грубо поцеловал меня, открыв мой рот своим языком и сунул большой палец мне между зубов, а затем запихал свой член; его рука была на моей голове, точно я кукла, а он кукловод. Он стонал и вздыхал, а я говорила себе снова и снова, закрыв глаза: «Не блевани, не блевани, не блевани». Он положил руки мне на щеки и шею, двигая бедрами, так что если я открывала глаза, то видела перед собой свое тело и свой рот с его членом. Он говорил что-то о том, как ему нравится наблюдать, как я это делаю.

Мне казалось, все длится вечность. Наблюдая, как это происходит со мной, я будто смотрела на кого-то другого, это не мое тело, это не он, это не то, как я все представляла в своих фантазиях. Со мной никогда раньше такого не случалось. Вдруг позыв тошноты взял вверх, и я отстранилась, подавшись в сторону. Ник выдохнул и схватился за свой член:

– Что за херня, Эли.

Я выставила руки, чтобы не упасть, мои ладони уперлись в серебристую панель зазеркалья, и в зеркале я увидела, что со мной случилось. Меня стошнило прямо на пол. Угодив в кроличью нору, в которой оказались наши отношения, я не понимала, как очутилась здесь и что не так с этой историей любви. Но я запомнила все, как он и велел.

16

Наверное, был такой момент, когда Пандора открыла ящик и осознала, что натворила. Однако было уже поздно – все беды мира вырвались наружу перед ее глазами, но должен был быть такой момент после этого, когда она поняла свою ошибку. Что обмен – то на это, любопытство на реальность – нечестный. Она не этого хотела. Мне интересно, что она чувствовала, когда все произошло у нее на глазах: панику? страх? стыд? Ей отчаянно хотелось поменять принятое решение? Хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом и спас ее? Или она понимала, что совсем одна, и во всем этом ее вина?

Мы понятия не имеем, о чем думала Лолита, когда решила бросить Гумберта. Набоков писал от лица Гумберта через его дневники, когда тот уже был на суде за убийство. Все, что мы знаем о Долорес Гейз, подернуто дымкой тумана; даже ее имя, Лолита, является его выдумкой. Гумберт никогда не называл ее Долорес. Но все равно – она его бросила. Сбежала. Для него это загадка; конечно же, ее похитил другой мужчина, ею воспользовались, ее заставили. Но в реальности все оказалось не так. Должен был быть момент, когда она поняла: «Я больше не хочу быть с ним», – и предприняла необходимые действия. Убежала, выбралась. Давайте пока не будем обсуждать то, где она в итоге оказалась.

Жаль, я не могу сказать, что тогда настал мой момент, в ту ночь, когда я увидела себя в зеркале. В ту ночь, когда он сказал, что я должна все запомнить. Хотела бы я сказать вам, что это была последняя капля, что я переступила черту, поняла, что все станет лишь хуже, увидела признаки насильственных отношений и разорвала с ним все связи, больше никогда его не видела, обрела свой счастливый конец в Итака. Но это другая история. Останься, читатель.

17

Я провела большую часть семестра, пребывая в шоке. Больше всего на свете хотела доказать себе, что ошибаюсь, доказать всем в своей прежней школе, что они ошибались, считая, что я не могу добиться успеха, а уж тем более закончить обучение. Я писала доклады, читала книги от корки до корки по выходным и мучилась, изучая итальянский. Мне не нравился курс, но Ник убедил меня записаться. Он итальянец и сказал, что будет романтично, если однажды мы съездим в Италию, например на медовый месяц. Хотя на самом деле он не знал итальянский. Итальянский не имел ничего общего с латинским, как я надеялась.

Мое настроение стало ухудшаться. Я никогда не знала точно, когда Ник позвонит, и проводила большинство вечеров в своей комнате, ожидая звонка. У меня стоял маленький телевизор с DVD-приставкой, но кабельного телевидения не было. Я смотрела «Ромео + Джульетту» База Лурмана снова и снова. Специально ни с кем не общалась, не заводила других друзей, помимо соседок. Они слышали, когда мы с Ником ссорились по телефону, видели, как он заходит и выходит из моей комнаты иногда на выходных, но я никогда не отвечала на их вопросы и не сплетничала по вечерам во время поздних ужинов за такос, как остальные. Пожимала плечами: «Он просто парень из моей школы», – отвечала что-то невнятное, что никто не запоминал. Ненавидела врать. Проще было просто молчать.

Время шло, его визиты становились все более и более редкими. Я полностью зависела от его расписания, его времени, его автомобиля. Однажды мы жутко поругались, когда в последний момент на выходных он решил отправиться на вечеринку к своему другу. Он сказал, что не может как ни в чем не бывало придумывать отговорки и врать своему другу, поэтому должен пойти. Мы кричали друг на друга по телефону и не разговаривали еще два дня.

На следующей неделе у меня случилась задержка.

Я не сказала ему сразу. Не хотела, чтобы он подумал, что я паникующий подросток. Проводила дни, стараясь концентрироваться на учебе, но в итоге каждый раз ловила себя на том, что пишу свою будущую фамилию в замужестве на полях тетради: «Миссис Элиссон Мари Норт». Или просто таращусь в окно, наблюдая, как ветер играет с ветками деревьев.

Я знала, что, в конце концов, мы все равно поженимся, так все просто произойдет быстрее. Мне всегда думалось, что у нас будут дети. Ник был католиком, об аборте не могло быть и речи. Я представляла себя в белом платье с животом, вынашивающим ребенка, церемонию в кругу семьи и друзей, людей, охающих о том, как мило я выгляжу в фате, поздравляющих Ника с нашим будущим счастьем. «Людям придется узнать. Невозможно скрывать беременность вечно».

Я могу закончить колледж позже. Или не заканчивать. Второй вариант мне нравился меньше, не хотела быть матерью-домохозяйкой, не получившей высшее образование. Тогда я скорее всего не стану писателем и уж тем более не стану актрисой. Может, все-таки он захочет, чтобы я сделала аборт. Однажды слышала, как подруга моей мамы говорила, что когда дело доходит до абортов, парни говорят сначала одно, а потом, когда перед ними действительно возникает проблема, совсем другое. Я нарисовала большую черную рамку вокруг своей потенциально будущей фамилии и закрасила синими чернилами. Не знала, чего я хочу.

Надеялась, он не расстроится. Я пила таблетки, но когда много выпивала, меня тошнило или я ложилась спать, не приняв. Этого было недостаточно, чтобы полностью защититься. Я не была глупой, понимала, что могу забеременеть. Но когда заводила речь о презервативах, он спрашивал, изменяю ли я ему.

– Нет, ни за что, – заверяла я его.

В конце концов я сказала ему по телефону, после того как оставила сообщение с утра: «Нам нужно поговорить. Срочно». Он позвонил мне, как только закончились уроки в школе, по платному телефону на парковке. Я выпалила без лишних слов:

– Думаю, я беременна.

Он затих. Я повторила, рыдая.

Но затем он заговорил без всякого сочувствия в голосе:

– Эли, все в порядке, все хорошо, не плачь, мы справимся с этим вместе. – Он сказал, что приедет на выходных, все отменит, чтобы увидеться со мной. Сказал, что любит меня и все у нас будет хорошо.

– Хорошо, – сказала я ему. Он слушал, как я рыдаю, ждал, пока успокоюсь.

– Итак, я смогу приехать не раньше чем в пятницу вечером. Тебя это устраивает? Я сниму нам номер в отеле. Ничего страшного, если тебе придется заниматься учебой в это время, она важна.

– Хорошо, да.

– Я люблю тебя, – напомнил он мне. – Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Ник. – Он снова позвонил мне тем вечером. Мы разговаривали допоздна не о страхах, а о том, как сильно он по мне скучает.

Я заснула быстрее, чем за все прошлые недели, зная, что он позаботится обо мне. Чувствовала, что все могу пережить, несмотря ни на что.

На следующее утро проснулась с пятном крови на простыне. Месячные наконец начались. У меня внутри будто развязался узел, все переживания по поводу того, что мне нужно принимать какое-то решение, которое я не хочу принимать, покинули мое тело.

Я не сказала ему, когда он снова позвонил мне днем после школы. И на следующий день. И на следующий. Каждый раз, когда мы разговаривали, я хотела сказать, знала, что должна, но ком вставал поперек горла, и я просто слушала его голос, который говорил, как сильно он переживает за меня. Я так сильно хотела с ним увидеться. Он вел себя так, как не вел уже несколько недель, несколько месяцев с тех пор, как я уехала. Он внезапно вспомнил, на какие занятия я хожу, имя девчонки в конце коридора, которая походила на чирлидершу из школы Хант. Я не хотела, чтобы его забота опять испарилась. Рисовала сердечки и выводила свою будущую фамилию снова и снова, пока мы разговаривали: «Миссис Элиссон Мари Норт». Воображала букет, священника, белый рис, наших друзей и родных, аплодирующих нашему поцелую. Какая-то часть меня сожалела, что месячные все-таки пошли. Я кусала губы, когда слушала, как он говорит: «Я люблю тебя».

Однако я понимала, что так не может продолжаться. Когда он приедет, он захочет секса и заметит кровь. В пятницу утром я ему написала: «Отбой», – зная, что он зайдет домой, прежде чем поедет и увидит сообщение. Он позвонил из дома.

– Привет, какое облегчение!

– Знаю, у меня тоже, – сказала я.

– Теперь мы можем расслабиться. Слава богу, – сказал он. – Последнее, чего я хотел, это провести за рулем десять часов на этих выходных.

– Погоди… Ты не приедешь?

– Эли, я все отменил ради тебя, потому что, сама понимаешь… Но у меня правда нет сейчас времени. Знаешь ведь, нужно выставить оценки на следующей неделе и…

– Да, верно. Слушай, мне нужно идти, встретиться с друзьями для проекта по учебе.

– Я тоже люблю тебя, Эли. Я правда рад, что у нас все хорошо.

– Я тоже, – сказала я.

После того как он повесил трубку, я легла на кровать и натянула на себя одеяло. Включила «Ромео и Джульетту». Ни с кем не разговаривала остаток вечера. Когда девчонки постучали в дверь, чтобы позвать на ужин, я не открыла.

18

Ник знал, что я несчастлива. Он не был глупым. Когда мы встречались, мы занимались сексом, но я перестала притворяться, что мне это нравится. Процесс стал ужасно молчаливым.

– Ты спишь?

Я уткнулась лицом в подушку.

– Нет.

Он остановился.

– Что не так?

Не так было то, что мне физически больно, а я устала от боли. Мне нравилась близость, как он говорит, что любит меня, и целует меня. Но сам секс? Переполнен болью.

– Ничего, я люблю тебя. Не останавливайся.

И он не останавливался.

Позже он провел пальцами по моей руке.

– Эй?

Я знала, он хочет поговорить об этом. Но усилия ради притворства – во время секса, для этой беседы, даже за ужином – это слишком.

– Отстань.

– Ты не любишь меня?

– Что? – я села. – Люблю, о чем ты…

– Ну, если ты больше не хочешь, чтобы я тебя трахал…

– Я не говорила этого, я вообще ничего не говорила.

Он встал с кровати.

– Ну так что с тобой не так тогда?

Мой самый темный, самый страшный секрет. Со мной что-то не так. Поэтому мне больно, поэтому я не испытываю оргазм, поэтому не наслаждаюсь процессом, как должна. Он не был девственником, как остальные мои парни, он знал, что делает. Проблема со мной. Но мне хотелось, чтобы он думал, что и с ним что-то не так.

– Ну, может, ты не так хорош, как думаешь, – сказала я вместо этого.

– Что, прости?

– Потому что ты толстый, – выпалила я и еще до того, как закончила фразу, поняла, как ужасно она звучит. Он стоял перед окном, его тело очерчивала луна. Он втянул живот.

– Да ты, черт возьми, шутишь, Эли.

Он не был на самом деле толстым. Хотя и не был в отменной форме. У него был небольшой животик, и я ни разу не видела, чтобы он занимался спортом. Но его тело не изменилось.

– Может, ты не такой сексуальный, как думаешь, – мои губы просто шевелились сами собой, но я знала, что такие слова непростительны. Я готова была сказать что угодно. Что угодно, лишь бы не то, что знаю, со мной что-то не так, я испорченная.

Он сел рядом со мной на кровать, его живот выпячивался над резинкой трусов.

– Прости, что не могу выглядеть так, как ты хочешь, – сказал он, ущемленно опустив плечи.

Я не ожидала такой реакции. Погладила его по спине.

– Ничего, глупости. Я люблю тебя. Я погорячилась.

– Мы можем просто лечь спать?

– Да, конечно, – и я свернулась калачиком рядом с ним. Моя рука на его животе, на его мягком пушке, как и в каждую ночь, когда мы вместе. Он убрал мою руку.

19

Я закончила семестр почти на все пятерки, лишь по итальянскому получила четверку с плюсом, ради которой все же очень старалась. Вернулась почти на месяц домой на каникулы. Носила кольцо, которое Ник подарил мне, крошечный бриллиант блестел каждый раз, когда я шевелила рукой. Ник сказал, мне не следует носить кольцо, но мне было плевать. Я ужасно хотела кому-нибудь все рассказать. Хотела, чтобы Ник кому-нибудь рассказал. Хотела, чтобы люди узнали.

– Ничего страшного уже не случится. Я уже окончила школу. Мне восемнадцать. Почему ты постоянно волнуешься из-за этого? – почти что закричала на него я однажды вечером во время каникул.

– Ты не понимаешь, Эли, никогда не понимала. Понятия не имеешь, чем я рискую каждый гребаный день ради любви к тебе, – сказал он, допивая второй коктейль Гумберта.

Я устала от того, что он постоянно говорит мне, что я знаю и что не знаю.

– Как хочешь. Я иду спать, – сказала я, оставив свой напиток на столе. – Очень устала.

Он сделал себе еще один коктейль. Я умылась холодной водой, зная, что мне нужно успокоиться. Я и правда устала. Устала от учебы. Устала от вранья. Устала от всех наших ссор. Чувствовала себя в ловушке в собственных губах, в его апартаментах, в этих секретах.

Я вернулась в гостиную.

– Ну в любом случае, думаю, моя сестра догадывается.

Слышала, как нож ударил по разделочной доске. Он резал лайм.

– Что? – холодно прозвучал его голос.

– Думаю, Лорен догадывается.

Он зашел в гостиную, когда я села на диван, вертя на пальце кольцо.

– Я ничего ей не говорила, она просто заметила кольцо и воскликнула: «О, откуда оно у тебя, Эли?» Я сказала, что ниоткуда, а она сказала «о, так кто подарил тебе его?», а я сказала, что это не ее дело, а она – «ага, точно, могу поспорить, это был парень». Я сказала, что нет, но она не поверила и начала перечислять имя моих бывших парней, я сказала ей прекратить, а она назвала твое имя, и я…

– Ты, что? – он все еще стоял в дверях. Он рассказал двум своим лучшим друзьям, но я не могла рассказать никому. Подросткам нельзя доверять, говорил он.

– Я сказала ей, что это не мистер Норт и что ей следует оставить свои идиотские мысли при себе. Она, должно быть, слышала какие-то сплетни в прошлом году, а я просто не знала об этом, – я взяла свой коктейль. – Ничего страшного.

Он не согласился. Начал кричать о том, как я могла с ним так поступить, как могла быть такой глупой, такой легкомысленной. Я закричала в ответ о том, как мог так поступить со мной он, что я устала прятаться и что мне очевидно, что он вовсе меня не любит. В какой-то момент появился новый коктейль.

– Знаешь что, Эли, если ты не можешь воспринимать все серьезно, то и я не буду воспринимать все серьезно. Как тебе такая идея?

– Отлично. Ты даже не думаешь обо мне, тебе просто хочется трахать школьницу, – я поняла, что зашла слишком далеко, до того, как слова сорвались с моих губ, но не смогла остановиться.

Он умолк. Заглотил остатки своего коктейля, накинул плащ и хлопнул входной дверью, уходя от моих извинений. На улице шел снег. Сначала я подумала, он просто пошел покурить, делал так и раньше, чтобы успокоиться, но потом услышала, как завелся автомобиль.

Я убралась на кухне. Надела его футболку и шорты. Легла в кровать, погладила кошку, которая заняла его половину кровати. Он по-прежнему не возвращался.

В конце концов я уснула. Резко проснулась, осознав, что он молча стоит надо мной.

– Твою мать, Ник.

Он лишь смотрел на меня.

– Что?

Заговорил тихо и мягко:

– Ты ведь на самом деле в это не веришь, правда?

– Нет, нет, конечно, нет. Я просто злилась. Прости. Я бы никогда так не подумала. Ложись спать.

Я прижала его голову к груди. Его руки все еще холодные. Он пахнет сигаретами. Я так и заснула, а когда проснулась, была одна.

20

Мы хотели провести Рождество вместе. Несмотря на все ссоры, каждый раз, когда мое тело реагировало на его прикосновения и его слова, я понимала, что снова тянусь к той фантазии, где мы могли провести каникулы вместе. Тут же снова верила в это.

Эта фантазия продолжалась уже год. Когда мы лишь встречались в закусочной и классах, он не переставал болтать о том, как он будет читать «Рождественскую историю» вслух своей семье и своей девушке, как им понравится эта история. Мне не особо нравится Чарльз Диккенс, но идея казалась такой искренней и особенной. Пришла зима, он упоминал об этом и говорил, что не может дождаться, чтобы разделить праздник со мной. У нас будет собственная рождественская ель, мы будем пить горячий шоколад, пока за окном идет снег, у камина будут лежать коробки, перевязанные лентами из пекарни, и висеть носочки с подарками.

Я быстро ухватилась за эту надежду, думая, может, тогда и случится та магия, которая все исправит.

За неделю до Рождества Ник привез нас на ферму елей, не на ближайшую, так как туда ездили все, а подальше. Часовая поездка совсем не казалась долгой, по радио крутили классические рождественские песни, а вокруг дороги тянулись сугробы. Красота.

– Мы срубим сами, – сказал Ник тепло одетому сотруднику, который протянул ему тонкую пилу. И мы отправились.

Мы пробирались через сугробы, ботинки на миг застревали при каждом шаге. Ник был в желто-коричневой куртке и вязаной шапке от A&F, через какое-то время мой нос начал замерзать, и я предложила вернуться к тому дереву, которое понравилось нам полчаса назад. Сказала это нежно, с придыханием, как бы задавая вопрос. Не хотела давить на него. Он согласился, крутя пилу в руке, мы отправились обратно и повесили его шапку на дерево. Я достала пленочную камеру и сделала снимок. И еще один – Ника рядом с деревом. Затем он сфотографировал меня в окружении снега.

– Знаешь, давай просто остановим выбор на этом. Красивое дерево, – сказал он. Присел и отогнул нижние ветки, ища, где лучше начать пилить.

Я присела на своих каблуках, отгибая зеленые колючие ветви от него и наблюдая, как Ник вгоняет пилу в ствол. Он сделал перерыв и поцеловал меня в нос.

Наконец человек победил природу. Я сфотографировала его с триумфальным лицом, мы посмеялись, и я держала верхушку дерева, чтобы та не тянулась по земле, пока Ник нес дерево обратно ко входу.

Вечером накануне Рождества я приехала к нему на ночь, на наше Рождество. Я знала, что улизнуть из дома во время настоящего праздника будет невозможно, да и он тоже не мог, поэтому это лучшее, что мы могли сделать.

– Это только для нас, – сказал он. Я кивнула, попивая коричный чай из его кружки.

Он прочитал «Рождественскую историю», с выражением подражая голосам, как делал всегда, когда читал мне в закусочной. На моих коленях спала Герцогиня, я вдыхала мягкий, бархатистый аромат недавно срубленного дерева и была уверена, что не могу стать счастливее. Утром он подарил мне раннее издание «Под стеклянным колпаком» и крошечную музыкальную шкатулку, которая играла мелодию Twinkle Twinkle Little Star. А еще я распаковала набор бокалов для мартини, которые он подарил мне в знак приглашения жить в его апартаментах.

– Старые все равно не сочетались, так что эти даже лучше, – сказала я и обняла его. Я ничего не сказала по поводу того, что он тем самым заменяет и свой стакан, который разбил сам.

Я сшила для него мягкую фланелевую подушку, ткань купила по скидке сотрудника, хотя уже не работала в ремесленном магазине. Я делала такие подушки каждому из своих школьных парней. Мама помогала мне сшивать уголки. Она не спросила, для кого был подарок, лишь прокомментировала красивую ткань.

Мы провели день дома. Позже он меня фотографировал в светло-голубом нижнем белье с «Космо» в моем новом бокале. Камера осталась у него.

Лишь через месяц, разглядывая фотографии, которые он хранил в ящике комода в своей спальне, я поняла – у нас до сих пор нет ни одной фотографии вместе. Одинаковый заснеженный фон, одна и та же рождественская ель за нашими спинами. Набор снимков, которые не могут быть подделкой. Невозможно взглянуть на них и не понять, что происходит. Но все же – никаких доказательств. Правила не нарушены.

21

Я провела новогодний вечер с ним. Он приготовил вкусный ужин, состоящий из жареной курицы, картофеля пюре и стручковой фасоли. Мы пили шампанское и смотрели шоу Дика Кларка по телевизору. Обсуждали, как прошел мой семестр.

– Я так горжусь тобой, Эли, – погладил он меня по руке. – Ты дала жару.

– Ага, еще как, – я улыбнулась ему. – Мне очень нравятся наши преподаватели.

– Правда? – я заметила, как вздрогнул его голос, но не поняла причину.

– Да, например, моя преподавательница, которая учит писать короткие рассказы. Она гениальна. – Напряжение исчезло с его лица, когда я использовала местоимение «она». – Хочу записаться на еще один ее курс. Она мне разрешила, сказала, что будет рада увидеть меня снова. Это она поставила мне пять с плюсом.

– Верно, профессор…

– Калдвелл.

Он допил свой бокал шампанского.

– И что же в ней гениального?

– Ну, рассказы, которые она дает нам для чтения. Они такие интересные. «Дублинцы» мне очень понравились! То есть «Аравия» просто разбила мне сердце, как можно не заплакать в конце, где он ждет ее? Я начинаю понимать в литературе моменты, о существовании которых даже не догадывалась.

Он фыркнул.

– Говоришь так, будто я ничему тебя не научил.

– О чем ты?

Он вытащил тарелку из серванта (после ужина мы собиралась поесть мороженое), и дверца ударила по деревянной раме.

– С тех пор как ты уехала, ты как будто все забыла – все. Сколько ночей я не спал, сидя с тобой в той дурацкой закусочной? Рассказывал о том, что ты никогда не читала, не могла даже оценить до меня. Ты даже не пыталась.

Я была не настолько пьяна, чтобы не заметить, к чему он клонил. Осознала, насколько больше меня он уже выпил.

– Как насчет того, чтобы хоть раз ты научила меня чему-нибудь? Почему не стараешься ты?

Я знала, что это ловушка, но не знала, что еще сделать, и уставилась на свой полупустой бокал.

– Нальешь мне еще? – попыталась изобразить сексуальную улыбку, на которую он всегда реагировал положительно.

– Ладно, – он схватил мой бокал. – Но почему бы тебе не сыграть в учителя? Покажи, чему научилась в Итака.

– Что ж, хорошо, – начала я, зная, что ему будет интересен как минимум один из авторов, которых я читала. – Мы прочли все рассказы Эдгара По, его готическую серию. Профессор Калдвелл рассказывала о том, что они положили начало жанру коротких рассказов, когда он публиковал их сериями, так что По является отцом коротких рассказов. Я всегда думала о нем как об авторе жутких стихотворений, вроде «Аннабель Ли»…

– Ты не права, – прервал он меня. – По не отец коротких рассказов. Не знаю, в каком университете училась ваш профессор, но, видимо, не очень хорошем. Точно не в Корнелле. Может, в колледже Итака. – Он засмеялся над тем, как это смешно.

– Но мы читали оригинальные произведения, те, что были опубликованы частями в газетах, до этого люди так не писали.

– Эли, ты даже не понимаешь, как глупо сейчас звучишь. Вашингтон Ирвинг писал короткие истории за много лет до Эдгара По. Ирвинг является отцом коротких историй. – Он уперся в подушку, снова сев на диван рядом со мной. – Ты такая доверчивая. Слушаешь каждого и веришь. Это мило, правда. Я знаю, что ты на самом деле умная. Просто сейчас запуталась.

Он попытался прикоснуться к моему лицу, посмеиваясь. Я оттолкнула его руку.

– Я не глупая.

– Я не называл тебя глупой. Я сказал, что ты умная. Тебя просто запутали…

– Никто меня не путал. – Я поднялась с дивана и встала перед телевизором. – По был отцом коротких рассказов. Ты никогда не думал, что можешь ошибаться?

– Эй… ты ошибаешься. Я учился в Корнелле. Получил степень в Колумбии. – Он сидел на диване с прямой спиной. – Кто, ты думаешь, знает больше об английской литературе? Первокурсник или учитель английского?

– Мой профессор в колледже. – Я направилась в спальню, чтобы взять свой рюкзак и собрать вещи. – Я хочу домой. Не называй меня глупой.

Он попытался меня обогнать, дергая назад.

– Я не называл тебя глупой! – теперь он кричал.

– По фиг! – закричала я в ответ. – Я хочу домой.

Что-то оборвалось в нем. Он начал кричать, почти что неразборчиво, хватая мои вещи, не прекращая орать, а я стояла у стены и ждала. Теперь я уже знала, мне просто нужно подождать. Он принес мои вещи в гостиную и распахнул входную дверь, его апартаменты находились на втором этаже здания, и там был балкон. Он выкинул все наружу. Я наблюдала, как нижнее белье летит вниз, как ботинок ударяется об асфальт, как остальные вещи, книга и косметичка падают и тихо разлетаются.

– Вот! Проваливай к чертовой матери!

Я закричала на него в ответ, мы кричали друг на друга. Я слышала, как мой голос царапает горло. В какой-то момент он начал рыдать, рухнув на ковер, его трясло. Тогда я начала рыдать. Я нагнулась к нему, извиняясь, обещая, что такого больше не повторится. Мы занялись сексом на полу гостиной. Затем я накинула его пальто, натянула его ботинки и вышла под снег, собирая свои вещи и обувь, выходя и заходя несколько раз, потому что не могла унести все разом, ходила медленно, чтобы не оступиться в его больших ботинках. Я вернулась в последний раз, когда куранты закончились. Ник уснул на диване. Дик Кларк поздравил в темноте: «С новым годом!» – я закрыла дверь и положила свои вещи на пол.

22

Мы ссорились без особой причины, снова и снова, как ссорятся пары, которые вот-вот расстанутся. Ссорились на протяжении достаточно долгого времени. Я чувствовала себя в ловушке, куда бы ни повернулась, натыкалась на возражения и уже не знала, как с ними справиться. Ссоры о том, где я была, когда он звонил, а я не взяла трубку, с кем я была, почему просто не могу подождать, пока мы сможем рассказать о нас остальным, сколько еще мне придется врать, изменится ли что-то вообще? Мы перестали говорить «я люблю тебя» перед тем, как повесить трубку. Мы стали той парой, в которой кричат друг на друга, даже когда знают, что другие могут услышать.

Воскресное утро в январе, после завтрака в Denny’s рядом с Итака, куда у нас была двадцатипроцентная скидка, как у бывших постояльцев отеля. Все наши планы на будущее уже обернулись крахом – никаких шансов, что фантазия о том, что мы просто «два студента в Итака», сбудется в ближайшее время. Он рассказал мистеру Улману, моему учителю театрального мастерства в школе, о нас, и из-за этого я чувствовала себя неуютно и пристыженно. А Ник вел себя так, будто я должна прыгать от радости.

Я вытерла губы салфеткой, готовясь сказать то, о чем думала несколько недель.

– Я не вижу будущего для нас, если не могу никому рассказать.

– Давай обсудим это в отеле, – сказал он.

– Давай лучше ты отвезешь меня домой, – сказала я. Просьба была бессмысленной, и я это знала. Мои вещи по-прежнему лежали в номере. Мы приехали сюда на его машине, никто не знал, где я, а уж тем более, с кем я. Кому я могу позвонить, чтобы меня забрали, находясь в нескольких часах езды от дома в снегопад на выходных? Стояли зимние каникулы, так что под домом подразумевался дом моих родителей, а не общежитие, хотя то было гораздо ближе. Студентам не разрешалось возвращаться раньше конца января.

– Нам нужно сначала забрать наши вещи, верно? – он слишком спокоен. У меня не было четвертаков, чтобы сделать звонок. Мой сотовый остался в моем автомобиле, припаркованном на расстоянии нескольких сотен миль.

– Хорошо, – сказала я. Он оплатил счет по купону. Я положила мелочь на чаевые.

Как только он закрыл за собой дверь, его голос загремел в номере. Я не помню слова, но все они были об одном. Я кричала в ответ. Пыталась сложить вещи в рюкзак, он швырял их в стену. Я пыталась выйти, но он закрыл дверь на замок, и я не успела. Теперь я рыдала, и он начал извиняться, умоляя меня остаться с ним, говоря, что я нужна ему, что он любит меня и что я не понимаю, как нам повезло. Он потянул меня от двери и пихнул на кровать.

Я знала, что происходит. Слышала, как рвутся мои трусики. Неважно. Он всегда покупал мне новые. Лежа на спине на кровати, я уставилась на угол потолка, жалюзи все еще открыты, так что зимний солнечный свет проникает в комнату. Я распахнула тяжелые ставни с утра, пытаясь его разбудить. Хотела кофе. Теперь от остального мира меня отделяли лишь шторы и стекло. Совершенно другого мира, отличного от того, в котором находилась я.

Я наблюдала, как тени в углу движутся. Точно игра в детский театр теней. «Вот так получится собачка, а вот крокодил, а вот бабочка». Он был похож на монстра. Нападающего. Я думала в тот момент, какая тень подошла бы – гидра? циклоп? химера? Зажмурилась и попыталась вспомнить, что я читала на уроках латинского. Ничего не подходило. Для такого у меня не было названия. Я пыталась лежать тихо и неподвижно, чтобы монстр меня не заметил. Слушала, какие ужасные звуки издают его и мое тела. А затем Ник залез на меня, и тени слились в одно черное пятно, я уткнулась лицом в кровать, звуки, какие издают животные, наполнили комнату, белые простыни становились все мокрее и мокрее от соли и влаги, которую выделяло мое тело. Я чувствовала ее на пальцах.

Это не был какой-то ритуал, который я должна была вынести, чтобы повзрослеть. Это было насилие.

Когда он закончил, то схватил меня за грудь, поцеловал в шею и сказал, что любит меня.

– Я тоже тебя люблю.

* * *

После, пока он спал, я наблюдала, как свет растворяется среди штор. Все еще шел снегопад, так что все отражалось от снега и казалось ярче, чем на самом деле. Мы должны были выехать из отеля несколько часов назад, но в номер никто так и не постучал.

Я снова собрала наши вещи, и пока Ник оплачивал счет, девушка на ресепшене не переставала смотреть на меня таким взглядом, какого я не видела давно, с какой-то грустью в глазах и легким изумлением, будто видела привидение. Я узнала сочувствие. Ник, кажется, не заметил.

Он отвез нас домой под снегопадом, в стереосистеме играл Джон Майер, и когда заиграла наша песня, Ник начал подпевать и поцеловал мою руку. Тьма расступалась и поглощала автомобиль. Я слушала слова песни, Джон Майер пел для девушки, о ее тайных отношениях, о которых никто не мог узнать, ни друзья, ни ее мать, и о том, как все скоро превратится в любовь, и я поняла, что мне больше не нравится песня. Она звучала резко, голос то повышался, то понижался, а слова казались дурацкими. Я уже не была уверена, что песня вовсе нравилась мне когда-то.

23

Что-то изменилось, когда я вернулась в общежитие. Я перестала ждать его звонков у телефона, за что поначалу извинялась; извинялась за то, что не уделяю ему время и хочу общаться с другими студентами. Но чем меньше я извинялась, тем больше мне хотелось общаться с другими людьми. Я устала быть одна. Осознала, что нет никакой надежды на то, что наши отношения в скором времени изменятся. Что-то необратимо изменилось во мне.

Все растворялось быстро. В моей памяти воспоминания размытые и злые, но я распечатала нашу переписку за те первые недели моего второго семестра. Всюду большие буквы, мои ответы о том, где я, когда не отвечаю на звонки, что он сам никогда не берет трубку, если не хочет разговаривать, вопросы, хочет ли он, чтобы я бросила учебу, тогда я могла бы быть с ним вместе, фразы, где проклинаю его и наши отношения. Затем пятьдесят четыре его сообщения с просьбами простить его и помириться.

Мы начали расставаться и мириться довольно часто. Последнее сообщение от него, которое я распечатала, датировано шестым февраля:

Carroll1820: Я жутко хотел приехать на эти выходные. Твою мать, я даже думал, что потратить 8 часов на поездку и взять отгул – это выше меня, если девушке на другом конце провода нет никакого дела, приеду я или нет. Девушке, которая не любит меня и не дорожит моими чувствами. Девушке, которая заботится только о себе и которая не хочет быть рядом с людьми, которые любят ее… Я уже скучаю по тебе. Прости, если потратил твое время. Пожалуйста, не продавай кольцо. Может, однажды ты полюбишь его снова, полюбишь меня снова и пожалеешь, что все в прошлом, пожалеешь, что я в прошлом. Просто знай, что я всегда буду тебя любить. Буду здесь, если понадоблюсь, хотя знаю, что ты никогда не позвонишь.

Я рассталась с ним окончательно перед Днем святого Валентина по телефону. Был вечер четверга, так что я знала, что он не поедет, чтобы увидеться со мной, попытаться убедить меня передумать. У него были уроки на следующий день. В этот раз он не разозлился. Даже немного посмеялся:

– Хорошо, Дина, – я слышала недоверчивость в его голосе. Мне казалось, будто это еще один день, когда он не воспринимает меня всерьез. Я повесила трубку, не попрощавшись.

Он перезвонил. Я не ответила. Он позвонил снова и снова. И снова. Мой компьютер подпевал, оповещая о новых сообщениях. Снова и снова. «Эли. Эли. Эли. Эли. Я люблю тебя. Пожалуйста. Эли». Но он не оставлял сообщений на автоответчике. Просто звонил и молчал. Я сняла трубку с ресивера и положила на стол, а так как гудки не затихали, запихала телефон под кровать, и провод туго натянулся.

Я проснулась посреди той же ночи. Повесила трубку и закрыла окошко с сообщениями, не читая их. Зажмурилась и попыталась расслабить плечи. Сказала себе: «Это то, чего ты хочешь. Это то, чего ты хотела».

Но какая-то часть меня все равно желала, чтобы он приехал на следующий день, появился из ниоткуда и попытался завоевать меня обратно, говорил об извинениях и обещаниях. Та же часть меня все еще хотела, чтобы он сделал сумасшедший романтичный поступок и чтобы нам больше не пришлось ни от кого скрываться, чтобы я была важнее, чем любая работа.

На следующий день он не звонил.

Я нравилась другу друга, и тот пригласил меня на свидание на следующие выходные. Его звали Том. Мы виделись на занятиях и несколько раз до этого общались за кружкой пива под гирляндой на какой-то вечеринке – в один из тех вечеров, когда я не ждала звонка. Он был хорошим. Молодым. Моего возраста. Вел шоу по университетскому радио, и это казалось мне крутым. Я согласилась пойти на свидание. Больше не хотела быть неполноценной личностью в колледже. Не хотела притворяться, что у меня разболелась голова, слушать, как другие девчонки в коридоре обсуждают, какая классная была вечеринка, и быть не в силах ничего добавить. У меня был тайный парень, о котором я не говорила. Они знали, что я что-то скрываю, но потеряли интерес выпытывать. Не могу их винить.

С Томом мы вместе сходили на «Электру» в День святого Валентина, фильм был ужасным, но когда он поцеловал меня на прощание перед моим общежитием, было не ужасно. Он положил руку мне на плечо в темноте кинотеатра, наконец-то, после череды попыток и замираний. После фильма мы смеялись, попивая газировку в ночной закусочной, рассуждая о том, как и правда плохо играли актеры. Он был в черном худи и футболке с логотипом какой-то группы. У него едва росла щетина. Ему было восемнадцать. Как и мне.

Той ночью я должна была быть в отеле с Ником. Дорогом отеле, лучшем в городе. Однако он откладывал бронирование, и я даже не уверена, забронировал ли номер вообще. Не могла сделать бронь сама. У меня не было кредитной карты.

За неделю мне пришло несколько открыток и писем от Ника. Я не открыла их. Слов уже недостаточно, они потеряли надо мной силу. Я уже даже не злилась. Мне просто стало скучно.

В книге, особенно во второй части, Лолита часто, без прикрас описывается как скучающая. «Могла быть необыкновенно изводящей девчонкой… ее припадкам безалаберной хандры». Я помню, как читала это в школе, закатывая глаза в такие моменты, когда и сама начала хандрить и скучать над книгой. Конечно, ей надоело. Конечно, она его бросила. Меня до крайности возмущало, как Ник настаивал, что я неправильно понимаю произведение, как там все красиво и что она просто вредничает.

Я поняла, что, возможно, вовсе не я понимала ситуацию неправильно. Я устала в одиночестве скрывать наши отношения. Устала защищать Ника тем, что скрываюсь ото всех. Моя жизнь была такой пустой. Я пропускала все. Я хандрила, как Лолита. И если Лолита смогла сделать другой выбор, выбрать расставание, то и я могу. Я готова выбрать что-то другое.

24

В конце концов я открыла письма. Во всех были извинения и заявления о любви. То самое, что я так долго и отчаянно хотела услышать. В одном из конвертов было письмо на четыре страницы со списком из пятидесяти пунктов, о которых он сожалел, и двадцати пунктов, о которых не сожалел.

1. Прости, что кричал.

2. Прости, что заставлял думать, будто я могу тебя ударить.

3. Прости, что не всегда слушаю.

4. Прости, что не даю тебе заканчивать фразы.

5. Прости за те разы, когда ты не кончала.

6. Прости, что не даю тебе выражать свое мнение.

7. Прости, что не был рядом весь твой прошлый семестр.

8. Прости, что не смог это исправить.

9. Прости, что я не знаю, что со мной не так.

10. Прости, что был «толстым».

11. Прости, что тратил твое время.

12. Прости, что не умолкаю, когда начинаю говорить.

13. Прости, что веду себя так, будто знаю все.

14. Прости, что я обуза.

15. Прости, если ты пропустила что-то в прошлом году из-за меня.

16. Прости за то, что ты считаешь меня старым.

17. Прости, что стесняю тебя.

18. Прости, если я прошу слишком много.

19. Прости, если ты когда-либо чувствовала, что недостаточно хороша.

20. Прости, что я далеко.

21. Прости, что меня нет рядом сейчас.

22. Прости, что сомневался в тебе.

23. Прости, что эти отношения не кажутся тебе настоящими.

24. Прости, что тебе пришлось меня ждать.

25. Прости, что мы не могли никому рассказать.

26. Прости, что я не смотрел на вещи твоими глазами прежде.

27. Прости, что я наконец рассказал людям и не сделал этого раньше.

28. Прости, что никогда не могу сказать то, что нужно.

29. Прости, что никогда не могу сделать то, что нужно.

30. Прости, что не могу забрать твою боль себе.

31. Прости, что никогда не отвечаю на звонки.

32. Прости, что за компьютером я идиот.

33. Прости, что смотрел на тебя свысока.

34. Прости, если заставлял тебя чувствовать себя униженной.

35. Прости за моменты, когда не уважал твое мнение.

36. Прости, что злил тебя.

37. Прости, что вынуждал тебя плакать.

38. Прости, что не люблю иностранные фильмы или не храню старые записки и вещи.

39. Прости, что ты не всегда верила, что я люблю тебя.

40. Прости, что я порчу беседы своим «глупым ртом».

41. Прости, что ты чувствовала себя так, будто я не хочу, чтобы ты веселилась.

42. Прости, что ты чувствовала себя так, будто я не хочу, чтобы ты общалась с людьми.

43. Прости за мое эго.

44. Прости, если когда-либо поднимал вопрос о деньгах.

45. Прости, что не всегда могу тебя понять.

46. Прости, если заставлял тебя думать, будто тебя сложно содержать, это не так.

47. Прости, если когда-либо сомневался, что ты меня любишь.

48. Прости, если разочаровывал тебя.

49. Прости, что все привело нас к этому.

50. Прости, что я не та фантазия, о которой ты мечтала.

Но я и не прошу прощения:

1. Не жалею, что мы встретились.

2. Не жалею о ночи @ Star Wars.

3. Не жалею за «нет» в нашу первую ночь.

4. Не жалею, что люблю суши.

5. Не жалею, что купил тебе кольцо.

6. Не жалею, что мы провели лето и каникулы вместе.

7. Не жалею, что мы ходили на Rhapsody.

8. Не жалею ни об одном моменте, который мы провели вместе.

9. Не жалею о том, что ездил в Итака.

10. Не жалею, что ты не старше.

11. Не жалею, что ты – это ты.

12. Не жалею, что видел Джона Майера.

13. Не жалею, что пишу тебе песни.

14. Не жалею, что мы обсуждали наше общее будущее.

15. Не жалею, что рассказал Гейбу.

16. Не жалею, что рассказал Лизе.

17. Не жалею, что рассказал Улману.

18. Не жалею, что занимался с тобой любовью.

19. Не жалею, что целовал тебя.

20. Не жалею, что люблю тебя.

Он завершил письмо так:

«Элиссон, я могу продолжать бесконечно. У меня было написано для тебя кое-что совершенно другое до того, как мы поговорили по телефону в четверг и ты сообщила мне о своем решении… Что я знаю точно, так это то, что я думаю о тебе прямо сейчас и чувствую то самое сумасшедшее предвкушение и воодушевление, и мурашки по телу, которые чувствовал, когда смотрел на тебя год назад…»

Я свернула и развернула письмо.

Ник продолжал звонить, даже после того, как сказала ему, что встречаюсь с другим, и продолжал слать письма. Я перестала их хранить.

Я начала ходить на вечеринки с девчонками. Со своим новым парнем. Мы не спали ночами напролет, пили и смеялись. Том водил меня в кинотеатр искусств на другом конце города Корнелла, чтобы посмотреть черно-белое кино или странные фильмы о культах. Мы фотографировались вместе. Я крепила снимки на свои стены, туда, где каждый мог их увидеть. Но я не рассказала ему или кому-либо об учителе. Несмотря на то, что наши отношения были позади, и колкая грусть, поглощающая меня каждый раз, когда что-то напоминало о Нике, утихала с каждым днем, сам факт того, что у меня был секрет, остался. И оставался. И каким-то образом становился лишь тяжелее изо дня в день. Или, может, я стала замечать это все больше, потому что в нем не было ничего веселого или радостного, что могло бы меня отвлечь. Теперь не осталось ничего, кроме лжи.

На весенних каникулах, снова оказавшись в своей детской спальне, я не могла спать. Была так близко к Нику, всего в тридцати минутах езды вместо пяти часов. Я знала, что он никогда не покажется на пороге дома моих родителей, но не могла отделаться от чувства – будто я в ловушке. Будто он имеет какую-то власть надо мной. Я решила, что хочу все вернуть. У меня осталось много памятных подарков за прошедшие полтора года, которые он сохранил, которые не разрешил мне взять в колледж. Записки с тех времен, когда я еще была школьницей, тетради, в которых мы переписывались. И у меня все еще был ключ от его апартаментов.

Хотя у меня и были каникулы, я знала, что в школе каникул нет. Я приехала к его апартаментам посреди дня и вошла. Села рядом с кошкой, Герцогиней, на диван, она, наконец, полюбила меня настолько, что разрешала себя гладить до тех пор, пока не зашипела и не ушла. Ее было сложно понять. Я зашла в его спальню, увидела скомканную простыню и заправила кровать. Медленно заправила края простыни, ведя руками по гладкому хлопку. Простыни были белоснежными. И бордовое покрывало. Два цвета рядом, как в то первое утро, когда у меня пошла кровь и он наорал на меня. Я взбила подушки.

В углу комнаты стоял маленький деревянный комод. Я знала, что все о нас лежало в нижнем ящике. Открыла.

Оттуда пахло моими духами. Все фотографии нас, ну, отдельно каждого из нас. Пленки с этими снимками. Записки на разлинованных листах. Игрушки из Happy Meal, которые мы покупали во время дорожных путешествий, он сохранил. Чеки.

Я взяла наволочку из его шкафа и скинула в нее все вещи, не думая о том, помнутся ли фотографии и порвутся ли записки. Я не знаю, почему плакала и когда начала. Поняла это, когда увидела, как мои слезы оставляют темные следы на бумагах в моих руках. Погладила Герцогиню еще раз. Оставила ключ на его кухонном столе и захлопнула за собой дверь. Не написала записку.

Когда я вернулась в колледж, к друзьям, которых завела, и к своему новому парню, то по-прежнему чувствовала себя опустошенной. Чем больше я сближалась с людьми, тем хуже становилось врать о своем прошлом и все умалчивать.

Мне нужно было кому-то все рассказать. Я решила поговорить с Ричи, который знал Ника по школьным постановкам. Его общежитие было всего в нескольких минутах ходьбы в студгородке, и он был одной из причин, по которой нам с Ником приходилось все скрывать даже здесь. Мы с ним сели на лавочку на холодной улице, и я сказала ему, что должна кое-что рассказать.

Не помню точно, что сказала. Плохо помню реакцию Ричи. Помню только, как стало легче внутри, будто с каждым выдохом меня покидало что-то тяжелое. Я рассказала ему всю историю – встречи в закусочной, шифры на меловой доске, как переспала с Ником после вручения аттестатов, дорожные путешествия, как мы были в Итака вместе месяц назад. Показала ему кольцо из Tiffany’s. Оно было у меня на пальце. Не знаю почему. Помню, что Ричи поверил мне и пообещал, что никому не расскажет. И помню, каково это было, рассказать кому-то – раскрыть ладони и позволить секрету улететь. Свобода.

25

Спустя несколько недель я хотела, чтобы ничего этого не было. Хотела, чтобы все это никогда не случалось со мной. Я убрала кольцо в ту же коробку, где хранила все письма Ника, вещи, которые остались у меня со школьных времен, и вещи, которые я забрала – его галстук, несколько школьных записок, которые сохранила, не сказав ему, справки о прогулах уроков – и засунула под кровать. Однако «Лолита» осталась на книжной полке. Я ее ненавидела. Недостаточно было просто спрятать ее, я хотела, чтобы книга исчезла. Хотела ее сжечь.

Было поздно, шел снег. Несмотря на то что уже стоял март, снег не таял, все-таки это север Нью-Йорка. Я натянула куртку поверх пижамы и надела ботинки. Не подходящее время, но как только идея зародилась, я не могла от нее отделаться. Достала спички из ящика в столе, спички, которые забыл Ник, которыми зажигал свои сигареты, и вышла в темноту. Знала, что нужно уйти подальше к лесу за общежитием, чтобы никто не увидел и не вызвал охрану. Все светилось под луной. Рукавицами держала книгу, спички в кармане. Нашла подходящее место, нагнулась и разгребла снег, чтобы положить «Лолиту», чтобы огонь сожрал бумагу.

Я представляла, как книга вспыхнет, как страницы будут танцевать, превращаясь в пепел, как огонь освободит меня от учителя и избавит от всей моей лжи. Это будет очищающий огонь, как в легендах, который призывали ведьмы, чтобы разрушить чары – обложка и слова «Лолита»/«Набоков» развеются черным дымом, и мое сердце станет свободным. Идеальный конец.

Но книга медленно тлела. Я больше разгребла снег, убирая его подальше, пока языки пламени лизали страницы, но земля была слишком холодной и промерзшей, лед лишь продолжал плавиться вокруг, не сдаваясь перед огнем. Жалкая, мертвая «Лолита» лежала на земле.

Я стояла в пижаме и куртке посреди ночи и наблюдала, слишком устав, чтобы ощущать какой-то огонь внутри себя. Просто хотела, чтобы все получилось. Хотела, чтобы конец стал драматичным, как все наши отношения – разве есть способ лучше, чтобы показать литературным богам, что меня больше не интересует искусственная пьеса «Писатель-учитель-любовник», чем сжечь книгу, с помощью которой он меня изначально соблазнил? Обратить в пепел ту самую книгу, которая должна была отражать «нас».

Кажется, всему, о чем я мечтала, не суждено было сбыться. Я наступила на книгу, закидав снегом покореженные от пламени углы. Еще одно поражение. Как и у нас. Даже как у Лолиты с Гумбертом, ведь она не выжила в конце романа, да и он в конце умирает. Всем нам пришел конец: Гумберту, Лолите, Нику и мне.

Я отправилась обратно к общежитию, огни фонарей отражались от сугробов вокруг. Постоянно оборачивалась, надеясь, что книга загорится сама каким-то магическим способом, и это станет знаком, что на все есть причина, что во всем этом был какой-то смысл. Все чувства, которые я испытывала к книге, растворились вместе с чувствами к Нику, мистеру Норту, моему учителю. Какая банальная, глупая история. Даже неинтересно. Мальчик встречает девочку, девочка соблазняет мальчика, они убегают, и все умирают в конце. У дерева я снова обернулась. Лишь тьма. И тогда я задумалась: что бы случилось с Лолитой, если бы она выжила?

Часть 3

Вскрытие

1

Спустя год «Лолита» разбила мне сердце. Я теперь уже училась на втором курсе, но все еще терялась в мыслях о разрыве с учителем. Мои друзья пытались меня поддерживать, но не понимали, почему я грущу. «Он был парнем из твоей школы. Что в этом особенного?» Ни Том, ни девочки, которых я считала своими самыми близкими друзьями, не знали правду.

Той весной я записалась на курс «Психоанализа в литературе», как часть моей двойной специальности «Английский/Писательское мастерство». Курс вел мой любимый профессор, та самая, над которой год назад посмеялся Ник. Пока шли занятия, отношения с Ником продолжали резонировать в моем мире, хотя и были давно позади, и шум этого эхо мешал мне учиться и концентрироваться. Затем нам дали читать «Лолиту». Я пропустила книгу, так как читала ее раньше, по крайней мере, большую часть, и отправилась на занятие, чувствуя себя готовой обсуждать провокационное произведение, метафоры о бабочках и заманчивость запретной любви.

Профессор Калдвелл начала занятие, написав на доске: «Кто кого соблазняет?» На ней были черная футболка и джинсы, одежда более повседневная, чем у всех моих школьных учителей. Я молчала, хотя и знала ответ. «Лолита, конечно. Гумберт не мог описать очевиднее. То есть он ведь говорит об этом прямо и несколько раз. Если, конечно, профессор не имеет в виду Набокова, соблазняющего своими словами читателя?» Я ждала подходящий момент, чтобы поднять руку. Уже заучила ответ. Даже ничего не записывала. Однако беседа ушла в другое русло.

Я помню тот момент, когда мой профессор назвала Гумберта Гумберта «ненадежным рассказчиком». Фраза разнеслась эхом по моим мыслям. Я записала ее на странице своей разлинованной тетради. Подчеркнула. Затем обвела. Чувствовала, как выпрямилась моя спина и что-то неосязаемое прокралось по позвоночнику.

Она продолжала, описывая Долорес Гейз (я заметила, профессор Калдвелл называет ее исключительно настоящим именем, не Лолитой) как девочку-подростка, которую было очень легко обмануть и совратить.

– Если вы разрешите девочке-подростку есть все, что вздумается, она будет есть пиццу каждый день. Но в итоге умрет или заболеет цингой. Подростки не готовы принимать лучшие для себя решения, – продолжала она. – «Лолита» не история любви, а по факту история об изнасиловании и одержимости.

Если бы мое сердце было бабочкой, то ее лекция оборвала бы мои крылья одно за другим.

Я шла по студгородку в свое общежитие в каком-то тумане, холодный ветер забирался за шею через шарф. Разумом под конец наших отношений с Ником я понимала, что они были проблемными и нездоровыми, ведь я же рассталась с ним, в конце концов. Он стал полным козлом. Но все равно мы были влюблены. Он любил меня, сам говорил это. Даже если между нами ничего не получилось, наша история, наша «Лолита», была историей любви. Должна была быть.

После лекции профессора Калдвелл я начала перечитывать «Лолиту», держа в голове мысль о том, что Гумберт является ненадежным рассказчиком. Раньше я даже не знала о существовании подобного термина. Моя прикроватная лампа горела всю ночь, пока я листала страницы. Сегодня я бы поспорила о том, что Гумберт предстает хищником с самой первой страницы. Но тогда, в девятнадцать лет, мне пришлось прочитать все до самого конца первой части, чтобы понять. Последняя глава первой части «Лолиты», глава 33, буквально состоит из списка Гумберта, где он перечисляет подарки, которые преподнес Лолите утром после их полового акта, после того, как он сообщает ей, что ее мать мертва, самое сексуальное соблазнение. В середине списка длиной в целый параграф, включающего книжки комиксов, коробку конфет, маникюрный набор, кока-колу, среди всех девчачьих побрякушек появляется «коробка гигиенических подушечек». Коробка прокладок? Я подчеркнула и это. У нее внезапно начались месячные? Это такая родительская забота?

А потом я вспомнила лицо Ника, когда он увидел простыни утром после нашего первого секса, вспомнила холодную воду и его гнев. «У нее идет кровь после секса. Прямо как у меня». Потому что он был грубым. И знал, что причинил ей боль, что скрыл в тексте, чтобы читатель не заметил. Но это написано специально: чтобы манипулировать читателем. Убедить, что Гумберт Гумберт говорит честно, говорит правду, даже выглядит уязвимым, рассказывая свою историю. Почти что признается: «Но я ведь говорил тебе, читатель. Там все написано». Но нет ничего честного в том, чтобы признать применение грубой силы во время секса с Долорес, вписав это в контекст на первый взгляд непримечательного списка.

Я вспомнила еще один длинный список. До сих пор хранила все подарки от учителя, от Ника, в коробке под кроватью. Мои мысли вернулись к одному из писем, которое он отправил мне после того, как мы расстались, то, где он просил меня передумать и составил список всего, о чем он сожалеет – в общей сложности сорок девять пунктов (1. Прости, что кричал. 2. Прости, что заставлял думать, будто я могу тебя ударить. 3. Прости, что не всегда слушаю.), а еще двадцать пунктов, о которых он не сожалеет (18. Не жалею, что занимался с тобой любовью. 19. Не жалею, что целовал тебя. 20. Не жалею, что люблю тебя.) Затерявшись среди этих пунктов, среди заявлений о нескончаемой любви, было признание того, что наши отношения построены на лжи, что он физически угрожал мне и вербально унижал, что препятствовал моему общению с другими в школе и продолжал это делать, когда я поступила в колледж, и ничто из этого не похоже на любовь на самом деле. 33. Прости, что смотрел на тебя свысока. 34. Прости, если заставлял тебя чувствовать себя униженной.

Я подумала о том, как Набоков использует поэзию Эдгара Аллана По в «Лолите», даже называет утерянную Гумбертом любовь, что послужила причиной появления плесени на его отношениях с нимфетками в книге, Аннабель, в честь утерянной любви в знаменитом стихотворении По «Аннабель Ли». Не случайно и то, что По женился на своей тринадцатилетней кузине Вирджинии. В своем так называемом дневнике, романе «Лолита», Гумберт упоминает других людей высокого искусства, которые относились к юным девочкам как к нимфеткам: Данте влюбился в Беатриче, когда той было восемь лет, Петрарка влюбился в девочку, которой было двенадцать. Такие отсылки романтизируют и усиливают эффект от влечения Гумберта к нимфеткам, из-за чего все выглядит не только нормальным, но и вдохновляющим.

Как Ник затем использовал Набокова и стиль написания «Лолиты» со мной. Они оба пользовались поэзией в своих историях, силой отсылок к другим признанным писателям, чтобы запугать и убедить своих читателей в своей точке зрения. Он использовал определенный язык, чтобы убедить читателя, убедить меня, что он умнее и знает, как лучше. Что то, что достаточно хорошо для Эдгара Аллана По, для Набокова, для Ника, должно быть более чем достаточно хорошо для меня. Что вдохновленное педофилами, неуместное влечение было высшей формой романтики. 10. Не жалею, что ты не старше.

Момент, когда я поняла «Лолиту», через год после того, как наши отношения с Ником закончились, запечатлелся в моей памяти. Даже тогда я отчаянно хотела преодолеть пространство и время, чтобы вернуться к себе семнадцатилетней и вцепиться себе в кожу, не опуская до тех пор, пока та версия меня не остановится и не послушает, что я осознала год спустя: «Это не любовь. Не загоняй себя в ловушку». Но знания работают не так. Были вещи, которые я должна была уяснить, как семнадцатилетняя и девятнадцатилетняя, уяснить, что секреты не являются зашифрованной формой любви. Что слова могут раствориться и исказиться.

Даже тогда, когда я все еще была подростком, «Лолита» научила меня силе слов. Привлекательность поэтичного устройства повествования соблазняет читателя, повтор буквы «л» в начале первой главы, то, как «л» звучит на языке, как Набоков описывает, как движется язык, когда произносишь звук, слово за словом: Лолита. Литература. Любовь. Набоков даже сам говорил об этом в интервью для Playboy: «Одна из самых прозрачных и лучезарных букв – «л». В суффиксе «-ита» много латинской нежности… Отсюда: Лолита». Это все преднамеренно. Как повторы образуют канву, которая соединяет все вместе.

Мне хотелось верить, что канва Ника – то, как он манипулировал мной и вводил в заблуждение, заставлял чувствовать себя ничтожной и глупой – была непреднамеренной, случайной. Что Ник не хотел причинить мне вред, который причинил, который я обнаружила лишь позже. Что он и правда меня любил. Что именно непрестанное «какое же у меня горе» рассказчика в «Лолите» и в наших отношениях было теми эмоциональными горками, которые толкали меня. Ник постоянно извинялся, затем запутывал меня и мое понимание наших отношений во лжи и обмане. «Разве я не видела, как много он страдал ради меня?» Как Набоков проводит параллель между своим Гумбертом и Иисусом в финальных строчках первой главы: «Полюбуйтесь-ка на этот клубок терний».

Ник выстраивал нашу так называемую любовь по модели «Лолиты». С ней неустанно сравнивал нас, чем хотел нас видеть. Из лекций профессора Калдвелл я знала, что Набоков сделал Гумберта монстром намеренно, вот его собственные слова: «Гумберт Гумберт жестокий и тщеславный негодяй, ухитряющийся выглядеть „трогательным“». Гумберт использует и контролирует Лолиту, даже не позволяя ей иметь собственное имя, личность помимо его страсти. Как мог Ник упустить это?

Для занятий я писала доклад «У некоторых девушек есть все: Лолита и вина» о том, как произведение создает предпосылки печальной судьбы Долорес, что язык романа создает изощренную атмосферу, так что читатели не понимают, какие манипуляции происходят у них перед носом. Получила пятерку с минусом. Впервые я поняла, что, возможно, это я неправильно понимала наши отношения и «Лолиту». Может, это я являюсь ненадежным рассказчиком в этой истории. Может, в конце концов, я очень похожа на Лолиту.

2

Через три года после завершения наших отношений мы с другом поехали в яблоневый сад, я стояла на деревянной лесенке и тянулась со ступенек к веткам. Листья путались в моих волосах, чистое голубое небо Итака слепило глаза. Сжала в руке тяжелое сочное яблоко. Его матовая, гладкая кожица переходила из зеленого оттенка в красный. Потянула, с мягким хрустом сорвала яблоко с ветки, и меня внезапно переполнило желание (яблоко, свет): я хочу увидеть его. У меня перед глазами ожила сцена из «Лолиты», где Гумберт кидает ей яблоко, и стыд сдавил мне грудь. Выходные, в моем автомобиле полный бак бензина, в понедельник не нужно на работу в бар, где я подрабатывала официанткой. У меня нет точного и ясного объяснения своему внезапному позыву, но мне было двадцать два, я была импульсивна. Хотела увидеть лицо Ника. Села в машину, поехала.

Приехала к его апартаментам без предупреждения, с мешком яблок на пассажирском сиденье. Уже стемнело. Я не понимала, зачем я здесь, зачем потратила пять часов на дорогу, чтобы увидеть его без приглашения. Увидела их, но мозг не сразу обработал информацию – он был не один. Я постучала в дверь и напряглась, когда дверь мне открыла девушка. Юная блондинка. Первокурсница колледжа, может? Моложе меня. Я ее не узнала. Она позвала Ника, и он вышел, снова встретив мой взгляд.

Мы с Ником сидели у подъезда и долго разговаривали. Не помню о чем – уверена, разговор был о «как у тебя дела» и прочих формальностях. Я не знала, как начать беседу, которую прокручивала в голове всю дорогу. Попыталась поговорить о нас. В ответ он вспылил, сказав, что мне повезло, что в моей жизни был он, когда был. Каким он был подарком, тем, кто старше и мудрее в критичный период жизни юной девушки. Я просто слушала. Помню, думала о том, что он потолстел. Что залысины на его лбу стали больше. Помню, один раз он шутливо толкнул меня локтем, и меня, как и раньше, будто пробрало током. Это меня шокировало.

В какой-то момент он спросил, не хочу ли я выпить.

– Могу сделать «Космо»… – неопределенно махнул рукой в сторону своих апартаментов.

– Я теперь пью виски, – сказала я. – А ты по-прежнему пьешь коктейль Гумберта?

В ответ он устремил взгляд на темноту парковки перед нами. Там ничего не было видно. Он сменил тему.

Мы сидели и разговаривали так долго, что блондинка вышла на улицу.

– Ну, я наверно пойду… – Ник никак не объяснил ей, кто я или почему приехала.

– Нет, нет, это мне нужно идти. Простите, что помешала вам, – я встала прежде, чем Ник успел решить, кто, по его мнению, должен остаться. Я не хотела знать.

Я хотела еще так много всего ему сказать, спросить – он и правда любил меня раньше? Я правда была особенной? Почему он считал, что все, что произошло, было в порядке вещей? Я оказалась недостаточно смелой. Боялась услышать возможные ответы, боялась этих ответов и того, что они будут означать, не говоря уже о его возможной гневной реакции, если я стану напирать слишком яро или скажу что-то не то. Так что я подарила Нику яблоко, поцеловала в щеку и попрощалась с ними обоими.

3

В последний раз я видела Ника после того, как меня изнасиловал на работе начальник. Мне было двадцать три. Чувствовала себя хуже некуда, была до смерти напугана произошедшим, ежедневно борясь с симптомами ПТСР[19]. Заявление в полицию ни к чему не привело, я пыталась собрать свою жизнь воедино. Была в смятении и боялась в любой момент потерять все.

Я отправила Нику письмо по электронной почте внезапно, спросив, не хочет ли он выпить как-нибудь кофе, пообещав, что не «собираюсь обсуждать ничего серьезного… надеюсь, не напугала». Он ответил мне меньше чем через день, прислав номер телефона.

Мне казалось, никто больше меня не понимает. Я жила в новой квартире за несколько миль от родного города, лишь приходила и уходила, работая на стажировке. Никогда не готовила. Смотрела старые фильмы, черно-белую романтику с Ритой Хейворт, Фредом Астером, Джинджер Роджерс, Хамфри Богартом. Только эти истории я хотела знать. Покупала еду своим кошкам. Редко ходила развлекаться. Да и с кем ходить? Большинство моих друзей из колледжа разъехались после окончания учебы. Последний раз я ощущала себя такой отстраненной от жизни в средних классах школы. Все так неприятно знакомо. Я потянулась к Нику интуитивно.

Через несколько лет после того, как Долорес сбежала от Гумберта, она отправляет ему письмо. Крик о помощи. У нее проблемы, она беременна, в долгах. Он ей нужен.

В «Лолите» Гумберт приезжает. С деньгами в руках и предложением увезти ее от всех проблем. Она отказывается, но берет деньги. На этот раз он уважает ее выбор. Но все равно она умирает во время родов.

Мы с Ником пообедали. Не в закусочной. Вместо этого сели на летней террасе, на улице было тепло, в модном ресторанчике на воде. Он был в солнечных очках, которые постоянно снимал и надевал, откладывая для эффекта, когда хотел посмотреть мне в глаза, подчеркнуть что-либо, о чем говорил. Я смотрела и смотрела на него. Он не изменился. Та же кепка, те же зеленые глаза, живот только чуть полнее. Что-то казалось не так. Может, дело было в солнечном свете, заменяющем флуоресцентные лампы. Может, в том, что мы сидели на виду у всех в ресторане в родном городе. Может, в том, что я ничего не почувствовала, когда он обнял меня при встрече.

Он был очень рад меня видеть. Сказал, что до сих пор любит меня, снял очки. Я рассказала ему о том, что случилось. Он снова надел очки, сказал, что сочувствует, может ли помочь? Все, что угодно. Все.

Он с кем-то встречался. Снял очки, смахнул волосы со лба, и я снова увидела его увеличивающиеся залысины. Понизил голос, будто кто-то мог подслушивать, сказал, что у него «в общем-то нет девушки, но он и не совсем один». Спросил, не хочу ли я зайти в гости вечером, все равно с той он уже почти что расстался, и сказал, что видит, он мне сейчас нужен. Еще одно предложение, полное секретов.

Я возразила и предложила ему позвонить мне, когда он точно расстанется. Снова надел очки. Поцеловал меня на прощание и пообещал, что скоро позвонит. Он так сильно по мне скучал.

Спустя месяц я отправила ему длинное электронное письмо, в теме указав: «Так». Очевидно, с ней (кем бы она ни была) он не расстался. Написала, что нуждаюсь в нем, как в друге, что «мне просто нужно с кем-то поговорить, и по каким-то причинам я хочу поговорить именно с тобой».

Я хотела, чтобы он снова меня спас. У меня были проблемы, и так меня научили – мне нужен он, чтобы справиться. Тогда я даже не понимала этого, но каким-то образом знала, хотя тогда я ничего не понимала в своей жизни. Я пыталась повторить то, что срабатывало прежде, по крайней мере, работало когда-то прежде.

Он мне так и не ответил. После этого мы ни разу не общались, прошло больше десяти лет.

4

До тридцати лет я работала с подростками в разных некоммерческих организациях. Вела различные курсы для школьниц, проводила уроки полового воспитания в школах, организовывала профилактические программы помощи подросткам о том, «как выбрать здоровые отношения» и предотвратить детское домашнее насилие. Писала гранты для спонсирования работы, которой занималась, такие тексты, как: «Доказано, что, ставя себя в позицию жертвы с самого начала, человек становится жертвой и в будущем; насильственные отношения цикличны по своей природе, и жертва может оказаться в ловушке этих циклов насилия, повторяющихся с новыми партнерами. Обучая подростков строить здоровые отношения во время учебы в школе, мы даем им надежную поддержку на всю жизнь».

В свои двадцать пять я поняла, как сильно мне нужна была эта поддержка, когда я была еще подростком. И все же я тогда понимала это лишь косвенно, лишь крупицы озарения, точно светлячки в ладонях. Я не понимала, как со всем этим связан учитель. Мистер Норт не часть этой истории – так я себя убеждала. «Конечно, наши отношения были провальными, – могла сказать я, – но он меня не насиловал. Я хотела этого не меньше, чем он. Это никогда не было настоящим насилием. Я просто была глупой».

К тому времени я не читала Набокова много лет. Все озарение, полученное мной в университетские годы, растворилось, заменяясь на мысли о моем настоящем, о работе, которую проводила с подростками, о неудачных попытках начать здоровые романтические отношения с мужчинами. Я не могла удержать в голове все сразу. Не давала названия тому, что случилось со мной. Просто отпустила.

5

Я стала одержима. Хотела найти свою фотографию, сделанную в тот вечер за сценой во время пьесы. То чувство, которое я испытывала, глядя на него, ту силу в своем взгляде, то, какой соблазнительной я пыталась выглядеть. Помнила бело-голубое платье, которое взяла напрокат для костюма, коричневые туфли, которые были моими. Помнила красную помаду. Помнила, как смотрела прямо на учителя, когда сделали снимок.

Несколько дней листая альбомы и перебирая коробки, нашла: снимок был совсем не таким, каким я запомнила. Да, у меня красные губы, платье бело-голубое, а туфли из коричневой кожи. Но мое выражение лица – ничего сексуального. Никакой силы. Я сидела на металлическом складном стульчике, больше никого в кадре, мой подбородок поднят, указывая на что-то надо мной, руки на коленях, и я совсем не выгляжу, как взрослая женщина, какой себя представляла. Симпатичная, да, но еще грустная.

Когда я хотела найти снимок, часть меня хотела найти доказательство того, что я и правда выглядела взрослой, может, с некой силой во взгляде. Глубоко внутри я хотела найти доказательство своего нестерпимого желания, своей страсти, доказательство, что тогда у меня была поддержка. Что, может, я и правда была особенной и такой сексуальной, что он не мог устоять, что я совратила его.

Вместо этого я встретилась лицом к лицу со своим самым ужасным страхом. Я смотрела и смотрела на нее. У меня большие глаза, располагающее лицо. Уголки губ поджаты и опущены вниз. Я выглядела так, будто вот-вот собиралась расплакаться. Я была ребенком, но он не был. Снимок запечатлел один из тех моментов, когда я чувствовала себя на пике сексуальности и соблазнительности в глазах учителя. И если он отражает хотя бы часть того, как я выглядела на самом деле, любое оправдание, какое я пытаюсь придумать учителю, рушится и разбивается вдребезги. «Полюбуйтесь-ка на этот клубок терний».

6

Дождливый вечер в клубе Boys&Girls. Мне двадцать девять. Мы с еще одной сотрудницей по имени Стефани на протяжении двух месяцев вели еженедельные курсы «только для девочек» о половом воспитании, а также программу обучения обо всем: как надеть презерватив, информация о ВИЧ и половых заболеваниях, о том, как договориться о безопасном сексе или отказаться от секса, что и как устроено. Одни и те же восемь школьниц приходили к нам на три часа каждую неделю. Всегда начинали с пиццы.

Мы как раз закончили наше занятие. Девочки еще не ушли, доедали пиццу и конфеты, а мы со Стефани отвечали на вопросы один на один, которые у нас спрашивали. Кто-то разлил газировку, и я вытирала пластиковый стол, темный, так как на таком не видно разводов, рядом болтали три девочки. Все учились в старших классах, им по семнадцать-восемнадцать лет. Большинство девочек в группе поначалу стеснялись, постоянно краснея на первых занятиях, но теперь мы все спокойно общались, используя анатомически подходящие слова в беседах, по крайней мере, когда находились вместе в зале.

Одна из девушек, Николь (я знала, что ее парень немного старше нее), спрашивала у другой девушки, Лиз, о планах на выходные. «Ты снова идешь с ним на свидание?» – Лиз покачала головой, у нее были прыщики на щеках: «Не, он ненормальный». Николь подняла глаза, оторвав взгляд от своего куска пиццы, на веках у нее блестящая фиолетовая подводка. Лиз наигранно понизила голос: «Ну, ты понимаешь». Третья девушка, которая до этого момента молчала, захихикала вместе с ними, чавкая жвачкой вместо слов.

Николь поджала губы. «О, вот как?» Все засмеялись. Они знали, что я стою рядом, слышу их зашифрованную речь, но делаю вид, что не понимаю. «Ты знаешь, как это все!» – сказала Лиз, они стали толкать друг друга локтями и умолкли. Николь откинула волосы за плечо и наклонила голову, говоря: «Девчонки, в этом нет ничего такого. У меня был секс с тремя парнями. Надо просто расслабиться и получать удовольствие». Она сделала глоток газировки из чистого пластикового стаканчика, оставив розовый отпечаток своих губ. «А если ты не получаешь удовольствие, это твоя проблема, потому что надо говорить, чего ты хочешь». Третья девушка подняла руку и в знак согласия хлопнула подругу по ладони: «Да!»

Девушки засмеялись. С одной стороны, я была рада, что они обсуждают секс без сопутствующего стеснения. Ведь в этом и была цель. Обзывания кого-либо шлюхой не приносят пользы никому. Но наблюдая, как они застегивают молнии на куртках, вешают рюкзаки на плечи и звонят родителям, чтобы те их забрали, я не видела в них взрослых, утонченных, сильных женщин. Я видела старшеклассниц. Несмотря на всю свою уверенность, Николь была ребенком. И мне пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы не схватить их за руки и не сказать им подождать, подождать, что незачем спешить в этом деле, что вся жизнь еще впереди. Я хотела сказать им, что не нужно бежать от того, кем они являлись, – сказать все это, все. «Пожалуйста, перестаньте притворяться взрослыми», – хотела сказать я.

Дождь превратился в грозу с громом и молнией, и девочки схватились друг за друга, визжа и смеясь. Никто из них не вспомнил про зонт. Они бежали через парковку, на которой дождь отражался от фар автомобилей их родителей, шлепая по лужам и хлопая дверцами. Вскоре остались лишь мы с Николь, ее мать часто опаздывала, а я сказала Стефани, что буду рада закончить дела, что она может ехать домой. Николь помогла мне собрать все лишние листовки, карандаши и чашку с презервативами, которая всегда у нас стояла для раздачи. Я видела, как она взяла несколько штук, сунула в карман своего лавандового дождевика. Она улыбнулась мне и сказала: «Спасибо, мисс Элиссон», – когда я предложила ей леденец в благодарность за помощь.

Пока она разворачивала шуршащую обертку, я видела в ней именно ту, кем она являлась: семнадцатилетнюю девочку. Ее поведение было даже не игривым, а детским – большие глаза, веснушки, ямочки на щеках, нежная кожа. Длинные, как крылья, ресницы. Никто бы не назвал ее взрослой, подумала я. Она грызла ноготь, пока ждала, стоя у стола. Раздался гудок автомобиля, и она побежала, помахав мне на прощание под дождем. Я закрыла входную дверь, потрясла зонтом, усевшись в свою машину, и уткнулась мокрым лбом в руль. «Я ребенок был, и ребенок она[20]», – строчка из стихотворения «Аннабель Ли» Эдгара По начала вертеться у меня в голове, и я услышала голос мистера Норта, как он читал произведение мне вслух. «В некотором княжестве у моря, эти жалкие воспоминания, этот толчок страстного узнавания», – вспоминались теперь строчки из «Лолиты».

– Я была ребенком, – сказала я вслух. И клянусь, сверкнула молния.

7

Я не думаю, что у Лолиты было бы все хорошо, если бы она осталась жива. В истории Набокова она сбегает от своего насильника, отчима-похитителя Гумберта, променяв его на опасное очарование Куильти, имя которого рифмуется со словом guilty[21] – Набоков никогда не упускал шанса использовать игру слов. Куильти так же разрушителен для Долорес, как и Гумберт, только теперь он хочет, чтобы она снималась в порно. Она отказывается, и он выгоняет ее на улицу. На тот момент ей даже нет семнадцати.

Когда я впервые прочитала роман, я не поняла, что в конце она умирает, пока учитель не упомянул об этом. Когда перечитывала, все стало совершенно ясно – тот факт, что она мертва и почему я это упустила. Об этом упоминается лишь в «Предисловии» к книге, якобы написанном неким доктором, но и там ее называют «женой Ричарда Скиллера». Даже не Долорес, ведь многие все равно забудут ее настоящее имя. Начиная читать книгу, никто не знает, кто такой Ричард Ф. Скиллер, а Лолиту не называют этим именем почти до самого конца. Разве кто-то запомнит?

В предпоследней главе Гумберт пишет: «…я желаю, чтобы эти записки были опубликованы только после смерти Лолиты». Циничные читатели знают, что желания не всегда исполняются. Я решила, что упустила этот момент, так как читала невнимательно, и спросила учителя об этом – если это прекрасная история о любви и история о нас, то я в конце умираю? Он сказал мне, что Лолита умерла лишь потому, что бросила Гумберта, что она пострадала из-за последствий своего предательства, что так устроена великая литература. Плохие девочки умирают. И заслуживают смерти.

Когда он сказал это, его слова не звучали так угрожающе, как выглядят на бумаге. Он сказал это шутливо, я посмеялась, да уж, как будто я захочу когда-либо предать его или изменить ему. Плохие девочки получают по заслугам. А в моих глазах Лолита определенно была плохой девочкой.

Теперь, когда я думаю о первых десяти годах своей жизни после учителя, я ясно вижу влияние. Он был тем ядом, из-за которого я понимала романтику именно так. Думала, что должно быть больно. Чувствовала себя в безопасности, когда была секретом. Все это казалось знакомым. Я обнаружила, что неосознанно искала или, по крайней мере, выбирала отношения, где я секрет – запрещенные интрижки, женатые мужчины, парни, которые просто не могли назвать себя моим «парнем». Шаблон стал очевиден сам собой. Все это время я думала, что неудачница, что мне лгут (и иногда лгу я), что в этом нет моей вины. В глубине души я так боялась, что со мной что-то не так, что поэтому только таких отношений и заслуживаю. Что я тоже плохая девочка, что только такие отношения мне и нужны, таких я и ищу. Этому меня научили, так меня научили любить.

Спасибо хорошим друзьям и сложным жизненным ситуациям, но я наконец поняла, что происходит. Это случилось после того, как я рискнула и переехала в Нью-Йорк, поступив в магистратуру в университет Нью-Йорка. В то лето я посетила писательскую конференцию в Орегоне, спала в общежитии, каждый день ходила на мастер-классы, чтения и открытые уроки. Я была очень счастлива. Однако в первый день рядом со мной сел парень, начал со мной флиртовать, и я начала флиртовать в ответ. Он тоже был из Нью-Йорка, был хорошим писателем и знал это. Я была покорена. Продолжила флиртовать, даже когда он начал скромничать, рассказывая о своей жизни помимо творчества, даже когда поняла, что он живет с девушкой, услышала, как он рассказывает о ней кому-то еще. «Может, у них свободные отношения, – сказала я себе. – Может, они договорились о подобных ситуациях». Я позволила ему нацепить на меня розовые очки и кружить в танце всю ночь. Взяла его за руку и отправилась с ним в общежитие. Позволила всему произойти. А на следующий вечер, когда он сказал мне, что собирается сделать своей девушке предложение, когда вернется домой, я убежала и разрыдалась.

Однако теперь я была не одна. Жила со своей подругой, лучшей подругой, мы платили за комнату общежития пополам, и пока я сидела на своей кровати, она сидела рядом и слушала. Впервые я рассказала о том, что пугало меня больше всего:

– Что со мной не так, из-за чего мужчины при виде меня хотят хранить меня в тайне? Что со мной не так, из-за чего они считают, что я этого хочу? – прорыдала всю ночь.

Подруга гладила меня по спине, убеждая, что он придурок и я заслуживаю кого-то гораздо, гораздо лучше. Она убедила меня обсудить все это с психотерапевтом. Она одолжила мне другое платье, чтобы мы могли вернуться на вечеринку, сделав вид, что все началось сначала. И в этот момент шаблон начал разрушаться. Я начала понимать, что это я принимала решения, которые затягивали меня в такие ситуации, и что я больше не хочу быть несчастной – теперь мне нужно научиться принимать другие решения.

Если бы Лолита, Долорес, выжила, готова поспорить, она бы тоже снова и снова оказывалась в дерьмовых отношениях. Как можно понять, как должна выглядеть любовь, если «Лолита» является величайшей историей любви нашего тысячелетия? Если таков твой первый роман? Я знала об этом не только из исследования, которое говорит об этом, но благодаря тому, что встретилась с этим лицом к лицу.

Во время учебы в магистратуре я оказалась в такой же ситуации с другим студентом. Я начала писать об учителе и «Лолите», так что обсуждение завязалось само собой. Парень говорил, что «Лолита» о любви, потому что Гумберт говорил, что влюблен, и значит, это любовь. Даже преподаватель согласился. Я на миг поджала губы. Затем возразила:

– Ничего в том, как Гумберт относится к Долорес, не говорит о его любви. Слова не имеют значения, важны поступки. Языка недостаточно. «Лолита» совсем не о любви. И на самом деле не о любви и все то, что случилось со мной.

Никто не стал спорить.

8

В именах скрывается сила. Все великие писатели знают об этом. Некоторые извлекают больше пользы, чем другие, из того, как скрытый намек в имени может повлиять на мысли людей. Места, по которым путешествовали Гум и Ло в «Лолите», включают озеро Клаймак[22], улицу Гримма[23], гостиницы «Привал Бессонных Ловцов» и «Привал Зачарованных Охотников», городок Рамздэль[24], я могу продолжать и продолжать. Слова с сексуальным подтекстом, кажется, никогда не закончатся. Давая чему-то имя, вы заявляете на это права: «У меня есть власть называть тебя по имени». Это существительное (имя), глагол (называть), оба личные и политичные.

В западной культуре имена по умолчанию патриархальны, а женские фамилии изменчивы. Имя девочки меняется в зависимости от ее семейного положения, имя мальчика неизменно с самого рождения. Нравится вам или нет, вас, вероятно, назвали в честь отца (его фамилией), чья фамилия была фамилией его отца, чья фамилия была фамилией его отца и так далее. Женщины исчезают. Мужчины удваиваются и удваиваются. Когда вы в последний раз встречали девочку с фамилией матери? Знакомьтесь, Гумберт Гумберт, знакомьтесь, Гумберт Гумберт второй, третий.

В какой-то момент, когда закончились наши отношения, я перестала думать о нем как о Нике. Или даже мистере Норте. В моей голове он стал Учителем. Стал не какой-то личностью, а учителем, тем, кто учит. (Напрашивается вопрос: учит кого?) Теперь, когда думаю о нем, всегда удивляюсь, вспоминая его настоящее имя. Его профессия, его власть надо мной – вот что я помню. Его имя всегда меня удивляет. Я должна перестать думать о нем и о том, что он сделал с моим телом, и сказать: Ник.

В «Лолите» Гумберт редко называет Долорес Гейз настоящим именем. С самого начала она почти всегда Лолита или похожий вариант, его личное, персональное имя для сексуальных утех. Оно используется так часто, что сейчас, когда мы обсуждаем книгу и девочку в центре истории, мы говорим о Лолите, не о Долорес. Но это вовсе не та, кем она является.

Мы не используем имя, которое дал ей Гумберт, но используем это определение. Если кого-то называют Лолитой, имеют в виду, что девушка сексуальна, слишком хрупка и опасна. Не по годам развитая в сексуальном плане юная девочка. На деле Лолита является жертвой сексуального маньяка. Но мы не это имеем в виду, используя слово Лолита сегодня.

9

Иногда я задумываюсь, а не является ли «Лолита» лишь литературной интерпретацией, изобретательным способом возвысить все то, что со мной случилось, преподнести, приподнять это над банальной бутафорией. Задумываюсь, не преувеличиваю ли я, не являюсь ли ненадежным рассказчиком в этой истории, не совратила ли я его и правда сама, не стала ли «Лолита» лишь идеей, наполнившей наши отношения смыслом.

Но потом я достаю тонкую коричневую книжицу, коллекцию марок, которую он мне подарил. Я знаю, она дорогая, потому что он сам мне сказал об этом. Ограниченное издание, редкое, особенное. Ему пришлось его искать и ехать в город, чтобы купить. Сейчас я ищу в интернете и вижу, что такое издание можно продать почти за сто долларов, что для меня в восемнадцать лет приравнивалось к тысяче. Книжица называется «Избранные материалы: коллекция заметок, примечания, исправлений и описаний бабочек Владимира Набокова». Я открыла брошюру, страницы с марками слиплись после стольких лет забвения, после того, как провели так много времени в коробке, где хранятся все остальные бумаги, оставшиеся у меня от учителя. Давление времени склеило их, и я медленно расправила одну за другой перфорированные страницы.

Вот черно-белая фотография двадцатиоднолетнего Набокова в очках за печатной машинкой, затем уже взрослый Набоков с ручным сачком для бабочек. Сбоку его цитата, повернутая в противоположную от фотографий сторону: «Мои удовольствия самые глубокие из известных людям: писательство и охота на бабочек». Эта цитата размещена близко к страницам с примечаниями к его работам, не уверена, есть ли среди них «Лолита», так как отрывки короткие и разрозненные, даже не целые фразы.

Затем идет страница, на которой восемнадцать набоковских рисунков бабочек: «Вере от В.: Colias Lolita Nab.», – теперь цвет выглядит как фиолетовый, хотя, возможно, когда изображение только было напечатано, это был синий или пурпурный. Темное тельце, расправленные крылья с черными краешками, на каждом крыле по черной точке, два усика. На другой странице размещено нечеткое фото бабочки похожего пурпурно-синего окраса.

Хотя я могу сказать, что рисунки выполнены с любовью (Набоков наблюдал за этими бабочками часами, ловил мягким сачком и отпускал, чтобы они жили, а затем по памяти с заботой рисовал их акварелью), фотографии являются доказательством того, что для него любовь не всегда ассоциировалась с биением сердца. Бабочки на фотографиях неподвижны, пришпилены с помощью иголок и клея навеки. Нельзя не думать о том, что в его мыслях любовь к бабочкам стала причиной их убийства. Не знаю, мучились ли они, бабочки, понимали ли своим мозгом насекомого, что такое боль в принципе. И как можно убить нечто столь маленькое, не повредив? Должно быть, нужны навык, практика, своего рода забота. Как поймать что-то так, чтобы оно осталось нетронутым, или, по крайней мере, выглядело таковым? Обе страницы с бабочками похожи, на каждой есть бабочка вида Calias Lolita Nab. В углу страницы с рисунком написано: «Восточная сторона каждой моей минуты уже озарена светом нашей предстоящей встречи. Все остальное тьма, скука и отсутствие тебя».

А затем – целая страница с марками «Лолиты». Шесть рядов с разными вариантами книжной обложки, начиная с оригинальной зеленой и заканчивая той, где девочка в очках в форме сердечек сосет леденец на палочке. На другом конце – замочная скважина с улыбкой по ту сторону. Темноволосая обнаженная девочка, позирующая для невидимой камеры. Если повернуть страницу по часовой стрелке, сбоку появится первая строчка из «Лолиты», строчка, которую учитель читал мне, сидя за столом напротив меня, заставляя меня верить в то, что в семнадцать я клятвенно называла любовью: «Грех мой, душа моя».

На своих коленях, в своих мыслях я держала самый романтичный подарок Ника за все то лето, подарок Набокова: его бабочки и его «Лолита». Я чувствую тяжесть их крыльев, текстуру коллекции марок, запах клея. Я никогда не узнаю, был ли учитель просто наивен и пуст, и неспособен постичь глубину произведения, верил ли и правда в то, что «Лолита» является историей любви, историей нашей любви, и в свои почти тридцать лет не научился читать между строк. Но опять же, он учился в Корнелле, в Колумбии – разве мог он быть глуп? Как он мог игнорировать жестокость, манипуляции, боль, отраженную в прозе?

Другая версия этой истории такая же несносная: что учитель был хищником, что он потратил наш год в школе на то, чтобы сделать из меня идеальный субъект для насилия, что причинение мне боли и было целью. Что я была дурочкой, обычной жертвой, которая поверила в историю, снова и снова рассказанную в качестве предупреждения для девочек, и проигнорировала ее, потому что думала, что особенная. Вместо этого я оказалась очередным клише.

Однажды в его спальне он пришпилил мои руки к кровати своими ладонями и шепнул мне на ухо, что я прекрасная бабочка, что я его бабочка. Я затаила дыхание и считала удары сердца; один, два, три. Пульсацию. Насколько помню, мои глаза были закрыты, но каким-то образом я видела – я была его бабочкой.

10

Спустя пятнадцать лет после учителя я купила бабочку. Ненавижу бабочек. Бабочки – это переводные татуировки, наклейки в девчачьих тетрадях, метафоры о превращении, которые настолько очевидны, что являются синонимом слова «клише». Так что вполне логично, что я шла по Бродвею после занятия по писательству в магистратуре и впервые заметила, хотя ходила по этому отрезку улицы уже не раз, что там расположен магазин, посвященный природе и природным искусствам. На витрине которого красуются бабочки.

Мертвые бабочки. Это не магазин товаров для домашних животных, а скорее музей поклонения черепам, окаменелостям и предметам викторианской эпохи. Где все продается. Я читала многое у Набокова. Не только «Лолиту», но заглянула и в его другие одержимости, а именно научные исследования, посвященные бабочкам. Набоков был известен и уважаем как лепидоптеролог, ему посвящены отделы в Американском музее естественной истории и в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета, он порой проводил четырнадцать часов в сутки, рисуя крылья и гениталии бабочек. Он выделил название подростковому этапу взросления насекомых, период полупревращения: нимфа. Позже он объединит крылья, девочку и страсть и создаст нимфетку Гумберта. Это был человек со множеством увлечений, как говорил он сам. Теперь, спустя более чем пятнадцать лет после того, как учитель сказал, что любит меня, мне хотелось подержать набоковскую бабочку, объект его страсти, в своих руках.

В магазине было светло, много ценников, много предметов: сережки из отбеленных челюстей норки, жуки в янтаре, старомодные постеры с изображениями скелетов животных. Пройдя дальше, я увидела перед собой целую стену бабочек. Десятки рамок с бабочками, самые маленькие из них не больше монетки, а самые большие не уместились бы у меня на ладони, пастельных оттенков и по-настоящему флуоресцентные. Продавщица заметила мой взгляд. Я сказала, что ищу «Набоковскую бабочку», ту синюю, если возможно. Я писатель и просто хочу увидеть бабочку своими глазами, а не в книге и не на экране ноутбука. Продавщица с обесцвеченными светлыми волосами и очень темной помадой была обрадована тем, что нужно найти что-то особенное; сказала мне, что люди обычно заходят, чтобы поглазеть. После поиска по онлайн-базе она подвела меня к комоду в конце зала с семью или восемью ящиками, в каждом из которых были мертвые образцы.

– Думаю, вы ищете вот эту, – сказала она и указала на маленькую бабочку нежно-коричневого цвета под стеклом.

Я осторожно постучала кончиком пальца по стеклу, будто ждала, что бабочка меня заметит. Наклонилась, чтобы рассмотреть поближе. Крылья расправлены без надежды на ветер. Тельце маленькое, ворсистое, с темно-синими волосками, каскадом переходящими в крылья, перемешивающимися с коричневым, оттенком молодой древесины. На крыльях отчетливые линии, точно тропинки, и два ряда точек по краям, обрамленных белым. Я видела синий, отчетливый переход цвета, два нежных усика. Чем дольше смотрела, тем больше видела. Та самая бабочка со страниц набоковского романа «Пнин». Я поняла его страсть. Посмотрела на продавщицу. Спросила, сколько стоит.

Оформление бабочки в рамку для покупателя займет от двух до трех недель. Я решила для себя, что это девочка; не могла знать точно. Чистое проецирование собственных мыслей. В отличие от Набокова я не одержима научной любознательностью к гениталиям бабочек. Он потратил много времени на изучение их половых органов. Есть целая книга, посвященная его бабочкам.

Раньше я считала, что для того, чтобы прикрепить бабочку, необходим клей, но оказывается, все делается совсем не так – нужны иголки. Иголки в бабочке совсем не такие, какими моя мать шьет. Иголки в ней длиннее, чем обычные; продавщица дала мне одну запасную с собой, чтобы я могла рассмотреть. Лезвие черное, головка из жемчужинки. Если упереть в палец, иголка отскочит, дернется и немного задребезжит, точно струны фортепьяно под деревянной крышкой. Подвижная, но жесткая, и все же пронзает: крылья, тело, кожу. Держит на месте. Магазин заверил меня, что бабочка уже прожила целую жизнь, и знаю ли я, что большинство бабочек живут всего несколько дней? Что их самая короткая продолжительность жизни именно тогда, когда у них есть крылья? Они готовы к смерти на пике своей красоты. Причина для этого связана сугубо с половыми отношениями, чтобы отложить яйца, размножиться. А затем они умирают.

Самым быстрым способом убить бабочку является алкоголь, ее нужно поместить в банку или конверт, чтобы крылья были плотно закрыты. Но сначала нужно защемить ей грудную клетку, такая техника используется, чтобы умертвить, поразить бабочку моментально. Таким образом она не повредит себя в панике. Потому что если крылья испорчены, вся бабочка никуда не годится. Таким образом бабочку удушают. Бабочки не издают ни звука. Они скукоживаются, но если бережно хранить, то можно их увлажнить, сделать снова пригодными для показа. Бабочки, сохраненные между стеклянными панелями, останутся навеки красивыми. «Красота плюс жалость – вот самое близкое, что мы можем получить, к искусству», – заметил Набоков.

В книге Набоков убивает Лолиту до того, как она успевает завершить свой жизненный цикл. Она беременна, но умирает во время родов, вместе с ребенком. Если в становлении женщиной, взрослым человеком, важную роль играет становление матерью, то Лолита до этого не добирается. Набоков сделал ее нимфеткой навсегда.

Я шла домой с иголкой для бабочки в кармане и фотографией своей бабочки на телефоне. Выбрала простую рамку из черного дерева, чтобы разместить ее, ничего нарочитого, чтобы не отвлекало от ее врожденной красоты. Для нее отлично подойдет место на стене над моим столом дома, где я сижу и пишу; место, куда мои глаза и так поднимаются, когда я теряюсь между слов и страниц. Теперь, когда я потеряюсь, мои глаза найдут мою собственную «Набоковскую Синюю» под стеклом. Я не могу подержать ее, моя кожа слишком маслянистая, а ее крылья слишком деликатные. Между нами всегда будет холодное расстояние. Если я постучу по стеклу, ничего не случится, она мертва. Может, глядя на нее, я, наконец, все пойму.

11

Я люблю преподавать. Покинув некоммерческий мир и больше не работая ежедневно с подростками, я скучала по всему этому. Но я знала, что буду преподавать «Введение в писательское мастерство» для студентов в университете Нью-Йорка, как магистрант. Провела недели за конспектами, записывая каждое слово на курсе «Сильные женщины», слушая советы своих пишущих друзей.

В первый день передо мной оказалось пятнадцать студентов, сидящих лицом к доске. Стоял две тысячи восемнадцатый год, повсюду маркерные доски, но в моем кабинете – меловая. Мягкий запах мела заставил меня мысленно вернуться в его класс, к его рукавам рубашек, его кончикам пальцев. Теперь, однако, мел в моих руках.

Я уже начала писать книгу. Уже начала писать о том, что происходило со мной в классах школы, а позже в отельных номерах. Уже начала попытки запечатлеть все на страницах.

Написала свое имя большими буквами на доске – ПРОФЕССОР ВУД – и будто ощутила разряд тока. Написала название курса ниже и сделала шаг назад, глядя на все это. Рукава моего вельветового жакета уже украшены мелом. Комната словно дышала вокруг меня. Я вслушалась в свое сердцебиение. Увидела перед собой учителя у другой доски. Продолжила писать.

Начала урок, следуя конспектам шаг за шагом, остановившись на разделе о «Благосостоянии студентов», вслух читая, где студенты могут получить помощь, если страдают от депрессии или тревожного расстройства, или им просто нужно с кем-то поговорить. Бесплатные консультации и круглосуточная горячая линия для студентов. Я прочла всю фразу, которую обвела и подчеркнула: «Если у меня будут сомнения по поводу вашего благосостояния, я обращусь в центр помощи относительно вас без колебаний. Это вовсе не означает, что у вас неприятности. Это лишь для того, чтобы убедиться, что у вас все хорошо». Я написала все это, думая о своих прежних учителях, о том, что хотела бы, чтобы они сделали тогда для меня.

Я составила уроки так, чтобы чтение состояло практически полностью из писательниц или писателей, не относящих себя к какому-либо гендеру, заменила готическую фантастику Эдгара Аллана По на произведения Кармен Марии Мачадо, взяла «Голодные игры», чтобы рассказать о путешествии героя вместо романов Диккенса. Вместо «Над пропастью во ржи» я рассматриваю «Под стеклянным колпаком», чтобы показать, как юный протагонист преодолевает препятствия на пути к взрослению (если говорить упрощенно об обеих книгах), отмечаю великолепный слог Плат и чувственность ее произведений. Литературные законы, которые я использую и которыми делюсь с учениками, включают Клаудию Рэнкин, Айлин Майлз, Лесли Джемисон, Джамайку Кинкейд, Натали Диас, Грейс Пейли, Аду Лимон, Мэгги Нельсон, Морган Паркер. Я рассматриваю писательниц, чьими произведениями восхищаюсь и жизни которых хочу ставить в пример своим студентам.

И я рассказываю про «Лолиту».

Теперь уже рассказывала студентам о «Лолите» пять раз. На моих занятиях большинство присутствующих – молодые женщины, иногда только молодые женщины. (Подзаголовок моего курса подразумевает эту выборку.) «Лолита» является кульминацией моего курса. Мы не читаем книгу полностью, только первые десять глав. Я ни за что не стану требовать прочтения целой книги. Я вижу «Лолиту» именно такой, какой она есть: красивой, полной проблем и слишком затянутой.

Чтобы проиллюстрировать силу слова, я раздаю распечатки первых строк: «…свет моей жизни, огонь моих чресел». Мы читаем вслух столько раз, сколько потребуется, чтобы каждый произнес ее имя: «Ло. Ли. Та.». Я раздаю мелки и прошу выделить каждый момент, где находятся художественные приемы – аллитерация, повтор, созвучие гласных, созвучие согласных, аллюзии. Студенты замечают много букв «л» в этом отрывке, много букв «т». Замечают, что ее имя упоминается в четырех параграфах одиннадцать раз. Что самое первое слово в книге – Лолита. Как все это соединяется, говоря читателю с самых первых страниц, что эта книга помешана на том, чтобы соблазнить тебя и девочку по имени Лолита.

Мы изучаем книги вместе со стихотворением Эдгара Аллана По «Аннабель Ли». Я указываю на строчки, где Набоков использует язык Эдгара По («Когда я был ребенком и она ребенком была», «В некотором княжестве у моря»), показывая, как он использует аллюзию, чтобы подчеркнуть власть Гумберта, как это заставляет его выглядеть умнее и сильнее, несмотря на то, что это вовсе не его слова. Как все это не что иное, как обман.

Затем мы читаем «Мужчины объясняют мне Лолиту» Ребекки Солнит, рассматривая историю насилия над женщинами в «классической» литературе через призму культурного контекста и то, что наша культура подразумевает под понятием «великие писатели» – которых считают гениями, которые таковыми не являются. И то, что это понятие слишком часто неразрывно связано с гендером.

Последнее произведение, которое мы читаем вместе на курсе – пародийную историю МакСвини «Если бы женщины писали о мужчинах так, как мужчины пишут о женщинах». После пятнадцати недель вместе каждый понимает шутку. Мы все смеемся, и класс наполняется весельем.

Иногда студенты комментируют книгу, говоря о соблазнении читателя что-то вроде «это все равно, что класть цветы на могилу» или «кто может быть настолько глуп, чтобы поверить, что это любовь?» Иногда у меня давит в груди во время занятий, возвращается тень старой боли. Сожаление, что раньше я не понимала все это. Сожаление, что со мной все это случилось. Мечты о том, какой бы другой стала моя жизнь. А затем я делаю вдох и повторяю про себя заклинание, которое наложила на себя в качестве напоминания: «Лолита мертва. Я жива. Я жива».

Я преподаю «Лолиту» так, как хотела бы, чтобы ее преподавали мне. Рассказываю студентам, что некоторые до сих пор считают, что это история любви, но другие возражают. Я не рассказываю им ничего о своем опыте, ни за что не стану таким человеком перед студентами. Не хочу стирать границы. Придерживаюсь страниц. И с самого первого семестра я замечаю ее на своих занятиях: юную девушку, талантливую, но грустную. Уязвимую. Каждый семестр приходит по крайней мере одна студентка, оказавшаяся не в лучшем периоде своей жизни, которая выглядит потерянной и одинокой. Эта студентка часто мне пишет, задает вопросы, на которые, как мне кажется, уже знает ответы, просто ищет общения. Студентка, которая приходит в кабинет заранее, остается последней, выходит вместе со мной на солнечный свет, чтобы сказать, как сильно ей понравилось произведение. Это часто случается, когда мы читаем «Под стеклянным колпаком». Когда я впервые ее увидела, по-настоящему увидела, меня осенило: вот такой была и я. «Это я».

Это не попытка отрицать в своих студентах зрелость, самостоятельность или интеллект. Даже самые юные в восемнадцать являются (ну почти что) официально взрослыми. Буквально зрелыми. Некоторые и правда такие, уже зрелые. Но все же. Есть и подростки. Большинство из них никогда не жили одни и до сих пор не живут, деля комнаты в общежитии с соседками. Многие никогда не платили арендную плату, не готовили ужин для себя одной. Не покупали законно алкоголь. У многих нет кредитных карточек. У них никогда не было работы с полной занятостью и счетов. Теперь, в тридцать шесть, они кажутся мне детьми. Когда я общаюсь с теми, кто выделяется больше всего – с девочками, которые выглядят грустными и талантливыми, и ищущими поддержку, может, и не говоря об этом прямо, – я понимаю, что когда я расцветала от внимания и заботы учителя, я искала поддержку, в которой отчаянно нуждалась. Я не просила, чтобы меня трахнули.

После того как провела за преподаванием несколько семестров, я снова перечитала свои дневники. Я так плодотворно заполняла страницы своими сокровенными, глубокими мыслями. Перечитала внимательно, ища подсказки о том, что на самом деле происходило со мной, факты о моей ситуации. Большая часть воспоминаний о тех временах, помимо учителя, туманные. Будто я смотрю сквозь потускневшее запачканное зеркало. Пытаюсь прикоснуться к своему подростковому отражению, но натыкаюсь лишь на холодное стекло. Лишь моменты с мистером Нортом по-настоящему ясные, четкие и яркие. Была ли это и правда любовь?

И вот. Запись от двадцатого ноября. Мне ровно семнадцать. Я в деталях описала тот день в его классе, где мне не положено находиться, но мне подарили справку о пропуске своего урока, так что все казалось нормой, он спросил меня о размере моего бюстгальтера. Он напирал, предлагая обменять размер своего члена на размер моей груди. «Ты боишься?» Мне любопытно, я польщена и не хочу показаться ребенком. Последнее, чего я хотела, это чтобы он решил, что я не сильная, независимая и сексуальная женщина, которой являлась. Так что я приняла предложение. Позднее в тот день я написала в дневнике: «Боже, не могу перестать краснеть. Боже». В той коробке с воспоминаниями я нашла три справки с того же дня с его подписью.

Запись не стала сюрпризом. Я помню, как это происходило. Но в моей голове это произошло гораздо позднее – в мае выпускного года, всего за несколько недель до моего выпускного, когда мне уже было восемнадцать, когда наши отношения уже виднелись на горизонте. Но все не так. Это случилось всего через несколько недель после нашей первой встречи. Мистер Норт должен был помогать мне улучшать мои писательские навыки. Я хотела стать поэтессой или писать книги, когда вырасту. Я просто хотела стать лучше и чувствовать чью-то поддержку.

Лица моих студентов промелькнули перед глазами. Я ни за что не прикоснусь к студенту. Ни за что не спрошу что-то вроде размера бюстгальтера. Ни за что не назову их сексуальными. Ни за что не попрошу хранить тайну. Я позволяю им называть меня лишь профессор Вуд. Никогда по имени. Мои электронные письма и переписки с ними всегда доброжелательные, четкие и официальные. Никаких смайликов. Никаких восклицательных знаков. «Это не отношения, я ваш преподаватель». Раз или два студент пытался со мной флиртовать, и я тут же все это прекратила. Стала общаться с ними формальнее, если возможно.

Я верю, что преподавание является священной профессией. Только когда обзавелась собственными учениками, я по-настоящему разозлилась и поняла, что на самом деле со мной случилось. Поняла, насколько в плохом смысле неподобающе будет хотя бы раз пересечь грань с одним из них. И я ни за что не пересеку эту грань.

Я расплакалась, когда перечитала запись от двадцатого ноября в своем дневнике. Вот оно, все ясно написано: ничего из того, что со мной, как я думала, произошло, не было правдой. Ничего из того, что произошло со мной или с Лолитой, не было любовью. Уж тем более не настоящей любовью. Я уже это знала, но читать написанное собственным почерком на странице так же больно, как переживать заново. Когда я писала те строчки, я не была сильной, сексуальной и взрослой. Я была ребенком, которым манипулировали, на которого охотились. Я была жертвой хищника. И уверена, я такая не одна.

К этому моменту я узнала, что он бросил преподавание, что ушел из моей школы всего через несколько лет, что ему не продлили контракт, потому что поползли слухи о его интрижке с другой такой же молодой ученицей. Десятки женщин рассказывали мне подобные истории из своей жизни, даже мои студенты, когда писали творческие работы, и сокурсники-магистранты, я об этом читала и мне рассказывали другие люди, когда узнавали, о чем я пишу. Я узнала, что я совсем не особенная.

Перечитывать свои дневники неприятно, на каждой странице новая боль. Но под конец я осознала кое-что новое – если бы в семнадцать Элиссон узнала, что в итоге будет жить в Нью-Йорке, получать степень магистра и писать книгу, знаю, она была бы счастлива. Даже после стольких лет сложностей и неудач я та, кем отчаянно хотела стать. Та, кем, как мне казалось, может сделать меня учитель. Я не верю в судьбу, но верю, что определенные вещи происходят с нами целенаправленно. Моя цель – писать и обучать. Я делаю лишь крупицу общей работы, но все для того, чтобы быть уверенной, что то, что случилось со мной, не случится вновь.

Создать что-то прекрасное из чего-то настолько ужасного – вот моя заветная мечта. Вот моя настоящая любовь.

Примечания

1

Американская сеть магазинов дорогой брендовой одежды.

2

Один галлон равен 3,78 л.

3

«Предупреждение» с лат.

4

Punch Buggy (англ.) – автомобильная игра, по правилам которой участники ударяют друг друга по руке при виде автомобиля «Фольксваген Жук» со словами: «Ударь Жука!»

5

Тест, по результатам которого принимают в высшие учебные заведения в США.

6

Стихотворение Маргарет Этвуд «Siren Song».

7

«Оксфордский словарь английского языка», или O.E.D.

8

Американская размерная линейка, соответствует российскому 7 °C.

9

7 ¾ дюйма ≈ 19,6 см.

10

Бренд, выпускающий чайные и соковые напитки в США.

11

Шоколадные конфеты конической формы, похожей на слезу.

12

Пулитцеровская премия – одна из наиболее престижных в США наград в области литературы, журналистики, музыки и театра.

13

Speakeasy (досл. «говорить свободно») – во времена сухого закона в США так называли нелегальные заведения, где подавали крепкие алкогольные напитки.

14

Эммаус – благотворительная организация, помогающая бездомным.

15

≈ 50 кг.

16

AOL (America OnLine) – компьютерная программа для мгновенного обмена сообщениями.

17

Инженю – актерское амплуа, роль неопытной, наивной девушки.

18

«Избранные материалы: коллекция заметок, примечания, исправления и описания бабочек Владимира Набокова».

19

Посттравматическое стрессовое расстройство.

20

Перевод В.Я. Брюсова.

21

С англ. виновный.

22

Climax – англ. кульминация, климакс, оргазм.

23

Grimm (от англ. grim – жестокий).

24

Ramsdale (от англ. Rams – бараны).

Content

Элиссон Вуд
Быть Лолитой

Часть 1 Нимфа

Часть 2 Плен

Часть 3 Вскрытие

Примечания