Ли Хочхоль

Уйти и не вернуться

This Russian language edition was published by AST Publishing Group in 2022

by arrangement with KL Management, Seoul Korea.

Публикуется с разрешения автора и агентства KL Management, Seoul Korea.

This book is published with the support of the Literature Translation Institute of Korea (LTI Korea)

© Estate of Lee Hochol

© All Rights Reserved.

© Касаткина И. Л., Чун Ин Сун, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Ли Хочхоль (1932–2016) – южнокорейский писатель, который по праву может считаться автором всего корейского полуострова. Ли Хочхоль родился в городе Вонсан, сейчас это территория Северной Кореи. В годы Корейской войны (1950–1953) он входил в ряды бойцов народной армии и воевал против южан, однако по возвращении домой он принял решение бежать на юг. Вражда родного народа, трагедия разделенной нации и внутренняя борьба, с которой постоянно жил Ли Хочхоль, подтолкнули его к тому, что он начал писать. Через два года после окончания Корейской войны, в 1955 году, выходит его первый рассказ «Уйти и не вернуться», который и обозначил начало его литературного пути. Из-под пера писателя вышло немало рассказов и романов, за многие из которых Ли Хочхоль был удостоен множества литературных премий и наград. В каждом произведении писателя прослеживается большая любовь к родной стране и народу и волнение за их судьбу.

Уйти и не вернуться

탈향

Товарный вагон, в котором мы устраивались на ночлег нынешней ночью, назавтра уже куда-то исчезал. Иногда перебираться из вагона в вагон приходилось по нескольку раз за вечер. Мы успокаивались только тогда, когда находили пустой вагон и наконец укладывались спать. Я и Хавон, как младшие из нас, ложились посередине, а по бокам – Тучхан и Квансок. Бывало, мы просыпались посреди ночи из-за странных звуков и понимали, что наш вагон, прицепленный к паровозу, куда-то мчится.

– Эй! Просыпайтесь, просыпайтесь скорее!

Нам приходилось выпрыгивать из вагона. Порой Квансок ошибался, спрыгивая не по направлению движения поезда, и тогда мы оказывались то у причала № 4, то на товарной станции Пусанчжин. В поисках пустого вагона мы снова бродили по путям, заглядывая то в один, то в другой вагон.

– Разве это жизнь! Ну сколько можно терпеть. Вот проклятье… – часто раздражался Квансок, ни к кому особо не обращаясь. Однако на следующее утро все четверо мы безропотно отправлялись на причал № 3. Там мы усаживались напротив уличной торговки едой и завтракали.

– Съешь еще.

– Давай.

– Еще возьми!

– Ты сам еще съешь.

Это был всего лишь кусочек сайры, но мы делили его на всех, стремясь уступить друг другу.

Мы шумно веселились, когда в темном вагоне выпивали по чашечке рисовой бражки. Хавон, самый младший из нас, вечно что-нибудь рассказывал.

– Эх, в Пусане даже снега нет. Эй! Ты что, спишь уже, сукин сын? А помнишь колодец дяди Квансока? Зимой, когда идет снег? Там еще дуб позади колодца, который зимой становится похожим на белый зонтик. Как-то раз, ранним утром, за водой пришла та соседка, помните, что живет у самого подножия горы. Как только она зачерпнула первый черпак, с дерева ей на макушку свалилась целая груда снега. Мне стало так смешно, что я покатился со смеху, она тоже, не стряхивая снег, громко расхохоталась. Вы же помните, какая она хохотушка?

Квансок довольно улыбался:

– Местные рабочие спросили, двоюродные ли мы братья. Я ответил, что так и есть, а они опять за свое. Эти южане такие странные. Эй, ты уже пьяный, что ли?

Спустя некоторое время разговор продолжался:

– Эх, когда мы уже вернемся домой?

Заплетающимся языком Тучхан бормотал:

– Скоро должны.

– Такая жизнь – тоже хороший опыт.

– Да, это точно.

– Давайте все вместе вернемся обратно!

– Само собой! Мы ни за что не расстанемся. Разрази меня гром, если это случится. Ах как хорошо на душе. Давайте выпьем еще по одной. Только по одной.

Потом Квансок своим звенящим голосом пел песню, а Тучхан отбивал такт, постукивая по стене вагона. Хавон выполнял наши маленькие просьбы: либо ходил за еще одной бутылкой, либо за сигаретами. А я от усталости засыпал мертвым сном.

Однажды вечером Квансок привел к нам в вагон бригадира. Тучхан не обратил на это ровно никакого внимания и продолжал лежать. Хавон, наоборот, вел себя так, словно гордился тем, что к нам пришел столь важный гость. Квансок дал Хавону денег, и тот быстро сбегал за бутылкой, купив заодно еще и свечу. Только тогда Тучхан нехотя поднялся.

– Как же вы вообще тут живете? – поинтересовался бригадир.

– Такая жизнь тоже какой-никакой опыт, – робко ответил Квансок. Но тут грубо вмешался Тучхан:

– Не ваше дело.

– Но что-то же надо делать? Не все же время так жить? – продолжал бригадир.

– Говорю же, не лезьте не в свое дело. Это наша жизнь.

Спустя некоторое время бригадир ушел. Квансок его даже проводил, а когда вернулся, спросил Тучхана:

– Ты чего такой упрямый?

– Ничего я не упрямый.

– Еще какой.

Тучхан не ответил. А Квансок, словно объясняя что-то самому себе, бормотал:

– На чужбине в первую очередь нужно быть общительным и находчивым.

Тучхану и Квансоку было по двадцать четыре года. Однако Тучхан выглядел на четыре-пять лет старше. Он был высокого роста, в меру упитанный, темнолицый, с большими глазами и пухлыми губами. Когда выпивал, Тучхан начинал много болтать своим низким голосом, хотя обычно был молчалив. Квансок тоже был довольно высокий, но худощавый, с темно-тусклым цветом лица. У него были узкие глаза, приподнятая линия носа и тонкие губы. Квансок всегда много болтал, его рот не закрывался ни на минуту. В нем невозможно было разглядеть никакой серьезности, что было заметно даже по его легкой походке. Хавон был младше меня на год, ему было восемнадцать, и он всегда ходил с приоткрытым ртом.

Когда мы услышали, что китайская коммунистическая армия вступила в войну, то были так напуганы, что, не раздумывая, сели на пароход. Все было очень неопределенно, поэтому когда мы встретились все на одном судне, то радовались как безумные:

– Надо же, и ты здесь. И ты тоже. И ты.

Ночь мы провели на судне, а на следующее утро сошли в Пусане. Все мы впервые оказались на чужбине и не знали, что делать, только смотрели друг на друга, пытаясь понять, как жить дальше. В родной деревне все люди так или иначе приходились друг другу родственниками, чему там, дома, мы не придавали особого значения. Здесь же, в Пусане, мы остро почувствовали, как важно быть связанными родственными узами. Поэтому Квансок постоянно твердил:

– Если мы разойдемся, то точно пропадем.

Наш первый месяц на чужбине прошел более-менее спокойно. Однако день за днем шансы вернуться домой уменьшались. За это время у каждого из нас появились свои планы (хотя скорее это были соображения, чем планы), и упрекать нас за это было нельзя. Раз в ближайшее время путь на родину был закрыт, то надо было найти способ выживать здесь. Для Тучхана мы с Хавоном и Квансоком становились бременем, Квансок чувствовал то же самое по отношению ко мне, Хавону и Тучхану. Естественно, отношения между нами постепенно охладевали, мы стали делать все с оглядкой друг на друга.

Квансок, то ли из-за своей разговорчивости, то ли из-за общительности, легко сошелся с местными парнями, которые часто угощали его рисовой брагой, а он, в свою очередь, рассказывал им о жизни в Северной Корее. Всего через несколько дней эти пусанские парни стали общаться с Квансоком как с закадычным другом, чего нельзя было сказать о нас. При встрече они пожимали ему руку и шутили:

– Ты пришел!

– Да, твой старший брат все еще жив и здоров!

– Какая невоспитанность, это кто тут старший брат?

– С каких это пор ты стал таким наглым?! Вот молодежь пошла, и куда только мир катится!

Глядя на эту шутливую сцену приветствия, нам троим не оставалось ничего другого, как молча наблюдать за Квансоком, словно он стал для нас чужим. Сам же Квансок постепенно привыкал к такой жизни, ему нравилось общаться с местными рабочими, и с каждым днем он становился все более самоуверенным.

Квансок стал нам противен. Особенно его поведение не нравилось Тучхану: в отличие от друга он был необщительным и холодным, предпочитая свои мысли и чувства держать при себе. Мне казалось, что он ищет другой, не такой, как у Квансока, способ выживания на чужбине. Примерно с этого времени Тучхан начал промышлять воровством на причале. Однако деньгами от продажи краденого, на которые можно было бы всем съесть по два обеда, он с нами не делился, а все оставлял себе. После работы Тучхан в одиночестве слонялся по причалу, в вагон возвращался поздно и сильно пьяный.

Хавон часто ныл, жалуясь, как маленький ребенок:

– Это надо же, в Пусане даже снега нет.

Когда с улицы с порывом ветра донесся пьяный голос Тучхана, оравшего во все горло нудную песню, в вагоне стало тихо, словно его чем-то накрыли.

– Открывайте!

Дверь со скрежетом открылась, и холодный голубоватый свет причала наполнил вагон. Тучхан, пошатываясь, стоял в дверном проеме и хохотал. Хавон, как всегда, тихонько всхлипывал в углу. Тучхан вполз в вагон, и, задыхаясь, стал искать Квансока:

– Эй, Квансок, ты куда подевался, сукин сын?

– Ну чего тебе? – как бы нехотя ответил Квансок, который уже лежал.

– Я напился. Я сегодня украл две футболки и продал их за хорошие деньги! Сам заработал, сам пропил! Что, не нравится? Ну и не надо. У, скотина.

Квансок рассердился и резко встал:

– Напился так напился. К другим не приставай! Иди спать! Один все пропил и еще выступаешь тут.

– Да, ты прав. Сам заработал, сам пропил. Это ты у нас с местными парнями гуляешь, они тебя угощают, а я пью на свои деньги. Это ты парень компанейский, а я вот не уродился. Зато бояться мне нечего! Совсем! Мы еще посмотрим, кто кого!

Хавон продолжал всхлипывать, совсем как ребенок.

Вдруг Квансок, словно нарочно, изо всех сил начал горланить песню:

– Созвездиииеее южной страааныы, как напоминаешь ты мааать…

Тучхан тоже, барабаня ногой по стене вагона, громко запел:

– Ой вы, ночи в Силла… Десять лет на чужбине я… Поглядим, что-то будет дальше, а будь что будет, черт тебя побери!

Всхлипывания Хавона в какой-то момент перешли в рев.

С раннего вечера капли дождя барабанили по крыше вагона. Уже стояла глубокая ночь, но Тучхан еще не вернулся. Квансок лежал и ворчал на Хавона, как старый дед:

– Когда идешь по улице, веди себя солидно. Зачем ты все во все харчевни заглядываешь? Что это за привычка у тебя такая: облизывать пальцы после еды? Руки держи в карманах. А меховую шапку почему так сильно нахлобучиваешь, да еще и завязываешь? Если тебе так холодно в Пусане, как же ты жил на севере? Ладно бы ты был один, а то с нами ведь. Не позорь нас! К тому же местные считают нас двоюродными братьями, так что постарайся уж, веди себя прилично.

Хавон молчал, а я не заметил, как уснул. Внезапно раздался крик:

– Эй, быстрей вставайте! Вагон!.. Быстрей!

Вагон, в котором мы ночевали, начал движение. С грохотом открыв двери, я увидел, как яркие огни причала, освещавшие крыши невысоких бараков, движутся, словно огибая его. Мы были уже у причала № 4. Тогда я выпрыгнул по направлению движения поезда. Ладони коснулись холодной, мокрой щебенки. Поднявшись и придя в себя, я увидел, как кто-то еще выпрыгивает из вагона. Когда он поднялся с земли, из вагона выпрыгнул третий из нас. В какой-то момент поезд со скрежетом сделал резкий поворот, и тут же издалека послышался звук глухого удара о землю и душераздирающий крик Квансока, от которого меня бросило в дрожь:

– А-а-а-а-а-а-а-а!

Судя по звуку, его тащило вперед. Красный свет, отразившийся в темном небе, осветил верхнюю часть локомотива и снова погас в темноте. Квансок все еще кричал. В полной темноте кто-то тронул меня за спину. Это был Тучхан. Из полумрака, пошатываясь, но быстрым шагом приблизился Хавон в развевающемся на ветру пальто. Он подошел и молча встал, засунув руки в карманы.

– Эй! – крикнул Тучхан, и, когда, вздрогнув от неожиданности, я обернулся, он, засунув руки в карманы и не глядя на меня, спросил: – Ты куда?

Я промолчал.

– Ты куда, я спрашиваю? Какой смысл туда идти?

– Да пошел ты!

– Оставь его, мы теперь сами по себе. Чем мы ему можем помочь? Все равно мы ничего не сделаем. – Тучхан снова искоса взглянул на меня и добавил: – А там поступай как знаешь. Хочешь, пойдем со мной, нет – и не надо.

Тучхан развернулся и пошел, а я еще долго стоял, не двигаясь с места, и слушал, как он идет по мокрому щебню, пока Хавон не дернул меня за рукав и не потащил в сторону, где лежал Квансок. Поезд уже скрылся в направлении станции Пусанчжин, слышались только затихающие стоны Квансока. Ночное небо прояснилось, подул пронизывающий ветер.

Снаружи завывал ветер. В углу вагона, куда мы притащили Квансока, Хавон опять плакал. Я сидел и думал: вообще-то по характеру я не похож ни на кого из них: не такой скрытный и грубый, как Тучхан, не такой общительный, как Квансок, и не такой трусливый, как Хавон, – и теперь мне было все равно, как сложатся наши отношения в дальнейшем, как не было и никакого плана на будущее. Только когда я видел это детское выражение на лице Хавона, у меня сжималось сердце, однако я всякий раз старался отвести взгляд. Мне было не понятно, почему я часто чувствовал вину перед Хавоном, почему должен нести за него ответственность, и это все больше меня раздражало. Мне казалось, что и Квансок, и Тучхан чувствовали что-то подобное, но только не ко мне. Наши отношения охладели в сравнении с тем временем, когда мы только начинали жить вместе. Хотя, может, это и в порядке вещей, ведь прошло уже два месяца.

Что меня толкнуло пойти к Квансоку? Подойдя к нему, я испытал двойственное чувство: с одной стороны, я почувствовал отвращение к себе, а с другой – какую-то даже гордость за то, что не бросил его. Мне было все равно, умрет Квансок или нет, главное – я не оставил его в беде. И когда я вернусь на родину (если только вернусь), мне не будет за себя стыдно. Хавон стоял неподалеку, засунув руки в карманы, и всхлипывал. Я поднял Квансока на спину. Поездом ему отрезало левую руку. Хавон, подавляя рыдания, помог мне нести его, поддерживая Квансока сзади. Так мы вернулись в вагон.

Когда Квансок пришел в себя, его голос был на удивление спокойным, он спросил:

– Где мы? Куда пошел Тучхан?

Недолго думая, я ответил:

– Он пошел в больницу.

– В больницу? Как же я буду жить без руки? Тучхан скоро придет?

Тяжело дыша, Квансок зашевелился, словно пытаясь подняться:

– Давайте обязательно вместе вернемся домой. Мне кажется, что Тучхан меня неправильно понял. Мне надо с ним поговорить. А вы обо мне что думаете? Что я сделал не так? Вы будете обо мне заботиться? Правда, ведь будете?

К утру Квансок умер. Шапка с него сползла, левой щекой он прижимался к полу вагона, губы были очень бледными. Его худое лицо еще больше осунулось. В уголках глаз еще не высохли слезинки, везде была запекшаяся кровь. Хавон достал платок и вытер ему подбородок, а потом мы просто пошли на работу.

Тучхан завтракал, сидя на корточках. Поев, он рукой вытер губы и закурил. Сощурившись, он зажал сигарету в уголке рта и глубоко затянулся. Его усталые большие глаза смотрели куда-то далеко в небо.

Когда мы пришли на работу, один престарелый рабочий вдруг спросил Тучхана:

– А почему одного не хватает? Ну того, который все время болтает. Куда он делся?

– Он теперь в хорошем месте.

– Что, устроился на работу в хорошее место?

Тучхан в ответ промолчал.

– Куда, в американскую военную часть, что ли?

Снова молчание.

– Ну тогда хорошо. А ты не пойдешь туда?

Тучхан вдруг повернул голову, но, когда его взгляд встретился с моим, он отвернулся и стал смотреть в сторону моря на маяк. Рабочий, попыхивая трубкой, снова спросил:

– Так куда устроился? На арсенал?

Тучхан опять не ответил. Рабочий, не дождавшись ответа, выбил из трубки табак, постучав по бетонному полу, и пошел на свое место.

Вечером, закончив работу, мы вышли на причал. Тучхана не было. Хавон подошел ко мне и дернул меня за штанину. Я обернулся и увидел Тучхана, который куда-то шел по узкой дороге, слегка пошатываясь от усталости. Мы с Хавоном переглянулись. Когда Хавон снова захныкал, я просто отвернулся.

Мы открыли двери в вагон, но мне не хотелось заходить внутрь. Хавон вошел первым.

– Кажется, он спит.

В полутемном вагоне Хавон, как обычно державший руки в карманах, казался мне непомерно большим. Он еще не понял, что Квансок мертв. И тут я не выдержал: слезы потекли по моим щекам. Когда я попытался вытереть эти непрошеные слезы, Хавон непонимающе посмотрел на меня, а сообразив, тоже заплакал.

– Почему ты плачешь? Если ты не будешь, я тоже не буду, – сказал Хавон, заливаясь слезами. – Давай не будем плакать, прошу тебя, не плачь!

Хавон еле-еле пытался сдержать слезы. Я сел на пол. Мне было так горько, так обидно за нашу жизнь, так жалко себя и Хавона, даже больше, чем мертвого Квансока.

Вечером все вокруг покрыл молочно-белый туман. Мы взяли лопату и кирку, которую нам одолжили в небогатом доме поблизости. Тело Квансока мы замотали в соломенную циновку. Хавон все не переставал плакать. Было уже совсем поздно, когда мы отправились в путь. Мы шли, петляя между неплотно стоящих вагонов, и Хавон сказал:

– Сегодня довольно тепло.

– Да, – согласился я.

– Отправился ли рефрижератор номер пятнадцать?

– Да, вчера как раз отплыл. Там была такая вкусная клубника!

– Это правда.

Какое-то время мы шли молча, потом он сказал:

– Давай будем иногда останавливаться, чтобы передохнуть?

– Тебе тяжело?

– Да нет.

– Тогда почему?

– Просто я сильно вспотел.

На обратном пути Хавон неожиданно сказал:

– Я думал, что Тучхан добрый, а он, оказывается, совсем не такой. Кто так поступает?

Хавон кашлянул и снова посмотрел на меня, ожидая ответа.

На следующий день, вечером, когда солнце уже заходило, Тучхан неожиданно вернулся в наш вагон. В вагоне было тихо, все молчали.

Я был скорее рад этому. Все-таки лучше, когда нас больше, а не наоборот. Но Хавон снова украдкой стукнул меня по ноге. Я сначала не понял, но спустя какое-то время догадался, что он хочет бросить Тучхана и уйти куда-нибудь со мной вдвоем. Я сделал вид, будто ничего не понял. Хавон продолжал дергать меня за штанину.

Было уже довольно поздно, но Тучхан еще не спал. Он сидел, прислонившись к стене вагона, и курил сигареты одну за другой. Каждый раз, когда он втягивал дым, огонек на конце сигареты загорался, освещая лицо Тучхана, увеличивая его в темноте. Его огромные зрачки непрерывно двигались, иногда он глубоко вздыхал, порой откашливался, открывал дверь вагона и сплевывал. Конечно, невозможно было уснуть, но почему-то и дышать было трудно.

Спустя некоторое время Тучхан грубо спросил:

– Ты спишь?

Я сделал вид, что сплю. А Хавон, стараясь сдержать плач, тихонько всхлипывал. Ударяясь о стены вагона, шумел только морской ветер.

Теперь началась наша жизнь втроем. Когда был жив Квансок, мы хоть иногда смеялись, но в последнее время ни у кого не было ни единого повода для смеха. Порой я напевал:

– Там, с той стороны облаков…

Песня наполняла вагон, и мне становилось немного легче. Но Тучхану это явно не нравилось, он хмурился, поглядывая в мою сторону. Видя его реакцию, я, конечно, переставал петь. По утрам, когда нам нужно было идти на работу, Тучхан просыпался, некоторое время лежал, уставившись в потолок, курил и только потом будил нас:

– Просыпайтесь! Пора вставать!

И мы втроем шли на работу. Хавон все время ныл и все дергал меня за штанину. Он хотел, чтобы мы с ним ушли от Тучхана, но я делал вид, что не понимаю его.

На работе все по-прежнему считали нас двоюродными братьями.

– А, братья пришли. Вы так похожи друг на друга.

Рабочие с интересом оглядывали каждого из нас и ухмылялись так же, как и в тот день, когда мы вчетвером впервые появились на причале, как и в первый раз, когда нас просили рассказать о жизни в Северной Корее. Тучхан хоть и улыбался приветливо, но вид у него был расстроенный. При этом он качал головой, что означало, он плохой рассказчик.

После работы мы возвращались назад в темный вагон. Я ложился посередине между Хавоном и Тучханом. Как-то я сказал Хавону, чтобы он лег между нами, но он незаметно для Тучхана ущипнул меня так больно, что я чуть не закричал.

Наступила весна. По утрам и вечерам к вершине горы поднималась легкая дымка.

Было уже очень поздно, но Тучхан еще не вернулся. Было видно, что Хавон этому рад. Он был такой энергичный, что было на него совсем не похоже.

– Ой, наверное, Тучхан совсем ушел.

Я молчал.

– Ура!

…

– Почему ты ничего не говоришь?

– …

– Тут уже весна, а на севере, наверное, еще очень холодно.

– …

–..?

В это время послышался голос пьяного Тучхана, он пел. Хавон испугался и снова стукнул меня по ноге.

– Эй, открывайте!

Когда мы открыли дверь, холодный синеватый свет причала заполнил вагон. В руке Тучхана была бутылка рисовой браги. Пошатываясь, он стоял в дверном проеме и смеялся.

– Нате, пейте. Хороша бражка! Закуска? Конечно, есть, какая брага без закуски! Все есть, паршивцы вы эдакие. Чего лежите, скрючившись, как лягушки.

Я, не колеблясь, взял у него бутылку и стал пить взахлеб.

– Эй, Хавон, а ты, ты не пьешь?

– Я не умею пить.

– Как не умеешь? До сих пор не умеешь пить? А ну-ка, давай быстрей.

Тучхан отнял у меня бутылку и подошел к Хавону.

– Я не умею пить, – заскулил Хавон. – Не надо хватать меня за руку, я не пью, отпусти!

Я испугался и громко крикнул:

– Сказали тебе пить, пей.

– Ладно, ладно, выпью… – всхлипывая, произнес Хавон.

Долго стояла тишина. Вдруг Тучхан расплакался. В ту же минуту Хавон перестал всхлипывать.

Тучхан резко привстал. Дверь была открыта, дул порывистый ветер. Тучхан подошел ко мне, его волосы растрепались и упали ему на лицо. Хавон снова забился в угол.

– Я тебя сегодня убью, мерзавец. Почему ты тогда пошел один? Почему не остановил меня? И даже не позвал? И после этого презираешь меня! Ах ты, негодяй! Тогда не сказал, а теперь презираешь. Думаешь, хорошо поступил? Правильно поступил? Небо все видит. Мерзавец.

Хавон перестал плакать. А Тучхан схватил меня за колени, но не удержался и опять повалился на спину.

– Ты сволочь, тебя надо убить. Думаешь, я пьян? И совсем я не пьян. Подонок, я абсолютно трезв. Почему ты тогда ничего не сказал? Надо было меня остановить или прирезать! Как я могу теперь вернуться домой! – рыдал Тучхан.

– Квансооооок!.. Квансоооооооок!.. – Тучхан лежал на спине, заливаясь слезами, и звал Квансока.

На следующее утро Тучхана в вагоне уже не было. На работе он тоже не появился. Однажды, спустя три дня, когда мы сидели в темном вагоне, Хавон сказал:

– Давай будем работать и днем, и ночью, заработаем много денег и построим домик на вершине в районе Емчжу. Там нас никто не тронет. Я очень боялся, что ты тоже исчезнешь, как Тучхан. А этот Квансок – он тоже был не очень хорошим. Давай обязательно вернемся домой вместе! А когда заработаем денег, давай сначала скинемся и купим часы. Давай работать и днем, и ночью. Когда вернемся, скажем, что мы в глаза не видели ни Квансока, ни Тучхана. Если мы с тобой ничего не скажем, никто не узнает, будем знать только ты и я. Просто скажем, что мы никого не видели. С завтрашнего дня я правда буду работать круглые сутки. Ой, что-то не спится. Давай не будем спать сегодня! Может, выпьем?

Я тихонько напевал:

– Пусть нет ветра, снежинки все равно летят и летят.

Меня охватила невыносимая тоска. Кто мог знать, какая буря бушевала в моей груди… Боже мой! В душе я уже бросил Хавона. Я сжал губы и порывисто обнял его. Слезы потекли по щекам. Хавон рассмеялся и сказал:

– Не пил еще, а уже пьяный. Да, в Пусане даже снега нет. А там, у нас, так хорошо, когда падает снег. На рассвете трещат сороки, дуб стоит, помнишь? И ту соседку, которая любит смеяться? Она всегда громко хохочет. А еще она трудолюбивая: на рассвете всегда первой приходила за водой. Ах как хочется увидеть, как идет снег!

(1955)

Прилив

만조

Обычно днем по деревне, с винтовками через плечо, шли солдаты Национальной армии. Первые несколько дней люди только приоткрывали в домах окна, выглядывали и негромко переговаривались:

– Они довольно крупные.

– Солдаты и должны быть такие.

Однако через несколько дней вся деревня уже шумела. Старики, не носившие до сих пор головные повязки, предназначавшиеся для сохранения прически, теперь ходили, надев их. Они собирались в одном из домов и вели разговоры о своих предках. Обычно эти долгие скучные рассказы начинались так: во времена такого-то государя династии Ли мой предок пришел сюда, спасаясь от смуты… А молодые парни, прятавшиеся до сих пор в горах, ходили, как победители, с гордо поднятой головой. Вид у них был такой, словно они готовы убрать с дороги любого, кто стоит у них на пути. Вывеску с надписью: «Агитационный пункт» разрубили топором и сожгли в топке какого-то дома, а на ее месте сразу повесили новую: «Деревенская управа».

Хозяин «Торгового дома тканей» стал новым главой управы, начал носить европейский костюм, и даже когда он просто чистил зубы, на его лице появлялось выражение собственной значимости. Теперь с самого утра он часто ходил по домам и велел всем явиться в контору.

Однажды, когда он чистил зубы, кто-то позвал его.

– В чем дело?

– Говорят, в деревню прибыли какие-то люди.

– Откуда?

– Из города.

Даже не позавтракав, деревенский голова тут же переоделся в свой единственный европейский костюм. Старая мать, которой было уже за восемьдесят, хриплым голосом сказала:

– Хотя бы поешь перед уходом.

Но сын ничего не ответил.

Квансок, который неожиданно стал помощником главы по внешним делам, и сегодня, как всегда шумно, шел на конец деревни. Темно-синий пиджак он не надел в рукава, а только слегка набросил на плечи. Обрадовавшись, словно он совершенно случайно встретил солдат Национальной армии, Квансок воскликнул:

– Это надо же! Пришли и ничего не сообщили! Ну ладно, милости просим! Как же это я не знал! – Он повернулся к детям, следовавшим за ним гурьбой, и продолжил: – Эй, вы! Думаете, тут у нас праздник? Облепили со всех сторон, будто это такси с невестой, вот я вас!

Квансок снова повернул голову в сторону солдат и, улыбаясь, извинился за ребят, сказав, что они еще маленькие и несмышленые. Только после этого, словно закончив свое приветствие, он, размахивая руками, начал всерьез рассказывать о ситуации в деревне:

– Наша деревня отличается от других. Все мы – от одного предка. Я хочу сказать, что мы – это одна семья и один род. Но, как говорят, в семье не без урода. Высечь их надо как следует, тогда, может, поумнеют. Мы их надежно заперли на складе деревенской мельницы. Но, с другой стороны, они не так уж и виноваты – веяния нынче такие (это было любимое выражение главы управы). Ну, если подумать, глупые они и несчастные люди. О! Может, сходите к ним? И им, и вам будет полезно: они у вас чему-нибудь поучатся, а вы их узнаете получше. Ну давайте, пойдемте скорее, пойдемте.

– Ладно, как скажете. Хотя мы ваших дел не знаем, но пойдемте посмотрим.

Квансок льстиво возразил:

– Э, как вы можете так говорить. Как не знаете наших дел? Наоборот, нам не обойтись без вашей помощи. Без вас у нас ничего не получится. Вот я, например. Что я знаю про либерализм или демократию? Ничего не знаю. Хотя я являюсь помощником главы управы по внешним делам. Вообще, ужас!

Уже осеннее солнце приближалось к полудню. Как раз в это время Квансок вышел из управы. Пиджак по-прежнему был только накинут на плечи. Поскрипывали его желтые остроносые полуботинки, которые он берег как зеницу ока и не надевал уже несколько лет. Квансок шел по деревне с таким видом, будто дел у него невпроворот и он готов наброситься на любого, кто хоть чуть-чуть сомневается в его занятости. Почти в каждом доме, мимо которого он проходил, громко лаяли собаки.

– Вот сучье племя, до сих пор не знаете, кто я такой. – Вытаращив глаза, Квансок замахивался руками, словно хотел их ударить, и громко кричал: – Сегодня фотографируемся для паспорта, все должны явиться. Собирайтесь под деревом, что у деревенской управы.

После этого видимо с кухонь, до Квансока доносился сдерживаемый смех деревенских женщин. Тогда на его лице явно отражалось раздражение, но, понимая, что сердиться на них глупо, тут же исчезало, и он сам начинал ухмыляться.

Жители деревни стали собираться под деревом, с которого опала уже вся листва. Женщины, как всегда, или стесняясь, или радуясь встрече, галдели и смеялись, прикрывая рукой рот. Волосы были собраны в пучок, на лице был макияж. Однако было видно, что макияж сделан неумело, была заметна только белая, как мука, пудра. Тем не менее вскоре они уже не стеснялись, громко разговаривали и весело смеялись. Но иногда, боясь упреков стариков, сидевших поодаль, скрестив на груди руки, женщины с опаской поглядывали в их сторону. Только невестка распорядителя Церемонии жертвоприношения духам деревни шутками веселила народ, не обращая внимания на стариков.

Среди всех женщин особо выделялась одна, жена Инхвана, вокруг которой толпились все остальные. В отличие от других женщин волосы у нее были завитые, кофточка была нежно-голубого цвета, макияж тоже был сделан очень умело: лицо выглядело естественным, а не разукрашенным, как у клоуна, спокойная поза была преисполнена достоинства. Даже когда слушала разговоры женщин, она с отсутствующим взглядом иногда или кивала головой, или презрительно улыбалась.

Ходили слухи, что замуж за Инхвана эта женщина вышла по любви. Она училась в городе в женской школе, а Инхван в это время ходил в одну частную школу в Сеуле. Они впервые встретились в утреннем поезде, когда ехали на море в Сончжон. Для большинства деревенских женщин история их любви представлялась такой необыкновенной, какая бывает только в сказках. Сравнивая свое замужество, когда им пришлось выйти замуж не по любви, а по воле родителей, они понимали, что их молодость была безжалостно загублена.

Отец Инхвана был крупным помещиком, и два года назад после конфискации всего имущества его семья бежала из деревни в город. Только когда в деревню вошла Национальная армия, семья вернулась домой. В день их возвращения деревенские старухи надели шелковые кофты, и все вместе пошли их приветствовать. С одной стороны, они радовались, будто вернулся хозяин деревни, а с другой – со слезами на глазах сетовали на его несчастную судьбу. Старуха-мельничиха схватила за руки мать Инхвана, которая вышла навстречу, и, проливая слезы, глубоко вздохнула:

– Надо же было такому случиться. Жалко вас, но у каждого своя судьба.

– Спасибо, что пришли. Знаю, что нелегко проделать такой длинный путь. – С этими словами мать Инхвана, взяв за руку мельничиху, провела ее в дом. Однако, когда они вошли в комнату, старуха, плача, начала рассказывать о своем единственном сыне, который связался с коммунистами и сбежал на Север.

Что касается самого Инхвана, то ему все это было безразлично. Он был достаточно худым, носил очки в тонкой оправе и ни с кем особо не общался. Засунув одну руку в карман вельветовых брюк, с толстой книгой под мышкой, Инхван, поглядывая на небо, прохаживался по деревне, словно ему до всего, что происходило вокруг, не было никакого дела. В стеклах его очков поблескивало осеннее солнце. Иногда он вынимал пестрый носовой платок и вытирал им стекла очков. Инхван производил впечатление человека, у которого душа чистая, как ясный осенний день. Квансок несколько раз предлагал ему вместе с ним заняться делами деревни, но Инхван так и не дал своего согласия. Тогда недовольный Квансок всем говорил, что этот тип ведет себя слишком надменно, и все из-за того, что он якобы учился в Сеуле.

Инголю, младшему брату Инхвана, наоборот, все очень даже нравилось. Особенно когда каждый вечер новый глава управы, надев свой хорошо отглаженный европейский костюм, приходил к ним домой и вел долгие беседы с их отцом. Иногда к ним присоединялся и дедушка. Каждый раз, когда он входил в комнату, глава управы краснел, сцеплял пальцы рук и слегка склонял голову, отчего его поза выглядела более почтительной, но неудобной, поэтому дедушка, видя это, предлагал ему расслабиться и сесть поудобнее. Однако деревенский голова, отвечая: «Да, да, да», – позы не менял. Дедушка, большим пальцем набивая в трубку табак, вступал в разговор, походивший больше на наставления:

– Давно уже надо было перенести могилу нашего предка из Посудон.

– Да, да, вы правы, – уважительно отвечал глава управы и, вытирая рукой пот со лба, продолжал: – К сожалению, пока я так занят, что вздохнуть некогда…

Какое-то время дедушка смотрел на собеседника в упор, потом отводил глаза в сторону и несколько раз кивал головой в знак того, что он все понимает. Наблюдая за разговором из своего угла, Инголь начинал дедом гордиться, и в такие моменты ему очень хотелось подойти к нему и обнять. Но если обычно дед этому радовался, то при госте сердился и называл внука невоспитанным мальчишкой. Инголь тогда обижался и выходил из комнаты. Однако, когда на следующий день глава управы с гордым видом ходил по деревне, Инголю было смешно на него смотреть: знали бы люди, как уничижительно ведет он себя перед его дедом.

Сейчас, когда жители деревни собирались у дерева, глава управы, как всегда, с солидным видом стоял среди людей, а Квансок, как всегда, с раздражением ворчал, почему народ собирается так медленно.

Жена Инхвана, слушая разговоры женщин, краем глаза смотрела на студенток, как будто только они были ей интересны. Студенток было всего лишь три. Все они подражали ей – с кого еще они могли здесь брать пример. При этом, глядя на этих молодых девушек, она подумала, что и сама уже не молода и скоро придется уступить им свое место.

Молодые парни, друзья Квансока, стоя поодаль от старших, громко разговаривали друг с другом. Иногда поглядывали в сторону жены Инхвана. У них была своя тема для разговора. Они говорили о том, что надо купить футбольный мяч, расчистить площадку для поля и создать лучшую в округе футбольную команду. Чтобы все это осуществить, прежде всего надо решить финансовую проблему, что может сделать Квансок, обратившись за помощью к главе управы. Квансок тоже иногда бросал взгляды в сторону компании и то кивал головой, то ухмылялся, словно знал, о чем они говорили, и даже махал рукой, словно хотел сказать, что сможет решить все проблемы. При этом время от времени он пугливо поглядывал на жену Инхвана, стараясь скрыть несвойственную ему стеснительность.

Фотограф, которого Квансок с трудом уговорил приехать в деревню, наконец появился. Его неухоженное лицо было все в прыщах. Он очень долго готовился, словно не так уж хорошо разбирался в своем деле. Собравшийся народ, возможно, устав от ожидания, бросал на Квансока откровенные взгляды, в которых читался немой вопрос: «Ну что там еще случилось?» Квансок, продолжая тихонько ворчать: «От меня вам что надо?», – делал недовольный жест рукой и смачно сплевывал.

– Что так долго?

Стоя к фотографу боком и засунув одну руку в карман брюк, Квансок время от времени недовольно спрашивал его. Тот, истекая потом, мямлил:

– Ну, потерпите еще немного.

Как раз когда фотограф не без труда все подготовил, сняв очки, подошел Инхван и аккуратно прислонился к дереву. Он был одет в черный пиджак и белые брюки. В этот момент все сразу умолкли и, в общем, без видимой причины подумали, что в последнее время отношения между Инхваном и его женой, видимо, испортились – по сравнению с женой Инхван выглядел таким бледным, как человек, у которого пропало всякое желание жить. Квансок, увидев Инхвана, слегка улыбнулся и кивнул ему головой. В ответ Инхван тоже кивнул, не выразив при этом никаких эмоций, снова достал носовой платок и протер им стекла очков. Стоявшая среди женщин жена Инхвана посмотрела на мужа и слегка нахмурилась. В этот момент Тучхан, который с безразличным видом издалека наблюдал за женщинами, отвел глаза и посмотрел на видневшиеся вдали горы.

Надо было разделиться на группы по восемь человек. Понятно, что старики группировались со стариками, женщины с женщинами, молодежь – между собой. На это тоже ушло много времени. Когда стали фотографироваться, Квансок, как всегда шумно, руководил этим процессом:

– Вы, бабуля, встаньте так. Так, хорошо. И вы тоже просто так стойте, не шевелитесь. Ну как обычно. О, вот правильно, правильно. Теперь не двигайтесь. Тихо, тихо. Все, готово!

Женщины, прикрыв рот рукой, смеялись. Жена Квансока, одетая в желтую кофточку, покраснела от смущения, но тоже засмеялась. Когда их глаза встретились, Квансок с гордым видом отвел взгляд в сторону. Но как только настала его очередь, все снова засмеялись: заложив руки за спину, растянув губы в линеечку, Квансок, как столб, встал рядом с главой управы.

Вскорости Квансок с какой-то папкой под мышкой грохоча мчался на велосипеде в город. На выезде из деревни он столкнулся с Тучханом, который стоял, засунув руки в карманы темно-зеленой куртки. С явной неприязнью, светившейся в глазах, он спросил:

– Ты куда?

– В город, – несколько смущенно ответил Квансок.

– Зачем?

– Откуда мне знать, зачем вызывают, я и без того занят по горло.

Тучхан был начальником инспекционного отдела молодежной организации Кореи, но к делам деревни особого энтузиазма не проявлял. Вразвалку расхаживал по деревне, иногда заходя на скотный двор, где, достав маленькое зеркальце, выдавливал на лице прыщи. (Тучхан втайне был влюблен в жену Инхвана.) Изредка, правда, но без особого интереса он спрашивал людей о делах Квансока, который слишком часто ездил в город. Так он хотел показать всем, что все-таки интересуется делами деревни, и, когда Квансок возвращался из города, Тучхан требовательным тоном расспрашивал его о новостях. При этом в его голосе обычно чувствовалась некая внушительность, давившая на Квансока, но иногда он просто ухмылялся, глядя на напомаженные маслом волосы друга, который всегда в такие моменты краснел и очень смущался. Все дело было в том, что шумный, безалаберный Квансок постоянно ощущал превосходство Тучхана, поэтому при людях он, по возможности, старался избегать общения с ним. Если же этого сделать не удавалось, Квансок, как всегда, краснел и смущался, что в общем-то было ему не свойственно. И все-таки по виду Квансока было понятно, что он чувствовал себя виноватым в том, что обошел Тучхана в должности. Хотя Тучхан значительно лучше учился в школе, тем не менее ему пришлось остаться в деревне и заниматься сельским хозяйством, тогда как Квансок с помощью своего дяди устроился на работу в контору рыболовецкого кооператива, которая находилась в городе. Именно с тех пор Квансок и начал чувствовать вину перед Тучханом. А Тучхан особенно раздражался, когда Квансок, вернувшись из города после работы, на всю деревню хвастался тем, что сегодня он посмотрел фильм «Чхунхян».

В тот год, когда Квансок получил серьезное повышение в кооперативе, пришло освобождение[1]. Ему пришлось снова вернуться на работу в деревню, однако он всем говорил, что здесь не задержится и что, как только положение в стране стабилизируется, он снова вернется в город на прежнюю работу. Но время шло, ничего не менялось, хотя Квансок по-прежнему твердил, что скоро отсюда уедет. Несмотря на то что Квансок оказался в том же положении, что и Тучхан, чувство вины перед ним не исчезло, что, в свою очередь, очень раздражало Тучхана. Поэтому, когда в их деревню вошла Национальная армия, Квансок порекомендовал своего друга на должность начальника инспекционного отдела молодежной организации Республики Корея, и после того, как Тучхан занял эту должность, Квансок словно почувствовал некоторое облегчение. Однако отношение Тучхана к Квансоку почти не изменилось. Он по-прежнему грубил ему, выражая неприязнь и свое превосходство. Однако, когда Тучхан думал о жене Инхвана, он сразу становился застенчивым, а представляя ее в объятиях тщедушного мужа, краснел и смущался. Но этим все и заканчивалось – если что-то и можно было добавить к этому, так только то, что в яркий солнечный день он тщательно разглядывал себя в зеркальце на скотном дворе чьего-нибудь дома. Квансок тоже – не будь он Квансоком, наблюдая за Тучханом, обо всем догадывался и, посмеиваясь в душе, думал: «Тоже мне влюбленный».

Когда, весело крутя педалями велосипеда, Квансок выезжал за деревню, ему начинало казаться, что все его здешние дела – это детская игра, а весь окружающий мир вращается только вокруг него, и в этом сладком заблуждении он начинал самодовольно насвистывать одну из старых японских песен: «Дует вечерний ветер… А повозка едет, едет».

В этот день, уже к вечеру, Квансок вернулся в деревню с приказом из штаба корпуса о реквизиции волов. Это была трудновыполнимая задача. По деревне молниеносно поползли тревожные слухи. К ночи в деревенской управе срочно собрали специальное собрание. Как только Квансок закончил свой довольно сумбурный доклад и чтение документа, началось обсуждение. Хозяин дома «У ивового дерева», одетый в кожаную куртку, искоса взглянув на деревенского главу, спросил:

– Ну что будем делать?

Тогда хозяин дома «У тигрового камня», повернув голову в сторону задавшего вопрос, сердито крикнул:

– Что за вопрос. О чем тут говорить? Надо снова ехать в город и умолять власти войти в наше положение. Иначе мы останемся совсем без волов.

В ответ на эти слова Квансок тоже сердитым голосом сказал хозяину дома «У тигрового камня»:

– Хорошо вам так говорить. Я хоть и бываю там каждый день, но с этим поделать ничего не могу. Я им уже и так все сказал – и что коммунисты забрали у нас волов, и что если они заберут последних, то мы не сможем работать в поле. Мне на это ответили, что хотя и понимают наше положение, но сделать сейчас ничего не могут. Однако пообещали вернуть нам наших волов и даже в большем количестве, как только наведут порядок. Они так просили нас потерпеть, что мне стало совсем неудобно. Представьте себя на моем месте, не я их, а они меня умоляли войти в их положение.

После этих слов все затихли. Ни к кому конкретно не обращаясь, хозяин дома «У ивового дерева» сказал:

– Ну дела. И как нам теперь быть? – И искоса взглянул на главу управы. Только тогда деревенский голова медленно заговорил:

– Как ни крути, Квансок прав – другого выхода у нас нет. Раз уж мы отдали волов коммунистам, то как тут откажешь бойцам Национальной армии.

Через два дня, на рассвете, вереница в несколько волов, обогнув гору, шла в город. Возглавлял эту процессию деревенский голова. Одетый в зауженные книзу брюки, в накинутом на плечи мятом демисезонном пальто и фетровой шляпе на голове, он выглядел очень внушительно. Квансок тоже был в своих желтых узконосых ботинках, пиджак, как и положено, был надет в рукава, а на шее был даже аккуратно завязанный галстук.

Солнце едва показалось над гребнем горы. Расположенная западнее соседняя деревня то исчезала за склоном горы, то появлялась вновь. Ее центральная часть, лежащая во впадине, была окутана густым утренним туманом, сквозь который изредка проступали дома, крытые черепицей. Вода в речке, текущей внизу вдоль поля, сверкала в лучах осеннего солнца. И только рев волов нарушал тишину этого чудесного утра.

Квансок, как всегда, много и громко болтал, но глава управы в общем-то его не слушал, он успокоился только тогда, когда они оказались за деревней. Во времена японской оккупации деревенский голова окончил торговый техникум и держал в городе магазин тканей. После освобождения страны он, гордый своими успехами, вернулся в родную деревню, где были похоронены его предки. Но, когда коммунистическая революция, как вихрь, пронеслась по всей Северной Корее, его заклеймили как паршивого, никчемного интеллигента, поэтому последующие несколько лет он прожил, ведя себя тише воды ниже травы. В тот день, когда Национальная армия вошла в деревню, он первым выбежал им навстречу с криком «Да здравствует Корея!», вовсю размахивая флагом, который все это время прятал от властей. Подняли головы и те, кто скрывался от северокорейского режима, и сразу свергли коммунистов. На первом собрании всех жителей деревни новоиспеченный глава деревенской управы сказал:

– Мы все – одна семья, произошли от одного предка. Но в том, что с нами случилось, разве только люди виноваты? Давайте не будем с ними жестокими. Пусть какое-то время посидят под арестом, глядишь – и раскаются. Мы прежде всего должны думать о том, как нам вернуть наше прекрасное прошлое и жить в мире и согласии, а вопрос о наказании виновных – дело второе. Мы не должны поддаться мстительному чувству и совершить поступки, о которых потом можем хоть чуть-чуть пожалеть.

Большинство жителей деревни, особенно старики, были растроганы и горячо поддержали своего голову, а вот среди молодежи сначала объявились недовольные таким ходом событий, но, когда страсти немного улеглись, они тоже присоединились к общему мнению. При этом договорились не сообщать военному командованию, где они держат красных.

Вечером глава управы вызвал к себе Квансока:

– Тебе надо бы вести себя поосмотрительнее. Понятно, ты молодой, горячий, но нельзя быть таким легкомысленным. Ты как никто другой стараешься для нашей деревни, но иногда, по правде говоря, совершаешь дурацкие поступки. Вот вчера, например, как можно было привести в сарай, где сидят красные, вооруженных солдат? Даже представить страшно, что могло бы случиться – ведь они могли всех их перестрелять. Думаешь, легко жить с мыслью, что по твоей вине погибли люди, даже в такое суровое время, как наше.

Квансок стоял, понурив голову, и молчал, так что даже смотреть на него было жалко. Но как только он вышел на улицу, не на шутку разошелся:

– Не буду я больше ничего делать для деревни. Хватит! Тоже мне, нашли дурака. Все могут ошибаться. Подумаешь, ошибся разок, и сразу надо вызывать к себе и отчитывать как мальчишку. Как можно это терпеть, ведет себя хуже коммунистов.

Вернувшись домой, Квансок зло крикнул:

– Эй, жена! Неси ужин.

Жена, поняв по настроению мужа, что он вернулся домой злой, недовольно нахмурилась. Старая мать, с трудом открыв дверь комнаты, спросила:

– Опять тебя ругали?

Квансок, рассердившись еще больше, проворчал:

– Скажете тоже, мама. Кто смеет меня ругать? Что я у вас балбес какой-нибудь, что ли?

Позже, когда ложились спать, жена тихо сказала мужу, словно уговаривая его:

– И чего ты все время шумишь? Прямо как маленький ребенок. Стыдно же.

– Чего, чего? Опять начинаешь?.. – Квансок так рассердился, что на лице выступили красные пятна.

– Позавчера тоже, когда фотографировались, раскомандовался. Все же только смеются над тобой.

– Ну и пусть смеются, от меня не убудет. А вот ты-то что лезешь ко мне? Работаешь, работаешь, как ишак, целый день, приходишь усталый домой, а тут ты со своими нотациями. И что за жизнь… – Жена в ответ только улыбнулась.

Каждый вечер в конторе управы ярко горела карбидовая лампа. Там собирались деревенские парни. Кто-то играл в шахматы, кто-то – в шашки, а кто-то – в кости. Квансок, вернувшись из города, обязательно привозил какие-нибудь новости: то вновь открылась английская школа и директор там такой-то такой-то; а сегодня он узнал, что начальником отдела образования города назначили старого интеллигента, который окончил педагогический институт в Японии и все это время скрывался в верхней деревне. В следующий раз сообщал о том, что снова начали работать школы и что под эгидой ООН открылся университет, в котором Инхван, возможно, будет преподавать историю; что один их общий знакомый перебежал на Юг и теперь служит в Национальной армии в звании капитана, а другой работает в Промышленном банке… Иногда Квансок с таинственным выражением на лице сообщал о том, что сын мельника, который служил в северокорейской армии, скрывается где-то недалеко и всем надо быть начеку, а иногда, не скрывая гордости, просто кричал, что передовые части Национальной армии уже вышли к горам Пэктусан, к самым горам Пэктусан… Тогда деревенские парни с радостным удивлением восклицали: «Это надо же!» – и с криками «ура!» шумно обсуждали эту новость. Потом в соответствующее время открывалась дверь управы, появлялись двое вооруженных винтовками людей и кричали, что пора менять часовых у сарая. Тогда двое других оставляли шахматы и шли сторожить арестованных. На этот раз была очередь Инголя и Тучхиля, младшего брата Тучхана, – они были напарниками, обоим было по шестнадцать лет, и с будущего года они должны были вернуться в школу.

Уже миновала середина осени, и холодная луна клонилась к западу в центре узкого неба. Вдалеке лаяли собаки. Дул довольно холодный ветер. Двое парней поднимались в гору по дороге, тянувшейся средь буйно растущих лиственниц. Каждый раз, когда с шумом налетал очередной порыв ветра, их охватывала какая-то непонятная тоска. Оба не заметили, как дошли уже до сарая, где сидели арестованные, а внизу в просвете, открывшемся между горами, виднелась вся в огнях деревенская улица, а дальше сверкало огнями и море. Боже мой! Какая красота! Неожиданно на глаза Инголя навернулись слезы, и, казалось бы, без всякой видимой причины душа наполнилась одновременно и радостью, и грустью.

– Эй, Тучхиль. – Инголь вдруг со спины обнял своего друга.

– Ты чего? С ума сошел?

– Нет, ты послушай, что скажу. У меня такое чувство, что все, что случилось с моей семьей – сначала нас выгнали из деревни, а теперь мы вернулись, – произошло будто бы во сне. Как ты думаешь, в деревне к нам ведь неплохо относятся? Да? Мы же вернулись к себе домой, что тут такого? И все-таки мне кажется, что люди за спиной осуждают нас, видимо, мы вернулись, куда не надо было возвращаться, и мне поэтому очень обидно. И смешно тоже. Представляешь, что сегодня случилось? Утром к нам в дом пришла жена бывшего председателя партийной ячейки из нижней деревни и принесла рис, совсем немного. Она сказала, что это с нашей земли, и, плача, просила прощения. Нам-то какая разница – с нашей земли или не с нашей. Зачем принесла… Потом просто разрыдалась, сказала, что муж ее сбежал, и умоляла простить их за содеянные грехи. И все плакала, плакала и просила прощения… Так стало жалко ее. В чем уж они так провинились? Мы сначала растерялись, потом стали ее успокаивать и просили забрать рис. Однако она еще сильнее заплакала и продолжала просить прощения за их смертный грех. Все это меня просто взбесило: вот зачем пришла? Какой такой страшный грех они совершили?! Мы такие же люди, как они, и просто вернулись в родную деревню, чтобы по-прежнему жить вместе с ними. Все в прошлом, и мы не держим ни на кого обиду. Поэтому, когда эта женщина принесла нам этот несчастный рис и умоляла о прощении, мне стало очень грустно. Я подумал, что мы вернулись не в свою, а в какую-то другую деревню. Ты понимаешь, о чем я говорю? Это так тяжело. Понимаешь? А там улица сияет огнями, как же все это красиво!

Рассказывая об этом случае, Инголь разволновался, но, увидев, что Тучхиль его внимательно слушает, подумал, что он настоящий друг.

Тучхиль действительно слушал Инголя, и ему казалось, что он его вроде бы понимает, однако на самом деле толком так ничего и не понял. В ночной тьме перед глазами Тучхиля всплывало милое светлое лицо тетушки Инголя (жены Инхвана), а вместе с ним и лицо его старшего брата Тучхана, который был втайне в нее влюблен. Вот дурак-то! В этот момент он даже улыбнулся. Но с другой стороны, неплохо было бы иметь такую симпатичную родственницу, как у Инголя. Да и рассказ друга показался ему вполне симпатичным, не стоящим таких уж переживаний, о которых говорил Инголь. Тучхиль усмехнулся и слегка небрежно бросил в ответ:

– Ты чего так разволновался-то. Все нормально, я бы на твоем месте вообще не беспокоился.

У Тучхиля была своя забота. При коммунистах он был одним из руководителей пионерской организации, и до сих пор где-то в глубине души оставалось неприятное чувство страха. Ему очень хотелось рассказать кому-нибудь обо всем и попросить прощения, тем более что в городе, как он слышал, действовала какая-то организация Си-Ай-Си, занимавшаяся преследованием коммунистов. К тому же Квансок, когда хотел подшутить над Тучхилем, говорил, что существует некий приказ о составлении списка руководителей пионерской организации. Хотя это было неправдой, Тучхиль всякий раз очень пугался: «Ой, это правда?» – и хвостом ходил за Квансоком, прося его рассказать об этом поподробнее. Тогда Квансок, делая вид, что он очень занятой человек, говорил:

– Слушай, отстань от меня. Все будет нормально, я постараюсь и не включу тебя в этот список. Так что ничего не бойся, а лучше занимайся делами деревни.

После этих слов Тучхиль успокаивался и давал себе обещание активно заниматься делами деревни, только плохо представлял себе, что надо делать. Но проходило несколько дней, и все снова повторялось: Квансок снова пугал Тучхиля страшным приказом, а Тучхиль снова целый день хвостом ходил за Квансоком и просил не включать его в этот список. Квансок, успокаивая Тучхиля, снова говорил, что сам решит все проблемы и чтобы тот ни о чем не беспокоился.

Вспомнив все это, Тучхиль неожиданно сказал:

– Знаешь, оказалось, нельзя доверять дяде Квансоку. – И продолжал невнятно бормотать о чем-то своем. Инголь, делая вид, что слушает, кивал головой: видимо, это интересная история, только вот разобраться в ней нелегко. Продолжая кивать головой, Инголь подумал, что Тучхиль все-таки довольно глуповат.

Из сарая, который они сторожили, время от времени доносился то кашель, то слышалось какое-то шевеление. Инголь незаметно для себя задремал. Тучхиль, который все еще продолжал говорить, заметив это, спросил:

– Спишь, что ли?

Очнувшись, Инголь про себя улыбнулся: «Кажется, я задремал» – и в этот момент в его голове возникла неожиданная мысль, которая его очень удивила: все, что они сейчас делали, то есть, вооруженные деревянными винтовками, караулили своих же односельчан, выглядело как какая-то детская игра. Чтобы прогнать эту мысль, Инголь заставил себя посмотреть туда, где сияла огоньками деревенская улица, торопливо повторяя: «Как красиво. Как красиво». Однако и огни, если на них долго смотреть, постепенно превращались в простые святящиеся точки и тоже казались ненастоящими, а будто бы игрушечными. А вот редкие звезды над ними сразу стали крупными и засверкали отчетливо и ярко. Тучхиль между тем, ни о чем не догадываясь, продолжал свой незатейливый рассказ, по деревне сновали люди, и перед управой еще долго горел свет. Однако луна уже катилась к закату.

Когда пришла следующая смена караульных, то, к своему удивлению, обнаружила, что дверь сарая открыта, а Инголь и Тучхиль оживленно рассказывают арестованным о теперешней обстановке в деревне, поют песни и с сознанием своего превосходства разъясняют, что такое демократия, а арестованные, в свою очередь, совершенно ошарашенные, сидят с широко открытыми глазами. На следующий день вся деревня, обсуждая это событие, гудела, как растревоженный улей.

Через некоторое время войска Национальной армии оставили деревню. Бежать, сев на пароход, идущий в Пусан, удалось только Квансоку и Тучхану, однако Квансок по-прежнему вел себя довольно самоуверенно, видимо, потому, что в свое время он был не кем-нибудь, а помощником главы управы по внешним делам.

(1959)

Обнаженная натура

나상

Был прохладный летний вечер. Дул ветер, и черные тучи стремительно плыли на запад. В той стороне молнии, словно клинком, пронзали затянутое этими тучами небо. Показываясь из-за туч, синеватым светом поблескивали звезды. Луна, пытаясь выбраться, то появлялась в просветах между облаками, то, окутанная ими, снова скрывалась. Крыши домов отсвечивали глубоким холодным светом, в воздухе блестели капельки воды. Над землей разлилась тишина, явно предвещавшая, что произойдет что-то зловещее. Чхоль и я сидели на веранде. Мы оба молчали, охваченные чувством боязливости, похожей на первобытный страх. Чхоль, устремив взгляд в небо, одну за одной курил сигареты. Какое-то время мы сидели молча, как вдруг Чхоль рассказал мне такую историю.

Старшему брату было двадцать семь, младшему – двадцать два. Старший был тугодум и откровенным до крайности, что могло быть даже опасно, и в общем немного отставал в развитии.

На следующий год после освобождения Кореи в 1945 году, когда переходили тридцать восьмую параллель, все так нервничали, что даже дышать нормально не могли, а он громко сказал:

– Ух ты! Это и есть та самая тридцать восьмая параллель!

Тогда все, кто был с ним рядом, просто похолодели от ужаса. Отец ткнул его кулаком в бок, и он захныкал, мать тоже тихо заплакала. Отец с самого начала отказался от старшего сына, плохо с ним обращался, мать же его жалела и нередко плакала. Естественно, авторитет как брата старшего перед младшим старшего нисколько не волновал, поэтому, когда младший брат повзрослел, при виде старшего в его глазах и на губах всегда появлялась надменная ухмылка, которая очень шла к его благородному светлокожему лицу и хорошо сочеталась с высокомерным заносчивым нравом.

Мать очень переживала из-за подобного обращения родных с ее старшим сыном, однако он совершенно не обращал внимания на отношение к нему со стороны семьи и всегда был необыкновенно спокоен.

Когда началась Корейская война, обоих братьев призвали в армию. Оба брата попали в плен, и вот осенью 1951 года, когда их вели в тыл северян, они неожиданно встретились. Это произошло на закате дня, на улице разрушенного уездного города Тхончхон. Старший брат тут же разрыдался. Ветер раздувал его армейскую куртку, трепал волосы на непокрытой голове, а на ногах были явно большие, не по размеру, армейские ботинки. Младший брат на мгновение изумленно вздрогнул, но как только старший начал плакать, смущенно отвернулся в сторону. Он был одет в зеленую рабочую униформу и выглядел по сравнению с братом более опрятно.

Была октябрьская ночь, поэтому было достаточно прохладно. Вдалеке под молодым месяцем протянулся отрог горы Тхэбэксан. Старший брат, лежавший рядом с младшим, постоянно всхлипывал. Как только все пленные заснули, конвоиры расселись вокруг погасшего огня и тоже уснули. По небу, над самыми головами спящих, с гоготом пролетела стая диких гусей. Только тогда старший брат перестал плакать. Он повернул голову, словно вслушиваясь в крики пролетающих гусей, и прижался губами к уху младшего брата.

– Гуси уже полетели на юг.

– …

Какое-то время он ничего не говорил, а потом спросил:

– Как получилось, что ты оказался здесь?

– …

На бледном лице промелькнула невинная улыбка.

– …

– Прошло пятнадцать дней, как меня поймали. Ни в коем случае даже не заикайся о доме.

– …

– И про то, что я твой брат, тоже молчи.

– …

Немного погодя он снова заплакал. Звезды, проглядывавшие сквозь ветки каштана, холодно мерцали.

На следующий день около семидесяти пленных шагали в ярких лучах осеннего солнца. Выражение на их лицах говорило о том, что тревога их прошла и они смирились со своей участью. По всей колонне пленных разлилось не только смутное уныние и злость, но и покой. На первый взгляд все казалось даже очень мирным. Братья шли рядом где-то в середине колонны. И в такой обстановке старший брат по-прежнему, как и в мирное время, сохранял неподдельный интерес и способность искренне поражаться окружающей действительности. И даже если бы куртка не висела на нем, а ботинки были бы по размеру, он все равно выглядел очень хрупким и жалким. Постоянно вертя головой по сторонам, он замечал самые разные вещи:

– Ух ты! Этот каштан просто огромный. Ему, наверное, лет пятьсот.

– День уже стал совсем коротким.

– Только посмотри вон на ту стаю ворон! – Голос его был громким и четким, а в нем самом чувствовалась неиссякаемая жизненная сила. Краем глаза он поглядывал на идущего рядом младшего брата, однако на лице того было только холодное спокойствие. А вот другие пленные, шагавшие вместе с ними, удивленно смотрели на старшего. Конвоиры смеялись, глядя на него как на сумасшедшего. Один из них громко сказал:

– Эй, ты! Свихнулся, что ли! Сколько тебе лет?

– Что, простите?

– Лет сколько?

– Исполнилось двадцать семь.

– Откуда родом?

– Я…

– Знаешь, где мы сейчас?

В ответ он широко улыбнулся:

– Да, кстати, где мы сейчас?

Конвоир сначала разозлился, а потом рассмеялся, глядя на выражение его лица.

И той ночью старший брат лег рядом с младшим и тихонько плакал. При этом он говорил брату, что тот бесчувственный, спрашивал, почему он не проронил ни слезинки, не думает о доме, ни по кому не скучает.

– Раз тебя такое положение устраивает, то хорошо тебе. Ты просто молодец, – сокрушался он.

Прошлой ночью старший брат так же плакал, но тогда он еще и радовался тому, что встретил младшего, сегодня же такого не было. Казалось, что он очень обижен. Младший брат по-прежнему никак не реагировал. В небе с гоготом пролетели гуси, а немного позже где-то вдалеке залаяла собака. Старший брат удивленно встрепенулся:

– Ух ты, собаки и здесь лают.

– …?

– Снова пролетели гуси.

На какое-то время старший брат успокоился, а потом снова заплакал.

Это случилось на третью ночь. Было уже довольно поздно, старший брат ткнул младшего в живот и, слегка улыбаясь, достал из кармана куртки комочек риса. Это был рис с примесью гаоляна, который они получали на ужин. Половину комочка старший брат сунул в рот и начал жевать, а вторую протянул младшему со словами: «На вот, ешь». Глядя на растерянного младшего брата, он даже вроде бы рассердился, но по-прежнему, улыбаясь, прошептал ему на ухо:

– Бери быстрее. Я заметил, что после ужина осталось немного риса. Там стоял конвоир, а я притворился, что умираю. Это был тот же охранник, что вчера днем меня донимал. Он и кинул мне комок риса. Я сделал вид, что съел, а сам незаметно его спрятал. Этот конвоир самый нормальный из всех.

Тогда и младший стал есть рис. Старший съел все до последней рисинки и начал облизывать пальцы.

– Ну как, стало получше?

В этот раз старший брат не плакал, а до глубокой ночи все говорил и говорил о том, как будет здорово, когда они вернутся домой, и, слушая рассказы об этой их жизни, все будут смеяться, а мама так просто лопнет от смеха. Время от времени он вздрагивал как от испуга и спрашивал:

– Эй, ты слышишь там лай собак?

– …

– А гогот гусей?

– …

Действительно время от времени лаяли собаки, а гуси с гоготом пролетали по небу. Старший брат, поглощенный своими мыслями, на какое-то время умолк.

На следующий вечер и вечер после него старший брат получил рис от того конвоира. Это был темнолицый человек с большими круглыми глазами и, хотя он любил пошутить, по характеру все равно был грубым и несдержанным. По малейшему поводу он злился и бил старшего брата прикладом ружья со словами: «Не знаешь, где находишься?! Думаешь, что у себя дома?» Однако, когда старший брат плакал, его это не злило, а, наоборот, веселило, и он заразительно смеялся. Иногда по вечерам он говорил: «Это за то, что ударил тебя днем… Придется мне заботиться о тебе, как мамочка», – и обязательно бросал ему комок риса. Старший брат поднимал этот рис и прятал в карман куртки, а ночью, когда все засыпали, делился им с младшим.

Так было почти каждую ночь. Постепенно младший брат с наступлением ночи уже ждал, когда брат поделится с ним едой. Но, если старшему брату не удавалось получить дополнительный комок риса, он ночью плакал и говорил младшему:

– Злишься и обижаешься на меня, думая, что я съел все один? Иногда рис невозможно достать, тем более невозможно делать это каждый вечер. Всему есть предел.

Видя, что младший брат все равно никак не реагировал, старший только сильнее всхлипывал. Однако на следующий день, вечером, старший в еще более приподнятом настроении уже протягивал младшему весь комок риса:

– Бери, ешь все.

Если младший пытался со старшим поделиться, тот начинал сердиться:

– Я иногда даже утром получаю рис дополнительно. Обычно я его съедаю сам, поделиться не получается, и не потому, что я не хочу делиться с тобой, а потому, что другие смотрят. И тогда нужно весь день ходить с рисом в кармане и ждать до ночи. Да и грязь от рук остается на рисе, что тоже плохо. К тому же трудно ведь терпеть – есть же всегда хочется, хи-хи-хи.

Младший знал, что его брат бывает упрямым, поэтому съедал рис сам. Старший, улыбаясь, слегка трогал рис в руке младшего:

– Ешь по-быстрому, не мямли. Сегодня больше положили рисовой крупы, скажи? Вкусно?

При этом он шумно сглатывал слюну.

Как-то раз, когда младший съел весь рис сам, старший вдруг расплакался.

– …

Однако младший брат по-прежнему никак не отреагировал. Тогда старший, плача еще сильнее, больно ущипнул его за ногу.

Так шли дни, и младший брат уже не мог относиться к старшему брату с той заносчивостью, с которой относился раньше. Наоборот, он не только не стеснялся или стыдился его, а был даже рад, что у него такой брат. Теперь его вид с поднятыми вверх руками и глуповатой улыбкой на лице казался младшему прекрасным и вполне достойным старшего брата. Жаль было только, что они встретились в подобных обстоятельствах, но, несмотря на это, он, к своему удивлению, радовался, что смог лучше узнать своего брата.

Теперь, когда он совершенно отказался и забыл все свои прежние мечты, и несмотря на уверенность в том, что ничего кроме равнодушия на дне души не осталось, он осознавал, что находится под влиянием брата. Сильно тосковал и сожалел об отношении к старшему в прошлом, чувствовал невероятную тоску по дому и в то же время какую-то радость. Сейчас он ощущал силу воли и даже некоторое достоинство, исходившие от брата, которые на порядок больше, чем какая-то вера, приобретенная благодаря логике и уму.

Как-то ночью младший брат прошептал на ухо старшему:

– Давай завтра умоемся, – и прыснул со смеху. Это были первые слова, сказанные им старшему брату за все время.

– …

Старший брат широко раскрыл глаза и тоже улыбнулся.

– Эй, сейчас же очень холодно, – ответ получился невпопад.

На следующий день старший брат, шагая в колонне, все бубнил себе под нос: «Надо умыться, надо умыться, надо умыться». Младший брат испытывал некоторую неловкость. А старший брат и через день после этого, и еще через день продолжал бубнить то же самое. Но в конце концов однажды на рассвете это бормотание старшего вконец захватило всех. Сначала подхватил младший:

– Точно, давайте все сегодня умоемся и потом пойдем.

Одно мгновение было тихо, но в следующий миг пленные зашумели, посмотрели на лица друг друга и засмеялись. На чье лицо ни посмотри, им всем и правда нужно было умыться. Старший брат, сидя в углу, немного смущенно глядел на брата и, потирая подбородок двумя руками, бормотал: «Давайте быстренько умоемся и пойдем, сегодня сначала умоемся!» Никто не пошел к месту сбора, все мялись в нерешительности, повторяя один за другим: «Давайте умоемся, давайте умоемся…» Рассерженные конвоиры, которые прибежали поторопить пленных, увидев такое настроение людей, не могли сдержать смех. Пленные тоже все как один разразились смехом. Еще более воодушевившись, толпа заговорила еще громче: «Давайте умоемся, сегодня умоемся, несмотря ни на что». Когда утренние лучи осеннего солнца озарили горы и реки, колонна пленных разместилась на берегу и, шумно разговаривая, умылась в реке. Однако ночью старший брат, который, казалось, был по-настоящему рад, опять плакал. Он снова прошептал на ухо младшему, что и в этот раз ему не удалось получить рис, потому что того конвоира не было: «Наверное, ходил в туалет». Некоторое время было тихо, потом снова послышался плач. Немного погодя старший брат перестал плакать и грубо сказал:

– Эй ты, думаешь о том, чтобы завтра ночью опять одному съесть рис? Разве нет? А ты вообще знаешь, сколько раз я пропустил ужин? Целых два раза.

– …

– Бывает и так, что два дня подряд не получается получить рис. Если и завтра вечером не дадут, то мне снова придется голодать. Ты этого хочешь?

– …

Младший в темноте только тупо смотрел на старшего. Наконец по обеим щекам у него покатились слезы. Увидев в первый раз, как плачет его брат, старший широко распахнул глаза и растерянно пробормотал:

– Не плачь, ну не плачь! Все же нормально, мы даже умылись сегодня, – при этом сам только сильнее заплакал.

Когда они дошли до Вонсана, всех конвоиров сменили. Тот, кто постоянно давал рис, подошел к старшему брату и дружелюбно сказал:

– Н-да, жаль. Береги себя!

Брат дернул уголком губы, кивнул головой, а на глазах у него выступили слезы:

– А как вас зовут?

– Меня? Считай, я твой двоюродной брат. Еще и твоя мать. – Конвоир рассмеялся и исчез в темноте.

Старший брат снова заплакал. Он плакал до глубокой ночи и даже звал мать. Младший, сидевший рядом с ним, тоже незаметно плакал. Что еще он мог кроме как грустить и плакать вместе с ним, но от этих слез ему становилось немного легче.

Той ночью конвоиры пристально наблюдали за пленными до самого утра. В воздухе кружился первый снег. Старший брат перестал плакать и неожиданно сказал:

– Ах, идет снег, снег, снег. Уже наступила зима.

Так как надзор конвойных был строгий, он не мог шептать это брату и говорил как бы сам с собой.

– Посмотри туда! Да вон там! А-а-а, все спят, – старший только сильно толкнул младшего брата в бок.

Незаметно они прошли и район Яндок. С каждым днем все раньше вечерело, а зимнее небо неизменно оставалось синим. И горы, и поля были покрыты снегом. Когда старший брат смотрел на зимнюю одежду конвоиров, на его лице появлялось завистливое выражение. День за днем он все больше раскисал, становился вялым.

Это было однажды ночью. Когда и пленные, и охранники уснули, старший брат снова прошептал на ухо младшему:

– Я тут подумал о том конвоире. Он был хороший человек, да? – В последнее время его голос был особенно тихим и каким-то расстроенным.

– …

– У меня уже давно на ноге киста. Ты же знаешь. В последнее время у меня были какие-то странные ощущения. – Он улыбнулся.

– …

Младший очень удивился и только смотрел на брата. Старший с печальной улыбкой на губах, что было для него необычно, сказал, обняв брата обеими руками:

– Чхильсон, ах как тут холодно.

– …

– Я о чем говорю. Мама всегда меня жалела. Ах, Чхильсон, Чхильсон, точно, что-то у меня с ногой не так.

– …

У младшего на глазах опять выступили слезы.

Старший брат уставился на младшего широко раскрытыми глазами:

– Ну почему ты плачешь, что такое? А ну перестань. – И разрыдался сам.

На следующий день брат стал заметно хромать, и голос тоже был совсем вялый:

– Мы уже столько прошли. Может, хватит уже? Сколько можно, – он скосил глаза на окружавших конвоиров. Но те даже вида не подали. Новые конвоиры были очень злыми.

Той ночью старший брат только плакал, глядя на младшего.

– Чхильсон, ты, когда вернешься домой, когда вернешься домой… – Он на секунду о чем-то задумался, улыбнулся и сказал: – Ой, что я такое говорю. Когда ты вернешься домой, я тоже буду дома. Верно? Что-то я не то сказал.

Немного погодя он снова обнял брата за плечи и пристально взглянул на него:

– Эй, Чхильсон! – старший просто позвал его, ничего больше не сказав.

На улице дул сильный ветер. Соломенная дверь скрипела, постоянно то открываясь, то закрываясь. Когда она открывалась, были видны далеко тянущиеся сероватые поля, укутанные снегом. На глазах младшего брата снова появились слезы. Старший рассердился:

– Ну что ты опять плачешь? Ну что такое? – И сам тоже заплакал.

Шли дни, и старший брат хромал все сильнее. Шагая в колонне, он почти не говорил сам с собой, его трудно было узнать, он стал похож на какого-то осторожного незнакомца. Он часто озирался по сторонам и постоянно украдкой смотрел на конвоиров. Теперь и ночью он не шептал брату на ухо о том и сем, но по-прежнему вздрагивал от разных звуков, таких как доносившийся издалека лай собак. Из-за старшего брата младший не мог спать по ночам и только плакал. Старший же и не сердился, и не утешал его, и не плакал сам. Младший грустил, видя, как изменился его старший брат.

Той ночью на улице шел сильный снег. Старший брат неожиданно наклонился к младшему:

– Эй, ни в коем случае не называй меня братом. – Его слова звучали по-взрослому, не так, как всегда. – Не плачь и делай вид, что меня не знаешь. Понял?

Тогда младший брат нарочно громко сказал:

– Ах, снег идет, – подумав, что сказал слова брата.

– …

Однако старший никак не отреагировал.

Младший горько заплакал. Он обнял брата и прошептал на ухо:

– Брат! Брат, приди в себя!

На следующий день, как только они уже на закате добрались до подножия горы, старший брат, ткнув младшего в бедро, с шумом опустился на землю. Один конвоир, внимательно следивший за тем, как шел старший брат, сзади выстрелил из автомата. Брат как сидел, так и повалился вперед. Конвоир накинул автомат на плечо и сказал:

– Ну и сколько ты думал так протянуть? Чего старался?

Вот и вся история, какую мне рассказал Чхоль.

Летняя погода постоянно меняется. Только что казалось, что пойдет сильный ливень, и вдруг все прояснилось. Только звезды сверкали на темно-синем небе да в центре одиноко висел месяц. Ветер завывал все сильнее, холодный свет звезд падал на черепичные крыши домов, а на земле наступила мертвая тишина. Чхоль вытащил еще сигарету, закурил и закончил свой рассказ:

– Ну, что ты думаешь о старшем брате, о его якобы недоразвитости? Я думаю, что его считали придурковатым, исходя из того, что вел он себя не так, как все, то есть не по правилам, принятым в обществе: не обращал внимания на свои манеры, на мнения других людей, не старался выглядеть лучше, чем он есть, и так далее. В отличие от него младший брат вел себя по-другому: он всегда старался соответствовать принятому стандарту, поэтому его считали воспитанным, утонченным, образованным, перспективным. Отец считал старшего безнадежным, тоже исходя из этого стандарта. Только мама жалела его. Однако кто же в плену оказался хуже из двух братьев? Старший? Младший? Для начала надо бы разобраться, что вообще значит «недоразвитость» и «принятый стандарт», а потом уже, возможно, станет понятно, кто из них оказался действительно хуже…

Чувство беспокойства все еще почему-то не покидало меня, я был в полной растерянности. Что-то похожее на одиночество медленно плывущего в небе месяца продолжало тревожить меня.

– В итоге младший брат провел много времени в лагере для военнопленных в городе Манпхо. Только когда состоялся обмен пленными, он смог вернуться домой.

Вдруг Чхоль подсел ко мне вплотную и сказал изменившимся спокойным голосом:

– В детстве меня звали Чхильсон.

– …

Я широко раскрыл глаза, а на губах Чхоля появилось что-то похожее на усмешку.

– Да, я снова вернулся на свою великодушную родину и снова вернул ту свою заносчивость. Но теперь я не так уверен в себе, как прежде, так как понимаю, что опора, на которую я должен опираться, в чем-то другом. Хотя, возможно, я думаю так зря и делаю себе только хуже.

В совершенно пустом небе ветер дул просто как сумасшедший, а луна будто бы слегка дрожала.

(1956)

Дом, где угасает жизнь

닳아지는 살들

Однажды майским вечером дома уже ждали возвращения старшей дочери, которая, по ее словам, должна была вернуться в двенадцать часов. Хотя никто из членов семьи не тревожился, в доме уже, как обычно, царила атмосфера ожидания.

Глава семьи, старик, которому было уже за семьдесят, опрятно одетый в шелковый халат темно-синего цвета, сидел на диване в гостиной. Прежде он возглавлял солидный банк, выйдя на пенсию, сохранил должность почетного директора, что давало ему возможность жить в полном достатке на доходы, ежемесячно поступающие на его счет. Хотя одет он был опрятно, однако одежда на нем выглядела почему-то слишком свободной, да и сам он сидел весь какой-то обвисший и казался таким немощным, словно у него не было даже сил самостоятельно подняться с дивана. Он плохо слышал и уже страдал слабоумием. Однако довольно широкое светлокожее лицо его выглядело достаточно молодым, в нем угадывались черты и достоинство европейца. Рядом с ним сидели его невестка Чонэ и младшая дочь Ёнхи. Чонэ, которая раньше предпочитала традиционную корейскую одежду, что не нравилось ее свекру, сейчас была одета в легкий свитер и узкие черные брюки, на Ёнхи тоже было модное платье. При взгляде на этих женщин могло показаться, что они родные сестры. Все трое через широкое окно смотрели на погруженный в темноту двор. Чонэ сидела, поддерживая свекра под руку, Ёнхи – подперев рукой подбородок.

За окном под ветром тихо шелестели листвой старые деревья, посаженные во дворе вдоль ограды. Небо, видневшееся над краем крыши, было густо усыпано яркими звездами, но все пока еще было погружено в знобкую прохладу раннего лета. В доме тоже было как-то совсем тихо и бесприютно.

Дзын… Дзын… Дзын…

Издалека время от времени доносились звенящие в воздухе звуки, похожие на удары молота по наковальне. Могло показаться, что звуки шли из кузнецы или металлической мастерской, расположенной на нижней улице. Но ни той, ни другой там не должно было быть, значит, звуки, по всей вероятности, шли из другого места, откуда-то из далекого далека.

Дзын… Дзын… Дзын…

Эти монотонные, изредка звучащие в ночи, пронизывающие удары молота странным образом действовали на нервы.

– Ну что там за звон? – сморщив нос, недовольно сказала Ёнхи.

– Действительно, что за звон? – безучастно ответила Чонэ.

– Вроде поблизости нет никакой кузницы.

Выражение лица Чонэ говорило, что она вполне согласна с Ёнхи.

Дзын… Дзын… Дзын…

Удары молота о наковальню по-прежнему были слышны, и, скорее всего, они будут продолжаться всю ночь. Поскольку все внимание Ёнхи было обращено только на эти звуки, то ей казалось, что именно этот звон, а не ветер раскачивает старые деревья и что именно из-за него в стене комнаты появилась щель, а в потолок, где висит лампа дневного света, воткнулся острый кинжал. А вот мать на фотографии, висящей на треснувшей стене зеленоватого цвета, спокойна. Это потому, что она умерла и ее уже не волнуют проблемы разваливающейся семьи.

Дзын… Дзын… Дзын…

Этот ужасный звон когда-нибудь обязательно разрушит их дом. Видимо, пора уже проснуться и появиться змею-хранителю дома. И тогда будет пир, последний пир, и надо будет всем расстаться, расстаться без всякого сожаления. Подумав об этом, Ёнхи вдруг неестественно громко расхохоталась, от чего Чонэ даже вздрогнула.

– Да, кстати, ты знаешь, о чем я сейчас подумала? Когда ты вот так поддерживаешь отца под руку, то больше похожа на дочь, а не на невестку.

От этих слов Чонэ немного смутилась. Отец, конечно, ничего этого не услышал. Он сидел и только трогал на носу свою бородавку.

Ёнхи продолжала громко и быстро говорить. Чувствовалось, что она заставляла себя болтать, чтобы не слышать этого осточертевшего звона. Однако он продолжал бить по нервам, раздаваясь через каждые тридцать секунд, при этом, сливаясь с высоким голосом Ёнхи, звучал более отчетливо.

Дзын… Дзын… Дзын…

Обратившись к Чонэ, Ёнхи сказала:

– Вполне можно считать, что и в нашей семье царит демократия. Свидетельство тому ваши отношения с моим отцом. – Помолчав немного, еще громче добавила: – С другой стороны, тебе это все не надоело? Ведь главного в твоей жизни нет: ни крепкого стержня, ни прочной опоры, разве не так?

Однако Чонэ молчала. Сейчас она в каком-то смысле походила на своего слабоумного свекра, которого уже ничто не тревожило и не волновало. Было такое ощущение, что Чонэ верит в то, что общение между ними не должно действовать друг другу на нервы, что не нужно создавать головную боль, вспоминая от нечего делать давно забытые проблемы, и что, наконец, не нужно заниматься всякой ерундой. Но Ёнхи продолжала свою болтовню:

– И сегодня ждем сестру до двенадцати ночи? А твой муж опять сидит у себя на втором этаже? А Сончжэ? Он ведь еще не вернулся, не так ли?

Ёнхи и Сончжэ еще не были помолвлены, но оба думали, что в конце концов все этим и закончится, да и все вокруг тоже так считали. Когда Сончжэ, появившись в их семье, объявил, что он двоюродный брат мужа старшей сестры Ёнхи, которая почти двадцать лет назад вышла замуж за северянина и с которой они ни разу с тех пор не виделись, им ничего не оставалось, как поверить ему на слово. Более того, во время войны с Севером им пришлось вместе пережить много трудностей, включая бегство из Сеула на юг страны под натиском войск коммунистического Китая, так что он практически стал членом их семьи. К тому же его очень любила и жалела старая мать Ёнхи, которая умерла три года назад, скорее всего потому, что он был родственником ее старшей дочери. Хотя она, как и отец Ёнхи, тоже страдала старческим слабоумием, но часто вспоминала о старшей дочери и спрашивала о ней у Сончжэ. Даже умирая, когда вся семья собралась возле нее, она успокоилась только тогда, когда увидела среди них Сончжэ, – видимо, он в какой-то мере на закате жизни заменил ей дочь. Так постепенно угловая комната на втором этаже, куда его поселили по приезде, стала почти его собственной. Иногда он даже приносил в дом десять-двадцать тысяч вон, хотя в последние месяцы не стало и этих денег. Вначале Ёнхи довольно долго считала Сончжэ неотесанной деревенщиной, но со временем, считая себя женщиной, которой уготована непростая судьба и не созданной для замужества, незаметно привыкла к нему и даже начала испытывать дружеские чувства. Но их отношения были не настолько близкими, чтобы она могла в подробностях интересоваться его делами, хотя на вопрос о том, чем он занимается, Сончжэ отвечал, что работает в какой-то фирме, специализирующейся на морепродуктах.

– А почему сестра возвращается именно в двенадцать? – продолжала болтать Ёнхи.

– Не знаю… – ответила Чонэ.

– Хотя главное, конечно, чтобы она действительно вернулась.

– Да, ты права. Главное, чтобы вернулась.

– Но если подумать, то все это очень смешно, – сказала Ёнхи, только делая вид, что говорит это в шутку. – Давайте мы все расстанемся и разойдемся кто куда. Как-нибудь будем жить, не умрем же. Разойдемся совсем. Ничего страшного в этом нет. Я думаю, это будет несложно и лучше для всех. – При этих словах она даже озорно подняла брови.

Как раз в этот момент Сонсик спустился по лестнице и тихонечко открыл дверь, ведущую через коридор в гостиную. Увидев Чонэ и Ёнхи, он спросил, обращаясь к сестре:

– И что вы тут сидите?

Ёнхи, довольно улыбаясь, подколола брата:

– А ты, братец, как всегда, в пижаме. Мы-то опять ждем нашу сестру.

Сонсик промолчал и сел на стул напротив отца. Ёнхи продолжала:

– И сегодня надо ждать до двенадцати часов. Не хочешь присоединиться к нам?

Не отвечая на вопрос сестры, Сонсик развернул газету.

– Слушай, ты же молодой хозяин в нашей семье, так что придется тебе ждать вместе с нами. Так ведь, Чонэ? – И обратившись к отцу, махая рукой, громко сказала: – Папа, брат тоже будет ждать вместе с нами.

Отец от неожиданности вздрогнул и закивал головой, хотя, по всей видимости, ничего не понял.

Такое поведение Ёнхи объяснялось тем, что Сонсик, хотя не проявлял этого внешне, явно игнорировал отношения Ёнхи к Сончжэ, и она это знала. Брат презирал новоявленного родственника, и это особенно задевало Ёнхи, хотя нельзя сказать, что она была так уж влюблена в него. Но подобное отношение брата к Сончжэ только укрепило ее чувство к предполагаемому жениху.

– Брат, ты не слышал, во сколько вернется Сончжэ?

Сонсик, нахмурившись, покачал головой.

– Ты знаешь, что он везде и всегда говорит о тебе плохо? – При этих словах Сонсик бросил на сестру холодный взгляд из-под очков.

– Знаешь почему? Наверно, ты знаешь. В последнее время я часто сравниваю тебя с Сончжэ, и мне многое в тебе не нравится. – Сонсик молча слушал.

– Тебе тридцать четыре года. Внешность-то у тебя аристократическая, и ноги длинные, но худые и слабые. Из пижамы не вылезаешь. Вроде бы занимался музыкой, а окончил институт изобразительных искусств. Дважды стажировался в Америке, а устроиться на работу даже и не пытаешься. Ладно бы у тебя было какое-то дело. Все еще мечтаешь стать композитором, хотя ничего для этого не делаешь. Ну что еще о тебе можно сказать? – Но Сонсик по-прежнему только холодно смотрел на сестру.

Ёнхи вышла из гостиной в коридор.

Дзын… Дзын… Дзын…

Ненадолго забытый звон снова навалился на нее, как груда карбидной руды. Он раздавался еще громче, чем в комнате, и был такой силы, что, казалось, раскачивает ось Земли. В нос ударил запах карбида. Дверь в ванную была открыта, и там горел свет. Ёнхи подумала, что надо бы выключить свет, но, решив, что так будет лучше, не сделала этого.

Слова о том, что старшая сестра вернется из Северной Кореи в двенадцать часов ночи, конечно, были выдумкой, не вызывавшей никакого сомнения. Однако с какого-то момента они привыкли к такому ожиданию и теперь сидели и ждали возвращения сестры. Отец два года назад потерял слух, поэтому и говорить стал меньше и реже. Даже то, что можно было сказать словами, он выражал больше взглядом или жестами. Постепенно это привело к слабоумию. В отсутствие хозяйского контроля домработница начала вести себя свободно и даже нагло, стала фамильярничать с Сончжэ, считая его не совсем полноправным членом семьи, что тоже задевало самолюбие Ёнхи. Теперь домработница часто без спроса уходила гулять, наложив на грубоватую опухшую кожу лица густой макияж и нарядившись в пестрое вызывающе яркое платье. Во время событий 19 апреля и 16 мая[2] ее не было дома весь день. Вряд ли она принимала в них участие, но, когда вечером с покупками в руках вернулась домой, вместе с ней в дом ворвались отголоски этих событий.

Ёнхи тихо открыла дверь в кухню. Домработница что-то бормотала себе под нос.

– Почему надо вернуться именно в двенадцать ночи? Нельзя было сделать это в двенадцать дня? С ума, что ли, сошла?

Ёнхи рассердилась: – Что, что? Что ты сейчас сказала?

Домработница оглянулась и смущенно захихикала.

– Я тебя спрашиваю.

– Ничего такого я не сказала.

– Ты тоже живешь в этом доме, значит, в каком-то смысле являешься членом нашей семьи. Неужели трудно вести себя соответственно? Думаешь, мы такие глупые, что ничего не понимаем? – От обиды на глаза Ёнхи навернулись слезы.

– Да ничего такого я не сказала, ну просто сболтнула глупость, и все.

В гостиной Сонсик по-прежнему читал газету, одной рукой держа банку с кока-колой. Пижама на одной ноге задралась, и на белой коже, сплошь покрытой волосами, были отчетливо видны голубые вены. Отец сидел все в той же безучастной позе. Красивое лицо Чонэ было грустным, как всегда, когда она находилась рядом с мужем. Голова ее была повернута к окну, так чтобы можно было не встречаться с ним взглядом. Ёнхи недоумевала, как можно так внимательно, заботливо относиться к свекру и золовке, практически избегая общения с мужем.

В это время большие настенные часы начали бить десять часов. Протяжные гулкие звуки, заполняя комнату, создавали странное ощущение: казалось, что все четыре стены пришли в движение: они то расширялись, то снова сужались. Безжизненный взгляд старого хозяина обратился в сторону часов. «Вряд ли отец слышит эти звуки», – тихонько засмеявшись, подумала Ёнхи, увидев, что он смотрит на часы, висящие далеко на стене. Она сидела возле Чонэ, положив голову ей на колени, и, посмеиваясь, наблюдала за отцом, пока бой часов не прекратился. Подняв голову, Ёнхи сначала тихо, потом все громче и громче начала говорить:

– Чонэ, ты и дальше собираешься себя так вести? Тебя это не тяготит? Муж твой, в общем-то никакой, даже днем валяется в пижаме в обнимку с обожаемой кока-колой.

В этот момент Чонэ и Сонсик одновременно подняли головы. Газета выпала из руки Сонсика, и холодный взгляд снова блеснул из-под очков. Когда их глаза встретились, Чонэ тут же отвернулась. Нахмурившись, она сказала Ёнхи:

– Зачем ты опять начинаешь?

Ёнхи привстала на колени и еще сильнее сжала руку Чонэ:

– Зачем-зачем? Отец наш – полный инвалид. Что нас здесь держит? Мне уже двадцать девять. Ты хоть раз подумала о том, что я уже старая дева? Ты же теперь хозяйка этого дома, разве нет? Чонэ, Чонэ, чего ради ты стараешься сохранить этот дом, эту семью?

Сонсик поставил свою колу на журнальный столик и достал сигареты. По его поведению было видно, что он давно привык к подобной ситуации, хотя его длинные тонкие пальцы едва заметно дрожали. Холодный блеск очков говорил о том, что эти две женщины для него уже практически ничего не значат.

– Ну, правда, хватит, – сказала Чонэ.

Старый отец, до этого смотревший на настенные часы, широко открыл глаза и тоже посмотрел на Ёнхи, хотя вряд ли что-то услышал. Его взгляд по-прежнему был пустым.

– Чонэ, давай поскорее продадим этот дом, – настойчиво продолжала говорить Ёнхи. – Купим где-нибудь за городом маленький домик и переедем туда… Давай продадим также все дома, которые сдаем в аренду. Нашему отцу осталось жить всего ничего, тебе же надо непременно развестись… Домработницу уволим и будем жить вдвоем. Слушай, не понимаю я тебя: ты не можешь не видеть, что нас ждет впереди. Нельзя же быть такой спокойной и равнодушной к тому, что с нами происходит. Нельзя оставить это так просто и думать, что все решится само собой.

Однако Чонэ просто слушала, ничего не говоря в ответ.

Дзын… Дзын… Дзын…

Звук ударов молота о наковальню снова проник в притихший дом.

Домработница открыла дверь в гостиную. Ёнхи сидела, держа Чонэ за руку. Сонсик опять раскрыл газету, но не читал ее, а только поблескивал стеклами своих очков. Старый хозяин просто смотрел в темноту за окном. Все выглядело так, будто вся семья собралась и ждет: отец ждет свою старшую дочь, Чонэ – золовку, которую ни разу еще не видела, Ёнхи и Сонсик – свою старшую сестру. Однако никто из них на самом деле никого не ждал. Все прекрасно понимали, что никто не приедет. И все-таки они сидели и ждали, потому что только это ожидание еще объединяло их и было последней надеждой на спасение семьи. К тому же они давно привыкли к такому положению, несмотря на то что оно порядком всем надоело. Более того, это было желанием отца, который все еще оставался хозяином дома и главой семьи, и все должны были, все еще считаясь с его упрямством, до позднего вечера ждать гостью. Иногда даже казалось, что сестра вот-вот вернется и войдет в дом.

Домработница некоторое время просто стояла, потом, едва сдерживая желание расхохотаться, сказала:

– Госпожа, вас там спрашивают.

Ёнхи резко вскочила, словно сильно испугалась, провела пару раз руками по голове, поправляя волосы, и вышла на улицу. По сравнению с ярко освещенной гостиной там было очень темно. Натянув резиновые тапочки, она очень осторожно пошла к воротам. Когда Ёнхи выглянула в переулок, там никого не оказалось, только в конце переулка, на пересечении с большой дорогой, тускло горел свет в витрине магазина. Постепенно очертания предметов в переулке становились все отчетливее.

В отличие от холодного люминесцентного света в гостиной свет обычной лампы, горевшей в магазине, был теплым и невольно успокаивал. Ёнхи на мгновение почувствовала, что ее охватила какая-то тоска. Кто-то стоял, прислонившись к ограде дома.

Это был Сончжэ. Как только Ёнхи интуитивно поняла, что он был сильно пьян, ее обычное мрачное настроение вмиг превратилось во что-то сладкое и приятное, разлившееся по всему ее телу. Пьяный Сончжэ нравился ей значительно больше, нежели трезвый.

Сончжэ стоял лицом к ограде. Ёнхи подошла к нему и, закусив губы, тихо положила руку ему на плечо, почувствовав, что сделала это с большой теплотой.

– Ты сильно пьян. Почему каждый раз ты не входишь в дом, а зовешь меня на улицу? Чего ты боишься? Это на тебя совсем не похоже.

Сончжэ с трудом повернулся и улыбнулся. Затем сказал довольно четко для пьяного:

– Да, я выпил. Смешно, да? Правда смешно? А, да! Я должен разобраться с тобой в одном вопросе.

– Ничего не выйдет.

Ёнхи тоже состроила улыбку и сцепила пальцы рук.

Сончжэ пошатнулся и чуть не упал, но продолжал говорить:

– Давай уйдем. Сейчас же уйдем из этого дома. Ты как насчет этого?

– Давай. В любом случае нам придется уйти, так что давай оставим его, – тихо ответила Ёнхи.

– Уедем сегодня же ночью. Нет, давай прямо сейчас.

– …

Ёнхи слегка улыбнулась.

– Правда. Я говорю тебе правду, – сказал Сончжэ.

Было непонятно, что он имел в виду под правдой, но Ёнхи подумала, что сказанное им – действительно правда.

Дзын… Дзын… Дзын…

Звук ударов молота о наковальню продолжался. Для Ёнхи, так как она с пьяным Сончжэ стояла на улице, этот звук стал менее раздражающим. Ей даже показалось, что он превратился в мелодию свежего раннего лета.

– Это правда, правда, – повторил Сончжэ.

– Я знаю, – словно прошептав, сказала ему Ёнхи.

То, что сейчас повторял пьяный Сончжэ, обычно говорила сама Ёнхи, когда находилась в обществе с братом или Чонэ. Но, когда она вот так стояла и слушала Сончжэ, все слова казались ей мелкими, ничего не значащими, словно вселенская пыль.

Сончжэ вдруг вытянул голову вперед, всем телом дернулся в приступе рвоты, и после двух-трех раз подобных движений его все-таки вырвало. Ёнхи быстро подставила руки под его лицо, и вся рвота оказалась у нее в ладонях. Почему-то развеселившись, она, все время хихикая, выбросила ее на край дороги и два-три раза вытерла руки о каменную стену ограды. Даже в темноте увидела слезы в глазах Сончжэ и вытерла их. Сончжэ улыбнулся. Ёнхи одной рукой удерживала молодого человека, а другой похлопывала его по спине. Странная печаль с оттенком сладостной истомы прошла по ее телу. Поддерживая молодого здорового мужчину, она подумала, что он и есть ее судьба, все в конце концов уладится и так вот завершится. Похлопывая по спине Сончжэ, Ёнхи щекой прижалась к его спине. Она чувствовала его тепло, слышала биение его сердца, а сквозь ветки деревьев виднелось густо усеянное звездами небо.

Дзын… Дзын… Дзын…

Удары молота уже далеко отодвинулись от нее и совсем ее не раздражали. Наверно, сидя или, может быть, стоя, кует мускулистый мужчина. Там даже, по всей видимости, во все стороны летят искры. А недалеко от него сидят люди и рассказывают о том, что происходит в их жизни. Как хорошо, наверно, в позднюю майскую ночь, когда уже давно позади ужин, посидеть за разговорами друг с другом. Может, там кто-то еще и курит.

– Ты слышишь звук? – тихо спросила Ёнхи.

– Какой звук? – запинающимся голосом переспросил Сончжэ.

Прежде чем эти слова дошли до уха Ёнхи, плотно прижатого к спине Сончжэ, они шумной волной прокатились по ее телу.

– Удары молота о наковальню.

Сончжэ прислушался и ответил:

– Да, слышу. А что?

– …

Когда они зашли в дом, Ёнхи ненадолго оставила Сончжэ у лестницы, а сама вошла в гостиную. Отец мельком посмотрел на нее, а Чонэ грустно улыбнулась. Сонсик по-прежнему читал газету.

– Он опять выпил, – сказала Ёнхи немного раздраженно, как женщина, которая сердится, когда ее муж возвращается домой пьяным, отчего сама немного смутилась, подумав, как она могла сказать таким тоном. Чонэ еще раз молча улыбнулась, словно все прекрасно понимает, из-за чего Ёнхи слегка покраснела.

В этот момент домработница резко открыла дверь и сказала, изо всех сил сдерживая смех:

– Госпожа, госпожа, что делать-то? Представляете, он там на пол…

Видимо, его опять вырвало. Вмиг весь дом засуетился, словно случилась большая беда. Ёнхи быстро выскочила из гостиной, домработница побежала в ванную, отовсюду стали доноситься звуки хлопающих дверей. Зажгли свет и в коридоре, а из водопроводного крана полилась вода.

Домработнице, видно, стало очень весело, а гостиная опять казалась опустевшей.

Чонэ посмотрела в сторону мужа, но по-прежнему увидела только холодный блеск очков. По ее спине пробежал болезненный холодок. Свекор, глядя в сторону коридора, откуда доносился шум, взглядом спросил Чонэ, в чем дело. Чонэ также взглядом указала на верх, тем самым дала ему понять, что вернулся Сончжэ.

По доносившимся звукам было понятно, что Сончжэ почистил зубы и теперь поднимался по лестнице наверх. Чонэ слушала эти звуки, словно аккуратно складывала их один к другому. Ей подумалось, что Сончжэ довольно хороший человек. Раздался смех домработницы, она, похоже, вместе с Ёнхи активно помогала Сончжэ подниматься по лестнице. Даже было слышно, что все трое несколько раз падали и Ёнхи тихо смеялась.

Затем в доме снова наступила тишина. Со второго этажа донесся звук закрывшейся двери и громкие шаги домработницы, спускавшейся по лестнице. Сонсик медленно встал и молча направился в свою комнату.

– Дорогой! – позвала его Чонэ. – Ты идешь в спальню?

Сонсик, выражение лица которого невозможно было увидеть из-за блестевших очков, не отвечая, посмотрел на жену и сразу ушел. После ухода мужа Чонэ вдруг охватила сильная дрожь, а когда он поднимался по лестнице, она без всякой причины задрожала еще сильнее. Ей казалось, его шаги на лестнице ведут куда-то в очень туманную непроглядную даль. Муж поднимался медленно, и ей казалось, что это заняло несколько часов. Чонэ еще сильнее сжала руку свекра, который был для нее как родной отец, и, словно устав, закрыла глаза.

Домработница открыла дверь в гостиную. Свет в ней был мертвенно-бледным и холодным. Чонэ, плакавшая в одиночестве, перестала и подняла голову. Старый хозяин смотрел во двор. Какое-то время домработница просто молча стояла на месте. Когда она собралась закрыть дверь, Чонэ вдруг спросила:

– Ёнхи не спустится?

– Она сказала, что спустится чуть позже.

– Почему?

– …

– Понятно.

«Понятно? Действительно ей понятно? Раз сказала: «Понятно», – значит, наверно, и правда поняла», – подумала домработница. Когда их взгляды встретились, в них было недовольство друг другом. Старый хозяин тоже поглядывал то на Чонэ, то на домработницу, и взгляд его был очень ясным и осознанным, каким не был в обычное время.

Комната Сончжэ, в которой Ёнхи была впервые, оказалась ничтожно маленькой и тесной. В ней стоял запах одиноко жившего мужчины. Сначала Ёнхи подумала, не включить ли свет, но потом решила, что будет лучше так, как есть. Она помогла Сончжэ лечь на кровать и открыла окно, выходящее во двор. Свет из гостиной слабо освещал комнату, отражаясь от чего-то во дворе. Ёнхи была все еще в возбужденном состоянии и решила скорее осуществить то, что задумала, прежде чем это возбуждение пройдет. Она сняла платье, присела на край кровати и разбудила Сончжэ.

– Сончжэ! Открой глаза! Не спи!

Пьяный Сончжэ, который очень хотел спать, сначала отмахнулся от нее, но, увидев лицо Ёнхи, замер. Сначала он молча смотрел на нее, затем тихонько обнял. Ёнхи послушно прижалась к нему и почувствовала исходивший от него запах пота. Она тихо прошептала:

– Не хочу, чтобы в такой момент ты был пьян. Сейчас ты должен быть трезвым.

Однако сознание Сончжэ все еще было мутным, хотя он уже начал приходить в себя.

– Пожалуйста, очнись! Приди в себя! Иначе мне будет очень обидно.

– Да я уже трезв. Я в полном порядке, – сказал Сончжэ неожиданно трезвым голосом.

Дзын… Дзын… Дзын…

Звук доносился с достаточно близкого расстояния. Открытое окно казалось дырой, открывавшей выход в туманную ночь. Эта влажная ночь раннего лета по ту сторону дыры сделала настроение Ёнхи приподнятым.

– Нельзя быть пьяным, – опять сказала Ёнхи.

– Я трезв, – ответил Сончжэ.

– Неправда!

В душе Ёнхи звучал смех.

– Правда, будь трезвым! Приди в себя!

– …

Сончжэ, обняв девушку, перевернулся, после чего Ёнхи оказалась лежащей с ним рядом. Места было как раз на двоих.

– Сегодня какое число? – тихо спросила Ёнхи.

– Не знаю.

– Как ты можешь не знать?

Сончжэ, как все мужчины в подобных обстоятельствах, заторопился, однако Ёнхи хотелось еще продлить это состояние.

– Почему ты так торопишься? Не торопись. Давай сначала немного поговорим, – нежно сказала Ёнхи, обняв Сончжэ, который уже готов был начать. Сончжэ поднялся в темноте, выгнув дугой спину, похожую на спину черепахи.

– Давай поговорим!

– О чем?

– Какое сегодня число?

– Я не знаю.

– Почему ты не знаешь?

– …

– Папа сказал, что сегодня в двенадцать часов приедет сестра.

– …

– Я говорю правду. Конечно, тебе тоже тяжело от этого, да? Так ведь?

Голос Ёнхи стал тихим и расстроенным. Она закрыла глаза.

– Все мы что-то упускаем. Что-то важное и главное. Мы все разъединились. Да? Поэтому нам очень тяжело в душе. Я права?

Ёнхи на секунду открыла глаза. За окном виднелась майская ночь. Она смутилась и опять закрыла глаза.

– Ой, не делай этого! Мне надо спуститься вниз. Надо подождать сестру вместе со всеми. Что будем делать, если мы почувствуем смущение, встретившись завтра утром? Надеюсь, что мы не будем чувствовать неловкость, да? Ой, кажется, это правда, что в такой момент женщины выглядят красивее, чем мужчины.

Ёнхи беспрерывно говорила.

– Он все время меня преследовал. Весь вечер преследовал. Я имею в виду звук железного молота. Мне, одной, было очень страшно. Никто не мог мне помочь.

Почувствовав себя рядом с Сончжэ спокойнее, Ёнхи забылась сном.

Старшая дочь в платье в виде матроски стояла со своими маленькими детьми. От ее белого воротника шел запах моря. Она, держа в руке теннисную ракетку, восторженно закричала: «Я победила! Победила!» Отец спросил: «Как ты победила?» Дочь широко махнула ракеткой и ответила: «Вот так и победила!» Благодаря ей весь дом оживился. Двери в доме громко захлопали. Сонсик точил нож, который блестел на палящем солнце, как и все вокруг. Входная дверь была широко распахнута. Ветер свободно гулял по дому. Деревья во дворе были свежими и блестящими. Запахи земли и деревьев наполнили все пространство. Посреди двора разлеглась собака. Ей не на что было жаловаться, поэтому она не лаяла. Малышка Ёнхи неуверенной походкой подошла к ней и пнула маленькой ножкой в собачий живот. Собака «пренебрежительно» посмотрела на малышку и отошла чуть подальше. Ёнхи засмеялась. Еще раз пнула собаку. Теперь собака раздраженно заскулила и косо посмотрела на ребенка, словно жаловалась на несправедливые пинки. Ёнхи опять засмеялась. Собака тоже с хорошим настроением начала зевать и вилять хвостом. Мне надо пописать. Чонэ, мне хочется писать. Юная домработница молча стояла у двери, оставив ее открытой. От нее пахло кислым абрикосом. Она – девочка невоспитанная. А жена с черными волосами срывала во дворе розы. В области ее талии уже наметился животик. На стуле сидела Ёнхи и громко плакала, словно задыхалась. Казалось, что жена собирается оставить малышку плакать дальше. Старшая дочь в своем матросском платье сказала: «Мама, давай мы тоже посадим сирень!» Жена ответила ей: «Давай! Почему бы нет? Мы можем делать все, что душе угодно». Старая домработница тихо прошла мимо жены по краю двора. Жена, заметив ее, спросила: «Куда ты идешь?» Та немного растерянно что-то пробормотала. Мне надо пописать. Мне нужно пописать. Жена сидела на тутовом дереве. С поля шел свежий запах тутовых деревьев. На западе в небе стояло большое багровое солнце. «Мама, посмотри на солнце!» Однако она никак не отреагировала. «Мама, посмотри на солнце! На то солнце!» Закатное солнце было намного ближе, чем полуденное. Казалось даже, вырасти у солнца руки и ноги, оно большими шагами подойдет сюда. Тень западной горы стремительно придвигалась к нам, словно хотела на нас напасть. Двигаясь, тень поднимала склонившиеся стебли на ячменном поле. Гнездо сорок на высоком дереве гингко блестело. Папа, плакавший в доме, обняв мертвое тело мамы, вышел во двор и снова заплакал. Распушенные волосы мамы были слишком длинными, из-за чего она была не похожа на себя. На крыше человек с черной бородой громко кричал странные слова, которые заполнили пространство вокруг. Плакавший внизу папа посмотрел на него. Отовсюду пришли соседи. Они в траурной одежде по очереди подходили и кланялись. Весь дом был наполнен запахом поминальной еды. Было приятно от того, что гости громко разговаривали, но грустно от того, что мама умерла. Папа все время плакал. Папа, не плачь! Не плачь! Спустя двадцать лет папа в европейском костюме пришел и опять заплакал. Папа, не плачь! Чонэ, я хочу писать. Мне надо пописать…. Я так и знала, что это, конечно, сон.

Ёнхи открыла дверь.

– Брат, ты спишь? – спросила она. – Ведь не спишь еще, да? Вряд ли ты уснул.

Лежа на кровати, Сонсик посмотрел на сестру. Он был без очков, отчего выглядел очень худым. Из-за синеватого света комната казалась унылой и холодной, словно в глубине моря. А из-за ее ширины потолок казался очень высоким, что создавало ощущение еще большей пустоты. Ёнхи присела на край кровати и сказала:

– Брат!

Сонсик просто только взглянул на нее.

– Брат!

Сонсик приоткрыл глаза пошире.

– …Как я выгляжу? – спросила Ёнхи и тут же продолжила: – Я вышла замуж. Сегодня ночью. Только что… В этом нет ничего страшного.

Сонсик искал очки. Избегая его взгляда, Ёнхи подала ему очки. Казалось, что, даже нацепив их, ему было трудно сдержать дрожь.

– Брат, все к этому шло. По-другому быть не могло. Мы все переживаем свои проблемы в одиночестве. Разве не так? Как мы докатились до этого?

Сонсик посмотрел на потолок.

– Брат, ты так ничего и не скажешь? Что мне натворить, чтобы хоть как-то расшевелить тебя? Чтобы ты промолвил хоть слово? Скажи!

Сонсик по-прежнему молча смотрел в потолок. Ёнхи слегка ухмыльнулась.

Дзын… Дзын… Дзын…

Звон железного молота стал еще резче. Вздрогнув, Ёнхи сказала:

– Какой-то кошмар, этот звон никогда не прекратится.

Сонсик спокойно закурил.

Чем больше проходило времени, тем прозрачнее становилась ночь. Даже свет в гостиной становился светлее. Хозяин дома по-прежнему трогал бородавку на носу. Сончжэ и домработница спали каждый в своей комнате. Ёнхи в светло-розовой пижаме то надевала, то снимала черные солнцезащитные очки. Чонэ аккуратно сидела и смотрела на потолок.

Дзын… Дзын… Дзын…

Звук молота тоже становился все более звонким, и раздавался не время от времени, как было до сих пор, а чаще и продолжительнее. Ёнхи подумала, что эти звуки похожи на звуки разведывательного боя, который ведет отряд, уверенный в надежности своего тыла. По-прежнему то надевая, то снимая солнцезащитные очки, Ёнхи спросила:

– Чонэ, что это за звук?

– Действительно, что за звук?

– Вряд ли поблизости есть кузница.

– …

Отложив очки, Ёнхи спросила:

– У тебя не возникает странная мысль, когда ты слышишь этот звук?

– Что за странная мысль?

– Ну… Я не могу точно описать ее, но вот, например, нечто живое, отличающееся от нас, сильно раздуется и сожрет нас живьем. Хотя звучит это очень глупо.

– …

Ёнхи начала тихо петь в нос. При этом даже слегка постукивала ногой по полу в такт мелодии. Чонэ слегка нахмурилась. Ёнхи, словно испугавшись чего-то, быстро начала говорить:

– Почему мы не спим, а сидим здесь? Хотя нам уже это надоело. С другой стороны, страшно одному находиться в своей комнате. Нас пугает даже шорох листьев на деревьях. Поэтому спускаемся в гостиную, где всегда сидит один или два человека. И в гостиной всегда светло. Как бы мне хотелось заснуть крепким сном.

Казалось, что Ёнхи хочет говорить беспрерывно, и неважно о чем.

– Кстати, ты когда-нибудь испытывала такое чувство? Это было в детстве, вечером в день поминок. На кухне сидели и разговаривали соседские женщины, а в моей комнате было очень жарко, потому что ее сильно топили. Поиграв с братом и сестрой, я задремала. Когда я вскоре проснулась, то почувствовала, что в комнате было по-прежнему жарко, горел свет, а из кухни и других комнат доносились голоса громко разговаривавших людей. А вот рядом со мной никого не было, я спала совершенно одна, причем прямо в одежде. Понимаешь, везде были люди, только в комнате, в которой находилась я, никого не было. Мне стало очень страшно. Надо было как-то дать знать, что я одна и очень боюсь, но сделать это оказалось невозможно. Мне было так тяжело, я начала задыхаться…

– …

– В такую прозрачную ночь некоторые люди начинают думать о каких-то эксцентричных вещах. В таких случаях, чтобы избежать подобных мыслей, можно попробовать представить себя Анной Карениной или Жаном Вальжаном, это, говорят, помогает. Может, и мне попробовать? Ой, уже без пятнадцати двенадцать!

Старый хозяин, трогавший бородавку на носу, выглядел как ребенок, который постоянно ластится к родителям. Руки у него вспотели, и он стал беспокойнее, чем вечером. Иногда, открыв широко глаза, он переводил взгляд то на Чонэ, то на Ёнхи. В его взгляде была какая-то странность и острота. Даже Ёнхи невольно перестала говорить и следовала за взглядом отца. Так же вела себя и Чонэ. Все-таки он по-прежнему оставался хозяином этого дома.

– Слушай Чонэ, как наша семья дошла до этого? Не задумываешься, когда временами ночью не спится и голова становится ясной? Давай попробуем всерьез разобраться, как мы стали такими безразличными друг к другу. С одной стороны, есть очень простой способ, например, считать: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… – и так до бесконечности. При этом глаза смотрят в ночное небо. А с другой стороны – не торопясь, вспоминать, какой была наша семья год назад: каким был папа, ты, мой старший брат? Какими мы были два года назад? Думаю, мы не отличались от нас сегодняшних. Но если вспомнить, что было десять лет назад или двадцать, то очень четко понимаешь, что мы сильно изменились.

Голос Ёнхи был спокойным, отчего звучал очень красиво. Чонэ слушала Ёнхи, опустив голову и одной рукой прикрыв лоб. Подперев руками подбородок и глядя в потолок, Ёнхи продолжала говорить, потом вдруг взглянула на Чонэ и с удивлением сказала:

– Ой, Чонэ, ты плачешь?

В наступившей тишине вновь раздался резкий звук молота.

Дзын… Дзын… Дзын…

Через некоторое время донесся звук шагов человека, спускавшегося вниз по лестнице. Шаги были осторожными, но звук от них шел такой громкий, отчего, казалось, содрогался весь дом, а сами шаги уводили в неведомую даль.

«Надо было оставить в коридоре свет, зря я его выключила», – вздрогнув, пробормотала Ёнхи. Все-таки того, кто спускается, лучше представить на освещенной лестнице, чем на темной. Хотя какая разница. Наверняка это старший брат. Действительно, открылась дверь, и в гостиную вошел Сонсик. Его очки холодно поблескивали. Видимо, он тоже не мог вынести одиночества, даже несмотря на неловкость после разговора с младшей сестрой. Он спустился в гостиную, только бы не оставаться в комнате одному.

– Ты не спал? – очень дружелюбно спросила Ёнхи.

Сонсик слегка скривился, не зная, как себя вести. Немного испуганным взглядом он по очереди посмотрел на Ёнхи и Чонэ. Ёнхи с раздражением сказала:

– Слушай, Чонэ все знает. Я и ей все рассказала. Что тут страшного?

Странное дело, когда Ёнхи разговаривала с Чонэ, ее голос всегда был мягким и нежным, но при брате он становился резким и раздраженным. Ёнхи показалось, что Сонсик сквозь очки ухмыльнулся. Тогда Ёнхи радостно рухнула на колени, подползла к брату и спросила:

– Брат, ты улыбаешься?

– …

– Улыбаешься, да? Правда же, улыбнулся?

– …

Ёнхи вплотную приблизилась к Сонсику и, схватив его за колени, покачала их.

– Брат, скажи. Ты же улыбнулся, правда?

– …

Сонсик, будто что-то стряхивая с себя, морщась, пытался отойти назад. Чонэ отрешенно смотрела то на Ёнхи, то на мужа.

В этот момент настенные часы начали бить двенадцать часов. Все трое одновременно обратили взгляды в сторону часов. По комнате прошла какая-то волна. Три человека, смотревшие на часы, снова перевели взгляды на старого хозяина дома. Старик, все еще трогавший бородавку на носу, удивленно посмотрел на сына, потом на невестку и на дочь.

Дверь, выходящая в коридор, открылась, и свет из гостиной осветил белую стену коридора. Часы пробили двенадцать часов. Взгляды четверки были направлены к дверному проему. Было тихо. Затем с левой стороны коридора неторопливо появилась домработница. Смущенно улыбаясь, словно извиняясь за беспокойство, она сказала:

– Я сходила в туалет.

В этот момент Ёнхи резко встала и подбежала к отцу. Одной рукой указала на домработницу, а другой, помогая отцу встать, громко закричала:

– Папа, посмотри туда! Приехала сестра! Сестра приехала! Ровно в двенадцать! Теперь и вправду появилась хозяйка нашего дома! Теперь все будет хорошо! Да, папа? Все будет хорошо! Да?

Услышав это, домработница засмеялась.

– Это правда, папа! Там пришла сестра, которую ты так долго ждал.

Взгляд Ёнхи, направленный на домработницу, был полон враждебности. Отец, которого поддерживала Ёнхи, поднял руку и начал махать, то ли желая, чтобы Ёнхи отпустила его, то ли показывая, чтобы старшая дочь поскорее вошла в гостиную. Сонсик и Чонэ встали с дивана и растерянно смотрели на них.

Дзын… Дзын… Дзын…

Казалось, что удары молота о наковальню будут звучать всю ночь.

(1962)

Заместитель мэра не вышел на работу

부시장 부임지로 안 가다

Как только открылась дверь, жена поспешно встала и вышла навстречу.

– Что-то случилось в школе? – нетерпеливо спросила она, забирая у Кюхо узелок с едой. Свет в комнате был выключен, и оттуда время от времени одиноко доносились звуки радио. Узкая комната с высоко приподнятым полом и низким потолком выглядела очень тесной.

– Ты о чем?

– Они приходили за тобой.

– Что? Кто приходил?

– Трое военных.

Дальше все было понятно без слов. Кюхо почувствовал, как ноги его подкосились, а все тело пробил озноб. Вдобавок ко всему сквозь вельветовые брюки вышли газы. В любой другой день жена стукнула бы его по плечу, рассмеялась и наигранно закрыла нос рукой. Но в этот раз ничего подобного не произошло.

– Тебе надо уходить.

Кюхо в нерешительности присел на порог.

Откуда-то снизу отдаленно доносился шум улицы. С противоположной стороны виднелось окутанное туманом море, как и должно быть майским вечером. Одинокие огни на пристани горели так, словно парили в воздухе. С пристани, как обычно, доносились низкие монотонные звуки, но в этот вечер они были особенно слышны. Казалось, будто из огромной, размером с небо, соломенной корзины с периодичностью высыпается галька. Откуда такие странные звуки, из-за тумана, что ли? Но именно они, звучащие сегодняшним вечером, несли в себе реальное ощущение того, что революция добралась и до Кюхо и грозит уничтожить его.

– Эй, я же сказала, надо уходить. Что ты тут расселся. – Жена, стоя босая рядом, сняла ребенка со спины[3] и стала кормить его грудью. Кюхо пошарил в кармане в поисках сигарет, достал одну и закурил.

– Во сколько они приходили?

– Не так давно. Где-то минут тридцать назад, – ответила жена и замахала перед собой рукой, разгоняя табачный дым. – Эй, потуши сигарету. Я ж не знаю, вдруг они еще здесь, – протараторила она и быстро осмотрелась по сторонам.

– Что? Они могут быть поблизости? – спросил Кюхо, резко затушив сигарету и встав на ноги. – У тебя деньги есть? – В животе у него заурчало.

Жена снова зашла в темную комнату. Резко раздался звук открывающегося ящика. Вернувшись, она отдала мужу несколько купюр.

Кюхо сразу же кое-как разделил деньги на две части, положил их в оба кармана и пошел к воротам.

– Куда ты пойдешь?

– А-а, решу по дороге.

– Я сказала солдатам, что ты уехал на юг обрабатывать землю.

Кюхо промолчал.

– В любом случае звони мне. В магазин нашего соседа. Ты ведь помнишь номер его телефона?

– Да, помню.

– Так, тебе что-нибудь еще надо? Ох, дорогой, обязательно звони.

Жена заплакала.

Кюхо быстрым шагом спустился с холма и обернулся на повороте: в темноте едва различалась фигура жены, а за ней виднелся низкий дом. Перед магазином ярко горел свет. Он быстро преодолел освещенный участок и бросился бежать.

Вчера они взяли учителя географии. Это был довольно неразговорчивый человек, и только когда пил, и по мере того, как пьянел, начинал ругать то того, то другого, затем и всех, кто не выпивал вместе с ним. Вконец разозлившись, он начинал пить одну рюмку за другой, и когда окончательно напивался, то брал в руки тарелки и отлично танцевал «танец горбуна». Если он слышал слово «коммунист», то начинал весь трястись от злости, если же кто-то поднимал вопрос о правах учителей, он, приводя примеры и даже статистические данные по каждой стране мира, свирепел от ярости. Когда вчера, получив повестку, он выходил из учительской, то никому не сказал ни слова и только слегка сжал губы. Выражение на его лице говорило, что он ни на йоту не изменил своим убеждениям.

– Берегите себя, господин Пак, – прошептал Кюхо, когда тот проходил мимо. Он обернулся, искоса взглянул на Кюхо и грубо ответил:

– Это вы себя берегите, господин Кан.

Позавчера вечером они взяли учителя биологии, а также учителя Квона, который преподавал математику в старших классах. Учитель биологии, как только получил повестку, улыбаясь, словно для него это было поводом для гордости, хватал за руки то одного, то другого:

– Ну вот и я, по всей видимости, заслужил подобающее отношение. Надо бы это отметить. Однако прошу прощения, простите меня, простите, – говорил он каждому, активно махая на прощание рукой.

Учитель математики Квон, который в этот момент приводил в порядок свой стол и даже разобрал все ящики, посмотрел на учителя биологии с отвращением.

– Господин Квон, и за вами приходили? – подойдя к нему, спросил Кюхо. Квон вдруг разгорячился:

– Было бы странно, если бы за мной не пришли. Я же не был ранен на войне, как вы, учитель Кан, – похоже, не без иронии ответил он.

По правде говоря, учитель Квон действительно выглядел немного подозрительным. Если учитель географии не скрывал своего справедливого негодования, то учитель Квон в глубине души был скрытным человеком.

И вот сегодняшним вечером настала очередь Кюхо. Должна была быть причина, по которой они не пришли за ним в школу, а пришли прямо к нему домой. Возможно, его, как ветерана войны, не хотели взять в учебном заведении, испокон веку почитаемом месте, поэтому и поступили иначе.

Какое-то время Кюхо очень быстро бежал вниз по склону. Было темно, дорога была ухабистой, и хотя он часто оступался, но так ни разу и не упал. При этом раздавался такой треск, словно по засохшей земле бежал огромный медведь.

Как только он начал так бежать, пот стал стекать с него ручьями. Казалось, что вот-вот его догонят, поэтому он побежал еще быстрее. Его скорость увеличивалась в геометрической прогрессии. И пока он бежал, про себя сквозь зубы бормотал: «Мерзавцы, вот мерзавцы», – не имея никого конкретного в виду.

Проскочив несколько магазинов и дом агента по продаже недвижимости, Кюхо спустился с холма, сбавил темп и снова пошел шагом, вытирая со лба пот тыльной стороной ладони. В этот момент невдалеке неожиданно по радио раздалось: «Считая антикоммунизм главным направлением государственной политики…» Кюхо вздрогнул от испуга и вновь побежал. И даже на бегу он бубнил себе под нос, словно в подтверждение: «Все правильно, все правильно». Через некоторое время он перешел на шаг и вытер со лба пот, на этот раз уже платком. Время от времени он оборачивался, начинал бежать и вновь переходил на шаг, пока не остановился в конце темного переулка. Сознание работало в одном направлении.

Выйдя на главную дорогу, Кюхо на мгновение остановился. В темноте раннего вечера перед ним закручивался водоворот дороги. Достав из мокрого от пота кармана сверток с деньгами, он заметно успокоился и ухмыльнулся. В голове промелькнула мысль о жене: в любой другой день она непременно бы вспылила, спроси он у нее про деньги. Кюхо купил пачку сигарет и закурил. Вдруг он подумал, действительно ли они приходили? Может быть, жена испугалась без всяких на то причин или же просто неправильно поняла их? С какой стати в разгар революции будут преследовать его – отставного лейтенанта сухопутной армии? С другой стороны, не может быть, чтобы жена ошиблась, ведь она была за него спокойна как за ветерана войны. Кюхо начал сомневаться, был ли его побег хорошей идеей. Может быть, сначала надо было во всем разобраться?

Кюхо с сигаретой во рту поднял руку, чтобы поправить фетровую шляпу, и усмехнулся, когда дотронулся до непокрытой головы. Когда он второпях убегал из дома, то шляпа так и осталась лежать на пороге. Кюхо представил, как смешно он выглядел, когда без шляпы несся вниз по холму. Хотя это было бы так же смешно, как если бы он был в шляпе, – мужчина сорока лет, оступаясь на неровностях, бежит в темноте по узкой ухабистой дороге. Кюхо внимательно осмотрелся и зашел в телефонную будку. Тусклый свет лампы заставил его поежиться. Он быстро набрал номер.

– Алло!

На другом конце провода раздался голос хозяйки соседнего магазина.

– Это отец Енхака, ваш сосед. Что? В баре ли я? Нет, конечно! Позовите, пожалуйста, мою жену.

Женщина и не думала торопиться и стала рассказывать, как хорошо идет ее торговля. Она не знала, что то, что называется революцией, прошло через самое сердце соседнего дома, и продолжала говорить о своих успехах.

Вскоре появилась жена. Тяжело дыша, она зашептала:

– Ты где?

– На дороге.

– Почему ты звонишь?

– Я просто хочу узнать, они действительно приходили?

– Да, приходили, поэтому я и сказала тебе.

– Но я же ничего не сделал. Тебе не кажется это странным?

– Пожалуй, но кто их знает.

– К тому же я лейтенант и был ранен на войне. – Жена молчала, и Кюхо продолжил: – Расскажи подробней. Что они говорили?

– Ой, опять все сначала, – она еще больше понизила голос. – Трое приходили.

– И что?

– Один все осмотрел оценивающим взглядом, он был в военной полевой форме и говорил так, словно знал тебя, но выглядел угрожающе. У двух других были нарукавные повязки военной полиции, и у них были карабины.

– Так, а с чего ты взяла, что они меня знают?

– Ну, видно, что знают. Это точно. Хватит уже меня допытывать. Кстати, когда ты ушел, я подумала, что тебе стоит переночевать у моей сестры.

Кюхо вышел из телефонной будки и выбросил окурок на обочину.

Жена имела в виду свою старшую сестру. Ее муж работал в морской транспортной компании. Он был младше Кюхо, хоть и был мужем старшей сестры. В случае с Кюхо ему придется пустить его к себе переночевать, но какое лицо он при этом сделает. Да, ситуация малоприятная. Часы уже показывали восемь часов. По радио звучал марш.

Кюхо никак не мог понять, что и как произошло и что ему надо делать. В висках стучало так, словно били скалкой по белью. Тот медленный, тяжелый звук с причала, который Кюхо слышал, сидя на пороге дома, сменился на звук быстро бьющей по белью скалки. Бездумно он вошел в ближайший японский ресторан, где заказал саке и жареных воробьев. Разом опрокинув три-четыре рюмки водки, снова вышел на дорогу, и только оказавшись на улице, постепенно начал пьянеть. Затем в ближайшей галантерейной лавке он купил бутылку сочжу, пару сушеных кальмаров и сел на трамвай. Старый трамвай шатался из стороны в сторону. На противоположной стороне сидела женщина средних лет, похожая на японку, и читала газету. Она оторвалась от чтения, украдкой посмотрела на Кюхо и вновь опустила глаза. Улицы, видневшиеся из окон старого трясущегося трамвая, были погружены в тишину, какая бывает в период революции. Время от времени вдруг доносились звуки радио, которые растворялись в дребезжании трамвая и затихали.

Молодой учитель корейского языка Со, к которому приехал Кюхо, встретил его, одетый в шелковый халат и японские сандалии. Было темно, но даже через очки в серебряной оправе в его глазах виднелась довольная ухмылка.

– Учитель Кан, это вы? Какими судьбами приехали к нам в такой поздний час?

– Они приходили. Видимо, я следующий, к кому, как говорит учитель биологии, будут «подобающе относиться».

В то же мгновение учитель Со изменился в лице. Застыв в дверях, он спросил осипшим голосом:

– Что вы имеете в виду?

– Они приходили за мной.

– Но вы же ни в чем не виноваты.

– А другие разве виноваты? Сначала тебя забирают, а разбираются уже потом.

Было видно, что учителю Со не хочется пускать к себе Кюхо. Он встал, загородив собой вход, и нервно высматривал, нет ли признаков присутствия кого-нибудь еще. Если бы это случилось в доме у старшей сестры жены, Кюхо, не обратив внимания на подобный вид свояка, сразу бы ушел, а вот вспомнить потом, каков был вид у учителя Со, будет забавно: белокожий, небольшого ростика, как и душонка, сжавшаяся от страха в кулачок младенца. Кюхо на миг подумал, что прийти к учителю Со было хорошей идеей. И когда увидел этого маленького пугливого человека, на душе стало спокойно, и пока тот не придумал предлога, чтобы не пустить его, быстро сказал:

– Ну что же, давайте войдем. В конце концов, я не тот человек, которого не следует к себе впускать. Вы же не будете обращаться со мной как с преступником?

Учитель Со слегка посторонился, но на его лице все еще виднелось сомнение.

– Вы хотите у меня переночевать?

– Да, раз уж я пришел, то буду вам за это очень признателен, – ответил Кюхо и, изображая подвыпившего человека, вошел в дом. Резкий запах лечебных трав ударил ему в нос. Учитель Со был единственным сыном довольно известного врача корейской традиционной медицины, который держал свою лекарственную лавку. Комната действительно не шла в сравнение с той, что была в доме у Кюхо.

Большая комната с очень высоким потолком и утепленным полом была обставлена по последней моде: здесь стояли отделанные перламутром комод для постельных принадлежностей и шкаф для одежды, и ко всему прочему они эффектно вписывались в интерьер. Жена учителя Со, которую Кюхо до этого видел пару раз, вышла в красивом платье. Хотя оно было нарядным, но, по всей видимости, это была ее домашняя одежда. Чтобы оправдать положение «молодой хозяйки» такого дома, надо было и одеваться соответствующим образом.

Она поставила перед мужчинами небольшой обеденный столик с чашечками кофе, взглянула на мужа и, заметив беспокойство на его лице, вышла из комнаты, всем видом показывая, что тоже обеспокоена.

– Кофе? Какой еще кофе? Давай лучше выпьем. У меня припрятана бутылочка соджу, а кальмары пойдут на закуску.

Когда они пропустили по несколько рюмок, лицо учителя Со побагровело, напряжение сразу же спало и он заулыбался улыбкой невинного младенца.

– Я полагал, что так может произойти. Все будто посходили с ума. Но что касается вас, господин Кан, это действительно странно.

– В том-то и дело. С учителем географии понятно, его подвел характер, – ответил Кюхо.

Господин Со захихикал, закрывая рот рукой, как маленькая девочка, и сказал:

– Точно, точно, это все из-за его характера. Стоит только вспомнить его танец горбуна, такой смешной. Все верно, это все из-за характера.

– А учитель биологии очень уж прыткий, произнес пару своих речей, вот его и забрали. Он же любит совать свой нос куда ни попадя.

– Все так, это хороший случай проучить его.

Господин Со был примерно одного возраста с учителем биологии. Они испытывали друг к другу неприязнь и при всяком удобном случае наговаривали друг на друга. Кюхо довольно улыбнулся.

– Насчет учителя математики они точно не промахнулись. По глазам видно – не слабый мужик. Он умный и образованный, его голыми руками не возьмешь. Он именно тот, кто рожден для революции.

– Верно, верно.

Господин Со только и делал, что поддакивал после каждой фразы, сказанной Кюхо. У него не было собственного мнения ни по какому поводу. Он все еще оставался ребенком, который умер бы от голода, не будь у него богатого отца – доктора традиционной корейской медицины.

– Ну, так что, господин Кан, вас-то за что хотят взять?

– Видимо, как и остальных, из-за деятельности Союза учителей.

– Что вы-то там делали? Насколько я понимаю, ничего.

– В самом начале я пару раз выступал с речью. Но уже тогда меня что-то насторожило, поэтому я решил поостеречься, добавив в конце речи, что все мы должны быть начеку, поскольку наши высказывания могут быть использованы нечестными людьми или просто неправильно истолкованы. Но протоколов собраний нет, и это ничем не доказать. Поэтому я был в Союзе только в самом начале его деятельности, но потом из-за возникших сомнений полностью отошел от него.

Господин Со широко улыбнулся, словно вновь представил танец учителя географии (учитель географии был того же возраста, что и отец господина Со).

– Вы помните, о чем тогда говорил учитель географии? Соотношение зарплаты учителей и средней зарплаты в различных странах, перерасчет учительской зарплаты в доллары – такое исследование действительно впечатляет. По правде говоря, он был прав, несмотря ни на что. Торговец на улице может разбогатеть в одночасье, а учителю – и ста лет будет мало.

Вскоре напряженность между ними спала, и беседа потекла более спокойно. Такое простецки грубоватое поведение было для Кюхо очень удобным способом общения в подобных домах, а в этот вечер он нарочно старался вести себя еще более развязно и даже нагло. Завтра вечером старый врач наверняка позовет единственного сына, усадит его и недовольно спросит:

– Что преподает этот уже немолодой мужчина?

– Обществоведение.

– Что? Обществоведение? Это не то, что раньше называлось нравственностью?

– Да.

«И куда катится мир!» – подумает старый врач и будет осуждать его, не представляя тех проблем, которые свалились на Кюхо.

После половины десятого за стеной послышался подозрительный шум. Намекая, что пора закругляться, наружная дверь несколько раз открылась и закрылась. В конце концов господин Со вышел ненадолго из комнаты, вернулся с неловким выражением на лице и спросил: «А не пора ли нам спать?»

Несмотря на то что господин Со недавно женился, Кюхо решил, что они будут спать вдвоем в этой комнате, поэтому стал сразу же раздеваться. Однако господин Со достал из шкафа с постельными принадлежностями одеяло и сказал Кюхо взять уже снятые вещи и последовать за ним на второй этаж. Там, в углу узкой комнатушки, помещалась только одна деревянная кровать, и Кюхо наконец улегся. Хоть он и выпил сегодня, но его все же расстроило, что эту ночь ему придется провести в таком неудобном месте.

На следующее утро Кюхо проснулся и, подперев руками подбородок, стал перебирать в голове события прошлого вечера, но все было настолько неясным, что он никак не мог найти происшедшему какое-либо объяснение.

Обильно позавтракав вместе с учителем Со и выйдя из дома, Кюхо зашел в кафе, куда часто наведывался после работы, распрощавшись с ним в ближайшем от школы переулке. Тщательно просмотрев утренние газеты, вышел на улицу. Утренний час пик почти закончился, и дорога погружалась в полуденное спокойствие.

Кюхо никак не мог понять, что и как все-таки произошло и что же ему надо делать. Однако когда из каждого дома по радио все так же доносилось: «Считая антикоммунизм главным направлением государственной политики…», – Кюхо бормотал себе под нос: «Все правильно, все правильно». И тем не менее чувствовал себя робким и неуверенным – так жалко и льстиво звучал его голос. То, что он оказался выброшенным на улицу днем, было для него как гром среди ясного неба. Кюхо зашел в три или четыре кафе. Из-за того, что он накануне выпивал, у него началась диарея, поэтому первым делом он заходил в туалет, а затем пил содовую, кофе, чай – все, что было в кафе. Когда он вернулся в первое кафе, было всего одиннадцать часов утра. Море, видневшееся в просвет между зданиями, было густого темно-синего цвета, каким и должно было быть в мае месяце. Кюхо снова позвонил в магазин своих соседей.

За ночь голос жены наполнился тоской и тревогой:

– Ты где?

– В кафе.

– Вчера был у моей сестры?

– Нет, я переночевал у господина Со, учителя корейского языка.

– Да, сегодня утром опять приходили.

– Что? – Кюхо весь похолодел, а живот снова схватило. В этот раз это были не просто газы. Было ясно, что у него опять началась диарея. Он почувствовал сильный дискомфорт.

– Сегодня приходил только один, спрашивал, когда ты вернешься.

– Кем он был по рангу?

– Рядовым.

– И что ты сказала?

– Сказала, что не знаю.

– Молодец.

Конечно же, это был хороший ответ. Когда он положил трубку, его сердце страшно застучало, но на тот момент его заботило совершенно другое. Кюхо побежал в туалет, но тот, как назло, был занят. Безо всякого стыда он стал сильно стучать в дверь. Вышла официантка и одарила его гневным взглядом. В кабинке туалета Кюхо наклонился и в первую очередь вытер понос с трусов туалетной бумагой. Он подумал, что, должно быть, выглядел очень жалким.

Он сел и уже не сдерживал нужду, но все, что он мог сделать, – это не более чем выпустить газы. Он почувствовал в животе сильную резь, а его лицо исказила гримаса боли.

Кюхо купил в аптеке неподалеку лекарство от диареи и вышел на главную дорогу. Он по-прежнему пытался сосредоточиться на чем-то другом, но все вокруг было как в тумане. Левая часть живота без конца ныла от боли.

Около двух часов дня Кюхо неторопливо пошел в сторону школы. Под ясным майским солнцем третьеклассники, с ног до головы одетые в белое, занимались гимнастикой. Самая настоящая картина чистоты и невинности. Учитель физкультуры спортивного телосложения в зеленой кепке стоял на ступеньках и считал: «Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре». Пока Кюхо наблюдал за происходящим, его посетили странные мысли. Удивительно, но, работая в этой школе долгое время, он никогда не замечал подобные вещи.

Кюхо спустился с холма, зашел в первое попавшееся кафе и на этот раз позвонил в школу. Солдаты также приходили за ним в школу. Там им сказали, что Кюхо отсутствует без уведомления. Хороший ответ, безусловно, хороший.

Вне всяких сомнений, это что-то значило, но что именно, Кюхо понять не мог. В его голове еще сильнее и быстрее стучали только удары бельевой скалки. Спустя какое-то время, громко чавкая жвачкой, чего люди в сорок лет обычно не делают, Кюхо сел в трамвай. Когда он выходил на остановке в Чхоряне, с противоположной стороны дороги внезапно по радио снова зазвучало: «Главным направлением государственной политики становится антикоммунизм». Вздрагивая от этих слов, Кюхо помчался в переулок. «Все правильно, все правильно», – с важностью бормоча это себе под нос, он опомниться не успел, как оказался в конце тихого переулка. Там он достал платок и вытер стекавший со лба пот.

Часа в три дня Кюхо одиноко сидел около мусорного бака. Переулок был на удивление широким – он вполне мог быть приспособлен для двухстороннего движения. Воздух был наполнен влагой, по обеим сторонам дороги возвышались каменные ограды, утыканные железными прутьями в виде стрел, из чего сразу было понятно, что это за район и какие люди могли в нем жить. У каждого дома были большие ворота с табличкой «Осторожно, злая собака». И как обычно бывает в богатых домах, все ворота были крепко заперты, и невозможно было представить, что за мир скрывается за закрытыми дверьми. Живот Кюхо продолжал издавать неприятные звуки, и время от времени его лицо искажала гримаса боли. Вдруг ворота дома в конце переулка открылись, и оттуда вышел толстый старик лет шестидесяти с лохматой собакой. Сначала он сел перед воротами, расчесал собаке шерсть, погладил ее, а затем, поставив ее перед собой, начал с ней играть. Это была очень странная игра. Старик крепко держал уши собаки и пытался заставить ее смотреть прямо ему в глаза. Очень странно. Глаза Кюхо расширились от удивления. Собака была в замешательстве: сначала она старалась не смотреть на хозяина, затем ее глаза начинали бегать, и она отводила взгляд. Старик, забавляясь, все больше напрягался и водил головой собаки из стороны в сторону, чтобы она посмотрела ему в глаза. При этом он хихикал, и эта ухмылка выглядела глупо и уродливо. Они как будто поменялись местами: в лице хозяина появилось что-то звериное, а в глазах собаки – наоборот, что-то человеческое. «Эй, что ты такая трусиха?» – хихикал старик, все еще пытаясь заставить собаку встретиться с его взглядом. Но собака только скалилась и рычала, пытаясь вырваться из рук хозяина. В конце концов боязнь в глазах собаки исчезла, отчего старик потерял всякий интерес к ней, ударил собаку по морде и отпустил ее. В порыве радости собака стала бегать из одного конца переулка в другой, пока не подбежала к Кюхо, сидевшему у мусорного бака. Она встала прямо перед ним и, видимо почуяв запах поноса, пристально посмотрела на него. Кюхо тоже посмотрел на собаку, но, избегая собачьих глаз, первым отвел взгляд. Старик, не зная, что возле помойки прятался Кюхо, позвал собаку, и она побежала к хозяину. Сморщившись от боли, Кюхо осторожно поднял голову, чтобы немного осмотреться. Собака вернулась к хозяину, грустно поскулила и послушно села перед ним. Затем она посмотрела на хозяина виноватым взглядом и легла, словно вспомнила, что он не так давно ударил ее по морде. Старик сразу подобрел и ласково похлопал собаку по спине. Было совершенно очевидно, что такое громкое событие, как революция, не коснулось этого района, настолько здесь все было тихо и спокойно.

Встретившись взглядом со стариком, Кюхо медленно поднялся на ноги. Старик тоже испуганно встал, как и его собака. Она залаяла, будто собиралась наброситься на Кюхо.

– Можно я воспользуюсь вашим туалетом? – спросил Кюхо, схватившись за живот.

Старик сурово осмотрел Кюхо сверху вниз.

– Нет, – сказал он, как отрезал, взял собаку и вернулся в дом. За ним плотно закрылись ворота, и мир за ними снова стал недоступен.

Кюхо очень быстро побежал по переулку. Ему срочно надо было найти либо общественный туалет, либо кафе, где был туалет.

Вечером Кюхо сел на автобус и доехал до Купхо[4]. Увидев широкую реку Нактонган, он почувствовал небольшое облегчение. Стоя на берегу реки, он сделал пару упражнений, которые увидел днем на уроке физкультуры, и глубоко вздохнул.

В Купхо в этот вечер в дешевом баре он познакомился с проституткой. Одета она была в прозрачное розовое платье, которое оголяло некоторые участки ее тела. Это была невероятно возбуждающая девушка. Они оба напились до беспамятства, и Кюхо, как бы по секрету, признался ей, что он революционер в бегах. На девушку это произвело впечатление, и ночь они провели вместе. Кюхо до утра занимался с ней животным сексом, словно сошел с ума.

На рассвете девушка, вконец устав, стала кричать, что в жизни не встречала такого ужасного человека. Ей было уже все равно, революционер он или нет. «Какой ты революционер, – вопила она, – если всю ночь провалялся в постели с проституткой в самый разгар революции». Ей уже не нужны были деньги, она лишь грубо потребовала, чтобы он немедленно убирался вон. Кюхо включил слабый электрический свет, который, к слову, был красным, и усмехнулся.

Как же так получилось? Он все еще пытался сконцентрировать свои мысли в одном направлении, но все было таким же неясным. Он пытался осознать, что же все-таки произошло, но голова горела, будто в огне, мысли терялись, словно в тумане. Все, о чем он мог думать, так это о том, как он пришел домой, как его жена открыла дверь, как он забыл шляпу и затем в темноте бежал без нее с холма. С этого момента все будто бы скрылось в тумане. Время от времени сквозь этот густой туман в памяти всплывали то учитель Со с его женой, то стук в дверь туалета в кафе, то учитель физкультуры в зеленой кепке, то старик в переулке с его лохматой собакой, то звук радио, эхом раздающийся по улицам: «Главным направлением государственной политики становится антикоммунизм». Кюхо никак не мог понять, что все это значило.

Кюхо достал пачку денег из кармана и на мгновение довольно улыбнулся. Он съел суп, помогающий от похмелья, и снова сходил в туалет. Потом выпил кофе в какой-то забегаловке в окрестностях Купхо и воспользовался туалетом еще раз. Его живот продолжал злобно урчать. Было утро, и только радио играло в этом сельском кафе. Марш был прерван женским голосом диктора: «Главным направлением государственной политики становится антикоммунизм». Кюхо испуганно вскочил, впопыхах заплатил за недопитый кофе и бегом спустился по лестнице, проклиная про себя диктора. Его преследовали из-за антикоммунистической политики. «Я солдат. Я ветеран войны. Я был первым лейтенантом 9-й дивизии под командованием Ким Чжоно, участвовал в знаменитой битве у Белой лошади[5], был ранен. Тогда почему же пришли за мной?» – думал он. Он сбежал вниз по лестнице, оставляя за собой клубы пыли.

На востоке поднималось майское солнце.

Немного успокоившись, Кюхо поднялся по лестнице обратно в кафе, чтобы позвонить по телефону.

– Боже мой, ты где? – раздался взволнованный голос жены.

– В Купхо.

– Как ты там оказался?

– У меня здесь друг, – усмехнувшись, ответил Кюхо. – Что-нибудь случилось после нашего последнего разговора?

– Они снова приходили вчера вечером.

Волосы на голове у Кюхо встали дыбом, а сердце ушло в пятки.

Он быстро осмотрел комнату, держа трубку в руках. Веки у него задрожали, и он сощурился.

– И что ты им сказала?

– Сказала, что ты еще не вернулся.

– Молодец, хороший ответ.

– Только в этот раз приходил мужчина в гражданском.

– Он был в солнечных очках?

– Что ты сказал?

– Так, ничего. – ответил Кюхо, пытаясь собраться с мыслями.

– Приходил только детектив, но он был очень дружелюбным.

«Еще бы, они всегда так себя ведут», – подумал Кюхо. Поговорив еще немного, он положил трубку и снова спустился вниз, поднимая вокруг себя пыль.

У Кюхо не было ни малейшей идеи, что же ему теперь делать, и он усмехнулся. Не думая, он сел в автобус, который ехал в Кимхэ[6], и сразу же начал дремать. Время от времени он резко открывал глаза от испуга, когда мимо проезжали автобусы, ехавшие в Пусан и оставляющие за собой облака пыли. Из окна открывался простой майский пейзаж – протянувшиеся по берегам реки Нактонган зеленеющие поля. Свежий ветер развевал волосы Кюхо. Его вдруг посетило странное чувство. Находясь в этом громыхающем автобусе, впервые за все это время он почувствовал себя спокойно. Тревога, появлявшаяся каждый раз, когда он пытался сосредоточить свои мысли на чем-то одном, сменилась расслабленностью, будто внутри его беспрепятственно струился ручей и он спокойно плыл по нему вместе с автобусом. Вскоре он окончательно уснул. Периодически ему снилось, что на него нападает та самая лохматая собака. Когда от испуга он резко открывал глаза, мимо проезжал автобус, следовавший в Пусан, и поднимал за собой пыль. Но по мере того, как автобус удалялся, собака тоже исчезала, страх проходил и он снова засыпал.

Кюхо вышел на станции Кимхэ, и леденящее, как лезвие ножа, чувство страха вновь накрыло его. Опять нахлынули мысли о побеге, и чувство защищенности испарилось. У него опять заболел живот. Найти туалет в Кимхэ было проще, чем в Пусане. Сидя в большой уборной, Кюхо вдруг рассмеялся. Он не понимал, в чем была причина, но продолжал смеяться, хотя это было возможно только тогда, когда он находился в туалете, потому что, едва он вновь окажется на улице, ощущение беззаботности уйдет и его снова охватит напряжение.

В полдень громко заревела сирена, и Кюхо проснулся в комнате мотеля. Он сел и заплакал, как маленький ребенок. Затем он встал, посмотрел в зеркало на стене и вытер слезы. Осмотрел себя со всех сторон и стал кривляться перед зеркалом.

– Ну что же, по-моему, настало время постричься, – пробормотал Кюхо.

Он пообедал и в два часа дня пришел в парикмахерскую. Все время, пока его стригли, он проспал. Затем его побрили и нанесли на волосы помаду. Он внимательно осмотрел себя со всех сторон, в том числе и со спины, и поблагодарил парикмахера. Вышел на улицу и подошел к чистильщику обуви. Мальчик, который чистил обувь, был довольно милым. Он все время улыбался и кокетничал:

– Спорим, я угадаю, кем вы работаете?

– Хорошо, и чем же я занимаюсь?

Казалось, что Кюхо вернулся к нормальной жизни. Внешне он выглядел совершенно обычным человеком. Если не обращать внимание на мешки под глазами и припухшее лицо, то он выглядел как всегда.

– Вы занимаетесь торговлей? У вас свой магазин, ведь так?

– Ах ты, негодяй, едва ли я похож на торговца.

– Вы сходили в парикмахерскую днем. Разве не так? Вы не торговец?

Кюхо округлил глаза и сказал:

– Вообще-то я революционер.

Мальчик перестал чистить ботинки и скривил лицо:

– Все вы врете.

– Эй, что это ты весь скривился?

– Все вы врете.

Почему он решил, что я вру? В чем тут дело? Он думает, что я вру, потому революционер, или просто не верит, что я есть революционер? Так и не разобравшись в этом, Кюхо сказал:

– Эй, вообще-то это правда.

Вечером Кюхо сел в автобус и снова заснул. Он приехал на горячие источники в Тоннэ, где провел ночь с другой девушкой. Она была совсем молодой, ей было не больше шестнадцати-семнадцати лет.

На третий день, вечером, бывший сослуживец Кюхо полковник Чхве пришел к нему домой. Конечно же, жена Кюхо хорошо знала полковника, потому что Кюхо поддерживал с ним близкие отношения. Скорее всего, он услышал о беде Кюхо и приехал к ним из Сеула, чтобы помочь ему.

Глаза жены были полны слез благодарности. Ее настолько переполняли чувства, что она не могла сказать ни слова. Она лишь сидела с ребенком на руках и всхлипывала.

Полковник Чхве подозрительно посмотрел на жену Кюхо и спросил:

– Ну, так где же Кюхо?

Жена Кюхо сразу же взорвалась:

– Вы тоже с ними заодно, полковник? Как вы можете тоже его в чем-то подозревать?

Полковник Чхве пришел в замешательство:

– В чем я его подозреваю? О чем вы говорите? Скажите лучше, куда он уехал?

Впервые жена Кюхо посмотрела на полковника спокойно.

– Он в бегах, потому что они приходили за ним, – быстро прошептала она.

– Что?

Полковник Чхве сильно удивился. Затем его лицо побагровело от злости, словно он был готов сейчас кого-нибудь убить.

– Вот же идиоты. Ничего нормально сделать не могут. Ублюдки, сукины дети! – кричал полковник и потом спросил: – Так куда же он убежал?

– Объясните мне, в чем дело?

– Мы его ищем, потому что Кюхо был назначен заместителем мэра Масана.

Жена Кюхо сползла на пол и зарыдала:

– Как же так? Я же была так напугана. – Вместо того чтобы радоваться, она только плакала.

– Так куда же он сбежал?

– Последний раз он звонил мне позавчера утром, и больше от него не было никаких вестей. Ох, он, должно быть, бросается деньгами направо и налево и пропивает их, – но было уже очевидно, что женщина успокоилась. – Он убежал в вельветовых штанах и забыл шляпу дома. Он, наверно, выглядит как сумасшедший. Где же его искать?

– Как же можно было так оплошать? Вот же идиоты. Какие же они идиоты. Ничего им нельзя доверить! – продолжал ругаться полковник Чхве.

Как же дело могло принять такой оборот? Но не стоит сейчас зацикливаться на причинах этого недоразумения. Необходимо было как можно быстрее найти заместителя мэра Масана.

Как-то очень быстро жена Кюхо изменила свой внешний вид на более подходящий для жены заместителя мэра. Все время она проводила в продуктовой лавке в ожидании его звонка. (Но смешного тут ничего не было.) Кюхо же в это время проводил ночь с проституткой в Тоннэ: до одиннадцати часов утра он принимал с ней ванну в горячих источниках, затем ему сделали массаж, и только тогда он сел на автобус до Купхо. Там он пошел в пивную, где был вечером два дня назад. Проститутка, с которой он провел ту ночь, играла в карты. Увидев его, она, довольная, подбежала к нему, крича во весь голос, что пришел ее муж. Внезапно к нему выбежали и другие девушки. Нельзя сказать, что ему не нравилось лежать посреди дня в комнате недорогого отеля, пахнущей дешевым парфюмом. Так же как и нельзя было сказать, что дешевые шутки со стороны проституток не доставляли ему удовольствия. Сейчас он смог забыть абсолютно все на свете, в том числе и свою жену. Иногда у него возникало желание позвонить ей, но потом он старался не думать об этом. Сама мысль об очередном разговоре с женой бросала его в дрожь: «Что-нибудь произошло с нашего последнего разговора?» – «Они опять приходили». – «О боже!» После чего сердце оборвется, и снова начнется расстройство желудка. К тому же не факт, что она вообще ответит. Скорее всего, дела только ухудшились. Возможно, что и ее тоже арестовали. А может быть, они сидят рядом с ней, пока она ждет его звонка.

В скором времени Кюхо стал перемещаться из города в город: вечерами пил то в Купхо, то – в Кимхэ. Девушки в барах были оживленны, словно у них был праздник или же в город приехал цирк.

Кюхо совершенно не представлял, что происходило вокруг него, его деньги были почти на исходе, но он был невероятно спокоен. Он пил крепкие напитки, пил кофе, когда у него начиналась диарея, он стучал в дверь туалета, если там кто-нибудь был.

Так прошла одна неделя. Никто ничего не слышал о Кюхо, не было никаких новостей о заместителе мэра. В итоге улицы были перевернуты вверх дном: все были задействованы в его поисках, будто бы действовал специальный отряд. В каждом мотеле и третьесортной ночлежке были развешаны фотографии Кюхо. К тому же были высланы патрульные машины: повсюду искали немного сутулого мужчину средних лет в вельветовых брюках и без головного убора. Но слишком много людей подходили под это описание. Все улицы были забиты немного сутулыми мужчинами среднего возраста в вельветовых брюках и без головного убора.

Полиция допросила каждого, подходящего под описание. Во время допроса всех подозреваемых охватывал страх, но затем их сразу же отпускали. Повсюду были созданы поисковые посты, словно все революционные силы были сосредоточены на том, чтобы найти одного-единственного человека. Жена Кюхо устала ждать звонка в продуктовой лавке и взяла все в свои руки. Она уже стала примерять на себя образ жены заместителя мэра. Соседские женщины, услышав новости, сразу пришли к ним домой. Как всегда, слухи распространились со скоростью света. Узнав про Кюхо, старшая сестра с мужем из Помильдона приехала с коробкой европейского печенья. В школе тоже был переполох. «Отсутствие без уведомления» сменилось на «отсутствие по уважительной причине». Все ученики были обязаны участвовать в поисках учителя обществоведения. Каждый день в обеденное время по громкоговорителю раздавался приятный голос учительницы: «Учитель обществоведения, учитель обществоведения, учитель обществоведения…» Ученики на школьном дворе прекращали играть и прислушивались к объявлению, обмениваясь загадочными взглядами. Военные в форме и в гражданском поочередно ходили по школе. Жена Кюхо также часто приходила в учительскую.

Наконец место, где скрывался Кюхо, нашли. Трое военных полицейских осуществили налет на мотель где-то на задворках Чунму – города, названного в честь великого полководца Ли Сунсина. Кюхо был в комнате захолустного мотеля с проституткой, подобное поведение не могло не порочить город, носящий столь славное имя.

Кюхо, ухмыляясь, вышел в одном грязном нижнем белье. Случилось то, что должно было произойти, – за ним пришли.

– Господин Кан Кюхо? – к нему подошел один из полицейских.

– Это я, – грубо ответил Кюхо.

– Мы приехали, чтобы сопроводить вас.

– Что? Сопроводить меня? Что вы ходите вокруг да около, скажите уже все напрямую. Раз пришли арестовывать, так арестовывайте. Какое сопровождение?

– В любом случае пойдемте.

– Ну и ладно, теперь не убегу. Подождите немного.

Кюхо зашел в номер, оделся и вышел обратно. В самом деле, он был немного сутулым мужчиной средних лет в вельветовых брюках и без головного убора.

Джип ехал на большой скорости, пренебрегая всеми правилами движения. Кюхо сидел на переднем сиденье и время от времени пускал газы. Военные полицейские не могли ничего ему сказать, поэтому только и делали, что раздували ноздри из-за отвратительного запаха от выпитой рисовой браги и кофе.

– Приехали, чтобы сопроводить меня? Почему нельзя честно сказать: мы пришли, чтобы арестовать вас? – продолжал злобно бормотать Кюхо, одаривая всех ужасным запахом перегара.

Когда он вышел из джипа, то пришел в замешательство. К нему подошел полковник Чхве и протянул руку. Кюхо встал как вкопанный. Они зашли внутрь, и полковник объяснил, что произошло. Лицо Кюхо ничего не выражало. Вдруг он улыбнулся и начал громко смеяться. Он смеялся и смеялся, словно сошел с ума. Кюхо снова пустил газы, а его живот заурчал. Продолжая смеяться, он пошел в туалет. Выйдя из туалета, Кюхо посмотрел полковнику Чхве в глаза.

– Говоришь, меня назначили заместителем мэра Масана?

Полковник промолчал, и Кюхо продолжил:

– Я не могу. Совесть мне не позволит. Ты знаешь, что я делал в последние дни? Знаешь? – Он остановился, потому что если бы он продолжил в том же духе, то это бы оскорбило власти.

Без головного убора и в вельветовых брюках Кюхо покинул полковника Чхве и направился в сторону дома. Он шел домой, оставив революцию где-то позади. Внезапно из какого-то магазина по радио раздалось: «Главным направлением государственной политики становится антикоммунизм». Вздрогнув, Кюхо собрался было бежать, но снова все вспомнив, усмехнулся, достал грязный платок и вытер нос.

Таким необычным образом революция 1961 года подняла на ноги тех, кого не надо было, и все они в конце концов вернулись на свои места. Революционный вихрь не затронул ни высокие и крепкие стены, ни прочно закрытые ворота, ни гротескную игру шестидесятилетнего старика с его собакой.

Незаметно революция сошла на нет, лишь слегка затронув общество и только породив новые сорняки. Семья учителя Со выкупила большое здание, куда перенесла свою лавку традиционной медицины, и их дело процветало день ото дня.

(1965)

На праздновании дня рождения

생일초대

– Нам ничего не оставалось кроме как копать яму, то есть практически собственную могилу. Было просто ужасно, – так Вангю начал свой рассказ. Он сказал, что точно не знает, где это произошло, но предположил, что они были где-то неподалеку от города Ёчжу провинции Кёнги. В то время солдатам был дан строгий приказ расстреливать любого, кто перешел линию фронта и не смог подтвердить свою личность, поскольку любой вполне мог оказаться шпионом, подосланным врагом.

Из-за вступления в войну и стремительного продвижения на юг войск коммунистического Китая Вангю и его старший брат Сонгю покинули Сеул в такой спешке, что не смогли забрать с собой хоть какие-то документы, подтверждавшие их личность. Более того, они оба говорили с сильным северокорейским акцентом, а это означало, что при малейшем подозрении у них не было никаких шансов оправдаться.

– Вот бедняги, – госпожа Ким, сморщив нос, цокнула языком. Собравшиеся в комнате люди все сразу затихли.

Сегодня был день рождения Сонгю. Руководители компании, в которой он работал, праздновали в гостиной, а несколько человек из родного города Сонгю, с кем удалось связаться, сидели в комнате напротив. Сонгю – один из членов правления строительной компании – всегда говорил, что жизнь – это штука несложная, главное – надо просто наслаждаться вкусной едой и напитками, когда у тебя есть на это деньги. Так получилось и с его днем рождения – он пригласил всех, и руководство фирмы, и знакомых земляков.

– Но как так вышло, что только вы двое так сильно задержались? – спросил Кюхо, который очень любил поговорить и всюду совал свой нос.

– Мы не специально запоздали, а из-за характера моего брата – очень уж он ответственный. Тогда мы оба служили в сеульском отделении Северной Антикоммунистической Молодежной Лиги. Мой брат занимал там высокую должность, так же как сейчас, и сначала эвакуировал всех сотрудников, именно поэтому мы оказались последними. Странно, но все произошло действительно очень быстро: все улицы вдруг в одночасье опустели, словно весь город освободили, чтобы поселить других жителей. Образовалась «полная пустота», которую пока еще никто не занял. Жуть, да и только, просто мороз по коже. Было вроде бы около шести вечера. Зимой в шесть уже темнеет. Но тогда в окнах домов не было огней, и никаких следов пребывания людей. В городе стояла непроглядная тьма. Только изредка были слышны звуки проезжавших машин. Но и они были где-то очень далеко. И тоже уносились с огромной скоростью, словно бежали, чего-то испугавшись. Все так быстро удалялось, что казалось, остались только мы с братом. Я спросил его: «Почему мы до сих пор еще здесь?» Только тогда он вроде бы пришел в себя и сказал: «Бежим отсюда!» Так мы направились на юг, как раз незадолго до того, как начался артобстрел – «сигнал» того, что новые хозяева города скоро прибудут. Весь город наполнился дымом и грохотом разрушения. Изо всех сил мы бежали в сторону острова Туксом на реке Ханган. К счастью, река была покрыта льдом.

Госпожа Ким и все, кто слушал эту историю, сидели очень напряженно, не решаясь даже сглотнуть слюну.

– Всю ночь мы то бежали, то шли. Одеты мы были в куртки армии США, по спинам стекал пот. Начинался рассвет, но мы даже не представляли, куда дошли. Где-то рядом тянулась цепочка невысоких холмов, и мы начали спускаться в долину. Полярная звезда, сиявшая над головой, была непривычно яркой. Почему-то мне стало грустно. Свет звезд ранним зимним утром казался таким холодным. Мы по-прежнему находились в «полной пустоте», и масштаб «пустоты» становился все больше и больше по мере продвижения на юг. Везде царила тишина, вдалеке не было слышно ни одного петуха, хотя обычно в это время раздавалось только их пение. Казалось, что теперь мы спасены, однако все было очень странно.

Вангю окинул взглядом гостей и, словно сам увлекся своей историей, на секунду прервал рассказ:

– Эй, Интхэ, дай мне сигаретку.

Интхэ поспешно протянул ему всю пачку. Казалось, что для Интхэ сама просьба была большой честью. Вангю вытащил одну сигарету и сунул ее в рот, Интхэ сразу же предложил ему зажигалку.

Вот так братья преодолели спуск к каменистой и не очень глубокой долине. У подножия холмов тут и там можно было заметить маленькие огородики среди молодых сосен, заполнявших долину, а рядом были еще и рисовые поля. Как только братья вступили на тропинку между полями, очень близко раздался окрик: «Руки вверх!»

– Мы вскинули руки вверх. Краем глаза я увидел, что это были наши солдаты. Они осторожно подошли к нам с нацеленными на нас винтовками, их меховые шапки были низко натянуты на уши. Они остановились прямо напротив нас.

– Откуда идете?

– Из Сеула, – спокойно ответил Сонгю, держа руки на затылке. – Рад вас видеть. Мы находимся у своих. Так получилось, что нас задержали дела, и мы смогли покинуть город только сейчас.

– Заткнись! У тебя сильный северокорейский акцент. Откуда вы?

– Да, это так. Мы беженцы, перебрались на юг из города Синыйчжу в сорок седьмом. Сейчас живем в Сеуле в районе Чхансин, округа Тондэмун. Реально я работаю в отделе по общим вопросам Северной Антикоммунистической Молодежной Лиги, я замдиректора организации.

– Да? И откуда мы можем узнать, правда это или нет? Давай «кругом» и вперед.

– Они повели нас через сосновую рощу. Должно быть, это было разведывательное подразделение. Шансов убедить их у нас не было, так как не было никаких документов, удостоверяющих личность. При этом мы оба не до конца понимали всю серьезность ситуации и поэтому были довольно беспечны. Мы думали, что везде будет так, как в Сеуле: одно упоминание Северной Антикоммунистической Молодежной Лиги откроет перед нами все двери. Это была важная организация, но в отличие от Сеула здесь она была почти неизвестна. Я понял, что нам крышка. Когда мы зашли в глубь леса, один солдат по-прежнему охранял нас, а другой по рации связался со старшим. От их разговора кровь застыла у меня в жилах. «Что? Просто разобраться с ними?.. Один из них говорит, что работает в Северной Антикоммунистической Молодежной Лиге. Но у него сильный северокорейский акцент. Они оба в куртках американской армии… Ясно. Вас понял». Похоже, им приказали привести нас в командный штаб.

В этот момент Сонгю глубоко вздохнул, а на его лице появилось выражение беспокойства. Видимо, он наконец осознал, насколько все серьезно.

Солдаты повязками завязали братьям глаза, сказав, что это приказ начальства, и снова повели их, будто бы сопровождая преступников на казнь. Они шли еще минут десять.

– Это был примерно взвод солдат. К нам подошел один офицер. Он выглядел намного моложе Сонгю. И здесь нам не удалось с ним поговорить. Каждое сказанное нами слово только усугубляло наше положение. В подобной ситуации слова не воспринимались ими за правду. Скорее наоборот, они пытались переврать их так, чтобы подтвердить свои собственные сомнения. Трудно было поверить, но они говорили, что вражеские шпионы как раз будут пытаться выдать себя за сотрудников Северной Антикоммунистической Молодежной Лиги. По их словам, если бы враг попытался внедрить своих шпионов, то они, безусловно, прошли бы обучение и всевозможные тренировки, чтобы уметь отвечать гладко и убедительно. Мы не знали, что на это ответить. Какие доказательства мы могли им предоставить? У меня даже промелькнула мысль, что кто-то из солдат, даже узнав нас, не посмел бы поручиться, боясь навлечь подозрения на себя. Малодушный человек вполне мог поступить так в подобной ситуации. Брат все еще надеялся, что среди военных обязательно найдется знакомый, с которым он сталкивался по работе, и тот, не колеблясь, вступится за нас. Но время было уже не то. Офицеры на фронте уже получили приказ от вышестоящего командования разбираться со всеми, у кого не было при себе удостоверения личности. Солдаты связывались с начальством по поводу задержанных только для того, чтобы поставить его в известность. И если начальство отдавало приказ ликвидировать подозреваемых, то можно было прощаться с жизнью.

Однако можно сказать, что братьям повезло: вместо расстрела им снова завязали глаза и повели дальше в тыл. Когда они прошли еще минут двадцать, вокруг стали слышны голоса.

– Это было ужасное чувство. Ждать смерти с завязанными глазами было намного страшнее. Возникло реальное ощущение того, что она смотрит тебе прямо в глаза. Однако повязки снова сняли. Свет ослепил глаза. По лицу Сонгю я видел, что все кончено, но на нем не было и следа страха, только понурое смирение, говорившее о том, что он готов подчиниться судьбе. Там, куда нас привели на этот раз, располагалась примерно рота солдат, и они были в довольно хорошем настроении. Неподалеку виднелись несколько домов с соломенной крышей. Из обрывков разговоров, которые я смог услышать, я понял, что командира в тот момент на месте не было. Только сейчас я понимаю, что задача этого и подобных подразделений состояла в том, чтобы по мере продвижения врага на юг не идти на прямое столкновение с ним, а отступать до определенных позиций. Не знаю, какая задача стояла перед этой ротой солдат, если рассматривать ситуацию в целом, но выглядели они довольно расслабленными и совсем не походили на отступающие части. Линия фронта зигзагом проходила в районе 38-й параллели, поскольку на отдельных участках враг продвинулся довольно глубоко, а где-то союзники удерживали фронт и начали отступать значительно позднее. Линии связи, казалось, были проложены так, что части на фронте могли связаться как между собой, так и с командными штабами, находящимися в тылу. Они постоянно могли обмениваться информацией о передвижении врага на участках, за которыми следили. В любом случае солдаты этой роты были удивительно спокойными. Не было никакого ощущения того, что они отступали. Так как командира не было на месте, то очередной допрос учинил нам его заместитель в звании старшего лейтенанта. Результаты были прежними. У нас не было ничего, чтобы подтвердить свои личности. А среди сотен солдат не нашлось ни одного знакомого лица. Старший лейтенант был хорошо сложен, темнолицый, такой же большой и широкоплечий, как и Сонгю, – фигура довольно внушительная. У него был акцент, характерный для северной провинции Хамген. Он задал всего пару вопросов, повернулся к одному из своих солдат и как ни в чем не бывало приказал:

– Отведи обоих к въезду в деревню, пусть каждый выкопает себе могилу. Когда вернется командир, я узнаю у него, что с ними делать, и сообщу тебе. Возможно, он останется в штабе, поэтому сообщи по рации, если ямы будут выкопаны. Отправляйся в два часа. Это все, давай готовься.

– В тот момент мы были уверены, что это конец. Сонгю тоже растерялся. Он пробормотал: «Мы, что, должны это покорно принять? Так трудно найти человека, знающего нас?» Но этот человек в звании старшего лейтенанта посмотрел на нас, и его полный отвращения взгляд говорил: «Ублюдки, пара северокорейских ублюдков». Затем приказал: «Эй, сержант Ким, веди этих сукиных сынов прочь. Проверь, заряжена ли у тебя винтовка. И ни на секунду не спускай с них глаз». И так вот нас отвели к въезду в деревню. Глаза в этот раз нам не завязали.

– Время было такое, по-другому быть не могло. Многие тогда несправедливо пострадали! – воскликнул болтливый Кюхо.

– Легко так говорить, когда сидишь сейчас здесь. Окажись ты тогда на их месте, вряд ли бы так спокойно говорил об этом, – возразил Интхэ с заметным недовольством. Он сидел рядом с Кюхо. Интхэ был не единственным, кого задели слова Кюхо. Все, кто был в комнате, посмотрели на него с отвращением. Но Кюхо, что ему было вполне свойственно, пробормотал:

– Что такого в том, чтобы смотреть на вещи с позиции сегодняшнего дня? Тем более они оба – с нами, живые и здоровые. И вообще, как мы можем представить себя в такой ситуации? Это же невозможно. Вы все просто обманываете себя, если думаете, что можете вообразить, каково это – оказаться на их месте.

– Ты идиот! Заткни свою пасть! Не можешь помолчать?! – размахивая кулаком, сердито выкрикнул Интхэ.

– Врежь ему! Мы предупредили его, а он все равно никак не заткнется, – даже госпожа Ким вступила в перепалку.

Вангю продолжил свою историю:

– Вы только подумайте! Мы чувствовали себя совершенно беспомощными. Я имею в виду, насколько бессмысленной была бы такая смерть. Как это все могло вообще произойти? Но мы ничего не могли с этим поделать. Солнце на зимнем небе слабо светило через тонкие слои облаков, что еще больше омрачало все происходящее. Нас отвели примерно на километр от въезда в деревню. Наш конвоир-сержант был довольно низкого роста. Он шел позади нас с винтовкой, перекинутой через плечо. Пальцем он указал на место, где мы должны были копать. Мы с Сонгю принялись за работу. Но кое-что показалось очень странным. Прямо рядом с нами была пустая яма. Она была глубокая, такие обычно используют для хранения нечистот, используемых под удобрения. Я уверен, вы видели что-то подобное в деревне – такие странно выглядящие ямы, которые наполняют доверху навозом, а потом закрывают толстой заслонкой на время посадочного сезона. Была зима, так что яма была пуста. Что могло быть более подходящим для могилы? Все, что нужно было сделать сержанту, – это выстрелить два раза и столкнуть туда наши тела. Яма была прямо перед его глазами, но он все равно приказал нам копать рядом могилы. Это было необъяснимо. О чем он думал? Может, он просто следовал данным ему приказам. А может, хотел дать нам еще немного пожить, не задумываясь, насколько коротка такая отсрочка. Мне кажется, что было всего понемногу. Умный и смекалистый человек, родившийся в городе, никогда бы не стал стоять на холоде и смотреть, как мы копаем себе могилу. Он бы отвел нас обратно в штаб и рассказал начальству о своем открытии: «Сэр, нет нужды копать им себе могилы. Там уже есть пустая навозная яма. Как прикажете поступить?» Офицер, вероятно, ответил бы так: «Да? Отлично. Младший сержант Чхве, младший сержант Ли, идите с сержантом Кимом. Разберитесь с этими двумя и доложите о выполнении». Вот что могло бы произойти. Но сержант просто стоял и смотрел, как мы копаем землю рядом с пустой навозной ямой. На его лице не было абсолютно никакого выражения. Поначалу я сильно нервничал. Я был поглощен мыслью о том, что он все-таки сообразит использовать яму, поэтому каждый раз, когда он на нее смотрел, мое сердце замирало. Это просто сводило меня с ума. Потом я начал понемногу успокаиваться. Внешний вид сержанта свидетельствовал о том, что он родился и вырос в деревне, и это успокоило меня. Он не был похож на тех, кто думает только о своих собственных интересах. Представьте себе, если бы это был кто-то из городских. Он бы нашел себе массу оправданий, чтобы ни минуты не мерзнуть на холоде. Поэтому к сержанту я даже стал относиться с симпатией. А вот моему брату, видно, было абсолютно все равно. Он сосредоточенно копал могилу. Поначалу было тяжело, потому что земля была промерзшей, но под верхним слоем был песок, поэтому потом дело пошло быстрее. Сам факт того, что копать могилу было так легко, мне казался жестоким и несправедливым.

Сонгю откалывал лопатой замерзшую землю, а мне велел копать песчаную часть. Мы продвигались довольно быстро. Время от времени на лице Сонгю появлялось несчастное выражение, он втыкал лопату в песок и бормотал: «Если уж суждено умереть, то лучше так. Лучше умереть от руки своих, чем оказаться в руках врагов». При этом он искоса посматривал на сержанта, словно говорил для того, чтобы тот услышал. А сержант стоял с винтовкой и с неизменным выражением лица курил сигарету. Весь его вид говорил: «Я ничего не знаю. Просто делаю то, что мне приказали». Сонгю больше не мог скрывать свое разочарование: «Черт возьми! Если я должен умереть, пусть так, но перед смертью я хотел бы выкурить сигаретку. Дайте мне сигарету». Сержант пару секунд колебался, но, посмотрев в сторону штаба, который находился в километре от нас, сказал: «Ладно, берите, но постарайтесь, чтобы не заметили. Курите, но продолжайте работать», – приказал он и дал нам по сигарете. Это были первые сказанные им за все время слова, которые показались мне тогда даже смешными. Он сказал: «Продолжайте работать». Разве копание своей собственной могилы можно назвать работой? Это все было абсурдно и глупо.

Все слушатели в комнате вздохнули, будто соглашаясь со словами Вангю. Однако их вздох был очень осторожным. В этот момент Кюхо, хихикнув про себя, сказал:

– Все вы так вздохнули, словно сами оказались в том страшном месте.

– Ты можешь заткнуться? Хватит выпендриваться. Надоел уже! – неприязненно сказал Интхэ.

– Не стоит так сильно переживать, дело-то уже прошлое. Просто смешно, как вы все вздыхаете по этому поводу. При этом зная, что они оба живы-здоровы и сидят сегодня с нами, – возразил Кюхо, глядя Интхэ прямо в глаза.

– Хватит, держи свое мнение при себе.

– Хорошо-хорошо, ты у нас самый умный. Только помолчи, пожалуйста.

Высказавшись по этому поводу, все посмотрели на Кюхо с еще большим отвращением. А Вангю в этот момент, широко улыбаясь, обводил взглядом всю компанию, как бы спрашивая: «Вы закончили? Могу я продолжать свой рассказ?» И даже на Кюхо он посмотрел со снисхождением.

– В общем, я копал и плакал, плакал и копал. Я выгребал несколько лопат земли, потом, не чувствуя ног, садился, выгребал еще немного, только чтобы снова сесть. «Брат, мы не должны умереть здесь, да? Ведь не должны?» – говорил я Сонгю умоляющим голосом. Копать песок было легко, но, с другой стороны, мы копали не так быстро, как могло показаться. Мы выбрасывали песок из ямы, а он сыпался обратно. Я почему-то подумал, что это к удаче. Вдобавок наш охранник по-прежнему сохранял все то же бесстрастное выражение лица. В деревне, расположенной в километре от штаба, виднелось несколько крестьянских домов. Когда мы были в штабе, я их не заметил, а с расстояния они казались удивительно мирными и спокойными. Ничто не указывало на то, что шла война. Соломенные крыши домов почернели от времени и непогоды. Ах да, я кое-что сейчас вспомнил. На одном из домов была новая ярко-желтая соломенная крыша. Мне стало любопытно, кто же это решился на починку крыши в разгар войны. Скорее всего, когда войска Республики Кореи с союзниками вытеснили коммунистов на север, эти люди, должно быть, подумали, что война закончилась. Хотя в то время, когда мы были пленниками, конечно же, все дома были пусты, так как всем пришлось снова бежать на юг. Тонкая струйка голубого дыма поднималась над деревней. Там было, наверное, домов десять. Я не помню, поднимался ли дым изо всех или только из нескольких дымоходов. Должно быть, повара готовили для роты поздний завтрак. Вид мирной деревни в зимний солнечный день почти свел меня с ума.

Слушатели стали чуть менее внимательными. Весь их вид говорил, что лучше бы Вангю сократил свой рассказ, опустив копания в своих чувствах и длинные описания пейзажей. Но их глаза все еще были прикованы к рассказчику, что, казалось, доставляло тому большое удовольствие.

– После того как поплакал, я почувствовал себя лучше. Мне стало спокойнее, легче. Погода была приятная. Небо полностью прояснилось, рядом чирикали воробьи. Заснеженные горные пики вдалеке выглядели величественными и совершенными. Довольно странно, но я не чувствовал голода. Даже мысль о скорой смерти немного отступила. Меня охватило настроение какой-то отрешенности. Я периодически брал в руки песчаную землю и растирал ее ладонями. Почему-то и наш охранник не торопил нас заканчивать работу. Вокруг была только тишина, глубокая бесконечная тишина, которая часто бывает в деревне зимой. Сонгю тыльной стороной ладони вытирал пот со лба. Мы продолжали копать песчаную землю, а яма продолжала снова наполняться. Эффективности практически никакой. Мы только напрасно тратили силы.

– Должно быть, это было очень трудно, – госпожа Ким, нахмурив брови, снова цокнула языком.

– Все, что вам нужно было сделать, – это разобраться с тем сержантом. Вы же были в километре от штаба. Нужно было всего лишь дождаться шанса вырубить его и сбежать. Все так просто. Вам это в голову не приходило? И Сонгю вполне крепкий парень, – вмешался в разговор Кюхо.

– Прекрати говорить ерунду. Страшно подумать, что с ними тогда бы стало. – Словно представив себе такое, госпожа Ким бросила на Кюхо полный отвращения взгляд.

Интхэ тоже зло зыркнул на Кюхо. Он был уже готов высказать ему все свое недовольство, но все-таки сдержался. Однако Вангю сказал совершенно спокойно:

– Странно, но мне не пришло такое в голову. И Сонгю вроде бы тоже.

На лице госпожи Ким впервые появилась довольная улыбка, которая словно бы говорила: «Вот-вот, вы правильно поступили, безусловно, правильно».

– Как бы там ни было, а Сонгю просто продолжал копать. Выкопанная земля довольно быстро стала высыхать. Я тихо спросил сержанта: «Раз уж так получилось, что мы умрем, скажите, что вы думаете на самом деле. Вы правда верите, что мы шпионы? Или думаете, что с нами поступили несправедливо?» Он уставился на меня пустым взглядом и ответил несколько странно: «Это как рассудить: и так, и так – несправедливо. Враг ты или свой – что это меняет? Все мы здесь в одной лодке». Я раздраженно подумал: «Да этот деревенского вида солдат просто философ» – и спросил: «О чем вы говорите?» Он ответил: «Прошлым летом на фронте, проходившем вдоль реки Нактонган, я столкнулся со своим двоюродным братом. Он, серьезно раненный, лежал среди убитых северокорейских солдат. Он умер прямо у меня на глазах, так и не узнав, кто я такой. – Он помолчал немного и продолжил: – Если говорить о несправедливости по отношению к вам, я бы точно сказал, что к вам отнеслись несправедливо. Но разве так не со всеми корейцами? Я вам, конечно, верю. Но что я могу сейчас сделать? Я просто выполняю приказ сверху. Кто знает, может, вам улыбнется удача и вы останетесь в живых. В любом случае не торопитесь с рытьем могил». Когда он молчал, я не мог понять его. Но сейчас, когда он произнес всего несколько слов, я сразу зауважал его. Какие у нас варианты? Это – армия, и мы – на войне. Я спросил более спокойным голосом: «Судя по акценту, вы тоже с Севера?» Он ответил, что да. Когда я спросил, откуда именно, он ответил, что из Сончхона. Когда же я сказал, а мы из Синыйчжу, он впервые внимательно посмотрел на нас. Он был примерно моего возраста. Сонгю тоже перестал копать и внимательно посмотрел на сержанта. Положив обе руки на черенок лопаты, он просто стоял, облокотившись на нее. Сержант спросил, в какую школу мы ходили. Когда мы ответили, что учились в школе Тончжун в Синыйчжу, он сказал: «Школа Тончжун была сильнейшей в футболе и регби, а еще в настольном теннисе». Это был важный момент. «Мой старший брат был капитаном футбольной команды, когда мы были лучшими в этой игре», – сказал я. Он снова взглянул на Сонгю: «Это так?» – после этого вопроса он опять замолчал. Выражение лица Сонгю стало угрюмым. Он отвернулся и стал яростно копать. Казалось, он еще более разозлился: какой смысл вспоминать прошлое.

– Ох, боже! – госпожа Ким снова цокнула языком.

– И это все? – спросил Кюхо.

– Все. Что еще можно было сказать? Сержант сжал губы и пробормотал: «Давайте прекратим подобные разговоры. Ничего хорошего из этого не выйдет». Я тоже сразу потерял всякий интерес, и не потому, что обиделся. Просто подумал, что все это жалкая попытка выжить. Зимний день все глубже и глубже погружался в тишину. Иногда, словно во сне, до нас доносились голоса из штаба, расположенного за километр. Ничего не указывало на то, что вообще-то повсюду идет война. Здесь нас было только трое. И больше никого. И сколько бы я ни думал об этом, но заставить себя поверить в то, что мы и вправду умрем, я не мог.

– Да, в такое нельзя поверить, – эхом отозвалась госпожа Ким.

– И что потом? Что-то произошло? Как вы остались в живых? – спросил Кюхо, торопя Вангю закончить свой рассказ. Однако вся компания, казалось, только разозлилась на Кюхо. Кто ж не знает, что оба брата остались живы? Зачем портить момент, когда все хотели вдоволь насладиться чувством страха, которое испытывает человек перед лицом смерти? Когда еще можно так остро испытать состояние того, кого ждет смерть? Если говорить более трезво, то испытать саму смерть невозможно, потому что со смертью все заканчивается.

Вангю тоже некоторое время мялся. Он, по всей видимости, и время больше тянуть не мог, но, с другой стороны, ему было жаль быстро закончить рассказ. Более того, коротко рассказать о том, как же они остались живы, показалось ему обидно и в чем-то даже непростительно.

– Немного погодя я задал сержанту еще несколько вопросов. Я спросил, когда он перебежал на Юг. Он ответил, что в сорок восьмом. Мы с Сонгю перебрались в сорок седьмом. Я спросил, в каком месяце. Он ответил – в июне. Мы бежали в марте. Я спросил, был ли он как-то связан с Северной Антикоммунистической Молодежной Лигой. Он ответил, что короткое время был прикреплен к Енсанскому отделению, но вскоре ушел в армию. Я спросил, в какую школу он ходил на Севере. Он ответил, что тоже ходил в школу Тончжун в Синыйчжу. Он сказал, что учился там только год. Я спросил, может быть, он когда-нибудь видел Сонгю. Он ответил, что, возможно, видел его во время студенческого восстания в Синыйчжу, но точно не уверен. Пока мы обменивались вопросами-ответами, произошла удивительная вещь, – я вроде как его допрашивал, а сержант, превратившись в подозреваемого, вроде как подвергался допросу. В конце концов он снова отошел от меня подальше, чтобы не слышать моих вопросов.

Слушатели в комнате совсем притихли, будто почувствовав, что гроза, которую они так ждали, должна была наконец разразиться. Вангю продолжал рассказывать:

– Так или иначе, мы вырыли довольно глубокую яму. Выглянув из нее, я увидел, что со стороны деревни по дорожке через рисовые поля шли к нам цепочкой четверо или пятеро солдат. Все, кроме одного, были с винтовками. Даже издалека было видно, что впереди с пистолетом в руке шел офицер. Я подумал, что настали последние мгновения моей жизни. Я снова обессиленно присел. Сонгю тоже побледнел от страха. Не знаю, сколько прошло минут. Все тело сотрясала дрожь, сердце бешено колотилось, и что-то будто бы било меня по голове. Сержант с винтовкой наперевес, приветствуя их, неторопливо отдал честь. Сонгю продолжал лихорадочно копать, будто каждая следующая горсть земли была последней. Офицер, шедший впереди всех, громко спросил: «Все готово?» Сержант неловко ответил, как человек, пытающийся с сильным северокорейским акцентом говорить на сеульском говоре: «Так точно, все готово». Тогда офицер, подойдя к нам со спины, сказал: «Эй, вы оба, выходите. Можно больше не копать». Я думал, что нас хотят допросить в последний раз, и просто сидел на земле, уставившись на него пустым взглядом. Сонгю воткнул лопату поглубже в землю, отряхнул руки и выбрался из ямы. Что толку сожалеть теперь о такой неважной вещи, как жизнь. Однако, когда он вылез из ямы…

– …

– …

Все в комнате замерли от напряжения. Вангю сделал небольшую паузу и, переводя глаза с одного на другого, улыбнулся. Потом тихо продолжил рассказ:

– Эй, кто это тут у нас? Неужто Черный из школы Тончжун! Что ты здесь делаешь?

– Это кто спросил? – поспешил спросить Интхэ.

Госпожа Ким, Кюхо и все остальные очень удивились. На их лицах также читался вопрос: «Кто это сказал?» Госпожа Ким, однако, уже начала улыбаться.

– Офицер, кто же еще? Затем он добавил: «Что-то во мне говорило, что я должен прийти сюда. Когда я вернулся из штаба после совещания, офицеры сказали, что мне необязательно идти сюда самому, а надо отправить разобраться подчиненных. Не знаю почему, но я захотел прийти сюда сам.

– Что же сделал Сонгю? – спросил Интхэ.

– Сонгю? Какое-то время у него просто дрожали губы. Потом он потер ладони, чтобы стряхнуть оставшуюся на них землю, и сказал: «Ладно, ладно. Все в порядке». Это было поразительно, офицер оказался другом моего брата из Синыйчжу.

– И что произошло потом?

– Я снова присел на корточки и заплакал. Мы остались живы.

– А дальше что?

Все рассмеялись, но в этом смехе чувствовалась нотка разочарования. Казалось, что люди были разочарованы тем, что братья там не умерли, что остались живы. Конечно, если бы они умерли, не было бы этой истории, никто бы не услышал, через что им пришлось пройти. Но это к делу не относится. Они все хотели услышать что-то подобное, что пощекотало бы им нервы, дало бы возможность убежать от тоскливой, комфортной жизни, позволило не возвращаться в обыденную реальность. Проще говоря, в их желании развлечься подобным образом было что-то бесчеловечное.

В комнату внесли большой низкий стол, заставленный различными блюдами настолько, что казалось, его ножки в любой момент могут надломиться. Следом вразвалку зашел Сонгю. Он был настолько толстый, что ему было трудно ходить.

– Эй, а вот и наш герой! – сказала госпожа Ким.

Сонгю, конечно же, подумал, что это из-за того, что он именинник, и сказал:

– Простите, я немного опоздал. Я развлекал гостей в другой комнате. Ну, приступайте к еде! Давайте, начинайте. – И, повернувшись в сторону кухни, спросил: – Эй! Почему вы не принесли чайник рисового вина? Слегка подогрейте и принесите сюда!

Все рассмеялись. Сонгю почувствовал, что они смеются по какой-то другой причине, и спросил:

– Что такое? Почему вы все смеетесь? – При этом глаза его округлились, он переводил взгляд с одного гостя на другого.

– Я просто рассказывал им, что с нами произошло на войне. Ту историю, что с нами приключилась четвертого января во время отступления из Сеула, – объяснил Вангю.

Сонгю закатил глаза.

– А, эта история! Знаешь, а было бы лучше, если бы все для меня закончилось там и тогда. Я был бы избавлен от всех проблем, с которыми столкнулся в жизни.

Было понятно, что он шутит, но все, казалось, думали так же. Вместо того чтобы стать таким толстым, вместо того чтобы жить так тяжело с таким телом, может, и правда было бы лучше, если бы все закончилось там и тогда.

Сонгю снова пригласил всех к столу.

– Садитесь, вы, должно быть, голодны. Налетайте, вот тут ребрышки. Попробуйте эти куриные ножки. Эй, что происходит? Почему еще не принесли рисового вина? – Он повернул свое полное тело. – Просто подогрейте немного, только не слишком сильно, – крикнул он, устраивая суматоху.

Потом Сонгю как бы между делом начал говорить:

– Эта история из прошлого… Ну, раз вы говорили об этом, я могу упомянуть кое-что, о чем я не говорил раньше. Вы знаете, что нас привели в командный штаб роты, там была пара человек, которых я узнал. Больше того, один из них был офицером. Но все они держались от нас подальше. Ни один из них не подошел заступиться за нас. Они не хотели ввязываться в то, что могло создать проблемы. Так ведут себя люди, когда все поставлено на кон. Чем опаснее ситуация, тем ниже они опускаются. И чем ниже они опускаются, тем все становится опаснее. Это взаимосвязано. Я тебе этого не говорил, Вангю, да? Но это правда. Сержант, следивший за нами с винтовкой наперевес, без сомнения, тоже знал меня. Он должен был знать. Но ситуация не позволила ему вступиться. Какая трагедия… Давайте налетайте. Здесь недостаточно еды для достойного празднования дня рождения. Извините меня. Интересно, что они там делают? Скорее несите сюда рисовое вино! – крикнул Сонгю и передвинул тарелки с дымящимися ребрышками и двумя целыми курицами в центр, чтобы каждый мог легко дотянуться.

Наконец внесли чайничек правильно нагретого рисового вина, все придвинулись ближе к столу и начали есть. Аппетит у всех был отменный, гости объедались, осушая вино бокал за бокалом. Все очень быстро напрочь забыли обо всем, кроме еды, стоявшей перед ними, – несколько плохо пахнущих жирных свиней под светом шестидесятиваттной лампочки.

– Эй, я знаю, все голодные, но не забывайте выпивать. Давайте все выпьем! Эй, Интхэ, ты же любитель выпить. Что же ты так? До дна!

Лицо Сонгю было красным – он уже достаточно выпил в соседней комнате. Он все приглашал и приглашал всех праздновать его день рождения.

(1976)

Большая гора

큰 산

Проснувшись однажды утром, мы с женой обнаружили, что выпал первый снег, обновив собой весь мир вокруг, а на бетонном заборе у ворот аккуратно лежал неизвестный нам белый мужской резиновый башмак. Выглядел он почти как новый, будто его надевали всего пару раз. При виде этого башмака нас с женой охватило довольно неприятное чувство.

– А это здесь откуда? Наверное, чья-то шутка, – с наигранным безразличием в голосе пробормотал я.

– Не думаю, чтобы это была чья-нибудь шутка, – почему-то обиженно сказала жена. В общем-то она относилась к подобным вещам довольно спокойно, и не столько потому, что была современной женщиной, сколько в силу своей натуры. Но в последнее время, как мне кажется, она стала немного походить в этом плане на меня.

По правде говоря, я весьма побаиваюсь таких ситуаций и воспринимаю происходящее довольно чувствительно, отчего до сих пор жена считала такое отношение недостойным. Вот и прошлой ночью в одном из соседних домов мы слышали громкий звон латунного гонга: видимо, кто-то из соседей проводил шаманский обряд. Несмотря на то что жили мы в современном районе, где на крыше каждого дома красовалась телевизионная антенна, а нашими соседями в основном были молодые супружеские пары, только недавно окончившие университет, звуки шаманского ритуала с использованием звенящего гонга доносились среди ночи то где-то вдалеке, то где-то неподалеку от нашего дома. Нет, раздавались они не только поздней ночью, просто в это время суток они звучали более пугающе и еще больше портили нам настроение. Тем не менее мы с женой ни разу об этом не говорили. Непонятно почему, но разговор на эту тему с самого начала казался мне непростым и пугающим.

– Вот опять кто-то совершает шаманский обряд.

Когда жена, пусть ненароком, начинала об этом судачить, я каждый раз притворялся, что не слышу ее, якобы занятый своими делами. Однако в такие моменты чувствовал, что уже начинаю этого бояться, и старался избегать всяких разговоров, будто могу столкнуться с какой-то бедой. Жена, узнав об этой моей слабости, считала, что все это глупости, но, с другой стороны, проявляла по отношению ко мне некоторую осторожность, но чем дольше она осторожничала, тем больше шум из дома соседей раздражал нас.

Я взял ботинок в руки и стал его рассматривать. Это была обычная мужская обувь стандартного размера, не больше и не меньше того, но мне показалось странным, что ботинок был безупречно белого цвета, как будто его только что помыли и высушили. Почему-то от этого мне стало еще больше не по себе.

– Как думаешь, это мог быть вор?

– Если бы это был вор, то на снегу должны были остаться следы. Вор явно спятил, оставив свою обувь в таком приличном виде.

– Кто знает? Может, он хотел потрепать нам нервы.

Вместо ответа жена лишь усмехнулась. За ее усмешкой скрывался легкий упрек в мою сторону, а во взгляде читалось: «Вечно ты нервничаешь. Вот опять. Подобной слабостью очень легко воспользоваться». Но вслух она лишь тихо сказала:

– Может, это мусорщик решил подшутить над нами? Тот, что помоложе, явно любит разыгрывать людей. Возможно, этот башмак валялся в мусорном баке другого дома где-то неподалеку.

– Ну да, ну да, – ответил я без особого энтузиазма, хотя толком ее уже и не слушал.

Этот белый мужской резиновый башмак, утративший свое прямое предназначение, уже четко и ясно отпечатался глубоко в моем сознании, и я ничего не мог с этим поделать. Жена хоть и сморщилась, как бы говоря: «Э, да он опять того», – однако сказала:

– Вчера тоже всю ночь гремел гонг. Похоже, у кого-то снова совершали шаманский обряд.

– Что за чушь! – возмутился я, метнув недовольный взгляд в ее сторону.

Этот случай подтвердил, что и мою жену охватило то же чувство страха, что и меня.

Это случилось, когда я был в классе четвертом. Одним дождливым днем, гуляя по полю, я увидел выброшенный кем-то сапог и замер. Среди густых зарослей редьки из земли торчал дзика-таби[7] черного цвета. Вид этого сапога с виднеющимися сзади тремя застежками настолько сильно врезался мне в память, что даже спустя столько лет при одной только мысли об этом у меня по спине бегут мурашки.

Шел второй год с начала Тихоокеанской войны, когда дзика-таби, можно сказать, вошли в моду. Изначально своим внешним видом они напоминали обувь, специально предназначенную для шахтеров и рабочих, и действительно казались подходящими для этого дела. Почти в трех километрах от нашей деревни располагались железнодорожный завод и кожевенная фабрика. Рабочие этих предприятий освобождались от воинской повинности, поэтому многие жители нашей деревни стремились устроиться именно туда. Так что дзика-таби можно было увидеть чуть ли не в каждом доме.

Почему же тогда этот черный сапог так напугал меня? Быть может, причина была в том, что он оказался в поле, среди густо посаженной редьки, то есть не на предназначенном для него месте. На первый взгляд можно подумать именно так. Если бы это была единственная причина, то я, наверно, так бы не испугался. К примеру, подошва этого дзика-таби могла треснуть по причине того, что была жесткой из-за недостатка в ней резины. Вполне логично, что хозяин непригодного сапога, недолго думая, выбросил его в поле, а второй сапог из пары валялся где-то неподалеку. Вряд ли стоило из-за этого так пугаться.

И вот только сейчас мне пришло на ум, в чем было дело. Тем дождливым осенним вечером я возвращался домой в полном одиночестве. Никак не могу вспомнить, как так получилось, что я шел домой совершенно один в такую поздноту. Знаю только, что с того момента, как я вышел из школы, меня уже охватила тоска из-за предчувствия, что сегодня Большая Гора не будет видна. В дни, когда шел проливной дождь, как в тот вечер, Большая Гора была почти полностью скрыта за тучами.

Всем известно, что настроение людей во многом зависит от погоды: в пасмурные дни люди чувствуют себя хуже, чем когда светит солнце, в дождливые – хуже, чем в просто ненастные дни, и конечно же, страшно тоскливо оказаться поздним осенним вечером под проливным дождем в пустынном поле. Но для меня в тот момент еще более ясным было то, что в такой дождливый день Большая Гора полностью скрывается в тучах. И тогда очертания близлежащих холмов, обычно уютно располагающихся у подножия Горы, вдруг становятся неестественно черного, смоляного цвета и приобретают пугающий вид. Поле тоже теряет свои очертания и все больше и больше проваливается вниз. Весь мир в одно мгновение теряет привычные пропорции и становится пустым и холодным, а все его части, стремясь каждая по-своему утвердиться в этом мире, будто бы ведут друг с другом бой. Почему же эта картина так угнетала меня?

Большой Горой в нашей деревне называли простирающийся далеко на запад голубовато-зеленый кряж Машиннен. Я всегда ассоциировал его с источником собственного существования, а также балансом всего окружающего меня мира и поэтому относился к нему с неким благоговением. Если первой вещью, к которой я привык с момента своего рождения, была грудь моей матери, то второй, несомненно, была Большая Гора. Ее всегда было видно из нашего дома: стоило только распахнуть дверь – и взору открывалось все великолепие Большой Горы, величественно возвышающейся до самих небес западного горизонта с бесконечным множеством холмов и долин, разбегающихся в разные стороны от ее основания. Одна из этих долин походила на широкую юбку с подолом, растянувшимся вдоль широкого ручья, вниз по течению которого в густой тополиной роще располагалась наша деревня. Перед ней начиналось узкое поле, постепенно расширяющееся и принимающее форму треугольника, в каждом углу которого стояло по небольшому холму. Один из них указывал путь на Вонсан, другой – обозначал конец плодородной равнины Анбен.

В тот безветренный, но дождливый вечер в поле уже почти никого не было. До развилки дорог между нашей и верхней деревней Помэги следовало несколько пустых повозок. Шагая рядом с ними, я был, в общем-то, спокоен. Пожилые на вид возницы повозок в больших камышовых шляпах на головах неторопливо ехали, почти вплотную прижавшись к спинам своих волов, и то и дело перебрасывались словами. Вероятно, они могли бы предложить мальчику, идущему под дождем, взобраться на одну из своих пустых повозок, но почему-то именно в тот день никто из них не обратил на меня внимания. Сам не зная почему, но я воспринял такое отношение как вполне нормальное – мысль, не соответствующая для ребенка моего возраста, – и у меня не возникло ни малейшего желания просить их об этом. Однако когда я свернул на дорогу, ведущую к моей деревне, и остался совсем один, то ясно ощутил тоску и страх, охватывающие меня в дни, когда идет дождь и Большая Гора не видна. Каким же отчетливым было в тот момент это ощущение! И какой сильной была моя тоска! В дождь, льющийся с небес без малейшего дуновения ветра, все было переполнено серостью и холодом. Казалось, что единственным звуком окружающего меня мира был лишь шум дождя. И звучал он где-то далеко, так далеко, что услышать, как холодные капли бьют о снопы собранного в поле сорго[8], можно было, только если очень постараться. Для моего притупленного слуха этот шум дождевых капель, некое низкое и гулкое эхо между небом и землей, был лишь звуком пустоты, в которой исчезла Большая Гора.

Большая Гора была скрыта за облаками, и за счет этого узкое поле казалось еще более осевшим, а два холма, возвышающиеся по бокам, вырисовывались под дождем четкими черными силуэтами. Наша деревня, так отчетливо раскинувшаяся перед моими глазами, выглядела непривычно унылой и заброшенной, даже несмотря на то, что из трубы каждого дома поднимался дымок. Тогда я спросил себя: почему то, что Большая Гора скрылась за тучами и не видна, делает и это поле, без того пустынное, и этот мир таким унылым и холодным? Почему исчезновение Горы из поля моего зрения так меняет все вокруг – холмы, реки, поле и даже моя деревня оказываются не на своих местах? И именно в этот момент я заметил дзика-таби, брошенный на краю поля с редькой. Волосы встали дыбом на моей голове, я содрогнулся от испуга и сломя голову тут же убежал прочь.

Позже я узнал, что произошло после того, как мы с женой нашли у своих ворот белый мужской башмак. В ту ночь жена, по всей видимости, взяв этот ботинок, бродила туда-сюда по переулку и в конце концов подбросила его кому-то из соседей. Разумеется, она считала ниже своего достоинства рассказать мне о своем поступке и даже виду никакого не подала. Я тоже еще утром поступил так же – выбросил ботинок в цементный ящик для мусора, стоявший у наших ворот, считая, что ничего такого не было. Так, терзаемые сомнениями, мы решили эту проблему. Однако жену неприятное ощущение, видимо, не оставило. Пока я целый день мотался по улицам, она до вечера сидела дома одна, страхи ее все-таки одолели, и с наступлением темноты она вышла из дома и вытащила башмак из груды мусора. Жена бродила по улице в поисках подходящего места, чтобы выкинуть его, и в конце концов забросила ботинок за забор одного из соседских домов. После этого она, вероятно, совсем успокоилась.

Однажды утром, спустя десять дней, я проснулся от громких возгласов жены:

– Дорогой, выпал снег! Ты только посмотри!

Я тут же выпрыгнул из кровати и, не переодеваясь, прямо в пижаме, выбежал к ней во двор. Она стояла посреди двора в одной ночной рубашке и радостно улыбалась. Повсюду лежал снег, и солнце уже почти встало в утреннем безоблачном небе.

– Наверно, снег шел всю ночь! – сказала жена.

– Что за глупое предположение. Так и должно быть.

– Какой же ты черствый, никакой романтики! Мог бы хоть раз подыграть мне.

– Я разумный человек и не люблю, когда говорят глупости.

– Да уж, нравится тебе видеть во всем здравый смысл, – фыркнула жена мне в ответ. Она стрельнула глазами в мою сторону, и на ее губах появилась легкая ухмылка. С игривым выражением на лице она спросила: – А знаешь ли ты, как быстро может очиститься небо, полностью затянутое облаками? Как это было, например, сегодня. За сколько минут, как ты думаешь?

Сначала я не понял, на что она намекает, и несколько секунд просто стоял молча, уставившись на нее.

– Ну, это зависит от самого неба, – ответил я наконец.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, небо может быть широким и открытым, а может быть и узким. А ты-то? Ты-то сама знаешь ответ на свой вопрос?

– Нет, поэтому и спрашиваю, – сказала жена звонким голосом и тут же рассмеялась.

Ее звонкий смех дал мне еще более остро почувствовать всю красоту этого снежного зимнего утра, так же как это ясное снежное утро заставило ее звонко смеяться. Но все-таки чего-то недоставало. Я вдруг почувствовал, что перед глазами вот-вот возникнет образ Большой Горы, которую я видел в детстве, но я тут же затряс головой, и этого не произошло.

Если так посмотреть, то можно заметить, как после дождя или снега начинает дуть ветер и тучи понемногу рассеиваются, но в один какой-то момент, буквально в мгновение ока, все небо становится совершенно чистым. Налетает прохладный ветер, в самой толще облаков образуется голубая бездонная дыра, и тучи понемногу расходятся. Затем, не успеешь моргнуть глазом, в один какой-то миг все бескрайнее небо полностью проясняется. Именно так. Всегда «в один какой-то миг». И иными словами передать это невозможно. Удавалось ли кому-нибудь наблюдать весь этот процесс с самого начала и до самого конца? Видеть, как быстро исчезает на небе последнее облачко? Допустим, что такие люди есть. Но я уверен, что и для них все происходит «в один какой-то миг».

Так и сегодня после ночного снегопада небо прояснилось, и у моей жены просто поднялось настроение. Легко ступая по снегу, она побежала в сторону ворот, но вдруг, добежав до конца двора, резко остановилась. Каждый мускул на спине, прежде мягкой и гибкой, вмиг напрягся, и она замерла. Можно было с уверенностью сказать, что произошло что-то действительно страшное.

– Боже, а это еще что такое? – Жена наклонилась и посмотрела вниз, на бетонный забор рядом с сараем.

– Ты это о чем? – У меня тоже что-то екнуло в груди, и я вдруг вспомнил, что произошло дней десять назад, и кинулся в ее сторону. В тот же миг недавно казавшееся нам солнечным морозное утро вдруг стало мрачным и угрюмым.

– Это он… тот башмак… опять он! – чуть ли не задыхаясь, с дрожью в голосе сказала жена.

Она была права. Это был он. Тот самый белый мужской резиновый башмак.

В дальних уголках моего сознания возник знакомый образ пустынного поля с растущей на нем редькой. Меня охватило чувство страха. Жена тоже побледнела от испуга.

– Как это вообще возможно? – спросил я.

– Он ходит по кругу. Словно чума, – пролепетала она, задыхаясь от страха.

– Ходит по кругу? Это как понимать?

– Из одного дома в другой, из одного в другой и так далее.

– Так я думал, что мы выбросили его в мусор!

– Да, выбросили, но после этого мне все равно было не по себе. Поэтому в ту ночь, еще до того, как ты пришел домой, я достала этот башмак и вышла из дома.

– То есть ты хочешь сказать, что закинула его за забор одного из соседских домов?

– Именно, – ответила она с видом, будто так и надо. Ее лицо приняло слегка дерзкое выражение.

– Но зачем?

– Да незачем. Ты и дальше будешь приставать ко мне со своими вопросами?

– Кому из соседей ты его подбросила?

– Я не помню.

Больше вопросов я ей не задавал.

А произошло все, вероятно, следующим образом. Проснувшись рано утром, соседи одного из домов испугались при виде этого резинового ботинка у себя во дворе. Их охватил страх, так как прошлой ночью неподалеку от дома они слышали странные звуки, напоминающие шаманский обряд. Поэтому с наступлением вечера, ни минуты не сомневаясь, они решили подкинуть этот ботинок еще кому-нибудь из соседей. Возможно, это сделала жена без ведома мужа, а может, и наоборот. В любом случае они не сказали об этом друг другу из-за своей гордости. Отведя таким образом от своего дома «беду» и отправив ботинок к соседям, на какое-то время они успокоились. Однако другая пара, обнаружив у себя во дворе эту находку, тоже не хотела пострадать от «беды» и, как и в предыдущем случае, перекинула ботинок дальше. Так ботинок путешествовал из одного дома в другой: сначала к семье Суни, затем – в дом к Ёни, затем – к Унъи, к Кони и так далее. Все соседи – современные и высокообразованные люди – несомненно хотели, чтобы другие видели в них не суеверных, а здравомыслящих людей. Но одно дело – желание выглядеть современными разумными людьми, и другое – разумно поступать, когда с тобой происходит что-то необъяснимое и пугающее. Эти люди не видели ничего плохого в том, чтобы подбрасывать ботинок друг другу до тех пор, пока не избавятся от мнимой беды.

Выстроив такую логическую цепочку, я заулыбался, однако моей жене было не до смеха. Что же делать дальше с этим чертовым ботинком, который второй раз подряд оказался у ворот нашего дома? У нас уже не было уверенности в себе, что мы сможем справиться с этой бедой.

– И что нам теперь делать с этим дурацким ботинком? – пробубнил я, косо поглядывая на него. Мне не хотелось прикасаться к нему, словно он весь был облеплен «бедой».

– Господи, да оставь ты его здесь! Я сама разберусь, – проворчала жена и зло посмотрела на меня. Со стороны выглядело, будто она уже точно решила, как с ним поступить.

– И что же ты думаешь с ним сделать?

– Я просто отправлю его куда-нибудь подальше… Но потом, когда стемнеет.

– Подальше – это, значит, унесешь его куда-то в горы, что ли?

– Зачем в горы? Но не можем же мы сдаться просто так! – снова сказала жена, начиная горячиться. – Сегодня вечером я сяду в автобус и увезу эту чертову штуку куда подальше. Хотя бы в другой район города, например в Тонбинго.

– Что? – Я раскрыл рот от удивления и уставился на жену. Лицо ее горело, и весь вид говорил о том, что она не отступится от своего намерения.

Тогда-то в моей памяти всплыли и тот дзика-таби, который я увидел, будучи в четвертом классе, и все те холмы и реки, лежащие у подножия Большой Горы, не видной за облаками.

– Это все оттого, что не видно Большую Гору. Все от этого… – как только я тихо пробормотал это самому себе, жена посмотрела на меня так, будто я – шаман и в меня вселяются духи.

Большая Гора была голубовато-зеленого цвета. И днем, и ночью она величественно возвышалась до самых небес западного горизонта. Внешне она менялась в зависимости от времени года или суток, но ее основание навеки ушло корнями глубоко в землю. До восхода солнца Большая Гора излучала живое зеленоватое свечение. На заре, купаясь в первых утренних лучах, от самой своей вершины до самого низа Большая Гора становилась платиново-золотой, а в лучах полуденного солнца уже принимала свой привычный голубовато-зеленый оттенок. На закате близлежащие долины – ущелья, овраги, лощины – постепенно окрашивались в лиловые цвета, будто лучи уходящего солнца поочередно наводили темный блеск на каждую из них. Весной Большая Гора от самой вершины выглядела пологой и неопасной, а зимой из-за белого цвета – обрывистой и неприступной. Осенью она спокойно возвышалась за деревней, летом же казалась значительно выше, чем всегда. С приходом муссонных ветров у Большой Горы шел дождь; когда же налетал встречный ветер с Западного моря, дождь прекращался и небо становилось голубым и чистым. Подобная Большая Гора есть в душе каждого из нас. Глубоко вросшая корнями в родную землю, Большая Гора – наша надежная опора и защита. Вот и в моем сознании Большая Гора была и остается частью моего глубокого душевного спокойствия. Моя Большая Гора! Большая Гора!

Той ночью, разгоряченная и преисполненная решимости, жена взяла проклятый резиновый ботинок, предварительно завернув его в обрывок газеты, и вышла из дома. Она вернулась немногим позже девяти вечера. На ее лице сияла довольная улыбка. Действительно, после этого ее беспокойный взгляд исчез, а настроение значительно улучшилось, как будто тяжелое бремя наконец свалилось с ее плеч. Я не стал ее ни о чем спрашивать, сама она тоже ничего не сказала. Мы оба понимали, что таким образом выразили уважение к чувствам друг друга.

(1970)

Дом про запас

여벌집

Жена, сказав, что опять из дома в районе С. просили приехать, раздраженно нахмурилась:

– Что мы будем делать, если жильцы скажут, что съезжают? Еще и комиссионные в риелторскую контору платить нужно будет.

– Из района С.? – я тоже непроизвольно нахмурил брови. – А как они связались? По телефону?

– Да-а, думаешь, срочное письмо, что ли, прислали?

– Если они собираются съехать, сказали бы по телефону.

– Вот и я о том же. Но про это вообще речи не было. – Жена снова краем глаза посмотрела на меня. – Всего лишь снимают дом, а командуют, как хозяева, то приезжай, то уезжай. Съезжу-ка я туда, посмотрю, что там да как, и, может, скажу, чтобы уж съезжали.

– Но если они уедут, мы снова только на риелтора зря потратим деньги…

– Да уж, и не только на риелтора. Прежде там еще за ремонт надо будет выложить около двадцати тысяч вон.

– Это уж точно.

– Что ж, тогда и аренду поднимем на пятьдесят тысяч. На самом деле, снимать дом за триста пятьдесят тысяч вон – очень дешево.

С некоторых пор жена сильно раздражалась каждый раз, когда говорила, что звонили из района С.

Содержать недвижимость, пусть даже это только один дом, в немалой степени хлопотное дело. Но, наблюдая за женой, я понял, что несмотря на то, что это, с одной стороны, сильная головная боль, с другой – в определенном смысле удовольствие, и в этом я тоже был с ней солидарен. То есть платить весной и осенью налог на недвижимость – малоприятно, но зато, когда нам звонили из района С, мы вдруг вспоминали, что у нас, оказывается, есть дом про запас, чему мы очень и очень были рады. Тогда между нами возникали бесконечные разговоры: «Нужно быстрее продавать дом, а то каждый раз платить налоги – пустая трата денег!», «Смена жильцов – вечная головная боль, да и комиссионные риелтору – деньги на ветер», «Если прикинуть по рыночным ценам, то за кирпичный дом площадью в 50 квадратных метров на участке в 364 метра легко можно получить 2 миллиона 500 тысяч вон!», «Но если оставить все как есть, то, наоборот, скоро может случиться бум на рынке недвижимости», «Нет же! Давай продадим, а полученные деньги положим в банк или в какое-нибудь надежное место. С процентами по такому вкладу будет еще выгоднее!»

Это и была та самая радость, когда вот так заново вспоминаешь о своей забытой недвижимости и снова насчет нее строишь различные планы. В такие моменты от осознания того, что это наша запасная собственность, в лице жены появлялось выражение решительности и даже неуступчивости, которое было совершенно ей не свойственно в обычное время. А меня хоть и одолевало чувство стыда после этих разговоров, но я так же, как и жена, радовался тому, что у нас есть этот дом. Однако со временем с этим домом стало возникать немало проблем. Хорошо бы, конечно, чтоб там ничего не происходило, пока мы его сдавали, но так не получалось.

Нынешние жильцы, у которых был свой писчебумажный магазинчик на рынке в районе С., въехали прошлой весной, хотя определить, кому именно принадлежал этот магазин, было невозможно – мужу или жене, женщине лет тридцати. Она всегда приходила сама – и когда подписывала контракт, и когда нужно было платить последний взнос, и с самого начала было не ясно, стоит в контракте ее имя или имя ее мужа. Хоть и не было явных оснований, но я был почти уверен, что она не вдова, хотя бы по тому, как она смотрела на мужчин. Для вдовы эта женщина была слишком деловая, может быть, даже чересчур. Мужчина с такой женой, как правило, оказывался в ее тени и практически становился незаметным. Уже с первого взгляда мне она показалась женщиной именно такого рода.

Где-то утром уже на следующий день после их заселения у нас зазвонил телефон. Связь была плохая, поэтому женщина почти кричала, что в спальне просел пол. Еще она пожаловалась на входную дверь, которая скрипела каждый раз, когда ее открывали и закрывали, сказала, что не было одного оконного стекла, и просила его вставить, и что мы должны ей перекрасить стены и починить ванную.

– Приезжайте, пожалуйста, поскорее, хотя бы завтра. Хорошо? Обязательно приезжайте. Да? Обязательно. И приезжайте, пожалуйста, сами. Хорошо? – несколько раз повторила она.

– Когда она платила последний взнос, то ничего не сказала, а сейчас вдруг позвонила. Вот сумасшедшая, стекло разбилось еще раньше, и вместо него вставили белую бумагу – она это прекрасно видела. Живет не в своем доме, при этом еще думает о покраске стен и ремонте ванной! Давай просто не обращать на это внимания, – сказала жена, как отрезала.

После этого несколько дней не было никаких вестей, поэтому мы решили, что квартирантка наверняка оставила свою затею, но примерно через неделю пришло срочное письмо. Быстро открыв его, жена взволнованно сказала:

– Боже мой, как такое может быть!

В письме была расходная смета и счет к оплате. Женщина, которая снимала наш дом, подробно расписала цены за цемент, краску, оплату работы по починке пола, а внизу счета была приписка о том, что стоимость линолеума и обоев она оплатила сама. С нас же потребовала двадцать две тысячи пятьдесят пять вон, из которых, не считая мелочи, двадцать две тысячи вон мы должны были выслать ей завтра же.

– Это произвол!

– За кого она нас принимает! Даже если бы у нас были лишние деньги, на это я ни за что не дам. – Жена сильно разозлилась и пошла одеваться. Она уходила второпях, словно ей представился хороший случай показать, как ведет себя настоящая хозяйка дома, но, когда поздно вечером жена вернулась домой – боже ж ты мой! – это был совершенно другой человек. Куда что подевалось.

– Только представить себе, что я там делала. Я там обедала, и даже ужинала. Она так на этом настаивала, и суп с кимчхи и свининой был такой вкусный… Весь день мы играли в карты, и я даже выиграла двести тридцать вон, это ж надо такому быть, – расстроенная своим поведением, жена, как была в верхней одежде, расслабленно села на пол, прислонившись к стене. – А потом мы договорились, что позже отдадим ей деньги за ремонт… Все-таки дом стал выглядеть поприличнее.

Все, что я мог сделать, выслушав жену, – это просто выдавить из себя улыбку. Жена выглядела так, будто ввязалась в борьбу не в своей весовой категории и, не вернув даже вложенный капитал, потеряла последние деньги. После этого случая несколько месяцев не было никаких вестей, и вот сегодня снова позвонили.

– Что там случилось?

– Кто его знает.

– Если она скажет, что уйдет, то те двадцать две тысячи вон – зря выброшенные деньги. Еще и расходы на риелтора.

– Тогда поднимем плату тысяч на пятьдесят, до четырехсот тысяч вон.

– В любом случае съезди туда завтра и посмотри, как дела. Только не смей там обедать!

– Ну да, – жена слегка покраснела от смущения. – Я ясно сказала ей: ничего там не трогать. Мы сами все сделаем.

– В чем же тогда дело? Почему ты не спросила, пока вы разговаривали по телефону?

– Так не успела! Она позвонила из автомата, попросила срочно приехать и сразу повесила трубку.

Ну да, эта женщина вполне могла себя так повести.

Поначалу, когда из района С. мы переехали в центр города, тот дом мы решили продать. Но как раз в это время произошло покушение на президента Пак Чонхи, и торговля на рынке недвижимости практически приостановилась. Хотя мы могли найти покупателей либо через одну риелторскую контору, либо через другую, но надо было учитывать недостатки, которых там хватало: сам дом был обращен на юг, а входная дверь – на север; двор был не квадратным, а скорее представлял собой треугольник; также дом находился в конце переулка в тупике, и хотя участок был большой и открывался неплохой вид, с одной стороны мешала укрепляющая грунт подпорная стена, ну и т. п. Нам ничего не оставалось, как сдавать дом в аренду. Сразу же появилось много заинтересованных съемщиков. Первым попался в наши сети довольно крепкий старик, приехавший из Сакчу провинции Северная Пхенан:

– Мой единственный сын работал учителем в средней школе в городе Инчхон, в этот раз его перевели в Сеул в женскую школу в районе Вансимни. Мы вынуждены были переехать в Сеул, и хоть нам и вернули залог за предыдущее жилье, но снять дом в центре города за такую сумму невозможно. Вот нам и пришлось переехать сюда, на окраину.

Старик сказал, что он очень обстоятельный, и не раз подчеркнул, что, хотя это и арендуемый дом, будет содержать его в порядке, как свой собственный. Потом добавил, что его невестка тоже учительница. И это тоже большая проблема. Поскольку школа, где она работает в младших классах, находится под Сеулом, в селе Пёкче уезда Коян, то добираться туда далеко не просто. Прямо беда. При этом старик, не смущаясь, признался, что выбирает жилье так, чтобы удобнее было его родному сыну. В общем, мы с женой решили, что он нам вполне подходит.

Прошлой весной и осенью, когда надо было платить налог на имущество, жена ездила туда, чтобы взять извещение и заодно проверить дом (видимо, уже с тех пор ей полюбилась роль хозяйки дома, и она вошла во вкус). Весной следующего года жилец сказал, что собирается съезжать.

И тогда жена сама пошла в риелторскую компанию и поспешила сдать дом в аренду. Сразу же появился другой квартирант. Он приехал из города Чхончжу провинции Северная Чхунчхон. В районе С. он построил завод по производству цементных блоков, а его старший сын, как он нам сказал, держал на рынке магазин электронных приборов. После того как он въехал, мы спокойно жили полгода, но потом нам неожиданно позвонили. Жена поехала узнать, что произошло, и вернулась совершенно взбешенная. Она сказала, что за это время там сменился жилец. Мало того, сам дом разделили на две части, так что и съемщиков стало двое.

Вообще, маленькая комната в доме отапливалась из подвала, где находилась печка. Новые жильцы эту печку заложили, сломали веранду и на ее месте построили кухню с новой печкой. Как позже выяснилось, дело, видимо, было так: тот съемщик, имевший цементный заводик, через два-три месяца после въезда полностью разорился, съехал и быстренько сдал дом в аренду, чтобы смог забрать деньги, которые внес в качестве залога. В тот же день, когда он обратился к риелторам, сразу нашлись двое съемщиков: за двести пятьдесят тысяч вон он сдал большую комнату какой-то старой вдове, приехавшей из деревни, а маленькую комнату – за сто тысяч пожилым супругам, работавшим на поденщине. Таким образом, забрав эти триста пятьдесят тысяч вон, он уехал, а новые жильцы подумали, что именно он – владелец этого дома. Они и рассказали жене, что он разрешил сломать веранду и пристроить кухню, и даже при подписании контракта просил их всего лишь поставить отпечаток большого пальца. Однако супругам-поденщикам вдруг пришлось освободить комнату, так обычно бывает с людьми, не имеющими постоянной работы. Но так как новых жильцов сразу не нашлось, супружеская пара переживала за свой залог. Нет, желающие снять комнату, конечно, были, но они хотели заключить контракт официально, со всеми необходимыми формальностями. Старики же думали, что достаточно только платить за жилье деньги, и представить себе не могли, что такие дела регулируются законом. Только тогда, в растерянности от случившегося, они нашли этого обанкротившегося владельца завода цементных блоков. Он жил на попечении у своего старшего сына. Но, как бы там ни было, старики потребовали у него вернуть залог, но тот отказался. Потом каким-то образом вдова, которая снимала большую комнату за двести пятьдесят тысяч вон, тоже узнала, кто настоящий владелец дома, и забеспокоилась о внесенном залоге.

Жена была просто ошеломлена всем происходившим в нашем доме: он словно жил сам по себе и однажды, напившись до беспамятства, натворил всех этих дел. Но, в итоге, мы смогли вновь сдать его целиком без особых проблем. И хотя в тот момент я хотел продать его, но жена была против и всячески меня отговаривала. Аргументов было много. Например, в городе Кванчжу как раз построили новый большой промышленный комплекс, благодаря чему район С., связывающий Сеул с Кванчжу, несомненно, станет крупным логистическим центром. А раз так, то потом и продать дом можно будет подороже. По правде сказать, мне казалось, что она просто не хочет расставаться с домом. Хоть он и был скромным дополнительным имуществом, обладать им было приятно. В итоге новым жильцом стала та самая женщина, владевшая писчебумажным магазинчиком.

Всю ночь я размышлял о доме в районе С. Мы воспринимали его как свою личную собственность только весной и осенью, когда платили налоги, но меня не оставляло ощущение, что он был центром чужой нелегкой жизни.

Старик, приехавший из Сакчу, пока жил в нашем доме, все-таки очень старался найти другое жилье и в конце концов переехал ближе к центру, откуда его невестке было удобнее добираться до работы. Следующий жилец, мужчина, имевший завод, поверив в какие-то нереальные слухи, собрал все деньги, какие у него были, и из провинции перебрался в Сеул. Он использовал наш дом как плацдарм, с которого начал заниматься производством блоков, но его завод полностью обанкротился. Потом были вдова и супруги-поденщики. Они тоже жили непродолжительное время, но и их связь с домом была крепче, чем моя, хоть я и его владелец. Вообще, мне кажется, что дом можно назвать своим, только когда он реально нужен человеку, который в нем живет. Вот для супругов-поденщиков наш дом был по-настоящему своим, поэтому они сломали печку в подвале, а веранду, с которой можно было лишь наслаждаться красивым видом, переделали в кухню. Вполне возможно, тот, кто переделывал дом, сделал все своими руками, поскольку был рабочим человеком: сам сколол кафель и уложил кирпич. Он, должно быть, испытал настоящее удовольствие, когда закончил переделку дома. Я попробовал сравнить эти ощущения с тем, что чувствовал сам, когда нанял рабочих, чтобы пристроить веранду, с которой можно было любоваться красивым видом. Вполне возможно, что к такому сравнению меня подтолкнула моя сентиментальность. На самом деле люди живут просто исходя из сложившихся привычек, не стараясь докопаться до их сути. Моя попытка сделать это выглядела либо напыщенно, либо возникла «от нечего делать». Может так быть? Пожалуй, что да. Но в целом не важно, стоит ли разбираться, кто настоящий хозяин, поскольку в том, что это я, никаких сомнений быть не может. И все-таки я подумал, что в те моменты, когда жильцы разделили дом на две части и вместо веранды построили кухню, мой дом все-таки принадлежал им… При этой мысли я недовольно усмехнулся: что за глупость! Кто-то, даже имея огромное состояние, не думает о нем, а тут всего-навсего один небольшой дом, из-за которого у меня столько переживаний, что даже стыдно: какой я суетный и мелочный. Однако это связано с осознанием того, что иметь запасное имущество очень и очень приятно. А если бы его не было? Если бы только не было этого дома… Ведь он – моя страховка, – продай его в любое время, и он сразу же превратится в наличные деньги. Понятно, что если бы мы его сейчас лишились, то, естественно, очень бы переживали.

Утром я проснулся поздно, жена уже собиралась уходить. Скорее всего, она, как обычно, думала пойти одна.

– Что собираешься сегодня делать? Давай вместе туда поедем, а то сидишь дома один, как монах-отшельник, погруженный в бесконечные молитвы. Заодно и прогуляемся. Давай быстрее умывайся и завтракай.

– Ну, это можно. – Я встал, испытывая некое смущение, и даже покраснел. Жена, видимо, говорила без всяких задних мыслей, но я испугался. Ее слова про молитвы вошли в мое сердце, словно нож. Может, она догадалась, о чем я думал этой ночью? Но вряд ли… Жена довольно простая и бесхитростная, не забивает голову всякими мыслями, как я. В этом мне с женой повезло. И сегодня она вела себя как обычно. Когда мы ехали в автобусе, чтобы добраться до района С., жена все время улыбалась, думая, видимо, о чем-то хорошем. У нее было такое незатейливое выражение лица. Но все ли было так просто, как казалось со стороны? Наверное, она думала о нашем доме, о своей собственности, и радовалась тому, что она его хозяйка.

– Давай сначала зайдем к риелтору. Если там скажут, что дом будет стоить миллиона три вон, то сразу же продадим.

– Думаешь? Ну, давай.

– Кто знает, может, так будет лучше. Сделаем срочный вклад в банке или инвестируем куда-нибудь еще…

Снова все та же песня. Хотя, когда я соглашался с ее предложением, жена каждый раз начинала колебаться и шла на попятный.

– Если положить деньги в банк или даже лучше удачно инвестировать, то года за три можно накопить сумму, равную вложенному капиталу.

– С другой стороны, инвестиция – дело рискованное, можно и потерять все деньги.

– Ой, правда, что ли? Хотя с банком-то тоже не все хорошо. Имея только сберкнижку, мы не будем испытывать удовольствие от обладания домом. Тем более депозитная книжка в отличие от обычной сберегательной очень тонкая и слишком легкая, что выглядит совсем несерьезно. Все-таки лучше иметь сбережения в виде недвижимости. Недвижимость – это солидно, так что приятнее всего все-таки иметь дом.

– Как бы то ни было, надо пойти к риелтору. Заодно узнаем и примерные цены на недвижимость.

Как только мы приехали в район С., жена первой выскочила из автобуса. Она взяла меня за руку, будто я глупый деревенщина, и повела за собой. В риелтерской конторе нас встретил мужчина в куртке. Он смотрел то на меня, то на жену, но взгляд он задержал все-таки на ней.

– Это вы! Давно вас не было видно, – он говорил на северокорейском диалекте. – Вы знаете, что ваш дом внесен в генеральный план города?

– Что? В генеральный план? – Жена была просто ошарашена, она взглянула на меня. У меня тоже екнуло сердце.

– Да. Видно, вы совсем ничего не знаете.

– Раньше же его не трогали, а теперь-то что?

– Странный вопрос. Так в этом и есть суть городского плана по перестройке. Он включает в себя те дома, которые раньше туда не входили. – Мужчина усмехнулся, будто услышал несусветную глупость, а я подумал: «Ах вот как. Вот, значит, почему нам вчера позвонили».

– Продавайте дом. Я найду вам хорошего покупателя. Если вы согласитесь продать дом за сто тридцать пять, то даже есть человек, который готов выплатить всю сумму наличными уже сегодня.

– Сто тридцать пять? Что за сто тридцать пять?

– Миллион триста пятьдесят тысяч вон.

– Что за ерунда! Разве вы не знаете, сколько там стоит метр? Совсем совесть потеряли! – Жена покраснела от раздражения.

– Вы неправильно понимаете. Вы считаете по рыночной стоимости, согласно которой участок может стоить два миллиона вон, а если к нему еще добавить стоимость дома, то вполне может получиться сумма, на которую вы рассчитываете. Но только посмотрите, как проходит сделка на самом деле, я расскажу про соседний дом. Его выставили на продажу всего за миллион пятьсот тысяч вон, так с того времени прошло уже полгода…

– А разве там не маленький участок?

– Какая разница – большой или маленький, если он внесен в генеральный план по строительству.

На лбу жены выступили капельки пота. Покачнувшись, она села на стоявшую рядом табуретку. На лице было написано, о чем она думает: «Вот же беда! Как гром среди ясного неба! Ведь всему есть предел, а тут такое…»

Я снова подумал о том, почему нам вчера позвонили. Раньше я был уверен, что о внесении собственности в генеральный план города должны сразу же уведомить по почте – прислать срочное письмо. По логике вещей, это было очевидно. Значит, письмо пришло той женщине, которая сейчас снимает наш дом, а она не могла сообщить об этом по телефону и попросила приехать лично. Что же делать? Пошатываясь, я присел рядом с женой, погруженный в свои мрачные мысли. Наконец она понемногу стала приходить в себя. Сначала это было заметно по выражению лица, которое снова стало решительным. Она задала вопрос, который вызывал сомнения и у меня:

– Мне вот что здесь не понятно: мы не обращались к вам с просьбой продать наш дом, а тут уж и покупатель нашелся. Как такое возможно?! Вошел дом в план строительства или нет – без разницы, вы нам советуете продать его! Сто тридцать пять или сколько там, главное – продать! – Жена верно подметила некоторые детали.

Тут в лице риелтора появилась некоторая растерянность, он нервно улыбнулся:

– Ну, я так просто сказал. Раз ваш дом уже утвержден в плане, я хотел помочь вам хотя бы его продать. Вот о чем речь. Почему вы так волнуетесь? Риелторские сделки – та же самая торговля.

– Что за человек этот ваш покупатель?

– Он торгует на рынке тканями и холстом. Наверное, можно будет получить с него миллион четыреста тысяч вон. Если все пойдет удачно, то официальный договор не так важен. Главное – он может сразу отдать сумму наличными.

– А он знает, что наш участок внесен в городской план?

– Конечно. Поэтому и цена такая.

Я подумал, что жена, с одной стороны, – молодец, все делает правильно, но, с другой стороны, он же не виноват, не стоит на него так нападать, может, надо просто уйти.

– Понятно. Все равно, это немного подозрительно. Ну ладно, мы еще вернемся. – Жена решительно встала.

На мгновение на лице риелтора промелькнуло замешательство.

Жена всегда так вела себя в районе С.? Она суетилась, как солдат, вступивший в бой. В душе мы лелеяли этот дом, который фактически был для нас запасным имуществом, и то, что за одно утро его внесли в генеральный план города, трудно было поверить. Тем не менее от нас уже ничего не зависело. Жена потащила меня в другую риелторскую контору. Ошибки не было, наш дом и два соседних были включены в план по строительству. И тут возникло острое ощущение, что этот дом принадлежит мне. До этого момента я считал его в моей жизни имуществом про запас, отодвигал на задний план. Когда же это представление о нем в один миг начало рушиться, тут-то и вернулось ощущение того, что этот дом – мой. Жена повела меня к третьему риелтору – там тоже все подтвердили. Теперь жена походила на пантеру, вышедшую на охоту. Я осторожно сказал:

– Слушай, пойдем в дом и все узнаем. Должно же было прийти хоть какое-то уведомление.

– О чем ты вообще говоришь! – Она не сдерживала раздражения, будто я чужой человек. – Раз ничего не знаешь, сиди молча!

– Чего я не знаю?

– Что еще за уведомление? Кто тебе о нем сказал?

Я сконфуженно промолчал.

– Тут дело нечисто. Да, без сомнения, наш дом внесен в генеральный план города. Но здесь точно есть какой-то подвох. Ты тоже заметил выражение лица этого риелтора? Видел, как он растерялся? Еще более странно, что тот человек, владелец магазина на рынке, интересуется нашим домом. Еще и всю сумму сразу обещает отдать! Если у него нет жилья, то почему он намерен купить дом, хотя знает, что он включен в генеральный план города? Он же торговец, должен все просчитать – и прибыль, и все проценты. Я права? Пока я точно не могу сказать, но все-таки какой-то подвох тут, несомненно, есть. Ну ладно, пойдем-ка в кафе, отдохнем немного, к тому же очень хочется пить.

Я совсем растерялся. Сейчас, когда я послушал жену, все казалось именно так, как она говорит. Я тоже думал, что в предложении риелтора было что-то странное, но не смог все понять, как она. В кафе жена заказала себе сок, а потом вытащила из сумки две тысячи вон.

– Сходи в районное управление, прямо сейчас. Возьми такси. Посмотрим документы о регистрации на участок. Так-то мы точно все проясним. – Ее лицо словно слегка просияло. – Площадь соседнего с нашим дома – двести тридцать два метра, а его полгода не могут продать за полтора миллиона? Он так же, как и наш, внесен в этот план, но что-то никто не спешит покупать его, а на наш дом уже нашелся покупатель, не странно ли это? – Казалось, она говорила сама с собой.

Я все сделал, как велела жена. Район С. находился на самой окраине города, поэтому вместо обычного районного управления там был только филиал. Сам того не сознавая, я стал нервничать. Подошел к стойке информации и нерешительно спросил, где занимаются регистрацией участков. Меня отправили в одну из юридических контор, расположенных напротив районного управления. Обычно все эти карликовые конторы располагаются подряд одна за другой. Я зашел в ту, у которой была хотя бы сравнительно представительная вывеска. Там я попросил выдать мне документ о регистрации на участок. На мой вопрос, сколько по времени это займет, мне ответили, что часа три-четыре. Тогда я спросил, можно ли как-нибудь ускорить процедуру. Мне сказали, что нужно заплатить триста вон, и тогда это дело займет минут тридцать. Только после этого я немного успокоился. Написал заявку на выдачу документов и сел на очень неопрятный диван, стоявший в приемной. Пружины у дивана вылезли наружу и торчали, как ребра у скелета. Я сел в угол дивана. Рядом люди играли в корейские шашки. Доска для игры была очень старой, где-то с нее облезла краска, и выглядела она жалкой. Шашек для игры тоже не хватало. К концу игроки брали уже «съеденные» шашки и использовали их, а когда не хватало и этих шашек, то даже отламывали спички и брали окурки из пепельницы. Я подумал, что лучше или купить новые доску и шашки, или не играть вообще. Я даже был немного раздражен, наблюдая за такой игрой. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что именно такая доска и шашки лучше всего подходят этой конторе. Наблюдая за игрой, я все время спрашивал работника, который делал синие светокопии:

– Долго еще? Еще не готово?

Поначалу он отвечал, что еще рано. Уже начиная злиться, я спросил еще несколько раз. Тогда он мне сказал:

– Если вы так торопитесь, то идите прямо в районное управление и подождите там. Готовые документы кладут в ящик перед окошком выдачи.

Я снова пошел в здание управления.

На первый взгляд свидетельство о регистрации участка выглядело слишком простым. До сих пор я думал, что в этом документе был план окружающей участок местности, включая наш дом. Кроме того, если там были дороги, то можно было узнать, откуда они начинались, в каком направлении и докуда тянулись, но это было не так. На карте района С. в самом центре был только наш дом с указанием близлежащих дорог. Ширина одной из них была восемь метров, другая – узенькая, была просто подрисована красной ручкой. В углу светокопии плана стоял масштаб: 1 к 1200. Когда я все рассмотрел, то просто оцепенел. Одна дорога проходила по самой середине двора, а восьмиметровая дорога, полностью поглощая собой дом, шла поперек участка. Увидев, как эти две дороги захватывают дом, мое сердце словно оборвалось. Будто примерзнув к полу, я подробно все рассматривал и рассматривал этот план. Сразу за нашим домом была каменная подпорная стена, которая тоже полностью подлежала сносу, поскольку новая дорога ползла, как анаконда, сжирая на своем пути сначала наш дом, затем соседний за нашим домом, затем дом за соседним домом, и тянулась дальше по середине овощного поля. Узкая дорога, сталкиваясь с широкой, образовывала круговой перекресток, оставляя нетронутым край нашего двора. Совершенно расстроенный, я вернулся в кафе. Жена, вся превратившись в слух, сидела за угловым столиком, лицо ее выражало испуг.

– Все плохо. Весь наш участок отходит к городу. Посмотри сама, – без лишних слов я бросил перед ней схему и сел рядом с ней.

Жена робко, но поспешно взяла в руки документы и некоторое время внимательно их изучала.

– Вот, значит, как. Поэтому эти риелторы так на нас набросились, – она с презрением усмехнулась.

– Дорогой, смотри, по этому плану наш двор превращается в кольцевую развязку. Рядом с ней можно даже два дома построить! Взгляни, разве не так? Общая площадь нашего участка триста шестьдесят четыре метра. Эта дорога в восемь метров шириной проходит поверх подпорной стены и задевает только часть нашего дома. Посмотри внимательнее. С этой и той стороны может остаться квадратный участок в целых сто сорок девять метров! Сравни с общей площадью. Получится сто сорок девять метров, так что нам даже повезло…

Совершенно ошеломленный, я уставился на план. Если вдуматься, то так оно, возможно, получится. Конечно, когда услышишь подобные новости, понимаешь только, что все пропало, и никак не предполагаешь, что тебе неожиданно крупно повезло. Жена, словно разгорающиеся угли, все более и более распалялась:

– Ох, в горле пересохло. Из-за этого риелтора настроение совсем испортилось. Но это неважно. Слава богу, что он сам себя выдал, а то мы бы и согласились. Не угостить ли нам его по этому поводу выпивкой? Это я так, к слову, давай возьмем себе еще по стаканчику сока. – После такого поворота событий у нее уже возникло множество новых идей.

– Я же говорила, что если просто не трогать дом, то когда-нибудь обязательно представится удачный случай.

Она продолжала тараторить, что там напротив друг друга можно будет построить два трехэтажных здания, в которых можно будет открыть кофейню и парикмахерскую с женским и мужским залом, или, что было бы совсем здорово, оборудовать еще галантерейную лавку. На самом деле, глядя на ситуацию в том районе, ее планы казались полным вздором. Хотя, с другой стороны, ныне развитые районы Мальчук и у Третьего моста над рекой Ханган также когда-то были бедными.

Мы вышли из кафе и отправились к риелтору. Сразу за риелторской конторой был ресторан, где подавали холодную лапшу, откуда как раз вышел тот самый риелтор с зубочисткой во рту. Он заметил жену, которая поспешила к нему:

– Благодаря мне теперь вы сможете получить за дом миллион шестьсот пятьдесят тысяч вон, больше на триста тысяч.

– Это как же так? Вы же говорили, сто тридцать пять? – Жена мило улыбнулась, показывая золотой зуб.

Женщина, арендовавшая наш дом, встретила нас радушно: здороваясь, сжала в руках обе руки жены, а когда за ее спиной заметила меня, то сразу же переключилась на меня:

– Отчего вы так ни разу и не приезжали? Каждый раз только жену посылали, – сказала она в привычной для нее манере.

Мне было очень неловко перед женой, когда эта женщина без всякого стеснения бросилась ко мне, прилипла как банный лист и стала нести всякую ерунду: то у нее засорился водопровод, и вода не уходит; то несколько дней назад (а сейчас сезон муссонных дождей) вода залила подвал. Из-за этого наводнения она не могла даже спать. Вода залила и кухню, чуть было не дошла до жилой комнаты. К счастью, дождь на следующий день прекратился, а воду хоть и вычерпали, но она теперь не уходила по водостоку.

– Наверняка это земля с песком забили трубу. В других домах все нормально, только у нас так, – добавила женщина.

Ее слова «у нас» сразу же обратили на себя внимание. Женщина все так же липла ко мне и не отходила ни на минуту, как я ни старался вырваться. Она все время следовала за мной. Жена вышла во двор и стояла в самом углу, пристально глядя в нашу сторону. Я быстро вышел во двор и встал рядом с женой. Арендаторша немного поколебалась, но ко мне не подошла, а просто остановилась в отдалении. Она смотрела то на меня, то на жену. Но появившееся было огорчение быстро исчезло с ее лица, и она снова начала тараторить.

Суть состояла в том, что мы должны починить водосток. Вообще, дома в этом районе строились просто на продажу. Раньше здесь было поле, никто и не думал делать нормальный водосток. Трубы провели только для вида и зарыли, чтобы поскорее завлечь покупателей. Наш дом, который находился в самом низу, страдал меньше домов, стоявших выше. Поскольку трубы были зарыты посреди дороги с крутым наклоном, при сильном дожде образовавшийся селевой поток смыл землю, и они оказались все на поверхности. Во время сильных дождей на дороге бурлили потоки воды, поэтому каждый раз местные жители созванивались и начинали суетиться, чтобы справиться с наводнением. Они перекапывали землю, таскали мешки с песком, но проблема была не только в этом. Водосточная труба не была подсоединена к общему городскому водостоку, а выходила на картофельное поле. Понятно, что для владельцев поля это было большой проблемой. Во время засухи нечистоты можно было использовать как удобрение, но во время сильных дождей сточные воды, как правило, заливали часть поля, из-за чего возникали постоянные конфликты, хотя с самого начала было ясно, кто выйдет в них победителем.

Поначалу, когда все только строилось, никаких претензий не было, а сейчас начались споры. Так было и с владельцем картофельного поля. Он говорил, что и подумать не мог, что все нечистоты будут стекать на его землю. Он хоть и видел, что цементная труба выходила как раз на его поле, но не представлял себе, как все обернется. Этот владелец, будучи недовольным, переживал все внутри себя, но, видимо, однажды он не выдержал. Ночью он заложил водосток большим камнем и залепил дыры глиной. Поэтому вода в домах перестала уходить, и сразу появился неприятный запах канализации. Местные жители недоумевали, в чем причина, и в конце концов обнаружили, что конец трубы забит глиной. Общими силами они все убрали. Но накопившиеся за несколько дней нечистоты высвободились и заполнили начало картофельного поля, распространяя страшное зловоние. Старик-хозяин, живший в хибарке на другой стороне поля, размахивая руками, сильно ругался:

– Ах вы, сукины дети! Убить таких мало! – Но он только громко кричал, не решаясь подойти лично к жителям и все прямо им высказать.

Такая вот история с водостоком. Сейчас все по-прежнему. Тот старик в прошлом году заболел – слишком много в нем было злобы, и говорят, что он от этого умер, хотя надеюсь, что это не так. Сейчас его сын, очень похожий на отца, тоже постоянно ворчит, только опять-таки сам про себя.

Я посмотрел на жену и сказал нашей квартирантке:

– Конечно, это надо починить, да, обязательно починить.

С этими словами я пошел в подвал. Жена сначала пошла за мной, но сразу же вернулась обратно. Чуть позже, когда я вернулся во двор, обе женщины громко разговаривали, чуть ли не перебивая друг друга:

– Ой, надо же! Как вам повезло! Сто сорок девять метров – это больше чем достаточно, чтобы построить два здания.

– Хватит на трехэтажные дома.

– Вот-вот. А если выкопать поглубже подвал, то не проблема построить даже четырех- или пятиэтажные дома!

– Вот же какие ворюги. Хотели продать наш дом всего за миллион триста пятьдесят тысяч.

– Я слышала, что есть люди, которые, изучая генеральные планы города, наживаются, обманывая несчастных владельцев домов.

– Кошмар! Тоже мне придумали себе заработок! Хотя, с другой стороны, такая работа, наверно, очень прибыльна.

– Именно. Дешево купив дом на снос, можно продать его за дорого, причем без налога. В этом случае они разводят владельцев, пугая, что дом включен в генеральный план города и владельцы могут потерять много денег. Вот же мошенники!

– Говорят, в последнее время кроме подобных хитроумных сделок ничего и нет, и это выгоднее всего.

– Да, я тоже так думаю.

На самом деле они обе оказались очень похожи друг на друга. Различие между ними состояло только в том, что одна – владелица дома, а другая – его арендаторша, вот, собственно, и все.

Починкой водостока жена тоже занималась сама. Она сказала, что нужно нанять рабочих именно в районе С. Мне казалось, у нее при одной только мысли об этом районе сразу загорались глаза и появлялась неиссякаемая энергия. Ее очень радовала мечта построить два здания, и она жила этой мечтой.

В последнее время то тут, то там стали ходить слухи о том, что прежний генеральный план города по нашему и другим окраинным районам отменят. Ну, раз так, то про себя я решил, что жене ничего об этом не скажу, пусть мечтает дальше.

(1972)

Пугающая темнота деревенской ночи

소슬한 밤의 이야기

Когда мы приехали в деревню, дети радовались намного больше нас, взрослых. Дети – это мой сын, который учится в четвертом классе начальной школы, и его ровесник, сын Чжуно.

У младшего брата Чжуно в деревне есть своя ферма, куда мы давно собирались поехать. Однако осуществить этот план смогли только прошлым летом во время отпуска, взяв с собой только по одному ребенку. Ферма, как я слышал, была не очень большой, зато у подножия небольшого холма с сосновой рощей был фруктовый сад, также была арбузная бахча со сторожкой, а рядом с фруктовым садом в канаве текла вода, поэтому наш пятидневный отпуск мы провели весело и приятно. Днем, надев соломенные шляпы, мы с детьми полуголыми и босиком залезали в канаву и ловили там рыбу, отчего дети были в восторге.

Однако, что ни говори, на настоящую деревня больше походила ночью. Хотя на небе было полно звезд, ночная тьма была такой кромешной, что невозможно было ничего различить на расстоянии вытянутой руки. Тем не менее даже в такой темноте мы, почему-то чувствуя себя вполне уютно, все-таки погружались в жутковатую атмосферу, будто полностью поглощенные тьмой. Каждую ночь возле деревянного спального топчана во дворе зажигали дымокур от комаров, и взрослые со взрослыми, а дети с детьми вели тихие разговоры. Прошло два дня, и мы вдруг обнаружили поразительный факт: незаметно мы полностью погрузились в вечное движение Матери-Природы под названием Космос и просто подчинились его порядку.

Каждый вечер разговоры детей начинались с рассказов о злых духах, привидениях, токкэби и прочем, что представлялось совершенно нереальным, фантастичным для нас, приехавших из Сеула, где это было нечто неслыханное. Однако и мы, взрослые, не отличались в этом от детей и вели подобные же разговоры. Непонятно, то ли дети повлияли на нас, то ли мы – на них, но, скорее всего, это дети заразились от нас. Ночь в деревне, где нет электричества, Млечный Путь на ночном небе, который от этого кажется значительно ближе, а еще шум прохладного ветра, который, пролетая, раскачивает густой каштановый лес, – все это незаметно заставило нас увлечься именно такими рассказами.

Когда мы ехали сюда, у меня было более-менее конкретное намерение узнать о суровой жизни деревни и ее жителей, но не прошло и двух дней, как я совершенно отбросил эту мысль и только и делал, что вел несерьезные пустые разговоры. В этом не отличался от нас и брат Чжуно. Хотя трудностей в деревне хватало, он не стал рассказывать нам о реальной деревенской жизни, а поддался нашему праздному настроению – своих сеульских родственников, приехавших в короткий отпуск, и провел вместе с нами в этих разговорах пару дней, при этом практически не скрывая своего намерения.

За день до возвращения в Сеул в сторожке на арбузной бахче остались ночевать только одни взрослые. Хоть я и говорю «одни взрослые», нас было всего двое, я и Чжуно, так как младшему брату Чжуно уже явно наскучили наши пустые разговоры. А мы и этой ночью снова увлеклись оторванными от реальной жизни историями о Матери-Природе и Космосе, начиная с рассказов о конце света, гибели Вселенной и тому подобное. К тому же мы оба прекрасно осознавали причину того, как за эти несколько дней дошли до таких разговоров, и немного стыдились этого. Короче говоря, наше сознание оказалось настолько слабым, что не смогло противостоять атмосфере темной деревенской ночи и она полностью захватила нас в свои объятия.

Как только, воспользовавшись отпуском, мы освободились от привычной жизни, от реальных связей с обыденностью, то сразу же оказались в сторожке на арбузной бахче, что казалось лишенным всякого смысла. Хоть это и было приятным ощущением, но назвать подобное состояние освобождением или свободой, как заявляют некоторые люди, ни в коем случае было нельзя. Историю, которую я собираюсь сейчас рассказать, я услышал от Чжуно в ту ночь в сторожке. Он, словно стыдясь этой истории, несмотря на то что произошла она уже очень давно, как бы в оправдание, предварил свой рассказ такими словами:

– Подобное состояние или суеверие, будь оно значительное или не очень, возникает из того, что человек сам себя обманывает в том, что он составляет единое целое с Природой. Я считаю, что суеверие – это одна из нервных болезней.

Было это ранней весной, в воскресенье, три-четыре месяца после свадьбы. Так как на виноградной лозе, что росла в конце двора, еще не появились побеги, то погода была все еще холодная. Голос тестя у входной двери раздался совершенно неожиданно, так как внутри дома было не слышно, как он вошел в ворота.

– Дети, вы дома?

Когда удивленный Чжуно выбежал из комнаты, тесть из большой коробки из-под электрического прибора, где все еще красовалась его марка красного цвета, достал маленького щенка породы тибетских спаниелей и сказал, что взял его у знакомого. Вскоре из спальни выбежала и жена в пижаме.

Тесть, взглянув на свою дочь, негромко и многозначительно сказал:

– А ты за это время слегка исхудала. – И громко продолжил: – Надо всыпать этому негодному щенку! Хоть и сказал ему сидеть тихо, но он так сильно скулил в автобусе, что кондуктор даже сказала, чтобы я вышел из автобуса, но я попросил ее войти в мое положение и немного потерпеть. К счастью, пассажиры тоже отнеслись с пониманием, и вот принес, – и, словно спрашивая: «Ну как, возьмешь?» – посмотрел на дочь в ожидании ее реакции.

Щенок с белой взъерошенной шерстью сразу вылез из коробки, и, будто глаза ему слепил свет, начал часто-часто моргать. Жена, все еще в пижаме, хотя время было уже ближе к полудню, с восторгом сказала:

– Ой, какой хорошенький!

Она тут же подхватила щенка и, обняв, сказала:

– Надо этого щенка высечь. Вот негодник! Почему в автобусе скулил и мешал отцу? – при этом сделала вид, будто шлепает щенка по попке. Было по-девчачьи мило то, как она проворно обняла и прижала его к себе, но при этом все же немного противно, как и то, что жена почти в полдень принимает тестя одетой просто в пижаму, хоть он ее и родной отец. Чжуно даже стало за жену немного стыдно.

В наше время молодые женщины к родному отцу, заглянувшему в ее дом, часто относятся с настроением незамужней дочери. Они не стесняются вести себя даже как маленькие дети, когда в их доме нет родственников мужа.

Если же женщины живут в семье мужа, то обычно стараются соблюдать приличия и вести себя подобающим образом, а их отцы просто так не заходят к дочерям домой. Но так как молодые супруги жили одни, то жена Чжуно позволила себе встретить отца в пижаме и вести себя как девочка-первоклассница, что очень смутило Чжуно.

Тесть, несмотря на холодную погоду, вытащил ящик для инструментов, гвозди, пилу и молоток, разложил их на еще не оттаявшем дворе, подобрал в подвале и кладовке доски, непригодные для ящиков под яблоки, а также маленькие дощечки и начал их сколачивать. Небо было устлано шелковистыми облаками, и без того еще слабые лучи весеннего солнца еле грели воздух, поэтому тесть часто потирал замерзшие руки в хлопковых перчатках. Жена Чжуно, вмиг надев толстенный свитер и даже повязав шарф, хлопотала, поставив керосиновую печку рядом с ним.

– Холодно же, отец. Погрейтесь у печи, – сказала дочь очень просто, без особого старания соблюсти речевой этикет между отцом и дочерью. Затем она отправила девочку-помощницу по домашнему хозяйству в мясную лавку, а сама начала собираться на рынок.

Спустя примерно два часа, когда со стороны кухни стал доноситься вкусный запах говяжьего супа, во дворе была почти полностью готова собачья конура. Даже лаз был красиво украшен, а днище было щедро выстлано рисовой соломой.

– Ой, какая красивая получилась конура! – сказала дочь.

– Да, ничего получилось, – ответил отец.

– Однако, папа, где же ему какать?

– Сам разберется.

– Интересно, а лаять он вообще умеет? Впрочем, с этим потом. Обед готов. Скорей иди обедать.

– Хорошо, только сначала дай мне воды помыть руки.

– Да, чуть не забыла.

В этот момент щенок, подпрыгивая на месте, залаял, видимо, жаловался на то, что был привязан.

– Молодец! Молодец! Умеешь лаять! – Жена Чжуно обрадовалась и захлопала в ладоши, тесть тоже громко рассмеялся.

Однако именно этот щенок стал причиной неприятностей.

Это случилось два дня спустя, когда Чжуно, позавтракав, начал собираться на работу, а жена, помыв посуду, вошла в комнату и сказала испуганным голосом:

– Ой, этот негодный щенок везде роет землю. Говорят, что когда собаки роют, это не к добру. – Затем, словно про себя, пробормотала: – А еще, если собака роет землю под террасой, то в том доме умрет человек.

Возможно, сама она сказала это просто так, но по спине Чжуно пробежал холодок. Он слышал эти слова впервые, но когда жена произнесла их, у него возникло чувство, что он тоже где-то не один раз их слышал.

– Вот негодный щенок! Надо от него избавиться. Зачем только твой отец принес его… – вспылив, сказал Чжуно.

– Что ты так разнервничался! Мой папа не виноват. Наоборот, надо сказать ему «спасибо» за то, что он подумал о нас, – тоже вспылив, ответила жена.

– Так собака создает нам проблемы!

– Если создает проблемы, то можно просто отвезти щенка обратно к папе.

– От таких проблем невозможно вот так просто избавиться. Тем более если бы ты не сказала те неприятные слова… Но ты их уже сказала.

– А что я сказала?

– Мол, если собака роет землю под террасой, то в том доме умрет человек.

– Ой, не кричи так!

Чжуно заметил, что на лице жены тоже появилась тревога, хотя она тут же улыбнулась и более спокойным голосом сказала:

– Ты что? Веришь такой ерунде? Тем более наш щенок копал землю не под террасой.

– Да, он рылся не прямо под террасой только потому, что под нашей террасой не земля, а бетонный подвал. Вот поэтому мне кажется, что наш случай тоже можно отнести к той примете. Более того, рано утром я заметил, что щенок выкопал яму даже около трубы дымохода.

– Около трубы дымохода? Какого дымохода? – спросила жена, сразу побледнев. У нас два дымохода, один для спальни, а другой для комнаты-кабинета напротив спальни, которую солнце не освещает круглый год.

– Около трубы для комнаты-кабинета.

– Ой, ты тоже это видел! – сказала жена удивленным голосом с видом «напрасно я это сказала». Затем, немного успокоившись добавила: – Все это совершенно пустые слова. Пережиток прошлого. В наше время все изменилось. Вообще, где ты видел собак, которые не роют землю. Современные собаки отличаются от древних. Сейчас очень много собак, для которых рыть землю – это просто игра! Например, овчарка у Кима тоже очень любит рыть землю.

Ким – это друг Чжуно, он большой любитель овчарок, но жена не могла знать, действительно ли собака Кима роет землю. Даже если бы знала, то только от самого Чжуно, так как сама она особо не общалась ни с Кимом, ни с его женой. Значит, она просто выдумала. Чжуно мог замучить жену расспросами о том, откуда ей известно, роет или нет землю собака Кима, но решил не ставить жену в неловкое положение и промолчал.

– Ну и вредная собака! Создала нам проблему! Надо от нее избавиться!

С этими словами она встала. Но что она могла сделать? Ничего! «Поезд уже ушел».

На следующий день супруги опять увидели яму у трубы дымохода для комнаты-кабинета и ужаснулись.

Открыв глаза, Чжуно первым делом вышел во двор, затем быстро вернулся в комнату, а жена, услышав торопливые шаги мужа, тоже встала, уже догадавшись, в чем дело. Прямо в пижамах они вместе вышли во двор.

Собака подрыла не только под трубой дымохода. За кухней, в цветнике под окнами, у входной двери – везде были вырыты ямы.

– И здесь вырыла!

– О, и там тоже!

– Что же делать?

– Правда, что же нам делать? – сказала жена и, украдкой следя за выражением на лице мужа, добавила, словно извиняясь: – Ты ведь уже вчера все знал, еще до того, как я тебе рассказала про примету.

Так оно и было. Вчера до завтрака Чжуно случайно увидел, что земля под трубой дымохода кабинета вскопана. Сначала он подумал, что это проделки мышей, затем, решив, что это могла сделать и собака, посмотрел на щенка, который, съежившись, сидел у забора в конце двора; щенок тоже, словно намекая, что догадался, в чем дело, пристально посмотрел на хозяина. На тот момент Чжуно еще точно не знал примету о том, что если собака роет землю, то в доме произойдет несчастье или умрет человек, но почувствовал, что это – не к добру. Когда же услышал слова жены, ему сразу показалось, что он тоже когда-то слышал подобные слова, и вспомнил, что однажды в детстве две собаки, которые жили в семье Чжуно, одновременно исчезли. Это произошло как раз в то время, когда умер его дедушка. Если хорошенько подумать, тогда собаки, кажется, подрыли землю под деревянной террасой. Иначе не было оснований избавиться одновременно от обеих собак. Значит, все так и было, и Чжуно, вспомнив тот давний аналогичный случай, убедил себя в том, что дедушка умер из-за собак, которые рыли землю. И тут же нынешний случай стал казаться необычным и пугающим.

К тому же собака тоже стала вести себя странно, хотя, может быть, это ему только показалось. Вначале, когда жена, вынув ее из ящика, радостно прижала к себе, это был чистенький, милый щенок, но за эти несколько дней он превратился в мрачную собаку, которая начала поглядывать на хозяев украдкой, словно человек. Казалось, что и глаза ее немного налились кровью. Чжуно чувствовал себя все хуже из-за того, что морда собаки, как ему мерещилось, все больше становилась похожей на выражение лица человека, совершившего преступление. Ему даже казалось, что в нее вселился дух умершего. «Да, я вроде слышал, что, когда богач разоряется, даже свиньи в свинарнике с ума сходят и у бешеных животных краснеют глаза», – Чжуно, даже не разобравшись, было ли все это на самом деле, для себя уже почти решил, что было. Где это было его воображение, а где – четкое воспоминание, все уже беспорядочно смешалось в его голове.

Итак, как быть с этой собакой? Можно ее просто выбросить. Конуру тоже разломать – и делу конец. Однако таким простым способом полностью проблемы уже не решить. Даже эта конура, казавшаяся красивой и симпатичной, теперь выглядела как мертвый зверь с ужасающе открытой пастью, а с приближением вечерних сумерек казалась еще и пугающей.

Так прошло четыре или пять дней. В эти дни щенок и днем и ночью оставался на привязи у конуры, поэтому беспрерывно скулил, и хотя исхудал, но каждое утро, когда Чжуно выходил, он неизменно перед конурой двумя лапами выкапывал сырую землю. Да и сам щенок каждый раз, когда к нему подходили, косил на подошедшего краем глаза, словно знал, чем он заслужил такое плохое к себе отношение. Однако при этом взгляд его искренне молил о пощаде, как бы говоря, что он не в силах не делать то, что не нравится хозяевам. Наконец Чжуно решился: утащить щенка на веревке и где-нибудь далеко бросить.

В этот день он ушел с работы немного раньше обычного. Вернувшись домой, сразу вывел щенка на улицу. Щенок с радостью шел за ним. Вертел хвостом и тявкал, видимо думая, что они идут на прогулку. Когда, миновав переулок, проходили мимо оживленного рынка, вертел туда-сюда головой, с любопытством озираясь по сторонам. Проходя мимо вонючего мусорного бака, заглядывал в него, а проходя мимо ресторанчиков, забегал туда и вдыхал запахи, словно глотал густые слюни. Так он немного отставал от Чжуно, но каждый раз, когда тот тянул за веревку, щенок легко догонял его. При этом колокольчик, висевший у щенка на шее, весело звенел, что создавало настроение приятной прогулки. Так, минуя рынок, они снова вышли на главную дорогу, где щенок, подняв заднюю лапу, помочился у дерева, росшего у дороги. Как только Чжуно обернулся и посмотрел на него, щенок со слегка стыдливым видом отвернулся. Его взгляд, когда он отворачивался, был таким разумным, будто ему было полных четырнадцать лет с точки зрения возраста человека. По вечерней улице гулял сухой пыльный ветер, и осевшая на морде щенка серая пыль словно враз состарила его. Белая шерсть тоже стала слегка грязновато-желтой. Когда проходили мимо почтовых ящиков, щенок, увидев почтовый ящик большого размера, даже попытался слегка пнуть его задней лапой, как бы говоря: «Что это вообще? Такое ярко-красно большое?» Чжуно не особо внимательно присматривался к действиям щенка, но в нем вдруг возникло какое-то родственное чувство к щенку, в отличие от того, которое он испытывал, когда был дома. Может, оно возникло потому, что хоть всего несколько дней, но они жили вместе в одном доме? Чжуно даже стало немного жаль щенка, который, сам не зная, куда он сейчас идет, так простодушно, повиливая хвостом, шел за ним.

Наконец, как он и решил, они дошли до реки Ханган. Ненадолго остановившись перед дамбой, покрытой густой прошлогодней травой, Чжуно потянулся. Затем, поднявшись на насыпь, оглядел спокойно текущую реку от верхнего до нижнего течения. Щенок тоже, стоя рядом, с широко открытыми глазами посмотрел на реку, неожиданно раскинувшуюся перед ним, и тут же бросился бежать в заросли травы.

Чжуно заколебался. Может, убить его, слегка сдавив горло, и, привязав большой камень, бросить в реку? Но от этой мысли он отказался. Это же не убийство человека, зачем щенку вешать камень на шею. Еще Чжуно понял, что даже слегка не сможет сдавить горло. Разве возможно так поступить со щенком, который так простодушно пошел на прогулку? Он же тебе, в конце концов, не кровный враг! Даже закусив губы и сжав с силой кулаки, вряд ли станет легче от того, что увидишь, как умирает щенок, барахтаясь в воде. Тем временем щенок подошел к Чжуно, косо взглянул на него, словно спрашивая: «Что такое? О чем задумался?» – и, следуя за взглядом хозяина, пристально посмотрел на холм на противоположной стороне реки. Потом протяжно зевнул, и у него, как у человека, слегка покраснели глаза, и в них появились слезы.

В конце концов лучшим способом показалось бросить щенка на песчаном берегу. Надо было бы привязать его к чему-нибудь вроде пенька, но ничего такого на глаза не попалось. Не зная, как быть, Чжуно немного поколебался и невольно шаг за шагом попробовал отойти. И тут он был изумлен непредвиденным обстоятельством. Что такое? Щенок, стоя на месте, пристально смотрел в его сторону унылыми глазами, словно он понял намерение хозяина. В тот же миг по спине Чжуно пробежал холодок. Щенок со взъерошенной холодным ветром шерстью выглядел еще более жалким. Но Чжуно по-прежнему потихоньку отходил назад. А щенок просто стоял и только пристально на него смотрел.

А позади щенка хотя и монотонно, но с каким-то глубоким смыслом текли голубые весенние воды реки Ханган, и по мере того как расстояние между ними увеличивалось, в поле зрения Чжуно попадали различные детали окружающего ландшафта, которые, смешавшись, создали единый пейзаж, включая погруженный в густую тень противоположный берег реки.

Щенок дрожал, но продолжал стоять на месте. Он не посмел двигаться в сторону хозяина.

Очень удивившись, внезапно Чжуно вприпрыжку побежал по берегу, но ноги тут же стали проваливаться в песок. Он не мог быстро бежать, что напугало его до ужаса, и он занервничал. Казалось, щенок, оставшийся сзади, передумает и побежит за ним вслед. Чжуно почувствовал, что на лбу и спине у него выступил холодный пот, однако собрал все свои силы и побежал. Несколько раз на бегу он оглядывался, но странным образом щенок, даже не пошевелившись, по-прежнему стоял на месте. Он выглядел немного испуганным, как бывает у щенят. С другой стороны, его глаза говорили, что он не понимает, что это вдруг случилось с хозяином. Свихнулся? С ума сошел? Или просто чокнулся? Всего лишь минуту или две назад Чжуно казалось, что щенок, как человек, догадался обо всем и смирился со своей участью, от чего Чжуно было не по себе, но сейчас щенок вновь выглядел простодушным невинным существом.

Позади щенка все так же текла глубокая река, над холмом на противоположном обрывистом берегу пламенело осеннее вечернее небо. А вокруг было тихо, уныло и очень спокойно.

Миновав песчаный берег, Чжуно с облегчением перевел дыхание и вновь обернулся. Однако щенка нигде не было видно. Чжуно удивился и осмотрелся. Он оглядел песчаный берег, который только что покинул, спина вдруг похолодела от страха, и он посмотрел назад. Ему показалось, что щенок каким-то магическим образом в мгновение ока оказался за его спиной и лаял, издеваясь над ним. Но щенка за спиной не было и, конечно, не могло быть. Чжуно вновь с облегчением вздохнул и пристально осмотрел песчаный берег. И вдруг у самой реки заметил какое-то мельтешение. Щенок подошел вплотную к реке, и, стоя на тонком льду, один возился, всматриваясь в воду.

Чжуно, как только вернулся домой, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и первым делом ударом ноги разломал конуру. От этого удара собачий домик вмиг развалился на куски. На постройку его ушло целых два часа, а вот на разрушение потребовался всего лишь один миг.

Жена, в фартуке, на котором были красиво вышиты два кролика, вышла на террасу и спросила:

– Отвел? Он не пошел следом за тобой?

– …

Чжуно больше не хотел вспоминать, как он оставил щенка на берегу реки.

– Наверно, лучше было отдать его кому-нибудь.

Услышав эти слова, Чжуно подумал, что действительно надо было так поступить. Отвести, например, на перекресток, сказать какому-нибудь любителю собак: «Эй, возьмешь эту собаку? Бери!» – и отдать ему веревку. Или же незаметно привязать его у входа на рынок, чтобы кто-то его забрал. Он жалел, что потащил щенка на песчаный пляж и бросил там.

Жалкий вид щенка, пристально смотревшего на него на фоне текушей лазурной реки, словно эпизод из фильма ужасов Хичкока, засел в его голове и никак оттуда не выходил. Чжуно совсем не любил подобное кино.

На следующий день – это было воскресное утро – жена вышла во двор и тут же с криком ворвалась в дом.

– Посмотри на это! Выйди и посмотри! Щенок вернулся! – ошеломленно кричала жена.

– Что? Что ты такое говоришь? – Чжуно тоже, вскочив с места, выбежал во двор. Щенок стоял за входной дверью и дрожал. Взлохмаченная шерсть намокла от утренней росы, и, искоса поглядывая на хозяев, щенок тихо поскуливал, словно ребенок.

Чжуно охватило отчаяние.

В полдень того же дня соседи попросили продать щенка, словно откуда-то узнали, что от него хотят избавиться. Супруги, переглянувшись, обрадовались. Даже если бы соседи попросили просто отдать, отдали бы без сожалений. Соседский дом стоял на участке, расположенном немного выше участка Чжуно, поэтому соседи были хорошо видны друг другу через ограду, хотя в общем-то совсем не общались. Вообще дома этого района были построены не по городскому плану, а появились как попало, и статус проживавших жителей был разный; жил и служащий издательства вроде Чжуно, и носильщик, и наемный рабочий. Следовательно, люди почти не общались друг с другом. Если смотреть с этой точки зрения, то этот район, можно сказать, был немного лучше, чем район, где проживали одни богачи, хотя, что ни говори, был чересчур разномастным. Взять хотя бы в качестве примера соседний с Чжуно дом: это была лачуга, построенная без разрешения; судя по неухоженной черной бороде, мужчина был похож на поденщика, а женщина носила на продажу ведра с водой, то поднимаясь, то спускаясь по крутому склону. Эта женщина, насколько знали супруги Чжуно, носила воду в дома, в которых не было водопровода, или доставляла колодезную воду, когда в домах с водопроводом и колонках были перебои, и получала за одно принесенное ведро примерно по десять вон.

Иногда можно было наблюдать такую картину: к ней приходили соседи и упрашивали ее принести воды, потому что в очень холодные дни, или когда дорога становилась скользкой от выпавшего снега или от прошедшего дождя превращалась в лужу, полную глины, она отдыхала дома, при этом не обращая внимания на то, что в домах, где покупали воду на постоянной основе, люди страдали без воды. И вот снова, несколько дней назад, в леденяще холодный день, когда в воздухе носились снежинки, пришел одетый в пиджак человек и, наполовину прося, наполовину угрожая, сказал:

– Послушайте! Нельзя же так упрямиться.

– Что? Я упрямлюсь? У меня страшно болит спина.

– Я, конечно, понимаю вашу проблему, но, с другой стороны, мы же всегда рассчитываем только на вас.

– С ума можно сойти! Конечно, мы живем очень бедно, но нельзя так относиться к людям. Один раз можно же самим принести воду… черт побери.

– А где ваш муж?

– Где ж ему быть? Он ушел на работу.

– В такой холодный день какая может быть работа?

– Ну, вообще!

По ее реакции было видно, что она хочет сказать: «Все-то они видят! Какое вам дело, что у нас за работа. Вы о нас так заботитесь, будто сами нас кормите».

На это мужчина в костюме неожиданно грубо и приказным тоном сказал:

– А ну, вставайте! Сейчас же вставайте, говорю! Быстро!

– Эй, будьте повежливее! Что вы толкаетесь? Не трогайте меня! – С этими словами женщина неохотно надела заплечные носилки и вышла из дома.

Судя по ее диалекту, родом она была из южной провинции, а кроме этого, супруги о ней больше ничего не знали. Лицо у нее было немного одутловатым, а сама она была довольно толстой и крепкой. Когда супруги скандалили, она беспечно усаживалась перед комнатной дверью, откуда доносился ее громкий голос: «Нет, ты точно сведешь меня в могилу».

Щенка купили как раз люди из этого дома, хотя супруги Чжуно ни разу с ними не разговаривали, просто однажды вдруг женщина сказала через ограду:

– Не продадите нам вашего щенка?

При этом соседка улыбалась и старалась говорить, используя литературный сеульский говор. Чжуно, почувствовав в этом что-то неладное, все-таки ответил:

– Зачем продать? Если очень хотите его взять, то можете забрать просто так. – При этом Чжуно подумал, сколько она сможет заплатить, будучи продавщицей воды и получая десять вон. Однако она настояла на оплате и отдала ему за щенка пятьсот вон. Когда Чжуно получил деньги и передал щенка через забор, его жена громко рассмеялась. Так супруги с неожиданной легкостью избавились от щенка, но Чжуно не совсем освободился от неприятного чувства, потому что щенок все еще находился рядом, прямо за оградой. Каждое утро Чжуно тайком подсматривал за щенком, наблюдая за его поведением. Вроде бы щенок перестал рыть землю, и Чжуно немного успокоился. Но через два дня он начал думать, почему щенок вдруг перестал рыть землю у соседей, что его тоже беспокоило – уж не от того ли, что он оказался в другом доме? По правде говоря, Чжуно подсматривал за щенком не только по этой причине, и подсматривал не только утром, но и вечером. Щенок тоже с террасы соседнего дома пристально смотрел на него. Взгляд щенка казался Чжуно безразличным и отрешенным, он вроде бы не узнавал прежнего хозяина, но иногда все же казалось, что щенок не только узнавал, но и смотрел на него очень холодно.

Прошло еще три-четыре дня, и из этого дома тоже без всякого извещения со стороны соседей щенок пропал. Возможно, он напугал новых хозяев, как и прежних, тем, что рыл землю, или его просто перепродали. Чжуно не мог узнать причину исчезновения щенка, поскольку соседи совсем прекратили общение, хотя после того, как щенок перешел к новым хозяевам, женщины иногда разговаривали через ограду. Чжуно подумывал, не было ли у соседей с самого начала намерения перепродать щенка подороже, хотя жена ему об этом ничего не говорила. Даже если его предположение верно, все равно вся эта возня со щенком казалась ему очень глупой и смешной. Но Чжуно по-прежнему не мог избавиться от мысли, что во всех этих делах есть какая-то загадочность. Выражение лица жены тоже говорило о том, что ее в этом деле что-то все еще беспокоит, но она сказала с несколько преувеличенным облегчением, словно выдохнула: «Как бы то ни было, с этой проблемой – все… Хотя у этого маленького щенка очень тяжелая судьба, прям как у взрослого человека!» – и засмеялась, однако Чжуно было не до смеха.

В действительности, с тех пор как щенок бесследно пропал, у Чжуно стали проявляться болезненные симптомы, с которыми не справлялись его вроде бы светлый разум и сила воли.

Прежде всего каждую ночь ему стали сниться кошмарные сны: посередине двора выкопана большая яма, словно свежая могила, а в ней, разинув пасть и выставив белый живот, лежит жалкий мертвый щенок; или стоящие у ворот четверо незнакомых мужчин держат в руках носилки для покойников и говорят, что пришли издалека. Еще ему как-то приснилось, что ясной ночью внезапно с треском распахнулись ворота, испугавшись, Чжуно выбежал во двор и увидел, как кто-то, выбежав с террасы, исчез за задним двором, и только яркий лунный свет освещал пустой двор. Эти сны были настолько ясными и отчетливыми, что даже сейчас, когда он припоминал их, мурашки бежали у него по спине и он поеживался от холода. Каждую ночь Чжуно погружался в такие сны и мучился от этого. Иногда, когда ночью вдруг раздавался звук льющейся где-то в доме воды, это тоже его страшно пугало.

Кошмары овладевали им каждую ночь, иногда они приходили и днем. Чжуно уже не мог избавиться от страха ни на минуту. В конце концов не оставалось иного пути, как продать дом. Когда жена с радостью согласилась с его решением, ему не терпелось как можно скорее уехать из этого дома.

Однако процесс продажи был нелегким, хотя супруги обещали хорошие комиссионные всем окрестным агентствам недвижимости. Было это как раз в период, последовавший сразу после военного переворота во главе с генералом Пак Чонхи, и поэтому продажа домов в Сеуле практически полностью приостановилась.

Эта ситуация все больше угнетала Чжуно, казалось, что ему уже не избавиться от ужасной судьбы и он обречен. И чем дальше, тем больше увеличивалось чувство беспокойства. В конце концов он подумал, что ничего не остается, как просто бросить дом и уехать, и решил сдать его в аренду. Аренда была более оживленной, чем продажа, и из агентства недвижимости несколько раз в день приводили потенциальных арендаторов. Хотя стоимость аренды заявили намного ниже, чем существующие на рынке цены, каждый раз, когда приходили арендаторы, жена Чжуно старалась принять их как следует: угощала кофе и, нарезав, подавала яблоки. Однако у арендаторов это, наоборот, вызывало подозрения: а не с серьезным ли изъяном этот дом? Только на пятый день после того, как разместили объявление об аренде, появился арендатор, и, второпях подписав договор, супруги срочно сняли себе новый дом и переехали в другой район.

После переезда дело со щенком совершенно забылось. Спустя год, однажды весной, к ним пришел какой-то старик. Вначале они не узнали его.

– Я ваш арендатор.

Тогда Чжуно узнал его. Старик грустно заговорил:

– Несколько дней назад я потерял жену. Похоронный обряд провели в городской больнице, и тело жены в дом я не привозил. Я собираюсь съехать.

Чжуно с женой одновременно посмотрели друг на друга. Они вообще не стали разговаривать об этом, даже после ухода старика. Только обсудили, как поступить с домом.

– Что же делать? Вновь сдать в аренду?

– А почему бы нам не продать его?

– Хорошо бы. – Вот так обменялись всего лишь парой слов.

На следующий день жена пошла в агентство недвижимости и разместила объявление о продаже дома, и примерно дней через десять после этого из агентства пришло известие о том, что появился покупатель, и жена снова пошла туда. Так дом сразу же был продан.

Такова вкратце была история, которую рассказал Чжуно.

Ночь за стенами сторожки стала более глубокой, а звук ветра, проносящегося в ночи по пустому полю, казался еще более унылым и пугающим. Все погружалось в ночь: вдалеке лежащие курганы выглядели как одинаковые черные ямы, безмятежные гребни гор соприкасались со звездным небом.

Редкие огни деревень на другой стороне реки полностью растаяли в ночной тьме.

(1972)

Эти бесконечные разговоры о разделенной семье!

이산타령 친족타령

Он встретил освобождение Кореи от японского господства в августе 1945 года в Шанхае. Но если говорить о реальной ситуации, то корейцы, проживавшие в Шанхае в то время, не ощутили радости от того, что их родина стала свободной, скорее в городе царило настроение, близкое к «поражению». Нельзя сказать, что всеобщего ликования по поводу возрождения страны, включая и переулок, где располагалось корейское Временное правительство, в Шанхае совсем не было, но вместе с этим большинство корейского населения, проживавшего в городе, с каждым днем все больше охватывало беспокойство: им хотелось как можно быстрее вернуться на свою теперь свободную родину. Однако найти корабль, идущий в Корею, было все равно что достать звезду с неба, а если даже и повезет, то было непонятно, на что им там жить. Это было естественно. Ведь каждый раз, когда мир переворачивается вверх тормашками, всегда происходит такой водоворот событий, и судьбы людей тоже переворачиваются с ног на голову.

Его положение было совсем не исключением. Хотя прошло уже сорок с лишним лет, он по сей день – а сейчас 1999 год – стыдится рассказывать о том, что произошло в течение нескольких лет во время японской оккупации. А как могло быть иначе, если все началось с того, что он, одетый в потрепанную военную форму, без какого-либо военного звания, маршировал по Шанхаю в составе продвигающейся на материк японской армии. Но что он мог сделать в сложившейся ситуации? Когда японское правительство, начиная японо-китайскую войну, в отчаянной попытке пополнить ряды своей армии в Корее, набирало в «Союз объединенных сил» добровольцев из числа корейской студенческой молодежи, он, как и другие сознательные молодые корейцы, с огромным трудом бежал в Шанхай, где находилось корейское Временное правительство, и нашел, казалось бы, надежное убежище. Но как раз началась война, японские войска очень быстро оккупировали Шанхай, и ему ничего не оставалось делать, как вступить в японскую армию. Тем более он уже несколько месяцев бродяжничал, поэтому в каком-то смысле оказался в японской армии естественным образом, то есть можно сказать, что в таком отчаянном положении у него не было другого выбора. Тем более что он был не в силах угнаться за бесконечным перемещением Временного правительства, которое бежало вглубь вдоль реки Янцзы и в конце концов оказалось в Чунцзине, в каком-то маленьком съемном помещении, и на тот момент его будущее казалось ему совершенно непредсказуемым. Так он и прожил, плывя по течению, и не успел оглянуться, как пролетело еще семь-восемь лет, и к августу 1945 года, когда грянули грандиозные перемены, он уже был отцом двух детей-погодок, а жена его была беременна третьим. И это было естественно, ведь он был мужчина в самом расцвете сил, до сорока лет ему было еще далеко, а понятия о контрацепции, как в наше время, тогда ни у кого не было. Еще когда он был вольнонаемным в японской армии и было на что жить, его познакомили с одной кореянкой, симпатичной и кроткой, на которой он позже и женился в Шанхае.

В соседнем с ними доме снимала комнату с кухней одна молодая вдова-кореянка. Ее хоть и называли вдовой, но было непонятно, был вообще у нее муж или нет, они живут раздельно временно или вовсе развелись, а порой казалось, что она просто старая дева. Живя по соседству, они часто пересекались и постепенно привыкли друг к другу, да и возраст у его жены был приблизительно такой же, как у этой женщины, так что жена как-то ненароком даже спросила у вдовы про ее истинное положение, на что та толком ничего не ответила и всякий раз обходила эту тему стороной, лишь уклончиво улыбаясь в ответ. Но и тогда ее круглое лицо, как обычно, выглядело миловидным и нежным. Видимо, у нее были причины не рассказывать о своей личной жизни, поэтому жена больше не стала затрагивать эту тему. Было непонятно, как она выживает одна и, вообще, на что живет, а порой даже закрадывалась мысль, не является ли она проституткой, обслуживающей японских солдат, но для такого рода занятий она обладала элегантностью, большим достоинством и по тому времени была образованна – им казалось, что она как минимум окончила женскую гимназию. Конечно, военные бывают разные, и вполне возможно, что она ходила в клубы для высшего офицерского состава, но у них с ней были не настолько близкие отношения, чтобы можно было об этом подробно расспрашивать. К тому же ничто не говорило о том, что к ней захаживал какой-нибудь офицер, и вела она себя очень прилично, так что порой им бывало даже стыдно за подобные домыслы, как за какой-то совершенный грех. Как бы то ни было, более двух лет они прожили по соседству вдали от родины и поэтому относились друг к другу с особой теплотой. Более того, у этой вдовы было улыбчивое лицо с ямочками на щеках, каждое ее движение, ее жест были притягательными, что всецело соответствовало ее внешнему виду. Она очень полюбила их детей, поэтому и они всюду бегали за ней по пятам, относясь к ней как к родной тете. Вот так они и жили, по-соседски дружно, и вот когда в одночасье на них «обрушилось» освобождение родины, что им было делать? Их тоже охватило смятение. Но поскольку это смятение захлестнуло всех корейцев, живших в Шанхае, то они начали обмениваться друг с другом информацией и искать пути возвращения на родину. Так прошло два-три месяца, и только к октябрю того же года с трудом были найдены три корабля, и в день отправки кораблей пристань Шанхая наводнили толпы корейцев. В таких случаях самое главное – это порядок, поэтому сразу же вызвались следить за порядком некоторые авторитетные люди, и в помощь им нашлись молодые мускулистые парни – они приложили все усилия, чтобы не было сутолоки. Когда первая суматоха немного стихла, всем стали выдавать билеты: его семье выпало плыть на первом корабле, а вдове – на втором. Помнится, время отправления первого корабля было 10:30, второго – 11:00, то есть с перерывом всего в тридцать минут. Так как число корейцев, жаждущих вернуться на родину, было огромно, а кораблей – всего три, то было очевидно, что они пойдут перегруженными. Но даже эти три корабля нашлись с трудом, благодаря нескольким благодетелям из числа местных корейцев. Ими оказались те предприимчивые люди, которые стали сотрудничать с японскими военными, что позволило им, как говорится, «грести деньги лопатой». В итоге им удалось в течение всего лишь нескольких лет сколотить большой капитал, который они с удовольствием отдали китайской транспортной компании, с трудом арендовав эти три корабля.

Вот так в один прекрасный день, оказавшись в шанхайском порту, наводненном корейцами, которые всеми силами хотели вернуться домой, его семья пыталась подняться на борт первого корабля. Но сделать это было совсем не просто – мало того, что корабль был загружен до отказа, а тут еще двое маленьких детей, чемоданы и беременная жена. Поскольку второй корабль еще не причалил, вдова, лицо которой раскраснелось и по красивому лбу уже струился пот, помогала им изо всех сил. В этой адской толкотне, когда их пихали со всех сторон, маленькие дети начали громко реветь. Вдова, не выдержав такого столпотворения, сказала: «Второй корабль отправится за первым через тридцать минут и прибудет тоже в Пусан, будет лучше, если вы оставите старшего ребенка со мной. В Пусане подождите нас на пристани, и как только мы приплывем, вы сразу заберете своего сына. Это же лучше, чем ехать с животом да двумя маленькими детьми – любой может не выдержать». Подумав, что, наверно, она права, хотя у них не было возможности особо долго размышлять об этом (Разве можно было в такой обстановке о чем-либо думать? И думать вообще?), они спешно согласились с ней и отправили к вдове ревущего шестилетнего сына. Ребенок, который относился к ней как к родной тетушке, без колебания пошел с ней. А отец, громко окликнув его по имени, прокричал вдогонку: «Ты поплывешь сразу за нами! Мы будем ждать тебя в Пусане! Слушайся тетю!»

Уже потом, гораздо позже, когда он в который раз не без горькой улыбки прокручивал этот момент в голове, он понимал, что ребенок не мог знать, что такое Пусан, про который он кричал ему вслед.

И вот это произошло, как гром среди ясного неба. Действительно, через полчаса после их прибытия в Пусан пришел следующий корабль, но ребенка там не оказалось, как и вдовы, которой его доверили. Как такое могло произойти? Его беременная жена упала на причал и стала плакать и кричать от горя, а потом и вовсе потеряла сознание. Но произошло то, что произошло, и изменить ничего было уже нельзя. И как такое могло случиться средь бела дня! А обратиться с жалобой об этом досадном происшествии на тот момент было совершенно некуда. И вообще, что это было за время – было ли правительство или то, что можно назвать правительством, были ли какие-нибудь организации, которые могли бы взять на себя ответственность за это дело? Хоть и считалось, что два-три месяца назад страна освободилась от оков японского империализма, но во всей этой неразберихе так называемая «страна» была всего лишь иллюзией. Поэтому с просьбой помочь найти сына они могли обратиться лишь к капитанам и матросам китайских кораблей, которые привозили корейцев в Пусан и отправлялись обратно в Китай, но, кроме глубокого сочувствия, они ничем не могли им помочь. К тому же китайцы сами, как и корейцы, только что освободились от японского колониального господства, и надежда на то, что китайское правительство Чан Кайши, как и корейское, может им помочь, была иллюзорной – у них, как и у корейцев, не было какой-либо организации, куда можно было обратиться за помощью.

Мысленно возвращаясь в то время, когда они в течение двух лет жили с вдовой по соседству, припоминалось лишь то, что жили они дружно, но ничего практически о ней не знали. Знали только, что звали ее миссис Чан, но ни полного имени, ни откуда она родом, ни о ее родных понятия не имели. Как можно было прожить с человеком бок о бок целых два года и ничего о нем не знать! Если рассматривать это как недоразумение, то ничего абсурднее не могло быть. С трудом всплыло в памяти, что она как-то упоминала провинцию Северная Пхенан, что она якобы оттуда родом. Если бы не эти печальные события, которые с ними произошли, могли ли они предположить, что такое вообще может с ними случиться? Позже они расспросили всех без исключения корейцев, вернувшихся из Китая, – прежде всего в Пусане, а также в городах Инчхоне, Кунсане, Хэчжу, но никто ничего не знал – зацепиться было совершенно не за что. Он был в отчаянии, а жена – одна кожа да кости – вообще стала похожа на привидение, да еще она потеряла ребенка, которым была беременна. Оба высохли от горя и, израсходовав все свои силы, в конце концов вынуждены были принять решение о прекращении поисков сына через людей, прибывающих из Китая в Корею.

– Она так любила детей, что, может, запланировала это с самого начала? Забрав его, скрылась с ним в Северной Корее. Я думаю, что она не могла иметь своих детей. Точно, она бездетная! – сказала жена, на что муж ей ответил:

– Вряд ли у нее были такие намерения с самого начала. Она вроде была такая открытая и добропорядочная. Если бы она давно задумала такой план, нам это сразу бросилось бы в глаза. Возможно, она и хотела заполучить нашего ребенка, так как не могла иметь своих детей. А тут подвернулся удобный случай – мы сами ей доверили сына, вот у нее и возник соблазн оставить его себе. И сбежала с ним в Северную Корею. Теперь ничего не поделаешь! Если мы будем и дальше истязать себя, будет только хуже, поэтому давай лучше подумаем, как нам самим жить. Давай забудем пока об этом несчастье. Конечно, мы продолжим наши поиски, и если он найдется, то найдется, но пока давай не будем изводить себя всякими домыслами и подумаем, как нам жить дальше.

Обосновавшись в Сеуле, они задействовали все способы. Пока не установили 38-ю параллель, они расспрашивали всех людей, которые жили с ними в Шанхае, и даже пытались найти хоть какую-то зацепку через людей в портовых городах, у которых были знакомые в Северной Корее, да только все, чем они располагали, – это имя ребенка, и с ним некая миссис Чан, родом откуда-то из провинции Северная Пхенан. Это было все равно что искать иголку в стоге сена. А потом и вовсе была установлена 38-я параллель, а в 1948 году, после провозглашения КНДР, всем выдали удостоверение гражданина наподобие современного паспорта, и страна была разделена на Север и Юг. Они также обратились за помощью в международную организацию Красного Креста, но время шло, и надежда отыскать ребенка таяла с каждым днем. А потом разразилась Корейская война, и поиски отдалились на неопределенное время.

В начале 70-х годов они вовсе перебрались в Канаду. Целью этого переезда была одержимость хоть каким-нибудь способом отыскать своего ребенка. После окончания Корейской войны противостояние Юга и Севера было настолько сильным, что отправить на Север хоть какую-то весточку с Юга представлялось совсем невозможным. Вот они и решили, что лучше эмигрировать в такую страну, как Канада. И оттуда, налаживая свою жизнь, они отправляли письмо за письмом в Пхеньян. Соблюдая вежливость, они обратились в Красный Крест Северной Кореи с просьбой о содействии в поисках своего ребенка, подробно описав случившееся с ними. И проделали они это не один раз, а около пяти-шести. И небеса не остались безучастными – в середине 70-х им наконец удалось выйти на след. Их сын благополучно вырос в Северной Корее и стал преподавателем в одном из университетов в Пхеньяне. Удивительно, но у него была та же фамилия и то же имя, что и в детстве. Списавшись с ним несколько раз, в конце 70-х они в составе корейской делегации из Канады, направлявшейся посетить свою родину, ступили на пхеньянскую землю и встретились со своим сыном, которому было уже под сорок. И с вдовой тоже.

– Вот уж действительно чудеса, – сдержанно сказал он, смущенно улыбаясь, словно это случилось вовсе не с ним, а с кем-то другим, и продолжил: – Конечно, мы встретились и с той вдовой, заменившей ему мать, но вы знаете, ни я, ни моя жена ни словом, ни намеком не обмолвились о том, что произошло в Шанхайском порту, когда мы расстались со своим ребенком, и о тех тридцати безутешных годах, которые прожили в надежде обрести его вновь. И, конечно, мы не договаривались об этом заранее. Когда мы ее увидели, то даже не сразу узнали. Она же, изрядно постаревшая, как только нас увидела, то сразу, едва шевеля губами, еле слышно, вроде бы произнесла: «Я совершила смертный грех и страшно виновата перед вами». Но не успела она это сказать, как моя жена остановила ее, неожиданно крепко обняла и, качая головой, сказала: «Потом… Все расскажете потом. Еще будет время». Я даже растерялся от такого странного, какого-то абсурдного их поведения – две старые женщины стояли, обнявшись, и горько плакали. И будто бы не было мучительных поисков нашего сына, не было тех тридцати безутешных лет между жизнью и смертью, той душераздирающей тоски по своему ребенку – все словно растаяло как снег. Начисто испарилось. А ведь все эти тридцать лет она изо дня в день проклинала ее на чем свет стоит: «дрянь такая», «чтоб ты сдохла», «даже если вырвать тебе руки-ноги, все равно вины не искупить», «гореть тебе в аду», «переломать тебе все кости», «разрази тебя гром», – и вдруг ни намека, ни словечка о пережитом горе. Можно было даже усомниться, в своем ли уме моя жена, что это с ней такое… Но, встретившись с реальным человеком, она будто стала совсем другой. Да, непредсказуема душа человеческая! Вдоволь нарыдавшись, они взялись за руки и долго всматривались в лица друг друга: «Ты постарела…», «А как же иначе. Тридцать лет прошло. Вы тоже…» Я наблюдал за ними в полном недоумении. Моя ли это жена, женщина, прошедшая со мной огонь и воду? Честное слово, истинную природу того, кого мы называем человеческим существом, понять до конца невозможно. Это было похоже на обычную встречу двух женщин, которые когда-то жили по соседству в Шанхае и по-дружески помогали друг другу. И словно канул в небытие тот долгий, почти в тридцать лет, период со своим горем, своими обидами. Неужели такое могло произойти? Кому скажи, ведь не поверят. Поэтому сейчас я рассказываю вам немного сумбурно, повторяя одни и те же слова несколько раз, хотя мне самому это не совсем понятно. Но это сущая правда, и ничего с этим не поделаешь.

Хотя лицо вдовы покрылось морщинами, выглядела она, как и прежде, благородной и утонченной – она состарилась красиво. Моя жена, сама того не замечая, как в былые времена, опять попала под обаяние этой женщины, которая тотчас же притягивает и влюбляет в себя окружающих. Давным-давно в Шанхае все происходило именно так. Уж не знаю, как это и назвать, но моей жене всегда было по душе это ее пленительное очарование.

Она начала свой рассказ. Осенью 1945 года вдова приехала в Пхеньян и практически сразу познакомилась там с одним мужчиной, занимавшим высокий пост в коммунистической партии. Они понравились друг другу и решили пожениться (естественно, для нее это был не первый брак). Благодаря этому ей сразу удалось легко обустроиться в Пхеньяне. Но вскоре муж узнал, что она не может иметь детей, и через три года они развелись по обоюдному согласию. После этого она сразу вышла замуж за другого, высокопоставленного чиновника из правительства, но их брак не продержался и двух лет. Она работала директором детского сада в одном из центральных районов Пхеньяна, и так преуспела на этом поприще и пользовалась таким большим авторитетом, что почти все молодые мамы в Пхеньяне хорошо ее знали. Конечно, у нее были мимолетные увлечения с тремя-четырьмя мужчинами, но, несмотря на это, она с большой ответственностью заботилась о нашем сыне как о родном. Он вырос достойным человеком. И хоть ему уже исполнилось почти сорок лет, это было видно невооруженным взглядом. Он был, как и я, высокого роста и, как и я, совсем немногословен, его никак нельзя было назвать суетливым – каждый его жест, полный достоинства и благородства, был выверенным и сдержанным. Но удивляло то, что наш сын, выросший хорошим и воспитанным человеком, никогда не называл эту женщину мамой, а всегда обращался к ней «тетушка». Лишь в самых вынужденных ситуациях, оказавшись на людях, будто детская интуиция подсказывала ему, он обращался к ней просто: «Ма», – упорно избегая называть ее «мамой» или «матушкой». Я был очень удивлен, откуда взялось такое упорство, хотя в душе понимал, что это тоже досталось ему от меня – ведь я, чего ни коснись, и сам точно такой же. Прямолинейный ли это характер или ослиное упрямство – я не знаю. Короче говоря, обращаясь к этой женщине «тетушка», он никогда не воспринимал ее как родную мать, что где-то в глубине души мне очень льстило, и я ничего не мог с этим поделать. Если вдуматься, это даже стыдно, но, может быть, в этом и есть сущность людей… Невозможно описать человеческую природу однозначно…

Кажется, наш ребенок с самого детства был таким вдумчивым и рассудительным. Как же горько, наверно, было этой женщине, так и не дождавшейся от ребенка слова «мама», но она ни разу не заговорила с ним об этом. Такие люди в действительности опираются в жизни именно на свою интуицию, на житейскую мудрость. Хотя значение слова «мудрость» в этом случае несколько размыто, лучше было бы сказать «чутье». Вот и вдова, которая, по моим шанхайским воспоминаниям, плакала крайне редко, в этой части рассказа вдруг горько зарыдала, и слезы ее вперемешку с соплями лились по лицу, что называется, рекой. Вот так, делая паузы и всхлипывая, она говорила: «Честное слово, я выжила только благодаря этому ребенку. Не знаю, что бы со мной было, если бы не он. Честное слово. Только благодаря ему, я… я… Посмотрите на него. Какой он уже взрослый. Конечно, возможно, что в нем уже с самого рождения была заложена правильная основа и он с самого детства уже подавал большие надежды. Может, нескромно с моей стороны говорить так, но я всем пожертвовала ради него, я вложила в него всю свою душу. И вы должны это признать. Он тоже с большой благодарностью и теплотой относится ко мне за мое доброе к нему отношение». Совершенно не похожая на себя в обычной жизни, она продолжала безудержно рыдать. Моя жена и предположить не могла, что эта женщина может быть такой крайне эмоциональной, она будто оцепенела от ее горьких слез и не могла вымолвить ни слова, повторяя только снова и снова: «Ну надо же… ну надо же».

Одним словом, то, что называется человек, может оказаться таким непредсказуемым и загадочным, а всякие слова и рассуждения умных людей о человеческой природе – слишком легкомысленными и ничего не стоящими…

В 1987 году супруги в возрасте, перевалившем за восемьдесят лет, посетили Пхеньян в четвертый раз. Может, потому что жить ему оставалось на этом свете совсем немного, в отличие от предыдущих поездок слезы лились из его глаз по любому поводу. Он сказал:

– Три года назад, когда мы приезжали, я лично дал сыну в руки небольшую сумму долларов помимо тех денег, которые мы даем ему официально. В этот раз я опять собирался оставить ему деньги, но он, ответив, что деньги остались у него с прошлого раза, открыл комод и показал. Действительно, в ящике стопками лежало много денег, которые он откладывал каждый раз. При виде этого сердце мое сжалось. А сын только говорил: «Все нормально… Ничего… Мне деньги не нужны. Там у вас, в капиталистическом мире, они нужнее, без денег не проживешь достойной жизнью, поэтому тратьте их на себя». Наверно, он был прав. В Северной Корее вряд ли можно нормально жить, ведя роскошный образ жизни. Наш ребенок и в самом деле вырос честным и добрым. Мне, как отцу, больше нечего и желать. Пусть и при социалистическом строе… Но наши родительские сердца разрывались от боли, видя, как он жил: то, что использовалось под дом, кое-какая мебель – наверно, по меркам этой страны он жил хорошо, но как это все было бедно и убого… И тем не менее это его жалкое существование действительно соответствовало пролетарскому образу жизни. Маленькая необдуманная оплошность забросила нашего ребенка в эту страну, и как мы, родители, должны были искупить свою вину – мы совершенно не понимали. А для него мы наверняка выглядели как загадочные животные или инопланетяне с Марса или Сатурна. У него родились сын и дочь. Сын был старшеклассником, дочь училась в третьем классе средней школы. Наши внук и внучка. И невестка, и внуки были хорошо воспитаны в духе социалистической страны. Когда опрятно одетые внуки склонились перед нами в традиционном приветственном поклоне, наши сердца сжались от переполнивших их чувств. Они были очень вежливыми и неизбалованными… Внуки спокойно относились к деньгам, не понимая, в чем их ценность, зачем нужно так стараться зарабатывать их… Чем больше мы узнавали их, тем они были для нас благороднее и достойнее. Пока внуки почтительно совершали перед нами поклон, сын, отвернувшись, словно его занимали другие дела, смотрел на видневшиеся вдали горы. К слову сказать, хотя мы приезжали к нему уже четвертый раз, он так и не назвал нас «папой» и «мамой». Почему? Может, он боялся обидеть этим женщину, которая почти сорок лет была рядом и воспитала его? Или он по характеру был таким стеснительным? Мы так и не поняли. Наверно, с его точки зрения, мы, граждане Канады, просто никак не могли быть его родными «папой» и «мамой». С другой стороны, он, наверно, решил не вмешиваться в отношения своих детей, которые относились к нам как к родным дедушке и бабушке. Я объясняю это примерно так, хотя точно не знаю, о чем он думал. Все сложно и запутанно… Как бы то ни было, очевидно было только одно – за каких-нибудь пятьдесят лет жизнь людей в разделенной на Север и Юг стране стала принципиально разной.

Собеседник, который все это время его внимательно слушал, вдруг спросил:

– А почему Вы сами не спросили его напрямую? Почему он вас так и не назвал «мамой» и «папой»? Почему не сказали ему, что всю жизнь так хотели услышать от него эти слова?

Он вдруг резко вскинул на собеседника глаза, а на лице появилось недовольное выражение, но потом как-то обмяк и тихо ответил:

– Если бы я так сделал, я бы всех поставил в неловкое положение. Есть ли смысл просить человека сказать то, что, с его точки зрения, он сказать не сможет.

– И что тогда? – машинально спросил собеседник. На что он, словно в некотором замешательстве, тут же ответил:

– Что, что? Да ничего. Говорю же, что человеческая жизнь не есть что-то особенное, она такая как есть, и все…

И тут собеседник задал ему, казалось, самый важный вопрос:

– А вы до сих пор так и не спросили у той вдовы, что произошло в Шанхайском порту? Ведь в том, что произошло между вами и сыном, виноват тот самый случай.

Он улыбнулся и, словно подтрунивая над ним, сказал:

– Так вот стоит ли сейчас ворошить прошлое? В этом смысле моя жена вела себя очень достойно. Когда мы встретились с этой вдовой спустя тридцать лет, для моей жены все, что было до этого, словно смыло водой. Она видела только ту женщину, которая стояла перед ней в тот момент. А вам еще расти и расти до нее. Что вы только что сказали? В том, что с нами произошло, виноват тот случай? По-моему, такое суждение выглядит поверхностным и глупым. И вообще ваши умные рассуждения лишены зрелости.

– И что дальше?

– Что дальше? А дальше – все, хватит. Пойдемте-ка лучше обедать. – Он резко поднялся, что означало – разговор окончен.

Примечания

1

15 августа 1945 года Корея была освобождена от японского колониального господства.

2

19 апреля 1960 года в Сеуле прошли многочисленные антиправительственные демонстрации, в результате которых была свергнута диктаторская власть президента Ли Сынмана.

16 мая 1960 года состоялся государственный переворот, возглавленный генералом Пак Чонхи.

3

Кореянки носили маленьких детей на спине, подвязывая их широким платком.

4

Район в городе Пусане.

5

Битва у холма «Белая лошадь» считается одной из самых кровопролитных за все время Корейской войны.

6

Город в провинции Южная Кенсан.

7

Дзика-таби – разновидность японских традиционных носков высотой до лодыжки с разделенным большим пальцем. В отличие от «таби» они изготавливаются из тяжелых материалов и скорее напоминают уличную обувь, чем носки.

8

Род однолетних и многолетних травянистых растений семейства злаки, или мятликовые. Ряд видов сорго выращивается как культурное растение – хлебное, техническое и кормовое.

Content

Ли Хочхоль
Уйти и не вернуться

Уйти и не вернуться 탈향

Прилив 만조

Обнаженная натура 나상

Дом, где угасает жизнь 닳아지는 살들

Заместитель мэра не вышел на работу 부시장 부임지로 안 가다

На праздновании дня рождения 생일초대

Большая гора 큰 산

Дом про запас 여벌집

Пугающая темнота деревенской ночи 소슬한 밤의 이야기

Эти бесконечные разговоры о разделенной семье! 이산타령 친족타령

Примечания